КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 585643 томов
Объем библиотеки - 883 Гб.
Всего авторов - 233704
Пользователей - 107444

Впечатления

Wapentake-Lokki про Аккерман: 2034: Роман о следующей мировой войне (Научная Фантастика)

сплошные сопли..да ещё непонятно какие-такие еХсперты описывали военную составляющую книги..по уровню так школота по ГУГЛила

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Голодный: Ядерный скальпель (Альтернативная история)

Как и многие «комментаторы» я несколько начинаю «убавлять свой пыл» ... И не то что бы данная вещь была так уж плоха... Просто (в отличие) от «нереально жизненной» первой части — здесь получился некий «боевичок-середячок» в стиле (не будь он упомянут к ночи)) тов.Поселягина (с его «Дитем» и прочими творениями) в которых он практически в каждой книге (так или иначе) но ОБЯЗАТЕЛЬНО «подрывает главную достопримечательность» Лондона))

И не

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Голодный: Право на смерть. Ярче тысячи солнц (Боевая фантастика)

Вторая часть определенно получилась одновременно и лучше и хуже... Лучше — потому что, весь «расслабон» (второй части первой книги) наконец-то заканчивается и весь стиль данной книги так и хочется назвать: «Стальная крыса идет в армию»))

Хуже — потому что «первоначальные таланты» ГГ настолько «широко раскрываются» что вот (казалось бы среднестатистический майор) применяет свои (типа забытые) навыки (имеющие отношении к «главной

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Голодный: Без права на жизнь (Боевая фантастика)

Сначала я не очень хотел читать данный цикл... Исходя «из опыта» чтения данного издательства я предвидел лишь очередной постапокалиптичный боевик (в стиле А.Конторовича «Выжженая земля», А.Рыбакова «Три кольца», Б.Громов «Терский фронт», «Эпоха мертвых» и т.п). А поскольку данная тема была уже знакома, читать ее очередной «клон» как то большого энтузиазма не было...

Но — время идет, ничего лучшего (на данный момент) я так и не нашел...

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Мартынов: Каллисто (Научная Фантастика)

Замечательная и легкая в прочтении книга.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
poruchik_xyz про Абрамов: Справочник молодого литейщика.— 3-е изд., перераб. и доп. (Учебники и пособия для среднего и специального образования)

Суперкнига! Для студентов соответствующего профиля - вещь незаменимая!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Lyusten про Винокуров: Начало (Боевая фантастика)

Какойто детский бред напополам с матами. Дальше пары десятков страниц ниасилил.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Сэр Невпопад из Ниоткуда [Питер Дэвид] (fb2) читать онлайн

- Сэр Невпопад из Ниоткуда (а.с. Сэр Невпопад из Ниоткуда -1) (и.с. Меч и магия) 2.24 Мб, 697с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Питер Дэвид

Настройки текста:



Питер Дэвид Сэр Невпопад из Ниоткуда

Посвящается Джо Даффи, первому из поверивших.

Предисловие автора

Образ сэра Невпопада во всей его полноте и завершённости впервые водворился в моём сознании на висконсинском конвенте «Мэд Медиа» в 1998 году и не оставлял меня в покое до тех пор, пока я не записал его историю. Я благодарен всем, кто с самого начала поверил в моего плутоватого антигероя, – Сьюзен Эллисон, Джо Даффи, Харлану Эллисону (который лично отредактировал первый абзац), а также чрезвычайно благожелательным слушателям Дрэгонкона в Атланте, которым я впервые представил набросок отдельных глав этой книги. Выражаю особую благодарность Энди Заку, продавшему тираж, и Джону Ордоверу, купившему его; Соне Хиллиос, столь славно потрудившейся над созданием обложки; Гвен (!) Дэвид, сфотографировавшей автора (теперь-то я могу быть уверен, что её имя, которое ухитрились исказить в гранках, будет напечатано без ошибок); моей дочери Шане, которая добросовестно прочитала всю книгу и в целом её одобрила, за исключением эротических сцен, поскольку она считает, что её отец не должен знать о таких вещах; Ариэль, хотя она ещё слишком мала, чтобы читать подобные произведения, но непременно спросит, когда вырастет, почему её имени нет в предисловии. Так вот, пусть оно здесь значится; и моей любимой жене Кэтлин, которая так терпима к моей неврастении.

И вот ещё что... Невпопад оказался назойливей, чем я предполагал, и, хотя я и записал его историю, продолжает меня донимать. Но об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз.

1

Я стоял, уставившись на алую лужицу крови, которая натекла на пол с острия меча, и почему-то не мог отделаться от мысли: а что, если это кровь моего отца? Раз за разом я повторял про себя этот вопрос и не двигался с места.

Всё случилось так быстро, что, по правде говоря, я просто опешил. В глубине души я не мог не признать, что сцена получилась довольно забавная, но мне было совсем не до смеха: мысль о непоправимости произошедшего постепенно проникла в моё сознание и вытеснила из него все прочие соображения. Надо было что-то делать, но меня словно парализовало. Если честно, мне всегда становится при виде крови не по себе. Не самая лестная из характеристик для оруженосца, мечтающего стать рыцарем на службе у доброго короля Рунсибела Истерийского, которому уж как раз отваги не занимать. Про его величество никто и никогда не сказал бы, что у него сердце не на месте от страха.

Кстати, о рыцаре, который только что испустил дух, такого тоже никак не скажешь – а жаль. Окажись его сердце не на месте, то и меч не сразил бы его наповал, а я не угодил бы в этот жуткий переплёт.

В общем, я стоял истуканом в покоях Грэнитца, где было зябко, как и в любых других помещениях замка, и чувствовал, как тело моё покрывается гусиной кожей. Вдобавок я был полуодет и ещё до этого успел здорово вспотеть. Опочивальню освещали мягким розоватым светом тонкие и длинные элегантные свечи. Тяжёлые шторы были задёрнуты, чтобы сюда не могли проникнуть ни солнечные лучи, ни любопытные взоры. Моя любовница, она же жена (виноват, вдова) убитого рыцаря, полулежала на смятых простынях огромной кровати под шёлковым балдахином и с судорожными всхлипами хватала ртом воздух, пытаясь наполнить им свои лёгкие, что ей, впрочем, удавалось с трудом. На секунду мне показалось, что вымощенный плиткой пол качнулся под моими ногами. Но я волевым усилием заставил себя выпрямиться, и головокружение прошло. Ко мне постепенно стала возвращаться ясность мысли. Да и то сказать, пора было пораскинуть мозгами, как бы выпутаться из этой истории.

Настоящим именем покойного рыцаря было сэр Грэнитц с Эбеновых Болот, но все к нему обращались не иначе как «сэр Гранит». Это прозвище он заслужил беспримерной отвагой и стойкостью в сражениях. Сколько раз, бывало, я сам любовался этой его отвагой... с безопасного расстояния разумеется, поскольку моя матушка, упокой Господи её душу, не дурака набитого на свет родила, в этом уж извольте не сомневаться! Вы поймите, я никогда в жизни не уклонялся от боя, если считал его совершенно неизбежным. Но моё понятие о неизбежности резко расходилось с мнением на сей счёт людей, которые меня окружали.

Для таких, к примеру, как сэр Гранит, «совершенно неизбежными» являлись не только стычки с врагами во время боевых действий, но и поединки во имя чести и тому подобных отвлечённых материй. Я же брался за меч, лишь когда речь шла о спасении моей собственной шкуры, а во всех остальных случаях предпочитал кровопролития избегать. Войны я считал пустой тратой сил и времени, ведь все они без исключения начинались по инициативе людей, мне незнакомых, или из-за их грызни по поводу вещей, до которых мне не было дела, или ради выгод и барышей, от которых лично мне ничего покамест не перепало, да и вряд ли когда-нибудь перепадёт. Что до чести, то для меня она, вы извините, – понятие и вовсе уж эфемерное. Честью не пообедаешь и её не набросишь на плечи, чтобы спастись от холода. И тем не менее во имя неё не одни только строптивые глупцы, но также и вполне добродушные, не лишённые здравого ума люди лезут на рожон и причиняют себе и своим обидчикам, мягко говоря, множество неприятностей. Да что там, жизни не жалеют – ни своей, ни чужой.

Но вот самозащиту я всегда почитал достойнейшим поводом для любой, самой жестокой и опасной драки. Заходила ли речь о разобиженном рыцаре, атакующем меня верхом на боевом коне, или о задиристом драконе, плюющемся огнём, или о шайке отщепенцев троллей, вскарабкавшихся на крепостной вал замка, – всё это представляло угрозу моей собственной безопасности, и я не задумываясь принимался колоть и рубить во имя единственной цели: чтобы не быть убитым, чтобы увидеть следующий рассвет.

Люблю рассветы. В эту пору дня всё кажется возможным.

Так вот, возвращаясь к Граниту... Он-то в противоположность мне готов был сражаться везде и всегда, вступать в поединки по самому ничтожному поводу. Задиры вроде него, как правило, гибнут молодыми. Если только не являются прирождёнными, искуснейшими бойцами. Гранит как раз к таким и принадлежал – ростом намного выше шести футов, с мышцами покрепче каменной кладки и такими широченными плечами, что ему зачастую приходилось протискиваться сквозь дверные проёмы боком.

Сэр Гранит появился в своих покоях не вовремя. В самый, что называется, неподходящий момент. Потому что как раз в эту самую минуту между мной и его супругой должно было произойти то, ради чего мы, собственно говоря, очутились в постели.

Леди Розали была полной противоположностью своему могучему, неустрашимому и во всех отношениях грубоватому супругу. Тоненькая, бледная, невысокого роста, с тихим голосом и безупречными манерами, она однажды вдруг бросила на меня такой выразительный взгляд, что я просто обомлел. Я как раз чистил конюшни и был по колено и по локоть в конском навозе. Но она, очевидно, проигнорировала эти малозначительные поверхностные детали. Не иначе как ей удалось разглядеть нечто привлекательное и желанное в самых что ни на есть потаённых глубинах моего существа.

Они со стариной Гранитом как раз вернулись с верховой прогулки: он возвышался, как каменный утёс, над несчастной спиной своего белого жеребца, она же боком, по-дамски, сидела на гнедой кобыле. Тут-то Розали и метнула на меня совершенно недвусмысленный взгляд и после взяла да ещё и подмигнула. Я, разумеется, схватил первую попавшуюся тряпку и стал вытирать руки. От одной мысли о том, какое жалкое и в высшей степени неаппетитное зрелище я собой являю, мне хотелось сквозь землю провалиться. Но внешне я, конечно же, старался ничем не выказать своего смущения. Леди Розали выбрала именно этот момент для крайне неудачной попытки спешиться. Ножка её запуталась в стремени и, не поспеши я на помощь, она наверняка крепко приложилась бы к деревянному полу, присыпанному соломой. Я подхватил её на лету. Она оказалась на удивление лёгкой. Нисколько не тяжелее тех мыльных пузырей, что вздуваются на ладонях, когда моешь руки.

Всего лишь на миг очутившись в моих объятиях, она, однако же, успела всем телом прильнуть ко мне, и её груди прижались к моей запачканной рубахе. Они оказались такими упругими, просто прелесть... И знаете, леди вовсе не потому ко мне притиснулась, что боялась потерять равновесие. Это я сразу понял. Даже спину слегка выгнула, что, к счастью, заметно было одному лишь мне. А после этого совсем короткого, длившегося какую-то долю секунды объятия она отступила на шаг, приложила пальцы, которые у неё заметно подрагивали, к вздымавшейся от волнения груди и тихим, но удивительно мелодичным голоском произнесла:

– Благодарю вас, сэр оруженосец. – И глаза опустила.

Я в ответ любезно улыбнулся и мотнул головой:

– Не за что, миледи.

Этот чурбан Гранит вовсе не намеревался продолжать беседу во взятом нами с Розали галантном тоне. Напротив, он поморщился, вздыбив короткие рыжие усы, и с упрёком обратился к жене:

– Розали, я даю вам урок за уроком, а вы всё никак не научитесь слезать с растреклятой кобылы! А вам, оруженосец, не следовало её ловить на лету. Ей куда полезней было бы шарахнуться об пол своим задом. Только так она рано или поздно научится верховой езде.

– Во всяком случае, одной из её разновидностей, – вставил я, понизив голос настолько, чтобы слышать меня могла лишь она.

Щёки Розали вспыхнули, но вовсе не от смущения: она поспешно прижала ладонь к губам, чтобы не дать вырваться смешку. Я осклабился во весь рот, и она тоже мне улыбнулась, но тайно, украдкой, – улыбка явственно читалась только в её глазах.

Гранит без труда спешился, но когда его ноги, обутые в сапоги со шпорами, коснулись пола, доски дрогнули и застонали под тяжестью этого человека-горы.

– Позвольте предложить вам руку, мадам, – произнёс он своим резким голосом, выставляя локоть в сторону. Старина Гранит явно тяготился ролью галантного и внимательного мужа. Со стороны его жесты и позы выглядели нарочитыми и какими-то вымученными, словно это двигался не человек, а огромная заводная кукла.

Леди Розали молча опёрлась на его руку и засеменила к выходу, едва поспевая за его гигантскими шагами. На ходу она обернулась и нежно взглянула на меня.

И я понял, что мне остаётся только дождаться удобного момента.

Насчёт человеческих качеств Гранита у меня к тому времени уже сложилось своё мнение, весьма для него неблагоприятное. Слишком многое о нём мне было известно, а потому никаких угрызений совести я не испытывал. Гранит был не лучше и не хуже большинства рыцарей на службе у короля Рунсибела. То есть только и знал, что повторял как попугай всякие трескучие фразы о доблести, чести и справедливости, а за спиной у короля творил что в голову взбредёт, вернее, что почитал для себя выгодным. При короле держал разумные речи радетеля о благе страны и тонкого политика, а за глазами Рунсибела лютовал среди беззащитных подданных его величества почище любого разбойника с большой дороги. Он один уложил не меньше добрых горожан и поселян, чем целая шайка грабителей-головорезов. А вдобавок ко всему у него чуть ли не в каждой деревушке, не говоря уж о городах, было по любовнице. Во время военных кампаний он частенько наведывался в палатку к шлюхам, которую устанавливали у самой границы лагеря. Нередко случалось, что беспутные девки после любовных свиданий с Гранитом подолгу залечивали раны, синяки и ушибы – так сэр рыцарь мстил им за собственные неудачи на поле постельных сражений. Короче, вы уж поди догадались, как и я в своё время, что доблестный Гранит владел мечом гораздо лучше, чем... ну, сами понимаете. А расплачиваться за это приходилось несчастным потаскухам.

Что же до меня, то скажу без бахвальства – я никогда не испытывал затруднений в подобного рода делах.

И вот леди Розали, «следуя совету супруга», зачастила в конюшни, чтобы усовершенствовать свои навыки в верховой езде. Но желание стать первоклассной наездницей было, разумеется, только поводом. Поводом для встреч со мной. Потому что после часа, проведённого в седле, она обыкновенно спешивалась и ещё столько же времени занимала меня пустой болтовнёй, отчаянно при этом кокетничая, пока я чистил лошадей и делал другую обычную свою работу. Я с самого начала знал, куда это нас заведёт, но даже пальцем не шевельнул, чтобы направить события в иное русло.

Однажды она попросила меня сопровождать её во время очередной прогулки верхом. Леди опасалась кататься в одиночестве, потому что её благоверный как раз накануне отправился в небольшую экспедицию, чтобы подавить беспорядки в городке под названием Пелл. Тамошние бунтовщики вполне могли разбежаться в разные стороны, спасаясь от доблестного Гранита, и Розали вовсе не улыбалось встретиться с одним или несколькими из них на пустынной дороге. Звучало это очень даже убедительно, но я голову готов был дать на отсечение, что это снова всего лишь предлог – на сей раз для того, чтобы остаться со мной наедине вдали от посторонних глаз. Мы отъехали на расстояние нескольких миль от конюшен славного короля Рунсибела, болтая по дороге о чём попало, переходя от одной темы к другой и не касаясь лишь того, чем были заняты её и мои мысли. А когда мы спешились в высоком кустарнике на берегу озера, природа взяла своё...

То, чем мы там занимались, смело можно было назвать одним из способов верховой езды, вот только скакать леди Розали на сей раз пришлось не боком, не по-дамски...

Уверен, эта интрижка была для неё всего лишь мимолётным развлечением, она затеяла её главным образом от скуки да вдобавок ещё и ради мести своему неверному и неласковому супругу. Добавлю, тайной мести, ибо стать объектом ярости такого свирепого монстра, как Гранит, да ещё и подстрекаемого ревностью, этим зеленоглазым чудовищем, было равносильно смертному приговору. Розали, быть может, и не отличалась блестящим умом, но была, во всяком случае, достаточно сообразительна, чтобы понимать, какой опасности себя подвергает, продолжая дарить мне свои ласки. Она хорошо усвоила, что величайшая осторожность и предусмотрительность – единственный залог того, что её хорошенькая головка не слетит с белоснежных плеч от удара меча Гранита. Ну а к тому же, как всякий знает, запретный плод сладок, тайные, краденые ласки и объятия доставляют куда больше наслаждения, чем скучные супружеские лобзания в семейной спальне. Сама атмосфера риска и тайны обостряет все чувства, заставляет кровь быстрей струиться в жилах и придаёт неизъяснимое очарование даже самой пошлой из интрижек.

Наверное, именно это нас друг к другу и притягивало точно магнитом. Старина Гранит ясно дал понять всем и каждому, что, по его мнению, умственные способности его законной половины оставляют желать лучшего. Попросту говоря, он её считал полной идиоткой. Со своей стороны, не берусь отрицать, что острым умом бедняжка не отличалась, это уж точно. И однако это ей не мешало до поры до времени ловко скрывать любовные похождения (я неизменно об этом вспоминаю с нежностью и глубокой благодарностью) от неустрашимого воителя сэра Гранита, индюка надутого, который полагал, что хитрей, умней и проницательней него нет никого на свете.

Но любому везению когда-нибудь приходит конец. Так произошло и с нами. Вся наша тщательно продуманная система конспирации в один прекрасный момент лопнула вдруг по швам с оглушительным треском.

Проблема, которая возникла в Пелле и поначалу казалась всем незначительной и легкоразрешимой, внезапно обернулась серьёзной бедой. А всё из-за Гранита, который допустил серьёзную тактическую ошибку. Всё началось с того, что в городишке Пелл образовалась малочисленная шайка подстрекателей, которые возражали против увеличения податей в королевскую казну. Поверьте, в душе я им очень даже сочувствовал. Потому как большая часть налоговых поступлений расходовалась отнюдь не на общественные нужды, а оседала в карманах приближённых к трону рыцарей или же тратилась на ведение внешних войн, до которых большинству населения не было ровным счётом никакого дела.

И вышеупомянутая группа закопёрщиков стала агитировать жителей Пелла против налоговой политики короля. Бунтари призывали население вовсе не платить никаких податей. Окрестные поселяне не очень-то к ним прислушивались. Для меня в этом не было ничего удивительного, я ведь и сам из простолюдинов, а потому мне легко было представить их отношение к подобным призывам. Трудяги эти настолько привыкли к беспощадным поборам, к непосильной работе и нищете, что решительно утратили восприимчивость к новым бедам, добавляемым к прежним страданиям. Преодолеть такую инертность – задачка не из лёгких.

Но подстрекатели, которые себя именовали бригадой Свободы, не теряли оптимизма. Они гордо объявили себя врагами короля и противниками его политики. Хотя какими они в самом-то деле могли быть ему врагами? Смех, да и только! Враг – это некто, способный причинить значительный вред, а что до этих горлопанов... Ну, пожалуй, это всё равно, как если бы горстка головных вшей вдруг взяла да и объявила себя государственными преступниками. Насекомые эти, что и говорить, способны любому доставить некоторое беспокойство, но и только. Серьёзно навредить кому бы то ни было не в их силах.

Лишь один из бригадиров был яркой, значительной личностью, лишь он способен был увлечь за собой большое число людей. Я в прежние времена очень с ним дружил. Звали его Тэсит, он был исключительно хорош собой, женщины все как одна при виде него просто таяли. Мужчины, кстати, обычно недолюбливают красавчиков и, должно быть, в душе считают, что любой смазливый парень, если он стремится стать лидером той или иной группы людей, делает это с одной-единственной целью – чтобы завоевать сердца ещё большего количества женщин, чтобы ещё сильней им нравиться. Может, так оно и есть, не знаю.

К тому же Тэсит не являлся главой бригадиров. Имя их предводителя выскользнуло у меня из памяти, и я не могу сейчас его назвать. Похоже, вожак этот не был выдающейся личностью, иначе я вспомнил бы, как его звали.

Он всего лишь упорно стремился к достижению своей цели – к переменам. Которые пошли бы на пользу лично ему, разумеется.

Правда ведь состояла в том, что бригадиры в конечном итоге стремились занять более заметное и выгодное положение в обществе, они жаждали, чтобы с ними считались, чтобы их признавали те, против которых и был затеян этот мятеж. По-моему, это типично для любой оппозиции. Стоило Граниту взять на вооружение подкуп и лесть, и восстание было бы подавлено в самом зародыше, как протесты девственницы в брачную ночь. Избавиться от врагов всего проще, превратив их в друзей или, по крайней мере, в союзников. Пока твой оппонент ещё не нанёс первый удар, к нему нетрудно подступиться с изъявлением приятельских чувств и добрых намерений. Выказать почтительность. Проявить щедрость. Господи, да эту бригаду Свободы можно было бы купить совсем задёшево, клянусь! Да что там, их попросту можно было бы нанять на королевскую службу в качестве сборщиков налогов, и они наверняка наполнили бы казну доверху, посрамив прежних штатных мытарей Рунсибела.

Но старина Гранит ни о чём подобном даже и мысли не допустил.

Потому как он был вояка, а не дипломат. Вложите ему в одну руку меч, в другую щит, снарядите эскадрон отважных воинов, которые бы ему во всём повиновались, укажите направление – совершенно любое – и прикажите: «Убивай!» А потом поглядите, что из этого выйдет. О, до чего ж он был бесподобно красив и проворен в качестве одушевлённого орудия убийства! Именно за это умение его и повысили в звании, и к трону приблизили. Да это и понятно. Поставьте, к примеру, себя на место короля. Прибывает он на поле сражения и видит горы трупов, разбросанных повсюду в живописном беспорядке, словно одежды в борделе, и посреди этого бесконечного моря убитых и раненых, слегка покачиваясь и жмурясь от усталости, высится Гранит, залитый кровью (разумеется, не своей) и с окровавленным мечом в руке. Королю только и остаётся, что признать в этом вояке непревзойдённого мастера своего дела. Именно таковым и почитался наш Гранит в придворных кругах.

К сожалению, доброму нашему королю было невдомёк, что если человек прекрасно зарекомендовал себя в подавлении мятежей огнём и мечом, если он готов без колебаний усеять всю округу внутренностями восставших, то другие методы усмирения беспорядков ему могут быть неведомы и недоступны. И когда Рунсибелу доложили о проблеме в Пелле, он ничтоже сумняшеся послал туда Гранита, одного из лучших своих людей, надежду и опору престола. Будь мятеж в Пелле серьёзней и опасней, чем это оказалось в действительности, Гранит с честью справился бы с ним. Но ситуацию вполне ещё можно было взять под контроль иными методами. Недоступными Граниту. Кинжал, неприметный и бесшумно пронзающий жертву, следовало предпочесть мечу, который со свистом рассекает воздух и крушит всё окрест.

Гранит же дал волю именно мечу. Да ещё какую! Он и его люди ворвались в город на всём скаку, окружённые клубами пыли и с таким шумом, словно в Пелл пожаловала собственная его величества Девятая армия, взяли в кольцо с дюжину первых встречных горожан и, пригрозив немедленно их обезглавить, потребовали назвать имена зачинщиков неповиновения. Обыватели, которых перспектива повышения налогов расстроила не настолько, чтобы рисковать жизнью, с боязливой готовностью выплюнули эти имена. Что ж, их можно понять: лучше, пусть и чуточку обеднев, пожить ещё на белом свете, чем расстаться с ним навек ради сомнительной перспективы выгадать напоследок несколько лишних монет.

Гранит и его воины не долго думая окружили заговорщиков. И началось такое!.. Вопли, стоны, звон железа, истошные крики, мольбы... Всё это было ужасно. Воины короля всех их изловили. По правде сказать, бригадиры вели себя совсем не по-геройски. Им достало смелости лишь на то, чтобы издалека посылать угрозы и проклятия в адрес властителя, называть его налоговую политику преступной и требовать облегчения участи граждан державы. Но стоило остриям мечей коснуться их глоток, как все забияки вмиг пересмотрели свои взгляды на политику. Риторика уступила место заботам о спасении собственной шкуры. Надо думать, они с плачем и причитаниями молили воинов пощадить их. Растирали по лицу слёзы, пообделались со страху. В общем, осрамились перед смертью, что уж там говорить.

Тут для Гранита открылась блестящая возможность разрешить пеллскую проблему с наименьшим уроном для себя самого и для короля. Но старый осёл, разумеется, упустил и её. Недостойное поведение бригадиров задело его чувства мужчины и воина. Он был зол ещё и на то, что король заставил его тратить драгоценное время на усмирение этой жалкой горстки трусов. От ярости у него в глазах потемнело. Надо было сорвать на ком-то злость. Лучшего объекта для этого, чем несчастные бригадиры, поблизости не оказалось. Таким образом, участь их была решена.

И он немедленно заколол несчастных идиотов, всех до одного. Всех, кроме Тэсита. Его и изловить-то не сумели. Хотя, надо думать, старались изо всех сил. Он вырвался из оцепления, проложив себе мечом дорогу к свободе. Он бился с людьми Гранита яростно и отчаянно, ведь речь шла о его жизни. И он её отстоял, но дорогой ценой: лишился половины уха и одного глаза, несчастный сукин сын. Он сбежал из Пелла в Элдервуд – густой непроходимый лес, хорошо ему знакомый, – мы с ним когда-то провели там немало приятных часов. Очутившись в этой дремучей чаще, он стал неуловим и почитай что невидим, как призрак. Там он зализал свои раны и после возвратился в Пелл с повязкой на месте глаза и неукротимой решимостью продолжать начатое дело. Из потенциально сговорчивого противника он, будучи покалечен людьми Гранита, превратился в непримиримого врага короля и престола.

Он сумел увлечь за собой едва ли не всё население Пелла, в одиночку осуществив то, что не удалось в своё время бригаде Свободы в полном составе: он превратил население городка ни много ни мало как в боеспособную армию. Все мужчины, женщины и дети Пелла стояли за него горой. Налогов они больше никаких не платили и требовали у короля голову сэра Гранита, а также интимные части его тела.

Гранит уступил этим просьбам: доставил в Пелл свою голову и интимные органы, хотя и вкупе с остальными членами могучего организма. На всякий случай прихватил он и вооружённых до зубов воинов и взял город в осаду. Через пару часов после его прибытия город пылал, подожжённый сразу с нескольких концов. Процентов шестьдесят горожан сгорели заживо, ещё процентов двадцать получили смертельные ожоги.

Естественным следствием такого хода вещей стало то, что королевская казна лишилась как минимум восьмидесяти процентов податей, выплачиваемых городком Пеллом. Из-за которых, собственно, и начался весь сыр-бор. Но Гранит как-то упустил это из виду.

Чего ни в коем случае нельзя было сказать о короле Рунсибеле.

В ярость он не впал, такое за ним и вообще-то почти не водилось, а просто с кислой миной сообщил Граниту, что он огорчён. Да, очень и очень огорчён подобным исходом событий. Гранит стал просить у его величества прощения и что-то мямлить в своё оправдание, пытался убедить себя и остальных, что иного решения проблемы просто не существовало.

– Нам придётся всё это как следует обдумать, – процедил Рунсибел. Именно эта фраза всегда служила для него выражением крайнего неудовольствия. Граниту же было приказано отправляться на защиту одного из внешних рубежей государства.

Я сам лично присутствовал при отдании нашим славным Рунсибелом этого приказа – стоял не шелохнувшись за спиной сэра Умбрежа, владельца Пылающего Испода, престарелого рыцаря, при котором мне «повезло» состоять оруженосцем. Остаться незамеченным, стоя позади сэра Умбрежа, было легче лёгкого – этот старый сукин сын настолько был никому не интересен, что ни один из присутствующих на него даже мельком не взглянул. Высоченный худой старикан стоял себе молча, опираясь обеими руками на рукоять меча и слегка сутулясь, и то и дело кивал седой головой, отчего его козлиная бородка попеременно вскидывалась кверху и снова опускалась на иссохшую грудь. Это чтобы со стороны могло показаться, будто он следит за разговором, хотя на самом деле сэр Умбреж наверняка, по своему обыкновению, витал мыслями где-то в далёком и славном прошлом.

Как только его величество отдал Граниту приказ, тот молча с глубоким поклоном удалился.

Я же, отъявленный плут и проныра, почувствовал в сердце своём жгучую радость – мне предоставлялась лишняя возможность насладиться ласками леди Розали. Дождавшись, когда Гранит ускакал прочь на своём могучем жеребце, я отправился прямёхонько в покои, которые он делил со своей прелестной супругой. Розали, да благословит её Господь, словно прочла мои мысли – она оказалась в спальне, на ложе, совершенно обнажённая. Она меня ждала, а между делом поглядывала на магический кристалл, который держала в руке.

Дара прорицания у бедняжки не было и в помине, но сама она мнила себя чуть ли не ясновидящей. Этот довольно увесистый хрустальный шар она купила по случаю у какой-то гадалки и с тех пор часами глазела на него, пытаясь предугадать своё будущее. А время от времени изрекала какое-нибудь «пророчество», нарочно понижая голос и презабавно хмурясь. Меня при этом всегда смех разбирал, но я считал, что такое развлечение ничуть не хуже любого другого, и потому не позволял себе не только хихикнуть, но даже улыбнуться. Пускай себе забавляется, коли ей это по душе.

– Ты, поди, увидела меня спешащим к тебе в глубине этой штуки? – спросил я.

– Некоторым образом, – кивая, ответила Розали низким шелестящим голосом и бережно опустила свой шар на пол.

Мне потребовалась секунда, чтобы скинуть тунику и приспустить панталоны. А ещё через мгновение дверь с треском распахнулась и на пороге появился Гранит собственной персоной. Мне сэр рыцарь со страху показался куда внушительней, чем когда он удалялся от дворца верхом на коне, а я провожал его взглядом с верхней галереи замка.

Но устрашающая его фигура мелькнула передо мной во всём своём великолепии лишь на долю секунды: едва только дверь начала отворяться, я быстрой рыбкой нырнул за кровать, откуда меня совсем не было видно, успев прихватить с собой тунику. Недостатков-то у меня хоть отбавляй, в том числе, увы, и физических, но на скорость своей реакции я никогда не жаловался. Здесь сказались не только врождённая стремительность движений, но и долгие годы практики. Так вот, я ни жив ни мёртв притаился на полу, позади кровати. Шум моего падения был, к счастью, заглушён грохотом двери, которая ударилась о стену – с такой силой Гранит её распахнул. Но после этого любой неосторожный шорох мог бы привлечь его внимание, поэтому я не рисковал переменить неудобную позу, в которой приземлился. У такого бравого вояки слух наверняка не менее острый, чем у сторожевого пса. Я даже дышать боялся и только о том и думал, как бы унять бешеный стук сердца, отдававшийся у меня в ушах словно грохот кузнечного молота.

Розали, как я уже упоминал, никогда не отличалась ни умом, ни находчивостью. Бедняжка вконец растерялась при виде столь некстати вернувшегося супруга. Всё, что она успела сделать, как только он вломился в покои, – это прикрыть простынёй свою наготу. Я мысленно представил себе, как она в отчаянии обводит прекрасными глазами спальню, ища подходящие к случаю слова, чтобы начать разговор и тем положить конец затянувшейся паузе.

– Милорд... – пролепетала она наконец несчастным голосом. – Я... я...

– Вы... Вы!.. – сердито передразнил её Гранит. – Что вы намеревались мне сообщить?!

– Я... я...

– Смелей, дорогая!!

Розали внезапно сбросила с себя простыню, чтобы получше скрыть меня от глаз супруга, и та опустилась прямо мне на голову. Я мысленно поблагодарил свою возлюбленную за такую предусмотрительность и присутствие духа, хотя, если хоть кусочек злосчастной ткани, смявшейся комом, оказался бы в поле зрения Гранита, эта попытка меня замаскировать сослужила бы мне дурную службу, ведь белью, насколько я знаю, не свойственно дрожать от страха.

– Я вас ждала, милорд, – выдохнула наконец Розали и сделала какое-то движение. Не иначе как раскрыла объятия. Не сомневаюсь, что выглядела она в эту минуту более чем соблазнительно. – Возьмите же меня!

Я всё ещё старался сдерживать дыхание, что, по правде говоря, удавалось мне без особых усилий, – оно и без того почти уже иссякло в моей груди. И сердце практически замерло. Мне было ужасно тесно, и душно, и неудобно. От всего этого я едва не лишился чувств. А между тем мне следовало быть настороже. Если бы Розали преуспела в своём начинании и подмяла себя под Гранита, мне стоило бы рискнуть выползти из-под кровати по-пластунски и примерно таким же манером покинуть спальню сэра рыцаря.

– Куда это вы хотите, чтобы я вас взял? – недовольным тоном вопросил Гранит.

Тут я подумал, быть не может, чтобы он её не понял. Просто хочется ему отчего-то в очередной раз выставить её дурой, вот и всё.

– Берите меня! Я ваша! – страстно воскликнула Розали.

Ни на секунду не забывая о том отчаянном положении, в котором находился, я тем не менее просто в толк взять не мог, как этот чурбан способен был устоять против такого приглашения? Да я бы на его месте сам домогался сейчас тех милостей, которые ему столь щедро предлагали. Вернее, почти навязывали. Уму непостижимо! А потом мне вдруг пришло в голову, что, видать, на то он и рыцарь, чтобы так себя держать. Рыцари, конечно же, не чета нам, простым смертным. Они скроены из куда более прочного и жёсткого материала, чем все остальные. Или же он что-то заподозрил и не желает быть сбитым со следа. Но тогда... Чем упорней будет бедняжка Розали добиваться его мужского внимания, тем больше даст ему пищи для сомнений. Сомнений в искренности её порыва, а значит, и в её верности супружескому долгу. А также в том, была ли она одна в спальне в момент его внезапного возвращения... Я весь взмок от таких мыслей, а диалог между супругами, от которого зависела моя участь, шёл своим чередом, и я был вынужден оставаться лишь безмолвным тайным его слушателем.

– Как же это вы могли меня дожидаться, если я сам не ведал, что вернусь? – строго спросил Гранит.

– Я... – Розали причмокнула, облизывая губы. Надо думать, они у неё от страха совсем пересохли. – Я предвидела... вернее, я надеялась... надеялась, что вы вернётесь и ещё раз напоследок удостоите меня своего внимания, милорд.

– Ничего подобного у меня и в мыслях не было, – развеял её и мои надежды Гранит. – Я возвратился за своим заговорённым кинжалом. Я его в спешке позабыл.

– Вот как?

Если бы Розали, выдохнув эти два слова, закрыла свой розовый ротик и продолжала молчать в течение ближайших нескольких минут, нам с ней, возможно, и удалось бы выйти сухими из воды. Гранит ведь привык считать её едва ли не слабоумной, а всё, что она сказала и сделала в его присутствии, пока что вполне подходило под это определение. Но возникшая тишина отчего-то начала её тяготить, и, чтобы разрядить сгущавшуюся, как ей казалось, атмосферу, она вдруг взяла да и ляпнула:

– Ну да, конечно, я как только увидала его здесь на стене, на привычном месте, так сразу и подумала, что вы непременно должны вернуться.

Гранит, к несчастью для нас с Розали, не пропустил её слова мимо ушей. И не забыл, о чём она говорила минуту назад.

– Вы только что заявили, что надеялись на моё возвращение ради нежного прощания с вами. А теперь утверждаете, будто знали, что я вернусь за своим заговорённым кинжалом. Извольте объясниться, миледи.

– Да, я... вообще-то говоря... понимаете, я...

В покоях снова воцарилось молчание, и на сей раз в нём и вправду угадывалось нечто зловещее. Я представил себе, как кровь отлила от щёк Розали, как задрожали её тонкие пальцы. Она, поди, изо всех сил напрягала свои бедные мозги, придумывая убедительную отговорку. Я услыхал, как повернулась дверная ручка, и понадеялся было, что Гранит решил покинуть жену без дальнейших объяснений, слишком наскучила она ему своей глупостью, но надежда эта растаяла как дым: следом раздался звук поворачиваемого в замке ключа. От ужаса меня аж знобить начало.

Надо отдать должное покойному Граниту: он-то уж глупцом не был.

– Что такое, – проревел он грозно, – здесь происходит?!

И я стал мысленно проговаривать то, что должна была бы, по моему мнению, ответить Розали, словно надеясь вложить в её уста мой безмолвный монолог: «Я немею... немею от страха и восторга, как всегда в вашем присутствии, милорд... Я готова сказать что угодно, лишь бы вам было приятно это слышать... Дело в том, что я надеялась быть удостоенной вашего внимания, когда вы вернулись бы за своим кинжалом...»

Пусть бы она произнесла это или что угодно в подобном же роде. Но Розали рассудила иначе.

– Не убивайте... – Голос её прервался от рыданий. – Пожалуйста, милорд, не убивайте его...

Сказать, что у меня при этом душа ушла в пятки, значило бы не сказать ничего.

В ответ на её трогательную просьбу Гранит издал рычание. Вероятно, оно заключало в себе слово: «Что-о-о?!» – но разобрать его сквозь этот рёв было не легче, чем расчленить на отдельные звуки завывание урагана. Сэр Гранит, чётко печатая шаг, обогнул кровать и сдёрнул с меня простыню. Я оглянулся на него через плечо, поверх своего слегка выпяченного и совершенно голого зада.

Гранит стоял на месте как вкопанный. Его крепкое тело содрогалось от ярости, столь неистовой, что он не мог с ходу сообразить, в какую форму её облечь.

Я решил воспользоваться его минутным замешательством: сперва перекатился на спину, потом привстал, натянул наконец свои панталоны и выпрямился, держась за один из четырёх столбиков кровати, на которых был укреплён роскошный полог. Это чтобы не опираться на свою правую ногу, которая у меня с рождения кривая и хромая – словом, почти что бесполезная. Воображаю, что за зрелище я собой являл в тот момент! Тощий, нескладный, с чрезмерно развитой мускулатурой рук и плеч – всё из-за упомянутого выше физического уродства, – лопоухий, со спутанной копной огненно-рыжих волос. Вдобавок мой нос был слегка кривоват и немного горбат – неправильно сросся после перелома. Дела давних дней. Пожалуй, единственной мало-мальски привлекательной чертой моей внешности были глаза – большие, серые, на редкость красивого, я бы даже сказал, изысканного оттенка, таившие в глубине своей выражение задумчивости и лёгкой грусти и весьма облагораживавшие моё некрасивое лицо простолюдина. Боюсь только, Гранит в те минуты был далёк от того, чтобы залюбоваться моими очами.

Мы с ним простояли друг против друга в безмолвном оцепенении целую вечность или по крайней мере её половину. Он вроде как даже и не смотрел на меня – скорей всего, осмысливал ситуацию. Ему на это требовалось время, а я, представьте, вовсе не пытался его торопить.

– Я... тебя узнал, – произнёс он наконец. – Ты оруженосец Умбрежа. Конюшни чистишь. Ты Недород!

– Невпопад, – машинально поправил я и тотчас же пожалел об этом. Нет бы прикинуться глухонемым! Мне хотелось лягнуть себя самого за такую глупость. Уж лучше бы я попросту склонил свою глупую голову, вытянув шею, чтобы ему было удобней перерубить её мечом.

Но Гранит, как оказалось, был вовсе не расположен дожидаться моего на это соизволения. Он потянулся к рукоятке меча и со звоном выдернул его из ножен. Я отступил назад, стараясь, чтобы моя хромая и кривая нога попала в поле его зрения. Одним словом, решил бить на жалость.

Гранит не сводил с меня остановившегося взгляда, но обращался при этом к жене:

– Так-так, значит, оруженосец! Вы меня обманывали с оруженосцем?! Вы меня променяли на чистильщика конюшен?! Который вечно по локоть в навозе?! Вот этому ничтожеству вы отдавались, позоря моё имя?!

Мне нечего было и рассчитывать на помощь или хотя бы участие Розали. Хотя губы её и шевелились, но она не могла выдавить из себя ни звука. Приходилось как-то выкручиваться самому.

Итак, отрицать сам факт прелюбодеяния не представлялось возможным. Даже я, будучи по натуре отъявленным вралём, это понимал. Поэтому мне ничего иного не оставалось, как прибегнуть к уговорам, сделать так, чтобы Гранит взглянул на ситуацию под несколько иным углом.

– Послушайте... Послушайте, милорд, – запинаясь, начал я, – т... т... технически, пусть только технически, ваше имя нисколько не опозорено. Пока ещё нисколько, ни капельки, сэр. Ведь никто ж ничего не знает. Вы, Розали и я... И больше – ни одна живая душа. И если мы... если мы оставим это между нами... тогда, вот увидите, каждый из нас сможет... сможет без труда предать это прискорбное... м-м-м... происшествие... полному забвению. Хранить молчание то тех пор, покуда... покуда...

Я собирался возвышенно закончить: «Покуда тайна эта не будет похоронена вместе с каждым из нас». Но, к несчастью, в этот самый миг Розали обрела наконец дар речи и опередила меня:

– Покуда вы снова не уедете, милорд.

Гранит заверещал, как раненый вепрь, и занёс меч над головой. Я в ужасе попятился, и моя негодная нога, разумеется, подогнулась, а здоровая запуталась в складках простыни, так что я самым жалким образом растянулся на полу во весь свой невеликий рост. Розали пронзительно взвизгнула.

Я подумал, а не высказать ли ему как раз теперь то, что я долгое время таил в глубине души, – а именно, что он вполне мог оказаться моим отцом. Но опасение, что Гранит при данных обстоятельствах примет эту безусловную правду за хитрую уловку с моей стороны, заставило меня прикусить язык. К тому же в голове моей созрело иное, более уместное решение. Следовало теперь сыграть на его единственной слабинке.

– Остановитесь, милорд! – вскричал я. – Во имя чести!

Он замер, возвышаясь надо мной, как гранитная глыба, с воздетым над головой мечом, которым он готов был рассечь меня надвое, словно мясник бычью тушу. Хочу заметить, что лезвие его меча было довольно необычным – проклятую эту штуковину какой-то умелый оружейник оснастил клыками – острыми зазубринами по обеим сторонам. Наверное, этим мечом Граниту было очень даже сподручно кромсать противников на части и выпускать у них кишки. Да и чтобы без всяких усилий разрубить голову и туловище врага, меч этот был вполне пригоден. И стоило Граниту обрушить лезвие на меня, будьте покойны, я распался бы на две половинки от макушки до копчика. Но он этого не сделал, промедлил, обдумывая мои слова, и стоял не шелохнувшись, только его усы вдруг ощетинились, словно зажили своей собственной жизнью. Мне со страху даже представилось, что они, того и гляди, осыплются и ринутся на меня в атаку – все до последнего волоска.

– Честь?! – выкрикнул наконец Гранит. – Неужто же ты, склонив мою жену к преступному сожительству, посмеешь заикнуться мне о своей чести?!

– О вашей, милорд, а вовсе не о моей, – торопливо возразил ему я. – Кто я такой? Полное ничтожество! Но вот вы – совсем иное дело, сэр, и острота вопроса...

– Что?! – прервал он меня. – Какая ещё острота, урод?!

Я поднял боязливый взгляд на лезвие, которое всё так же было занесено над моей несчастной головой и острота которого лично у меня не вызывала ни малейших сомнений.

– Милорд, посудите сами, ведь когда моё тело обнаружат, то вы, как человек чести, принуждены будете сознаться, что я пал от вашей руки, и... и объяснить, за что вы меня лишили жизни...

– С чего бы я стал это скрывать?! – Гранит свирепо сверкнул на меня глазами из-под нахмуренных бровей. – Никто при дворе не станет оспаривать моё право как оскорблённого супруга...

– Бесспорно, – кивнул я, прекрасно отдавая себе отчёт, что чем дольше я буду заговаривать ему зубы, тем больше у меня появится шансов избежать гибели. – Но если вы меня сейчас прикончите, это будет удар, достойный руки мясника, а вовсе не рыцаря.

– Что?! – В голосе Гранита, когда он это произнёс, ярость, благодарение богам, пусть всего на миг, но уступила место озадаченности.

– Да вы только взгляните на себя со стороны, милорд, – продолжал я, не дав ему опомниться. – Могучий рыцарь в кожаных доспехах, с боевым мечом в руке... И на меня, полуголого, распростёртого у ваших ног, безоружного калеку... Что за картина, сэр, честное слово! – Я всё это произнёс таким назидательным тоном, словно отчитывал нашкодившего ребёнка. Признаться, мне до сих пор невдомёк, как я мог на такое отважиться, в душе умирая от страха и отчаяния. – А вдобавок я ведь всего лишь оруженосец, нетитулованный и безземельный. Разве это по-рыцарски разрубить меня надвое, как воловью тушу? Разве подобное деяние не ляжет пятном на вашу честь воина и вельможи? И разве честь мужа не требует отмщения более изощрённого, чем этакая бойня?

Мне наверняка стало бы чуточку менее страшно, если бы Гранит отвёл занесённую руку с мечом хоть на сантиметр в ту или другую сторону от моего лица. Но он этого не сделал. Зато и не обрушил своё чудовищное оружие на мою голову. Просто спросил:

– Что у тебя на уме, презренный?!

– Дуэль, милорд, – быстро сказал я, не веря своему счастью. «Неужто мне удастся его уболтать?» – Завтра... Вы и я... встретимся, где вам будет угодно, и сразимся по всем правилам. О, разумеется, исход поединка предсказать нетрудно... Я ведь всего лишь оруженосец, боевого опыта не имею, к тому же – видите? – нога у меня хромая... А вы... вы, милорд, это вы...

– Совершенно верно, – мрачно изрёк он.

– Да, да, милорд! – подхватил я. – Вы меня, без сомнения, прикончите первым же ударом, но зато ни один из ваших недругов не упрекнёт вас в том, что вы расправились с безоружным, да и о причинах поединка если кто и узнает, то лишь с ваших слов. Таким образом, честь ваша останется незапятнанной, милорд. Во всех... во всех отношениях. – Набрав в грудь воздуха, я с воодушевлением заключил: – Признайте, милорд, что я дело говорю. Вы меня накажете, как я того заслужил. Ваша репутация при этом останется безупречной. Лучшего выхода из создавшейся ситуации и не придумаешь, верно?

Закончив свою страстную речь, я весь напыжился от гордости. Ещё бы, я его положил на обе лопатки. Пусть только фигурально. Лишь одно меня тревожило – мысль о Розали. Эта дура набитая в любой момент могла открыть рот и каким-нибудь нелепым высказыванием испортить мне всю игру. Но, бросив в её сторону беглый взгляд, я удостоверился, что она как будто не собиралась вступать в разговор, и почти успокоился.

Только не подумайте, что я и вправду собирался биться с Гранитом один на один. Этого мне ещё не хватало. Он мог бы шутя расправиться даже с грифоном. А что до меня, то старина способен был одним ударом вогнать мою голову так глубоко в туловище, что я до конца дней зубами завязывал бы шнурки на башмаках. Так что ж я, по-вашему, самоубийца?

Я собирался потратить ночь между нынешним и завтрашним днями на сборы того немногого, чем владел в этой жизни. И улизнуть из дворца под покровом ночи. Белый свет велик, и душу мою грела мысль, что для Невпопада найдётся тёпленькое местечко где-нибудь за пределами Истерии. Разумеется, трусливое это бегство нанесло бы непоправимый урон моей чести. Так к чёрту её! Честью не расплатишься по счетам, не согреешься студёной ночью. Невпопад прекратит своё существование, я же назовусь как-нибудь иначе. Вот, кстати, и повод подобрать для себя более красивое и звучное имя. Начну новую жизнь, выучусь ремеслу, а там со временем и в рыцари выбьюсь, как знать... И может статься, когда-нибудь встречусь с Гранитом на поле брани. Мы с ним взглянем друг на друга, свирепо сдвинем брови, и я, если повезёт, прикончу-таки его... выстрелом из лука... с безопасного расстояния.

Всё это вихрем пронеслось у меня в голове меньше чем за секунду. И вдруг я услыхал голос Гранита. И очнулся от своих грёз.

– Плевать! – выдохнул Гранит. Никаких иных упреждающих возгласов с его стороны не последовало.

Но для меня было достаточно и этого. Я успел откатиться в сторону, прежде чем его меч обрушился на меня со всего размаху. Вернее, на то место, где я только что находился. Удар был такой силы, что лезвие меча глубоко врубилось своими зазубринами в дощатый пол.

Розали завизжала от ужаса. По правде говоря, я тоже взвизгнул, вторя ей. Но успел, однако, вскочить на ноги, оттолкнувшись от пола своей здоровой ступнёй. А после набросил на голову Граниту простыню, которую до этого момента продолжал машинально комкать в руках. Сэр рыцарь как раз пытался высвободить свой меч, намертво застрявший в полу. Слышали бы вы, какой дикий вой он издал, когда простыня опустилась ему на голову и до половины скрыла его могучее туловище. Старина Гранит так взъярился, что снова утратил способность к членораздельной речи и лишь испускал жуткие вопли, рёв и рычание.

Прикинув, где именно под простынёй должна была находиться его голова, я размахнулся и что было сил треснул по ней кулаком. Я уже говорил, что руки и плечи у меня развиты будь здоров – чтобы компенсировать неполноценность правой ноги. Похоже было, что угодил я ему точнёхонько в висок. У сэра рыцаря, поди, здорово зазвенело в ушах. Но и только: к этому моменту он ловчей ухватился за рукоять меча, одним движением вытащил лезвие из пола, потом резко выпрямился и в считанные секунды рассёк простыню на несколько лоскутов, которые плавно опустились к его ногам.

Розали, давясь слезами, выкрикивала его имя. Это она зря делала, ей следовало, наоборот, затаиться как мышке и ничем не напоминать супругу о своём существовании. Уверен, не будь он так занят мной, обезглавил бы её тут же, без малейших колебаний. Но, к счастью для бедняжки Розали, её благоверный был, как я уже упоминал, человеком упрямым и целеустремлённым. А в тот злосчастный вечер целью его являлся прежде всего ваш покорный слуга. И ни на что иное сэр рыцарь не обращал внимания. Он снова взмахнул мечом, лезвие которого на сей раз едва меня не задело, но мне всё же удалось увернуться. Я бросился на кровать, перекатился через Розали и спрыгнул на пол с другой стороны роскошного ложа. К сожалению, приземлился я не слишком удачно – споткнулся и принуждён был попятиться назад.

Гранит повторил мой манёвр. Я мысленно простился с жизнью. Лицо у него от ярости стало багровым, глаза едва не вываливались из орбит. Вряд ли его в этот момент можно было счесть вменяемым.

Тут кто-то постучал в дверь спальни снаружи, из коридора. Звуки творившейся здесь расправы и плач Розали успели привлечь чьё-то внимание. Но дверь была заперта и вдобавок, как я с тоской убедился, взглянув на неё искоса, задвинута на засов. Несколько голосов робко окликнули Гранита по имени. Кто-то спрашивал, всё ли в порядке с сэром Грэнитцем и его супругой. Но мой противник не выказывал склонности к переговорам с придворными через дверь своей спальни. Я попытался было приблизиться к двери, но он опередил меня и заступил мне дорогу, метнувшись к выходу – единственному для меня пути к спасению – со скоростью единорога. Лицо его, и без того обезображенное яростью, скривилось при этом в презрительной гримасе.

Я спешно отступил и снова остановился у кровати. И подумал: забавно, здесь, на этом ложе, всё началось и здесь, по-видимому, закончится. У Розали хватило ума покинуть наконец супружескую постель. Она отважилась даже выудить из гардероба халат и прикрыть им свою наготу.

– Милорд, остановитесь, прошу вас! – молила она то и дело.

Но Гранит, как всегда, остался безучастен к её просьбам.

Он размахнулся и, не пригнись я вовремя, отсёк бы мне голову боковым ударом, но благодаря стремительности моего движения она осталась на плечах, а меч Гранита перерубил один из столбиков, которые поддерживали балдахин над кроватью. Увесистый обрубок упал прямо мне в руки. Что ж, лучше хоть такое оружие, чем никакого. Я крепко сжал его в руке, ожидая очередного выпада своего противника. Он не заставил себя упрашивать. Мне следовало избегать прямого контакта с его страшным мечом, лезвию которого ничего не стоило бы снова рассечь деревянный брусок. И я, обороняясь, ухитрился выставить его вперёд под таким углом, что лезвие ударилось о него плашмя. Я понимал, что шансов у меня никаких. Ещё секунда-другая, и Гранит меня прикончит.

Он тем временем переместился следом за мной в более просторную часть спальни, где можно было как следует размахнуться. И наконец свести со мной счёты. В дверь тем временем стучали всё громче, хор голосов снаружи, из коридора, настойчиво вопрошал, что случилось. Но Гранит по-прежнему не обращал на это никакого внимания. Он жаждал утолить свою ярость, а остальное его не волновало.

Он сделал шаг назад, и на мгновение мне показалось, что я спасён – Гранит оступился и покачнулся, потому как под ногу ему попал магический кристалл Розали – хрустальный шар величиной с добрый мужской кулак. Я застыл на месте, глядя на Гранита с надеждой и мысленно подталкивая его в грудь, чтобы он наконец свалился. Стоило ему упасть, и я смог бы, по крайней мере, приблизиться к выходу из спальни и отпереть дверь. Не помню, задумался ли я в ту минуту, насколько присутствие за порогом, по крайней мере, нескольких вооружённых рыцарей способствовало бы моему дальнейшему бегству. Ведь стоило распростёртому Граниту подать голос, и они, как пить дать, сцапали бы меня, чтобы помочь ему со мной расправиться. Но как бы там ни было, Гранита я тогда боялся куда больше, чем всех остальных рыцарей и придворных вместе взятых, а потому при первой же возможности попытался бы спастись бегством через дверь.

Но Гранит вовсе не собирался предоставлять мне такую возможность. Запнувшись о хрустальный шар, он упал было на одно колено, но тотчас же выпрямился, подхватил шар с пола и уставился на него не мигая. Я, не помня себя, рванулся к двери, но Гранит остановил меня взглядом, в котором было столько злобы, что я буквально оцепенел. Ещё шаг, и я очутился бы на опасном для жизни расстоянии от него. Ему тогда ничего не стоило бы достать меня мечом в броске.

Розали, всё это время не перестававшая рыдать и причитать, попыталась схватить его сзади за доспехи. Он отбросил её руку небрежным движением плеча и, даже не оглянувшись, вдруг что было сил метнул в меня магический кристалл. Эта штуковина полетела мне в грудь с такой скоростью, что, вне всякого сомнения, пробила бы меня насквозь, попади она в цель.

Моё следующее движение было чисто инстинктивным. Опираясь на свою левую здоровую ногу, я выбросил вперёд руку с обрубком деревянного столбика, которым попытался отбить страшный снаряд, летевший в меня.

Мне просто повезло, что Гранит запустил его, во-первых, с такой чудовищной силой, а во-вторых – по прямой траектории. Если бы шар летел в меня по дуге, мне нипочём не удалось бы от него защититься. Но даже и то, что я его смог отбить в полёте по прямой, иначе как чудом не назовёшь.

Приняв на себя удар магического кристалла, деревянный брусок в моей руке едва не сломался. Меня так тряхнуло, что я еле устоял на ногах. А кристалл, как и следовало ожидать, рикошетом полетел в сэра Гранита. И угодил ему прямёхонько в верхнюю часть переносицы, у самого лба. Упал на пол и скромно откатился в сторонку. В голове у меня молнией пронеслась совершенно неуместная мысль: бедняжка Розали совершила выгодную сделку, купив у прорицательницы эту штуковину. По крайней мере, она оказалась на удивление крепкой. Подумать только, не разбилась даже о каменный лоб старины Гранита!

Я об этом подумал, не сводя с него боязливого взгляда. Гранит как-то странно скосил глаза к переносице, бессильно уронил руки... и доблестный его меч со звоном упал на пол.

– Сэр Гранит! – орали за дверью. Кто-то отчаянно заколотил по ней могучими кулаками. По-видимому, внезапная тишина озадачила тех, кто собрался у порога, ещё больше, нежели шум сражения.

Я бросился на пол и по-пластунски скользнул вперёд, чтобы ухватить проклятый меч, наставить на Гранита остриё и при помощи такого аргумента заставить его ещё раз рассмотреть условия поединка, которые я предлагал. Я крепко вцепился в рукоятку, прижал её почти к самому полу, а лезвие приподнял и нацелил Граниту в грудь. И как раз собирался сказать ему, чтобы он не двигался с места, а не то... Но я недооценил силу, с какой безобидный магический кристалл шарахнул сэра рыцаря по лбу: Гранит выбрал именно этот момент, чтобы рухнуть вперёд, как подкошенный дуб.

Разумеется, он угодил прямёхонько на меч, любезно подставленный мною. И буквально нанизался на него. Розали испустила пронзительный вопль. Великолепное зазубренное лезвие, красное от крови, на глазах у бедняжки выскочило из-под лопатки её супруга. Что до самого Гранита, то старина в эти последние секунды своей жизни, как и на всём протяжении нашего поединка, не сказал ничего более или менее существенного. Падая на пол и при этом всё глубже нанизываясь на меч, он издал не совсем внятный, но громкий звук, напоминавший сочную отрыжку. Мне стало даже как-то неловко. Наконец он приземлился на согнутые локти, заметил, что я сжимаю ладонями рукоять его любимого оружия, и изловчился отпихнуть меня в сторону. Видно, чтобы я не поганил своими руками его драгоценный меч. Он сам вцепился в рукоятку и стал глядеть на неё не мигая в немом изумлении. Видно, только теперь до бедняги дошло, что тело его сделалось своего рода ножнами для лезвия, которое столько раз верой и правдой служило ему в боях. Потом он разомкнул губы и коснеющим языком произнёс ругательство – довольно пошлое, избитое и, возможно, не совсем подобающее рыцарю, но в данной ситуации, пожалуй что, и уместное. И свалился замертво. Дверь спальни беспрестанно содрогалась под градом ударов. Не иначе как два-три мускулистых рыцаря пытались высадить её могучими плечами.

– Это зрелище вполне может нас скомпрометировать, – сказал я, обращаясь к Розали и кивком указывая на мёртвого Гранита. Произнося это, я и не думал шутить, поверьте. Просто ляпнул первое, что пришло в голову. Иначе мне было не совладать с подступавшей тошнотой. Я уже упоминал, что от вида крови меня мутит.

Розали трясущимися губами промямлила в ответ что-то невнятное. Бедняжка была явно не в себе. Мне следовало придумать, как выпутаться из этой передряги, причём соображать надо было за нас обоих. Но у меня от пережитого как назло полностью отключились мозги. И только чудовищным усилием воли я стряхнул с себя оцепенение и дурноту и шёпотом велел Розали:

– Подай мою тунику! Быстрей!

Она подчинилась, я поспешно натянул тунику, отряхнул и пригладил её, что придало мне хотя бы более или менее благопристойный вид.

– Прячься, прячься скорей! – шептала Розали. Но мне на ум вдруг пришло кое-что получше.

– Некуда прятаться, да и ни к чему. Ты только подыграй мне, вот и всё. Слушай, что я буду говорить, и причитай как можно горше.

– Но они тебя услышат!

– Как раз это мне и нужно! – И без дальнейших пояснений я начал вопить:

– Не делайте этого, милорд! Вам есть ради чего жить!

Старый осёл Гранит, упокой, Господи, его душу, умер, сжимая в ладонях рукоять своего меча. На моё счастье. Для придания картине ещё большей достоверности я вцепился пальцами в его мёртвые коченеющие кисти (пренеприятное ощущение, скажу я вам!) и что было мочи взревел:

– Пожалуйста, остановитесь, сэр! Не надо! Они этого не стоят! Вы нужны всем нам! Не делайте этого!

До Розали пока ещё не дошло, что я такое затеял, но она послушно мне вторила, сперва негромко и не очень уверенно, но после разошлась и стала визжать так громко, что у меня чуть уши не заложило:

– Дорогой мой! Пожалуйста, хоть меня-то пожалейте! Не надо! Невпопад прав, тысячу раз прав! Не надо! А-а-а!

И вот когда бедняжке удалось исторгнуть из своей груди самую что ни на есть высокую ноту, дверь с треском распахнулась, ударилась о стену, и в проём, отталкивая друг друга, протиснулись рыцари: сэр Кореолис из Срединных земель, а за ним сэр Юстус из Хайборна. А позади этих двоих толпились остальные. Я разглядел среди них даже моего наставника – вернее, официально почитавшегося таковым сэра Умбрежа. Старикан вытягивал тощую шею, пытаясь из-за спин разглядеть, что происходит в Гранитовой спальне. Сэры рыцари все как один опешили при виде мёртвого Гранита и молча на него таращились. Но внезапно тишину нарушил властный голос:

– Дорогу его величеству! Дорогу королю!

Все поспешно расступились в стороны, и на пороге появился его величество Рунсибел, следом за которым, по своему обыкновению, семенил придворный шут Одклей. Просто удивительно, как велики были внешние различия между этими двоими! Король, при всех его многочисленных недостатках, внешне выглядел весьма внушительно. Его отличали неизменная сдержанность и присутствие духа. Он с его немного выдававшейся вперёд головой всегда чем-то напоминал мне ястреба, который высматривает добычу, паря в небе. Слава мудрого и справедливого правителя, а также грозного противника на поле брани и в диспутах настолько предшествовала его величеству, что тому порой приходилось прилагать усилия, чтобы её нагнать. Королева, добродушная, отлично воспитанная и, в общем-то, довольно безобидная леди, родила ему единственное дитя – наследницу престола принцессу Энтипи, которую я к моменту описываемых событий ещё ни разу не видел.

В противоположность Рунсибелу шут Одклей был низкорослым и сутуловатым. Его крупную голову украшали немногочисленные пряди рыжевато-коричневых волос, торчавшие в разные стороны, а глаза шута были разного цвета и то и дело меняли оттенки... Он беспрестанно кривлялся и паясничал, при этом ни в повадках, ни во внешности его нельзя было заметить решительно ничего не то что бы смешного, но даже просто забавного. Рунсибел полагал, что иметь при себе несмешного шута – это очень оригинально.

Король наш, прежде чем заговорить, всегда выдерживал многозначительную паузу. Такое уж у него было обыкновение. Не знаю, желал ли он таким образом придать своим словам больше веса или просто тянул время, чтобы лучше осмыслить происходящее и не сморозить глупость, не разобравшись, что к чему.

– Что, – наконец изрёк он, – здесь происходит?

Розали обратила ко мне взгляд, полный отчаяния и мольбы о помощи. Только что она вопила во всю мочь, заклиная Гранита не делать этого, как я ей велел, теперь же несчастная боялась неосторожным ответом на прямой вопрос погубить себя и меня. Она ведь так и не догадалась, что было у меня на уме. Я в душе был ей очень благодарен за это молчание. Меня-то как раз страх почти отпустил. Я глубоко вздохнул, как человек, готовящийся поведать о чём-то печальном (а на самом деле попросту собираясь с духом, чтобы в очередной раз при помощи отчаянного вранья выпутаться из опасного положения), разжал ладони и поднялся на ноги. Я вовсе не собирался скрывать от вошедших, что прикасался к рукоятке треклятого меча и к мёртвым пальцам Гранита. Напротив, в моих интересах было, чтобы все это заметили.

– Сэр Грэнитц, – так начал я свой рассказ, решив, что при данных обстоятельствах уместней будет назвать покойного его настоящим именем, – был чрезвычайно подавлен тем, какой оборот приняли события в Пелле.

– Продолжай, – негромко, без всякого выражения приказал король.

– О чём... свидетельствует его... в первую очередь его возвращение сюда, в замок, не так ли? – бессовестно врал я. – Я хочу сказать, что хотя вы, ваше величество, приказали ему отправиться к одной из границ, он... он вернулся сюда... А всё потому, потому что он... считал себя недостойным. Недостойным того доверия, каким вы его облекли.

Я сделал паузу и опасливо взглянул на короля. Как-то его величество отнесётся к моей выдумке?

Рунсибел долго её обдумывал и наконец велел мне:

– Дальше.

«Кажется, он это соизволил скушать, – пронеслось у меня в голове. – Но от короля помощи не дождёшься, надо поддать жару».

В самом деле, можно ли говорить о трагическом происшествии с Гранитом таким спокойным тоном, какой я взял в начале своего рассказа?! И тогда я зачастил:

– Ему не давали покоя мысли о том, как неладно всё вышло в Пелле. Ему поручили пресечь беспорядки, а он нанёс казне вашего величества серьёзный урон, сократив число налогоплательщиков и, следственно, налоговых поступлений. Но дело не только в этом. Видите ли, сэр Грэнитц был по характеру куда более мягким и сострадательным человеком, чем вы, ваше величество, и все вы, милорды, привыкли считать. Он скрывал эту черту своего характера от всех... кроме леди Розали, разумеется... и ему было безумно жаль... безумно жаль... – Я не мог вспомнить, кого именно должен был, согласно моему бессовестному вранью, пожалеть этот осёл Гранит, и со злости стукнул себя кулаком по колену. Во-первых, это освежило мою память, а во-вторых, наверняка придало моим словам больше убедительности и задушевности. – Безумно жаль всех тех мирных жителей Пелла, всех женщин и детей, которые заживо сгорели в огне...

– Но он ведь самолично разжёг этот огонь, если я не ошибаюсь, – с ноткой недоумения, но безупречно вежливо вставил Кореолис.

– Да, да, в том-то всё и дело, – заливался я. – Он приказал поджечь город и истребить жителей, но это вовсе не значит, что в душе он не ужасался содеянному и не горевал обо всех невинно убиенных! Ведь душа у него была нежной... и ранимой... И раскаяние сэра Гранита вскорости переросло в глухое отчаяние, которое... которое едва не лишило его рассудка и былого мужества...

– Лишило мужества... – озадаченно бормотали все мои слушатели. Шепоток расползся по комнате, как чесотка по коже.

– Но ты-то тут при чём? – с подозрением вопросил сэр Юстус. – И как ты вообще здесь очутился?

– Случайно, милорд. По чистой случайности. Шёл по коридору мимо этой двери и вдруг слышу жалобный плач. Мне показалось, это плачет женщина. Согласитесь, ваше величество, и вы, милорды, что даже скромный оруженосец обязан поспешить на помощь даме, если та чем-то расстроена или испугана. Во всяком случае, так меня учил мой добрый наставник и господин сэр Умбреж.

Этот старый идиот, как вы понимаете, ничего подобного и в мыслях не имел. Да он и вообще почти меня не замечал. Но на остальных это произвело именно такое впечатление, на которое я рассчитывал. Все как один с уважением посмотрели на Умбрежа и одобрительно закивали. А этот трухлявый пень напыжился от гордости.

– Я постучал в дверь, и женский голос пригласил меня войти. Здесь, в спальне, я застал леди всю в слезах и сэра Грэнитца, который так убивался из-за содеянного им, что больно было смотреть.

– Это кто, Грэнитц-то, убивался? – фыркнул недоверчивый Юстус. Я невольно поёжился под его пронизывающим взглядом. – За все годы, что я был с ним знаком, он ни разу ни о ком не пожалел и ни в чём не раскаялся.

Со всех сторон послышалось недовольное бормотание. Я оказался на волосок от разоблачения. Надо было спешно что-то придумать. И мне на ум пришла спасительная мысль. Набрав в грудь воздуха, я возвысил голос:

– Но за все эти годы сэру Грэнитцу вряд ли случалось так обмануть доверие своего короля.

В помещении тотчас же воцарилось молчание. Сэры рыцари и король не иначе как принялись обмозговывать мои последние слова. Но мне-то меньше всего на свете нужна была эта пауза. Предоставить им достаточно времени на размышления, прежде чем я успел бы полностью осуществить свой план, было для меня равносильно гибели. И для Розали, если уж на то пошло. Я выставил немного вперёд свою негодную ногу, чтобы выглядеть как можно более жалким и беспомощным перед лицом неумолимой судьбы... И продолжил разыгрывать комедию:

– Разве вам никогда не приходило в голову, что сэр Грэнитц был иным человеком, чем вы привыкли о нём думать? Более чувствительным и тонким? За долгие годы службы престолу он просто научился мастерски скрывать эти свои качества. И поверьте мне, он бывал столь неустрашим и отважен на поле боя, в частности, потому, что всё время пребывал в состоянии войны с самим собой, если так можно выразиться... Его угнетала эта вечная необходимость представляться другим людям не таким, каким он на самом деле являлся. Эта внутренняя борьба всё больше подтачивала его силы, ему всё тяжелее становилось скрывать от окружающих истинный настрой своей души... И потому-то недавнее прискорбное происшествие в Пелле, немилость его величества, раскаяние в содеянном... совсем его подкосили. У него просто не осталось сил для дальнейшей борьбы.

