КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 579689 томов
Объем библиотеки - 870 Гб.
Всего авторов - 231889
Пользователей - 106492

Впечатления

vovih1 про Корн: Леннарт Фартовый (Ироническое фэнтези)

Финальный роман

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
argon про серию Московский лес

Первая книга серии зашла легко. Ничего нового конечно, те же книги серии про очередную зону отчуждения, со своими монстрами, аномалиями и группировками. Но хорошо построенный сюжет, легкий язык автора, хеппиэнд концовка - в общем книга для "отдохнуть", четверка твердая, даже с плюсом...А остальные три...А в остальных автор начинает вставлять пояснения для не читавших предыдущее в стиле "В предыдущих сериях"...пояснения касаются и самих

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Котова: Королевская кровь. Книга 11 (Любовная фантастика)

ждем 12 книгу, Автору респект и наилучшие пожелания ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Бульба: Цикл романов "Галактика Белая". Компиляция. Книги 1-14 + Глоссарий (Космическая фантастика)

Спасибо за релизы интересных авторов

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Кронос: Цикл романов "Аутем" . Компиляция. Книги 1-10 (Фэнтези: прочее)

Читается, как полностью отдельный и автономный цикл. При этом является продолжением "Эволюции". Те, кто её читал, думаю сразу поймут, кем является главный герой.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
a3flex про Кощиенко: Сакура-ян (Попаданцы)

Я думал автор забросил этот цикл. Рад возвращению хорошего чтива.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про (Cyberdawn): Музыка Имматериума (СИ) (Космическая фантастика)

Общее впечатление начала книги - словесный панос. Однозначно в мусорную корзину. Не умеет автор содержательно писать, не матом (Краб), не псевдоумным философствованием. Философия - это инструмент доказывания с элементами логики, а не пустой трёп, типа я вот какие слова знаю и какой я умный, дивитесь мной! Не писатель, а чудо-юдо какое то. Детсад, штаны на лямках с комплексами. А кому это надо? У хороших авторах даже мат и пошлости в тему и к

подробнее ...

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

Славянская мифология: эницклопедический словарь [Юрий Иовлев] (fb2) читать онлайн

- Славянская мифология: эницклопедический словарь 7.51 Мб, 978с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Юрий Иовлев

Настройки текста:



СЛАВЯНСКАЯ МИФОЛОГИЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ А-Я




ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ

Предлагаемая читателю книга представляет собой переработанное и существенно расширенное издание энциклопедического словаря под тем же названием, изданного в 1995 г. Она содержит более 400 статей, посвященных отдельным темам (элементам, символам, стереотипам) традиционной славянской духовной культуры. Цель каждой такой статьи — очертить то культурное содержание толкуемого элемента мира, которое характерно для наивного (т. е. не научного), мифопоэтического сознания, проявляющего себя в традиционных верованиях, мифологических представлениях, обрядовом и бытовом поведении, фольклорных текстах и т. п.

Тематические рамки словаря весьма широки. В статьях рассматриваются:

явления природы и стихии (статьи Ветер, Вихрь, Вода, Воздух, Гора, Град, Гром, Дождь, Засуха, Затмение, Звезды, Землетрясение, Земля, Источник, Камень, Луна, Небо, Огонь, Пожар, Радуга, Река, Роса, Свет, Солнце, Тучи);

локусы внешнего, нежилого пространства (Ад, Граница, Дорога, Дунай, Ирий, Кладбище, Мост, Перекресток, Рай, «Тот свет») и внутреннего, освоенного пространства (Гумно, Дверь, Двор, Дом, Колодец, Крыша, Мельница, Могила, Окно, Очаг, Печь, Порог, Чердак, Труба, Угол);

растения (Барвинок, Береза, Бобы, Бузина, Верба, Грибы, Груша, Дерево, Дуб, Ель, Зверобой, Капуста, Кизил, Конопля, Крапива, Лещина, Липа, Мак, Ольха, Омела, Орех, Осина, Папоротник, Рябина, Тис, Чеснок, Шиповник, Ясень);

животный мир (Аист, Алконост, Бабочка, Божья коровка, Бык, Волк, Ворон, Гады, Еж, Жаворонок, Заяц, Змея, Коза, Конь, Корова, Коршун, Кошка, Крот, Кукушка, Ласка, Ласточка, Летучая мышь, Лягушка, Медведь, Муравей, Мышь, Насекомые, Олень, Орел, Пчела, Рыба, Собака, Сова, Черепаха, Шерсть, Ящерица);

языческие боги и персонажи христианской мифологии (Ангел, Белобог, Берегини, Бог, Богородица, Варвара, Власий, Волос/Велес, Георгий, Дажьбог, Илья, Иоанн Креститель, Иуда, Касьян, Кузьма и Демьян, Мокошь, Николай, Параскева Пятница, Переплут, Перун, Руевит, Сатанаил, Сварог, Свентовит, Святые, Стрибог, Тодор, Триглав, Троян, Хорс, Чернобог, Яровит);

демонические персонажи низшей мифологии (Банник, Бес, Богинка, Вампир, Василиск, Ведьма, Великан, Вештица, Вий, Вила, Водяной, Волколак, Двоедушники, Дворовой, Див, Домовой, Дух-обогатитель, Заложные покойники, Здухач, Злыдни, Змей, Караконджул, Карлики, Кикимора, Коровья Смерть, Леший, Лихорадки, Мавки, Мора, Нави, Нечистая сила, Овинник, Орисницы, Планетники, Подменыш, Полевик, Полудница, Род, Русалка, Стрига, Суденицы, Фараонки, Хала, Хтонические существа, Черт, Шуликуны);

мифологизированные лица (Близнецы, Волхвы, Гончар, Гость, Дети некрещеные, Жених, Женщина, Знахарь, Инородец, Колдун, Крестные родители, Кузнец, Мельник, Музыкант, Невеста, Нищий, «Одномесячники», Охотник, Пастух, Пахарь, Повитуха, Покойник, Предки, Пряха, Ребенок, Сирота, Старик);

народный календарь (Андреев день, Благовещение, Божье тело, Вербное воскресенье, Весна, Воздвижение, Вознесение, Воскресенье, Вторник, Дмитриев день, Задушки, Задушницы, Зима, Иван Купала, Игнатов день, Ильин день, Календарь народный, Карачун, Коляда, Крещение, Лето, Масленица, Новый год, Осень, Пасха, Петров день, Покров, Поминальные дни, Понедельник, Праздник, Преображение, Пятница, Радуница, Рождество, Русалии, Святки, Семик, Сорок мучеников, Среда, Страстная неделя, Страстной четверг, Сретенье, Суббота, Трифона день, Троица, Четверг, Юрьев день; часть праздников получает описание в статьях, посвященных чествуемому в этот день святому; даты православного календаря при отсутствии специальных оговорок даются по старому стилю);

ритуалы и ритуальные действия (Бесчинства, Битье посуды, Благопожелание, «Борода», Брань, Братчина, Венчание, Встреча, Выгон скота, Гадание, Дар, «Деды», Додола, Жатва, Жертва, Залом, Заумь, Земледелие, Качели, Колядование, Кормление, Костер, Кострома, Кража, Кукеры, Кукиш, Купание, Курбан, Лазарки, Марена, Молчание, Нестинарство, Обет, Обман, Оборотничество, Обходы, Обыденные предметы, Окуривание, Опахивание, Переворачивание предметов, Пережин, Побратимство, Погребение, Погребение вторичное, Полазник, Пост, Похороны, Похороны животных и растений, Похороны-свадьба, Поцелуй, Приглашение, Проклятие, Пролезание, Прощание, Пускание по воде, Ряжение, Свадьба, Сглаз, Скотоводство, «Слава», Слезы, Смотреть, Снование, Ткачество, Узел, Хлеб-соль);

ритуальные предметы и объекты (Алатырь, Амулет, Бадняк, Венок, Гроб, Зеркало, Идолы, Икона, Кольцо, Мартеница, Колокол, Крест, Куриный бог);

орудия труда, утварь, посуда, одежда (Борона, Веник, Веретено, Горшок, Гребень, Дежа, Замок, Игла, Ключ, Колесо, Лестница, Ложка, Мусор, Нож, Обувь, Одежда, Пест, Посох, Пояс, Прялка, Рубаха, Сеть, Сито, Стол, Ступа. Топор, Фартук, Шапка);

пища (Блины, Вино, Еда, Зерно, Каравай, Каша, Квас, Кисель, Кутья, Мед, Молоко, Печенье, Питье, Соль, Хлеб, Яблоко, Яйцо);

вещества (Воск, Железо, Золото);

человек (Борода, Волосы, Гениталии, Глаза, Глухота, Голова, Голос, Душа, Зубы, Кости, Кровь, Ноги, Ногти, Рот, «Рубашка», Рука, Сердце, Сон, Тень);

мифологизированные признаки, периоды и состояния, категории культуры (Беременность, Брак, Богатство, Веселье, Время, Грех, Доля, Имя, Коитус, Колючий, Круг, Месячные, Нагота, Начало, Обереги, Свой-чужой, Смерть, Траур, Цвет, Число);

болезни (Бесплодие, Бессонница, Болезнь, Колтун);

фольклорные мотивы (Антропогонические мифы, Житие растений и предметов, Жертва строительная, Инцест, Клад, Мировое дерево, Обмирание, Переправа, Сотворение мира, Судьба, Чудо).


В совокупности эти статьи должны дать представление о традиционной «картине мира», о тех способах осмысления, категоризации и оценки явлений окружающей действительности, которыми пользовался носитель культурной традиции, познавая мир и взаимодействуя с ним в своей практической деятельности. Приведенный перечень, конечно, не исчерпывает всего состава культурных символов и всего содержания народных представлений славян о мире и человеке, но мы старались отбирать те единицы символического языка, культурные функции которых выражены наиболее ярко. Трактовка каждого отдельного явления или реалии в народной культуре не может быть изолированной: если речь идет, например, о каком-либо конкретном растении, то его культурные функции и символика могут быть поняты только в ряду других элементов того же «культурного кода». Смысловые связи и отношения между отдельными культурными реалиями в тексте статей выявляются при посредстве отсылок (полужирным). Чтобы облегчить читателю восприятие отдельных статей и дать ему представление о традиционной народной культуре как целостной системе, о символическом языке и мифологическом содержании этой культуры, а также об основных источниках и направлениях ее изучения, мы публикуем обобщающую работу акад. Н.И. Толстого «Славянские верования».

Слово «мифология», фигурирующее в названии книги, может пониматься по-разному и потому требует пояснения. У славян не было мифологических текстов в собственном смысле слова, подобных, например, древнегреческим. Единой праславянской «высшей» мифологии (т. е. пантеона языческих богов) реконструировать не удается: киевский пантеон отличался от поморского, а у южных славян вообще не было пантеона. Народная традиция славян не сохранила практически никаких следов верховных божеств, в то время как «низшая» мифология (верования в чертей, водяных, домовых, русалок, духов растений и животных, демонов болезней и т. д.) отличается значительным единством и чрезвычайной устойчивостью. Стремление поднять славянскую мифологию до уровня классических мифологий древнего мира побуждало романтически настроенных исследователей домысливать славянских языческих богов, извлекая их имена из фольклорных текстов, песенных припевов и т. п. или просто изобретая их (Купала, Коляда, Кострома, Ладо, Лель и т. п.). См. статью Кабинетная мифология. Таким образом, в настоящем словаре мифология трактуется как система мифологических представлений о мире, составляющих содержательную основу большинства жанров и видов народной культуры.

Статьи словаря написаны научным коллективом, создающим пятитомный этнолингвистический словарь «Славянские древности» под общей редакцией Н.И. Толстого. К настоящему времени издано два тома: т. 1. А-Г. М., 1995 и т. 2. Д-К (Крошки). М., 1999. В отличие от «большого» словаря, настоящий, «малый» словарь адресован не столько специалистам, сколько широкому кругу читателей, поэтому в нем опущена необходимая в научных изданиях подробная документация (библиографическая и географическая) приводимого материала. Кроме того, в «малом» словаре отдельные славянские традиции представлены неравномерно: главное внимание уделено восточным славянам (прежде всего русским), а сведения по западно- и южнославянским традициям даются в основном в качестве параллелей. Народная терминология и фразеология, а также фольклорные тексты на диалектах русского, украинского и белорусского языков приводятся в орфографии источников, в некоторых случаях в несколько упрощенном и приближенном к русской орфографии виде.

При отдельных статьях указывается наиболее доступная литература на русском языке. Более подробную библиографию см. в книге: Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М., 1995. Для, дальнейшего знакомства с темой мы можем рекомендовать следующие общие труды по традиционной духовной культуре славян (содержащие дальнейшие отсылки к более специальной литературе):


Славянские древности. Этнолингвистический словарь / Под общей ред. Н.И. Толстого. М., 1995. Т. 1. А-Г: 1999. Т. 2. Д-К (Крошки).

Виноградова Л.H. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. М., 2000.

Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991.

Зеленин Д.К. Избранные труды. Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки. М., 1995.

«А.Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу». Справочно-библиографические материалы. М., 2000.

Иванов В.В., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974.

Власова М. Русские суеверия. Энциклопедический словарь. СПб., 1998.

Гура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997.

Круглый год. Русский земледельческий календарь / Сост. А.Ф. Некрылова. М., 1991.

Русские. М., 1997.

Русский демонологический словарь / Автор-составитель Т.А. Новичкова. СПб., 1995.

Очерки истории культуры славян. М., 1996.

Славянский и балканский фольклор. М., 1971–2000. Вып. 1–9 (серийное издание).

СЛАВЯНСКИЕ ВЕРОВАНИЯ

Древней религией славян, их мировосприятием было язычество. Оно охватывало всю сферу духовной культуры и значительную часть культуры материальной, вернее, культуры производственной, охотничьей и собирательской, так как эта культура вся была проникнута убежденностью ее носителей в постоянном присутствии и участии сверхъестественной силы во всех трудовых процессах. Славянское язычество не было обособлено от верований родственных и соседствующих со славянами народов, оно является самостоятельно развившимся в первое тысячелетие нашей эры фрагментом древней индоевропейской религии. Почти полное отсутствие свидетельств о славянской религии до VI в. и малое их число, относящееся к периоду с VI в. по XI в., вынуждает ученых восстанавливать древнейшую славянскую религию, используя современный материал (записи XIX–XX вв.) и применяя сравнительно-исторический метод, подобный тому, который применяется в лингвистике. Сравнительно-исторический метод вкупе с ареально-типологическим и культурно-географическим (отчасти и лингвогеографическим) дают возможность выделить архаические явления из массы инновационных и с относительной долей вероятности представить их как праславянские, то есть древнеязыческие. При этом в отличие от христианства, представляющего собой достаточно цельную, устойчивую, структурно единообразную, закрытую систему догматов и религиозных символов, славянское язычество являлось неоднородной открытой системой, в которой новое уживалось со старым, постоянно дополняло его, образуя целый ряд напластований. Действительно, если воспользоваться традиционной научной терминологией, можно сказать, что славянское язычество содержало в себе не только свойственные ранней стадии религиозного развития аниматические верования (т. е. убежденность, что все в природе живое — и камень, и огонь, и дерево, и молния, и т. п.), но и анимические (т. е. представления о душе), сочетающиеся, вероятно, с более поздними воззрениями о трансцендентности души (т. е. способности переходить в другую плоть) и о способности сверхъестественных персонажей к различным метаморфозам — превращениям то в козла, то в собаку, кота, копну сена, черный клубок, в младенца и т. п. Сверхъестественные персонажи, после обращения славян в христианство получившие название нечистой силы, имели человеческий (антропоморфный), звериный (зооморфный) или смешанный антропоморфно-зооморфный облик. Этой сверхъестественной силой, по убеждению древнего славянина-язычника, была населена вся вселенная, с нею приходилось иметь дело и она была опасна, хотя и не всегда вела к плохому или трагическому исходу. Эту силу можно было умилостивить и даже отпугнуть, что и совершалось согласно особым ритуалам и традициям. Постепенно из этой среды сверхъестественного выделились языческие боги, о которых мы имеем достаточно смутное представление. Видимо, к VI в. славяне имели не только нечто напоминающее пантеон богов или ряд местных «племенных» пантеонов, но и были близки к монотеизму, к верованию в верховного, еще не христианского, единого бога.

Это можно предполагать, опираясь на свидетельство византийского историка Прокопия Кесарийского, сообщающего в своем сочинении «Война с готами» о том, что славяне веровали в Громовержца как высшего из богов и приносили ему в жертву волов и быков. Тем не менее элементы единобожия, возможно, даже локальные, не вытесняли и не вытеснили многобожия, пусть не ярко выраженного и сливающегося на другом полюсе с духами природы, домашнего очага, демонами болезней и повальных бедствий.

Христианство лишь частично уничтожило довольно свободную и в некоторых отношениях достаточно аморфную структуру язычества, поставило его в иные условия и подчинило своей значительно более высокой иерархии ценностей. Бытовое христианство предоставило языческим мифологическим персонажам и представлениям, как уже говорилось, статус нечистой силы, отрицательного духовного начала, противостоящего силе «крестной», чистой и преисполненной святости. В фольклорном представлении небо оказалось занятым силами небесными, праведными и божественными, а преисподняя, подземный мир, болота, ямы и овраги — силами нечистыми и темными. Земля — место борьбы двух миров и начал, а человек и его душа — средоточие этой борьбы. При этом воля Божья и промысел Божий господствуют над всем и определяют все. Такое народное христианское мировоззрение, типичное для славян обеих конфессий — православной и католической, нельзя считать двоеверием, поскольку оно цельно и представляет собой единую систему верований. Белорусская или польская крестьянка, почитающая св. Николая Угодника и в то же самое время производящая различные манипуляции, чтобы уберечься от ведьмы на Ивана Купалу или в другую пору, не поклоняется двум богам — Богу и Мамоне, а имеет свое определенное отношение и к одному, и к другому миру. Эти отношения в ее представлении не противоречивы, они естественно дополняют друг друга.

Если же посмотреть на генезис, на происхождение народных воззрений о божественной силе и воззрений о силе нечистой, то первые восходят к христианству, а вторые — во многом к славянскому язычеству. Это давало основание еще в XIX в. говорить о распространенном у славян, в первую очередь у русских, двоеверии. Притом понятие двоеверия употреблялось не столько применительно к историческому процессу и истокам народных религиозных верований, сколько к самому характеру этих, уже устоявшихся, верований, к эпохе XIX — начала XX в. Однако если рассматривать этот вопрос с генетической точки зрения, с точки зрения истоков народной духовной культуры, придется признать, что таких истоков или источников было более двух — христианского и языческого. Существовал еще третий источник, во многом принятый славянами совместно или почти одновременно с христианским. Это народная и городская культура, которая развивалась и в Византии, и отчасти на Западе. Так проникали в славянскую среду элементы поздней античности — эллинства, мотивы ближневосточных апокрифов, восточного мистицизма и западной средневековой книжности, которые, вероятно, в славянской народной культуре и религии не функционировали и не воспринимались как определенная система, но которые придавали всей славянской культуре эпохи первого тысячелетия определенный облик, лицо, полноту и разносторонность ее внешних — формальных — и внутренних — идеологических и смысловых — проявлений и сущностей. С некоторой осторожностью или условностью к элементам обозначенной нами «третьей» культуры можно отнести юродство (впоследствии ставшее одним из церковных институтов), скоморошество (периодически то гонимое, то поддерживаемое власть имущими), городскую карнавальную, ярмарочную и лубочную культуру, дожившую до нашего века и имевшую свою автономную эволюцию и свои локальные пути развития. В качестве иллюстрации к сказанному можно привести известный пример ранней росписи киевского Софийского собора, где помимо церковных фресок, выполненных в классическом византийском стиле, на стенах лестницы, ведущей в несохранившийся княжеский детинец, изображены гудцы, скоморохи, потешники. Всему определено место.

Если бы все сводилось к «двоеверию», то есть к двум компонентам, к двум источникам славянской народной духовной культуры в конце I и в начале II тысячелетия нашей эры, культуры, которая имела последовательное и непрерывное развитие до наших дней, вопрос выявления элементов славянских дохристианских языческих древностей решался бы относительно просто. Все, что оставалось бы за вычетом христианских институтов, черт и особенностей, хорошо известных по многочисленным письменным свидетельствам, можно было бы отнести на счет дохристианского язычества, объяснить как его продолжение, развитие или реликты. Однако дело осложняется в значительной степени наличием фрагментов «третьей» культуры, заимствований и собственно славянских инноваций общего и особенно локального происхождения.

Древние славянские представления о мироздании восходят к индоевропейским временам, и поэтому они отличаются большой архаичностью и в то же время некоторой расплывчатостью и неустойчивостью своих форм и проявлений. Земля славянам представлялась плоской, либо плавающей в воде, либо стоящей на четырех быках, от резких рывков которых происходили землетрясения. Считалось, что у земли есть свой край, хотя дойти до него нелегко, это мало кому удавалось и оттуда не было возврата. Небо воспринималось как нечто напоминающее натянутую над землей бычью шкуру, медный ток (площадку для молотьбы), большую крышку от посудины и т. п. На небе пребывали солнце, луна и звезды. Небес насчитывалось много — до семи (ср. выражение: «Быть на седьмом небе»). Эти небеса растворялись в исключительных случаях и в особые дни (ночи), а также во время большой грозы.

Солнце — источник жизни на земле и по сей день называется на Карпатах «ликом Божьим», в других местах — «оком Божьим». В славянском фольклоре оно вместе с месяцем и отдельными планетами персонифицируется, наделяется эпитетами «красное», «ясное», «жаркое» и т. п. Каждые сутки солнце окунается в море или уходит за край земли (под землю), чтобы немного остыть и затем появиться вновь. В определенные дни оно «брачуется» с землей («играет»); его годовому циклу подчинен год славянского земледельца. Порядок крестьянских работ зависит также от фаз второго светила, погасшего, именуемого в славянских народных песнях братом солнца, иногда сестрой, — месяца (луны), «ясного», «светлого» и т. п. Если с солнцем у славян специальные магические действия не связаны, то месяц (луна) иногда оказывается объектом черной магии (ср. «похищение месяца» у болгар), персонажем многих заговоров («от зубов» и т. п.), местом обитания покойников. Новолуние у славян отмечалось нередко разжиганием костров или печением особого пирога, девичьим гаданием о будущем, свадьбами, началом новых работ — сева, посадки деревьев, строительства дома и т. п.

Помимо антропоморфного восприятия солнца и луны в славянской мифологии известны и их зооморфные обличия. Солнце может представляться буйволом, волом, теленком, петухом, а месяц (луна) — коровой, реже козлом, бараном (ср. «рогатый» — облик молодого месяца).

Названия звездного неба отражают древние аграрные и в меньшей мере скотоводческие традиции славян. Так, Большая Медведица у болгар называется «кола» (телега) и состоит из «колес», «волов» и «волка», а «ралом» называется созвездие Орион, состоящее также из двух «волов», «рала», «пахаря» и «волков», собирающихся на них напасть. Плеяды у славян называются «курицей», «наседкой» (квочка, кокошка) или «стожарами», т. е. шестами, вокруг которых молотили жито.

Древние славяне, видимо, не знали солярной религии, то есть не поклонялись солнцу, как некоторые древнеиранские племена, не принимали дневное светило в качестве главного божества. Они также не были огнепоклонниками, хотя почитание огня небесного (молнии) и огня земного (сакрального костра и домашнего очага) занимало важное место в их мировосприятии и религиозном поведении. Воплощением небесной силы, вызывающей преклонение и страх, являлись гром и молния — по сути дела, одно явление с тремя проявлениями-ипостасями — грохотом, огненной вспышкой и ударом. В некоторых польских, украинских и белорусских диалектах, прежде всего в Полесье, эти ипостаси выражаются тремя словами: «гром, маланка (блискавка), перун». В русском языке и в ряде других славянских языков грозовая стихия выражается двумя словами: «гром и молния». Перун в ряде славянских диалектов означает силу, удар, производимый громом и молнией. Удар этот, по народным представлениям, совершается каменным снарядом — окаменелостью, белемнитом, называемым громовой стрелой, перуновой стрелой и т. п.

В некоторых славянских зонах, прежде всего у сербов, хорошо сохранились индоевропейские представления о дождевых тучах как о небесных стадах крупного рогатого скота, об облаках как молочных коровах и о дожде как небесном молоке, оплодотворяющем и кормящем землю. Это выражается в ряде обрядов и действий, среди которых выделяются сербские плачи для отгона градовых туч. Так, в Западной Сербии вопленица выходит во двор навстречу туче и кричит: «Остановись, бычок! Не пускай твоих белых говяд (коров). Наши черные, они ваших пересилят. Побьют ваших говяд (коров и быков)».

Из этого текста и других ему подобных ясно, что гроза с градом представляется как нападение небесного скота — туч — на землю, которую может защитить земной («черный») скот. Но тот же небесный скот может наградить небесным молоком — дождем. В Сочельник хозяин-серб выходит во двор, приглашает Бога к себе на ужин, а потом на вопрос из дома «Как на дворе?» отвечает, что всюду безоблачно, вёдро, только над нашим домом облачно (тучи): это означает, что в доме всегда будет много молока и молочных продуктов. К диалогу нередко добавляется разъяснение: «На дворе облачно, у меня будут сливки, как толстый ковер». По общеславянским верованиям, пожар от молнии можно потушить только молоком или сывороткой, а никак не водой; в русских вологодских говорах белое градовое облако, идущее впереди черных туч, называется быком; Млечный Путь, согласно болгарской легенде, возник из лунного и звездного молока и т. п.

Мифологический символ или знак, а также эмблема (нарисованный знак) могут быть наделены одновременно несколькими смыслами. Так, например, дождь — небесная влага в облике туч — может быть не только молоком, но и семенем, оплодотворяющим землю. Такой смысл строится на противопоставлении «мужской — женский», «оплодотворяющий — оплодотворяемый, способный к зачатию и рождению». Так, например, в польской и сербской загадках «высокий тятька» расшифровывается как «небо», а «плоская мамка» — как «земля» (в то время как зять — «ветер», а девушка — «мгла»), что указывает на восприятие неба как мужского начала, а земли как начала женского. Аналогичные определения неба и земли известны в русских заговорах: небо — отец, а земля — мать.

Что касается формулы «мать-земля», то она широко известна у славян, в особенности у русских («мать-сыра земля») и сербов, и является не просто образным словосочетанием, а выражением сущности народных взглядов на землю, которая в русской традиции имеет еще эпитет «святая». Отношение к земле как к женскому началу, рождающему и плодоносящему, характерно не только для индоевропейской традиции, но и для древней Евразии в целом. Восточные славяне, в первую очередь русские, сохранили культ матери-земли в его очень архаических проявлениях, к которым относится запрещение бить землю палкой или чем-либо иным (кроме случаев ритуального битья, направленного на обеспечение плодородия), тревожить землю до Благовещения, пахать, вбивать в нее колья и т. п., плевать на землю (как и в огонь). Болгары в Западных Родопах считали, что, если землю пахать до Благовещения, из нее будет сочиться кровь. Нарушение перечисленных запретов могло привести к засухе и другим бедам. Широко известны обращение к земле и использование ее при клятвах, когда землю брали в рот, ели ее, клали кусок дерна на голову: считалось, что земля праведна и не терпит неправды, она наказывает за клятвопреступление. Вера в святость, божественное начало и одухотворенность земли выступает в народном таинстве исповеди земле (получившем отражение в заключительной части романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание»).

Белорусские представления о беременности земли до Благовещения и запреты обрабатывать землю до этого дня связаны с древнеславянским делением года на два периода — лето и зиму. Весна и осень считались лишь начальной порой лета и зимы, порой, предвещающей пробуждение земли, отмечающей это пробуждение, и порой, означающей засыпание земли, временное омертвение природы. Названия «лето» и «зима» одинаковы во всех славянских языках. Более того, лето в ряде славянских языков, в древнерусском и старославянском, означало «год», а исчисление годов мы до сих пор называем «летосчислением». Но лето и зима, видимо, у древних славян также делились на две части: рубеж приходился на день или ряд дней, когда лето и зима были в разгаре, на их «преполовение» (говоря языком церковного календаря). Таким образом, можно предположить, что в древнеславянском языческом аграрном календаре также были четыре точки, делящие год как бы на четыре части, но они не совпадали с современным европейским делением года на четыре сезона. Это древнее деление соответствовало или подчинялось периодам солнечного цикла, дням равноденствия и солнцеворота.

Уже упоминавшийся нами праздник Благовещения приходится на время весеннего равноденствия, а Воздвижение — осеннего равноденствия. Это — рубежи, когда земля «пробуждается ото сна» и «отходит ко сну», к зимней спячке. Почти у всех славян эти дни связаны с культом змей. На Благовещение змеи выходят из земли, а на Воздвижение они уходят в землю, и потому, по русскому поверью, в этот день нельзя ходить в лес. Две другие праздничные даты — рубежи времени: зимой — Рождество Христово и в середине лета — Рождество св. Иоанна Предтечи, более известное как Иван Купала (24.VI. ст. ст., 7.VII. нов. ст.), — почти совпадают с днями зимнего и летнего солнцеворота. Показательно, что на Ивана Купалу празднуется одна ночь — «купальская» ночь, а на Рождество — 12 дней от Сочельника до Крещения: от этих дней зависит судьба всего года. Эти дни у русских называются святками (святые вечера и страшные вечера), у южных славян (сербов, болгар, македонцев) — некрещеными или погаными днями. Они заполнены языческими ритуалами и действиями с ряжением, хождением по домам групп колядовщиков и ряженых, с обрядовыми бесчинствами, гаданиями и т. п., знаменующими начало нового аграрного года, поворот зимы на лето. Не менее ярко окрашены языческим духом обрядовые акты, совершаемые в «купальскую» ночь: возжигание огней у воды и прыганье через них, бросание венков в воду, купание, совершение бесчинств и общение с нечистой силой (против которой принимается ряд предохранительных мер).

Нельзя не обратить внимания на изоморфизм представлений, связанных с поведением мифологических персонажей в годовом и суточном временных циклах — своеобразных расписаниях действий этих персонажей. При этом дневному времени в сутках соответствует древнеславянское большое лето в году, ночи — большая зима, рассвету — весеннее равноденствие (Благовещение), вечерним сумеркам — осеннее равноденствие (Воздвижение), полудню — летний солнцеворот (день Ивана Купалы), а времени от полуночи до первых петухов — двенадцатидневье в пору зимнего солнцеворота (святки, некрещеные дни) (см. также Время). Пора восхода и захода солнца — время, наиболее подходящее для магических действий, заговоров, колдовства, обращения к высшей, чаще всего нечистой, силе.

При этом нередко местом для упомянутых действий избирается межа: межевому времени соответствует межевое место (или наоборот). Межевое время — пора активного присутствия нечистой силы, когда она особенно опасна, активна и вместе с тем наиболее открыта, обнаруживаема. Полдень — почти миг, мгновение, когда появляется разящая полудница или действуют иные бесы под другим названием. На святки, когда открывается преисподняя (а в самом конце святок, в ночь перед Богоявлением, на миг — и небеса), действуют разные бесы, но более всего сезонные, появляющиеся именно в это время: северновеликорусские шуликуны, южнославянские караконджолы и им подобные. На Крещение они исчезают, уходят в воду, и эту воду крестят (обряд Иордани), чтобы закрепить, «запечатать» их исчезновение. Так снова мирно сочетается христианство (православие) с язычеством, и первое символически торжествует над последним. Может быть, именно этот финал и позволяет сохранить все предшествующие языческие действа? В суточном цикле выделяется изоморфная святкам глухая пора ночи (по-полесски «глупица»), когда особенно опасна нечистая сила, которая усмиряется и исчезает с первым пением петухов. Петухи здесь действуют не менее эффективно, чем богоявленская Иордань с ее богоугодными песнопениями. Итак, полдень соответствует дню Ивана Купалы, а глухая послеполуночная пора — святкам или «нечистым» дням.

Для славянских обрядов годового цикла характерен культ деревьев, прежде всего дуба, у восточных и отчасти западных славян — березы, в меньшей мере — явора (клена), липы, в конкретных случаях и вербы (на Вербное воскресенье, Юрьев день). У южных славян широко распространен обряд сжигания рождественского (обычно дубового) полена-бадняка на домашнем очаге. В славянском годовом цикле ему соответствует восточнославянский ритуал сжигания соломенной куклы в купальскую ночь. В одной из сербских зон (около города Лесковац) бадняк воспринимался как антропоидное существо: его пеленали в рубаху и, прежде чем клали на огонь, кормили и поили. Солома — обязательный атрибут не только купальского, но и рождественского обряда. На соломе, покрытой грубым крестьянским покрывалом, происходит у южных славян ритуальная трапеза в Сочельник. Солома — частый компонент родинного и погребального обряда: жизнь начинается и кончается на соломе, что типично для индоевропейских и неиндоевропейских народов. В разжигании огней (костров), в сжигании и постилании соломы видят черты или следы почитания солнца как источника жизни, света и тепла. Для этого есть определенные основания: ср. «игру солнца», которая происходит у славян на Купалу («солнце купается»), на Рождество, на Благовещение, на Воздвижение («солнце сдвигается»), а также на Пасху и в дни, связанные с Пасхой, на Троицу и др.

Солнечной символикой насыщен и фольклор, связанный с перечисленными праздниками, но Сочельник, Пасха и Троица изобилуют также обрядами и символикой, посвященными культу предков. Известны весенние масленичные костры, которые зажигаются, чтобы «греть покойников», приглашение умерших «родителей» к сакральной трапезе в Сочельник или под Новый год (Васильев день), обычай обметать могилы у русских на Троицу: ср. специальные поминальные дни, которые в Белоруссии имеют название «деды». Культ предков сочетается не только с солнечной символикой, но и с символикой и культом плодородия, пронизывающими и насыщающими всю обрядовую сторону славянского аграрного календаря. По славянским языческим верованиям, покойники («родители») активно влияют на судьбу землепашца, создавая благоприятные или неблагоприятные условия погоды. Притом «плохие», грешные, «заложные» (по терминологии Д.К. Зеленина) покойники — утопленники, самоубийцы, опойцы, не отпетые и не принятые Богом, а иногда и землей, — могли предводительствовать градовыми тучами, подобно небесным быкам или пророку Илье. Наконец, по славянским верованиям, особенно ярко выраженным у сербов, покойники на «том свете» занимаются нередко теми же делами, какими они занимались на этом свете, на земле. На «том свете» также может быть хороший или плохой урожай той или иной культуры, и об этом можно узнать тогда, когда на небе появится двойная радуга: одна, обращенная дугой к земле, а другая — дугой к небу. Цвета радуги (вернее, толщина каждого цветового пояса) свидетельствуют о будущем изобилии или недороде хлеба (желтый цвет), вина (винограда) (красный цвет) и т. п. Поэтому у сербов и македонцев радуга нередко называется «вино-жито».

Судя по новым данным, собранным в Полесской экспедиции, главным образом по рассказам об «обмирании и посещении того света» и по некоторым старым записям, древние славяне не различали рая и ада (эти представления, видимо, пришли с принятием христианства), а верили в единый загробный мир, который мог находиться и далеко за морем, и на небесах, и в подземном царстве. По полесским верованиям, покойники в поминальные дни могут приходить в родные хаты с кладбища, и некоторые видят, как они идут домой и затем возвращаются на погост, как белые тени. Разнообразие представлений о «том свете» могло быть довольно древней особенностью славянских верований, точно так же, как и разноликость мифологического восприятия небесного свода, планет, всей вселенной. Нельзя не учитывать и диалектности, локальности многих форм и явлений славянской народной языческой культуры, которая обнаруживается в наше время, но которая, безусловно, существовала и в праславянские времена.

Христианство, энергично потеснившее славянское язычество в сфере народной культуры и занявшее в ней доминирующие позиции, способствовало при этом и известной унификации, и внутренней систематизации языческих верований. Наиболее ярким примером систематизирующего воздействия церковной культуры на нецерковную языческую может служить соотношение и взаимодействие церковного и народного годового календарей.

Народный календарь внешне и формально всецело подчинен церковному календарю, циклическому празднованию господних и богородичных праздников, дней особо почитаемых святых (св. Николая, св. Георгия, св. Ильи, св. Дмитрия, св. Параскевы Пятницы, св. Варвары, св. Власия, св. Феодора Тирона и др.), памятных дней церковных событий, соблюдению постов. Но эта временная канва и определенная прследовательность сакральных (священных) действий явилась во многом внешней регламентацией, не отменившей, а скорее наоборот, укрепившей, четче организовавшей и унифицировавшей параллельную с христианской (православной или католической) славянскую народную, по своей сути языческую, годовую обрядность. Этнографическая наука демонстрирует множество фактов перехода не закрепленных хронологически окказиональных обрядов (совершаемых «по случаю») в обряды календарные, годовые. Так, например, обряд прятания хозяина за пироги, призванный обеспечить урожай в грядущем году, исполняемый в Рождественский сочельник или на Рождество, был известен до недавнего времени у сербов в Косово и Метохии, в Герцеговине, Черногории, в Западной Болгарии и в восточном Полесье (село Кочищи), а исполняемый в канун Нового года (в «Щедрый вечер») — на Черниговщине (Глуховский уезд). Но в той же Герцеговине около города Требинье сербы обращались к этому обряду сразу после сбора урожая и молотьбы и прятались не за пирог, а за кучу зерна, а в XII в., по сведениям хрониста Саксона Грамматика, балтийские славяне праздновали завершение летней страды испечением огромного медового пирога, за которым прятался жрец и спрашивал жителей острова Руяна (Рюгена), видят ли они его, на что получал ответ, что он все же немного виден за пирогом. Ритуальный диалог завершался пожеланиями, чтобы в будущем году хозяин совсем не был виден (за пирогом большего размера от большего урожая). Этот обряд дошел до нас в основном в качестве календарного, а не окказионального обряда, то есть по случаю окончания сбора урожая. На иной стадии перехода к календарному обряду находится обряд вызывания дождя, который у большинства славян исполняется во время засухи, а у русских он оказался календарно закрепленным и совершался на Троицу, после обедни, во время молебна, когда было принято ронять слезинки на дерн или на пучок цветов. Называлось это малое действо «плакать на цветы», и упомянуто оно А.С. Пушкиным в «Евгении Онегине» и С.А. Есениным в стихах «Троицыно утро».

Большинство календарных (и не только календарных) обрядов у славян — провоцирующего свойства, то есть ставящих своей целью обеспечение обильного урожая, приплода скота, изобилия благ земных. Затем существует немало обрядов ограждающего, охранительного (апотропеического) свойства, защищающих от болезней, сглаза, козней нечистой силы и т. п. В этом их языческая сущность. Так, битье вербой мальчиков после обедни в Вербное воскресенье с приговором «Верба бье, не я бью!», известное у восточных славян (Полесье), воспринимается как забава или как добрый обычай, оживляющий весенний праздник в преддверии Пасхи. Церковный календарь закрепил за обрядом битья детей вербой воскресенье перед Страстной седмицей и тем самым во многом сохранил этот обряд, в котором приговор имеет вполне «языческую» концовку: «Будь здоров, как вода! Будь богатый, как земля, и расти, как верба!» Обряд, как и праздник, оказался подвижным (не приуроченным к определенной дате), но обряд битья скотины вербовой веткой в целях приплода скота закрепился за Юрьевым днем (23.IV. ст. ст.).

В годичном календарном цикле сосуществуют две системы духовного воззрения и мироощущения — христианская и языческая: одна — обращенная к небу, божественному началу, другая — к земле, к началу плотскому, к плодам земным, к их изобилию, зависящему, по древним представлениям, не только от человека и Бога, но и от сил сверхъестественных. Эти два мировосприятия и миропонимания сравнительно легко уживались в славянском народном календаре еще и потому, что христианство с его годовыми праздниками побуждало верующих ежегодно переживать в молитве жизнь и страсти Иисуса Христа, а язычество воплощало во многих своих обрядах цикличность природных явлений: возрождение, расцвет, увядание и временную смерть, или «засыпание», природы. Присутствует в календарной обрядности и третий элемент, к которому можно отнести, к примеру, многие «театральные» действа: рождественский вертеп, отдельные маскарадные сцены, сюжеты, реквизит и персонажи, включенные в календарные обряды и обычаи. У южных православных славян наибольшее число ритуалов и обрядовых действий оказалось сконцентрировано на Рождестве, Юрьевом дне и примыкающих к ним дням, а меньшую притягательную силу имели Пасха, Троица, Благовещение, Иванов день, Ильин день; у славян восточных большинство обрядов приходится на дни, связанные с Пасхой, Троицей, Рождеством, Иваном Купалой, Благовещением и в меньшей степени — на Юрьев день, Ильин день и другие праздники.

Безусловно древнего языческого происхождения действия, связанные с так называемой магией первого дня. Такие действия совершаются на Новый год, но чаще на Рождество, когда имитируются сельскохозяйственные работы (пахота, сев, молотьба) и когда детям дают в руки какой-нибудь инструмент, предмет и материал, чтобы у них спорилась работа, например девочке дают иглу, чтобы она начала хорошо шить. Однако подобные обряды совершались и в начале марта, что связано с древним календарем, когда год начинался с марта. К ним следует отнести болгарский обычай «мартеницы», когда 1 марта привязывают белые и красные шнурочки детям, девушкам и молодухам на правую руку или шею, на шею молодым животным и на стволы фруктовых деревьев, чтобы обеспечить плодородие. Шнурочки-«мартенички» носили до появления первой ласточки или аиста. Именно обряды и гадания, связанные с появлением первых перелетных птиц, первым кваканьем лягушек и т. п., являются самыми древними. Они предвещали начало лета (в обоих древних смыслах этого слова, т. е. «года» и «лета»), и с ними первоначально была связана так называемая магия первого дня.

У древних славян был и сохранившийся до сих пор культ воды. Этот культ был тоже связан с магией первого дня, но он был характерен и для многих основных годовых праздников. У южных славян — болгар, сербов и македонцев — рождественское утро в селе часто начиналось с того, что хозяйка шла к колодцу за свежей водой, а вся «старая» вода в доме выливалась (то же самое происходило в доме после выноса покойника). Затем после небольшого ритуала у колодца и перед дверьми дома вода вносилась в дом — появлялась новая вода. Хозяйка должна была соблюдать полное молчание, неся воду в дом, поэтому такая вода называлась «водой молчания», «молчальной водой». Вода является основным символом и «стихией» (см. Вода) в обряде праздника Крещения (Богоявления), сохраняющем ряд языческих черт и представлений (уход нечистой силы под воду, гадания и т. п.), она является неотъемлемой частью южнославянского юрьевского обряда, важным компонентом которого оказывается очистительное купание, и восточнославянского купальского обряда с тем же купанием, бросанием венков в воду и разжиганием костров у воды. День и ночь под Ивана Купалу называется на Русском Севере днем Аграфены Купальницы. Обливание водой молодежи происходит у западных славян нередко в пасхальные дни, а обливание у южных славян групп девушек, обряженных зеленью («додоле», «пеперуда»), практикуется во время засухи и имеет целью вызывание дождя. Обряды обливания связаны с культом воды небесной и земной и с ритуальным обеспечением плодородия. У древних славян было представление о непосредственной связи подземных и небесных вод (туч), поэтому вызвать дождь можно было жертвоприношением маковых зерен, борща, которые опускали в колодец, и т. п. У славян сохранился культ источников и колодцев, многие из которых считаются целебными и священными.

С культом огня были связаны обрядовые костры, которые зажигались не только на Рождество и Ивана Купалу, но и на масленицу и Благовещение, а у восточных славян — в Великий четверг и иногда в Юрьев день и в Ильинскую пятницу. Древним славянским обрядом, сохранившимся почти до наших дней, было возжигание «живого огня» и его употребление как средства против эпизоотий — повальных болезней и мора скота. «Живой огонь» добывался трением сухого дерева (обычно липы, реже можжевельника) с особым ритуалом при полном молчании (ср. принесение «молчальной воды») и с обязательным условием тушения во всем селении «старого» огня. Нередко общеславянский обряд «вытирания» «живого огня», когда стадо рогатого скота прогонялось между двух огней, сочетался с прогоном того же стада через специально вырытый для этого случая земляной туннель или через «земляные ворота». Таким образом, очистительное действие огня усиливалось очистительным действием земли. В единичных случаях (на Нижней Волге) скот прогоняли («плавили») через проточную воду — реку, ручей, то есть пользовались очистительной силой воды. Так земля, огонь и вода выполняют в ритуале защиты от падежа скота одинаковые функции. Но наряду с упомянутым ритуалом существует и другой — «опахивание» — который может заменить или подкрепить ритуал с добыванием «живого огня». Чтобы защитить село или деревню от «коровьей смерти» — повальной скотской болезни, село «опахивали» вокруг, совершая при этом целый ряд дополнительных ритуальных действий. Оба обряда — общеславянские, с целым рядом вариантов, и оба обряда окказиональные, так как исполняются в случае падежа скота, а «опахивание» может совершаться и при эпидемии (чумы, холеры и т. п.).

Среди полуокказиональных или полукалендарных обрядов, то есть приуроченных не к определенному дню, а к определенной поре, следует назвать действие, знаменующее окончание жатвы и именуемое чаще всего «бородой» или «божьей бородой». Известно оно почти всем славянам и заключается в том, что жнецы и жницы в конце жатвы оставляют на жнивье пучок колосьев, украшают его, нередко кладут рядом хлеб-соль, снедь, водку и поют дожиночные песни. В этом обряде также ярко выражен культ хлеба (еще не обмолоченного). Что касается специально испеченного сакрального хлеба-пирога, то он является непременным атрибутом очень многих календарных и семейных праздников (рождественский пирог «чесница» у сербов, пасхальный «кулич», или «пасха», у восточных славян, свадебный «каравай» у восточных славян и т. п.). К этому же кругу явлений относятся и русские блины, обязательные на масленицу и на поминках. Все это — остатки язычества или продолжение языческих традиций, хотя многие рассмотренные нами символы и сакральные элементы выполняют ключевые ритуальные функции и в христианстве. Так, хлеб «замещает» в литургии Тело Христово; вода освященная — основа таинства крещения; святая вода способна защищать от бесовских наваждений и поползновений; огонь — лампадный и свечной — бескровная жертва Богу; земля — материальная сущность человеческой плоти («яко земля еси есть и в землю отыдеши»).

Таковы в самых общих чертах основные особенности древнего мировосприятия и религии, позволяющие (путем реконструкции) увидеть то целое, что составляло основу духовной культуры древних славян.

Н.И. Толстой

А

АД — часть «того света», где пребывают грешники, испытывающие муки за свои земные грехи.

У всех славян, прежде всего южных и восточных, книжные (церковные) представления об А. смешиваются с народными либо сосуществуют с ними, находясь нередко в противоречивом отношении даже в одних и тех же традициях. Православная книжная и народная традиция противопоставляет А. раю, а католическая с XII в. выделяет на «том свете» еще чистилище — переходное место из А. в рай. Наиболее архаичными верованиями можно считать те, по которым А. и рай территориально не расчленены, так что обитатели «того света» мучаются или блаженствуют по соседству. Такие представления отмечены, например, в полесских обмираниях, т. е. в рассказах о посещениях «того света». А. и рай воображаются то на небе, то на острове, то за морем, подобно ирию. В русской народной духовной поэзии А. и рай разделяет огненная река, в сербской — стена (Косаница в Черногории) или большая ограда (Старая Пазова в Среме).

Согласно сербским верованиям, все покойники находятся на небе (а не под землей или в «нижнем» мире), где А. и рай четко разделены (Косово), при этом рай занимает лучший, утопающий в цветах участок, а небесный А. - тот участок, где кипит деготь и мучаются грешники (Гружа, центральная Сербия), или рай и А. расположены на небе так, что рай выше А., населенного змеями и чертями, объятого тьмой и дымом и навсегда лишенного солнечного света (Косаница). В Боснии рай мыслится на небе, а А. - под землей, при этом А. весь охвачен огнем и у грешников горит то глаз, то рука, то все они варятся в котле (Височская Нахия). Такая картина А. типична для большинства славянских представлений. Редкие примеры размещения А. на земле отмечены у гуцулов, помещающих А. на острове посреди моря, и у белорусов (Гродненщина), полагающих, что А. расположен на краю света в виде огромной горы, посреди которой горит огонь и кипят котлы с грешниками.

Синоним А. - преисподняя отражает представления об А., находящемся под землей, совпадающие или восходящие к древнееврейскому ветхозаветному представлению об А. как о «рве преисподнем», «царстве мрака» (Псалтырь), «стране тьмы и сени смертной», где сам свет подобен темной ночи (Книга Иова).

Сам А. мыслится как место обитания бесовской силы, место вечно пылающего огня (ср. церковнославянское «геенна огненная») и в то же время вечного мрака, как глубокое темное подземелье (Польша), как озеро кипящей смолы (восточная Польша). Отсюда название А. - смола (восточное Полесье). Это название соотносится с древнеславянским представлением об А. как о «пекле».

В Белоруссии было распространено верование, что А. - пекло, находится под землей в болоте, что сама земля натянута, как кожа или шкура, над водой, а в этой воде на самом дне помещен А., наполненный грешниками и чертями. Ими управляет самый старый черт Анцыпар, Ничыпар, постоянно живущий в А. «на 12 цепях, за 12 дверями». Подобные представления об А. известны в сказках и быличках. Небольшие, но глубокие ямы на лугу и болоте белорусы зовут «чертовыми окнами»: это вход в А. Он может мыслиться у славян и как пропасть, овраг, пещера, колодец и быть входом на «тот свет» вообще. Для книжной апокрифической традиции характерны представления о «вратах адовых», охраняемых стражниками-чертями, львом (у западных славян), собакой (у южных славян), змеей (у русских старообрядцев).

Путь души на «том свете» проходит через мост в виде тонкого волоса, бревна, настила и т. п. (часто его ширина зависит от греховности души), пролегающего над А. - пропастью, кипящей смолой и т. п. Грешные души срываются и падают в А., а праведные проходят в рай. Мотив моста-волоса хорошо известен южным и отчасти восточным славянам. На Витебщине в печь хозяйка бросала три полена дров, для того чтобы они ей потом послужили кладками при переходе в рай через адскую реку.

А. - место вечных мук, отсюда диалектное болгарское (Родопы) и македонское (Прилеп) название А. вечна. Грешники мучаются вечно в огне, смоле, реже в воде, их бьют раскаленными прутьями, их пожирают змеи, черви, их подвешивают на крюке за ребро, за язык, они лижут раскаленную сковороду, страдают от жажды, голода, от капающей на голову раскаленной серы. Восточные славяне считали, что муки в А. прекращаются на Благовещение и с Пасхи до Вознесения. После Страшного суда адским мукам будут подвергнуты и бесы, а некоторые грешники будут от них освобождены.

Лит.: Афанасьев А. Заметки о загробной жизни по славянским представлениям // Архив историко-юридических сведений, относящихся до России. М., 1861. Кн. 3; Соболев А.Н. Загробный мир по древнерусским представлениям. Сергиев Посад, 1913 [то же в книге: «Мифология славян». СПб., 1999].

Н.И. Толстой

АИСТ — особо почитаемая птица, наделяемая человеческими свойствами, охранитель и очиститель земли от гадов и прочей нечисти. Легенда, распространенная в Белоруссии, на Украине, в Польше и северо-западной Болгарии, связывает происхождение А. с человеком. Однажды Бог дал человеку мешок с гадами и велел бросить его в море или занести на высокую гору. Человек из любопытства развязал мешок, и вся нечисть расползлась по земле. В наказание Бог превратил человека в А., чтобы он собирал и уничтожал змей, лягушек и других гадов и очищал от них землю. Со стыда у А. покраснели нос и ноги. А зад почернел оттого, что рассерженный Бог отхлестал А. прутом, огрел раскаленным железом или толкнул в грязь. По другой, украинской, легенде А. стал крестьянин, наказанный за то, что пахал в праздник. С тех пор А. всегда ходит за плугом. Поляки рассказывают также, что в А. был обращен косец в жилетке, у которого перед Христом спали штаны. Коса его превратилась в клюв, а с жилеткой сравнивают черно-белую окраску этой птицы. Говорят, что, прилетая весной, А. скидывает штаны и ходит в жилетке. Дети дразнят А., что он без порток, и выпрашивают у него жилетку. А женщины шутят, что концы от неровно дотканного полотна пойдут А. на штаны.

Люди называют А. человеческими именами: Иваном, Богданом, Адамом, Василием, Войцехом и др. А. приписывают многие человеческие особенности. Считается, например, что его ноги напоминают человеческие. Верят, что А. имеют душу и «чувствуют сердце» человека, понимают его язык и сами раньше умели говорить, как люди: что они принадлежат к христианской вере. Клекот А. принимают за отчаянные мольбы грешника, взывающего о покаянии. Часто рассказывают о том, как А. собираются вместе и справляют свадьбы. Самец и самка неразлучны и привязаны к детям. В случае гибели одного из супругов другой добровольно идет на гибель вслед за ним, а может покончить с собой и из ревности. Если самку заподозрят в супружеской измене, ее судят публично и убивают. Перед отлетом А. собираются на совет и решают, кого они не возьмут с собой. Родство А. с человеком видят также в том, что А. селятся рядом с людьми и не боятся их. Бывает, что они целой гурьбой стучатся в дом во время холодов, чтобы их впустили обогреться.

Представление об А.-человеке отражают и поверья о неведомой земле, куда А. улетают на зиму. По болгарским и македонским представлениям, в этой далекой заморской земле А. купаются в волшебном озере и становятся людьми. Весной, искупавшись в другом озере, они вновь приобретают птичий облик и летят назад. По польским поверьям, они становятся людьми, омочив свой клюв в крови, а когда омочат себя в воде, вновь становятся А. В польском Поморье рассказывают о другом способе, каким А. возвращают себе птичий облик. Весной на берегу моря они хлопают в ладони, превращаются в А., перелетают море и возвращаются назад. Верят, что если человек попадет на берег того моря, то и он таким же образом может обратиться в А. и перелететь в землю аистов.

С первым увиденным весной А. связаны приметы. Летящий А. предвещает здоровье, резвость, урожай, замужество; неподвижный — боли в ногах, смерть, засуху, безбрачие; пара А. - замужество или роды. При виде первого А. бегут за ним, приседают, кувыркаются, чтобы не болели ноги; катаются по земле, прислоняются к дереву или плетню, чтобы не болела спина; завязывают узел, чтобы не видеть змей; бросают землю, взятую из-под ноги, в воду, которой кропят себя и дом, чтобы не было блох. На Волыни, в Полесье и в соседнем польском Подлясье на Благовещение пекут хлебцы с изображением ноги А., которые дети подбрасывают и просят А. об урожае. У южных славян дети приветствуют А. в надежде, что он принесет кошелек с деньгами.

Поверье, что А. приносит детей, особенно распространено у западных славян. А. вытаскивает их из болота, из моря, приносит в корзине, в лохани, в корыте, бросает в дом через дымоход. В Белоруссии во время празднования родин в дом приходил ряженный аистом и поздравлял с новорожденным. По приметам, ребенка следует ожидать там, где кружит А. Если он встанет на трубу во время свадьбы, у молодых будет ребенок. А. снится к беременности или рождению сына. Тема деторождения связана с фаллической символикой клюва А.: ряженный аистом на святки клюет девушек.

Гнездо А. на доме оберегает жилище от молнии и пожара, от града, злых чар и духов. Уход А. из гнезда грозит смертью кому-либо из домашних. Нарушение запрета разорять гнездо и убивать А. сулит обидчику смерть, телесные уродства, слепоту, глухоту у детей, ущерб в хозяйстве, а чаще всего — пожар. Считается, что А. высечет огонь клювом или принесет в клюве уголь или головню и спалит обидчику дом. Среди других наказаний за вред, причиненный аисту, — засуха, наводнение, ливень, молния или ураган. Болгары считают, что А. - предводитель градовой тучи. Поляки верят, что А. разгоняет градовые тучи, а его клекот предвещает ливень и бурю.

А.В. Гура

АЛА — см. Хала.

АЛАТЫРЬ, латырь — в русских заговорах, духовных стихах, былинах — камень, «всем камням отец» (один из основных элементов космоса), центр мира, наделяемый сакральными и целебными свойствами. Существует много этимологий мифонима («янтарь», «алтарь» и др.), но ни одна из них не является надежной. Постоянный эпитет А. в заговорах — «бел горюч (горяч)» — дает возможность предположить, что «алатырь» — калька с иранского слова «ал-атар», буквально означающего «бел-горюч».

В заговорах А. соответствует центру магических координат мира. Он находится на «синем море Окиане», на «острове Буяне», в пучине «Черного моря», на «Фаворской горе», в «чистом поле», «дьявольском болоте» и т. д. На нем стоит «мировое дерево», огненный столб, золотая церковь, золотой престол, золотое гнездо и т. п. На него помещены (или из-под него появляются) волшебные помощники, обеспечивающие успех заговора, под него бросаются ключи от болезней, из-под него растекаются по всему миру целебные реки и т. п.

В духовных стихах А. - сакральное место, где выпадает из тучи на землю «Голубиная книга» (А. сближается с Голгофой и каменными скрижалями, полученными Моисеем на горе Синай).

В былинах А. связан с «чужим» пространством; у него ставит шатер Илья Муромец, выехав за пределы Руси; камень А. с пророческой надписью стоит на распутье трех дорог; на нем выводит птенцов былинный орел.

О.В. Белова

АЛКОНОСТ, алкион — морская птица, согласно книжным легендам, откладывающая яйца в морскую глубину и высиживающая птенцов на море. В течение



«Райская птица Алконост и птица Сирин». Гравюра конца XVIII — начала XIX в.


семи дней, пока птица высиживает яйца, и следующих семи дней, пока она кормит птенцов (алконостовы, или алкионовы дни), на море царит штиль. Сюжет об А. восходит к свидетельствам античных писателей Аристотеля («История животных») и Плиния («Естественная история») о зимородке (гр. «алкион», лат. «гальцион»), который в середине зимы откладывает яйца в прибрежный песок. В христианской книжности рассказ об А. впервые встречается в «Шестодневе» Василия Великого (IV в.), а среди славянских памятников — в «Шестодневе» Иоанна Экзарха Болгарского (IX–X вв.), где в результате прочтения алкуон ест(ь) морская птица как алкуонестъ морская птица впервые появляется название «алконост», закрепившееся в древнерусской книжности. В «Толковой Палее» (и заимствовавших из нее рассказ об А. древнерусских словарях-азбуковниках XVI–XVII вв.) А. приписывается свойство откладывать яйца в морскую глубину и выводить птенцов, сидя на поверхности воды. В более поздних версиях сказания, содержащихся в сборниках XVII–XVIII вв., говорится, что А. высиживает птенцов, плавая в гнезде по морю. А. символизирует Божий промысел и Божье милосердие. Некоторые черты А. (высиживает птенцов на море) придаются птице Страфиль в русских духовных стихах о Голубиной книге и Егории Храбром.

С XVII в. в Хронографах упоминаются две антропоморфные «райские птицы» — Сирин и А., пленяющие людей своим пением так, что «душа из тела исходит». В XVII–XVIII вв. появляются лубочные изображения А. с человеческим лицом и короной на голове и Сирина в венце. Женоподобный А. кроме крыльев имеет еще пару человеческих рук, в которых держит цветущую ветвь и свиток с цитатой из Пс. 91: «Праведник, яко финикс, процветет…». Этот образ получил широкое распространение в народном искусстве (лубок, гравюра, прикладное искусство) и искусстве эпохи неоромантизма («Песни радости и печали» В.М. Васнецова).

Лит.: Белова О.В. Славянский бестиарий. М., 2000. С. 52–54.

О.В. Белова

АМУЛЕТ — предмет, носимый или хранимый как магическое средство защиты от беды: сглаза, болезней, бесплодия, нечистой силы и т. п. А. охраняет людей, детей, скот, домашнюю птицу и дом (см. также Оберег). Апотропеическими средствами у славян являются соль, железо, серебро и предметы из серебра и железа, камень, громовая стрела, деготь, воск, растения (чеснок, лук, базилик, тис, рута, кизил, крапива), сосновая кора, засушенная пуповина новорожденного или часть его «рубашки», волчий зуб или кусочек волчьей шкуры, волчья или медвежья шерсть, лапа, рог, сердце ежа, ястребиный или орлиный коготь, крыло летучей мыши, ракушки, маленькие серебряные изображения лягушки, зайца, змеи, утки, коня и т. п. К христианским А. относятся различные ладанки, в которых содержатся тексты молитв, ладан, часто воск от освященной свечи и т. п. Старинными славянскими А. были «змеевики», употреблявшиеся наряду с крестами-энколпионами (см. также Крест).

В городской и мусульманской традиции А. могли быть и золотые предметы (см. Золото): серьга в правом ухе мальчика, монета, пришитая к его шапке, монеты в подвенечном убранстве невесты и т. п.

А. делался «ведающими» людьми — знахарями (знахарками), колдунами, иногда попами и монахами, писавшими апокрифические молитвы, а у южных славян и «ходжами» — мусульманскими муллами, наконец, кузнецами. Кузнецы делали А. из серебра или железа, оковывали камни-белемниты, когти, ракушки, изготавливали из серебра изображения зверей и пресмыкающихся, орудий сельского труда.

При изготовлении А. соблюдались особые ритуалы: у южных славян, например, А. часто выковывался нагим кузнецом в глухую полночь из подковы сдохшей кобылы, в восточной Сербии — в канун пятницы при полном молчании нагими мужем и женой. На Балканах и на Карпатах считалось, что для А. нужно брать чеснок, проросший через закопанную в землю голову змеи, убитой при ее первом появлении в новом году.

А. носили на цепочке или на шнурке на шее, пришивали к платью (на плече, под мышкой и т. п.), к шапке (чаще всего детям), к поясу. Скоту А. вешали на шею, хвост, вставляли в рог в высверленное отверстие. Дома А. (чаще всего подкову) вешали у дверей, прибивали к порогу, в лавках вешали на стену — от сглаза и для удачной торговли.



Болгарские металлические амулеты


А. часто состоял из нескольких предметов. Так, гуцулы от сглаза привешивали к правой руке ребенка мешочек с долькой чеснока, осколком кирпича от печи, угольком и глинистой землей из собачьего следа. Собирая эти предметы вместе, гуцулы по поводу каждого произносили особый приговор.

Для ладанок и А. из кожи характерны формы треугольника, овала, круга, креста.

А. могли передавать по наследству, вешать на надгробный крест (на могиле ребенка), иногда на плодоносящее дерево.

К А. близки по функциям предметы (нож, уголь, кочерга, метла, железный треножник, топор), употребляемые для отгона градовых туч, охраняющие от сглаза или нечистой силы пчел, скот на пастбище или в хлеву, отгоняющие нечистую силу и т. п.

Лит.: Рябинин Е. А. Зооморфные украшения Древней Руси X–XIV вв. М., 1981; Николаева Т.В., Чернецов А.В. Древнерусские амулеты-змеевики. М., 1991 (там лит.).

Н.И. Толстой

АНГЕЛ — в церковной книжной традиции Божий посланник, охраняющий людей, посредник между ними и небом. В народном представлении А. - молодые, красивые длинноволосые юноши с большими крыльями, в белых, иногда позолоченных одеждах, обычно с посохом в руке. Чаще всего они невидимы, но иногда могут, по сербским верованиям, принимать облик бабочки или нищего, приходящего во время обеда; по болгарским верованиям, если А. послан с Божьей вестью, он может появляться в виде оленя с золотыми рогами.

А. стоит за правым плечом человека, а черт — за левым, потому и плевать, по суеверию, следует через левое плечо, спать ложиться на левый бок, «чтобы придавить черта» (Болгария, Софийский край). Иногда считают, что за правым плечом — добрый А., а за левым — злой (Македония, Охрид). А. и черт каждого человека борются друг с другом; А. охраняет человека от зла, черт склоняет ко злу. А. может быть сильным (болгары о хорошем человеке говорят: «У него сильный ангел») или слабым (болгарское: «У него слабый ангел»); сильный и слабый А. бывает и у животных: например, у коня всегда слабый А. (банатские геры). Человека со слабым А. может одолеть нечистая сила, он может наступить на след, «свихнуться» и т. п. А. бывает милостивым либо упрямым (Гевгелия). Ангелов столько, сколько людей и животных (Болгария). А. сопутствует человеку от рождения до смерти: в час смерти А. стоит в головах, а смерть — в ногах. По верованиям всех славян, А. берет душу умершего и водит ее по местам, где тот жил; по болгарским верованиям, выманивает ее из тела золотым яблоком.

Согласно поверьям белорусов Витебщины, А. обходит спящих людей. Нередко он стоит у окна, поэтому нельзя за окно плевать, выливать помои и т. п. С А. могли приходить на землю души предков, например он приводил их на Крещение, чтобы и они могли креститься в Иордани.

Грудной младенец считается ангелом Божьим, белорусы на Витебщине называют его анёлак; по украинским представлениям, он разговаривает с А., а когда у него зарастает темя, он забывает все, о чем говорил с А., и начинает говорить с людьми. Ребенок, умерший крещенным, но не отведавшим материнского молока, становится на небе А., однако немым и не во всем равноправным с другими А.; ему нельзя молиться и т. п. (Витебщина). У южных славян (Полица в Далмации) поминки по младенцу назывались радование, т. к. считалось, что родители должны радоваться, получив своего защитника на небесах в виде маленького А.

Владимирские крестьяне верили, что на петухе «ангельский чин» и потому нечистая сила к нему не может подступиться; сербы Косова Поля говорили, что Бог приказал петуху петь на земле, а А. - на небе. Сербы в Боснии считали, что голуби — бывшие А., поэтому не убивали и не ели голубей. По болгарской легенде, кукушка за согрешение была превращена из А. в птицу. Волов в упряжке болгары обычно называли А.: «Не бейте ангелов!», «Не мучайте ангелов!»