Я смолк, сделав небольшую передышку. У меня от напряжения в глотке пересохло. Но долго молчать было нельзя: кто-то из рыцарей уже открыл было рот, собираясь что-то сказать, и я понёсся дальше:

– Стоило мне войти, как сэр Гранит, то есть, виноват, сэр Грэнитц запер дверь и задвинул её на засов, чтобы никто больше сюда не проник. И рассказал мне всё. Ему было стыдно глядеть в глаза вашему величеству, а также и вам, милорды, после того как он, можно сказать, разорил казну и недостойным рыцаря поступком – истреблением мирных жителей Пелла – запятнал свою честь. Сэр Гранит был убеждён, что после всего этого единственным выходом для него будет смерть. А именно самоубийство. Он был так твёрд в своём решении, что даже мольбы и слёзы леди Розали его не тронули. Ну а я, разумеется, постарался помешать ему осуществить это ужасное намерение. Я говорил, что доблестной службой в течение последующих долгих лет он загладит эту свою единственную вину перед короной, что жителей Пелла уже не вернёшь и убиваться по ним – всё равно что рыдать о пролитом молоке. И леди меня поддержала. Но сэр Гранит, виноват, сэр Грэнитц в ответ только головой качал. – Я заставил свой голос дрогнуть якобы от сдерживаемых рыданий. – Но мне удалось, хотя я и слабосильный калека, предотвратить первую из его попыток вонзить свой могучий меч этими вот могучими руками в эту вот могучую грудь!

Король округлил глаза. Остальные словно по команде всплеснули руками. Они купились, клянусь! Честное слово, я купил их всех! Но мне нельзя было останавливаться на достигнутом. Стоит только этим остолопам заподозрить, что я попросту насмехаюсь над ними, упиваясь своим враньём, и от меня только мокрое место останется. По сути, я играл с огнём. И мне просто необходимо было довести игру до конца. Я скорчил жалобную мину и всхлипнул:

– Я с ним боролся, милорды. Как бы смешно это для вас ни звучало, учитывая, кто я такой, а кто... кем был сэр Грэнитц. Но отчаяние придало мне сил. Поэтому наша борьба была довольно долгой. Но под конец я совсем ослабел. Простите меня, сэр Умбреж, – смиренно обратился я к моему «учителю», – вы ведь мне строго-настрого приказали (чего он, разумеется, никогда не делал: смотри выше) во всём повиноваться приказам любого из рыцарей, невзирая на обстоятельства. Но в данном случае я этим правилом пренебрёг. Мне так хотелось спасти от гибели одного из отважнейших рыцарей нашего короля! Я пытался вести себя как герой, милорды. Чтобы уподобиться вам. – Все милорды как один снова одобрительно закивали. Мне стало трудно дышать. Я и вправду выложился до конца, неся всю эту чушь. – А после... после того, как я в очередной раз помешал сэру Грэнитцу осуществить его замысел...

Но тут слово взяла Розали.

– О, что это было за зрелище, милорды! – вскричала она, шмыгнув носом.

У меня потемнело в глазах. Стоило одному только неверному слову слететь с этих прелестных губ, и мы оба погибли бы безвозвратно. Но Розали на сей раз оказалась на высоте. Я даже не ожидал от неё такого.

– Ведь сила и боевые навыки моего супруга – это нечто из ряда вон выходящее. Но этот юноша... этот скромный оруженосец сражался против него как лев! Он почти ни в чём не уступал милорду Грэнитцу, он был так близок к тому, чтобы его спасти... – Тут она вытерла слёзы, катившиеся по щекам. – Но в конце концов мой благородный супруг одолел его и... и осуществил свой ужасный замысел. Супруг мой бросился на свой страшный острый меч, который пронзил его грудь, как все вы видите. Последнее, что мы с сэром оруженосцем услыхали, было: «Во имя чести!» Он это произнёс, когда клинок уже пробил его бесстрашное сердце.

Это звучало чертовски трогательно и поэтично. Представляете, даже Юстус зашмыгал носом! Я мысленно ей аплодировал.

После того как Розали закончила своё выступление, все взоры обратились на короля. Рыцари могли сомневаться в правдивости моего рассказа, они могли недоумевать и в душе оспаривать мои слова, но в конечном итоге судить обо всём дозволено было одному лишь королю. Его мнение очерчивало и исчерпывало любую реальность.

Он же не сводил с меня пристального, изучающего взгляда и молчал. У меня насчёт его величества давно сложилось определённое мнение. Я его побаивался. И чувствовал себя, как вы догадываетесь, далеко не лучшим образом. Должна же была его репутация человека тонкого и проницательного хоть на чём-то основываться. А если так, то он может в два счёта вывести меня на чистую воду.

Но наконец эта пытка молчанием закончилась. Его величество негромко произнёс два слова, только два:

– Славная работа. – Ничего к этому не добавив, он повернулся и вышел из покоев Гранита, а шут вприпрыжку помчался за ним следом.

За те несколько секунд, пока король молчал, я столько раз мысленно простился с жизнью, что теперь, когда всё закончилось благополучно, едва не свалился наземь от пережитого. Мне стоило большого труда устоять на ногах. Некоторые из рыцарей подходили ко мне и одобрительно трепали по плечу, другие окружили погибшего боевого товарища и склонились над ним, один или двое выражали бедняжке Розали свои соболезнования и предлагали помощь.

Поймав на себе мой взгляд, она потупилась с притворной скромностью, а между тем всем своим видом словно говорила мне: «Видишь, я ещё половчей тебя умею врать!» Ещё бы она этого не умела! После такой богатой практики. Я в душе за неё порадовался. Она-то оказалась в завидном положении, обретя свободу от чурбана Гранита, унаследовав титул и все его владения и получив возможность флиртовать и заводить шашни с кем ей вздумается. Интимные услуги оруженосца и чистильщика конюшен ей вряд ли впредь понадобятся. Да и мне осторожности ради следует отныне держаться от неё подальше, как ни мила она моему сердцу. Не приведи бог чтобы после всего этого чудовищного нагромождения лжи нас кто-нибудь увидел вместе. Это сразу повлекло бы за собой разоблачение и расправу.

Трое или четверо рыцарей тем временем поволокли тело старины Гранита прочь из спальни. Оставшиеся, пыжась от гордости, что-то мне толковали о чести и отваге, а я так устал, что только кивал им в ответ, не вслушиваясь в слова. Да и говорили они ради того только, чтобы внимать самим себе, а вовсе не в расчёте на мои комментарии. Я бессмысленно улыбался, глядя на них, а сам всё ещё дивился тому, как мне отчаянно повезло остаться в живых.

Я ведь не чета им всем, поверьте. Я никогда в жизни не мечтал о славе, о приключениях и дальних путешествиях. Мне немногого в жизни хотелось: прежде всего выжить, а ещё – обзавестись собственными землями, ну, может, вдобавок заодно и титулом, отомстить моему негодяю папаше и отыскать и прикончить ещё одного человека, и всё это по возможности с наименьшим риском для своей шкуры. А после доживать остаток своих дней в благословенной праздности. А покуда всё это не осуществится, я считал за благо лишний раз не высовываться. Так голова целей будет.

Однако же власть и возможность обогащения и прочие блага достаются главным образом тем, кто умеет обратить на себя внимание вышестоящих особ. И как ни странно в тот день мне удалось, казалось бы, невозможное – привлечь к себе внимание, выказать себя храбрецом в глазах короля и его рыцарей, руководствуясь при этом только одним – как бы удержать голову на плечах. И хотя опасность, которой я подвергался, оказалась всамделишной, храбрость моя осталась иллюзорной.

– Невпопад...

Подняв голову, я обнаружил, что король возвратился в покои Гранита. Все тотчас же смолкли.

– Я намерен поручить тебе выполнение одной весьма деликатной, весьма опасной и весьма важной миссии. Изволь явиться через час. – Он кивнул, давая понять, что разговор окончен, и снова, на сей раз уже окончательно, покинул спальню Гранита.

– Вот ведь счастливчик, – завистливо вздохнул Кореолис.

– Избран его величеством для важной и опасной миссии, – мечтательно произнёс Юстус. – Помню, как меня когда-то впервые удостоили такой чести. Он выставил вперёд руку, на которой недоставало трёх пальцев. – Я тогда легко отделался. За везение надо платить, дружок. А теперь вот и тебе повезло. Поздравляю!

По спине у меня пробежал холодок. Я вдруг явственно представил себе призрак Гранита, с торжествующим хохотом повторяющий слова Юстуса о моём везении.

2

Я, как вы догадываетесь, никакой не писатель и не историк. Разве что вот врать умею мастерски, а это, говорят, главный залог успеха в обоих упомянутых ремёслах. А ещё я слыхал, что читателям непременно подавай что-нибудь этакое захватывающее, занимательное в самом начале рассказа, чтобы подогреть их интерес. Им, дескать, требуется сразу уяснить, о ком и о чём пойдёт речь, где и как будут развиваться события. Я считаю такое их желание вполне справедливым. Хотя что касается моей собственной жизни, то я никогда вплоть до сего момента не знал, как и где будут происходить события, в которых мне доведётся участвовать, и где в конечном итоге окажусь я сам. Должен заметить, что у меня и выбора-то особого не было: мне предложили только эту жизнь, мою собственную, единственную, и прожить я должен был именно её, а не какую-нибудь другую. Однако я далёк от желания ввергнуть вас, любезных моих читателей, готовых совершенно добровольно проследить за всеми перипетиями моей жизни, в сумбур и хаос, которые сделались неотъемлемыми чертами моего существования. Поэтому оговорюсь, что предыдущая глава служила всего лишь неким прологом, считайте её, если угодно, только беглым наброском моего портрета и того окружения, в котором я пребывал.

А теперь, когда вы получили некоторое понятие о том, что я в шутку именую своей карьерой, я с вашего позволения вернусь назад и поведу повествование начиная с самого подходящего во всех отношениях момента – с начала. В своё время, примерно посередине рассказа, мы с вами, обещаю, вновь очутимся там, где развернулись события первой главы. Также и конец займёт в этой повести подобающее ему место, как это почти всегда и бывает.

Ну что ж, теперь приступим к рассказу...

Подлинного имени моей матери я никогда не знал. Не подумайте только, что она меня бросила, ничего подобного! Просто не сочла нужным представиться. О, она себя всегда как-то именовала, самые причудливые имена и прозвища толстенным слоем, подобным пыли на исподе кровати, оседали в её памяти. Она придумывала себе новое прозвание не реже раза в месяц, а порой меняла их каждую неделю, в зависимости от настроения. Не знаю, откуда у неё появилась эта странная привычка. Возможно, таким образом она надеялась дистанцироваться от себя прежней. Не исключаю также и того, что в глубине души она не переставала жить какой-то выдуманной жизнью и всякий раз называлась именами, которые, по её мнению, лучше всего подходили героине очередного воображаемого сюжета. А может, просто была не в себе.

Я же, чтобы не запутаться самому и паче чаяния не свести с ума читателя, буду впредь называть её именем, которое она носила, когда вынашивала меня: Маделайн.

Внешность у Маделайн была самая что ни на есть заурядная. Вероятно, когда-то в юности она и отличалась миловидностью, но к моменту нашего знакомства почти полностью её утратила. Воспоминаниями о событиях ранних лет своей жизни она со мной делилась неохотно и скупо, но по её отрывочным фразам, а также по достаточно резким комментариям окружающих я всё же составил себе более или менее внятное представление о годах её девичества. И оказалось, что она забеременела совсем ещё в юном возрасте от какого-то странствующего рыцаря. Маделайн просто помешалась на рыцарях едва ли не с самого детства. Она их боготворила, она до такой степени перед ними преклонялась, что однажды-таки её коленопреклонённое положение перед очередным представителем этой породы людей естественным образом трансформировалось в лежачее. Связь с рыцарем была для неё пределом мечтаний. А для её избранника этот недолгий роман наверняка не представлял ничего особенного – всего лишь очередная интрижка с податливой молодой горожанкой, щедро оделявшей его ласками на мягкой траве под сенью высоких деревьев. Как бы там ни было, рыцарь после недолгой остановки в городке, где жила Маделайн, отправился своей дорогой, она же менее чем через месяц почувствовала первые приступы утренней тошноты, зачастую сопутствующей началу беременности.

Она вполне могла бы избавиться от этого бремени, прибегнув к услугам опытной повитухи, но, представьте себе, никто на свете так по-идиотски трепетно не относился к жизни во всех её проявлениях, как наша Маделайн. Я не оговорился – по-моему, всех, кто почитает зарождающуюся и новорождённую жизнь чудом, иначе как идиотами не назовёшь. Мы, люди, пыжимся от гордости, произведя на свет единственное дитя, а между тем драконы чуть не каждый год откладывают по полдюжины яиц, и из каждого вылупляется маленький детёныш. Это вам как? Тоже мне невидаль – размножение, продолжение рода, если этим с невероятным успехом занимаются даже мухи. Жизнь – чудо?! Вот уж глупость несусветная! В том, чтобы наводнить планету младенцами, никакого чуда нет и в помине, я так считаю. Вот вырастить да выучить их всех, на ноги поставить каждого – дело другое. Но ведь любое живое существо, чем оно активнее плодится, тем меньше способно заботиться о каждом из своих детёнышей, о том, чтобы тот по меньшей мере выжил и возмужал.

Маделайн сообщила любящим и добрым родителям о своей беременности, и папаша тотчас же вытолкал её за дверь, сказав, что они, благодарение Богу, люди приличные и такого позора в своём доме не потерпят.

Вы глубоко заблуждаетесь, если полагаете, что Маделайн была изгнана из дома с маленьким Невпопадом, скорчившимся и медленно подрастающим у неё в утробе. Нет, я был зачат куда менее... прозаично, если хотите.

Маделайн было некуда идти и некого просить о помощи. Приходилось заботиться о себе самой. И надо же было такому случиться, что недели через две после своего позорного изгнания из дома, лёжа на груде опавших листьев в самодельном шалаше в чаще Элдервуда, она вдруг почувствовала резкую боль внизу живота. Над головой у неё гремел гром, сверкали молнии. Это придало происходившему заметное сходство со сценой из классической драмы. Вернее, вся эта жалкая и глупая история, по правде говоря, куда больше походила на мелодраму. В общем, к утру из чрева бедной Маделайн исторглось какое-то кровавое месиво. Никаких повитух, никаких младенцев. Вот ведь невезение! Стоило ей придержать дома язык в течение ещё каких-то пары недель, и природа сама избавила бы её от последствий ложного шага, а следовательно, и от необходимости оповещать о нём родителей.

Теперь же, хотя она больше не была беременна, о возвращении под родительский кров по-прежнему не могло быть и речи. Отец ясно дал ей понять, что считает её вину непростительной. Беременная или нет, она нарушила строгие нормы морали, которым должна следовать любая добродетельная женщина, лишившись же добродетели, она сделалась не кем иным, как непотребной девкой, беспутной особой, которой нет и не может быть места в его доме. И Маделайн, поскольку путь назад ей был заказан, устремилась вперёд.

Она повела скитальческую жизнь, избирая преимущественно малохоженые дороги и полузаросшие тропинки и сторонясь проезжих трактов. То было время тяжких испытаний для юной Маделайн, но в разговорах со мной она всегда о нём вспоминала как о долгом захватывающем приключении. Она с горящими глазами рассказывала мне о существах, которых ей в ту пору довелось повстречать, – о единорогах, драконах, оборотнях. С её слов выходило, что Элдервуд прямо-таки наводнён подобными созданиями.

А однажды, если верить словам Маделайн, она стала свидетельницей события поистине чудесного и удивительного – рождения феникса. Подобное очень редко случается, ведь фениксов на белом свете раз-два и обчёлся, и они не размножаются, как прочие живые существа, а сгорают и вновь возрождаются из пепла, когда придёт срок.

Маделайн рассказывала, что та памятная ночь выдалась на редкость холодной и ветреной. Она лежала, скорчившись, в своём шалаше, потому как у неё не было ни денег, чтобы нанять комнату в трактире, ни работы, которую в те времена найти было нисколько не легче, чем теперь. Она чувствовала, как от холода немеют пальцы на ногах и руках, и старалась всё время ими шевелить, чтобы они не отмёрзли напрочь.

И вдруг она ощутила кожей лица дуновение тёплого ветерка. Маделайн пыталась себя убедить, что это ей только чудится – в самом деле, откуда было взяться теплу в промозглую ветреную ночь в чаще леса? Но порывы ветра, дувшего как раз в сторону входного отверстия её убогого шалаша, становились всё горячее, и она решила, что это, скорей всего, жар от костра, который развёл где-нибудь поблизости случайный путник (вполне возможно, из числа беглых преступников или бандитов с большой дороги). Маделайн всегда страшилась встреч с подобными представителями рода человеческого, но в ту ночь эти её страхи уступили место опасению замёрзнуть насмерть.

И потому она не долго думая вылезла из шалаша и побрела сквозь чащу Элдервуда, туда, откуда так заманчиво тянуло теплом. Она шла, выставив ладони вперёд и продолжая разминать озябшие пальцы – её нитяные перчатки, протёртые до дыр, совсем не спасали от холода. Впереди она разглядела поляну, а подойдя к ней, так и застыла на месте от изумления.

Посреди поляны стояла огромная птица, охваченная пламенем.

Маделайн, разумеется, никогда прежде ничего подобного не видела и решила было, что это не иначе как птица Рух, которую облили горючей смесью и подожгли какие-то злодеи охотники. Она оглянулась в поисках этих негодяев, но оказалось, что нигде поблизости не было видно и слышно ни одной живой души, кроме неё самой и несчастного обречённого создания. И лишь постепенно до Маделайн дошло, что огромная птица вовсе не была жертвой чьего-то злого умысла. Она просто самовоспламенилась, причём не снаружи, а изнутри. Пламя, пожиравшее её, возникло в глубинах её существа. Птица, сгорая, не издавала никаких звуков, из чего Маделайн заключила, что та не испытывает страданий. Странное создание, судя по его виду, принимало свою судьбу с величавым спокойствием. Маделайн стояла на месте, не в силах шевельнуться, и глаз не сводила с горевшей птицы.

Вскоре от неё осталась одна лишь, хотя и довольно высокая, горка пепла. Но даже и в этот момент Маделайн не догадалась, чему она стала невольной свидетельницей. Говоря по правде, она тогда и вообще-то не очень хорошо соображала, поскольку незадолго перед тем едва не замёрзла насмерть да вдобавок ещё и проголодалась, потому как ничего не ела несколько последних дней. Она сделала несколько осторожных шагов к дымившимся останкам птицы в надежде отыскать в груде пепла хоть немного свежезапеченного мяса, чтобы наполнить им свой живот.

Но пепел вдруг начал шевелиться, и Маделайн снова замерла на месте. Она так струхнула, что бросилась бы бежать оттуда во весь дух, если б только могла заставить свои ноги повиноваться. Но они словно одеревенели. Медленно-медленно, с огромным трудом переставляя их, она попятилась, потом ухватилась за ствол ближайшего из деревьев у края поляны и схоронилась за ним. Любопытство победило её страх, и вскоре она отважилась выглянуть из-за дерева. На поляне творилось нечто совсем уж невообразимое: порыв ветра подхватил с земли пепел, вскружил его и разнёс в разные стороны, а на месте сгоревшей птицы очутилась другая, как две капли воды на неё похожая, но живая и невредимая. Маделайн сперва решила было, что бедняге чудом удалось спастись из огня. Но ей пришлось от этой мысли отказаться – перья у этого нового создания были гладкие и блестящие, ни одно из них не то что не обгорело, но не было даже опалено.

И тут Маделайн наконец догадалась, что именно ей посчастливилось увидеть.

Феникс расправил свои огромные крылья – мать уверяла, что на каждое из них могло бы усесться человек по десять, да ещё, пожалуй, и место бы осталось, – закинул голову вверх и издал ликующий крик, такой пронзительный, что Маделайн едва не оглохла, и с тех пор у неё постоянно слегка звенело в ушах. А потом он взмыл в ночное небо и вскорости исчез из виду, только хлопья оставшегося пепла ещё кружили над поляной.

Мать восприняла всё это как знак свыше. Предзнаменование, если хотите. Потому как человек не может, став свидетелем одного из редчайших на свете событий, не перемениться при этом внутренне. Есть, к примеру, такие, кто верит, что падающая звезда предвещает скорое рождение или смерть кого-то из великих мира сего. Но в таком случае возрождение феникса, явление куда более значительное и куда менее изученное, не может не быть провозвестником важных перемен в судьбе того, кто за ним наблюдал. Вот Маделайн и решила, что само Провидение указало ей путь к этой поляне, а значит, ей уготована великая судьба. А поскольку перед её глазами свершились одновременно и смерть и рождение, она не сомневалась, что ей, в свою очередь, предстоит вскорости пережить нечто необычайное и непременно связанное также либо со смертью, либо с рождением. Либо с тем и другим одновременно.

Я, честно говоря, далёк от того, чтобы над ней насмехаться за подобные мысли. Она была так одинока и несчастна, так молода. Надо же ей было что-то придумать себе в утешение. Что-то такое, что дало бы ей силы жить дальше.

И вот на следующее утро, воодушевлённая своим ночным приключением, Маделайн покинула лесное убежище. Она себя убедила, что коли уж ей уготована великая судьба, так неплохо бы отправиться на её поиски. Она больше не боялась ни бродяг, ни разбойников и смело шла торными тропами, поскольку верила, что сама судьба защитит её от любой опасности. Когда она мне об этом рассказывала, я внутренне содрогнулся при мысли о риске, которому она себя таким образом подвергала. Но, представьте себе, она бродила по большим дорогам с неделю, если не больше, и осталась невредима. Так что, может, судьба и вправду была тогда на её стороне.

После недолгих своих странствий Маделайн очутилась наконец на самой границе королевства Истерия, которым в то время правил король Руфус Де Вейн. Несколько властителей соседних мелких государств жаждали завладеть его троном. Сам Де Вейн правителем был, по общему мнению, весьма слабым, хотя и заявлял всем и каждому без ложной скромности, что у него, мол, железная рука. Главным претендентом на истерийский престол был тогда Рунсибел Сильный. Такое прозвище он сам себе придумал и стремился любой ценой его оправдать. Рунсибел был известен как человек немногословный, но при этом волевой и энергичный. Словам он предпочитал действия, а если и высказывался при тех, кто готов был подхватить и пересказывать на каждом углу его речи, то лишь об идеальном королевстве, где его приближённые, которых он произведёт в рыцари, станут на страже свободы, справедливости и терпимости, вследствие чего в державе наступит золотой век.

Все эти заманчивые обещания не производили никакого впечатления на ремесленников и крестьян, изнурённых год от года увеличивавшимися военными податями. Они были так озабочены тем, чтобы выжить и кое-как свести концы с концами, что им было не до политики.

Что же до Маделайн, то она набрела однажды на небольшое скромное заведение, на вывеске которого значилось: «Трактир Строкера». Хозяином и управляющим трактира являлся, как нетрудно догадаться, джентльмен по фамилии Строкер.

Хотя, разумеется, применительно к нему слово «джентльмен» можно употребить разве что в шутку. Этого типа вполне справедливо было бы именовать мерзавцем, гадом, ублюдком, скотиной – короче, любым бранным словом. Строкер был жирным до безобразия, с ляжками как два свиных окорока. А мозгов у него в голове имелось... никак не больше, чем в упомянутом окороке. Сообразительности ему хватало ровно настолько, чтобы лебезить перед клиентами и всячески им угождать, когда же дело шло о работниках, находившихся у него в подчинении и в его почти безраздельной власти, тут он тупел прямо на глазах. Маделайн, которая зашла в трактир немного передохнуть и подкрепиться, «повезло» – Строкеру как раз понадобилась служанка взамен той несчастной девчонки, что накануне померла от пищевого отравления (не иначе как отведав какое-то из блюд, которыми Строкер потчевал слуг, хотя сам он это горячо отрицал).

Так что когда Маделайн робко спросила у него, не найдётся ли для неё в трактире какой-нибудь работы, он с готовностью нанял её в служанки. Едва взглянув на его тяжёлую нижнюю челюсть, щетину, покрывавшую жирные щёки, на его полуприщуренный и косящий левый глаз, на его многочисленные подбородки, едва услыхав его тяжёлый и явно застарелый кашель (который, как мне хотелось бы верить, являлся симптомом смертельного недуга), Маделайн поняла, что будущий её хозяин являл собой немалую проблему.

И она оказалась совершенно права.

Нет, не подумайте только, что Строкер стал её домогаться. Как ни странно, у него никогда не возникало ни малейшего желания посягнуть на сомнительную добродетель какой-либо из трактирных служанок. Сам он острил по этому поводу, что не желает ни подвергать себя риску подхватить дурную болезнь, ни наводнять мир ублюдками, которых и без того хватает. Кое-кто осторожным шёпотом (и убедившись, что Строкера нет поблизости) высказывал предположение, что хозяин трактира предпочитает какие-нибудь иные способы удовлетворения своей похоти. Что до меня, то теперь, зная о нём довольно много, я склонён считать, что он просто страдал бессилием. Кстати, этим вполне можно объяснить его злобность и жестокость. Чего ещё ждать от мужчины, который не только не владеет мечом, но даже, образно говоря, не в состоянии вытащить его из ножен? Не иначе как именно по этой причине он так скверно обходился со всеми женщинами, которые ему служили. Ведь все они были так для него доступны и при этом... недосягаемы. Всего каких-то несколько дюймов, а вот поди ж ты...

В общем, надеюсь, вы меня поняли.

Но Строкер отыгрывался на служанках иными способами. По крайней мере на моей матери. Ей приходилось тяжелей, чем остальным, потому как они у Строкера только служили, им было куда уйти поздним вечером, после трудового дня, к тому же у всех имелись родители или мужья, или приятели на худой конец. А с Маделайн, с моей матерью, всё обстояло иначе. Не было у неё ни своего угла, ни близких. И Строкер предоставил ей каморку, в которой ни до, ни после неё никто не ночевал – она находилась так далеко от трактирной печи, что там всегда, по-моему даже и летом, царил жуткий холод. Но моя мать после жизни в лесном шалаше была малочувствительна к подобным неудобствам. В трактирной каморке она по крайней мере могла вытянуться во весь рост на тощем тюфячке и укрыться ветхим одеялом, здесь она была защищена от снега, дождя и ветра. И хотя крыша над её комнатой протекала, Маделайн неизменно ухитрялась устроиться так, чтобы струйки дождя не лились ей на голову и грудь.

Строкер сразу потребовал, чтобы она кроме выполнения обычных работ ещё и развлекала клиентов беседой. И Маделайн на это согласилась. Но когда некоторые из них возжелали от неё большего – Маделайн в ту пору была ещё весьма привлекательной, – она вежливо, но твёрдо им отказала. Строкер имел над ней огромную власть, он попробовал было настоять, но Маделайн впервые за всё время своей службы у него дала ему решительный отпор. И он, при всей своей тупости, сообразил, что давить на неё бесполезно. Маделайн тогда поверила, что он отказался от этих своих видов на неё. Бедняжка ошибалась. Строкер просто ждал удобной минуты, чтобы воплотить в жизнь эти подлые замыслы.

Маделайн продолжала у него служить, выполняя любую работу на кухне, в обеденном зале и в комнатах для постояльцев. Она жила, не задумываясь ни о прошлом, ни о будущем. Каждый день напоминал собой предыдущий. Жизнь казалась навсегда устоявшейся.

А между тем в Истерии полностью сменилась власть. Де Вейн, как и следовало ожидать, был лишён престола. Властителем государства сделался Рунсибел, который милостиво дозволил смещённому королю сохранить голову на плечах и отправиться в ссылку. Де Вейн не оценил такого благородства. Он во всеуслышание поклялся отомстить узурпатору. А через неделю после этой клятвы его извлекли из убежища, где он скрывался, связали и сбросили в овраг глубиной с милю. Разумеется, проделал это некто неизвестный (или некие неизвестные во множественном числе). Вот так и погиб король Де Вейн, который мог бы здравствовать и посейчас, придержи он вовремя свой длинный язык.

Король Рунсибел разослал по всей стране прокламации, в которых сообщалось, что с его воцарением над Истерией воссияла новая эра. Большая часть населения державы прокламаций этих, однако, не читала, по причине своей полной безграмотности, те же немногие, кто ознакомился с их содержанием, лишь пожимали плечами, бормоча, что время, мол, покажет...

Рыцари короля предстали перед смиренными его подданными во всём своём великолепии. Повсюду в городах устраивались военные парады, показательные бои, турниры и учения. Народ дивился красоте доспехов и бравой выправке лучших представителей вооружённых сил государства. Приближённые Рунсибела состязались также и в диспутах на разнообразные темы. Король, как правило, присутствовал на таковых в качестве третейского судьи, задавая участникам наводящие вопросы и высказывая справедливые, веские и лаконичные замечания. Благодаря всему этому в нашем маленьком мирке Рунсибел и его рыцари пользовались большой популярностью.

Маделайн, как и прежде, просто бредила рыцарями. Она только о них и говорила, превознося до небес их доблесть, честь и отвагу, их галантность и воспитанность. Строкер ей на это с досадой замечал, что от её глупой трескотни просто уши вянут. Маделайн, будто и не слыша его слов, заливалась пуще прежнего. Так продолжалось вплоть до одного памятного дня, а вернее, ночи.

Дождь тогда лил как из ведра, небо то и дело испещряли молнии, грохотал гром.

В трактире не смолкали разговоры. Посетители и хозяин обсуждали дела королевства, в частности беспорядки, устроенные драконами на восточных территориях, причём мнения о том, являлись ли эти волнения стихийными или же были инспирированы неким индивидуумом королевского либо колдовского происхождения, разделились почти поровну. Лишь одно было известно всем и каждому наверняка – воины Рунсибела отразили угрозу, хотя и не без потерь, в особенности среди мирного населения.

Исчерпав эту тему, Строкер и его гости заговорили о погоде, кляня её на чём свет стоит. Кто-то предположил, что не иначе как драконий бог разгневался и наслал на Истерию этот ураган с дождём. Многие с этим согласились и стали уверять остальных, что дождь – это не что иное, как слёзы драконьего бога, а молнии – сверкание его глаз. Один из посетителей высказал мнение, что нынешний ураган – это всего лишь зримое проявление борьбы добра со злом, а может, порядка с хаосом, происходящей высоко в небесных сферах. А какой-то чудак стал вдруг всех уверять, что гром и молния образуются из-за перегрева каких-то невидимых глазу частиц. Ну, тут все разозлились на беднягу и выволокли его прочь, на милость урагана, и его почти у самого порога трактира убило молнией, что вызвало у остальных гостей приступ безудержного веселья.

Но стоило только всем угомониться, как дверь распахнулась и в зал ввалились с полдюжины рыцарей в доспехах и при оружии. Зрелище было впечатляющее, что и говорить. Выглядели все они так, что казалось, им не было никакого дела до погоды: держались прямо, не поёживались от сырости, не пытались стряхнуть с лиц и доспехов капли дождя. Я ведь уже говорил, какая буря разыгралась в тот вечер. С ними был ещё один спутник, седьмой по счёту, только не рыцарь – невысокого роста, сутулый, в тяжёлом плаще с капюшоном. Мать моя при виде него решила, что он, поди, из друидов, а может, слуга или оруженосец, священник или, чего доброго, чародей. Последних в тех краях называли ещё плетельщиками. Редко кому из них случалось появиться вблизи трактира Строкера. Они придерживались тех путей, над которыми в воздухе вились вытканные ими самими невидимые нити, а заведение Строкера находилось на изрядном от них расстоянии. И вовсе не случайно. Строкер плетельщиков терпеть не мог и, прежде чем купить трактир, убедился, что строение расположено вдалеке от «путеводных» нитей колдунов. Его злила манера последних, возникнув ниоткуда, словно из воздуха, наесться, напиться, внушить трактирщику, что тот получил щедрую плату за своё угощение, а после прикоснуться к своей дурацкой нити и исчезнуть без следа. Разумеется, и не подумав рассчитаться с хозяином. Строкеру, как вы, поди, сами догадались, такие шутки были совсем не по нутру.

Рыцари молча остановились у дверей. Молчали и посетители, сидевшие за столом, и Строкер. Последний, вздрогнув и втянув голову в плечи при очередном ударе грома, который, как всем показалось, раздался непосредственно под крышей трактира, обогнул стойку бара и в нерешительности застыл у её края. Он не знал, чего ожидать от столь грозной компании, и на всякий случай нащупал ладонью рукоятку палаша, который держал под стойкой. Хотя и понимал, что в одиночку, вздумай сэры рыцари разгромить его трактир в пух и прах, ему с ними не справиться, а рассчитывать на помощь посетителей нечего и думать.

Но всё разрешилось на редкость для него благополучно. Один из рыцарей – вероятно, предводитель небольшого отряда – выступил вперёд, и при этом движении его доспехи заблистали сверху донизу, отразив пламя свечей. Голос его, когда он вежливо заговорил со Строкером, оказался на удивление тихим и приятным.

– Мы желаем занять отдельное помещение, – сказал рыцарь, – чтобы принять пищу и утолить жажду, а также побеседовать о своих делах вдали от посторонних глаз и ушей. Отрядите также служанку, которая была бы в полном нашем распоряжении и выполняла бы все наши приказания.

Строкер сообразил, что рыцари не собираются сию же минуту предать его заведение огню и мечу, и от радости настолько осмелел, что, пару раз глухо кашлянув, спросил:

– И всё это я вам должен предоставить по доброте сердечной? Или вы изволите заплатить?

Рыцарь молча извлёк из-за пояса кожаный мешочек, взвесил его на руке и небрежным движением бросил Строкеру. Тот его поймал на лету, развязал тесёмку и глянул внутрь. Судя по улыбке, в которой расплылось его жирное лицо, там было достаточно золотых, чтобы удовлетворить даже его алчность. Рыцарь верно истолковал эту ухмылку:

– Этого будет довольно не только в уплату за всё, что мы у тебя потребуем, но и на то, чтобы угостить выпивкой всех, кто нынче собрался под крышей твоего славного заведения.

Посетители все как один разразились одобрительными криками. Выпивохи, они всегда и повсюду одинаковы: поставьте им выпивку, и они ваши.

Следует отметить, что Маделайн всё это время так и поедала глазами шестёрку рыцарей. Она за всю свою жизнь видела только одного из представителей этого достойного сословия, но он, как она сама мне потом рассказывала, значительно уступал по всем статьям любому из тех, кто так неожиданно удостоил чести своего посещения жалкий трактир, где она служила. Она наблюдала за ними из дальнего угла зала, а сама тем временем машинально приглаживала волосы и оправляла свою мешковатую юбку. От взгляда Строкера не укрылось её радостное возбуждение, и он повернулся к ней и подозвал её к себе. Она бросилась к нему сама не своя от счастья.

– Ты поступаешь в распоряжение этих джентльменов на весь остаток вечера, – прорычал Строкер. – И станешь делать всё, что они изволят приказать. Проводи их... – Он запнулся на мгновение и продолжил, возвысив голос: – В зал Мажестик. – И покосился на рыцарей, которые, впрочем, остались совершенно безучастны к его словам. Лишь тот, кто вёл переговоры, высокомерно кивнул головой.

Маделайн растерянно переспросила:

– Куда-куда?

Строкер сердито нахмурился и сквозь зубы процедил:

– Ну, в дальнюю комнату. Да что мне тебя учить? Сама знаешь!

Разумеется, она знала, где расположена дальняя комната. Она отделялась от остальных помещений небольшим коридором. Но её никогда никто не называл ни залом Мажестик, ни ещё как-либо – только дальней комнатой, и ни больше. Маделайн, видите ли, во многих отношениях была всё ещё на удивление наивна. И оставалась такой вплоть до событий описываемой мною ночи. Поэтому она пожала плечами и, ни слова не говоря, проводила рыцарей в комнату, которую Строкер для них предназначил. Главный из отряда оглядел помещение и равнодушно бросил:

– Сойдёт.

Всё убранство «зала Мажестик» составляли длинный стол и тянувшиеся вдоль него некрашеные скамьи, на которые и уселись рыцари и их низкорослый спутник. Маделайн стала им прислуживать. Мужчины не обращали на неё никакого внимания, а говорили о своём – тихо и обеспокоенно. Маделайн решила про себя, что не иначе как они обсуждают дела государственной важности, знать о которых надлежит одному лишь королю, да ещё этим рыцарям. И больше никому на свете. Она только и делала, что приносила им из кухни новые кувшины мёда, кружки и блюда со снедью. Она сумела обуздать своё природное любопытство и запретила себе вслушиваться в их речи, счастливая уже тем, что дышит одним воздухом с ними.

Минуты складывались в часы. Шторм не утихал, вследствие чего некоторые из посетителей трактира решили в нём заночевать. Один за другим они погружались в сон, роняя головы на стол в общем зале. Некоторые продолжали сжимать в руках стаканы и ручки вместительных кружек. Маделайн ловко маневрировала между сонными пьянчужками, пробираясь на кухню и обратно с кувшинами эля для знатных гостей. Единственным кроме неё, кто не спал в трактире в этот поздний час (не считая, разумеется, рыцарей и их спутника), был Строкер. Он продолжал зорко наблюдать за происходящим.

Когда Маделайн в очередной раз вошла в комнату, где сидели рыцари, ей вдруг стало как-то неуютно. В душе её шевельнулось что-то похожее на недоброе предчувствие. Рыцари все как один в упор смотрели на неё, хотя прежде вообще не замечали, а поглядывали лишь друг на друга да в кружки, которые она им подавала. Теперь же она стала объектом их пристального внимания. Они её изучали, причём явно не без удовольствия.

Моя мать, бедняжка, была чрезвычайно польщена таким вниманием. Она подавила страх, начавший было закрадываться в душу, и просто упивалась своим успехом у столь знатных и представительных господ.

Она с улыбкой поставила перед каждым из них по полной кружке – тук-тук-тук, – в точности как уже проделывала бессчётное число раз за тот вечер. Рыцари прежде тотчас же хватались за ручки своих сосудов с элем или мёдом, словно опасаясь, что кто-то может ворваться в комнату и завладеть ими. Теперь же никто из них даже не шелохнулся. Всё их внимание было сосредоточено на Маделайн.

Это придало ей смелости, и она, вместо того чтобы бежать прочь без оглядки (хотя, конечно, это вряд ли бы её спасло), поклонилась им и церемонно (так, во всяком случае, ей казалось) произнесла:

– Джентльмены, я не знаю ваших имён... Целый вечер вам прислуживаю, а мы с вами так и не познакомились. Вы не представились мне... а я вам...

– В этом нет нужды, – прервал её кто-то из рыцарей.

– Ну-у, – растерялась Маделайн. Она сочла за лучшее ответить на его резкость ещё большей любезностью и простодушно улыбнулась. – В случае если вам ещё что-нибудь от меня понадобится, моё имя...

Но они не дали ей договорить. Один из них вдруг оказался рядом с ней. Он двигался так стремительно, что Маделайн не заметила, как он вскочил и выбежал из-за стола. Он зажал ей рот ладонью и грубо швырнул на стол. Она пыталась закричать от страха и неожиданности, но вместо крика из груди её вырвался жалобный стон. Да и тот заглушило лязганье стали: остальные рыцари поспешно разоружались.

– Держи крепче, – крикнул кто-то из них своему товарищу, видя, как отчаянно бьётся в его руках Маделайн, пытаясь освободиться.

Грянул гром, и комнату осветила молния, и Маделайн, которая всё ещё надеялась избежать того, что с ней собирались сотворить сэры рыцари, вонзила зубы в ладонь, которая зажимала ей рот. Рыцарь ойкнул и невольно ослабил хватку. Маделайн же набрала полную грудь воздуха и истошно, пронзительно закричала. Но в эту же секунду очередной оглушительный раскат грома перекрыл её вопль, так что никто в трактире его не услыхал.

Маделайн, во всяком случае, была уверена, что всё обстояло именно так. А я нисколько бы не удивился, если б оказалось, что Строкер прекрасно слышал этот крик горя и отчаяния, но предпочёл ни во что не вмешиваться. В самом деле, с чего бы ему спешить к ней на помощь? Он никогда особо не любил Маделайн, зато золото просто боготворил. И сам с готовностью всадил бы ей в горло нож, если б это сулило ему барыш.

Ирония ситуации заключалась в том, что мать моя, во-первых, успела уже распроститься со своей девственностью, а во-вторых, была без ума от рыцарей. Они для неё были всё равно что боги, спустившиеся с небес. И эта компания могла бы запросто добиться от неё чего угодно, стоило им только шепнуть ей пару ласковых словечек да угостить лакомой едой и выпивкой со своего стола. Не уверен, что она с лёгкостью согласилась бы уступить вожделениям всех шестерых... Хотя, впрочем, меня и это не удивило бы. Но подобное было не в их характере. Они, эти, с позволения сказать, благородные сэры, привыкли всего добиваться силой. Разумеется, со знатными леди они держались галантно и предупредительно, но церемониться с трактирной служанкой, заигрывать с ней, добиваясь её благосклонности, – это, по их мнению, было уж слишком... Видимо, им вдобавок ко всему ещё и жаль было времени на уговоры – с непредсказуемым результатом. Короче, с их точки зрения, Маделайн заслуживала только одного – чтобы ею воспользоваться, не спрашивая её согласия, как им заблагорассудится. Ведь именно так они уговорились со Строкером.

И они один за другим её насиловали, прямо там, на кухонном столе. Его поверхность, изрезанная ножами и кинжалами многочисленных посетителей, царапала её голые ягодицы, на груди и рёбрах появились синяки от соприкосновения с доспехами рыцарей, которые, удовлетворяя свою похоть, нимало не заботились о том, чтобы не причинять Маделайн лишних страданий. Что же касается той части её организма, которой досталось больше всего, то сперва, во время первых двух или трёх соитий, Маделайн испытала в нижней части живота резкую боль, но потом всё её тело утратило чувствительность, а сознание погрузилось в туман. Оно просто отключилось под натиском впечатлений, которые в нём не умещались.

Вот такому развлечению предавались шестеро рыцарей короля Рунсибела Сильного в ту ненастную ночь. Они поочерёдно насиловали Маделайн на длинном столе, сдвинув в сторону кружки с недопитым элем. И даже тот из них, кто и рыцарем-то не был, тоже овладел ею, а потом они проделали это снова, один за другим.

Маделайн давно уже не пыталась им сопротивляться. Она лежала на столе совершенно неподвижно, словно воловья туша, словно мешок муки или груда зёрна, и мысленно пребывала в волшебном царстве, где её окружали танцующие единороги, а она, невинная и добродетельная леди, протягивала им ладони, которые они, приближаясь к ней поодиночке, несмело трогали кончиками языков. А поблизости от неё, на большой поляне, птица феникс снова возродилась из пепла, закинула вверх голову и испустила свой победный клич, который донёсся даже до огромного пурпурного дракона, парившего в необозримой вышине на распростёртых крыльях.

Маделайн очнулась, вернувшись из своего королевства грёз на грешную землю, когда почувствовала на лице тепло солнечных лучей. Она медленно открыла глаза. Грозовую ночь сменило ясное утро. Маделайн не знала, сколько времени она пролежала без сознания на деревянном столе с раскинутыми в стороны ногами и задранными вверх юбками. Рыцарей давно и след простыл. Единственное, что ей о них напоминало, были боль и саднение между ног.

В комнату вошёл Строкер. Увидев Маделайн, он в первую минуту не смог скрыть своего удивления при виде того, в каком положении бросили её доблестные рыцари. На его толстом лице мелькнуло даже что-то вроде сочувствия. Хотя я не исключаю, что бедняжке Маделайн после стольких переживаний последнее могло просто померещиться. Впрочем, допускаю, что Строкер на краткий миг и вправду проникся к ней чем-то вроде участия и даже пожалел о том, что не пришёл минувшей ночью ей на выручку, ведь он наверняка заранее знал, чем кончится это её прислуживание семерым мужчинам в дальней комнате трактира. Но если в лице его на мгновение и проглянуло выражение почти человеческое, оно тотчас же сменилось его обычной свирепой гримасой.

– А ну приведи себя в божеский вид, – буркнул он ей. – Чёрт знает на что похожа.

Он хотел сперва ещё что-то добавить, но передумал, повернулся и вышел в коридор, хлопнув дверью. Вот так и был зачат ваш покорный слуга.

* * *
Перечитав свой рассказ об этом событии, я подумал, что по взятому мной тону меня вполне могут принять за этакого бесчувственного чурбана, человека холодного и безжалостного. Ведь как ни говори, я описывал сцену жестокого насилия, учинённого семерыми негодяями над моей собственной матерью. И поведал об этом в этакой эпически спокойной манере. Где же справедливое негодование? – возмутятся читатели. Почему он говорит об этом злодеянии без гнева и ярости? Неужто ему всё равно, каким чудовищным обстоятельствам обязан он своим появлением на свет?

Но не спешите с выводами, прошу вас! В своё оправдание скажу лишь, что негодование долгое время было единственным, что давало мне силы жить. Гнев и ярость постоянно сжигали меня изнутри. Ведь всё это учинили не какие-нибудь разбойники или бродяги без роду и племени, а рыцари – опора государственной власти. Король Рунсибел нередко похвалялся, что его приближённые – это ни много ни мало лучшие представители человечества, равных которым не было и нет. Они, дескать, превыше всего на свете ценят и с оружием в руках защищают справедливость, закон, честь и рыцарское достоинство. Моя мать на своём печальном опыте убедилась, насколько всё это, мягко говоря, не соответствовало истине. Уж кто-кто, а она-то знала, какими грязными ублюдками они являлись на деле, эти поборники чести и доблести. Выходит, одно из двух: либо Рунсибел знал, каковы они в действительности, и восхвалял их из чистого лицемерия, либо они умело водили его за нос, и в таком случае вряд ли он заслужил свою репутацию мудрого и проницательного человека, а также прозвище «Сильный», которое сам себе присвоил. Но мать моя не сделала попытки ему пожаловаться. Она смолчала, как и остальные трактирные служанки, очень ей сочувствовавшие.

Они никому ни о чём не рассказали, чтобы не навлечь на себя ещё больших бед. О, конечно же, они могли добиться аудиенции у короля и обвинить шестерых рыцарей и того, кто их сопровождал, в совершённом ими преступлении. Но Маделайн вряд ли смогла бы в точности их опознать – лица их, когда они пировали в трактире, были затенены головными уборами либо капюшонами, которые отбрасывали вниз расплывчатые тени, столь же тёмные, как и их души. Но даже сумей Маделайн узнать хотя бы одного или двоих из этой шайки, ей пришлось бы в подтверждение своих слов представить доказательства их преступления. Ни её истерзанное тело, ни дитя, которое она носила под сердцем, таковыми являться не могли – мало ли с кем нагуляла ребёнка трактирная служанка, мало ли какие проходимцы из числа клиентов Строкера изукрасили её зад и плечи ссадинами и синяками? А по закону обвинить рыцаря в тяжком преступлении без доказательств значило его оклеветать, клевета же в адрес рыцаря была равносильна самоубийству.

Вот поэтому она и смолчала. Она знала, что будет молчать, уже когда с тяжким стоном сползала с того самого стола, чтобы пойти помыться. И нисколько не сомневалась, как она сама мне потом говорила, что в ту ночь зачала ребёнка.

Вся моя злость куда-то испарилась. Как, впрочем, и горечь, и сожаления. Эти чувства, столь мучительные и острые, выгорели во мне дотла, их уничтожили десятилетия борьбы и пережитые потери, успехи и почти неизменно следовавшие за ними поражения. Перебирая в памяти события своей жизни, я лишь головой качаю, изумляясь тому, как мне всё же удавалось, удерживая в себе столько жгучей ярости и бессильной злобы, не взорваться, не сгореть заживо в этом всепожирающем огне или не погибнуть как-либо иначе, но столь же ужасно и бесславно.

Моя мать утверждала, что просто мне была уготована иная судьба, которая меня до поры до времени хранила и оберегала от всего дурного, а ярость только помогла мне выжить.

Может, она никогда и не была такой уж наивной. Возможно также, что она рассталась со своей наивностью лишь после всех испытаний, которые ей выпали. В точности как это было со мной. Удивительно, что она в конце концов не спятила. У многих на её месте стало бы неладно с головой.

Хотя возможно, что и она этого не избежала, а я ничего такого за ней не замечал, потому как и сам был малость не в себе. И боюсь, таким и остался.

3

Мать, если верить её словам, с самого дня зачатия знала о моём грядущем появлении на свет, а следовательно, и о том, что расходы её вскоре значительно возрастут. И хорошо себе представляла, как заработать побольше денег.

Видите ли, в предыдущей части моего повествования я опустил одну немаловажную деталь: когда тем солнечным утром она очнулась, лёжа на кухонном столе, то обнаружила на своём голом животе нечто весьма любопытное в добавление к той ценности (хотя и весьма сомнительной), что водворилась внутри него. Под лучами утреннего солнца посверкивала и переливалась горстка монет. То была плата благородных сэров рыцарей за пользование её телом. Жест великодушия, если хотите. Или издёвка. Похоже, я так никогда этого и не узнаю. Вознаграждение за одну-единственную её трудовую ночь оказалось более чем щедрым. Во всяком случае, Маделайн за всё время своей службы в трактире никогда ещё не доводилось столько зарабатывать. И пусть услуга, которую она против своей воли оказала рыцарям, была довольно специфическим видом трудовой деятельности, они за неё расплатились, не поскупившись.

Она схватила монеты дрожащими пальцами и сжала их в кулаке. И тогда только окончательно уверилась, что они ей не померещились.

Деньги за пользование своим телом.

Для неё это стало решением всех проблем. По крайней мере, сиюминутных. Но она мечтала и о будущем, о том, как, имея надёжный источник дохода, станет сытно кормить и тепло одевать своё дитя, оплатит его обучение, поможет пробиться в жизни и занять в ней более или менее сносное положение. Одним словом, сделать карьеру. Скорей всего, она тогда всё это себе представляла довольно смутно, твёрдо зная лишь одно: отныне она обрела возможность добывать деньги.

Нельзя сказать, что идея зарабатывать средства к существованию, продавая себя, никогда прежде не приходила ей в голову. Холодными ночами, замерзая в своём шалаше, она согласилась бы на что угодно, лишь бы погреться у очага и выспаться под крышей. Но в душе её ещё живы были моральные установки, и принципы, и, если хотите, предрассудки, усвоенные в детстве, в родительском доме, а потому она гнала от себя соблазн обрести кров и относительный достаток, сделавшись продажной женщиной. Однако ночь, проведённая в обществе рыцарей и их низкорослого слуги, положила конец её колебаниям, её упрямству. И главную роль в этом сыграло воспоминание о том, с какой лёгкостью ей удалось отключиться от происходившего и мысленно перенестись в волшебный мир покоя и безмятежности. Погрузившись в это сладостное полузабытьё, она испытала ни с чем не сравнимую радость. Перспектива возвращения в это сказочное царство её очень даже прельщала. А если ей за это станут ещё и деньги давать... то лучшего себе и представить было нельзя. Чудесное путешествие да вдобавок щедрое вознаграждение.

А ещё в ближайшие несколько месяцев она могла не опасаться, что забеременеет.

Вот так моя мать и стала проституткой.

Она не оставила службу у Строкера, а стала её совмещать со своим новым видом трудовой деятельности. Во-первых, в трактире у неё было где голову приклонить, а во-вторых, она не знала недостатка в клиентах из числа посетителей. Она быстро научилась с одного взгляда определять, к кому ей следовало подсесть, а кому только подмигнуть, чтобы добиться желаемого.

Строкер был донельзя доволен таким оборотом событий. Он, если помните, давно пытался склонить Маделайн к этому занятию. И вот наконец его желание осуществилось. Трактирщик, начисто лишённый моральных устоев, считал вполне приемлемым любое средство, при помощи которого можно было завлечь в его заведение лишних посетителей. А вдобавок он потребовал от матери, чтобы она с ним делилась частью заработка. Маделайн не возражала, она вполне могла себе это позволить, поскольку благодаря своему новому ремеслу стала зарабатывать гораздо больше, чем ей в прежние времена могло присниться.

А между тем моё присутствие в её чреве делалось всё явственней. К счастью для неё, я развивался довольно медленно. Да и родился, по правде говоря, на удивление мелким и невзрачным. Так что ей долго удавалось скрывать от всех свою беременность. Будь у Строкера хоть капля мозгов в добавление к его хитрости и злобе, он сразу бы вывел её на чистую воду. Ну скажите, какая из молодых женщин готова принимать мужчин в любой из тридцати дней месяца? Но Строкер, как я уже упоминал, отличался непроходимой тупостью во всём, что непосредственно не касалось его денежного мешка. Однако в конце концов даже этот безмозглый осёл обо всём проведал.

Случилось так, что ему просто, что называется, раскрыли на это глаза. Однажды, когда очередной клиент лежал поверх моей матери, я вдруг взял да и начал брыкаться у неё в животе, сочтя этот момент наиболее подходящим, чтобы заявить о своём присутствии. Представьте себе на минуту (если у вас на это хватит воображения) удивление этого типа, почувствовавшего, как внутренности трактирной проститутки вдруг выпятились наружу и боднули его в пузо. Он замер от испуга и изумления, мать тоже не шевелилась. Она-то знала, в чём дело, он же хотя и не сразу, но мало-помалу догадался. Я, дабы рассеять его последние сомнения, лягну лея ещё пару раз, и тут он скатился с Маделайн так поспешно, словно поверхность её податливого тела вдруг ощетинилась острыми иглами.

– Что, чёрт возьми, у тебя там такое?! – взвизгнул он.

– Где?

– В животе, где же ещё. Боже, да ты беременна! – выпалил он, не дождавшись её ответа. – Но я тут ни при чём! Попробуй только сказать, что это я тебя обрюхатил!

Моя мать, сроду не отличавшаяся ни особой сообразительностью, ни остроумием, тем не менее достойно ему ответила:

– Я же с тобой нынче впервые переспала, идиот! Неужто ты мнишь о себе, что способен не просто состряпать младенца, но сделать это задним числом? На шесть месяцев раньше, чем впервые завалишь в постель его мамашу? А может, по-твоему, готовые ребятишки станут выскакивать на свет Божий из чрева у любой девчонки, с какой ты порезвишься в кровати, ещё прежде, чем ты расплатишься и надвинешь шляпу на свою пустую голову?

Клиенту, представьте себе, и эта отповедь Маделайн, и вся ситуация в целом пришлись не по душе. Как и Строкеру, которого тот немедленно обо всём оповестил.

Строкер ухватил Маделайн за локоть и потащил для расправы не куда-нибудь, а в ту самую дальнюю комнату, где всё, собственно говоря, и началось.

– Говори, кто отец, грязная потаскуха! – потребовал он.

Прежде Маделайн почти всегда пугалась его окриков чуть ли не до обморока и покорялась его воле. Лишь изредка природное упрямство брало в её душе верх над страхом, и тогда Строкер, к полной своей неожиданности, получал от неё отпор. Так случилось и в тот раз – она против обыкновения не сжалась от страха и не опустила голову, а смело посмотрела в его поросячьи глазки. Всё выглядело так, словно возможное раскрытие тайны придало ей смелости. Чем сильней злился трактирщик, тем Маделайн делалась спокойней.

– Не знаю, кто именно, – бесстрастно произнесла она. – И с чего бы это вы меня обзывали грязной потаскухой? Разве вам не перепадает часть тех грязных денег, что я зарабатываю своим ремеслом? Вам-то они, поди, задаром достаются.

– Ты у меня живёшь, в моём трактире, и клиентов тут принимаешь! Куда бы ты делась, кабы не я?!

– Моим клиентам плевать на место! Они стали бы со мной спать и в шалаше, и в палатке, да и на лесной поляне не отказались бы. И если я, по-вашему, грязная потаскуха, то вы в сто раз меня грязней!

Тогда он её ударил по лицу тыльной стороной ладони. На его жирном пальце красовался массивный перстень с золотым дракончиком на счастье, и гребень этого дракона здорово её царапнул по нижней губе. Но Маделайн не шелохнулась. Даже не сделала попытки стереть кровь с подбородка. Просто стояла и смотрела на него немигающим взглядом. В котором не было ни гнева, ни даже раздражения. Вообще ничего.

Строкер залепил ей ещё две увесистые пощёчины. Результат был всё тот же. Он занёс было руку для очередного удара, но вдруг передумал продолжать эту бессмысленную расправу. Строкер вообще терпеть не мог тратить свои драгоценные силы попусту. Он уже сорвал на Маделайн злость, а с тем, что пронять её ему не удалось, поневоле решил примириться. Так что, прорычав какую-то угрозу в адрес моей матери, он повернулся и шагнул к двери.

Но прежде чем выйти, оглянулся и окинул Маделайн с ног до головы свирепым взглядом. Какая-то догадка шевельнулась в его куриных мозгах. Он быстро что-то сосчитал, загибая пальцы, и с уверенностью изрёк:

– Рыцари. Это они!

Маделайн промолчала, но по мимолётному выражению растерянности на её лице он понял, что угадал.

– Плод насилия, – с суеверным страхом пробормотал Строкер. Открытие это потрясло даже его ко всему безучастную мелкую душонку. – Дурной знак! Дурная кровь! И как только тебе ума хватило оставить его, вместо того чтобы попытаться вытравить из себя, как только ты узнала, что понесла?!

Подобное, кстати, широко практиковалось среди особ известной профессии, а также среди вдовушек с безупречной репутацией и оступившихся девчонок. Существовали настои из смеси определённых трав, приняв которые можно было избавиться от плода на самых ранних стадиях беременности.

– Глупости! – горячо возразила моя мать. – Никакой это не дурной знак! Наоборот, очень даже хороший.

– Спятила ты, что ли? Дитя насильника всюду станет сеять насилие, это всякий знает! Он всё порушит, к чему прикоснётся!

– К моему ребёнку это не относится! – упорствовала Маделайн. – Мне был ниспослан знак, что родившееся от меня дитя ждёт великая, счастливая судьба! – И тут она впервые заговорила с посторонним о встрече с фениксом на лесной поляне.

Строкер выслушал её со скептической ухмылкой и, когда она закончила, пожал плечами.

– Ну и что такого? Даже будь всё это правдой, какая может быть связь между фениксом и твоим брюхом?

– Это было знамение, – терпеливо пояснила она. – Символ возрождения, торжества жизни над смертью. Это указывало на великие события, которые со мной произойдут в результате рождения моего дитя. Так мне предсказатель растолковал. – Насчёт последнего она попросту соврала, чтобы придать своим словам больше убедительности.

– Предсказатель! – фыркнул Строкер. – Нашла на кого ссылаться! Да он тебе чего хочешь набрешет за твои денежки. А ты и уши развесила, дурёха!

Но развивать эту тему дальше он не стал. Повернулся и вышел из комнаты, напоследок бросив на Маделайн испепеляющий взгляд и изо всех сил хлопнув дверью.

Этим он, видимо, рассчитывал самым исчерпывающим образом выразить своё мнение о проблеме в целом.

Слова моей матери, хотя она и соврала Строкеру насчёт прорицателя, в целом были совершенно правдивы. Она на самом деле была убеждена, что её беременность является частью какого-то грандиозного плана высших сил, о чём последние дали ей знать, когда привели её на поляну, где сгорал и возрождался феникс. Верила она и тому, что я стану главным орудием исполнения этого плана. Как бы смешно для вас (а в первую очередь – для меня самого, учитывая всё дальнейшее) это ни звучало.

Вскоре после этой стычки со Строкером матери пришлось прекратить занятия своим ремеслом. Я был ужас каким активным и всё настойчивей стремился оповестить мир о своём присутствии в материнском животе посредством толчков, пинков, а возможно, даже и кувырканий. Само собой разумеется, проделывал я это неизменно в самые неподходящие минуты. Вдобавок к остальному всего через пару недель у Маделайн так вырос живот, что только слепой не заметил бы истинного положения вещей. Так что ей поневоле пришлось ограничить свою трудовую деятельность подачей клиентам кружек с выпивкой и тарелок со снедью. И ждать моего появления на свет.

Как раз в эту пору у неё появилось что-то вроде привязанности, почти родственной. В трактире тогда служила одна девица по имени Астел, добродушная, приветливая и на редкость сообразительная. Для служанки, пожалуй, даже чересчур. Она была моложе Маделайн и всё же над той верховодила. Голову миловидной Астел увенчивала копна светлых вьющихся волос, а ещё она обладала на редкость мелодичным голоском, звуками которого мне впоследствии не раз доводилось наслаждаться. Несмотря на полноту своих бёдер и объёмистость груди, двигалась она удивительно легко и споро, и, глядя на её перемещения по трактирному залу и кухне, я часто ловил себя на мысли: уж не из тумана ли состоит её развитое тело? Рассказ матери о встрече с фениксом произвёл на Астел глубокое впечатление. Она себя считала чуть ли не ясновидящей и со знанием дела заявила Маделайн, что та, дескать, совершенно верно истолковала значение того памятного события. И прибавила, что никогда ещё ей не случалось находиться под одной крышей с избранницей судьбы, разумея под этим Маделайн, и что она очень счастлива помочь ей чем только может.

Вот эта-то Астел и стала повитухой при Маделайн в ту ночь, когда я появился на свет.

Едва только у Маделайн начались схватки, окружающие позабыли о тишине и покое. О, сама-то она меня потом уверяла, что держалась молодцом и не издала ни одного стона, но Астел говорила иное. А уж ей-то незачем было врать. Короче, мать ревела как торнадо. Её пронзительные вопли не на шутку обеспокоили постояльцев. Так что Строкер вытолкал её в конюшню, щадя нежные чувства своих гостей – пьянчужек, мелких торговцев, бродячих ремесленников и воришек.

Но Маделайн, которую природа наградила на редкость развитыми лёгкими, так громко орала, что они и оттуда услыхали бы все её вопли, если б не ураган, который разразился той ночью. Астел мне не раз говорила, что более свирепого шторма она за всю свою жизнь не припомнит. Эта ночь, мол, была одним из самых жутких испытаний, какие ей выпали. И у меня нет оснований ей не верить.

Лошади постояльцев храпели и ржали от страха в своих стойлах, а Маделайн, лёжа на соломе, безостановочно выла и орала.

Спокойствие, с каким она меня вынашивала, непоколебимая её убеждённость в том, что она выполняет некую высокую миссию, – всё это испарилось невесть куда, стоило ей только испытать первые приступы родовых болей. Она выкрикивала грязные ругательства, она на чём свет стоит кляла рыцарей, которые сотворили с ней такое, она и меня проклинала, хотя и имени-то моего тогда ещё не ведала, да и не знала, каков я из себя. Проклинала заочно.

И всё это время добрая Астел не отходила от неё ни на шаг. Маделайн во время очередной мучительной схватки так вцепилась ей в ладонь, что чуть пальцы не сломала, но Астел и к этому отнеслась с пониманием и руки не отняла. Она отирала пот со лба роженицы, осторожно поила её водой и старалась утешить её ласковыми словами, хотя и предполагала, что Маделайн её вряд ли слышала.

Время шло. Маделайн продолжала стонать и метаться на ложе из соломы, а в стойлах ржали и вздыбливались перепуганные лошади. На моё счастье, они все были крепко привязаны, иначе существование вашего покорного слуги оборвалось бы в самом начале – он оказался бы раздавлен и размят в кисель лошадиными копытами. А в небе оглушительно гремел гром – Господь не иначе как решил таким способом особо отметить знаменательное рождение, свершавшееся в трактирной конюшне. Вроде как художник, чья кисть и без того легко узнаваема, тем не менее ставит свою подпись на отталкивающем, уродливом шедевре.

И наконец с последним, самым отчаянным и протяжным воплем из всех, что она до этого издала, воплем, который, казалось, исторгся из глоток нераскаявшихся грешников, что проводят вечность в нижних пределах ада, Маделайн, натужась, опорожнила чрево – вытолкнула меня из него наружу, и я угодил на руки терпеливой Астел.

Дебют мой, что греха таить, был не слишком удачным.

Дело в том, что Строкеру, вероятно, показалось мало того, что он выгнал роженицу в конюшню, где стоял удушающий смрад, состоящий частично из запаха конского пота, а в основном же из аромата навоза. Трактирщик почувствовал потребность – в первые же минуты после того, как я родился, – разобраться, почему это столь примитивное устройство, как женщина, пытаясь вытолкнуть из себя нечто размером с грейпфрут сквозь отверстие размером с виноградину, устраивает по этому поводу такой отвратительный кошачий концерт. Дверь конюшни со скрипом отворилась, и удар грома, не иначе как для придания должной торжественности этой драме, возвестил о прибытии Строкера.

Мать моя ещё не вполне пришла в себя. Вся в поту, она хватала ртом воздух и была не в силах вымолвить ни слова. Астел баюкала меня, что-то ласково приговаривая. Она подняла глаза на Строкера и в полной уверенности, что он пришёл поздравить мою мать с благополучным разрешением, гордо сообщила:

– Мальчик!

– Ладно. Подрастёт, станет помогать по хозяйству. Как-нибудь... – Но тут взгляд его упал на меня, и он всплеснул толстыми руками. – Да оно ж хромоногое!

– Не оно, а он, – строго поправила его Астел, не оспаривая, однако, само определение, которое дал мне Строкер.

– Да вы только на него поглядите! – кипятился Строкер, тыча в меня пальцем. – Нога-то, правая нога у него сухая и вывихнутая! Он калека, и не то что работать, ходить никогда не научится! Да вдобавок ещё и недомерок! Карлик, как есть карлик, чёрт его раздери! И мяса на нём нет вовсе, одни кости да кожа! Да его убьёт первый же сквозняк!

– Он выровняется, вот увидите, – заступилась за меня Астел. – Всё будет хорошо. Правда, малыш?

– Мой мальчик... – пробормотала Маделайн. Несмотря на крайнюю свою слабость, она приподняла руки. Пальцы её подрагивали от усилий. – Дайте его мне! Я хочу его увидеть!

Астел протянула меня ей, но Строкер опередил Маделайн: он выхватил меня у оторопевшей Астел и объявил:

– Надобно от него поскорей избавиться, вот что.

– Нет! Не смейте! – ужаснулась Астел и двинулась было к нему, но Строкер угрожающе выставил мясистую руку, и Астел, хорошо знавшая его нрав, отступила, чтобы избежать удара.

– Вот дурёхи! – осклабился трактирщик. – Потом сами же мне спасибо скажете. Я ж хочу как лучше для всех. Этот уродец всё равно не жилец, так я теперь же его и порешу, пока Маделайн к нему сердцем не прикипела.

Маделайн, которая всё ещё пребывала в полубессознательном состоянии, тем не менее поняла, что затеял Строкер. Он собирался оставить меня где-нибудь у подножия скалы или отнести в лесную чащу, где я был бы обречён стать либо жертвой стихий, либо обедом для какого-нибудь хищника.

Тут и я сам, словно до меня тоже дошёл смысл происходящего, возвысил голос в свою защиту, а именно залился жалобным плачем, как это свойственно всем без исключения младенцам в первые минуты после рождения, поскольку их наверняка мучает ностальгия по теплу, уюту и безопасности материнского чрева.

При звуках этого жалкого мяуканья Маделайн мигом стряхнула с себя оцепенение и – откуда только силы взялись – ползком рванулась вдогонку за Стокером. Она ухватила его за ногу и завопила что было мочи:

– Нет! Он мой! Мой! Отдайте его мне, слышите, вы?! Я его мать! Отдайте его мне!

– Да заткнись ты, идиотка! – в сердцах огрызнулся он и пихнул её другой ногой. И угодил ей прямёхонько в живот, которому и так изрядно досталось за последние несколько часов. Маделайн заскулила от боли и разжала руки. Она упала на бок, скорчилась, прижала локти к бокам, но не прекратила кричать на него, требуя, чтобы он отдал ей меня.

– Закрой пасть, – буркнул Строкер. – Так будет лучше для всех. – И он перекинул меня через плечо, словно мешок зёрна.

Мой рот очутился как раз у его горла. И я вонзил в него свои острые зубы. Зубы?! – удивитесь вы. Да, я не оговорился, именно зубы! Господь в неизречённом милосердии своём почти напрочь лишил меня правой ноги, недодал мне роста и веса, но при этом щедро снабдил меня, новорождённого младенца, полным набором зубов. Причём, как мне впоследствии сообщили, весьма острых. А вдобавок у меня были сильные, не по возрасту развитые челюстные мышцы.

Мои зубы вонзились в толстую кожу на его шее, словно я был маленьким вампиром. Возможно, я просто проголодался. И вышло так, что первой жидкостью, которой я вкусил, оказалось не материнское молоко, а кровь. Во всяком случае, я, надо думать, глотнул несколько капель, когда она потекла у Строкера из раны.

Строкер от боли и неожиданности взвизгнул, как рассказывала Астел, совершенно по-бабьи, а потом взревел:

– Катись прочь, ублюдок! – И резким движением отшвырнул меня в сторону.

Упади я тогда на пол конюшни головой вниз, и на этом моя история закончилась бы, но матери каким-то чудом удалось перекатиться по полу как раз туда, где я должен был приземлиться, и на лету меня поймать.

– Оно меня укусило! Оно меня укусило! – орал Строкер, тыча пальцем в мою мать.

На что Астел с самой серьёзной миной ему ответила:

– Но согласитесь, хозяин, вы же его убить хотели. Учитывая, каким ремеслом зарабатывает на жизнь его мать, да добавив к этому обстоятельства, при которых он был зачат, по-моему, ничего удивительного, что он родился с зубами. Это вы встряли в наши дела совершенно невпопад. Вот за это и поплатились. – И она сопроводила свои слова уклончиво-лукавой улыбкой.

И тут... К величайшему изумлению Астел и моей матери, Строкер вдруг расхохотался. Это было так на него непохоже! Он всегда хмурился, вечно ко всем придирался, беспрестанно угрюмо отчитывал своих служанок и работников. На его жирном лице и улыбка-то была редчайшей гостьей, а тут он вдруг возьми да и разразись оглушительным хохотом, который едва ли не перекрывал раскаты грома! Вероятно, он себе на минуту представил, какие рожи скорчат его постояльцы, когда он им расскажет, как новорождённый младенец до крови укусил его в шею.

– Да, – кивнул он, вытирая слёзы. – Твоя правда. Невпопад. Вот, кстати, и имя для твоего уродца, Маделайн.

Астел не поверила своим ушам.

– Что?.. Да как можно?! Скажете тоже, в самом деле!

– Это моя конюшня, ясно? И трактир мой. И я никогда ещё не давал новорождённым имён. Да и вообще, ты первая сказала это словцо, если уж на то пошло.

– Но я... Не в том смысле... Я вас имела в виду, а не его... – растерянно лепетала Астел, взглядом ища поддержки у Маделайн.

Мать лежала на спине и кормила меня грудью, поглаживая мои короткие рыжие волосы. Она, видать, так была счастлива, что меня у неё не отняли, что остальное её просто не волновало. В том числе и то, как меня назвать.

– Да брось ты, Астел, – вяло пробормотала она. – Было бы из-за чего спорить. Ведь какое-то имя он должен получить. А Невпопад не хуже любого другого.

– Я ж говорил, – Строкер зло сверкнул на неё глазами, потирая укушенную шею, – что с твоим ублюдком бед не оберёшься. Вот так оно и выходит. Зато хоть теперь, случись что, будем знать, кого проклинать. А-а, что с тобой говорить, дура безмозглая! – И с этими словами он досадливо махнул рукой и вышел из конюшни.

– Ну и перепугалась же я, – призналась Астел моей матери. – Думала, тут и конец нашему бедняжке, когда Строкер его у меня выхватил. А с чего это он, как ты считаешь, передумал его умерщвлять?

– Ничего странного, – слабо улыбнулась Маделайн. – Это всё Невпопад.

– Да, должно быть, ты права, – кивнула Астел. Она выгнула шею, чтобы получше меня разглядеть. Моя мать как раз вытирала мокрой тряпкой слизь и кровь с моей головы. Как следует обмыть меня после рождения было негде. – Похоже, волосы у него будут рыжие, как огонь.

– И это тоже не случайно, – мечтательно улыбнулась Маделайн.

– Ты о чём?

Маделайн развернула обрывок одеяла, в который уже успела меня укутать, и с гордостью продемонстрировала подруге родимое пятно у меня на бедре, видом своим напоминавшее язык пламени.

– Видишь, как я была права? Я стала свидетельницей огненной смерти и возрождения птицы феникс, и этим было предопределено рождение моего ребёнка... Что подтверждают эти знаки на его теле... Рыжие, как огонь, волосы и родимое пятно в форме огненного языка. Он у меня меченый, Астел, его сама судьба отметила своим знаком. Это говорит о его грядущем величии... – Тут я снова захныкал, и Маделайн принуждена была обратиться к предметам более прозаическим. – Он снова проголодался, мой Невпопад. – Мать приложила меня к груди, и я с наслаждением зачмокал.

– Но отметина на бедре, – возразила Астел, – может ничего и не означать. Ведь это всего лишь старое доброе родимое пятно, если разобраться.

– Нет-нет, Астел, – улыбнулась Маделайн. – Уж мне ли не знать! Поверь, дорогая, это не простое родимое пятно. Нет, это знак избранника судьбы.

Тут я взял да и укусил её. Уж это-то я сделал точно невпопад.

4

Строкер, как я уже упоминал, нарочно выстроил свой трактир вдали от человеческого жилья. Но спустя некоторое время близ его заведения стали один за другим появляться домишки. Сперва их было меньше десятка, потом не более дюжины, а вскоре поселение разрослось до размеров небольшой деревни. Спустя ещё несколько лет вокруг трактира вырос городишко. Ничего удивительного: трактир точно магнитом манил к себе выпивох из всех окрестных поселений. Проведя вечерок под гостеприимной крышей Строкера, многие из нагрузившихся под завязку посетителей бывали принуждены остаться там и на ночь, поскольку были не в состоянии доплестись до своих весьма удалённых жилищ. Те же, кто прибыл в трактир верхом, порой отваживались после обильных возлияний пуститься в обратный путь на добрых своих скакунах. Горе-всадники нередко вылетали из сёдел, запутавшись в стременах, и добрые скакуны резво волочили их за собой по ухабам и кочкам. Последствия для всадников, как вы догадываетесь, были самые плачевные. Уцелевшие завсегдатаи, таким образом, оказались перед выбором – дом или трактир. И некоторые решили соединить одно с другим и переместить свои дома поближе к трактиру, чтобы можно было добраться от Строкера под родной кров в любую погоду и в любой стадии опьянения, не подвергая себя трудностям и опасности долгого пути. Само собой разумеется, что и на новом месте каждый продолжал заниматься ремеслом, которое кормило его самого и его семейство.

Выросшему вокруг трактира городу следовало дать какое-нибудь имя. Жёны некоторых из завсегдатаев заведения Строкера не без сарказма предложили назвать его Запойным Бастардвиллем. Представьте себе, кое-кому из мужчин это пришлось по душе. Но после другие им растолковали, что благоверные самых отъявленных пьяниц, предложив такое название, всего лишь зло и горько пошутили. В конце концов городишко получил гордое имя Город. Это чтобы даже самые тупые из жителей, те, кто вконец пропил свои мозги, могли его запомнить. Городишко наверняка был самым захудалым из всех, что когда-либо возникали в нашем королевстве. Да и то сказать, разве можно ждать хоть чего-то путного от поселения, образовавшегося близ трактира? Но к счастью для жителей городка, неподалёку от него пролегала оживлённая дорога, в направлении которой он и начал разрастаться и мало-помалу приблизился к ней настолько, что ремесленники стали вести прибыльную торговлю с проезжим людом. А кроме того, местный народ, как это свойственно всем живым существам без исключения, начал обзаводиться потомством, и юные горожане в значительном своём большинстве обещали вырасти куда более цивилизованными, приятными и приличными людьми, чем запойные пьяницы, их породившие.

Мать моя с завидным усердием продолжала заниматься своим ремеслом. Она с одинаковой готовностью принимала всех, кто бы ни искал её общества. Ей было совершенно безразлично, кто именно пыхтит и потеет, оседлав её верхом, – старик, юноша, урод, красавец, бедняк или богач. Единственным, на чём сосредоточились все её помыслы, была великая судьба, ожидавшая меня, её сына. И она готова была на любые жертвы, лишь бы поспособствовать осуществлению этого моего великого предназначения. Она непрестанно мне об этом твердила, пока я рос. Полагаю, она так настойчиво вбивала это в мою голову по двум причинам. Во-первых, ей хотелось оправдаться в моих глазах, ведь рано или поздно я должен был узнать, насколько презренным почитают люди тот род занятий, который она для себя избрала. А во-вторых, она рассчитывала, что я, поверив её словам о моих грядущих успехах и достижениях, меньше стану страдать из-за своего физического уродства.

Последнее, честно говоря, и впрямь трудно было причислить к подаркам судьбы. Разумеется, из-за проклятой деформированной правой ноги я выучился ходить куда позднее моих сверстников, и, даже одолев эту науку, ещё ребёнком понимал, что никогда не стану таким, как они. Им в любой миг ничего не стоило при желании припустить бегом, я же в подобных случаях лишь ковылял чуть быстрее, налегая на посох. Маделайн смастерила мне костыли, и я опирался на них, когда учился ходить. При помощи этих грубых деревяшек я вскоре стал довольно сносно передвигаться по трактиру. Но как же я их ненавидел! При одном взгляде на них меня буквально корчить начинало от сознания собственной неполноценности и беззащитности.

Последнее сформировалось во многом благодаря своеобразному чувству юмора некоторых из посетителей трактира. То и дело кто-нибудь из них ловким ударом по костылю сбивал меня с ног. Кроме завсегдатаев у нас то и дело появлялись новые гости из числа проезжих, и каждому из них наверняка казалось, что блестящая идея свалить меня на пол вышеописанным способом впервые осенила именно его. Так что шутку эту со мной проделывали едва ли не ежедневно. Маделайн, если ей случалось в это время находиться в общем зале, тотчас же бросалась мне на выручку, поднимала меня, отряхивала моё платье и набрасывалась на обидчика чуть ли не с кулаками, вопя, как ему, мол, не стыдно, вот ещё герой выискался, силач разэтакий, справился с увечным ребёнком. На праведный её гнев пьяницы всегда почему-то реагировали добродушно-снисходительно: подбадривали её хохотом и скабрёзными выкриками, шлёпали по заднице, норовили цапнуть за груди.

Подобное, повторяю, происходило столь часто, что я стал воспринимать всё вышеописанное как своего рода ритуал и сделался совершенно нечувствительным к наносимым мне обидам. Единственное, что мне по-настоящему досаждало, это неизменно замотанные ветошью локти и коленки. Из-за них-то я к пяти годам и выбросил проклятые костыли. Я стал опираться при ходьбе на толстую прочную палку. Походка моя от этого стала более медлительной и, пожалуй, менее уверенной, но зато посох оказался для трактирных пьяниц мишенью не столь привлекательной, какой являлись проклятые костыли.

А главное, я вскоре почувствовал, как укрепились мышцы моей здоровой ноги, да и негодная правая сделалась чуть-чуть сильнее. При всяком удобном случае я старался обходиться даже и вовсе без опоры и передвигался по трактиру, хватаясь за столы и барную стойку. Посредством этих тренировок мне удалось значительно развить верхнюю часть своего туловища, но как ни велики были мои успехи, они начинали казаться мне жалкими, стоило только увидеть сквозь окно мчащихся во весь опор мальчишек, среди которых попадались и мои ровесники, и ребятня помоложе. Мне только и оставалось, что вздыхать от жгучей зависти к ним. Они же, и это было для меня очевидно, воспринимали свою полноценность, то, что ноги, здоровые и крепкие, безотказно им подчиняются, как нечто само собой разумеющееся. Я уже тогда это понимал.

Я никогда не задумывался, почему к моей матери так часто приходят мужчины – и всё время разные. Оглядываясь назад, на детские свои годы, я не перестаю удивляться, сколь многое из того, чего принято стыдиться, опасаться, избегать, готов счесть нормальным и естественным любой ребёнок. Мы с Маделайн ночевали в одной комнате. Она на своей деревянной кровати, я на своём тюфяке, который по утрам следовало сворачивать рулетом и убирать в угол каморки. И ночами, когда я уже лежал в постели (вернее, на полу, на своём набитом соломой ложе), Маделайн не задумываясь вела клиента в нашу с ней общую спальню, если дальняя комната оказывалась занята постояльцами. И мне нередко случалось засыпать под шёпот, и кряхтение, и вздохи, доносившиеся с материнской кровати. И это ровным счётом ничего для меня не значило. Маделайн зачем-то делала это, а значит, так было нужно. В моём детском сознании не возникало даже тени мысли, что любая другая из матерей на белом свете может вести себя как-то иначе.

Мне пришлось расстаться с этой иллюзией в возрасте лет шести или семи. Я стал работать на Строкера, едва начав ходить. Вернее, кое-как передвигаться. Я выполнял любую подручную работу – мыл посуду, помогал чистить конюшню. Со своими сверстниками из городка я практически не общался. Когда выдавалась свободная минутка, предпочитал наблюдать сквозь окошко, как они носились друг за дружкой близ трактира с быстротой и ловкостью, о каких я и мечтать не смел. Но в тот день, о котором пойдёт речь, Строкер послал меня к лудильщику за прохудившейся кружкой, которую тот взялся запаять, когда в последний раз наведывался в трактир. Прихрамывая, я поравнялся с компанией мальчишек, которые стояли посреди улицы – если только широкая немощёная полоса земли, покрытая жидкой грязью, заслуживала такого названия – и с криками и смехом чем-то забавлялись. Они меня заметили и прервали свою игру, и один из них, самый рослый, отделился от остальных и выступил вперёд. Я невольно покосился на него и тотчас же вспомнил его имя. Мальчишку звали Скрит. Он был на целую голову выше меня. Его толстое лицо мгновенно приняло свирепо-насмешливое выражение. У меня дух перехватило от страха. Мы оба с ним были детьми, но мне, щуплому малорослому калеке, он тогда казался просто таки сказочным великаном. Нос у Скрита был сломан, губа рассечена. Не иначе как он искал, с кем бы поквитаться за эти недавние увечья, на ком бы выместить злобу. И тут я столь удачно очутился на его пути.

Я опустил глаза и втянул голову в плечи. И вдруг увидел на дороге монетку. Самая мелкая, мельче не бывает, она весело блестела, лёжа в пыли и грязи. Деньги, мои собственные! Я нагнулся и поднял её, и крепко сжал в кулаке. Впервые в жизни я стал обладателем капитала. Я счастливо улыбнулся.

– Привет, шлюхин сын! – крикнул Скрит.

Я оглянулся через плечо, ища взглядом того, к кому он обращался. Но поблизости от меня никого не оказалось, из чего я незамедлительно сделал вывод, что этот его выкрик был адресован мне. Дружелюбное, даже ласковое выражение его голоса меня донельзя озадачило, я вовсе не почувствовал сарказма, который он вложил в это приветствие, потому как не имел опыта общения со сверстниками, как уже упоминалось выше. Весь мой мир составляли трактирная шлюха Маделайн, ловкая и дружелюбная Астел, которая мне симпатизировала, жадина Строкер и пьяный сброд, собиравшийся в трактире.

Так что я не менее приветливо улыбнулся ему в ответ и возразил со всей вежливостью, на какую был способен:

– Я не Люхинсон. Вы обознались. – Я незаметно опустил монету в карман своей куртки. – Меня зовут Невпопад.

– Шлюхин сын Невпопад, – кивнул он с ухмылкой.

– Послушайте, я не... – Мне хотелось прояснить ситуацию. Я по-прежнему был уверен, что он ошибся. – Вы, кажется, приняли меня за кого-то другого.

– Ничуть не бывало! – Его ухмылка стала ещё шире. – Ведь твоя мать шлюха, так?

Я облокотился на свой посох и задумчиво почесал голову.

– Трудно сказать. Право, не знаю. Кто такая шлюха?

Скрит уставился на меня во все глаза, прикидывая, в самом ли деле я такой недоумок, каким себя выказал, или просто насмехаюсь над ним. Но лицо моё, по-видимому, выражало столь бесхитростное недоумение и любопытство, что даже этому задире трудно было усомниться в моей искренности. Он нехотя процедил:

– Шлюхи, это такие, которые спят с мужчинами и получают от них за это деньги. А те, кто спит со шлюхами, зовутся потаскунами, шлюшьими прихвостнями.

Я вспомнил звон монет, которые небрежно бросали на стол в нашей каморке мужчины, прежде чем уйти от Маделайн. Похоже было, что её действия вполне укладывались в толкование слова «шлюха», только что данное Скритом. Но для меня, повторюсь, её поведение по-прежнему казалось чем-то совершенно нормальным, свойственным едва ли не всем прочим женщинам в мире. К тому же я живо припомнил разговоры Маделайн с Астел, которые мне доводилось слышать и суть которых сводилась к тому, что если мужчин и можно подле себя терпеть, то лишь ради денег, и что, следовательно, образ жизни Маделайн, по сути дела, мало чем отличается от действий самых респектабельных леди, матерей семейств. Те просто подороже себя продают, и только. Предоставляя мужчинам своё тело, эти почтённые леди получают взамен положение в обществе, титулы, земли, наряды и драгоценности. Астел не раз заявляла, что Маделайн поступает честнее любой из них.

– Так или иначе, но всё сводится к деньгам, – говаривала она. – Разница только в том, сколько их и на что их тратишь.

Всё это вихрем пронеслось в моей голове, и я бесстрашно обратился к Скриту:

– Ваш дом, поди, построен на деньги вашего отца, верно? И он же зарабатывает на еду и одежду для вашей матери?

Скрит от удивления приоткрыл рот и вопросительно взглянул на своих товарищей. Те только руками развели, не представляя, к чему нас приведёт этот разговор, который принял столь неожиданный оборот. Против всякого их ожидания я не разразился слезами и угрозами в адрес Скрита в ответ на его оскорбление, а вступил с ним в дискуссию, предварительно набравшись от него новых знаний.

– Ну да, – нерешительно пробормотал он, пожав плечами.

– В таком случае она тоже шлюха, как и моя мать, – радостно подхватил я. – Так что мы с вами оба – шлюхины сыновья.

Мысленно оглядываясь теперь на этот эпизод, не могу не признать, что это было не самое удачное из моих высказываний.

Выражение недоумения на лице Скрита тотчас же сменилось гримасой ярости. Он явно почувствовал себя оскорблённым и вознамерился мстить. Он шагнул ко мне, а я в ужасе отшатнулся от него и с размаху налетел на деревянную стену сарая. Скрит навис надо мной – этакая гора мяса и жира – и пребольно двинул меня кулаком в живот. У меня перехватило дыхание. Все мои внутренности, казалось, стянулись в тугой клубок нестерпимой боли. Скрит не мешкая нанёс мне следующий удар, в висок. Я рухнул наземь и в падении выпустил из рук свой посох. Скрит склонился надо мной и со всего размаху обрушил могучий кулак на моё лицо. Послышался хруст, и я понял, что этот негодяй сломал мне нос.

Я лежал на спине, подтянув ноги к животу, и плевался кровью, которая струилась из разбитого носа по губам и подбородку. Всё произошло так внезапно, так быстро. Я только что целый и невредимый стоял на ногах, любезно беседуя со Скритом и остальными мальчишками, и вот через каких-то несколько секунд валяюсь на земле, жестоко избитый и истекающий кровью.

Несмотря на ужасную боль, равной которой я никогда прежде не испытывал, сознание моё оставалось ясным, и я отчётливо слышал, как мальчишки орали, подзадоривая моего противника:

– Дай ему ещё! Всыпь ему как следует, Скрит! Пусть знает, что почём!

Но меня в те минуты мучила не одна только физическая боль. Именно тогда я вдруг с беспощадной ясностью осознал, насколько я одинок и беспомощен, понял, каким жестоким может быть мир. Мне казалось, что против меня ополчилась не стайка деревенских бездельников, а само мироздание.

И я, представьте себе, решил дать ему отпор. Стиснув зубы, нащупал свой обронённый посох и крепко сжал его узкий конец в ладони. Скрит стоял надо мной подбоченившись, с торжествующей ухмылкой на толстом лице. И я с мрачной решимостью подумал: сейчас ты у меня ещё не так поулыбаешься, проклятый урод, сейчас ты у меня посмеёшься!

Я приподнялся, опираясь на локоть, и взмахнул своим посохом. Который, говоря по правде, уместнее было бы назвать дубинкой, такой он был толстый и увесистый. До сих пор он служил мне только надёжной опорой при ходьбе, теперь же настало время применить его в качестве оружия. И он меня не подвёл! Я размахнулся и нанёс Скриту молниеносный и наверняка весьма чувствительный удар по голове. Скрит покачнулся и едва не упал. И уставился на меня с тупым изумлением.

Я, не теряя времени, просунул древко посоха между его ногами и резким рывком свалил-таки его наземь, в грязь. Стоило ему растянуться во весь рост, как я подполз к нему и принялся колотить куда попало тяжёлым посохом. Я успел нанести ему всего два-три хороших удара, прежде чем остальные мальчишки навалились на меня и оттащили в сторону.

И стали лупить меня всем, что только подвернулось в тот момент им под руку, – камнями, палками, моим собственным посохом, – но преимущественно кулаками и ногами. Я свернулся клубком и прикрыл голову ладонями. А что мне ещё оставалось? Я неподвижно лежал под градом ударов и с ужасом думал, что если останусь жив, то после этой чудовищной экзекуции, возможно, вообще потеряю способность передвигаться, даже при помощи своего посоха, и тогда прежняя хромота, причинявшая мне столько страданий, будет казаться мне недоступным счастьем... Ход моих размышлений прервал чей-то властный голос, который скомандовал, явно обращаясь к моим мучителям:

– А ну прекратите!

Но они не расслышали этого окрика, поскольку сами орали и вопили что было мочи, подзадоривая друг друга. Для меня же их голоса слились в один невнятный монотонный гул, и слова незнакомца на этом фоне прозвучали отчётливо и ясно.

Тут чья-то сильная рука принялась расшвыривать мальчишек в стороны, отрывая их от меня по одному и по двое. Я оказался свободен от истязателей, прежде чем успел понять, что происходит. Я плакал от боли и унижения, что греха таить, но слёзы вряд ли были заметны для постороннего глаза на моей физиономии, запачканной грязью и залитой кровью. Тем не менее я заслонился ладонью и не отнимал её от лица, пока незнакомец не спросил:

– Порядок?

Голос его звучал мягко и участливо. Я поднял голову.

Передо мной стоял высокий красивый мальчик с густыми каштановыми волосами, расчёсанными на косой пробор. Длинный чуб закрывал половину его гладкого лба. На вид мальчику можно было дать лет десять. Он приветливо кивнул мне и, криво усмехнувшись, повторил:

– Порядок?

В своих тёмно-коричневых панталонах и зелёной куртке, с множеством нитяных и кожаных браслетов на руках он походил на гигантский осенний лист. Почему-то именно такое сравнение пришло мне тогда в голову при виде моего избавителя. Он же, продолжая улыбаться, спросил меня в третий раз:

– Порядок?

Вопрос был, что и говорить, идиотский, учитывая, в каком плачевном положении я находился, но я был так благодарен этому незнакомому мальчику, что произнёс то, чего он столь явно от меня ожидал:

– Ага. – И сплюнул, поскольку меня начало подташнивать от солёного вкуса крови, заполнившей рот. Освободив рот от крови, я вместе с ней выплюнул на землю также и один из своих зубов. Чего-то подобного и следовало ожидать, но меня это ужасно огорчило.

Однако Скрит полагал, что не вполне ещё рассчитался со мной за нанесённую ему обиду. Он жаждал продолжения битвы, в которой сила столь явно была на его стороне. Дрожа от злости, он ткнул пальцем в сторону пришедшего и визгливо крикнул:

– Иди куда шёл, Тэсит! Не суйся не в своё дело!

– Теперь это моё дело, – возразил Тэсит с невозмутимостью, которая сделала бы честь любому взрослому. – Ты, я вижу, нашёл себе новую забаву, Скрит? Тебе нечем больше заняться, как избивать малыша-калеку? – Слово «малыш» прозвучало в его устах так, как будто ему самому было не десять лет, а по крайней мере в два раза больше.

У Скрита на том месте, где я его ударил – над самым ухом, – успела уже надуться здоровенная шишка. Он в замешательстве потёр её пятернёй и пробормотал:

– Но... Но он ведь...

– Да уймись ты наконец, – презрительно бросил ему Тэсит. – А если кулаки чешутся, что ж, можешь сразиться со мной.

– Но послушай, Тэсит... – промямлил Скрит. Дело принимало скверный для него оборот. Тэсит, не слушая его возражений, встал в боевую стойку, согнул руки в локтях и сжал кулаки. Скриту оставалось лишь принять или отклонить вызов.

Он сдвинул брови, всем своим видом давая понять, что обдумывает решение, которое на самом деле наверняка принял в первую же секунду, стоило только Тэситу предложить поединок. Скрит был трусом, и я не сомневался, что он отчаянно боится Тэсита. Но не мог же он открыто в этом сознаться! Однако этот жирный увалень оказался хитрей, чем я полагал. После затянувшейся паузы он, сопя, состроил презрительную гримасу и изрёк:

– Ежели тебе не противно водиться с этим колченогим шлюхиным сыном, дело твоё. Но мне, коли так, руки об тебя марать неохота.

Браво, подумал я. Не стань я лично свидетелем того, как этот неуклюжий тупица нашёл столь элегантный выход из трудного положения, я нипочём бы не поверил, что он на такое способен. Браво, Скрит! Конечно, окажись Тэсит настойчивей, и Скриту пришлось бы принять бой, но мой избавитель счёл за лучшее не доводить дело до новой драки. Он просто стоял, не меняя своей боевой позы, пока Скрит и его прихвостни не убрались восвояси. Только тогда Тэсит обернулся ко мне и дружелюбно спросил:

– Идти сможешь?

– Попробую, – кивнул я, подавляя вздох.

Он ухватил меня за шиворот и поставил на ноги. Меня изумила лёгкость, с какой он это сделал, – словно я весил не больше пушинки. Стройный, худощавый мальчик оказался настоящим силачом! Кто бы мог подумать!

– Я Тэсит.

– Знаю. – Мне пришлось опереться на его плечо, чтобы не упасть. – А я Невпопад.

– Чем же это ты так разозлил старину Скрита, По? – с прежней весёлой участливостью спросил Тэсит.

Он первый попытался соорудить какое-никакое уменьшительное из моего неуклюжего имени, и в этом было столько задушевности и искренней приязни! На сердце у меня от этого невзначай обронённого им короткого словца стало тепло и радостно, как никогда прежде.

– Да я и сам этого в толк не возьму. Он сказал, что моя мать – шлюха.

– Ну, тогда понятно. – Тэсит сочувственно качнул головой. – Ты не мог этого так оставить.

Я вздохнул, шмыгнув носом:

– Нет, всё было как раз наоборот. Моя мать ведь и правда шлюха. Но когда я ему сказал, что его мамаша нисколько не лучше моей, он жутко обозлился. Выходит, быть шлюхой – скверно, да?

– Это смотря на чей вкус, – помолчав, ответил Тэсит и задумчиво потёр подбородок. – Коли спросить об этом того, кому как раз потребовалась шлюха, то он, пожалуй, ответит, что быть ею – очень даже здорово. Ну а все прочие... – Он пожал плечами, словно давая понять, хотя и без особой уверенности, что мнение этих «прочих» можно не принимать в расчёт, и поспешил сменить тему: – А ты, кстати, где живёшь?

– У Строкера.

– Ну так пошли. Я помогу тебе туда добраться. – Он с любопытством воззрился на мою уродливую ногу.

– Где это тебя так?

– Нигде. Это у меня с рождения.

– Ясно.

Мы побрели к трактиру, а когда вошли в зал, Маделайн при виде меня испустила крик ужаса. Она сперва решила было, что это Тэсит меня так отделал, и едва на него не набросилась, но я ей рассказал, торопливо и сбивчиво, что в действительности со мной произошло, и тогда она взглянула на него с благодарностью. Не обошлось и без вранья: когда Маделайн меня спросила, из-за чего случилась драка, я сказал, что мальчишки обидно смеялись над моей хромотой. Я был достаточно догадлив, чтобы сообразить, что правда её очень больно заденет. Мимоходом взглянув на Тэсита, я понял по выражению его лица, что он полностью меня одобряет и нипочём не выдаст.

Строкер, который как раз наливал кому-то из посетителей мёд, стоя за прилавком, равнодушно буркнул:

– Что ж, привыкай не огрызаться, коли тебя кто и поддразнит. Так уж вам, калекам, суждено от Бога. – Тут взгляд его остановился на кружке, к которой посетитель уже протягивал руку. – А у лудильщика был? – гаркнул он, вспомнив, из-за чего, собственно, я очутился на дороге и угодил в переплёт. – Кружку мою принёс?! Ах, чтоб тебе провалиться!

Я и слова не успел вымолвить в своё оправдание, как Тэсит, шагнув вперёд, с поклоном произнёс:

– Позвольте мне это для вас сделать, сэр.

Строкер что-то неразборчиво буркнул ему в ответ, и Тэсит поспешно выскользнул за дверь.

Маделайн, которая тем временем принялась хлопотать надо мной – обмывать мне лицо тряпкой, смоченной в воде с уксусом, и перевязывать раны, – проводила его взглядом и восхищённо вздохнула:

– Что за славный паренёк! Тебе здорово повезло, Невпопад, что именно он оказался рядом, когда эти негодяи на тебя напали.

– Знаю, ма.

– Насмехаться над малышом, которому и без того несладко живётся! Дети бывают так жестоки, сынок!

– Знаю, ма.

– Но ты... Забудь о них, дружок, как если б их и на свете не было. – Голос Маделайн звучал уверенно и твёрдо. – Они тебе не ровня. Ты... Ты избранник судьбы, Невпопад. Тебе суждено свершить великие дела. Да, великие!

– Знаю, ма.

На душе у меня было скверно. Я теперь смотрел на Маделайн совсем иначе, чем прежде, я прозрел благодаря мерзкому Скриту, и это повергло меня в тоску и смятение. Из всего сказанного мальчишками, даже из уклончивых ответов Тэсита на мои прямые вопросы следовал неутешительный вывод – моя мать, в отличие от большинства других женщин, с точки зрения окружающих является особой, заслуживающей презрения. Потому как ведёт себя недостойно. В течение нескольких ближайших дней я пристально наблюдал за тем, как с ней обходятся те, кто нас окружал, – Строкер, посетители, другие служанки, и то и дело убеждался в справедливости своих умозаключений. Её все презирали. Меня душила ярость, объектом которой стали, как это ни странно, не те, кто выказывал ей неуважение, а она, дававшая им для этого повод.

Неделей позже я решил претворить те чувства, которые меня обуревали, в действия. Мать залучила к себе очередного клиента, а я, буркнув, что в нашей каморке слишком уж холодно, отправился ночевать в конюшню. Там, в ворохе сена, в компании множества лошадей и в самом деле было намного теплей, чем у нас с Маделайн. Ей это моё желание наверняка показалось странным, но она ничего мне не сказала. Поэтому, когда её кровать рухнула на пол – не иначе как в кульминационный момент соития, – я находился на безопасном расстоянии. Но, правду сказать, совсем недолго. Вскоре я услыхал сердитый голос Маделайн, звавшей меня:

– Невпопад! Куда это ты запропастился, негодник?!

Прежде она никогда не обращалась ко мне таким тоном: я ни разу не дал ей для этого повода.

– Да здесь я, здесь, ма.

Она подошла к кипе соломы, из которой я нехотя высунул голову, и поднесла к самому моему носу кусок деревяшки, в котором я немедленно узнал одну из ножек её кровати. На миг мне даже показалось, что она вот-вот стукнет меня этим увесистым бруском. Но Маделайн вместо этого провела пальцем по одному из его торцов и прежним своим спокойным голосом спросила:

– Что это такое?

– Не знаю.

– Это ножка моей кровати, Невпопад.

– Ну, если ты сама знаешь, так чего спрашивать?

– Она оказалась подпилена на три четверти своей толщины. И сломалась, чего и следовало ожидать. Почему, как по-твоему?

Я посмотрел на неё как на умалишённую и покачал головой:

– Она сломалась, потому что была подпилена на три четверти. Ты сама только что это сказала, ма.

– Я хочу знать, кто это сделал. Кто её подпилил?

– Не знаю.

– А я думаю, знаешь! А я думаю, это ты сделал! – Она несколько раз стукнула бруском по ладони. – Больше-то некому, Невпопад.

Я протестующе помотал головой, и конюшня так и заплясала у меня перед глазами.

Но Маделайн, словно я и не думал отпираться, мягко спросила:

– Почему ты это сделал, дружок?

Я начал было отнекиваться, но стоило мне взглянуть Маделайн в глаза, как слова застряли у меня в горле. Тогда я впервые в жизни ощутил, до чего же нелегко врать собственной матери. Мне только и оставалось, что, понурив голову, буркнуть:

– Захотел – и сделал.

– Вот тебе и на! – усмехнулась Маделайн. – Да что же это на тебя нашло, сынок?

– Просто когда у тебя в кровати бывают мужчины, ты делаешься шлюхой, а я не хочу, чтобы ты была шлюхой, потому что это скверно.

Маделайн медленно опустила брусок на солому. Я, затаив дыхание, ждал, как она отреагирует на мои слова.

Разозлится или расстроится? Но Маделайн против всякого моего ожидания выглядела лишь слегка опечаленной.

– С чего ты взял, дружок, что это скверно?

– Потому что... – Я запнулся. А ведь и правда – почему? Собственных аргументов против ремесла матери у меня не нашлось, и я выпалил первое, что пришло в голову: – Потому что мальчишки так сказали!

– Ясно. А ты всегда веришь тому, что они говорят?

– Они так мне тогда надавали, что пришлось им поверить, – вздохнул я.

Маделайн грустно покачала головой и уселась на солому вплотную ко мне.

– И поэтому ты решил ночевать здесь. – Это был не вопрос, а утверждение. Я кивнул. – Невпопад, рано или поздно ты поймёшь, что нельзя смотреть на жизнь чужими глазами, нельзя слепо доверять суждениям других о том, что в этом мире хорошо, а что плохо, что правильно, а что нет. Жить надо своим умом.

– Почему?

– Потому что только так ты сможешь добиться, чего захочешь, сможешь стать господином своей собственной жизни.

– Почему?

– Потому что, – убеждённо произнесла она (в который уже раз!), – ты – избранник судьбы!

Вздохнув, я откинулся назад и утонул в мягкой душистой соломе. Мне было ясно, что дальше этого мы нынче не продвинемся. Мать всегда заводила эту песню, когда ей нечего было мне сказать, когда у неё не находилось ответов на мои вопросы. У меня уже просто скулы сводило от этих бесконечных разговоров о судьбе, о моём высоком предназначении.

К чести Маделайн, она в тот раз не стала развивать свою любимую тему. Просто сидела рядом со мной и молча гладила мои рыжие кудри, так, будто хотела удостовериться, что я всё ещё здесь, с ней. Мысли её между тем витали где-то далеко. А утром, проснувшись, я обнаружил её спящей рядом со мной на соломе. Я вгляделся в её лицо, освещённое солнцем, и почувствовал, что по-прежнему её люблю. Люблю, хотя у меня и есть все основания её стыдиться.

Она нынче спала со мной, и я любил её за это. Я вынул из кармана монетку, которую неделей раньше подобрал на дороге и не знал, на что потратить. Решение пришло ко мне мгновенно. Маделайн спала на спине, и её раскрытая ладонь покоилась на соломе возле меня. Я вдавил в неё монетку, и пальцы матери машинально сжались в кулак. Она продолжала сладко спать. А я себя почувствовал настоящим потаскуном, из тех, что спят со шлюхами за деньги. И, представьте, оказаться в этой новой для меня роли было совсем неплохо. Да что уж там, даже здорово.

5

Тэсит научил меня многому. В том числе основам воровского ремесла. Это было здорово!

Мне всё больше нравилось проводить время в его компании. Он был круглым сиротой, и мне тогда казалось, что это просто замечательно, что лучше ничего и быть не может – ни от кого не зависеть, делать что вздумается, ни перед кем не отчитываясь. Когда ему случалось забрести в наш городок, он расхаживал по улицам с таким самоуверенным и важным видом, что я откровенно им любовался. И в кожаном мешочке, который висел у него на поясе, всегда позванивали монетки. Благодаря этой его независимой манере держаться Тэсита в городе побаивались, и никто – ни мальчишки, ни взрослые – не осмеливались его задеть. Старшие его приветствовали как равного, ребята, особенно малыши, почтительно уступали дорогу. Я пытался ему подражать и принялся было тоже расхаживать по улицам с гордым и надменным видом, но, как вы догадываетесь, при моей врождённой хромоте и маленьком росте выглядело это смешно и нелепо.

Тэсит очень хорошо ко мне относился. Он словно бы не замечал моего увечья. Если нам с ним случалось бродить по лесу, он нарочно замедлял шаги, чтобы я от него не отстал, но делал это так непринуждённо и естественно, без всякой нарочитости, что я не чувствовал себя обузой.

Тэсит устроил себе жилище в древнем лесу – Элдервуде, – и уже одно это заставляло всех относиться к нему с несколько боязливым восхищением. Ведь Элдервуд издавна считался заколдованным и небезопасным местом, где в непроходимых чащах в изобилии водились таинственные полумифические существа, которых нигде больше не встретишь. Говорили, что однажды, давным-давно, там были злодейски умерщвлены волшебники – целая армия. Это бесчеловечное деяние совершил какой-то безумный король, поклявшийся раз и навсегда очистить землю от всяких колдунов и чародеев. И хотя задуманное ему вполне удалось, волшебники успели наложить на него страшное заклятие: с тех самых пор имя его начисто изгладилось из памяти человечества, а все до одного его изображения исчезли с холстов и гобеленов. Упоминания о нём каким-то непостижимым образом стёрлись даже со страниц исторических хроник – так, словно его никогда и не было на свете. А может ли быть для правителя участь горше, чем вовсе не существовать на земле? Он-то, поди, рассчитывал на великую посмертную славу, на благодарную память потомков.

Так что, скажу я вам, истребление чародеев – глупейшее деяние, совершить которое способен лишь тот, кто замыслил ни много ни мало как самоуничтожение, да не простое, а грандиозное, вселенских масштабов.

Многие верили, что с тех самых пор духи волшебников навечно поселились в чащах Элдервуда. Тэсит, однако, утверждал, что, живя в этом лесу и зная его буквально как свои пять пальцев, он ни разу не встретился ни с одним из этих призраков. Но, однако, он всегда был не прочь извлечь пользу для себя из этих суеверий. Дело в том, что сквозь некоторые участки Элдервуда пролегали тропинки, и, идя по ним, можно было значительно сократить расстояние между окрестными городками и посёлками. Некоторые бесстрашные путники охотно этим пользовались. Тэсит решил пресечь подобные посягательства на территорию, которую считал своей собственностью, и понаставил на тропинках множество хитроумных капканов, ловушек и западнёй. Он так мастерски их соорудил, что любой, кому не посчастливилось в них попасться, не сомневался, что стал жертвой потусторонних сил.

Однажды, например, по тропинке, крадучись, с величайшими предосторожностями пробирался тучный купец. Но едва только нога его ступила в верёвочную петлю, замаскированную листвой и сучьями, как Тэсит, который укрывался за толстым дубовым стволом, потянул за канат, и купец вдруг взлетел над землёй и повис вниз головой, презабавно раскинув в стороны толстые руки. Я едва удержался от смеха, хотя вполне мог бы дать волю веселью: бедняга всё равно ничего не слышал и не видел – он от страха лишился чувств. Освободить его от лишнего груза – тугого денежного мешочка из мягкой кожи, свисавшего с пояса, – было для Тэсита делом нескольких секунд. После чего мы опустили его на землю и оставили лежать на тропинке. Он ещё не очнулся, а нас уже и след простыл.

– Зачем было его вытаскивать из петли? – спросил я Тэсита, когда мы удалились на безопасное расстояние от тропинки и обобранного купца. – Пусть бы сам выпутался, как очухается.

– Да затем, что если он, придя в деревню, станет всем и каждому рассказывать о духах, которые его подняли над землёй вверх ногами, а потом швырнули наземь, нам с тобой это пойдёт на пользу. Другие побоятся сюда ходить. А заикнись он о верёвочной петле, и деревенские, того и гляди, примутся выслеживать тех, кто этот капкан соорудил, то есть меня и тебя. Знаю я трусливых толстяков вроде этого: он, поди, ещё и наврёт с три короба – например, как призраки волшебников швырялись в него своими отрубленными головами. Такого на всех нагонит страху! – Распустив шнурок, который стягивал денежный мешочек купца, Тэсит высыпал содержимое на колени и изумлённо присвистнул. И принялся считать монеты. Толстяк, оказывается, нёс с собой сорок с чем-то новеньких золотых соверенов, каждый из которых украшал чеканный профиль короля Рунсибела. – Богатый малый, ничего не скажешь! – Тэсит захватил в горсть чуть меньше половины всех монет и протянул мне: – Твоя доля.

Я не верил своим ушам.

– Моя? Но за что? Ты же всё сам сделал, я тебе не помогал!

– Верно, – кивнул Тэсит. – Но ты рисковал не меньше моего. Отныне мы с тобой партнёры, Невпопад. И друзья. – Он хлопнул меня по плечу. – Конечно, если ты не против.

Я оторопел. По правде говоря, мне подобное даже в голову никогда не приходило. Я привык повсюду следовать за Тэситом, как верный пёс, если тому угодно было делить со мной компанию, и все те месяцы и годы, что он удостаивал меня этой чести, пребывал в уверенности, что делает он это не из какой-либо привязанности ко мне и уж тем более не из дружбы. И уж вовсе не потому, чтобы я был ему хоть сколько-нибудь интересен, а просто чтобы рассеять одиночество, развлечь себя ни к чему не обязывающей болтовнёй.

– Друзья? – тупо переспросил я, всё ещё не веря своим ушам.

– Ну, ясное дело, а кто ж ещё? Друзья!

И, видя, что я не прикасаюсь к деньгам, он взял меня за руку, разжал ладонь и ссыпал в неё монеты. Я стиснул их в кулаке, и Тэсит одобрительно усмехнулся.

– Но почему, – недоумевал я, – почему ты назвал себя моим другом?

– Тебя это удивляет?

– Ещё бы! – вздохнул я. – Ты столько всего знаешь, так интересно рассказываешь. Ты мне всегда помогаешь. А я... Я просто хожу за тобой следом, вот и всё. Я калека. Толку от меня никакого.

– Брось глупости городить!

Тэсит легко вспрыгнул на кромку замшелого валуна и с упрёком взглянул на меня сверху вниз. У лица его замельтешила какая-то мошка, он смахнул её изящным движением и при этом даже не покачнулся. Я невольно залюбовался им.

– Ведь мы с тобой, – продолжал он, – мы... мы...

– Что – мы?

Он явно подыскивал подходящее сравнение для тех взаимоотношений, в которых мы с ним состояли. Но ничего путного не приходило ему на ум. Он задумчиво почесал над ухом... И тут взгляд его скользнул по синему полуденному небосклону. Он указал пальцем куда-то вверх.

– Видишь?

Я послушно задрал голову. В небе парил ястреб. Движения его были исполнены ленивой грации.

– Там только птица.

Тэсит кивнул и растопыренными пальцами убрал с лица прядь волос.

– Каким образом, по-твоему, у него получается летать?

– Он крыльями машет.

– А ещё?

Я пожал плечами. Человек учёный наверняка мигом бы ответил на этот вопрос. Но для меня он оказался слишком мудрёным.

– Не знаю. Правда, не знаю. Летает себе, и всё.

– Ну так вот и между нами всё обстоит в точности так же, – улыбнулся Тэсит, явно услыхав от меня ответ, которого ожидал. – Поэтому не стоит удивляться, что мы друзья. Дружим себе, и всё. И знаешь, кого мне напоминает этот ястреб?

– Нет, конечно.

– Тебя.

От неожиданности и смущения я покраснел до корней волос.

– Скажешь тоже.

– Я серьёзно. Ты совсем как этот ястреб, По. Если не теперь, то в будущем. – Птица нырнула в воздухе и снова воспарила на раскинутых крыльях. – Ты будешь летать, По. Это сейчас ты всего только хромоногий мальчишка, но придёт время, и ты вознесёшься над теми, кто кичится перед тобой своей ровной походкой.

– То же самое и мать мне всегда повторяет. Что я вроде как избранник судьбы.

– Уверен, она знает, что говорит.

В эту минуту мне на темя шлёпнулось что-то мягкое и влажное. И полилось вниз – за шиворот и вдоль скулы. Я сразу понял, что это было, – ястреб на меня нагадил из своей необозримой вышины.

Тэсит, к чести его будь сказано, не издал ни звука. Если его и одолевал смех, он ничем этого не выказал. Завидная выдержка. Я б, наверное, так не смог. Он вытащил из-за обшлага рукава кусок чистой ветоши и протянул мне, чтобы я вытерся. Я самым тщательным образом стёр с головы, шеи и щеки остатки птичьего дерьма.

Покончив с этим неприятным занятием, я поднял глаза на Тэсита. Тот замер на месте и весь как-то подобрался, чутко вслушиваясь в лесные звуки. Он своим безошибочным инстинктом угадал приближение чего-то или кого-то, заслуживавшего нашего внимания. Глаза его сверкали, ноздри раздувались... Я попытался принюхаться, подражая ему, но не уловил решительно никакого постороннего запаха. Я старался изо всех сил, но всё было тщетно.

– Не напрягайся так, – с улыбкой прошептал он, взглянув на меня. – Это лишнее. Просто расслабься, По. Не пытайся себя заставить учуять запах. Не думай о нём вовсе. Отринь любые мысли, и пусть лес сам тебе подскажет, что произошло. В случае опасности он совершенно ясно даст тебе знать о ней.

Тэсит и прежде говорил со мной подобным образом. Он не оставлял благородных попыток превратить меня, хромого и тщедушного шлюхина сына, в настоящего жителя леса, каким был он сам. Будучи весьма невысокого мнения о своих способностях, я тщетно пытался отговорить его от этой пустой затеи.

Но в тот раз я ему безоговорочно подчинился. Уселся на палую листву, скрестив ноги, закрыл глаза и постарался выбросить из головы все до одной мысли и не напрягать чувства. Лёгкий ветерок колыхнул мои волосы. Ощутив его дуновение, я тотчас же расслышал шелест листьев на деревьях и кустах. Он доносился откуда-то издалека. Я дал волю воображению, и вскоре мне стало казаться, что это души убиенных волшебников шёпотом поверяют мне какие-то свои тайны, что они говорят мне о причудливости людских судеб, о тайных путях провидения, о моём предназначении, о колдовстве, о магических приёмах, об огне и дыме... О дыме!

– Пожар, – медленно проговорил я, стряхнув с себя оцепенение. – Здорово горит. – Тут до меня донеслись звуки голосов. – И народу целая толпа.

Тэсит при упоминании о пожаре мрачно кивнул. И когда я сказал о толпе народу, он и эти мои слова подтвердил кивком.

– Это мой лес, – сердито произнёс он. – И если чужие в него проникли, я должен узнать, что им здесь понадобилось. Я не потерплю, чтобы какие-то пьяные негодяи здесь околачивались и жгли костры. Так ведь и без леса остаться недолго. Мои деревья, будь они хоть сто раз заколдованными, загорятся не хуже любых других.

С этим трудно было не согласиться. Тэсит быстро зашагал в ту сторону, откуда тянуло дымом. Я сунул деньги в карман куртки, прежде торопливо их пересчитав, и поспешил за ним следом. Ему было присуще удивительное умение передвигаться сквозь чащу совершенно бесшумно. Он раздвигал руками ветви, огибал толстые стволы, перепрыгивал через пни, перебрасывал своё стройное тело с пригорка на пригорок – и всё это с ловкостью и грацией, которой позавидовали бы даже пресловутые лесные призраки, и к тому же без единого звука. Но ещё больше меня изумляло то, что он каким-то непостижимым образом ухитрялся не оставлять за собой следов: примятая его ступнями трава тотчас же выпрямлялась, а отпечатки подошв его башмаков и вовсе не появлялись ни на сырой глине, ни на влажном песке. Со стороны могло показаться, что он не бежит по земле, а летит над ней, не касаясь её поверхности ногами, но я-то, пристально следя за каждым его шагом, точно знал, что это не так! Вот каков он был, этот Тэсит. Меня многое в нём озадачивало и даже невольно страшило. Его необыкновенно глубокое знание леса, умение безошибочно ориентироваться в нём, слиться с ним, стать его неотъемлемой частью, без труда проникнуть во все его самые сокровенные тайны я поначалу приписывал только колдовству и ничему другому. Иного объяснения всему этому дать было невозможно. Но Тэсит меня заверил, что совершенно незнаком с искусством колдунов-плетельщиков, и мне со временем пришлось ему поверить. Я и впрямь ни разу не видел, чтобы он совершал какие-либо обряды, и не слыхал из его уст ничего похожего на заклинания. О том, как и с кем он жил до нашей с ним встречи, я знал очень мало. Тэсит неохотно говорил о своём раннем детстве. Лишь однажды, когда я стал проявлять уж очень назойливое любопытство, он меня спросил:

– Ну что ж, ты, поди, слыхал истории о младенцах, оставленных в лесу и выращенных волками?

– Ух ты! Так ты хочешь сказать, что тебя волки воспитали? – Я недоверчиво сощурился.

– Нет. – Тэсит помедлил, чтобы немного меня поддразнить, и, когда моё нетерпение достигло предела, с загадочной и лукавой улыбкой произнёс: – Единороги.

Я расхохотался.

– Ага, так я тебе и поверил! Сказал бы уж – лесные духи.

Тэсит нисколько не обиделся. Только плечами пожал и сказал, ясно давая понять, что больше обсуждать данный вопрос не намерен:

– Верить или нет – твоё дело. Но это правда.

Мы после никогда к этой теме не возвращались. Как знать, возможно, прояви я в тот раз больше такта и простой вежливости, и Тэсит поделился бы со мной какими-нибудь захватывающими подробностями своего удивительного детства. Но он замкнулся, а я больше не решался задавать вопросы. Но я часто размышлял о тех его словах и порой, глядя, как он со сверхъестественной лёгкостью движется сквозь чащобу, задавался мыслью: а что, если он тогда и впрямь не солгал? Неужто его в самом деле вскормили эти сказочные создания? В таком случае многое в нём стало бы понятно и объяснимо.

Что же до меня самого, то я по-прежнему оставался неловким и неуклюжим. Ходьба давалась мне с трудом, и я передвигался с ловкостью и грацией тяжеленного деревянного чурбана. Шли годы. В раннем отрочестве мышцы моей негодной правой ноги стали сильней, чем прежде, но совсем не намного. Стоило мне попытаться припустить бегом, и всякий раз ощущение было такое, будто к моему правому бедру привязан здоровенный кусище сырого мяса. Посох, которым я теперь пользовался при ходьбе, скорей можно было назвать дубинкой, такой он был тяжёлый и толстый. Но мне не стоило особого труда его таскать – как я уже упоминал, руки и плечи у меня были сильные и развитые. С помощью этого нехитрого приспособления я мог передвигаться хотя и без особой грации, но довольно-таки стремительно. А в тех случаях, когда мальчишкам из нашего городка вздумывалось меня задеть, дубинка в моих руках превращалась в грозное оружие. С течением времени таких охотников выискивалось всё меньше и меньше – с помощью Тэсита я здорово научился давать им отпор. Мне ничего не стоило противостоять даже нескольким противникам одновременно – так мастерски владел я своей дубинкой. Этакий хромоногий рыцарь с обрубком дерева в руках...

Итак, мы шли на запах дыма, который с каждым нашим шагом делался всё резче. Тэсит, разумеется, намного меня опередил и словно растворился в чаще леса, но я уверенно двигался за ним следом, зная, что не собьюсь с пути. Внезапно что-то большое молнией метнулось ко мне откуда-то сбоку. Тёплая ладонь зажала мне рот. Я дёрнулся, не понимая, что произошло. Признаться, от страха у меня душа ушла в пятки. Но шёпот Тэсита меня успокоил.

– Тише! – предостерёг он и, убрав руку от моего лица, кивком указал вперёд.

Мы с ним сделали несколько осторожных, крадущихся шагов. Я старался передвигаться так же беззвучно, как и он. И перед нашими глазами открылось удивительное зрелище: на пологом холме как раз и полыхал тот огонь, дым от которого мы учуяли в глубине леса. Посреди поляны был утверждён деревянный столб, к которому оказалась привязана молодая девушка. Толстые верёвки крест-накрест стягивали её грудь. У подножия столба была навалена и кое-как разровнена здоровенная куча сухого хвороста. Края её уже занялись огнём, ветки весело потрескивали, дым то стлался по земле, то, гонимый ветром, клубами поднимался ввысь. Девушка держалась так, будто всё происходившее нисколько её не занимало. Обтягивающие штаны и короткая куртка из серой кожи придавали ей сходство с мальчишкой-подростком. Наряд её дополнял длинный чёрный плащ с откинутым на плечи капюшоном. Мы с Тэситом остановились на довольно значительном расстоянии от костра, и всё же от взгляда моего не укрылось, что одежда незнакомки ветхая и поношенная. На коленках штанов так даже прорехи зияли. И причёска у неё была мальчишеская – коротко стриженные волнистые медно-рыжие волосы. Ни тебе чепца, ни лент, ни тем более шляпки. Её круглое, со свежей, румяной кожей лицо неожиданно сужалось к подбородку, довольно-таки острому и длинноватому. Она его ещё и вперёд выпятила, гордо откинув голову. Девушка была совсем молоденькая, примерно тех же лет, что и Тэсит. Ну, может, чуть постарше.

Вокруг костра собралась толпа разъярённых крестьян. Они грозно размахивали горящими факелами. Ночью это выглядело бы зловеще, но при полуденном солнце, затопившем всё окрест ярким, слепящим светом, эффект, поверьте, был совсем не тот. Двое или трое из толпы на наших с Тэситом глазах швырнули свои факелы в кучу хвороста, и та загорелась теперь почти со всех сторон.

Какая-то оборванка – по-видимому, предводительница всей этой своры, – задыхаясь от злости, выкрикнула девушке в лицо:

– Теперь ты никого не заколдуешь, ведьма проклятая! Теперь больше не обморочишь никого из наших парней!

Огонь едва уже не лизал подошвы башмаков юной леди, обвинённой в колдовстве. И эта, с позволения сказать, ведьма, иными словами, волшебница, колдунья, ворожея или как там их ещё называют – по версии злобной крестьянки, – представьте, даже бровью не повела. И в голосе её, когда она соизволила ответить, не слышалось ни малейшей тревоги. Одно лишь глубокое презрение. Мне подумалось, что в том положении, в какое она угодила, можно было бы держаться чуть менее спесиво.

– Да говорю же вам, никого я не привораживала. Глупости какие! – Она презрительно фыркнула. – Просто пофлиртовала немного с тем дурнем. Разве это преступление?

– Врёшь! – прохрипела оборванка. – Ты ведьма, воровка и вдобавок врунья!

– Он мне добровольно отдал деньги, – с досадливой надменностью возразила девушка, сжигаемая на костре. – По собственному своему желанию. Захотел – и отдал. Ясно?

Только теперь я заметил подле женщины в лохмотьях какого-то чумазого малого. Судя по всему, он доводился ей сыном. Заложив за спину руки, он неловко переминался с ноги на ногу и переводил туповато-заискивающий взгляд с колдуньи на свою грозную мамашу и обратно.

Казалось, ему было не под силу глядеть подолгу ни на ту, ни на другую. Думаю, любой из загнанных охотниками зайцев, даже самый разнесчастный, выглядел бы по сравнению с ним просто бравым молодцом.

– Ага, стал бы он тебя одаривать! – взвизгнула женщина. – Не на того напала! Скажи, Эдмонд! – И она сопроводила своё требование увесистой оплеухой.

Эдмонд, стоило тяжёлой материнской ладони коснуться его затылка, ещё глубже втянул голову в плечи и выдавил из себя какое-то невнятное мычание. При этом он украдкой бросил на колдунью молящий взгляд. Но её это нисколечко не тронуло. Она опустила глаза, лишь теперь удостоив огонь, который пожирал хворост почти у самых её ног, своего милостивого внимания. Зеваки, собравшиеся у костра, – родичи и соседи мамаши-оборванки и её трусоватого сынка, а также деревенские бездельники, – принялись подбадривать огонь громкими криками, так, словно тот был живым существом и мог как-то отреагировать на их вопли. Но весь этот тарарам вдруг перекрыл зычный голос мамаши Эдмонда:

– Ты, дрянь этакая, заколдовала моего парня и обобрала его, а деньги извела на своё проклятое колдовство!

– Половину я потратила на выпивку, – спокойно возразила девушка-ведьма. – Ну и дрянное же у вас подают пойло! А остальное в карты проиграла, потому что вдрызг упилась. Будь я ведьмой, со мной такого нипочём бы не случилось! Надеюсь, хоть это вам ясно?

Мне её оправдания показались весьма убедительными. Но толпа, которая окружила костёр, чтобы поглядеть на казнь ведьмы, осталась совершенно безучастна к этим доводам.

Тэсит, вместе со мной наблюдавший за сожжением девушки, наклонился к моему уху и прошептал:

– Пора положить этому конец. Ты со мной?

– С тобой?! Да ты никак спятил?! – Я изумлённо покосился на него и для большей убедительности покрутил пальцем у виска. – Глянь на этих уродов! Их всех до одного прямо-таки трясёт от злости. Девчонка-то, видать, всё же ведьма. А значит, вполне может сама о себе позаботиться. Не нашего с тобой ума это дело, Тэсит!

Но приятель мой, казалось, вовсе меня не слушал. Он, сощурясь, окидывал пристальным взглядом арену трагедии, которая разворачивалась футах в тридцати от того места, где мы с ним стояли.

– Там, поди, нет ни одной колдовской нити. Ни единой на всём растреклятом холме, – вздохнул он. – И поэтому ей не за что ухватиться, чтобы совершить волшебный обряд, и она не в силах освободиться от этих недоумков. Дружище По, негоже нам стоять тут и любоваться тем, как они её сожгут! – Он всё более воодушевлялся, и мне стало здорово не по себе от его слов. – Если девушка и впрямь в чём-либо виновата, ей надлежит предстать перед лицом настоящего правосудия!

– Если она совершила преступление, значит, эта толпа попросту заставит её поплатиться за него, – мрачно возразил я.

– Но она, может статься, и вовсе не виновна! Ты об этом подумал?

– Значит, не повезло бедняге, и только. Слушай, Тэсит! Во-первых, колдунам верить нельзя. Это ты не хуже моего знаешь. А во-вторых, окажись мы на месте этой девицы, а она на нашем, ей бы даже в голову не пришло нам помогать. Она преспокойно прошла бы мимо и не оглянулась бы ни на костёр, ни на меня и тебя.

Тэсит с улыбкой пожал плечами:

– Что ж, если так, это означает только одно: мы добрей и отзывчивей, чем она. И это делает нам честь.

Я с ужасом понял, что мне его не переспорить. Единственным оружием Тэсита был короткий меч, который он носил на поясе. Он его редко когда доставал из ножен – освежевать охотничий трофей или прорубить путь сквозь густые заросли, если возникала такая необходимость. Теперь он не долго думая его обнажил. Едва слышный лязг клинка о ножны прозвучал для меня похоронным звоном.

– Так ты со мной или нет? В последний раз спрашиваю.

Я впился взглядом в его лицо, в лицо единственного человека на планете, которого по праву мог назвать своим другом, потом посмотрел на разъярённую толпу вокруг костра и без колебаний ответил:

– Ни в коем случае.

Тэсит брезгливо поморщился и спросил зло и укоризненно, каким-то чужим голосом:

– Знаешь, что означает слово «доблесть»?

– Знаю, – сердито ответил я. – А вдобавок мне хорошо известно слово «безрассудство»!

Тэсит собрался было ответить, но тут неожиданно налетевший порыв ветра взметнул пламя костра так высоко, что он понял: времени терять нельзя. И ему пришлось оставить безнадёжные попытки склонить меня к участию в этой самоубийственной авантюре.

Весь подобравшись, он огромными прыжками помчался к холму. Девушка-ведьма первой его заметила. Она оказалась единственной из всех находившихся близ костра, чьё внимание не было целиком и полностью поглощено созерцанием языков пламени. Лицо её приняло озадаченное выражение.

«Ещё бы! – подумал я. – Наверняка колдунья, подобно мне самому, решила, что бедняга спятил с ума».

Едва Тэсит предстал перед толпой, как та разразилась злобными криками и воем. Ни у кого из собравшихся не возникло сомнений в его намерениях: достаточно было взглянуть на меч в его руке. Он собирался лишить их замечательного, редкостного развлечения, а следовательно, явился к ним как враг. Некоторые из парней немедленно образовали живую стену на пути Тэсита к костру – встали вплотную друг к дружке, сцепившись руками. Тэсит угрожающе взмахнул своим коротким мечом. Парни подались назад, но путь ему не освободили. Я почему-то был уверен, что кровопролитие не входило в его планы. Так оно и оказалось. Неожиданно для окружающих он молнией взлетел на дерево, сбоку от которого остановились противники. Это их совершенно сбило с толку. И лишь когда Тэсит пополз по толстой ветке, которая нависала как раз над головой девушки, они разгадали его манёвр. Дым делался всё гуще, и мне её почти не было видно. Но я слыхал, как она кашляла – тяжело, надсадно. Мне стало её жаль. А ещё я в душе ей позавидовал. Надо же, как она стойко держится. Наверняка ведь сама не своя от страха, но ничем этого не выказывает. Признаюсь: я бы на её месте уже орал как резаный и в самых униженных выражениях молил этих скотов о пощаде.

Лишь в этот миг я окончательно осознал: я не обладаю тем, чем многие вроде Тэсита наделены в избытке. Понимаете, есть среди людей такие, для которых всего важней благополучие человечества. Ради этого они на всё пойдут, пожертвуют собой не задумываясь. Другие же превыше всего ценят собственную безопасность, в поступках своих они руководствуются прежде всего мудрой пословицей: «Своя рубаха ближе к телу». К числу последних, как вы догадываетесь, я относил и себя. И поверьте, меня всё это ни капельки бы не взволновало и не огорчило, не будь Тэсит моим единственным другом. Но, глядя с безопасного расстояния, как он геройствует, рискуя собой, я невольно чувствовал, как душу мою сковывает тяжесть. Я просто не мог последовать его примеру. Потому как по природе своей не был способен на геройство и самопожертвование.

Мне следовало бы восхищаться своим другом Тэситом.

Но я испытывал к нему одну только жгучую зависть. Вернее, в душе моей воцарились одновременно и зависть, и злость, и досада.

Мамаша-оборванка принялась визгливым своим голосом выкрикивать проклятия в адрес Тэсита и девушки, её сынок Эдмонд по привычке втянул голову в плечи. Тэсит спрыгнул с ветки и одним движением своего меча рассёк верёвки, которые стягивали грудь ведьмы. Нагнувшись, он выхватил из груды хвороста занявшуюся ветку и с этим подобием факела в одной руке и мечом в другой быстро оглядел костёр.

– Сюда! – скомандовал он девушке и указал на тот участок огненного кольца, где пламя ещё не успело как следует разгореться. На лице колдуньи мелькнула тень сомнения и страха. Тэсит не долго думая обнял её за талию рукой, в которой был зажат меч, и прыгнул. Но ветки хвороста, от которых он при этом оттолкнулся, не спружинили под его ногой, как он рассчитывал, а разъехались в стороны. И хотя им с девушкой удалось преодолеть огненную преграду, приземление оказалось вовсе не таким благополучным, как рассчитывал мой друг. Вместо того чтобы, приземлившись стоймя, тотчас же пробиться сквозь толпу при помощи самодельного факела и меча, Тэсит с девушкой свалились наземь, как два увесистых мешка. При этом Тэсит очутился верхом на ведьме и выпустил из руки горящую ветку.

Толпа не замедлила воспользоваться этой их неудачей. Крестьяне тотчас же схватили Тэсита и колдунью и оттащили их друг от друга. Девица сопротивлялась изо всех сил, осыпая своих мучителей отборной бранью. От прежней её невозмутимости не осталось и следа. Впервые за всё время экзекуции она дала волю чувствам. Иное дело Тэсит: он, не сомневаюсь, сумел бы постоять за себя, если бы не наглотался дыма во время прыжка через костёр. Я видел, что ему было по-настоящему худо. Он так тяжело, хрипло и мучительно кашлял, что казалось, лёгкие его, того и гляди, разорвутся на клочки и вывалятся наружу через широко раскрытый рот.

«Вот так-то, – думал я, – каким бы отважным, доблестным и сильным ни был воин, от всего этого мало толку, если он одурманен дымом и не в состоянии сделать вздох полной грудью».

Тэсит с трудом сел, но крестьяне проворно свалили беднягу наземь и вцепились ему в руки и ноги, так что он и шевельнуться не мог.

– Отпустите его! – потребовала колдунья.

– Дружок твой? – с кривой ухмылкой полюбопытствовала мамаша.

– Я впервые его вижу!

– Ага, выходит, незнакомый парень рисковал ради тебя собственной шкурой? Он что же, придурок убогий? Складно врёшь, нечего сказать!

Мне сделалось горько от мысли, что я оказался связан многими прочными узами с человеком, у которого ума и зрелого рассуждения оказалось не больше, чем у поганки, только что мною растоптанной. Ведь Тэсит в этой истории выказал себя полным идиотом. Правильно мамаша выразилась – придурок убогий! Чего он, спрашивается, добился, ринувшись спасать незнакомую ведьму? Только одного – возможности разделить её участь. А я ведь пытался его образумить. Вот сейчас эти кровожадные бездельники свяжут их вместе и швырнут в костёр, который разгорается всё жарче.

– Он просто хотел меня спасти. По доброте сердечной, – сказала девушка. – Вмешался не в своё дело. Так отпустите же его! Он здесь ни при чём.

– Теперь уж это стало и его делом! – зловеще прошипела мамаша. – Знал, во что ввязывается, так пусть и заплатит за это! Видать, вы с ним одного поля ягоды, воровка ты бесстыжая!

Вот, значит, как всё обернулось. Тэситу предстояло умереть. Ужас что такое! От его геройства не было никакого проку. И получалось, что я должен был в самое ближайшее время лишиться единственного своего друга. И был бессилен его спасти. Я прислушался к себе, втайне надеясь, что в душе у меня пробудится что-нибудь хоть отдалённо напоминающее отвагу и позывы, пусть слабые, к проявлению героизма. Но нет, ничего подобного я не ощутил. В эти мгновения я, как и всегда, сколько себя помнил, ни капельки не был склонён рисковать своей шкурой, пусть дело шло даже о спасении Тэсита от неминуемой гибели. В конце концов, он сам принял такое решение. Пусть же теперь сам за него и расплачивается.

Господи, меня прямо-таки распирало от злости при одной мысли о том, что он не пожалел собственной жизни ради сомнительной возможности спасти эту колдунью, что он бросился ей на выручку, даже не оглянувшись на меня, своего верного друга! Выходит, наша взаимная привязанность ровным счётом ничего для него не значила!

И вдруг на фоне всех этих беспорядочных, сбивчивых рассуждений я ощутил огромное, совершенно отчётливое желание вытащить его из этой передряги, спасти от ужасной, мучительной смерти. Причём сделать это по возможности легко и изящно. План всей операции сложился у меня в голове мгновенно. Мешкать было нельзя. Я вышел из своего укрытия и неторопливо побрёл по направлению к толпе, чтобы немедленно привести этот план в действие.

Крестьяне меня сперва не заметили. Слишком были заняты опутыванием Тэсита и девицы толстыми верёвками. Потом кто-то из толпы обнаружил-таки моё приближение и кивнул в мою сторону, гаркнув что-то соседу. Так одна за другой все их глупые физиономии повернулись ко мне. Шум их голосов стих. Единственным, что нарушало тишину, было потрескивание хвороста.

Я нарочно шёл очень медленно. Иначе моя хромота стала бы им заметна, и это сразу сделало бы меня в их глазах жалким слабаком, что никак не способствовало бы осуществлению моих намерений. Я приближался к ним в глубоком молчании. Это по моему замыслу должно было их заинтриговать и придать вес тем словам, которые я в должную минуту собирался произнести.

Первая часть моего плана, скажу без хвастовства, удалась блестяще: эти деревенщины глядели на меня разинув рты. Все как один пребывали в замешательстве, если не в оцепенении. Видя совсем ещё зелёного юнца, который с неподобающей его возрасту важностью шествует к ним по склону холма, небрежно опираясь на толстенный посох, и при этом многозначительно молчит, словно его нимало не заботит готовящаяся расправа, они не знали, что и подумать.

Я остановился в нескольких футах от них и окинул всю стаю презрительно-высокомерным взглядом. Взглядом человека, знающего себе цену и привыкшего повелевать.

Я рассчитывал, что кто-нибудь из них первым со мной заговорит. Расчёт оправдался полностью: молчание нарушила мамаша.

– Чего тебе, мальчик? – каркнула она со злобой. Но в её голосе я отчётливо расслышал также и нотки неуверенности, что меня очень обрадовало. Она, как и остальные, была совершенно сбита с толку моим появлением.

Я ещё немного помолчал, а потом небрежно спросил:

– Сколько?

Они растерянно поглядели друг на дружку, все эти самозваные судьи, присяжные и палачи.

– Что – сколько? – прозвучало из толпы.

Я изогнул бровь и поморщился, давая понять, что ответ должен быть для всех очевиден и только полный идиот мог задать этот вопрос. И, помедлив, с надменной снисходительностью процедил:

– Сколько денег она присвоила?

Все снова переглянулись, потом вопросительно уставились на мамашу и её сынка. Мамаша отчего-то смутилась и не отвечала, Эдмонд же на удивление бойко выпалил:

– Пятнадцать совов! Пятнадцать!

Я мысленно себе зааплодировал. Представьте, я ещё прежде догадался, что сумма окажется именно такой – ни больше и ни меньше, чем пятнадцать соверенов. Но мне следовало выдержать свою роль до конца, самовосхваление пришлось отложить до более подходящего момента. Я непринуждённо рассмеялся и покачал головой.

– Неужто вы всё это затеяли из-за жалких пятнадцати совов? – Сунув руку в карман, я вытащил оттуда золотые монеты, которые утром получил от Тэсита, и побренчал ими. – Здесь ровно двадцать. Можете их взять, а я забираю этих двоих. И будем в расчёте. – И, не дожидаясь, пока эти идиоты соберутся с ответом, я подбросил золотые в воздух. Они блеснули в лучах солнца, словно искры, и попадали в траву.