По народным легендам, А. - прислужники Божьи, охраняют небесные врата на каждом из семи небес (Сербия), выносят солнце на восходе (Болгария, Софийский край), носят воду на небо по радуге, летают вокруг престола Божьего (Сербия, Гружа), поют в раю песни (Болгария, район Тырново). Боснийские мусульмане полагали, что среди А., гонящих облака, один слепой, а другой глухой, а на Русском Севере (Шенкурский уезд) считали, что «ветры — это ангелы».

По книжной «творимой легенде», А. созданы «прежде всякой твари», а по другой версии — в четвертый день творения вместе со светилами. Церковная традиция различает девять чинов ангельских: Серафимы, Херувимы и Престолы (высшая категория); чины Господства, Силы и Власти (средняя); чины Начала, Архангелы и Ангелы (низшая). Последние стоят ближе всего к людям, наставляют и поддерживают их. Апокрифическая литература повествует еще о десятом чине — А., которые «въ демоны приложися». Мотив борьбы А.-хранителя и А.-сатаны присутствует во многих произведениях древнеславянской литературы. В древнерусской «Беседе трех святителей» написано: «Иван рече: отчего гром сотворен бысть? Василий рече: два ангела громная есть: эллинский (языческий) старецъ Перунъ и Хорсъ жидовинъ, два еста ангела молнiйна. Вопросы что есть громъ и молнiя? Толкъ: ангелъ Господень летая бьетъ крылома и гонитъ дiавола».

Н.И. Толстой

АНДРЕЕВ ДЕНЬ — день памяти св. Андрея, отмечаемый 30 ноября. Андрей был призван Христом в качестве одного из первых апостолов, поэтому в православной традиции его называют Андрей Первозванный. Согласно народным легендам, он проповедовал христианство у скифов и на Балканах, благодаря чему впоследствии считался патроном православия (и покровителем русской церкви).

Народный культ апостола Андрея известен всем славянам, но по характеру обрядности выделяются две самостоятельные традиции: почитание Андрея как покровителя брака, олицетворения мужского начала (в соответствии с греческой этимологией его имени «Андрос», т. е. мужчина), и как повелителя диких зверей (медведей и волков). В первой традиции определяющими оказываются матримониальные мотивы (приметы и гадания, связанные с замужеством), наиболее заметно выраженные в обычаях славян-католиков и униатов. Во второй традиции, наиболее типичной для южных славян, актуальны ритуалы, направленные на защиту от волков и медведей.

Канун А. д. как девичий праздник и время гаданий о замужестве известен у хорватов и словенцев, у западных славян и в западных р-нах восточнославянской зоны (в меньшей степени — у русских). У белорусов и украинцев наиболее популярным для А. д. был такой тип гаданий, при котором девушки сыпали семена льна или конопли в доме (под столом, у порога, вокруг кровати) либо выскакивали полураздетыми во двор и «сеяли» зерна под окнами хаты, у колодца и т. п., при этом приговаривали: «Андрею, Андрею, я на тебя конопли сею, дай мне знати, с кем буду сбирати» (либо: «с кем буду свадьбу играти», «под венцом стояти» и т. п.). В украинском Полесье была широко распространена приуроченная к А. д. игра калиту доставать или калиту кусать: девушки пекли медовый корж (называемый калита), который затем подвешивали на шнурке к потолочной балке; участники игры поочередно «подъезжали» верхом на кочерге к коржу и пытались откусить от него кусок без помощи рук; при этом запрещалось смеяться; того, кто не мог удержаться от смеха, ведущий в игре мазал сажей.

А. д. считался началом зимы. По карпатским верованиям, ночь накануне этого дня — время разгула нечистой силы; для защиты от нее гуцулы жгли «андреевские костры». Утром А. д. в карпатских селах хозяева поджидали первого гостя мужского пола, называемого полазником.

У православной части южных славян св. Андрей почитался как хозяин и повелитель диких зверей. В западной Болгарии и восточной Сербии А. д. назывался «Медвежий день». Утром этого дня хозяйки варили кукурузу и бросали вареные зерна в дымоход со словами: «Вот тебе, медведь, вареная кукуруза, чтобы ты не трогал растущую в поле и не задирал людей и скот». Несколько початков относили в кукурузное поле, чтобы медведь не портил посевы. В восточной Сербии накануне А. д. хозяйки оставляли три вареных початка на плодовом дереве или на крыше дома, во дворе на поленницах дров — как «ужин медведю». В этот день запрещалось чинить или шить новую обувь, «чтобы не задавил медведь»; ходить в лес, чтобы не встречаться с медведем. В центральных и западных районах Сербии, в Боснии то же самое делали для защиты от волков. С этого дня запрещались все прядильно-ткацкие работы, гребни складывались вместе, «чтобы у волков была закрыта пасть»; не разрешалось сновать и мотать нитки, «чтобы звери не мотались возле загонов для скота»; строго соблюдался запрет на всякое рукоделие (шитье, вязание), «чтобы не схватил медведь» и т. п. В течение всего рождественского поста не плели веревок, не строили изгородей, «чтобы волки не задирали скот».

У болгар повсеместно распространено поверье, что с А. д. (Едрея) световой день начинает увеличиваться «на одно просяное зернышко» и все вокруг наедрява, т. е. увеличивается, прибавляет в весе. Этой народной этимологией объясняются многие обычаи, связанные с магией плодородия. Чтобы хорошо росло все посеянное, чтобы еды было больше, варили и ели разные зерна, угощали соседей, остатки сыпали курам; опасались давать эту еду чужим людям, чтобы они не отняли плодородие. Считалось, что в тех домах, где отмечали А. д. как следует, год будет благополучным и урожайным.

Лит.: Виноградова Л.Н., Толстая С.М. Обычаи Андреева дня у славян // Живая старина. 1994. № 3. С. 26–27; Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы: Зимние праздники. М., 1973. С. 205–206, 266–267, 284–285.

Л.H. Виноградова

АНТРОПОГОНИЧЕСКИЕ МИФЫ — мифы о происхождении (сотворении) человека. В славянской традиции развивались под влиянием библейских преданий, прежде всего апокрифов, о первочеловеке Адаме. Создание человека — завершающий акт сотворения мира. В русской Начальной летописи — «Повести временных лет» (начало XII в.) — содержится миф о сотворении человека, приписываемый языческим волхвам, но восходящий, видимо, к дуалистическому учению богомилов: Бог мылся в бане, вспотев, утерся ветошью и сбросил ее на землю; из ветоши дьявол сотворил тело человека, а Бог вложил в него душу (ср. словенскую легенду о человеке, возникшем из капли пота Бога).

Апокрифический сюжет, распространенный в болгарской и древнерусской книжной традиции, — сотворение Адама Богом из восьми частей — элементов мироздания: тело взято от земли, кости — от камней, кровь — от моря, глаза — от солнца, мысли — от облака, «от света — свет», от ветра — дыхание, от огня — теплота. Когда Господь оставил Адама одного лежащим на земле, чтобы взять ему «глаза от солнца», сатана вымазал Адама нечистотами. Сняв эту грязь и смешав ее со слезами Адама, Бог сотворил собаку, чтобы та стерегла человека, а сам отправился за «дыханием» для Адама. Сатана вновь явился к человеку и, хотя собака не подпускала его близко, он все же истыкал тело Адама палкой (оплевал его и т. п.), впустив в него 70 недугов. Бог вновь изгнал сатану и очистил человека (вывернул наизнанку — отсюда внутренние болезни). Он послал ангела взять (букву) «аз» на востоке, «добро» на западе, «мыслете» на севере и на юге — из букв было создано имя «Адам».

В фольклоре русских старообрядцев сюжет сотворения Адама «из природы» получил характерную мотивировку: «тело (Адама) из земли: по смерти иде в землю; кровь из морской воды: всю жизнь ходя, как морская волна; глаза из солнца: как солнце светя, так и глаза человечи днем смотрят, а ночью спля». Лишь силу Бог сотворил «из ничего» — чтобы человек мог жить своими трудами. В русском духовном стихе о Голубиной книге из частей тела Адама — первочеловека возникают все сословия: от головы — цари, от «мощей» — князья и бояре, от «колена» — крестьяне, из Адамовой головы вырастает мировое дерево — «кипарисовое древо» и т. д.

Наряду с преданиями, где А. м. связаны с космогоническими, распространены легенды о сотворении человека из глины, основывающиеся на библейском мотиве о сотворении Адама «из праха земного». В болгарской традиции Бог делал людей, как гончар горшки; после обеда Творец увидел, что работа продвигается медленно, и в спешке стал лепить людей, получавшихся хромыми, больными, гордецами и упрямцами и т. п. Характерен мотив божественной слюны, использованной для размешивания глины: от этой слюны происходит мужская сила (семя); напротив, плевок сатаны, хотевшего оживить слепленное тело человека, наводит на него порчу — болезни (укр., рус.). В украинской легенде Творец использовал оставшуюся у него горсть глины, чтобы приделать человеку половой член, — так было создано грешное тело, иначе человек оставался бы в раю.

В дуалистических вариантах А. м. Бог лепит из глины человека, сатана пытается подражать Творцу, но у него получается козел или собака (волк) (укр.). В ряде преданий наряду с глиной может использоваться тесто: сначала Бог слепил человека из теста, но собака съела творение; Бог слепил пана (Еву) из пшеничного теста, а мужика (крестьянина) — из глины, но собака съедает хлебного человека (укр.).

В некоторых апокрифах (болгарская и древнерусская «Легенда о крестном древе») Адам изображается великаном: Соломон попадает в «костяную пещеру», которая оказывается черепом Адама, в нем могло уместиться 300 мужей. К мотиву перволюдей-великанов примыкает украинское предание о прародителях, которые были так сильны, что, наступая на камень, оставляли на нем след (ср. т. н. камни-следовики — петроглифы в виде человеческой ступни); после грехопадения, напротив, камни вдавливались в ступни — отсюда у людей впадина в ступне.

До грехопадения у первых людей была роговая (как ногти) кожа: Адам умолил Господа оставить его потомкам часть «вечной» кожи на пальцах в напоминание о райском бессмертии (рус.; в болгарском варианте Адам и Ева были первоначально покрыты волосами).



Сотворение Евы. Адам пашет землю. Миниатюра из Сборника попа Пунчо. Болгария, 1796 г.


Мотив сотворения первой женщины — Евы — в некоторых легендах продолжает библейский миф: ребро для творения взято «от самого сердца» Адама, чтобы жена любила мужа (рус.); собака вырывает ребро у первочеловека, и Бог творит из него Еву и т. п. В других вариантах Адам был сотворен с хвостом и Бог, чтобы отделить человека от животных, отрезал ему хвост и создал из него женщину; первоначально мужчина и женщина были соединены, но сатана оторвал женщину, так что у Адама остался мужской член, а у Евы — влагалище, с тех пор мужчины и женщины стремятся к воссоединению и от этого рождаются дети (бел.).

Другой этиологический мотив А. м. — происхождение кадыка, «адамова яблока», от запретного плода: от съеденного яблока у Евы появляется вожделение к сатане, у Адама — к Еве; от соития с сатаной рождается Каин, с Адамом — Авель. По другому варианту, от сатаны рождается потомок с 12 (7) головами, лишь одна из которых — человечья, остальные — звериные: сатана обещает Адаму съесть лишние головы, если тот «отпишет» ему все свое земное потомство (ср. в статье Пахарь). От Каина происходит грешное потомство, которому сатана показал, как построить Вавилонскую башню: Бог смешал языки строителей, и те, забыв Бога, стали поклоняться идолам (рус.).

Согласно западноукраинской легенде, после грехопадения первых людей Бог проклял Еву, повелев ей рожать в муках, а после смерти — нести яйца: каждый день прародительница должна была снести столько яиц, сколько людей умирает на земле. Бог разрезает те яйца пополам и бросает на землю: из одной половины родятся мальчики, из другой — девочки; когда они вырастают, то их женят. Если же половина яйца упадет в море (будет съедена зверем и т. п.), то человек останется на земле без пары.

Об А. м. см. также в статьях Великан, Сатанаил.

Лит.: Веселовский А.Н. Разыскания в области русских духовных стихов. Вып. 5 // СбОРЯС. СПб., 1890. Т. 46. № 6; Булашев Г.О. Украинский народ в своих легендах и религиозных воззрениях и верованиях. Киев, 1909. Вып. 1; Толстая С.М. О нескольких ветхозаветных мотивах в славянской народной традиции // От Бытия к Исходу. М., 1998. С. 21–37 (там лит.); Кабакова Г.И. Адам и Ева в легендах восточных славян // Живая старина. 1999. № 2. С. 2.

В.Я. Петрухин

Б

БАБОЧКА — в народных представлениях насекомое, связанное с потусторонним миром, воплощение души. В разных районах России при виде Б. или мотылька говорят: «Вот чья-то душка летает». Иногда их и называют душами или душечками. По поверью поляков, душа умирающего покидает тело в виде Б. Родопские болгары верят, что душа умершего в виде Б. или мухи посещает родной дом на сороковой день после смерти. Представление о Б. как душе умершего порождает поверье о ней как предвестнице смерти, а иногда и образе смерти. У белорусов рассказывают, как однажды старая женщина сидела вечером у раскрытого окна и ей на рукав села влетевшая в окно ночная Б. «Смерцiчка ты мая», — ласково сказала женщина. В ту же ночь она скончалась.

По поверью болгар, сербов и хорватов, душа ведьмы во время сна покидает ее тело в облике Б. Такая Б. может по ночам душить спящих людей и сосать их кровь, как вампир.

В ряде случаев поверье о душе ведьмы в виде Б. трансформируется в поверье о самой ведьме, принимающей облик Б., или в поверье о Б. как слуге или помощнице ведьмы, выполняющей ее волю. У южных славян ночную Б. часто называют «ведьмой». Сербы иногда специально мучат и увечат ночную Б., в которой видят обращенную ведьму, с тем чтобы на утро опознать в ком-нибудь ведьму по ожогам и ранам на теле. Ночной Б., залетевшей в дом, подпаливают крылья и отпускают со словами: «Приди завтра, дам тебе соли». И если на следующий день кто-нибудь придет попросить соли, то его отождествляют с той злой душой, которая в виде Б. прилетала в дом. Болгары верят, что ведьма напускает на скотину больших пестрых Б., которые садятся на коров или на овец, ползают по ним и отбирают у них молоко. На Юрьев день большая Б. ведьмы магесница, летая по полям, способна отобрать и урожай жита (то же может сделать и сама ведьма), поэтому рано утром в этот день на ниве выжинают крест. Согласно поверью, большую черную Б., посылаемую ведьмой красть молоко у овец, ведьма выводит магическим способом из большого яйца. Ср. образы зооморфных домовых духов, приносящих своему хозяину — колдуну богатство, которых производят на свет из петушиного или другого необычного яйца.

У западных славян ночную Б. соотносят с другим демоном — «морой» или «зморой», мучающей людей по ночам. По поверью поляков, облик ночной Б. принимает «змора» — соседка в виде Б. или комара в полночь проникает в дом сквозь оконные щели и, садясь на спящих, налегает на грудь, давит, душит их. Способность душить спящих часто приписывается и некоторым другим животным и демонам, особенно лягушке и домовому.

Некоторые приметы связаны с первыми весенними Б. В Полесье считают, что если весной появится много красных или желтых Б., то будет сухое лето и много меда, а если белых — мокрое лето и обилие молока. В Моравии символика цвета Б. иная: если увидишь весной первую Б. белую, то умрешь в предстоящем году, а если красную — будешь жить (по другим поверьям, будут болеть глаза). В Болгарии верят, что у человека будет белое или красное лицо в зависимости от того, какого цвета будет первая увиденная им весной Б. - белой или красной. Белорусы Витебской губ. гадали по полету первых весенних Б.: чем выше они летают, тем выше вырастет лен.

Лит.: Гура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997. С. 486–492; Терновская О.А. Бабочка в народной демонологии славян: ‘душа-предок’ и ‘демон’ // Материалы к VI Международному конгрессу по изучению стран Юго-Восточной Европы. София, 30.III.89-6.IX.89. Проблемы культуры. М., 1989. С. 151–160.

А.В. Гура

БАДНЯК — полено, сжигаемое в Сочельник на очаге, и основной обряд рождественского цикла праздников у южных славян. Б. горит всю ночь, его стерегут и не спят, поэтому название связывают с глаголом бдеть — «не спать, бодрствовать». Обряд распространен в Сербии, Герцеговине, Боснии, Далмации, Истрии (у православных и католиков), в западной, южной и центральной Болгарии, в Македонии, некоторых областях Хорватии и Словении. Первые сведения о нем относятся к XIII в. (Дубровник).

Для Б. чаще всего срубается дуб, реже бук, клен, лесной орех, можжевельник, черешня, груша и др. Срубают обычно дерево в рост человека или несколько выше. В Болгарии Б. - чаще всего дубовый пень или колода. Большие пни горят на очаге долго, иногда до Крещения. В некоторых районах срубают несколько Б., иногда по числу мужчин в доме; для первого после Рождества посетителя — полазника — добавляют еще один Б. Известна также традиция срубать и жечь два Б. — «мужской» и «женский» — или же еще и «детские» Б. Иногда два главных полена бадняк и баднячица должны быть из разных пород дерева — мужского (напр., цер или храст) и женского (граница) (Сербия, Ресава). У черногорцев племени «кучи» на Новый год (Женский Божич) срубают столько деревьев, сколько женщин в доме.

Срубают Б. обычно в Сочельник, рано до восхода или к вечеру перед заходом солнца, но иногда и заранее, за несколько дней. В Груже (Шумадия) празднично одетый хозяин идет в лес с топором, с рукавицей, наполненной разным зерном и кашей, и с маленьким хлебцем. Выбрав дерево для Б., он посыпает его зерном и кашей, преломляет хлебец о ствол и говорит: «Доброе утро, Бадняк, с праздником Рождества!» Половину хлебца хозяин съедает, а другую оставляет на пне от срубленного дерева.

В Лесковацкой Мораве за Б. торжественно выезжают на украшенных цветами волах и телеге, а в некоторых селах этой зоны выход в лес совершается тайно. При этом Б. можно красть, т. е. рубить в чужом лесу. Б. нужно срубать при полном молчании одним или тремя (но не двумя!) ударами топора. На Косовом Поле Б., срубленный двумя ударами, в дом не берут; не берут также Б., треснувший до верхушки.

Вносит Б. в дом обычно хозяин. В Сербии Б. нередко заворачивают в рубаху (новую мужскую, женскую), полотно или пеленают, как младенца. В восточной Сербии, в Алексинацком Поморавье, хозяин при входе в дом поднимает Б. вверх со словами: «Такая конопля и такие хлеба в этом году!» Затем хозяйка осыпает Б. зерном, орехами и монетами, чтобы закрома были полны хлеба, а дом — денег. Обычно Б. вносят в дом утолщенным концом вперед и кладут на очаг так, чтобы этот конец был обращен на восток. При этом иногда хозяин целует Б., кланяется ему. Часто Б. мажут медом, салом или льют в пробуравленное в нем отверстие вино, мед, масло, посыпают зерном, разрезают на нем рождественский калач, кладут на него сухие фрукты, ритуальное блюдо — жареное мясо (печеницу), деньги, платок и т. п. В Поповом Поле вся семья пролезала под горящим Б., который приподнимал над очагом хозяин или полазник. Полазник двигал горящий Б. в очаге, «чтобы продвигались дела и благополучие дома и хозяйства», мешал в очаге угли веткой от Б., высекал из Б. искры и произносил благопожелание: «Сколько искр, столько телят, ягнят, поросят…»

Момент, когда Б. перегорит посредине и развалится на две части, считался сакральным. Его торжественно ждали у очага хозяин или дети; первому увидевшему, как перегорел Б., полагалась награда.

Головню и пепел от сгоревшего Б. употребляли в различных магических и лечебных целях: из головни делали колья, вбивали их в поле, из нее же делали клин для сохи, чтобы защитить посевы от града, или кресты, которые относили в хлев, в виноградник и т. п.; головню относили на пасеку, оставляли в фруктовом саду, закапывали в амбаре и т. п.

Пеплом от Б. посыпали посевы, корни плодовых деревьев, натирали скот, его подмешивали в корм курам, пили с водой от головной боли и т. п.

Н.И. Толстой

БАННИК, байник, баенник, байнушко и др., бел. лазьник — у русских и белорусов дух — обитатель бани. Живет за каменкой или под полком. Бывает невидим (по некоторым поверьям, имеет шапку-невидимку) или показывается в виде человека с длинными волосами, голого старика, покрытого грязью и листьями от веников, собаки, кошки, белого зайца и др. Есть поверье, что Б. первый раз появляется в бане после того, как там побывает роженица. Считается, что Б. моется в бане и ему следует оставлять воду, мыло и веник, иначе он брызжет кипятком, кидает раскаленные камни, напускает угару. Входя в баню, принято было говорить: «Крещеный на полок, некрещеный с полка» (Смоленская губ.).

Б. вредит тем, кто приходит в баню поздно, после захода солнца, ночью или после двух-трех смен парящихся; Б. душит их или сдирает кожу; Б. пугает заходящих в баню, прикидываясь человеком. Б. может подменить оставленного ребенка. Подменыши бывают уродливыми: большеголовыми, пузатыми, не растут, не ходят, не говорят, живут так несколько лет, а потом умирают или превращаются в головешку, в банный веник. Б. иногда защищает от других демонических существ (овинника, мертвецов и др.).

Из других функций Б. следует отметить его участие в святочных гаданиях: в полночь девушки подходят снаружи к двери бани, задрав юбки, или подходят к челу каменки, или суют руку в дымник: если банник прикоснется мохнатой рукой — будет жених богатый, если голой рукой — бедный. Тем, кто, гадая, сует руку в окно бани, Б. может сковать пальцы железными кольцами. Для того чтобы защититься от вредоносных действий Б., задобрить его, приносят в новую баню хлеб и соль, хоронят под порогом задушенного черного петуха или курицу.

Банный дух может выступать также в женском облике — банниха, байница, баенная матушка, на Пинеге и Печоре — обдериха. Обдериха выглядит как лохматая, страшная старуха, иногда голая; показывается в виде кошки; живет под полком; поверья о ней сходны с представлениями о Б. (кроме участия в гаданиях). Как женская разновидность банного духа может выступать также шишига — демоническое существо, которое показывается в бане тем, кто идет туда без молитвы; принимает образ знакомой или родственницы и зовет с собой париться; может запарить до смерти (Владимирская, Саратовская губ.).

Лит.: Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. М., 1993. Т. 1.

В. И., В. Т.

БАРВИНОК — вечнозеленое растение, апотропей, символика которого, как и других вечнозеленых растений, связана с представлениями о жизненной силе и бессмертии, постоянстве и устойчивости, верности и любви. Используется в свадебном обряде, при похоронах молодых людей, особенно у восточных и западных славян, часто в сочетании с другими растениями. Подобную роль в южнославянской традиции выполняет базилик. Как и базилик, Б., согласно этиологическим фольклорным мотивам, вырос из останков мертвого тела или на могиле юноши. В некоторых фольклорных текстах Б. объединяется с базиликом, любистком, мятой, полынью или функционально заменяет их в сходных контекстах или магических действиях в разных локальных традициях.

Б. собирают в лесу или выращивают около дома, чтобы и зимой иметь его для украшения ритуальных предметов. Вместе с тем известен запрет девушке сажать и ухаживать за Б.: она может умереть, когда он зацветет. Б. берут на развод, оставляя на земле деньги и кусок хлеба, чтобы Б. не перевелся у того, кто его дает. В Закарпатье, Галиции и юго-восточной Малопольше срезать Б. для свадьбы отправляется свадебная процессия с музыкой и пением. Оставшиеся несрезанными ветки окропляют водой и посыпают зерном. В Закарпатье и Словакии запрещалось срезать на свадьбу Б. там, где рвали его на венок умершему. Если Б. срезали для похорон, хлеб с собой не брали.

Как и другие вечнозеленые растения, особенно хвойные, Б. используют для изготовления или украшения обрядового деревца — майского (Словения, Силезия), купальского (Киевская губ.), свадебного (Украина, южная Белоруссия, Польша). Венок из Б. кладут на свадебный каравай, из Б. вьют свадебные венки и делают «квитки» для участников свадьбы. Девушки украшают себе голову Б., дарят его своим возлюбленным в качестве украшения на шапку, плетут венки для весенних хороводов. На крестинах повитуха одаривает букетиком Б. каждого гостя. Освященные венки из Б. вешают на придорожные кресты, кладут на место строящегося дома, на посевы льна, на гряды капусты, окуривают ими хлебную квашню. Б. используется в любовной магии. Девушки на выданье украшают Б. рождественский хлеб, чтобы в новом году в их доме состоялась свадьба, гадают о замужестве, бросая Б. в реку или миску с водой, наблюдая, сойдутся ли вместе листики Б.

Б. используют при обмывании покойника и при прощании с ним — у хорватов веткой Б. кропят святой водой умершего. Венки из Б. при похоронах умерших детей, девушек и неженатых парней используются как элемент погребального убранства покойных или как украшение молодых участников похоронной процессии (Моравия, Словакия, юго-восточная Польша, Западная Украина). Б. кладут в гроб, на могильный крест, сажают на могилах.

Б. оберегает от нечистой силы, от змей и морового поветрия. Детям он служит оберегом от сглаза. Польские пастухи добавляют размельченный Б. в соль и дают овцам в канун дня св. Яна, чтобы нечистая сила не могла наслать на них порчу. Корову окуривают Б., оберегая от козней ведьмы. Испорченное ведьмой молоко трижды процеживают через венок из освященного Б. Ведьмы отваром корней Б. поливают место, которое хотят заколдовать. Если человек пройдет по нему, он начнет сохнуть и умрет. При полетах на шабаш ведьмы натираются соком Б. Чтобы ружье стреляло без промаха, чешские охотники-браконьеры промывают его отваром Б. Болгары называют Б. самодивско цветье.

В качестве лечебного средства используют отвары (настойки) Б. при ревматизме, колтуне, гипертонии, лихорадке; пьют его для изгнания плода; при головной боли обкладывают голову побегами Б.

В.В. Усачева

БЕЛОБОГ — божество, реконструируемое для западнославянской мифологии на основании двух источников — Чернобога, упоминаемого у балтийских славян в «Славянской хронике» Гельмольда (XII в.), и обозначения ряда урочищ типа «Белый бог». Особенно показательным считалось противопоставление, засвидетельствованное двумя названиями гор у лужицких сербов, — «Белый бог» и «Черный бог»; с первым из них связывалась положительная семантика, со вторым — отрицательная. Существует мнение, что и Б. является результатом т. н. кабинетной мифологии (его имя появляется в поздних, «вторичных», источниках с XVI в., где он определяется как бог удачи и счастья). Тем не менее в разных частях славянской территории отмечены названия урочищ, производные от сочетания эпитета «белый» и слова «бог» (урочище «Белые боги» существовало и под Москвой); они дают некоторые основания (как и обозначения некоторых других мифологических персонажей типа Белуна, подателя богатства у белорусов) для предположения о мифологизированном образе Б., образующем с Чернобогом дуалистическую пару.

В. И., В. Т.

БЕРЕГИНИ (др. — рус. берегыни) — мифологические персонажи, известные по оригинальным вставкам в древнерусских текстах XIV–XV вв., переводных с греческого: в «Слове св. Григория» (шесть раз в разных списках) и в «Слове св. Иоанна Златоуста» (один раз), посвященных теме «како первое погании веровали въ идолы». Одни «погании» поклонялись молнии, грому, солнцу, луне, «а друзии перену (Перуну?), хоурсу. виламъ и мокоши. оупиремъ. берегынямъ. ихъ же нарицаютъ три θ [9] сестриниць… а друзии огневи и камению и рекамь. и источникомъ. и берегынямъ. и въ дрова» (Софийский сборник XIV в.). Берегиням «клали требы», ибо веровали «упиремъ и младенцы знаменают мертвы и берегенямъ» (Чудовский список XVI в.). В древнерусских текстах известны записи с начальным в- («клали требу упиремъ и верегинямъ» — Паисиевский сборник XIV–XV вв.) и п- («уклоняйся поревну, и аполовину, и мокоши, и перегини» — «Поучение духовное детям» XVI в., где поревну и аполовину, видимо, искаженное Перуну и Аполлону).

Значение и функции Б. неясны. Их выводили из этимологии названия и из контекста. Е. Аничков, Н. Гальковский, Л. Нидерле считали Б. русалками и связывали их с культом мертвых (и мертвых младенцев); В. Мансикка, О. Трубачев относили Б. к «береговым феям, русалкам», а Д.К. Зеленин — к трясовицам (ср. Лихорадки). А. Брюкнер причислял Б. к нимфам, но не только водным, а и горным, опираясь на архаическое значение слова брегъ, а В. Иванов и В. Топоров сближали Б. с др. — рус. прегыня «холм, поросший лесом». (ср. рус. Баба Горынинка, Змей Горыныч). А. Ковалевский указывал на украинский обычай «водить перегиню», обряженную девушку, после окончания прополки свеклы, отмеченный на Черниговщине, около Канева, и на Полтавщине, в зоне Лохвицы, и ставил его в связь с Б.

Лит.: Ковалiвський А. Берегинi й перегиня (з дослiдом текстiв) // Науковий збiрник Харкiвськоï науково-дослiдноï кафедри iсторiï украïнськоï культури. Харкiв, 1930.

Н.И. Толстой

БЕРЁЗА — одно из наиболее почитаемых у славян деревьев, которое оценивается то как «счастливое» дерево, оберегающее от зла, то как вредоносное, как место обитания женских персонажей нечистой силы или душ умерших. У поляков Вармии и Мазур Б. считалась вместилищем духов, поэтому в нее так часто попадает молния. В других местах этой же зоны она воспринималась как дерево, приносящее здоровье и благополучие. В Полесье не сажали Б. рядом с домом, чтобы на хозяев не напали болезни и чтобы не вымерла вся семья. По украинским карпатским верованиям, если женатый мужчина посадит Б. во дворе своего дома, то кто-нибудь из домочадцев непременно умрет. На Русском Севере место, где когда-то росли Б., признавалось несчастливым: на нем не решались строить новый дом. Наряду с этим в ряде мест Б. сажали возле дома для благополучия семьи или по случаю рождения ребенка. В Люблинском воеводстве (Польша) Б. считалась деревом, приносящим удачу. У русских ветка Б., установленная в углу строящегося дома, была залогом здоровья хозяина и семьи. Березовые ветки втыкали в поле для урожая злаков и льна; березовое полено закапывали под порогом новой конюшни, чтобы успешно «велись» кони.

Противоречиво оценивается Б. и в народных легендах: то как благословенное дерево, укрывшее Богородицу и Христа от непогоды (пол.) или св. Пятницу от преследований черта (рус.), то как проклятое Богом дерево, прутьями которого якобы хлестали Христа (серб.).

Женская символика Б. проявляется в ритуалах лечения детских болезней: для исцеления недугов девочек носили к Б., а мальчиков — к дубу (Полесье). В восточнославянских приговорах при сватовстве Б. и дуб выступали символами невесты и жениха. Чтобы иметь в браке больше мальчиков, чем девочек, молодая при выходе из церкви должна была взглянуть в сторону леса и сказать: «Все в лесу дубы, лишь одна береза» (гуцулы Закарпатья). Белорусы верили, что наросты на березовых стволах образуются от проклятий, произнесенных женщинами («от бабских проклёнов»). В некоторых селах Полесья при похоронах женщины ее гроб покрывали березовыми ветками, а гроб мужчины — ветками тополя.

В демонологических верованиях восточных славян Б. считалась деревом, на котором обитают (сидят, качаются) русалки (ср., например, мотивы белорусских русальных песен: «на белой березе русалки сидели», «на кривой березе русалки сидели»). У поляков одиноко растущие в поле «плакучие» Б. назывались «деревьями духов»: в них якобы вселялись души умерших девушек, которые по ночам выходили из Б. и «затанцовывывали» насмерть случайных прохожих. Под такой Б. покоится душа умершего насильственной смертью, и вместо сока в ней струится человеческая кровь. У русских Костромского края об умирающем человеке говорили, что он «в березки собирается». Во многих балладах, легендах, сказках погибшая девушка превращается в Б. Мотивы, связанные с Б., часто встречаются в демонологических поверьях: ведьма летает на березовой палке; надаивает молоко с березовой ветки; бесноватых во время приступа одержимости «бросает на березу»; кони, подаренные человеку чертом в ночное время, утром превращаются в кривые березы.

Б. в роли ритуального деревца была обязательным элементом троицкой обрядности (преимущественно у восточных славян): срубленными березками украшали дворы и ворота, улицы, окна и двери домов, часовни и церкви. У русских в четверг перед Троицей совершался обряд «завивания березки»: девушки шли в лес, выбирали там молодую Б. и под пение обрядовых песен закручивали на дереве ветки в форме колец, связывая их своими лентами, поясами или нитками; рядом с «завитой» Б. водили хороводы, кумились, гадали о будущем замужестве, устраивали совместное угощение. В день Троицы вновь ходили к этому дереву, чтобы «развить», «распустить», «освободить» Б. Наряду с этим совершались обряды и со срубленной «троицкой березкой»: деревце украшали лентами, бусами, цветами, ходили с ним по селу, а затем выносили за его пределы и там сжигали или топили.

Ветки Б., особенно те, которые были использованы в обрядности Семика, Троицы, Юрьева дня, Ивана Купалы и др., оценивались в народной магии как надежный оберег. У всех славян считалось, что заткнутые под крышей, оставленные на чердаке березовые ветки могут защитить дом от молнии и бури; воткнутые посреди посевов в поле, они оберегали урожай от грызунов и птиц, от градобития. С помощью березовых веток, веников и венков старались уберечься от нечистой силы, болезней, стихийных бедствий. Накануне Ивана Купалы ветки Б. затыкали в двери хлева, чтобы преградить путь ведьме; на рога коровам надевали березовые венки для защиты от порчи. Во многих местах верили, что при битье больного березовым прутом болезнь должна отступить.

В знахарской практике к Б. ходили для символической передачи болезни дереву. Например, страдающий малярией ходил в лес, тряс молодую березку, говоря: «Тряси меня, как я тебя, а потом перестань» (пол.). Русские крестьяне обращались к Б. с просьбой об исцелении и при этом скручивали над больным березовые ветки, угрожая дереву, что не отпустят до тех пор, пока болезнь не отступит.

Лит.: Мифы народов мира. М., 1980. Т. 1. С. 169; Виноградова Л.Н., Усачева В.В. Из словаря «Славянские древности»: Береза // Славяноведение. М., 1993. № 6. С. 9–21; Соколова В.К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. М., 1979. С. 188–212.

Л.H. Виноградова

БЕРЕМЕННОСТЬ, беременная женщина. Б. ж. почитается как олицетворение плодородия, ей приписывается магическая сила, охранительные и др. благотворные свойства. С другой стороны, Б. считается состоянием и временем, опасным и даже «нечистым», отсюда многочисленные запреты и ограничения в поведении Б. ж., направленные на защиту ее и будущего ребенка. Опасность, исходящая от Б. ж., связана с присутствием в ней двух душ и с ее близостью к границе жизни и смерти (ср. русскую поговорку: «С брюхом ходить — смерть на вороту носить»), и это вызывает разнообразные охранительные меры со стороны окружающих.

Способность Б. ж. к магической передаче плодородия используется во многих обрядовых действиях, направленных на рождение детей, плодовитость скотины, домашней птицы, плодовых деревьев, обеспечение урожая. Б. ж. может избавить от бесплодия; к ней обращаются, когда ведут корову на случку, — Б. ж. снимает фартук и трижды бьет им корову. Во время засухи Б. ж. обливали водой, чтобы вызвать дождь. При пожаре она обходила дом, и огонь стихал.

Социальные функции Б. ж. резко ограничены: она не может быть крестной матерью, свахой, дружкой на свадьбе, участвовать в похоронах, обмывать покойника и др. Если ее участие было необходимо, принимались специальные защитные меры. Известны поверья, что Б. ж. приносит несчастье, но встреча с ней на улице может расцениваться и как добрый знак.

Поведение окружающих по отношению к Б. ж. должно было предохранить ее от действия злых сил, обеспечить благополучные роды и не повредить будущему ребенку. Люди старались не отказывать в просьбе Б. ж., особенно когда просьба касалась еды, иначе мыши могут погрызть одежду, у ребенка появится родимое пятно и т. п. В присутствии Б. ж. запрещаются ссоры, крики и даже громкие разговоры, способные испугать ее и повредить ребенку.

Сама Б. ж. должна соблюдать необходимые запреты, избегая «нечистых» мест и «нечистого» времени. Ей запрещается стоять и сидеть на пороге, на меже, находиться на перекрестке, на кладбище, подходить к строящемуся дому, выходить из дома после захода солнца; она должна особенно строго соблюдать общие для всех запреты (например, запрет на работу в праздники).

Для защиты от нечистой силы, сглаза и порчи Б. ж. всегда имела при себе предметы-обереги: красные шерстяные нитки, лоскуты, ленты, шнурки, которые она обвязывала вокруг пальца, руки, шеи, пояса; пучок разноцветной пряжи, завязанный «мертвым узлом»; железные предметы — иголку, нож и т. п.; щепки от разбитого молнией дерева, уголь, кусочек кирпича от печи, соль и пр. Оберегом могли служить и специальные действия: выворачивание одежды наизнанку, развязывание узлов на одежде и др.

Множество запретов и предписаний соблюдалось Б. ж. с целью обеспечить благополучное течение Б. и предотвратить выкидыш. Б. ж. пила дождевую воду с опрокинутого вверх дном ведра, остерегалась ступить в след коня и т. п. Во избежание трудных родов Б. ж. запрещалось стоять на пороге, переступать через жердь, оглобли, хомут, веник, перелезать через забор, через окно, перешагивать через топор, вилы, грабли и т. п. На Украине по пятницам Б. ж. не расчесывала волосы, чтобы не обидеть Параскеву Пятницу, которая должна прийти на помощь во время родов. Нельзя было брать в руки веревку, переходить под ней, чтобы пуповина не обмоталась вокруг шеи ребенка и не задушила его. По этой же причине запрещалось переступать через ткацкую основу, наматывать нитки.

Во избежание рождения близнецов Б. ж. не ела двойных (сросшихся) плодов. Множество запретов соблюдалось ради того, чтобы ребенок был здоровым, красивым, счастливым, умелым. От поведения Б. ж., по народным представлениям, зависело не только физическое и психическое здоровье ребенка, но и его характер, способности, поведение. Считалось, что дитя будет плаксивым, если Б. ж. ест на ходу, пугливым — если мать ест заячье мясо; будет вором — если мать тайком ела и т. п. Все многообразие запретов и предписаний сводится к соблюдению пространственных и временных ограничений и к сокращению контактов с определенными предметами (запрет смотреть, переступать, касаться), животными, явлениями природы, стихиями и т. д. — луной, звездами, огнем, водой, вихрем (запрет смотреть, совершать те или иные действия), с людьми (запрет красть, передразнивать, участвовать в обрядах и т. п.).

Гадания о поле будущего ребенка известны всем славянам. Гадали по форме живота, по тому, справа или слева Б. ж. ощутила первые движения плода; окончив тканье, выбегали на улицу и ждали первого встречного: если встречали мужчину, значит, родится мальчик. Сохранилось древнерусское свидетельство о гадании по поведению медведя: «и чреваты жены медведю хлеб дают из руки, да рыкнет, девица будет, а молчит — отрок будет».

Лит.: Рождение ребенка в обрядах и верованиях. Страны зарубежной Европы. М., 1997; Сумцов Н.Ф. О славянских народных воззрениях на новорожденного ребенка // Журнал Министерства народного просвещения. СПб., 1880. № 11. Отд. 2. С. 68–94.

С.М. Толстая

БЕС — злой дух, демон. В народной демонологии славян представления о Б. развивались под влиянием церковно-книжной традиции и сближались с поверьями о черте.

В памятниках древнерусской литературы («Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, XI в.) и летописях к «бесам» оказались причислены высшие и низшие языческие божества, и слово «бес» могло иметь значение «языческий бог», «идол» (изображение божества). В житиях, повестях, заклинательных молитвах Б. выступают как нечистые злые духи, соблазняющие человека и наносящие ему физический и моральный вред (вызывают болезни, кликушество, пьянство, вводят в блудный грех). Б. обычно описывался как существо черного (синего) цвета, ср. рус. черный, синец ‘бес, черт’; Б. мохнатый, крылатый, хвостатый, на руках и ногах — когти, распространяет вокруг себя дым и смрад. Может явиться в образе зверя, змея, черного пса, медведя, волка, воина, монаха, инородца (эфиопа, поляка, литовца), скомороха, иногда — ангела, даже Иисуса Христа. Иконографические изображения Б. подчеркивают его зооморфный облик (крылья, хвостик, птичьи лапы) и особо — остроконечную голову и волосы «шишом» (ср. рус. диал. шиш, шишко ‘черт’). В русских памятниках XVII в. встречаются изображения Б. с гипертрофированными гениталиями.



Бесы и колдуньи наводят порчу на людей. Роспись середины XIX в. в церкви Рождества Богородицы в Рильском монастыре (Болгария)


В житийной литературе и заклинательных молитвах представлен перечень способов изгнания Б., вселившегося в человека: святой сковывает (связывает) беса, бьет, изгоняет в пустыню (в морскую глубину, в преисподнюю), заключает в замкнутом пространстве (в пещере, в горах, в яме, в сосуде).

В народной демонологии сохранились представления о Б. как о персонаже, отличном от черта, дьявола и беса книжной традиции. У восточных славян слово бесы служит для обозначения всех демонологических персонажей или для называния отдельных категорий духов: рус. бес полуденный — полудница, бес во дворе — домовой, бес-волосатик — леший; укр. польови бiс — полевик. У кашубов «бес» — антропоморфный злой дух высокого роста с огромными стопами. Польские пастухи называют Б. злых духов в зверином облике. Существует также польское поверье о «белых бесах», обитающих в «верхнем» мире (в отличие от подземных духов — «страхов»). У болгар сохранились представления, по которым Б. - это злой дух, умерщвляющий собак, или дух болезни, передающейся человеку при укусе больной собаки. У сербов существует поверье о Б. как о демоне, вселяющемся в людей и животных и вызывающем бешенство (Косово). Б. называются великаны в сербских и болгарских легендах.

Лит.: Рязановский Ф.А. Демонология в древнерусской литературе. М., 1915; Белова О.В. Бесы, демоны, люцыперы… // Живая старина. 1997. № 4. С. 8–10.

О.В. Белова

БЕСПЛОДИЕ — состояние, расцениваемое как наказание, результат порчи, следствие родительского проклятия или как знак судьбы. Считается, особенно у южных славян, несчастьем, грехом, позором. Б. приписывается почти исключительно женщине и обозначается преимущественно лексемами со значением «пустой»: в. — слав. яловка, болг. ялова, серб. jаловица, полес. пустоцвет, пуста верба и т. п. Женщинам, не имеющим детей, запрещалось участвовать в календарных и семейных обрядах (особенно свадебном), быть кумой, собирать урожай первых плодов. Считалось, что после смерти они не могут попасть в рай, что на «том свете» ужи будут сосать их грудь и т. п. Магические действия по избавлению от Б. составляют особый раздел народной медицины. Многие приемы предотвращения Б. входят в состав свадебного обряда.

Контакты с беременной, многодетной женщиной, с роженицей и новорожденным считались целительными при Б. Бесплодная женщина старалась посидеть на месте, где произошли роды; полежать рядом с новорожденным вместо роженицы; первой взять в руки появившегося на свет ребенка; поносить одежду многодетной женщины или роженицы; подпоясаться поясом, примеренным перед тем на беременную женщину, и т. п. Широко известен славянский обычай сажать ребенка к невесте на колени, а у южных славян — на коня перед невестой для того, чтобы у нее были дети. С той же целью молодым в брачную постель сначала укладывали ребенка или запеленутую куклу.

В магии против Б. использовались плоды, почки, ветки фруктовых и других деревьев. У южных славян для избавления от Б. женщины съедали три почки с фруктовых деревьев, зацветших впервые, или первые плоды яблони, сливы, винограда. В Боснии веткой сливового дерева одаривали бесплодную женщину с пожеланием ей «рода». В Пиринском крае (Болгария) для предупреждения Б. на плодовое дерево вешали свадебное знамя или венок невесты. Некоторые растения использовали, наоборот, для достижения Б. Например, чтобы избежать беременности, женщина ложилась на расстеленный папоротник или сразу после родов закапывала плаценту под тополь, не дающий семян.

Средствами избежать Б. считались семена бобов, горох, а также зерно, хлеб и предметы, используемые для его приготовления; пояс и другое. Молодых на свадьбе осыпали зерном, сыпали пшеницу в ботинок невесте и пр., см. также Бобы. В Полесье бесплодные женщины спешили сесть на место, где лежал свежевыпеченный хлеб или даже прямо на буханку хлеба; в Сербии — выпрашивали куски хлеба у нищего или у путника на дороге. На свадьбе невесту усаживали на дежу, дотрагивались до молодых хлебной лопатой и т. д. Против Б. подпоясывались вербовым прутом, клали на ночь под голову пояс священника и т. д. Эффективным средством от Б. считались также предметы с отверстиями (кольца, монеты с дыркой, хлебные изделия в виде кольца и т. п.).

Для достижения Б., главным образом при насылании порчи, использовались атрибуты погребальной обрядности (нитки от покрывала покойника, земля с могилы, кость мертвеца), а также предметы, состоящие из двух частей (замок с ключом, складной нож, сцепленные пряжки ремня). Например, клали замок и ключ по разные стороны дороги, где проезжала свадьба, затем закрывали замок на ключ и забрасывали в колодец или хранили у себя, чтобы при необходимости разомкнуть его, избавляя от Б.

Предупреждение и лечение Б. осуществлялись с помощью действий, символизирующих разрывание, развязывание, разъединение. Южные славяне разрывали одежду бесплодной женщины или священнослужителей. В Полесье черепки от разбитого на крестинах горшка клали бездетным в подол фартука или на голову.

Пересчитывание предметов, пальцев и т. п. служило средством для достижения временного Б. Например, чтобы определить количество лет, в течение которых новобрачная не забеременеет, она подсчитывала зерна проса или бобов, захваченные с собой к венчанию; узелки, завязанные на своем поясе; спицы колес свадебной повозки; трубы или черепицу на крышах домов; страницы, перелистываемые священником во время венчания. Стремясь обеспечить себе временное Б., невеста садилась, подкладывая под себя (или за пояс) столько пальцев, сколько лет хотела оставаться бесплодной.

А.А. Плотникова

БЕССОННИЦА — болезненное состояние, приписываемое воздействию на человека нечистой силы. Сон могли отобрать, по народным поверьям, «ночница», «щекотиха-будиха», «лесная баба», «полуношник», ведьма (в. — слав.), «плачки», «маруды», «богинки» (з. — слав.), «горска майка», «бабицы», «юда», «вила» (ю. — слав.) и другие мифологические персонажи.

Жители Смоленской губ. представляли себе «ночницу» в виде женщины в черном, которая неслышно проникает в дом, дотрагивается до спящего, отчего тот лишается сна. Беспрестанный плач ребенка по ночам был для белорусов свидетельством того, что «ночница» посещает дом и пристает к новорожденному. Русские северных областей приписывали детскую болезнь «ночная плакса» воздействию злого духа, беса или домового. Если дитя долго не засыпает и плачет по ночам, то в Архангельской губ. это объясняли тем, что к нему «пристал полуношник», которого надо отогнать, или что «матенка-полуноценка» забавляется с ребенком.

Чтобы предотвратить Б., соблюдали ряд особых правил поведения и запретов. Например, нельзя было ложиться спать без молитвы и не перекрестившись; качать пустую колыбель; оставлять на ночь пеленки во дворе; после захода солнца запрещалось выливать на улицу воду после купания ребенка и т. п. Чтобы не спровоцировать плохой сон младенца, не давали взаймы хлебную лопату и жар из своей печи. Широко известно поверье, что если при посещении роженицы гость не присядет в доме хотя бы на мгновение, то новорожденный будет страдать бессонницей.

Для избавления от Б. использовалось множество приемов и ритуалов, направленных на отгон или отпугивание нечистой силы: на ночь подкладывали под подушку предметы-обереги (нож, топор, ключ и замок, веретено, гребень и т. п.); крестили на ночь окна и двери кочергой либо кочергу оставляли под колыбелью; к потолочной балке подвешивали старый веник; сметали мусор в четырех углах дома и сыпали его в угол колыбели; выставляли за двери перевернутую вверх прутьями метлу. Надежным отпугивающим средством считались и так называемые «покойницкие» предметы: при плохом сне человека окуривали свечой, побывавшей в руках умирающего; подкладывали под подушку зуб мертвеца; сыпали за ворот рубашки человеку, страдающему Б., песок с заброшенной могилы.

При лечении детской Б. часто носили ребенка в курятник или в загон для свиней. Когда вечером куры уже сидят на насесте, мать с младенцем заходит в курятник, бросает кусок хлеба и говорит: «Курочки-рябочки, возьмите хлеб-соль, а Мариночке дайте сон!» (Полесье).

Заговорные формулы сопровождали многие магические приемы от Б., их произносили, поднося ребенка к окну, печи, вынося его во двор, при входе в курятник или свинарник, на мусорной куче, на перекрестке дорог, под деревом. С просьбой забрать Б. и отнести ее в далекие места, в пустые горы, где петух не поет, где собаки не лают и т. п., обращались к заре, вечеру, звездам, месяцу, к дубу, березе, вербе, к лесным зверям, птицам. Часто их просили забрать Б., а взамен дать спокойный сон: «Заря-заряница, красная девица! Возьми бессонницу, а младенцу дай сон и доброе здоровье». В других заговорах пытались воздействовать на самих духов — виновников Б.: их уговаривали оставить ребенка в покое: «Шитуха-бытуха, полуношница, не играй с моим малышом, а играй с ветрами, с мышами за печкой» (с. — рус.); заключали с ними договор: «У меня есть сын, у тебя — дочка, давай посватаемся, побратаемся: на моего сына сонливицы и спячки, а на твою дочку плаксивицы и неспячки» (укр.); старались отогнать от дома: «Криксы-вараксы! Идите вы за крутые горы, за темные леса от младенца» (с. — рус.); высказывали в их адрес прямые угрозы: «Глаза тебе выколю, зубы поломаю!» или «Сквозь сито тебя просею, топором изрублю!» (ю. — слав.).

Лит.: Виноградова Л.Н. Заговорные формулы от детской бессонницы // Исследования в области балто-славянской духовной культуры: Заговор. М., 1993. С. 153–164.

Л.Н. Виноградова

БЕСЧИНСТВА — форма ритуального поведения («антиповедение»), характерная для ряда календарных и семейных обрядов, особенно для обходов ряженых (на святки, масленицу и др.), ночных бдений (вокруг купальского или пасхального костра, в ожидании «игры солнца») и др. молодежных обрядов и сборищ. Элементы Б. встречаются в свадебном и погребальном обрядах, при проводах в армию. Б. в той или иной степени характерны для всех славян, но наибольшее распространение и наиболее устойчивые формы получили в обрядности восточных и западных славян.

Состав действий, относящихся к Б., стереотипен: тайный вывоз или вынос со двора пахотных орудий (борон, сох, плугов), транспортных средств и их деталей (телег, саней, лодок, тачек, оглобель, колес и т. п.), домашней утвари (ручных мельниц, мялок, ступ, ульев, бочек, корзин, лавок, лестниц и т. п.), дров, старой одежды, обуви, соломы, пряжи и т. п.; перемещение этих предметов на чужой двор, на дорогу, на перекресток, за село, в поле, к реке, в лес, на гору, на кладбище, в овраг, в реку, в прорубь, в колодец; затаскивание их на крышу, на дерево, на колодезный журавль; переворачивание, опрокидывание, разбрасывание, разрушение, разламывание, разбирание на части, иногда сжигание плугов, телег; разваливание поленницы дров, стогов сена, сваливание заборов, снятие ворот, калиток; заваливание, подпирание, замыкание, завязывание дверей, ворот; затыкание, закрывание трубы (стеклом, соломой, тряпками); замазывание окон, стен, ворот, калиток, дверей, дверных замков дегтем, сажей, мелом, глиной, грязью, нечистотами; возведение преград — на улице, на дороге в виде баррикад из краденых вещей; натягивание ниток поперек улицы, дороги, от дома к дому; выведение из хлевов скотины, привязывание ее к дверям дома, угон со двора; пугание шумом (битье в косы, сковороды, кастрюли, «молотьба» цепами под окнами, привязывание к дверям колотушек, трещоток и т. п.), чучелами, пугалами и др. Деструктивный характер, время и место совершаемых действий, а также типичные мотивировки (отогнать, напугать ведьму, преградить пути нечистой силе и т. п.) сближают Б. с другими обрядами проводов, отгона и символического уничтожения нечистой силы (ср. изгнание Зимы, Масленицы, ведьмы, русалки, болезней).

Как правило, Б. совершает мужская часть молодежных групп, но возможны и ответные действия девушек — на следующую ночь или в следующий праздник. Б. приписываются также персонажам нечистой силы (домовому, русалкам и др.).

Объектом или адресатом Б. бывают либо соседи, либо девушки на выданье, не вышедшие замуж или отказавшие женихам, не вышедшие на гулянье и т. п. В первом случае Б. придавалось магическое охранительное и продуцирующее значение: потерпевшие не только не обижались на молодежь, но, напротив, сочли бы себя оскорбленными, если бы их обошли. Наутро после Б. хозяева собирали похищенные вещи по всему селу или извлекали их из кучи нагроможденных предметов. Во втором случае Б. приобретали ярко выраженный матримониальный характер: ворота снимали во дворе девушки и относили на двор ее кавалера; нитки или пряжу натягивали между домом девушки и парня и т. п. Этот вид Б. характерен, главным образом, для западных славян, карпатской, отчасти, полесской и севернорусской зоны. Иногда адресатами Б. выступали поочередно девушки и парни.

В обрядности западных славян Б. связаны преимущественно с новогодним кануном (реже с рождественским сочельником, кануном Андреева дня, дней св. Екатерины, св. Люции), в меньшей степени с масленичным циклом (обычно канун Пепельной среды), иногда со средопостьем (Польша), кануном 1 мая (днем св. Филиппа и Якуба). У восточных славян новогодние Б. особенно характерны для Украины и Русского Севера. Преимущественно летом совершались Б. в Белоруссии (в ночь на Ивана Купалу) и в южнорусской зоне (на Петров день), реже на масленицу.

У южных славян свидетельства о Б. крайне скудны. Некоторые элементы Б. присутствуют в масленичных обходах ряженых (например, заваливание дверей дровами в отместку хозяевам за недостаточно щедрое угощение — западная Босния), хотя преобладают другие формы «забав»: стук, грохот, шум, борьба и драки, фривольные шутки, задирания, воровство (главным образом еды из дома) и т. п. Наибольшую близость к восточно- и западнославянским Б. обнаруживают севернодалматинские обычаи, приуроченные к кануну 1 мая, когда парни ходят по селу, крадут все, что им попадается (прежде всего орудия труда, повозки и т. п.), переносят предметы из одного двора в другой.

С.М. Толстая

БИТЬЁ ПОСУДЫ — ритуально-магическое действие, характерное для семейных, календарных и окказиональных обрядов, а также для народной медицины. Может иметь как позитивную направленность (пожелание богатства, плодородия, счастья), так и негативную (символика уничтожения, несчастья, смерти). Различается битье старой и новой посуды, целой и порченой, пустой и наполненной.

Б. п. в свадебном обряде, известное всем славянам, ассоциировалось с дефлорацией или родами. У русских утром после первой брачной ночи будили молодых, разбивая горшки о двери помещения, в котором те спали, или около постели; после этого молодая подметала черепки, а ей бросали деньги. В Калужском крае горшки били в знак того, что молодая была «цельная», а в эту ночь «разбилась». На Украине и в Белоруссии обычно били посуду, выражая свою радость по поводу того, что молодая оказалась невинной. У сербов молодая переворачивала чашу с водой или вином или наступала на нее и разбивала, чтобы ей было легко рожать.

Б. п. осмыслялось как пожелание счастья новобрачным. Чехи бросали новый горшок под ноги коня во время проезда свадьбы через деревню, чтобы молодая не знала бед. В Сербии, когда жених отправлялся за невестой, ему подавали чашу с вином, он отпивал и бросал чашу через левое плечо, а сваты топтали ее ногами.

Множество осколков и черепков от разбитой посуды символизировало умножение в семье и хозяйстве. В Архангельской губ. в конце свадебного обеда кидали горшок на печку, приговаривая: «Сколько черепья, столько ребят молодым». В Польше вечером перед свадьбой дети били о двери дома старые горшки и другую посуду, «чтобы у молодых все прибывало». На Украине жених бросал назад горшок с водой и овсом, причем считалось, что если брошенный горшок разобьется, то у молодых родится сын, а если останется целым, то дочь или молодые останутся бездетными.

У восточных славян Б. п. встречается и в крестинном обряде. В конце крестинного обеда повитуха ставила на стол горшок с кашей и предлагала разбить его тому, кто даст больше денег; горшок разбивали, и если круто сваренная каша не рассыпалась, то это считали предвестием достатка и благополучия в семье. В Полесье черепки от разбитого горшка кидали в подол, на голову или за пазуху молодым женщинам, чтобы у них было много детей.

Б. п. в похоронном обряде, известное у восточных славян, поляков и сербов, имело значение оберега и символизировало удаление покойника, а также предметов, бывших с ним в соприкосновении, за пределы дома. Русские разбивали горшки, из которых обмывали покойника. В Белоруссии родственница покойного бросала ему вслед зерна, чтобы он не лишал хлеба оставшихся в живых, а после этого разбивала сосуд из-под зерна об угол дома. На Украине после поминального обеда мыли посуду и сливали воду в горшок, хозяйка относила его на кладбище, выливала все на могилу, а горшок разбивала. В Поднестровье вдова покойного разбивала после выноса тела новый горшок. В Польше над головой покойника ставили перевернутый горшок, на котором горел огонь; когда гроб выносили, этот горшок несли за ним и разбивали перед церковью, причем черепки выбрасывали куда-нибудь, где никто не ходит (см. Переворачивание). Сербы на следующий день после похорон шли на могилу, окуривали ее, а тарелку, в которой были угли, разбивали около креста.

В Польше на Страстной неделе совершали символические «похороны жура» — традиционного постного блюда; парни разбивали горшки с журом (или пеплом, нечистотами) о стены или двери домов. К середине Великого поста у поляков приурочивался обряд «выбивания Средопостья»: наполняли золой старые горшки и миски и разбивали их о двери домов; парень бросал горшок с золой перед девушкой, девушка — перед парнем. Украинцы Волынской губ. в Юрьев день ходили в поле, где устраивали трапезу, а затем били посуду «на счастливый урожай». В Полесье для вызывания дождя в колодец бросали краденые горшки и кувшины, разбивая их при этом.

В народной медицине Б. п. призвано испугать и прогнать болезнь. У восточных славян, поляков, словаков и сербов при конвульсиях накрывали ребенка корытом и сверху разбивали горшок. У украинцев и белорусов били горшок над головой больного, чтобы «отпугнуть лихорадку». Словаки варили лекарственный отвар из трав в новом горшке, который потом разбивали.

В приметах Б. п. могло предвещать или несчастье и смерть, или удачу и богатство. Если посуда разобьется при гостях, то это добрый знак, а если без гостей — плохой (белорусы). Если посуда бьется, то это сулит прибыль, если ломается — убыток (украинцы). Разбить посуду на Рождество — к смерти или несчастью в будущем году (словенцы), у словаков несчастье сулила и посуда, разбитая под Новый год. По русскому поверью, горшки бьются от того, что в доме кто-нибудь свистит.

А.Л. Топорков

БЛАГОВЕЩЕНИЕ — один из главных праздников в календаре православных славян (25.III/7.IV), менее значим в католических традициях. По церковному канону, двунадесятый праздник, посвященный дню, когда архангел Гавриил известил деву Марию о будущем рождении Христа. В народном календаре отмечается как начало весны, как день «открытия земли», пробуждения ее ото сна, выхода из земли гадов, змей, лягушек, мышей, насекомых, появления нечистой силы; как пора прилета птиц, пробуждения пчел, медведя (соотносится с Воздвижением и Усекновением, 29.VIII/11.IX, как днями «закрытия земли» на зиму, погружения ее в сон). Б., подобно Рождеству, предвещает и магически предопределяет весь грядущий год.

Ко дню Б. приурочены многие обряды встречи весны. В Белоруссии молодежь забиралась на возвышенные места, на крыши бань, гумен, на поленницы дров и «гукала весну», иногда одновременно жгли костры — «палили зиму» или «грели весну».

У всех славянских народов с Б. связывается прилет птиц из ирия; в этот день встречали аистов, пекли лепешки в виде лапы аиста, дети выносили их во двор, подбрасывали и кликали аиста: «Бусню, бусню, на тебе галепу, дай мне жита копу!», затем их раздавали всем членам семьи или только детям, иногда подбрасывали в гнездо аистам (Полесье). У южных славян и на Карпатах Б. считается днем прилета или начала кукования кукушки, возвещающего весну. У русских на Б. выпускали птиц на волю, «чтобы они пели во славу Божию» и принесли счастье тому, кто их освободил.

С Б. у восточных славян начинается пахота, ибо «Бог благословил землю на сеянье». Часто в этот день ходят к пчелам. В Закарпатье хозяин на Б. не выходил из дома, чтобы пчелы не улетали из улья. Болгары и сербы окуривали ульи дымом от тлеющих тряпок и навоза, чтобы к пчелам не приближались змеи и мыши. В польском Поморье на Б. освящали пчел.

К Б. приурочены очистительные обряды, цель которых — отогнать и отпугнуть вылезшую из земли нечисть — гадов, насекомых, нечистую силу, болезни. В Болгарии женщины, иногда дети на Б. до восхода солнца или на закате обходили двор с медным тазом, били по нему ложкой и кричали: «Убегайте змеи, Благовещение вас задавит!» (Добруджа). Битьем в металлические предметы на Б. отгоняли змей и сербы, считая, что змея летом будет держаться от дома на таком расстоянии, на какое распространяется лязг металла. Змей отгоняли также огнем, поджигая мусор, тряпки, старую обувь, солому, конский и коровий навоз и др. В целях оберега применялись и задабривающие действия. Македонцы в р-не Велеса на Б. готовили змеям что-нибудь сладкое (благо), чтобы змеи были благи и не кусались. У южных славян запрещалось в этот день упоминать змей и ящериц, протягивать веревки, волочить что-нибудь по земле, продевать нитку в иголку, брать в руки иголку, веретено (Полесье) и т. п.

Для защиты от мух, блох и др. насекомых старались при еде не пролить ни капли и не уронить ни крошки. На Б. запрещалось подметать в доме и особенно выбрасывать мусор на огород или поле, т. к. считалось, что от этого разводятся сорняки. К очистительным обрядам относятся также умывание в источнике или реке на рассвете на Б. (сербы), побелка дома (украинцы, белорусы), мытье хлебной дежи (Полесье) и др.

Благовещенские костры считались защитой от болезней, сглаза и нечистой силы. Русские жгли соломенные постели, старые лапти, прыгали через огонь и окуривали одежду. Чтобы предохранить скот от эпидемий, сербы на Б. прогоняли его меж двух костров; в канун Б. в полночь гасили в очагах огонь и добывали «живой огонь».

На Б., как и в другие большие праздники, особенно опасались нечистой силы, защищались сами и оберегали скот. По верованиям болгар, на Б. самовилы и самодивы возвращаются из своих жилищ, где они пребывали со дня Усекновения. На Б. на рассвете они купаются в реках, источниках, колодцах, поэтому утром на Б. опасно ходить к воде.

К Б. приурочены магические ритуалы, гадания, предсказания здоровья, счастья, удачи, богатства, урожая, погоды и т. п. Заботились о том, чтобы в этот день быть здоровым, сытым, хорошо одетым, иметь при себе деньги, потому что так будет весь год (Болгария, Македония, Карпаты). У восточных славян в одну благовещенскую просфору запекали копейку, и кому такая просфора доставалась, тот считался счастливым и удачливым, ему поручали начинать сев или другие работы. Кусочки просфоры клали в семена, зарывали по углам поля от града и засухи, клали в первый сноп, в сусек, чтобы мыши не ели зерна; просфору брали с собой при засеве, привязывали к сеялке, использовали для лечения лихорадки и т. п.

Повсеместно соблюдался строгий запрет на любую работу в день Б. («На Благовещенье и птица гнезда не вьет»). Особенно строгим был запрет прикасаться к земле, «беспокоить землю» до Б. Нарушение запрета грозило засухой и другими бедами. Во избежание засухи и градобития запрещалось топить печь и готовить еду на Б., а также расчесывать волосы — иначе куры будут «расчесывать» грядки.

Лит.: Толстые Н.И. и С.М. Благовещение в славянских народных обрядах и верованиях // Введение в храм. М., 1998.

С.М. Толстая

БЛАГОПОЖЕЛАНИЕ — текст, содержащий пожелание добра, и ритуал его произнесения. Б. регламентирует и взаимоотношения между людьми, и контакты человека со сверхъестественными силами, способными обеспечить его благополучие. Важная особенность ритуала Б. - участие в нем чужого, постороннего по отношению к данной семье (роду, социуму) человека (см. Свой — чужой).

Б. чаще всего исполняется в календарных обрядах, обрядах хозяйственного цикла, некоторых окказиональных ритуалах, в родинно-крестинном и свадебном комплексах.

Обязательный компонент Б. как ритуала, имеющего диалогическую основу, — вознаграждение за пожелание. В ответ на высказанное гостем Б. хозяин обязан был угостить его за столом, одарить продуктами, деньгами, вещами или ответным благопожеланием. В текстах Б. присутствует мысль о прямой зависимости судьбы и достатка в хозяйстве от вознаграждения ритуального гостя, ср. такие мотивы Б., как «дайте нам много, чтобы у вас было еще больше», «сколько вы нам подадите, столько мы вам пожелаем» и т. п. Поверье о том, что хозяину, одарившему ритуального гостя, Бог воздаст сторицей, определяло и поведение гостя, обязанного принять угощение, от которого нельзя было отказываться.

Сами тексты Б. очень сходны в разных славянских традициях, главным образом благодаря единству основных их структурных типов. Среди них побудительные формулы со словом «пусть» («Пусть у вас будет полная кошара овец»), пожелания, вводимые союзом «чтобы» («Чтобы сваты и свахи не выходили из хаты!»), и императивные формулы («Будь здоров, как вода, расти, как верба»).

Лит.: Агапкина Т.А., Виноградова Л.Н. Благопожелание: ритуал и текст // Славянский и балканский фольклор. М., 1994.

Т.А. Агапкина

БЛИЗНЕЦЫ — в народных представлениях носители одной судьбы, воплощение двойничества, связанного с отрицательной семантикой числа «два». В западной Боснии считали, что для семьи (дома) и для всего села плохо, когда рождаются Б., и лучше, когда один из Б. умрет и тем самым унесет с собой все несчастья, а оставшийся избежит беды. В Словакии нередко появление Б. воспринималось как позор или даже как кара за грехи. Широко известен запрет беременной есть что-либо «близнечное», сдвоенное, сросшееся: плоды, яйца с двумя желтками и т. п. Сербов Верхней Пчини не радовало рождение Б. в семье, но появление Б. у скотины оценивалось положительно, как признак того, что скот будет хорошо вестись и год будет урожайным. В некоторых болгарских зонах (Пловдивский край, Велико-Тырново) рождение Б. считалось счастьем, приносящим дому удачу, благополучие, урожай и приплод. В Полесье в одних местах полагали, что рождение Б. приносит радость и даже прибыль в хозяйстве, в иных, наоборот, считали, что «двойнята никогда не будут жить: один обязательно умрет» либо, если родятся Б., «отец или мать умрет». По некоторым представлениям, если рождаются Б. - мальчик и девочка — счастья им не будет, они умрут, а если родятся Б.-мальчики или Б.-девочки, то они будут жить долго и счастливо. Отрицательная мифологическая сущность Б. ярко выражена в поверье, что Б. появляются в результате их зачатия в канун «дедов» (поминальных дней), т. е. в такие дни, когда запрещалась супружеская близость.

Вера в общность судьбы и души Б. сказывается в сербском запрете присутствовать одному из Б. на свадьбе своего брата (район Нового Пазара). У боснийских сербов (район Власеницы) этот запрет распространяется и на похороны, и поминки: присутствие на этих ритуалах брата — близнеца покойника грозит ему неминуемой смертью. Болгары считали, что смерть одного из Б. может повлечь смерть другого. По этой причине исполнялся «целительный» обряд «раздвоения» Б.: на пороге дома разрубалась топором монета, и затем половинку, упавшую на двор, зарывали в могилу умершего Б., а другую оставляли в семье (Панагюриште). В других болгарских зонах при погребении одного из Б. в могилу ложился побратим живого брата (сестры) и говорил: «Умерший тебе не брат (сестра), отныне я тебе брат (сестра)» либо выбрасывал камень и говорил: «Отныне этот камень тебе брат» (Тетевенско).

У сербов известна традиция называть Б. близкими или почти одинаковыми именами (Драго и Драгица, Стоян и Стоянка и т. п.), соответственно тезки могли выполнять в некоторых обрядах ту же функцию, что и Б. У сербов и болгар к Б. приравнивались иногда и т. н. одномесячники и однодневники, т. е. дети, родившиеся от одной матери или в одной семье (доме) в один и тот же месяц (день) или в один и тот же день недели. В случае смерти с ними нужно было совершать тот же обряд «раздвоения», что и с Б.

Кровная, единоутробная связь Б. была крепка и в то же время опасна, но эта же связь могла направляться на защиту от внешней пагубной силы — чумы, заразы, эпидемии, града и т. п. В сербской, болгарской, македонской, отчасти польской традициях в обряде опахивания села почти обязательно участие Б. Пахали чаще всего Б.-братья на Б.-волах, в отдельных зонах волы эти были непременно черными (Косово и Метохия, центральная Македония — Штип), или при опахивании носили и закапывали в землю двух черных петухов одного выводка (Лесковацкая Морава). Такое опахивание часто сочеталось с обрядом добывания «живого огня», который нередко совершали Б. В северо-западной Белоруссии и в центральном Полесье практиковалось опахивание села от холеры или других болезней Б.-мужчинами и Б.-волами.

В юго-западной Сербии в районе Призрена для защиты от чумы две сестры-Б. со схожими именами ткали за ночь обыденное полотно, одновременно совершалось опахивание села близнецами братом и сестрой на волах-Б. В центральной Македонии (Велес) опахивание от чумы совершалось Б.-девушками и Б.-буйволицами. В Польше (Серадзское, Краковское, Люблинское воеводства, Куявы и др.) хлебные поля опахивали Б.-волами для предотвращения градобития.

Н.И. Толстой

БЛИНЫ — блюдо, обрядовое использование которого известно у восточных славян, главным образом у русских. Основная символика Б. связана с представлением о смерти и потустороннем мире: Б. посвящают умершим, символически кормят ими души предков, передают Б. на «тот свет» в гробу с покойником и т. п. Особое значение в обрядах имеет горячий, первый Б. и Б., испеченный последним, сухой, лежащий сверху в стопе, в гаданиях — соленый Б.

В день погребения на стол ставят кипу Б.: старший из присутствующих мужчин разламывает первый Б. и кладет на окно для покойника. На похоронах и поминках первый горячий Б., как и хлеб, не режут, а рвут на части и раскладывают на окнах, чтобы паром от него питалась душа умершего. Б. иногда кладут на грудь умершему, в гроб, на могилу. Блинами поминают на могиле, а остатки отдают нищим странникам. На следующий день носят завтрак покойному, тоже оставляя Б. на могиле. Б. пекут на девятый, на сороковой день и в последующие поминальные дни, а также в календарные поминальные («родительские») праздники. Считалось, что кто печет Б. на поминки, печется о насыщении души умершего. Поминальные Б. разносят по домам, приносят на могилу, в церковь, раздают нищим. В Белоруссии Б. пекут на «деды», чтоб «дедам» (предкам) «пара пошла». Б. используют и как оберег от мертвых, которые часто являются во сне. Для этого с горячим Б. садятся на порог и приглашают к себе умерших обедать.

Б. на масленицу — повсеместное угощение, главным образом у русских. Первый Б. посвящают Власию или умершим. Его кладут «родителям» на слуховое окно, божницу, крышу или могилу, дают нищим в память о предках или съедают за упокой усопших. В Прощеное воскресенье или в субботу идут с Б. на кладбище «прощаться с родителями». В обряде похорон Масленицы блин дают в руки чучелу Масленицы. Б. пекут также на Вознесение. Их называют «Христу онучи», «Христовы (или „Божьи“) онучи». Их пекут на счастье, берут с собой в поле. Наряду с другими видами хлеба Б. пекут и на Рождество. Первый Б. в Сочельник дают овцам — от мора, скоту отдают остатки Б. и рождественской кутьи. Под Рождество хозяин с кутьей и Б. выходит звать мороз на ужин (см. Приглашение).

Разнообразно использование Б. на свадьбе. Угощение Б. накануне свадьбы сопровождается в некоторых местах символическими «похоронами» невесты или упоминанием покойника. Невеста в это время должна как бы «умереть» как девушка, чтобы потом «воскреснуть» в новом качестве. После брачной ночи молодых кормят Б., устраивают «блинный стол», мать невесты присылает Б. к выходу молодых из бани. Повсеместно у русских теща угощает зятя Б. в конце свадьбы. Во время угощения невеста старается вырвать у жениха первый Б., чтобы получить власть над мужем. По способу поедания женихом Б. судили о девственности невесты: если она оказывалась «нечестной», жених ломал блин, прокусывал у него середину, откладывал взятый Б. и больше не ел, дарил теще дырявый Б. или клал на Б. не целый рубль, а мелочь, если молодая «не цела».

С Б. девушки гадают о замужестве, чаще всего на святки (обычно для этого используют первый или соленый Б., от которого откусывают все гадальщицы): с Б. под мышкой, за пазухой или на голове выбегают или выезжают на кочерге на улицу и дают его первому встречному мужчине, узнавая его имя; оставляют его на перекрестке «жениху на вечеринку»; наступив на него ногой, слушают на мусорной куче: откуда залает собака, оттуда ожидается жених, и т. п.

Символика Б. в фольклоре, как и в обрядах, связывает их со смертью и с небом как с иным миром. Так, в сказке старик лезет на небо и видит там избушку из Б. В сказке солнце на небе печет на себе Б. (ср. украинскую пословицу: «Вона своïм носом чує, як на Небi млинцi печуть»). В подблюдных песнях Б. предвещают смерть (смерть несет Б. на блюде).

А.В. Гура

БОБЫ, фасоль — стручковые растения и ритуальная пища в поминальной и календарной обрядности (у южных славян более распространена фасоль). Зерна этих растений широко использовались в магии плодородия, народной медицине, гаданиях. Семантика и функции Б., фасоли сходны с семантикой гороха и ряда других сыпучих предметов с характерным признаком множественности (зерно, орехи).

Сербы в поминальные дни бросали Б. «душам», чтобы, накормив их, отогнать от жилища, что связано с древними индоевропейскими представлениями о Б. и фасоли как о пище мертвых. В Закарпатье записан рассказ о ночном посещении детей мертвыми родителями, которые варят Б. и фасоль; в горных районах Польши горшок с Б. ставят в гроб умершему (ср. кашуб. «грызть боб» — умереть); болгары клали бобовое зерно в рот покойнику, чтобы он не превратился в вампира.

Как одно из святочных блюд, приготовляемых в канун Рождества, Нового года и Крещения, Б. или фасоль известны у южных славян, на Карпатах, в Подгалье и западной Словакии. В Сербии и Боснии поданное на стол блюдо из жидкой фасоли пробовали по кругу, первую ложку его выкладывали на скатерть. Использовали и бобовую муку: словенцы пекли из нее новогодний обрядовый хлеб «бобов дед». На Карпатах и в Полесье готовили пирог с запеченными внутрь Б., фасолью. Известны и запреты на употребление Б. на святки, мотивируемые возможностью заболевания. Остатки бобовых и фасолевых блюд скармливали курам, коровам, разбрасывали в поле «от сорняков», сохраняли для лечения.

Как праздничная постная пища Б. и фасоль используются во многих других календарных обрядах, особенно у южных славян (например, в дни святых Варвары, Андрея и др.). Б. часто бывают компонентом обрядового блюда, приготовляемого из смеси зерен и круп. Широко распространен обычай одаривать Б. участников обходных обрядов (полазника, исполнителей обряда «пеперуда» и т. д.).

Б. символизировали семя, плод, зародыш, а поедание Б. - зачатие. В восточной Сербии невеста брала с собой столько Б., сколько лет она не хотела иметь детей, а по прошествии срока сеяла их и съедала выросшие Б., чтобы родить ребенка. В Родопах бездетная женщина сажала Б. в черепе убитой змеи и по количеству всходов определяла количество будущих детей. Известное карпатским украинцам, русским и полякам выражение «наесться бобов, гороха» означает «забеременеть».

В народной медицине Б., фасоль используются главным образом для лечения болезней горла и разного рода нарывов, оспы, кори, бородавок и других болезненных образований на коже, обнаруживающих внешнее сходство с бобами. Например, болгары зерна Б. поджаривали, натирали ими чирьи на теле и высыпали под камень со словами «когда прорастет этот боб, тогда у меня появятся чирьи».

Гадания с Б., происхождение которых связывают с византийской традицией, известны по всей Юго-Восточной и Восточной Европе, особенно у южных славян и русских (ср. кинь бобами, будет ли за нами?). Наиболее типичные способы гаданий — захватывание Б. в горсть, рассыпание кучками с дальнейшим пересчитыванием, раскладывание на столе по определенной системе, подбрасывание над столом и т. п. Таким образом гадали о виновнике порчи, кражи, об урожае, замужестве, жизни и смерти. В народных толкованиях снов Б. ассоциировались со слезами, т. е. со смертью, бедой и т. п.

В фольклоре широко распространен сказочный мотив о выросшем из бобового (горохового) зерна фантастическом дереве, по которому люди могли попасть на небо. Южнославянские легенды о происхождении Б. повествуют, что Бог приложил много усилий, создавая бобовое зерно, поэтому оно такое твердое; при этом Бог сломал ноготь, что видно по отметине на бобе.

Лит.: Плотникова А.А. Бобы, фасоль и горох в символике рождения и смерти // Кодови словенских култура. Београд, 1996. Књ. 1. С. 47–55.

А.А. Плотникова

БОГ — в книжно-церковной традиции верховная сущность, обладающая высшим разумом, абсолютным совершенством и всемогуществом, Творец неба и земли, Промыслитель Вселенной, начало изначальное, вечное, духовное и бесплотное. Слово бог, известное всем славянам, первоначально было связано с представлениями о благе, богатстве и о персонаже, наделяющем благом, богатством. В народной традиции Б. обычно выступает во плоти — в виде старца с бородой, живущего на небе (в большом дворце, на троне и т. п.), но нередко в виде ходящего по земле в одиночку странника, нищего и т. п. или в сопровождении святых. Б. способен при этом перевоплощаться или исчезать, подобно другой сверхъестественной силе, в том числе нечистой. Б., начальствующий над ангелами, вместе со святыми противостоит роду сатанинскому, прежде всего бесам, чертям и всей нечистой силе. С ними Б. соперничает в делах мирских и человеческих и борется различными способами (ударом грома и т. п.).

Народная религия славян изобилует мотивами дуалистического мироощущения, согласно которому небо принадлежит Б., а земля — дьяволу, правая сторона — Б., а левая — дьяволу и т. д. Гельмольд свидетельствует в «Славянской хронике» (XII в.), что славяне на пирах пускали вкруговую жертвенную чашу, произнося заклинания от имени богов, а именно — доброго Б. и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все несчастья злым Б. направляются и поэтому злого бога называют дьяволом, или Чернобогом, т. е. черным богом (ср. также Белобог). Религиозный дуализм нашел свое яркое выражение в средневековом богомильстве, с которым связаны многие апокрифы и народные легенды. Слово бог может означать в диалектах и персонажей нечистой силы вроде сербского бог из воде — «черт» (часто в ругательствах). Ср. также украинское богиня — «злой дух, обменивающий младенцев», сербское богине — «оспа», польское богинка.

В народном мифологическом восприятии Б. противопоставлен человеку, который смертен и после смерти отдает Б. свою душу (ср. рус. Богу душу отдать — умереть). Б. обитает на небе, а человек (люди) — на земле, и потому оппозиция «небесный — земной» в ряде случаев приравнивается к оппозиции «божеский — человеческий» и «верхний — нижний».

В славянских народных песнях и легендах распространены мотивы и сюжеты, в которых Б. предохраняет от беды, предотвращает грех (кровосмешение и т. п.), исцеляет больных, калек, немых, спасает утопленников, мучеников, защищает от огня, совершает чудеса, распределяет роли среди святых, наделяет людей богатством (золотом и серебром), женит Солнце, дает Месяцу «меняться», а Солнцу сиять, принимает облик старца, пастуха, золотого дерева и др. Эти мотивы особенно характерны для южных славян. В этой же зоне, особенно в Болгарии, в колядках нередки мотивы рождения молодого Б. (см. Богородица, Рождество, Христос).

Славянское язычество до крещения отдельных славянских народов отличалось политеизмом со значительной долей пантеизма и явным тяготением к монотеизму, к т. н. верховному богу, что отметил еще Прокопий Кесарийский в книге «Война с готами» (середина VI в.): «Славяне и анты считают, что один из богов — создатель молнии — именно он есть единый владыка всего». Такие дохристианские представления фрагментарно сохранялись в фольклорных, обрядовых и апокрифических текстах вплоть до XX в. Более близкое к книжно-церковному восприятие Б. содержится в духовных стихах. В южнославянских фольклорных текстах Б. часто ходит по земле и совершает чудесные дела вместе со св. Иоанном или св. Петром, у восточных славян — со св. Николаем и св. Петром. Св. Никола у восточных славян считался «заместителем» Б.

Имя Б. часто употреблялось в клятвах и проклятиях (при божбе).

Н.И. Толстой

БОГАТСТВО — изобилие земных благ, связываемое с представлением о доле, судьбе, удаче, благосклонности Бога, предков и др. сил. Общинное, семейное, личное Б. составлял прежде всего скот (ср. связь значений «скот» и «имущество» у славян и др.), обилие урожая и земных плодов, а также золото, серебро, деньги. Древнейшими символами Б. были шерсть, мех (овчина, мохнатая шуба, пряжа и т. п.), волосы, зерно, муравьи, пчелы, капли воды (дождь), земля (горсть земли) и т. п., т. е. предметы с общим признаком множественности. Б., изобилие, плодородие, благополучие — основная цель многочисленных ритуалов в составе календарных и семейных обрядов, прежде всего связанных с мотивом первого дня, начала (Новый год, Рождество, родины, свадьба), а также гаданий (о судьбе, замужестве) и примет.

Чтобы стать богатым, умывались в Великий четверг водой, в которой лежали золотые и серебряные вещи, монеты; клали деньги под подушку новорожденного (у сербов — при первом посещении младенца), трясли кошельком или хватались за монеты (у всех славян — при появлении молодого месяца, у словаков — при куковании кукушки в канун Юрьева дня, у русских — при первом куковании, у восточных славян — при первом прилете аиста, первом громе и т. п.), либо бросали горсть земли через голову (у словаков — при первом куковании кукушки, если не было денег под рукой), осыпали зерном закопанный послед (у поляков — после рождения младенца). Осыпание зерном известно во многих других обрядах.

Б. предвещают и вызывают т. н. двойчатки: яйцо с двумя желтками (болгары), орех с двумя ядрами (русские). Словаки и западные украинцы верят, что человек с волосатым телом должен быть богатым. Б. приносят шерсть, мех, вывороченный кожух, пряжа — все, что мохнато, а не «голо». В русском крестинном обряде (Воронежская, Казанская, Саратовская губернии) было принято нести младенца в церковь и обратно на кожухе, «чтобы был богатым». Так же поступали русины на Карпатах, а в Полесье мать при последнем кормлении ребенка грудью сажала его на вывороченный кожух.

Русские, отправляя молодых в церковь на венчание, сажали их на шубу, «чтобы богато жили» (Владимирская губ.). Там же даже в самое жаркое время наряжали невесту к венцу в шубу, «чтобы ей жить в приволье».

Дождь на свадьбе означал, по верованиям полешуков и хорватов (Самобор, около Загреба), благословение и Б. Предвестниками Б. у болгар и македонцев считаются муравьи, если они появляются около дома или в доме. Черные тараканы — признак Б. и изобилия, потому при новоселье их переносили в новый дом (Тамбовская губ.); их исчезновение предвещало пожар. Тараканов не изводили совсем, а выгоняли из избы «лишних»: баба в одной рубахе объезжала трижды верхом на помеле избу, приговаривая: «Гребу и мету лишних тараканов и посылаю их за Б.». В Вятском крае объезжали дом верхом на ухвате или кочерге в Чистый понедельник утром натощак, «чтобы из дому Б. не уплыло». У восточных славян было широко известно верование, что Б. может принести цветок папоротника, если его сорвать в ночь на Ивана Купалу.

В Полесье считали, что без домовика (домового) в доме и селе не может быть Б. Это указывает на связь Б. со сверхъестественной и нечистой силой. Большим Б. владеют дьявол (черт), змий (змея), домовой и т. п. Дьявол покупает за Б. души. Ср. поговорку: «Не посадишь душу в ад — не будешь богат».

Для сохранения Б. в определенные периоды, дни и время суток стараются не давать и не брать взаймы некоторые предметы и продукты. Так, в Прилепе (Македония) в Великий четверг не давали закваску из дома, чтобы с ней не ушло Б. На Вологодчине беременная, желающая Б. будущему ребенку, не берет ничего взаймы. У белорусов, когда в доме была толока, не одалживали огня, т. к. с ним могло уйти Б. и благосостояние; огонь они называли багатцем. Македонцы считают, что видеть во сне пожар в своем доме — к Б. (Прилеп). Пчелы во сне тоже к Б.

О Б. часто гадают. Так, на Русском Севере при гаданиях в бане или овине на Крещение, если банник (овинник) прикоснется к голой спине и заду мохнатой мягкой рукой, жизнь у девушки будет богатая, если же жесткой и голой — бедная. В северо-восточной Украине (на Сумщине) тогда же ходили в хлев щупать в темноте корову: прикосновение к рогам означало бедность, к заду — Б. Словачки на св. Андрея гадали на зернах: пшеничное зерно сулило жениха богатого, а овсяное — бедного. В Закарпатье (Нижний Синевир) хозяйка в сочельник, когда пекла крачун (обрядовый пирог), надевала овчинный тулупчик шерстью наружу и рукавицы, чтобы в доме в новом году было Б.

Н.И. Толстой

БОГИНКА — женский мифологический персонаж, вредящий роженицам, беременным женщинам и обменивающий детей. Представления о Б. известны в Польше, на польско-украинском и польско-словацком пограничье.

Б. чаще всего представляют в виде нескольких (обычно трех или двенадцати) безобразных женщин, высоких, худых, бледных, с отвислыми грудями, вздутым животом и распущенными длинными волосами. Им приписывают зооморфные черты — гусиные, куриные или собачьи ноги, зубы в виде свиных клыков, крючковатый нос. Реже Б. имеют вид красивых молодых девушек. Б. могут принимать облик собак, кошек, лягушек, иметь вид тени, тумана или пара, поднимающегося над водой.

Обычно полагают, что Б. происходят из «нечистых» покойников: самоубийц, женщин, умерших во время родов или в послеродовой период до введения в костел, девушек, умерших до свадьбы, детей, умерщвленных своими матерями, ведьм, грешников, старых дев. Ими становились также дети и женщины, украденные Б.

Б. обитают около водоемов, в подводных ямах, на болотах, в норах, пещерах, оврагах. С весны до осени они живут в прибрежных зарослях, а на зиму уходят под воду. Временем, когда Б. наиболее опасны, считается полдень, ночь, а также время после захода солнца. Из дней недели наибольшая активность Б. приходится на субботу.

Основное занятие Б. - нападать на беременных, рожениц, а также женщин в период послеродового очищения, не совершивших обряд введения в костел. Появляясь под окнами дома, Б. зовут женщину по имени, привлекают танцами и пением и, выманив из дома, похищают ее, мучают, таскают по полям, бьют, измазывают грязью, сосут ей груди, выворачивают руки. Б. насылают на рожениц порчу и болезни, отнимают у них молоко. Беременных женщин Б. давят во сне, вынимают у них ребенка из утробы, выкармливают его своим молоком и превращают в демона, а женщину топят. Б. подменивают детей, особенно некрещеных (см. Дети некрещеные), рожденных вне брака, оставленных без присмотра, и превращают их в демонов, заставляя служить себе.

Б. могут нападать и на других людей, особенно на путников, которых сбивают с дороги и заводят в чащу, где убивают, топят или щекочут до смерти. Они особенно не любят мальчиков, которых стараются утопить, зато к девочкам бывают благосклонны, стирают им одежду и расчесывают волосы. Поляки полагают, что Б. могут вредить и скоту, гонять и пугать лошадей, заплетать им гривы.

Б. могут и сами рожать детей, обычно девочек; если рождается мальчик, он становится водяным. Мужьями Б. становятся обольщенные ими мужчины; иногда полагают, что они могут зачинать детей без мужей, оплодотворяясь от ветра.

Согласно поверьям, Б. купаются в водоемах и стирают белье на прибрежных камнях вальками или своими грудями, развешивают его на деревьях. Б. не любят, когда за ними подглядывают, и любопытных убивают вальками. Сидя на берегах, они расчесывают волосы, прядут, а также поют, визжат, бьют в ладоши, танцуют, увлекая прохожих в свой хоровод, чтобы «затанцевать» их до смерти.

Основным оберегом от Б. считался зверобой, который затыкали в окнах и дверях, клали у изголовья кровати женщины и в колыбель младенцу. Для защиты от Б. под голову роженице клали мужской пояс, железный предмет, в пеленку младенцу втыкали иголку, повязывали ему на руку красную ленту, ставили у кровати вилы.

Е.Е. Левкиевская

БОГОРОДИЦА (Богоматерь, Матерь Божья, Дева Мария) — в церковной традиции наименование Пресвятой Девы Марии, родившей Богочеловека Иисуса Христа. Постоянный эпитет Б. у православных славян Пресвятая, Пречистая, заменяющий иногда ее имя. Народный культ Б. отличается от церковного большей приземленностью: Б. - защитница от бед, нечистой силы, напастей и страданий, небесная заступница, отзывчивая, милосердная и участливая. Поэтому к ней нередко обращаются в народных молитвах, заговорах, заклинаниях. Б. - излюбленный персонаж народных легенд, имеющих нередко книжный апокрифический источник. Б. считается покровительницей рожениц, что обусловливается мотивом материнства Б. (Матери Божьей) и этимологической связью слов Богородица и роды. У сербов при родах обращаются к Б. с просьбой о помощи или омывают водой икону с изображением Б. и дают эту воду пить роженице. Чтобы облегчить роды, в Сербии (Гружа) бабу на сносях заранее опоясывают веревкой, которая провисела в церкви у иконы Б. всю ночь. У болгар около Пловдива и в других зонах сразу после родов повитуха кадит роженицу, ребенка и молодок, чтобы они рожали, и затем переламывает обрядовый хлеб со словами: «Ну, святая Б., у кого нет — пусть будет, а у кого есть — пусть повторится» (речь идет о детях). Сразу после рождения ребенка (реже — на следующий день) болгары месят тесто для обрядового пирога и зовут его богородична пита. Сербки, страдающие бесплодием, молятся на коленях перед иконой или фреской Б., соскребают с нее краску, растворяют в воде и пьют ее, чтобы зачать.

С культом Б. у южных славян связаны легенды и ряд запретов в предрождественский период, когда Б. «мучилась с Христом». Поэтому сербы в Боснии в Сочельник не поют, а македонки в районе Велеса на святки не занимаются женским рукоделием. С Б. и рождением Христа связаны и болгарские колядные мотивы о деревьях, в том числе об осине. Б. искала в лесу чистое место для люльки с новорожденным Христом и нашла золотой граб, благословила его и повесила люльку. Все деревья поклонились, кроме ясеня, и она его прокляла, как прокляла и осину (болг. трепетлика) за то, что та продолжала трепетать, когда все деревья замерли. Замерли и все птицы, кроме кукушки, которая тоже была проклята Б. Аналогичные легенды известны в сербском и македонском фольклоре.

В русской народной традиции культ Б.-матери сближается и сливается с культом матери-земли. Так, в р-не Переславля Залесского еще в начале XX в. существовал запрет бить колотушками на пашне сухие комья земли и тем самым «бить саму Мать Пресвятую Богородицу». Крестьяне Дмитровского уезда Московской губ. в первый день Пасхи ставили икону Б. в лен и сыпали ей «в глаза» горсть овса. Старообрядцы Забайкалья считали, что если в Иванов день — день разгула нечистой силы — «не закрыть корову в стайку с иконой Б., а двор не обойти с воскресной молитвой и не закрыть с нею все ворота, корову обязательно испортят, и она начнет доиться кровью».

Народное почитание Б. связано с т. н. богородичными праздниками — Благовещением, Рождеством Пресвятой Б., Введением во храм Пресвятой Б., Успением Б. В некоторых районах Польши (у кашубов, в Подгалье и др.) эти праздники назывались именем Б. и соответствующим сезону или хозяйственному периоду эпитетом, напр., «Травяная» (15.VIII), «Посевная» (8.IX), «Ручейная» (25.III) и т. п.

По севернорусским легендам, Б. на Пасху ходит по земле; по белорусским легендам, ее можно увидеть плачущей в предвестье какой-либо беды. У восточных славян, особенно в русской традиции, в прошлом, широко праздновались дни памяти прославленных икон Б. — Казанской (8.VII), Смоленской (28.VII), Владимирской (23.VI), Тихвинской (26.VI) и др.

Многие народные легенды о Б. связаны с апокрифами. У сербов в Боснии есть поверье, что из свечей, поставленных Б. за души покойников, Б. плетет сеть для их извлечения из ада и перемещения в рай. Украинцы Галиции бросали в воду по течению перевясло конопли, веря, что из нее Б. выпрядет нитки и сделает сеть, чтобы забросить ее в адское пекло и вытащить оттуда грешные души. По одной из болгарских легенд, Божа майка заснула, но затем ее разбудил св. Петр, чтобы показать ей чудо: как спасенные молитвами грешники переходят из ада в рай по тонкому конопляному волокну. Легенды эти близки к апокрифу «Хождение Б. по мукам». К нему, вероятно, восходит и болгарское верование, что все грешные души в аду по просьбе Б. освобождаются от мук раз в году — от Страстного четверга до Троицы. Другой известный апокриф — «Сон Пресвятой Богородицы» используется почти у всех славян или в виде амулета (список на листке бумаги), или как молитва-апотропей. Согласно сербской легенде, Б. перед рождением Христа видела сон, как небо переломилось пополам, а потом снова соединилось, а сама Б. после смерти вознеслась на девятое, высшее небо. Южно-славянские народные духовные и эпические стихи содержат молитвы и сюжеты о том, как Б. помогает женщине во время родов, пестует ребенка, заключенного в темницу, кормит грудью осиротевшего младенца, восседает со святыми за райской трапезой и т. п. Подобные мотивы присущи и фольклору других славянских народов.

Н.И. Толстой

БОЖЬЕ ТЕЛО, праздник Тела Господня — праздник, введенный в обиход католической церковью в память об установлении Христом таинства евхаристии (причащения); отмечается в девятый четверг после Пасхи. Его особенностью были массовые церковные процессии по селу и вокруг посевных полей, которые совершались в первый день Б. т. и затем через неделю, т. е. в следующий четверг, называемый «Октавой Божьего Тела». В народной традиции содержание обрядности примыкает к комплексу обычаев, характерных для Зеленых святок (см. Троица) и Иванова дня (см. Иван Купала): сбор целебных трав и цветов, плетение венков, украшение зеленью домов, дворов, улиц, храмов; освящение растений; защита людей и скота от нечистой силы.

Л. В.

БОЖЬЯ КОРОВКА — жучок, мифологическая символика которого раскрывается в его многочисленных наименованиях и обращенных к нему закличках.

Славянские названия Б. к. соотносятся с персонажами мифологического сюжета «свадьба Солнца», который разыгрывается в болгарском обряде Иванова дня — «енева буля». На роль невесты Солнца-Ивана (Еню) выбирается девочка, одетая в красное, как крылья Б. к., свадебное покрывало. Ее солнечная природа проявляется в запрете ставить девочку на землю — «чтобы земля не сгорела». К девочке как к прорицательнице обращаются с вопросами о свадьбе, жизни и смерти, урожае и хозяйстве. Подобная же тематика свойственна и гаданиям с Б. к., например, ее спрашивают о жизни и смерти: «Божья коровушка, / Жить ли мне, / Умереть ли мне / Или на небо лететь?» Ср. мотив смерти в украинском поверье: кто растопчет Б. к., у того в семье кто-нибудь умрет.

Центральному персонажу болгарского обряда (невесте и жене Солнца-Ивана) соответствуют названия Б. к. типа «божья девочка» (болг.), «невеста/невестка» (болг., макед.), «жена» (пол.), «девица» (пол., луж., укр.), «сиротка» (пол.), «предсказательница/ведьма» (укр. ворожка, словен., с.-х.), названия от имен мучениц, «невест Христовых» (чаще всего Екатерины, Елены, Аполлонии, Магдалины, Варвары, Вероники, Ульяны) и др. Мифический жених представлен лужицкими, чешскими, польскими, белорусскими и украинскими наименованиями Б. к. типа «солнышко» и рус. «Иван» (иванчик, ивашка, ванька, ваня-женишок). В названиях Б. к. типа «коробка/сундук/чан» (рус., чеш., словац., с.-х.), возможно, находит соответствие и один из атрибутов упомянутого обряда — специальный сосуд, используемый в гаданиях об урожае и замужестве.

Помимо этого, в названиях типа «мара» можно видеть отголосок западно-славянской марены, в названиях типа «кукушка» — мотив души мифической невесты («души Марьюшки», как она именуется в песнях русского обряда крещения и похорон кукушки), в названиях типа «коровка» — символическое обозначение невесты (ср. рус. коровка «невеста» и символику свадебного каравая). Названия Б. к. типа «кума, посаженая мать» (болг.) соотносятся с рядом болгарских обрядовых персонажей: с «кумой» — девушкой, предводительницей лазарок в обряде «лазарования» (ср. название Б. к. лазарка у македонцев), завершавшемся в Вербное воскресенье кумлением, избранием «кумицы» и угощением девушек в ее доме; с персонажем ивановского обряда «енева буля» — «кумой», вынимающей перстни девушек и предсказывающей им женитьбу; с посаженой матерью («кума») на свадьбе.

Возможная связь «кукушечьих» названий Б. к. с русским обрядом крещения и похорон «кукушки», для которого характерно кумление его участниц, подкрепляется ритуальным кумлением в болгарской обрядности Вербного воскресенья. Мотив кумления — связующее звено между болгарскими и македонскими названиями Б. к. типа «кума» и украинскими и польскими типа «кукушка». Б. к. роднит с кукушкой и роль предсказательницы в гаданиях о женитьбе и смерти, а также роль посредницы между разными мирами — ср., например, обращение к Б. к. у чехов: «Божья коровка, куда полетишь — на небеса или в ад?»

Названия, определяющие Б. к. как мать (например, рус. коровушка-матушка), соответствуют образу этого насекомого как матери детей в детских закличках (рус. «там твои детки кушают котлетки»). Связь между названиями типа «девица» и типа «мать» подкрепляется христианским осмыслением Б. к. как девы Марии (в кашуб., макед. названиях) и одновременно Божьей Матери (в болг. названиях). С Марией как именем Богородицы связаны и некоторые названия Б. к. с компонентом мара. Возможно, Богородица заместила в этом случае некий языческий персонаж, связанный со смертью и болезнями. Поляки Малопольши называют Б. к. «коровкой Божьей Матери» и считают большим грехом убивать ее.

Название «божья коровка» согласуется с гаданиями о скоте у болгар: если под камнем, под который была положена снятая «мартеница», окажутся Б. к., это значит, что будут хорошо плодиться коровы. Это название связывает также Б. к. с миром мертвых: ср. индоевропейские представления о загробном мире как пастбище, на котором пасутся души умерших. Названия типа «(божья) коровка (овечка, барашек, теленок и т. п.)» реализуют общую модель соотнесения насекомых со скотом.

Лит.: Топоров В.Н. Еще раз о балтийских и славянских названиях божьей коровки (Coccinella septempunctata) в перспективе основного мифа // Балто-славянские исследования 1980. М., 1981; Терновская О.А. Божья коровка или ночь накануне Ивана Купалы (соотношение микро- и макроструктур) // Славянское и балканское языкознание. Структура малых фольклорных текстов. М., 1993. С. 41–55; Гура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997. С. 492–500.

А.В. Гура

БОЛЕЗНЬ — состояние, осмысляемое как результат воздействия на человека или домашнее животное нечистой силы, в том числе демонов болезней, ведьм, колдунов, а также людей с дурным глазом и пр.

Демоны болезни имеют, как правило, антропоморфный облик: это может быть женщина, в том числе в белом или в черном (такова болг. Чума), неопределенная фигура, иногда — мужчина. Реже болезни предстают в облике кошки, медведя, свиньи и др.; в виде гадов и насекомых — мыши, змеи, лягушки, бабочки, мухи. Известен славянам и промежуточный облик демона болезни: в виде человека с зооморфными чертами (индюшачьими лапами, хвостом, клювом, копытами и пр.). Б. могла представляться иноземцем (евреем, цыганкой) или незнакомцем (например, жителем соседнего села). Считается также, что болезнь могут олицетворять столб пара, туман, облако, дым.

Одна болезнь иногда персонифицируется в виде некоего множества существ (7, 12, 40, 77 и др.), ср. представление о сестрах-лихорадках — дочерях царя Ирода. В заговорах они получают имена собственные, часто в соответствии с симптомами болезни (ср. болгарское название оспы Баба Шарка и др.), ср. также Лихорадки.

Появляются Б., как и Смерть, с косой; иногда с луком и стрелами, с платком, рассеивающим заразу; часто в сопровождении нечистой силы и нечистых животных — сов, филинов, летучих мышей. Они обходят села пешком, ездят на колеснице, летают по воздуху и на тучах или в вихре, могут ездить верхом на человеке (особенно когда им надо переправиться через воду). Б. обитают там, где земля сходится с небом; часто около воды и источников, на разного рода границах; в болотах, колодцах, в пустынных местах и глухих лесах.

Б. мыслится как наказание человека за нарушение тех или иных запретов, например запрета на работу в праздник (в этом случае человека могут наказать болезнью и святые, которым этот праздник посвящен). Наказание могло постигнуть человека за оскорбления, нанесенные им природе: за то, что он помочился на огонь или под деревом; за матерную брань, оскорбившую не только мать, но и Мать-сыру землю, и др. Чаще же человек наказывается за те или иные нарушения, совершенные им в отношении демонов: человек вторгся на место трапезы вил; срубил дерево, вблизи которого обитали демоны, и т. п. Человек наказывается и за неосторожность, нарушение бытовых предписаний: болезнь проникает в дом и в человека через незакрытые двери, через оставленные непокрытыми сосуды с водой, через рот во время чересчур громкого смеха, зевка или разговора.

Б. могут застать человека на открытом пространстве, но часто они сами приходят в село к людям, выясняют имена своих будущих жертв: обходят село и помечают их дома, а затем поражают свои жертвы криком, голосом (окликают человека, и если он откликнется, то заболеет), касаются его, облизывают, жалят, целуют, дуют нездоровым дыханием.

Б. как живое существо поселяется внутри человека, в его органах, мучает, выедает или высушивает его изнутри. Чаще всего такое состояние описывается как результат проникновения в человека пресмыкающихся, земноводных и насекомых (жаб, червей, мух, ящериц), ср. в этой связи выражения типа «у него мухи в голове», характеризующее человека со странностями. Обычно это происходит во время сна или во время еды (с пищей или питьем). Этих животных можно увидеть в тот момент, когда после их изгнания, производимого знахарем или священником, они покидают тело человека, чаще всего через рот.

Среди приемов народной медицины значительное место занимают магические действия, символизирующие физическое изгнание и уничтожение болезни. Они производятся над самим человеком, а также над некоторыми предметами, ему принадлежавшими или с ним связанными: одеждой, волосами, ногтями, потом и др. Наиболее типичными способами уничтожения являются сожжение, смывание, выбрасывание и удаление болезней; передача Б. другому лицу (подбрасывание в чужой дом) или природному объекту (например, дереву); отправка болезни на «тот свет» (подкладывание предметов в гроб или закапывание их в землю); рассыпание, рассечение болезни, пускание ее по реке, рассеивание по ветру, отпугивание и изгнание шумом, стрельбой, криками. Считалось также, что можно избавиться от болезни путем ее задабривания, кормления (выложить для нее обрядовую пищу), обмана или оскорбления (ритуальное обнажение, брань). Для избавления от Б. широко использовалась и словесная магия, прежде всего заговоры и заклинания.

Т.А. Агапкина

БОРОДА — в народной традиции, как и волосы, символ жизненной силы, плодородия, роста и обилия (ср. Волосы); с точки зрения церковной традиции — «образ Божий», а также знак, отличающий православного от католика.

В Древней Руси Б. была эквивалентом мужского и человеческого достоинства. В русском обычном праве — знак зрелости, социальной полноценности, поэтому лишение Б. являлось ритуализованной формой унизительного наказания. Согласно «Повести временных лет», в XII в. Ян Вышатич, слуга князя Святослава, распорядился выдрать Б. языческим волхвам в наказание за колдовство. Согласно «Псковской судной грамоте» (XIV–XV вв.), за повреждение Б. другого человека полагался наивысший штраф в два рубля, тогда как за убийство взимался лишь один рубль. Показателен также характерный способ оскорбления противника — плюнуть ему в Б.

Обычай брить Б. довольно рано установился у западных и южных славян, а также у украинцев. У чехов существовал обряд пародийного ритуального бритья всех мужчин в селе в первый день Великого поста: женщины брали бритву, вместо мыла — кусок репы, вместо зеркала — дощечку и, обходя мужчин-односельчан, имитировали бритье. «Выбритый» мужчина платил женщинам деньги, на которые те устраивали угощение. У болгар процедуре ритуального бритья подвергался жених перед свадьбой.

Русские и белорусы долго сохраняли обычай носить Б. Для Московии ношение Б. было более характерно, чем для севернорусских земель. Молодые, т. е. социально незрелые люди, могли не носить Б. Бритье было введено на Руси Петром I, обложившим ношение Б. налогом.

С точки зрения православных обычаев, Б. - деталь образа Божия. Пострижение Б. и усов в допетровскую эпоху считалось тяжелым грехом и сравнивалось с мужеложеством и прелюбодейством, наказываясь отлучением от церкви. Запрет брить Б. объяснялся тем, что человек создан по подобию Божию и, следовательно, грешно по своему своеволию чем бы то ни было искажать этот облик. Противники Петровских реформ утверждали, что «таких людей, кто бороды бреет, не велено в земле погребать», а следует «яко же пса кинуть в ров», поэтому многие сохраняли свои насильно отрезанные Б. и завещали положить после их смерти в гроб, чтобы предъявить на «том свете». Старообрядцы до сих пор считают, что без Б. невозможно попасть в царство небесное, и запрещают входить в церковь бритому человеку, а если старообрядец, живущий «в миру», брился и перед смертью в этом не покаялся, его хоронят без выполнения похоронного обряда. У белорусов еще в XIX в. считалось, что на «тот свет» нельзя являться без Б., поэтому тяжело больные люди специально отращивали Б.

Б. - символ богатства, изобилия и счастья. В Полесье, к примеру, лен и коноплю должен был сеять человек с густой Б. и волосами, чтобы такими же густыми были всходы. Сербы касались монетой Б., желая, чтобы денег было столько же, сколько волос, а македонцы, продав скотину, чесали монетой Б., приговаривая: «Сколько волос в этой бороде, столько пусть будет благополучия и изобилия!» Согласно сербским поверьям, увидеть во сне себя бреющимся или постриженным означает убыток, несчастье, а увидеть себя косматым или бородатым — прибыль и удачу. Словенцы пожелание друг другу счастья, богатства и благополучия выражали фразой: «Длинной бороды, полного кошелька, хорошего настроения!»

У православных существовал ряд предписаний и запретов, связанных с Б.: запрещалось мальчику смотреть в дежу, иначе у него никогда не вырастет Б. Если женщина нарушит запрет ходить во время месячных в церковь (т. е. будет игнорировать специфику женского поведения), у нее вырастет Б. У сербов существовал запрет бриться и стричься в течение недели после Рождества, чтобы не утратить здоровье.

Отсутствие Б. характерно для представителей потустороннего мира и колдунов. Часто отмечается бесплодность, бездетность колдунов, внешним выражением которой является отсутствие вторичных половых признаков, в том числе Б. и бровей. Характерно, что бесы на русских иконах изображались безбородыми и вообще безволосыми. Белорусы считали, что у ведьмы на верхней губе растут усы, зато нет обычной для женщины растительности на теле.

Е.Е. Левкиевская

«БОРОДА» — пучок последних несжатых колосьев, оставленных в поле (пригнутых к земле, скрученных жгутом, заплетенных косой, связанных ниткой, украшенных цветами и т. п.); реже — горсть срезанных колосьев, связанных в букет. Символизирует окончание жатвы (наряду с последним снопом и жатвенным венком), передает продуцирующую силу зерна будущему урожаю; известна преимущественно у восточных и южных славян.



«Борода» — последние колосья, оставленные в поле после окончания жатвы. Подлясье, Польша. 1962 г.


«Б.» осмысляется как жертва Богу, святому — покровителю урожая, Христу, полевому духу, полуднице, мышам, зайцам, птицам. Ср. ее названия: рус. богова, божья борода, Илье-пророку борода, Ильюшкина борода, Николина бородка, Николе, Христу на бородку, Покрову, Богу, Спасу, Илье на бороду, Богородице косица, Елене на косу; укр. Спасова борода, Спасу на бороду и т. п.

«Б.» делает молодая жница, у которой живы родители (болгары), или самая ловкая. Запрещалось плести «Б.» бездетной женщине из боязни, что это повредит плодородию. Для «Б.» берут самые красивые колосья.

«Б.» оставляли с поклоном полевику с приговором: «Дай Бог, чтобы на другое лето был хороший урожай!» (ярослав.). Колосья пригибали и прижимали камнем к земле; к ним прикрепляли предметы с продуцирующей или апотропейной семантикой: монеты, чеснок, старую шапку, лапоть; обвязывали их красной ниткой, мартеницей, «чтобы жито было красное». Обряд завивания, плетения «Б.» включает прополку и рыхление земли вокруг связанных колосьев, «чтобы в следующем году было чистое жито»; посев зерна из колосьев «Б.», закапывание колосьев, хлеба и соли в землю рядом с «Б.», вытрясание крошек хлеба и брынзы из торб жнецов (белорусы, украинцы, болгары); обливание водой или водкой «Б.», серпов, положенных вокруг нее, самих жнецов, омовение рук через «Б.», чтобы получить частицу ее плодоносной силы (Полесье, Белоруссия, Польша, Болгария); кувыркание или катание по земле, стерне или колосьям около сплетенной «Б.», «чтобы жито ложилось от плодов». Иногда перевязанные лентой колосья с «Б.» отрезали, освящали в церкви на Спасов день, хранили до сева и добавляли в семена. Сделав «Б.», водили вокруг нее хороводы и пели обрядовые песни (Белоруссия, Полесье, белорусско-русское пограничье), обходили ее три раза и благословляли ниву на плодородие, а жнецов на здоровье (болгары). После этого «Б.» срезали и несли хозяину, за что он угощал жниц или давал деньги. Хозяин, принимая от жниц жатвенную «Б.», прикладывал ее к подбородку (болгары, македонцы, белорусы). У болгар Баната «Б.» у жнецов забирала самая старая женщина в доме и поливала ее водой.

Лит.: Зеленин Д.К. «Спасова борода», восточнославянский земледельческий обряд сбора урожая // Зеленин Д.К. Избранные труды. Статьи по духовной культуре. 1917–1934. М., 1999; Терновская О.А. О некоторых сходствах и различиях в жатвенной обрядности славян // Формирование раннефеодальных славянских народностей. М., 1981.

В.В. Усачева

БОРОНА — земледельческое орудие, использующееся в народной традиции в ритуально-магических целях. Символика Б. определяется ее внешним строением. Наличие зубьев сообщает ей свойство оберега и ставит ее в один ряд с другими зубчатыми и острыми предметами (вилами, граблями, гребнем и т. п.). Зубья обусловливают и фаллическую символику Б., противопоставляя Б. земле как мужское начало женскому. Защитные свойства мотивируются также решетчатостью Б. (подобно берду, ситу) и наличием крестообразной основы и плетеных узлов (подобно сети). Ячейки между переплетениями Б. имеют магическую функцию: сквозь них можно увидеть нечистую силу (как и через хомут, рукав, калач и т. п.).

Б. используется в качестве оберега, что отражено и в самом ее названии, связанном по происхождению с обороной, защитой. Так, с целью оберега от нечистой силы обходили село с Б. на голове в купальскую ночь или ставили Б. в хлеву возле коровы, чтобы уберечь скот от ведьмы. В руках же самой ведьмы Б. становилась орудием насылания порчи: если она сядет под Б., как под корову, и станет «доить» ее зубья, то пропадет молоко у чужих коров. Чтобы помешать ведьме летать на Б. по дворам и отбирать молоко, в купальскую ночь сжигают в костре найденную где-нибудь старую Б. С помощью Б. выслеживают ведьму: садятся в хлеву под Б., через которую можно увидеть ведьму, приходящую к коровам, самому оставаясь при этом незамеченным. В Белоруссии перед поминальной трапезой через Б., поставленную в дверях, прогоняли души умерших, приговаривая: «А кишь, душечки, на обед: малые через Б., а старые через дверь!» Зуб Б. вбивают в голову мертвецу, если опасаются, что он станет вампиром.

Фаллическая (эротическая) символика Б. представлена в обрядах и поверьях, имеющих отношение к браку и деторождению, в фольклорных текстах эротического характера. Считалось, что если в поле забудут Б., к девушкам в деревне не будут свататься женихи. Найдя такую Б., девушки сообща тайком прятали ее в овине или в крапиве или рубили и раскидывали подальше. Под Петров день Б. носили на голове из деревни в деревню — в какую принесешь, туда и замуж выйдешь, а на Новый год девушки топором секли украденную Б., чтобы после святок к ним приехали сваты, а зубья разбрасывали по полю. Б. используется при родах. Так, пословица «Жена родит — муж песок боронит» отражает обычай заставлять мужа боронить песок при муках роженицы. Зуб Б. клали новорожденному мальчику под подушку, дабы не пресекся род. Под новый год трясли Б. со словами: «Бороначка, трусися, так ты, курачка, нясися». Б. фигурирует в частушках любовно-эротического содержания: «Уж я шел стороной / Борновать бороной, / Борона железная — / Поцелуй, любезная!» С темой замужества связан обычай волочить Б. по деревне. В канун Петровского поста или в Иванов день волочили краденые Б., чтобы в деревне было больше свадеб. На масленицу таким образом «выборанивали» девок, чтобы выдать их замуж. На святки волочение Б. представляло собой вид девичьего гадания: где выпадут зубья, там быть свадьбе. Брачная символика и символика плодородия проявляется в обычае катания на Б. зубьями вверх (иногда на сохе, в корыте, тачке, на скамейке) молодых, тещи, свата, неженатого парня, повитухи.

Б. используется также в обрядах вызывания дождя. Во время засухи объезжают на Б. вокруг села, боронуют дорогу, высохшее русло реки или болото.

А.В. Гура

БРАК — один из важнейших социальных институтов, связанный с определенной системой ритуальных форм, мотивов и символов.

Наиболее обычен Б. путем договора сторон, который находит выражение в церемониях свадебного сговора, скрепления брачного договора (рукобитье при свидетелях, дача залога, оглашение помолвки, письменная роспись приданого), в публичном засвидетельствовании Б. широким кругом участников свадьбы и односельчан, в выставлении молодых пар на всеобщее обозрение на масленицу. Заключение Б. путем умыкания невесты упоминается в «Повести временных лет» (начало XII в.). Следы купли невесты сохраняются в обряде выкупа невесты у ее брата, в символической продаже ее косы, в приговоре свата «У вас товар, у нас купец» и т. п. Из форм Б. средневековые источники сообщают о многоженстве у славян, реже о многомужестве. В некоторых местах известен пробный брак, когда свадьба откладывалась до рождения ребенка либо невеста возвращалась к родителям, получая вознаграждение.

Помимо обычного, встречался Б., при котором зятя брали в дом жены. Такого жениха иногда сватала сама невеста, он участвовал в девичнике, готовил приданое, назывался в шутку «молодухой»; говорили, что он «выходит замуж», а невеста «женится» на нем. В повторный Б. чаще всего вступали друг с другом вдовы и вдовцы, т. к. считалось, что овдовевшие соединятся на том свете со своим первым супругом. В первый же Б. с ними вступали неохотно из опасения остаться на том свете без пары. Уличенных во внебрачной связи переодевали в одежду противоположного пола и с позором водили по улицам. При разводе супруги или свидетели разрывали над проточной водой или на перекрестке дорог полотенце, пояс, что-либо из одежды.

Наиболее обобщенный символ Б. - круг. Б. заключался путем обхода молодых вокруг дерева, озера, дома, церкви, аналоя, стола, дежи и т. п., оборачивания кругом на одном месте; предметными символами служили кольцо, венок, круглый каравай и кольцеобразный калач; отсюда многие свадебные термины: «окручаться» (выходить замуж, жениться), «крученка» (любовная связь), «крутить», «повивать» (менять прическу и девичий головной убор на женский), «окрута», «повойник», «завивало» (головной убор замужней женщины) и др. Символом заключения Б. является перемена невесте прически и головного убора, а также связанное с этим покрывание и раскрывание головы невесты на свадьбе.

Символика Б. как «перехода» выражается в преодолении препятствия, границы, водного пространства: перепрыгивание девушек на Пасху через сани, чтобы выйти замуж; перескакивание во сне через стену как предвестье замужества; переезд молодых через огонь, через реку по пути к венчанию и т. д. Б. символизируют и различные способы сведения жениха с невестой, сажание их рядом на «посад», опоясывание, соединение голов, волос, связывание рук, рукобитье, связывание кочерги с помелом для удачного сватовства, «запрягание» молодых и т. д. Идея брачного соединения и скрепления передается также в свадебных песнях, в которых просят сковать венец, свадьбу; в выражении «свадьбу ковать» (играть свадьбу), в поговорке: «Не куй меня, мати, к каменной палате, прикуй меня, мати, к девичьей кровати!» Б. символизируют также добывание и поимка: мотивы охоты, ловли рыбы, осады города, полона в свадебном фольклоре, охотничьи и рыболовные орудия в свадебном обряде. Действия разрушения и разделения несут в себе идею расторжения связи с прежним состоянием: в свадебных песнях — мотивы топтания травы, ломания калины и т. п., в самом обряде — битье горшка, ломание ложек после угощения, дележ каравая, преломление хлеба над новобрачными и др. Символика Б. раскрывается в противопоставлении чета — нечета (парное число кольев частокола, поленьев в охапке как предвестье Б. в гаданиях, роль обуви в свадебном обряде). Цветовые символы Б. (см. Цвет) — белый и красный: белое или красное покрывало, фата невесты, красно-белое свадебное знамя, красный кушак свата и т. д.

Символический Б. - мотив различных фольклорных текстов, обрядов и представлений. Известны фольклорные сюжеты о свадьбе солнца с девушкой, сказки о Б. сестер с солнцем, месяцем и вороном, с ветром, градом и громом. У болгар в Иванов день наряжают в свадебную одежду девочку — символическую невесту Еню (Ивана). Мотив Б. отражен в представлениях, связанных со смертью: в похоронах умерших до Б., оформляемых как свадьба, в сказках и быличках о женихе-мертвеце, в приметах (услышать ночью свадебную музыку предвещает смерть, свадьба снится к смерти и наоборот). В народной демонологии вихрь представляется как свадьба чертей; существуют поверья о Б. чертей с ведьмами, черта с утопленницей, а также нечистой силы (водяных, змея и т. п.) с людьми. В сказках с мотивом чудесного супруга круг персонажей, вступающих в Б. с людьми, еще шире: это животные, птицы, рыба, цветок, стихии и светила. Мотив «свадьбы предметов» — ступы с пестом, печной трубы с хатой, мотовила с набилками — представлен в обрядовых действиях и играх, преданиях, шуточных стихах и песнях, в бытовых действиях и фразеологии («женить горелку» — сливать водку в общую чашку на свадьбе, «женить квас, пиво» — разбавлять их водой, «женить серп» — обвязывать его колосьями). Любовно-брачные и свадебные мотивы пронизывают всю календарную обрядность — рождественскую, весеннюю, жатвенную.

Лит.: Сумцов Н.Ф. О свадебных обрядах, преимущественно русских. Харьков, 1881; Брак у народов Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1988.

А.В. Гура

БРАНЬ, ругань — форма речевого поведения, наделяемая магической силой.

Матерная Б., с одной стороны, табуирована, с другой — ритуализована в семейных, календарных и земледельческих обрядах. У славян матерная Б. обычно оценивалась как черта мужского поведения. Согласно восточнославянским легендам, мужчина получил право ругаться в награду за почтительное отношение к Богу (указал ему дорогу), в то время как женщине запрещено матерно браниться, потому что она ответила руганью на вопрос Бога. В древнерусской апокрифической литературе и народной традиции (главным образом южнорусской и полесской) запрет на матерную Б. связан с представлением о том, что она оскорбляет Мать-сыру землю (см. Земля), Богородицу и родную мать человека. От матерной Б. земля сотрясается, горит, проваливается; матерная Б. тревожит родителей, покоящихся в земле.

Существовали временные запреты на Б. (например, в сакральные дни — в Сочельник, на Пасху, в первый день сева, во время грозы). Запрет браниться в определенных местах объясняется тем, что Б. оскорбляет локальных духов-покровителей: нельзя браниться в доме и в лесу (этого не любят домовой и леший), там, где висят иконы, стоит печь. В Полесье недопустимым считалось бранить женщину (от этого под ней горит земля); у русских считалось опасным бранить детей (на «том свете» дети отвернутся от родителей; ребенка, которого выругали «черным словом», могут унести злые духи).

Как греховное, нечистое поведение Б. соотносится с демонологическими персонажами: бранятся домовой, богинка, вампир. Б. людей привлекает нечистую силу: в дом, где люди ругаются, проникают бесы, ангелы же покидают такое жилище.

Б. широко используется в роли оберега: ею прогоняют лешего, домового, русалку, ходячего покойника, вампира и т. п.; отгоняя градовую тучу, сербы бросали в нее молот и матерно ругались. Бранить могли человека (животное, предмет), которого хотели уберечь от злых сил. Сербские женщины при посещении роженицы бранили младенца, чтобы не сглазить его. Непристойные слова входили в македонские «пчелиные» песни, исполняемые в момент вылета нового роя, чтобы его не сглазили.

Б. в святочном обряде могла произноситься колядниками в адрес негостеприимных хозяев. Б. была важным компонентом пародийных святочных игр: во время игры «в покойника» у русских «отпевание» состояло из отборных ругательств. На Смоленщине, сжигая чучело Масленицы, принято было бранить ее; проводы масленицы сопровождались непристойными шутками и жестами. Непристойная Б., срамные песни, сопровождаемые заголением, исполнялись накануне Троицы, в Духов день (Смоленская обл.), Семик (Поволжье).

Б. в земледельческих обрядах имеет целью обеспечить плодородие земли и охрану посевов. Перед началом сева в Полесье рекомендовалось троекратно выругаться матом; в Пермской губ. сеятель раздевался донага и ударял мешком из-под льна по своим ногам, произнося непристойный приговор.

Употребление обсценных слов и выражений в свадебных шутках, песнях и приговорах связано с общей эротической окрашенностью обряда и ритуальными действиями, направленными на обеспечение плодородия и охрану от злых сил.

Некоторые свойства Б. (отраженные в ее эпитетах: крепкая, злая, едкая) могли использоваться в магических целях. В Полесье матерятся при изготовлении водки, чтобы она была крепкой. Украинцы Галиции, выкапывая растение «сонная одурь» (беладонна), проклинают и бранят его, чтобы увеличить его ядовитую силу.

Лит.: Успенский Б.А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Успенский Б А. Избранные труды. Т. 2. Язык и культура. М., 1994. С. 53–128; Русский эротический фольклор. М., 1995.

БРАТЧИНА — сельская общинная, религиозно-общинная или городская ремесленная (цеховая) корпорация, имевшая своего патрона и годовой праздник. Словом братчина назывался также праздник или пиршество членов Б.

Русская Б. нередко сочеталась с храмовым, обетным или крупным годовым праздником («Никольщина», «Михайловщина», «Кузьминки» и т. п.), иногда бывала приурочена к окончанию сбора урожая, часто также к Ильину дню (20.VII/2.VIII). На Русском Севере для Б. особо выкармливали и закалывали жертвенного быка, вола или барана и варили его в большом котле. На Вологодчине в Ильин день пекли огромный каравай «для всего мира» (ради этого ломали устье печи) и 12 караваев поменьше. У русских братчинами назывались также общие празднования в складчину (ссыпщина, ссыпка, мирщина); существовали еще пивные Б., к которым относились и популярные в народе «никольщины» в честь «пивного бога» Николы (ср. рус. наниколиться — «напиться в Николин день»).

В Белоруссии и на юге России устраивались «свечные» Б. - общества, собиравшие в праздник меду и воску по десять пудов. Братчики делали большую свечу, зажигали ее «на куте» накануне праздника; она стояла в доме, пока происходил пир, затем на следующий день ее несли в церковь, освящали и возвращали в дом, где снова пировали (это называлось «гуляние свечи»), после чего свечу отправляли в дом того братчика, кому по очереди выпало держать свечу до следующей Б. В Боснии и западной Сербии также делали общую огромную «свечу пахарей», которую несли в церковь, освящали и зажигали по большим праздникам.

Католические Б. в Далмации и Хорватии брали на себя функцию призрения бедных и больных, они устраивали свои праздники в день святого — патрона Б., имели свой фольклор (песни, приговоры, танцы, театр). Первое русское свидетельство о Б. как о праздничной трапезе в Петров день и складчине дано под 1159 г. в Ипатьевской летописи. Б. восходит к дохристианским союзам: мужским (охотничьим, воинским), женским и девичьим. См. также Жертва.

Лит.: Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991. С. 382–387.

Н.И. Толстой

БУЗИНА — в народных представлениях воплощение и вместилище черта и т. п. (преимущественно, в западнославянском, отчасти, западноукраинском ареале); проклятое, нечистое и опасное растение; отсюда ограниченное использование Б. в семейных и календарных обрядах и широкое ее применение в магии, оберегах, гаданиях, народной медицине. У русских и белорусов подобные представления и обрядовые функции связаны с осиной, вербой и некоторыми другими деревьями.

Б., по польским поверьям, существует от начала мира и потому была свидетельницей мифических протособытий (грехопадения Адама и Евы, убийства Авеля) и событий христианской истории (предательства Иуды).

Считалось, что под Б. и в ее корнях живет дух, демоническое существо (черт, бес и др.). В польском предании говорится о том, что первый бес поселился в огромной яме и посадил сверху Б., чтобы она охраняла его. На Украине верили, что Б. «насадил черт» и теперь постоянно живет под ней. Поэтому ее нельзя выкапывать с корнем, чтобы не раздражать черта. На Западной Украине известны мифологические рассказы о лесных духах, обитающих в зарослях Б., о превращении вампира в куст Б. Сербы считали куст Б. местом обитания вил. Вместе с тем Б. - обиталище домашних духов, приносящих хозяевам добро, опекунов хозяйства (ср. Дух-обогатитель).

Отношение к Б. как к опасному растению отразилось в запрете выкапывать (выкорчевывать) Б., нарушение которого могло привести к смерти человека, несчастьям и различным болезням, а также к падежу скота. В случае необходимости для выкорчевывания Б. специально нанимали (в Польше, например) калек или душевнобольных.

На Украине и в Польше известна легенда о том, что на Б. якобы повесился Иуда (или дьявол), отчего ее листья и ягоды издают трупный запах, ее нельзя использовать в бытовых целях и т. п. Б. упоминается в проклятиях (ср. сербское: «Пусть у тебя на очаге вырастет Б.»). Известны мифологические рассказы о том, как человек не мог найти дорогу, блуждая вокруг куста Б.

В народной медицине чахотку, лихорадку, зубную боль и другие болезни символически «переносили» на Б. Под Б. закапывали колтун, выливали под нее воду, в которой купали больного ребенка, в надежде на то, что болезнь заберет дух, живущий под Б.; обвязывали Б. нитками из одежды больного и т. д. К Б. были обращены заговоры, которые читали под Б. при лечении зубной боли (у украинцев и поляков) и лихорадки (у чехов и мораван). Эти заговоры содержат мотивы «отсылки» болезни на Б. или договора человека с Б., ср. польский заговор: «Святая бузина, я тебя храню от сожжения огнем, а ты меня храни от зубной боли».

У чехов и словенцев девушки обращались к Б. во время гаданий о замужестве. На святки девушка шла к кусту Б., трясла его, говоря: «Трясу, трясу бузину, отзовись, пес, с той стороны, где живет мой милый», — и слушала, где залают собаки. Считалось, что во время гадания можно увидеть суженого в кусте Б.

У южных славян Б. широко применялась при укусах змей, скорпионов и ос, а также использовалась в народной ветеринарии. Ветки Б. использовались в качестве универсального оберега. Ими украшали дома, хозяйственные постройки, заборы, ворота и др. объекты для защиты от ведьм в канун Юрьева дня и дня Ивана Купалы. На Балканах ветки Б. (наряду с другими растениями) применялись в обрядах вызывания дождя. Ими украшали с ног до головы додолу, куклу Германа, а по завершении обряда сбрасывали ветки в воду.

Т.А. Агапкина

БЫК — в народной традиции особо почитаемое животное, воплощение силы и мужского начала; жертвенное животное.

В южнославянской космологии Б. (иногда буйвол или вол) — космофор, опора земли. В Сербии полагали, что земля держится на четырех Б. - черном (на западе), сивом, половом (на юге), белом (на севере) и красном (на востоке). Б., стоя в густой желтой воде, пьют ее и ею насыщаются, но они стареют и слабеют, и однажды у них подкосятся ноги, тогда земля даст трещины, желтая вода проникнет в них и будет всемирный потоп. Подобные верования известны алтайским, мусульманским, древнеиндийской традициям.

Б. как жертвенное животное известен на Русском Севере, в Нижегородской, Пензенской и Орловской губерниях. Собирая в праздник (Ильин день или др.) мужскую скотоводческую братчину, закалывали Б., которого выкармливали всей общиной, съедали его сообща и раздавали его мясо и сохраняли кости, которые якобы приносили удачу. Олонецкие охотники и рыболовы верили, что кость «ильинского» Б. утраивает добычу, и стремились на пиру захватить кусок бычьего мяса с костью, «чтобы захватить счастье», ибо «с тем, кто имеет ильинскую кость, всегда пророк Илья». Они же полагали, что жертвенный Б. «красного цвета» обеспечивает (через пророка Илью) ясную погоду во время жатвы и сенокоса. На Орловщине кости «оброчного» (см. Обет) Б. после братчины закапывали в хлеву, «чтобы не переводился скот в доме».