Это я тоже нарочно сделал. Протяни я все монеты в горсти мамаше Эдмонда, и ещё неизвестно, как повернулось бы дело. Вполне возможно, что она с жадностью бы их сцапала, возбудив зависть в низких душонках прочих бездельников, и те проворно довершили бы расправу над Тэситом и колдуньей. А возможно, и надо мной – хотя бы за то, что ничем от меня не поживились. Но стоит людям увидать, как деньги рассыпаются по земле, как они забывают обо всём на свете и начинают их отыскивать и рассовывать по карманам. Что, как вы догадываетесь, произошло и на сей раз. Все как один рухнули на колени и принялись выискивать в траве мои соверены.

– Стойте! – взвизгнула мамаша. Но на её вопль никто не обратил внимания. И, поняв, что лишится всего, если тотчас же не присоединится к остальным, она проворно бухнулась на карачки и стала шарить ладонями в траве. Эдмонд отошёл в сторонку и конфузливо опустил голову.

До Тэсита и ведьмы никому больше не было дела. Я побрёл прочь, кивнув им, чтобы они следовали за мной. Тэсит быстро распутал верёвки, и через несколько секунд мы все спустились с холма и скрылись в зарослях кустарника. Там крестьяне не могли нас видеть, сами же они оставались перед нами как на ладони. Все эти бездельники, за исключением Эдмонда, по-прежнему ползали по траве в поисках моих денег. Костёр между тем полыхал вовсю. Он горел так ярко, что лицо Тэсита, смотревшего на него во все глаза, принимало всё более озабоченное выражение.

– Мне это раз плюнуть! – усмехнулась ведьма при виде того, как он переменился в лице.

Резко вскинув вверх руку, она уцепилась за что-то, видимое лишь ей одной, а потом стала сводить ладони и разводить их в стороны, перебирая пальцами, так, словно играла в детскую игру, ну, знаете, когда мастерят из ниток или верёвки «кошачью колыбельку». Выходит, над холмом, где эти недоумки собирались её поджарить, и впрямь не пролегали магические нити, здесь же, на внушительном расстоянии от взбесившейся толпы, ведьма без труда их отыскала.

Стоило ей только начать поигрывать пальцами, плетя невидимый узор из невидимой нити, как высоко над нашими головами в безоблачном небе отчётливо громыхнуло. Ещё через миг откуда ни возьмись принеслись чёрные тучи, и из них хлынул ливень. Ох, что это был за потоп, доложу я вам! Сроду ничего подобного не видывал! В считанные секунды огромный костёр превратился в кучку мокрого обгорелого хвороста. Позволив Тэситу убедиться, что его драгоценному лесу пожар больше не угрожает, мы все трое убрались оттуда восвояси. Ведьма, спасаясь от дождя, набросила на голову капюшон своего широкого чёрного плаща. Везёт же некоторым, подумал я.

Лесистые холмы, разбросанные в самых разных уголках Элдервуда, изобиловали пещерами. В одной из них мы с Тэситом частенько ночевали, если под открытым небом становилось слишком холодно, и пережидали ненастье. Теперь мы торопились туда не только чтобы укрыться от дождя, но и стремясь убраться подальше от визгливой мамаши Эдмонда и её односельчан. Как знать, быть может, кто-то из них заметил, в каком направлении мы удалились. Тогда им ничего не стоило бы организовать погоню. Мы шли молча. Говорить было особенно не о чём. Каждый думал о своём.

Войдя в пещеру, Тэсит притащил из дальнего угла охапку дров и сложил их неподалёку от входа.

– Сейчас я вырублю огонь, – сказал он, – и мы сможем наконец обсохнуть и согреться.

Наша гостья с улыбкой вытянула вперёд указательный палец и сделала им кругообразное движение. В следующий миг в отверстие нашей пещеры с оглушительным треском влетела молния. Она угодила прямёхонько в стопку дров, которые тотчас же весело и дружно загорелись. Мы с Тэситом, ослеплённые и оглушённые, как по команде откинулись назад. А колдунья даже бровью не повела. Только переводила с моего друга на меня насмешливо-покровительственный взгляд.

– Ты, выходит, любительница дешёвых эффектов, – с упрёком произнёс Тэсит. Он первым пришёл в себя. Я всё ещё ждал, когда наконец моё ушедшее в пятки сердце вернётся на своё обычное место.

– Не я одна. Вспомни, как ты ринулся мне на выручку и чуть было не задохнулся в дыму, – спокойно парировала она.

Тэсита это замечание явно задело за живое.

– Я это сделал ради тебя! – возразил он запальчиво.

– Вовсе нет. Чтобы порисоваться перед самим собой.

В её тоне было столько презрения, что я не мог мысленно не поздравить себя с обретением единомышленницы, будь она хоть сто раз ведьмой.

Тэсит сокрушённо вздохнул:

– Что ж, придётся, наверное, свыкаться с тем, что благородство, как и благодарность, приказали долго жить.

– Зато глупость живёхонька, – фыркнула ведьма. – Учти, ежели б мы с тобой поменялись местами, я пальцем бы не шевельнула ради твоего спасения.

Представляете, какой сладкой музыкой прозвучали для меня её слова? Но внешне я, разумеется, никак этого не выказал. Сидел себе тихонько, глядя в огонь, и избегал встречаться с Тэситом глазами. Но мне поневоле пришлось принять участие в их перепалке. Тэсит сам ко мне обратился:

– Ну а ты что на это скажешь, По?

Он явно рассчитывал на мою поддержку, но обманулся в своих ожиданиях. Я был во многом согласен с колдуньей и потому, помедлив, сказал:

– Оба вы хороши. Ты рисковал жизнью ради человека, которому ничем не обязан, а она отказывает в благодарности человеку, которому обязана жизнью.

Девушка вскинула голову и вперила в меня пристальный взгляд своих колдовских глаз с огромными зрачками. Щёки её тронула лёгкая краска смущения. Она склонила голову, словно стыдясь этого чувства, и скороговоркой пробормотала:

– Не люблю никому быть обязанной. Так что при случае сочтёмся.

– Вот с ним, – подсказал я, кивнув в сторону Тэсита.

– То есть как это? С какой стати с ним?

– Вот так.

– Но ведь это ты нас выкупил!

– Я это сделал ради своего друга.

– Ты! – подхватил Тэсит. – Ты... – Восхищённо улыбнувшись, он помотал головой. – Я ведь так и знал, что ты что-нибудь да придумаешь! И ведь каким оказался изобретательным плутом, подумать только! Ты был прав: я действовал слишком торопливо и необдуманно. Зато ты в этой истории – настоящий герой. Ты оказался умен не по возрасту, и это нас с ней спасло. Ты – самый отважный и благородный из нас троих.

«Отважный». «Благородный». Ну что за чушь собачья, право слово! Много ли отваги и благородства в том, чтобы откупиться от трудностей, когда есть деньги? Незаслуженная похвала может смутить сильней, чем несправедливый упрёк. Но я, признаться, не ощутил неловкости. Мне скорей было досадно, что Тэсит не вполне понимает, каким дураком я его выставил перед всеми нами. А потому единственным, что мне оставалось, было выдавить из себя:

– Благодарю.

Дождь понемногу стихал, и колдунья собралась нас покинуть.

– Погоди! – остановил её Тэсит. – Как тебя хоть звать-то?

– Не твоё дело. Для волшебника назвать своё имя – означает дать другому власть над собой. А я не такая дура, чтобы добровольно оказаться в твоей власти.

И тут моего друга наконец-то прорвало. До сих пор, надо признаться, он был на удивление сдержан.

– Власть над тобой?! – возмутился он. – Да я... да мы... жизнь твою негодную спасли! Да кабы не мы, ты сейчас превратилась бы в пепел! И уж если это не даёт нам никакой власти над тобой, то извини... – Он шумно перевёл дух и смерил её с ног до головы сердитым взглядом. – Хороша, нечего сказать! Глушит вино, картишками балуется, да ещё и хамит тем, кто её из огня вытащил!

Колдунья выслушала эту гневную речь, стоя у выхода из пещеры. Капюшон снова был низко надвинут ей на лицо, но я всё же разглядел, как сердито и недовольно она поджала губы. После недолгой паузы она нехотя процедила:

– Шейри.

– Это твоё настоящее имя? – спросил Тэсит.

Но она не удостоила его ответа. Запахнулась в плащ и, пригнувшись, вышла под дождь, который уже едва моросил.

Мы с Тэситом переглянулись. Он пожал плечами, потом приблизился ко мне и с принуждённой улыбкой похлопал по плечу:

– Да и бог с ней! Самое важное из всего случившегося нынче, По, это что ты наконец показал, на что способен.

Ну вот. Приехали. Я невольно поёжился. Завистливый трус, я сумел преодолеть свой страх лишь ради того, чтобы унизить своего самого лучшего друга, чтобы посрамить его отвагу. У любого от этакого благородства просто дух бы захватило, согласны?!

Тэсит поспешно выудил из кармана оставшиеся деньги и протянул половину монет мне:

– Держи. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

– Спасибо. Очень кстати. – Я кисло улыбнулся. – Тем более что я и сам, признаться, всегда делаю минимум возможного.

Тэсит громко расхохотался, закинув голову назад. Он принял мои слова за шутку.

Не знаю, к кому в тот момент я испытывал большую жалость – к нему или к себе.

Вечером я отправился в конюшню, чтобы там заночевать. Я не вспоминал о Шейри, мысли были заняты другим, и то, что колдунья явилась ко мне во сне, было для меня полной неожиданностью. Мне грезилось, будто бы она надо мной склонилась, глядя на меня с нежностью и лёгким укором. А потом... потом она меня поцеловала. Губы её, удивительное дело, оказались одновременно горячими и прохладными. Когда они соприкоснулись с моими, я снова почувствовал себя так, будто прямо перед глазами у меня сверкнула молния. А после весь мир внезапно сделался совсем иным, чем прежде: он был опутан густой паутиной сверкающих, пульсирующих разноцветных нитей – зелёных, алых, пурпурных, голубых и жёлтых. Не иначе как в ту минуту окружающее предстало передо мной таким, каким видят его колдуны-плетельщицы. Поверьте, это было прекраснейшее из зрелищ!

Резко, словно от толчка, проснувшись, я открыл глаза и сел на своей соломе... Рядом со мной никого не оказалось. Я снова улёгся и попытался воссоздать в памяти ту восхитительную картину, которая только что привиделась мне в сонном забытьи. И вдруг вспомнил, что прежде ни разу в жизни не было у меня цветных снов. Только чёрно-белые.

6

Неприязнь может быть мимолётной, но случается, что она день ото дня растёт и, если её объект постоянно находится рядом, захватывает человека целиком, без остатка.

Так было и со мной. С тех пор как мы с Тэситом повстречались с колдуньей и спасли её от расправы, я всё время старался изгнать из своей души это чувство к своему лучшему другу или хотя бы скрыть перемену в моём отношении к нему. Но мне это плохо удавалось. Что же до него, то он оставался в точности таким же, как и прежде. Происшествие на холме нисколько не изменило ни его характер, ни взгляды, ни теплоту и искренность дружеских чувств ко мне.

Разумеется, то, что я вдруг стал иным, не укрылось от его чуткого взгляда. Моя злость требовала выхода, и я сделался куда более агрессивным, чем прежде, я гораздо охотнее участвовал в рискованных приключениях, о каких ещё совсем недавно и помыслить не смел. И без прежнего смущения принимал от Тэсита свою долю добытых денег всякий раз, когда он мне её предлагал. Все до одной монеты я относил в конюшню, в одном из дальних уголков которой, под половицей, оборудовал себе тайник, о чём, разумеется, никто, кроме меня, не знал, даже моя мать. Мне когда-то попалась в руки прочная и довольно вместительная жестяная коробка. Вот она-то и служила мне копилкой. Я прятал её под досками пола, которые в том месте можно было без особого труда приподнять. Поздними вечерами, когда все в трактире укладывались на боковую, я выуживал коробку из-под пола и восхищённо разглядывал и пересчитывал свои сбережения. Или просто набирал полные пригоршни монет и медленно ссыпал их в коробку, наслаждаясь приятным звоном. Я словно к чему-то готовился, к каким-то переменам в своей жизни, хотя, признаться, даже отдалённо себе не представлял, в чём они могли состоять. Маделайн по-прежнему продолжала убеждать меня, что я избранник судьбы и совершу в будущем великие дела, но я так уже привык к этой её болтовне, что перестал вслушиваться в слова. Сам я, разумеется, ни о чём подобном никогда не помышлял. Просто чувствовал: что-то должно вскоре произойти. И как умел, к этому готовился.

Частенько случалось, что я ловил себя на мыслях о Шейри. Тэсит каким-то непостижимым образом всегда угадывал по моему выражению лица, что я задумался именно о ней. В подобных случаях он давал мне дружеский подзатыльник и весело приговаривал:

– Опять ты её вспомнил. Будет тебе, в самом деле!

– Она очень привлекательна, – возражал я.

– Прежде всего она ведьма. Спасти от смерти колдуна или колдунью – дело во всех отношениях славное. Ведь их племя таинственно связано с потусторонними силами, которые в таком случае, может статься, неожиданно придут тебе на помощь, когда ты окажешься в беде. Но в то же время весь этот колдовской народ, По, не чета тебе и мне. У них свои повадки, взгляды и обычаи. Они живут в своём мире, куда нам вход заказан. Боже тебя упаси приближаться к границам этого мира, а тем более – делать попытки в него проникнуть. И прикипать душою к волшебникам и магам мы, простые смертные, также не должны. Это гибельный путь, поверь.

– Да знаю я всё это, – мрачно соглашался с ним я, и на довольно долгое время мне удавалось изгнать Шейри из своих мыслей. Но в конце концов она снова туда прокрадывалась, словно хитрая, лукавая кошка, и тогда между нами с Тэситом опять происходил диалог, подобный вышеприведённому.

Что же до моей матери, то она всё ещё продолжала заниматься своим ремеслом. Но от подобной жизни женщины быстро стареют и теряют привлекательность. Легко в течение долгих лет сохранять красоту и свежесть, ежели ты можешь себе позволить быть неприступной скромницей, потому как нужда не заставляет тебя торговать своим телом. Гобелен, висящий на стене, сохранится целёхонек хоть сотню-другую лет, разве что краски чуть потускнеют. Но швырните его на пол в трактире, чтобы все забулдыги, которые собираются в общем зале, изо дня в день топтали его своими грубыми грязными башмаками, и от него вскорости останутся одни лохмотья. Примерно то же произошло и с Маделайн. К тому времени, о каком я веду речь, морщины на её лице сделались такими глубокими, что были заметны даже издалека, а прежде стройное и крепкое её тело стало дряблым и неаппетитным. Да и взгляд её заметно потускнел, перестал быть лукавым и манящим. Теперь выражение её глаз, пожалуй, вполне соответствовало тому жалкому жизненному статусу, какой издавна стал её уделом. Разумеется, по мере того как она утрачивала внешнюю привлекательность, посетители трактира всё с меньшей охотой пользовались её услугами.

Мои чувства к Маделайн остались прежними, весьма и весьма противоречивыми. Прежде всего она была моей матерью, родившей меня на свет и защищавшей от его жестокости. И если бы она в своё время не противопоставила этой жестокости всю силу своей материнской любви, то меня бы уже давно не было в живых. Это я всегда помнил. Подозреваю, что многие матери на её месте сочли бы за благо предоставить меня, маленького уродца, моей отнюдь не милостивой судьбе. Но Маделайн отстояла моё право на жизнь, потому что верила: придёт время, и судьба мне ещё как улыбнётся!

Но какой бы хорошей матерью она ни была, согласитесь, трудно питать уважение к человеку, которого все вокруг презирают, причём вполне заслуженно. Ведь занималась она презреннейшим ремеслом, что и говорить!

Ныне, мысленно воскрешая в душе её образ, я склоняюсь к тому, что в целом она была безобиднейшим на свете существом, к которому жизнь оказалась слишком сурова и немилостива. Я был её единственной отрадой, и потому меня нисколько не удивляет, что она при любой возможности стремилась отрешиться от мрачной действительности, мысленно переносясь в мир своих утешительных мечтаний, и что объектом этих мечтаний неизменно оказывалось не что иное, как моё блестящее будущее, моё предназначение, моя великая судьба.

Я, как мне уже не раз случалось упомнить, не мешал ей предаваться этим грёзам, но участия в её бесконечных разговорах на тему моего будущего не принимал. Вместо этого я реально о нём заботился, стараясь научиться защищать себя от возможных противников.

Тэсит был неустрашимым воителем. Я же не имел ни малейшего вкуса к каким бы то ни было сражениям. И если мне выпадала возможность уклониться от таковых, удрать, уползти или каким угодно иным способом избежать в них участия, я бывал этому страшно рад. Однако вполне отдавал себе отчёт, что порой схватка делается неизбежной и хочешь не хочешь – приходится биться, защищая свою жизнь. Примером тому могло служить, в частности, наше знакомство с Тэситом, которое, как вы помните, произошло во время одного из подобных сражений. В тот раз Тэсит оказался рядом как нельзя кстати, он меня здорово выручил. Но не мог же я рассчитывать, что он всегда будет находиться подле меня и в случае чего спасёт от любой опасности. Приобретённый опыт, а также и здоровый цинизм мне уже тогда подсказывали, что рассчитывать в жизни нельзя ни на кого и ни на что – только на себя самого.

Поэтому овладение приёмами самообороны и стало для меня столь важной и насущной задачей. Делом это оказалось, как вы догадываетесь, нелёгким, а всё из-за моей проклятой хромоты. Плохо себе представляю, как бы я в нём преуспел, кабы не помощь Тэсита. Он с готовностью согласился обучить меня всему необходимому. Главным орудием моей защиты, а в случае чего и нападения, должен был служить посох, без которого я не мог обойтись и с которым не расставался ни на минуту. Он словно бы сделался частью меня самого. Тэсит придумал упражнения, которые помогали мне хоть как-то компенсировать мой телесный изъян, и ежедневно по многу раз заставлял меня выполнять их. И я очень скоро выучился использовать любую опору, будь то дерево, каменная стена или дощатый забор, чтобы прочно утвердиться на обеих ногах, вращая при этом свой посох как колесо ветряной мельницы. Мало-помалу я наловчился так быстро его крутить, что даже Тэсит несколько раз едва избежал увечья, пытаясь пробиться сквозь этот мой оборонительный заслон. Мы с ним вскорости пришли к общему мнению, что любое оружие, попав в этот «смертельный круг» (это Тэсит не без хвастовства так его именовал), обречено быть сломанным или выбитым из рук того, кто его против меня направит. А что до кулака или поднятой для удара ноги, то их, ясное дело, ждала ещё более плачевная участь.

После долгих тренировок я научился без труда переходить от обороны к нападению. Если облокотиться было не на что, я переносил почти всю тяжесть тела на здоровую ногу, лишь слегка опираясь на правую ступню, что давало мне возможность в любой миг переместиться вперёд, назад или в сторону. Я по-прежнему предпочитал уклоняться от поединков, но целью наших с Тэситом упражнений вовсе и не являлось превращение меня в этакого бесстрашного задиру. Просто мой друг полагал – и я с ним охотно соглашался, – что любой, кому пришло бы в голову меня задеть, несомненно, счёл бы меня лёгкой добычей, так несолидно я выглядел при своём довольно хлипком сложении и хромоте. Но в таком случае им, этим искателям лёгких побед, предстояло убедиться, что я ещё как способен за себя постоять. Этот неожиданный отпор, по нашей с Тэситом теории, должен был остудить пыл любого из нападавших.

В добавление ко всему перечисленному Тэсит здорово потрудился над моим посохом. Оружие это теперь можно было лёгким поворотом разъединить на две равные части. Благодаря чему при необходимости я мог бы отбиваться от нападавших, держа в каждой руке по увесистой дубинке. В одном из концов посоха Тэсит выдолбил отверстие с клапаном, которое должно было служить мне тайником, хранилищем ценностей, куда можно было упрятать поживу, если бы мне случилось, к примеру, огреть кого-либо своим оружием и после ограбить.

На другом конце посоха Тэсит укрепил фигурки дерущихся льва и дракона. Из этой красивой рукоятки при нажатии на едва заметный бугорок в её основании выскальзывало металлическое «жало» длиной дюйма в четыре. Оно располагалось непосредственно в пасти дракона. Разумеется, этот острый стержень не мог служить заменой меча или копья, но так или иначе его наличие стало бы неприятным сюрпризом для любого, кто вздумал бы на меня напасть.

Маделайн, конечно же, пребывала в полном неведении насчёт того, чем занимались мы с Тэситом. Я не считал нужным посвящать её в это. Она по-прежнему очень тепло к нему относилась и считала, что дружба с ним идёт мне на пользу.

Бедняга Тэсит. До чего ж он был прямолинеен и ограничен! Каким узким казался мне его кругозор, его внутренний мир, исчерпывавшийся шаблонными понятиями о первостепенном значении отваги, доблести, мужества в жизни любого уважающего себя человека! И это, заметьте, при том, что он вовсе не являлся образцом добродетели, не брезгуя при случае воровством и грабежами. Со временем меня стало порядком раздражать даже и его бессребреничество: он щедро делился своей добычей со всеми и каждым. Не только мне, участнику его вылазок, неизменно перепадала щедрая доля золотых – нет, он оделял ими и нищих на дорогах, и бедствующих крестьян, себе же оставлял всего ничего. Его лес кормил. Складывалось впечатление, что он воровал и грабил просто забавы ради, чтобы чем-то себя занять. Меня это злило не на шутку. Потому что любой другой, обладая его талантами, давным-давно разбогател бы, а мог бы и власти добиться. Однажды я не выдержал и выложил ему это напрямик.

– Власть, – поморщился Тэсит, тряхнув головой, – это вовсе не то, к чему должен стремиться человек, наделённый истинной мудростью.

– Это ещё почему? – спросил я. День был жаркий, мы оба только что выкупались в быстрой неглубокой речке и лежали на траве голые по пояс, предоставляя солнцу высушить нашу кожу. Я никогда в точности не был уверен, сколько мне лет. Маделайн, жившая в своём фантастическом вымышленном мире, воспринимала меня как существо без возраста и не считала нужным обременять моё сознание такими прозаическими понятиями, как прожитые дни, месяцы и годы. Поэтому я могу с уверенностью утверждать лишь то, что в тот день, о котором идёт речь, второе десятилетие моей жизни перевалило за половину, но ещё не достигло завершения.

– Власть порабощает, обязывает и сковывает, По, – назидательно проговорил Тэсит. – Стоит лишь её добиться, как другие начинают на неё посягать. Это не моя игра, поверь. Пусть другие, те, кто выше меня, дерутся между собой, заключают перемирия и объединяются в союзы. Лишь бы только меня не задевали. Я предпочитаю, чтобы они даже не догадывались о моём существовании.

– Но ты мог бы возвыситься до их уровня, если бы захотел, – возразил я.

Тэсит беззаботно улыбнулся:

– Только в том случае, если они опустятся до моего.

В этот миг отдалённый шум возвестил нам о приближении всадников.

К тому времени, о котором я веду речь, все мои чувства стали столь же обострёнными, как и у Тэсита, и в лесу я ориентировался, пожалуй, не хуже него. Поэтому Тэситу больше не приходилось привлекать моё внимание к едва заметному шевелению ветки или лёгкому шелесту травы, предупреждавшим об опасности. Я всё это и сам замечал.

– Лошади, – сказал я. – Всадники. – Насторожив слух, я принялся считать: – Похоже, их пятеро... Нет, шесть, семь...

– Десять, – уверенно произнёс Тэсит и поднялся, сделав мне знак следовать за ним. – Пошли.

Стук копыт, сперва доносившийся до нас с большого расстояния, делался всё отчётливей. Мы с Тэситом быстро, насколько это позволяло моё увечье, зашагали по лесу. В холмистой части Элдервуда была вершина с площадкой наверху, словно нарочно созданной для обзора окрестностей. Оттуда без труда можно было разглядеть даже прилегающие к кромке Элдервуда поля и тропинки. Покрытая густыми зарослями кустарника и деревьев, вершина эта в то же время могла служить и надёжным убежищем. Туда-то и направлялись мы с Тэситом.

Взобравшись на холм, мы улеглись под кустами и стали следить за всадниками. Тэсит был прав – их оказалось десять. Лошади у них были просто чудо как хороши: все как одна серой масти, крупные, сильные, ухоженные, с блестящей гладкой шерстью, которая отливала чёрным при каждом движении мускулистых и стройных ног. Издали они походили на тёмное грозовое облако, стремительно несущееся между землёй и небом. Впечатление это усиливалось тем, что небо и в самом деле начало темнеть. Не иначе как гроза надвигалась.

Одежда на верховых хотя и разнилась по стилю и покрою, но была выдержана в одинаковой чёрно-белой цветовой гамме.

Выглядела вся эта кавалькада весьма внушительно. Если не сказать – устрашающе: всадники все как один были вооружены мечами, а у нескольких имелись также и щиты, на которых ясно различался герб – большой шар, опоясанный цепочкой отпечатков человеческих ступнёй.

Поначалу казалось, что кавалькада собирается въехать в Элдервуд, но она промчалась стороной. По-видимому, воины предпочли сделать крюк, лишь бы не очутиться в сумрачной чаще легендарного и небезопасного леса. Во всяком случае, путь их лежал не сюда.

Ни одеяния всадников, ни гербы на их щитах лично мне ни о чём не говорили, но, покосившись на Тэсита, по его взгляду и по нахмуренным бровям я понял, что ему об этих людях известно многое. Нет, он вовсе не казался испуганным. Его вообще мало что на свете страшило. Но озабочен он был не на шутку, и это от меня не укрылось.

– Скитальцы, – процедил он сквозь зубы в ответ на мой немой вопрос и прибавил, видя моё недоумение: – Люди Меандра.

– Меандр! – Стоило ему это произнести, как я ощутил одновременно любопытство и жгучий страх. Имя это было мне хорошо знакомо. – Ты уверен? Ты, часом, не ошибся?

Тэсит молча кивнул. Где-то вдалеке раздался удар грома, который словно возвещал о начале настоящей драмы в моей жизни. Я поёжился.

Меандр – Безудельный король, Меандр-скиталец, Безумный Меандр. Как только его не называли! И возможно, что ни одно из этих прозвищ и даже все вместе взятые не выражали истинной сути этой полулегендарной личности.

Меандр был когда-то владетелем холодной, скованной вечными льдами земли на дальнем севере. Титул короля он получил после кончины своего отца Сентора, о котором все отзывались как о правителе сравнительно мудром и справедливом. Сентор этот, как говаривали, выстроил роскошный замок, сверкавший всеми цветами радуги и получивший название Ледяного дворца. Это сооружение оказалось настолько великолепным, что король Сентор возьми да и умри через считанные дни после окончания строительства. Тогда-то Меандр и унаследовал трон отца, став королём значительной части Холодного Севера. Ходили слухи, ничем, правда, не подтверждённые, что он лично помог отцу отправиться на тот свет.

Взойдя на трон, Меандр взял за себя принцессу из соседнего королевства... к слову сказать, единственного, случившегося поблизости. Она была славным созданием, эта принцесса Тия, и где бы она ни находилась, всем в её присутствии становилось тепло, уютно и легко, хотя дело и происходило, повторюсь, на дальнем севере, в скованных льдом Холодных землях. В общем, эти двое объединили свои королевства и стали ими править. Сообща они владели довольно-таки обширным, пусть и насквозь промёрзшим, пространством и были, полагаю, вполне этим довольны.

Однажды Меандр и Тия отправились погостить в ту часть своих владений, что прежде принадлежала Тие. Их сопровождал многочисленный воинский эскорт. Но путникам не повезло: свирепая снежная буря, какой не помнили даже старожилы этих суровых мест, застигла их в дороге. Ледяной вихрь неожиданно вклинился между королевской четой и их эскортом. Стихия буйствовала целые сутки, а когда небо наконец прояснилось, воины, как ни искали, нигде не могли обнаружить Меандра и Тию. Поиски продолжались долго – несколько дней, но результатов не дали. В северном королевстве воцарилось уныние. Подданные оплакивали своих властителей.

Но вдруг, ко всеобщему изумлению, Меандр живым и невредимым возвратился в свои владения. Проделав пешком долгий и изнурительный путь сквозь снежную пустыню, он рухнул без чувств, едва очутившись под сводами Ледяного дворца. В течение двух недель несчастный находился между жизнью и смертью. Единственным, что стало ясно окружающим из его невнятного полубредового бормотания, было то, что прелестная Тия мертва. Меандр в конце концов выздоровел, хотя и лишился в итоге нескольких пальцев на ноге, отморозив их во время своего пешего перехода во дворец. Придворных, когда он окончательно пришёл в себя, несколько удивило то спокойствие, с каким он держался после всего пережитого. Но в гораздо большее изумление ввергла всех его первая же после выздоровления тронная речь.

– Мы пришли к полному и окончательному пониманию сущности нашего мира, – провозгласил Меандр, если верить молве. – Прежде мы ограничивали себя пределами наших владений – Холодных земель, и это являлось с нашей стороны непростительной глупостью. В мире не существует ни границ, ни преград, ни каких-либо иных ограничений, кроме тех, которые создаём мы сами. Следовательно, они искусственны, рукотворны и не имеют никакого отношения к действительному положению вещей. С этого самого места, расположенного близ верхней оконечности нашего мира, мы провозглашаем, что отныне нами не признаются никакие государственные границы. Мы отправимся в путешествие и станем, когда и сколько нам будет угодно, находиться там, где мы пожелаем. Мы почитаем себя королём любой местности, открывшейся нашему взору, и заявляем, что взор наш порядком утомлён лицезрением данной северной местности, покрытой снегами и наводящей уныние и скуку. А посему мы отправляемся обозревать другие территории и владеть любой из них ровно столько времени, сколько мы сочтём нужным пребывать на ней.

– Но ваше величество, – подал голос один из оторопевших придворных, – а как же ваш великолепный дворец?

– Глупости всё это! – с сердцем возразил ему Меандр. – Дворцы и замки – это ловушки, где врагу всего удобнее вас атаковать. В случае неудачи в войне любые из этих строений могут переходить в чужие руки. Нет, наше королевство будет подвижным, а двор – странствующим. Довольствоваться одним-единственным местом для проживания и властвования – удел ничтожных, ограниченных личностей. Пусть другие властители хоронятся за прочными стенами своих замков и дворцов и тешат себя надеждой, что находятся в безопасности. Мы же, – тут он позволил себе улыбнуться, – уподобимся океану. Попробовал бы кто-нибудь нанести ему удар! Он неуязвим. Его невозможно заключить в границы, он никому не подвластен, он беспределен и всемогущ!

При дворе не знали, что и подумать об этой неожиданной декларации Меандра, о его новой философии. Приближённые повздыхали, пошептались между собой. Но что они могли поделать? Он ведь был их господин и повелитель, а они – его подданные. Лично я склоняюсь к мысли, что не последнюю роль во всём этом сыграло местоположение земель Меандра. Предложи он своим вассалам и армии переместиться с цветущего юга на ледяной север, и его затея, может статься, не увенчалась бы успехом. Но идея перебраться с севера на юг, напротив, многим пришлась по душе. Меандр очень быстро доказал всем, кто сомневался в твёрдости его решения, что ему не до шуток. Стоило только слугам и челяди вынести из замка всё ценное, всё то, что можно было сдвинуть с места, как король приказал сровнять творение своего папаши с землёй. Я в точности не знаю, как именно он это проделал, но говорили, что когда замок рухнул, грохот долго ещё отдавался эхом по безмолвным снежным равнинам северных земель. Он стих, только когда Меандра и его подданных уже и след простыл.

Вот так и сделался Меандр странствующим королём. Он шёл напролом через чужие земли, бесцеремонно нарушая границы и попирая права любых властителей. Для него не существовало никаких правил, кроме тех, которые ему самому угодно было установить. Многих это возмутило, и некоторые из оскорблённых царствующих особ попытались дать ему отпор. Одно из первых серьёзных столкновений произошло у него с королём Вероном, властителем Верхнего Монклера. Последний давным-давно объявил, что ни один из зарубежных правителей не смеет нарушить пределы его королевства без уплаты соответствующей пошлины. Разве что заявится в Монклер по личному приглашению самого монарха. Стоило Меандру вторгнуться в Верхний Монклер и разбить там свой лагерь, как Верон отправил к нему парламентёров с требованием об уплате пошлины. Парламентёры так никогда и не вернулись ко двору своего короля. Предположив, что Меандр их умертвил, Верон послал против Меандра свой испытанный в боях Пятый кавалерийский полк. Прибыв в лагерь странствующего короля, солдаты с изумлением убедились, что парламентёры не только живы, но и вполне счастливы, присягнув на верность Меандру. Да и мало кто на их месте устоял бы против такого искушения: в лагере Меандра вовсю бушевало веселье. Его подданные, нисколько не церемонясь, настреляли в лесу всевозможной дичи, в том числе королевских оленей.

Пятый кавалерийский, как и любой из военных полков любой армии, состоял преимущественно из солдат и низшего офицерства. Люди это были грубые, происхождения самого что ни на есть простого. Исключение составляли только командир и двое-трое его непосредственных подчинённых. Вот они-то и попытались отклонить гостеприимство Меандра, который радушно пригласил весь Пятый в полном составе к своему королевскому столу – без различия чинов и званий. Что же до солдат, привыкших, что с ними обращаются как со скотиной, то им данное предложение пришлось весьма по душе.

– Веселитесь и пируйте с нами, любезные сэры, – сказал им Меандр. – Отведайте хоть раз те дары, которые столь щедро предлагает ваша собственная земля. Плюньте на кровожадные подстрекательства ваших командиров. Они вам не указ!

Слова эти были встречены воплями негодования со стороны офицерства. Командир полка потребовал от своих солдат выполнения приказа. Но он здорово переоценил степень своей власти над этими ребятами. Да и то сказать: напасть на противника, который готов дать отпор, – это одно, а обратить оружие против мирно пирующих, гостеприимных чужеземцев – совсем иное. Немаловажную роль сыграли во всей этой истории также дамы и девицы из свиты Меандра. Эти прежде холодные и чопорные леди, убравшись восвояси с дальнего севера, все как одна «оттаяли» и были настроены весьма решительно – все без исключения недвусмысленно выказали готовность одарить новоприбывших своими ласками. Солдаты Пятого полка, как вы догадываетесь, не выдержали двойного искушения вкусной едой и доступными женщинами и дружно капитулировали. Благородные офицеры, которые остались верны своему королю Верону, напрасно пытались воззвать к совести и чувству долга подчинённых. Грубые неотёсанные солдаты, объевшись олениной и предвкушая бездну удовольствий от общения с чужестранками, умертвили своих командиров одного за другим. Вот так Меандр одержал победу над Пятым кавалерийским полком.

Правители соседних государств извлекли из этого серьёзный урок. Они поняли, с какой трудноразрешимой проблемой столкнула их жизнь. Меандр же из Верхнего Монклера двинулся в Верхний Эшелон, проследовал через всю Верхнепоясничную область, и никто из тамошних королей и их вассалов не в силах был его остановить. Он с лёгкостью вербовал себе сторонников из числа местного населения, он без зазрения совести отнимал у любого всё, что приглянется, разорял охотничьи угодья и опустошал поля, но при этом даже не помышлял о захвате и присвоении чужих земель, не пытался завладеть ничьим троном, что шло вразрез с повадками и обыкновениями тогдашних воинственных королей. А между тем его войско, постоянно находясь на марше, за недолгий срок стало едва ли не самым боеспособным в мире, и мало кто из королей, оскорблённых действиями Меандра, отваживался выставить против него свою армию.

Поэтому, заметив со своего наблюдательного пункта людей Меандра – скитальцев, как их принято было именовать, – мы с Тэситом просто не знали, что и подумать. Какой только сброд не влился в его окружение за время странствований! Короля-скитальца и его подданных многие называли не иначе как вечно движущимся хаосом. Самому Меандру даже в голову не приходило требовать хоть какого-либо отчёта от своих подданных, призывать их к порядку, к выполнению каких-либо правил, к соблюдению законов. Он вообще мало на кого обращал внимание. Казалось, после смерти королевы Тии его вообще ничто на свете не занимало и не заботило.

Многие считали, что Меандр попросту спятил.

Мне тоже так казалось. Во всяком случае, при виде десятка всадников из числа подданных этого безумца, огибающих Элдервуд, я ощутил в своей душе безотчётный страх.

– Что будем делать? – спросил я Тэсита.

Тот недоуменно пожал плечами:

– Делать? Да ничего не будем. В Элдервуд они не въехали, и лично для меня этого вполне довольно. Иначе у нас появились бы проблемы, это уж как пить дать. А так... – И он беззаботно махнул рукой.

Над нашими головами прогрохотал гром, по листьям застучали тяжёлые капли дождя. Мы спустились вниз, забрались в одну из пещер и стали пересказывать друг другу всё, что нам было известно о Меандре. Тэситу он был не по душе, мне же личность странствующего монарха, будь он хоть сто раз безумцем, казалась загадочной и не лишённой некой интригующей привлекательности.

– Может, и мне стоило бы к нему примкнуть, – вслух размечтался я. – Я ведь нигде ещё на свете не был, кроме нашего Города и Элдервуда.

– И как только тебе могла прийти в голову такая глупость? – напустился на меня Тэсит.

– Вовсе не глупость. Может статься, он единственный из всех королей, кто сам живёт и другим жить даёт. И подданные, между прочим, им довольны.

– Меандр умалишённый, – насупился Тэсит.

– Это как посмотреть, – не сдавался я. – А вдруг он как раз самый что ни на есть нормальный, просто весь мир вокруг него спятил с ума?

Тэсит подтянул колени к подбородку и терпеливо возразил:

– Для Меандра не существует таких понятий, как справедливость, закон и порядок. Он и его люди – воплощённая непредсказуемость. Есть в этом своё обаяние, не спорю. Но ведь от них не знаешь, чего и ждать. Никогда не знаешь. А это, поверь, небезопасно.

Дождь усилился и вскоре обратился в настоящий ливень. В пещере было тепло и сухо, и мы с Тэситом болтали без остановки обо всём вперемешку, перескакивая с важных предметов на пустяки. День закончился, наступили сумерки, а за ними и вечер. Я сам не заметил, как заснул под убаюкивающую мелодию дождя.

Картина, которая мне привиделась, была такой яркой, словно предстала передо мной наяву.

Я увидел мать. Маделайн со мной говорила, но будто бы откуда-то издалека. Смысла её слов я тогда в точности не уловил, да и до сих пор не могу их припомнить. Разумеется, она, как всегда, упомянула о моей великой судьбе и предначертанных мне подвигах. Но наряду с этим было и ещё что-то – возможно, даже не в словах, а в её интонациях, во всём её облике, – что-то пугающее, жуткое.

Я даже во сне осознавал: она так говорит и так себя держит, словно видится со мной в последний раз.

Она вскрикнула, и я проснулся. Эхо её жалобного вопля всё ещё отдавалось у меня в ушах, но его перекрыл громовой раскат, который раздался снаружи.

Просыпаясь, я здорово дёрнулся и разбудил этим Тэсита. Ещё не вполне стряхнув с себя сонное оцепенение, я выпалил:

– Мне надо домой.

– Что случилось? – забеспокоился Тэсит.

Но мне некогда было объясняться с ним. Я опрометью бросился вон из пещеры. Дождь всё ещё лил, но мне было плевать и на это. Меня гнал вперёд ужас, равного которому я ещё никогда не испытывал. Я даже о своей хромой ноге почти позабыл, мчась во весь опор через лес по тропинке, с которой ни разу не сбился, несмотря на дождь и темень. К этому времени я уже знал Элдервуд не хуже Тэсита.

Он, кстати говоря, следовал за мной по пятам. Обнаружил я это не сразу, поскольку Тэсит неизменно передвигался по лесу без единого звука, как тень, даже если у него не было нужды ни от кого таиться. Лишь когда он коснулся ладонью моего плеча, я понял, что он решил меня сопровождать. Мне было всё равно. Я откуда-то твёрдо знал, что мне сейчас надлежит быть в трактире, и торопился туда изо всех сил.

Распахнув входную дверь пинком ноги, я ввалился в общий зал, и первым, кто попался мне на глаза, был Строкер собственной персоной. Он грелся у очага, стоя ко мне спиной. Посетителей было мало – лишь несколько завсегдатаев, да и те держались против обыкновения скромно. Выглядели они все насмерть перепуганными. Они переговаривались о чём-то полушёпотом, сбившись в тесный кружок у края стола. Стоило мне войти, и лица всех этих пропойц как по команде повернулись в мою сторону. В наступившем молчании, в бездонной глубине их расширенных от страха зрачков таилось нечто зловещее. И даже Строкер, прежде всегда относившийся ко мне хуже некуда, теперь всем своим видом выражал сочувствие.

Я обратился к нему таким тоном, как если бы продолжал давно начатый разговор:

– Где она?

Представьте себе, у меня, несмотря на весь мой ужас, на боль от невосполнимой потери, о которой я безошибочно догадался ещё во сне, в пещере, мелькнула мысль: ну и дико же я, поди, выгляжу – со всклокоченными и слипшимися от дождя волосами, в измятой и порванной о ветки одежде, в грязи по пояс... Я-то сам, поверьте, плевать на это хотел, но то, что Строкер против обыкновения не сделал мне замечания по этому поводу, напугало меня едва ли не больше всего и стало последним, едва ли не самым весомым подтверждением моих наихудших опасений.

Строкер кивком указал на дальнюю комнату, я не мешкая бросился туда и распахнул дверь. Там служанка Астел горько плакала над телом моей матери.

Я стоял у порога как вкопанный, не в силах шевельнуться. В голове у меня не было ни одной мысли. Глаза Маделайн были открыты, но душа, судя по их выражению, успела уже покинуть тело, оставив её веки распахнутыми. Так иные в спешке убегают из своих жилищ, не успев захлопнуть двери.

Тэсит положил мне руку на плечо. Я её сбросил и подошёл к Астел. Оцепенение моё внезапно прошло без следа, уступив место ледяному спокойствию, которое меня самого слегка удивило. Я одновременно говорил, двигался, словом – действовал и в то же время словно бы глядел на себя со стороны.

– Как это было?

– Это... это скитальцы... – с рыданием выдохнула Астел. – Один из людей Меандра. – Они друг на друга ужас как кричали – он и твоя бедная мать... Я хорошо слышала их голоса. Да и всем слышно было. Он требовал, чтобы она... на такую гадость её подбивал, что и выговорить-то срамно... А она отказалась. Она ведь была достойной, порядочной шлюхой, бедняжка. Ей ли вытворять мерзости, которых от неё требовал этот... подонок этот. – Астел произнесла слово подонок с таким отвращением, что изо рта у неё во все стороны полетели брызги слюны. – Его приятели остались снаружи, а этот решил поразвлечься тут, с нею... – Голос Астел прервался, и я не стал её торопить. Спешить теперь было некуда. – Мы слыхали, как он сшибал здесь лавки, как пытался стол перевернуть. И даже хруст, когда он ей сломал шею. Все, кто был в зале, это слышали.

– Его имя, – хрипло потребовал я. – Догадался ли кто-нибудь из вас узнать, как его зовут, чтобы я мог его отыскать?

– Нет. Но она, прежде чем умереть, успела его пометить, будь здоров как! По этим отметинам ты его сразу узнаешь!

– Что вы имеете в виду? – недоуменно спросил Тэсит.

Астел растопырила пальцы правой руки и, слегка их согнув, сделала вид, что кого-то царапает. Я сразу всё понял. Ногти у моей матери были на удивление длинные и крепкие, она их любовно подпиливала и всегда за ними очень следила. И коли она решила воспользоваться ими как оружием – что ж, горе тому, против кого оно было обращено! Лично я не желал бы оказаться на его месте. Я скользнул глазами по её мёртвой ладони. Да, вот они, пятна крови на кончиках пальцев, ошмётки чьей-то кожи под острыми ногтями. Она оставила на лице своего убийцы вечное, несмываемое клеймо, несколько глубоких шрамов...

Своего убийцы...

В душе у меня стала закипать ярость. Я протянул руку к мёртвому лицу моей матери и закрыл ей глаза.

Прошёлся взад-вперёд по комнате. Надо было что-то предпринять.

Должен вам заметить, что в тот момент я меньше всего на свете думал о справедливости и чести, у меня и в мыслях не было рассчитывать на защиту закона и тому подобное. Я слишком рано и слишком хорошо узнал, как жесток и несправедлив мир вокруг меня.

Маделайн до последней своей минуты оставалась единственным живым существом на всём белом свете, которое целиком и полностью принадлежало мне. Она была моей матерью, которую я на свой лад любил, которой сострадал, в которой нуждался. Наверняка в огромном нашем мире существовали более достойные особы женского пола, но они не имели ко мне никакого отношения. Маделайн, трактирная шлюха, являлась тем немногим, чем я располагал на земле. И вот какой-то бродяга походя лишил меня даже этой малости. Он, ублюдок, распорядился тем, на что не имел никаких прав.

– Можешь мне его описать? – спросил я.

– Высокий, – всхлипнула Астел. – Очень даже. Пожалуй, на две головы выше тебя. И здоров, как бык. Ну, в кости очень широк. Такой и пятерых шутя одолеет. А может, и десятерых, как знать...

Я внутренне содрогнулся, но даже виду не подал, что испуган. Астел же заговорила торопливо и сбивчиво, с необыкновенной горячностью:

– Пообещай мне, что отыщешь его... Отыщешь и прикончишь за то, что он с ней сделал! Скажи, что отомстишь за неё!

– Я лучше найду его мать и её убью.

– Постой-ка! – живо отозвался Тэсит. Мы с Астел оба вздрогнули, потому как успели уже позабыть о его присутствии. – Ты не можешь так поступить!

– Ещё как могу! – возразил я с кривой ухмылкой. – Уж не ты ли меня остановишь?

– Ты что же, всерьёз замышляешь убить женщину, которая ни в чём перед тобой не виновата?

– Но этот мерзавец ведь именно так и поступил! – Я кивком указал на мёртвую Маделайн.

– Но даже это не даёт тебе права... Послушай, если ты его решил предать смерти, это одно дело, но...

– Да ещё какое! – подхватил я. – Чистой воды самоубийство! Ты ведь слыхал, каков он из себя. Он меня в порошок сотрёт, этот сукин сын.

– По, – медленно произнёс Тэсит, – ты не должен даже помышлять о подобном. О том, чтобы убить ни в чём не повинную женщину в отместку за то зло, какое тебе причинил её сын.

– Так что же мне, по-твоему, делать?

– Не тебе. Нам. Мы вдвоём этим займёмся. Сперва его отыщем, а после найдём способ отомстить ему за твою мать.

– Но ты-то здесь при чём? – удивился я. – Зачем тебе в это впутываться? Это вовсе не твоя забота.

– То есть как это – не моя? Ты ведь мне друг!

Я взглянул на тело матери, которое Астел как раз укрывала простынёй, и сквозь зубы пробормотал:

– Почему, хотел бы я знать, ты без этого просто не можешь?

– Без чего? Что ты имеешь в виду?

Снаружи раздался оглушительный раскат грома. Этот звук, а также самоуверенность, звучавшая в словах Тэсита, неожиданно пробудили мою давно дремавшую ярость, они дали выход чувствам, которые я долго таил под спудом.

– Почему тебе вечно надо изображать из себя героя? – выпалил я. – Почему у тебя всегда и на всё готов ответ? Что и кому ты стремишься доказать?

– Доказать? – пожал плечами Тэсит. – Вот уж чего у меня и в мыслях никогда...

– Было, чёрт возьми! – вне себя от злости взревел я. – В мыслях у тебя было и есть только одно это! Вечно ты пытаешься доказать всем и каждому, насколько ты лучше меня! Благороднее, храбрее! Тэсит, который передвигается с грацией единорога! Тэсит, в груди которого бьётся сердце грифона! Благородный наш разбойник, пекущийся о том, чтобы хоть немного помочь сирым и убогим, облегчить их тяжкую жизнь! Мне всё это осточертело! И ты в первую очередь! Я сыт тобой по горло! Неужто же ты до сих пор этого не заметил? Неужели тебе это непонятно?

– По, – без тени раздражения произнёс Тэсит, делая обеими руками умиротворяющий жест, – я тебя прекрасно понимаю и от души сочувствую твоему горю. И нисколько не сержусь, поверь. Тело твоей матери ещё не остыло, а её убийца – солдат могущественной армии...

– Вот-вот, – со злостью выкрикнул я. – Армии, против которой ты, без сомнения, готов сразиться в одиночку, лишь бы угодить другу! И разбить её наголову – это тоже вполне в твоём духе! – Меня несло, и я уже не мог остановиться. – Черти б тебя побрали! Будь ты проклят! Будь прокляты все твои достоинства! Будь проклято твоё превосходство надо мной, всё то, что вызывает во мне злость и зависть!

– Невпопад, друг мой... – начал Тэсит.

– Я тебе больше не друг! – вскричал я. – Сколько раз мне надо это повторить, чтобы до тебя наконец дошло?! Я тебя терпеть не могу, ясно? Видеть не могу! Мне осточертело, что ты вечно маячишь у меня перед глазами, потому что в тебе есть всё то, чего у меня никогда не будет! Я даже мечтать не смею о том, чтобы хоть в чем-то с тобой сравниться!

– Но мы ведь не соревнуемся друг с другом, По.

– Так учти, что это вот и есть самое худшее! Пойми же наконец, это ты со мной не соревнуешься! Ты такой ловкий, и замечательный, и безупречный во всех отношениях, чёрт побери! – Я весь взмок от напряжения, едкий пот, капая со лба, заливал мне глаза. Я отчаянно тёр их ладонями, надеясь, что со стороны это не выглядит так, будто я плачу. Ещё чего не хватало! – Ты был для меня всего лишь средством, орудием в достижении моих целей! Вот и всё! – На лице Тэсита не дрогнул ни один мускул. Я подошёл к нему вплотную. Мне ужасно захотелось его ударить. – Может, мне ещё по буквам это произнести? Я тебя использовал! Для защиты, для того, чтобы многому у тебя научиться. Вот чему служили твой героизм и твоё благородство. И теперь ты снова мне это навязываешь, чтобы, помочь, отомстить за мою мать, как будто она воскреснет, если я с твоей помощью швырну себя на растерзание чудовищу, которое её убило! А хуже всего, что ты, поди, и от меня ждёшь подвигов! Ты наверняка был бы готов так всё рассчитать, чтобы именно моя рука нанесла смертельный удар этому мерзавцу! Ты у нас горазд на благородные жесты! Так провались ты со своим благородством! Ступай к чертям! Ясно? Ты наконец-то понял меня, Тэсит? Мне больше не надо повторять?!

Я толком не знал, как он на это отреагирует. Двинет мне как следует, собьёт с ног или ответит оскорблением на оскорбление.

Но Тэсит лишь окинул меня долгим грустным взглядом, тряхнул головой и печально произнёс:

– Наверное, ты прав. Пожалуй, тебе и в самом деле лучше одному этим заняться. Взять всё в свои руки. Желаю тебе добиться справедливости, которой твоя мать, безусловно, заслуживает, Невпопад. И обрести всё, к чему ты стремишься.

Меня так и затрясло от злости.

– Да катись ты со своей проклятой вежливостью! Ты что же, хочешь сделать вид, что не слыхал моих слов?!

– Я всё прекрасно слышал, – невозмутимо произнёс Тэсит. – И от души тебя прощаю.

Он грациозно поклонился Астел, почтительно дотронулся ладонью до мёртвой, остывающей руки моей матери, словно желая ей счастливого пути, повернулся и вышел из комнаты.

– Мне твоё прощение без надобности, как и дружба твоя! – крикнул я ему вслед. Сомневаюсь, чтобы он меня услыхал: Тэсит ходил на удивление быстро и легко. Впрочем, даже если мои прощальные слова и долетели до него, это уже ничего не меняло.

Итак, с ним было покончено. Я себя освободил от него. И как раз вовремя: я уже научился от него всему, чему только было можно, и теперь в нём нисколько не нуждался. Больше всего мне претила мысль о том, что, останься я с ним, и он, чего доброго, втравил бы меня в авантюру, которая могла мне стоить жизни. И всё ради одного только пустого бахвальства. Маделайн ведь уже не смогла бы оценить этой жертвы.

– Покойница того заслуживает, – назидательно пробормотал бы Тэсит над моим хладным телом. Это вполне в его духе. Но сама-то Маделайн наверняка не согласилась бы с этим! Она теперь выше земных понятий о справедливом возмездии и заслуженных жертвах.

– Возмездие. За неё следует отомстить, – сказала Астел, словно прочитав мои мысли. Она вытянула в мою сторону дрожащий указательный палец. – Этим тебе придётся заняться. Ты её сын. Она в тебя так верила!

Я взглянул на контуры мёртвого тела Маделайн, которые отчётливо вырисовывались под простынёй, и вспомнил её бесконечные разговоры о моей судьбе и о великих делах, которые мне предначертаны. Потом взгляд мой переместился на собственное моё отражение в зеркале, висевшем на стене. На меня смотрел невысокий юноша с неплохо развитой мускулатурой верхней части тела, хромоногий и в целом весьма невзрачный, опирающийся на тяжёлый деревянный посох.

– Очень глупо с её стороны, – пробормотал я. Реакция Астел оказалась молниеносной. Я и глазом не успел моргнуть, как её ладонь с силой отпечаталась на моей щеке.

Мне трудно описать, в какую невероятную ярость ввергли её мои слова.

– Ах ты, чёртов урод! – завизжала она. – Я тебя подхватила на руки, стоило только материнской утробе тебя исторгнуть! Я своими глазами видела, как ты укусил Строкера за горло! Твоя мать торговала своим телом, чтобы оплатить твой кров и стол, и чем ты её за это отблагодарил? Она от тебя ни разу доброго слова не услыхала, ты, дрянь этакая, пальцем не шевельнул, чтобы заработать хоть грош и облегчить её тяжкую ношу!

– Я... старался как мог... время от времени. – Голос мой звучал неуверенно. Да и что я мог сказать в своё оправдание? Упрёк Астел был более чем справедлив. Моя щека горела от удара, но я не поддался желанию потереть её ладонью, чтобы эта фурия не слишком-то радовалась, причинив мне боль.

– Ничего подобного! Ты только и знал, что ошивался бог весть где с Тэситом и поглядывал на свою мать свысока с тех самых пор, как узнал, чем она зарабатывает на хлеб тебе и себе! – возмутилась Астел.

– Неправда это! – Я старался придать своим словам как можно больше убедительности. Вспомнил о монетке, которую когда-то давно сунул в ладонь спящей Маделайн. Но делиться этим воспоминанием с Астел мне вовсе не хотелось. Она вряд ли бы меня поняла. Скорей всего, высмеяла бы, и только. Поэтому я ещё более настойчиво повторил: – Неправда! Я всё это время зарабатывал и копил деньги. Золотой к золотому. И у меня их теперь много! В надёжном месте. Я собирался отдать их Маделайн, да не успел.

А вот это уже была чистейшей воды ложь, потому как я и в мыслях подобного никогда не держал! Не собирался с ней делиться ни единым совереном. Но насколько мне за минуту до этого хотелось во что бы то ни стало разозлить и обидеть Тэсита, настолько же теперь я жаждал уесть эту Астел, которая смотрела на меня с таким нескрываемым презрением.

Но она лишь недоверчиво покачала головой.

– По-моему, ты давно перестал отличать правду от вранья.

– Много ты знаешь, Астел, – вознегодовал я, решительно переходя от обороны к наступлению. – Сама сказала, что помнишь, как я родился на свет, но за всё время, что мы с тобой живём под одной крышей, за всю мою жизнь ты ни разу не попыталась меня понять!

– Одно могу сказать, – Астел презрительно поджала губы, – Тэсит, тот хоть по крайней мере чувствует разницу между добром и злом. Он не чета тебе! Вот потому-то ты и обошёлся с ним как последний предатель! – И она указала рукой на дверь, сквозь которую он ещё так недавно вышел. – Уж про него я точно знаю, что у него сердце на положенном месте. А у тебя оно есть, Невпопад? Можешь ответить, где?!

– Оно у меня надёжно спрятано от таких, как ты!

Во всё время этой перепалки мы с ней делали маленькие шажки навстречу друг другу, пока не столкнулись буквально нос к носу. Тела наши трепетали от ярости.

– Очень мне нужно разыскивать твоё сердце! – хрипло выкрикнула она. – Там ведь и взглянуть-то не на что! Слыханное ли дело, мать лежит убитая, а он не мог придумать ничего лучшего в отместку за это, как ринуться на поиски беззащитной женщины, чтобы её прикончить!

– А чего бы ты от меня хотела, Астел? Чтобы я разыскал этого проклятого великана и вызвал его на бой, из которого мне нипочём не выйти живым? По-твоему, Маделайн от этого станет легче на том свете?!

– Трус, вот ты кто!

– Я реалист! И если реальный взгляд на вещи делает меня в твоих глазах трусом, плевать! Кого могут заботить твои суждения?!

– Да тебя, кого же ещё! – И с этими словами она пихнула меня ладонью в грудь с такой силой, что я еле устоял на ногах. Едва обретя равновесие, я ответил ей тем же. Она попыталась повторить свой манёвр, и я ухватил её за руки и крепко их сжал. В этот момент удар грома сотряс весь трактир. Мне на миг почудилось, что стихия бушует совсем рядом, здесь, в комнате. – Ты не способен ни на какие искренние чувства, – долетел до меня голос Астел сквозь громовые раскаты. – Тебе плевать на всех, кроме тебя самого... Нет в тебе любви... нет ни...

Она находилась в столь соблазнительной близости от меня, что я вдруг взял да и впился в её губы долгим поцелуем. Я так резко к ней склонился, что наши головы пребольно стукнулись одна о другую. Мне снова захотелось потереть ушибленное место, и я опять от этого удержался. Астел была почти вдвое старше меня, но всё ещё оставалась чертовски привлекательной. Она попыталась отстраниться от меня, но не тут-то было! Я чувствовал, как в глубине моего существа рождается нечто властное, требующее немедленного разрешения. Снаружи неистовствовали дождь и ветер. Астел вонзила зубы в мою нижнюю губу. Я ощутил во рту солоноватый вкус крови и отпрянул назад. Она смотрела на меня с торжеством, помимо которого я, однако, безошибочно уловил в её взгляде нечто, заставившее меня тотчас же снова привлечь её к себе. Я опять приник к её губам в ещё более страстном поцелуе. Как я и ожидал, Астел почти перестала сопротивляться. А когда я увлёк её на пол, она и думать забыла о том, чтобы мне противиться.

Так я впервые познал женщину – в пяти футах от мёртвого тела моей матери, укрытого простынёй. Такое соседство вряд ли можно было назвать уместным, но теперь, мысленно возвращаясь к этому эпизоду своей жизни, я нахожу его весьма символичным.

7

Несколько минут, пока наши тела ещё хранили жар после бурных любовных утех, мы лежали, тесно прижавшись друг к другу.

– Это было... так неожиданно... – хрипло сказал я.

– Жизнь полна сюрпризов, – отозвалась Астел. Слегка отстранившись от меня, она перебирала пальцами завитки волос у меня на груди. – Знаешь, чего тебе, по-моему, не хватает, Невпопад?

– Ты будешь перечислять мои недостатки по алфавиту или по степени их важности, от большего к меньшему?

Она улыбнулась. Мои слова ей показались забавными.

– Мне кажется, тебе недоставало уверенности в себе. Которая появляется только после того, как мальчик, юноша превратится в мужчину. Понимаешь? Станет мужчиной в полном смысле слова.

– Ты об этом?.. Ну а как же монахи, которые соблюдают обет безбрачия? Ты, поди, не хуже меня знаешь, большинству из них уверенности в себе хватает с избытком.

Астел скорчила пренебрежительную гримаску.

– Этим-то что! Они занимаются любовью со своим Господом. Да и мало ли чем ещё. И с кем. Ты что, проверял, как они себя ведут, следил за ними? – С этими словами она снова стиснула меня в объятиях, так крепко, что ещё немного, и я бы задохнулся. – Уверенность в себе, – повторила она таким тоном, как будто подводила итог важному диспуту.

– Так, значит, ты мне уступила, чтобы избавить меня наконец от этого моего недостатка? Чтобы я обрёл уверенность в себе?

– В какой-то мере – да... – Она удовлетворённо вздохнула. – Но не только. Знаешь, по правде говоря, мне давно уже приходило на ум, а не заняться ли этим с тобой... Я довольно часто себе представляла, как это могло бы у нас получиться. Знаю, знаю, это звучит странно, я ведь, можно сказать, приняла тебя на руки, как только ты родился. Но пожалуй, это-то как раз меня к тебе и манило. Возможность наблюдать за тобой, за тем, как ты рос, из младенца сделался мальчишкой, юношей...

– Не значит ли это, что ты меня просто подзадоривала, когда говорила о моём бессердечии, обвиняла меня бог знает в каких грехах и проступках? Или ты в самом деле так обо мне думаешь?

Астел склонила голову набок и, немного помолчав, медленно проговорила:

– Мало ли что скажешь в минуту гнева, Невпопад. Не обращай внимания. Люди, стоит их разозлить, часто говорят такое, о чём потом жалеют.

Она нежно провела ладонью по моей щеке, потом, наклонившись, поцеловала в губы. Моя плоть тотчас же отозвалась на эту ласку. На этот раз мы занимались любовью куда менее неистово, чем впервые. Я был в этих делах новичком, но быстро усваивал от Астел все уроки, которые она считала нужным мне преподать.

Насытившись близостью, мы торопливо оделись и вышли из комнаты, где лежало тело моей матери. В трактире к этому времени осталось совсем мало посетителей, да и те были пьяны до беспамятства. Трезвым оставался один лишь Строкер. Он торчал за стойкой, перемывая в лохани кружки и вытирая их засаленным полотенцем. Я насторожился, увидев его за этой работой, её у нас обычно выполняли служанки. Недоумевая, что бы это значило, я поймал на себе его недружелюбный взгляд исподлобья.

– Я уже послал за похоронщиком, – просипел он. – Явится поутру, заберёт тело и избавится от него. – Строкеру даже в голову не пришло спросить о моём мнении насчёт этого распоряжения, сочувствия моему сиротству он также не потрудился высказать.

Я сердито нахмурился:

– Как это – избавится? Где она будет похоронена?

– Похоронена! – засопел Строкер. – Скажите на милость! Спалит он её в своей печи, вот и все дела, в пепел сожжёт, ясно? Или у тебя деньжата имеются на гроб и на рытьё могилы на кладбище? – Последнюю фразу эта скотина произнесла с таким презрением, с таким чудовищным высокомерием, что кровь во мне закипела от ярости. Ну, сейчас ты у меня получишь! – подумал я.

– Деньги?! – вскричал я срывающимся голосом. – Так вот, имейте в виду... – Но почувствовав, как Астел предостерегающе сжала мою руку чуть выше локтя, я осёкся на полуслове. Я понял, что, по её мнению, сказать Строкеру об имевшихся у меня деньгах было бы непростительной оплошностью, величайшей неосторожностью с моей стороны. Не имея возможности выяснить, почему она так считает, я всё же счёл за лучшее её послушаться и закончил фразу куда более спокойным тоном: – Будь они у меня, моей матери не пришлось бы завершать свой земной путь, обратившись в горстку пепла. Я бы её похоронил в самом лучшем гробу, на самом лучшем месте кладбища! – И тут я вдруг кое о чём вспомнил. – Кстати, а её-то деньги где? Сбережения моей покойной матери?

Строкер вытаращил на меня свой здоровый глаз, другой, косой, так и остался у него полу прищуренным.

– Её деньги? Какие ещё такие деньги, хотел бы я знать?!

– Она часть заработка откладывала! Она копила деньги, это я точно знаю! Все эти годы, что работала в трактире... Разве она не вам их отдавала на хранение?

– Чёрта с два! – помотал головой Строкер. – Только положенную мне долю от своих доходов, как уговорились. А копила она или нет, это не моего ума дело. Поищи лучше у неё в тюфяке.

Я поспешно вернулся в комнату. Я уже готов был поднять тело матери и переложить его на стол, чтобы хорошенько прощупать весь матрас. Но этого не потребовалось. Мне бросилась в глаза прореха, на которую я прежде просто не обратил внимания, не до того было. Длинная узкая дыра в грубой мешковине. У дальнего края тюфяка, возле стены. Я засунул туда руку, хорошенько пошарил... Добычей моей стал единственный соверен, остальное унёс с собой вор. Вор и убийца! Не иначе как именно ради этих денег он лишил мою мать жизни. Почувствовал, усевшись на постель, под своим задом что-то твёрдое и сразу смекнул, что здесь есть чем поживиться. Проклятый ублюдок!

Бранясь на чём свет стоит, я вернулся в зал.

– Их украли! Украли все до последнего соверена! Но если в вас есть хоть капля сочувствия к моему горю, хоть капля человечности... – Тут я осёкся, вспомнив, что собой являет тот, к кому я взываю.

Строкер снова засопел, словно лошадь, страдающая аллергией, и демонстративно отвернулся. Астел увлекла меня в самый дальний уголок трактира и силой усадила на скамью.

– Никому не говори о своих деньгах, – жарко зашептала она мне на ухо. – Ни слова! – Взяв меня за руку, она крепко её сжала. – Твоя несчастная мать была права, Невпопад: ты в самом деле отмечен судьбой. Я всегда это чувствовала. Но мы оба с тобой знаем, что, оставаясь здесь, ты можешь так никогда и не встретить свою удачу. Согласись, нас здесь больше ничто не удерживает. Надо нам обоим, тебе и мне, убираться отсюда подобру-поздорову. И чем быстрей, тем лучше.

– Нам? – У меня мелькнула мысль, что события стали развиваться гораздо стремительнее, чем я мог ожидать. Ведь я стал воспринимать Астел как реальную женщину из плоти и крови всего каких-нибудь полчаса тому назад. А до этого она была для меня всего лишь приятельницей матери, которую я знал столько же, сколько помнил себя, существом почитай что бесполым. Астел... Огонь и искры, Астел-искусительница... Но заменить привычное «я» новым и как-то странно звучащим «мы»... И всё же это отчасти было созвучно и моим собственным мыслям и соображениям. Ведь она пробудила во мне желания, долго дремавшие под спудом, она помогла мне стать мужчиной. Я чувствовал к ней признательность и своего рода привязанность. Стоило мне лишь мельком взглянуть на неё, и я сразу представлял себе нас вдвоём в лежачем положении, я всей кожей ощущал жар, который источало её ладное, упругое, женственное тело. Так что это её «мы», пожалуй, устраивало меня как нельзя более.

– Вот именно – нам! Или ты против моей компании? – В голосе Астел зазвучала обида.

Я торопливо произнёс:

– Нет, что ты! – И улыбнулся. Причём совершенно искренне и открыто, что со мной вообще-то нечасто случалось. – Наоборот, я очень, очень рад.

– Я что же, до утра буду здесь один возиться? – гаркнул из-за стойки Строкер, и Астел стремительно подбежала к нему, выхватила у него из рук полотенце и принялась перетирать кружки и расставлять их по местам, в общем, наводить за стойкой порядок перед отходом ко сну.

Строкер, кряхтя, вынул из нижнего ящика бара какой-то запылённый кувшин, выпрямился, наполнил одну из чистых кружек и двинулся прямиком ко мне. Я внутренне напрягся, не зная, какой ещё колкости, издёвки, какого крепкого словца ожидать от этого урода.

Строкер остановился у края стола, за которым я сидел, и долго смотрел на меня не мигая. Затем, к моему крайнему изумлению, поставил передо мной кружку, так крепко грохнув дном о стол, что часть жидкости выплеснулась наружу.

«Мёд, – пронеслось у меня в голове. – Причём настоящий, а не то разбавленное пойло, которое у нас в трактире подают посетителям».

Это он, значит, угостить меня решил. Я не верил своим глазам. Но ещё больше меня удивило отсутствие привычных злобно-издевательских ноток в его голосе, когда он со мной заговорил.

– Я тебе сочувствую. Жаль твою мать, правда, – сказал Строкер. – Она невинно пострадала. И заслуживает, чтобы за неё отомстили честь по чести. По всей справедливости.

Это было всё, что он произнёс, прежде чем повернуться, чтобы уйти. На долю секунды мне даже показалось, что в уголке его косого глаза блеснула влага...

– Где ж мне искать справедливость? – уныло спросил я.

Он оглянулся и вперил в меня взгляд своих маленьких мутных глаз. На его жирном лице появилось выражение искреннего недоумения. Ответ для него был совершенно очевиден.

– У короля, где ж ещё, дурная твоя башка? – С этими словами он побрёл прочь из зала, на ходу мотая головой. Ему всё ещё не верилось, чтобы я мог быть так глуп – не знать того, что известно любому младенцу, последнему недоумку, каждому бродяге.

При всей моей нелюбви к Строкеру, я не мог на сей раз им не восхититься. Старик мне посочувствовал, как умел, да ещё и дал неплохой совет. Дело том, что наш славный король Рунсибел снискал себе громкую славу среди населения Истерии как весьма искушённый, милостивый, непредвзятый и справедливый третейский судья. Со всех концов страны к нему во дворец тянулись обиженные и притесняемые, а также те, кто желал разрешить назревший конфликт, не прибегая к кровопролитию. Говорили, что властелин наш почти всегда ловко и умело улаживал подобные дела. Во дворце у него даже помещение специальное имелось – зал Справедливости, куда раз в неделю являлись все, кто искал высочайшего участия в своих бедах, – знатные господа и простолюдины, богачи и нищие.

Мне лично всё это прежде казалось глупостью и сплошным надувательством. Просто каким-то балаганом. Я вообще о приближённых Рунсибела и о нём самом, что греха таить, был самого невысокого мнения. И, согласитесь, имел для этого кое-какие основания. Добрый наш король всегда очень гордился своими рыцарями, он объявил их чуть ли не образцовыми гражданами, носителями всех человеческих добродетелей, однако это утверждение опровергал сам факт моего появления на свет. Зная, как гнусно королевские рыцари обошлись с моей матерью, я давным-давно пришёл к выводу, что эти господа не менее злонравны, корыстны и лживы, чем любой житель королевства, не претендующий, однако, ни на рыцарское, звание, ни на обладание сверхчеловеческими достоинствами. Так что я, жалкий ублюдок, зачатый в процессе коллективного изнасилования несчастной Маделайн отрядом рыцарей, просто не мог питать к этим благородным сэрам ничего, кроме отвращения.

И всё же... это соображение не заставило меня отмахнуться от слов Строкера. Ведь с тех пор, как рыцари надругались над моей матерью, прошло немало лет. Может статься, что те злодеи давно уже не служат при дворе Рунсибела. Я, конечно, не мог быть в этом полностью уверен, но и не исключал такой возможности. А кроме того – и эта мысль показалась мне весьма соблазнительной, – если Рунсибел поручит своим воинам отомстить людям Меандра за мою мать, то я буду счастливо избавлен от необходимости подставлять свою шею под мечи и копья последних. Пусть с проклятыми скитальцами бьются солдаты регулярной армии – в конце концов, не зря же их этому учили. Вот это был бы для меня отличный способ отомстить за смерть Маделайн, не рискуя при этом собственной шкурой.

Нет, старина Строкер и впрямь дал мне замечательный, бесценный совет, которым я решил непременно воспользоваться.

Погребальных дел мастер явился в оговорённый срок, едва забрезжил рассвет. Задержись он на каких-нибудь полдня, и боюсь, тело моей бедной матери начало бы... портиться. Он оказался высоким, тощим пожилым мужчиной с мрачноватым бледным лицом. В точности так и должны, по моему мнению, выглядеть все, кто выбрал для себя такую профессию. Строкер, превратившийся для меня просто в какой-то кладезь сюрпризов, сунул ему в руку несколько монет. На нормальные похороны этого бы, конечно, не хватило, но сумма оказалась вполне достаточной для скромной индивидуальной кремации. Это, по-моему, было куда предпочтительней для моей Маделайн, чем если бы её бедное тело сгорело в куче из полудюжины трупов, в компании каких-то усопших незнакомцев.

Вся эта грустная процедура заняла немного времени и собрала мало желающих проститься с покойницей. Кремация, разумеется, происходила на открытом воздухе. Печь была заранее натоплена. Тело матери, облачённое в погребальные одежды, просунули в неё через металлические ворота, которые тотчас же захлопнулись с тяжёлым оглушительным лязгом. В нём было столько безнадёжности, в этом скрежещущем звуке, в нём слышался такой тоскливый надрыв, как если бы кто-то чужой и безжалостный навсегда отрезал мать от жизни и от меня гигантскими ножницами. Я едва удержался, чтобы не зажать уши руками. Астел, стоявшая рядом, крепко сжала мою ладонь. С тех пор как мы с ней «поладили», она сделалась, пожалуй, чересчур навязчивой. В будущем это могло сулить проблемы, но пока я не возражал. Строкер, разумеется, тоже притащился, а заодно и несколько завсегдатаев трактира, которые явились, чтобы воздать Маделайн должное за её «таланты» и за ровный, приветливый нрав.

Из короткой, широкой трубы на крыше печи начал вырываться чёрный дым. Он столбом поднимался в небо и таял в необозримой вышине. Похоронщик вёл церемонию по всем правилам. Пробормотав несколько подобающих случаю слов, он обратился к присутствующим с вопросом, не желает ли кто-либо произнести речь. Никто на это предложение не отозвался. Я чувствовал, что должен был что-нибудь сказать, но вместо того, чтобы выйти вперёд и выдавить из себя хоть несколько слов прощания, стоял столбом, словно язык проглотив. Мне было немного стыдно, но в то же время я осознавал, насколько пусты и лицемерны все эти надгробные речи, кто бы их ни произносил. Вот будь моя мать всё ещё жива, я непременно сумел бы выразить в словах всю мою любовь к ней. Но с этим своим благим намерением я немного запоздал... Потому и стоял молча. Не хотелось при всех сморозить какую-нибудь глупость.

Астел вдруг возьми да и толкни меня в бок. Я сердито на неё покосился, а она кивком указала мне на место в центре круга собравшихся, у самой печи. В глазах её горела решимость. Я малость струхнул: ещё чего доброго скандал устроит! – и покорно, припадая на свою негодную ногу сильней, чем обычно, чтобы мне посочувствовали и не судили строго, поплёлся к печи. Повернувшись лицом к участникам церемонии, я после недолгого раздумья произнёс:

– Маделайн была мне хорошей матерью. У неё сложилось... собственное представление о том, каким надлежит быть нашему миру. И оно здорово разнилось с действительностью. Отныне я посвящу всю мою жизнь осуществлению того, о чём она мечтала. Потому что именно этого она всегда от меня ждала. – Замявшись, я пожал плечами, кивнул и прибавил: – Спасибо за внимание.

Представьте себе, у Астел в глазах заблестели слёзы! Вот уж не думал, что столь жалкая надгробная речь произведёт на неё такое впечатление. Кто-то одобрительно похлопал меня по плечу. Кому ж бы это быть, как не Строкеру, с ужасом подумал я. Вот так дела! Я вовсе не был готов к столь стремительным переменам окружавшего меня мира. Меньше всего на свете мне хотелось становиться объектом доброты Строкера и свидетелем сентиментальности Астел. Уж кого-кого, а эту девицу я всегда считал образцом рассудочности и прагматизма.

У самой дальней кромки пустоши, на которой происходила кремация, начинались лесные заросли. То был один из рубежей Элдервуда. Я всмотрелся в далёкие очертания кустарника и деревьев и, разумеется... разумеется, разглядел едва заметную тонкую фигурку, одетую в панталоны и куртку коричневых и зелёных тонов. Вскоре она исчезла, буквально растворившись на фоне леса.

Мы стояли у печи и молча смотрели на дым, который продолжал густой струёй валить из трубы. Изредка в воздух поднимались яркие искры и частицы чёрной сажи. Моя мать всегда стремилась к чему-то возвышенному. Надеюсь, там, где она теперь очутилась, ей удастся обрести всё, что она тщетно искала здесь. Прошло ещё несколько минут, и похоронных дел мастер вручил мне большую урну с прахом Маделайн.

– Что мне с этим делать? – растерялся я.

– Да что хочешь, – последовал равнодушный ответ. Я побрёл прочь, таща тяжеленную штуковину под мышкой. Никто и не подумал предложить мне свою помощь. Может статься, думали, что я это почту за оскорбление. Ну не дураки ли, честное слово! Придёт же в голову такая чушь собачья! Да стоило бы кому-нибудь из них только заикнуться о желании помочь, я мигом препоручил бы им урну со всем её содержимым. Ни секунды бы не промешкал. Астел семенила рядом со мной, и я обратился к ней с вопросом:

– Как по-твоему, куда мне её девать?

– Придёт время, сам узнаешь, – уклончиво ответила она.

Вечером в трактире было непривычно тихо. Я сидел в одиночестве, не сводя глаз с урны, и ко мне никто не подсаживался. За исключением Строкера. Тот как-то неожиданно подобрался сбоку и плюхнулся со мной рядом.

– Слушай сюда, – просипел он. – Проку от тебя всегда было кот наплакал. Но я тебя не гоню. Оставайся, коли пожелаешь. Только уж не обессудь, придётся тебе поработать на совесть за стол и крышу над головой. А как иначе-то? До сих пор ты был ленивым паршивцем...

– Вы уверены? – бесцветным голосом прервал его я.

– А то ты сам не знаешь! – В подтверждение своих слов Строкер звонко хлопнул себя по коленям обеими массивными ладонями. Звук получился таким сочным, что многие повернули головы в нашу сторону. – А теперь изволь вести себя как подобает. Задаром тебе у меня ничего не перепадёт, так и знай. – Он провёл пальцем по шее у самого её основания. – У меня до сих пор тут отметина осталась от твоих зубов. Теперь её толком-то и не разглядеть, но нащупать можно. С самого дня рождения ты был пакостным маленьким уродцем.

– Так зачем бы вам оставлять тут такого ленивого паршивца и пакостного маленького уродца, как я? – От злости у меня аж дыхание перехватило. – Чтобы было над кем поиздеваться? Чтобы унижать меня на правах хозяина и господина, совершенно безнаказанно? И сколько я, по-вашему, должен на вас работать, чтобы заслужить право на ночлег среди лошадей?

В глазах Строкера блеснула злость.

– А я-то хотел с тобой по-хорошему! Видать, не стоишь ты того. Да и чему ж тут удивляться? Неблагодарный щенок, вот ты кто после этого!

– Ясное дело. И я о том же.

Встав из-за стола, он с такой силой оттолкнул ножищей стул, что тот с грохотом свалился на пол. Не знаю, в какую форму могла бы в дальнейшем вылиться его злость, если бы он внезапно решил не давать ей воли и не убрался прочь, покачивая головой. Но я не долго оставался в одиночестве. Через минуту мне на плечо легла тёплая, лёгкая рука, и я, не оборачиваясь, догадался, что рядом остановилась Астел.

– Пойдём-ка мы отсюда, – твёрдо сказал я.

Сборы заняли у нас совсем ничего. За всё время пребывания под кровом Строкера мы с Астел почти не обзавелись имуществом. Напоследок я заглянул в конюшню. Урна с прахом Маделайн была у меня под мышкой. Астел брела сзади. Дойдя до заветного, самого дальнего угла, я приподнял доски, под которыми в течение последних нескольких лет хранились мои сокровища. При виде жестяной коробки меня охватило чувство ликования и гордости. Я столько раз, бывало, подавлял в себе желание похвастаться своими нечестно нажитыми золотыми перед матерью, когда она мне надоедала разговорами о моей судьбе и великом будущем, или перед Строкером, если тому случалось заявить, что я, дескать, ни на что не гожусь и ничего никогда в жизни не заработаю. Теперь же настал час моего триумфа. И пусть матери уже нет в живых, пусть желание демонстрировать мои достижения Строкеру испарилось без следа, зато хоть Астел увидит, на что я горазд, сколько денег я успел добыть. За всё то время, что я терпеливо и упорно откладывал монету к монете, у меня успела накопиться изрядная сумма. Небольшое состояние, если быть точным. Уверен, бедная Маделайн прятала у себя в матрасе куда менее внушительный капитал! Правда и то, что мне, в отличие от неё, не приходилось тратиться на оплату стола и крова.

– Астел... – самодовольно пробормотал я, – нет, ты только взгляни на это...

Повернув голову в её сторону, я только и успел заметить, как она замахивается на меня урной с прахом Маделайн. Астел твёрдо упиралась в доски пола расставленными в стороны сильными ногами и, согнув талию, метила тяжёлой штуковиной прямо мне в голову. Прежде чем я успел осознать, что она замыслила, урна с треском опустилась на мою макушку. Я потерял равновесие и рухнул навзничь на жёсткий пол. Чувствуя на губах вкус крови, оглушённый ударом, я всё же сумел приподняться, но Астел тем временем успела снова занести урну над головой. На сей раз удар оказался так силён, что глиняный сосуд раскололся и почти весь пепел просыпался наружу. Большая его часть очутилась на мне, запорошив мне горло и набившись в глаза и ноздри. Я отчаянно закашлялся.

Сквозь туман и муть, застилавшие мне глаза, я всё же сумел разглядеть, как Астел схватила коробку, в которой помещались мои сокровища. Я рванулся к ней, пытаясь произнести:

– Отдай, верни её мне!

Она и вправду приблизилась ко мне, но лишь затем, чтобы воспользоваться моей же шкатулкой в качестве оружия против меня, безоружного, избитого и полу ослепшего. Как следует размахнувшись, она огрела меня коробкой по самому темени. Этот последний удар меня почти прикончил. В глазах у меня потемнело, голова опустилась на солому. Но прежде чем сознание окончательно меня покинуло, я успел услышать, как Астел произнесла:

– Мне, право, жаль, что так вышло, Невпопад. Теперь тебе будет нелегко верить людям. К несчастью... Да что там! Мне-то, в конце концов, плевать!

И с этим напутствием я провалился в черноту.

Тот момент в моей жизни был, безусловно, более чем подходящим для каких-нибудь пророческих снов или видений. Здорово было бы, например, повстречаться в полуобморочном забытьи с новопреставленной Маделайн и получить от неё какой-нибудь дельный совет. Или лицезреть детальные картины будущего. Но, к сожалению, ничего подобного мне тогда увидеть не довелось. Я валялся в глубоком обмороке, объятый непроглядной тьмой, а потом вдруг почувствовал на своём лице влагу. И понял, что наконец очнулся. Но совершенно не представлял себе, сколько времени провёл в беспамятстве. Лицо моё вымочил дождь, капли которого просачивались сквозь дыру в крыше конюшни. Я прислушался: снаружи и впрямь лило как из ведра, но, к счастью, ветер со вчерашнего дня стих и ураган не повторился.

Я с трудом поднялся на ноги. Встать прямо, навытяжку для меня и всегда-то было проблемой из-за хромоты, теперь же к этому добавилась ещё и дурнота. Окружавшие меня предметы словно в пляс пустились, стоило мне только принять вертикальное положение. Отчаянно болела нижняя челюсть, а когда я её потёр ладонью, оказалось, что она сплошь покрыта засохшей кровью.

Сука проклятая.

– Проклятая сука! – сказал я вслух. Это меня тогда почему-то больше устраивало, чем бранить Астел про себя. – Растреклятая ты сука!

Неужели всё, что между нами было, происходило наяву, а не в моём воображении? Передо мной одна за другой промелькнули картины нашей близости, как мы друг друга ласкали, как наши тела сливались воедино... Я вспоминал слова, которые она мне шептала, и чувства, охватывавшие меня от этих слов. Неужто же она всё это делала и говорила с единственной целью усыпить мою бдительность и подобраться к тайнику с моими сокровищами? И кстати, не она ли ограбила мою убиенную мать, рассудив, что мёртвой деньги ни к чему? А после решила поживиться ещё и за мой счёт... Что ж, вполне вероятно, что так всё и было. Выходило, что я совсем её не знал, хотя и был с ней знаком всю жизнь, с момента своего рождения. Но ежели так, то следовало допустить, что я не знал вообще никого, с кем имел дело. Никого и ничего.

Я кашлянул. Потом ещё раз и ещё. Мои лёгкие, сокращаясь, выталкивали наружу последние крупицы пепла, который я вдохнул, когда раскололась урна с прахом Маделайн. Мне приходилось иногда слышать жалобы ровесников, что мамаши, мол, дохнуть им свободно не дают, в самые внутренности въелись. Отплёвываясь, я подумал, что мало у кого из них имелось столько же оснований повторить эту фразу, как нынче у меня. Астел, эта сука, хоть посох мой не утащила. И на том спасибо. И не догадалась воспользоваться им в качестве оружия для нападения. Меня, признаться, это даже немного удивило. Стукни она меня посильней тяжёлой рукояткой, и со мной навсегда было бы покончено. И как только это простое решение не пришло ей в голову? Я наклонился, подхватил посох с земли и, тяжело опираясь на него, со стоном выпрямился. Потом дохромал до ворот конюшни и вышел наружу, под дождь. Перспектива вымокнуть до нитки меня нисколько не пугала.

Я стоял во дворе трактира, запрокинув голову и вытянув руки в стороны, и дождь понемногу смывал с моего лица пепел матери. Мутные струйки стекали на одежду, пока она не приобрела странный тускло-серый оттенок. И тогда, избитый и до нитки обобранный, я вдруг расхохотался. Всё, что со мной стряслось, внезапно показалось мне невероятно забавным. Стоило моему здоровому цинизму лишь немного сдать позиции под натиском нежных чувств – и вот вам результат! Стоило любви и похоти завлечь меня в свои сети голосами сирен, как я тотчас же утратил бдительность, которая прежде не покидала меня ни на миг, спасала от множества невзгод и бедствий и стала со временем едва ли не основной моей чертой. И, разумеется, мне тотчас же пришлось за это поплатиться. Поплатиться жестоко, потерей всех денег, которые я так долго копил. Астел к этому времени могла уйти достаточно далеко, чтобы оказаться вне моей досягаемости. Не говоря уже о моей хромоте, у неё, у суки, был значительный выигрыш во времени. Можно сказать, решающий. Вдобавок она, наверняка спланировав всё это заранее, могла позаботиться и о средстве передвижения – резвой лошадке, например, и, может, даже впряжённой в повозку. В таком случае её теперь отделяют от меня долгие-долгие мили.

Итак, у неё в запасе была бездна времени, у неё были мои деньги, а у меня ничего не осталось, кроме запачканной вымокшим пеплом одежды и нескольких жалких вещиц, уложенных в мешок, что валялся в конюшне. Только это... да в придачу ещё вкус пепла на губах. Ох, выходит, не зря мне дали имя Невпопад. Оно на удивление удачно вписывалось в эту ситуацию.

Признаться, я совершенно не представлял, куда мне теперь податься. Конечно, можно было обрести пристанище в Элдервуде, униженно попросив прощения у Тэсита, который, как вы помните, считал себя полноправным хозяином леса. Но эту мысль я отмёл сразу же. Обращаться за помощью к Строкеру мне хотелось и того меньше. Я себе живо представил, как он, выслушав мои жалобы, складывает жирные руки на животе и презрительно цедит сквозь зубы: «Сам виноват. Поделом тебе, уроду!» И как ни обидно было в этом сознаться себе самому, но я принуждён был бы признать его правоту.

«Ты – избранник судьбы», – сколько раз она мне это повторяла. Что ж, я с ней и тогда не спорил, и теперь не имел бы ничего против, чтобы оказаться таковым в действительности. Беда заключалась в одном – я в ту минуту решительно не представлял, что же мне делать. Не имел ни планов, ни крыши над головой, ни денег. Ничего, кроме жгучего желания отомстить своим обидчикам.

Я кое-как отёр с лица вымокший пепел, или, вернее сказать, размазал по лбу и щекам его остатки, отчего мой вид наверняка сделался ещё более жалким и нелепым, и твёрдо решил, что перво-наперво мне следует поквитаться с тем, кто убил мою мать. Эта утрата была куда более тяжёлой, чем потеря сбережений. До Астел я, возможно, как-нибудь доберусь, но не теперь. Честно говоря, я испытывал к ней даже что-то вроде благодарности за то, что она освежила мою память, на поверхность которой после удара урной снова всплыла великая истина, внезапно и основательно мною позабытая за последние несколько дней. А заключалась она, эта истина, в том, что мне ни при каких обстоятельствах не следует расслабляться и что я никому и никогда ни в чём не должен доверять. Только себе. Да и то, пожалуй, не всегда. И пусть я остался совсем без денег, но зато в будущем, если повезёт, вооружившись этим нехитрым соображением, быть может, сумею избежать более значительных потерь. Никому впредь не стану верить, и ничьи нужды, заботы и желания, как бы велики они ни были, не затмят для меня мои собственные. Таков, в конце концов, закон самой жизни, всего мира. Пульсирующая боль в затылке служила удивительно весомым тому подтверждением.

В общем, решение я принял. Смерть Маделайн требовала отмщения. Её лишили жизни, а меня лишили матери. Меня самого удивило, как сильно я, оказывается, любил её. Мне очень, очень её недоставало. И кто-то должен был за это заплатить сполна. Поймите меня правильно: я вовсе не считал это делом чести, ибо таковой не располагал. Для меня эта месть была просто чем-то совершенно нормальным, неизбежным и необходимым, одним из проявлений естественного хода вещей. Тому, кто заставил меня страдать, я должен был отплатить полной мерой, только и всего.

Но при этом я понимал, что даже думать смешно о том, чтобы в одиночку добиваться сатисфакции от этого урода, от проклятого Меандрова скитальца. Пусть даже мне удалось бы без особого труда его отыскать, ну а дальше-то что? Отдать себя ему на растерзание, чтобы он меня прихлопнул, как насекомое, оставшись при этом невредимым? Признаться, я с тех самых пор, как лишился Маделайн, не раз помышлял о том, чтобы купить для осуществления своей мести услуги какого-нибудь дюжего наёмника. Найти такого в нашем королевстве не составило бы труда. Подобная сделка не являла собой ничего противозаконного. Право, неплохо было бы наблюдать с приличного расстояния, как этот детина расправился бы с моим обидчиком. Вот он наносит ему первую рану, за ней ещё одну, отсекает ему его преступную руку, пронзает грудь... Разумеется, это удовольствие обошлось бы мне недёшево. Но денег, что я скопил, вполне достало бы для найма самого что ни на есть искусного, крепкого и отважного бойца с наилучшими рекомендациями. Однако что ж теперь об этом рассуждать? Плакали мои денежки, а вместе с ними и надежда поквитаться таким манером с убийцей Маделайн.

И тогда взамен отвергнутого плана в памяти моей всплыла идея, подсказанная стариной Строкером. Единственное, что мне оставалось, это отправиться ко двору короля Рунсибела и просить его вступиться за меня, отомстить за ужасную гибель Маделайн. Я всё ему подробно расскажу, нашему доброму властелину, и потребую себе голову скитальца. Рунсибел наверняка признает это требование законным и объявит, что его подданные ни при каких обстоятельствах не могут и не должны быть объектами подобных наглых бесчинств. Что нападение на мирную жительницу его королевства – деяние неслыханное и он этого так не оставит. В общем, король наверняка этим всем займётся. И в добрый час.

Вот такие мысли роились в моей ушибленной и отчаянно болевшей голове, когда я принял решение идти к королю Рунсибелу. В надежде на его заступничество и в поисках справедливости...

А ещё, честно говоря, чтобы убить время – единственное, чем я располагал в избытке. Мне его просто-таки девать было некуда.

А что до Астел, то ей, где бы она ни находилась, я желал ужасной, долгой, мучительной смерти, я представлял себе эту мерзавку истекающей кровью, с множеством глубоких рваных ран, преимущественно в нижней части туловища.

Согласен, не очень-то благородно было тешить себя подобными мыслями, но они в ту пору были единственным, что могло хоть немного поднять мне настроение.

8

Долгий путь до королевского дворца я проделал на удивление благополучно. По дороге со мной не приключилось никаких неприятностей, что внесло некоторое разнообразие в ставший уже привычным ход печальных и нелепых событий последних дней.

Чем дальше уходил я от родных мест, тем заметней делалась разница между теми картинами нищеты и убожества, которые окружали меня с детских лет, и великолепием всего, что разворачивалось теперь перед моим восхищённым взором. Я с жадностью провинциала разглядывал роскошные каменные особняки, богатые таверны и постоялые дворы, мой посох весело постукивал по чистым и ровным булыжным мостовым и по крепким доскам деревянных тротуаров. Всё неоспоримо свидетельствовало, что неподалёку, там, куда я держал путь, находился не только оплот власти, но находились и несметные богатства. Так уж у людей устроено, что, где деньги, там и красота, и удобства, и могущество, и власть, и любые возможности. Богатые и бедные живут порознь, и богатым это по душе. Приятно, поди, когда соседи тебе ровня. Ну а бедные держатся вместе, потому как выбора у них нет, их мнением никто особо не интересуется.

Когда вдалеке из дымки тумана выступили башни королевского дворца, я аж присвистнул от восхищения. Дворец, насколько я мог судить со столь значительного расстояния, оказался куда более массивным и величественным, чем я мог себе представить. Рва вокруг него не было, что меня несколько удивило. Зато он был обнесён высокой и толстой каменной стеной, и сверху на ней, если напрячь зрение, можно было разглядеть часовых и лучников, которые праздно прогуливались взад-вперёд. Для солдат королевской службы они вели себя что-то уж больно беззаботно. Я, однако, решил про себя, что в случае опасности их манера поведения решительно и быстро переменится. Самого же замка я по-прежнему целиком не видел, из-за стены выглядывали только башни, на которых, колеблемые лёгким ветерком, реяли знамёна с гербом Истерии. День выдался на редкость погожий, на безоблачном голубом небе сияло ласковое солнце.

У главных ворот слонялось немало всякого народу, было там и несколько весьма самоуверенного и недружелюбного вида стражников, которые никого за ограду не пропускали. К ним-то я и подошёл, стараясь, насколько это было мне под силу, держаться непринуждённо и с достоинством.

– Я желаю пройти в зал Справедливости и говорить с королём.

Один из стражников смерил меня взглядом и нехотя процедил сквозь зубы:

– Придётся тебе обождать, приятель.

Видно, ни моя внешность, ни тон его не впечатлили.

– Сколько? Хотя бы примерно.

– Считай, что совсем недолго. Завтра в полдень как раз настанет время, когда его величество изволит принимать простолюдинов в зале Справедливости. Но учти, король во всякий судный день рассматривает десяток дел, не больше. Так что займи очередь и хорошенько помолись, чтобы не пришлось тебе тут болтаться ещё неделю. – Он кивком указал мне на небольшую толпу, которая собралась неподалёку. – Двигай-ка лучше туда вон, к остальным, нечего здесь ошиваться. Путь недальний, даже для хромца вроде тебя. – И он прыснул со смеху, в восторге от своего остроумия.

Я собрался было ответить ему как подобало, очень меня разозлило его последнее замечание, но потом маленько поостыл и от этой идеи отказался. Что с него взять, с этого тупицы, который наслаждается перепавшей на его долю малой толикой власти, словно выдержанным вином, смакует её, вдыхает её упоительный аромат, боготворит её... А ведь в действительности он только выполняет приказы своего непосредственного начальства, и от него самого мало что зависит. Сцепись я с ним сейчас в словесной перепалке, и этим я только его развлеку и доставлю ему случай лишний раз унизить меня и других горемык, которые явились сюда за справедливостью.

Я пожал плечами, повернулся и молча похромал к остальным, от души надеясь, что никто из них не расслышит угрожающего урчания в моём голодном животе. Всю дорогу я кормился тем, что смог стащить у Строкера, когда уходил из трактира. Скудные мои припасы состояли преимущественно из всевозможных объедков со стола и двух мехов воды. Я старался жёстко экономить еду и пополнял запасы воды где только мог, и тем не менее то и другое подходило к концу. Желудок мой стал выражать по этому поводу всё более громкий протест. И вдобавок негодная правая нога после долгого и изнурительного путешествия стала отчаянно болеть и почти совсем отказалась мне служить. Я с таким трудом её за собой волочил, словно это была не человеческая конечность, а кусок железа. О том, чтобы попытаться скрыть хромоту от глаз посторонних – того же стражника, к примеру, – речь уже не шла. Главной моей задачей было не свалиться наземь при всём честном народе.

В общем, я добрёл до кучки людей, ожидавших приёма в зале Справедливости, и остановился в нескольких шагах от них. Вслед мне неслись смешки стражников, которые я проигнорировал. Простолюдины, ожидавшие королевской аудиенции, окинули меня равнодушными взглядами и продолжили – кто прерванные разговоры, а кто сосредоточенные размышления. К главным воротам то и дело подъезжали верхом или в каретах знатные господа и дамы, и их, разумеется, тотчас же пропускали внутрь. Дух власти и богатства исходил, казалось, не только от самих этих счастливчиков, беззаботных баловней судьбы, но и от их прислуги, от каждого предмета, к которому прикасались их холёные пальцы, от их сытых, ухоженных лошадей. Я этот запах улавливал даже на таком значительном расстоянии, он, можно сказать, прямо бил в ноздри...

Правда, от тех, кто находился поблизости от меня, по крайней мере от некоторых из них, тоже исходил дух, да ещё какой... Но чем именно от них разило, я уж лучше умолчу. Кстати, я их пересчитал по головам, моих товарищей по несчастью, каковых оказалось около двух десятков. И все явились сюда прежде меня. Я приуныл. Возможно, некоторые пришли вдвоём или даже втроём по одному и тому же делу, но и тогда мой шанс попасть в зал Справедливости завтра пополудни оказывался ничтожным. Значит, придётся ждать целую неделю. Но моих припасов хватит от силы на один день, а потом... Потом придётся их как-то пополнить. Мне нетрудно было бы обеспечить себя едой в любом лесу, ведь благодаря Тэситу я стал искусным охотником, но как добрести до леса с моей негодной ногой, которая и без того почти отказалась мне служить? Нет, наверное, немного передохнув, надо будет попытаться где-нибудь украсть еду или деньги. Хотя это и сопряжено с определённым риском. В общем, выбор у меня был небогатый, и я стоял, понурясь, весь во власти этих тягостных мыслей.

А тем временем, по мере того как солнце клонилось к горизонту, небо стали заволакивать тёмные тяжёлые тучи. Погода определённо начала портиться, что меня удивило и озадачило, ведь сезон дождей давно миновал, а до следующего было ещё далеко. В эту пору у нас в Истерии обычно бывает тепло и солнечно, во всяком случае если судить по предыдущим годам. Не иначе как это моё личное, особенное везение, в добавление ко всему пережитому. Я ужасно разозлился. Сперва на погоду, а после на себя самого, на то, что злюсь по таким пустякам.

Прошло несколько минут, и небо стало совсем чёрным, и что-то там наверху лопнуло, и начался дождь. На сей раз он не сопровождался громом, просто лил себе и лил с унылым шелестом, и делался всё холодней.

Некоторые из толпы, что меня окружала, стали браниться на чём свет стоял. Народу, кстати говоря, здорово прибавилось, теперь жаждущих добиться от короля справедливости было никак не меньше трёх десятков. Те, кто явился поздней остальных, прихватили с собой куски рогожи, чтобы укрыться от непогоды. Лучники на крепостной стене забились в свои караульные будки.

Мне было наплевать на дождь. Я вдавил в землю конец своего посоха, налёг на него всем телом и остался стоять на месте. Бегать вокруг в поисках убежища у меня просто сил не было. Мельком взглянув на стену, я заметил, что стражники указывают пальцами в мою сторону и скалят зубы в усмешке. Пускай себе. Какое мне дело до того, что они обо мне говорят и думают, эти тупицы.

Дождь всё усиливался. Одежда, что была на мне, промокла насквозь, волосы начали покрываться коркой льда. Даже на бровях, я это чувствовал, повисли маленькие сосульки. Но я стоял под ледяными струями, не меняя позы, не шелохнувшись, так, точно бросал вызов богам и разбушевавшимся стихиям. Те, кто меня окружал, продолжали выкрикивать ругательства и грозить небесам сжатыми кулаками. Попоны и старые рогожи, которыми эти люди укрывали от дождя свои головы, покрылись льдом. Воображаю, какими они от этого сделались тяжёлыми и холодными. Стоять под ними было не намного приятней, чем под открытым небом.

Кажется, я один из всей толпы не произнёс ни слова, не выругался в адрес небесных сил, ниспославших этот ливень. Что толку понапрасну разжимать губы и тратить усилия на произнесение каких-то слов? Кого и от чего это спасёт? Лишившись в течение двух дней матери, невинности и всех своих сбережений, я, как мне тогда казалось, эмоционально отупел и потерял способность радоваться или огорчаться чему бы то ни было на свете. Мало-помалу тело моё начал стягивать ледяной панцирь. Но мне даже и на это было, в сущности, наплевать. Я стоял как вкопанный и ни о чём не думал.

Дождь всё лил и лил. Толпа вокруг меня стала понемногу редеть. Сперва от ворот ушли всего двое-трое, да и то очень неохотно, но потом и все остававшиеся последовали их примеру, причём довольно резво, так, что только пятки засверкали. Все как один решили отложить рассмотрение королём их тяжб и просьб до той поры, когда погода станет более благоприятной для долгого ожидания. Вскоре я остался один.

И тогда, впервые за всё время своего нахождения под ледяным душем, я сдвинулся с места. Заледеневшая одежда стала жёсткой, как древесная кора, она трещала при каждом моём шаге. Но я всё же добрёл почти до самых ворот, до места, где прежде стоял тот, кто явился раньше всех и был первым в очереди. Я снова воткнул конец посоха в расщелину между булыжниками и, опершись на него, продолжил своё бдение.

Стражники больше надо мной не потешались. Просто пялились на меня во все глаза, как на какую-то диковину. Глубокой ночью под непрекращающимся дождём караул сменился. Те воины, что покидали свой пост, что-то зашептали на ухо своим товарищам, указывая на меня, и новые стражники все как один вперили в меня взоры, горевшие любопытством. Но никто из них не смеялся. Даже не улыбнулся ни один.

Почувствовав, что лёгкий пух вокруг моей верхней губы обрастает сосульками, я стал их потихоньку слизывать и глотать, меня обрадовало, что можно таким образом напиться и сэкономить скудные запасы воды в мехах, что были у меня с собой. В какой-то момент, стоя в ледяном панцире, в который превратилась моя ветхая одежда, я вдруг перестал ощущать холод и, представьте себе, задремал. Стоял и спал всё в той же позе, опираясь на посох. А проснувшись, решил было, что уже умер: глаз мне было не открыть. Верхние и нижние ресницы смёрзлись, и мне пришлось раздирать их пальцами. Ну и натерпелся же я страху, пока не понял, в чём дело. Только немного придя в себя, я вдруг сообразил, что дождь-то прекратился! Вокруг было тихо, как в могиле. И так же темно. Но я чувствовал, что солнце взойдёт совсем скоро.

И не ошибся. Приятно было осознавать, что есть на свете вещи, на которые всегда можно рассчитывать. Пусть даже их совсем немного. Солнечные лучи разогнали мрак, и в воздухе повеяло теплом. Лёд, которым я оброс за ночь, стал понемногу таять. Занимавшийся день обещал стать вполне типичным для этого времени года. Вокруг моих ступнёй образовалась преизрядная лужа, но я это проигнорировал в точности так же, как и вчерашний ледяной ливень. Не сошёл со своего места и не переменил позы.

Солнце поднималось по небосклону всё выше, мне стало тепло, даже жарко, и вскоре удушливый пар перестал подниматься над моей одеждой – она полностью высохла. И тогда мне отчего-то вдруг снова сделалось зябко. Не иначе как сказались перепады температур, которые были слишком уж значительны даже для моего закалённого тела. Меня пробрала дрожь, а вскоре озноб настолько усилился, что я с трудом удерживался на ногах, трясясь всем телом и цепляясь за посох. Но я не собирался поддаваться этой слабости. Столько всего перенёс, вытерплю и это. Упрямства мне было не занимать. Тут караул снова сменился, на свои посты вернулись те, кто ночью отправлялся отдыхать. В общем, можно сказать, старые мои знакомые. Они меня, конечно же, тоже узнали, но не поприветствовали, а только головами покачали – озадаченно и недоуменно.

Мало-помалу к воротам стали подтягиваться и просители. Многих из них я ещё со вчерашнего дня запомнил. Например, как они бежали прочь во весь дух, потому что погода, видите ли, оказалась чуть хуже, чем они рассчитывали. Время близилось к полудню, и один из этих «героев», высокий краснолицый толстяк, подошёл ко мне и оттопыренным большим пальцем повелительно указал назад, через плечо:

– Ступай на своё место, убогий!

Гигантским усилием воли я подавил дрожь, которая всё ещё меня нещадно трепала. Иначе этот недоумок мог бы вообразить, что я трясусь от страха перед ним. По правде говоря, вид у него и впрямь был довольно-таки устрашающим, и в иной ситуации я, возможно, в самом деле здорово бы перетрусил при одном взгляде на его злобную рожу. Но теперь я был просто физически неспособен ощутить что-либо кроме жуткой, каменной усталости, кроме изнурения, какого никогда ещё прежде не испытывал. В другое время я, что греха таить, скорей всего, беспрекословно выполнил бы его требование. А что вы хотите, он был на целую голову выше меня и в два, а то и в три раза толще! Но сейчас я был не в силах сдвинуться с места.

А ещё больше меня тревожила мысль о том, что, попытавшись сделать хоть шаг, я рисковал бы упасть. И тогда эти уроды, чего доброго, просто меня затопчут. Нет, стражники, конечно же, не дадут им меня убить, но пока они разгонят толпу, я буду в лучшем случае с головы до ног покрыт синяками, а в худшем... Впрочем, я, вместо того чтобы дорисовывать до конца эти воображаемые картины, сосредоточил усилия на разжатии собственных губ. За почти двадцатичасовой период молчания они у меня едва не склеились. Разомкнув их, я прокаркал каким-то не своим, хриплым и простуженным голосом:

– Вы сбежали. – Тут я пару раз глубоко вздохнул и прибавил уже более внятно: – А я остался, не ушёл. – И снова повторил, чтобы все слышали: – А вы сбежали. Поэтому я теперь буду первым, а вы за мной.

– Чёрта с два! – рявкнул краснолицый толстяк. – Двигай отсюда, урод, да поживей. Или ты оглох?! – И с этими словами он цапнул меня за локоть своей железной ручищей.

Поверьте, нет на свете звука более грозного, более красноречивого, чем лязг меча о ножны. В особенности если меч большой и тяжёлый. Заслышав этот звук, хотя и с довольно значительного расстояния, вся толпа замерла как по команде. Я с надеждой взглянул в сторону стражников. Меч обнажил тот из них, кто ещё вчера был со мной весьма неучтив. Он несколько раз взмахнул своим оружием, чтобы ни у кого не осталось сомнений в его готовности снять любую голову с любых плеч, если в том возникнет нужда.

– Отвяжись от калеки, – потребовал воин равнодушным, бесцветным голосом.

– Но... Но ведь он...

– Он, – мягко перебил толстяка стражник, – теперь будет первым на приём к королю. А ты убери свою ручищу, иначе я тебе её отрублю по самый локоть! – Говоря это, он постукивал плоской стороной своего оружия по ладони с видом человека, которому не терпится привести угрозу в действие.

Пальцы, стискивавшие мне локоть, мгновенно разжались, и толстяк побрёл прочь. Толпа приняла вид организованной очереди, в которой я стоял первым. Я не знал, как мне следует реагировать, как благодарить воина за помощь, и просто с приязнью, хотя и несколько растерянно, взглянул на него. Тот осклабился, поднял меч и отсалютовал им мне, а потом вложил его в ножны и вернулся на свой пост.

Меня такое его отношение, по правде сказать, несколько озадачило. Я выказал себя упрямым ослом, если не сказать, полным идиотом, не попытавшись укрыться от дождя, подобно остальным. Неизвестно, чем ещё для меня обернётся это бдение под ледяным душем. Судя по ознобу, который продолжал меня бить, ничем хорошим. Но вот поди ж ты, этим глупым и непрактичным поступком я снискал себе уважение в глазах стражника. А что, если не он один, но и все жители столицы, все приближённые его величества придерживаются таких же дурацких взглядов на доблесть, и честь, и мужество? Что, если глупость у них почитается геройством? Я поёжился. Может, если я ещё немного поглупею, мне откроются пути к вершинам власти? К управлению государством? Право слово, тут было о чём поразмыслить.

Из-за крепостных стен раздался звон: часы били полдень. Стражники отступили в стороны от ворот и распахнули тяжёлые створки. Внутри, у самого входа, стоял ещё один воин, который, в отличие от остальных, был одет в нарядный короткий плащ тёмно-пурпурного цвета. Судя по этой детали и по высокомерному выражению его юного лица, он принадлежал не иначе как к личной гвардии короля.

Стражник, стоявший снаружи, что-то шепнул ему на ухо, и молодой воин на секунду задержал на мне свой надменный взгляд. Разговор у них наверняка шёл обо мне, но оба почему-то решили открыто этого не выказывать. Ну и пусть себе секретничают, подумал я. Мне-то всяко понятно, что они меня обсуждают.

Разговор у них, впрочем, был недолгим. Пурпурный вышел из ворот и стал отсчитывать первых десятерых из числа просителей и спорщиков, явившихся на суд к королю. Как я и догадывался, счастливчиков, которым не придётся ждать встречи с его величеством ещё целую неделю, оказалось больше десятка – некоторые заявились вдвоём и даже втроём для разрешения одного дела или спора. В итоге нас набралось человек восемнадцать, не меньше. А остальным выпало убираться восвояси несолоно хлебавши. Толстяк, который пытался меня оттащить в конец очереди, как раз и оказался среди этих горемык. Те, кто стоял непосредственно перед ним, были последними из удачников. Выходило, что это именно из-за меня он остался за чертой. Толстяк поймал на себе мой взгляд и прорычал какую-то угрозу. Я отвернулся. Мне было в высшей степени плевать на него.

Крепость, верней, целый город, укрывавшийся за крепостными стенами, звался Истерией, как и всё наше государство. Стоило мне миновать ворота, и я сразу увидел королевский замок во всём его великолепии. От самого входа к нему вела широкая дорога, мощённая ровным булыжником. Шагая по ней, я с любопытством разглядывал окружающие строения. Тут было множество лавок и мастерских: две кузницы, три оружейных, четыре трактира. Целых четыре, представьте! Я недоумевал: и на что им столько пивных, неужели нельзя обойтись одной?

Мне и ещё кое-что сразу бросилось в глаза: в Истерии не существовало такого явления, как бедность, она тут даже и не ночевала! Во всём, что меня окружало, чувствовались солидность, основательность и достаток. Никаких следов нужды, ни намёка на возможность преступлений, ничего такого. Снаружи, за этими толстыми стенами, нищета и лишения были представлены довольно широко, и где бы вы ни находились, вы безошибочно угадывали их признаки в любой местности нашей благословенной страны. Попрошайки, наводняющие городские улицы и перекрёстки, лавчонки, закрытые по причине банкротства хозяев, и сами хозяева, понуро сидящие у дверей, бывшие карманники с культями вместо двух отрубленных пальцев на правой руке. И конечно же запахи. Вонь гниющих отбросов, вонь, доносящаяся из сточных канав, вонь экскрементов, человеческих и скотских. Эй, прохожий, гляди под ноги, как бы тебе не вляпаться в... в... ну, сам догадаешься, во что, только принюхайся как следует... А грязь! Господи, видели бы вы, во что превращаются просёлочные дороги после хорошего ливня!

Так вот, повторюсь: в столице Истерии начисто отсутствовали подобные явления, равно оскорбительные для взора и обоняния людей приличных и достаточных. За оградой из крепостных стен всё сияло чистотой, всё было сверкающим, свежевыкрашенным, ярким, всё казалось новеньким как с иголочки. Местные жители, встретившиеся мне по пути ко дворцу, все как один были хорошо упитанными и выглядели здоровыми и вполне довольными своей жизнью. Несколько мгновений я ощущал в душе что-то вроде раздвоения: мир, где я очутился, казался мне каким-то сказочным, нереальным, и в то же время он мне не мерещился, я сам находился в его пределах и брёл, с трудом передвигая ноги, по его дороге, вымощенной замечательно ровным булыжником.

Разумеется, со вздохом подытожил я свои размышления, всё или почти всё упирается в деньги. В городе Истерия живут самые богатые люди страны, начиная с короля и королевы и заканчивая придворной челядью. Наверняка даже у этого воина, что нас сопровождает, жалованье раз в пять больше, чем у государственного чиновника где-нибудь в провинции. О мелких лавочниках и мастеровых я уж и не говорю.

Я поймал себя на том, что испытываю ко всему увиденному довольно сложные чувства. И мне стало неприятно и как-то неловко за себя. Я привык смотреть на всё и всех взглядом циника и ничего не принимать близко к сердцу. И не раз, особенно в последние дни, убеждался, что подобное отношение к жизни является для меня единственно возможным. К тому же от голода и усталости, от жуткой ночи под ледяным дождём мне было по-настоящему худо. Но вот поди ж ты, я пристально вглядывался в окружающее и испытывал, с одной стороны, острейшую неприязнь к столице, которая присвоила себе всё самое лучшее, что было в стране, высосав из последней все соки, и в одиночку этим пользовалась, а с другой – не менее острую зависть к тем, кому посчастливилось здесь родиться и жить – в достатке и безопасности.

Дворец по мере нашего к нему приближения, казалось, становился всё больше. Когда мы очутились у входа, я задрал голову, чтобы взглянуть на башни. Отсюда они выглядели просто неправдоподобно высокими, и гербы на знамёнах сделались неразличимыми. От усталости у меня подкосились ноги, и я бы непременно растянулся, не поддержи меня стражник.

– У многих голова кругом идёт от восхищения, – вполголоса сказал он. В тоне его угадывалось сочувствие. Я не стал разубеждать этого глупца, что едва устоял на ногах не от восторга перед величием дворца, а от голода и изнурения.

Нас без промедления провели во внутренние покои дворца. Здесь царила прохлада, и мне снова стало зябко. Я втянул носом воздух. В горле защекотало. Я с тоской понял, что заболеваю. С каким удовольствием я растянулся бы сейчас на любой из кушеток, что стояли вдоль стен. Но о подобном нечего было и мечтать.

– Сюда, – произнёс воин, и мы гуськом прошли в небольшую комнату, в дальнем углу которой был накрыт стол с закусками и прохладительным питьём. Я первым к нему подобрался и стал с невероятной скоростью запихивать в рот еду, какая только попадалась мне под руку, – печенье, кусочки жареного мяса, какие-то фрукты, маленькие пирожки. Может, для кого другого это были и лёгкие закуски, для меня же, вконец оголодавшего, королевские угощения должны были заменить собой несколько пропущенных завтраков, обедов и ужинов. От жадности я даже оттёр от стола какую-то старуху, пытавшуюся просунуть иссохшую руку мне под локоть и взять с тарелки кусочек пирога. Я сам его ухватил свободной рукой. В другой у меня была зажата полуобглоданная цыплячья голень.

Желудок мой от такого насилия над собой вздумал было устроить бунт и чуть не извергнул наружу всю второпях проглоченную пищу. Лишь огромным усилием воли я его заставил уняться. И тогда только отошёл от стола.

От нечего делать я принялся разглядывать тех, кто пришёл сюда вместе со мной. Выражения на их лицах были самыми разными: в глазах у некоторых горела надежда на благополучное разрешение спора или на заступничество короля, другие смотрели вокруг с унынием и тоской, а кое-кто – с досадой и равнодушием, так, словно они явились сюда не по доброй воле, а повинуясь чьему-то приказу. Интересно было бы взглянуть и на себя со стороны, подумал я. Как знать, что прочёл бы на моей физиономии сторонний наблюдатель...

Неожиданно распахнулась одна из боковых дверей, и в проёме появился ещё один воин, облачённый в короткий пурпурный плащ. Он кивнул мне и приказал:

– Ступай сюда. Ты первый.

Я повиновался без промедления и заковылял за ним с такой поспешностью, что чуть было его не опередил. При этом я старался держаться прямо, гордо подняв голову и расправив плечи. Вид у меня, не сомневаюсь, был препотешный, но сам я тогда этого не осознавал.

Меня снова в который уже раз пробрала дрожь, настолько в дворцовых покоях было прохладно. Что ж, на холоде вещи сохраняются дольше. Может, этим всё и объяснялось? Знатные и богатые должны уметь сохранить всё, чем они обладают, и передать своему потомству. Для этого все средства хороши, не так ли?

Мимо меня стремительно прошагали несколько рыцарей. Они были одеты в придворные костюмы, а не в блистающие доспехи, что меня сперва удивило, но после я решил, что так и должно быть, ведь время сейчас мирное и они не готовятся к сражению. Или к тому, чтобы восстановить именем короля попранную справедливость где-нибудь в провинции. Или изнасиловать беззащитную служанку в каком-нибудь трактире.

Стены залов и галерей, по которым мы шли, были украшены роскошными гобеленами с искусно вытканными рисунками. Почти все изображали те или иные подвиги и великие свершения прославленных королей и военачальников, рыцарей и легендарных героев. И почти на каждом из гобеленов, на нижней или верхней кромке было выткано какое-либо изречение. Например: «Справедливость превыше всего». Или: «Чистота помыслов, тела и духа». Золотые слова, подумал я, наверняка производящие огромное впечатление на идиотов, готовых купиться на этакую дешёвку.

Откуда-то из боковой галереи вышли два рыцаря и неспешно зашагали нам навстречу. Я стал их исподтишка разглядывать, памятуя о том, что любой из королевских приближённых не моложе лет сорока – а этим двоим как раз по стольку и было, судя по их виду, – мог оказаться моим родителем, будь он неладен. Я искал в их внешности черты, хотя бы отдалённо напоминавшие мои собственные. И нашёл! У обоих! Глаза одного из них были того же оттенка, что и мои, а у другого над головой возвышалась копна рыжеватых волос, почти совсем как моя.

Дело это стало казаться мне безнадёжным. Дурацкая игра, в которой я обречён на неизбежный проигрыш и в которую мне лучше было не ввязываться. Рыцари прошли мимо, не удостоив меня взгляда, и я ещё отчётливей понял, какая это глупость – пытаться вот так навскидку определить, кто мой папаша. Прежде всего я никак не мог быть уверен, что этот негодяй ещё жив. Мало ли в каких поединках, турнирах или сражениях мог он сложить свою презренную голову за все эти долгие годы? А разве он неуязвим для стрел? Для испепеляющего пламени из глотки дракона? Я не мог сбрасывать со счёта ни одной из опасностей, каковых на долю рыцарей всегда, во все времена приходилось куда больше, чем выпадало простым горожанам. Но даже если допустить, что он остался жив... если он где-то здесь, в этих стенах... Разве он помнит ту ночь? Ночь, в которую я был так изуверски, так бесчеловечно зачат? Возможно, он уже на следующее утро, протрезвев, начисто обо всём позабыл. Как знать, не стало ли для него такое времяпрепровождение делом привычным, обыденным? Помнит ли он лицо моей Маделайн? Значила ли она для него хоть что-то?

Я шёл по коридорам и залам вслед за своим провожатым, всё сильней прихрамывая и всё отчётливей понимая, что ответ на два последних вопроса, которые я себе мысленно задал, мог быть только отрицательным. Не было этим поборникам справедливости и морали никакого дела до бедной моей матери. Возможно, в нашем королевстве и за его пределами у меня имеется множество единокровных братцев и сестриц, на которых доброму папаше, благородному сэру наплевать в точности так же, как и на меня. От злости, которая меня охватила при мысли об этом, волнение у меня в желудке внезапно улеглось, да и дышать стало легче. Иногда всё же полезно как следует озлиться. Я почувствовал себя гораздо бодрей и был теперь готов к любым неожиданностям.

Где-то впереди послышались громкие голоса и смех. Так могли смеяться только здоровые, сильные и уверенные в себе мужчины. Я на миг представил, как вхожу в покои, где они веселятся, и, указывая на них пальцем, сурово заявляю: «Один из вас – мой отец!» Интересно, какой была бы их реакция на эти слова? Неужто они бы растерялись? Или смутились? Обменялись бы недоуменными взорами? Опустили бы глаза долу, чтобы ненароком не встретиться со мной взглядом?

Да ничего подобного! Скорей всего, эти господа просто подняли бы меня на смех, прежде чем вышвырнуть вон из дворца и из столицы. И наверняка не поверили бы мне или сделали бы вид, что не верят. Люди, погрязшие во лжи и лицемерии, и самим себе-то верят с трудом, а уж тем паче – посторонним.

Но пожалуй, совсем уж скверно получилось бы, если б они всё же не усомнились в моей правдивости... Но при этом отнеслись бы к факту своего возможного отцовства с полным равнодушием. Ещё и повеселились бы над этим. Ну уж нет, подвергнуться насмешкам этих благородных господ, чистых... как же там говорилось... а-а-а, чистых помыслами, телом и душой, было бы выше моих сил.

Так что я счёл за благо не касаться вопроса о моём происхождении, а сосредоточиться на другом – на том, ради чего, собственно, сюда и явился, – на убийстве свободной гражданки Истерии одним из миньонов Безумного короля Меандра. Возможно, это преступление станет поводом для большой войны, в которой сложит голову тот из присутствующих здесь ублюдков, кто доводится мне папашей. Вряд ли это будет достойным искуплением его вины перед Маделайн и мной, но пусть хоть так расквитается за свои прегрешения. Всё лучше, чем никак.

Наконец меня ввели в большой зал, и я торопливо пересёк его и дохромал до трона, где рассчитывал увидеть короля. Вообще-то, тронов на постаменте оказалось два, один немного поменьше другого. Для короля и королевы, подумал я. Но где же сама венценосная чета? Троны были пусты. Я огляделся по сторонам. У одной из стен стояли в непринуждённых позах и негромко переговаривались между собой несколько рыцарей. Все они были облачены в изящные придворные одежды, у одного на камзоле поблёскивали золотые эполеты. У каждого с пояса свисало по короткому мечу. И всё. Больше никакого оружия. Впрочем, в этом и необходимости особой не было, учитывая, сколько стражников в полном боевом вооружении стояло у выходов из зала Справедливости.

Но тут взгляд мой упал на огромный гобелен, висевший как раз позади тронов. При виде него у меня аж дыхание перехватило, по коже пробежал холодок. Представьте себе, на гобелене был изображён не кто иной, как феникс! Да-да, именно он, только что возродившийся из собственного пепла! Вглядевшись пристальней, я обнаружил на спине у волшебной птицы какого-то юношу. Мне это удалось не без труда, потому что всадник выглядел совсем крошечным и был едва заметён на фоне гигантской птицы. Да и говоря по правде, именовать его в этой ситуации всадником значило бы сильно ему польстить. Это всё равно что блоху назвать жокеем.

– Ах, если б она могла это увидеть! – вырвалось у меня.

При первых же звуках моего голоса атмосфера в зале резко переменилась. До сих пор рыцари весьма оживлённо, хотя и вполголоса, что-то обсуждали, но стоило мне заговорить, и в огромном помещении воцарилась гробовая тишина. Я тоже замолчал и сконфуженно взглянул в их сторону.

Один из рыцарей, тот, у кого на плечах сверкали эполеты, быстрым и уверенным шагом приблизился к постаменту, поставил ногу на нижнюю ступень и обратился ко мне с терпеливо-пренебрежительной улыбкой взрослого, говорящего с ребёнком:

– Вы не должны были первым начинать разговор, юный сэр. Молодости многое простительно... Но не всё.

Рыцарь, несомненно, рассчитывал, что я сей же час повинюсь в своём проступке. Будь у меня хоть капля здравого рассуждения в голове, я бы так и сделал. Но вместо этого выпалил:

– Но короля ведь пока что нет. Вот я и решил, раз он задерживается...

– Короля? – усмехнулся рыцарь. Разговор явно начал его забавлять. В зале послышались смешки. Я оглянулся и заметил, что к рыцарям, которые всё так же стояли поодаль, присоединилось несколько придворных дам и девиц. Они тоже приняли участие в общем веселье. Их тоненькое хихиканье отчего-то показалось мне ещё более обидным, чем насмешки мужчин. – Король нынче не принимает, юный сэр, – снисходительно пояснил мой собеседник.

– Но я... – Лицо моё, несомненно, в полной мере выразило растерянность, какую я при этом известии испытал. – Я... так понял, что он именно теперь станет выслушивать жалобы и разрешать споры, принимать петиции и... Мне так сказали там, у ворот...

Рыцарь неторопливо прошёлся взад-вперёд вдоль подиума. Движения его были исполнены природной грации, в стройном, сухощавом теле чувствовалась сила. Волосы его – чёрные, довольно длинные, чуть тронутые сединой, – сзади, под затылком, стягивал в подобие конского хвоста чёрный замшевый шнурок. Он остановился напротив меня и вперил в меня холодный, насмешливый взгляд своих умных, проницательных зелёных глаз.

– Король воплощает собой суд последней инстанции. Большинство жалоб, споров и петиций простолюдинов, которые сюда являются, слишком мелки и ничтожны и не стоят высочайшего внимания. Я верховный магистрат его величества, сэр Юстус. Со своими делами, каковы бы они ни были, вам надлежит обращаться ко мне. Я их улажу.

– Но мне сказали, что король сам, лично...

Он меня прервал – вежливо, но твёрдо. Правда, твёрдости в его голосе было всё ж поболее, чем вежливости:

– Повторяю вам со всей определённостью: поскольку я нахожусь здесь, а того, кто вам сказал заведомую ложь, тут нет, то и обращаться вам надлежит ко мне, а не к нему. И верить не ему, а мне. Если угодно, представьте себе, что адресуетесь к самому королю. Ведь я выступаю от его имени. Таким образом, вы имеете дело почти что с его величеством. Итак... Что привело вас сюда, юный сэр?

Я понял, что дальше упорствовать не имело смысла. Короля мне всё равно не увидать, это уж точно. Вдобавок силы вновь меня начали покидать: в ушах раздавался лёгкий звон, ноги подкашивались. Если б не закуски, которыми я так щедро угостился за королевский счёт, не миновать бы мне сейчас голодного обморока.

– Моя мать, – медленно произнёс я, – мертва. Её звали Маделайн, она служила в трактире Строкера.

Я надеялся, что слова мои вызовут у всех собравшихся немедленную реакцию. Не знаю в точности, на что именно я рассчитывал... Во всяком случае, не на молчание, которое воцарилось в зале. И не на равнодушные, отчуждённые взгляды...

Единственным, кто выказал подобие вежливого интереса к этому сообщению, был мой собеседник сэр Юстус.

– Какую должность она там занимала? – спросил он.

– Она... – Можно было бы, конечно, и прилгнуть, но сэр Юстус глядел на меня так пристально, и в его бледно-зелёных глазах светилось столько ума и проницательности, что я счёл за благо играть начистоту. И ответил, собравшись с духом: – Я... Мне, право, неловко об этом говорить... Да и так ли уж важно, каково было её ремесло...

– Выходит, она не иначе как шлюхой была, – вставил один из рыцарей, стоявших поодаль, и вся компания встретила его слова дружным хохотом. Мне безумно захотелось проломить их дурацкие головы чем-нибудь тяжёлым. Желательно все одновременно.

– Вот именно, – подтвердил я, не пытаясь скрыть злость, которая меня душила. – Шлюхой! – Мне захотелось прибавить ещё громче и злее: «И стала ею после того, как много лет назад отряд святош-ублюдков, в котором наверняка состоял и кто-то из вас, подверг её насилию. Благодаря чему я появился на свет, чтоб вам провалиться!» Вместо этого я с деланным спокойствием и непринуждённостью осведомился: – А что такого? Или у кого-то из вас по этой части проблемы?

И снова в зале Справедливости повисло молчание. На сей раз мне почудилось в нём нечто грозное, даже зловещее. Тишину нарушил дородный и высокий рыцарь с жёсткими, как щётка, усами. Именно его замечание насчёт профессии моей матери минуту-другую назад развеселило всё общество.

– Поосторожнее, паренёк! – пробасил он.

Но я уже закусил удила. Хотя, учитывая, насколько худо мне было физически и морально – от слабости, голода, от того, что я накануне вымок до нитки и продрог под ледяным дождём, от снедавшей меня жажды мести, от презрения к этим высокомерным негодяям, – я ещё очень сдержанно себя повёл, невозмутимо проговорив:

– Это всего лишь предположение, милорд.

Сэр Юстус поспешил положить предел этому обмену замечаниями.

– Все живые существа следуют по жизни тем путём, что им предначертан, – изрёк он. – И в этом смысле равны между собой. Она жила как разумела, и не нам её судить. Довольно об этом. – Выразительно взглянув в сторону толстого рыцаря, он перевёл взор на меня. – Полагаю, кончина её была не мирной, но насильственной и именно поэтому вы здесь, юноша?

– Верно. – Сэр рыцарь явно давал понять, что тон в разговоре будет задавать он, мне же следует лишь поддакивать и отвечать на вопросы. – Её убил один из скитальцев.

– Подданный короля Меандра, – ничуть не удивившись, кивнул сэр Юстус.

– Так вы знаете? Вам известно, что Меандр сейчас в Истерии?

– Ну разумеется.

Остальные рыцари с важным видом закивали головами. Разговор коснулся темы, которая была им небезразлична. Выходит, пребывание в нашем государстве Безумного короля и его войска вызывало у власть предержащих тревогу.

– Ну так вот... Я требую мщения за это злодейство. Её жизнь была отнята жестоко и преждевременно. Она была свободной гражданкой Истерии. Это... Это не должно сойти с рук её убийце.

– Справедливое требование, – кивнул Юстус и, помолчав, спросил: – Скажите, ваша мать была молода?

– Сравнительно молода. Хронологически.

– А что, есть ещё какие-то другие критерии? – Губы Юстуса тронула лёгкая усмешка.

– Видите ли, сэр, – без тени улыбки пояснил я, – ремесло, каким зарабатывала на жизнь моя мать, быстро старит женщин. Знаете, годы да невзгоды... И всё такое...

– А-а-а, – понимающе кивнул сэр Юстус – Справедливое и честное замечание, ничего не скажешь. При окончательном расчёте оно будет учтено, юный сэр.

– Учтено?! При расчёте?! – Я даже не пытался скрыть своей озадаченности. – О чём вы, милорд? Не понимаю...

Но сэр Юстус не спешил с ответом. Запустив руку в кожаный мешочек, свисавший у него с пояса, он выудил оттуда пригоршню золотых дюков. Один дюк, да будет вам известно, равен пятидесяти соверенам. Рыцарь небрежно потряхивал монетами, так, словно это была горстка медяков. Я никогда ещё не видел такого богатства. У меня аж дух занялся.

Отсчитав десяток дюков, сэр Юстус подошёл ко мне, взял за руку и ссыпал все монеты в мою дрогнувшую ладонь.

– Эта сумма, – произнёс он, – наверняка покроет понесённые вами убытки, юноша.

Я как последний дурак пялился на золотые, не веря своим глазам. Они так ослепительно блестели у меня на ладони. Небольшая горстка монет на самом деле являла собой весьма значительную сумму. Но я никак не мог понять, за что сэр рыцарь столь щедро мне заплатил. Мне и вообще-то трудно было на чём-либо сосредоточиться. В висках стучало, мысли путались, мне казалось, что моя рука вдруг неестественно вытянулась, и от этого ладонь очутилась где-то очень далеко от туловища, почти у самого пола. Я потряс головой, отгоняя это наваждение, и с усилием произнёс:

– Не понимаю...

Сэр Юстус заговорил медленно и стал с необыкновенной отчётливостью выговаривать каждое слово, как будто обращался к слабоумному:

– Это компенсация тех доходов, которые она извлекла бы из занятия своим ремеслом, если бы осталась жива. Именем короля вы получаете возмещение ваших денежных потерь. Данной суммы вполне достанет, чтобы с лихвой их покрыть. Теперь вам всё понятно?

– Но... Что же насчёт её убийцы, а? Ведь он виновен в её смерти!

– Что насчёт её убийцы? – повторил Юстус.

Но если я сделал ударение на слове «убийца», то сэр рыцарь подчеркнул нейтральное «насчёт». Моей целью было покарать виновного, а вот у него в голове были одни только счёты и расчёты. Я покосился на свидетелей этой сцены. Все рыцари и дамы, судя по выражению их лиц, явно придерживались тех же взглядов, что и Юстус.

– Он преступник и злодей! – не сдавался я, чувствуя, как во мне снова закипает злость оттого, что приходилось в который уже раз повторять столь очевидные истины. – Он заслуживает смерти!

Тут дородный рыцарь с усами-щётками, с которым мы ещё прежде обменялись колкостями, решил меня урезонить:

– Вам в связи с её смертью выплачена щедрая компенсация, юноша. Чего ещё вы добиваетесь?

– Справедливости! – выдохнул я, внутренне передёрнувшись при мысли о том, что цитирую не кого-нибудь, а негодяйку Астел, женщину, которая лицемерно твердила о воздании посмертной справедливости моей матери, а после огрела меня урной с материнским прахом, чтобы ограбить дочиста. Но что ещё я мог им сказать? Передать все чувства, которые меня обуревали, было выше моих сил – слов бы не хватило. Оставалось прибегать к банальностям. Я понимал, что выгляжу в глазах этих господ полным идиотом, но надо же было хоть как-то постоять за себя и за покойную Маделайн.

– Справедливость отмерена вам звонкой монетой, – возразил Юстус, указав пальцем на мою ладонь с дюками.

– Но... Но вы разве не собираетесь выследить этого мерзавца? Я вам могу его описать. Во всяком случае, я точно знаю, какие отметины оставила на его роже моя бедная мать!

– В этом нет необходимости, – возразил Юстус.

– Но как же так?! Это... Я именно за этим сюда пришёл, а не за деньгами! Я...

Мои чувства в этот момент раздвоились. Мне ужасно хотелось ссыпать монеты в карман и, поблагодарив щедрого сэра Юстуса, с поклоном удалиться. Суммы, которую он мне передал от имени короля, хватило бы на вполне достойную жизнь. По крайней мере, на первоначальное обзаведение всем необходимым. Но в то же время перед глазами у меня стояла Маделайн, такая, какой я её лучше всего помнил: молодая, весёлая, любящая... И вот она лежит под простынёй, неподвижная, окоченевшая, с окровавленными ногтями... Та, что дала мне жизнь...

«Спрячь деньги, идиот! Сунь их в карман и давай двигай отсюда!» – настойчиво твердил мне внутренний голос.

Он дело говорил, и в том, что я к нему не прислушался, поступил вопреки его советам, виновато одно лишь моё недомогание. Ну, ещё, конечно, и природное упрямство. Судите сами.

– Но почему вы отказываетесь его преследовать? – вопрошал я. – Моя мать была свободной женщиной! Шлюха или нет, но она являлась полноправной гражданкой Истерии, она не нарушала законов, так отчего же закон её не защищает, хотя бы посмертно?!

– Чего именно вы от нас ожидаете? Чтобы мы объявили войну королю Меандру?

Под величественными сводами зала Справедливости снова раздались смешки.

Только мне одному было не до смеха. Я даже не улыбнулся. Переведя взгляд с монет на лицо Юстуса, я пожал плечами:

– Ну если иначе его никак не умертвить... Тогда что ж... Тогда, значит, это единственная возможность отомстить за мою мать.

– Послушайте, юный сэр, – вздохнул Юстус. – Нам хорошо известны повадки Меандра, его предпочтения. Странствующий король нигде подолгу не задерживается. В то же время, если ему чинят препятствия, а тем паче развязывают против него войну, он из упрямства остаётся в пределах столь негостеприимного государства до тех пор, пока не разобьёт его армию, пока не разорит его народ. Как видите, при всём своём безумии Меандр вполне предсказуем. Любой попытке его выдворить он противится. Если же игнорировать его присутствие, он вскорости убирается прочь. Его величество король Рунсибел не собирается выказывать Меандру враждебности, вследствие чего мы можем рассчитывать на скорое отбытие странствующего двора из наших краёв. Лично я считаю эту тактику единственно верной.

– Как же так?! Эти скитальцы убивают мирных горожан, таких как моя мать, а вы пальцем о палец не хотите ударить, чтобы положить этому конец? От кого же тогда гражданам Истерии ждать защиты?

– Мы призваны защищать государство и власть, юный сэр. И не вам нас этому учить. – Юстус приблизился ко мне, и я отчётливо различил в его холодных зелёных глазах злость и досаду, которые ему теперь едва удавалось скрывать под маской вежливого безразличия. – Прежде чем пускать в ход грубую силу, следует о многом серьёзно подумать, многое принять в рассуждение. Существуют властители куда более воинственные и опасные, чем Безумец Меандр. Перед армией короля Рунсибела стоит множество неотложных задач. Некоторые из рыцарей как раз теперь заняты их выполнением за пределами Истерии. Силы наши следует расходовать с разумным расчётом, а не то они быстро иссякнут. И что тогда? Меандр не стоит нашего внимания, поверьте.

– Вы хотите сказать, мать моя его не стоит, – мрачно возразил я. Меня просто тошнило от такого лицемерия, и я продолжил, возвысив голос: – Вот если бы жертвой подданных Меандра стала знатная дама, вы бы по-другому заговорили! Но моя мать была всего лишь трактирной шлюхой. Что вам за дело до её насильственной смерти?

– Её профессия всегда, во все времена была сопряжена с известным риском, – невозмутимо подтвердил сэр Юстус – Ей, бедняжке, не повезло, что и говорить, но подобный конец для дам определённого поведения – вещь вполне прогнозируемая. – Я успел так ему надоесть, что он уже почти не скрывал своего раздражения. – Объявлять Меандру войну – затея глупая и опасная. Король Рунсибел воюет, только когда речь идёт о безопасности Истерии. А в данном случае стране со стороны Меандра ничто не угрожает. Но ваши чувства мне понятны, и я соболезную вашему горю. Жажда мщения за собственную мать – вещь похвальная. А потому... – Тут он снова полез в кожаный мешок, вынул оттуда ещё две монеты и прибавил их к тем, которые лежали у меня на ладони. И пальцы мои собрал в кулак, давая понять, что больше мне рассчитывать не на что. – А потому я добавляю вам ещё некоторую сумму, чтобы вы могли нанять опытного воина и с его помощью наказать своего обидчика. Король Рунсибел не в ответе за действия солдат-наёмников, так что данный инцидент не скажется на взаимоотношениях его величества с Безумным Меандром. Решение останется за вами.

– Но... но... – Язык плохо мне повиновался. И в голове стоял какой-то вязкий туман. А грудь словно тисками сдавило. – Но... это ведь ваша обязанность!

– Я свои обязанности выполнил, – с раздражением произнёс Юстус – И даже с лихвой. Берите деньги, и всего вам наилучшего. Вы и так уже отняли у нас слишком много времени. Подумайте об остальных, о тех, кто, как и вы, ждёт справедливости. Прощайте, юный сэр.

«Вот, выходит, как. Бери монеты и проваливай». Рассудок мой принял этот совет с радостью, если не сказать, с ликованием.