В селах вокруг Кирилло-Белозерского монастыря тоже приносили в жертву «обещанного» Б.: у Вещозера на храмовый праздник (Рождество Богородицы — 8.IX) у паперти закалывали Б., варили его мясо и раздавали нищим, а остальной «обещанный» скот продавали мясникам, вырученные деньги шли в пользу церкви. В тот же день, по преданию, приходили прежде к церкви олени и прилетали утки, а из Вещозера выходили особой породы быки. В Костромском крае при болезнях и падеже скота устраивали «Микольщину» («величали Великого Миколу»). Для этого «обещали» новорожденного бычка растить до трех лет, чтобы затем заколоть его до праздника зимнего Николы (6.XII) и справить обед на всю деревню. В восточной Сербии в Ильин день зарезали Б., варили его в большом котле и съедали всем селом сообща на месте Петикладенци, где было пять священных ключей-колодцев. В них люди умывались по пятницам и воскресеньям и оставляли деньги, на которые и покупали Б. В тот же день в Велесе (Македония) на «оброчном» месте собирались жители нескольких сел и после общей молитвы варили мясо Б. Болгары р-на Хаскова в понедельник, предшествующий дню св. Параскевы Пятницы (14.Х), посреди села закалывали Б., варили мясо и съедали за общей трапезой.

В некоторых польских зонах Б. - центральный персонаж троицких обрядов. В Мазовии его покрывали старой сетью и обряжали цветами и ветками, вешали на рога венок из березы и гнали впереди стада либо на Б. сажали чучело рыцаря из ольховой коры и затем сбрасывали его наземь, называя этот обряд воловьей свадьбой. В Куявии Б., покрытый попоной, с цветами на рогах участвовал в торжественном шествии в сопровождении дюжины пастухов, дюжины девушек с цветами и музыкантов, которых встречала вся деревня.

В славянских местных преданиях известны духи — охранители ключей, источников, колодцев и озер, являющиеся в виде Б. Сербы в Метохии рассказывали, что в с. Црна Врана на Подриме из глубокого источника выходил большой Б. и нападал на сельских волов. Тогда кто-то из крестьян выковал железные наконечники на рога своего вола, и вол забодал быка, после чего источник пересох на десять лет. Сербы верили, что Б. охраняет клады, притом «чтобы выкопать клад, надо принести в жертву своего Б. и зарезать его на месте закопанного клада». В Западной Украине записана быличка о полевике, охранявшем криницу, в виде летучего Б., то бродившего около ключа, то исчезавшего.

По болгарским представлениям, Б. недосягаем для нечистой силы наряду с волком и медведем. С другой стороны, нечистый сам мог появиться в облике Б., по поверьям сербов-лужичан (стада черных бычков, бычки-телята), украинцев (два дерущихся бычка, бычок — «скотинка лесового бога», бык-полевик и т. п.). Первая туча перламутрового отлива, предвещавшая грозу и град, в Вологодском крае называется бык. О связи рогатого скота с небесной водной стихией см. Тучи.

Б. - излюбленная маска и персонаж святочного и масленичного ряжения. В Костромском крае была известна святочная игра «в быка». Парень с горшком на ухвате (символ рогов) и с накинутым пологом приходил в избу, мычал около девок и махал головой, как бык. Его продавали, и, когда сторговывались, кто-то из толпы «убивал» Б. - бил по горшку, разбивал его, и парень, изображавший Б., убегал вон из избы, а другие парни били заранее приготовленными соломенными жгутами девок, спрашивая: «С кем быка ела?»

Б. в славянских загадках — субститут месяца, солнца, дня и ночи, неба и земли (рус. «Два быка бодутся — вместе не сойдутся»), потолка и пола, огня и горшка (бел. «Рыжы бык ды чорнага лiже») и др.

Древнейшее известие о жертвенном Б. принадлежит Прокопию Кесарийскому (VI в.). Он сообщил, что славяне веровали в верховного бога-громовержца, в жертву ему приносили Б. и иных священных животных.

Н.И. Толстой

В

ВАМПИР — покойник, встающий по ночам из могилы. В. вредит людям и скоту, пьет их кровь, наносит ущерб хозяйству. Представления о В. у славян наиболее развиты на Балканах, к северо-востоку славянского мира они ослабевают. У восточных славян (прежде всего у русских) вариантом В. является «ходячий покойник». На Украине, западе Белоруссии и юге России смешиваются образы В. и колдуна. Упоминания о В. встречаются в древнерусских письменных источниках начиная с XIV в.

В. - это покойники, умершие неестественной или преждевременной смертью: самоубийцы, умершие от ран, от эпидемических болезней, не отпетые, умершие без исповеди. В. становятся развратники, убийцы, скупцы, пьяницы и другие грешные люди, колдуны, знахари и т. д. Южные славяне считали, что с момента смерти до похорон существует наибольшая опасность превращения в В.: если над телом покойника передадут какой-нибудь предмет или на него что-нибудь уронят, если через него перескочит животное или перелетит птица, если на него попадет дождь, если люди, несущие покойника на кладбище, обернутся назад. В ряде случаев считалось, что превращение в В. зависит от судьбы: В. становились люди, зачатые в «злую» минуту, в пост или праздник, родившиеся в сорочке. По южнославянским поверьям, покойник может превратиться в В. в течение 40 дней после погребения. Если за это время В. не будет уничтожен, то от выпитой крови он приобретает силу и может долго жить среди людей, не возвращаясь в могилу.

Чаще всего В. имеет облик конкретного умершего человека, одетого в смертную одежду. От обыкновенного человека его отличает ряд особенностей: поляки полагают, что у него огромный рост, болгары — что у него огромная голова, украинцы считают, что у В. есть хвост. По польским представлениям, у него нет бровей, по болгарским и сербским — носа, по болгарским — хребта и рук. Характерная общеславянская особенность В.: его необычайно красное лицо и глаза. Южные славяне считают, что В. раздут, как мешок, потому что у него вместо тела одна кожа, полная крови. В. может принимать облик любого животного, особенно того, которое перескочило через его тело перед погребением.

В. встает из могилы ночью. После пения первых петухов В. должен возвратиться к себе в могилу. Его нападениям подвержены прежде всего его родные и знакомые, маленькие дети, молодожены, молодые люди брачного возраста, женщины, спящие люди. В. душит свою жертву или выпивает у нее кровь. В. может свести в могилу всю свою семью, отнять здоровье у родных. Поляки и кашубы считают, что В. убивает людей, звоня в колокол или выкрикивая имена: кто его услышит — умирает. Украинцы, сербы и болгары верят, что В. бывает виновником стихийных бедствий, в том числе града, и эпидемий, особенно чумы. На Украине еще в XIX в. были известны случаи сожжения людей, считавшихся В. По южнославянским поверьям, В. сожительствует с женщинами, в том числе со своей вдовой, болгары считают, что он обесчещивает девушек. По сербским верованиям, дети, рождающиеся от связи с В., сами становятся В. или людьми, способными видеть и убивать В. Южные славяне и украинцы считают, что В. вредит также и домашним животным: пьет их кровь, гоняет всю ночь лошадей и коров, отбирает у них молоко. В. разоряет хозяйство: разбрасывает по дому вещи, путает нитки в ткацком станке, разливает воду.

Оберегами от В. служат: огонь, режущие и колющие предметы, специальные заклинания и молитвы. Основным является строгое выполнение предписаний и запретов на похоронах: покойника ни днем, ни ночью не оставляют одного, не гасят свет в доме, изгоняют животных. Чтобы предотвратить перевоплощение в В., у трупа протыкают иглой кожу, рассекают труп на несколько частей и так хоронят, подрезают под коленками жилы, втыкают в пятки острые предметы.

В. старались уничтожить, вбивая в его тело или могилу кол: у восточных и западных славян — осиновый, у южных — терновый. У всех славян могилу, где лежал В., разрывали, отрубали умершему голову и клали ее между ног лицом вниз, у южных славян труп выкапывали и сжигали или перезахоранивали.

Лит.: Власова М.Н. Русские суеверия. СПб., 1998. С. 169–174; Гринченко Б.Д. Этнографические материалы, собранные в Черниговской и соседних с ней губерниях. Чернигов, 1895. Т. 1. С. 93–107; Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. М., 1995.

Е.Е. Левкиевская

ВАРВАРА, Барбара — христианская святая, великомученица (ум. около 306 г.), день памяти которой отмечается 4/17.XII. Народный культ св. В. известен всем славянам, но ярче всего выражен у южных славян. Со дня св. В. или с дней св. Андрея, св. Игнатия, св. Люции начинается цикл зимних праздников, направленных на обеспечение благополучия грядущего года.

Плодородие провоцируется варкой в день св. В. ритуальной каши из зерен пшеницы, кукурузы, гороха и т. п. (панспермия) или только из пшеницы. Каша эта у сербов называется варица, как иногда и сам день св. В. Македонцы из Радовиша на св. В. варили пшеницу, «чтобы получить много хлеба и богатый урожай в поле», а в Куманове ели кукурузную кашу, «чтобы земля не запеклась летом», т. е. чтобы не было засухи. В Боснии и Герцеговине варицу ели три дня — на В., Савву и Николу. Во время варки варицы пели: «Варица варилась, козочка котилась, окотила козляток, чтобы полны были загоны. Овечки ягнились… Коровки телились… А за ними волики. Пусть нам вспашут землю…» (Попово Поле). У сербов в Герцеговине (Мостар), Боснии (Янь) и Шумадии (Гружа) рано утром на св. В. молодки выходили из дому за водой к реке или источнику и «кормили» их варицей. Тогда же мужчины мазали варицей воловьи шеи, чтобы их при пахоте не натирало ярмо. Остатки пшеничной варицы сушили и берегли как лекарство от болезней скота (Лесковацкая Морава).



Св. Варвара. Берестяная иконка. Первая половина XI в. Новгород. Из раскопок 2000 г.


Во многих районах Украины на св. В. варили кутью и «узвар», чтобы было изобилие хлеба и овощей. Белорусы в Борисовском у. пекли вареники (пироги с маком), чтобы скот в хлеву хорошо велся.

Гадание на св. В. по варице было известно у сербов в Герцеговине, при этом бугры и вздутия на каше означали будущий хороший урожай, а трещины — плохой урожай и смерть. Если в середине варицы оказывалась ямка и в ней плавала горошина — в будущем году должен был умереть хозяин; ямки по бокам с востока и запада означали соответственно смерть кого-то из мужчин или женщин. Сербы в Груже смотрели, с какой стороны сначала закипала варица — именно в той они и ожидали урожая.

Первый посетитель — полазник в день св. В. почитался в восточной Македонии и Лесковацкой Мораве. Он мог быть даже членом семьи, но чаще это был знакомый, обладавший «легким приходом», т. е. способный принести благополучие в семью. В день св. В. не ходили к соседям, чтобы к ним не перешла удача, принесенная полазником.

Обход домов на св. В. совершали в восточной Словении, в Помурье, группы ребят десятилетнего возраста. Входя в дом, они произносили благопожелание, состоящее из множества однотипных фраз-клише: «Дай Бог вам столько цыпляток, сколько на моей голове волосков» (далее назывались телята, жеребята, свиньи, злаки и т. д.).

Защита от болезней, по представлениям болгар, обеспечивалась выпеканием на св. В. ритуального хлеба (пита) и булочек (питка), их мазали медом и раздавали детям «для здоровья» или прохожим на улице и говорили: «Возьми ради св. Варвары и бабы Шарки (оспы), чтобы она была сладкой и медовой (т. е. легкой)» (Пловдивский край).

Табу в день св. В. связаны также с обеспечением плодородия, здоровья и защитой от болезней. В Пловдивском крае запрещалось варить кукурузу, фасоль, чечевицу и особенно давать их детям, чтобы у них не появились оспинки на теле. По той же причине нельзя было шить иглой, вязать спицами, «чтобы не колоть и не дырявить детей», нельзя было ткать, прясть, стирать, «чтобы не навести на скот беду» (Добруджа). Сербки в Боснии, в Височской Нахии, при варке варицы не должны были ничего говорить; в Поповом Поле запрещалось раздувать огонь, дуть в него. В западном Полесье не пряли на св. В., «бо вона вэртёнами замучэна» (см. Веретено).

Обряжение св. Варварой и хождение в виде В. в день св. В. совершалось в некоторых краях Чехии и Словакии. Девочки 10–15 лет («Барборки») ходили по домам и послушным детям дарили подарки, а непослушных били метлой.

Св. В. считается покровительницей горняков-шахтеров у всех славян-католиков, равно как и в Западной Европе.

Н.И. Толстой

ВАСИЛИСК — зооморфное существо, убивающее взглядом или дыханием. Представления о В., восходящие к античным источникам, включались в средневековые бестиарии (сборники описаний различных животных), проникали в фольклорные легенды.

Западные славяне считали, что В. сотворен дьяволом; выглядит как петух, но имеет голову индюка, глаза жабы, крылья летучей мыши, хвост змеи. Иногда В. имел облик петуха с крыльями дракона, хвостом ящерицы, клювом орла. В древнерусских словарях-азбуковниках В. описывается как змей, одновременно имеющий сходство с петухом. В. рождается из петушиного яйца, высиженного жабой, или из яйца, снесенного и высиженного петухом в алтаре (ср. других мифологических персонажей, появляющихся из петушиного яйца, — черта, летающих змеев, домовых духов, приносящих богатство хозяину).

Взглядом В. проникает сквозь стены и обращает все живое в камень, В. и сам умирает, увидев в зеркале свое отражение. Ядовитым дыханием В. отравляет окрестный воздух, убивает птиц. В. обитает в расщелинах скал, пещерах, подземельях, где охраняет клады. Он не нуждается в пище: ему достаточно полизать камень, чтобы утолить голод. Губителен для В. вид или крик петуха.

Среди персонажей славянской народной демонологии внешнее сходство с В. имеют сербский «петух-змей» и русский дворовой (в виде змеи с петушиной головой).

Лит.: Белова О.В. Славянский бестиарий. М., 2000. С. 62, 67–68.

О.В. Белова

ВЕДЬМА — в восточнославянских поверьях женщина, обладающая вредоносными демоническими свойствами; относится к категории «знающих» людей (ср. названия В., образованные от слов «знать», «ведать»: ведьма, ведунья, знахарка). В образе В. находят отражение как древнеславянские архаические верования, так и книжно-христианские представления, восходящие к европейским средневековым учениям о ведовстве.

Обычная женщина могла, как считалось, приобрести сверхъестественные способности либо по наследству от матери-ведьмы, либо в результате союза со злым духом, чертом, который вселялся в нее, вступал с ней в любовную связь, заключал какую-то сделку. Ведовские способности могла передать женщине умирающая В., которая старалась перед смертью избавиться от сидящего в ней «не своего духа». Совмещение в В. человеческого и демонического начала понималось в народных верованиях как вид двоедушия: согласно мотивам быличек, пока В. спит, ее душа в виде животного или насекомого выходит из тела, чтобы вредить людям (см. Двоедушник).

Обычно В. представлялась старой и безобразной женщиной, с седыми растрепанными волосами, крючковатым носом, горбатой или хромой; ее отличительной особенностью является дикий или хмурый взгляд, покрасневшие и бегающие глаза; она не смотрит в глаза собеседника: в ее зрачках можно видеть перевернутое вверх ногами отражение человека. Характерными чертами внешности В. считались небольшие (скрытые в волосах) рожки и хвост.

Ведьме приписывались такие вредоносные свойства, как: способность портить скот и отнимать у коров молоко; насылать порчу, в результате которой люди болеют, новорожденные по ночам плачут, свадьбы расстраиваются, супруги ссорятся и т. п. В. может сделать так, что жир с чужих свиней «переходит» к ее свиньям; куры в соседнем дворе перестают нестись, а у В. начинают нестись лучше; пряжа с чужих веретен «уходит» на веретено В. Делая заломы и пережины в чужом поле, В. отбирает урожай в свою пользу. На Украине и в Карпатах верили, что В. могут вызвать непогоду и засуху, наслать град, бурю, наводнение, пожар, похитить небесные светила.

Особенно опасными становились В. в большие годовые праздники (в Юрьев день, на Ивана Купалу, на Рождество), а также в периоды полнолуния или новолуния, в грозовые ночи. Нападая в такие дни на людей и домашний скот, В. оборачивалась жабой, котом, собакой, свиньей и другим животным; могла превратиться в колесо, решето, стог сена либо стать невидимой. Особого рода обычаи были направлены на то, чтобы в это время подкараулить, выследить и разоблачить ведьмарствующих женщин.

Мотив распознавания В. представлен в многочисленных быличках о том, как в ночь накануне Ивана Купалы хозяева караулили В. в своем хлеву и, завидев кота или лягушку, отсекали животному лапу, а на следующий день в пораненной женщине-соседке узнавали В. Считалось также, что В. можно заставить прийти к купальскому костру; для этого на огне кипятили цедилку (полотно, через которое процеживали молоко) с воткнутыми в нее иголками либо лили в костер или на раскаленный серп молоко той коровы, которую «испортила» В.; люди верили, что от этого у нее горело все нутро и она вынуждена была приблизиться к костру, чтобы прекратить свои мучения. Опознать В. можно было и во время церковной службы (особенно пасхальной и рождественской): подозреваемая в ведьмарстве женщина должна была стоять спиной к алтарю, или держала на голове подойник, или старалась дотронуться до иконы, рясы священника, хоругви, или не принимала участия в крестном ходе вокруг церкви.

Еще один широко распространенный мотив, характерный для рассказов о В., - это ее полеты на шабаш: в ночь перед днем Ивана Купалы она мажется колдовским зельем, вылетает через дымоход со словами: «Выезжаю, выезжаю, ни за что не задеваю» и летит верхом на метле (хлебной лопате, кочерге, вилах, в ступе, в решете, на сороке или на животных) к месту общего сбора — на «ведьминскую» гору, «Лысую гору» либо на высокое дерево (дуб, сосну, тополь, березу). Там B. веселятся, пируют, танцуют вместе с чертями, дерутся между собой и т. п.

Общими для славян являются представления о трудной смерти В., которая не может умереть до тех пор, пока не освободится от своей второй, демонической души, т. е. пока не передаст кому-нибудь из людей свою колдовскую силу (ср. также Вештица).

Лит.: Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С. 128 — 132; Иванов П.В. Народные рассказы о ведьмах и упырях // Украïнцi: Народнi вiрування, повiр’я, демонологiя. Киïв, 1991. C. 430–497; Власова М. Русские суеверия. СПб., 1998. С. 60–72; Виноградова Л.Н. Общее и специфическое в славянских поверьях о ведьме // Образ мира в слове и ритуале: Балканские чтения-I. М., 1992. С. 58–73.

Л.Н. Виноградова

ВЕЛИКАН — мифоэпический персонаж. В народных легендах В. отождествляются с «чужими» народами или воинственными противниками — чудью, гуннами, татарами, турками, шведами.

В. - антропоморфное существо огромного роста (мог взять на ладонь пахаря с упряжкой, реки были ему по колено) и силы (бросал камни величиной с мельничный жернов, вырывал с корнем деревья). Согласно общеславянским легендам, В. были первыми людьми на свете (трансформация ветхозаветного сюжета), участвовали в устройстве мироздания: насыпали горы, курганы, прокладывали русла рек и т. п., при этом передавая друг другу огромные предметы — камни, стрелы, палицы, топоры. Деятельность В. могла носить и разрушительный характер: они уничтожали дома и губили все живое, бросали в небо камни. За гордыню и вредоносную силу В. были истреблены Богом или превращены в обычных людей. В. погибли во время потопа (укр.) или в борьбе с огромными змеями (пол.), были съедены мифической птицей Кук (укр.). С мотивом гибели В. связаны рассказы о древних могильниках и огромных костях, которые сохранялись в Польше и на Украине в храмах и ратушах (служили объектом культового почитания) и использовались как оберег в хозяйстве и лекарство от лихорадки.

Лит.: Криничная Н.А. Персонажи преданий: становление и эволюция образа. Л., 1988; Левинтон Г.А. К мотиву гибели великанов // Материалы всесоюзного симпозиума по вторичным моделирующим системам. 1(5). Тарту, 1974. С. 64–68.

О.В. Белова

ВЕНИК, метла — предмет домашнего обихода, который в народных верованиях ассоциируется с «нечистым», демоническим началом и одновременно выступает в роли оберега. Считалось, что в виде летящей метлы могли появляться духи, приносящие человеку богатство, дух-любовник, огненный змей; верхом на помеле или В. летали ведьмы, колдуньи, босорки, стриги и др. персонажи нечистой силы. С помощью В. ведьма сбивала росу на пастбище, чтобы отобрать у чужих коров молоко. Во вредоносной магии восточных славян старый В. подбрасывали под порог дома, в огород, перебрасывали его через крышу дома, бросали вслед человеку, чтобы навести на него порчу, вызвать в доме ссоры, болезни и несчастья. По севернорусским поверьям, банник обитает в куче не ошпаренных банных В., а домовой сидит в углу под домашним веником, поэтому при переезде в новый дом хозяева брали с собой старый В., чтобы не оставить домового в прежнем жилье.

С В. связано множество запретов и предостережений: старый В. нельзя было выбрасывать вблизи дома, чтобы на него не наступили домочадцы или скот (это грозило им болезнями); запрещалось бить веником детей и погонять им домашних животных; не рекомендовалось сжигать старый В. в своей печи, так как это могло вызвать бурю, сильный вихрь или нашествие насекомых (вшей, клопов, тараканов).

Вместе с тем В. использовали для защиты от вредоносных сил: против проникновения в дом нечистой силы возле входной двери ставили перевернутую прутьями вверх метлу; оберегая роженицу и новорожденного, В. клали в изголовье кровати или под колыбель; веником расчищали путь свадебному поезду или невесте, которую вели в баню, чтобы оградить ее от порчи. К помощи старого В. прибегали и в случае, когда не удавалась какая-нибудь работа: им били маслобойку, если плохо сбивалось масло; проводили веником по основе, чтобы не путались нитки при тканье; били по дну квашни, если не удавалось дрожжевое тесто и т. п. Метлы и В. втыкали в грядки с овощами и в посевы льна, конопли, злаков, чтобы уберечь их от порчи и стихийных бедствий. Сербы Косова затыкали В. в коровник «от вештицы»; жители Полесья подвешивали В. в хлеву как оберег скота; в Силезии клали метлы крест-накрест в дверях хлева в особенно опасные дни (накануне Юрьева или Иванова дня).

Широко использовался В. и в лечебной магии: больных били веником, «обметали» их или прикасались к больному месту; укладывали на В., перебрасывали В. через больного или заставляли его перешагнуть через В.; процеживали через В. воду и обмывали ею заболевшего и т. п.

Особое значение приобретал «покойницкий» В., т. е. тот, которым подметали пол после выноса из дома умершего: его выбрасывали вместе с мусором подальше от дома или бросали в воду, сжигали. У сербов было принято относить такой В. на кладбище, чтобы «душа умершего там и осталась». Украинцы Покутья считали, что «покойницкий» В. следует выбрасывать в отдаленных местах, «чтобы не затоптать покойника»; в польской Силезии это делали с той целью, чтобы «покойник не вернулся в дом». В болгарском проклятье «пусть заметет его черная метла» В. и действие метения являются метафорой смерти. Увидеть метлу во сне означало предвестие беды.

Уничтожение старых и заготовка новых В. обычно были приурочены к Иванову дню: использованные старые В. удалялись за пределы «своего» пространства, туда, где не ступает нога человека и скотины (веники выбрасывали в овраги, в воду, сжигали в ритуальном костре). Растительный материал для новых В. можно было заготавливать лишь после Иванова дня, когда — по поверьям — в растениях уже нет злых духов (болг.). Белорусы Виленской губ. выставляли новые «ивановские» В. на высоких шестах возле дома, чтобы защитить детей от сглаза.

В сербской традиции ритуальными функциями и магической силой наделялась метла, которой подметали гумно. В р-не Косова по окончании молотьбы украшали «стожер» (столб в центре гумна) прутьями метлы или укрепляли ее на вершине столба со словами: «Дай, Бог, в будущем году еще больше!» Прутья этой метлы затем опускали в воду и лечили ею детей от ночного плача.

Активно использовался В. и в очистительных обрядах. Так, в южнославянских ритуалах символического изгнания из дома змей и насекомых (приуроченных к 1 марта, Тодоровой неделе, к Благовещению) хозяева поджигали старые В., обходили с ними свой двор с криками: «Вон, блохи!», «Убегайте, змеи!»

У восточных славян при гаданиях о замужестве девушки часто использовали так называемый «колядный» В. (которым подметали пол в период святок): его подбрасывали вверх, примечая, в какую сторону прутьями он упадет; бросали на дорогу и ждали, кто его поднимет; подкладывали прутья от него себе под подушку на ночь в ожидании вещего сна. В Полесье известен особый ритуал рассечения топором «колядного» веника по истечении святок — это делал тот, кто нарушил запреты шить, ткать и вообще работать в «святые» вечера, чтобы таким магическим способом снять с себя грех.

Лит.: Виноградова Л.Н., Толстая С.М. Символический язык вещей: веник (метла) в славянских обрядах и верованиях // Символический язык традиционной культуры: Балканские чтения-II. М., 1993. С. 3–36.

Л.Н. Виноградова

ВЕНОК — ритуальный предмет, символика которого связана с магическим осмыслением круга (ср. аналогичное значение таких предметов, как кольцо, обруч, калач) и защитных свойств растений (ср. ритуальные формы использования трав, цветов, веток и др. зелени). В обрядах выступает обычно в роли оберега от нечистой силы, сглаза и порчи.

В календарных ритуалах весенне-летнего цикла (Юрьев день, Троица, Зеленые святки, Иван Купала, Божье Тело и др.) В. служили непременным украшением их участников, защитой жилых построек и домашнего скота, объектом магических действий и гаданий. Так, у восточных славян на Троицу плели В. во время сбора «троицкой» зелени, предназначенной для украшения дома и двора. В головные В. часто вплетали полынь как надежную защиту от русалок. В южнорусских областях старались в Троицын день не выходить из дома без В., их надевали и старые, и малые, и мужчины, и женщины. У славян-католиков активно использовались В. в обычаях Зеленых святок. В Польше хозяйки надевали В. на рога коровам, а в селах Поморья маленькие веночки плели даже для гусей и др. домашней птицы. В. развешивали также на амбарах и хлевах, придорожных крестах и колодцах, относили в поля и огороды и т. п. В день Ивана Купалы было широко распространено гадание по В., которые бросали в реку или забрасывали на дерево, на крышу своего дома.

Особые маленькие веночки изготавливали участники праздника Божье Тело, отмечаемого у славян-католиков в 9-й четверг после Пасхи. Их плели (по пять, семь, девять штук) и несли с собой участники церковной процессии, а затем часть из них оставляли в церкви, а часть забирали домой как оберег от грома, молнии, нечистой силы, грызунов и других вредителей.

У южных славян и в Карпатах плетение В. и ритуалы с ними составляли основу обрядности Юрьева дня. Венками украшали овец, овчарни, подойники и всю молочную посуду. Над входом в овечий загон укрепляли дугообразный В., под которым прогоняли все стадо. В Хорватии пастухи плели «юрьевские» В. и прикрепляли их к рогам коров, а после праздника забрасывали В. на крыши домов, чтобы вештицы не навредили скоту. В восточной Сербии овчары плели три «юрьевских» В.: сквозь один из них доили овец, второй надевали на шею той овце, которая первой в сезоне окотилась, третий уносили домой. Во многих местах венком украшали ягненка, предназначенного для обрядового жертвоприношения (курбана).

В весенне-летних обрядах В. был одним из главных атрибутов ряженья, а иногда и единственным знаком, выделявшим ряженого из числа прочих участников. Например, в восточнославянском обряде «проводов русалки» для ряженой «русалки» делали много В., их надевали ей на голову, шею, руки, всю увешивали венками.

После обрядового использования венки подлежали ритуальному уничтожению (их сжигали, разрывали на части, бросали в воду, забрасывали на дерево и т. п.), но часть из них (либо их остатки) сохраняли в качестве охранительного и лечебного средства или средства, стимулирующего плодородие, приплод скота: В. относили на поля, оставляли их в загонах для скота, скармливали животным и домашней птице, вешали на фруктовые деревья. Использованные в обрядах В. широко применялись и в народной медицине (из засохшей зелени готовили целебные отвары, ею окуривали больных и т. п.).

В свадебных обрядах В. является символом брака и одновременно — символом девичества невесты: например, свадебный В. не надевала выходящая замуж вдова или невеста, утратившая девственность до брака. Брачные венки обычно сохранялись в семье для счастья в супружестве: их хранили в сундуках, зашивали в подушку новобрачной, подвешивали в доме на потолочной балке, возле образов, над дверью, отдавали родителям новобрачных, относили в церковь и т. п. Известны у славян и особые пародийные, шутовские В. (сплетенные из колючек, крапивы, соломы), которые надевали на голову подставной «невесте» или ряженой «молодице». На Украине (Житомирская обл.) такие В. в конце свадьбы надевали отцу или матери новобрачных, если те женили своих последних по возрасту детей.

В. мог быть также атрибутом погребальной обрядности, чаще всего при похоронах детей и неженатой молодежи. В этом случае В. служил одним из элементов символической «свадьбы», которую устраивали для умершего. В. возлагали на голову покойнику или на крышку гроба (либо их несли перед гробом, оставляли на могиле, привязывали к кресту и т. п.). По карпатским, украинским и белорусским поверьям, такие В. надо было сплести из тех же растений, что и свадебные В.



Жатвенный венок — элемент обряда «дожинки». Чехия. 1981 г.


Символом завершения уборки злаков был жатвенный В. (у болгар и у русских в этой функции выступал последний сноп). Его плели из последних колосьев прямо в поле, украшали цветами и лентами, возлагали на голову лучшей жнице или несли в руках в свой двор и сохраняли в амбаре до засева (зерно из этого В. добавляли в семена при новом севе). Считалось, что жатвенный В. сохраняет продуцирующую силу зерна и передает ее будущему урожаю.

Л.Н. Виноградова

ВЕНЧАНИЕ — один из центральных обрядов, оформляющих брак (наряду с обручением, брачной ночью, переменой невесте прически и головного убора), переходный обряд, связанный с преобразованием отношений, особенно актуальным для невесты. Отсюда сакрализация В., представление о его опасности и, как следствие, разнообразные обереги и запреты. По пути к В. злые пожелания и проклятия имеют особую силу, молодые доступны влиянию колдовства, невесту может похитить водяной, участники поезда могут быть обращены в волков, в камни. В целях оберега во время В. звонят в колокола для отгона нечистой силы, венчаются в шапке, в одежде красного цвета или с вышитыми крестами, опоясываются сетью, едут к В. молча, а возвращаются другим путем. Ритуально отмечены границы, преодолеваемые участниками обряда: порог дома, ворота, граница деревни, река, порог церкви, алтарь (аналой). Молодые должны переехать через реку, водой «переливают» дорогу свадебному поезду. Мотивы брода, мощения мостов встречаются и в свадебных песнях о В. В. знаменует разрыв с прежним статусом и ритуальное обновление, поэтому в обряде так значима магия начала (В. в воскресенье, первый день недели, первый встречный у церкви, первое поздравление молодых, новая одежда для В.) и отделения (запрет останавливаться по пути к В., оглядываться назад, в прошлое, разрывание девичьей повязки, выбрасывание платка, которым невеста утирала слезы). Разрыв с прошлым меняет обычное течение времени, в которое включено В.: не случайно к В. едут или очень медленно, или во весь опор. Обрядовое время получает космическую соотнесенность: венчаются, когда солнце идет в гору, едут к В. и возвращаются по солнцу, заключают брак обходом по солнцу (ср. рус. «посолонь ходить» — венчаться). Молодые подвергаются изоляции (запрет прикасаться к ним, их молчание, бездвижность невесты по пути к В., закрывание ее покровом). Невеста приобретает сверхъестественные способности: может сглазить присутствующих в церкви при снятии с ее лица покрывала, вызвать засуху, если ее не напоить по дороге к В., предсказывает больному срок излечения. Венчальные предметы получают в результате В. магические свойства: продуцирующие, витальные, лечебные, привораживающие, отвращающие.

У южных славян сохранялось домашнее В. с обведением молодых вокруг дерева, бочонка с вином или места, где совершалось богомолье. У восточных славян известно В. вокруг дуба в случае умыкания невесты или после В. в церкви, вокруг озера у раскольников, «круг ракитова куста» в былине о Дунае, у вербы или на озере под пихтой в народных преданиях; ср. пословицу «венчали вокруг ели, а черти пели» и выражение «венчать вкруг ели», «вкруг куста» (шутливо о невенчанных).

Ряд действий во время В. имеет характер скрепления брачных уз: молодым связывают руки вместе; они одновременно крестятся, задувают свечи и встают на один «подножник» перед аналоем; выходя из церкви, переступают через замок, который замыкается и бросается в реку. Многие действия и гадания имеют целью повлиять на будущие роды. Чтобы обеспечить рождение детей, на пороге церкви разбивают яйцо, невеста грызет церковный замок, приговаривая: «Мне брюхатеть, а тебе [мужу] прихоти носить», сажают ей на колени мальчика и т. д. Для достижения власти в семье каждый из новобрачных старается выше поднять свою свечу, наступить на ногу другому, обежать его, заставить оглянуться, первым выйти из церкви, дольше сохранить молчание после В. Для скорейшего замужества подруг невеста вспоминает перед аналоем одну из подруг, дает дружке встать на «подножник», тянет его за собой, выбрасывает ногой за порог церкви, толкает аналой ногой, а подруги стараются заполучить ее венок. Во время В. невеста имеет при себе от порчи — иглы в одежде, воск, елей, в башмаке льняное семя, просо, крота, за пазухой чеснок, мак, гвозди, щучьи зубы и т. д.; для богатства и благополучия в хозяйстве — деньги, хлеб и соль, жито, лен, шерсть, чтобы велись овцы; для счастливого брака и любви — наговоренный пирог, хлебец «доля» из остатков теста, хлеб, которым благословляли молодых, сладкие пряники и др. Во время В. запрещено проходить между молодыми, иначе они разлучатся, молодым нельзя ничего завязывать на себе во избежание трудных родов. Присутствовать на В. не разрешается родителям новобрачных и девушкам. С В. связано множество примет: встреча с похоронной процессией грозит новобрачным смертью, бодрое поведение коней — счастливый знак; яркий огонь свечей в церкви предвещает хорошую жизнь, тусклый — мрачную, мигающий — бедную, трескучий — ссоры; у кого из новобрачных раньше сгорит свеча, тот раньше умрет. Вдовством грозит упавший венец, оброненный невестой платок. Если при отъезде из церкви зазвонят к вечерне, жизнь молодых будет недолгой. Дождь во время В. знаменует богатство или счастье, но иногда и слезы, солнце — светлую, веселую жизнь, реже бедность, гром — несчастье или смерть.



Венчание. Рисунок в украинском рукописном требнике XVII в.


Наряду с обычным, известно В. символическое. Так, у сербов супруги совершают повторное «венчание» для избавления от бездетности. Пародийное В. устраивают в конце свадьбы: ряженый «поп» «венчает» старым веником «молодых» (мать невесты с отцом жениха, отца жениха с его свахой, переодетых гостей) на мусорной куче или вокруг ступы. В. разыгрывают святочные ряженые, обводя «молодых» вокруг корзины или стула. В Сербии «венчают церковь», опоясывая ее специально изготовленной длинной свечой. Известно «венчание» коров на Троицу: пастух плетет один венок на рога корове, а другой для ее хозяйки. Мотив В. представлен в поверьях: о вихре — «черт с ведьмою венчается», об «игре солнца» — «солнце до венца идет». Мотив В. как связывающий, скрепляющий, а также противоположные ему мотивы «развенчания» и «невенчанности» отражены в магической практике. Для отгона градовой тучи сербы машут на нее венчальным венком, чтобы она «развенчалась» и ушла. У южных славян «венчают болезнь»: для избавления от лихорадки вещи больного относят на вербу. Способность заговаривать болезни девушка может «привенчать себе» на всю жизнь, повторяя про себя заговоры во время В. У болгар невенчанных супругов считают виновниками засухи, а во время града выгоняют их из дома. В Полесье отец обрученной девушки, умершей до В., совершает символическое В. ее с деревом, чтобы она не стала русалкой.

Лит.: Сумцов Н.Ф. О свадебных обрядах, преимущественно русских. Харьков, 1881. С. 29, 61, 67–69, 73, 91, 96, 158–159, 181, 184–185, 193, 196–197, 203–204, 206.

А.В. Гура

ВЕРБА — в народной культуре символ быстрого роста, умножения, иногда плодородия. Жители сербского Баната в Юрьев день опоясывали В. детей и слегка били их вербовыми ветками, «чтобы они росли, как В.». Первые остриженные волосы у маленького ребенка (особенно у девочки) клали на В., чтобы волосы росли быстро и косы у нее были длинными. Болгары вербовыми ветками опоясывали в Юрьев день котлы для первого доения овец, чтобы выросли удои. Поляки сплетенным из вербовых веток бичом погоняли коров, чтобы те давали больше молока. Украинцы ставили стволы В. в прорубь, которую вырубали во льду на Крещение во время водосвятия, а затем приносили эти В. домой и клали в голубятни, чтобы у них водились голуби. Словаки Закарпатья клали кусочки В. на тесто, приготовленное для пасхальных хлебов, чтобы эти хлебы росли в печи так же быстро, как растет В. Восточные славяне, стегая друг друга вербовыми ветками в Вербное воскресенье, среди прочего, желали: «Будь здоров, как вода, расти, как верба».

В., обычно растущая вблизи рек, озер и прудов, широко использовалась в обрядах вызывания дождя. Так, например, южнославянские додолы зачастую были украшены с ног до головы именно вербовыми ветками, из В. же делали венки для додолы, а также букетики, которыми они кропили людей и скот во время обходов дворов. Русские примечали: когда В. «плачет» (т. е. стоит, склонив ветви вниз), обязательно пойдет дождь.

Вместе с тем В. имела отношение и к разного рода демонам. Белорусы, к примеру, считали, что с Крещения до Вербного воскресенья черт пребывает именно в В., а в Вербное воскресенье, когда священник в церкви освящает вербовые ветки, черт вынужден покинуть В. и переселиться в воду или на другие деревья или злаки. Белорусы Витебской губ. именно поэтому остерегались пить воду, зачерпнутую под В. сразу после Вербного воскресенья, поскольку в ней много чертей, которые могут через питье попасть внутрь человека (ср. Болезнь). Словаки верили, что на В. обитает водяной; болгары — что на ней живут самодивы. При этом белорусы и поляки полагали, что черти предпочитают старые, дуплистые В., ср. выражение: «Влюбился, как черт в сухую вербу». Ср. также Бузина, Осина.

В народной медицине болезнь человека символически «переносили» на дерево, в том числе и на В. У сербов больной лихорадкой шел к В., прихватив с собой печеную головку чеснока, вешал чеснок на В. и произносил формулу невозможного: «Когда эта головка прорастет, тогда меня схватит лихорадка!» Поляки, чтобы избавиться от лихорадки, опоясывали больного соломенным перевяслом, а потом обвязывали им В., полагая, что если В. высохнет, то болезнь покинет человека.

Широкую известность получили апотропеические и лечебные свойства вербовых веток, освященных в Вербное воскресенье. Из них делали крестики, с помощью которых позже кропили поля освященной на Пасху водой; их втыкали во все хозяйственные постройки и в стены и окна дома, полагая, что они оберегают дом от грозы и всякого зла; клали в посевное зерно, а после жатвы — подкладывали в амбарах под мешки с зерном; втыкали летом в поля и посевы, чтобы уберечь их от града и нечистой силы; при грозе сжигали веточки в печи, полагая, что этот дым разгонит тучи; окуривали дымом от сожженной ветки больных; давали такую веточку в руки умирающему вместо свечи; помещали их в гроб; выгоняли ими первый раз весной скот на пастбище; хранили в доме за иконами; принеся из церкви, клали в воду: если они распускались к Пасхе, это предвещало счастье, а девушкам — близкое замужество; терли распустившимися почками В. больные глаза и т. п.

На Украине известны легенды, песни, пословицы и другие фольклорные тексты, прямо соотносящие В. с «верхним миром» и областью сакрального, с небом, солнцем, храмом, ср. загадку: «Стоит верба посредине села, распустила ветки на весь свет» (с отгадкой «солнце»).

В этиологических легендах рассказывается о том, как Богородица прокляла В., в том числе за то, что из В. были сделаны гвозди, которыми Христос был прибит к кресту, поэтому В. не дает плодов, под ней нет тени, изнутри она трухлява и т. д.

Т.А. Агапкина

ВЕРБНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ — последнее воскресенье перед Пасхой, Вход Господень в Иерусалим, или неделя Ваи, подвижный двунадесятый праздник. Посвящен в народной культуре весеннему возрождению природы, вегетации, вербе (отсюда названия: рус. Вербное воскресенье, бел. Вербная нядзеля, серб. Врбица, болг. Връбница и т. п.).

Битье вербовой веткой в В. в. распространено у восточных и частично у южных славян, поляков и чехов. Оно совершается обычно утром, после освящения вербы, у церкви или дома и, как правило, с приговором: рус. «Верба красна, бей до слез, будь здоров!», укр. «Не я бью, верба бье / За тыждень — Великдень; / Будь великий, як верба, / А здоровый, як вода, / А богатий, як земля» (Чернигов.). Чаще всего взрослые бьют ребятишек, «чтобы росли и были здоровы». С этой же целью в Белоруссии хлестали в этот день и скот, и пчелиные ульи, и землю в огороде. Сербы в Славонии после обедни хлестали друг друга вербой, приговаривая: «Расти, как верба!», а в Банате били лошадей и детей, «чтобы росли, как верба».

Проглатывание вербных почек-шишечек в В. в. было известно на Украине, где дети съедали почки, «чтобы не болело горло». В России их запекали в хлебцы и скармливали скоту (Ярославский край). В Полесье, на Пинщине, в В. в. при выходе из церкви каждый съедал девять вербовых почек-свечек, «чтобы не болели зубы и не было лихорадки».

Освященные вербовые ветки относили на кладбище (польское Поморье, Западная Украина, Словакия), там трижды хлестали по могилам покойников-родителей (белорусы); кизиловую ветку втыкали около могильного креста, «чтобы в домашнем хозяйстве все шло в гору» (хорваты); вербовые прутики втыкали в могилы всех родственников (болгары).

Венки из освященных веток вербы делали в В. в. болгары и македонцы; молодежь ходила с венками к реке и бросала их в воду: тот, чей венок уплывал впереди других, считался победителем и назывался «крестный», а остальные были «причастные» и должны были на Пасху прийти к «крестному» с красным яйцом. Венки обычно вешали дома у иконы «на здоровье», туда же клали ветки вербы, которые считались средством от грома, грозы и бури.

Словенцы в В. в. делали связки из веток вербы или нескольких лиственных растений и называли их бутара. Это могла быть полутора-, двух- или трехметровая палка, украшенная вербовыми ветками, орехами, пряниками, могла быть и просто связка веток. Ее освящали в церкви, приносили домой, с ней троекратно обходили дом, хлестали двери дома, вешали во дворе на дерево, под стреху, несли в хлев, на пчельник, на сеновал, считая, что бутара защищает от грома и града. Ее употребляли при первом выгоне скота, при первой пахоте, при лечении болезней.

Умывание цветами в В. в., т. е. водой с цветами, сорванными накануне, совершалось сербами в центральной Боснии (Височская Нахия). В западной Словакии было принято в В. в. рано утром умываться из ручья.

Лазарки, ходившие у болгар и сербов по дворам в Лазареву субботу, во многих случаях продолжали свои магические действия в В. в. Выходя из церкви с освященной вербой, они заключали между собой дружеский союз (северо-восточная Болгария). У сербов в В. в. лазарки ходили с вербовыми ветками (Косово) и иногда затыкали их в дверях дома, хлева, в ворота (Банат).

В Далмации и прилегающих к ней краях в В. в. вербу заменяли маслина или кизил, реже ель и лавр. В Чехии дети носили хвойное деревце лето, украшенное лентами, бантами, бумажными цепями; они обходили дома с пением. Вместе с деревцем носили куклу из белых тряпок с растопыренными руками (см. Марена).

Лит. см. в ст. Календарь народный.

Н.И. Толстой

ВЕРЕТЕНО — орудие прядения, наделяемое магическими свойствами.

Как символ женского занятия В. присутствует в ритуалах и верованиях всех славян. У восточных славян новорожденной девочке часто пуповину перерезали на В., прялке или гребне. У сербов в случае затянувшихся родов через рубаху роженицы пропускали топор или В. и говорили, обращаясь к ребенку: «Если ты мальчик, возьми топор, если девочка — возьми веретено!» Сербка, сажая курицу на яйца, «мешала» их В., «чтобы было больше курочек и меньше петушков».

У южных славян В. использовалось для защиты от демонов; его клали, например, в колыбель ребенка; с помощью перевернутого В. опознавали чертей, пришедших на праздник к девушкам под видом парней; выносили В. во двор во время грозы вместе с другими предметами для отвращения молнии и т. п. В Полесье с помощью В. вызывали дождь, окуная его в воду.

Восточные славяне применяли В. в лечебной магии: кололи В. больного, размахивали девятью В., читая заговор; клали В. в воду вместе с ножом и поили этой водой больного. Русские в Онежском крае, когда ребенок не спал по ночам, делали из лучины маленькое В. и прялку, клали у их изголовья и произносили: «Полунощница, щекотаренка! Не играй моим дитяткой, играй прялочкой, веретеночком да помельной лопаточкой!». В любовной магии использовались и вращение, и острота В. Карпатские девушки крутили В., чтобы парни «так же крутились вокруг них». В Сербии девушки протыкали В. сердце крота с приговором: «Как веретено крутится, так пусть крутится Н. (имя парня) вокруг меня».

Запрет пользоваться В. (и даже видеть его) касался святок и других дней, когда нельзя было прясть, ткать, шить. В Сочельник прятали все В., чтобы летом жнецы «не кололись»; в то же время эти В. должны быть «полными», т. е. с намотанными на них нитками, чтобы в грядущем году такими же полными были кукурузные початки. Словаки прятали В. из опасения, что от взгляда на них могла появиться боль в боку. Сербы не позволяли прикасаться В. или веником к ребенку, т. к. считали, что от этого он перестанет расти.

Уподобление В. змее выражено в полесском представлении, что оставленные на праздник в хате В. «пойдут в лес ужами», что сколько оставишь в хате В., столько увидишь летом змей. Согласно волынской легенде, большая и опасная змея веретенница произошла из В., которым женщина пряла на святки, а потом выбросила, вместо того чтобы сжечь.

В. является атрибутом таких мифологических персонажей, как восточно-славянские Пятница и кикимора, которые проказят с В. и не убранной на ночь пряжей — путают и пачкают нитки и т. п. Словенская Перехта в рождественские вечера обходит дома и следит, все ли пряхи кончили прядение; нарушительниц она колет В. в живот, а не соблюдающим пост прокалывает живот и «высасывает все скоромное». В то же время женщины, прядущие в неурочное время, колют своими В. саму Параскеву Пятницу, св. Варвару или Богородицу, которые являются к ним в истерзанном виде как укор в совершенном грехе.

Н.И. Толстой

ВЕСЕЛЬЕ — в народной культуре ритуализованное выражение положительных эмоций, сопровождаемое смехом, пением, танцами, игрой и т. п. В. - обязательный компонент почти всех семейных обрядов и прежде всего свадьбы (ср. веселье как название свадьбы у восточных и западных славян, иногда и у хорватов), а также многих календарных обрядов.

В. противостоит печали, горю, как смех — плачу, пение — молчанию, танец — неподвижности и жизнь — смерти. В Сербии, в районе Таково, если в доме часто умирали, чтобы пресечь эту беду, выбирали в семье человека, который после предания покойника земле еще у могилы начинал громко петь; в Лесковацкой Мораве заставляли мать, у которой умирали дети, петь во время выноса гроба с умершим ребенком; не соблюдали траура по умершим детям, запрещали плакать по ним, чтобы весельем преодолеть смерть. В Далмации после смерти ребенка совершался обряд «радование»: родители с соседями радовались тому, что со смертью ребенка семья получила заступника на небесах в виде ангелочка. В качестве реликтов древней славянской тризны в отдельных славянских зонах сохраняются привычки шутить и смеяться на поминках, играть в непристойные игры, рассказывать сказки и анекдоты. См. Игры при покойнике.

Магическая роль В. ярко проявляется в обряде похорон-свадьбы: умерших девушку или юношу одевали в подвенечную одежду и устраивали посмертную свадьбу с буйным В., музыкой и играми.

Эпитет веселый применяется к огню (ср. весело горит костер), к зелени и цветам (болгары надевали венки из цветов овцам на рога и говорили: «Как весел венок, так и ты будь веселой!»); веселкой во многих восточнославянских диалектах называется радуга, предвещающая хорошую погоду и урожай; веселым называется молодой месяц, к которому сербы обращаются в новолуние: «Здорово, здоровяк и весельчак! Венец тебе на голову, а мне в дом здоровье и веселье!» У сербов рождественский хлеб назывался веселица, словом веселяк называлось жаркое, приготовляемое в Сочельник, так же могли именовать полазника. В Полесье ужин в канун Нового года называется веселая шчэдруха; повсюду считают необходимым на Новый год веселиться изо всех сил, чтобы веселым был весь год.

Лит.: Толстые Н.И. и С.М. Слово в обрядовом тексте (культурная семантика славянского *vesel-) // Н.И. Толстой. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М., 1995.

Н.И. Толстой

ВЕСНА — в народном календаре начало хозяйственного, а в Средневековье — и календарного года (1 марта).

Начало весны приходится преимущественно на масленицу и мартовские праздники (ср. отмечаемый болгарами день 1 марта), середина — на Пасху и близкие к ней праздники — Юрьев день, дни свв. Марка, Еремии, а завершают цикл Троица и Иван Купала.

Наиболее заметным ритуалом весеннего времени были костры. Они имели значение оберега и символизировали уничтожение нечистой силы; обрядовый огонь связывали с весенним солнцем (тогда как купальские костры отмечали день летнего солнцестояния).

Считалось также, что весна — время разгула нечистой силы. У белорусов и украинцев ведьмы приобретали особую силу в юрьевскую и купальскую ночи. У западных славян ведьмы были наиболее опасны на Пасху и в Вальпургиеву ночь накануне дня св. Филиппа и Якова (1 мая), поэтому в эту ночь их обычно символически «сжигали» или изгоняли, хлопая бичами или стреляя из ружей. По верованиям южных славян, вредоносность ведьм резко возрастала 1 марта и в последний день масленицы. На Украине и в Белоруссии троицкие праздники — период кратковременного пребывания на земле русалок, изгоняемых по завершении Русальной недели.

Для периода ранней весны (примерно до Пасхи) характерны ритуалы по очищению земли, в том числе и от змей и кротов, и превентивные меры, направленные на их изгнание (сожжение старых вещей, мусора, подметание веником в доме и дворе и др.); обряды очищения и обновления жилища (ср. обычай в Страстной четверг белить хату), домашней утвари и пищи (ср. обрядовое мытье дежи, разбивание старой посуды, уничтожение остатков масленичной пищи); обрядовое обновление огня, а также действия, относящиеся к очищению человека (пост, обмывание и др.).

К этому же периоду приурочены ритуалы изгнания (уничтожения) Мясопуста и Карнавала, русские «проводы Масленицы», западнославянские обряды вынесения куклы Марены, или Смерти, сожжение или избиение Иуды и т. п. В этих обрядах обращает на себя внимание момент удаления изгоняемого персонажа за пределы села, а также необходимость совершения ритуала во имя благополучия живущих: словаки считают, например, что если из села вовремя не вынести Марену, то девушек перестанут брать замуж, скот не будет вестись, летом град побьет посевы.

К ранней весне относятся ритуалы, связанные с «магией первого дня». У южных славян, где хозяйственным рубежом года является Юрьев день, старались встать раньше обычного, чтобы не лениться весь год; у восточных и западных славян мылись в Страстной четверг, чтобы весь год быть чистыми, у русских — много ели на масленицу, чтобы быть сытым в течение года, и т. п.

У восточных и отчасти южных славян известно представление о том, что с осени до весны земля «замкнута»: она «спит», «замерла», в связи с чем до определенного момента ее нельзя трогать: пахать, сеять, копать, строить заборы и др. Чаще всего днем, когда земля «пробуждается» и когда можно начинать работы на земле, называли Благовещение, противопоставленное Воздвижению, когда земля «замыкается» на зиму (см. также Осень). На Благовещение (или в некоторые другие весенние праздники) одновременно с землей «пробуждается» и природа в целом: «оживает» корень у растений, а птицы и гады возвращаются из ирия.

Отмена запретов на обработку земли, связанных с периодом ее зимнего сна, объясняет многочисленные магические действия, направленные на обеспечение роста культурных растений: ср. масленичные танцы ради «высокого» льна и конопли, катания с гор и на лошадях (см. Масленица).

Отличительной чертой ранневесеннего периода являются также обряды, связанные с выгоном скота на пастбища или переводом его с зимних пастбищ на летние (ср. обычаи первого выгона скота и обрядового доения, магические действия по охране скота от зверей, змей и нечистой силы).

В обрядности послепасхального периода заметное место занимают ритуалы, относящиеся к будущему урожаю. Это прежде всего обходы полей, сопровождаемые молебнами, трапезой в поле и др. К ним примыкают магические акты по охране посевов и урожая от града и непогоды, полевых вредителей, а также от нечистой силы, которая может отобрать плодородие и «спор». С теми же целями соблюдаются бытовые и хозяйственные запреты, а также празднуются особые дни (у восточных и южных славян, например, «градовые четверги»). К этому же периоду относятся обряды вызывания дождя, совершаемые при засухе или профилактически, а также многочисленные запреты на полевые работы, соблюдаемые в «сухие дни».

Для послепасхальной обрядности специфичны обычаи с использованием свежей зелени и веток. Они начинаются западнославянским «внесением гайка, или лета» (обрядового деревца или ветки) в конце Великого поста, однако апогей весеннего культа растительности приходится на Троицу.

В верованиях восточных и южных славян весна — это период кратковременного пребывания на земле душ умерших. У восточных славян в этом отношении выделяются Страстной четверг, пасхальный четверг (ср. его название «Навский Великдень», см. Нави), когда покойники появляются на земле, и Фомина неделя, когда их выпроваживают обратно. Южные славяне считали, что предки покидают землю лишь на Вознесение, Троицу или в Духов день, а до этого пребывают обычно на цветах и траве. У восточных славян, кроме того, троицкий цикл обрядов обнаруживает связь с покойниками, умершими молодыми (ср. восточно-славянские представления о русалках и обычаи их «проводов»). См. также Задушницы, Семик, Радуница.

Обычно именно в послепасхальный период начинается формирование новых половозрастных групп молодежи (в предшествующий масленице мясоед значительная часть старшей молодежи вступает в брак). Это происходит и во время весенних гуляний молодежи, и в процессе подготовки и проведения некоторых весенних обрядов (например, у болгар в это время начинается набор девушек в лазарки; девушка же, не участвовавшая в таком обряде, не может считаться невестой). В этот же период устанавливаются временные молодежные союзы.

Т.А. Агапкина

ВЕТЕР — явление природы, которое в народных представлениях персонифицируется или наделяется свойствами демонического существа. Могущество В., его разрушительная или благотворная сила вызывают необходимость задабривать В.: ласково с ним разговаривать, «кормить» и даже приносить ему жертву. Характерно и деление В. на «добрые» (например, такие, как «святой воздух» — благоприятный, попутный В.) и на «злые», наиболее ярким воплощением которых является вихрь.

По поверьям, В. обитает в местах далеких, таинственных и недостижимых. Это и глухой лес, и необитаемый остров в океане, чужие края по другую сторону моря, крутая, высокая гора и т. п. В соответствии с индоевропейскими воззрениями на В. как «дыхание Земли», местами его пребывания считались также пропасти, ямы, пещеры. По представлениям южных славян, их стерегут летучие змеи, одноглазая ведьма или слепой старец, безуспешно пытающиеся закрыть дыру, из которой выходит В.

В. могут подчиняться высшему божеству: в «Слове о полку Игореве» В. — «Стрибожьи внуки» (ср. Стрибог). По русским верованиям, В. много, но главных — четыре (соответственно четырем сторонам света); они «сидят по углам земли», старший среди них называется «вихровой атаман»: ему повинуются все остальные, он же посылает В. и вихри дуть туда, куда захочет. В севернорусской традиции известны «ветряной царь», «ветер Мойсий», «ветер Лука», а также «Седориха» — северный В.

Представление о В. как об одушевленном существе отражалось в приглашении, вызывании В., когда он необходим для хозяйственных и иных нужд (при веянии жита, для работы мельниц и т. д.). Самым распространенным способом вызвать В. в затишье считался свист, реже — пение. Чтобы обеспечить попутный В., у русских моряков, особенно поморов, было принято насвистывать. Женщины поморских селений выходили вечером к морю «молить ветер, чтобы не серчал», помогал их близким, находящимся в море. Встав лицом к востоку, они напевным голосом обращались к желаемому восточному В. с просьбой «потянуть» и обещали ему «наварить каши и напечь блинов». В Рязанской губернии с целью вызвать В. при веянии жита старухи изо всех сил дули в ту сторону, откуда его ждали, и махали руками, показывая ему нужное направление.

Дар или жертва В. встречается у всех славян. В. «кормили» хлебом, мукой, крупой, мясом, остатками праздничных блюд; словенцы бросали навстречу В. пепел от костей животного, потроха. Чтобы успокоить сильный В., в Хорватии и Боснии сжигали части одежды, старую обувь. В восточной Польше, приглашая В. во время жары, ему обещали отдать девочку, называя ее по имени: «Подуй, ветерок, подуй, дадим тебе Анусю», и т. п.

По общеславянским представлениям, в В. пребывают души и демоны. Считалось, что с В. летают души больших грешников; сильный В. означает чью-то насильственную смерть. По польским и словацким поверьям, в завывающем В. слышны стоны висельника. Белорусы полагают, что холодный В. дует с той стороны, где утонул человек. По украинским верованиям, появление «ходячих» покойников сопровождается порывами ветра. В Вологодской губернии считалось, что тихий ветерок возникает от дуновения ангелов, а бурный — результат действия дьявольских сил. В. сопровождает появление таких демонов, как вила у южных славян, «поветруля», «витрэница», «ветреник» — в Карпатах, ведьма, черт — у восточных славян.

«Злые» В. являются источниками болезней. Наиболее страшными считаются духи-ветры, нападающие на людей и вызывающие эпилепсию, душевное расстройство. Переносят болезни и небольшие, тихие ветерки: «красный», «белый», «голубой», «желтый» и др. Вместе с В. распространяется и порча. По русским поверьям, знахарки и колдуны портят людей наговорами, которые «по ветру пускают». В Польше о чаровнице говорили, что она бросает чары на В., как будто «сеет».

А.А. Плотникова

ВЕШТИЦА — персонаж южнославянской демонологии, совмещающий в себе признаки реальной женщины, наделенной сверхзнанием, и мифического существа, демона (ср. Ведьма).

По сербским поверьям, вештицей могла стать женщина, в которую вселился «дьявольский дух», либо та, что имела связь с чертями. Демонические свойства приобретала (по достижении зрелого возраста) девочка, зачатие или рождение которой случилось в «недобрый час» (например, в период последней лунной фазы, в канун большого праздника), либо ребенок, родившийся «в рубашке» особого, кровавого цвета. Болгары верили, что опасность стать В. грозила прежде всего тем женщинам, которые утратили способность к деторождению; что вселившийся (в виде черной бабочки) в тело женщины злой дух непременно делал ее вештицей.

В. выглядела как старая, седая, сгорбленная баба с растрепанными волосами, сросшимися бровями, заметными усиками над верхней губой, косоглазая или с глубоко сидящими злыми глазами, с длинным носом, кривыми и волосатыми ногами. Считалось, что у нее есть крылья подмышками и незаметный хвостик. Как и большинство персонажей нечистой силы, В. могла менять свой облик: она оборачивалась бабочкой, ночным мотыльком, черной курицей, жабой, кошкой, волком и др. животными.

Подобно восточнославянской ведьме, В. вредила людям, отбирая молоко у чужих коров, урожай с полей, мед у пчел, насылая порчу и болезни, вызывая непогоду, градобитие, засуху. По болгарским поверьям, В. похищала месяц или заставляла его спуститься на землю и доила его, как корову.

Особенно опасными для людей считались вампирические свойства В., которая якобы пожирала новорожденных младенцев и сердца взрослых людей: чудесной палочкой, веткой она дотрагивалась до груди спящего человека, незаметно от него вынимала сердце и съедала его, а тело жертвы к утру срасталось. Люди, сердца которых съедали В., в скором времени погибали (например, от удара молнии или упавшего на них дерева). Часто объектом нападения со стороны В. оказывались беременные женщины и новорожденные дети. В. могла вынуть плод из материнской утробы, высосать кровь из младенцев. О внезапно умершем ребенке говорили: «Проклятые вештицы выпили его сердце».

От вредоносного воздействия В. старались защититься в такие дни, когда они особенно активно вредили людям: накануне Рождества, в период масленицы, в Страстную пятницу, в ночь накануне Юрьева или Иванова дня. Чтобы не дать В. проникнуть в дом, хозяева втыкали в двери и окна нож, иглу, топор; натирали детям пятки чесноком; выставляли за дверь перевернутую вверх прутьями метлу. Для защиты скота размещали в хлеву конский или воловий череп. Перед сном хозяйка произносила заговоры и молитвы: «Когда пересчитаешь все травы в поле и все листья в лесу — тогда уморишь моего ребенка» или «Когда пересчитаешь звезды на небе и песок в море — тогда навредишь мне и моей семье».

У сербов и хорватов известны рассказы о полетах В. на ночные совместные сборища. Местами таких слетов были высокие деревья (груша, орех, дуб) либо заросли папоротника, можжевельника, либо перекрестки дорог, заброшенные строения. Собравшиеся избирали «главную» В., намечали себе новые жертвы, водили хороводы, устраивали трапезу и т. п.

Если односельчанам удавалось распознать, кто из соседок является В., и заставить ее пообещать больше не причинять вреда, то она теряла свои магические способности и становилась обычной женщиной. Много народных рассказов посвящено теме выслеживания и распознавания В. Одна из них в образе курицы повадилась навещать дом соседа, отчего у него начали умирать дети. Хозяин выследил курицу, поймал ее и накрыл корытом, а утром обнаружил под корытом женщину. Та взмолилась, прося отпустить и дав обещание, что никакие напасти не будут больше грозить этому дому. Чтобы распознать В., люди ловили залетевшего в дом на свет мотылька, опаляли ему крылышки и отпускали со словами: «Приходи завтра, я дам тебе соли». Если утром приходила одна из соседок со следами ожога на теле, то ее считали В.

Л.Н. Виноградова

ВИЙ — персонаж одноименной повести Н.В. Гоголя, по своим внешним признакам и поведению схожий с целым рядом восточнославянских мифологических персонажей.

Отличительная черта В. - смертоносный взгляд, скрытый под огромными веками или ресницами, которые В. может поднять только с помощью нечистой силы. В народных представлениях длинные веки являются признаком демонического существа. Украинская легенда о происхождении чая повествует, что, соблазняя пустынника, дьявол начал ему «вии (веки) напускать», пока стало невозможно старцу глянуть на свет; пустынник веки оторвал и закопал в землю; из них вырос чай. В быличке из белорусского Полесья смерть описывается как чудовищная женщина с огромными веками. Мотив век, поднимаемых вилами (лопатой, крючками), распространен в восточнославянских сказках, однако встречается и в несказочной прозе. В легендах с Волыни упоминается чародей «шелудивый Буняка»; веки его столь длинны, что их поднимают вилами. В Подолии бытовали поверья о некоем Солодивом Буньо, который взглядом уничтожил целый город: его веки также поднимались вилами.

Одним из фольклорных источников литературного образа Вия может считаться образ св. Касьяна.

Лит.: Левкиевская Е.Е. К вопросу об одной мистификации, или гоголевский Вий при свете украинской мифологии // Studia mythologica Slavica. Ljubljana; Piza, 1998. T. i. S. 307–315; Иванов B.B. Об одной параллели к гоголевскому Вию // Труды по знаковым системам. 5. Тарту, 1971. С. 133–142; Иванов В.В. Категория «видимого» и «невидимого» в тексте: еще раз о восточнославянских фольклорных параллелях к гоголевскому «Вию»//Structure of texts and semiotics of culture. The Hague; Paris, 1973. P. 151–168; Назаревский A.A. Вий в повести Гоголя и Касьян в народных поверьях о 29 февраля // Вопросы русской литературы. Львов, 1969. Вып. 2. С. 39–46.

О.В. Белова

ВИЛА — женский мифологический персонаж южных славян (болг. самодива, самовила, юда, макед. самовила, серб., хорв., словен. vila), по ряду признаков сходный с восточнославянской русалкой и западнославянской богинкой.

В. преимущественно представляется как красивая длинноволосая девушка, в белых одеждах, босая, часто с крыльями. Считают также, что В. невидима днем, ее можно увидеть только в полночь. В. умеет летать, великолепно поет, танцует, обычно появляется у воды, где купается, моет свои волосы и пр. В. способна как навредить человеку (убить, наказать слепотой, наслать паралич, искалечить и пр.), так и помочь ему. Человек, которому помогает В., часто сам приобретает сверхъестественные черты (может бороться с реальными и мифическими врагами, исцелять людей, не поддается сглазу и пр.), особенно это относится к детям, похищенным и взращенным В. или рожденным от В., а также к мужчинам, вступившим с В. в половую связь. Люди, которых В. наделила необычными свойствами, становятся героями, о них рассказывают легенды, воспевают в эпосе.