Но у меня ведь ещё и душа имелась... В которой я хранил образ Маделайн – униженной и презираемой, но такой доброжелательной, открытой, весёлой, так свято в меня верившей. Она продавала себя, чтобы одеть и прокормить меня, чтобы обеспечить мне кров. Я появился на свет в результате зверства, учинённого над ней, и стал смыслом и целью её поруганной жизни. В ушах у меня всё ещё звучал её нежный голос, и я подумал, как она была со мной ласкова и терпелива, какая светлая улыбка появлялась на её лице при виде меня...

И душа сердито подытожила: «И по-твоему, это всё, чего она заслуживала? Она так в тебя верила, а ты готов продать светлую память о ней за жалких двенадцать дюков? За горстку золотых? Неужто такова цена сыновней любви? Ведь ты даже и не помышляешь о том, чтобы нанять солдата для расправы над её убийцей! Ты всё на себя решил потратить, всё до последнего гроша! Ты принял деньги из рук тех господ, которые над ней надругались, когда она была жива. А теперь они, выходит, так легко от тебя откупились. И ты этому не воспротивишься? Сунешь деньги в карман – и до свидания?!»

Ответ, единственно возможный, единственно приемлемый в данной ситуации, разумный и здравый, отчётливо прозвучал в моей голове: «Да».

Совесть, гнездившаяся в потаённых глубинах моей души, – существо жалкое, хилое и почти безгласное, – наверняка в этот момент с презрением от меня отвернулась. И я её очень хорошо понимал. Сам себе был противен, поверьте. Знали бы вы, как я себя презирал за слабость и податливость, за отсутствие решимости защитить память женщины, породившей меня на этот свет.

Но самым мерзким мне казалось то... что всё это очень скоро закончится. Нет-нет, в ту минуту я и вправду осуждал себя и мысленно посыпал голову пеплом. Но знал при этом, что стоит мне выйти из дворца с дюжиной золотых в кармане, и с самобичеванием будет покончено. Раз и навсегда. На эти деньги я смогу купить достаточно хмельного мёда, чтобы утопить в нём свои горести, сколько угодно шлюх, в объятиях которых так легко забыться, бессчётное число ночей под надёжным кровом, на мягких перинах. А если распорядиться моим богатством с умом, то можно и дом себе купить, и лавку. Чёрт возьми, а почему бы в таком случае мне не выкупить заведение Строкера? Управлять трактиром я сумею не хуже самого старика. И тогда жизнь моя потечёт в привычном русле, в родных местах, где всё будет напоминать о Маделайн...

Конечно, время от времени чувство вины перед ней будет возвращаться. Но наслаждение довольством и благополучием над ним возобладает, это уж точно. Правда и то, что я при всём желании не в силах был совершить поступок, который произвёл бы должное впечатление на Маделайн. Она умерла и похоронена, душа её на небесах, и ей, поди, никакого дела нет до справедливости в нашем земном понимании.

Тут взгляд мой снова переместился на гобелен с огромным фениксом и едва различимой фигуркой человека на могучей спине птицы. Мне отчего-то захотелось запомнить это изображение во всех его мельчайших деталях, чтобы потом в любой момент можно было восстановить его в памяти.

То, о чём я рассуждал выше, промелькнуло у меня в сознании за какой-нибудь миг. Я совсем было собрался поклониться сэру Юстусу, но тут тяжесть, теснившая мне грудь, вдруг трансформировалась в назойливое щекочущее першение в горле. Меньше всего на свете мне хотелось выказать себя перед собравшимися ещё более слабым и болезненным, чем меня сотворила природа. Я как мог подавлял отчаянный кашель, рвавшийся наружу из глотки, и, чтобы вполне в этом преуспеть, резко вскинул руку. Я хотел зажать ладонью рот, только и всего. Но стоило мне взмахнуть рукой, как золотые дюки все до одного выскользнули из ладони сквозь пальцы и с весёлым звоном посыпались на пол.

Из уст всех собравшихся вырвался вздох изумления. Лицо сэра Юстуса перекосилось от злости. А толстый рыцарь так и вовсе раздулся от негодования и побагровел, как созревший нарыв, который, того и гляди, лопнет. Тут со стороны одной из боковых дверей послышался нервный смешок. Я невольно взглянул туда. Оказалось, к собравшимся придворным только что присоединился королевский шут в своём дурацком колпаке и пёстром одеянии. Видя, в каком раздражении пребывают остальные, он присмирел и больше никаких звуков не издавал.

Я сперва никак не мог взять в толк, что такое произошло, из-за чего они все вдруг словно окаменели от злости, и только потом до меня дошло: эти люди решили, что я нарочно швырнул деньги на пол, выразив таким образом вместо подобающей благодарности презрение к тем, от кого их получил. Вот так история!

Я совсем было собрался пуститься в объяснения, шлёпнуться на пол и собрать все свои монеты, ползком передвигаясь от одной к другой. Я готов был сто раз извиниться за свою оплошность. Но сэр Юстус меня опередил:

– Да как ты смеешь швырять мне в лицо королевские деньги, шлюхин сын?! – проревел он. – Значит, вот какова твоя благодарность, негодяй?! Я... Я так старался быть к тебе снисходительным, я столько времени на тебя потратил, проявил столько терпения... Мне жаль было тебя, безбородого юнца, калеку и сироту. Но теперь настал конец моему терпению. Вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было!

Тут мне пришло в голову, что мы с Безумным королём Меандром отлично поняли бы друг друга. Я, в точности как и он, не желал убираться оттуда, откуда меня пытались выгнать. А ведь минуту назад только и мечтал, как бы поскорей унести ноги из зала Справедливости, из дворца и из столицы. Это желание покинуло меня лишь в тот миг, когда Юстус на меня заорал... Я взглянул на него, на его физиономию, искажённую яростью, и с трудом сдержал улыбку.

Прежде мне нечасто доводилось ощущать себя хозяином положения. Теперь же это чувство буквально затопило мою душу, наполнив её радостью и гордостью за себя. Передо мной стоял рыцарь, окружённый своими высокородными товарищами, и дрожал от злости, причиной которой был я, ничтожнейший из граждан Истерии, незаконнорождённый урод, сын трактирной шлюхи, существо убогое и незначительное, чья жизнь не стоила и волоса с головы любого из этих знатных господ. Но то, что мне удалось вывести сэра Юстуса из терпения, мгновенно возвысило меня в собственных глазах чуть ли не до его уровня. Представляете, насколько я был собой доволен?

Теперь, мысленно восстанавливая в памяти тот эпизод, я склонён думать, что причиной утраты моей привычной осторожности была одна лишь болезнь, которая туманила мне мозг, мешая соображать здраво и взвешенно. Именно из-за лихорадки и лёгкого головокружения я тогда так распетушился. Но в те минуты я всего этого, конечно, не осознавал. Душа моя ликовала, тело из последних сил противилось болезни.

Мне хотелось как можно полней насладиться своей властью над благородными сэрами. Разозлить их ещё больше, если появится возможность. О последствиях для себя я не помышлял, не до того было.

Нет, вы только представьте, я, ещё столь недавно бывший объектом их снисходительного участия, их брезгливой жалости, сумел-таки за себя постоять! Так себя с ними повёл, что презрительные усмешки без следа исчезли с их надменных лиц! Приятели сэра Юстуса просто оцепенели от изумления, у них в головах попросту не укладывалось, как это я, ничтожнейший из ничтожных, кусок дерьма под их благородными подошвами, осмелился открыто и недвусмысленно выразить им своё презрение. Разумеется, никому из этого сброда и в голову не могло прийти, что я, незаконный отпрыск кого-то из их компании, никогда в жизни не заблуждался насчёт душевных свойств доблестного рыцарства. В отличие от большинства истерийских простолюдинов, свято веривших в «чистоту помыслов» и прочую подобную чушь, я хорошо знал, чего они на самом деле стоят, все эти самовосхваления власть предержащих, но помалкивал об этом. Знания – это та же власть, а я не собирался ни с кем делиться даже той малой её толикой, какая мне перепала на этой земле.

– Как я смею, говорите?! А вы как смеете?! – Я всем телом налёг на посох, придерживаясь за него правой рукой, а свободной левой обвёл всех присутствующих. – Как вы смеете себя называть благородными рыцарями и защитниками справедливости? Плевать я хотел на ваши подачки! Плевал я на всех вас!

Усатый толстяк аж затрясся от злости, но с места не сдвинулся. Вряд ли сэр рыцарь снизойдёт до того, чтобы марать руки о калеку-простолюдина, мелькнуло у меня в голове. Хватая ртом воздух, он пробасил:

– Ты никак забыл, где находишься? И кто ты такой? И кто такие мы? Вот, – и он указал трясущимся пальцем на Юстуса, – достославный сэр Юстус из Хайборна! Я – сэр Кореолис, родом из Срединных земель, которыми владею. А ты откуда взялся, дерзкий и наглый УРОД?

– Я? – Собственный голос показался мне чужим и незнакомым, таким он вдруг сделался густым и полнозвучным, несмотря на то что у меня ужасно болела грудь и отчаянно першило в горле. – А я Невпопад из Ниоткуда, хромоногий шлюхин сын, и самое лучшее, что я вам могу предложить, – это поцеловать меня в мой увечный зад. Милости прошу!

Вот теперь-то, подумал я, они прикажут стражникам вышвырнуть меня за ворота. И только когда Юстус и Кореолис выхватили мечи из ножен, понял, что ошибся.

– А вот теперь-то, – мягко и вкрадчиво проговорил сэр Юстус, – я тебя, Невпопада из Ниоткуда, отправлю в никуда. Или уж по крайней мере ты у меня недосчитаешься своего презренного уха, или руки, или своей хромой ноги...

Голос его звучал так нежно, что я на секунду поверил было в возможность удрать из зала Справедливости невредимым. Принял его слова за очередное предложение убраться восвояси. Но просчитался и в этом: сэр Юстус без дальнейших слов двинулся на меня в наступление. И хотя он был вооружён всего лишь коротким мечом, его намерение сулило мне верную погибель. Короткий широкий клинок, сверкнувший в его руке, выглядел до ужаса острым. Сэр Юстус наверняка в совершенстве владел этим оружием. Выходило, что шансов уцелеть у меня не было никаких. Я не без удивления заметил, что на его правой руке, сжимавшей рукоятку меча, недоставало двух пальцев.

Кореолис также решил принять участие в расправе надо мной. Он подходил ко мне с другой стороны, двигаясь очень медленно – наверняка чтобы не лишать Юстуса удовольствия нанести мне первый удар. Рыцари, наблюдавшие за этой сценой, дружным хором издали возглас одобрения. Воображаю, с каким удовольствием они наблюдали бы за двумя своими товарищами, крошащими хромоногого наглеца простолюдина на мелкие кусочки.

Разумеется, я рассудил, что правильно поступлю, лишив их такой радости. И бросился бежать со всех ног.

Верней, попытался спастись отчаянным бегством. Но из этого у меня ничего не вышло: хромая нога предательски подвернулась, а тут ещё голова закружилась, в ушах отчаянно зашумело, и я не смог удержать равновесия. Нет, я, конечно, попытался выпрямиться, уцепился за посох, подтянул к нему ослабевшую нижнюю часть тела, но мои ступни бессильно скользнули по каменному полу, и я свалился на спину, понимая, что пропал. Единственное, на что я ещё мог надеяться, – это на то, что Юстус, благороднорожденный сэр, не станет приканчивать лежачего. Однако при взгляде на него и эта последняя моя надежда развеялась как дым: в глазах сэра Юстуса по-прежнему горела кровожадная злоба. Оскорблённый в своих лучших чувствах, он решил нипочём не давать мне спуску. Я должен был ответить за свою дерзость. Остановившись в паре футов от меня, он занёс свой меч над головой – в точности как мясник, готовящийся разрубить кабанью тушу.

Представьте, как я себя в тот миг почувствовал. Я был уже почитай что на том свете. И тут сквозь лихорадочную дымку, застилавшую взор, вдруг с совершённой ясностью увидал свой посох, который я по-прежнему держал на отлёте, так что рукоятка с драконьей пастью легонько покачивалась в соблазнительной... в восхитительной... в спасительной для меня близости от детородных органов сэра Юстуса, контуры которых выгодно обрисовывала тонкая ткань панталон.

Я нажал на нижнюю кнопку, и четырехдюймовое лезвие с лёгким щелчком выдвинулось из пасти дракона, едва не коснувшись весьма и весьма уязвимого фрагмента организма сэра Юстуса.

От слуха последнего не ускользнул тонкий звон пружины, и потому сэр рыцарь инстинктивно опустил глаза... И то, что он увидел, заставило его окаменеть на месте. Что же до Кореолиса, то он, не ведая об опасности, которой нежданно-негаданно подвергся его товарищ, подобрался ко мне сбоку и в свою очередь занёс над головой свой короткий меч. Не иначе как решил рассечь меня на две половины.

– На вашем месте я бы с этим повременил, – посоветовал я ему с ледяным спокойствием, удивившим меня самого.

Толстяк мгновенно оценил степень опасности, в которую был ввергнут по моей милости сэр Юстус, и лицо его, и без того багровое от злости, стало медленно приобретать пурпурный оттенок. Остальные понемногу подтянулись ближе к месту сражения. Дамы издали сконфуженные смешки и тотчас же отступили на несколько шагов в сторону.

– Ты не посмеешь... Ты... Только попробуй! – просипел Кореолис. В голосе его, однако, не было и тени уверенности. Меч свой он по-прежнему держал поднятым над головой. Но опускать его на мой тощий живот отчего-то не торопился.

– Вашим мечам пришлось бы преодолеть расстояние футов в шесть, чтобы меня прикончить, – с деловитой невозмутимостью подсчитывал я, глядя на рыцарей снизу вверх. – А мой клинок всего в каком-нибудь полудюйме от своей цели. Мне достаточно совсем легонько ткнуть им куда следует... Выходит, условия нашей задачи таковы: успеет ли простолюдин оскопить благородного сэра прежде, чем рыцари его разрубят на куски? По-моему, у меня неплохие шансы, так что... Решайте эту задачку сами.

Не без гордости вспоминаю я теперь ту речь, которую держал перед благородными дамами и господами, лёжа на полу зала Справедливости и тыча своим посохом в мошонку сэра Юстуса. Высказался я впечатляюще. Особенно если учесть, что всякое слово давалось мне с неимоверным трудом. Болезнь брала своё. С каждым мгновением мне делалось всё хуже. Казалось, язык распух и не помещается во рту, а собственный голос я слышал словно откуда-то издалека... Но, несмотря на это, мне удалось, так сказать, донести свои идеи до слушателей...

Когда я замолчал, в зале наступила тишина. Никто не двигался и не произносил ни звука. Мне начало казаться, что тут-то мы все и пробудем до конца своих дней и умрём, не меняя поз.

И вдруг под сводами раздался громкий и уверенный голос, какого я прежде не слыхал. Некто, мне доселе неизвестный, добродушно осведомился:

– Что такое у вас здесь творится, а?

Придворные зашевелились, словно их расколдовали, послышались придыхания, звуки шагов, шелест парчи.

– Ваше величество! – внятно произнёс кто-то. Все, кроме Юстуса, Кореолиса и меня, преклонили колена перед королём. Мы же трое по-прежнему не шевелились, словно демонстрировали перед Рунсибелом живую картину.

Властитель Истерии быстрым шагом подошёл к нам, и я наконец удостоился чести лицезреть его величество – разумеется, снизу вверх, так что мне мало что было видно, кроме августейших башмаков и панталон.

– Так-так, – пробормотал король. – И что бы это значило?

Тут на середину зала выпрыгнул шут, покружился на месте, вильнул бёдрами, выхватил откуда-то лиру и запел дребезжащим голосом:

Убогий, но бесстрашный шлюхин сын,
В зал Справедливости вбежав проворней зайца,
Двум рыцарям противится один
И сэру Юстусу готов оттяпать...
Я как раз начал терять сознание и потому последнего слова не расслышал. Просто угадал. И побожусь, что не ошибся.

9

И вот меня опять угораздило попасть под дождь.

Во всяком случае, так мне сперва показалось. По лбу и щекам струилась холодная вода, и я попытался смахнуть с лица избыток влаги. Но это оказалось не так-то просто. Я не мог шевельнуть рукой. Удивился этому, но как-то отстраненно, словно всё происходило с кем-то другим, а не со мной. Нет, я не был ранен, просто так ослабел, что конечности мне не повиновались.

Попытка заговорить тоже окончилась неудачей. Мне удалось выжать из себя лишь какой-то сдавленный хрип. Вокруг царили мрак и холод, и продолжалось это до тех пор, пока кто-то не убрал с моего лица влажную тряпицу. И я зажмурился от нестерпимо яркого света, лившегося в комнату сквозь окно у моей кровати.

– Где-е?.. – простонал я, но не смог закончить фразу. Начало, что и говорить, было блестящее. Да и это-то единственное слово я вряд ли сумел произнести членораздельно, так саднило в горле.

Надо мной с улыбкой склонилась незнакомая женщина в тёмно-синем платье простого покроя. Какая-нибудь служанка, решил я, безуспешно силясь улыбнуться ей в ответ. Симпатичная, пронеслось у меня в голове, заботливая, совсем как моя Маделайн. Да и по возрасту она мне в матери годилась. Ей было, пожалуй, за сорок, а точней, к пятидесяти. Её большие карие глаза смотрели на меня приветливо и дружелюбно, с едва уловимой насмешкой, впрочем, совсем не обидной, скорей дружеской. Свои чёрные с заметной проседью волосы она собрала на затылке в тугой пучок, стянув его сеткой. Первые её слова были обращены не ко мне, а к кому-то, находившемуся в комнате вне поля моего зрения:

– Ступай доложи: наш юный бунтарь пришёл в себя.

А после она сразу переключила внимание на мою персону, и улыбка на её добродушном лице стала шире. Продолжая вытирать мне лицо мокрой холодной тряпицей, так усердно, словно оно было покрыто грязью и она вознамерилась всю её стереть, женщина весело проговорила:

– Привет. Ну и напугал же ты нас, негодник этакий!

– Напугал? – прохрипел я. На сей раз мне удалось высказаться достаточно внятно. – Чем... напугал?

Она снова погрузила тряпку в плошку с водой, тщательно её отжала и приложила к моему лбу. Тут только я заметил, что лежу голый по пояс под чистыми тонкими простынями, прикосновение к которым приятно холодило кожу.

– Ты был в беспамятстве долгих три дня, – вздохнула женщина. – Каких трудов нам стоило тебя поить! Но к счастью, у нас служат плетельщики-лекари. Они куда искусней любых докторов.

Я внутренне содрогнулся при мысли о том, что кто-то врачевал мою болезнь посредством магии. Для меня куда предпочтительней были методы Тэсита, тот любую хворь излечивал травами и кореньями, в которых и меня научил малость разбираться.

– Три... дня... – повторил я, не без усилия разомкнув пересохшие губы.

Служанка подала мне чашу с водой. Я стал жадно пить. Хоть она и говорила, что меня пытались поить, я испытывал ужасную жажду, словно внутри у меня всё огнём спалило. И тотчас же поплатился за свою неосторожность: поперхнулся и закашлялся, расплескав воду. Но женщина на меня не рассердилась, хотя несколько капель попало даже на её платье. Взяв со стола сухую тряпку, она молча прижала её к пятну на подоле.

– Три дня? – снова переспросил я.

Она кивнула.

– Тебя сильно лихорадило из-за простуды. Стражники у ворот сказали, что ты вымок под дождём, измерзся, а после долго стоял под палящим солнцем. Этого было бы довольно, чтобы свалить с ног даже самого выносливого и крепкого мужчину.

– Значит, мне есть чем гордиться... – Я это сказал в шутку, и она на неё тотчас же ответила добродушной и ободряющей улыбкой. Мне всё больше нравилась эта немолодая особа. Что-то неуловимое в ней мучительно напоминало мне мою незабвенную Маделайн.

– Так я... в лечебнице, да?

Женщина, продолжая улыбаться, покачала головой. Терпения ей было не занимать. А может, я её забавлял своими вопросами. Но скорей всего по обеим этим причинам она так же дружелюбно ответила:

– Нет, ты всё ещё во дворце.

– И до сих пор жив? Невероятно! Как же это рыцари меня не прикончили, когда я лишился чувств?

На лицо служанки набежала тень, но лишь на мгновение. В следующий миг она снова улыбнулась и мягко, хотя и назидательно произнесла:

– Рыцари на такое не способны.

– Простите, что осмеливаюсь вам противоречить, мадам, – с горечью возразил я, – но я, с вашего позволения, успел на себе испытать многое из того, на что способны сэры рыцари. Поверьте, они вовсе не такие, какими желают казаться.

– Неужто? – Она слегка изогнула брови и вернулась к прежнему занятию – стала протирать мне лицо и шею смоченной в воде тряпицей. – Придётся поверить тебе на слово. – Вздохнув, она бросила на меня лукаво-насмешливый взгляд. – Ты, как видно, человек бывалый.

– Бывалый! – прыснул я. – Скажете тоже, мадам! На самом-то деле я почти ничего ещё в жизни не видел. А на то, что попадалось на глаза, принуждён был смотреть в основном снизу вверх.

– Хорошо хоть шею при этом не вывихнул, – подхватила она.

От общения с этой славной симпатичной женщиной у меня здорово улучшилось настроение, даже сил прибавилось. Я, хотя и не без труда, принял на своём ложе полусидячее положение и спросил:

– Как ваше имя, мадам?

– Беатрис. Для друзей и родных – просто Беа. А ты, как я слыхала, Невпопад из Ниоткуда?

– Моё имя стало известно широкому кругу лиц, – усмехнулся я. – Знать бы, к добру это или к худу.

– Как и всё на свете, это должно иметь и хорошую сторону, и дурную. – Беатрис снова мне улыбнулась. – Вроде лезвия обоюдоострого меча.

– Потому-то я и предпочитаю держаться поближе к рукоятке.

Она от души рассмеялась этой нехитрой остроте. Смех её, такой непосредственный и заразительный, совсем не походил на жеманное хихиканье придворных дам, которого я вволю наслушался в зале Справедливости. Что ж, в том, что служанки держатся милее и естественнее знатных особ, для меня лично не было ничего удивительного.

Но тут Беатрис, перестав смеяться, сказала такое, от чего меня буквально бросило в дрожь:

– Король хочет кое-что тебе предложить.

– Но откуда он обо мне знает? – Мне захотелось забраться под простыню и просидеть там до ночи, а потом удрать куда-нибудь подальше отсюда.

– Ему рассказали твою историю.

– И он решил идти войной на Меандра? – встрепенулся я.

– Не говори глупостей. Он распорядился удвоить число патрулей, чтобы с Меандра и его разбойников глаз не спускали. Так им будет неповадно нападать на мирных жителей Истерии. Но атаковать короля-скитальца его величество не будет, не надейся.

– Ну да, конечно, подумаешь, какую-то шлюху прикончили. Туда ей и дорога! – с горечью выпалил я.

– Это одна из точек зрения, – спокойно ответила Беатрис. – Но мне интересно, что бы ты сказал, увидев воочию последствия битвы с Меандром. А это, друг мой, пожары и разрушения, города и деревни, обращённые в руины. Меандр, впав в гнев, повсюду сеет хаос, а страдают от этого мирные жители. Сотни и тысячи ни в чём не повинных людей. Я сочувствую твоему горю, Невпопад. Но разве война с Меандром, в которой многие матери и отцы, а также и их дети будут обречены на гибель, воскресит твою убиенную мать?

Она, в сущности, говорила то же, что и сэр Юстус, но голосом столь дружественным, спокойным, рассудительным, что смысл её слов верней доходил до моего сознания, чем аргументы сэра магистрата. Возможно, всё объяснялось ещё и тем, что я не был предубеждён против Беатрис: ведь она-то точно не насиловала мою мать!

– Ну, что скажешь?

Мне казалось, что по моему лицу и без слов легко было прочитать, что я согласен со всеми её доводами, но раз Беатрис настаивала, я подтвердил это ещё и вслух:

– Я... считаю, что гибель других людей... была бы и правда слишком дорогой ценой... Но...

– Но тебя всё ещё не покидает мысль о восстановлении справедливости или о возмездии.

– Почему же «или»? Разве это не одно и то же?

– Данной темы мы коснёмся в другой раз. – И она бросила тряпку в фарфоровую чашу с водой, уселась на низкий стул у моей кровати и сцепила пальцы. – Скажи-ка лучше, ты ведь пока не решил, чем станешь зарабатывать на жизнь? Имеешь представление, куда тебе теперь податься?

– Ну... Вообще-то... ничего определённого, – выдавил я из себя.

– Король намерен предложить тебе придворную должность оруженосца.

– Оруженосца? – Я взглянул в её безмятежное лицо с некоторым беспокойством. – Что может быть нелепей? Простите, мадам, но вы в своём уме?

– Вполне, – усмехнулась она.

– А вот я в этом не уверен! Оруженосцами назначают сыновей титулованных и владетельных господ, а я Невпопад из Ниоткуда, как вы сами только что мне напомнили. Мне не от кого ждать наследства. Вся земля, какой я когда-либо буду владеть, уместится в кладбищенской ограде, где меня похоронят. Так что я никогда и никаким образом не смогу сделаться оруженосцем.

– То, как ты себя держал, произвело на нашего короля огромное впечатление, – уверенно произнесла Беа. – Слыханное ли дело: выступить против сэров Юстуса и Кореолиса! Да на такое вряд ли отважился бы даже самый испытанный воин! И ведь вдобавок ты неважно себя чувствовал, мягко говоря.

– Потому и надерзил достойным сэрам, – угрюмо буркнул я. – Плохо соображал, что делаю. Меня вовсю лихорадило.

– Возможно, дело в этом, – кивнула Беатрис. – Но я не исключаю, что в твоём характере есть качества, о которых ты сам пока ещё не знаешь.

Голова моя бессильно упала на подушку.

– О праведные боги, вы говорите точь-в-точь как моя покойная мать! – Помолчав, я всё ж не утерпел и задал вопрос, который так и просился на язык: – Но если допустить, что такая невероятная вещь, как присвоение мне титула оруженосца, стала бы осуществимой, то кому и зачем это могло понадобиться? И что за польза была бы от этого мне самому?

– Польза очевидна, – ласково взглянув на меня, ответила Беа. – Тебя научили бы обращению с оружием. Ты бы сделался настоящим воином. Впоследствии, – при наличии ума, выдержки, отваги, – ты занял бы ещё более высокое положение. Приобрёл бы друзей и покровителей. Сам стал бы значительной персоной. Со временем ты смог бы потягаться силой с тем негодяем, который лишил тебя матери. Ты наверняка отыскал бы его, вызвал на поединок и рассчитался бы с ним сполна.

– Но на всё это потребуется много времени. Годы! И Меандр со своими разбойниками успеет убраться из Истерии куда глаза глядят.

– Верно, – с лёгкостью согласилась Беа. – Но не можем же мы удерживать его здесь силой. – Губы её тронула лёгкая улыбка. – А ты выследишь своего обидчика, где бы тот ни находился, ты из-под земли его достанешь, если захочешь. И чем дальше от границ Истерии ты с ним расправишься, тем будет безопасней для нашего королевства. Не думай, что я не понимаю, насколько это трудно. Но разве ты из тех, кто страшится трудностей, Невпопад?

Я задумался над её словами. Говоря по правде, терять мне было нечего. Раз уж так вышло, что я, пусть и совершенно случайно, ненамеренно «отказался» от денег, которые мне были предложены, следовало придерживаться этой же линии и впредь. Даже если мне станут навязывать эти несчастные двенадцать дюков, придётся со сдержанным достоинством отвергнуть подачку, как бы мне ни хотелось заграбастать этакие деньжищи. Чтобы не дать этим ублюдкам, благородным рыцарям, повод смотреть на меня свысока, презирать меня за алчность. Польстись я на золото, и в глазах сэров Юстуса и Кореолиса это стало бы достойным оправданием их мерзкого со мной обращения. Не дождутся!

– Нет, – солгал я. – Трудностей я не боюсь.

– Значит, решено. – Она подбоченилась и взглянула на меня весьма одобрительно. Едва ли не с восхищением. – Тебя поселят вместе с другими оруженосцами. Им будет велено относиться к тебе как к ровне. Один из рыцарей станет твоим господином и наставником. Ты будешь учиться всему, чему подобает, овладеешь боевыми навыками, отшлифуешь свои манеры, ты вырастешь в чинах. И рано или поздно тебе откроется твоё истинное предназначение.

Я негромко застонал. Опять, опять это слово!

Но внезапно в душе моей всколыхнулось воспоминание: я словно воочию увидал рисунок на гобелене в зале Справедливости. И спросил о нём мою сиделку.

– Ах, вот ты о чём? – Беатрис пожала плечами. – Знаешь, его много лет тому назад выткал один колдун. Плетельщик-прорицатель.

Я снова приподнялся на подушках. Ну ничего себе! Магов-плетельщиков, обладающих даром предвидения будущего, во всём нашем королевстве были считанные единицы. В отличие от чародеев, специализировавшихся в других разновидностях магии.

– А что... что означает рисунок на гобелене? – дрогнувшим голосом спросил я.

– Явление величайшего из героев. Одного из будущих правителей Истерии... Некоторые утверждают, что он объединит под своим владычеством также и другие королевства, и тогда на нашей земле настанет золотой век. – Склонив голову набок, она смерила меня лукавым взглядом. – А почему ты спрашиваешь? Мнишь себя этим героем?

– Что? – Я расхохотался. – Мадам, я такой же герой, как вы – королева Истерии.

В дверь постучали. У выхода из комнаты стояла в ожидании приказаний какая-то молоденькая девица. Она обратила вопросительный взор к Беатрис и поспешно распахнула створки лишь после того, как та повелительно кивнула и произнесла:

– Пусть войдут.

Не иначе как прислуга этого крыла замка находилась в подчинении у моей симпатичной сиделки.

Сквозь растворённую дверь в комнату вошёл король в длинном развевающемся пурпурном плаще.

Девушка, дежурившая у двери, тотчас же опустилась на колени и низко склонила голову. Я же, поскольку и без того находился в распростёртом положении, не сдвинулся с места. Вряд ли от лежащих на одре болезни требовалось при виде монарха спрыгивать на пол и принимать коленопреклонённую позу.

Беатрис, к моему величайшему изумлению, приветствовала Рунсибела ласковой улыбкой – и только. Правда, со скамеечки своей она поднялась, но никаких иных знаков почтения вошедшему не оказала. Король стремительно подошёл к ней и, взяв её руки в свои, нежно поцеловал тонкие белые пальцы.

– Ну и как поживает наш юный сэр, столь скорый на расправу с моими доблестными рыцарями и несдержанный на язык? – добродушно обратился ко мне Рунсибел.

Чувствуя, что краснею до корней волос, я пробормотал:

– Я... Я... ничего... благодарю, ваше величество.

Беатрис тотчас же вступила в разговор:

– Я передала ему ваше предложение, милорд. Он к нему отнёсся... несколько скептически. Возможно, – тут она обнажила в улыбке белоснежные ровные зубы, – это из-за того, что он не принимает всерьёз слова простой служанки, не верит, что она уполномочена передавать кому-либо волю монарха.

У Рунсибела буквально глаза на лоб полезли.

– Что-о-о?! – сердито выдохнул он. – Ну и наглец! Да как это он посмел усомниться в словах самой королевы!

Тут настал черёд моим глазам вылезти из орбит.

– Королевы? – пролепетал я, переводя взгляд с Рунсибела на Беатрис и обратно. – Вы... Ваше величество хотите сказать, что... что...

– Королева Беа к вашим услугам, оруженосец, – разрешила она моё недоумение, слегка наклонила голову и задорно улыбнулась.

– К моим услугам?! – Тут уж мне волей-неволей пришлось покинуть своё ложе, чтобы воздать должные почести царственным супругам. К несчастью, прыжки мне и прежде-то не особенно удавались, теперь же, после того как я неподвижно пролежал в постели несколько дней кряду, мои мышцы так ослабели, что я свалился с кровати на пол, как куль с овсом.

– Величественное зрелище, – без тени улыбки прокомментировал моё приземление Рунсибел.

Королева Беа наклонилась было, чтобы подать мне руку, но я с таким отчаянием на неё взглянул и так решительно помотал головой, что она отступила. Король придержал её за локоть и выжидательно уставился на меня. Медленно, с колоссальным напряжением всех сил, я таки поднялся на ноги. Меня так шатало, что пришлось схватиться рукой за спинку кровати. Но всё же это было лучше, чем валяться на полу в присутствии властителей государства. А уж тому, что я предстал перед ними по пояс голым, я решил просто не придавать значения. Не нарочно же оголился, это они и сами понимали. Чтобы не пялиться на них, как неотёсанный мужлан, я опустил глаза, немного наклонив голову. Лица королевы Беатрис мне не было видно, но я почему-то не сомневался, что она по-прежнему улыбается.

– Осмелюсь спросить ваше величество, – негромко и почтительно проговорил я, – почему сама королева взялась за мной ходить?

– Потому что меня это забавляло, – весело ответила она. – Поверь, Невпопад, одна из главнейших задач королевы – найти способ развеять скуку, которая является неизбежным уделом супруги монарха.

Мне ещё о многом хотелось её расспросить, но в разговор наш нетерпеливо вклинился король.

– Так он принял моё предложение, да или нет? – спросил он Беатрис.

«Почему не меня самого?» – промелькнуло у меня в голове.

Но королева молчала. Я бросил на неё осторожный взгляд, она едва заметно мне кивнула, давая понять, что я сам должен ответить королю. Набрав полную грудь воздуха, я браво выпалил:

– Я был бы неблагодарнейшим из ваших подданных, если бы осмелился отвергнуть такую редкостную возможность учиться полезному делу и расти над собой, ваше величество!

– Ну-ну, – одобрительно пробормотал король. – А её величество сообщила тебе об альтернативе?

– О чём? – Я озадаченно нахмурился.

Беатрис покачала головой.

– Ну как же, – благодушно усмехнулся Рунсибел. – Двадцать дюков, если ты откажешься от должности оруженосца и покинешь замок. Это почти вдвое больше той суммы, которую ты отверг.

У меня перехватило дыхание. Почти вдвое больше. Это решило бы все мои проблемы. На долгие годы, если не навсегда. Это было...

Это было...

Это было слишком хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Желание заполучить эту невероятную сумму завладело всем моим существом. Забрать деньги – и поминай как звали. Ноги моей больше не было бы ни в замке, ни в столице, пусть она провалится. Но что-то меня останавливало от принятия такого решения. Внутренний голос нашёптывал, чтобы я не поддавался на обманчивую лёгкость этой новой возможности. Уж не ловушка ли это? В конце концов осторожность взяла во мне верх над алчностью, и я с поклоном сказал:

– Благодарю ваше величество от всей души. Я покорён вашей щедростью, но мне, право же, невыносима даже мысль о том, чтобы продать память матери. Это было бы... равносильно бесчестью. – Кажется, мне вполне удалось придать своему голосу достаточно искренности и убедительности.

Беатрис на это купилась.

– Прекрасно сказано, оруженосец. Благородное решение. Я не сомневаюсь, что, если бы ты дерзнул отказаться от возможности служения великому королю Рунсибелу в качестве оруженосца при одном из его доблестных рыцарей и предпочёл бы этому блестящему предложению звон презренного металла, мой венценосный супруг...

– ... вышвырнул бы тебя прочь без единого гроша в кармане, – напыщенно закончил король. – Помолчав, его величество с милостивой улыбкой прибавил: – Рад приветствовать тебя, оруженосец. Добро пожаловать в ряды моих приближённых. – Кивнув мне на прощание, он торопливо прошествовал к выходу, но у самой двери остановился и бросил через плечо: – За назначением своим обратись к сэру Юстусу.

От этих слов по спине у меня пробежал холодок. Больше всего на свете мне хотелось раздобыть какую-никакую одежонку, натянуть её на себя и удрать из замка через ближайший выход, где бы он ни находился.

Но потом я вдруг представил себе, что должен был почувствовать сэр Юстус при известии о моём новом назначении. Я словно воочию увидал его, беседующего с королём. Или с королевой. Вот каким рисовался в моём воображении этот разговор:

«Помните того юношу, который чуть было не отсёк своим клинком ваше мужское достоинство, Юстус? Ну, калеку, что поставил вас в идиотское положение? Представьте себе, мы решили произвести его в оруженосцы, чтобы он мог со временем сделаться рыцарем».

О, как он, наверное, побелел бы при этих словах! Как вытянулось бы его надменное лицо!

«Но... Но ваше величество, – заикаясь, пролепетал бы сэр рыцарь, – вы, полагаю, изволите шутить. Ведь он простолюдин! Разве возможно допустить его в наш клуб избранных?! Насколько мне известно, этот уродец не кто иной, как незаконнорождённый отпрыск одного из рыцарей, находящихся на вашей службе. Возможно, что и мой собственный».

«Какое мне дело до всего этого, до ваших альковных похождений, – ответил бы ему король. – Извольте выполнять, что вам приказано, сэр Юстус».

В общем, я многое бы отдал, чтобы хоть краем уха услыхать подобный диалог.

Настроение моё резко улучшилось. В конце концов, удрать из королевского замка я всегда успею. Плевать мне на стражников, я уж как-нибудь исхитрюсь проскользнуть мимо них незамеченным, если в том возникнет нужда. Так почему бы прежде не поразвлечься как следует? Одна лишь встреча с сэром Юстусом сулила мне бездну удовольствия. Как бы ни был он на меня зол, ему придётся подчиниться воле Рунсибела и назначить мне наставника из числа рыцарей. Но тут меня снова словно ледяной водой окатило при мысли о том, что Юстус ведь может определить мне в менторы самого себя! Или ещё того хуже – сэра Кореолиса! Но я быстро отбросил это опасение. Вряд ли любому из этих сэров захочется, чтобы я по целым дням маячил у них перед глазами как живое напоминание о том эпизоде в зале Справедливости... Скорей уж он по-другому мне отомстит: приставит к какому-нибудь свирепому рубаке, который с меня три шкуры спустит. Вот тогда-то я и уберусь отсюда восвояси.

У меня почти не было сомнений, что именно так всё и получится.

Ну и дураком же я был!

* * *
Никогда ещё мне не доводилось видеть рыцаря, подобного сэру Умбрежу, владельцу Пылающего Испода.

Сказать, что я не ожидал заполучить такого наставника и господина, значило бы не сказать ничего. По правде говоря, когда меня после окончательного выздоровления от болезни препроводили в кабинет магистрата – сэра Юстуса, – я терялся в догадках, чем для меня закончится наша с ним встреча. Полагал про себя, что ко всему готов, к любому исходу. Но оказалось, что ошибался.

Юстус восседал за огромным письменным столом. Когда я вошёл в его кабинет, почтительно поклонился и замер у порога, он взглянул на меня лишь мельком и погрузился в изучение какого-то пергамента. Не знаю, так ли уж важен был документ, который он читал, или ему просто хотелось заставить меня поволноваться, почувствовать себя неловко. Думаю, именно моё последнее предположение и было верным. И я решил не выказывать нетерпения, ничем не выдавать своего присутствия, а терпеливо ждать, когда он соизволит заняться мной. Я облокотился на посох и замер, почти не дыша. Если он вознамерился игнорировать меня до бесконечности, что ж, у меня и на этот срок хватит терпения.

Но пауза, которую взял сэр Юстус, тянулась недолго – всего какую-нибудь минуту. Отложив пергамент, он равнодушно воззрился на меня.

– Так-так... Оруженосец Невпопад. Мне сообщили, что вы какое-то время будете находиться при дворе.

– Мне тоже об этом сказали, милорд.

– Обращения «сэр» вполне довольно. «Милорд» – это уж чересчур. – Помолчав, он легонько хлопнул обеими ладонями по столу, так, словно принял какое-то важное решение, и с деланным дружелюбием продолжил: – Хотя нам с вами, оруженосец, и есть в чём друг друга упрекнуть... я на вас не в обиде. – Взгляд его словно ненароком скользнул по моей увечной ноге.

– Я тоже на вас зла не держу, сэр! – подхватил я. А что мне ещё оставалось?

– Мы теперь оказались по одну и ту же сторону крепостной стены. И значит, между нами не должно быть недоразумений и недопонимания. Верно?

– Согласен с вами, сэр.

– Будем считать, что данная проблема улажена, – подытожил Юстус таким тоном, словно сам в это верил. Даже улыбнулся – почти что дружески. – Итак, поскольку вы заступаете на должность оруженосца, вам необходимо назначить рыцаря-наставника, из тех, кто нуждается в помощнике. Верно?

– Вполне, насколько мне известно.

– Ну так вот, хочу вас обрадовать. – Он чуть подался вперёд, сцепив пальцы. Его надменное лицо приняло восторженное выражение. – Я уже выбрал для вас достойного наставника. Это один из опытнейших рыцарей, которые когда-либо служили нашему славному королю Рунсибелу. Я имею честь знать его долгие годы. Долгие-долгие годы.

– И у этого прославленного рыцаря нет оруженосца?

Сэр Юстус вздохнул и с напускным огорчением подтвердил:

– К сожалению, нет. В настоящий момент. Боюсь, он с ними довольно суров, с бедными юношами.

Ну что ж, я был вполне к этому готов. Юстус решил отдать меня на растерзание какому-то живодёру. Тому, кто, по его мнению, запросто меня сломает. Но у меня, право же, было чем удивить и огорошить их обоих. Напрасно они надеются, что я стану их безответной, лёгкой жертвой. Подавятся мной эти сэры, но проглотить себя я им не дам. А может, лукавая лиса сэр Юстус надеется так меня напугать, чтобы я тотчас же задал стрекача из замка? Ну уж нет, я уйду, когда сам сочту нужным, когда станет совсем невмоготу, не прежде.

– Вы хотите сказать, он слишком требователен к своим оруженосцам?

– О нет. Нет, дело в другом. Юноши просто... – Он выразительно развёл руками. – Просто выбывают из строя один за другим. Убитыми или тяжело раненными, умирающими. Обычно это с ними приключается, когда они в сражениях защищают от нападений своего наставника.

– То есть как это? – Я был совершенно сбит с толку. Но моё недоумение разрешилось неожиданно скоро...

За моей спиной послышался лязг оружия. Звук был такой, словно доспехи и меч вынимали из оружейной комнаты. Поверить, что так жалостно скрипеть и дребезжать своими латами и прочим снаряжением может шагающий по коридору замка рыцарь, было невозможно. Я оглянулся и при виде старика в доспехах, приблизившегося ко мне сзади, чуть не прыснул со смеху.

У него были густые белоснежные волосы, которые росли во всех мыслимых и немыслимых направлениях и стояли над его головой огромной шапкой, словно в результате взрыва, случившегося внутри его черепа. Щёки и подбородок скрывала окладистая белая борода. Доспехи, в которые он вырядился, когда-то наверняка были ему впору, но с тех времён бедняга здорово похудел и теперь просто в них терялся. Усталый и тусклый взгляд старческих глаз ни на чём подолгу не задерживался. Да и вид у старика был изнурённый. Выше меня ростом, он весил, думаю, раза в два меньше, чем я. С пояса у него свисал меч, ножны волочились по полу. Я готов был поклясться, что старик с трудом удерживается от искушения воспользоваться ими вместо посоха, во всяком случае, туловище его заметно клонилось набок. Надо отдать ему должное: через каждые несколько шагов он делал попытку выпрямиться, но после снова слегка заваливался на сторону.

– Я поручаю вас менторскому попечению сэра Умбрежа из Пылающего Испода, – торжественно произнёс Юстус – Сэр Умбреж, вот ваш новый оруженосец.

Старик облизнул тонкие сухие губы и воззрился на меня, склонив голову набок. Голос оказался под стать всему его облику – надтреснутый и глуховатый. Тем не менее, заговорив, старикан слегка вздрогнул. По-видимому, его самого удивило, что он ещё способен к членораздельной речи.

– Новый оруженосец? – Моргнув, он с недоумением уставился на Юстуса. – А что с моим прежним?

– Да вы и сами отлично помните, – фальшиво бодрым голосом ответил Юстус. Он встал из-за стола и, приблизившись к старику, почтительно взял его под руку. – Сражение с Синим рыцарем и его отрядом. – Покосившись на меня, он заговорил полушёпотом, словно сэр Умбреж был неодушевлённым предметом: – Бедняга! Никогда не видел человеческого тела, разрубленного на такое количество мелких кусочков. Но зато... – И тут он возвысил голос: – Зато сэр Умбреж уцелел и невредимым покинул поле боя!

– Это правда, так всё и было, – закивал Умбреж. Потом качнул головой. – Но с кем мы сражались?

– Нам надо поговорить, сэр, – обратился я к Юстусу, еле сдерживая злость.

– Но разве мы молчим? – с ледяным спокойствием возразил тот.

– Нет ли у вас для меня кого-нибудь... – Я старался подобрать наименее обидное определение, что-нибудь нейтральное, учитывая присутствие здесь старика, чьи чувства следовало пощадить. – Кого-нибудь не столь обременённого годами...

– Надеюсь, вы далеки от мысли отказаться от выпавшей вам великой чести! – с наигранным ужасом осведомился Юстус.

Это он так давал мне понять, что в его лице я приобрёл себе злейшего врага. Разумеется, ни о какой случайности речь не шла. Он здорово всё рассчитал, я его, выходит, недооценил. Он вверил меня вовсе не жестокому и кровожадному, а совершенно некомпетентному наставнику.

– Признаться, именно это и было у меня на уме, – сказал я довольно равнодушным тоном.

Юстус расправил плечи и напыщенно изрёк:

– Сэр Умбреж – один из самых верных и давних союзников нашего короля. Теперь-то, конечно, силы у него уже не те, но если бы вы видели, каков он был в зените своей рыцарской славы! Ему поистине не было равных! Я долго размышлял, долго вынашивал и взвешивал решение предоставить вас попечению сэра Умбрежа. Поверьте, оруженосец, отказавшись от этой чести, вы тем самым нанесёте оскорбление лично его величеству Рунсибелу. А наш король скор на расправу с теми, кто дерзнёт его оскорбить...

– Но... но я... – Я запнулся на полуслове. Что можно было на это возразить?

– Никаких «но», оруженосец! – строго взглянув на меня, произнёс Юстус. – Если вы не желаете оскорбить короля, то соглашайтесь на Умбрежа. Или вы его берёте, или я ни за что не ручаюсь. Так как же? Согласны?

Я нехотя кивнул, чувствуя, как над моей головой захлопнулись створки западни.

– Да, сэр.

– Вот и хорошо. Можете идти.

Обойдя свой стол, он вернулся на прежнее место и стал изучать другой пергамент, весь уйдя в это занятие, словно мы с моим новообретенным господином уже удалились и он остался один в кабинете. Но по ясно различимой торжествующей ухмылке на его губах я без труда угадал, насколько ему сейчас не до пергамента, – так велика была его злобная радость. Он плевать сейчас хотел на все документы на свете, он ликовал, что отомстил мне, отомстил жестоко и изощрённо.

Я неторопливо приблизился к сэру Умбрежу:

– Я в вашем распоряжении, сэр. С чего мы начнём? Что прикажете мне делать?

Он глубоко задумался над моим вопросом и после продолжительной паузы сообщил:

– Самое лучшее – это начать с начала.

– Так точно, сэр.

Сэр Умбреж побрёл к выходу из кабинета Юстуса. Я держался позади и чуть правей него, как и надлежало оруженосцу. В дверях старик сбавил шаг, оглянулся и, заметив меня, помотал головой. Явно силился что-то припомнить. Потерпев в этом неудачу, он мягко спросил:

– С кем имею честь, юноша?

– Я ваш оруженосец, сэр рыцарь. – Вторично представляясь старику столь формальным образом, я старался произносить слова как можно громче, чтобы заглушить сдавленные смешки, которые доносились до меня из глубины кабинета.

– Надо же! А мне, представьте, думалось, что вас давно нет в живых! Что подданные Синего рыцаря вас убили. И рассекли на мелкие кусочки.

– Я тоже об этом слыхал, сэр рыцарь.

Умбреж кивнул, вполне довольный моим ответом, и побрёл дальше.

Мне оставалось одно: примениться к ситуации, извлекая из неё для себя максимум пользы и надеясь, что сэр Умбреж из Пылающего Испода отправится на тот свет всё же раньше меня.

10

Учитывая, каковы были обстоятельства моего существования до сих пор, надеюсь, вас впечатлит утверждение, что последовавший за этим период оказался для меня наихудшим, наитяжелейшим.

Я жил среди достатка, даже, можно сказать, роскоши и полного благополучия, я имел счастье лицезреть проявления бескорыстной мужской дружбы и взаимовыручки, но сам оказался начисто всего этого лишён, лично для меня эти блага оставались недосягаемыми, они только дразнили взор и туманили чувства. Как я и подозревал с самого начала, сэр Умбреж пальцем о палец не ударил, чтобы научить меня хоть чему-то, что подобало знать и уметь будущему рыцарю. Старик мною вообще не занимался. Приведу в качестве примера типичный мой день у него на службе.

Следуя строжайшим инструкциям своего господина, я его будил рано поутру. Потом ещё раз. И ещё. И старик как попугай твердил одно и то же: что он, мол, уже поднялся со своей постели. Как бы не так! Я возвращался в его опочивальню через час-другой и почтительно ему напоминал, что если б он соизволил наконец покинуть ложе, это было бы замечательно, просто великолепно и как нельзя более своевременно. К полудню, а бывало, что и поздней, сэр Умбреж обыкновенно принимал-таки вертикальное положение, и я ему помогал умыться и одеться.

Время в промежутках между этими ежечасными побудками я посвящал чистке его оружия, которым старик никогда не пользовался, и уходу за его конём, на котором он никогда не ездил.

Ах, что за чудный, роскошный был у него жеребец, доложу я вам! Звали его Титан, и огромный, статный зверь полностью оправдывал это имя. Я не сомневался, что Умбрежу его в своё время подарил не кто иной, как наш властитель собственной персоной.

Приведя себя в порядок с моей помощью, старик садился за стол. Принятие пищи было единственным, что его по-настоящему занимало и оживляло. Отсутствием аппетита он, мягко говоря, не страдал, а если выражаться точнее, был настоящим обжорой. И это при его-то худобе! Я просто диву давался, как в нём умещается вся та прорва снеди, которую он с наслаждением заглатывал. Забавно было за ним следить, когда он насыщался: представьте, ставят перед человеком кусок жаркого на огромной тарелке, или зажаренного целиком зайца, или полный кувшин мёда. Проходит всего только миг, и еды или питья как не бывало. Тощий старик успел всё в себя убрать. И на его морщинистом лице появлялась сытая, довольная улыбка. Утолив голод, Умбреж откидывал голову на спинку своего кресла и дремал час-полтора, переваривая съеденное, совсем как змей.

За сим следовал отрезок дня, когда мой наставник и господин бывал наиболее активен (не считая времени приёма пищи, о чём я уже упоминал). Часа в три-четыре пополудни он, как правило, выходил на главную городскую площадь, где прогуливался, улыбаясь прохожим и время от времени останавливаясь, чтобы поболтать с купцами и лавочниками. Горожане из числа простолюдинов очень его любили и уважали, потому что он до них снисходил, и им это льстило. У остальных рыцарей, разумеется, не было времени и желания беседовать с людьми столь низкого звания. А Умбреж вёл подобные разговоры с большим удовольствием. И хотя ему нередко случалось терять нить беседы или повторять одно и то же по нескольку раз, а порой начисто забывать, к кому он только что обращался, купцы и лавочники от души ему это прощали, находя старика рыцаря забавным и милым.

Совсем иного мнения о моём наставнике придерживались все до единого рыцари из числа приближённых короля. Я быстро усвоил, что сэр Умбреж является посмешищем в глазах придворных и замковой челяди. Разумеется, в открытую они над ним не насмехались, хотя вполне могли бы себе даже и это позволить – Умбреж всё на свете забывал и перевирал, и потому шутки в свой адрес и самих шутников помнил бы не долее минуты. Но придворные тем не менее предпочитали злословить о нём заглазно. Помню, однажды несколько рыцарей от души веселились неподалёку от главного входа в замок, обсуждая моего наставника и не заметив нашего с ним приближения. Я хорошо расслышал, с какой издёвкой говорили они о старике, и мне стало неловко. Что же до тугоухого Умбрежа, то он только взрывы смеха и различил и, подойдя к развесёлой компании вплотную, стал хохотать с ними вместе, сам не ведая над чем. Разумеется, шутники при этом просто взвыли от смеха.

Умбреж был оставлен при дворе в знак особой к нему милости со стороны короля Рунсибела. Последний, когда ещё был юнцом, однажды подвергся нападению целой шайки разбойников-головорезов. Умбреж был в ту пору простым воином-наёмником. При виде юноши, отважно сражавшегося за свою жизнь с целой толпой негодяев, он поспешил к нему на выручку, помог отбиться от нападавших – весьма искусно управляясь, если верить рассказу короля, со своим мечом, копьём и щитом, – и после того как больше половины разбойников были убиты, а оставшиеся в живых обращены в бегство, приготовился было дать своему коню шпоры, но Рунсибел осведомился о его имени, и Умбреж с готовностью назвался. Тогда будущий властитель Истерии пообещал, что в случае если станет королём, отважному воину будут пожизненно гарантированы рыцарское звание и придворная должность, а также сопутствующие последней достаток, почёт и уважение. Умбреж в ту пору не придал обещанию невзрачного с виду юноши никакого значения, но годы спустя Рунсибел и в самом деле пробил себе дорогу к Истерийскому трону и, что самое удивительное, сдержал слово, данное наёмнику. Со времени их первой встречи немало воды утекло, и Умбреж здорово сдал за эти несколько десятилетий. Но могло ли это хоть что-то значить для могущественного короля Истерии? При взгляде на старого воина он всякий раз вспоминал себя безбородым юнцом, а своего спасителя – всё тем же неустрашимым воином, каким тот был когда-то, заслуживающим самых высоких почестей, самых щедрых наград.

Всё это было очень трогательно и, безусловно, делало честь нашему доброму королю, однако не мешало рыцарям относиться к сэру Умбрежу как к какому-то шуту гороховому.

Мне было бы плевать, как воспринимают старика окружающие, если б насмешки, адресованные ему, не затрагивали, причём в весьма значительной степени, также и вашего покорного слугу. Будучи оруженосцем ходячего посмешища, я сам сделался объектом зубоскальства окружающих и ничего не мог с этим поделать. Нынче, оглядываясь назад, я склонён относиться к тогдашним проявлениям неприязни и пренебрежения к своей персоне с философским спокойствием и с великодушным признанием того факта, что, скорей всего, на месте любого из моих тогдашних ровесников оруженосцев сам вёл бы себя в точности так же. Но в то время, о котором я веду речь, мне было не до великодушия. Я злился на всех и вся и ужасно тяжело переживал те унижения, которым подвергался. Мой собственный внешний изъян, разумеется, только усугублял положение. Калека оруженосец при выжившем из ума старике рыцаре, вот кем я тогда был.

Мои ровесники, повторюсь, не упускали случая как-либо меня задеть. В этом они брали пример со своих наставников рыцарей. Те едва ли не в открытую насмехались над Умбрежем, а их подопечные упражнялись в остроумии на мне. Заводилой среди этой ватаги юнцов был оруженосец сэра Кореолиса, называвший себя Булатом Морнингстаром. Сомневаюсь, чтобы это было его настоящее имя, скорей всего, что-то вроде воинского псевдонима, который он сам придумал. Вероятно, чтобы лишний раз подчеркнуть своё превосходство над остальными.

Булат был в избытке наделён всем тем, чем я мечтал обладать и чего был лишён по прихоти судьбы. Он был красив, высок, силён и строен. Чего стоила одна его походка – небрежная, вразвалочку и вместе с тем изящная. Рассуждая о чём-либо, он никогда не обращался непосредственно к своему собеседнику. При звуках его голоса мне лично всегда казалось, что речь Булата адресована всем окружающим без исключения. Кстати, голос у него был удивительно глубокий, бархатистый и музыкальный, и Булат то понижал его, то мягко повышал, и когда он говорил, у слушателей возникало ощущение, что из уст его льётся какая-то мелодия, песня. По правде сказать, «пел» он по большей части хвалы самому себе.

Этому светловолосому гиганту, как вы можете догадаться, уверенности в себе было не занимать. Он считал, что всё на свете ему по плечу. И лично меня больше всего бесило, что это было очень похоже на правду! Остальные оруженосцы, разумеется за исключением меня, были все как на подбор сильные, крепкие и смелые юнцы, но с Булатом мало кто из них мог сравниться. Поэтому они единогласно избрали его вожаком своей стаи. Он всегда и во всём задавал тон, его авторитет был непререкаем.

В отличие от мальчишек из нашего Города, которые не упускали случая задать мне, маленькому калеке, взбучку и изукрасить моё тщедушное тело узором из синяков и царапин, компания Булата действовала иначе: эти предпочитали наносить мне другого рода увечья, они ранили меня словом, царапавшим душу. Ей-богу, с прежними моими недругами было проще, синяки и царапины, как оказалось, заживают куда быстрей, чем душевные раны.

– Как успехи у доблестного оруженосца сэра Умбрежа? – бывало, с ехидной улыбкой осведомлялся Булат. – Поди, много пришлось в последнее время сражаться? И ещё больше практиковаться во владении мечом? Довелось ли тебе сегодня победить дракона, Невпопад? О, я и забыл, ты ж ведь наверняка отправляешься в странствие на поиски приключений, за славой! Эй, оглянись, Невпопад! Прекрасная дама попала в беду! Она, бедняжка, пропадёт без твоей помощи! Торопись!

Подобные речи, как вы догадываетесь, завершались оглушительным хохотом всей компании. Потом, вволю повеселившись, оруженосцы окидывали меня презрительными взглядами и продолжали свои разговоры, в которых я не участвовал.

Неприятно в этом сознаваться, но меня подобные поддразнивания ужасно злили, просто приводили в бессильную ярость.

Умом-то ведь я прекрасно понимал, что переживать мне было решительно не из-за чего. Я уже не раз упоминал, что к рыцарям и к самому понятию рыцарственности относился весьма скептически. Точнее, терпеть не мог это сословие, будучи не понаслышке знаком с некоторыми повадками его представителей. Мне было известно, сколько зла способны причинить благородные сэры ни в чём не повинным людям. Причём сделать это походя, торопливо и бездумно. Моё существование служило постоянным напоминанием обо всём этом.

Но я так часто и подолгу наблюдал, как они, эти насмешники-оруженосцы, упражняются в фехтовании, я с завистью следил за тем, как день ото дня растёт их мастерство под руководством опытных наставников. Их попеременно заставляли наносить удары по деревянным чурбанам, колоть их и рубить, а после сражаться друг с другом. Мне, само собой, никогда не доводилось участвовать в подобных забавах – ведь за процессом обучения оруженосцев воинской науке должны были наблюдать рыцари, которым те служили и повиновались, мой же доблестный ментор редко когда бодрствовал дольше получаса кряду.

Дни тянулись за днями, складываясь в недели и месяцы, потом уж и год миновал, но для меня всё оставалось по-прежнему. Я просто не знал, куда себя деть и как выразить переполнявшие меня злость и досаду. Прочих оруженосцев наверняка удивляло, что я не делал никаких попыток изменить своё положение и продолжал болтаться по крепости без дела, мозоля им глаза. Возможно, кто-нибудь иной на их месте восхитился бы моей преданностью слабоумному рыцарю-наставнику и самой идее рыцарства, но Булат и компания были куда как от этого далеки. Они попросту решили, что я слишком глуп, чтобы осознать всю нелепость и унизительность своего положения при дворе, и только потому не пытаюсь сбежать.

За истёкшее время произошло два довольно значительных события. Первое: король-скиталец Меандр покинул нашу страну. Ничего удивительного, впрочем, в этом не было. Он нигде подолгу не задерживался. Король Рунсибел, надо отдать ему должное, повёл себя в отношении этого Безумца весьма мудро и дальновидно: пальцем не тронул ни самого умалишённого монарха, ни его подданных. Не встретив враждебности со стороны истерийских властей, Меандр после недолгого пребывания в пределах нашей державы впал в тоску и решил двинуться в какое-нибудь другое королевство, так что расчёт мудрого Рунсибела полностью оправдался. Меандр устремился в иные земли, чтобы, возможно, вступить в войну с тамошними властителями или развлечь себя каким-либо иным образом. В общем, только мы его и видели. А вместе с ним из Истерии убрался целым и невредимым и тот негодяй, что убил мою мать. Мысль о его безнаказанности словно заноза сидела в моём сердце, и я не чаял когда-либо от неё избавиться. Добро бы ещё я провёл этот долгий год, совершенствуясь в воинском искусстве, чтобы когда-нибудь стать достойным соперником этому мерзавцу и вызвать его на поединок. Но время шло, а меня никто даже меч держать не научил.

Вторым из числа важных и довольно неприятных событий последнего времени явился вызов, который бросил нашему королю военный диктатор соседней с Истерией области, некто Шенк. Последний вдруг взял да и выдвинулся со всеми своими вассалами к истерийским границам, словно решил проверить их на прочность. Рунсибел немедленно созвал своих рыцарей на совет и объявил им, что столь дерзостная вылазка должна получить немедленный и решительный отпор, вследствие чего он намерен отправить к северо-западным рубежам страны небольшую мобильную армию. Рыцари, коим выпадет честь командовать подразделениями этой армии, будут избраны посредством честной жеребьёвки.

Рунсибелу, оказывается, не впервой было доверять решение об участии рыцарей в войнах слепому случаю, то есть жребию. Происходило это вот каким образом: имена всех истерийских рыцарей записывались на кусочках пергамента, и последние затем помещались в круг, начертанный на мраморном полу в одном из залов крепости. В зале этом вечно гуляли сквозняки, и потому через минуту-другую лёгкий бриз подхватывал бумажки и принимался их кружить. Некоторые неизбежно выдувало за пределы круга. Их подбирали с пола и зачитывали значившиеся на них имена. Таким образом, кое-кому из рыцарей в буквальном смысле слова «выпадала» честь воевать за корону и отечество.

Кстати, согласно ритуалу, куски пергамента, очутившиеся вне круга, собирал с пола не кто иной, как придворный шут Одклей, сопровождая это занятие обычными своими ужимками и шуточками. Потом передавал их королю, и последний с нарочитой медлительностью разворачивал их один за другим и торжественно зачитывал имена счастливцев, каждого из которых тотчас же шумно приветствовала и поздравляла толпа придворных.

В тот злосчастный день, о котором я веду речь, в числе избранных посредством жеребьёвки оказался и сэр Умбреж. Стоило только королю громогласно, с чувством произнести его имя, как отовсюду послышался шепоток, который не смогли заглушить даже звуки осторожных рукоплесканий и приличествующих случаю поздравительных возгласов. Придворные были в явном замешательстве. Трудно было представить себе существо более нелепое и бесполезное на поле военных действий, чем старина Умбреж. Но высказать это вслух, разумеется, никто не решился. Многие исподтишка бросали в мою сторону сочувственные взгляды, иные покачивали головами и сокрушённо вздыхали. Даже Булат Морнингстар изволил обратить на мою персону своё милостивое внимание: он бочком подобрался ко мне, с деланным участием заглянул в лицо, легонько хлопнул по плечу и тихо произнёс своим проклятым музыкальным голосом:

– Рад был нашему знакомству. Жаль, право слово, что оно оказалось таким недолгим.

Слава богу, что к тому времени я получил возможность находить забвение в вине от всех своих многочисленных горестей и бед. Доступ к горячительным напиткам открыл мне, кстати, не раз уже мной упоминавшийся шут Одклей.

Случилось это вот как. Однажды, вычистив стойло Титана, моего любимца, ходить за которым вменялось мне в обязанность в качестве оруженосца сэра Умбрежа, я сидел, пригорюнившись, в дальнем уголке конюшни и размышлял о том, сколь немногое в моей жизни изменилось к лучшему с тех пор, как я покинул трактир Строкера. Тот же запах навоза, въевшийся в кожу, то же убежище от насмешек и жестокости окружающих – конюшня, те же безрадостные перспективы... Я так погрузился в эти мрачные раздумья, что и не заметил, как ко мне почти вплотную подкрался Одклей. Он меня здорово напугал, зазвенев перед самым моим носом своей дурацкой погремушкой с колокольчиками. Я чуть не подпрыгнул от неожиданности, а когда опомнился от испуга, крикнул ему довольно-таки грубо:

– Поди прочь от меня с этой своей дрянью, а не то я засуну её тебе в задницу, да так глубоко, что она станет звенеть всякий раз, как тебе вздумается почесать свою дурацкую башку!

Я выпалил всё это на одном дыхании, ожидая, что шут ответит на мою резкость каким-нибудь крепким словцом. Но он, однако, совсем на меня не обиделся. Взял да и расхохотался. И в звуках его смеха я отчётливо различил нотки сочувствия.

Вволю повеселившись, он скорчил серьёзную мину и заявил:

– Тебе выпить не помешает, вот что. – И снова он меня удивил, заговорив на сей раз без всяких своих ужимок, а вполне серьёзно, как мужчина с мужчиной.

Я уныло кивнул:

– Точно. Но где взять?

– Умеешь хранить тайны? – Он опустился на солому возле меня и заговорщически подмигнул.

Я вспомнил о своём происхождении, о тех обвинениях, которые мне так давно хотелось бросить в лицо всем этим благородным сэрам, и уверенно кивнул:

– Ещё как!

Шут поверил мне на слово.

– Тогда пошли!

Поднявшись на ноги, он засунул погремушку за пояс, чтобы колокольчики своим звоном не выдали его местонахождение. Сделав несколько шагов к выходу из конюшни, он приостановился, видя, что я по-прежнему не двигаюсь с места, и призывно махнул мне рукой. Я подумал, что ничего не потеряю, если немного пройдусь с Одклеем, куда бы тот меня ни привёл. Делать мне всё равно было нечего, а зла или какого-нибудь подвоха я от него не ждал. Шут никогда ещё лично меня не высмеивал и вообще никак не задевал. У ворот конюшни стояло ведро с водой. Я наспех ополоснул в нём руки, чтобы не так воняли навозом, вытер их о свою одежду и заторопился вслед за Одклеем.

Шут пересёк просторный двор и привёл меня к дальней стене крепости. Я с замешательством следил, как он вцепился обеими руками в один из камней прочной кладки и с силой потянул его на себя. Сколько раз я, ни о чём не подозревая, проходил мимо этого участка стены, мимо этого камня, который, если приглядеться, слегка выдавался из ряда! Небольшая секция стены бесшумно скользнула в сторону на смазанных маслом петлях, и Одклей устремился в образовавшийся проём. Он сделал мне знак следовать за собой, и я с готовностью повиновался. Тут привычка к кривлянью заговорила в Одклее в полную силу: он поднялся на цыпочки и скользнул в темноту, виляя бёдрами. К моему немалому изумлению, я почти точно сымитировал его движения.

Мы зашагали вниз по узкой и крутой винтовой лестнице. Тут было так пыльно, а воздух оказался таким сухим, что у меня запершило в горле. Дышать стало очень уж тяжело, и я было замешкался, но через секунду-другую привык к этой странной атмосфере и ускорил шаги. Спустившись по лестнице, мы оказались в помещении, где я никогда прежде не бывал, в винных подвалах королевского замка! Я просто глазам своим не верил! Ряды бочек невероятных размеров, колоссальные стеллажи с бутылками тянулись вдаль насколько хватал глаз, и все эти сокровища никто не охранял. Наверное, потому, решил я, что вряд ли кто-то дерзнул бы красть напитки у самого Рунсибела. Один лишь шут на это отважился. Шутам ведь многое дозволено, что запрещено другим. Ну а я... Человек без роду, без племени, без титулов и земель, числящийся в оруженосцах у старика, выжившего из ума... Мне решительно нечего было терять...

Одклей и я пили в глубоком молчании. Он явно был не расположен к разговору, я же, почитая себя до некоторой степени обязанным занимать его беседой из чувства благодарности за угощение, решительно не мог придумать, о чём с ним говорить. Он ведь всего только шут. Что мне с ним обсуждать? Шутки и кривляния? Так что мы молча наполняли свои кружки и с удовольствием их опорожняли, наслаждаясь наступавшим опьянением.

Но странное дело, Одклей, чем дольше я на него глядел, тем менее походил на себя самого, придворного шута, – таким он стал серьёзным и даже грустным. Я поймал себя на том, что испытываю к нему что-то вроде непонятной жалости.

Но вы ошибётесь, если решите, что Одклей сделался с тех самых пор моим неизменным собутыльником. Ничего подобного не произошло. После того единственного совместного посещения подвала я никогда больше не бывал там в его компании. Более того, шут ни разу даже вида не подал, что у нас с ним имелось нечто общее, что нас объединяет некая тайна. Зачастую, кривляясь, по своему обыкновению, перед королём и придворными, он меня и взглядом не удостаивал, а если попадался мне на пути, то приветствовал всего лишь равнодушным кивком, как любого другого из оруженосцев. Словом, вёл себя так, будто мы с ним никогда не вступали ни в какой тайный сговор.

Но ведь секрет, который нас с ним объединял, существовал в реальности! Я не позабыл тайный ход в винный погреб, который указал мне Одклей. Время от времени я совершал одиночные набеги на королевские запасы спиртного и наносил им некоторый урон. Так сказать, топил свою досаду и скуку в вине Рунсибела. Никто об этом не догадывался.