Характерной чертой быличек, рассказов и поверий о В. является их появление в небольшой группе: вместе они кружатся в хороводе, совершают невидимые трапезы на дорогах, на перекрестках, у источников. Попадание человека на место, где побывали В., считается опасным: человек надолго заболевает, и снять такую болезнь можно только магическим способом. Для этого ходят к месту, где произошло невидимое столкновение с В., приносят туда специально выпеченную булочку, сладкую воду или сахар, брызгают на дерево, источник или поляну, «принадлежащие» В., со словами заклинания и просьбой излечить больного, называя В. «сестрами», «матерями».

В. нередко отождествляется с ветром, вихрем, в котором она «обитает», «летает», «танцует», особенно часто этот сюжет связывается с В., которую болгары называют юда, сербы и македонцы — самовила. Опасный ветер убивает человека, поднимая его в воздух, высушивает деревья или же становится причиной длительного заболевания пострадавшего (главным образом психического), для излечения которого также обращаются к В.

А.А. Плотникова

ВИНО — опьяняющий напиток из винограда, символизирующий в обрядах кровь, здоровье и жизнь. В божественной литургии таинством евхаристии В. превращается в кровь Христову и является вместе с хлебом компонентом Святого причастия.

Народный культ В. распространен преимущественно у южных славян в зонах, где есть давняя традиция виноделия. В районах северных и гористых многие функции В. выполняют водка и ракия. У славян есть представление о том, что красное вино — это кровь. Сербы Косова Поля в Чистый понедельник утром умывались и давали детям из яичной скорлупки В., «чтобы они столько же крови получили в году», а хорваты в Лике считали, что сколько В. они выпьют в Страстную пятницу, столько у них прибудет чистой крови. В Истрии хорваты в день св. Франциска (2.IV) пили В. и ели петушиное мясо в надежде, что это даст много крови и они будут крепче и выносливее.

У западных и восточных славян на Карпатах бытовало верование, что один раз в году (на Рождество, Крещение или в Страстную пятницу) вода в водоемах превращается в В. Поэтому карпатские русины в полночь на Рождество ходили пробовать в ручье воду — не превратилась ли она в вино, а поляки за ужином в Сочельник, когда пили воду, говорили, что пьют В. Сербы в Груже верили, что в ночь на Крещение отворяются небеса, реки и ручьи останавливаются и вода превращается в В., а ветер перестает дуть.

В. - обязательный компонент почти всех семейных обрядов. Сербки в Косове дают В. младенцу сразу после рождения, «чтобы он был румяным», а болгарки во Фракии это делают при первом кормлении грудью. Македонцы сразу после рождения поливают вином головку ребенка, «чтобы волосы у него были кудрявыми» (Велес). Обязательная «повойница» (приношение, подарок по случаю рождения) ребенку у сербов включала хлебную лепешку, соль, лук, сахар и В.

В. в свадебном обряде выполняло важную символическую роль, помимо того, что было неотъемлемым компонентом свадебного пиршества. У капанцев (северо-восточная Болгария) перед венчанием парни и девушки мыли руки вином под очажной дымовой трубой. Водой с В. умывались и молодые, «чтобы оградить себя от колдовства и недоброжелательства». При входе молодых в дом невесты В. пил сначала жених, а потом невеста, которая выплескивала остаток В. на стену дома. При входе в дом жениха свекровь подавала невестке В., та окунала в него пальцы и окропляла притолоки двери.

В. в погребальном обряде было обязательно на поминках, но иногда его пили и раньше. Капанцы обмывали покойника водой с В.; эгейские македонцы иногда обмывали покойника В. или мазали его тело маслом, «чтобы он не стал вампиром». Сербы в Лесковацкой Мораве с той же целью покойнику лили воду от только что сваренной кутьи и горячее В. в глаза, уши, рот. На поминках в том же Поморавье брали два кубка с В., передавая их присутствующим перекрестно через стол и постоянно доливая В.

В. клали в гроб с разными целями: или потому, что покойник его любил, или для того, чтобы оно стало целительным, пробыв в могиле 40 дней. Считалось, что такое вино из могилы излечивает чахотку. При «вторичном» погребении кости покойника обязательно обмывали вином.

В. в календарных обрядах употребляется часто. В рождественский сочельник сербы, болгары и македонцы поливали вином бадняк, угощая его, как человека. Вином сербы тушили бадняк и рождественскую свечу; такое вино в Шумадии считалось целебным, им лечили грудные болезни. Полазника на Рождество, в дни св. Игнатия (20.XII) и св. Варвары (4/17.XII) угощали вином. В день св. Трифона было принято подрезать виноград; каждый куст после подрезания поливали вином, чтобы был урожай винограда; каждому встречному подносили фляжку с В.; день кончался всеобщим пиршеством в корчме.

На сербской «славе» священник благословляет В. в чаше, поливает им «славский» пирог. Из чаши каждый должен отпить глоток (Косово). В первый день пахоты пахарь поливал вином землю.

В обычаях В. противопоставляется воде и ракии. Далматинцы верили, что если наливать в стакан сначала В., а потом воду, будут рождаться мальчики, а если наоборот — девочки. Македонцы считали, что разлить ракию — к беде, а разлить В. - к покойнику (Охрид).

У западных славян (чехов и словаков) в день св. евангелиста Иоанна (27.XII) носили освящать В. в костел. Сербы в день Усекновения не пили красного В., «чтобы не пить кровь св. Иоанна». Хорваты в Далмации чтили день св. Мартина (11.XI), покровителя виноделов, пробовали новое вино. В восточной Сербии чтили змею, живущую в винных погребах, отливали ей в особую плошку В. и не позволяли ее убивать во избежание градобития (Болевац).

Н.И. Толстой

ВИХРЬ — в народной метеорологии нечистый, опасный ветер, результат деятельности и воплощение различных демонов. Для представлений о В. существенна семантика кручения, верчения, витья как магических действий, имеющих демоническую природу. По этому признаку В. входит в один семантический ряд с колтуном, заломом, водоворотом.

По народным поверьям, в В. крутятся, танцуют, дерутся, справляют свадьбу черти, ведьмы, вилы, полудницы, лешие, шишиги и др., поэтому украинцы говорят о В., что это черт на свадьбу едет, ведьма замуж идет, черт крупу мелет; белорусы называют В. ведьмина свадьба; поляки — дьявольская мельница. У сербов и черногорцев В. поднимает отправляющийся на битву здухач. В. севернорусской традиции с В. связано появление лешего.

Появление В. связывается с неправильной, нечистой смертью, с самоубийством. Украинцы считают, что В. летит в ту сторону, в которую повернуто лицо висельника; русские, поляки и кашубы — что В. гонит душу самоубийцы; в Полесье верят, что В. ночует на могиле самоубийцы. По восточнославянским поверьям, вихрем прилетает домой душа умершего родственника, в нем крутятся проклятые люди, мертворожденные и дети некрещеные. Часто В. сопровождает смерть ведьмы или колдуна. По мнению южных славян, В. - это души убитых людей или женщин, вышедших замуж за вдовцов и поэтому после смерти не имеющих пары.

Мчащийся В. представляется черным или огненным столбом, в котором можно увидеть чертей и ведьм с куриными лапами вместо ног. По русским верованиям, увидеть демонов в В. можно, если нагнувшись посмотреть между ног, по украинским — если посмотреть через левую руку или рукав, по лужицким — через вывернутую рубаху, по белорусским — нужно плюнуть три раза и сказать: «Черт, черт, покажи хвост». Если бросить в В. нож, то можно ранить находящуюся в нем нечистую силу, и нож окровавленным упадет на дорогу.

Главной чертой В. является его разрушительная, вредоносная деятельность. Последствиями встречи с В. являются смерть, тяжелые болезни и увечья. Людей, которых «вихрь перешел», если они не умирают, разбивает паралич, у них искривляется рот, вырастает колтун, они становятся глухими или немыми. Ребенка, побывавшего в В., ждет несчастливый брак. Полагают, что В. - причина многих психических заболеваний, прежде всего эпилепсии. Русские и украинцы верили, что В. переносит болезни и порчу. Часто считается, что вылечить болезни, полученные от В., невозможно или можно только специальными заговорами. По украинским поверьям, помогает нож, семь раз освященный на Пасху. Болгары «отчитывают» такого больного на месте его встречи с В. или относят туда жертвенный хлеб.

Для предотвращения пагубного влияния В. существуют обереги и специальные средства. Отождествление В. с бесом предписывало креститься и читать молитву во время В., но если молитва не помогала, прибегали к брани. Чтобы отогнать В., нужно плюнуть в него, бросить пуговицу или палку.

Запреты на некоторые действия и слова связаны с опасностью еще больше разозлить В. и навлечь на себя и своих близких смерть, болезни и несчастья. По этой причине, как считали украинцы, нельзя показывать В. кукиш, по белорусским представлениям, — лицо, по болгарским, — нельзя разговаривать, по севернорусским, — бросать в В. нож (по некоторым представлениям, нож и кукиш, напротив, отгоняли В.). Нельзя ничего шить из полотна, закрученного В., а также надевать одежду, в которой человек попал в В., - в крайнем случае ее нужно было выстирать и подкурить дымом.

По В. иногда гадали о погоде. По лужицким приметам, если В. разыграется после полудня, то девять дней будет идти дождь.

Лит.: Азимов Э.Г. Полесские поверья о вихре // Полесье и этногенез славян. Предварительные материалы и тезисы конференции. М., 1983; Петров В. Вiрування в вихор i чорна хороба // Етнографiчний вiсник. Киïв, 1927. Т. 3. С. 102–116.

Е.Е. Левкиевская

ВЛАСИЙ (Влас) — христианский святой († около 316 г.), день памяти которого отмечается 11/24.II, у католиков Блажей, Блаж (3.II); в народной традиции — покровитель скота. В., согласно житию, во время гонения на христиан скрывался в пустынных местах и жил на горе Артеос в пещере, к которой кротко подходили дикие звери, во всем подчинявшиеся В. и получавшие от него благословение и исцеление от болезней. Мотив покровительства скоту отражен в иконографии св. В. Его иногда изображали на белом коне в окружении лошадей, коров и овец или только рогатого скота. В русской традиции В. звали «коровьим богом», а день его памяти — «коровьим праздником». В Новгороде ко дню св. В. к его образу приносили коровье масло. У белорусов в день св. В. («конское свято») объезжали молодых лошадей и устраивали особую трапезу. По северноукраинским представлениям, В. «завидуе рогатою скотыною». В Сибири праздновали день св. В. как покровителя домашнего скота. В восточной Сербии (Буджак) день св. В. считался праздником волов и рогатого скота (говеђа слава), в этот день не запрягали волов.

Сакральный хлеб или пирог (колач) месили в день св. В. в Лужнице и Нишаве (восточная Сербия); первым разрезал его «за здравие волов» священник (за его отсутствием — хозяин) с молитвой, как на празднике «славы». В Пиринской Македонии в тот же день женщины пекли хлеб или лепешки и спешили отнести их в церковь и раздать еще горячими, веря, что, если от хлеба идет пар, скот будет целый год здоровым. В некоторых деревнях хлеб раздавали на улице. Каждый, кто брал кусок такого хлеба, подпрыгивал и произносил благопожелание: «Пусть живут и здравствуют хозяева. Пусть будут здоровы волы. Пусть они брыкаются, мычат и не дохнут». Оставшийся хлеб раздавали скоту. Болгары из Фракии пекли два хлеба (питы) и клали один поверх другого, затем отламывали от них кусочки для волов и угощали соседей. В западной Болгарии пекли два хлеба, называя их св. Петка (св. Параскева Пятница) и св. Влас, первый разламывали и раздавали соседям «за здоровье волов», а второй несли волам и скармливали им. Доставался он и другой скотине. В Панагюриште пекли общий большой хлеб, который разламывали и раздавали всем встречным, при этом угощавший и угощаемый обменивались междометиями «Му-у-у-у!» в подражание воловьему мычанию. В Пловдивском крае день св. В. называли Муканица или Муковден, т. к. там при раздаче хлеба (питы) тоже принято мычать. В России, на Вологодчине (Кадниковский уезд), в день св. В. пекли караваи ржаного хлеба и торжественно освящали их, а затем раздавали скоту, иногда варили пиво и пировали три дня.

Совместная трапеза в день св. В. совершалась болгарами в нескольких селах Пловдивского края, там люди ходили по селу, мычали и собирали продукты для общего стола. В середине XIX в. в болгарском селе Перушица все, у кого был скот, выходили за село, резали вола, ели и пили сообща. Возвращались домой бегом, мычали, ржали и блеяли, подражая скоту. На Украине (Харьковщина) в этот день пировали и пили горилку, «чтобы коровы были ласковыми».

Выгон скота на водопой рано утром в день св. В. совершался в селах Пловдивского края. Крупному скоту на рога нанизывали хлебцы, которые потом раздавали детям.

Принесение воды из колодца утром на В. было обязательным у украинцев, живущих в районах Белгорода и Курска: вода стояла три дня в красном углу, потом ею кропили скот и часть выливали назад в колодец, т. к. ее уже «освятил св. В.».

Народная этимология связала имя Влас со словом волос «волос» и «болезнь в виде тонкого волоска или червячка, которой, по поверьям, болеет скот». Чтобы скот не болел волосом, хозяин в день св. В. постился. Другая связь — созвучие Влас — ласка — лежит в основе верованья, что св. В. охраняет от ласки, которая может вредить скоту.

Табу на прядение, вязание, шитье в день св. В. соблюдалось болгарами в Пиринском крае, «чтобы не болел скот и его хозяин». В этот день кое-где запрещали причесываться, чтобы не завелись «власы» в глазах; пересыпать муку, чтобы она не плесневела, и др.

Икона св. Власия у русских часто висела в хлеву. В день св. В. к нему обращались с молитвой: «Святой Власий, дай счастья на гладких телушек, на толстых бычков, чтобы со двора шли — играли, а с поля шли — скакали». При первом выгоне скота в Иркутской губернии приговаривали: «Угодник Божей Власей! Не оставь скотину в путе и в дороге, итить безо всякова препятствия. Ключ и замок — крепкие слова». Украинцы в день св. В. нередко служили во дворах молебны, вносили образ св. В. в хлев или загон для скота, окуривали скот и кропили его святой водой, «щоб скот добре народився та не хорiв».

Н.И. Толстой

ВОДА — в народных верованиях одна из первых стихий мироздания; источник жизни, средство магического очищения. Вместе с тем водное пространство осмысляется как граница между земным и загробным мирами, как место временного пребывания душ умерших и среда обитания нечистой силы. В космогонических мифах В. ассоциируется с первобытным хаосом, когда еще не было ни неба, ни земли, а были во вселенной только тьма и вода. Символическое значение В. и широкая сфера ее обрядового использования связана, с одной стороны, с ее природными свойствами (прозрачностью, свежестью, быстрым течением, способностью очищать), а с другой — с представлениями о ней как о «чужом» пространстве и входе в потусторонний мир.

Популярные у всех славян верования о том, что в В. обитают черти, водяные и др. вредоносные духи, раскрывают негативную семантику водной стихии, осмысляемой как опасная для человека среда, ср. русские поговорки: «Где вода, там и беда», «От воды жди беды», «Черт огня боится, а в воде селится». По польским верованиям, В. считалась причиной ряда болезней: от воды происходит лихорадка, водянка, простуда, радикулит, желудочные заболевания (ср. поговорку: «От выпитой воды жабы в животе заводятся»). Входя в воду или набирая ее из источника, люди предпринимали целый ряд предосторожностей: крестились, сохраняли молчание, бросали в В. жертвенные дары, обращались к В. с почтительными приветствиями и т. п. Украинцы Карпат, входя в реку, говорили: «Черт из воды, а я — в воду!», а после купания: «Я из воды, а черт — в воду!» В народных легендах возникновение чертей и вредных насекомых связывалось с водяными брызгами и каплями — св. Петр подсказал черту, как создать себе помощников: «Набери воды и брызгай ею позади себя: сколько упадет капель, столько сделается чертей». Противоречивая оценка В. как целебной и в то же время смертоносной отразилась в сказочных мотивах о «живой» и «мертвой» воде. «Нечистой» и опасной считалась В., которой обмывали посуду после поминок, больного, новорожденного, покойника (ее выливали в глухие места, где никто не ходит, либо использовали во вредоносной магии).

С поверьями о том, что душа умершего погружается в В., связан запрет использовать ту В., которая имелась в доме в момент смерти кого-либо из членов семьи. Болгары называли такую В. «мертвой» и спешно выливали из всех сосудов, чтобы никто не смог ее отпить. У сербов спешили вылить на улицу всю В. из тех домов, мимо которых проследовала похоронная процессия. Хранящуюся в доме питьевую В. непременно закрывали на ночь крышками или полотном, иначе — как говорили белорусы — «в нее черти заберутся».

Негативная символика В. характерна и для народных снотолкований: считалось, что речная и чистая В., увиденная во сне, предвещает слезы и грусть, а мутная и грязная — болезнь и смерть.

Приуроченное к некоторым праздникам церковное освящение В. имело, по народным представлениям, целью изгнание из нее бесов и очищение от скверны. Такая В. называлась «святой» и считалась самой здоровой и целебной, способной излечить все болезни и защитить от нечистой силы. Чудодейственной считалась также В., набранная из источников и колодцев в особое сакральное время (например, на Рождество, в Великий четверг, в ночь накануне Иванова дня). Магические свойства В. повышались, если при ее набирании и перенесении в дом соблюдались определенные правила: например, ходили за ней до восхода солнца; набирали из источника раньше других односельчан («непочатая» В.); при набирании запрещалось отливать зачерпнутую В. из сосуда; по пути за В. и обратно следовало сохранять молчание («немая» В.). Дома такой В. умывались, поили ею больных, кропили скот, использовали в гаданиях. Дополнительную целебную силу придавали воде опущенные в нее растения, монеты, зерно, угли из своей печи и т. п.

Очистительная, апотропейная и продуцирующая семантика В. раскрывается в многочисленных ритуалах окропления, умывания, купания, обливания, питья особой («наговорной») В., бросания в В. предметов. К проточной В. бегали в праздничные дни умываться для бодрости и здоровья; ею обливали больных или согрешивших людей; традиционным благопожеланием у восточных славян была формула «Будь здоров, как вода». Проточная В. осмыслялась как символ быстроты и успеха в разных делах: чтобы быстро шла работа, первое изделие ребенка, обучающегося ремеслу, бросали в ручей; в любовной магии девушки-гуцулки обращались к В. с приговором — «как быстро течет вода, чтобы я так же быстро вышла замуж». Такие свойства В., как полноводность и нескончаемое течение, определили семантику ритуалов, направленных на обеспечение молочности кормящих матерей: они, брызгали себе на грудь В. из ручья, чтобы молоко прибывало (серб.). В ритуалах гаданий о будущем использовались такие свойства В., как возможность видеть в ней свое отражение (ср. русское выражение «как в воду смотреть» в значении предвидеть будущее) или передвигать брошенные на В. предметы. Считалось, что уже само по себе внесение на ночь в дом В., набранной с соблюдением особых правил, могло вызвать у гадающего вещий сон.

В словесных формулах, адресованных воде, предстает ее персонифицированный женский образ, наделенный личным именем (Елена, Ульяна, Иордана), эпитетами и этикетными обращениями («милая матушка-вода», «Христовая мати», «Богова сестрица»); к ней обращались с просьбой очистить от всего злого (от болезни, порчи, тоски); бросая в В. жертвенную пищу (т. е. в обрядах «кормления воды»), просили себе взамен удачи, счастья, женихов, приплода скота и т. п.

Лит.: Иванов В.В., Топоров В.Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965. С. 147–156; Филимонова Т.Д. Вода в календарных обрядах//Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы: Исторические корни и развитие обычаев. М., 1983. С. 130–143; Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С. 245–260.

Л.Н. Виноградова

ВОДЯНОЙ — мифологический персонаж, который обитает в воде и топит людей, хозяин и покровитель водного пространства. В. происходят из душ утопленников, в частности тех, чьи тела не были похоронены, из утонувших или проклятых матерью детей, из плода утонувшей беременной женщины. По другим поверьям, В. - это души злых, грешных людей, отбывающих наказание в воде. Согласно восточнославянским и словацким легендам, В. произошли из восставших ангелов, сброшенных Богом в воду. В наибольшей степени представления о В. развиты у восточных и западных славян, хотя типологически они различаются. Восточнославянский В. осмысляется как хозяин водоема, всей рыбы и животных, которые в нем обитают. У западных славян В. не имеет статуса хозяина водоема: он там просто живет, зато подчеркивается его происхождение из утопленников. У южных славян образ водяного духа развит слабо и ассоциируется с дьяволом, сидящим в воде, или с неким духом-хозяином озера, имеющим облик коня, барана, жабы или железного человека.

Восточные славяне представляют В. в виде древнего старика, западные — в виде взрослого мужчины, чехи — в виде маленького мальчика, а поляки и словаки часто считают, что В. невидим. В поверьях подчеркиваются аномальные черты в облике В.: он очень высокий или очень маленький, по западнославянским поверьям, у него очень длинные и худые ноги, огромная голова остроконечной формы; русские считают, что он горбат, поляки — что он ходит боком так, что невозможно увидеть его лицо. По общеславянским поверьям, В. лохматый и волосатый, оброс тиной, водорослями и мхом, у него зеленые волосы, длинная борода. Одежда В. преимущественно красного, черного или зеленого цветов. Часто В. имеет зооморфные черты: у него конская голова; чехи считают, что вместо волос у В. рыбья чешуя; русские, поляки, сербы и чехи полагают, что у него на ногах копыта, перепонки между пальцами; русские и сербы считают, что у В. есть хвост. В. может превращаться в любую рыбу или животное, а также в предметы: камень, дерево, бревно и пр. Характерные звуковые проявления В. - громкий смех, хлопанье в ладоши, шлепанье по воде. Типичный признак западнославянского В. - вода, постоянно капающая с его волос, шляпы, одежды, когда он выходит на берег.

Часто считают, что у В. есть семья. Согласно восточнославянским и польским верованиям, В. берет в жены русалок, утонувших девушек, западные славяне считают, что он сватает девушек в деревнях. Чехи полагают, что его жена имеет облик женщины с зелеными волосами; согласно севернорусским поверьям — это уродливая женщина с огромной грудью, она заботится о душах утопленников, стирает, рожает детей. По некоторым русским и белорусским представлениям, В. холост.

Места обитания В. - глубокие водоемы, водовороты, омуты, запруды, плотины и мельницы. В. показывается человеку и на берегу: на камнях, мельничных колесах, плотах, мостах, стогах сена.

Время наибольшей активности В. — полдень, полночь, время после захода солнца, лунные ночи. В. особенно опасен во время больших праздников: в ночь на Ивана Купалу, в субботу перед Троицей, а также в период цветения ржи. Зимой В. спит на дне реки, просыпается 1 апреля, ломает лед, мучает мелкую рыбу.

Основная вредоносная функция В. - заманивать людей и животных в воду и топить их. Украинцы считают, что он топит тех, кто плавает над его жилищем; с точки зрения поляков, его нападениям подвергаются те, кто сквернословит, работает в воскресенье, не соблюдает постов; по восточнославянским и сербским поверьям, В. топит тех, кто не перекрестился, входя в воду, а согласно словацким — тех, кто смеялся над ним. На Русском Севере и в Польше полагают, что В. каждый год должен получать своего утопленника.

В. бывает причиной несчастий, болезней, он устраивает водовороты и наводнения, вызывает сильный ветер, затопляет луга, губит посевы на прибрежных полях. Западнославянский В. ходит в гости к людям, посещает ярмарки, участвует в сватовстве и присматривает себе жену, заманивая девушек яркими лентами.

Согласно восточнославянским поверьям, В. охраняет рыбу и птицу, переманивая ее из других озер; пасет табуны своих лошадей и стада своих коров на прибрежных лугах. Плотогоны, мельники и рыбаки его почитают и боятся. Чтобы умилостивить В., ему делали приношения: бросали в воду дохлых животных, жертвовали первый улов рыбы, хлеб, соль, водку, деньги. Мельники приносили в жертву В. сало или внутренности свиньи. Чтобы В. не разрушал плотину, в ее основание закапывали череп.

Средства защиты от В.: чеснок, папоротник, веревка, сплетенная из девяти полос липового лыка, пуговица от свадебного наряда, святая вода. В. не может утопить человека, съевшего хлеб из муки, смолотой в ночь на Ивана Купалу. Чтобы избавиться от В., следует загадать ему загадку или задать вопросы, на которые он не сможет ответить.

Лит.: Левкиевская Е.Е., Усачева В.В. Полесский водяной на общеславянском фоне // Славянский и балканский фольклор. М., 1996. С. 153–172; Померанцева Э.В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975. С. 49–67.

Е.Е. Левкиевская

ВОЗДВИЖЕНИЕ — праздник Воздвижения Креста Господня (14/27.IX). В народном календаре — начало осени; связывается с движением земли (ее обитателей, некоторых предметов), сменой времен года: ср. рус. «Воздвиженье кафтан сдвинет, шубу надвинет», «В Здвиженье одежду сдвигают», «хлеб в пояс сдвинулся», укр. «здвигается земля з лiта на зиму», «кожух iс свитою здвiгаються». На В. солнце «надвигается», т. е. играет, переливается всеми цветами радуги. Птицы «двигаются» в отлет, направляясь в ирей. По укр. легенде, Птица-Судья предварительно определяет каждому судьбу по заслугам: одни остаются зимовать в холодном краю в наказание (ласточки), другие — для забавы людей. Остальные выбирают себе вожака. И змеи отправляются в собственный ирей на зимовье (сдвигаются). Они забираются на деревья, чтобы напоследок погреться на солнце, сплетаются в большой клубок, а затем прячутся под землю, которую Господь замыкает вплоть до Благовещения (или Юрьева дня, дня св. Руфа, 8.IV). Земля не принимает лишь ту змею, которая согрешила, укусив человека. Змеи могут уйти и под воду, поэтому с этого дня купаться запрещено.

Общее для восточных и южных славян поверье об уходе змей в отдельных регионах детализируется и увязывается с др. фольклорными сюжетами. У русских рассказывают, например, о подземной свадьбе змей. На Черниговщине с В. связывается легенда об аисте, выпустившем из мешка гадов. По западноукраинским поверьям, над змеями устраивает суд Подземный (хозяин) или Бог; существует также предание о сражении змей за королевскую корону. Многочисленны рассказы о людях, которые, нарушив запрет ходить в лес на В., очутились вместе со змеями под землей, где и остались до весны. В этот день смельчак, отправившись в лес, может завладеть рожками змеиного царя.

В. считается пограничной датой для начала или окончания сева озимых, уборки кукурузы, сбора фруктов, посадки деревьев. В Черногории и Боснии на В. вынимали из ульев соты. К В. были приурочены гадания о погоде и урожае. Собранные и освященные на В. растения почитаются как целебные.

На В. совершались обходы домов и полей священником, молитвы об урожае. Предписываемый в этот день пост соблюдается, в числе прочего, ради защиты домашней скотины от медведей; в некоторых местах Русского Севера на В. исполняется очистительный обряд «похорон мух».

В некоторых русских областях В. почиталось «особым днем для лешего» или «игрищем у медведей».

Г.И. Кабакова

ВОЗДУХ — в народных представлениях одна из основных стихий мироздания (как и земля, огонь, вода); сфера пребывания душ и невидимых демонических существ. В народных верованиях сближаются представления о В. и дыхании, дуновении, ветре. Пространство, заполняемое В., обширнее, чем земля; на В. «покоится» или «висит» небо.

В. служит проводником, средой, через которую насылается порча, распространяется болезнь. Появление «злого», «нечистого» воздуха связывают с моментом полного затишья, затмением луны и т. д. Людям, оказавшимся в такое время под открытым небом, предписывается упасть лицом вниз на землю, чтобы «не ухватить этого воздуха», и т. п.

Многие демонологические персонажи, обитающие в воздухе (духи атмосферные, здухач), в том числе и болезнь, имеют облик пара, ветра, воздушного столба, густого дыма, газа и т. п. (см. Окуривание). Опасные для человека духи, вызывающие сильный ветер, вихрь, смерч, могут поднять человека в В. и сбросить вниз, растерзать человека в В. и т. д. Воззрение на В. как среду обитания бесов присуще книжной христианской традиции.

Лит.: Плотникова А.А. Воздух // Родина. 1994. № 2. С. 103–105.

А А. Плотникова

ВОЗНЕСЕНИЕ — праздник весенне-летнего цикла, отмечаемый на 40-й день после Пасхи, в четверг. У восточных и южных славян связан с представлением о посмертном пребывании души на земле и ее вознесении на небо через 40 дней после смерти. В. замыкает собой пасхальный цикл, в течение которого небесные врата якобы остаются открытыми для всех. Души умерших могут в это время посещать своих близких, а любой усопший в этот период, даже грешник или умерший неестественной смертью (см. Покойники), беспрепятственно попадает в рай. После В. св. Петр накрепко запирает врата рая. В период от Пасхи до В. вместо обычного приветствия говорили друг другу «Христос воскресе!». По русским поверьям, в эти 40 дней по земле ходит Христос, поэтому грех плевать за окно (где может стоять Господь), не следует оставлять нищих без подаяния (нищим может оказаться Христос).

В. или его канун почитали праздником мертвых, когда пекли и раздавали поминальные хлебы: у восточных славян в форме «лесенки» (по ней Христос должен подняться на небеса), а также блины, называемые «христовы» или «божьи онучи», в которых Христос идет на небеса. Украинцы устраивали поминки на могилах родных, а словенцы совершали обходы кладбищ. По болгарским поверьям, именно на В. предки возвращаются на «тот свет» после кратковременного пребывания на земле: в этот день на кладбищах разводили костры и поливали могилы водой. Русские в этот день гадали по выпеченным «лесенкам» (см. Лестница).

Украинцы и русские на В. ходили «проведывать» посевы. На поле подкидывали вверх принесенные с собой «лесенки», ложки, яйца, куски пирогов, чтобы так же высоко выросла рожь; скатерти — чтобы лен был длинным. Взрослые «поднимали» на поле за уши маленьких детей, спрашивая их: «Видишь ли Москву?», и высказывали пожелание: «Расти, рожь, большая, вот этакая». После обхода поля с крестным ходом женщины «катали» по ниве священников, чтобы снопы были большими и тяжелыми.

Южные славяне на В. совершали выходы в поле и обходы посевов с крестным ходом. Накануне дети делали специальный деревянный крест, украшали его цветами, венками и лентами, а наутро, неся крест впереди процессии, обходили село дом за домом и исполняли под окнами особые песни: «Мы крест носим, Бога просим. Пусть Господь даст, чтобы дождь шел, трава росла, нива зеленела…». Хозяйка обсыпала детей пшеничным зерном, подбрасывая его высоко, «чтобы так же высоко росла и пшеница».

В Сербии, Боснии и Хорватии В. считается началом скотоводческого сезона, когда стада впервые выгоняли на летние пастбища, лошадям «ради здоровья» стригли хвосты и гриву, на рога коровам вешали венки. В это время соблюдали также многочисленные запреты, призванные обеспечить охрану скота и его здоровье. Сам праздник В., а также весь период от Пасхи до В. у восточных и южных славян связан с метеорологическими мотивами. Сербы все четверги от Страстного четверга до В. называют «белыми» и в эти дни не стирают, не бьют вальком белье во избежание града; болгары не выносят во двор белую одежду, чтобы не было града и инея. В течение лета со дня В. каждый день специально звонят в колокола, полагая, что тем самым «крестят» облака, чтобы «Бог сохранил землю от вредного воздуха и ветра». В Полесье совершают обряд «вождения стрелы», которому приписывают функцию защиты от грома: «Давайте пойдем стрелой Ушестье (Вознесение) провожать, чтобы нас гром не побил, нашу деревню не спалил». У южных славян на В. во время обходов полей принято было втыкать в поля, виноградники, сады ореховые, кизиловые и др. ветки или сделанные из них крестики, чтобы защитить посевы от града.

В. считалось также пограничной датой, разделяющей весну и лето. Поэтому у восточных славян к В. были приурочены некоторые проводные обряды, например «проводы весны». После В. запрещалось петь весенние песни и др. Пограничный характер праздника В. проявлялся и в обрядах «перехода» в иную социальную группу. У словаков подросшие девочки впервые в этот день получали право появиться на улице в одежде взрослых девушек, сидеть среди них в костеле, гулять с парнями, участвовать в праздниках и посиделках, организуемых молодежью. В Болгарии в этот день девушки одалживали свои одежды подружке, недавно вышедшей замуж, чтобы поскорее последовать ее примеру.

Т.А. Агапкина

ВОЛК — одно из наиболее мифологизированных животных. В народной трактовке близок медведю и другим хищникам и тесно связан с собакой. Согласно легендам, черт слепил В. из глины или вытесал из дерева, но не смог его оживить. Хтонические свойства В. сближают его с гадами. Гады, вороны и галки появились на свет из стружек от выстроганного чертом волка. В. объединяется с нечистыми животными, не употребляемыми в пищу, характерным признаком которых является слепота или слепорожденность.

Определяющим в символике В. является признак «чужой». В. воспринимали как чужого, как посланца иного, потустороннего мира (как Божьего, так и загробного и демонического). Он может осмысляться и как инородец: например, стаю В. называют «ордой», в заговорах В. называют евреями. С В. связывают различные инородные тела: «волк» — название нароста на дереве или черной сердцевины в нем; наросты и опухоли на теле лечат волчьей костью или с помощью человека, съевшего волчатины. «Волчьей» символикой может наделяться каждая из участвующих в свадьбе сторон как чужая по отношению к противоположной. С В., ищущим себе добычи, символически соотносится и сам жених, добывающий себе невесту.

В. выступает как представитель потусторонних и демонических сил. Время разгула В., когда они рыщут стаями, совпадает с периодом разгула нечистой силы. В. знается с нечистью и нередко сам причисляется к ней. Неслучайно его отгоняли крестом и даже делали оконные рамы в форме креста, чтобы отпугнуть его от жилья. Чехи иносказательно называли черта волком. В В. может обращаться дьявол и ведьма. В. служит черту конем, и на нем часто ездит ведьма, кума черта. Южные славяне в облике В. представляли упыря — ходячего покойника, встающего по ночам из гроба. Иногда называли волком ходячего мертвеца-вампира. Считали, что покойник становится вампиром, если его мать во время беременности ела мясо животного, убитого волком.

Некоторые заговоры от В. говорят о том, что он посещает обитателей загробного мира: «На том свете был?» — «Был». — «Мертвые кусаются?» — «Нет». — «И ты не кусайся». Как и умерших, В. приглашали к рождественскому столу: «Волчок, волчок, сядь с нами сегодня пообедать, а если сегодня не придешь, то не приходи никогда». Поскольку В. так близок умершим, человек при встрече с ним старался и сам притвориться мертвым, чтобы В. его не тронул, отнесся к нему как к своему. А иногда, повстречавшись с В., призывали умерших, обращаясь к ним по имени, звали знакомого умершего охотника или называли имена трех своих предков, как бы прося у мертвых защиты от В.

В. - посредник между людьми и силами иного мира, поэтому в похищенной В. скотине видели жертву, предназначенную Богу. Лишать В. его добычи считали грехом. Верили, что если человек отнимет у В. чужую скотину, тот унесет у него его собственную. Рассказывают, как однажды св. Николай, хозяин волков, наставлял работника, вырвавшего барана из волчьих зубов: «Запомни, ни у кого нельзя отбирать того, что ему Господь Бог предназначил!» Отбитая у В. овца, побывав в волчьей пасти, сама покорно пойдет за ним, пока он ее не загрызет. Если хозяин пожалеет зарезать к празднику своего барана, то В. выполнит это за него: задерет этого барана. Похищение В. скотины воспринималось как жертва и сулило хозяину удачу. Болгары видели в краже В. овцы счастливый знак — верили, что овцы от этого будут хорошо ягниться и давать много молока.

Чаще всего покровителем В. и одновременно охранителем стад считают св. Георгия (Юрия, Егория). В той же роли выступают свв. Николай, Михаил, Мартин, Мина, Даниил, Савва, Лупп, Петр и Павел. Широко распространены былички о человеке, подслушавшем, как хозяин волков (св. Юрий, царь волков) назначает В. их будущую добычу.

Для защиты скота от В. соблюдают запреты на действия и работы, связанные с продуктами скотоводства (овечьей шерстью и пряжей, мясом скота, навозом), на ткацкие работы и пользование острыми предметами. Опасным считается и упоминать В. Поэтому для В. используют другие названия: рус. «зверь», «серый», «Кузьма», «лыкус», укр. «скаменник», «малий» и др. Чтобы В. не съел пасущийся скот, кладут в печь железо в день св. Николая, втыкают нож в стол, в порог или накрывают камень горшком со словами: «Моя коровка, моя кормилица надворная, сиди под горшком от волка, а ты, волк, гложи свои бока». При первом выгоне скота с той же целью замыкают замки, посыпают печным жаром порог конюшни. Для защиты от В. используют заговоры, обращенные к лешему, к святым — покровителям В., с тем чтобы они уняли «своих псов».

Глаз, сердце, зубы, когти, шерсть В. часто служат амулетами и лечебными средствами. Волчий зуб дают грызть ребенку, у которого прорезываются зубы. Хвост В. носят при себе от болезней. Нередко оберегом служит само упоминание или имя В. Так, о появившемся на свет теленке говорят: «Это не теленок, а волчонок». Повсеместно перебегающий дорогу или встретившийся в пути В. предвещает удачу и благополучие. Вой В. сулит голод, вой их под жильем — войну или мороз, осенью — дожди, а зимой — метель.

Лит.: Гура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997. С. 122–159.

А.В. Гура

ВОЛКОЛАК — человек-оборотень, с помощью колдовства превращающийся или превращаемый на определенный срок в волка. Принято считать, что имя волколак образовано сложением слов волк и южнославянского длака «шерсть, шкура».

Представления о В. наиболее полно сохранились в украинской, белорусской и польской традициях, где с В. связаны сюжеты многих быличек: колдун превращает участников свадьбы в волков; человека превращает в В. отвергнутая им девушка; злая теща (жена) превращает нелюбимого зятя (мужа) в В.; колдун превращается в В., чтобы причинять зло людям; муж-В. в урочный час превращается в волка и нападает на свою жену, которая позже опознает его, увидев у него в зубах клочок своего платья. Слово волколак в большинстве русских говоров не известно, но русские представления об оборотнях (см. Оборотничество) близки поверьям о В. У сербов имя вукодлак обозначает вампира, образ которого вобрал в себя основные признаки В. В болгарской традиции под волколаком также часто понимается вампир, но сохранились представления и о В. как о человеке-оборотне, и об убийстве охотником волка, под шкурой которого оказывается человек.

Согласно восточнославянским и польским поверьям, В. чаще всего имеет облик обычного волка, хотя некоторые особенности его внешнего вида и поведения выдают в нем оборотня: с точки зрения русских, на задних ногах у В. колени выступают вперед, как у человека, а не назад, как у волка; белорусы считают, что у него человеческая тень и он всегда бегает один, вне стаи. По украинским, белорусским и польским поверьям, у убитого В. под шкурой находят остатки истлевшей одежды, свадебные украшения, бусы.

В. могут стать колдуны и ведьмы. Иногда склонность к оборотничеству предопределена судьбой: украинцы считают, что В. - люди, зачатые накануне Пасхи, рожденные женщиной от связи с волком, а русские полагают, что это люди, проклятые родителями. По чешским поверьям, людей в волков обращает св. Николай, а по южнославянским — св. Юрий, который набрасывает на людей волчьи шкуры.

Восточные и западные славяне полагают, что, желая превратиться в В., человек должен перекувырнуться через осиновый пень, перекресток, воткнутые в землю ножи. В других случаях человека опоясывают заговоренным поясом или накидывают его со специальным проклятием, «замыкая» его в зверином облике. Согласно украинским, белорусским и польским быличкам, человек, превращающийся в В., должен раздеться донага или заменить свою одежду ветхой, рваной в знак приобщения к «иному» миру.

Возвращение В. облика человека происходит при исполнении тех же действий в обратном порядке: кувыркании через перекресток (пень, ножи), перешагивании через пояс. Вернуть человеческий облик можно, разорвав символические путы, которые удерживают человека в зверином состоянии. Украинцы и белорусы считают, что для этого нужно перепрыгнуть через ров или перелезть через забор. У В., превращающегося в человека, лопается пояс, слезает волчья шкура, и он становится человеком.

Восточные славяне и поляки верят, что колдун может превратить человека в В. на большой или малый срок, но не навсегда, обычно на семь лет, но если колдун умрет, человек останется В. на всю жизнь. В других случаях полагают, что колдун не может умереть, пока не освободит человека от этого заклятья.

Человек, обращенный в В. насильно, испытывает страх и отчаяние, не нападает на скот и людей. В. избегает настоящих волков и ищет случая, чтобы снова стать человеком. По другим представлениям, В. поступают в услужение к волкам и обязаны по их приказу нападать на скот. В. не может есть сырое мясо и пытается жарить его на углях, оставленных от пастушьих костров, вынужден питаться кореньями, лесными ягодами, воровать хлеб у жнецов и пастухов. По другим верованиям, В. питается сырым мясом, хотя с трудом к нему привыкает. По украинским и южнославянским верованиям, В. являются причиной солнечных и лунных затмений, т. к. поедают солнце и луну, о чем упоминается в сербской рукописи 1262 г.

Е.Е. Левкиевская

ВОЛОС, Велес — в славянской мифологии бог. В древнерусских источниках (начиная с договора русских с греками 907 г. в «Повести временных лет») выступает как «скотий бог» — покровитель домашних животных — и бог богатства. В договорах с греками В. соотнесен с золотом, тогда как другой постоянно упоминаемый наряду с ним бог — Перун — с оружием. В Киеве идол Перуна стоял на горе, а идол В., по-видимому, на Подоле (в нижней части города). В христианскую эпоху В. был заменен христианским покровителем скота св. Власием (сыграло роль и звуковое соответствие имен), а также Николой и Юрием (Георгием). Следы культа В. (чаще всего под видом почитания св. Власия) сохранились по всему Русскому Северу, где были известны и каменные идолы В., и легенда о святилище В. В новгородских и других севернорусских иконах, в молитвах св. Власию явственна связь его культа со скотом. Характерно также переплетение культа В. — Власия с почитанием медведя как хозяина животных. Называние Бояна «Велесовым внуком» в «Слове о полку Игореве» может отражать древнюю связь культа В. с обрядовыми песнями и поэзией. Связь В. с сельскохозяйственными культами очевидна из восточно-славянского обычая оставлять в дар божеству несжатыми несколько стеблей хлебных злаков — волотей, называемых «Волосовой бородкой». В своей языческой функции В. воспринимался позднейшей православной традицией (в той мере, в какой она его не ассимилировала, отождествив со св. Власием) как «лютый зверь», «черт», отсюда костромское еле — «леший, черт, нечистый», диалектные волосатик, волосень — «нечистый дух, черт»; это же позднейшее значение — «черт» известно и в родственном чеш. Велес — «злой дух, демон» (тексты XVI–XVII вв.).

Лит.: Иванов В.В., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974; Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982.

В.В. Иванов, В.Н. Топоров

ВОЛОСЫ — в народных представлениях средоточие жизненных сил человека. В магии отрезанные В. (как и ногти, пот, слюна и др.) воспринимались как заместитель (двойник) человека. Нередко отрезанные В. хранили, а затем клали в гроб, чтобы «на том свете дать отчет за каждый волос» (восточные славяне).

В. (как и шерсть) символизируют множество, богатство, изобилие, счастье. Русские во Владимирской губ. первое яйцо, снесенное курицей, катали трижды на голове старшего ребенка, приговаривая: «Курочка, курочка, снеси столько яичек, сколько у ребенка волосков!». Македонцы в Охриде, продав скотину, чесали деньгами свою бороду, заклиная: «Сколько волос в этой бороде, столько пусть будет благополучия и изобилия». Сербы касались монетой В. на голове и в бороде, «чтобы такими же были и всходы, и урожай». Поляки в районе Жешова в Сочельник взъерошивали В., повторяя: «Вяжись, жито, вяжись!». Словенцы в день св. Барбары приходили в дом и желали хозяину столько телят, свиней, жеребят, возов репы и т. д., сколько на голове В. Женщины на Смоленщине в Юрьев день срывали друг у друга в поле платки с головы и дергали за В., «чтобы у хозяина жито было густое и рослое, как В.».

Расчесывание В. ограничено целым рядом запретов. Сербки причесывались в понедельник, вторник и четверг, а украинки — во вторник, четверг и субботу. Строгий запрет касался пятницы; его соблюдали многие славяне, прежде всего русские. Сербы не расчесывали В. в этот день, «чтобы волки не резали скот». В Сербии (Шумадия, Поморавье) не чесали В. во время похорон, «чтобы не болела голова и не выпадали В.». В то же время в некоторые праздники расчесывание В. считалось обязательным. Девушки в западной Сербии и македонки в районе Скопья в Юрьев день расчесывали В. в ржаном поле, «чтобы иметь В. густые, как рожь, и быть здоровыми». На Витебщине пожилые крестьянки расчесывали В. на Пасху, «чтобы у них было столько внуков, сколько В. на голове».

В., выпавшие при расчесывании, нельзя было бросать: ведьмы могли из В. сделать «завой» с наговором (Черниговщина), вихрь мог подхватить, злой человек — наслать порчу и т. п., поэтому В. затыкали в щели, зарывали в землю, закапывали на перекрестке; клали под камень, сжигали (иногда, напротив, сжигать запрещалось). Полагали также, что, если В. оставлять на полу, выметать их и топтать, будет болеть голова, появятся ревматизм «волос» и др. болезни. Мытье В. также предусматривало подобные ограничения.

Стрижка В. регламентировалась в зависимости от возраста, пола и времени — дней недели и лунных фаз. Почти повсеместно ребенка не стригли до года или даже до семи лет, чтобы «не отрезать язык» ребенку, т. е. не задержать развитие речи (русские, белорусы), чтобы «не состричь ума» (словенцы). Для первой стрижки у восточных славян выбирали новолуние, «чтобы В. быстрее росли»; у болгар, лужичан — полнолуние, «чтобы на голове было полно В.». На Украине и в Белоруссии не стригли пастуха с Юрьева дня до Кузьмы и Демьяна (1/14.XI), иначе можно было ожидать болезней скота, плохого отела, нападения волков.

Состриженные В., как и выпавшие, не бросали, а зарывали в землю, клали под камень, прятали от птиц, относили к плодовому дереву, зарывали в муравейник (болгары), засовывали за плетень (украинцы).

Для стимулирования роста В. сербки клали выпавшие В. под каблук; хорваты первые состриженные В. ребенка клали под конек дома или за потолочную балку; словацкие девушки расчесывали В. в Страстной четверг под вербой и пели: «Верба, верба, дай мне В. длиной в три пояса!»; в Герцеговине на Рождество сербские девушки расчесывали В., сидя на бадняке и т. п.

В лечебных целях срезанные В. больных забивали в дверную притолоку осиновыми колышками, закладывали в дупло осины и т. п. При помощи В. можно было и наслать болезнь, для чего В. здорового человека закапывали на кладбище (словаки). Хорватские девушки верили, что смогут приворожить молодых людей, если незаметно подложат свои В. им в пищу, а словацкие парни носили за пазухой колечки В. своих избранниц, чтобы возбудить их любовь.

В обряде крестин В. ребенка закатывали в воск и бросали в купель: закружится комочек — «к житью», пойдет ко дну — «не к житью» (восточные славяне). В свадебном обряде совершались многочисленные ритуалы с В.: жениху крестообразно подпаливали В. на голове; поджигали несколько волосков с головы жениха и невесты, чтобы «злучить» (соединить) их (белорусы), и др. В погребальном обряде В. распускали, расплетали или не стригли в знак траура.

Непокрытые женские В., по народным представлениям, могут принести вред людям, хозяйству, урожаю; женщину без платка может утащить дворовой (Русский Север, Череповецкий уезд), съесть волк (поляки-гуралы), убить гром (русские); увидев ее, «солнце плачет» (украинцы Полтавщины); В. женщины, ходившей с непокрытой головой, после смерти превращаются в змей (болгары) и т. д. Распущенные В. считались характерным признаком женских персонажей нечистой силы — русалок, вил, самодив, ведьм.

Н.И. Толстой, В.В. Усачева

ВОЛХВЫ — в древнерусской традиции языческие жрецы, звездочеты, чародеи и предсказатели (ср. волхование, волшебство и т. п.). В древнерусских памятниках обличались как лжепророки: способностью предсказывать судьбу (смерть Вещего Олега и т. п.) наделяли волхвов бесы. «Повесть временных лет» (начало XII в.) описывает деяния В. в Ростовской земле и Белозерье во время голода 1071 г.: те обвинили в голоде «лучших жен» (знатных женщин), которые якобы прятали припасы, и магическим образом доставали из тел этих женщин «жито, либо рыбу, либо белку». Когда В., расправляясь с «лучшими женами», погубили много народу, воевода Ян Вышатич схватил их; во время допроса В. рассказали ему о творении человека из ветоши, которой Бог утирался в бане: дьявол сотворил человека, Бог же вложил в него душу, поэтому по смерти тело идет в землю, а душа — на небо (см. Антропогонические мифы). На вопрос воеводы, какому богу поклоняются В., те ответили — антихристу, что сидит в бездне (в этом рассказе усматривают влияние богомильской дуалистической ереси, согласно которой сатана, а не Бог является творцом материального мира). Ян грозил В. муками на этом и на том свете, те же отвечали, что воевода не может ничего им сделать, как о том поведали им их боги. Воевода обличил лживость их богов, велев пытать В., а затем повесить их на дубе — их трупы растерзал медведь.

«Повесть временных лет» описывает также «волхование» кудесника-шамана, которое видел некий новгородец, побывавший у чуди (финских племен севера Новгородчины). Кудесник стал созывать бесов в свою «храмину» и впал в транс (упал, оцепенев), но бесы побоялись явиться в «храмину», т. к. на новгородце был крест (ср. позднейшие народные обычаи снимать крест при гаданиях, произнесении заговоров и т. п.).

К летописной традиции восходит позднейшая книжная легенда — «Сказание о построении города Ярославля», где рассказывается о волхве — жреце идола Волоса в селении Медвежий угол (с оболонью для выгона скота — Волосовой логовиной). У идола горел неугасимый огонь — к нему был приставлен волхв, сам обреченный на сожжение, если огонь погаснет. При первом выгоне скота (у славян — весенний Юрьев день) Волосу приносили в жертву тельца и телицу. Жители Медвежьего угла клялись Волосом в верности князю Ярославу, но при появлении князя выпустили на него «лютого зверя» — медведя: Ярослав сразил зверя секирой (ср. медведя с секирой в гербе Ярославля) и построил на том месте церковь Ильи. Данные книжной легенды повлияли на историографические построения, связывающие языческих волхвов специально с культом Волоса, его зооморфными атрибутами (медведь, шерсть — волосатость) и т. п.

Поздние средневековые источники (Стоглав 1551 г. и др.) продолжают обвинять в бесовских действиях В. и кудесников, под каковыми подразумеваются уже чернокнижники, гадающие по «отреченным книгам» («Волховник» и т. п.), иногда — врачи-иностранцы. Таковым по Псковской летописи (1570) считался врач Елисей Бромелий — «лютый волхв», который был подослан немцами к Ивану Грозному и «на русских людей возложил царю свирепство, а к немцам на любовь преложи».

В книжных легендах (Мазуринский летописец, последняя четверть XVII в.) название р. Волхов связывается с именем старшего сына князя Словена, основателя Новгорода. Волхов был «бесоугодник и чародей»: приняв образ «лютого зверя» крокодила, он поселился на Волхове и пожирал или топил людей. Язычники нарекли его богом — Громом или Перуном: чародей поставил свой городок на Перыни (урочище на р. Волхов под Новгородом), где стоял идол Перуна. Когда Волхов был «удавлен» бесами, народ с плачем похоронил его под большим курганом; через три дня земля расступилась и поглотила тело крокодила вместе с курганом. В русском фольклоре волшебные свойства приписываются былинному Волху Всеславьевичу, прототипом которого считается полоцкий князь XI в. Всеслав, рожденный «от волхования».

Волхвами (волхитами, волшебниками и т. п.) в русской фольклорной традиции именовали знахарей, иногда — колдунов и колдуний.

В.Я. Петрухин

ВОРОН и ворона — в народных представлениях нечистые и зловещие птицы, как и другие представители семейства вороновых (галка, грач). В. - вещая птица. Он живет сто или триста лет и владеет тайнами: предсказывает смерть, нападение врагов, в былинах дает советы героям, в сказках указывает зарытый клад, в песнях приносит матери весть о гибели сына и т. п. Птицы этого семейства имеют черную окраску и противопоставляются кротким и святым птицам, особенно голубю, как зловещие (ср. рус. «каркать», «накаркать»), хищные и нечистые, что находит отражение в представлениях о птичьем облике душ людей, в народных легендах о всемирном потопе и т. д. С другой стороны, на противопоставлении белого (или пестрого) и черного (безобразного) оперения строится комизм ряда сказок о вороне.

В В. видят нечистую силу. Он черный оттого, что создан дьяволом. Облик В. может принимать черт. Души злых людей представляют в виде В. и ворон. Считают, что ведьму можно определить по черному В. на крыше ее дома. Согласно легенде, В. выпустили из ковчега, чтобы узнать о конце потопа, но он назад не вернулся. В наказание за это В., бывший белым, как снег, и кротким, как голубь, стал черным, кровожадным и обречен питаться падалью.

Хищность связывает в поверьях В. с волком. Существует примета: кто поет в лесу и увидит В., наткнется на волка. Карканье В. над стадом предвещает нападение волка на скот. По польской легенде, вороны и галки произошли из щепок, когда дьявол создавал волка, вытесывая его из дерева. В разных версиях сказочного сюжета «Братья-вороны» братья превращаются в В., ворон или волков. Как и других хищных птиц, убитого В. или ворону вешают в хлеву для отпугивания злых духов, которые мучают по ночам коней или коров.

О кровожадности В. свидетельствует его крик, передаваемый возгласом «кровь, кровь!». Чтобы ружье било без промаха, охотники смазывали его дуло кровью В. Мотив крови присутствует и в легенде о вороне: ворона хотела пить кровь, капавшую из ран распятого Христа, за что Бог проклял ее, отчего клюв ее по краям навеки получил кровавый цвет.

Для поверий о В. характерен мотив кражи. Человек станет вором, если съест сердце или мясо В. По одной легенде, В. или ворона уличает св. Петра в краже коней криком «украл!», по другой — вороной стала девка, обвинявшая своим криком Христа в краже. Считают, что ворона своим карканьем «крал! крал!» обличает вора или предсказывает кражу. О человеке, подозреваемом в воровстве, говорят: «Над ним ворона каркает».

Птицы семейства вороновых связаны со смертью и миром мертвых. Хтоническая символика В. представлена в арабском свидетельстве ал-Масуди († 956). Он описывает славянского идола в виде старца с посохом, которым тот извлекает из могил останки умерших. Под левой ногой его помещены изображения В. и других черных птиц. В похоронных причитаниях смерть залетает в окно черным В. Крик В. вблизи жилья предвещает скорую смерть. Во сне черный В. и каркающая ворона тоже сулят смерть.

В. обладает сокровищами и богатством. Он охраняет клады, спрятанные в земле. В белорусской сказке наследники в поисках денег раскапывают могилу скупой помещицы и обнаруживают В. на груди у покойницы, похороненной вместе с деньгами. В. клал деньги ей в рот, но людям не дал к ним прикоснуться. Верят, что в гнезде В. хранятся невидимые сокровища, что, насобирав много золота и серебра, В. золотит себе голову и хвост. Известно поверье о злом духе в облике черной птицы — вороны или грача, который крадет и носит своему хозяину богатство. В белорусской быличке белая ворона помогает ведьме отбирать молоко у чужих коров.

В сказках о животных, анекдотах и поговорках ворона — комический персонаж: на первый план выставляется ее глупость и хвастовство. Она хвалится перед орлом красотой своих детей и просит их не есть. Орел же, увидев самых безобразных из птиц, съедает именно воронят. Ворона меняет свои перья на белые (ср. выражение «белая ворона») и хочет смешаться с голубями, однако те ее прогоняют, но и стая ворон тоже не хочет принять ее назад. Так же и В., надевший лебединые или павлиньи перья, оказывается распознанным и опозоренным. Ворона ленива и нерасторопна (не случайно вороной называют разиню) и поэтому на птичьих выборах прозевала (проворонила) все начальственные должности (царя, губернатора и т. п.) и осталась не у дел. Карканье вороны, нашедшей лепешку навоза, комически обыгрывается в народных шутках.

Лит.: Сумцов Н.Ф. Ворон в народной словесности // Этнографическое обозрение. 1890. Кн. 4. № 1. С. 61–86; Гура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997. С. 530–542.

А.В. Гура

ВОСК — вещество, которому приписываются свойства оберега. Широко используется в народной медицине, магии и гаданиях, главным образом как «святое» вещество, противостоящее дьявольским силам (во многом благодаря тому, что из него изготовляли свечи).



Вотивы из воска в виде фигурок животных. Хорватия


В. как оберег применялся в различных сферах деятельности человека: для удачной охоты им покрывали пули; защищая клад, зарывали деньги вместе с восковым крестом; зашивали В. в одежду, чтобы уберечь пчел от ведьмы, и т. д. В. залепляли и отверстия (в стволе дерева, в роге животного), куда предварительно помещали иные вещества и предметы-обереги: ртуть, масло, ладан и проч. В Олонецкой губернии при первом выгоне скота использовали чашечки из В.: в них собирали шерстинки от каждой коровы, после чего прятали в потайное место и произносили заговор от порчи и потерь в стаде. Чтобы воспрепятствовать превращению умершего в «ходячего» покойника или вампира, поляки облепляли шею усопшего пятью шариками из В., украинцы возлагали на грудь покойному восковой крестик, а в руку вставляли свечу.

В народной медицине и профилактической магии известны амулеты из В. На Украине восковые шарики из свечи, освященной в Страстной четверг, носили как ожерелье от лихорадки. У белорусов существовали амулеты из В. в виде тех частей тела, которые предполагалось защитить от болезни. Южные славяне приносили в храм восковые изображения частей человеческого тела и животных. Женщины приносили «жабу» из В., изображавшую матку. Из В. делали такие фигурки, как «дом», «конь», «корова», «петух», «овца», «свинья», «мужское тело», «женское тело», «голова», «рука» и др. Желающий избавиться от болезни или иной беды дает обет в какой-либо праздник и затем каждый год в этот день приносит в церковь свечу и соответствующую фигурку из В. Если дом пострадал от грома, наводнения, приносят «дом»; тот, у кого болеют и дохнут кони, коровы и другой скот, оставляет «коня», «корову» и т. д. При болях по всему телу покупают и приносят «мужское» или «женское тело» и т. д.

Издревле известно литье растопленного воска в воду для распознавания болезни, местонахождения преступника, в гаданиях о жизни и смерти, о замужестве и т. п. Для определения причины болезни знахари выливали расплавленный воск в воду, а для исцеления лили растопленный воск и произносили заговор, например: «Как топится воск, так пусть растопится болезнь». Считалось также, что порча или болезнь «выливаются» вместе с воском. Предполагалось, что В. как «святое» вещество может рассказать правду о будущем. В Моравии знахарка, вытянув из воды застывшую массу воска левой рукой, говорила: «Скажи ты мне, воск, правдивую, святую правду-правдушку!» На святки (а у поляков — в день св. Андрея) особенно распространены девичьи гадания с В. о суженом: предсказания делаются по очертаниям застывшего В.

Лит.: Сержпутовский А.К. Бортничество в Белоруссии // Материалы по этнографии России. Пг., 1914. Т. 2.

А.А. Плотникова

ВОСКРЕСЕНЬЕ — день недели, противопоставленный остальным дням как праздник будням. В большинстве славянских языков и диалектов название этого дня (неделя) восходит к выражению со значением «не делать, не работать». В русском (из церковнославянского) воскресенье закреплена память о дне Воскресения Христова. По сербским верованиям, каждое В. — «малая Пасха». Вместе со средой, субботой, а в части языков и пятницей, В. образует серию «женских» дней; наделяется женской символикой и персонифицируется в образе св. Недели. Особая близость В. к пятнице объясняется христианским мотивом, связывающим день смерти и день воскресения из мертвых (по сербским представлениям, пятница — мать В.).

В народной традиции В. - сакральное время, посвященное Богу, «божий день». В В. ходили в церковь, к святым местам — источникам, деревьям, камням; считали этот день особенно благоприятным для магических способов лечения, предсказаний и т. п.

Повсеместно действовал запрет на хозяйственные и домашние работы в В., обычно вступавший в силу еще с субботы и снимавшийся лишь в понедельник после восхода солнца. Нарушение запрета считалось большим грехом. По хорватским верованиям, запрет вызван тем, что «у всех святых есть руки, а у Недели их нет, поэтому работать грех». Особенно строго запрещалось прядение и тканье; нельзя было в ночь на В. оставлять на виду инструмент и пряжу, т. к. считалось, что св. Неделя приходит ночью и жалуется, что не соблюдавшие запрета женщины «колют ее веретенами», «прядут ее волосы» и т. п. (восточные славяне). В сербском средневековом поучении содержится запрет кроить одежду в В.: «Если скроишь в воскресенье, толку не будет, в муках и страданиях износишь и изорвешь эту одежду». В Черногории избегали даже вдевать нитку в иголку, чтобы не испортить зрение. В В. женщинам запрещалось также стирать белье, расчесывать волосы, ибо это «сокращает жизнь мужьям» (Босния) или «лишает их волос» (украинцы), мыть голову. На Украине, в Купянском уезде (Харьковская губ.), считали большим грехом рубить что-нибудь топором, даже щепок нельзя было наколоть, а следовало их отламывать. Верили, что полено, отрубленное в В., через семь лет само загорится и сгорит. В западной Белоруссии не смели в В. даже выбрасывать пепел из печи, считая, что от этого могут появиться вши. Великим грехом считалось в В. точить ножи, т. к. это означает «перепиливать в аду цепь, на которой сидит Люцифер» (западная Белоруссия).

Вместе с тем в В. не запрещалось и даже предписывалось совершать некоторые ритуальные и символические виды работ, например первую пахоту, сев, первый выгон скота на пастбище, закладку нового дома и т. п. Не запрещалась также работа в пользу нуждающихся — вдов, сирот, больных (толока, моба и т. п.). Не считалась грехом и работа вынужденная, необходимая для спасения урожая, скота и т. п.

Украинцы Полтавщины старались именно в В. посадить курицу на яйца; лужичане считали, что в В. «хорошо отлучать теленка от вымени».

Положительная оценка В. отражена в верованиях о судьбе родившихся в этот день: они будут долго и счастливо жить (лужичане, поляки). В Польше считали, что родившийся в В. обладает даром видеть умерших и общаться с ними. Однако на Холмщине полагали в соответствии с этимологией, что такие люди бывают ленивыми. Сербы также считают их плохими работниками. По болгарским представлениям, родившийся в В. должен любить чтение, стать учителем или попом.

По украинским верованиям, в ночь под В. можно обезвредить ведьму, для чего следует подойти к глухой стене ее дома, обернуться, подуть, плюнуть три раза и «дать туда дулю».

Значительно реже встречается отрицательная оценка В.: по лужицким представлениям, заболевший в В. не поправится; поляки верят, что утопленники, обитающие в водоворотах, особенно активны в воскресный день.

В народном календаре к наиболее почитаемым В. относятся: Светлое воскресенье (Пасха), Фомино воскресенье, Троица, Прощеное воскресенье (см. Масленица), Вербное воскресенье. У сербов В. на «младой» неделе, т. е. в первую неделю новолуния, считается опасным, страшным днем, его боятся больше других, остерегаются даже месить хлеб. Белорусы в такой день стараются не пропустить церковную службу и особенно строго соблюдают запрет на работу, даже в лес по грибы не ходят, тогда как в другие В. могут и на сено поехать. Вместе с тем именно в этот день старались начать осеннюю пахоту (Горня Пчиня), заключить побратимство. Девушки в такое В. гадали о суженом.

Лит.: Веселовский А.Н. Опыты по истории христианской легенды // Журнал Министерства народного просвещения. СПб., 1876. Т. 184.

С.М. Толстая

ВРЕМЯ — одна из основных категорий (наряду с пространством) мифологической картины мира. Включает понятие природного и жизненного времени. Природное В. состоит из астрологических циклов — солнечных (год, сутки), лунных (см. Луна) и вегетативных (В. роста и созревания растений). Жизненное В. уподобляется природному, ср. русскую загадку: «Утром на четырех ногах, в полдень — на двух, вечером — на трех» (отгадка: человек в детстве, зрелом возрасте и в старости).

В народной традиции В. наделяется положительным или отрицательным значением. Положительное В. - это время жизни, отрицательное — время смерти, потустороннего мира, нечистой силы. Как и в пространстве, в понятии В. важны границы — полдень и полночь и соответствующие им точки годового и лунного циклов, которые считаются опасным и нечистым В. (ср. такие названия демонов, как полудница, ночница). Наибольшую опасность для людей представляет В. между полночью (зимним солнцестоянием) и рассветом (весной), которому в традиционном календаре соответствует период святок (от Рождества до Крещения) и масленицы. Это время разгула нечистой силы. Так же оценивается и время летнего солнцестояния (см. Иван Купала).