Осмелюсь вам напомнить, что ранние свои годы я провёл в трактире, где худо-бедно научился разбираться в достоинствах горячительного питья. Я мог без труда отличить хорошее вино от дурного, даже несмотря на то что качественные напитки были в заведении Строкера большой редкостью, посетителей там потчевали почти исключительно дрянным пойлом. Одним словом, я вполне отдавал себе отчёт, что исчезновение некоторых из бутылок, содержавших в себе редкостные вина многолетней выдержки, вызовет в среде королевских виночерпиев такую тревогу, что Истерия содрогнётся от южных своих рубежей до северных и виновник пропажи будет в самом скором времени изобличён.

Чтобы не нарваться на подобные неприятности, я совершал хищения из одних только вместительных бочек с элем и мёдом. С меня и этого было вполне довольно. Один или два раза мне лишь чудом удалось не попасться на глаза слуге, посланному в погреб за вином и воспользовавшемуся для проникновения в него более традиционным путём, чем мой. Я бесшумно нырял за ближайший стеллаж или объёмистый мех и не дыша пережидал опасность в этом укрытии. К счастью, погреб был на редкость просторным, и потому риск нежелательных встреч оставался для меня минимальным.

Но вот наконец настал день выступления армии избранных против дерзостного Шенка. Вас наверняка удивит, что я не поддался панике. Не попытался скрыться из крепости, прихватив свои немногочисленные пожитки. Признаться, меня самого несколько озадачило спокойствие, с каким я встретил рассвет того памятного дня. Объяснить странное равнодушие, которое овладело мной, несмотря на мою природную трусость, я могу лишь одним – за тот год или два (строгого учёта времени я не вёл), что протекли с момента моего поступления на королевскую службу, я так пресытился бездельем, что готов был радоваться любому событию, которое внесло бы разнообразие в моё лишённое всякого смысла существование. Словом, я рад был хоть чем-нибудь развеять свою скуку. Дни и часы в стенах крепости стали для меня так тягостны, так меня утомили своим однообразием, своей неотличимостью один от другого... Прибавьте к этому ещё и вечные насмешки остальных оруженосцев, и вы поймёте, почему я нисколько не страшился предстоящей битвы.

Ну а кроме того, у меня созрел план, как избежать реальной опасности, если таковая вдруг возникнет. В случае чего, храбро размышлял я, мне придётся покинуть поле боя... То есть попросту удрать. Ну, в общем... отступить. Да что уж там, если надо будет, я помчусь прочь от неприятеля во все лопатки. А что мне терять? Кому в пылу сражения будет дело до какого-то оруженосца? Во-первых, если схватка и впрямь окажется жаркой, мало кто вернётся в крепость живым. Но если среди уцелевших и найдётся такой глазастый рыцарь или оруженосец, который заметит, как я удирал, я с самым невинным видом заявлю, что выполнял приказание сэра Умбрежа, велевшего мне обойти противника с тыла. Не мог же я, простой оруженосец, оспаривать распоряжения своего рыцаря. Ну а уж в том, что Умбреж не сможет свидетельствовать против меня, я ни секунды не сомневался. Поскольку, если сражение с воинами Шенка выдастся мало-мальски серьёзным, старик, это всякому ясно, окажется первым среди павших.

Я тогда и предположить не мог, насколько был прав и как в самом деле рано падёт старикан.

Участникам сражения было приказано собраться во дворе крепости в десять часов поутру, чтобы тотчас же выступить в поход. Разумеется, это означало, что мне следовало вытащить Умбрежа из постели гораздо раньше привычного для него полуденного часа. Я отправился в его покои и растолкал его. Потом разбудил его снова. И снова. И снова – и так без конца, каждые десять – пятнадцать минут, начиная с самого рассвета и до девяти утра.

Я весь взмок от напряжения. И наконец сэр Умбреж воссел на своём ложе, хлопая глазами и потягиваясь. Прошло несколько томительно долгих минут. Он обратил ко мне мутный взор и осведомился:

– Ваше имя?

– Невпопад.

– А-а-а, в самом деле, – рыгнув, согласился старик. – Но что же это у вас за манера такая, юноша? Почему вы всю ночь так немилосердно меня теребили и в конце концов подняли на ноги в столь безбожно ранний час?!

Мне редко случалось слышать от своего патрона столько слов зараз. Причём, заметьте, вполне внятных, связных, произнесённых с чувством. Воодушевлённый этим, я бодро отрапортовал:

– Война, сэр. Нас с вами призывает долг. Мы отправляемся на битву с вероломным врагом нашего короля и отечества.

– О-о-о! – изумился Умбреж. И прибавил, немного поразмыслив: – Что ж, это меняет дело.

Со всем проворством, на какое был способен, он скинул с себя тёплое одеяло, снял ночное платье и колпак и просеменил на бледных, испещрённых синими старческими венами ногах к деревянной бадье с тёплой водой. Намереваясь лишить противника жизни, истинный рыцарь не должен был вкупе с этим оскорблять его обоняние малоприятными ароматами своего тела.

Сквозь узкое арочное окно покоев Умбрежа я смотрел во двор, где тем временем собирались прочие рыцари и их оруженосцы. Доспехи и оружие благородных сэров так и сияли в свете занимавшегося утра. Я заметил, как Булат Морнингстар с явным удовольствием поглядел на своё отражение в зеркальной поверхности панциря обожаемого наставника сэра Кореолиса. Рыцари обменивались шутками, над которыми весело смеялись не только они сами, но и оруженосцы. Все, кто собрался во дворе, были так оживлены и так уверены в своей победе, так рады обществу друг друга, что я, право же, почувствовал к ним острую зависть. Мне так вдруг захотелось стать одним из них, влиться в их ряды на правах равного! Но это чувство владело мной только миг, поверьте. Я совсем ненадолго позволил себе забыть, кто я и кто они. Эти люди по природе своей были мне враждебны. А разве можно одержать победу над врагами, примкнув к ним, уподобившись им? Я нахмурился и отвернулся от окна.

– Оруженосец! – донёсся до меня голос сэра Умбрежа из дальнего угла опочивальни. Надо же, пока я пялился на Булата и прочих, старик успел уже совершить омовение, вытереться и натянуть на своё тощее тело нижнее бельё. – Мои доспехи и оружие, будьте любезны!

Я бросился к вместительному шкафу, где хранилась амуниция старого рыцаря, а также его меч, щит, копьё и кинжалы. Накануне вечером я начистил его панцирь и шлем, разумеется, не столь тщательно, как это проделывали другие оруженосцы с соответствующими предметами экипировки своих наставников. Просто соскрёб ржавчину, чтобы не бросалась в глаза, да кое-как отполировал гладкие поверхности. Ничего, для Умбрежа и так сойдёт. Старик осмотрел всё, что я выволок из шкафа, и коротко кивнул.

– Теперь соблаговолите помочь мне облачиться в доспехи.

Что-то вдруг неуловимо изменилось во всём его облике – во взгляде подслеповатых глаз, в осанке... Не иначе как былое величие, достоинство, сила, столь трагически его покинувшие, внезапно на миг снова себя обнаружили. Я почему-то подумал, что сэра Умбрежа наверняка не было в числе негодяев, которые той ненастной ночью много лет назад надругались над Маделайн. Он был просто неспособен на столь низкий поступок. Единственный представитель «старой школы» в королевской крепости, он наверняка осудил и заклеймил бы тех, кто вытворял подобное. И тут впервые за всё время нашего знакомства я испытал некое подобие тёплого чувства не только к старику Умбрежу, но и к самому понятию рыцарства.

– Почту за честь для себя, сэр.

– Вот и отлично. Ты намного смышлёней того недоумка, который нынче поднял меня с постели ни свет ни заря.

– Благодарю вас, сэр, – с поклоном сказал я, едва сдержавшись, чтобы не расхохотаться.

Я помог ему натянуть панцирь и латы, вооружиться, потом с почётом проводил вниз, во двор, где велено было собраться. Я уже упоминал, что доспехи были велики Умбрежу. Он их не обновлял с тех пор, как его тело начало усыхать от старости. При каждом его шаге металлические детали доспехов и части оружия издавали звон и бряцанье. Ну совсем как Одклей со своей шутовской погремушкой, думал я, подавляя улыбку.

Остальные рыцари, обычно не скрывавшие своего насмешливого отношения к Умбрежу, теперь, пока он медленно и важно шествовал вдоль их рядов к своему месту, выказывали ему всяческие знаки уважения: приветливо кивали, кланялись и на все лады повторяли, до чего ж свежо и браво он выглядит. Старик принимал все эти комплименты в глубоком молчании, только голову слегка наклонял в знак благодарности. Я же тем временем вывел Титана из стойла. Конь был всем хорош, что и говорить, – ростом вышел, статью, силой. Из нас троих, я имею в виду Умбрежа, себя и Титана, лишь последний наверняка с честью принял бы бой против Шенка и его вассалов.

На верхней галерее крепости показался его величество, и я стал поспешно помогать Умбрежу вскарабкаться в седло, чтобы старик выслушал приветственную речь монарха верхом на боевом коне, как подобало. У меня тоже имелось кое-какое оружие: кроме посоха, который я привычно сжимал в правой руке, был ещё и меч, его я себе за спину закинул. Просто потому, что на посох я всегда мог рассчитывать в случае чего, он не раз меня выручал в трудных ситуациях, и обращался я с ним мастерски. Не говоря уже о том, что он служил мне подспорьем при ходьбе. А за меч я не знал как толком и взяться-то. Зачем же мне было держать в руках столь бесполезную вещь? Оружие это могло мне пригодиться, только чтобы прорубить путь через кустарник в случае бегства. Некоторые из оруженосцев взглянули на меня, как всегда, с презрительными гримасами. Но я плевать на них хотел. Каждый устраивается как умеет, каждый предпочтёт привычное оружие незнакомому, вот и всё!

– Доблестные мои рыцари! – во всю мощь своих лёгких гаркнул с балкона его величество. Королева Беа скромно стояла рядом с супругом. Все, кто находился во дворе, повернули головы в сторону монаршей четы, чтобы не пропустить ни одного слова из речи короля. – Свобода от тиранов, безопасность границ не есть нечто, данное нам навеки. За них приходится бороться, их надлежит отстаивать в боях. И вы стали избранниками, которым сама судьба поручила вступить в бой за нашу Истерию против диктатора Приграничного царства Произвола. Вероломный Шенк возжелал расширить пределы своих владений, но вы, вы, мои отважные и благородные сэры рыцари...

Речь короля внезапно прервал оглушительный храп. Я, признаться, даже не подозревал, что столь мирный, в общем-то, вполне невинный звук может достигать такой силы. Я с ужасом воззрился на своего рыцаря. Сэр Умбреж, низко склонив голову, безмятежно дремал в седле. Его плечи вздымались и опускались в такт богатырскому храпу.

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Или вытащить из-за спины свой меч, чтобы либо вонзить его в собственное сердце, либо, что было бы предпочтительней, отсечь острым лезвием голову старому идиоту, а ещё лучше – прикончить всех свидетелей этого позора – оруженосцев, рыцарей и короля с королевой.

По рядам собравшихся прокатился смешок. Король, к чести его будь сказано, даже бровью не повёл. И, разумеется, не позволил себе улыбнуться. Просто возвысил голос почти до крика.

– Вы, мои отважные и благородные сэры рыцари, – вопил он, – нынче же покажете дерзкому и коварному врагу, чего стоят доблесть, отвага и честь, чего стоят любовь к своей отчизне и своему...

Храп усилился. Я просто ушам своим не верил. Наверное, именно такие звуки раздаются при камнепаде в горах. Голова старого рыцаря качнулась в сторону, потом откинулась назад, и я было понадеялся, что вот сейчас он проснётся и выпрямится в седле, но вместо этого Умбреж крутанул шеей и снова свесил набок свою голову в тяжёлом шлеме. Храп, разумеется, сделался ещё громче. Короля больше не мог слышать никто из собравшихся во дворе. Это было выше моих сил. Чувствуя, как щёки заливает румянец стыда, я подбежал к старику, зашёл сбоку и горячо зашептал:

– Проснитесь, сэр! Сэр Умбреж! Не ставьте себя в неловкое положение! – Никакого результата. Ещё бы! Ведь он привык в это время суток мирно почивать в своей постели. Ну и что мне оставалось делать? Только одно: я перебросил свой посох в левую руку, а правой ухватил его за тощую икру и как следует её сжал и тряхнул. – Сэр!

Реакция Умбрежа была молниеносной.

– Прочь, негодяй! За мной, отважные воины Истерии! – спросонья приняв меня за неприятельского солдата, выкрикнул он и потянулся за мечом, который находился в ножнах, притороченных к седлу с правой стороны.

Это резкое движение дорого ему обошлось: старый рыцарь потерял равновесие, вывалился из седла и рухнул на землю с оглушительным грохотом. Я даже не успел понять, что происходит, как он уже оказался возле копыт Титана.

Рыцари и оруженосцы просто застонали от смеха, но король так выразительно на них взглянул, так сердито нахмурился, что смех резко оборвался, мгновенно сменившись гробовой тишиной. Умбреж, в свою очередь, так и остался лежать на земле. Физиономия его выражала полнейшее недоумение. Первым моим побуждением было сбежать куда-нибудь подальше, заползти в тёмную узкую звериную нору и там умереть. Но я себя пересилил, обежал вокруг Титана и бросился на помощь своему горе-рыцарю. Но стоило мне попытаться поднять его на ноги, как Умбреж взвизгнул от боли и схватился за правое плечо. Рука у него оказалась выгнута под каким-то неестественным углом. Скорей всего, при падении он её вывихнул.

В гробовом молчании все ожидали, как отреагирует на случившееся король.

– Сочувствую вам, сэр Умбреж, – выдержав многозначительную паузу, произнёс Рунсибел. – Судьба против того, чтобы вы в числе избранных отстояли нынче свободу Истерии и нерушимость её границ. Возвращайтесь в свои покои, доблестный сэр, и я тотчас же пошлю к вам лекаря, чтобы тот вправил вывих. К счастью, увечье, что вы претерпели, легкоисцелимо. Итак, доблестные мои рыцари, проводим нашего достойного сэра Умбрежа троекратным ура!

– Ура сэру Умбрежу! – трижды рявкнули все как один рыцари и оруженосцы.

Король упорно не желал замечать, что те и другие давно привыкли относиться к старику как к ходячей насмешке над самой идеей рыцарства, как к шуту гороховому. Вышеописанный эпизод, как вы догадываетесь, нисколько не добавил Умбрежу популярности и уважения. Но слово короля было законом для всех без исключения. Поэтому, доехав до крепостных ворот с серьёзными минами, весь отряд, полагаю, оставшийся путь до неприятельских позиций проделал, сотрясаясь в сёдлах от хохота.

Я таки помог старику подняться на ноги, и мы медленно побрели к входу в его покои. Я бережно поддерживал его с левой стороны. Посередине двора он притормозил и бросил на меня растерянно-недоуменный взгляд.

– Напомни ещё раз, как твоё имя?

– Невпопад, сэр.

– А-а-а, ну да. Да, конечно же, Невпопад.

По губам Умбрежа скользнула столь хорошо мне знакомая рассеянная улыбка. И мы продолжили свой путь по двору, где войска всё ещё ожидали окончания напутственной речи короля и готовились к выступлению в поход. Рунсибел стал что-то напыщенно выкрикивать со своего балкона, но я уже не прислушивался к его словам. Моего злосчастного рыцаря и меня всё это больше не касалось. И никого из собравшихся мы с ним совершенно не интересовали. За исключением разве что одного-единственного юноши-оруженосца. Вы легко догадаетесь, кого именно. Булат Морнингстар, который стоял у стремени своего господина сэра Кореолиса, сидевшего верхом на огромном белом жеребце, всё то время, пока мы ковыляли мимо, не сводил с меня насмешливого, торжествующего взгляда. Он ликовал, он прямо-таки упивался моим унижением.

Через несколько минут войско короля Рунсибела отправилось в сторону северо-восточной границы, чтобы дать бой армии диктатора Шенка. Странное дело, в душе я им немного завидовал, всем этим воинам, а ведь прежде только о том и думал, как бы избежать участия в опасной кампании, как бы улизнуть с поля боя. Мне, признаться, было немного досадно, что возможностью в данном случае сохранить свою шкуру в целости я обязан старческой неуклюжести своего патрона сэра Умбрежа, а не собственной ловкости и предприимчивости. Старик, кстати говоря, был со всеми возможными предосторожностями вновь водворён на его мягкое ложе, где и предался безмятежному сну. Разумеется, после того, как королевский лекарь вправил ему вывихнутую руку.

Война с агрессором Шенком длилась несколько долгих недель. Сводки о ходе сражений поступали в нашу крепость нечасто. Разумеется, они были по большей части посвящены описаниям геройств наших доблестных рыцарей и вверенных им подразделений. Порой сообщалось о гибели того или иного рыцаря, и тогда замок сотрясался от стенаний и горестных воплей, товарищи павшего смертью храбрых били себя мощными кулаками в могучую грудь и клялись отомстить, быть достойными светлой памяти, и прочая, и прочая... Кстати, каждое из подобных известий сопровождалось непременным упоминанием о минимум десяти, а то и двух, и даже трёх десятках врагов, коих доблестному сэру рыцарю удалось спровадить на тот свет прежде, чем отправиться туда самому. У меня за время этой войны родилось серьёзное подозрение, что цифры потерь с нашей и неприятельской сторон, мягко говоря, здорово подтасовываются...

Чем же, спросите вы, был все эти несколько недель занят я сам? Да ничем. Хаживал через тайный лаз в королевский винный погреб и напивался допьяна, так, что на ногах едва держался. А после отлёживался в конюшне. За сэром Умбрежем довольно долгое время после его падения с Титана ходили лекари и служанки, и мои услуги ему почти не требовались, так что я был практически предоставлен самому себе. И стал всё чаще и чаще наведываться в погреб.

Каждый вечер, простившись со своим господином, почти неизменно осведомлявшимся, как меня зовут, я с соответствующими предосторожностями подкрадывался к заветной стене, тянул за камень, слегка выступавший из ровной кладки, и нырял в узкий потайной ход. Меня, к счастью, никто на этом не поймал. Но даже если б мне не повезло и о моих визитах к мехам и бочонкам кому-нибудь удалось бы проведать, то чем я, спрашивается, рисковал в этом случае? Какова могла бы быть самая суровая кара за это преступление? Допустим, меня в два счёта выгнали бы с королевской службы. Но я и сам был не прочь её покинуть, поскольку у меня не было ни малейших причин ею дорожить. А уж на то, что в случае разоблачения я покрыл бы себя несмываемым позором, мне тем более было плевать. Существовало ли вообще при королевском дворе положение более позорное, чем то, которое я и без того занимал, будучи приставлен оруженосцем к ходячему посмешищу?

В общем, к тому времени, как в крепость пришло долгожданное известие о полной победе над кровожадным Шенком, загнанным обратно в его логово в самом сердце Приграничного царства Произвола, я понял, что с меня довольно. Что замок короля Рунсибела – место во всех отношениях для меня неподходящее. И что если мне очень уж приспичит заставить других над собой смеяться, я всегда смогу этого добиться куда более лёгким способом, чем служа сэру Умбрежу: достаточно пройтись по любой улице любого города, слегка утрируя свою хромоту, и желающих с хохотом и улюлюканьем ткнуть пальцем в забавного калеку найдётся хоть отбавляй. Среди детей и взрослых, среди пьяных мастеровых и толстух-домохозяек.

Дав в своё время согласие Рунсибелу и его симпатичной супруге поступить на королевскую службу, я совершил большую ошибку. Ничему не научился, почти ничего нового не узнал. Оружием, кроме своего посоха, владеть по-прежнему не умею. Ни о каком продвижении по службе, обретении титула и богатств даже и речь не идёт. Убийца Маделайн скрылся в неизвестном направлении. Возможностей выследить его и наказать за совершённое злодейство у меня как не было, так и нет. Ну а кроме того, я всё больше утверждался в мысли, что как бы жестока ни оказалась моя месть этому ублюдку (в случае, если б мне когда-нибудь удалось его разыскать), это не дало бы ровным счётом ничего – ни счастья, ни радости – той жалкой горстке пепла, что осталась от моей матери. Единственным, кто испытал бы удовлетворение от этого акта возмездия, мог быть только я сам, моё жалкое, забитое и затравленное эго, ссохшееся за последние годы до такой степени, что реанимировать его вряд ли было мне по силам.

Короче, пора было мне сматываться. Делать ноги из крепости. Но одно соображение покуда удерживало меня от этого шага. Очень хотелось покинуть распроклятое место чуть более обеспеченным, чем я сюда заявился. Ну или уж по крайней мере кто-то должен был ответить за все унижения, которые я претерпел на так называемой службе короне и отечеству, вынужденно находясь среди таких «достойнейших» представителей человечества, как рыцари его величества и их оруженосцы. Мне необходимо было, чтобы хоть кто-нибудь из них за это поплатился. Поэтому я и решил остаться ещё ненадолго, чтобы дождаться удобного случая для осуществления своих планов.

* * *
– Едут! Едут! – гаркнул во всю мощь своих лёгких один из дозорных, нёсший караул на внешней стене крепости. Крик его долетел аж до самого замка. И вскоре на одном из холмов уже можно было разглядеть цепочку верховых. Как огромный, извивающийся серо-коричневый змей, тянулась она к стенам крепости. Войско было ещё в нескольких милях от столицы, а ликующий народ уже выстраивался в две шеренги вдоль главной улицы, чтобы лицезреть своих героев и приветствовать их восторженными воплями.

Я тоже замешался в эту толпу, но, как вы наверняка догадываетесь, нимало не разделял общего ликования. Просто ждал прибытия отряда вместе со всеми остальными зеваками. Воины очутились у главных ворот спустя час с лишним после того, как их заметил дозорный. Что и говорить, зрелище они собой являли и впрямь внушительное. Некоторые из рыцарей сложили головы в боях, но самые сильные, смелые и самые, на мой взгляд, мерзкие из них остались невредимы и с гордым видом победителей вступили в столицу. Они прямо-таки упивались восхищением толпы, хвалебными возгласами в свой адрес.

Не увидав в первых рядах торжествующих воинов-победителей своего врага Булата Морнингстара, я понадеялся было, что с ним покончено. Вы себе представить не можете, какой прилив счастья я ощутил, вообразив, что череп белокурого красавца с квадратной челюстью уже, поди, украсил собой один из парадных залов в крепости диктатора Шенка. Но нет, этим сладостным надеждам не суждено было осуществиться. Через какой-нибудь миг я увидел красавчика Булата. Он находился, где ему и надлежало – подле отвратительно живого и здорового сэра Кореолиса.

А в добавление к этому по крепости вскоре после возвращения армии пошли разговоры о необыкновенной отваге славного Морнингстара – он, дескать, обнажил меч ради спасения своего патрона, выбитого из седла, и уничтожил чуть не половину неприятельского отряда. Поздней мне удалось выяснить, что в действительности отважный Булат уничтожил всего троих воинов Шенка, двое из которых были мертвецки пьяны и не способны к сопротивлению. Но тем не менее слухи о невиданной храбрости Морнингстара, не иначе как инспирированные им же самим, продолжали циркулировать среди придворных. Поговаривали также и о том, что смельчак Булат наверняка будет произведён в рыцарское достоинство значительно раньше других оруженосцев. Поверьте, никакой зависти к нему в связи с этим я не испытывал. Во-первых, потому как сам нисколько не стремился стать рыцарем, а во-вторых, рассчитывал ко времени его посвящения быть на весьма значительном расстоянии от крепости и её обитателей.

И снова дни потянулись за днями привычной унылой чередой. А я без всякого толку ломал голову, как бы посчитаться со своими обидчиками. Надо было что-то придумать, изобрести какой-то способ, но даже проблеск мало-мальски сносной идеи не посетил меня ни разу со времени окончания войны с Шенком. И вот, представьте себе, как это часто бывает в жизни, случай осуществить мой план вдруг взял да и выпал сам собой, когда я этого совершенно не ждал.

Вот как это вышло. Однажды вечером я, по своему обыкновению, брёл к замковой стене. Настроение у меня было неплохое: я только что как следует вычистил Титана и насыпал ему полную кормушку овса. Уход за этим великолепным животным был, пожалуй, единственной обязанностью, которую я выполнял с удовольствием. Путь мой лежал к заветному потайному ходу, к королевским запасам спиртного. В последнее время я к нему здорово пристрастился, и душа у меня, можно сказать, ликовала в предвкушении выпивки. Но стоило мне поднять руку, чтобы потянуть на себя выступавший из стены камень, как откуда-то сзади раздался противный баритон Булата Морнингстара. Он меня окликнул. Я застыл на месте как вкопанный. Ведь ещё секунда, и этот бахвал застал бы меня у открывшегося лаза в погреб. При мысли о том, что могло за этим последовать, у меня аж мурашки по коже пробежали.

Морнингстар был не один, его сопровождала целая стая приятелей. Я подметил, что в его отсутствие все они до единого передвигались по земле нормально, как обычные люди, но стоило Булату затесаться в их компанию, и каждый начинал подражать его небрежной походке вразвалочку. Не исключаю, что делали они это неосознанно. Мне же при виде этой ватаги во главе с Булатом всегда казалось, что почва начинает ритмично подрагивать в такт их шагам, меня даже слегка подташнивать начинало.

– От тебя разит конским навозом, любезный оруженосец, – сладким голосом пропел Морнингстар, остановившись в нескольких шагах от меня. – Что это ты прислонился к замковой стене? Решил её подпереть, чтобы на нас не свалилась?

Это замечание вызвало у некоторых из его приятелей одобрительное хихиканье.

– Да нет, это я так, на всякий случай. Похоже, твоё самомнение после войны с Шенком так разбухло и всё ещё растёт столь быстрыми темпами, что грозит взорвать замок изнутри. Он стал слишком мал, чтобы вместить твоё «я». Но раз ты снаружи, я могу оставить свой пост. – С этими словами я отступил от стены, от того её участка, где находился тайный ход в подземелье.

Представьте себе, кое-кто из прихлебателей Булата по достоинству оценил моё остроумие. С разных сторон до меня донеслось несколько робких смешков, которые, впрочем, тотчас же стихли, стоило Булату грозно взглянуть на стайку оруженосцев. Затем он снова обратил своё милостивое внимание на мою скромную персону и пропел, сладко жмурясь:

– Ты, никак, готовил лошадь нашего доблестного Умбрежа к предстоящему турниру? Очень своевременно, осталось-то ведь всего два дня.

– Турнир, – повторил я озадаченно, словно впервые слышал о нём. И только потом вспомнил: ведь и впрямь в крепости говорили о празднестве, которое король собирался устроить в честь победы над Шенком. Показательные сражения между рыцарями – разумеется, всё должно происходить понарошку, без увечий и тем более смертельных исходов. Ну, вроде потасовки в питейном заведении, за исключением, возможно, чистоты намерений и помыслов, присущих последней. И мой Умбреж, представьте себе, также был записан в число участников.

Прежде старику нередко приходилось участвовать в такого рода соревнованиях. Однако чести себе он в них не снискал. В последние десяток-другой лет его вышибали из седла в первом же поединке. Да и чего ещё, скажите на милость, можно было ожидать от этого огородного пугала?

– Да-а, турнир, – пробормотал я. – А как же, как же, конечно, мы к нему готовимся.

– Ещё бы! – с мерзкой усмешкой подхватил Булат. – Кому и готовиться к состязанию, как не вам с Умбрежем? Твой господин всем нам продемонстрировал свой способ подготовки к турниру, когда свалился с лошади во время построения отряда.

Оруженосцы, окружавшие Булата, так и покатились со смеху при этом его замечании.

Мне нечего было ему ответить. Принуждённо улыбнувшись, я отвёл взгляд в сторону и приготовился было уйти.

– Зачем же ты нас покидаешь, Невпопад? – осклабился Морнингстар.

– А зачем бы мне с вами оставаться, Булат? – в тон ему ответил я.

– Мы же так мило болтаем. Так по-дружески. В конце концов, все здесь присутствующие – оруженосцы, и это нас объединяет. Кое-кому, правда, недолго осталось пребывать в этом звании. – Он горделиво выпрямился. – У некоторых на роду написано иное. И судьба к ним благоволит.

Господи, опять это до оскомины надоевшее слово!

Я потёр переносицу. Потребность в алкоголе заявляла о себе всё настойчивей. Мне прямо-таки зверски, как никогда прежде, хотелось выпить. Горло так и сжималось от предвкушения того, как по нему польётся живительная влага. Я сглотнул.

– Булат, тебе не наскучил этот разговор? Лично я, если у тебя нет ко мне неотложных дел, предпочёл бы...

– Я просто понять хочу, Невпопад, – перебил он меня.

– Что именно? – с едва скрываемой досадой спросил я.

– Понять, каково это... быть неудачником, вечно находиться в проигрыше.

Признаться, я сам не ожидал, что его слова так меня заденут. Мне следовало в ответ пожать плечами и молча уйти, но меня словно кто-то дёрнул за язык, и я запальчиво произнёс:

– Тебе что же, Морнингстар, больше заняться нечем, кроме как меня постоянно подначивать и травить? Прямо какой-то мастер травли, честное слово. Я что тебе, олень или дикий кабан? Уж лучше б ты всамделишной охотой занялся, что ли.

Морнингстар долго мне не отвечал. Его приятели, затаив дыхание, ждали, как он отреагирует на мои слова. Из-за туч выглянула луна, и казалось, ей тоже сделалось любопытно, чем кончится наша словесная дуэль.

Булат вопреки моему ожиданию не вышел из себя и ни на шаг ко мне не приблизился. Только улыбка на его самодовольном лице стала, может, чуть менее торжествующей.

– Пусть так, – произнёс он и, пожав плечами, прибавил: – Но это куда лучше, чем... чем слыть придурком и посмешищем. Чем всегда, и всем, и во всём проигрывать.

И тогда я принял его вызов, не ведая, чем это для меня впоследствии обернётся.

– Запомни, Морнингстар, я не Умбреж. Я сам по себе. Что бы старик ни делал, ко мне это отношения не имеет.

– Глупости, ещё как имеет! Мы все, – тут он обвёл жестом руки ватагу своих приятелей, – купаемся в лучах славы наших сэров рыцарей, мы делим с ними эту славу и гордимся их деяниями. А стоит рыцарю сплоховать... И это наносит ущерб репутации его оруженосца.

Мы все, кроме тебя, конечно, пережили немало счастливых минут, минут триумфа. Мы сумели достойно себя проявить. И то же самое относится ко всем нашим патронам. А ты чем похвалишься, Невпопад? Имей в виду, я, между прочим, не только будущий рыцарь, меня и науки тоже интересуют. Так вот, мне даже с чисто научной точки зрения интересно, как ты себя должен чувствовать в шкуре вечного неудачника. – Тут его тон стал ещё более насмешливым. – Постоянно ли тебя гнетёт мысль о собственной никчёмности? Или ты подвержен частым приступам тоски и уныния? Или успел уже настолько отупеть от безделья и от позорной непригодности своего рыцаря к несению службы, что всякую чувствительность потерял? Ответь, сделай милость.

– Ты меня недооцениваешь, Морнингстар. И сэра Умбрежа, кстати говоря, тоже. – Вот уж это, как вы понимаете, было чистейшей воды ложью. Мне от сознания собственной никчёмности хотелось бежать из замка без оглядки, а Умбреж был непригоден ни к чему на свете.

– Да что ты говоришь?! Может, ты готовишь для всех нас какой-нибудь сюрприз? Не иначе как Умбреж собирается стать победителем турнира? О, как бы я желал взглянуть на это! Хоть одним глазком. А вы что скажете, друзья?

Друзья не замедлили ответить ему угодливым хихиканьем. Мне даже почудилось, что и луна в небе легонько качнулась, прыснув со смеху.

Чаша моего терпения переполнилась, и прежде, чем я успел сообразить, что происходит, из груди у меня сами собой исторглись слова:

– Насколько же, интересно знать, велико твоё желание увидеть его победителем?

В голосе моём Булат отчётливо расслышал вызов. Он сделал шаг в мою сторону, прищурился и недоверчиво тряхнул головой. Ещё бы, мне и самому с трудом верилось, что я в самом деле это произнёс. Но отступать было поздно.

– Так ты мне пари предлагаешь, так?

Я молчал, отчаянно надеясь, что Булат и вся стая, посмеявшись, наконец уберутся куда-нибудь. Но не тут-то было! Вышло так, что я сам проделал брешь в своём панцире, и Булат не замедлил ткнуть в неё остриё клинка.

– Десять совов, – азартно выкрикнул он и тут же скороговоркой добавил: – Нет, удваиваю! Двадцать соверенов!

– Но у меня нет таких денег.

– Ага, отказываешься от пари?! Знаешь, что выигрыш за мной!

– При чём здесь выигрыш и проигрыш? – солгал я. – Просто мне нечего поставить против твоей двадцатки, и в таком случае пари заключено быть не может. Это было бы против правил. Сам знаешь, не мне тебя учить.

– На кон не только деньги ставят, – подумав, возразил Булат, – но и многое другое. Я готов принять в качестве ставки твоё обещание в случае проигрыша стать мне слугой на какой-нибудь срок. Я тебе буду поручать самые противные из своих обязанностей оруженосца. Вот так и договоримся. – Он вытащил из кармана и подбросил на ладони кожаный мешочек с монетами. – Моё золото против твоих трудов. Что скажешь?

Получалось, что этот сукин сын меня переиграл. Я уныло кивнул.

Но Булату этого показалось мало.

– Джентльмены, – обратился он к своим приятелям. – Не желаете ли принять участие в нашем пари?

Из здоровых глоток оруженосцев вырвались возгласы согласия и одобрения. С весёлым хохотом они стали выуживать монеты из своих денежных мешочков. По двадцать соверенов каждый! Что ж, они могли себе это позволить. Все как один были отпрысками богатых и именитых семейств и получали от отцов или опекунов щедрое содержание. Я же, в противоположность им, мог рассчитывать только на везение, на свою изворотливость и на свой ум. В наличии последнего, однако, приходилось серьёзно усомниться, учитывая события последних минут.

– Ответь же, Невпопад, – требовательно произнёс Морнингстар. – Пари между нами заключено, ведь так?

До чего ж заносчивы, до чего уверены в себе, в своих силах и в своей правоте эти рыцарские сынки! Через несколько лет они сделаются взрослее и ещё хвастливее, ещё наглее, чем ныне. От них всего можно будет ждать. Если они уже сейчас ценят себя столь высоко. Итак, совершенно очевидно, что в их лице подрастает новое поколение доблестных, благородных рыцарей, готовых целыми отрядами насиловать трактирных служанок, когда выпадет такая возможность.

«Задай же им всем! – прозвучал настойчивый голос в глубине моего существа. – Найди какой-нибудь способ с ними поквитаться! Придумай что-нибудь! Действуй!»

– Да, – сказал я.

Мне стало любопытно, как они отреагируют на моё согласие. В течение нескольких мгновений я даже льстил себя надеждой, что проявленная мной стойкость вызовет у них хотя бы подобие уважения. Но юнцы лишь расхохотались, дружной компанией двинувшись от меня прочь и на ходу вслух перечисляя все тяжёлые и унизительные поручения, какие мне придётся выполнять в качестве их слуги после неизбежного проигрыша. Но Булат вдруг вспомнил что-то важное, оставил своих приятелей и бегом возвратился ко мне.

– Вот ещё что, Невпопад, – с угрозой произнёс он. – Когда ты проиграешь, не надейся улизнуть из крепости. Лучше сразу оставь всякие мысли о побеге. Пари есть пари, и мы шутить не любим. Заруби это себе на носу. Попробуешь спастись бегством, уж мы тебя догоним. И накажем, не сомневайся. – По тону его голоса, по стальному блеску глаз можно было без труда судить о реальности высказанной угрозы. – Согласно кодексу чести, ты в таком случае будешь нам служить долгие-долгие годы, а вдобавок тебя в цепи и кандалы закуют, чтобы поубавить прыти. Приятного тебе вечера, Невпопад. – Морнингстар с издевательской улыбкой сделал вид, что отдаёт мне честь. И вернулся к своим дружкам.

Некоторое время спустя я сидел в винном погребе, уставив неподвижный взор в серую стену и покачивая, словно ребёнка, мех с вином, который обеими руками прижимал к груди. И повторял как заклинание:

– Я в западне. В западне...

И это было правдой. Из одного только глупого бахвальства я позволил Морнингстару и его прихвостням вовлечь себя в гибельное пари. И что, чёрт побери, мне было с этим делать? У моего патрона сэра Умбрежа, разумеется, не имелось ни малейшего шанса победить на турнире. А у меня не было решительно никакой возможности раздобыть необходимую сумму, чтобы расплатиться с участниками спора. Оруженосцам за службу не платили ни гроша. Стол, кров и боевой опыт – вот всё, чем вознаграждались их труды на благо рыцарей-патронов. Юношам из богатых семейств, то есть всем, кроме меня, перепадало кое-что от любящих родственников. Я же был один на свете и рассчитывать мог только на себя. Обратиться к Умбрежу с просьбой о ссуде я бы ни за что не решился. Старик был на редкость прижимист и вдобавок терпеть не мог всяческих пари и любых игр на деньги. Считал это позорной практикой, недостойной настоящего рыцаря и джентльмена. Если б я даже и попытался ему объяснить, что в случае моего проигрыша он рискует остаться без оруженосца, поскольку я попаду в кабалу к своим противникам, это вряд ли произвело бы на него впечатление. Он, говоря по правде, прекрасно обошёлся бы без моих услуг, в которых почти не нуждался, и легко позабыл бы о моём существовании. Мало того, ему без меня, возможно, стало бы вообще легче жить, ведь в этом случае сэру Умбрежу не приходилось бы по нескольку раз на дню осведомляться, кто я такой и как моё имя.

Положение, одним словом, было безнадёжным.

А после... когда я присосался к меху с вином... меня вдруг осенило. Идеи, подобные той, что пришла мне в голову, вспыхивают в мозгу внезапно, как молния, и озаряют всё сознание ярким, слепящим, радостным светом. Боже, до чего ж простым оказался найденный мной выход! Я уже нисколько не боялся предстоявшего турнира, напротив, ждал его с великим нетерпением.

* * *
В день, назначенный для состязания, погода выдалась на славу.

И, пожалуй, впервые за время службы при дворе короля на душе у меня было радостно и светло. Всё, что происходило вокруг, было мне интересно, всё меня занимало.

У кромки поля, где должны были проходить поединки, стояла почётная трибуна для короля Рунсибел а и королевы Беатрис. С обеих сторон этого нарядного павильона реяли флаги и разноцветные ленты, стражники числом не менее десятка стояли навытяжку у самой трибуны – не потому что их величествам всерьёз что-либо угрожало, а просто согласно заведённому порядку. Рыцари в полном боевом облачении один за другим промаршировали перед королевской четой, чётко печатая шаг и отдавая их величествам честь своими обнажёнными мечами. А тем временем их могучие и холёные лошади, которым также предстояло принять участие в ристалище, меланхолично потряхивали торбами, жуя овёс, на противоположном конце площадки.

Я то и дело поглядывал на своего сэра Умбрежа. Не могу вам передать, как я обрадовался, убедившись, что он вышагивает перед почётной трибуной столь же браво, как и остальные рыцари. И когда все они, обнажив мечи, отсалютовали Рунсибелу и Беатрис, старик, слава богу, не выронил своё оружие в момент взмаха. Я с ужасом себе представил, что случилось бы, если б слабые старческие пальцы не удержали рукоятку и меч, взвившись в воздух, долетел бы до самой трибуны, обезглавив короля на глазах у королевы и всего двора. Разумеется, ни о каком турнире после подобного несчастья и речь бы не шла, а заодно можно было бы и моё пари с Булатом и его дружками считать недействительным, но... Такой ценой...

«Нет уж, – подумал я, тряхнув головой, чтобы отогнать наваждение, – пусть будет как будет».

Оруженосцев разделили на две команды, обе выстроились шеренгами на противоположных сторонах поля. Порядок проведения поединков между рыцарями был определён и установлен заранее. К счастью для меня, Булат Морнингстар и я оказались в разных шеренгах. Мы с трудом друг друга различали, так велико было разделявшее нас расстояние. Но тем не менее я чувствовал на себе его взгляд, исполненный злорадного торжества. Он небось представлял себе, какую тяжёлую, грязную, унизительную работу взвалит на мои плечи, выиграв пари. Окажись я на его месте, я бы наверняка сейчас думал о том же самом. А вообще-то нет, будь я таким самовлюблённым наглецом, как он, мне только и осталось бы, что размозжить свою глупую голову первым попавшимся под руку булыжником.

Королю передали списки участников поединков, и рыцари заняли места у выходов на поле согласно установленной очерёдности. Сэру Умбрежу предстояло участвовать в первом из боёв. Это считалось большой честью. Не иначе как сам Рунсибел доверил старику начать турнир. Король по-прежнему питал слабость к Умбрежу, в глазах его величества престарелый рыцарь, несмотря ни на что, оставался тем же отважным, искусным, непобедимым воином, каким был когда-то.

Противником Умбрежа в первом его поединке оказался могучий и испытанный в боях рыцарь, сэр Овенберт по кличке Овен. Прозвище это он снискал себе поистине бараньим упрямством, а также и неустрашимостью в поединках, из которых редко когда выходил побеждённым. Я согласно своим обязанностям проверил, в порядке ли доспехи и оружие моего патрона. Сэр Умбреж выглядел на удивление бодрым и оживлённым. Таким я его, пожалуй, ещё не видел.

– Хорошая выдалась погодка для турнира, а, сынок? – подмигнув, спросил он меня.

– О да, сэр. – При слове «сынок» меня аж передёрнуло.

Он опустил руки, и я проверил, надёжны ли застёжки на его грудной и спинной пластинах. Они оказались в полном порядке. Тогда я перешёл к оплечью и закончил тем, что натянул ему на тощие кисти латные рукавицы.

– Благодарю за помощь, – сказал старик.

– Рад служить вам, милорд.

– А звать тебя?..

Я вздохнул.

– Невпопад, сэр. Ваш оруженосец.

Сэр Умбреж, как это нередко с ним бывало, взглянул на меня, словно впервые увидал, и озадаченно поинтересовался:

– Когда же это ты успел поступить ко мне на службу?

Попытки растолковать ему, сколько времени он уже является моим господином и, с позволения сказать, учителем, я уже давным-давно оставил. Всё равно старый шут гороховый это начисто забывал, как, впрочем, и всё на свете. Поэтому я не моргнув глазом соврал:

– Да нынешним утром, сэр!

– А-а! Тогда добро пожаловать.

– Счастлив служить под вашим началом, сэр.

Старик побрёл к Титану, бряцая доспехами, я его придерживал под локоть. Он вышагивал уверенно и держался очень прямо, не иначе как на него подействовала сама атмосфера турнира. Я про себя молился, чтобы он, чего доброго, не грохнулся со спины могучего жеребца до начала поединка с Овном, и существа из высших сфер прислушались к моим молениям. Умбреж молодцевато взошёл по ступеням помоста, у края которого стоял осёдланный конь, перекинул тощую ногу через седло и взгромоздился на красавца Титана. После непродолжительного раздумья старик взял в левую руку длинное копьё, украшенное бело-зелёной лентой. Щит он придерживал правой.

Я бросил взгляд на противоположный конец поля, где к поединку подготовлялся сэр Овен. Он тоже был в седле, но сквозь поднятое забрало на его лице читалась озабоченность. Что-то шло не так, как он рассчитывал. Королева, как предписывали турнирные правила, поднялась со своего кресла, держа в руке пурпурный платок из тончайшего шёлка. Клочок яркой ткани трепетал под порывами лёгкого ветерка. Вся толпа, собравшаяся вокруг поля, замерла в ожидании сигнала её величества. И вот королева взмахнула платком. Зрители, вся многотысячная толпа, разразились криками ликования. Турнир начался.

Сэр Умбреж опустил забрало своего шлема. То же проделал и сэр Овен. Оба галопом направили своих коней к середине ристалища. Булат Морнингстар скалил зубы в счастливой улыбке. Он уже предвкушал, как Овен выбьет старика из седла в первые же секунды поединка. Рыцари скакали навстречу друг другу, Титан, подгоняемый сэром Умбрежем, прибавил шагу...

А конь Овена с галопа вдруг перешёл на неторопливую рысь.

Несмотря на опущенное забрало сэра Овена, было очевидно, что рыцарь находится в замешательстве. Он опустил голову, с недоумением разглядывая своего коня сквозь прорези в забрале, потом пришпорил его, громко выкрикнув какую-то команду, но эти усилия возымели неожиданный для него эффект: конь стал двигаться вперёд ещё медленнее, чем прежде, и даже головой помотал.

Сэр Умбреж, замахнувшись, угодил своим копьём чуть ниже латного воротника Овна, на уровне ключицы могучего рыцаря. Этого удара, усиленного броском мощного корпуса Титана, оказалось достаточно, чтобы бедняга Овен сперва откинулся назад в своём седле, а затем, потеряв равновесие, свалился наземь с оглушительным грохотом. Я бросил быстрый взгляд на Булата Морнингстара. Улыбки на его самодовольном лице словно и не бывало.

Зрители и участники турнира встретили поражение сэра Овенберта озадаченным молчанием. Он пользовался всеобщим почётом, и мало кто мог сравниться с ним в искусстве владения копьём. Умбреж вернулся к кромке поля, пустил Титана кругом, успокаивая животное после стычки, и поднял забрало своего шлема. Вид у него был не менее растерянный, чем у большинства зрителей. Конь Овена, казалось, всё никак не мог прийти в себя после столкновения с Умбрежем и его Титаном. Его даже слегка пошатывало.

Сэр Овенберт, с трудом поднявшись на ноги и сфокусировав взгляд на Умбреже, церемонно поклонился ему как победителю и побрёл прочь с ристалища. И лишь после этого толпа зрителей шумно приветствовала Умбрежа. Аплодисменты, сперва недружные, через несколько секунд, после благосклонного кивка его величества, стали просто громовыми. Тут-то я и вспомнил слова Морнингстара насчёт оруженосцев, купающихся в лучах славы своих наставников.

Что же до самого Булата, то на Умбрежа он так и не взглянул. Зато с меня глаз не спускал. Он явно заподозрил, что старик расправился с Овном не без моего участия. Но откуда ему было знать, в чём оно заключалось? Я себя утешал этой мыслью и старался не стушеваться под его пристальным, тяжёлым взором, держаться естественно и ни в коем случае не отводить глаз, чтобы не выглядеть виноватым. Даже отсалютовал ему, после чего Булат тотчас же повернулся к своим приятелям, сделав вид, что обсуждает с ними какой-то важный вопрос.

За первым поединком последовали другие, и проигравшие выбывали из турнира, победители затем сражались друг с другом. Таким образом участников оставалось всё меньше и меньше. Их число неуклонно сокращалось, и сэр Умбреж бился поочерёдно со всеми оставшимися.

Он их всех одолел.

Одного за другим, он победил всех без исключения. Зрители пребывали в чрезвычайном волнении. Едва ли не каждый из них отдавал себе отчёт, что является свидетелем небывалого, удивительнейшего события. Умбреж, этот горе-рыцарь, которому лишь по особому к нему благоволению Рунсибела доверили открыть празднество, должен был выбыть из турнира после первого же поединка, но вот поди ж ты – старик побивал молодых и крепких соперников одного за другим и не потерпел ни одного поражения! На глазах у изумлённой публики он в считанные часы превратился из посмешища, из ходячего недоразумения в героя дня, словно сам Господь, протянув из заоблачных высот к ристалищу всемогущую свою десницу, похлопал старого воина по плечу и одарил его небывалой силой и невиданной ловкостью.

По правде говоря, без Господа тут и в самом деле не обошлось. Вернее, без Господнего дара. Я имею в виду не что иное, как плод виноградной лозы. И те горячительные напитки, что из него производит род людской для собственного своего увеселения. Вино, хранящееся в королевском погребе, нашло свой путь, признаться, не без моего участия, в кормушки лошадей, на которых рыцари должны были гарцевать по ристалищу, состязаясь в силе и ловкости. Неплохо разбираясь в достоинствах любых напитков, я отыскал в королевском хранилище необыкновенно крепкое вино и плеснул изрядное его количество в тот короб, где хранили корм для лошадей. Разумеется, ещё прежде я наполнил кормушку нашего Титана отборным овсом. Без всякого алкоголя. Утром лошади участников турнира, пожевав овса и сена, всё равно что пивную посетили. Короче, каждый из рыцарей выезжал на турнирное поле на жеребце, находившемся, мягко говоря, не в лучшей форме. А если сказать попросту, несчастные животные были пьяны как сапожники. Верней, применительно к лошадям более уместно будет заменить «сапожников» «кузнецами».

Никому из зрителей и участников состязания даже в голову не пришло заподозрить во всём происходившем какой-либо подвох. Это было бы неслыханным попранием всех незыблемых норм и правил, законов, кодекса рыцарской чести. Король, придворные, рыцари, зрители – все были глубоко убеждены, что никто и помыслить не посмеет ни о чём подобном. Именно на это я и рассчитывал.

Мой патрон расправился тем временем с Юстусом, что доставило мне особую радость. Пристыжённый Юстус, кое-как поднявшись с земли, нетвёрдой походкой брёл к ограждению, чтобы пройти в калитку, и вёл в поводу своего коня, поступь которого казалась ещё менее уверенной, чем у его хозяина. Я краем глаза наблюдал за обоими, подавая старику Умбрежу напиться.

– Кажется, я всех победил? – с сомнением в голосе осведомился мой патрон.

– Ну да, сэр, похоже на то.

– Как же такое могло случиться? – недоумевал он.

Я вгляделся в его морщинистое лицо. В глазах у старика появилось какое-то новое, прежде мною не виданное выражение. Мне сделалось немного не по себе, сам не знаю почему. И я торопливо, с заискивающей улыбкой пробормотал:

– Не иначе как боги турниров и состязаний нынче решили быть к вам милостивыми, сэр.

Мне хотелось надеяться, что Умбрежу такое объяснение покажется вполне убедительным. Он ведь почти слабоумный.

Но старый рыцарь вновь смерил меня холодным, испытующим взглядом. Мне почудилось, что с глаз его вдруг спала какая-то пелена и он стал против обыкновения вполне ясно осознавать происходящее. Я поёжился. Потом наклонился к его наголеннику, присел на корточки, поправил застёжку и, не поднимая головы, буркнул:

– Последний противник, милорд. Сэр Кореолис.

– Кореолис.

– Владелец Срединных земель, сэр.

– А я – сэр Умбреж из Пылающего Испода.

– Воистину так, милорд. – Я кивнул, и тут железная рука вдруг ухватила меня за плечо и без всякого усилия подняла на ноги.

Он пристальным своим взглядом буквально прожёг меня насквозь и суровым голосом произнёс:

– А ты – Невпопад из Ниоткуда. Мой оруженосец. Ведь так?!

– И это верно, сэр. – Я от страха чуть не обделался, так неожиданна и глубока была произошедшая с ним перемена.

Мы долго молчали. Казалось, сэр Умбреж собирался о чём-то меня спросить. Он помрачнел, сдвинул брови... Но тут прозвучали фанфары, призывая рыцарей к последнему из боёв. Я помог старику подняться по ступеням помоста, он занёс ногу, чтобы сесть в седло, но вдруг обернулся ко мне и сердито заявил:

– На сей раз я проиграю!

– Надеюсь, что нет, сэр, – выдавил я, еле шевеля помертвевшими губами.

Он откашлялся и, послав мне свирепый взгляд, сел в седло и выехал навстречу противнику. Готов поклясться, даже Титан, прежде чем пуститься в резвый галоп, посмотрел на меня с осуждением, так, словно успел откуда-то узнать о моём плутовстве. А что, может, так оно и было? Вдруг лошади умеют разговаривать друг с другом, обмениваются мыслями? Или умный конь каким-то образом догадался, что его приятелей подпоили и что повинен в этом я. Но скорей всего, мне это просто померещилось. От волнения ещё и не такое может почудиться. Ведь сэр Умбреж, чего доброго, и впрямь осуществит свою угрозу – проиграет Кореолису, и тогда все мои усилия пойдут прахом. Оруженосцы будут праздновать победу, а я стану их слугой.

Такого крупного, высокого жеребца, как у сэра Кореолиса, было не сыскать не только в столице, но, не сомневаюсь, даже и во всём королевстве. Кличка у этого роскошного белоснежного зверя с пышной гривой была Костолом. Кореолис распорядился, чтобы его любимца кормили отдельно от других лошадей особым кормом, и Булат Морнингстар беспрекословно выполнял этот приказ своего патрона. Но короб со съестными припасами Костолома оказался вполне для меня доступен, поскольку стоял в общей конюшне, где я знал каждый уголок. Ввиду невероятных размеров жеребца я плеснул в его корм вдвое больше спиртного, чем получила, по моим приблизительным расчётам, каждая из остальных лошадей. И теперь, глядя на роскошное белоснежное животное, терзался сомнениями: достаточно ли он опьянел, этот великан Костолом? Не следовало ли мне попотчевать его более щедрой порцией вина?

Но вот сэр Кореолис опустил забрало шлема и легонько тронул поводья. Костолом резво поскакал вперёд. У меня упало сердце. Вспомнив, как лихо толстый рыцарь разделался за время турнира с несколькими противниками, я мысленно представил себя рабом Булата Морнингстара. Похоже было, что именно эта участь уготована мне на ближайшие несколько лет. Я перевёл взгляд на Булата. Он с гордым предвкушением взирал на своего рыцаря и на могучего жеребца. Конь величаво вскинул голову. Я выругался сквозь зубы. Противники остановились напротив друг друга, их разделяло расстояние, достаточное для разбега лошадей. Оба, сэр Умбреж и сэр Кореолис, вооружились копьями и ждали лишь сигнала королевы, чтобы сойтись в поединке.

Беатрис поднялась на ноги и обвела взором все трибуны, где восседали придворные, всех зрителей, толпившихся у ограждений ристалищного поля. Она нарочно медлила, словно поддразнивая окружающих. Ведь это был последний бой турнира. Но вот наконец губы королевы дрогнули в лукавой улыбке, и в воздухе мелькнул пурпурный лоскут.

– И-й-е-е-й! – выкрикнул сэр Кореолис, пустив своего коня навстречу противнику. Умбреж понёсся на него с подобным же кличем. Оба рыцаря нацелили копья друг на друга. Моё сердце перестало биться.

Футах в десяти от сэра Умбрежа и Титана Костолом вдруг споткнулся и упал. Это было совершенно неожиданно. Только что скакал размашистым бодрым галопом – и на тебе: все четыре крепких ноги словно разом подкосились, и конь вместе со всадником оказался на земле. То, что несчастный жеребец не переломал себе при этом кости, лично я считаю просто неслыханной удачей. Не менее удивительным казалось мне и отсутствие каких-либо увечий у Кореолиса. Правда, к числу удач я это обстоятельство никак не мог причислить. По сугубо личным соображениям. Меня вполне устроило бы приземление Костолома на спину, так, чтобы мощный круп подмял под себя всадника и раздавил его вместе с панцирем. Какой сладкой музыкой отдался бы тогда у меня в ушах скрежет металлических доспехов! Но толстяку повезло – он вылетел из седла и упал в нескольких шагах от своего коня.

Над полем повисла гробовая тишина. Все молча ждали дальнейшего развития событий. Костолом лежал на спине, задумчиво поводя по сторонам своими огромными чёрными глазами. Наверняка перед ним сейчас кружились в воздухе целые табуны пурпурных единорогов. Сэр Умбреж натянул поводья, остановив Титана, и с остолбенелым видом воззрился на распростёртого белоснежного жеребца и на всадника, который как раз поднимался с земли и стаскивал с головы шлем.

– Победителем турнира объявляю сэра Умбрежа! – крикнул король, и это послужило сигналом ко всеобщему ликованию. От рёва толпы у меня зазвенело в ушах, так все надрывались, поздравляя сэра Умбрежа. Старик смущённо раскланивался на все стороны и похлопывал Титана по мощной шее.

Толпа долго не могла угомониться, и лишь когда приветственные крики немного стихли, сэру Кореолису удалось перекрыть их своим зычным голосом.

– Обман! – вопил он, обнажив меч и грозя им сэру Умбрежу. – Подлог и надувательство! Я не признаю себя побеждённым! Мой конь споткнулся, только и всего! Но сэр Умбреж не одолел меня в бою! Мы даже копья не скрестили!

Зрители затихли. А когда умолк и Кореолис, королева Беатрис взялась лично уладить недоразумение.

– Для того чтобы участвовать в турнирах и тем более в них побеждать, – сухо произнесла она, – рыцарям надлежит уметь держаться в седле. Меня удивляет, что вы этого не знаете, сэр Кореолис. И если вы оказались неспособны...

– Он это подстроил! – взревел Кореолис, прервав назидательную речь королевы. Лицо толстяка побагровело от ярости. – Он или его распроклятый оруженосец! Или же... – Тут он захлебнулся от злости и указал на Умбрежа остриём меча. – Сразимся пешими, сэр Умбреж! На мечах! Я вас вызываю, слышите?!

– Мне сегодня столько пришлось биться, – мягко возразил ему старик, глядя на толстяка сверху вниз и по-прежнему сжимая в руках поводья. – А ведь я не столь молод, как вы и остальные. Так давайте же покончим дело миром и не будем нагнетать...

– Я не побеждён! Не побеждён! Если вы не трус, принимайте вызов!

И вновь над полем повисла мёртвая тишина. Все, затаив дыхание, ждали развязки. События полностью вышли из-под моего контроля и стали развиваться самым пагубным, самым чудовищным образом. Пари я уж точно проиграл, а вдобавок меня ещё и совесть замучит, когда Кореолис искрошит беднягу Умбрежа на мелкие кусочки.

Я знал, что мне следовало сделать. Я должен был выбежать на середину поля и честно во всём признаться. Рассказать всей толпе о моей проделке. Не знаю уж, какому наказанию меня бы за это подвергли. Не иначе как весьма суровому. Но как ещё можно было предотвратить расправу над придурковатым немощным стариком, не сделавшим мне никакого зла?

Я пытался заставить свои ноги шевелиться, но они меня не слушались. Я хотел с места выкрикнуть, что виноват во всём, но язык отказался мне повиноваться. Он словно прирос к нёбу. Мне и губ было не разомкнуть. В общем, страх меня полностью парализовал. Трусость, которой я был наделён с избытком, снова взяла надо мной верх. Поверьте, я всей душой желал предотвратить расправу над Умбрежем, мне было мучительно стыдно от мысли, что вот сейчас этот великан Кореолис без всяких усилий его прикончит. Но в то же время... В то же время я не мог не думать и о расправе, которую надо мной учинят взбешённые рыцари и оруженосцы, стоит мне только заикнуться о содеянном. И, как всегда, забота о собственной безопасности оказалась для меня куда важней соображений чести и справедливости,

В общем, я стоял на своём месте, ожидая вполне предсказуемой развязки поединка.

Сэр Умбреж, даже не взглянув в мою сторону, спешился и вынул из ножен свой рыцарский меч. Зрители молча наблюдали за его действиями. Никто на сей раз не издавал приветственных криков: все понимали, что уготовано несчастному старику, и мысленно с ним прощались. Хотя турниры являлись всего лишь состязанием рыцарей в силе и ловкости, в выносливости и владении оружием, в умении держаться в седле, и, согласно правилам поединков, противникам воспрещалось не то что убивать, а даже ранить друг друга, в данном случае, учитывая могучее сложение Кореолиса и старческую немощь Умбрежа, а также и то, в какой ярости пребывал толстяк, за жизнь моего патрона никто и нипочём бы не поручился. Одного крепкого удара копьём или мечом могло оказаться вполне достаточно, чтобы прикончить старого рыцаря. И Кореолиса вряд ли обвинили бы в злом умысле. Даже при самом строгом соблюдении правил в любом поединке есть место случайности, несчастливому стечению обстоятельств, одним словом, невезению.

Противники между тем начали сходиться и остановились на середине поля, в нескольких шагах друг от друга. Умбреж, казалось, с трудом удерживал в руке тяжёлый меч. Но вид у него при этом был на удивление безмятежный.

«Бедный слабоумный старикан, – подумал я. – Единственный из всех участников и зрителей турнира, кто не подозревает о готовящейся расправе».

Я даже усомнился, отдаёт ли он себе отчёт, где находится и что ему следует делать.

Сэр Кореолис с рычанием бросился в атаку на Умбрежа. Толстяк действовал без всяких затей, без предварительного обмена ударами с целью обнаружения слабых мест в защите противника, он шёл напролом, будучи уверен, что никакой обороны в данном случае нет и быть не может. Он рассчитывал на свою невероятную силу, которой мало кто мог противиться. И ещё ему не терпелось дать выход ярости. Он взмахнул мечом, и я инстинктивно втянул голову в плечи. Великан действовал наверняка, в этом не могло быть сомнений.

Движение Умбрежа оказалось столь изящным, лёгким и вместе с тем столь точно рассчитанным, что я, признаться, его даже не уловил. Ну не видел я ни поворота его иссохшей кисти в латной рукавице, ни того, как его клинок поднырнул под самую рукоятку меча Кореолиса. А ведь у меня, заметьте, был на редкость зоркий глаз опытного охотника, жителя лесов! Поэтому уверен: ни один из зрителей, а уж тем более Кореолис, также не мог разглядеть его ловкий финт. Все мы только одно и увидели – как меч толстяка внезапно взметнулся в воздух и, описав дугу, со звоном пролетел по воздуху в дальний конец ристалища. И вонзился в землю точно между ступнёй окаменевшего от ужаса и неожиданности Булата Морнингстара. Оруженосец, лицо которого вмиг приобрело пепельный оттенок, тупо уставился на рукоятку, которая, качнувшись из стороны в сторону, замерла прямо у него под носом.

Прежде чем сэр Кореолис успел понять, что случилось, старик Умбреж прижал остриё своего меча к его горлу.

– Соблаговолите признать своё поражение! – на удивление звонким, внезапно помолодевшим голосом потребовал Умбреж.

Ай да старикан! Я просто глазам своим не верил! И откуда только у него взялась такая молодцеватая выправка, такая стать, такая уверенность в движениях? Я, как наверняка и все прочие свидетели этой сцены, ни секунды не сомневался, что в случае отрицательного ответа он прирежет Кореолиса одним движением. И будет прав! Толстяк сделал единственное, что ему оставалось: сдавленным голосом просипел:

– Сдаюсь.

Ох, что тут началось! Этого не описать никакими словами. Их величества аплодировали, не жалея своих монарших ладоней, и выкрикивали хвалы Умбрежу вместе со всеми. Я зажал уши пальцами, чтобы не лопнули барабанные перепонки, так оглушительно вопила ликующая толпа. Разум отказывался верить в случившееся. А ведь это был час и моего триумфа! Мне, наверное, стоило бы с торжеством взглянуть на Булата Морнингстара, насладиться его замешательством, демонстративно потереть друг о друга большой и указательный пальцы, намекая на свой немалый денежный выигрыш. Но я просто глаз не мог отвести от сэра Умбрежа, победителя турнира.

Он тоже смотрел на меня в упор.

Взглядом, не сулившим мне ничего хорошего.

11

Вечером мне пришлось довольно долго возиться с Титаном. Я его мыл, чистил, поил, одним словом, уделил красавцу коню максимум времени и внимания. Ещё бы, он ведь, поди, за истёкшие пару десятков лет ни разу так не выкладывался, как нынче! Со стороны крепости до конюшен долетал шум празднества – король закатил пышный банкет по случаю окончания турнира. Я участия в торжестве не принимал, настроение было не то. Решил, что там и без меня обойдутся и что вряд ли моё отсутствие кого-либо огорчит. Забота о коне была для меня куда важней, чем пирушка в кругу малосимпатичных людей.

Покончив со своими обязанностями в конюшне, я вышел наружу и устало побрёл через крепостной двор. Тишина, которой он был окутан, показалась мне таинственной и даже зловещей, стоило только вспомнить невероятное оживление, царившее здесь днём, всего каких-нибудь несколько часов назад. Единственным, что нарушало пугающее безмолвие, помимо отдалённого гула голосов из крепости, был стук моего посоха о булыжники. И вдруг в это равномерное клацанье вплёлся ещё какой-то звук, доносившийся явно не из пиршественного зала. Слишком он близко раздавался. Я напряг слух. За мной кто-то шёл. Шаги быстро приближались, и я оглянулся, заранее зная, кто были мои преследователи.

Разумеется, я не ошибся. Вдогонку за мной пустились Булат Морнингстар и несколько его приятелей. В лунном свете, заливавшем двор, я хорошо их разглядел. Все они как один были недовольны и мрачны. Вернее, в выражениях их лиц угадывалось наряду с недовольством и мрачностью предвкушение расправы над тем, кто вверг их в такое состояние, кто осмелился их рассердить. Ни у кого из стаи не было при себе оружия, на это я сразу обратил внимание. Только по паре кинжалов в ножнах свисало с поясов, как обычно. Эта компания, похоже, ни капельки не сомневалась, что я стану для неё лёгкой жертвой.

Я уже не раз упоминал, что в случае опасности вполне мог за себя постоять. Физической силой я не был обделён, во всяком случае верхняя часть туловища у меня была развита дай бог всякому... И в схватке один на один я сумел бы дать отпор, пусть и с максимальным напряжением сил, любому из этих молодчиков. Но противостоять в одиночку им всем, этим тренированным бойцам, которые ежедневно по нескольку часов проводят в учебных сражениях...

Однако отступать было некуда и помощи ждать неоткуда. Единственное, что мне оставалось, – это попытаться уладить дело миром или хотя бы потянуть время – авось судьба смилуется и пошлёт мне хоть какой-нибудь шанс на спасение.

– А-а-а, это ты, Булат, – непринуждённо и вполне дружелюбно приветствовал я своего заклятого врага. – Пришёл отдать мне выигрыш?

Рот его искривила злобная усмешка. Глаза смотрели презрительно и враждебно.

– Мы всё знаем, Невпопад. Слабо тебе нас перехитрить. Твоя уловка не удалась.

– Да неужели? В чём же, по-вашему, она заключалась? – спросил я с самым невинным видом.

И стал ждать ответа, всеми силами стараясь скрыть от них свой страх и тревогу. Прошло несколько секунд, и я внутренне возликовал, опять-таки ничем не выдавая этого внешне. Ничегошеньки-то они не знали! Просто пытались взять меня на испуг, да не на того напали! Эти дуралеи, поди, ожидали, что я, застигнутый врасплох, во всём им признаюсь.

– Морнингстар, ты, похоже, собираешься расторгнуть пари? Я правильно понял?! – Тут мне пришлось изобразить суровость и недоумение.

– Ничего подобного, Невпопад, у меня и в мыслях не было! Вот! – Он вытащил из-за пояса кожаный мешочек и протянул его мне. – Сосчитай, если угодно.

Я слегка поклонился:

– Как водится между джентльменами, коими мы все являемся, я верю тебе на слово и считать монеты не собираюсь.

– Так держи свой выигрыш. – Мешочек – небольшой, но увесистый – очутился у меня на ладони, приятно её оттянув. – Теперь мы в расчёте.

– О да. Разумеется. Никто не посмел бы это отрицать. – И я, поклонившись ещё раз, повернулся, чтобы идти дальше своей дорогой.

– А теперь, – весело хохотнув, продолжил Морнингстар, – мы его у тебя отнимем.

Я снова повернулся к ним лицом.

– Что ты сказал? Мне кажется, я ослышался.

– Отберём назад твой выигрыш. Ты сжульничал, дружок, и должен быть за это наказан.

– Чушь и наглая клевета! Я честно выиграл пари!

– Помолчи уж лучше. Итак, джентльмены, – он обвёл взглядом лица своих приятелей, – в условиях пари ведь не было оговорено, что мы не имеем права потребовать свои деньги назад?

Оруженосцы закивали с радостными ухмылками. Происходящее их всё больше забавляло.

– Но ведь это... это...

– Бесчестно?

– Вот именно!

– А по какому праву ты, обманщик и плут, произносишь слово «честь»? Как у тебя язык поворачивается?! – со злобой бросил мне в лицо Булат и шагнул в мою сторону. Расстояние между нами значительно сократилось. Я предпочёл бы продолжать беседу с гораздо большей дистанции, но вслух об этом не сказал. – Ты ведь о ней вспоминаешь, только когда это сулит тебе выгоду.

Вот тут он, безусловно, был прав. Прав на сто процентов. Но я был далёк от того, чтобы посвящать его в свою философию, делиться своими взглядами на жизнь, тем более он, похоже, и без того постиг их суть. Как, впрочем, не собирался я и драться с этой оравой за горстку золотых, которую им не терпелось получить назад. Золотом можно будет как-нибудь иначе разжиться, монет на свете навалом, а вот зубов у меня во рту всего-то тридцать или около того. И их следовало поберечь.

– У меня дел по горло, Морнингстар, некогда мне тут с тобой болтать о пустяках... – С этими словами я швырнул ему мешочек. До чего ж трудно было заставить себя это сделать! Я с досадой подумал, что в стенах этой проклятой крепости только тем и занимаюсь, что расшвыриваю деньги, которые принадлежат мне по праву. Я твёрдо решил на днях унести ноги из королевской резиденции. И возвращать Морнингстару золотые мне было из-за этого ещё горше: я ведь так надеялся уйти отсюда пусть с небольшим, но капиталом, я его заработал при помощи своей смекалки, и вот поди ж ты... Но настроение Булата и остальных оруженосцев, читавшееся в их взглядах, было таково, что с надеждой на обогащение я тотчас же распростился и сосредоточил мысли и чаяния на том, чтобы выбраться из крепости без серьёзных увечий.