«Хорошее» В. приносит человеку здоровье, счастье, богатство, успех, «плохое» — болезнь, неудачу, нужду, горе. Одно и то же действие может быть успешным и благоприятным или неудачным и опасным в зависимости от того, в какое В. оно совершается. Этим объясняется обилие магических действий, гаданий, предсказаний, приуроченных к «первому дню», началу (года, весны и т. п.), к наиболее важным датам календаря. Для всякого дела старались выбрать «хорошее» В. - день недели, время дня; это было важнейшим условием успеха любого начинания (сева, жатвы, выгона и случки скота, закладки дома, сватовства и т. п.).

В. рождения может, по народным верованиям, определять весь жизненный путь человека, его судьбу. Родившийся в воскресенье у поляков считался счастливым, как и рожденный на восходе солнца. Родившимся в субботу у южных славян приписывалась способность видеть нечистую силу, вампиров, самодив. Родившемуся осенью не позволяли прививать плодовые деревья, для этого привлекали того, кто родился весной, когда все буйно растет. В Польше считались счастливыми дети, рожденные в четные числа.

Часто верили, что двоедушниками, планетниками, ведьмами, самоубийцами, упырями и т. п. становятся люди, рожденные в «такой час», в особую злую, неблагоприятную минуту, например в полночь или безлуние.

Жизненное В., по народным представлениям, образует замкнутый круг, обладающий сакральной и магической силой. Мотив «жития» человека, растения или предмета представлен в обрядах, хороводах, играх, загадках, заклинаниях и т. п. Магический прием «сжатия» В. применялся в гаданиях, где каждый день символизировал один из предстоящих месяцев или сезонов года, а также в обрядах по изготовлению обыденных предметов. Противоположный прием «растягивания» В. использовался при создании магических предметов, например скамеечки, с помощью которой можно было на Пасху или на Рождество в церкви распознать среди прихожан ведьму. Такую скамеечку в Прикарпатье начинали делать в Сочельник и занимались этим в течение года, ударяя топором по одному разу каждый день.

Обрядовое В. воспринимается как разрыв обыденного, земного времени и прорыв в сакральное (священное), вечное В. По характеру временной приуроченности различаются обряды календарного цикла, жизненного цикла и окказиональные, т. е. исполняемые по случаю (мора, болезни, засухи и т. п.). Обрядовое В. задает также временные границы, последовательность и ритм исполнения ритуалов (например, погребение в день смерти, на следующий день или на третий день; сроки соблюдения траура; поминки на 3, 9, 12, 40-й день и т. д.). Регламентировано В. заключения браков, исполнения песен (ср. запрет на пение в пост), заговоров (произнесение трижды, в определенное время суток), загадывания загадок (не позволялось это делать, когда появлялся приплод у скота) и т. п.

Не только обрядовая практика, но и повседневная бытовая и хозяйственная деятельность в традиционном обществе строго регламентирована во В.: хлев нельзя было строить, когда луна была на ущербе, в поле не работали в «градовые дни» (соблюдались запреты во избежание градобития), хозяева ничего не давали взаймы в день, когда отелилась корова, и т. п.

Народный календарь придавал непрерывному цикличному природному В. характер ритуальной системы (строгое чередование праздничных дней и будней, периодов поста и мясоеда, добрых и злых дней и т. п.). Наряду с христианским праздничным календарем у всех славян сохраняется ориентация на лунное В., а также архаические способы измерения суточного В. - по положению солнца, по тени от предметов, деревьев, людей; по положению звезд, поведению животных, птиц (особенно — по пению петухов), насекомых. Аналогичные способы применялись для определения годового В. По смещению солнечного луча на стенах дома польские гуралы определяли В. пахоты, сева: «Если солнце на восходе бросает луч на печь, то это Рождество, если же на притолоку двери, — значит, кончается март и начинается весна, пора пахать». Болгарские крестьяне ориентировались преимущественно на звезды: по их положению узнавали наилучшее В. для начала пахоты, сева, косьбы, уборки урожая, сбора меда и др. «Природное» В. определялось также по появлению листьев, всходам озимых, цветению растений, появлению тех или иных грибов и т. п.

Лит.: Толстая С.М. Мифология и аксиология времени в славянской народной культуре // Культура и история. Славянский мир. М., 1997. С. 62–79; Ее же. Время как инструмент магии: компрессия и растягивание времени в славянской народной традиции // Логический анализ языка. Язык и время. М., 1997. С. 28–35.

С.М. Толстая

ВСТРЕЧА — в славянских верованиях проявление судьбы. Связывается с понятием счастья, доли. Сербы говорят: «Счастья не обретешь, если не встретишь». Известны и русские поговорки типа: «Быть бы худу, да подкрасила (поправила) встреча». Впрочем, В. может иметь и отрицательные последствия, объясняемые действием нечистой силы, демонов, которых можно встретить на дороге или перекрестке.

Часто знак судьбы воплощает первый встречный, поэтому с ним сопряжены многочисленные приметы, предопределяющие события следующего года: поляки Силезии считают, что счастье приносит первая В. на Новый год с молодой особой; в Подгалье опасаются ранней В. на Рождество с человеком в кожухе, думая, что можно получить впоследствии язвы, и т. д. Широко распространен обычай выходить на дорогу, перекресток, к церкви, чтобы попросить в кумовья первого встречного: тогда в семье не будут умирать дети.

Случайные В. с различными людьми, животными и обрядовыми процессиями (похороны, свадьба) представляют собой «добрые» и «недобрые» для человека знаки. Традиционным является поверье о В. с человеком, несущим (везущим) что-либо полное или пустое: так, полные ведра, сосуд, корзина, воз, узлы, мешки и т. п. означают успех, удачу, а порожний воз, сосуд и др. — несчастье, неудачу, особенно для охотников, рыболовов. Встреча с мужчиной сулит успех всем, кто отправляется по делу, В. с женщиной, наоборот, — невезение. Белорусы и поляки после В. с женщиной не начинают никакой работы; весь день считается испорченным. Особенно опасной у многих славян считалась В. со старой женщиной: ей приписывали способность «сглазить», испортить предстоящее дело. У русских как плохое предзнаменование расценивалась также В. с кривым, калекой, у поляков — с рыжим, горбатым, с человеком, несущим топор или что-либо режущее, поскольку это предвещало травмы. У всех славян негативно оценивалась В. со священником или монахом: чтобы избежать плохих последствий, следовало вернуться домой или продолжить путь, но при этом плюнуть; сделать пальцами рога, показав в сторону от себя; бросить вслед священнику соломинку, шпильку, булавку и т. п. Напротив, счастливой считается В. с инородцем: евреем, цыганом, группой цыган, старой цыганкой.

При В. соблюдается определенный этикет. Наиболее распространен запрет раскрывать цели предстоящего дела, как и задавать вопрос: «Куда идешь?» и т. п. Обычно В. сопровождается приветствием или благопожеланием без упоминания о предмете, к которому оно относится. В дальнейшем разговоре также избегают темы, касающейся охоты, рыбной ловли, судебного разбирательства и т. д.

В. рассматривалась как знак судьбы в гаданиях, главным образом о замужестве. При этом имело значение имя встречного, его социальное положение, внешность, особенности характера и т. п. В Полесье, например, девушки на Рождество выбегали с первым блином на улицу и, встретив парня, спрашивали его имя, узнавая таким образом и имя будущего мужа.

При выносе покойника из дома родственники берут с собой пшеничный пирог или кусок холста, в который завернута восковая свеча и монета. Эти предметы называются «встречник», «первая встреча»; их дарят первому встречному, например для того, чтобы покойному простился его первый тяжкий грех. Получивший «первую встречу» считается счастливым: на «том свете» его будет первым встречать покойный, ограждая от «плохих путей» и постилая холст на пути к местам блаженства.

При В. участников обрядовой процессии с человеком посторонним совершались ритуальные действия для «приобщения» встречного к обряду, часто в принудительном порядке: в Рязанской губернии в последний день масленицы «горбуны» гнали всех встречных плетьми домой готовить к весне соху; в Болгарии девушки «пеперуги», призванные обеспечить дождь, окатывали каждого встречного водой и т. д.

Лит.: Плотникова А.А. От знака к ритуалу. Встреча // Исследования по славянскому фольклору и народной культуре. Oakland, California, 1997.

А А. Плотникова

ВТОРНИК — день недели, получающий у западных и восточных славян положительную, а у южных славян — отрицательную оценку.

В западно- и восточнославянской традиции во В. или в субботу было принято начинать пахоту, сев, жатву и другие хозяйственные работы. Нередко В. избирался днем сватовства (у белорусов) или свадьбы (у кашубов). У южных славян, напротив, В. считается самым неблагоприятным днем недели, то же часто на Карпатах. Его называют слабым, несчастным, тяжелым, считают, как и субботу, днем мертвых, поэтому во В. не начинают никаких дел. В Боснии и Македонии это объясняли тем, что во В. есть один очень опасный час, но никто не знает, какой именно. По В. и пятницам запрещалось стирать и вообще иметь дело с водой, т. к. это грозило градобитием (сербы, болгары). Однако заговариванием, колдовством и порчей предпочитали заниматься именно в этот день, особенно если это В. на ущербе месяца (Пожега). В районе Болевца во В. не справляли свадеб, не крестили детей, называли В. несчастливым днем; считали, что умерший во В. может вызвать («повторить») смерть в селе в следующий В. (ср. македонское вторник-повторник). В Хомолье во В. не отправлялись в путь, не переселялись в новый дом. В Шумадии избегали начинать или завершать работу во В., заключать сделки и особенно воздерживались от занятий с пчелами. Вторником называли неудачливого, беспомощного, глупого человека; словенцы говорили, что такой человек родился во В. Сербы приписывали поражение в Косовской битве в 1389 г. тому, что она произошла во В. Между тем в отдельных селах Косова В. считается благоприятным для начала сева и посадок.

В болгарской традиции В. имеет устойчивую отрицательную оценку. В Пловдивском крае замужние женщины остерегались в этот день стирать, мыть голову и т. п. из страха овдоветь, мужчины же старались не бриться по той же причине. Повсюду в Болгарии не начинали никакой работы: не сеяли во избежание неурожая, не сажали деревьев, чтобы они не оказались бесплодными. Если во В. рождался ягненок (теленок и т. п.), его закалывали, опасаясь, что он принесет несчастье всему стаду. Македонцы верили, что заболевший во В. не поправится; особенно боялись вторничной лихорадки.

В народном календаре есть несколько В., отмеченных специальными названиями и ритуалами. У славян-католиков масленичный В. - канун Великого поста, завершение и кульминация масленичных гуляний, забав, карнавала, магических танцев «на лен, коноплю, репу» и т. п. Во многих областях Сербии праздновали девятый В. от Рождества из страха перед болезнями и громом. В сербском народном календаре известны также Водный В. - на пасхальной неделе, Белый В. - на масленой или на троицкой неделе, Черный В. - после Юрьева дня, Песий В. - после Рождества или между Вознесением и днем св. Петра и Павла, Хромой В. - на второй неделе Великого поста, Великий — на Страстной неделе, молодой — в новолуние и др.

«Черный» вторник — в болгарском народном календаре — В. на Тодоровой неделе, первой неделе Великого поста. Считается первым и самым опасным из всех «дурных» В. Родившийся в этот день, по поверью, становился несчастным; о неудачнике говорят: «родился в черный вторник». В некоторых районах Болгарии этот день называется Сухой вторник и празднуется во избежание засухи. В Пиринском крае этот день назывался Куцый, Кривой или Плохой вторник: женщины не делали никакой ручной работы, предназначенной для мужчин, не шили, не вязали, чтобы не навредить скоту. В восточной Сербии этот день назывался Глухой вторник и праздновался из страха перед глухотой. В юго-восточной Сербии и смежных районах Македонии первая неделя поста называлась Луда (Безумная), а В. — Луд (Безумный) вторник — в этот день старались не работать из опасения сойти с ума. В Буджаке черными назывались три В.: на масленой, Тодоровой неделе и перед Юрьевым днем. Их праздновали «ради скота», не доили коров и овец.

В Польше (отчасти и на Украине) отмечался В. на пасхальной неделе: девушки обливали парней за то, что те обливали их накануне. В некоторых районах к этому дню был приурочен обряд «маик» или «гаик»: молодежь ходила по селу с украшенным деревцем, поздравляя хозяев с приходом «нового лета».

У восточных славян к значительным датам календаря может быть отнесен лишь В. на Фоминой неделе после Пасхи — Радуница, главный поминальный день в году. У белорусов на Пинщине известен еще В. после Троицы, называемый Лошадиной пасхой (Конскi вялiк-дзень): лошадей освобождали от работы, в конюшнях вешали свечи «за здоровье лошадей». Другие В. года отмечены преимущественно гаданиями и приметами.

С.М. Толстая

ВЫГОН СКОТА — обряд, призванный обеспечить благополучие скотины в течение лета. Исполнители В. с. — хозяева и пастух; в местах, где стадо вверяется пастуху на целое лето, его роль в ритуалах первого В. с. возрастает. Специфика весеннего В. с. связана с магией первого дня, когда особое значение имеют продуцирующие и охранительные действия.

В. с., как правило, приурочен ко дню св. Георгия (о. — слав.), см. Юрьев день, реже — к Пасхе, Благовещению. Некоторые дни считались опасными для первого В. с., например, среда, четверг и пятница перед Пасхой (з. — слав.), период между католическим и православным праздником Благовещения; дни недели, на которые приходились рождественские праздники, и др. Если В. с. не был приурочен к какому-либо календарному празднику, то его старались осуществить в «легкий день», т. е. счастливый, удачный день недели.

Запреты для пастухов и хозяев относятся как ко времени В. с., так и ко всему сезону летнего выпаса. У поляков по дороге на пастбище нельзя было петь, чтобы не возвращаться с плачем; опираться на пастушеские посохи и выпускать их из рук, иначе овцы захромают и будут теряться; нести вербовый прут метелкой вниз, чтобы не бесились коровы. У белорусов Виленской губернии хозяевам, передавшим свой скот пастуху, запрещалось оглядываться и смотреть по сторонам: им следовало идти домой быстрым шагом, чтобы скот с пастбища возвращался без потерь. На Русском Севере хозяйкам, выгнавшим коров, нельзя было ходить растрепанными и босыми, прикасаться к пастуху.

Ветки, прутья, которыми выгоняют в первый раз скотину на пастбище, имеют как апотропейную, так и продуцирующую функцию. Наиболее распространены ветки с «барашками», «сережками», главным образом вербовые, освященные в Вербное воскресенье, а также березовые. У южных славян часто употребляли также любую давшую листву зеленую ветку: она предохраняла скот от порчи, от нее скоту передавалась особая сила для размножения и роста. При выгоне скот били ветками, раскидывали их по дороге перед В. с., подкладывали под порог хлева, украшали ветками коров и т. д. Вербовую ветку часто оставляли на пастбище, чтобы она «пасла» коров в течение лета.

Для защиты скота использовали железные орудия, прежде всего колющие и режущие: нож, топор, косу, серп, ножницы и др., которые подкладывали под порог хлева, под жердь загона или втыкали в землю при выходе скота, реже чертили ими круг, волочили за собой, махали крест-накрест. Чтобы «замкнуть» пасти, зубы волкам, медведям, восточные славяне закрывали на ключ замок и прятали его где-либо до поздней осени или бросали в воду. В Полесье скот прогоняют через замок, который закрывают на ключ после перехода животного, сопровождая магические действия заклинаниями против диких зверей и нечистой силы. В горных районах Польши с теми же целями широко использовали цепь, которую связывали крестом, закрывали на замок, раскладывали в конце села и т. д.

Всем славянам в магической практике при В. с. известно употребление предметов из ткани (одежда, полотно, скатерть, полотенце, ленты и пр.) и составных частей ткацкого станка. Так, в Полесье корову перегоняли через скатерть, положенную перед порогом хлева, или полотенце, в котором святили хлеб на Пасху, которым связывали руки молодых во время венчания, и т. п. Использовались также предметы женской и мужской одежды: пояс, мужские штаны, фартук, платок, сорочка, вывернутый кожух и др. Под порог хлева, в воротах загона подкладывали нит, бердо, кросна для защиты скота от диких зверей и порчи, во избежание потери овец, для эффективности случки скота.

Сильным апотропейным средством при В. с. считалась соль. В разных славянских регионах ее подмешивали в корм скоту, сыпали коровам за уши, крупицу освященной соли клали в сумку пастуху и т. д. При В. с. использовался также специальный хлеб (бел. подпаска, укр. Юрий, болг. овчарник, кошара «загон»). Его давали пастуху в поле, он ел его сам и давал скоту, чтобы стадо хорошо паслось в течение лета. У восточных славян было принято обходить стадо с хлебом в руке или в сумке перед выгоном на пастбище. Ритуальное использование яйца при В. с. сопровождалось пожеланиями домашним животным быть такими же круглыми, тучными, гладкими. Яйцо подкладывали или закапывали под порог хлева, катили перед коровой, обкатывали вокруг стада, ударяли им по хребту каждого животного и т. д. В русских селах яйцо подкидывали вверх или перебрасывали через стадо: если оно не разбивалось, это сулило сохранность стада.

Вода в магических действиях и заклинаниях первого В. с. часто символизирует молоко дойного стада, В Полесье обливали корову водой при выходе из хлева и говорили: «Прибывай, молоко, как вода в колодце», у западных славян в день В. с. парни обливали водой пастушек, хозяева обливали пастухов и овец, девушки-скотницы обливали коров водой и пели: «Гоу, гоу, коровы идут, молоко под водой несут». С той же целью сербы восточной Хорватии гнали коров через проточную воду, а на Русском Севере после передачи коров пастуху хозяева шли за водой.

Угощение пастухов во многих местах превращалось в праздник по случаю первого В. с. Ритуальным кушаньем на пастбище была яичница, приготовленная из подаренных пастухам яиц (рус. выгонщина, выгонное). Особенным размахом отличались празднества по случаю В. с. у западных славян: у чехов во время еды все должны были прыгать и вертеться, домой стадо гнали с музыкой; в южной Чехии это было первое народное гулянье весной; в словацких областях угощение устраивали главный пастух или хозяева, заканчивалось оно музыкой, песнями и танцами.

Лит.: Журавлев А.Ф. Домашний скот в поверьях и магии восточных славян. Этнографические и этнолингвистические очерки. М., 1994; Плотникова А.А. Первый выгон скота в Полесье // Славянский и балканский фольклор. Этнолингвистическое изучение Полесья. М., 1995.

А.А. Плотникова

Г

ГАДАНИЕ — ритуал, направленный на установление контактов с потусторонними силами с целью получения информации о будущем. Исторические свидетельства о разных формах Г. встречаются уже в самых ранних источниках о славянах: например, Прокопий Кесарийский (VI в.) сообщал, что склавины и анты совершали Г. во время жертвоприношений языческим богам; о Г. по жребию перед началом ответственных предприятий говорится в сочинении Константина Багрянородного (X в.), а также в Хронике Титмара (XI в.). Многообразные способы Г. упоминаются в западнославянских актах судебных процессов XIV–XVII веков о ворожбе и колдовстве: гадающие бросали кости или бобы, лили в воду воск или олово, определяли судьбу по виду внутренностей забитых домашних животных; гадали по тени, по случайным встречам, по текстам Псалтыри и т. п.

Считалось, что для угадывания будущего необходимо было посредничество духов умерших или персонажей нечистой силы, поэтому сами Г. осмыслялись как дело нечистое, грешное и опасное. В чешских средневековых источниках сохранились запреты «вызывать умерших» для предсказаний судьбы. Приговорные формулы, призывающие нечистую силу явиться и открыть будущее, широко распространены в севернорусских гадательных ритуалах: перед началом Г. в Костромском крае принято было «созывать нехороших» или «прикликивать чертовщину»: «Черти, лешие, бесы, дьяволы, приходите ворожить!» или «Лешие лесные, болотные, полевые, все черти-бесенята, идите все сюда, скажите, в чем моя судьба?» Чтобы вступить в контакт с потусторонними силами, люди снимали с себя нательные кресты и пояса, развязывали все узлы на одежде, девушки расплетали косы, выходили из дома не перекрестясь, шли к месту Г. тайком ото всех; молча, босиком или в одной рубашке; гадали зажмурившись или прикрыв лицо платком. Вместе с тем предпринимались защитные меры против демонической рати: вокруг себя очерчивали круг лучиной, кочергой, ножом, надевали на голову глиняный горшок, держали друг друга за мизинцы рук.



Гадание по зажженному кольцу из конопляного волокна. Болгария


Для Г. избирались особые «нечистые» места, где, по поверьям, появлялись души умерших или демонические существа: заброшенные дома, нежилые помещения (бани, овины, хлев, подвал, чердак, сени), а также места, осмысляемые как пограничное пространство между «своим» и «чужим» мирами: печь, порог, внешний угол дома, забор, ворота, источники, проруби, колодцы, перекрестки, межи, кладбища и т. п. Время, считавшееся благоприятным для Г., тоже характеризовалось как переломное, как пограничный период, когда открыта граница между «тем» и этим светом: основная масса Г. приурочена к святочному периоду (когда особым образом активизируется нечистая сила); подходящими для гадательных ритуалов считались также предрождественские даты — дни свв. Екатерины, Андрея, Варвары, Николая, Люции. В весенне-летнем цикле обрядов Г. приходятся на Юрьев день, Пасху, Троицу, Иванов день. Помимо календарных известны также более редкие формы Г. во время свадьбы, крестин, поминок, а также при дожинках и переезде в новый дом.

Содержанием и целью большинства Г. было стремление получить ответы на вопросы о жизни-смерти, о здоровье членов семьи, погоде и урожае, приплоде скота и домашней птицы, о судьбе отсутствующих родственников; о причинах и исходе болезни; о том, приживется ли купленный скот; где и когда строить новый дом и т. п. Однако наиболее популярной можно признать группу матримониальных Г.: молодежь гадала о замужестве (женитьбе), об имени будущего супруга, его внешнем виде, возрасте, профессии, материальном положении, о том, сколько будет детей в браке, кто из супругов дольше проживет и т. п.

В основе многообразных способов Г. лежит универсальное верование о том, что при соблюдении определенных условий человек может с помощью духов получить знаки своей будущей судьбы, которые он должен суметь правильно истолковать. Такими знаками могли быть: сновидения, вещие звуки, произнесенные кем-то слова, отражение на гладкой поверхности, очертания тени, форма растопленного воска или олова, поведение животных, состояние свежих или увядших растений, четное или нечетное количество «гадательных» предметов и т. п. Гадательный ритуал включает три этапа: подготовительные действия, получение вещего знака и его толкование. Например, для того чтобы приснился вещий сон, девушка клала под подушку или под кровать прутья от веника, (либо ключ и замок, гребень, зеркало, пояс или другие предметы); ставила чашку с водой, осыпала кровать зерном; произносила магический приговор, подметала пол от порога к углу дома и т. п.

Значительная часть типов Г. связана с толкованием звуков: гадающие «ходили слушать» на перекрестки, к проруби, к колодцу, выходили на порог дома; лай собаки указывал, с какой стороны прибудет жених, колокольный звон или стук топора сулили беду и смерть, музыка — свадьбу, топот коня или скрип телеги — дальнюю дорогу и т. п. Гадали не только по случайно доносившимся звукам, но и провоцировали их сами: стучали по забору, воротам, стенам хлева, окликали домашних животных: их отклик считался добрым предзнаменованием.

Важную роль в Г. по жребию играла символика предметов: в горшке или под блюдом гадающие размещали хлеб, зерно (символы богатства и благополучия); уголь, золу (символы болезни и печали); кольцо, венок, ветку (символы замужества). В этих коллективных Г. ведущий наугад выбирал один из предметов для того, кому загадывалась судьба. Часто гадали по поведению домашних животных и насекомых: девушки бегали к овечьему загону, пытаясь в темноте нащупать первую попавшуюся овцу, — если попадалась белая, то жених будет блондином, если черная, то чернявым; вносили в дом курицу, петуха либо впускали собаку и клали перед ними целый ряд специально испеченных булочек, принадлежащих каждой из гадающих девушек: чей хлеб схватит животное прежде всего, та из девушек первой выйдет замуж. О нраве будущего мужа, о приплоде скота, погоде на следующий год гадали по поведению паука, тараканов, муравьев, божьей коровки.

Лит.: Виноградова Л.Н. Девичьи гадания о замужестве в цикле славянской календарной обрядности // Славянский и балканский фольклор: обряд, текст. М., 1981. С. 13–43; Виноградова Л.Н. Гадания по звукам // Мир звучащий и молчащий: Семиотика звука и речи в традиционной культуре славян. М., 1999. С. 311–319; Смирнов В. Народные гадания Костромского края: Очерк и тексты // Четвертый этнографический сборник. Кострома, 1927; Токарев С.А. Приметы и гадания // Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы: Исторические корни и развитие обычаев. М., 1983. С, 55–66.

Л.Н. Виноградова

ГАДЫ — особый класс животных, нечистых хтонических существ, включающий в народном представлении прежде всего змей, лягушек и других пресмыкающихся и земноводных, но также и насекомых, мышей, змееподобных рыб, червей и гусениц. Для наименования этих животных используются названия «гады», «щур», «погань», «нечисть» и др.

Близость змей и насекомых проявляется в одинаковых способах их изгнания; общих оберегах от укусов; в сходном применении настоев из змеи, блох, клопов в народной медицине; в ритуальном убиении, а иногда и похоронах ужа, гадюки, ящерицы, жабы, рака, медведки, блохи, вши или паука с целью вызывания дождя. «Гадом», «гадиной» или же «поганью», «поганкой» и т. п. называют также мышей или собирательно мышей, крыс и лягушек. Многие табуистические (заместительные) названия ласки связывают ее со змеей, червем, мышью, крысой. Из рыб к Г. относятся змеевидные вьюны, угри, миноги, которых называют «слепой гадиной» или «змеевым братом». Полагают, что они спариваются со змеями, и считают их змеями в девятом или в двенадцатом поколении.

В некоторых славянских диалектах «гадом» или «гадиной» называют и птиц, чаще домашнюю птицу. Близость их проявляется и в поверьях: ласточки и лягушки, воробьи и мыши или жаворонки и мыши могут взаимно превращаться друг в друга; птицы, насекомые и змеи уходят зимой в ирий; змеи, насекомые и некоторые птицы (жаворонок, перепелка) прячутся на зиму в землю; птицы (желна, ласточка, удод), змея, черепаха или еж являются обладателями «разрыв-травы»; змеи и птицы (ворон, дрозд, орел) владеют особым камнем, делающим человека невидимым или способным видеть клады и понимать язык животных; уж «играет» с кукушкой; в легендах кукушка, ласточка и змея — три обращенные сестры Лазаря, кукушка — жена мужа-ужа, а соловей и лягушка — их дети и т. д. Поверья, связывающие змею с петухом или курицей, в значительной степени восходят к образу василиска. Так, из петушиного яйца или яйца черной курицы появляется на свет змееныш-домовой (см. Дух-обогатитель).

Г. тесно связаны с демоническими персонажами. Так, любая змея, уж, полоз, лягушка или карп по истечении определенного возраста и при определенных условиях становятся летающим змеем. С другой стороны, из убитого летающего змея или развеянного пепла сожженного змея, по поверьям, зародились змеи, ящерицы и мыши. Змея (уж) и ласка часто выступают в роли домового.

Г. присущ ряд общих признаков. Это в основном животные, связанные с подземным миром: они обитают в земле, а потому часто слепы, в норе, в подполье или под порогом дома, уходят на зимовье в землю и появляются из нее (змеи, черви, мыши, ласка, многие насекомые, некоторые птицы). Они обладают подземными кладами (змеи, ласка, ворон). С землей связано и их происхождение: блохи и вши произошли из горсти земли, пыли, праха, пепла; жабы — из грязи, жаворонок — из комочка земли, близкий Г. волк — из глины. Они связаны с душой предка — «пращура» (змея, лягушка, ящерица, волк). Это нечистые, часто дьявольские создания (ср. легенды о сотворении дьяволом змеи, волка). Большинство из них ядовиты (змея, жаба, ласка, угорь).

А.В. Гура

ГЕНИТАЛИИ — мужские и женские детородные части тела, оказывающие, по народным представлениям, отталкивающее воздействие на нечистую силу, а также провоцирующие плодородие и изобилие и имеющие целительные свойства.

В качестве апотропея Г. широко использовались в магической практике. У сербов мать, защищая своего ребенка от сглаза и колдовства, прикасалась рукой к своей вульве, а затем той же рукой гладила ребенка по лицу и голове, произнося заклинание: «Я тебя родила, я тебя и выкормила» и прикасалась тремя пальцами к земле (Гружа, Шумадия). В западной Сербии (Драгачево), чтобы предотвратить градобитие, хозяйка выходила навстречу туче, где, по поверью, обитала хала, и задирала свой подол, обнажая вульву, и кричала: «Беги, чудо, от чуда чудного! Вы не можете быть рядом!» или «Не иди, змеюка, на змеюку! Эта моя змеюка достаточно таких проглотила!» Подобные действия совершали и болгарки.

У черногорцев сходные приемы применялись для отражения вражеского натиска. Одна из женщин поднималась на возвышение, задирала платье и, похлопывая по Г., выкрикивала бранные слова, бросая вызов противнику (см. Брань). Стрелять при этом в женщину считалось позором. Обычай дразнить противника подобным образом был зафиксирован в начале XVII в. у русских голландским путешественником Исааком Массой: под Кромами в стане Самозванца «на гору часто выходила потаскуха в чем мать родила, которая пела поносные песни о московских воеводах и много другого, о чем непристойно рассказывать».

Г. как средство вызывания плодородия использовались русскими из Вологодского края. Для того чтобы скотина была «непраздной», нужно вырвать из вульвы волосок, запечь его в хлеб и дать скотине. В Добрудже хозяин, подготавливая телегу и семена для первого сева, должен был держаться за фаллос, чтобы тем самым добиться хорошего урожая. По представлениям сербов Косова Поля, фаллос связан с ралом. Чтобы избавиться от импотенции, молодому мужу следовало пойти в поле, найти там рало и разобрать его или отправиться ночью в поле на место, где оставлено рало, и вставить свой фаллос в отверстие на грядиле. Этим снималась порча, наведенная дурным глазом.

В закарпатском свадебном обряде новобрачная сажала на колени двухлетнего мальчика и гладила его тестикулы, «чтобы у нее рождались мальчики». По южнославянским представлениям, тестикулы способны отвести неудачу или беду: если, выйдя утром из дома, человек встретит попа, что предвещает несчастье, он должен схватиться за свои тестикулы и почесать их, чтобы отстранить неприятности.

Названия Г. в славянских и индоевропейских языках часто «птичьего» происхождения, что связано с древними представлениями о самих Г. Ряд функционально сходных предметов, в том числе и предметов домашней утвари, как, например, ступа с пестом, замок и ключ и т. п., символизируют в народном восприятии вульву и фаллос, а их действие — коитус.

Н.И. Толстой

ГЕОРГИЙ (Георгий Победоносец, Егорий, Юрий) — один из самых чтимых у славян святых, покровитель Москвы и русского государства. Дни его памяти 23.IV/6.V — «Юрий вешний», 3/16.XI — «Юрий осенний». В народной культуре св. Г. - защитник скота, волчий пастырь.

Св. Г. творил чудеса и добрые дела, одно из которых через апокрифическую литературу стало широко известно: он победил змия и попрал его конем. Этот мотив запечатлен иконографией и воспринят народной традицией. В народном сознании сосуществуют два образа св. Г.: один из них приближен к церковному культу св. Г. - змееборца и христолюбивого воина, другой — отражает культ скотовода и землепашца, хозяина земли, покровителя скота, открывающего весеннюю пору полевых работ. Так, в народных легендах и духовных стихах воспеваются подвиги святого воина Егория (Георгия), устоявшего перед пытками и посулами «царища Демьянища (Диоклетианища)» и поразившего «люту змию, люту огненну». Мотив победы св. Г. известен в устной поэзии восточных и западных славян. У поляков св. Ежи сражается с «вавельским смоком» (змеем из краковского замка). Русский духовный стих, также следуя иконописному канону, причисляет к змееборцам и Федора Тирона, которого восточно- и южнославянская традиция тоже представляет всадником и защитником скота.

Другой народный образ св. Г. связан с началом весны, с земледелием и скотоводством, с первым выгоном скота, который у восточных и части южных славян, а также в восточной Польше часто бывает на Юрьев день. В русских (костромских, тверских) юрьевских песнях обращаются к св. Г. и св. Макарию: «Егорий ты наш храбрый, / Макарий преподобный! / Ты спаси нашу скотину / в поле и за полем, / в лесу и за лесом, / под светлым месяцем, / под красным солнышком, / от волка хищного, / от медведя лютого, / от зверя лукавого»; в сходных хорватских песнях св. Г. приезжает на «зеленом», т. е. сером в яблоках, коне: «Доброе утро, дорогие хозяева! Вот к вам приехал зеленый Юрий на зеленом коне, зеленый, как травушка, росистый, как роса. Привез жита колос и от Бога добрую весть». У хорватов и словенцев в обходе дворов с юрьевскими песнями главная фигура — «Зеленый Юрий» (подробнее см. в ст. Юрьев день). В тех же хорватских песнях в день св. Г. иногда присутствует мотив змееборчества и похищения змеем девицы. Словенцы водили Зеленого Юрия или «Весника» и пели: «Зеленого Юрия водим, масло и яйца просим, Бабу Ягу прогоняем, весну рассыпаем». В Штирии словенцы пели: «Святой Юрий, у тебя есть ключ, отвори нам небесный свет!» и при этом деревянным ключом ковыряли землю. В центральной Белоруссии при обходах на Юрьев день «будили» св. Е: «Юры, уставай рана, / адмыкай зямлю, / выпускай расу, / на цеплае лета, / на буйнае жыта, / на ядранiстае, на каласiтае!», а пасхальные «волочебники» просили Юрия «пустить росу на всю весну и все лето». В восточной Моравии в «Смертное» воскресенье (предпоследнее перед Пасхой) молодежь распевала: «Смертное воскресенье, куда ты дело ключ?» — «Я дало его, дало святому Юрию, чтобы он нам открыл двери рая, чтобы Юрий отомкнул поле, чтобы росла трава, трава зеленая». Для болгарских и восточно-сербских юрьевских песен характерен мотив подковывания коня и объезда полей: «Св. Г. подковывает коня серебром и золотом. Направился св. Г. рано утром на Юрьев день объезжать зеленые поля, зеленые поля, росистые луга».

Св. Г. в славянском фольклоре — повелитель змей (он казнил нечестного пастуха, повелев змее его ужалить), но еще более св. Г. известен как хозяин волков. Согласно русской легенде, имеющей параллели у сербов в Боснии, в Славонии и у болгар, один пастух, заметив примятую траву под дубом, залез на него, чтобы узнать, что на этом месте происходит. Он увидел, как скачет верхом св. Г. и за ним бежит множество волков. Остановившись у дуба, св. Г. стал рассылать волков в разные стороны, указывая им, чем пропитаться, и под конец, когда притащился старый хромой волк и спросил, кого ему есть, указал на того, кто «на дубу сидит». Через два дня пастух слез с дерева и был съеден хромым волком. Ср. русский обряд: старший в семье перед выгоном скота ходил на луг до зари «выкликать волка»: «Волк, волк, скажи, какую животину облюбуешь, на какую от Егория тебе наказ вышел?» Потом хватал в овчарне первую попавшуюся овцу и закалывал ее — в поле кидали ноги и голову. Ср. русскую поговорку: «Что у волка в зубах, то Егорий дал». В то же время забайкальские старообрядцы считали, что «Егорий Храбрый… от волков скот оберегал». В Приангарье Егорий Храбрый почитался как покровитель лошадей, в его день на лошадях не работали. В Пиринской Македонии (Петрич) полагали, что св. Г. - повелитель весеннего дождя и грома: вместе с пророком Ильей он разъезжал на коне по небу и от этого слышался гром. В селах Пловдива воспринимали св. Г. как хозяина и «держателя» всех вод: он убил змея, чтобы дать людям воду.

Лит.: Кирпичников А. Св. Георгий и Егорий Храбрый: исследование литературной истории христианской легенды. СПб., 1879; Рыстенко А.В. Легенда о св. Георгии и драконе в византийской и славянорусской литературах. Одесса, 1909; Пропп В.Я. Змееборство Георгия в свете фольклора // Фольклор и этнография Русского Севера. Л., 1973.

Н.И. Толстой

ГЛАЗА — орган зрения, при помощи которого, по народным представлениям, можно воздействовать на окружающий мир и людей (главным образом отрицательно — см. Сглаз, порча). Г. соотносятся с внутренним миром человека, они часто считаются вместилищем души; по некоторым польским поверьям, в момент смерти душа выходит из тела через Г. Аномалии Г. (косоглазие, сросшиеся брови, длинные веки, отсутствие ресниц, краснота, перевернутое отражение в зрачке и др.), подобно другим телесным недостаткам, трактуются как знак принадлежности человека к демоническому миру. Согласно популярному представлению, «четырехглазая» собака (имеющая черные круги под Г.) способна видеть мертвых и отпугивать нечистую силу. В народной аксиологии Г. наделяются высшей оценкой (ср. «беречь как зеницу ока»); в народной медицине существуют разнообразные магические способы предупреждения и лечения глазных болезней; ради здоровья Г. соблюдаются табу на работу в определенные праздники (например, у южных славян в Видов день, 15/28 июня) или на отдельные виды работ. Слепота считается наказанием, посылаемым за большие грехи.

Засорение глаз как наказание за нарушение табу на шитье и прядение в пятницу и во многие праздники — известный мотив в славянской мифологии. По широко распространенным верованиям, от этих действий засоряются и колются Г. св. Параскевы Пятницы; виновной в этом «матушка Прасковея» засорит глаза куделью. По верованиям восточных славян, от прядения и шитья в запрещенные дни засоряются на том свете глаза предков-родителей. Во многих случаях запрет налагается и на другие действия: нельзя белить стены — «замажешь родителям очи», нельзя выгребать золу из печи — засыплешь Г. умершим, выливать воду во двор — «мертвым очи зальешь»; мочиться в воду — «все равно, что матери в глаза». Тульские и псковские крестьяне на Троицу ходили на кладбище обметать могилы — «глаза у родителей прочищать»; южные славяне жгли на могилах свечи, чтобы покойникам «там было видно».

С апотропейными целями применялось завязывание и замазывание глаз. У русских Забайкалья сеятель в поле завязывал себе Г. и произносил: «Как я не вижу белого света, так пусть птицы не видят моих семян». Македонцы в «мышиные дни» замазывали дыры в стенах и говорили, что замазывают глаза мышам, а в «волчьи дни» так же «замазывали Г. волкам».

Открытые Г. покойника часто трактуются как предвестие еще одной смерти (он «высматривает» нового покойника).

Лит.: Толстой Н.И. Глаза и зрение покойников // Толстой Н.И. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М., 1995. С. 185–205.

Н.И. Толстой

ГЛУХОТА, глухой — признак, в народной культуре приписываемый нечистым духам, грешникам. Г. наряду с другими физическими уродствами воспринималась как Божье наказание за грехи, как результат родительского проклятия или свидетельство неправедности человека. С глухим человеком избегали дружить и родниться, заключать торговые сделки, вместе отправляться в путь; глухие люди по возможности не допускались к выполнению ритуальных функций. Глухому возбранялось быть крестным, сватом, участвовать в обрядовых обходах кукеров и колядников, а женщине — быть свахой, повитухой, крестной и др. Иногда они подвергались почти полной изоляции.

Признак Г. ассоциировался с миром мертвых. Неслышание умершими всего того, что происходит на «этом свете», — один из главных мотивов славянских похоронных причитаний, ср.: «Дорогой татулечка, забивают твою хатку темную, а ты и не слышишь» и т. п. Г. метафорически соотносилась с такими понятиями, как тишина, немота, запустение: «Пойду я в хатку — хатка немая, гукну в хатку — хатка глухая».

Связь Г. с «тем светом» прослеживается в поверьях, относящихся к покойному. В Карпатах считали, что умерший слышит все происходящее вокруг него до тех пор, пока находится в своем доме, и теряет эту способность, когда его выносят оттуда. Об этом же свидетельствует и распространенное в Карпатах выражение «глухой ангел», применяемое по отношению к ребенку, умершему некрещеным, т. е. к тому, кто не завершил окончательного перехода в «этот мир» и не воспринял Слова Божьего.

Признак «глухой» приписывался некоторым демоническим персонажам, например лешему. На Украине «глухой веткой» называли густую еловую ветку, в которой обитала нечистая сила. Глухота рассматривалась и как следствие неблагоприятного воздействия на человека хтонических существ и гадов. Так, согласно южнославянским поверьям, человек мог оглохнуть, если услышит писк убитой им саламандры или лягушки.

«Глухое время». Понятие «глухой» прилагалось и ко времени. «Глува доба», т. е. «глухое время» — так назывался у сербов период около полночи или от полночи до первых петухов, самое опасное время суток, когда на земле властвует нечистая сила и человеку лучше не покидать дома. Болгары считали, что в «глухое время» накануне Юрьева дня ведьмы сбрасывают (крадут) луну с неба и доят ее, как корову. На третий день после рождения ребенка, по верованиям болгар, ночью, в «глухую пору», к нему приходят орисницы, чтобы определить его будущую судьбу. В «глухое время» некрещеные младенцы, превратившиеся в птенцов (нави), нападают на людей (особенно рожениц) и скот; в это время по земле ходят и другие покойники.

В «глухое время» совершались тайные магические обряды: в частности, у южных славян в этот период ночи происходило опахивание села близнецами. В «глухую пору» люди шли на кладбище, раскапывали там могилы вампиров и протыкали их колом, чтобы они не «ходили» и не вредили людям. В «глухую пору» беременные женщины и роженицы старались не покидать дома, чтобы нечистая сила не могла навредить им и плоду или новорожденному.

У восточных славян тот же период ночи носил аналогичные названия «глухая ночь», «глупая ночь», «глупица». Это было время, когда надо было остерегаться нечистой силы и когда могли происходить всякие необычные события. Так, в канун летнего Иванова дня в «глухую ночь» расцветал папоротник. В это же время в обычные дни людям запрещалось смотреть в воду или в зеркало, поскольку считалось, что вместо своего отражения человек увидит там дьявольский лик и испугается. Если человек вынужден отправиться в путь в «глухую» ночь, белорусы советовали ему взять с собой петуха, чтобы тот мог своим криком отпугивать нечистую силу.

Лит.: Тарасьев А.В. Откуда у сербов «Глувна» и «Мироносна» неделя? // Philologia Slavica. К 70-летию академика Н.И. Толстого. М., 1993.

Т.А. Агапкина

ГОЛОВА — часть тела, которая ассоциировалась с верхом, главенством, интеллектуальными способностями человека, рассматривалась как средоточие жизненной силы, вместилище души и ума.

Согласно космогоническим представлениям, изложенным в стихе о Голубиной книге, вышний мир «зачался» от Г. Бога: «А и белой свет — от лица Божья, / Со(л)нцо праведно — от очей его, / Светел месяц — от темичка, / Темная ночь — от затылечка, / Заря утрення и вечерняя — от бровей Божьих, / Часты звезды — от кудрей Божьих!» (Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М., 1977. С. 211). В том же стихе сообщается, что «у нас в земле цари пошли — / От святой главы от Адамовой» (Стихи духовные. М., 1991. С. 33). В апокрифах и иконографии особое внимание уделяется Г. (или черепу) Адама (она изображается у ног распятого Христа, обсуждаются ее гигантские размеры), а также усекновенной главе Иоанна Предтечи.

По украинским и польским поверьям, вампир показывался иногда в виде человека, несущего свою Г. под мышкой. Согласно легендарно-апокрифическим сказаниям, известным в России с XVI в., некоторые русские святые носили в руках свою отрубленную Г. (Меркурий Смоленский, Иоанн Казанский, игумен Псково-Печерского монастыря Корнилий). В житии Михаила Черниговского рассказывается о том, что его отсеченная Г. продолжала говорить. В русских сказках отрубленная Г. прирастает к телу по приказанию героя; золотая Г. плавает в озере и от взгляда на нее беременеют; ведьма снимает с себя Г. и чешет волосы.

У чертей, колдунов, лобасты, шуликунов и др. Г. украшена рожками либо деформирована — вытянута кверху и заострена или очень велика, лысая или, наоборот, взлохмаченная. По болгарским поверьям, у вампира огромные Г. и зубы. Чтобы уничтожить вампира, у всех славян разрывали его могилу, отрубали Г. и клали ее между ногами лицом книзу. Аналогичным образом на Карпатах и в Польше отрубали Г. двоедушнику и поворачивали тело ногами туда, где была Г.

В языке, поверьях и обрядах Г. устойчиво ассоциировалась с горшком. В русских и украинских быличках девушки при гадании или общении с нечистой силой надевают себе на Г. горшки, а бес пытается оторвать им Г., но вместо этого только разбивает горшки. По белорусским поверьям, охотник, чтобы стать отличным стрелком, проходит посвящение на перекрестке перед толпой чудовищ; у последнего из них Г. покрыта огромным горшком; чудовище снимает этот горшок со своей Г. и надевает на Г. охотника.

У восточных и западных славян дом закладывали «на чью-либо голову», т. е. на смерть человека или животных, которые от этого не будут вестись в хозяйстве (см. Жертва строительная). Аналогично и клад может быть положен «на чью-л. голову» — человека или животного. По русскому преданию, атаман разбойников и колдун Рощин зарыл во Владимирской губ. много кладов, причем каждый раз клал на крышку сундука с золотом отрубленную Г. человека, который как бы становился сторожем сокровища.

В свадебном обряде восточных славян на Г. невесты, обоих молодых или дружки возлагали каравай или хлеб; в Вологодской губ. невеста несла каравай на Г. В Карелии отец невесты и другие родственники благословляли молодых, возлагая им на Г. хлеб и икону, на Подолье после расплетения косы отец невесты клал ей на Г. хлеб с венком. У болгар каравай разламывали над Г. жениха, у сербов подвешивали над Г. невесты.

Существовали разнообразные профилактические и лечебные средства от головной боли: трижды ударяли себя камнем по Г. при первом весеннем громе (белорусы, украинцы, болгары, поляки, чехи), воздерживались от работы в день Усекновения главы Иоанна Предтечи, мыли Г. отваром трав, которые собирали на Ивана Купалу или в Юрьев день. В связи с христианским преданием об усекновении главы Иоанна Крестителя к последнему обращались с молитвами об исцелении от головной боли.

Среди жестов и поз, связанных с Г., наиболее отмечены в ритуальном отношении поклон, обнажение или покрывание Г., утвердительное или негативное кивание. Опущенная Г. символизирует горе и готовность подчиниться. Согласно примете, если собака воет с опущенной Г., то скоро кто-нибудь умрет.

Своеобразные представления связывались с такими участками Г., как темя, макушка и затылок. Особое символическое значение приписывалось бороде, волосам, глазам, носу, рту, зубам, а также различным головным уборам. В обрядах широко использовались черепа лошади, медведя и других животных.

Лит.: Назаренко Ю.А. Феномен человека в славянской традиционной культуре: голова // Кунсткамера: Этнографические тетради. 1995. Вып. 8–9. С. 75–97.

A.Л. Топорков

ГОЛОС — в народных верованиях славян осмысляется как обязательный атрибут «этого» мира, культурного пространства, в отличие от «того света», отмеченного печатью беззвучия. В славянских заговорах болезни изгоняют туда, где не кричит петух, не блеют овцы, не поют девушки и т. п. Во время похорон и поминок их участники общаются друг с другом шепотом; в доме, где в течение года кто-то умер, не поют и не веселятся. Негативно оценивается обычно и отступление от правильного голосоведения во время того или иного обряда. Считается, что если невеста во время свадьбы охрипнет или лишится Г., если сорвется Г. у кого-либо из поющих в церкви во время венчания, то это может повлечь смерть одного из новобрачных или неудачный брак в целом. Несчастья постигнут человека и в том случае, если во время исполнения адресованной ему колядки обходники сфальшивят или сорвут Г. В то же время о рождении ребенка обычно принято сообщать криком, громким Г., звоном или выстрелом.

В народной культуре Г. осознается как нечто материальное, подверженное влиянию извне и само могущее стать инструментом воздействия, поскольку мыслится отчуждаемым от человека. Об этом говорит, например, сказочный мотив выковывания Г. (языка), см. Кузнец.

С помощью Г. можно также навести порчу. У сербов и болгар, например, запрещалось слушать натощак пение девушек, обходящих дома в Лазареву субботу и исполняющих для односельчан специальные песни: считалось, что своим пением лазарки могут довести домочадцев, услышавших их натощак, до полного истощения. Если невеста, потерявшая невинность до брака, попытается скрыть это и после брачной ночи запоет или начнет громко разговаривать, то ее голос «падет» на скот, сад, посевы и хозяйству будет нанесен урон. У белорусов при лихорадке, куриной слепоте и других болезнях надо было пропеть, сидя на каком-нибудь высоком месте: «Кукареку, запою: кто услышит, то ему», — и болезнь перейдет к тому человеку, который услышит это пение.

В то же время и сам Г. человека может быть подвержен неблагоприятному воздействию извне. Обладательницы хороших Г. старались не петь после захода солнца на улице, поскольку ведьмы, получающие в это время особую силу, могли бы лишить их голосов. Отнимая Г. у человека, черт завладевал и его душой, принуждая совершать неблаговидные поступки. Леший тем же образом отбирал силу у человека, после чего тот медленно умирал.

Громкому Г., пению и крику приписываются особые магические значения и функции. С помощью Г. оказывается возможным оградить культурное пространство от проникновения враждебных и потусторонних сил. Полагали, например, что если с какого-нибудь высокого места человек что-нибудь громко пропоет или крикнет (например, свое имя), то там, где будет слышен его Г., град не побьет посевов, девушек будут быстрее брать замуж, звери в лесу не тронут скот, холодный туман не повредит посевам, летом не будет змей, на такое расстояние вор и злодей не подойдет к дому. Громким Г., пением и криком люди «отворачивали» тучи от села, защищали посевы от ведьм, могущих отобрать урожай, и др.

Г. придавалось и продуцирующее значение. В один из весенних праздников люди, собравшись вместе, начинали громко петь или кричать. Считалось, что там, где слышен их Г., лучше уродятся фрукты и хлеб. В Болгарии в Юрьев день девушки кричали с холмов вблизи села: «Где нет голоса, не будет и колоса». Г. мог повлиять и на плодовитость скота и домашней птицы: в России под Новый год колядки исполняли в том числе и для того, чтобы свиньи лучше велись.

Изменение Г., как правило, маркирует перемену некоего состояния или статуса человека — обычно в обрядовой обстановке. Повсеместно известно изменение Г. ряжеными участниками обходных обрядов, связанное с представлением о том, что они (ряженые) олицетворяют потусторонние силы. Ряженые могли говорить с домочадцами нарочито высокими («тонкими») или низкими («толстыми») голосами, подделываться под Г. животных, женщин, детей, умерших родственников, дополнять речь иными звуками (шепотом, свистом, хохотом). Перемена тихого пения на громкое фиксировала в восточнославянском календаре границу между зимним и весенним сезонами.

В приметах и гаданиях широко известно разгадывание голосов. Г., услышанный человеком в какой-либо большой праздник, обычно предвещает ему смерть; то же значение придается сну, в котором человек слышит Г.; девушке подслушанный мужской Г. предвещает замужество; если человек, собирающийся надолго покинуть родные места, например рекрут, услышит незнакомый Г., это предвещает несчастье.

Лит.: Мир звучащий и молчащий. Семиотика звука и речи в традиционной культуре славян. М., 1999.

Т.А. Агапкина

ГОНЧАР, горшечник — ремесленник, в народных представлениях связанный с землей, огнем, преисподней и нечистой силой.

На Украине богатство Г. приписывали помощи нечистой силы; о богатом Г. говорили, что он «щось знає» или «має чорта, який робит». В русской сказке черт нанимается в помощники Г. Судя по польским сказкам, анекдотам и присловьям, от дьявола во многом зависело, удастся ли у Г. посуда.

В Польше, садясь за работу, Г. крестил гончарный круг или произносил специальную формулу в качестве оберега. Посторонним и детям не позволялось садиться за круг, так как в дело мог вмешаться дьявол. Если работа не ладилась, то это приписывали вмешательству нечистой силы. В конце дня Г. крестил круг или рисовал на нем крест; повсеместно делали крест на куске глины, который оставляли на круге, чтобы дьявол не вращал его ночью. Гончарные клейма в виде крестов на днищах горшков известны по данным археологии.

Связанное с огнем, гончарное ремесло устойчиво ассоциировалось с миром мертвых, ср. русскую пословицу: «Быть тебе в раю, где горшки обжигают!», т. е. в аду; эвфемистический (содержащий указание на смерть) ответ на вопрос о том, где находится некий человек: «В Могилевской губернии горшки обжигает». В быличках и сказках горшечник встречается с «ходячими» покойниками и одерживает над ними победу. По поверьям мораван, водяные иногда приходят на ярмарку, и в этом случае у горшечника хорошо идет торговля.

В Полесье известен запрет красть посуду у горшечника, иначе, когда будешь на «том свете» просить его забрать горшок назад, горшечник скажет: «Грызи сама его заместо хлеба!» Вместе с тем в некоторых ситуациях посуду специально крали у горшечников и били для того, чтобы вызвать дождь, или для того, чтобы девушки быстрее выходили замуж, а не сидели, «как горшки» (Гомельщина), см. Кража.

По поверьям восточных славян, приезд горшечника в деревню мог сказаться на судьбах местных девушек. Например, в Воронежской губ. полагали, что если по улице проедет горшечник, то девушек не будут брать замуж, а белорусы Брестской обл., наоборот, считали, что если горшечник проедет на святках, то много девушек выйдет замуж. По поверьям черниговских украинцев, если на Покров по селу проедет Г., то будет много свадеб, а если дегтяр — то девушки не выйдут замуж еще целый год. На Витебщине девушки подкладывали в воз горшечнику лапоть с правой ноги: куда отправится воз с горшками, с той стороны следует ожидать суженого. На Гомельщине, чтобы волки не бродили вокруг села, женщины подкладывали в воз горшечника нит (деталь ткацкого станка). Туда же на Брестщине засовывали какую-нибудь вещь больного лихорадкой человека, «щоб завиз лихорадку за граныцю».

Г., как и другие ремесленники, имели у крестьян устойчивую репутацию пьяниц. По украинской легенде, они отобрали у апостола Петра его золотые ризы и пропили их, за что и были обречены на никчемность и пьянство.

У южных славян наряду с гончарством как мужским промыслом известно изготовление глиняных изделий женщинами. В день св. Иеремии (1.V), реже в другие весенне-летние праздники, женщины и девушки из одного села собирались вместе для того, чтобы сделать новые глиняные формы для выпечки хлеба (так наз. подници). Они имели круглое днище диаметром 20–55 см и невысокие (до 10 см) стенки. Эти формы делали вручную и сушили на солнце. Их изготовление тщательно регулировалось в отношении выбора места, времени, материала, состава участников (в отдельных случаях их могли делать только девушки или старухи, в изготовлении подниц не должны участвовать женщины из тех домов, где недавно кто-то умер, и т. д.).

Лит.: Топорков А.Л. Гончарство: мифология и ремесло // Фольклор и этнография. Л., 1984. С. 41–47; Пошивайло О.М. 1. Гончарство Лiвобережноï Украïни XIX — початку XX столiть i вiдображення в ньому основних духовних настанов украïнськоï народноï свiдомостi. Киïв, 1991; Его же. Етнографiя украïнського гончарства. Киïв, 1993.

А.Л. Топорков

ГОРА — в народной космологии локус, соединяющий небо, землю и «тот свет»; место обитания нечистой силы, совершения обрядов.

В украинских космогонических легендах горы — это остывшие пузыри, образовавшиеся во время кипения земли, когда Бог, создавая, варил ее; по русским легендам, они возникли, когда Бог и черт сжимали жидкую землю с двух сторон, чтобы сделать ее твердой. В Боснии верили, что Г. возникли, когда Бог, создав слишком большую землю, утрамбовал ее ногами или, по сербским легендам, — стянул ее обручами. Согласно апокрифической легенде, Г. возникли из выплюнутой Сатанаилом земли, которую тот, достав со дна моря, утаил от Бога за щекой. По черногорским поверьям, Г. - камни, вывалившиеся у Бога из прохудившегося мешка, по украинским — плевки дьявола, по белорусским — окаменевшие великаны. Г. могла возникнуть из воды в начале мира, как, например, мифическая гора Триглав, известная по хорватским поверьям, — с ее вершины видны все моря земли.

Г. (а также холм, курган и т. п.) — вертикаль, связывающая космический верх и низ (ср. Мировое дерево), что определяет двойственность представлений о Г., с одной стороны, как о чистом, с другой — как о демоническом месте. Связь Г. с небом отражена в лексике (ср. церковно-славянское горний «небесный») и в ритуальной практике. Русские летописи сообщают о поклонении славян языческим божествам на горах. В Древней Руси существовал обычай ставить идолы богов на возвышенности. На Г. (холме) принято было совершать весенние обряды (русское горка — «собрание молодежи весной и летом для хоровода»), зажигать костры в весенние праздники, приносить жертвы, скатывать с гор зажженные колеса. Отголоски жертвоприношений горам засвидетельствованы в польских Татрах, где на камнях оставляли лен, хлеб, крестики, образки, а пастухи после молений съедали жертвенного барана. В русских заговорах Г., с одной стороны, — место, где находится Бог, Иисус Христос, Богородица и сакральные объекты (дуб, бел-горюч камень и др.), а с другой — место, где обитает нечисть.

С Г. связаны представления о потустороннем мире. Восточные славяне верили, что после смерти человек должен карабкаться на высокую Г., чтобы достичь «того света»; по белорусским поверьям, на Г. находится рай; по русским — царство мертвых — страна с золотыми горами. На Г. между двумя елями хоронили заложных покойников. В заговорах болезни отсылают в «иной» мир, воплощением которого наряду с лесом, водой, оврагом является и Г.

По сербским и болгарским поверьям, в Г. живут вилы, по польским — мифические змеи, карлики, скарбники — злые духи, стерегущие клады; по русским — проклятые люди, лихорадки. На карпатской горе Чорногоре самоубийцы под присмотром чертей куют град. Лысая, или Бабья гора — традиционное место шабаша ведьм. У славян мало специфических горных демонов. У русских на Урале известен горной — нечистый дух, обитающий в шахтах, у поляков — демон, чье королевство находится внутри горы Снежки, у болгар — горные русалки загоркини. Согласно русским легендам об Александре Македонском, в Г. заключены дикие народы Гог и Магог.

Лит.: Топоров В.Н. Гора // Мифы народов мира. М., 1987. Т. 1. С. 311–314; Токарев С. О культе гор и его месте в истории религии // Советская этнография. 1982. № 3. С. 107–113.

Е.Е. Левкиевская

ГОРШОК, кувшин — наиболее ритуализованные предметы домашней утвари. Связаны с символикой печи и земли; осмысляются как вместилище души и духов. Наиболее активно использовались в обрядах, связанных с культом предков. Для похоронных обрядов характерны переворачивание и битье Г. и другой посуды.

В погребальном ритуале славян-язычников сожженные кости мертвецов помещали в глиняные горшки-урны или накрывали перевернутым Г. Согласно «Повести временных лет», радимичи, вятичи и северяне сжигали своих мертвецов «и посемь собравше кости вложаху в судину малу и поставляху на столпе на путех».

Отголосками древнего восточнославянского обряда можно считать такие действия, как помещение в гроб сосуда с пищей, битье Г. при выносе покойника из дома и в других ситуациях, оставление на могиле перевернутого Г. и др. Ср. Покойник, Похороны. В Киевской губ. в гроб с покойником клали Г. с кашей, хлеб и графин с водкой. В других местах на Украине в гроб ребенку ставили кувшин молока, а взрослым — воду в Г. Белорусы Пинского уезда несли за гробом освященную воду в Г., окропляли ею могилу, остатки воды там же выливали, а сам Г., повернув вверх дном, оставляли в головах покойника сверху могилы для того, чтобы ему на «том свете» пить из него воду. В Гродненской губ. существовал обычай носить на могилу Г. с кашей и ложкой, чтобы умершему было чем подкрепиться. В Кобринском уезде той же губернии Г., в котором варилась кутья, миску и ложку относили на кладбище и клали на могилу так, чтобы миска с ложкой находились под Г. Когда везли гроб в церковь, то на перекрестках стелили солому и ставили старый Г., чтобы, увидя его, люди поминали умершего (Смоленская губ.). В Олонецкой губ. Г. с углями был непременным атрибутом похоронной процессии; после похорон Г. ставили на могиле вверх дном, и угли рассыпались.

В России Г., из которого обмывали покойника, как и другие покойницкие предметы — мыло, гребень, солому, относили на перекресток, на рубеж с другим селением, на чужое поле, закапывали в доме, во дворе, бросали в реку, вешали на высокий кол изгороди. Если умирал хозяин, то такой Г. закапывали под красный угол, «чтобы не переводился домовой»; если второстепенное лицо — то относили на рубеж поля, «чтобы покойник не являлся и не стращал». В местах, где бросали такие Г., часто сооружали столбик, крест или часовенку, и тем не менее эти места считались чрезвычайно опасными (Владимирская губ.).

В Полесье широко распространено поверье о том, что в наказание за воровство Г. человек осужден на «том свете» носить Г. или черепки в руках, на боку или в зубах; тому, кто крадет посуду, в «ином» мире закроют глаза черепком или ему придется пролезть сквозь Г.

Архаический характер имеет и обычай закапывать горшки. По сведениям так наз. «Каталога магии Рудольфа» (середина XIII в.), переехав в новый дом, закапывали в разных углах, в том числе и за печью, Г., наполненные разными предметами, в честь домашних богов. На территории Чехии, Словакии, России и др., по археологическим данным, был распространен обычай закапывать под фундаментом дома или в ямах во дворе и в саду Г. и другую посуду с пищей, по-видимому, остатками обрядовых трапез.

На Украине девушки закапывали Г. с кашей на месте, где собиралась деревенская «улица», чтобы туда притянуло парней. Закапывание Г. с медом или вареной пшеницей в доме либо на пасеке широко практиковалось в пчеловодческой обрядности украинцев.

В поверьях Г. и другие сосуды связаны с атмосферными осадками и небесными светилами. У украинцев, русских и поляков ведьмам приписывалась способность красть с неба месяц, звезды, а также росу и дождь и прятать их в Г. или кувшины. По украинским поверьям, ведьма крадет с неба Венеру и прячет ее под новым Г., чем вызывает длительную засуху. В Курской губ. затмения объясняли тем, что ведьмы снимают солнце, луну и звезды и прячут их в кувшины. В Житомирской области, если не было видно луны или звезд, говорили, что их «ведьма в Г. взяла».

В Полесье, для того чтобы пошел дождь, вешали на забор или на кол глиняную посуду. Если дождь шел слишком сильно, то кричали хозяйке, чтобы она сняла Г. с кола (Черниговщина). В других местах, наоборот, полагали, что перевернутая глиняная посуда закрывает дождь; поэтому во время засухи били Г. и кувшины, висящие на заборе, или крали их и кидали в колодец.



Суковатая жердь с горшками. Люблинское воеводство, Польша


В Белоруссии и Польше Г., повешенный на забор, должен был уберечь кур от ястребов. В Покутье битый Г. или старая одежда и шапка, надетые на палку, призваны были защитить посевы не только от воробьев, но и от сглаза. В Вятской губ. в Великий четверг до восхода солнца хозяйка дома, нагая, бежала со старым Г в руках в огород и опрокидывала Г. на кол, где он и оставался в течение всего лета; считалось, что он предохраняет кур от хищных птиц. Отбитое горло кувшина или Г. без дна называются у русских «куриным богом».

Г., кувшин и другие сосуды широко использовались в народной медицине, в магических действиях и гаданиях. У белорусов, украинцев, поляков и мораван сажали летучую мышь в просверленный новый Г. и закапывали его в муравейник; косточки из ее скелета впоследствии использовали в любовной магии. Болгары клали в новый Г. вещи и волосы человека, который находится далеко от дома, и пекли Г. в печи, чтобы человек затосковал и вернулся обратно.

См. также Гончар, Битье посуды.

Лит.: Топорков А.Л. Домашняя утварь в поверьях и обрядах Полесья // Этнокультурные традиции русского сельского населения XIX — начала XX в. М., 1990. Вып. 2. С. 67–135.

A.Л. Топорков

ГОСТЬ — объект почитания, представитель чужого, иного мира (ср. древнерусское «гость» в значении «чужеземец», «приезжий купец»). Превращение «чужого» в «гостя» связано с обрядовыми формами обмена, включающими пиры, угощения, чествования. В похоронных причитаниях восточных славян «гостем» обычно называют покойника.

Хождение в гости — акт в достаточной степени регламентированный. На большие семейные торжества (крестины, свадьбу и др.), а также на некоторые праздники, связанные с хозяйственной деятельностью семьи (начало или завершение жатвы, начало стрижки овец и др.), Г. приходят по приглашению. В то же время известны и ситуации, когда Г. сами проявляют инициативу. Не принято приглашать, но принято незваным приходить на похороны; не предусмотрены приглашения для женщин, посещающих роженицу в первые дни после родов; родственники обязаны посетить друг друга в Прощеное воскресенье; сложную систему представляют взаимные визиты новобрачных и их родственников в течение первого (послесвадебного) года. Вместе с тем существуют дни, когда ходить в гости запрещается: первые дни Рождества, Пасхи, иногда Троицы. В Македонии возбранялось ходить в гости в день св. Игната, поскольку это, по поверью, могло повредить скоту и домашней птице. Человеку, пришедшему в дом в этот день, были адресованы специальные проклятия-обереги: «Пусть ваши ягнята родятся недоношенными!» и т. п. Нежелательным было появление в доме постороннего лица в момент исполнения некоторых домашних работ (тканья, замешивания теста и др.); в этом случае отношения Г. и хозяев регулировались с помощью особых приветствий, имеющих цель обезопасить хозяйство и достаток от порчи и возможного урона. Приглашение в гости оформлялось как специальный ритуал: человек из дома, где устраивалось торжество, обходил предполагаемых Г. и нес с собой вино и хлеб. В каждом доме он угощал хозяина, приветствовал его и приглашал на праздник.