Но даже этому скромнейшему из желаний, похоже, не суждено было осуществиться. Потому как Морнингстар не сделал попытки поймать свой мешочек и тот с металлическим звоном упал к его ногам.

– Дело не в деньгах, ублюдок, – процедил он сквозь зубы, не находя нужным более скрывать свою ярость. – Плебейское отродье! Здесь честь затронута!

– О-о-о, а я думал, ты именно денег пожалел, иначе к чему весь этот сыр-бор? Спасибо, что прояснил ситуацию. И спокойной тебе ночи, Булат.

Я как ни в чём не бывало захромал прочь, но Морнингстар одним прыжком меня настиг и схватил за воротник камзола. Я инстинктивно втянул голову в плечи, одновременно нажав на кнопку в верхней части рукоятки посоха. Острое лезвие послушно выпрыгнуло наружу. Щелчок, который при этом издала пружина, был слышен одному мне.

Я повернулся к Булату лицом, собираясь привести в действие своё оружие, но он оказался проворнее: ловким движением ладони выбил посох у меня из рук. Я очутился лицом к лицу с ним, утратив одновременно опору и средство обороны. Булат оказался не только свирепей, чем я мог предположить, но и гораздо сильней. Теперь мне предстояло сполна заплатить за то, что я так его недооценил.

– Тебе этот трюк блестяще удался с сэром Юстусом, – прошипел он. – Но я не настолько прост, чтобы забыть о том уроке, со мной этот номер не пройдёт. Сейчас ты щедрой мерой получишь то, чего давно заслужил, шлюхин сын!

– Лучше уж быть шлюхиным сыном, чем таким надутым индюком, высокомерным кретином и спесивым болваном, как ты, – сказал я. Если мне впредь суждено страдать дефектами речи из-за отсутствия передних зубов, пронеслось у меня в голове, то пусть хоть последние мои внятно произнесённые слова будут смелыми, вескими, запоминающимися.

Прихвостни Булата стали подзадоривать его одобрительными возгласами. Им не терпелось поглазеть, как он со мной расправится. Красавчик Морнингстар сжал кулаки. И в этот момент кто-то позади меня громко откашлялся. Я оглянулся.

Неподалёку от нас в тени от замковой стены стоял сэр Умбреж. Стоял и смотрел на меня и стаю оруженосцев, скрестив руки на груди. С пояса у него свисал меч в ножнах. Мы замолчали, и старик тоже не произнёс ни слова. Ему, ясное дело, ничего не стоило подойти к нам неслышно – ведь мы с Булатом так друг на друга орали. Старый рыцарь был одет в придворное платье, серый парадный костюм с чёрной оторочкой на рукавах камзола и панталонах.

– У нас к вам нет претензий, добрый сэр рыцарь, – приветливо заверил его Морнингстар, – и никаких вопросов тоже. Вы наверняка стали жертвой плутовства этого вот негодяя, вернее, одной из жертв. Как и мы все.

Сэр Умбреж ничего ему не ответил. И с места не сдвинулся.

– Так что спокойной вам ночи, – сладким голосом прибавил Булат, – а мы, с вашего позволения, продолжим... дискуссию.

Ни слова не произнёс на это старик. И даже не шелохнулся.

– Сэр Умбреж, при всём моём к вам уважении, право же, будет лучше, если вы... – Булат осёкся, видя, что его увещевания не возымели на пожилого рыцаря никакого действия. Тот словно окаменел, полностью утратив не только дар речи, но и способность двигаться.

Стоило Морнингстару умолкнуть, и вокруг нас воцарилась мёртвая тишина. В воздухе веяло чем-то недобрым, и я уверен, что Булат и его дружки тоже это почувствовали. Даже цикады, и те перестали трещать.

В конце концов он таки выпустил из своей пятерни мой воротник и с нарочито брезгливым видом отряхнул ладони. Сперва он открыл было рот, чтобы ещё что-то сказать моему патрону, но потом передумал и вяло махнул рукой. И отступил, побрёл прочь в сопровождении своих приятелей, задержавшись лишь на мгновение, чтобы поднять с земли кожаный кошель. Удалившись на расстояние нескольких шагов от меня, Морнингстар вытянул в мою сторону указательный палец и с бешенством бросил:

– Мы с тобой ещё посчитаемся, Невпопад!

И тут к сэру Умбрежу вроде как вернулся дар речи.

– Нет, – произнёс он тоном, не допускавшим возражений, и хмуро взглянул на удалявшихся оруженосцев. – Не советую даже и помышлять о подобном.

Им нечего было на это возразить. Через секунду вся ватага, обогнув выступ стены, исчезла из нашего поля зрения и не иначе как отправилась на пиршество, которое было в самом разгаре.

Я первым делом подобрал с земли свой посох, потом подошёл к Умбрежу и только было начал мямлить: «Сэр, благодарю вас от всей души за то, что вы...» – как его кулак со всего размаху впечатался мне в физиономию. Раздался хруст, не оставивший у меня никаких сомнений: мой несчастный нос снова оказался сломан. Я пошатнулся, но на ногах устоял, вцепился что было сил в посох и восстановил равновесие, хотя перед глазами плыли разноцветные круги и в ушах здорово звенело. Я было зажмурился, но от этого меня ещё хуже замутило. Глаза пришлось открыть, и, хотя головокружение усилилось, мне удалось выпрямиться. Первым, что я смог разглядеть, когда перед глазами перестали мелькать яркие круги и точки, была рука сэра Умбрежа, двигавшаяся к моему лицу. Я стремительно пригнулся. Второй такой удар наверняка вышиб бы мне мозги. Но старик всего только протягивал мне льняной платок, чтобы вытереть кровь.

– Вот, держи-ка, – сказал он. – Зажми как следует нос.

Я последовал его совету. Задрал голову кверху и приложил платок к ноздрям, взвыв от боли, настолько мучительным оказалось прикосновение к покалеченному носу. Но всё ж я не отнял платок от лица, пока кровь не остановилась.

– Сэр, за что вы меня так? – прогундосил я.

– Ты ещё и не такого заслужил, – сердито ответил Умбреж. И со вздохом добавил: – Ты нас обоих обрёк на страдания и тяжелейшие испытания, молодой человек. Понимаю, что не нарочно... Но как же туго нам теперь придётся! Ладно, следуй за мной, я тебе всё растолкую.

Он повернулся и зашагал к замку, не прибавив больше ни слова. Я, совершенно сбитый с толку, покорно последовал за ним.

Войдя в свои покои, Умбреж заложил дверь на засов, чтобы никто не помешал нашему разговору. Из пиршественного зала по-прежнему слышался отдалённый шум. Мне он казался чем-то почти нереальным, я ловил себя на том, что воспринимаю эти звуки как смутный гул из потустороннего мира, к которому лично я не имею теперь никакого отношения, с которым ничто меня больше не связывает.

Сэр Умбреж вынул из шкафа большой серебряный кувшин и снял с него крышку.

– Выпьешь?

– А что это? – с беспокойством спросил я.

– Напиток, получаемый из виноградного сока. Ну так как?

Я заставил себя согласно кивнуть, стараясь ничем не выдать своей тревоги. А ну как старик решил меня отравить? Но, немного поразмыслив, я счёл свои опасения безосновательными. Вздумай он от меня избавиться, ему для этого достаточно было бы просто не вмешиваться в нашу «дискуссию» с Морнингстаром и остальными. Да и мало ли ещё в распоряжении старика других способов покончить со мной без всякого шума, вдали от собственных покоев и даже от крепости, так, что никто его ни в чём не заподозрил бы. У меня отлегло от сердца, и я налил себе полный кубок виноградного вина.

И осушил его с наслаждением, одним духом. Терпкий напиток был на диво хорош. Я облизнулся и вытер губы тыльной стороной ладони, выпачкав её не только каплями вина, но и кровью, которая незаметно для меня всё ещё продолжала сочиться из разбитого носа.

Умбреж столь же быстро опорожнил свой вместительный кубок и уставился на меня не мигая, каким-то странным, изучающим, осуждающим и вместе с тем завораживающим взглядом. Я поёжился, но глаз не опустил.

– В молодости... и даже в зрелые свои годы... я был отчаянным рубакой, – так начал он свой рассказ. Голос старика звучал уверенно и твёрдо, от привычной дрожи и гнусавости в нём и следа не осталось. – Уважение ко мне короля Рунсибела... зиждется не на пустом месте, уж поверь. А потом настал день, когда я решил узнать своё будущее и обратился к оракулу. Никогда подобного не делай, юный Невпопад! Ни к чему хорошему это дерзостное любопытство не приведёт. Меня тоже пытались отговорить от столь опрометчивого шага мудрые сэры рыцари преклонных лет, но я, пустоголовый и самоуверенный болван, пренебрёг их советом. Молодость всегда всё знает лучше всех. Дело было в том, что я тогда оплакивал безвременно почившую супругу и жаждал узнать, чем для меня станет жизнь без неё, найду ли я утешение в своём горе, которое тогда казалось мне безмерным. Оракул возвестил мне следующее: «Ты погибнешь в великой битве». Ну и я, как ты догадываешься, был весьма рад услыхать это пророчество. Ибо нет для рыцаря участи более достойной, смерти более почётной и величественной, чем на поле боя с оружием в руках. По крайней мере, именно это добрые наставники пытаются внушить всем юным оруженосцам, мечтающим стать рыцарями. У меня же была и другая причина страстно желать подобной развязки – смерть соединила бы меня с той, которую я оплакивал. Весь во власти этой надежды, я вступал в одно сражение за другим. Именно в ту пору я и снискал себе славу бесстрашного и непобедимого воина. Страха у меня в душе и впрямь не было, я его только на противников нагонял, сам же мечтал как можно скорей сложить голову в великой битве во исполнение пророчества оракула. – Сэр Умбреж со вздохом покачал головой. – Но годы шли, и многое переменилось вокруг меня и во мне, а я оставался невредим. Полагаю, что я уцелел не только благодаря своему мастерству и отваге, но главным образом – везению. Со временем боль моей утраты притупилась, и я уже не чувствовал себя осиротевшим без своей любимой супруги, не горел желанием с ней воссоединиться. Одиночество стало меня вполне устраивать. Время лечит любые раны, Невпопад, даже самые глубокие. И ещё, заметь себе, чем старше делается человек, тем он выше ценит жизнь и все нехитрые радости, что она даёт. С каждым прожитым годом я не без удивления осознавал, как во мне нарастает жажда продолжать свой земной путь, во что бы то ни стало не дать ему оборваться. Представь себе, я вполне поверил в то давнее пророчество, согласно которому, чтобы не лишиться жизни, мне следовало избегать участия в сражениях. И тогда... В таком случае я мог бы рассчитывать едва ли не на бессмертие...

Старик блаженно улыбнулся, качнул головой и продолжил:

– Больше всего на свете меня бы устроила почётная отставка. Уйдя на покой, я решительно ничем не рисковал бы и мог бы жить в полное своё удовольствие. Так ведь нет! Наш добрый король Рунсибел... Его величество давно меня знает и помнит о моих подвигах. Он питает ко мне благодарность и своего рода привязанность. Чтобы выразить эти чувства во всей их полноте, он держит меня при дворе и осыпает милостями. И ни о какой отставке даже слушать не желает. Сколько я его ни просил, всё без толку. Наш монарх, если уж заберёт что себе в голову, то стоит на этом насмерть. В особенности когда пожелает кого-либо облагодетельствовать и осчастливить. В случае со мной он так и заявил: мол, для него непереносима мысль, что моё великое воинское искусство и моя рыцарская доблесть будут «пропадать втуне». Он этого не может допустить. А я, пойми, со своей стороны не могу ему признаться, что от былой доблести у меня в душе и следа не осталось. Ведь стоит мне об этом только заикнуться, и другие рыцари тотчас же назовут меня презренным трусом. Но этого никак нельзя допустить, ведь тогда пострадает моя честь! – Умбреж вскинул голову. Глаза его гордо сверкнули.

– Но вас ведь чуть не в открытую называют пугалом огородным, выжившим из ума идиотом! – выпалил я.

– Ну-у, это другое! – Он пренебрежительно махнул тощей рукой. – Старость приходит ко всем и никого не щадит, Невпопад. И потом, зная, что над моим слабоумием насмехаются едва ли не все рыцари и придворные, я сам в душе тихонько посмеиваюсь над господами весельчаками и радуюсь тому, как ловко мне удаётся водить за нос этих умников. Но слово «трус», прозвучи оно в мой адрес, ранит меня по-настоящему, попав, что называется, не в бровь, а в глаз. Правда жестока.

Всё было предельно ясно.

– Вы прикидывались немощным старцем, а на самом деле...

– Слабоумного из себя разыгрывал, верно. Что же до телесной немощи, то и она не столь велика, каковой я долгие годы пытался её изобразить. Силы у меня уж не те, что были в молодости, это правда, но я и теперь легко одолел бы многих и многих.

– Вы, значит, нарочно тогда с коня свалились.

Умбреж молча кивнул.

– Но так неудачно, что вывихнули плечо. Не повезло вам.

– Да нет же, это последствия старого увечья. Я благодаря ему могу выворачивать руку под неестественным углом без всякого для себя вреда. – Старик пожал плечами. – В конце концов, у любого свои таланты. – И, помрачнев, прибавил: – Твой же, очевидно, заключается в том, чтобы мешать другим радоваться жизни! Я и в мыслях не держал демонстрировать всему двору, сколько у меня ещё осталось сил и боевого задора! И вдруг помимо своей воли стал победителем турнира! Ко времени поединка с Кореолисом я догадался, что всё подстроено и что благодарить за это мне следовало тебя, идиота безмозглого! Я намеревался проиграть Кореолису и, конечно же, поддался бы ему, если бы его проклятая лошадь не свалилась в самый неподходящий момент.

– Вы зря пытаетесь всю вину на меня одного свалить, милорд! – возразил я, наклоняясь к нему через стол и одновременно наполняя свой кубок вином. – Вам ничего не стоило бы поддаться любому из противников, с которыми вы бились до Кореолиса. Признайтесь, вам нравилось их одолевать одного за другим. В глубине души вы на них очень даже сердиты за то, что они вас держат, простите, за безнадёжного придурка. Потому вы и воспользовались случаем с ними поквитаться.

– Ничего подобного! – поджав губы, ответил Умбреж, но я-то знал, что моя догадка верна, сколько бы он ни отпирался. Старик, хмурясь, что-то обдумывал. Несколько мгновений прошло в молчании, потом он, почесав затылок, подытожил: – Но в любом случае всё решилось, когда Кореолис бросил мне вызов и замахнулся мечом. У меня не осталось выбора. Пришлось его проучить как следует, дурака этакого. И король убедился, что я ещё кое-чего стою. А то ведь, когда речь заходила об участии в опасных сражениях, моё имя в тайном списке его величества значилось одним из последних, и меня это вполне устраивало.

– Сэр, до меня дошли слухи, что ваши прежние оруженосцы сложили головы в битвах. Не вы ли их?..

– Прикончил? – весело усмехнувшись, спросил Умбреж. – Мне что, по-твоему, больше заняться нечем? А я-то думал, ты сам догадаешься. Дело, видишь ли, вот в чём. Даже в тех заведомо успешных для нашего короля сражениях, куда меня в последние пару десятков лет посылали наряду с другими, существует опасность, пусть и незначительная, быть убитым или раненым. Оруженосцы, мир их праху, видя, как я боязлив и осторожен, рвались в самую гущу схваток, им, бедолагам, не терпелось выказать себя неустрашимыми воинами. Ведь, находясь при мне, они нечасто располагали такой возможностью. Юность почитает себя бессмертной и неуязвимой. Это заблуждение многим стоило жизни. В том числе и моим несчастным оруженосцам. Но безрассудство этих юношей сослужило мне хорошую службу: королю донесли о высокой смертности среди моих оруженосцев. И благородные отцы перестали доверять моему попечению своих отпрысков. Рыцаря же, не имеющего оруженосца, нельзя отправлять на поле боя, тебе это известно.

– И тут Бог послал вам меня, как снег на голову, – мрачно пробормотал я.

– Именно, именно, – закивал головой сэр Умбреж. – Мои более чем скромные успехи на боевом поприще за последние два десятка лет низвели меня до уровня едва ли не самого последнего из рыцарей, которого весьма неблагоразумно было бы снаряжать в военные походы. Ну разве что жребий выпадет, как было на твоей памяти. А благодаря тебе, достойный оруженосец, благодаря твоим стараниям мы с тобой вознеслись теперь в самые верхние строчки тайного списка. Побьюсь об заклад, что это так! И винить в этом ты должен одного себя!

– Вам надо было меня предупредить! Раньше ещё, в самом начале... Да знай я, что у вас на уме, разве б...

– Ну и что бы от этого изменилось? Ты стал бы мне подыгрывать, ты не попытался бы публично меня разоблачить? Ведь именно этого я и опасался со стороны любого из своих оруженосцев. Теперь-то мне понятно, что тебя стесняться не стоило. Юноша, способный на плутовство в таком святом деле, как рыцарский турнир, безусловно, имеет самые смутные представления о чести и достоинстве... Да, выходит, надо мне было сразу тебе во всём открыться... Но кто же мог знать, что всё так обернётся?

– Но ведь теперь вы всё мне рассказали без утайки. Чем я заслужил такое доверие?

– Чем? – с горькой усмешкой спросил старик. – Да ведь теперь мы с тобой очутились в одной лодке, юноша! Я, разумеется, все силы приложу к тому, чтобы восстановить свою репутацию старого идиота, которой ты нанёс столь значительный ущерб. Но в какой мере мне это удастся? В случае же полного провала придётся заняться тобой, оруженосец.

Мне этот его посул пришёлся совсем не по душе.

– Заняться мной, сэр? – забеспокоился я. – Позвольте спросить, в каком смысле? Что вы этим хотите сказать?

Но он на мой вопрос ответить не пожелал.

– Можешь идти. – Вот всё, что я от него услышал.

– Но...

– Повторяю: можешь идти. – И Умбреж повернулся ко мне спиной.

Поняв, что ничего больше не добьюсь, я побрёл к двери, но на полпути меня остановил властный окрик старика.

– Невпопад! – чеканя слова, произнёс он. – Тот, кто начисто лишён чести и совести, в ситуации вроде твоей нынешней наверняка замыслил бы бегство. Я не утверждаю, что тебе совершенно чужды понятия, которые я упомянул, но если это так, советую от планов побега отказаться раз и навсегда. Я из-за тебя, похоже, очутился в скверной ситуации, и ты обязан делить со мной все тяготы этого положения. Попробуй только ускользнуть... Я тебя отыщу, не сомневайся. И тогда уж ты от меня получишь по заслугам.

Не в первый раз слышал я подобную угрозу. И снова не мог не подивиться тому, что люди, не питавшие ко мне ни малейшей привязанности и нисколько не жаждавшие находиться в моём обществе, готовы были разбиться в пух и прах, лишь бы только я оставался в поле их зрения.

Следующим же утром я стал свидетелем того, как отчаянно Умбреж пытался восстановить свою порушенную репутацию слабоумного старца. Поднявшись, по своему обыкновению, очень поздно, он ввалился в большой зал крепости, где рыцари, многие из которых мучились похмельем после ночного пиршества, мирно поглощали свой обед, и с порога воззвал к ним:

– Замечательный денёк для нашего турнира, не так ли, милорды? Когда же мы начнём?

Хитрый старик хотел всем внушить, что из памяти у него успели уже выскользнуть события минувшего дня. Рыцарей, впрочем, повергло в смущение не только это, но и восторг, который Умбреж выразил по поводу погоды: небо было свинцовым, с самого утра задул ледяной северный ветер, косой дождь моросил не переставая, и турнирное поле уподобилось болоту. На все заверения, что турнир прошёл вчера и не кто иной, как он, оказался победителем, старик отвечал смущённо-недоверчивой улыбкой и лишь головой покачивал. Вот такими средствами стремился он восстановить статус-кво, и я от души надеялся, что усилия его окажутся ненапрасными. Ну, разве что у нескольких особо недоверчивых рыцарей и придворных останутся в душе смутные подозрения на его счёт.

Что же до меня самого...

Вечером, выйдя из конюшни, я носом к носу столкнулся с великаном-воином, меня поджидавшим. Прежде я ни разу его не встречал, так что, скорей всего, это был наёмник. Грудь у него была точно бочонок, лоб довольно низкий, но тем не менее к разряду идиотов отнести его было никак нельзя, в чём я вскоре с большим сожалением и убедился.

– Ты будешь Невпопад? – строго спросил он меня.

– Нет, – не раздумывая, ответил я.

– Меня предупредили, что ты хитрая бестия. Что ж, пошли. – Он повернулся и зашагал в сторону площадки, где оруженосцы совершенствовали свои боевые навыки. Я, снедаемый любопытством, старался от него не отставать.

Великан вооружился тупым тренировочным мечом, протянул мне второй такой же и встал в стойку.

– Делай как я!

И вот тогда-то, в глубокой тишине, под покровом ночи я впервые сподобился заняться тем, чему другие оруженосцы посвящали изрядную часть каждого из своих дней, проведённых на королевской службе. С той поры несколько месяцев кряду я ежевечерне учился владеть мечом под руководством наставника-великана. Этот таинственный воин неизменно являлся в крепость после наступления темноты, днём я ни разу его не видел. Он почти со мной не говорил, только замечания делал, если у меня что-нибудь не получалось. Ни одной похвалы я из его уст не слыхал. Полагаю, его нанял сэр Умбреж, который сразу же после турнира решил для себя, что отныне ему надо быть готовым ко всему и что я вследствие этого должен уметь в случае необходимости защитить на поле боя и себя, и его.

Меня не покидала надежда, что эта предосторожность старика окажется излишней.

Но, как вы легко можете догадаться, прав был Умбреж, а не я.

12

Вышеописанные события, любезный читатель, как я в своё время и обещал, переносят нас в самое начало моего повествования. Тем, кто успел позабыть, напомню: став невольным виновником смерти сэра Грэнитца по прозвищу Гранит, я, как мне казалось, ловко выкрутился из создавшейся ситуации и сумел избежать справедливого возмездия за это деяние. Выставил себя, так сказать, в наилучшем виде, вследствие чего король, уходя из покоев убиенного рыцаря, изрёк:

– Я намерен поручить тебе выполнение весьма важной и опасной миссии. Явишься через час в мои личные покои.

Эти слова зловещим эхом отдавались у меня в ушах на протяжении всего того недолгого времени, пока я собирал свои нехитрые пожитки и связывал их в узелок, чтобы незамедлительно покинуть королевскую резиденцию.

Тело сэра Грэнитца уже вовсю готовили к погребению, и я имел все основания рассчитывать, что когда будет совершаться этот печальный обряд, я окажусь на весьма и весьма приличном расстоянии от всех его участников, включая усопшего.

Как всегда, меня угораздило, избежав одной опасности, тотчас же лицом к лицу столкнуться с другой. Сумев выдать случайную гибель Грэнитца за самоубийство, я предстал пред очами его величества героем, которому будет поручено ответственное и опасное задание. Только этого мне ещё не хватало! Явиться к королю через час? Как же, дождётся он меня! Я к этому времени буду уже в нескольких милях от крепости – разумеется, если сумею раздобыть себе быстроногого коня. Нет, вы только подумайте, Рунсибел решил, что для выполнения его поручения во всей Истерии никого лучше меня не сыскать! Да он просто понятия не имеет, каков я на самом деле и насколько мало гожусь для чего-либо серьёзного, ответственного и тем паче опасного!

Я уже не раз упоминал, что вещей у меня было раз-два и обчёлся, поэтому, когда в мою каморку заявился сэр Умбреж, я успел уже всё собрать и уложить. С момента своего саморазоблачения он в моём присутствии больше не прикидывался слабоумным и не пытался придать своему взгляду выражение рассеянного, идиотского благодушия. Увидав, чем я занимаюсь, он прямо-таки насквозь прожёг меня злобным, презрительным взглядом старческих глаз.

– Я только что говорил с королём, – мрачно сообщил он. – И пытался внушить его величеству, что ты, по моему скромному мнению, непригоден для того дела, которое он решил тебе поручить...

– Вы... В самом деле, милорд?.. Не могу выразить, как я вам благодарен! Просто, что называется, от всего сердца вас...

– ... И тогда король, вняв моим доводам, повелел мне составить тебе компанию.

Я из вежливости немного помедлил, словно обдумывая эту новость, потом забросил за плечо свой узел и поклонился старику:

– Что ж, всего вам наилучшего, сэр.

– И куда, позволь полюбопытствовать, ты направляешься? – В голосе Умбрежа зазвучал металл.

– Куда угодно, лишь бы подальше отсюда, – с горьким смешком ответил я. И повернулся к двери.

Старик вцепился в моё запястье с такой силой, что я подумал: ну всё, сейчас кости хрустнут, – и развернул к себе лицом. Свободной рукой я инстинктивно прикрыл свой многострадальный нос, но Умбреж, как оказалось, не собирался меня дубасить.

«Хоть на этом спасибо», – пронеслось у меня в голове.

– Ты, – старик грозно сдвинул брови, – устраивает это тебя или нет, являешься моим оруженосцем. И потому я отвечаю за твои поступки. Одно дело – прикидываться выжившим из ума слабосильным старцем, и совсем другое – покрыть себя позором, воспитав оруженосца, готового сбежать из крепости, лишь бы не участвовать в выполнении миссии, которая на него возложена лично королём. Такого я не потерплю!

– Значит, по-вашему, мне придётся рисковать своей шкурой ради идиотских и превратно толкуемых понятий о чести и доблести?! – запальчиво воскликнул я.

– Именно так, Невпопад. Как раз это тебе и предстоит. – Он насмешливо улыбнулся и погрозил мне пальцем. – Ведь не кто иной, как ты, привёл всю махину в движение, по твоей, а не по чьей-либо ещё вине закрутились все эти колёса и шестерни. И я тебе не позволю позорно удрать, нанеся мне этим бесчестье, и оставить меня одного расхлёбывать последствия твоих поступков. Вспомни, я ведь помешал Морнингстару и его прихвостням вышибить из тебя дух. Но при желании... Что ж, эту свою оплошность я ещё вполне мог бы исправить. Итак... Его величество король Рунсибел ждёт нас с тобой в своих покоях через десять минут. И мы оба туда явимся, иначе, молодой человек, тебе же будет хуже. Ты понял меня, оруженосец?

Тут мне снова пришло на ум, до чего ж некоторые жаждут удержать меня в этой проклятой крепости, не дать мне удрать. И при этом движут ими отнюдь не добрые чувства ко мне.

Я швырнул свой узел на пол, и сэр Умбреж одобрительно кивнул. А что, скажите на милость, мне ещё оставалось? Покачав головой, я тоскливо пробормотал:

– Наверняка эта дурацкая миссия окажется мне не по силам и я погибну ни за грош. Вот будет весело, да?

– Ну-ну, дружочек, – с жизнерадостной ухмылкой, показавшейся мне отвратительной, ответил Умбреж и похлопал меня по плечу, – лучше уж ты, чем я. Вот тебе моё слово.

Можете себе представить, как меня это воодушевило.

Мы не мешкая отправились в королевскую личную приёмную. Рунсибел далеко не все государственные дела вершил, сидя в огромном парадном зале на своём троне. Во всяком случае, для того чтобы послать бог весть куда на верную гибель несчастного хромоногого оруженосца, вполне годились и личные покои. Так что выслушать свой смертный приговор мне предстояло, так сказать, в камерной, интимной обстановке. Но всё в жизни относительно, и даже самые небольшие из помещений, занимаемых в крепости его величеством, раза в три превосходили нормальное жилище целой семьи.

У входа в покои навытяжку стоял часовой. Просто потому, что так полагалось. На самом же деле охранять Рунсибела ему было не от кого: проникнуть в эту часть крепости могли только свои, доверенные лица, не представлявшие для его величества никакой угрозы. Вроде Умбрежа и меня, например. Часовой нас приветствовал едва заметным кивком, и мы поклонились ему в ответ. Никакого оружия при нас, разумеется, не было, даже обыкновенных кинжалов. Ношение оружия в покоях их королевских величеств не допускалось. На всякий случай.

Страж, не поворачиваясь к нам спиной, протянул руку и легонько постучал в дверь костяшками пальцев. Ещё одна мера предосторожности. Хотя, говоря по правде, в данном случае ею можно было бы и пренебречь – едва ли во всей крепости можно было сыскать ещё двоих столь же безобидных существ, как мы с Умбрежем. Изнутри донеслось властное:

– Пусть войдут!

Мы повиновались. Умбреж ткнул кулаком мне в спину. Хоть и не сильно, но чувствительно. Это чтобы я держался прямо. Просторное помещение, в котором мы очутились, было обставлено роскошно и вместе с тем изящно. Оно условно делилось на две зоны – для работы и отдыха. Слева виднелся огромный письменный стол в окружении нескольких стульев с высокими спинками, справа вдоль стен стояли низкие кушетки и мягкие кресла, а между ними в центре – невысокий чайный столик. Всю мебель украшали богатые инкрустации из золота и слоновой кости, кушетки и кресла были обиты тёмно-пурпурным плюшем. Окна оказались полуприкрыты тяжёлыми пурпурными шторами, что придавало приёмной уютный, мирный и какой-то домашний вид. Это впечатление усиливалось ещё и тем, что за чайным столиком в скромном и простом наряде сидела её величество и с улыбкой разливала в три фарфоровые чашки ароматный горячий чай. Две из них, судя по всему, предназначались для меня и Умбрежа.

– Джентльмены, – произнесла Беатрис, и улыбка на её лице стала шире, – прошу садиться. – Жестом она указала на низкий диванчик подле себя.

Я украдкой огляделся по сторонам, что не ускользнуло от взора королевы, и она своим мелодичным голосом ответила на мой невысказанный вопрос:

– Нет, юный Невпопад, король отсутствует. Ведь это его ты высматриваешь?

Я кивнул.

Беатрис со мной держалась так же сердечно, дружелюбно и непринуждённо, как и во время первой нашей встречи, когда я с её помощью «возродился» для новой жизни. Она обращалась со мной как с равным. И вместе с тем было в манере королевы нечто величественное, что вызывало к ней безусловное почтение. Именно к ней самой, а не к её сану. В ней угадывалась личность во всех отношениях достойная и незаурядная, если вы понимаете, о чём я.

– Вашего милостивого внимания к нам вполне довольно, чтобы мы сочли себя совершенно польщёнными, ваше королевское величество, – с поклоном ответил я.

Беатрис рассмеялась.

– Твой наставник сэр Умбреж, как я погляжу, наряду со всем остальным обучил тебя ещё и искусству лести.

– Благодарю, ваше величество! – с чувством произнёс мой старикан. – Научить его льстить прелестным дамам было легче лёгкого. А я всегда стараюсь только то и делать, что легче лёгкого. – И он глупо хихикнул.

Королева оставила это вздорное заявление без ответа. Лишь бровь слегка изогнула, продолжая разливать чай.

– Я его сама заваривала.

– Неужто? Какая честь для нас, ваше величество!

– Сперва попробуй, оруженосец, может, он придётся тебе не по вкусу.

Я помотал головой, давая понять, что подобное решительно невозможно, и собрался было это высказать в напыщенных выражениях, как принято при дворе, но королева жестом велела мне помолчать и заговорила сама:

– Перейдём к делу, господа. Из вежливости вы не стали меня расспрашивать, почему его величество не присутствует при нашей встрече. Причина проста: разговор пойдёт о деле весьма личного характера. Здесь нужна, как принято выражаться, женская рука.

– Так вы, ваше величество, – радостно заблеял Умбреж, – намерены поручить нам женскую работу? С которой справится женская рука?

Я не знал, что и подумать. Старик либо всё ещё пытается выдать себя за слабоумного, либо... Либо сообразил, что нас и впрямь ожидает какая-то ерунда, а вовсе не опасности и приключения. Но тут Умбреж с деланным сожалением прибавил:

– А я-то решил было, что король желает отправить нас в дальнее и трудное путешествие.

– И вы не ошиблись, – ласково кивнула королева. У меня душа в пятки ушла. – Но... разные бывают приключения и рыцарские подвиги... В том числе и довольно деликатного свойства. Именно поэтому говорить с вами выпало мне, а не его величеству.

– Рад служить вашему величеству чем только смогу! – браво воскликнул я. – Только прикажите!

Королева задумчиво взглянула в свою чашку, словно решила погадать о будущем по чайным листьям. Я отхлебнул глоток чаю, который, право слово, оказался недурён, и приготовился слушать.

– Энтипи стала взрослой, – вздохнула Беатрис. Совершенно сбитый с толку этой фразой, я уставился на Умбрежа. Старик и правда был осведомленнее меня. Погладив усы, он вежливо переспросил:

– Энтипи? Наша принцесса?

– Так это вы о принцессе? – Разговор принял совершенно неожиданный для меня оборот. – Её, значит, зовут Энтипи? Я, признаться, никогда прежде такого имени не слыхал. Странное оно какое-то.

Умбреж послал мне через стол свирепый взгляд, но королева лишь улыбнулась и, нисколько не обидевшись на мою бестактность, охотно пояснила:

– Имя и впрямь не совсем обычное, составленное из нескольких частей, любезный оруженосец. Много было у нас семейных раздоров по поводу того, как наречь принцессу. Раздоров, которые могли бы повлечь за собой весьма прискорбные последствия. В итоге новорождённой было дано три имени, чтобы умиротворить все враждующие стороны: Наталия Томазина Пенелопа.

– Эн... Ти... Пи... – понимающе кивнул я, назвав первые буквы каждого из имён принцессы. И мы с королевой друг другу улыбнулись. – Великолепный, блестящий компромисс, ваше величество. Если мне дозволительно судить о таких высоких материях.

– Я твои слова принимаю как комплимент, а не как суждение, любезный оруженосец, – с милостивым кивком заверила меня королева.

– Позвольте полюбопытствовать, где находится принцесса? За всё время, что я живу при дворе, я ни разу её не встречал.

– Она отсутствует вот уже несколько лет, – с тяжёлым вздохом ответила королева. – И я очень по ней скучаю. Но что касается моей дочери... – Беатрис бессильно уронила руки на колени. Ей явно нелегко было говорить о принцессе Энтипи. – Она бывает... непредсказуема... неуправляема. Вот, пожалуй, наиболее точная характеристика некоторых её поступков. В особенности когда речь идёт о соблюдении придворного этикета и выполнении обязанностей, налагаемых саном. Его величество и я горячо к ней привязаны, и всё же... порой мы просто ума не могли приложить, как нам с ней сладить. Последние несколько лет Энтипи провела в обители благочестивых жён. Но придёт день, и она станет королевой. Будучи нашим единственным ребёнком, она унаследует престол, возьмёт в свои руки бразды правления. Однако чтобы стать хорошим властителем, следует прежде всего быть достойным человеком, состоявшейся личностью. Вот тогда мы с её отцом и решили на время удалить её отсюда, где все только и знали, что угождали ей и потворствовали её шалостям. Благочестивые жёны суровы, строги, но справедливы и милосердны, и авторитет этого ордена в вопросах воспитания юных высокородных леди чрезвычайно высок. Мы решили, что именно там наша дочь обретёт всё, чего ей недостаёт. А теперь Энтипи вполне взрослая, и ей надлежит вернуться сюда. Она должна жить при дворе и готовиться к принятию скипетра из рук своего отца.

– И вы с ней все эти годы ни разу не встречались? – удивлённо спросил я.

Королеве эти мои слова, судя по выражению её лица, были точно нож в сердце.

– Благочестивые жёны... решили, что лучше нам с его величеством не видеть дочь, пока она находится на их попечении. Поверьте, они умные, тонкие и высокоразвитые натуры, эти монахини, и нам пришлось положиться на их суждение. Мы желали нашей девочке добра. Чтобы всё сложилось наилучшим для неё образом. Какая же мать этого не захочет для своего дитя?

И Беатрис обратила к нам беспомощный, горестный взгляд. Мне стало её по-настоящему жаль.

Несколько мгновений прошли в молчании. Нарушил его Умбреж, который нетерпеливо спросил:

– Ваше величество... Я всё ещё теряюсь в догадках, какова же будет наша миссия...

– Ах, ну да! Разумеется. – Королева очнулась от своих раздумий и пригубила из чашки. – Теперь, когда моя дочь достигла зрелости под неусыпным надзором и попечением благочестивых жён, ей следует, как я уже говорила, возвратиться домой. Мы снаряжаем за ней отряд рыцарей, который её проводит от обители до королевской резиденции. И вы, сэр Умбреж, вместе с вашим оруженосцем отправитесь в обитель в составе отряда. Но тебе, Невпопад, будет дано особое поручение.

– Мне?! – Я едва не подскочил от неожиданности.

– Тебе. Я желаю, чтобы ты стал... другом моей дочери.

Я оторопело уставился на Беатрис, потом перевёл глаза на Умбрежа, но ничего не смог прочитать по его лицу, немедленно принявшему то бессмысленно-непроницаемое выражение, с каким он в последние годы неизменно взирал на придворных, разыгрывая из себя идиота. Только думаю, на сей раз он вовсе не прикидывался слабоумным, а пребывал в столь же глубоком замешательстве, как и я сам.

– Её... другом?!

– Да-да, ты не ослышался. Ты будешь официально назначен её личным телохранителем, но в добавление к этому... Я желаю, чтобы ты подружился с принцессой. Моя дочь, пока жила при дворе, практически не имела общения ни с кем из своих ровесников. Я повелеваю тебе приложить максимум стараний, чтобы понравиться ей, заслужить её приязнь и доверие. Будь с ней мил и любезен. Будь ей опорой и защитой на пути из монастыря в крепость. Это может оказаться для тебя трудной задачей, потому что характер у моей дочери... тот ещё. Одним словом, огненный. И я сомневаюсь, чтобы благочестивым жёнам при всём их старании и мастерстве удалось полностью загасить огонь, что в ней бушует. Да это и к лучшему – ей нужны силы, чтобы со временем начать править государством. Но я желаю, чтобы ты мягко и тактично дал Энтипи понять – вовсе необязательно сжигать всякого, кто осмеливается к ней приблизиться. Будь внимателен к моей девочке. Слушай, что она станет тебе говорить. Приспосабливайся к ней, но в то же время не бойся ей противостоять, когда сочтёшь нужным. И в случае чего имей в виду: я, королева Беатрис, даю тебе личное своё разрешение противоречить её высочеству, оспаривать её мнение.

– Ваше величество... я... – Бросив беспомощный взгляд на Умбрежа, но не добившись от него даже сочувственного кивка, я набрал полную грудь воздуха и твёрдо заявил: – Я не уверен, что вы, избрав меня для этой миссии, приняли верное решение. Ведь я ни в коей мере не могу себя причислить к знатокам человеческой психологии, да и вообще, принцесса наверняка скорей поладит и подружится с девицей, своей ровесницей, чем со мной.

– Девица, – поморщившись, возразила королева, – превратится в хранительницу её тайн, не более того, или в служанку, рабыню, покорную её воле. Принцесса нуждается совсем в другом, оруженосец.

– Я преклоняюсь перед вашей мудростью в данном вопросе, ваше величество, – с лёгким поклоном произнёс я, – но смею вас заверить, что, в свою очередь, никак не являюсь тем, в ком нуждается принцесса.

– Так ты отказываешься выполнить моё поручение?

У меня вдруг пересохло во рту. Я не знал, что на это ответить.

– Если это так, – продолжала Беатрис, – говори смело, я не обижусь.

Я вздохнул с невероятным облегчением:

– Это... так великодушно с вашей стороны, ваше величество!

Краем глаза я заметил, какая ликующая улыбка появилась на лице моего старого наставника. Ему не меньше моего хотелось отказаться от этой дурацкой поездки.

– Нет, нет и нет, никаких обид, – подтвердила Беатрис. – Но мне, право же, очень жаль. Не скрою, жаль. Я очень надеялась, что ты и Энтипи станете друзьями. Невыдержанная, избалованная молодая девушка с мужским складом ума могла бы стать для тебя настоящим товарищем. Вы с ней дополнили бы друг друга, и это скрасило бы обоим долгие дни пути. Но не стану же я в самом деле тебе навязывать это поручение, это путешествие, к которому у тебя совсем душа не лежит. Которое, по-твоему, не стоит внимания...

– Ну что вы, ваше величество! При чём же здесь внимание! Я просто непригоден для...

Но Беатрис продолжала, словно не слыша моих слов:

– Хотя эту просьбу и произнесли, между прочим, королевские уста. Но тебе-то что за дело, верно, оруженосец? Ладно, так и быть. Есть и другие дела, которые я вполне могу тебе поручить взамен отвергнутого тобой.

У меня по коже пробежали мурашки.

– И что... что бы это такое было? – промямлил я.

– Сейчас узнаешь! – жизнерадостно заверила меня Беатрис и, поднявшись из-за стола, стремительно подошла к письменному столу мужа. По пути она даже негромко насвистывала! Выхватив из кипы лежавших на нём листков пергамента первый попавшийся, она с весёлым энтузиазмом прочитала: – Ревущая Глотка Вечного Безумия!

– Что?! – в ужасе хором переспросили мы с Умбрежем.

– Рассказывают, – продолжала королева, всё более одушевляясь, – что у зверя, который там обитает, желудок битком набит алмазами. Королевская сокровищница со времени прискорбных событий в Пелле... Вы ведь помните, там было какое-то недоразумение с налогами... Так вот, королевская сокровищница заметно опустела, и её необходимо пополнить. Любой ценой. Вы, достойные сэры, могли бы отправиться в Ревущую Глотку Вечного Безумия, изловить и убить зверя, а после вспороть ему живот и вынуть алмазы. За последние несколько столетий всего-то двести семнадцать... Нет, позвольте, двести восемнадцать, – она взяла перо, обмакнула его в чернильницу и сделала какую-то пометку на листке, – доблестных рыцарей пытались это проделать. Лишь нескольким из них удалось возвратиться живыми, но и эти несчастные пребывали на разных стадиях умопомешательства. Один из них вырвал ногтями собственные глаза, другой откусил и проглотил язык. – Она пожала плечами. – Но о судьбе остальных можно только догадываться. Поговаривают, правда, что их безумные вопли до сих пор доносятся из ущелья... Но вам двоим наверняка повезёт больше, чем всем предыдущим смельчакам. Я почти уверена, чудовище с течением лет утратило былую силу и свирепость.

И королева безмятежно улыбнулась.

Я вскочил на ноги и выпалил:

– Почту за великую честь для себя познакомиться с принцессой Энтипи.

– Я так и думала, что ты согласишься, – ласково кивнула мне королева. – Допивай же свой чай, пока он не остыл. Это напиток полезный, бодрящий.

Я последовал её совету. Уж чем-чем, а собственной пользой никогда не стоило пренебрегать.

* * *
Никто о ней ничегошеньки не знал.

Мне этого было не понять. Не только сэр Умбреж ничем не мог удовлетворить моё любопытство, но и все прочие, к кому я обращался с вопросами о принцессе, в ответ лишь пожимали плечами или мотали головами. Ну или руками разводили. Я никак не мог взять в толк, чем объяснялось это полное отсутствие каких-либо сведений о принцессе, единственной наследнице престола, у всех без исключения её будущих подданных, обитавших в королевской резиденции.

Но кое-что мне всё же удалось выяснить. Оказывается, принцессу Энтипи с ранних лет держали в довольно суровой изоляции от всех обитателей крепости. Она жила в специально отведённых для неё покоях, и вход в них был заказан всем без исключения, кроме нескольких особо доверенных служанок и учителей. Среди придворных, как водится, поползли на её счёт всевозможные слухи. Например, что девица на редкость безобразна и мало кто может, увидев её вблизи, устоять на ногах от ужаса. Что у неё имеется какой-то серьёзный физический недостаток. Что она слабоумная, вернее, буйнопомешанная и опасна для окружающих. Но никто, повторяю, ничего не знал наверняка. И никто не мог похвастаться, что видел её живьём хоть разок.

Всю вышеприведённую информацию я добывал буквально по крупицам, но в результате затраченных усилий убедился только в одном: нам предстояло иметь дело с очень и очень странной юной особой. Одним словом, с живой загадкой. Это открытие, как вы легко можете догадаться, радости мне не доставило. И ещё одно я узнал о принцессе Энтипи совершенно наверняка – она пользовалась услугами учёных мужей и наёмных наставниц с такой же расточительностью, с какой иные расходуют воду и дрова. Всё то время, что она проживала в своих покоях при дворе, они сменяли друг друга с калейдоскопической скоростью. Ни один не задержался дольше месяца. Ещё говорили, что эти несчастные покидали свою должность, очень заметно переменившись внешне – каждый из уходящих выглядел на несколько лет старше, чем когда заступал на этот почётный пост. Но в один прекрасный день этот парад учителей прекратился, и на вопрос о самочувствии принцессы, заданный одним из придворных, король Рунсибел напыщенно ответил, что его дочь отправлена для продолжения своего образования и совершенствования в манерах в обитель благочестивых жён.

– Ей это пойдёт на пользу, – уверенным тоном прибавил его величество.

Никакой иной информацией в добавление к сказанному он ни с кем не поделился, и все обитатели крепости удовольствовались этим скупым объяснением. А что ещё им оставалось делать? Донимать короля вопросами, тем более на такую щекотливую тему, никому и в голову не пришло. Это было бы неслыханной дерзостью.

Поздним вечером накануне нашего отъезда в обитель я чистил в конюшне Титана. Готовил его к дальнему походу. И вдруг в разгар этого занятия услыхал позади себя сдавленный смешок. Я оглянулся. В дверях, прислонясь к косяку, стоял Булат Морнингстар собственной персоной и злорадно ухмылялся. Я инстинктивно протянул руку к посоху, стоявшему у дощатой стены, но Булат замахал на меня руками, давая понять, что намерения у него вовсе не воинственные.

– Пришёл пожелать тебе попутного ветра, Невпопад, – сказал он, продолжая ухмыляться. – Тебе хоть лошадь-то дадут или пешком похромаешь?

– Обещали привести маленького конька перед самым выступлением, – хмуро ответил я, поглядывая на посох. С Морнингстаром следовало держаться начеку.

– Вот это хорошо. Просто здорово. – Ухмылка на его нагловатой физиономии сделалась ещё более торжествующей. – Что ж, спокойной тебе ночи, оруженосец.

– Погоди! – Мне теперь только пришло в голову, что Булат оставался едва ли не единственным в крепости, кого я не расспросил о принцессе. И то лишь потому, что неизменно старался его избегать. Но раз уж он сам заявился... Да и что мне, собственно говоря, терять? – Ты хоть что-нибудь знаешь о нашей принцессе?

– Я? Да откуда, скажи на милость? – Но по его тону, по тому, как он внезапно отвёл глаза, я понял: он что-то утаивает.

Учитывая ситуацию, а также всё, что мне было известно о Морнингстаре и о подобных ему самовлюблённых, надутых болванах, я с самым невозмутимым видом постарался спровоцировать его на откровенность, слегка кольнув его самолюбие:

– Твоя правда. Извини, не сообразил: и впрямь, откуда тебе, простому оруженосцу, может быть хоть что-то о ней известно. О самой принцессе!

Я кивнул ему и вернулся к своему занятию.

Разумеется, моя уловка сработала на все сто! Нет, Булат отреагировал на прозвучавший в моих словах вызов не мгновенно, он помедлил, задумчиво пожевал соломинку, выдернутую из кормушки, а после лениво, вразвалочку подошёл к нам с Титаном.

Я сделал вид, что удивлён:

– Как, ты, оказывается, ещё не ушёл?

– Она красивая, – сказал Булат.

– Да ну? И где ж это тебе удалось её увидеть?

– Здесь, в замке. Несколько лет назад дело было, я ещё не был оруженосцем, меня тогда в первый раз сюда привёз отец. Я сказал другим мальчишкам, что смогу взобраться на любую стену, ну, мы и поспорили. Пришлось мне карабкаться по боковой стене замка.

– И ты, конечно же, добрался до самого верха?

– Конечно, – кивнул Булат. – Я высоты не боюсь. Да и вообще ничего, между прочим.

– Поздравляю.

– И где-то на полпути, – продолжал он, словно не слыхав моей реплики, – встретилось мне окошко. Ну, я возьми и загляни в него.

– Ты, поди, рассчитывал увидеть там полуголую фрейлину – предположил я.

– Именно, – подтвердил Булат, нимало не смутившись. Чувство неловкости вообще, по-видимому, было ему неведомо. Мне, по правде говоря, тоже, но насколько с моей стороны это было осознанной линией поведения, настолько у Морнингстара – одним из проявлений его природной тупости. – А наткнулся взглядом на принцессу. Волосы у неё были цвета осенних листьев, глаза – как бушующее море, а голос, когда она заговорила, показался мне похожим на шелест южного ветра в кронах деревьев...

– Прямо какой-то прогноз погоды... – вставил я.

– Она разговаривала с учительницей-иностранкой, толстой тёткой с родинкой на подбородке. Родинка была преогромная, чёрная, из неё росли седые волосы. Бр-р-р... Принцесса о чём-то её спрашивала, и когда учительница повысила голос, отвечая на вопрос, принцесса...

– Что?!

– И тогда она как даст ей! У меня глаза на лоб полезли.

– Погоди, что ты такое мелешь? Кто кого ударил?

– Да принцесса же, говорю тебе! О, ничего серьёзного, никаких увечий и тем более убийства! Она просто схватила перо и воткнула остриё учительнице в руку. Та её как раз на стол положила ладонью вниз.

– Боже правый! – с чувством воскликнул я. – Но постой, ты, часом, не придумал ли всё это, а? С тебя ведь станется!

– Жизнью отца клянусь, так всё и было! – торжественно произнёс Булат, и я ему поверил. – Прямо на моих глазах взяла и воткнула чёртово перо учительнице в руку. Я и не думал, что его остриё может так глубоко войти в тело! На добрый дюйм, представляешь? Ну, тётка завизжала, как свинья недорезанная, стала что-то лопотать на своём родном языке, и в комнату вбежала наша королева и спросила, что случилось, а та орать сразу перестала и только кивала в сторону принцессы. А наша Энтипи спокойно так подняла голову от книги и сказала: «Вот ведь какая она неловкая, мама! Что тут поделаешь?»

– И ты всё это видел собственными глазами? – уточнил я.

– Вот этими своими собственными зоркими, как у сокола, глазами, в которые ты сейчас так подозрительно уставился. Королева и толстая учительница быстро ушли, а я полез дальше, окно осталось чуть в стороне. Но мне показалось, что Энтипи меня успела заметить. Во всяком случае, когда я уже спускался и снова полз мимо её окошка, она высунулась наружу. А потом... Потом прямо мне в голову полетела чернильница. Хочешь верь, хочешь нет, но я от неожиданности свалился вниз и сломал ногу. Целых шесть месяцев потом лечился, но до сих пор немного прихрамываю. И потому отношусь к тебе с сочувствием, Невпопад. Честное слово. Мы вроде как товарищи по несчастью.

– Ни на грош я твоему сочувствию не верю. Особенно если учесть, что ты меня после турнира подкараулил и хотел избить до полусмерти.

– Так ведь то было дело принципа. Ничего личного. И потом, стал бы я тебе рассказывать о принцессе, если б желал тебе зла, сам подумай.

– Не знаю.

– Ещё как знаешь! Вот, смотри-ка! – Он отвёл в сторону прядь светлых волос, и я увидел у его макушки полукруглый шрам. – След от проклятой чернильницы, – пояснил Морнингстар. – Первое боевое ранение, можно сказать.

– Да уж... – задумчиво проговорил я и, помолчав, прибавил: – Но я тебе всё-таки не вполне поверил. Получается, ты меня предупредил об опасности, которую собой представляет наша принцесса. Но с какой стати? У тебя для этого должна быть более веская причина, чем сомнительное дружелюбие ко мне.

– Мне-то что? – пожал плечами Булат. – Не верь, коли не желаешь.

Некоторое время мы смотрели друг на друга в упор, потом он улыбнулся. Улыбка его была самая настоящая, открытая и дружеская, и это больше всего меня озадачило и сбило с толку.

Никаких других объяснений своему внезапному решению предупредить меня насчёт принцессы Морнингстар не дал. Возможно, он в тот момент и сам не вполне отдавал себе отчёт в мотивах своего поступка. Восстанавливая в памяти тот эпизод, я склонён считать, что ему просто хотелось меня напугать. Подозревая, что я могу втайне радоваться возможности совершить подвиг и гордиться честью, которую оказала мне сама королева, доверив сопровождать из монастыря свою единственную дочь, Булат стремился во что бы то ни стало отравить мне эту радость, посеять в моей душе сомнения и тревогу. Этот кретин не долго думая приписал мне свои собственные мысли и чувства, упустив из виду, что я совсем иначе смотрел на вещи и потому не чаял, как избежать участия в этой долгой и опасной экспедиции.

Боже, как хорошо я изучил тип людей, подобных красавчику Булату. Я их встречал на своём веку во множестве, и не только при дворе, а повсюду. Все помыслы Морнингстара были сосредоточены на одном – как бы поскорей да повыше подняться по социальной лестнице. И у него просто в голове не укладывалось, что я могу этого вовсе не желать. Он наверняка подозревал, что я рассчитываю благодаря предстоящему знакомству с принцессой пробиться поближе к трону, к королю, к почестям и власти. И потому горел желанием лишить меня радости предвкушения, испортить мне настроение.

Откуда ему было знать, этому болвану, что моё настроение безнадёжно испортилось в тот самый миг, когда я родился, и с тех пор час от часу делалось всё хуже.

13

Не скрою, мне приятно было убедиться, что за время, проведённое в столице, я не утратил своих охотничьих навыков и потому смог учуять дым прежде остальных членов отряда.

До сего момента путешествие в обитель благочестивых жён проходило на удивление спокойно, без каких-либо происшествий. Так гладко, так ладно и мирно, что я, признаться, без всякой на то причины начал нервничать. Кроме нас с Умбрежем в отряде было ещё не менее двух десятков человек. Они составляли наш надёжный эскорт. Командовал всеми сэр Нестор, один из гвардейцев его величества. Приветливый и любезный, он был тем не менее сама жёсткость и деловитость во всём, что касалось безопасности отряда и благополучия каждого из его членов. По какой бы местности мы ни передвигались, он неизменно отправлял вперёд небольшую разведывательную группу, которая должна была убедиться в безопасности очередного нашего перехода. Во всём его облике чувствовалась спокойная уверенность, что лично мне было по душе. Но на сэра Умбрежа эти качества нашего командира особого впечатления не производили. Старик, когда мы проезжали по лесным тропинкам, беспрестанно озирался по сторонам, а на полянах подносил ладонь к глазам козырьком, взглядывая на солнце, и вообще вёл себя так, словно пытался обнаружить где-то поблизости от себя что-то такое, чего там не было и быть не могло. Вроде как выискивал линии судьбы, вытканные плетельщиками и для них одних различимые.

Я его спросил, прежде чем мы отправились в путь, почему он не попытался уклониться от этого опасного задания при помощи какой-нибудь своей уловки, вроде той, что избавила нас от участия в войне с Шенком. Старик в ответ нравоучительно изрёк:

– Одно дело – малозначащая экспедиция, в которой и без меня было кому помериться на мечах с противником, и совсем другое – выполнение личного приказа их величеств.

– И с этим нашлось бы кому справиться кроме нас с вами, – упрямо возразил я.

Умбреж в ответ на это только головой покачал. Мол, что с ним рассуждать, с этим плебеем без роду и племени, без чести и совести. Я не стал продолжать этот разговор, и к данному вопросу мы больше не возвращались.

Но вот настал момент, когда я поймал себя на том, что, уподобившись Умбрежу, принялся озираться по сторонам, насторожённо присматриваться ко всему окружающему и выискивать повсюду неоспоримые признаки близкого преследования или иной какой-нибудь опасности. Сам не знаю, что меня заставило так поступать. Ничего тревожного я не замечал.

И всё же...

И всё же я голову готов был дать на отсечение, что не зря забеспокоился. Чутьё опытного охотника подсказало мне: что-то не так! Повторяю, ничего настораживающего я не замечал, но от этого лишь пристальней вглядывался в сумрачные чащи, проворней озирался, пытаясь уловить что-то похожее на стремительное движение едва различимых контуров тел неведомых существ, которые, возможно, за нами наблюдали. Я решительно никого не увидал, но чувство чьего-то незримого присутствия не оставляло меня ни на минуту. И ещё мне казалось, что эти соглядатаи-невидимки смеются над нами, их забавляет эта игра в прятки. Леса, через которые мы проезжали, были вовсе не такими мрачными и глухими, как Элдервуд, под сенью которого прошло моё отрочество, напротив, здесь сквозь деревья проглядывало солнце, приветливо щебетали птицы, а поляны пестрели цветами. И всё же я нутром чувствовал близкую опасность, хотя и неспособен был даже предположить, в чём она могла заключаться. Другой на моём месте решил бы, что все эти страхи лишь плод разыгравшегося воображения. Другой, но не я: с воображением у меня всегда дело обстояло неважно. Так что я просто утвердился в мысли, что нельзя доверяться обманчивой приветливости этого леса, и держался начеку.

Ни с кем из своих спутников я, разумеется, и словом не обмолвился о том, что меня встревожило. Во-первых, никаких убедительных доводов в пользу своих опасений я привести не мог, а во-вторых, нам предстояло ещё несколько дней пути, и я решил не портить им настроение на столь долгое время. Сэр Умбреж и без того держался насторожённо и беспокойно, а что до остальных... Они меня воспринимали в лучшем случае как бесполезное дополнение к бравому отряду, в худшем – как лишнее бремя.

Хорошо хоть мне предоставили коня для этой утомительной поездки. Я был бесконечно за это благодарен их величествам. Нет, при необходимости я мог довольно уверенно шагать, опираясь на посох, и даже не отставать от других, у кого обе ноги в порядке, но, признаться, длительные пешие переходы всё же не являлись моим любимым времяпрепровождением. Разве что возможность передохнуть выпадала бы через каждые пять-шесть сотен шагов. Но о подобном в походе даже мечтать не приходилось. Лошадка мне попалась самая заурядная, скорей неказистая, чем статная. Звали её Александра. Резвостью она не отличалась, но, поскольку я и сам не мог похвастаться этим качеством, то и не считал со своей стороны справедливым винить её в отсутствии оного. В общем, мы с ней подобрались два сапога пара.

Наконец мы очутились на расстоянии какого-нибудь часа или двух езды от цели нашего путешествия. Погода стояла сносная, я вяло перебрасывался словами со своими ближайшими спутниками, трясясь в седле. В общем, если не считать моей беспричинной тревоги, всё шло на удивление гладко, пока я внезапно не почувствовал запах дыма. Судя по реакции моей Александры, она его тоже уловила. Ещё две или три лошади вдруг замедлили шаги, и рыцари, которые сидели на них верхом, недоуменно переглянулись. Поведение животных их озадачило, сами же они ещё не разобрались, в чём дело.

– Впереди что-то горит, – сказал я им.

Нестор, Умбреж и ещё несколько рыцарей недоверчиво взглянули на меня.

– Я не чувствую запаха гари, – сказал Нестор. – С чего ты взял, что впереди пожар? Дымом вроде не тянет.

– Уверен, там что-то горит. Лошади тоже это учуяли. Поглядите-ка на них.

Нестор поднял руку ладонью вверх, призывая всех остановиться, и сурово нахмурился. Несколько минут он пытался уловить в воздухе запах дыма и наконец, ещё больше помрачнев, кивнул мне:

– Да-да, чёрт побери, ты прав. Эй, Редондо, Мессина! – Он подозвал к себе двух самых опытных разведчиков. – Отправляйтесь вперёд и поглядите, что там такое. Если это лагерь, я хочу знать чей. И сколько там народу.

– Это не лагерный костёр, – убеждённо возразил ему я. – Там что-то большое горит, ручаюсь.

– Возможно, ты прав. Посмотрим.

Разведчики отправились вперёд, мы остались ждать. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они вернулись, хотя на самом деле Редондо и Мессина отсутствовали всего несколько минут. Оба пребывали в чрезвычайном волнении. Они направились прямиком к Нестору, отозвали его в сторону и стали о чём-то с ним шептаться. Выслушав их, командир повернулся к остальным и отрывисто приказал:

– По коням, скачем во весь опор! Это обитель! Кто-то поджёг монастырь!

Новость подействовала на всех нас как удар хлыста. В считанные секунды отряд помчался по лесу вскачь. Даже Умбреж очнулся от своих меланхолических раздумий и с беспокойством вопросил:

– А что с принцессой? Она ведь там? Её высочество в безопасности?

– Откуда мне знать? – довольно нелюбезно отвечал ему Нестор. – Разведчики заметили каких-то людей снаружи, у стен обители. Но разве ж издалека можно было разглядеть их лица? Всё, отставить разговоры! Вперёд, лопни ваши глаза!

Итак, опасаясь за целостность своих глаз, мы пришпорили лошадей и вихрем понеслись сквозь лес. Только ветер в ушах засвистел. Копыта дробно стучали по земле, из-под них летели комья грязи. Вскоре лес остался позади, и, едва очутившись на открытом месте, мы тотчас же увидели далеко впереди обитель благочестивых жён... Вернее, то, что от неё осталось.

Я сам никогда прежде в этом монастыре не бывал, но говорили, это было простое и скромное и вместе с тем весьма элегантное сооружение, которое вполне отвечало нехитрым потребностям благочестивых жён. Не мне судить, насколько верной была эта характеристика: я в первый и в последний раз увидел здание, когда от него уже мало что осталось. Мы выехали из леса как раз вовремя, чтобы стать свидетелями обрушения последнего вертикально стоявшего фрагмента обители. Издали мы услыхали звук его падения и даже треск брёвен, из которых он был сложен.

Неподалёку от пожарища я различил несколько фигур. Судя по всему, женских. Я не взялся бы утверждать это наверняка, поскольку благочестивые жёны согласно уставу ордена носили какие-то бесформенные балахоны, под которыми, да простит мне Бог, вообще-то мог укрываться кто угодно, в том числе мужчина. И безоговорочно признать в монахинях женщин можно было, лишь приняв на веру то, как они себя именовали. Я время от времени встречал благочестивых жён небольшими группами и поодиночке. Они изредка появлялись в миру с благотворительными целями и для сбора пожертвований. У нескольких из них, поверьте, росли усы – длинней и гуще моих! Так что, повторюсь, в вопросе принадлежности всех этих сестёр к женскому полу приходилось полагаться только на их слово.

Мы в считанные секунды проделали путь от кромки леса до руин монастыря. Полагаю, наш отряд являл собой внушительное зрелище: да и может ли быть на свете что-либо более величественное, чем два десятка вооружённых рыцарей, скачущих во весь опор к месту недавней трагедии, когда помогать уже некому и спасать нечего? Остановив коней на почтительном расстоянии от благочестивых жён, мы принялись с любопытством их разглядывать. Женщины тоже на нас смотрели. Но лица их оставались совершенно бесстрастными. Мы не могли определить, рады ли они нам, или напуганы нашим внезапным появлением, или раздосадованы, что посторонние лица помешали им предаваться своему горю.

– Кто у вас здесь главный? – зычно выкрикнул Нестор.

Благочестивые жёны переглянулись. Одна из них, немного помешкав, выступила вперёд. Судя по всему, то была настоятельница. Никогда прежде не видел я женщины с таким обилием растительности на лице. При желании она могла бы заплести свои брови в косы, честное слово! Ладони её тонули в широких и длинных рукавах монашеского балахона, на голову был наброшен капюшон. Она смотрела на нас холодным и отчуждённым взглядом. И молчала. Ни слова не произнесла. Просто молча ждала, что мы предпримем. Меня это не удивило: обитель жила по строгому уставу, согласно которому празднословие почиталось едва ли не величайшим из грехов. Здесь говорили редко, в исключительных случаях, а общались между собой сёстры в основном посредством жестов. Не то что слова – даже звуки экономили, как иной скупец свои монеты.

– Я сэр Нестор. Его величество король доверил мне и моему отряду рыцарей препроводить принцессу Энтипи в королевский замок. – Конь сэра Нестора нервно повёл головой и топнул копытом. По-видимому, животное никак не могло успокоиться после бешеной скачки. Нестор ласково потрепал его по шее и продолжил: – Вижу, у вас большое несчастье. Примите мои соболезнования.

Благочестивая жена кивнула. Лицо её при этом осталось непроницаемым.

– В настоящий момент, – откашлявшись, продолжил Нестор, – я должен, пренебрегая всем остальным, выполнить монаршью волю. Король уполномочил меня забрать от вас принцессу и доставить её домой. А потому позвольте мне перейти к делу. Всё ли благополучно с её высочеством? Не ранена ли она? Не... – Тут его голос прервался. Бравый вояка не мог заставить себя выговорить: «Не погибла ли она?» Да и никому из нас, признаться, не улыбалась перспектива доставки королю с королевой урны с прахом их единственной дочери.

Благочестивая жена помедлила, прежде чем ответить Нестору. Казалось, она подыскивала подходящие слова. Но в конце концов решила ограничиться жестом и махнула рукой в сторону своих подопечных.

От группы монахинь отделилась, выступив вперёд, тонкая фигурка в капюшоне. Особа эта была невысокого роста – ниже всех остальных сестёр. Лица её было не разглядеть, пока она, сделав ещё несколько шагов по направлению к нам, не сбросила с головы просторный капюшон.

Миниатюрная девушка просто-таки тонула в бесформенном монашеском одеянии. Лицо её хранило бесстрастное выражение, как предписывал устав обители. Длинные волосы были в беспорядке, что вполне объяснялось трагическими событиями в монастыре. Где уж тут причёсываться, когда кругом полыхает пламя? Ничего похожего на описание, данное Морнингстаром – осенняя листва, бушующее море, – я в её облике, увы, не разглядел. Напротив, она казалась какой-то бесцветной, довольно заурядной, и, лишь вглядевшись внимательней, можно было заметить правильность черт её лица. Короче говоря, принцесса была хорошенькой, но в меру. Она держалась с безупречным достоинством юной наследницы трона, вполне по-королевски, этого я не мог не признать.

– Ваше высочество, здоровы ли вы? – с волнением спросил её Нестор.

Она в ответ кивнула. Просто кивнула. Никто из благочестивых жён, включая Энтипи, с момента нашего появления не удостоил нас ни единым словом.

– Мы прибыли сюда, чтобы доставить вас домой. Их королевские величества с нетерпением ждут встречи с вами.

Снова кивок.

И Нестор переключил своё внимание на монахинь, оставшихся без крова.

– А теперь перейдём к вашим проблемам, мои дорогие благочестивые жёны! – с воодушевлением воскликнул он. Убедившись, что принцесса в безопасности, достойный рыцарь прямо таки расцвёл от счастья. – Слов нет, вас постигло ужасное горе! Какая трагедия! Не будете ли вы так любезны поведать нам, что же здесь случилось? Стал ли пожар результатом неосторожности или какие-то негодяи посмели на вас напасть и сожгли обитель? Кто б они ни были, мы заставим их дорого заплатить за такое кощунственное злодейство! И в любом случае, вы, дорогие сёстры, получите щедрую компенсацию из казны, ведь король и королева бесконечно вам благодарны за ваши неусыпные труды по воспитанию и обучению наукам их дочери, наследницы престола. Благодарность их величеств лишь возрастёт после известия о спасении её высочества из пламени, из пожара, в котором погибла обитель. Итак, достойнейшие из жён, ответьте, чем мы можем вам служить?

Настоятельница скользнула взглядом по лицам своих товарок, как и прежде ничего не выражавшим, помедлила, снова обернулась к нам, и вдруг её тощая рука взметнулась кверху, а вытянутый указательный палец, который слегка дрожал, нацелился на Энтипи.

И главная из благочестивых жён, отчётливо и внятно выговаривая каждое слово, потребовала:

– Заберите немедленно эту суку к... матери отсюда!

Вопреки моему ожиданию, остальные монашествующие не закатили глаза от ужаса, услыхав столь смачные ругательства из уст своей начальницы. Они вообще нисколечко не смутились, а, напротив, все как одна энергично закивали головами, облачёнными в капюшоны.

И тут Энтипи улыбнулась. Губы её растянулись в широкой, самодовольной улыбке. У меня внутри всё похолодело. Девушка, продолжая улыбаться, скользила глазами по нашим лицам, словно говоря: «Привет! Всех вас ждёт могила. Уж я позабочусь, чтобы вы поскорей в ней очутились!»

Умбреж перегнулся через седло и шепнул мне на ухо:

– Да-а, всё это немного настораживает. Как по-твоему?

Что и говорить, нашему сэру Умбрежу трудно отказать в меткости выражений. Настораживает! Да у меня просто душа в пятки ушла.

* * *
Мы решили не мешкая отправляться в обратный путь. Нестор тронул поводья и подъехал вплотную ко мне.

– Удачи тебе, оруженосец, – сказал он негромко. Прибавлю: наш командир это произнёс без сарказма, без всякой иронии! Просто добряк от души мне сочувствовал. И было из-за чего. Я и сам себя искренне пожалел.

Вот ведь дьявольское отродье! Именно это пришло мне на ум, едва только наши взгляды скрестились. Дьявольское семя! Ледяное высокомерие, брезгливость и презрение – вот что выражали глаза девчонки. Словно мы все были какими-то гадкими насекомыми, ползавшими у её ног. Ясно теперь, почему любящие папаша с мамашей услали её в мо