Приход Г. также нередко обставляли как обряд, в основе которого — обмен приветствиями между Г. и хозяином дома. Хозяин выражает радость по поводу прихода Г., здоровается с ним, спрашивает о здоровье Г. и его семьи, интересуется тем, как Г. добрался. В ответ Г. приветствует хозяина, сообщает о цели визита (независимо от того, что она, как правило, известна хозяину). Ритуал встречи Г. предусматривает также обмен рукопожатиями и поцелуями; кроме того, хозяин помогает Г. спешиться, берет на себя заботу о его коне и поклаже; иногда сразу же предлагает ему первое угощение. По-разному встречают знакомого и незнакомого: обмен приветствиями с незнакомцем имеет цель «узнать» Г., превратить его из «чужого», возможно, враждебного человека, в «своего».

Во всех случаях Г. воспринимается как носитель судьбы, лицо, могущее повлиять на все сферы человеческой жизни. Г. «приносит» в дом добрую волю, выражаемую в произносимых им приветствиях и благопожеланиях, формулах благодарности, застольных тостах, а также подарках. Хозяин же, в свою очередь, стремится как можно лучше принять Г., надеясь путем символического «договора» с высшими силами, представителем которых является Г., обеспечить свое будущее. Хозяин предлагает Г. ночлег, угощение, отводит ему почетное место за столом, а иногда сажает его и во главе стола, порой прислуживает ему стоя, одаривает гостя и т. п.

Роль Г., как правило, достаточно пассивна, он подчиняется требованиям этикета, в то время как хозяин ведет себя очень активно. Г. не может отказаться от предложенного ему угощения, т. к. это не только будет воспринято хозяином как оскорбление, но и может привести к негативным последствиям для хозяина (умрут пчелы, поля зарастут сорняками), а также обернуться несчастьями (главным образом — болезнями) и для самого Г. Полазнику — главному Г. года у южных славян — предписывается съесть все, чем его угощают (не выходя из дома), иначе в хозяйстве не будет достатка. Подобного рода обязательства являются взаимными. У сербов на «славу» пекут много калачиков, которые разносят по соседям, приглашая их на праздник. Хозяйка, которой принесли такой калач, обязана не только принять его, но и, надломив, съесть кусочек. В свою очередь, придя в дом на праздник, каждый Г. дарит хозяйке дома по такому калачику, который она также должна «почать»: в противном случае будет считаться, что она не хочет видеть этого Г. в следующем году. Принуждение к еде — обязательный элемент поведения хозяев. В Белоруссии в течение всего застолья хозяева вынуждены постоянно повторять: «Да ешьте же, ешьте, дорогие наши гости! Что ж вы ничего не едите?», иначе Г. уйдут домой полуголодные.

Поведение Г. в доме строго регламентировано. Г. имеет право попросить у хозяина все, что он видит в доме и в хозяйстве, а также то, чего в доме нет и что хозяин вынужден был доставать у соседей или даже воровать. Вместе с тем Г. ограничен в своих действиях в отношении к хозяину и его семье: он не должен самостоятельно общаться с женщинами, проявлять интерес к приготовляемой пище, обходить дом и хозяйственные постройки без хозяина и т. п. Известны и запреты, касающиеся пребывания Г. в доме: ему запрещается кормить собаку или кошку хозяина, иначе в доме будет недоставать еды.

Суть отношений Г. и хозяина заключается, как правило, в символическом и реальном обмене дарами. Хозяин и Г. обмениваются приветствиями на пороге дома; невеста, получая на свадьбе подарок, целует каждому Г. руку, а молодой кланяется; Г., попав в обстановку будничного обеда, непременно — в отличие от домашних — поблагодарит хозяйку. Г. произносит застольные благопожелания в адрес хозяев, новорожденного или молодоженов, тем самым «отвечая» на предложенное ему угощение. Считается, что человек, впервые пришедший в дом, где есть дети, должен принести им подарок.

Лит.: Байбурин А.К., Топорков А.Л. У истоков этикета. Л., 1990.

Т.А. Агапкина

ГРАД — в народном представлении кара Божья, наказание за грехи и несоблюдение установленного порядка. Считалось, что планетники привозят с ледового моря лед и толкут его в ступах, изготовляя Г. Южные славяне приписывали «производство» Г. покойникам-грешникам, утопленникам, висельникам или драконам халам, а также святым, «заведующим» градом: Варфоломею, Герману, Марку и др.

Градом наказывалось прежде всего рождение и умерщвление внебрачного ребенка: в Полесье говорили, что целый год будет бить Г. вдоль той дороги, по которой женщина несла убитого ею ребенка. Причиной Г. также считалось нарушение запрета на работу в «градовые» дни и погребение на кладбище заложного покойника, особенно висельника.

Считалось, что Г. бьет в нечистое, оскверненное место и не бьет там, где люди приняли специальные защитные меры. Сербы еще зимой выносили на поле кусочек обгоревшего бадняка и рождественскую солому; украинцы в Юрьев день катались по земле, «чтоб град ее не бил», белорусы обходили озимые поля, устраивали трапезы на меже, закапывали в поле кости от пасхального поросенка; сербы закапывали освященные пасхальные яйца, а в Юрьев день — живого цыпленка, вылупившегося на Благовещение, втыкали в землю веточки освященной вербы или ореховые колышки, между которыми натягивали нить, выпряденную в ночь перед днем св. Фомы. Белорусы опоясывали поля нитками, выдернутыми из «обыденного» полотенца (см. Обыденные предметы). В Подмосковье около Дмитрова в Юрьев день жгли на полях рождественскую солому, «чтобы не бил град», а болгары жгли такую солому на могилах. Для защиты полей от Г. совершали обряд опахивания. Сербы устанавливали в селах специальные «градовые» кресты из ореха или дуба высотой до 10 метров, украшали их резьбой, цветами, лентами, пели и танцевали вокруг них, охраняли их и т. п.

При появлении градовой тучи ее старались отогнать заклинаниями и различными магическими действиями (подробнее см. Тучи). Когда Г. начинался, его старались остановить тем, что перекусывали или проглатывали несколько первых градин (это должен был сделать первый или последний у матери ребенок), перебрасывали градины через голову, бросали их в печь. Женщины, раздевшись догола или задрав юбки, обегали трижды вокруг дома, чтобы испугать тучу и остановить Г. (см. Нагота).

Многочисленные табу в повседневной жизни соблюдались ради предотвращения градобитья летом, когда оно может погубить урожай. У южных славян во все четверги от Пасхи до Вознесения запрещалось при стирке бить белье вальком; сербы избегали носить в это время белую одежду и вывешивать на забор или расстилать по траве для стирки белое белье; не сеяли коноплю в «Белую» (пасхальную) неделю; на Черниговщине не ткали и не белили коноплю во время цветения ржи, «чтобы град не побил хлеб на корню». На святки сербы не рубили дрова и не брали в руки топор, чтобы летом не было Г.; в Полесье на святки не разрешалось бросать принесенные в дом дрова, чтобы предотвратить Г. Специальные запреты касались обращения с покойником. В Полесье, в Польше, на Балканах запрещалось везти покойника на кладбище открытым — это могло вызвать Г.

Лит.: Толстые Н.И. и С.М. Заметки по славянскому язычеству. 5. Защита от града в Драгачево и других сербских зонах // Славянский и балканский фольклор. Обряд. Текст. М., 1981. С. 44–120 (там лит.); Их же. Заметки по славянскому язычеству. 4. Защита от града в Полесье // Обряды и обрядовый фольклор. М., 1982. С. 54–83.

С.М. Толстая

ГРАНИЦА — в народных представлениях пространственный рубеж, разделяющий «свой» и «чужой» мир (ср. Свой-чужой). Это может быть межа, тын или забор, ворота, порог, окно, река и т. д. В охранительных обрядах (ср. опахивание, обходы, обегание, осыпание, опоясывание и т. п.) существенна замкнутость Г., призванной защитить от демонов, от мора, града, пожара и др. бедствий. Замкнутая Г. присуща освященным местам — пространству внутри церковной ограды, кладбищу и т. п., куда не допускается нечистое (например, заложные покойники погребаются за Г. кладбища).

Установление Г. (межи) в поле нередко совершалось путем особого ритуала: русские Ярославской губ., определяя Г., вырезали из дерна крест и несли его на голове, а в Вологодской губ. брали «кочку» земли и клялись: «Пущай эта земля задавит меня, если я пойду неладно!»; иногда землю брали в рот или клали на спину. Южные славяне часто в подобных случаях приводили на межу детей и клялись их здоровьем. Нарушение Г. считалось великим грехом и влекло за собой суровое наказание (виновник будет тяжело умирать, его тело не будет разлагаться в могиле, он будет носить на «том свете» на себе землю с межи и т. п.); сурово наказывалось также неправильное проведение Г.

Пограничные знаки (межевой камень, крест, дерево, ров и др.) считались неприкосновенными, их нельзя было даже задеть рукой или косой, вокруг них всегда оставляли островок целинной земли. Сербы полагали, что удар косой о камень «будет слышен до самого неба». По поверьям, на Г. обитали разные мифологические персонажи: кашубы считали, что это «страшки», пугающие и сбивающие с пути прохожих; лужичане — что это души захватчиков чужой земли и клятвопреступников; полешуки — что оттуда по ночам вылезают «ходячие покойники» и т. п. Эти души часто кричат: «Здесь граница! Здесь настоящая граница!»

На Г. часто совершали магические ритуалы: македонцы добывали живой огонь, лечили детей; полешуки вешали на Г. на ветке березы убитую лягушку, чтобы вызвать дождь; украинцы на Буковине закапывали на меже с той же целью тряпичную куклу и голосили по ней; лужицкие сербы на Г. отлучали от груди ребенка, рвали на Г. траву и кормили ею коров, оставляли на Г. погребальные носилки и солому, на которую ставили гроб; кашубы, когда везли гроб с умершим на кладбище, подъехав к Г., останавливались и переворачивали покойника затылком кверху, «чтобы он не возвращался». На Г. отсылались болезни разными магическими способами: выбрасывали туда лоскут, которым обтирали больного лихорадкой; закапывали рубашечку больного ребенка. На Г. часто исполнялись заговоры, обычно на утренней или вечерней заре (временная Г. дня и ночи).

Г. между «тем» и этим светом — река или вообще вода. Болгары верили, что душа покойника попадает на «тот свет», перелетая через большую и глубокую реку. Русские в Череповецком крае называли такую реку забыть-река, т. к. умерший, перейдя ее на 40-й день, забывал все, что с ним было на этом свете. Через эту реку не может перейти нечистая сила: по кашубским поверьям, если кони, на которых везут гроб, встанут на дыбы перед рекой между двумя селами, то в гробу лежит колдун, упырь; чтобы ехать дальше, надо взять земли из вырытой могилы и перебросить ее через гроб и коней. Через такую реку нельзя, по представлениям сербов, переносить яйца, предназначенные для наседки, т. к. из них не вылупятся цыплята.

Невидимая Г. очерчивает расстояние, на которое распространяется звук (крик, шум) или свет, куда достигает брошенный камень. Эта Г. защищает людей от нечистой силы, волков, змей, от града. Сербы считали, что, когда человек весной в первый раз увидит змею, он должен громко назвать самого себя по имени и тогда весь год змеи не будут к нему приближаться ближе того расстояния, на котором слышится голос. Того же можно было достичь, бросив через голову камень и сказав: «Насколько я заброшу этот камень, настолько не видеть мне змей, ящериц и другой нечисти в году!» В Галиции хозяин нагим трижды обегал хату со звонком и повторял: «Як далеко чути сего дзвiнка, аби так звiрка за далеко ни сьмiла приступити до меi худоби». На Вологодчине в Великий четверг ходили в лес, стучали в сковороды, звонили в колокольчики и кричали: «Волки, медведи, из слуха вон; зайцы, лисы к нам в огород!» В Болгарии и Македонии во многих местах на масленицу, в Юрьев день, Иванов день жгли костры, полагая, что там, куда распространяется свет от огня, не будет бить град.

Способом создания невидимой и непреодолимой для нечистой силы Г. было очерчивание себя кругом с крестным знамением и молитвой или с матерной бранью, словами типа чур и т. п.

Временная Г. как в пределах суток (полночь, полдень, утренняя и вечерняя заря), так и в пределах года (между летом и зимой, между концом и началом года и т. п.) также воспринималась как опасная и «нечистая», принадлежащая демоническим силам (ср. активизацию нечистой силы в святки, в дни летнего солнцестояния, в полночь и др.).

Н.И. Толстой

ГРЕБЕНЬ — один из острых колющих предметов-апотропеев (ср. Борона) и женских символов (ср. Веретено).

Существовали правила обращения с Г. в быту. Его нельзя было оставлять на виду, класть на стол, на окно, на дежу — «ангел не сядет» (украинцы). Расчесав косу, девушка должна была спрятать Г. (болгары). Новым Г. сначала расчесывали кота, или собаку, или даже свинью, чтобы зубья дольше не ломались (украинцы). При выпадении волос их чесали прядильным Г. На святки из дома обязательно выносили Г. и другие ткацкие инструменты, это защищало скот от болезней, а людей — от змей (восточные славяне).

В родинных обрядах Г. служил символом женской доли. Новорожденному мальчику перерезали пуповину на топоре, а девочке — на Г., чтобы из нее вышла хорошая пряха (Полесье). На крестинах бабка передавала куму мальчика через порог, а девочку — через Г.; кумовья, выходя из дома, ступали правой ногой на порог или на Г. (там же).

В девичьих гаданиях Г. клали под подушку и по тому, кто во сне будет им причесываться, узнавали суженого. Часто Г. клали под подушку со словами: «Суженый, ряженый, приходи голову чесать» (русские). На свадьбу девушке принято было дарить Г. Гадание с Г. зафиксировано у западных славян в «Каталоге магии Рудольфа» (XIII в.): «Готовят воду и вместе с гребнем, овсом и куском мяса ставят со словами: „Приди, сатана, искупайся, причешись, своему коню дай овса, ястребу — мяса, а мне покажи мужа моего“».

Г., которым расчесывали покойника, считался «нечистым» и подлежал, как и другие «покойницкие» предметы, удалению, отправлению за пределы жизненного пространства. Его бросали в реку, чтобы «поскорее уплыла смерть», или куда-нибудь забрасывали, относили в такое место, где никто не ходит, либо клали вместе с остриженными волосами в гроб. В Болгарии (Горна Оряховица) Г., которым расчесывали покойника, клали в гроб, отломив от него столько зубцов, сколько человек осталось в доме: эти зубцы клали на яблоню, чтобы не умерли домочадцы покойного, или в загон для скота. В некоторых районах Болгарии Г. и мыло отдавали тем, кто обмывал покойника, выбрасывали подальше, в укромное место, «чтобы зло ушло вместе с ним»; ломали Г. и бросали в огонь; бросали в реку и т. п.

Чесальный Г. у всех славян использовался в качестве оберега от нечистой силы, порчи, болезней. Г. или веретено клали в колыбель, чтобы ребенок спал спокойно. У сербов новорожденных защищали от вештиц и других демонов одним или двумя составленными Г., между которыми помещали головку ребенка. На эти Г. должны были «наколоться» вештицы. В Шумадии Г. оставляли в местах, где опасались появления демонов. В юго-западной Болгарии (Каменица) Г. ставили над умершим и зажигали на них свечи, чтобы защитить дом в случае, если покойник станет вампиром.

Южные славяне, особенно сербы, считали Г. действенным средством защиты скота от волков. От Сочельника до Крещения женщины не прикасались к Г. и держали их соединенными, чтобы «запереть» пасть волку. Во многих районах Сербии в Рождественский сочельник совершали ритуальный прогон скота между двумя Г., после чего Г. соединяли зубьями и помещали над входом в загон. Соединяли Г. и в случае, когда скот терялся, — это должно было уберечь его от волчьих зубов. Этот же прием применялся и против колдовства, порчи и болезней. Для опознания ведьмы два Г. ставили так, чтобы между ними прошла подозреваемая в ведовстве, после чего Г. соединяли, а ведьма приходила просить, чтобы их разъединили, т. к. составленные Г. причиняли ей боль (сербы).

Г. известен и как лечебное средство: в Полесье, когда заболевала корова, хозяйка выносила Г. и забрасывала его на грушу, где Г. должен был лежать неделю, после чего его мыли и использовали по назначению. В Пиринской Македонии (район Разлога) знахарка вела больного к реке, наклоняла его над водой и чесала железным Г. от лба до пупа, потом макала Г. в воду и произносила заговор. Так лечили болезнь сугреби, «собирая» ее в Г.

Г. - характерный атрибут многих мифологических персонажей: богинки, русалки, женского водяного духа и др., которые в быличках расчесывали свои длинные волосы. Как орудие порчи Г. использовался в свадебном обряде: два чесальных Г. ставили по обе стороны дороги, а когда молодые проходили, их соединяли; после этого молодые всю жизнь ссорились (сербы).

Г. клали в мешок с семенами, чтобы жито было «частым», как зубья у Г., или помешивали им семена, приготовленные к севу; закапывали Г. в первую борозду, а вечером забирали домой (сербы и македонцы); Г. расчесывали овец, а вычесанную шерсть и сломанный Г. бросали в загон к овцам, чтобы у них было больше шерсти (русские).

С.М. Толстая

ГРЕХ — действие, состояние и поведение, нарушающее религиозную нравственность и христианский закон. Славянская народная мораль строилась по иному принципу, чем церковная христианская, притом в разных сферах духовной культуры и в разных обрядовых и фольклорных жанрах по-разному. В духовных стихах — жанре, идейно близком к церковной традиции, различаются, по Г.П. Федотову, три вида Г.: против матери-земли и родовой религии, против ритуального закона церкви и против христианского закона любви. Согласно духовным стихам, люди впадали в Г., когда «за крест, за молитву не стояли», «великого говения не говливали», «нищую братию обиждали», «голодного не накармливали», «жаждущего не напаивали» и т. п. Еще больший Г. - нарушение запретов: «во пятницу пыли пылили, а в середу золы золили» (см. Пятница, Среда); «в чисто поле выходили, матушку-рожь заломляли, во ржи спор отнимали» (см. Залом); «в ивановски ночи не всыпали, в чистое поле выходили, коровушек закликали, в коровах молоки отнимали, под горьку осину выливали» (см. Ведьма, Иван Купала, Молоко). Душа, совершившая такие Г., считалась проклятой и обреченной на вечные мучения на «том свете».

Характер наказания зависит от совершенного Г.: «И всяким места уготовленный; / где праведным быть, где грешныим, / где татьям быть, ворам, где разбойникам, / где пьяницам, где корчемницам, / где еретикам, клеветникам, ненавистникам, / где блудникам быть, беззаконным рабам, / сребролюбцам быть, где грабителям. / Татьи все пойдут в великий страх; / разбойники пойдут в грозы, в лютыя, / а чародеи все изыдут в диавольский смрад; / а убийцам будет скрежет зубный…» Эта картина соответствует народным представлениям об аде.

На этом свете наказание за Г. тоже носит, по народным верованиям, конкретный характер. Г. может наказываться смертью, болезнью, параличом, слепотой и др. При этом кара за Г. может постичь как отдельного грешника, так и весь социум. Так, южные славяне полагают, что одной из причин града, потопа или разлива реки оказывается тайно зарытый внебрачный ребенок. Стихия наказывает людей за совершенный Г., и стремится выбросить из земли плод грешной любви. Наказанием за Г. могли быть также мор, падеж скота, нашествие врагов.

Грехом считалось нарушение обычаев, обрядов, табу. Так, славяне считали Г. бить землю, плевать в огонь, мочиться в воду. У восточных славян запрещалось есть во время грозы, топить печь и заниматься рядом работ, за эго Бог может покарать громом. Нельзя было передавать что-либо через порог, перешагивать через бадняк, бить ребенка веником и т. п. Грехом считались работа в праздники, несоблюдение поста, в особенности если он был принят как обет.

Об ответственности всего человечества за отдельные Г. людские красноречиво говорит легенда о том, как когда-то Господь ходил по земле: небо было очень низко над землей, и на земле росла пшеница с тремя колосьями из одного корня. Однажды одна мать вырвала несколько колосков и подтерла ими своего младенца. За этот Г. разгневанный Бог поднял небо высоко, а на земле оставил один колос, который схватила собака. С тех пор, как говорят болгары в Пиринском крае, «Господь и небо высоко, а люди едят собачье счастье».

Н.И. Толстой

ГРИБЫ — в мифологии славян занимают промежуточное положение между животными и растениями.

Происхождение Г. связывается с остатками трапезы мифологических существ (ю. — слав. самодив) или с пищей, которую втайне от Христа ели и выплюнули апостолы (з. — слав., укр., бел.). В народных представлениях Г. часто соотносятся с нечистыми животными и растениями, экскрементами и гениталиями животных, инородцами: названия типа рус. собачий гриб, чертов табак, словац. «вороний помет», пол. «бычьи яйца», словац. «борода еврея», «цыганский гриб» и т. п.

В зависимости от внешнего вида (выпуклое-вогнутое) Г. делятся на «мужские» и «женские», соотносятся с гениталиями человека и наделяются соответствующей эротической и брачной символикой (сюжет о войне мужских и женских грибов; белорусские свадебные и весенние песни: девушка приносит из леса мухомор и кладет с собой спать). В сновидениях Г. для девушки означают жениха, для женщины — беременность.

В народной демонологии Г. - живые существа, имеют дар речи, превращаются в демонических существ, в золото; представляются заколдованными ведьмами или карликами, отбирают у людей силу и здоровье. Растущие кругами Г. указывают на место игр самовил или присутствие нечистой силы (ср. рус. ведьмины кольца). Г. превращаются в жаб, червей, бывают причиной появления змей в доме (пол., бел.).

Г. принадлежат потустороннему миру, где человек пребывает до рождения и после смерти (ср. чеш. выражение «Тогда ты еще ходил по грибы, еще грибы пас» в значении «тебя еще на свете не было»). Согласно польским и украинским поверьям, видеть, собирать Г. во сне — к смерти.

Г. связаны с дождем, громом, молнией; ср. рус. поговорку «Растут, как грибы после дождя», выражение «грибной дождь» (дождь при солнце), пол. примету: видеть во сне Г. - к дождю, рус. громовик в значении «гриб» и «белемнит» («громовая стрела»), словен. «гриб молнии» (мухомор). По севернорусскому поверью, Г. не появятся, если под дождем искупалась ведьма. Чтобы обеспечить себе везение при сборе Г., в Словении кувыркались при первом громе и катались по траве.

В приметах по Г. судят о погоде, о будущем урожае. Освященные Г. служат оберегом от нечистой силы, от сглаза, используются в народной медицине.

Лит.: Топоров В.Н. Семантика мифологических представлений о грибах // Balcanica. М., 1979. С. 234–279; Белова О.В. Эротическая символика грибов в народных представлениях славян // Секс и эротика в русской традиционной культуре. М., 1996. С. 317–322.

О.В. Белова

ГРОБ — атрибут погребального обряда, осмысляемый как «новое» или «вечное» жилище умершего. В славянских регионах обычай погребения в Г. распространяется вместе с христианством (в Великой Моравии с IX в., на Руси с X в.).

Изготовление Г. уподобляется строительству нового дома. На Карпатах и Русском Севере в стенках Г. на уровне плеч делали отверстия наподобие окошек, в которые вкладывали оконное стекло. Гуцулы в детском Г. в головах с правой стороны вырезают одно окошко, а для взрослого покойника — два. Маленькое окошко, иногда отверстие, прикрытое доской, имелось и в русских Г.-колодах. Окна делают для того, чтобы умерший мог выглядывать из своей «хаты», чтобы душа время от времени видела свое тело, чтобы умерший мог смотреть на других покойников.

Широко известен обычай заготавливать себе Г. задолго до смерти и хранить его на чердаке. Русские почитают это предзнаменованием долгой жизни. Часто в Г. хранили зерно и, если в доме никто не умирал, его брали на посев, подавали как милостыню. Белорусы верили, что, если оставить заранее сколоченный Г. пустым, не насыпав в него жита, он «притянет» к себе мертвеца.

Готовый Г. окуривают воском, освященными травами; кладут внутрь столярные инструменты, которыми пользовались при его изготовлении, закрывают крышкой и умывают над ним руки. Стружки и щепки, оставшиеся после изготовления Г., не выбрасывали, а клали в Г. на дно, набивали ими подушку вместе с листьями березового веника, пускали по воде, выносили за село, в поле; высыпали на дороге перед домом умершего, придавив их камнем, в знак того, что в доме покойник, и т. д.

В соответствии с общеславянскими представлениями о смерти как сне в Г. устраивали постель. Дно Г. выстилали соломой, сеном, сухими березовыми вениками (ср. рус. пора на веники — «пора умирать»). Белорусы поперек прутьев развязанных веников клали пояс и застилали все длинным куском холста, веря, что покойник должен явиться на «тот свет» опоясанным. Подушка в изголовье Г. набита сухими листьями березовых веников, сеном, сухими пахучими травами и пр. По русскому обычаю, подушку набивали обрезками ткани, из которой шили погребальную одежду, а также куделей; в некоторых местах кудель не клали из опасения, что не уродится лен. Повсеместно остерегаются набивать подушку куриным пером.

По поверьям, умерший сохраняет свои прижизненные потребности и пристрастия, поэтому в Г. кладут пищу — хлеб, пироги, различные виды злаков, кружку меда или пива, бутылку водки, вино, воду, масло, соль, сахар и т. д. Повсеместно помещают в Г. полотно и одежду (сам Г. как вместилище сравнивается с одеждой: «И деревянный тулуп по мерке шьют»): мужчине в изголовье — шапку, женщине — чепец или платок, беременной — пеленки и детские игрушки, умершим до брака — венок, фату и пр. Курильщику кладут в Г. табакерку с табаком, трубку, кисет, хромому — его палку или костыль, сапожнику — шило, плотнику — топор, портному — иглу. У всех славян известен обычай класть в Г. деньги как «подорожную» на «тот свет».

Колдунам, самоубийцам, опасным покойникам, чтобы предотвратить их «хождение», кладут в Г. освященные травы, освященный на Пасху хлеб, ладан; мак, чтобы самоубийца его собирал; терновник; кресты из осины и т. д. В Г. клали предметы, которые надо было «выпроводить» из земного мира: сено, на котором лежал покойный в хате, сосуд, из которого соборовали перед смертью, гребень, которым причесывали, и т. д. Аналогичным образом избавлялись от болезней (например, клали в Г. рубашку больного), от вредных насекомых и пр. Повсеместно кладут в Г. предметы с целью передать их на «тот свет» другому покойному. Если в доме один за другим умирали двое, в Г. второго усопшего клали куклу, домашнюю птицу, голову черной курицы «взамен третьего покойника» (Сербия).

Чтобы защитить живых, Г. с покойником выносили из дома через окно, хлев, заднюю дверь; протаскивали его через дыру, сделанную под порогом (Словакия). При выносе стучали гробом три раза о порог или дверь, чтобы покойник попрощался со своим старым жильем и больше туда не возвращался (в. — слав., з. — слав.), чтобы никто в семье больше не умер (ю. — слав.). Сербы тянули Г. назад на пороге, чтобы покойник «не потянул» за собой живых. При выносе Г. держали в руках хлеб, осыпали Г. зерном; передавали через Г. хлеб и соль по направлению от сеней к печи, чтобы сохранить урожай (Минская губ.). Закрыв Г. крышкой, на нее клали хлеб (рус. гробовик), который часто предназначался отпевавшему священнику, как и кусок холста, полотенце, положенные поверх Г.

Заколоченный Г. опускали в могилу на веревках или на длинных широких полотенцах, чтобы дорога на «тот свет» была широкая, как полотно. У южных славян сохранился обычай разбивать о спущенный в могилу Г. глиняную посуду, в которой приносили на кладбище масло и вино. Г. с висельником ставили в могилу вертикально (Русский Север).

Лит.: Плотникова А.А. Предметный код погребальной обрядности (вещи в гробу усопшего) // Истоки русской культуры. М., 1994. С. 56–58.

А.А. Плотникова

ГРОМ — в народной традиции карающее орудие небесных сил — Бога, Ильи Пророка, Перуна. Чаще всего гром объясняли тем, что св. Илья ездит по небу на колеснице с огненными конями, что Илья или Бог кидают по небу и с неба на землю камни; южные славяне считали, что гром и молния происходят от борьбы змей-драконов хал.

Повсеместно у славян существует верование, что Бог, св. Илья или небесный змей громом поражают дьявола, черта, которые, прячась и спасаясь, забираются в воду или под дерево, под камень. Поэтому во время грозы людям нельзя укрываться под деревом или в воде. По представлениям белорусов, нельзя сидеть на меже (там водятся черти); опасны места, где зарыт некрещеный младенец, и т. п. Считается, что «гром» (молния) не бьет в некоторые деревья, в крапиву, в дом, на котором есть гнездо аиста. Сербы полагали, что «гром» не бьет в орех, поэтому в грозу опоясывались ореховой веткой. Человек, убитый «громом», у славян мог считаться и праведником, счастливым, и грешником, в котором скрывался черт. Дерево, пораженное «громом», не употребляли для строительства или на дрова, однако ему приписывали иногда целительные свойства (щепкой такого дерева лечили зубную боль). Загоревшийся от молнии дом часто запрещалось тушить (считалось невозможным потушить пожар) или полагалось тушить не водой, а молоком от черной коровы, кислым молоком, сывороткой и т. п.

Во время грозы для защиты от удара Г. зажигали сретенские («громничные») свечи, освященные в Вербное воскресенье ветки вербы, жгли в печи лен, травы, троицкую зелень, венки и т. п.

Для отгона грозовой тучи выбрасывали во двор лопату, использовавшуюся для выпечки хлеба, или клали крест-накрест лопату и кочергу, выносили дежу, освященные предметы, воду и травы, пасхальную скатерть, яйцо, хлеб-соль и др. См. также Град, Тучи.

Во время грозы запрещалось держать открытыми дверь, окно или трубу, сидеть у окна, есть, пить, разговаривать, ходить с непокрытой головой, босиком, задирать подол и т. п. Все это могло навлечь на человека удар Г. Иногда предписывалось завешивать зеркало, сидеть под балкой с крестом и т. п.

Чтобы уберечься от Г., совершались предупредительные магические действия. На Сретение («Громницы») освящалась специальная «громничная» свеча, которая хранилась в красном углу и зажигалась во время грозы (иногда это была «четверговая» свеча). Под крышу дома западные славяне вешали букетики цветов или веночки, сплетенные в праздник Божьего Тела, под стреху затыкали также крапиву, орех или другие растения, рождественскую солому и т. п. Предохраняли от «грома» скорлупки пасхальных яиц и кости от освященного поросенка: их завязывали в узелок и хранили под крышей, а также закапывали в поле, в огороде, в саду. Поля защищали ореховыми, вербовыми и др. ветками, специально сделанными крестиками, которые втыкали по углам поля.

Для того чтобы избавиться от страха перед Г., рекомендовалось есть заплесневевший хлеб или хлеб, поеденный мышами; есть крошки хлеба с ножа; есть цветки ржи, почки вербы и т. п.; детям подпаливали крестообразно волосы на голове, разламывали над головой ребенка две спекшихся буханки, давали целовать «хлебную» лопату.

Главным и наиболее надежным средством защиты от Г. считалось соблюдение и почитание праздников и «громовых» дней, которых особенно много было у южных славян: все четверги между Пасхой и Вознесением, несколько дней в период жатвы («Огненная Мария» и др.), Ильин день и др., когда строго запрещалась всякая работа, особенно работа в поле и прядение-тканье.

Первый весенний Г. считался значительным событием и сопровождался множеством магических ритуалов и гаданий. У восточных славян было принято, заслышав раскаты грома, прислоняться к дереву (дубу) или тереться спиной о дерево, дубовый столб, забор и т. д. Это делалось для того, чтобы предотвратить или излечить боль в спине. С той же целью катались по земле или просто падали на землю, что должно было принести здоровье, благополучие, удачу. Болгары и сербы также катались по земле (или перекатывали мальчика), чтобы во время полевых работ не болела спина и чтобы град не побил посевы. К менее распространенным обычаям относятся (у восточных славян): умывание у реки, колодца, обливание водой, после чего следовало утираться красным платком, чтобы быть здоровым и красивым; постукивание камнем или железом по голове, «чтобы быть крепким и не бояться грома»; поднимание тяжелых предметов (телеги, колес, печи и т. п.); зажигание свечи, сжигание под печью освященных вербовых веток. Заслышав первый Г., крестились и крестили трижды тучу. Все эти меры должны были обеспечить силу, здоровье и удачу и защитить от грозы летом.

Лит.: Толстые Н.И. и С.М. Заметки по славянскому язычеству. 3. Первый гром в Полесье // Обряды и обрядовый фольклор. М., 1982. С. 50–53.

С.М. Толстая

ГРУША — дерево, наделяемое признаками чистоты и святости. Одновременно связывается с нечистой силой.

Южные славяне считают Г. святым деревом; согласно некоторым легендам, люди молились Богу не в церкви, а под Г.: «Грушенька моя церковка» (сербы). В северной Болгарии Г. почиталась как хранительница засеянного поля. Белорусы Витебщины мотивировали запрет срубать Г. тем, что на ней отдыхает Богородица, когда сходит на землю. В Словакии сажали Г. возле придорожных крестов, часовен, посвященных Деве Марии. В северной и восточной Болгарии полагали, что в тени Г. не могут пребывать злые духи, а в Пловдивском округе — что Г. оберегает от змей, поэтому, идя на сбор трав, держали в руке ветку Г. или натирали руки грушевыми листьями. В Родопах в день св. Иеремии затыкали грушевые ветки в двери дома, хозяйственных построек, на полях и пастбищах.

Вместе с тем к Г. относились как к месту обитания нечистой силы: в Пиринском крае дикая Г. входит в ряд деревьев, которые называются «самовилскими» (см. Вила), под ней запрещалось спать, сидеть, привязывать к ней колыбель и т. п. В Полесье опасались стоять под Г. во время грозы. По поверьям, на Г. (растущей в поле, с густой кроной, кривой) обитали вештицы и халы (Сербия), собирались ведьмы по ночам, танцевали стриги; при ритуальном изгнании из села Чумы для нее оставляли жертву на старой Г. Под Г. обитал уж, который каждый вечер высасывал молоко у коровы. Клад зарывали под Г. или сажали Г. на месте зарытого клада. Во многих славянских зонах сухая Г., как и верба, считалась местом обитания черта, поэтому старые деревья не рубили из боязни понести убыток в хозяйстве.

В украинской заговорной традиции Г. соотносится с мировым деревом (дубом) и является деревом антимира, деревом зла и бесплодия, и противопоставляется яблоне.

Ветки, плоды, древесина, зола от Г. служили апотропеем и использовались в продуцирующей магии. Древко свадебного знамени делали из сука Г. (болгары), втыкали в свадебный каравай грушевую ветку (украинцы). Когда невеста ехала к венцу, на всех перекрестках разбрасывали сушеные груши; мать осыпала жениха грушами, чтобы он был богатым (Полесье); бесплодная молодица должна была съесть Г. (яблоко), дольше всех провисевшую на дереве (Пловдив). Чтобы новорожденный был здоров, в первую купель клали ветки Г., выливали воду после купания под Г. Первые плоды освящали и раздавали соседям на помин души.

В календарных обрядах чаще использовали ветки и дерево Г. В юго-западной Болгарии, в Македонии для бадняка срубали Г., иногда дикую — из-за ее обильного плодоношения, чтобы дом был плодовит и богат. Грушевой веткой полазник шевелил огонь в очаге, произнося благопожелания; хозяйка относила ее в курятник, чтобы куры хорошо неслись.

В Сербии лечили бородавки, нарывы, потерев их плодом Г., после чего выбрасывали на дорогу со словами: «Кто меня возьмет, кто меня откусит, на того болезнь, на меня здоровье». В Г. «забивали» болезнь в дырку, просверленную в стволе; в северной Болгарии под Г., тень которой не падает на другие деревья, лечили бездетных. Чтобы обеспечить себе здоровье на целый год, в Иванов день пролезали через венок, свитый на грушевой ветке.

В.В. Усачева

ГУМНО — площадка для молотьбы (ток) и помещение для хранения снопов; связано в ритуально-магической практике с обеспечением урожая и достатка. Как символ плодородия и богатства (ср. болг. харман — «гумно, ток», «большой урожай») Г. соотносится с амбаром, ср. рус. пословицы: «Есть на гумне, будет и в суме», «Есть в амбаре, будет и в кармане». Пустое или оставленное Г. связывается с нечистой силой; по польской пословице «из пустого гумна или сова, или дьявол вылетит».

Ритуально-магические действия, совершаемые на Г., в основном относятся к жнивной и новогодней, отчасти весенней обрядности. В разных славянских регионах перед заполнением Г. хлебом помещение кропили святой водой, расстилали в воротах Г. полотенце, клали буханку хлеба и через нее перевозили снопы, чтобы старого хлеба всегда хватало, пока не сожнут новый. Чтобы обмолот хлеба прошел успешно, во время работы на Г. соблюдали ряд запретов, например в Сербии, в Полесье нельзя было пить воду, т. к. считалось, что дождь намочит зерно; запрещалось есть, чтобы жито не поразила головня или мыши не съели зерно.

На Г. совершали ритуальные действия, направленные на обеспечение урожая в наступающем году. На Рождество у сербов Боснии, Далмации, восточной Хорватии и Воеводины на Г. устраивали символическую молотьбу с участием детей, которые изображали животных: кричали и топали, двигаясь по Г. вокруг «стожера». У македонцев в зимние и весенние праздники на Г. совершали ритуалы «кормления ветра», чтобы он дул летом при веянии зерна. В волынском Полесье рождественский ужин проходил на току: хозяин рисовал там большой круг, а в нем — крест, в круг ставили на холсте миску с кутьей, и все домочадцы на ужин «звали Мороз» с целью «задобрить» его. В Славонии под Новый год надевали хлеб на правый рог волу полазнику и гоняли животное по Г. до тех пор, пока оно не сбрасывало хлеб; если вол оставлял на Г. навоз, верили, что год будет плодородным.

Г. - место обитания демонологических персонажей. У вост. славян это гуменник, гуменный (рус.), гуменнiк и гуменнiха (бел.), а также овинник. Их старались ублажить и задобрить. В быличках гуменный хозяин предстает в разных обликах: человека в белом, старика, барана, журавля. В восточной Польше считали, что на Г. может поселиться «злой» — черт, прилетающий с вихрем, тогда всех в доме ждут несчастья, потери в хозяйстве, смерть людей и т. д. У южных славян Г. - место сбора преимущественно злых демонов: это крылатые змеи, вилы и особенно вештицы, которые, по сербским поверьям, собираются на оставленном, а также пустом, «подметенном» или «медном» Г. Прилетев на Г. (голыми, верхом на ткацких навоях), вештицы танцуют и договариваются, кому причинить зло. Перед полетом они мажутся чудодейственным составом и приговаривают: «Не на колючки, не на кусты, а на пустое гумно».

У южных славян существуют различные топонимы, связанные с мотивом сбора демонических сил на Г. На черногорском побережье около г. Будвы ровная площадка на горе Спас, где собиралась молодежь, называется Вилино Гумно. На Вознесение девушки и парни танцевали там и пели песни, посвященные вилам.

А.А. Плотникова

Д

ДАЖЬБОГ (др. — рус. Дажьбогъ, варианты — Дажбогъ, Даждъ-богъ) — в восточно-славянской мифологии божество, входившее в состав т. н. Владимирова пантеона. Первое упоминание Д. - в «Повести временных лет» под 980 г., из которого следует, что местом культа был холм, на холме находился кумир Д. и здесь Д., как и другим богам, приносились жертвы. Наиболее содержательным (хотя и менее достоверным) является фрагмент о Д. во вставке, включенной в перевод отрывка из «Хроники» Иоанна Малалы, находящегося в Ипатьевской летописи под 1144 г.: «По умрьтвии же Феостовъ (др. — греч. Гефест) егож и Сварога наричить и царствова сынъ его именемъ Солнце, егожь наричють Дажьбогъ. Солнце же царь сынъ Свароговъ еже есть Даждьбог». Отсюда следует связь Д. с солнцем и родственные отношения с Сварогом (сын — отец), несомненно связанным с огнем. Третий независимый источник, упоминающий Д.,- «Слово о полку Игореве», в котором дважды говорится о попавших в тяжелое положение русских как о внуках Д.: «погыбашеть жизнь Дажьбожя вънука» и «въстала обида въ силахъ Дажьбожя вънука». Эти контексты дают некоторое основание для понимания Д. как родоначальника или покровителя др. — русского этноса, который в свою очередь может трактоваться как наследие, богатство Д. Не исключено, что именно этим обстоятельством следует объяснять наличие имен собственных типа Дажбоговичь в грамоте XIV в. В более поздних источниках за редким исключением имя Д. выступает в сильно искаженном виде. В списке 980 г. имени Д. непосредственно предшествует имя Хорса (при этом только эти два имени соединены без союза «и»), который, как и Д. в указанном отрывке, связывается с солнцем (ср. «Слово о полку Игореве»). В том же первом списке 980 г. непосредственно за именем Д. следует имя Стрибога. Эти имена образуют пару и формально (сложное двучленное имя с общим вторым элементом — «богъ» и с формой глагола в повелительном наклонении в первом члене: даж/д/ь-, стри-, ср. простри), и содержательно: оба божества, судя по значению их имен и этимологии, имеют отношение к подаче богатства (бог — богатый) и к его распределению — распространению (простирать) и, следовательно, выполняют вероятную социально-экономическую функцию наделения и распределения богатства, имущества, благ (характерно, что предшествующая пара богов в списке — Перун и Хорс — может по аналогии трактоваться как «природная» — гром/молния и солнце). О широких функциях Д. свидетельствует украинская народная песня, где Д. изображается покровителем свадьбы, встречающим жениха-князя на рассвете (связь с солнцем, восходом), «меж трех дорог»; в другой песне, относящейся к сезонному циклу, Д. высылает соловушку замыкать зиму и отмыкать лето (ср. сходные мотивы в связи с вырием). Ср. мифологизированный образ земного царя в сербской сказке — Дабог и следы этого персонажа в эпических песнях о Марко Кралевиче. Эти факты дают основание для предположения о праславянских истоках имени и образа Д. В качестве отдаленного источника Д. определяется мифологизированная фигура подателя (распределителя) благ, к которому обращаются с соответствующей просьбой в ритуале, в молитве, в благопожеланиях (ср. рус. «дай, Боже…»). Данные мифологии балтийских славян позволяют с еще большей уверенностью говорить о праславянском характере этого божества и о некоторых его особенностях. Как сын Сварога Д. может быть назван Сварожичем. Именно это название упоминается зап. — европ. хронистами.

Лит.: Топоров В.Н. Об иранском элементе в русской духовной культуре // Славянский и балканский фольклор. М., 1989.

В.В. Иванов, В.Н. Топоров

ДАР — один из универсальных способов регулирования отношений внутри коллектива (реже между человеком, потусторонними силами и миром природы); ритуализованная передача некоего предмета от одного лица к другому, а также сам этот предмет. Д. заключает в себе представление о благе (добре) и является материализацией этого блага. Среди разнообразных форм дарения выделяются обмен Д. (т. е. дарение в обмен на Д. или на иные виды ценностей и услуг: работу, похвалу, благопожелание, помощь, ср. рус. дар и отдарок), раздача (разделение) неких предметов, пищи между многими людьми, также потенциально в обмен на некие услуги или обязательства со стороны принимающего (материальные, моральные), и собственно передача Д. адресату. Д. может получать значение жертвы, вознаграждения (угощения, платы или выкупа), может быть магическим средством наделения благом и умножения благосостояния и знаком определенного отношения к адресату.

Основной предмет Д. у славян — хлеб (а также зерно, мука), воплощающий богатство, жизненную силу и долю и в свою очередь представляющий собой «Божий дар», ср. восточнославянское «хлеб — дар Божий». К числу предметов дарения принадлежат также скот, домашняя птица, полотно, одежда, посуда, мед, молочные продукты. Особое место занимают деньги, заменяющие другие предметы дарения или сосуществующие с ними.

Наиболее широкий круг ритуализованных контекстов дара связывает его с мифопоэтическим концептом доли. Сама судьба мыслится как данная человеку Богом, ср. Бог судьбу дает (дарит, наделяет), или полученная от родителей. Дарение как ритуальная форма чаще встречается в семейных обрядах: родинно-крестинном, свадебном и похоронном. Среди иных сфер функционирования Д. отметим обходные обряды, Пасху и Юрьев день, а также многие окказиональные и этикетно-бытовые ситуации.

В мифопоэтическом аспекте с идеей приумножения связывается дарение кому-нибудь первых продуктов или плодов (фруктов, молока, овощей, зерна, меда и др.). Мед (особенно первый), а также первый рой предпочитали не продавать, а дарить, в надежде, что Д. будет способствовать роению пчел. Магический эффект Д. зависел от адресата дарения: первые фрукты с плодовых деревьев дарили многодетной матери или беременной женщине, но никогда старухе или бездетной. На Русском Севере полагали, что если после продажи у бывшего хозяина скот перестал вестись, значит, покупатель похитил навоз, а с ним и «счастье» скота. Избавление от этого могло принести только дарение кем-либо из родственников хотя бы одной овцы.

Д. как жертва занимает особое место в кругу отношений человека с духами и миром природы. Особенно популярным у славян было «одаривание воды», практикуемое в оздоровительных, профилактических, апотропеических целях. Чехи кидали в колодец остатки рождественского ужина, говоря: «Колодец, несем тебе рождественский ужин, чтобы ты нам давал хорошую воду».

Особое место среди жертв занимают Д., приносимые в церковь, а также к различным культовым местам. В Словении дети, первый раз пришедшие в церковь в Страстную пятницу к «Божьему гробу», приносили монету и клали ее перед крестом, сыпали пшеницу на гроб Господень, ставили к алтарю масло. Большой известностью пользовался обычай возлагать Д. (в виде одежды, полотенец, пищи, денег) к почитаемым деревьям, в рощи, к камням, источникам (см. Дерево).

Во множестве бытовых, этикетных и ритуальных ситуаций Д. закреплял установление определенных отношений между дарителем и тем, кому этот Д. предназначен. Обмен подарками составлял существо троицкого обычая кумления (ср. взаимное одаривание девушек на Троицу кольцами или платками, обмен нательными крестами при установлении побратимства). На крестины и на свадьбу повсеместно принято было приглашать гостей, преподнося им хлеб, полотенце, яблоки, носки, платки.

Дарение как один из видов оплаты фигурирует во всех семейных, календарных и окказиональных обрядах. Жницы, участвующие в толоке, по окончании работы получают не только угощение или прямую оплату, но и нередко специальные подарки (вязаные чулки, полотенце, хлеб). У македонцев в Сочельник отец по очереди посылал детей к очагу посмотреть, не прогорел ли бадняк, за что одаривал их сладостями, фруктами и деньгами.

Одной из наиболее известных форм дарения была раздача продуктов, пищи, вещей (ср. пасхальные обычаи, имеющие отчетливые новозаветные аллюзии: делить скоромную пищу за завтраком во время разговления; разрезать одно яйцо на части по числу членов семьи; «молить пасху», т. е. наделять в церкви всех прихожан кусочками пасхального хлеба в Фомино воскресенье; обмениваться подарками при хождении в гости в течение всей пасхальной недели; разносить на Пасху еду в Д. соседям). У южных славян был широко известен обычай «преломления» обрядового хлеба (калача и др.) и разделения его между всеми членами семьи во время некоторых календарных праздников (особенно часто в Сочельник, Юрьев день и на семейно-родовой праздник «слава»). Так, у болгар кукеры во время обхода села разламывали лепешку с запеченной внутрь старой монетой и одаривали всех кусками; по этим кускам предсказывали хозяйственные успехи. Если кусок с монетой доставался земледельцу, то ожидали хорошего урожая; если овчару — много молока и шерсти, если ремесленнику — рассчитывали, что будет удачно продаваться посуда.

Лит.: Иванов В.В. Происхождение семантического поля славянских слов, обозначающих дар и обмен // Славянское и балканское языкознание. М., 1975; Рикман Э.А. Место даров и жертв в календарной обрядности // Календарные обычаи и обряды: Исторические корни и развитие обычаев. М., 1983.

Т.А. Агапкина

ДВЕРЬ — часть жилища, связанная с символикой границы и с семантикой входа и выхода. В отличие от ворот, Д. относится к границе жилого пространства, обеспечивая его связь с внешним миром (открытая Д.) и защиту от него (закрытая Д.); по ряду признаков Д. противопоставлена окну, что проявляется в обычае выносить «нечистого» покойника не через Д., а через окно (или специально проделанный проем в стене). Положительная оценка Д. находит параллель в христианской трактовке Д. как входа в царство небесное: ср. именование Богородицы — «Дверь Спасения», а также значение Царских врат в храме.

В народных верованиях Д. (как и дом в целом) получает метафорическое осмысление в анатомическом коде, уподобляясь либо рту (например, при лечении верхнего зуба использовали щепку с верхней балки дверного косяка, а при лечении нижнего — щепку, срезанную с порога), либо женскому детородному органу: ср., например, болгарский приговор при родах: «Как открывается дверь, так же пусть откроется и эта женщина» или русскую загадку о новорожденном: «Какой зверь из двери выходит, а в дверь не входит?»

В обрядовой практике Д. служит чаще всего объектом и локусом охранительных магических действий, относящихся к важнейшим моментам семейной жизни (роды, свадьба, смерть). Нормальным, по народным поверьям, считалось положение закрытых Д.; сон об открывающейся Д. был предвестием беды. Вставляя дверную раму при строительстве дома, украинцы Харьковщины закрещивали ее топором и говорили: «Двери, двери, будьте вы на заперти злому духови и ворови». Открытой держали Д. в особых случаях: если в доме был умирающий, Д. отворяли, чтобы помочь душе покинуть тело, и оставляли незакрытой до тех пор, пока родные не возвратятся с похорон. В ряде районов Сербии и Черногории при выносе покойника было принято снимать с петель Д. и переворачивать ее. В южносербской области Косово при выносе умершего Д. снимали и ставили на место только после того, как гроб выносили со двора. Во многих местах у славян в поминальные дни и накануне Рождества Д. открывали или хотя бы оставляли незапертой, чтобы души умерших могли прийти на совместный семейный ужин. В родинном обряде открывание Д., окон и шкафов использовалось как магическое средство для облегчения родов.



Дверь дома с изображением апотропейных знаков — меловых крестов (с. Осовая Малоритского р-на Брестской обл.). 1977 г. Фото О.А. Терновской


Объектом охранительной магии могла выступать как сама Д., так и ее части: порог, притолока, дверные косяки и петли, замочная скважина и ручка. Особое внимание уделялось внешней стороне Д.: для защиты от нечистой силы в Д. втыкали предметы-обереги (нож, вилы, обломки серпов и кос) либо рисовали на ней охранительные знаки. В обычаях весенне-летнего цикла Д. дома и хозяйственных построек были главным объектом украшения растениями-апотропеями. Изнутри дома Д. защищали тем, что закрещивали или «зааминивали» ее; ставили рядом с Д. ухват, топор, нож и др. металлические предметы, перевернутую вверх прутьями метлу и т. п.

Нередко Д. выступала и объектом очистительных ритуалов: по прошествии некоторых праздников, опасных периодов календаря или в случае массовых болезней ее обмывали святой водой, окуривали травами. В Болгарии в завершение свадьбы молодая обмывала свежей водой столбы ворот, Д. и углы дома.

Почтительное отношение к Д. проявляется в запретах сжигать и вообще уничтожать старую непригодную дверь (болг.), а также в свадебных обычаях, когда при входе в дом жениха новобрачная должна была поцеловать правый дверной косяк (серб.) или помазать медом Д. и порог дома (болг.). У южных славян Д. обливали также кровью жертвенных животных.

В обычаях ритуальных бесчинств Д. (как и ворота) является типичным объектом шуточных деструктивных действий: ее подпирали поленом, привязывали к ней трещотку, мазали Д. грязью, дегтем и т. п. К подобным действиям примыкает и обрядовое битье посуды о Д., бросание в нее камней.

Место в проеме Д. часто использовалось в лечебной магии: лежащего на этом месте больного «обметала» веником или обливала наговорной водой знахарка, перешагивала через него, заговаривая болезнь. Через открытую Д. вели магический диалог двое заговаривающих.

В гаданиях и приметах символика Д. связана прежде всего с идеей «выхода» из дома, осмысляемого либо как замужество, либо как смерть. По русским поверьям, если незакрытые глаза покойника обращены к входной Д., то в доме будет еще один умерший. Если дым от погасшей свечи тянулся к Д., то это сулило девушкам замужество в новом году.

Лит.: Виноградова Л.H., Толстая С.М. Из словаря «Славянские древности»: Дверь // Славяноведение, 1997. № 6. С. 3–7; Байбурин А.Б. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983. С. 134–145; Зеленин Д.К. Избранные труды: Статьи по духовной культуре. 1901–1913. М., 1994. С. 107, 109–112/114, 216–217.

Л.Н. Виноградова

ДВОЕДУШНИКИ — в западноукраинской и польской традициях люди, рожденные с двумя душами — человеческой и демонической (или двумя сердцами) и поэтому обладающие демоническими свойствами. Из Д. происходят вампир, мора, волколак, босорканя (см. Ведьма), на Карпатах — человек со «злым» глазом, у поляков — топельник (см. Водяной), а также атмосферные персонажи, управляющие градовыми тучами и ливнями.

Основной мотив, сближающий всех Д., - способность демонической души покидать спящее тело и вести самостоятельное существование для того, чтобы приносить вред людям: отнимать у людей здоровье или жизнь, как поступает польский вампир и аналогичные ему западноукраинские персонажи: босоркун, опырь, ночник; душить спящих людей, как это делает польская мора; отнимать молоко у чужих коров и портить людей, подобно карпато-украинской босоркане; оборачиваться волком и нападать на людей, как карпато-украинский и польский волколак.

К. Д. причисляются люди, способные управлять градовыми тучами и ливнями, а также умеющие контролировать урожайность и плодородие следующего года. На украинских Карпатах они называются чорнокнижниками. Сила и необычные свойства, которыми обладают чорнокнижники благодаря наличию второй души, дает им возможность отводить град и ливни от полей своего села и вести тучи в нужном направлении. Души закарпатских ведьм-двоедушниц, пока их тела спят, слетаются в полночь к водоемам и дерутся друг с другом хлебными лопатами.

Душа Д. ходит по свету в своем человеческом облике или оборачивается собакой, кошкой, конем, змеей, мышью, летучей мышью и др., а также предметами: колесом, кочергой.

В то время как вторая душа блуждает по свету, Д. крепко спит, и разбудить его, пока она не вернется назад в тело, невозможно. Обычно душа покидает и возвращается в тело через рот в виде мухи, мыши и т. п. Если изменить местоположение спящего Д. (например, повернуть его головой на то место, где были ноги), душа не сможет вернуться, и Д. умрет, если тело не повернуть обратно. Обычно считается, что Д. ничего не помнит о происходящем с ним во время сна, и днем его поведение ничем не отличается от обычных людей. Как правило, вторая душа Д. блуждает по ночам, а под утро возвращается. Полагают также, что потребность второй души покидать тело и вредить людям не зависит от личной воли Д., что это происходит, когда наступает определенный момент, и тогда Д. вынужден это делать, иначе он умрет.

Причину рождения Д. чаще всего объясняют неправильным поведением его родителей: карпатские украинцы верили, что Д. становятся люди, зачатые женщиной во время месячных, рожденные женщиной, которая, будучи беременной, посмотрела на священника, несущего чашу во время «великого выхода». По польским поверьям, ребенок становился Д., если мать, отняв ребенка от груди, второй раз начинала кормить его грудью, а если в семье подряд рождаются девочки, то седьмая становится Д. На Карпатах считают также, что обладание второй душой определяется судьбой, рождением под определенной звездой, что ни сам Д., ни его родители в этом не виноваты. Поляки верят, что если человеку, рожденному с двумя душами, при крещении дали только одно имя, он начинает вредить людям.

Узнать Д. можно по признакам, отличающим его от обычных людей: Д. рождаются с зубами, разговаривают сами с собой, у них красная шея, на голове два вихра или два завитка волос на макушке, хвост; по польским представлениям, Д. - лунатики, гуляющие во сне по крышам.

После смерти Д. его вторая душа не умирает, второе сердце не истлевает, а продолжает жить, поэтому, согласно карпатским поверьям, одна половина тела Д. живая, другая мертвая, одна половина лица румяная, другая синяя. После смерти Д. становится вампиром. От выпитой крови оставшаяся в живых нечистая душа Д. набирает силу и материализуется. Умерший Д. является причиной сильных бурь, ливней, града.

Чтобы умерший Д. не вредил после смерти, его хоронят с предосторожностями: в гроб ему кладут различные предметы — его нечистая душа сможет с ними играть, а также мак, дабы он, собирая его, был занят; на кладбище его несут не по дороге, а по обочине; хоронят на краю кладбища. Если Д. вредит после смерти, могилу разрывают, отрубают ему голову, переворачивают тело ногами туда, где была голова, или оборачивают лицом к земле, сердце пробивают липовым, осиновым или боярышниковым колом. В Закарпатье, если подозревают, что Д. «забирает воду» и является причиной засухи, на его могилу льют воду, чтобы он напился досыта.

Е.Е. Левкиевская

ДВОР — огороженное место вокруг дома, включающее хозяйственные постройки; осмысляется как часть жилого освоенного пространства и вместе с тем, примыкая к чужому, внешнему миру, может быть опасным для домочадцев, особенно в определенное время суток (после захода солнца, ночью) и в некоторые календарные праздники.

Наличие ограды или хотя бы условного обозначения границы делает Д. местом, защищающим жилое пространство от вредоносных внешних сил, а также объектом различных охранительных ритуалов. У всех славян распространен обычай в дни календарных праздников окроплять святой водой не только дом, но и все хозяйственные постройки, углы двора. Чтобы защитить Д. от «гадов» и насекомых, у словаков следовало обежать вокруг него со звонком в руке или подмести его до захода солнца новой, не использованной ранее метлой, у сербов — окадить дымом и посыпать пеплом костра, в котором собран мусор со всего двора. Русские крестьяне, чтобы защитить скот от сглаза, вывешивали на скотном Д. большую связку старых лаптей, отвлекая таким образом внимание опасного человека от животных.

Целый ряд поверий и магических действий связан с представлением о том, что все предметы, находящиеся во Д. или случайно туда попавшие, принадлежат «дому», «хозяйству», поэтому вынос их со Д. ведет к нанесению ущерба благополучию дома и всего хозяйства. С этими поверьями связаны многочисленные запреты отдавать, выносить, передавать что-либо со двора во время важных для хозяйства событий, например при отеле коровы, перед первым выгоном скота в поле и особенно во время продажи скота. Русские крестьяне, передавая скот покупателю, следили за тем, чтобы к копытам животного не прилипла грязь, навоз, солома, щепки со двора и чтобы покупатель не прихватил чего-либо подобного с собой. Считалось, что таким образом успех в разведении скота переносится с одного Д. на другой.

В пределах Д. совершаются многие обряды, способствующие процветанию дома и хозяйства: колядование (о. — слав.), дожинки (з. — слав.). Например, в польском Поморье на дожинки к дому пана приносили последний сжатый сноп и девять раз возили его по Д. Во Д. исполняются магические действия, способствующие разведению скота и домашней птицы. Так, чтобы не разбегались куры, на святки у западных славян было принято сметать к стене мусор со двора, у южных славян — кормить их в кругу веревки или цепи.

У русских во Д. совершались ритуалы задабривания домового, дворового. По восточнославянским поверьям, от дворового зависело благополучие скота и домашней птицы; выбор животных при купле-продаже связывали с предполагаемым «вкусом» дворового (ср. рус. диалектные выражения, относящиеся к разведению скота: ко двору, по двору, что значит — скот хорошо ведется в хозяйстве, и не ко двору, не по двору, т. е. скот не ведется, болеет, дохнет).

Восприятие Д. как «не своего», чужого пространства связано с представлением о том, что вне стен дома, в том числе и во Д., человеку угрожают опасные духи-демоны, души умерших, проходящие мимо люди с «дурным» глазом, а также колдуны и знахари, подбрасывающие во Д. вредоносные предметы. Чтобы не задеть кружащих по двору душ умерших, кашубы после захода солнца не выливают во Д. грязной воды, не выбрасывают мусор, не спускают собак; опасаются брать воду из колодца и стоять под крышей у водостока во время дождя. Считается, что во Д. есть несколько особенно «плохих» мест: это место под стрехой, водосток, место, куда сливают помои, мусорная куча. По болгарским поверьям, человек, прошедший там ночью, заболеет, подвергнется действию злых сил, порче. Лечат такие болезни в других частях Д.: около свинарника и рядом с кладкой дров.

В ряде ритуалов и обычаев Д. выступает в роли медиатора, как некое «среднее» пространство, в котором стирается преграда между «своим» и «чужим» миром. Подобное восприятие находит отражение в ритуалах приглашения диких зверей, мифических существ и персонифицированных природных явлений (Мороза, Ветра) на рождественский ужин во Д.: в организации таких ритуальных встреч с предками, когда во дворе жгут огромные костры («греют покойников»), умершими детьми — русалками, для которых во дворе на Троицу развешивали одежду, и др.

Лит.: Журавлев А.Ф. Домашний скот в поверьях и магии восточных славян. Этнографические и этнолингвистические очерки. М., 1994.

А.А. Плотникова

ДВОРОВОЙ, дворовик — у русских — домашний демон, живущий во дворе и близкий домовому. Д. на Смоленщине днем представлялся как змея с петушиной головой и с гребнем, а ночью приобретал цвет волос и облик, приближенный к хозяевам дома. В основном Д. одновременно является и духом дома, и духом двора, дворовых построек. На Владимирщине местопребыванием дедушки домового во дворе является подвешенная сосновая или еловая ветка с густо разросшейся хвоей, именуемая «матка, матошник, матерник, шапка, куриная лапа», в избе же Д. живет в подвале, клети или подклети.

Лит.: Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. М., 1993. Т. 1.

Н.И. Толстой

«ДЕДЫ» — поминальные дни в народном календаре белорусов и украинцев, отмечаемые от трех до пяти раз в году. Главными из них считаются: 1) последняя суббота масленичной недели; 2) канун Троицына дня; 3) осенние поминки, приуроченные к субботе перед Дмитриевым (26.Х.) либо Михайловым днем (8.XI.). Согласно народным поверьям, в эти дни умершие (деды, родители, души) приходят в свои дома на поминальный ужин. «Д.» отмечались как поминки по всем умершим членам семьи, но в ряде мест различалось отдельно поминовение мужчин, происходившее в пятницу вечером (которое в Полесье называлось деды), и поминовение женщин, происходившее в субботу (которое называлось бабы).

Обрядность и верования «Д.» связаны с представлениями о необходимости должным образом принять и угостить потусторонних «гостей». В народе верили, что тем, кто плохо поминает предков, они мстят бедами и убытками: в хозяйстве пропадает скот, волки задирают корову, случаются неурожаи, болезни и раздоры в семье и т. п. Если не оставить поминальную еду для умерших, они выражают свое неудовольствие ночными стуками, хождением по дому, являются своим родным во сне и укоряют их в несоблюдении обычая. К празднованию «Д.» хозяйки готовили обильный ужин, включавший нечетное количество блюд (пять, семь, девять), среди которых обязательными были канун, сыта, кутья, иногда овсяный кисель и блины. Начав печь блины, хозяйка первый блин еще горячим рвала на куски и раскладывала на все окна дома «для дедов». За поминальным столом каждому следовало поесть понемногу от всех блюд, «иначе покойники будут сердиться». Перед ужином хозяин открывал печную задвижку, дверь или окно, зажигал свечу, окуривал травами стол и горшки с едой. В ожидании прихода душ все молча стояли вокруг стола, следили за пламенем горящей свечи и по ее миганию старались определить, сколько душ пришло в дом. Ужин начинался с обычая «вызывать души»: повернувшись к окну, хозяин приглашал «дедов» к столу («Правядныя радители! Хадитя к нам вячерать, и сами, и вядитя с сабою малых детак…»). На Могилевщине перед ужином между хозяином и хозяйкой происходил ритуальный диалог. Хозяйка ставила на стол стопку блинов; хозяин, сидя за столом, прятался за ними и говорил: «Баба, а баба! Ти бачишь ты мяне?» Та отвечает: «Ни бачу». — «Дай же, Божа, штоб ты и на лето меня ни бачила».

Обязательным ритуалом во время еды было символическое «кормление душ»: часть еды раскладывали на окнах дома или бросали за окно; первую ложку кутьи выкладывали прямо на стол или бросали под стол; ставили на стол пустую миску, куда каждый откладывал понемногу от всех блюд; не убирали и не мыли посуду, оставляя ее «ночевать» на столе. Во время ужина запрещалось шуметь, вставать и вновь садиться, пользоваться ножом; хлеб не резали, а ломали руками; случайно упавшую ложку не поднимали. В некоторых местах Полесья сразу после ужина «дедов выпроваживали» из дома: хозяин поливал пол водой и произносил: «Поели-попили, теперь идите домой».

В северо-восточной Белоруссии считалось обязательным на «Д.» мыться всем домочадцам в бане, а затем оставлять там ведро горячей воды и веник «для родителей».

Как и в другие поминальные дни, на «Д.» соблюдались запреты на многие виды полевых и хозяйственных работ, особенно воздерживались от занятий, связанных с прядением и тканьем. Например, запрет сновать мотивировался в Полесье тем, что «деды запутаются в нитках». Нельзя было оставлять висящей на перекладине одежды; подбеливать печь, «чтобы не замазать глаза дедам»; не подметали пол и не выбрасывали мусор; супруги избегали половой близости.

В западных районах Белоруссии считалось, что на поминки приходят души только тех родственников, кто умер именно в этом доме; по народным представлениям, праведные души свободно входили в дом и участвовали в общей трапезе, а грешные души (выпущенные в этот день из ада) могли лишь заглянуть к родным через окно дома. Не принято было справлять поминки в новом доме до тех пор, пока в нем не умрет кто-либо из членов семьи.

Согласно поверьям, на «Д.» можно было увидеть своих умерших родственников. Для этого надо было весь день поститься и соблюдать обет молчания, а вечером во время ужина сесть на печь и тогда среди сидящих за столом можно увидеть души умерших. Либо для этой же цели надо было в полночь сесть на печь и смотреть на дверь через хомут. В некоторых местах считалось, что увидеть умерших могли только безгрешные люди, а также те, кому суждено было умереть в ближайшее время. Ср. Задушки, Задушницы.

Лит.: Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991. С. 356–357; Шейн П.В. Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края. СПб., 1890. Т. 1. Ч. 2. С. 505–620; Толстая С.М. Полесский народный календарь: Материалы к этнодиалектному словарю // Славянское и балканское языкознание: проблемы диалектологии. Категория посессивности. М., 1986. С. 100–107.

Л.H. Виноградова

ДЕЖА, квашня — деревянная кадка для замешивания хлеба, в традиционной культуре восточных и западных славян — символ богатства и благополучия. У южных славян для заквашивания теста использовался другой вид домашней утвари — деревянные долбленые ночвы. Связанная со сферой женских занятий, Д. осмыслялась как атрибут женщины и наделялась чертами одушевленного существа женского пола.

У поляков, украинцев и белорусов известны поверья, которые регламентировали породу дерева, количество клепок, время и скорость изготовления Д. По украинским поверьям, Д. может быть «женской» и «мужской», причем «женская» обозначалась общеупотребительным словом дижа (дижка), а «мужская» — образованным от него словом мужского рода: диж, дижун, реже — дижур, дыжак, дяжон. Считалось, что в «женской» Д. хлеб удается, а в «мужской» — нет. На Украине «женской», как правило, являлась Д. с четным количеством клепок, а в белорусском Полесье, наоборот, с нечетным.

С Д. обращались осторожно и даже почтительно. На Украине и в Белоруссии Д. с тестом ставили на столе или на лавке под образами в красном углу. Даже в том случае, если Д. совершенно обветшала, ее нельзя было употребить ни на что, кроме хранения хлеба. Садиться или вставать на Д. разрешалось лишь в особых ситуациях (на свадьбе, при первых пострижинах) и только при условии ритуальной чистоты.

У восточных и западных славян повсеместно известен запрет давать Д. в долг. Украинцы Карпат опасались одалживать Д., так как из-за этого семью покинет достаток. В Виленской губ. этот запрет объясняли тем, что только хозяйка Д. «знает ее норов».

В восточном Полесье, а также в Гродненской, Могилевской и Курской губ. известен ритуал очищения Д. Он приурочен обычно к четвергу на Страстной неделе, к субботе или пятнице на первой неделе Великого поста, к кануну Нового года или Крещения, к празднику Введения Богородицы во храм. Д. мыли, иногда натирали солью, чесноком, луком, подкуривали воском и хмелем, чтобы она весь год была чистой и в ней удавался хлеб. Вымытую Д. накрывали крышкой или переворачивали и как бы «наряжали»: подвязывали красным женским поясом, реже — полотенцем или хмелем, застилали скатертью, сложенной вдвое или вчетверо, сверху клали хлеб и соль, которые впоследствии использовали в магических действиях. После этого Д. выносили из дома и ставили во дворе, иногда на боковом столбе ворот или на заборе. После восхода солнца Д. забирали домой. Смысл ритуала заключался в том, чтобы приобщить ее к силе весеннего солнца. Ритуал имел названия: дежа говеет, дежа исповедуется, дежа идет на отдых, дежа торгует, дежа идет на базар.

Ритуальное сажание невесты на Д. широко известно у восточных и западных славян; особенно характерно оно для свадебного обряда в Белоруссии и Польше. Часто Д. ставили на кожух или прикрывали ее сверху вывернутым кожухом. Непременным условием обряда считалась девственность молодой. Посадив молодую на Д., ей расплетали волосы, а позднее сажали на Д. во второй раз, делали женскую прическу и надевали женский головной убор. В Белоруссии на Д. сажали и молодого. В Полесье существовал также обычай вставать на Д. В Ровенской обл. перед выездом молодой из дома выносили Д., на которую «честная» невеста вставала, поднимаясь на воз; если же про нее шла недобрая слава, то вместо Д. молодой ставили какую-нибудь другую кадку, корыто и т. д. Если «нечестная» невеста наступит на Д., то семь лет не будет родить хлеб, не будет вестись скот, не будут жить дети у молодых.

Д. использовалась как оберег при граде и пожаре. В Черниговской губ. при пожаре выставляли на улицу Д., клали на нее хлеб с солью, помещали тут же икону и молились. В Полесье женщины во время пожара выносили из хаты хлебную Д. и стол, накрытый скатертью, желая показать, что они готовы принимать огонь как гостя и желают его угостить. Мораване, чехи, лужичане при пожаре обращали Д. отверстием против огня, чтобы его не разнес ветер.

На новоселье русские, украинцы и белорусы вносили в дом прежде всего иконы, хлеб с солью и расчиненную Д. В Могилевской губ. хозяин вносил Д. в дом на новоселье, чтобы не выводился хлеб, в Минской губ. — чтобы дом был веселым и богатым.

Русские подблюдные песни, в которых упоминается Д., предвещают богатство и счастье: «На печи дежа / Высока взошла», «Растворю я квашонку / На донышке, / Я покрою квашонку / Черным соболем, / Опояшу квашонку / Красным золотом…»

Лит.: Топорков A.Л. Домашняя утварь в поверьях и обрядах Полесья // Этнокультурные традиции русского сельского населения XIX — начала XX в. М., 1990. Вып. 2. С. 67–135.

А.Л. Топорков

ДЕРЕВО — один из основных элементов традиционной картины мира, моделирующий его пространственный и временной образы (ср. Мировое дерево). Д. соотносится с разными вариантами мировой вертикали — с мировой осью: согласно сербским поверьям, земля расположена на ветвях боярышника, как на столбе; с горой (ср. Березовую гору или дерево на Лысой горе как место шабаша ведьм); с храмом (ср. дохристианский обычай ставить храмы вблизи культовых деревьев или на их месте). Д. соотносится с верхним миром: с птицами (ср. фольклорный образ птицы на вершине мирового дерева), с солнцем («Стоит дерево посредине села, а в каждой хате по ветке», восточнославянская загадка о солнце) и др. В фольклоре Д. маркирует центр мира (ср. в заговорах образ Д., растущего посредине «того света» — в поле, на горе, на острове, в море, под которым сидят Бог, Богородица, св. Николай и др.).

Д. выступает в функции универсального медиатора, посредством которого человек (бог, святой, демон, смерть, душа умершего, хтоническое животное, новорожденный и др.) попадает в мир людей и покидает его, перемещаясь на небо, в потусторонний мир, на «тот свет» и т. д. В магических формулах, с помощью которых детям объясняли, откуда они берутся, одним из наиболее частых является упоминание о том, что детей нашли на дереве («с груши упал», «на вербе тебя поймали»), ср. также характерную фразеологию, связанную со смертью, типа глядеть в дуб — «умирать». По Д. в ирий отправляются змеи с наступлением осени; на Д., сходя с неба на землю, «отдыхает» Богородица (бел., пол.). Чтобы вернуть подмененного демонами ребенка, надо было положить подменыша под куст или дерево (бузины, осины, шиповника и др.), откуда демоны должны будут забрать своего и вернуть женщине похищенного ребенка.

Для мифологии Д. существенна его характеристика как пограничного локуса. В быличках человек, оказавшись на Д., задержавшись под ним или заблудившись ночью в лесу, вовлекается нечистой силой (чертями, самодивами и др.) в демоническую мистификацию, а наутро все окружавшие человека ночью «культурные» предметы оборачиваются «природными»: дом, в котором ночью якобы справляли свадьбу и где человек нашел ночлег, и верховая лошадь, на которой человек тайком летал за ведьмой на шабаш, оказываются стволом Д., курительная трубка — сучком, одежда — корой, деньги — старыми листьями.

Особая роль отводилась Д. в похоронном обряде. Похороны под Д. или просто в лесу практиковались у всех славян в отношении мертворожденных и некрещеных детей: их закапывали в саду, под плодовым Д., вербой, любым Д. вообще.

Обычай сажать Д. на могиле известен всем славянам. Чаще всего это были плодовые или вечнозеленые деревья. Повсеместно распространено поверье о том, что, если Д. принялось на могиле, покойник был праведником, если нет — грешником. Д. на могиле было неприкосновенным: его нельзя было жечь, рубить, срывать с него плоды, иначе покойники осудили бы обидчика «своим судом», пугали, наказывали его болезнью и др. У южных славян Д. сажали также на могиле человека, не оставившего потомства; а также на могиле человека, погибшего вдали от дома, в которую вместо тела положены его вещи. На могилах молодых, умерших до брака, сажали деревце, которое носили во время похоронной процессии (см. Похороны-свадьба).

Важнейшим аспектом мифологии Д. является его устойчивая соотнесенность с человеком. Болгары считали, что одномесячники (два человека, родившиеся в один и тот же месяц, но в разные годы) имеют одну, общую, судьбу. Чтобы разделить эту судьбу между двумя людьми, их ставили рядом и сажали между ними Д. Считалось, что Д., как и человек, имеет свой «век», рождается и умирает (ср. характерный запрет рубить дерево, которое должно «умереть своей смертью»), переживает периоды расцвета и увядания (ср. загадывание покойника через образ сухого дерева), способно к плодоношению (ср. родить о дереве и женщине); «пол» (ср., например, в фольклоре березу как женский символ, дуб и клен — как мужские; сербский обычай относить рубашку роженицы на женское или мужское Д., в зависимости от того, хочет ли она в будущем иметь мальчика или девочку).

Известны фольклорные произведения (песни, баллады, этиологические предания) о превращении человека в Д. (ср. мотив о вырастании Д. на могилах невинно убиенных). Популярны сюжеты о Д. как инкарнации человека после смерти. Обычно они связываются с Д., растущими одиноко, вне леса: говорят, что в таком дереве заключена душа убитого или умершего молодым, а в Д. вместо соков течет кровь, поэтому такое Д. запрещают рубить.

В ряде слав. традиций (Полесье, лужичане, Русский Север) известен обычай сажать Д. при рождении ребенка: считается, что если Д. будет хорошо расти, примется, то и ребенок будет здоров; по сербскому поверью, если несчастливый или больной человек выльет под явор воду, в которой он умывался, явор высохнет. Судьбы Д. и человека могут осмысляться и как взаимоисключающие. Считается, что если Д., растущее около дома, перерастет дом, если корни прорастут под дом, если Д. вырастет около дома само по себе, то тогда дом опустеет, умрет хозяин или хозяйка и т. п. В Полесье говорили, что Д. у дома растет «на чью-нибудь голову».

Связь дерева с «нижним миром» и хтоническими существами находит выражение в ряде фольклорных мотивов (ср. популярный мотив змея в корнях мирового дерева; болгарское поверье о том, что лещина — крестница змеи). Более массовый характер имеют запреты на Благовещение, в Лазареву субботу, Юрьев день, Страстной четверг (обычно в дни «выхода» змей на поверхность после зимней спячки) вносить в дом или бросать около него ветки, дрова, палки, листву — из боязни привадить змей к жилью на весь год.

В народной демонологии тема Д. представлена обширным кругом мотивов: превращение демона в Д.; жертвоприношения, просьбы, одаривания, адресуемые Д.; Д. как место обитания демона: змей-хозяин живет в Д., которое нельзя срубать; сербские вилы рождаются на деревьях, и их мать пеленает их в листья. По общеславянским поверьям, черт (дьявол, нечистая сила вообще) пребывает под Д. или прячется под ним во время грозы, навлекая на себя гром и молнии. Этим объясняется запрет находиться под Д. в грозу, а также выращивать многие Д. у домов, поскольку Господь (Илья и др.), преследуя дьявола, может ударить громом в Д.

Среди множества запретов, связанных с Д., выделяются запреты наносить вред определенным деревьям (прежде всего старым, заповедным, культовым, считающимся покровителями того или иного селения или места; плодовым; последствия нарушения таких запретов сказываются на человеке, его семье и хозяйстве).

Дерево культовое — объект почитания и жертвоприношения; место совершения сакральных обрядов; аналог храма. Почитание Д. и священных рощ (как и других природных объектов) — характерная черта дохристианской эпохи. Подробное описание священной рощи у полабских славян содержится в «Славянской хронике» Гельмольда, в 1155 г. принявшего участие в ее уничтожении. В этой роще росли преимущественно священные дубы: «Их окружал дворик, обнесенный деревянной оградой <…> Здесь был и жрец, и свои празднества, и разные обряды жертвоприношений. Сюда <…> имел обыкновение собираться весь народ с князем и с жрецом на суд. Вход во дворик разрешался только жрецу и желающим принести жертву или тем, кому угрожала смертельная опасность» (Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963. С. 185–186). С принятием христианства священные рощи и культовые Д. уничтожались. По свидетельству Козьмы Пражского, чешский князь Бржетислав II (конец XI — начало XII в.) «во многих местах выкорчевал и предал огню рощи, почитавшиеся священными простым народом».

Священные рощи как культовые места сохранились и в XIX–XX вв. в ряде архаических областей славянского мира. У болгар рощи состояли главным образом из дубов; запрещалось рубить деревья и ломать ветки, выносить бурелом и валежник, а всякого, кто посягнул бы на такую дубраву, ожидало несчастье. Места, напоминающие священные рощи, были известны на Русском Севере и у белорусов (рус. вологод. кусты, бел. прощи). Это были участки леса, состоящие из очень старых Д.; иногда они обнесены оградой, внутри которой, помимо Д., находилась какая-нибудь святыня: часовня, крест, особо почитаемое Д., Д. с явленной на нем иконой, считавшийся целебным источник. Сюда приходили лечиться, пить воду, молиться, оставляли на деревьях вблизи источников, на иконах и крестах одежду, ткань, ленту и др. приношения; здесь же совершались крестные ходы в праздники, особенно в дни освящения местных часовен. Иногда священные рощи находились вблизи старых кладбищ (на жальниках). Рощи также считались неприкосновенными, а нарушивших запреты настигали наказания, рассказы о которых формировали корпус местных легенд.

За порчу культовых Д., растущих в роще или отдельно, человек наказывался тяжелой болезнью (помешательством, слепотой, параличом). Попытка компенсировать ущерб, например посадить новое дерево взамен срубленного, смягчает наказание и приносит облегчение. Как и другие святыни, культовое Д. «противилось» перемещению в другое место (срубленное в святом месте Д. вновь оказывается на прежнем месте). Сгоревшее или повалившееся от старости Д. также оставляли в неприкосновенности.

У сербов культовое Д. называлось «запис». На его коре вырезался крест. «Запис» считался местной святыней, освященной в один из календарных праздников, отмечаемый в дальнейшем как престольный праздник (общесельская «слава»), преимущественно в целях защиты села и посевов от непогоды (поэтому такие праздники приходились в основном на весенне-летнее время года), а также ради урожая и благополучия скота. В качестве «записа» выбиралось либо крупное дерево (дуб, вяз, бук, ясень), либо плодовое (груша, в том числе дикая, орех грецкий). Особенное значение «запис» приобретал в тех селах, где не было церкви. Рядом с «записом» обычно устанавливался и крест (часто каменный), а все место огораживалось. Здесь нельзя было спать и справлять нужду, рубить деревья, ломать или собирать ветки, срывать плоды, взбираться на «запис»; состарившееся Д. оставляли нетронутым.

Ежегодно в престольный праздник процессия во главе со священником обходила с крестным ходом все «записы», под ними читалась молитва; на стволе дерева обновлялся крест, дерево окуривали; часто под «записом» приносили в жертву ягненка, причем так, чтобы кровь жертвенного животного брызнула на ствол и на корни; тут же устраивали трапезу с традиционным «преломлением хлеба». В остальное время «запис» служил местом общесельского сбора во время празднеств; местом, где можно укрыться во время грозы (считалось, что в освященное дерево не бьет гром); больные оставляли на ночь на «записе» одежду, которая должна была принести им излечение; при отсутствии церкви под «записом» венчали новобрачных, крестили детей и т. п.

Лит.: Невский А. Заповедные рощи Вологодского края // Сообщ. Гос. академии истории материальной культуры, 1931. Кн. 11–12; Агапкина Т.А., Топорков А.Л. Материалы по славянскому язычеству (древнерусские свидетельства о почитании деревьев) // Литература Древней Руси. Источниковедение. Л., 1988; Денисова И.М. Вопросы изучения культа священного дерева у русских. М., 1995. С. 12–56; Панченко А.А. Народное православие. СПб., 1998; Зеленин Д.К. Тотемический культ деревьев у русских и белорусов // Известия АН. Сер. 7, отделение обществ. наук. 1933. № 6. С. 591–629.

Т.А. Агапкина

ДЕТИ НЕКРЕЩЁНЫЕ — дети от рождения до крещения, считающиеся ритуально нечистыми, «не вполне людьми», принадлежащими еще «тому свету», из которого они пришли в мир живых. Ребенок до крещения мог отождествляться с иноверцем: у русских он назывался иродом, у болгар — «еврейчиком», «поганым», а также именами животных, у сербов — «турком», «цыганенком». Обращение с Д. н. определялось рядом запретов и предписаний: такого ребенка нельзя целовать, выносить за пределы дома, показывать посторонним. Восточные славяне, болгары и поляки считали, что в доме, где есть Д. н., должен ночью гореть свет, чтобы демоны (у русских — домовой, банник, леший, у западных украинцев — дикая баба, у поляков — богинка, карлики) не подменили ребенка и не подложили своего детеныша — безобразного и крикливого (см. Подменыш).

Дети, умершие некрещеными, наряду с мертворожденными и загубленными своими матерями причисляются к «заложным» покойникам и переходят в разряд нечистой силы. Их закапывали на краю кладбища, за его оградой, под порогом или под полом дома, в саду под плодовыми деревьями, на перекрестках дорог, у болгар — хоронили голыми, на «чужом» кладбище и т. д.

Души Д. н. не попадают на небо и не знают успокоения, они летают близ своих могил или носятся в воздухе в виде вихря или птиц, особенно перед непогодой, и кричат, требуя окрестить их. Услышавший крик Д. н. должен бросить платок или какую-нибудь часть одежды на то место, где раздается крик, перекрестить его и произнести: «Если ты пан, то будь Иван, а если ты панна, то будь Анна». Часто Д. н. нарекали Адамом или Евой. Проходя мимо места, где похоронен такой ребенок, говорили: «Крест на мне и крест на земле, и крест на том ребенке, что некрещеный в земле». После этого душа ребенка считалась окрещенной и принималась на небо.

Если в течение семи лет душа такого ребенка не будет окрещена, то она переходит в собственность дьяволу и превращается в нечистую силу. Согласно общеславянским поверьям, из Д. н. происходят многие мифологические существа: вампир, дух обогатитель, русалка, русские кикиморы, ичетики — мелкие демоны, живущие в омутах и на мельницах в виде маленьких мохнатеньких человечков; русский игоша — домашний демон в виде безрукого и безногого урода, который проказничает по ночам. На Украине демоны, происходящие из Д. н., называются потерчата, или стратчуки (от украинского глагола стратити — «утратить»). Западные славяне полагали, что души Д. н. становятся богинками, блуждающими огоньками, которые заводят человека в трясину и на бездорожье.

Души Д. н. опасны для живых людей, особенно для матерей, имеющих маленьких детей. Выйдя на крик летающего в воздухе некрещеного младенца, женщина могла заболеть или умереть. Согласно южнославянским поверьям, души Д. н. в виде птиц без перьев прилетают к дому, где есть новорожденный ребенок, и стараются навредить ему и родильнице: отнимают молоко, вызывают родильную горячку, бессонницу. Русские считали, что на святки Д. н. выходят из ада, забираются в те дома, где не перекрещивают двери, и забирают все, что хотят.

Спасти душу некрещеного ребенка или облегчить его участь можно поминовением на Троицкой неделе или в Семик — в четверг на седьмой неделе после Пасхи: в эти дни Д. н. можно «выкрестить». Женщина, у которой дети умирали до крещения, должна купить 12 крестиков и раздать их чужим детям. Верили, что за это 12 детских душ будет спасено по молитвам апостолов. Накануне Троицы красили яйца в красный и желтый цвет и раздавали их детям на помин некрещеных душ, а также угощали соседских детей варениками, пампушками и пр. Для этой же цели приносили на перекрестки дорог сотовый мед, веря, что ночью придут души Д. н. есть этот мед и что можно увидеть их следы на песке.

В народе полагали, что части тела Д. н. можно использовать в колдовстве: в России верили, что свеча из жира некрещеного младенца помогает ворам, на Украине и в Лужице для этой же цели использовали мизинец такого ребенка. Полагали также, что из тел Д. н. ведьмы готовят мазь для того, чтобы летать на шабаш.

Лит.: Кабакова Г.И. Дети, умершие до крещения // Проблеми сучасноï ареалогiï. Киïв, 1994.

Е.Е. Левкиевская

ДИВ, дива — в восточнославянской мифологии демонический персонаж. Упомянут в средневековых «Словах» — поучениях против язычества (в форме «дива») и дважды в «Слове о полку Игореве»: приурочен к верху дерева («Дивъ кличетъ връху древа») и спускается вниз («уже връжеся дивъ на землю»). Демон и женский мифологический персонаж со сходным именем известен у западных славян (обычно связывается с лесом), а также у южных славян (болг. самодива, синонимичное самовиле, см. Вилы). Слово первоначально было связано, с одной стороны, с русским «диво» и родственными славянскими обозначениями чуда, а с другой — со славянскими и балтийскими словами в значении «дикий», происходящими из «божий» (ср. укр. дивий — «дикий», старослав. «дивии», ср. др. — рус. люди дивия и т. п.). Развитие в славянской традиции отрицательных значений слов типа «дикий» иногда связывают с влиянием иранской мифологии; у иранцев родственное слово превратилось в обозначение отрицательного мифологического персонажа — дэва. В значении «бог» у иранцев выступало переосмысленное обозначение доли: ср. слав. Бог. Оба эти взаимосвязанных процесса объединяют славянские и иранские языки и мифологии. След древнего индоевропейского значения «бог ясного неба» можно видеть в мотиве падения Д. на землю.

Лит.: Иванов В.В., Топоров В.Н. К проблеме достоверности поздних вторичных источников в связи с исследованиями в области мифологии // Труды по знаковым системам. Тарту, 1973. Вып. 6.

В.В. Иванов, В.Н. Топоров

ДМИТРИЕВ ДЕНЬ — день памяти св. Димитрия Солунского, отмечаемый православными 26.X/8.XI.

Д. д. считался началом полугодия, называемого у сербов митровско и продолжающегося до Юрьева дня, который открывал второе, джурджевско (т. е. юрьевское), полугодие. Пограничный характер праздника отразился в поверье, согласно которому в ночь на Д. д. (как и на Юрьев день) ведьмы сбрасывают с неба луну, превращают ее в корову и доят.

Д. д. был началом зимы, ср. календарные приметы: «В Дмитриев день зима лезет на плетень» (рус.); «Пришел к нам святой Дмитрий на белом коне». По болгарскому поверью, в Дмитриев день «дядо Димитър» тряс своей белой бородой и из нее сыпался первый снег.

У южных славян Д. д. считался основной хозяйственной границей года, отделяющей летнюю его часть от зимней. День, следующий за Д. д., назывался во многих местах разпус. Тогда заканчивались сроки долговых обязательств и хозяйственных договоров, наниматели расплачивались за полгода работы со слугами, овчарами, пастухами, после чего заключались новые договоры на следующую половину года. В Македонии в Д. д. в селе устанавливали новый деревянный календарь, на котором обозначали размеры долгов, а также имена должников и заимодавцев. Д. д. обозначал также завершение скотоводческого года, начинающегося в день св. Георгия, а сами святые Юрий и Димитрий считались покровителями скота. В связи с этим овчары, чабаны и пастухи устраивали празднества в корчме, которые длились несколько дней, кололи курбан, посещали «сборы» в соседних селах.

У восточных славян Д. д. отмечал завершение осеннего брачного сезона, т. к. только до этого дня (в преддверии рождественского поста и последующих праздников) можно было засылать сватов. «Святы Змiцер — ён на ўсiх хiцер: салады салодзiць, пiва робiць, сыноў жэнiць, дачок выдаець»; «До Дмитра дiвка хитра, а по Дмитрi хоч за старця, аби не остаться». В канун Д. д. отмечали Дмитровскую субботу, на которую приходились основные осенние поминки по умершим (см. «Деды»).

Следующий за Д. д. день св. Нестора у болгар и сербов принадлежал к «мышиным» праздникам. В Лесковацкой Мораве в сам Д. д. совершалось ритуальное изгнание мышей. У сербов Косова Поля 27.Х/9.XI, в день, называемый «слугой святого Димитрия», запрещалось открывать сундуки, чтобы у змей не раскрывались пасти. В некоторых регионах Д. д. связывался с волчьей темой. У восточных славян считалось, что с Д. д. до весеннего Юрьева дня «волки распущены» и потому нападают на скот. К Д. д. приурочены запреты шить, кроить полотно, прясть, ткать, чесать шерсть, работать со скотом, чтобы избежать нападения волков на овчаров и на стадо.

Т.А. Агапкина

ДОДОЛА, «пеперуда», «прпоруша» — в южнославянской традиции весенне-летний обряд вызывания дождя, а также центральный персонаж или участник этого обряда. Название додола характерно для сербских, западноболгарских и ряда македонских областей, тогда как в Хорватии название обряда и его участников — prporuše, preperuše, barbaruša, pepeluše. На большей части болгарской территории, а также в македонских и восточносербских регионах распространено название пеперуда и т. п. Обряд фиксируется и в других балканских традициях (греческой, албанской, румынской), где известен под названиями, близкими южнославянским. Название додола восходит к традиционным зачинам и рефренам исполняемых во время обряда песен (серб. «Oj, додо, oj додоле», з. — болг. «Ой, додуле, дай Боже, дож!»); пеперуда — «бабочка» — к песенному мотиву полета бабочки, выпрашивающей у Бога дождь. Более архаический смысл названий додола/пеперуда/прпоруша связывает их с именами Перуна и его действиями или эпитетами (литов. dundulis буквально «раскаты грома», латыш. dūdina pērkuoninš — «погромыхивает громом»).

Обряд включает обход домов, пение песен, танцы, обливание или обрызгивание участников водой, получение подарков от хозяев. Центральный персонаж процессии, которого водят по селу, — обычно увитая зеленью девочка-сирота, реже мальчик. Перед каждым домом участники процессии поют, а Д. танцует все время, пока продолжается пение. Непрерывное движение (кручение, повороты) Д. во время пения и обливания водой — один из основных элементов обряда. После исполнения обрядовой песни и танца перед каждым домом хозяева дома окатывают Д. водой (ср. с.-х. поговорку «промокла, как додола»), что должно вызвать дождь (в случае продолжения засухи обряд повторяется). Затем хозяева одаривают исполнителей, причем в ряде областей запрещается давать картошку, яйца, бобы, чтобы не вызвать град. Собранные подарки и продукты участники процессии делят между собой; часто устраивается совместная трапеза. Обряд исполняется во время засухи, в основном в период от Юрьева дня до Вознесения или Петрова дня. В западных областях южнославянского ареала участники обряда — преимущественно неженатые парни; в восточных — девушки и девочки. В северо-восточной Болгарии обычай может сочетаться с ритуалом имитации жертвоприношения, например, у капанцев тот же состав девушек после исполнения обряда пеперуда приступает к изготовлению куклы Герман, которую затем «хоронят» с той же целью вызывания дождя. В сербских и западно-болгарских областях в обряде Д. зафиксировано ношение, волочение креста, что сближает Д. с другим обрядом вызывания дождя: серб. крстоноше, болг. кръсти.



Обливание додолы (пеперуды) водой (с. Чакаларово, Кырджалийский округ, Болгария)


Зелень — как правило, необходимый атрибут участников обряда. Ветками, цветами и травами украшают основного участника или несут их во время обхода домов. В обряде используются ветки липы, бука, дуба, бузины, вербы, лоза дикого винограда, плющ, дикая герань, различные травы, бурьян, венки из цветов, лопухов и крапивы. Нередко центральный персонаж настолько закрыт зеленью, что выглядит как большой зеленый куст. По окончании обряда ветки, венки, букетики и пр. выбрасывают в реку и купаются сами.

Имитируя дождь (капли), обливание Д. нередко совершают через решето или сито; Д. быстро вертится, чтобы разбрызгать вокруг себя побольше воды. В восточной Сербии совместную трапезу устраивали на отмели посреди реки. В восточной и центральной Сербии после обхода села Д. топят в реке крест с безымянной могилы.

В Сербии и Болгарии визит участников обхода в каждом доме завершается гаданием с ситом: хозяйка бросает пустое сито так, чтобы оно покатилось по двору; если оно переворачивается дном вверх, это сулит плодородный год, в противном случае ожидают неурожая. В Лесковацкой Мораве хозяйка толкает сито, выкрикивая: «Полное! Полное!»

А.А. Плотникова

ДОЖДЬ — в народной традиции объект почитания и магического воздействия. Власть над Д., как и др. атмосферными явлениями, приписывается представителям иного мира — покойникам и особенно висельникам и утопленникам, которые считаются хозяевами и предводителями туч — небесных стад коров, быков, волов и т. п. Сербы для отгона грозовых и градовых туч обращались к последнему в селе утопленнику или висельнику, называя его по имени и заклиная отвести своих «говяд» от полей и угодьев. Во время засухи жители Полесья оплакивали мифического утопленника Макарку, размешивая воду в колодце палками и голося: «Макарко-сыночек, вылезь из воды, разлей слезы по святой земле!» Колодцы, источники и др. водоемы на земле, по народным представлениям, связаны с небесными водами как сообщающиеся сосуды, поэтому воздействие на земные воды вызывает «отворение» небесных вод. Во время засухи часто шли к источникам, колодцам и рекам, освящали воду и молились, вызывая Д., обращаясь к святым. Нередко ходили к заброшенным источникам, прочищали их, обливая друг друга водой, вызывая Д. Совершались обходы села, полей, молебствия у колодца или реки. В Полесье часто в колодец сыпали мак, бросали деньги, соль, чеснок, освященные травы, зерна пшеницы и ржи, просфору и др., лили освященную воду, вычерпывали всю воду из колодца, бросали в воду глиняные горшки, кирпич, черепицу, считая, что Д. «запирают» горшечники и черепичники.

В западной Болгарии и в восточной Сербии известен специальный обряд, исполняемый во время засухи с целью вызвать Д.: девушки лепили из глины куклу по имени Герман и затем, имитируя погребение, закапывали куклу на берегу реки или бросали в воду. См. также Додола. В подобных ритуалах оплакивания слезы магически уподоблялись Д. В Полесье с той же целью и с той же мотивировкой исполнялся ритуал похорон лягушки: дети ловили лягушку, убивали ее, убирали в одежду из тряпочек, клали в коробок, голосили по ней, как по покойнице, и закапывали у криницы; на «могиле» чертили рукой крест. Вместо лягушки могли убивать какое-нибудь другое маленькое животное или насекомое — рака, ужа, крота, медведку, вошь и т. п. Ужа и насекомых иногда подвешивали на дереве или заборе. Верили, что после этого пойдет Д.

Еще более прямой магический смысл имели обрядовые обливания у реки или у колодца. Иногда обливали лиц, которые, по народным представлениям, обладали особой магической силой: беременную женщину (символизирующую мать-сыру землю), пастуха (повелителя земного стада, способного воздействовать на небесные «стада» туч), попа (тот же символ пастуха-пастыря). В Полесье обливали также углы хаты. Обливание могло носить и «искупительный» характер, его применяли тогда, когда причиной засухи считали нарушение определенных запретов. Так, на севере Житомирщины обливали женщину, которая вопреки строгому запрету пекла хлеб на Благовещение, или выливали воду посреди ее хаты и обливали снаружи углы дома. Искупительный характер носит и обряд поливания водой (или разрушения) могилы нечистого (заложного) покойника, если он в нарушение запрета похоронен на кладбище. Иногда такую могилу раскапывали, а труп бросали в реку. Сербы снимали крест с какой-нибудь безымянной могилы, относили его в реку или ручей и укрепляли так, чтобы он стоял, пока вода его не снесет. Когда устанавливали крест, трижды говорили: «Крест в воду, а дождь на поле! С неведомой могилы крест, с неведомой горы дождь!»

В Полесье и прилегающих районах Белоруссии и России для вызывания Д. совершали обряд «пахания реки»: во время засухи пахали или боронили высохшее русло реки или просто протаскивали по дну плуг. Иногда вместо реки «пахали» дорогу или рыли на дороге ямки, символически «отворяя» воду.

Поскольку засуха понималась как стихийное бедствие, для ее прекращения могли применяться общие защитные меры, помогавшие в случаях мора, болезни, пожара и т. п.: опахивание села или придорожного креста, обходы села и полей, изготовление обыденного полотна, рушника или установка обыденных (изготовленных за один день) крестов.

Еще одним магическим способом вызывания Д. было разрушение муравейника. Муравейник разгребали палкой, а расползающиеся муравьи символизировали и магически вызывали капли Д. Этот способ известен в Полесье и у южных славян. Сербы, разгребая муравейник, произносили заклинание: «Сколько муравьев, столько и капель!»

Языческие способы вызывания Д., особенно требы у колодцев, сурово осуждались церковью.

Для остановки Д. совершали разнообразные «останавливающие» или «отвращающие» действия: выбрасывали во двор яйцо, выносили или выбрасывали во двор, под дом, на крышу хлебную лопату, кочергу, хлебную дежу, жгли в печи троицкую зелень, освященную вербу и т. п. Причиной непрекращающихся, затяжных Д. считалось «осквернение воды». Например, в Боснии думали в таком случае, что в воде есть что-то «поганое» — брошенный когда-то раньше в воду внебрачный ребенок или убитый, и Д. не прекратится, пока труп не извлечен из воды. Во время ненастья женщины выходили из дома, выносили подвенечную рубаху и, называя по имени утопленников из села, просили их отвести ненастье от полей.

Ср. Засуха.

Лит.: Толстые Н.И. и С.М. Заметки по славянскому язычеству. 1. Вызывание дождя у колодца // Русский фольклор. Т. 21. Поэтика русского фольклора. М., 1981; Их же. Заметки по славянскому язычеству. 2. Вызывание дождя в Полесье // Славянский и балканский фольклор. Генезис. Архаика. Традиции. М., 1978.

С.М. Толстая

ДОЛЯ — у восточных славян, преимущественно у украинцев, персонификация индивидуальной человеческой судьбы, осмысляемой как часть общего блага, счастья. Подобное понимание судьбы сравнимо с образом хлеба, разделенного на части. Д. появляется у каждого человека при рождении и сопровождает его в течение всей жизни. Долей у украинцев также нередко называют душу умершего предка, который, посещая дом, приносит добро или зло своим живым родственникам. Часто Д. называется только олицетворение счастливой судьбы, а несчастливая Д. осознается как самостоятельный персонаж или группа персонажей (см. Злыдни).

О появлении Д. нет однозначных представлений. Д. рождается вместе с человеком; Д. человеку нарекает мать при рождении, или она дается человеку ангелом или Богом. Д. может оставить человека, если он грешит. После смерти человека его Д. умирает вместе с ним; также верят, что Д. умершего сидит на его могиле или посещает дома родственников.

Д. представляется двойником человека. По украинским верованьям, она имеет вид здоровой старухи в белой хорошей одежде с костылем в руках, женщины с распущенными волосами, однако ее вид может зависеть от того, кому она принадлежит: Д. счастливого человека ходит в красивой одежде, Д. купца имеет облик красивой девушки, крестьянина — здорового черного мужика. Белорусы представляют Д. в виде красивой нагой девушки, всюду сопровождающей человека. Западные белорусы наделяют Счастье обликом маленького человека, который носит с собой в сумке разные милости.

Бедность и богатство человека зависят от трудолюбия его Д., которая, как и домовой, помогает человеку в выполнении хозяйственных работ. Трудолюбивая Д. крестьянина работает вместе с ним, вяжет в поле снопы и даже ворует для него зерно с соседних полей. Д. может предсказывать человеку перемены в его судьбе, показываясь перед каким-либо событием. У Д. можно узнать, кто из семьи в текущем году умрет. Для этого после ужина в канун Крещения домочадцы оставляют свои ложки в миске от кутьи, а сверху кладут хлеб. Ночью Д. перевернет ложку того, кто должен в этом году умереть. Чтобы жить счастливо и быть богатым, человек должен найти свою Д. и спросить у нее, каково его призвание, в каком деле он найдет удачу. Поступив так, как советует ему Д., человек обретет свое счастье. Если у человека ленивая Д., он также должен разыскать ее и побить, тогда Д. начнет работать и помогать своему хозяину.

Есть разные способы, чтобы увидеть Д. В ночь на Пасху нужно пойти в поле и, услышав звон колоколов к заутрене, спросить: «Где моя Доля?» Услышав ответ, нужно идти туда, куда сказано. Вещь, которую Д. даст человеку (например, кусок холста или войлока), нужно беречь, т. к. именно она — источник счастья в доме. В других случаях необходимо на Пасху после обеда выйти на улицу — первый, кто встретится человеку, будет его Д. Если он в нарядной богатой одежде — это счастливая Д., если в лохмотьях — несчастливая (см. Встреча). Украинцы считали, что увидеть свою Д. можно только два раза в жизни — сразу после рождения и за несколько минут перед смертью. Украинской Д. по ряду признаков соответствует сербская Сређа (слово означает «счастье» и «встреча» и связано с осмыслением счастья как вовремя произошедшей встречи, счастливого случая). Сређа выглядит как очень красивая девушка, прядущая золотую нить. Она стережет поля своего хозяина, пасет ему овец, юношам помогает в драках, ребенку приносит сон. Носителем счастья в доме может быть конкретный человек, животное и даже предмет: деньги, кольцо и пр.

Лит.: Потебня А.А. Слово и миф. М., 1989. С. 472–516; Сумцов Н. Культурные переживания. Киев, 1890. С. 217–218.

Е.Е. Левкиевская

ДОМ — символ семейного благополучия и богатства, локус многих календарных и семейных обрядов. Д. противопоставлен внешнему миру и потому является объектом разнообразных магических ритуалов, совершаемых для его защиты и ограждения от злых сил. В фольклоре и мифологии символами Д. выступают матица, очаг, печь, угол.

Организация домашнего пространства повторяет структуру внешнего мира и отчасти отражает структуру семьи. Место в центре обладает наибольшей сакральной значимостью; жилое пространство Д. делится по диагонали на две части: угол с печью (очагом) — левая сторона — образует женское пространство (ср. рус. бабий кут), правая сторона с красным углом — мужское. Элементам, огораживающим Д. от «чужого» пространства (крыша, стены), противопоставлены элементы, обеспечивающие его связь с внешним миром — дверь, окна. Очаг, печь — организующий центр дома, символ духовного и материального единства живущих в Д. родственников, источник жизни. Особой значимостью обладает порог Д., через который осуществляется контакт с «чужим» пространством.

О наделении Д. благополучием, богатством заботились уже при закладке Д. В восточном Полесье при строительстве Д. на мох, которым был устлан бревенчатый потолок, сверху сеяли овес и присыпали его песком: овес всходил, засыхал, что должно было обеспечить богатство Д. С этой же целью осыпали («осевали») матицу (=дом) зерном и хмелем. У южных и восточных славян было принято горсти зерна, гороха сыпать в углы Д., бросать под потолок, на матицу во время святок, на масленицу, а также в канун Юрьева дня, чтобы защитить богатство Д. от ведьмы. Во время жатвы в Д. вносили первый и последний снопы, жатвенный венок — символы богатства и изобилия.

При защите Д. особое внимание уделяли тем его частям, которые открыты внешнему миру. Закрещивали, окропляли дверь, дверной косяк, порог, окна; там же вешали, укрепляли, втыкали различные предметы-обереги (растения, режущую и колющую утварь, зеркало, подкову и пр.). Охранительный смысл приписывался действиям, совершаемым вокруг Д. Символическое удаление чего-либо из Д. способствовало очищению Д. от насекомых, пресмыкающихся, болезней, нечистой силы. Так, в Орловской губ., чтобы вывести из Д. блох, девушка или девочка утром в Чистый четверг голой выметала избу и выносила сор на середину дороги.

Приобщение к домашнему пространству символизировали специальные действия. Бабка-повитуха дотрагивалась ножками новорожденного до печки или обходила с ним вокруг очага. Молодая, прежде чем войти в дом мужа, перебрасывала через Д. яблоко, свой пояс и др., чтобы ей повиновались как новой хозяйке.

Уход из дома требовал соблюдения особых правил. У восточных славян при отъезде одного из обитателей Д. не подметали пол, чтобы не замести след, по которому тот должен вернуться домой. В Полесье невеста при уходе из родительского дома забирала с собой что-либо живое (курицу, кошку), чтобы иметь потомство в новом Д. На Русском Севере, если вся семья переходит на жительство в новый Д., то из старого Д. символически забирают богатство и приплод скота, приглашая домового на новое место.



Деревенский дом в Подлясье (д. Плутыче, Белостокское воеводство, Польша), построенный около 1900 г.


Покровителями дома выступают предки, связь с которыми нередко осуществляется через ритуальные трапезы, устраиваемые в пространстве Д.: поминальные и календарные, прежде всего святочные. Широко распространено у славян верование, что души умерших возвращаются домой в определенные дни. Печь, порог, углы дома считаются местом пребывания умерших предков (ср. обычай хоронить умерших, особенно детей некрещеных, под порогом (у входа или под полом), закапывать там послед и т. п.). У сербов и болгар опекуном Д. считается патрон, святой-покровитель дома и семьи, икону которого сербы клали в фундамент Д. День памяти святого-покровителя праздновали как именины самого Д. (см. «Слава», Курбан).

Благополучие Д. и хозяйства зависит также от домовых духов, которые живут в каждом Д. под печью или под порогом. У балканских славян покровителем жилого Д., как и любого строения, может выступать дух, происходящий из замурованной при строительстве тени человека или животного, или даже самого живого существа (болг., макед. таласам, таласон и т. п.). Среди представителей животного мира покровителем Д. считается змея, уж (реже — ласка).

Лит.: Байбурин А.К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983; Невская Л.Г. Семантика дома и смежных представлений в погребальном фольклоре // Балто-славянские исследования 1981. М., 1982. С. 106–121; Цивьян Т.В. Дом в фольклорной модели мира (на материале балканских загадок) // Труды по знаковым системам. Тарту, 1978. Вып. 10. С. 65–85; Benedyktowicz D. Dom w tradycji ludowej. Wrocław, 1992.

А.А. Плотникова

Закладка дома — начальный этап строительного обряда, призванный обеспечить успех строительства, а также благополучие и процветание хозяев будущего дома.

При выборе строительного материала (как правило, древесины) соблюдался ряд запретов, связанных с видом деревьев, местом их произрастания и временем рубки. К ряду запрещенных для строительства дома деревьев относились так называемые священные и проклятые деревья: осина, ель и сосна, липа. Словаки избегали заготавливать ель и лиственницу, поскольку эти деревья, по поверьям, «притягивали» гром и молнию.

Важным моментом был выбор места для будущего дома. Запрещалось строить жилище на «святых» (церкви, сады и поля), опасных (кладбища, места побоищ), «нечистых» (перекресток, баня, мельница, болото, свалка) местах: это могло привести к болезни, смерти хозяев или др. несчастьям.

Выбор места постройки часто осуществлялся с помощью гадания: посыпали вокруг будущего строения просо или рожь, по четырем углам выбранного места оставляли четыре кучки зерна, четыре куска хлеба, сосуды с водой. Если наутро (через три, девять дней) все останется нетронутым (особенно если хлеб будет целым), то место выбрано удачно, дом простоит долгие годы и в нем будет достаток. Положительным знаком считалось, если наутро под оставленной сковородой была роса или в сосудах с водой вода прибывала, шерсть в горшках становилась отсыревшей либо были обнаружены муравьи.

У русских при выборе места пекли хлебы, один из которых «назначали» на новый дом. Если хлеб удавался, это было хорошим предзнаменованием, если же хлеб распадался или не поднимался, значит, «будет худо».

Особое значение при З. д. придавалось выбору времени для начала строительства. Русские в Сибири начинали ставить дом в Великий пост (ранней весной). У южных славян старались начать работу в «добрый» час: перед восходом солнца или до полудня, замечая, что «как день растет и развивается, так должен расти и развиваться строящийся дом». В Полесье же закладывали дом после захода солнца, так как боялись сглаза. Часто З. д. приурочивали к полнолунию или новолунию. Если же начать З. д. на ущербе месяца, то дом разрушится.

Фундамент начинали копать с восточной стороны, часто это делал хозяин или самый старший мужчина в доме, который затем бросал мастерам деньги на камни основ, «чтобы они не качались».

При положении основ будущего строения совершали охранительные обряды или зарывали в фундамент предметы-апотропеи: освященные травы, зерно, хлеб, воду, масло, монеты, ладан, кусочки пасхальной свечи или пасхи и веточки ели — от «молнии», чеснок, семена горчицы, ртуть, стекло, «ибо оно не гниет и не разлагается и его боятся нечистые духи».

Во время З. д. соблюдали запреты: в Полесье не начинали строительство, пока в деревне был непохороненный покойник. К заложенному дому запрещалось подходить посторонним людям, женщине, чтобы она не навредила дому или себе (например, не родила бы потом близнецов, что оценивалось негативно), бесплодным женщине и мужчине. В день закладки из дома ничего никому не давали.

По окончании З. д. следовало угощение для мастеров или соседей. Для этого случая готовились специальные калачи или пироги из слоеного, «крученого» теста, «чтобы счастье крутилось в доме».

Е.С. Узенёва

ДОМОВОЙ — у восточных славян домашний дух, мифологический хозяин и покровитель дома, обеспечивающий нормальную жизнь семьи, здоровье людей и животных, плодородие.

Часто у русских Д. считается духом умершего члена семьи, предка рода. Обычно он имеет вид древнего старика; черного человека; приземистого мужика с большой седой бородой, в белой или красной рубашке. У богатых людей Д. покрыт шерстью, у бедных он голый. Д. может принимать облик любого члена семьи, особенно отсутствующего, любого животного, при этом шерсть животного имеет тот же цвет, что и волосы хозяина дома. Д. может иметь вид змеи. Согласно севернорусским поверьям, в доме, где есть мужчины, Д. имеет вид мужчины; если в семье одни женщины, Д. является в образе женщины.

Места обитания Д. - дом, двор, хлев, конюшня, баня, места, связанные с пребыванием душ умерших: красный угол, печь, за трубой, порог входной двери; по полесским верованиям, он живет на чердаке, по русским и белорусским — в подполе.

Как и вся нечистая сила, Д. проявляет себя по ночам, когда занимается хозяйством. Днем он сидит на своем любимом месте — чердаке, за печью и пр. Увидеть Д. можно в полночь, в полнолуние, если смотреть на него через борону или через хомут.

Д. - хозяин и покровитель дома, семьи, скота и хозяйства в целом. Русские считают, что без Д. «дом держаться не станет». Д. выполняет все хозяйственные работы: поддерживает огонь в печи, убирает дом, сушит зерно, ухаживает за скотом и даже охраняет дом от воров. Если его рассердить, он наносит вред хозяйству, пугает людей, шумит по ночам в подполе или на чердаке.

Д. считается опекуном скота и птицы в доме, влияет на их здоровье и плодовитость. Если Д. любит скотину, она становится гладкой, сытой, здоровой. Нелюбимую скотину Д. мучит. Русские, приведя во двор нового коня или корову, отдавали их под покровительство Д., прося его беречь и любить.

Д. своим поведением или появлением предвещает будущее, предупреждает об опасности, отводит беду. Обычно не видимый для домочадцев, он появляется в образе хозяина дома перед несчастьем, чаще всего перед смертью члена семьи. Д. давит спящего человека.

Иногда считается, что Д. одинок, но часто, согласно русским и белорусским поверьям, он имеет семью, причем ее состав в точности повторяет состав в доме.

Чтобы Д. хорошо относился к людям, в определенные дни ему совершали приношения: клали хлеб под печку или в углы хлева; на Новый год относили на чердак борщ и кашу; на заговины — кусок мяса или чашку молока «заговеться хозяину». Так же поступали на Пасху и Рождество.

Обычай звать Д. с собой при переезде в новый дом известен преимущественно в русской традиции. Д., оставшийся в старом доме, плачет и воет по ночам, а не позвавшую его семью в новом доме ждут несчастья. Д. переводили в новый дом с частью старого хозяйства: хлебом, лаптями, веником и др. В старой усадьбе открывают ворота и со словами «Хозяин домовой, пойдем со мной в новый дом» переносят эти вещи в новое жилище.

Если Д. душит человека, отогнать его можно бранью и крестным знамением, поскольку молитвы он не боится. В случае, если Д. давит человека, нужно читать молитву «Да воскреснет Бог», а если Д. мучает скотину, в Полесье вешают в хлеву убитую сороку, зеркало или мужские штаны.

Лит.: Виноградова Л.Н. Региональные особенности полесских поверий о домовом // Славянский и балканский фольклор. М., 1996. С. 142–152; Померанцева Э.В. Русские рассказы о домовом // Славянский фольклор. М., 1972. С. 242–256.

Е.Е. Левкиевская

ДОРОГА — символ жизненного пути, пути души в загробный мир, особенно значимый в переходных ритуалах; место, где проявляется судьба, доля, удача человека при его встречах с людьми, животными и демонами. Д. - разновидность границы между «своим» и «чужим» пространством; мифологически «нечистое» место. Особенно опасны скрещения двух или нескольких Д., развилки и обочины. У восточных славян на перекрестках было принято хоронить самоубийц, некрещеных детей и других нечистых покойников.

Д., наряду с межой и другими рубежами, — место появления мифологических персонажей. Поляки считали, что в колеях Д. пребывают грешные людские души. Особенно часто на Д. появляются демоны, сбивающие человека с пути: у русских — леший, у западных украинцев — блуд, дика баба, у сербов невидимые демоны олалиjе, у западных славян — блуждающие огоньки, происходящие из душ «нечистых» покойников, у кашубов — болотник, который, освещая Д. фонарем, зовет: «Здесь дорога домой, здесь дорога домой…»

Выбрасывание на Д. различных предметов является способом ритуального удаления опасной и вредоносной субстанции за пределы «своего» пространства и ее уничтожения. На Д. «нечистые» предметы затаптывают, разносят, растаскивают ногами, расчленяя вред и опасность на множество частей. У русских при лечении болезней на Д. выбрасывали ногти и волосы больного, а также предметы, на которые с помощью заговора «переводилась» болезнь. Выбрасывание предметов на Д. могло быть и актом вредоносной магии, призванной передать другому лицу порчу или болезнь, поэтому существовал запрет поднимать на Д. найденные вещи и даже прикасаться к ним.

Одним из вариантов ритуального уничтожения является перебрасывание через Д. предметов, от которых необходимо избавиться. В частности, в России и в Полесье для избавления от клопов и тараканов их перебрасывали через Д. в коробочке или перевозили в старом лапте.

Одновременно считалось, что предметы, случайно найденные на Д., обладают лечебной силой и приносят счастье нашедшему их. Например, украинцы для избавления от бородавок старались найти старый башмак и, не сходя с места, перекинуть его через голову.

Предметы оставляли на Д. или развешивали вблизи нее с продуцирующими и защитными целями. Например, для отвращения эпидемий и эпизоотий на придорожных крестах вывешивались обыденные полотенца.

В магической практике, в свадебном ритуале и др. практиковалось символическое перегораживание Д. Например, в польских Татрах пастух при выгоне стада из села на пастбище чертил поперек Д. границу, чтобы преградить путь злым духам. В свадебном обряде при возвращении молодых от венца Д. перегораживали бревнами, веревкой, лентами и пр., требуя от жениха выкуп за право проезда свадебного поезда. У восточных и западных славян перегораживание Д. крадеными вещами, бревнами, дровами было одним из видов ритуальных бесчинств.

Переход дороги человеку или скоту практиковался для отнимания здоровья, счастья, плодовитости. У восточных славян и в Болгарии верили, что у коров можно отнять молоко, перейдя им Д.

Распахивание и боронование Д. в обрядовых целях служило для активизации плодородных сил. В Чехии, у хорватов и словенцев на масленицу ряженые имитировали пахоту и сев, таща по улицам плуг и борону. В Полесье пахание и боронование Д. было одним из способов вызывания дождя.

Восточные славяне считали, что нельзя строить дом на том месте, где проходила Д.: в таком доме будет неспокойно жить, а также на Д. нельзя спать, сидеть, громко петь или кричать, справлять естественные надобности.

Лит.: Невская Л.Г. Семантика дороги и смежных представлений в погребальном обряде // Семантика текста. М., 1980. С. 228–230; Щепанская Т.Б. Культура дороги на Русском Севере. Странник // Русский Север. СПб., 1992. С. 102–126.

Е.Е. Левкиевская

ДУБ — в традиционной культуре славян самое почитаемое дерево, символизирующее силу, крепость и мужское начало; место совершения религиозных обрядов, объект и локус жертвоприношений.

У славян Д. занимает первое место в ряду деревьев и соотносится с первыми элементами других символических рядов, а также с верхним миром; ему приписываются положительные значения. Сербы говорили о Д. - цар дрва, русские называли его Царь Дуб; в сакральной практике именно Д. выполнял ряд культовых функций, в фольклоре и практической магии фигурировал в качестве мирового дерева; согласно поверьям и фольклорным текстам, на Д. обитал царь птиц орел или птица Кук; в приметах и запретах Д. сопоставлялся с хозяином дома; в главном календарном обряде южных славян Д. использовался в качестве бадняка. В заговорах Д. наделяется именем собственным (например, Карколист, Дорофей); в болгарской легенде рассказывалось о том, как дубовая роща спрятала Бога, убегавшего от Чумы; в благодарность за это Бог сделал так, чтобы листья с Д. опадали лишь поздней осенью. В славянских языках и диалектах слово «дуб» часто выступает в родовом значении «дерево».

Ранние свидетельства о почитании Д. у славян относятся к X–XII вв. В трактате Константина Багрянородного (середина X в.) сообщается о том, что росы совершали жертвоприношения на о. Хортица, где рос огромный Д. По сведениям из Воронежской губ., молодые после венчания ехали к старому Д. и трижды объезжали вокруг него. У южных славян Д. и его основные виды использовались в качестве «записа». Повсеместно запрещалось рубить и причинять ущерб священным Д.

Д. считались и местом обитания мифологических персонажей. У южных славян большие Д., вязы и буки назывались «самовилскими», или «самодивскими» (на них собирались самодивы, вилы, джины, черти). Эти Д. запрещалось рубить, а также спать под ними из-за опасности заболеть или повредиться умом. На больших Д. обитали гигантские мифологические змеи — покровители угодий, охранявшие местность от града и непогоды и боровшиеся с халами.

Д. связан с громовержцем. На связь дуба и Перуна указывает запрет находиться под Д. во время грозы и выращивать Д. около дома, т. к. в первую очередь гром бьет в Д. В белорусском фольклоре Д. и «Перун» фигурируют в сюжетах сказок и заговоров, посвященных преследованию громовержцем змея, сокола и других его противников.

В фольклорных текстах Д. выступает в образе трехчастного мирового дерева, моделирующего Вселенную с ее тремя мирами. В заговорах Д., стоящий на острове, вблизи храма, на горе, посредине океана, обозначает центр мира и сам мир и вместе с тем идеальное иномирное пространство, где только и возможно разрешение той или иной кризисной ситуации (в частности, избавление от болезни). Рядом с Д. или прямо на нем находятся царь, царица, Бог, Богородица и святые, а вокруг Д. в его корнях или на листьях лежит змея (ср. также южнославянского Змея-охранителя, живущего на Д.).

В верованиях, практической магии и фольклоре Д. последовательно выступает как мужской символ. Воду после купания новорожденного мальчика выливают под Д.; когда невесту вводят в дом мужа, она первой входит туда и говорит про себя: «Около двора дубочки, а в дом — сыночки», если хочет, чтобы у нее рождались мальчики.

Д. считался самым крепким деревом: «За один раз дуба не свалишь»; ср. восточнославянский обычай тереться спиной о Д. при первом громе или при виде первой весенней птицы, чтобы спина была крепкой; затыкать за пояс на спине дубовую ветку, чтобы спина не болела во время жатвы, и др. Поляки вешали на рога коровам дубовые венки, чтобы коровы были сильными и чтобы рога не ломались при бодании; на Витебщине повитуха обрезала мальчику пуповину на дубовой плахе, чтобы он вырос крепким.

В народной медицине южных славян популярным способом лечения детских болезней, а также способом прекращения детской смертности в семье был обычай закладывать в ствол Д. отрезанные волосы и ногти больного ребенка или нитку, которой предварительно измеряли ребенка, а затем забивать это отверстие колышком: когда ребенок перерастет это отверстие, болезнь оставит его.

Д. служил объектом, на который символически переносили болезни. Белорусы выливали под молодой Д. воду, в которой мыли чахоточного больного; поляки при нарывах во рту плевали в отверстие, выкопанное под Д.; украинцы, поляки, чехи, мораване оставляли на Д. одежду больного; болгары, сербы и македонцы посещали почитаемые Д. и привязывали к их ветвям ленточки и нитки из одежды.

Лит.: Иванов В.В., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974; Ивакин Г.Ю. Священный дуб языческих славян // Сов. этнография. М., 1979. № 2.

Т.А. Агапкина

ДУНАЙ — в славянской традиции обозначение мифологизированного водного пространства, реки, границы между своим и иным миром, дороги в рай и т. п. Древнейшее предание о дунайской «прародине» славян содержится в «Повести временных лет» (начало XII в.), где говорится о том, как «по многих временах» после вавилонского столпотворения и расселения народов славяне сели на Д. Предание отражает продвижение праславян к дунайской границе Византии в VI в. и формирование общеславянского этнического самосознания в процессе столкновения с иной культурой (византийской цивилизацией). Д. оставался символом славянского единства на протяжении средневековой эпохи: в 1665 г. хорват Юрий Крижанич писал, что русские, лехи (поляки), чехи, болгары, сербы и хорваты зовутся одним словом — «Словинци и Задунаици».

В представлениях славян Д. - это водное пространство вообще, море (в рус. свадебных песнях море часто заменяет Дунай), граница между своим и иным миром (ср. также свой — чужой), дорога — путь в иную землю, иной мир, рай. В хлыстовской песне середины XVIII в. Сын Божий призывает «водных людей на большой корабль <…> Гребите вниз по батюшки по тихому по Дунаю, от краю други до краю до небеснова до раю». В болгарской песне Д. течет от райского древа — золотой яблони; в польских песнях Д. течет в райском саду; молодец исцеляется от травы, принесенной «с дуная»; в русских свадебных песнях по Д. плывет (стоит на Д.) райское дерево и т. п. (ср. образ мирового дерева у тихого белого Д. в болг. песнях); представление о Д., как реке, текущей из рая, восходит к византийским апокрифам. В украинской традиции Млечный Путь — дорога из Москвы в Иерусалим. По дороге к Иерусалиму есть река Дунай, о которой говорят: «Пишов на Дунай, та й до дому не думай». На этой реке есть полотняные мосты, которые откликаются, если кто хочет переехать. Эти мосты очень длинны: каждый в пять верст; известны сходные польские поговорки и поверья, русский заговорный мотив о Д., к которому ведет «калинный мост» и т. п. (ср. также мотив отсылки болезни «у Дунав» в сербских заговорах).

Д. оказывается в народной традиции и границей, и центром мира (ср. мотив райского — мирового дерева на Д.), где происходят главные события народной жизни и пересекаются все пути. В украинской щедровке молодецкий конь пьет «з Дунаю» воду и перед ним открываются три дороженьки: одна до Боженьки, другая — «до королейка», третья — «до панойка» и т. п. В польских песнях на Д. встречаются молодые: хлопец поит коня, девица стирает на белом камне и т. п. Д. разделяет жениха и невесту, молодцов и девиц (рус., пол., серб.) — является рубежом в обрядах жизненного цикла, прежде всего свадьбы (пересечение Дуная — символ брака; ср. «Дунай» как характерный припев рус. свадебных и др. песен, рус. и пол. фольклорный мотив выдачи замуж «за Дунай» и т. п.). Невеста, гадающая о суженом, бросает венок в Д. и ждет гостей с трех сторон: из Киева, из Питера и из «дальней Москвы», роняет в Д. перстень, который должен достать суженый, и т. п. Д. оказывается также местом смерти и погребения: девица (молодец) тонет в Д., топит там ребенка (пол., рус.); Стенька Разин, согласно русским историческим песням, завершает свой путь «добра молодца» на Д., просит перевезти его через Д. и похоронить у «белого камешка» между трех дорог — Питерской, Владимирской и Киевской.

Этиологические мотивы девичьих слез, которые «Дунай-речку делают», гибели во время свадебных испытаний былинного богатыря Дуная и превращения его крови в реку также связаны с брачной символикой реки — воды.

Реальный Д. в слав. поверьях и обрядах — объект умилостивительных жертвоприношений: воины русского князя Святослава (хотевшего устроить центр своей земли на Д.), по данным Льва Диакона (конец X в.), совершив погребение убитых на поле боя, топили в Д. младенцев и петухов; ср. жертвоприношение посреди Д. живых курицы, петуха или др. животных болг. рыбаками. По серб. поверьям, в Д. обитает 99 водных духов: сотый — их старейшина; у дунайских водяных козлиные ноги, уши и рожки, на голове — красная феска (ср. Водяной). См. также Река.

Лит.: Мачинский Д.А. «Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской мифологии и истории//Русский Север. Л., 1981. С. 110–171 (там лит.); Цивьян Т.В. Движение и путь в балканской модели мира. М., 1999. С. 167–200.

В.Я. Петрухин

ДУХ-ОБОГАТИТЕЛЬ — мифологический персонаж, который обитает в доме, находится в услужении у одного из членов семьи и приносит своему хозяину богатство, отобранное у других людей. Д. о. имеется только у колдунов, а отношения с ним расцениваются как общение с чертом. Представления о Д. о. наиболее развиты на западе Украины и Белоруссии, у западных славян и на Украинских Карпатах. У русских Д. о. часто смешивается с образом змея-любовника (см. Змей), у западных украинцев и лужичан он связан с сюжетом о неразменной монете.

Д. о. специально выводят из куриного яйца, имеющего какую-либо аномалию, например отсутствие зародыша или два желтка, а также из яйца курицы, которая поет петухом; из яйца черной курицы. Такое яйцо нужно закопать в навоз или завернуть в шерсть, его нужно носить слева под мышкой или за пазухой семь, девять или сорок дней, после чего из него вылупится Д. о. Человек, решивший вывести Д. о., должен отречься от Бога: он не может посещать церковь, молиться, креститься, мыться, стричься, обстригать ногти, расчесываться. Он должен хранить молчание. Место, где высиживают Д. о., - пустой дом, баня, печь. Западные украинцы, поляки и южные славяне полагали, что Д. о. происходит из выкидышей, мертворожденных или умерших некрещеными детей, из душ убийц, людей, умерших без исповеди.

Другие способы получения Д. о. предполагают заключение союза с чертом. По польским и западноукраинским верованиям, Д. о. получают на перекрестке в полночь, подписывают договор кровью из мизинца. Д. о. можно купить в аптеке в городе, на базаре у цыган, евреев, венгров. Акт покупки сопровождается отречением от Бога. Иногда Д. о. сам хитростью навязывается человеку в услужение, появляясь в виде мокрого цыпленка, которого хозяева из жалости пускают к себе в дом. Д. о. попадается на глаза человеку в виде красивой бабочки. Принеся эту бабочку в дом, человек, сам того не желая, получает Д. о.

У восточных славян, поляков и лужичан Д. о. часто имеет вид змея или ужа. Когда Д. о. переносит богатство по воздуху, он выглядит огненным или светлым, если несет золото, и темно-синим, если несет хлеб. В западноукраинской, сербской и хорватской традициях Д. о. представляют в облике маленького человечка в красных штанишках и в красной шапочке, в которой заключена его волшебная сила. Согласно русским, белорусским и польским верованиям, у Д. о. есть специальное вместилище, куда он складывает украденное добро: сумка или большой зоб, из которого он дома изрыгает принесенное богатство. Сербы иногда представляют Д. о. в виде большого мешка, который, наполнившись, возвращается к хозяину.

В доме Д. о. живет на чердаке, на печи или за печью, за печной трубой, около порога или под столом. Восточные славяне и поляки считают, что Д. о. проникает в дом сквозь печную трубу (см. Труба печная). Д. о. не должен видеть никто, кроме его хозяина, иначе он покинет дом.

Д. о. носит в дом добро: сметану, зерно, масло, мед, водку, деньги, воруя их из других домов. Он приносит хозяину мешки с навозом, которые, пролетая через печную трубу, превращаются в золото. Д. о. способствует разведению пчел или лошадей, обеспечивает удачу в торговле, в кузнечном деле, в сватовстве, занимается домашним хозяйством. Белорусы, западные украинцы и сербы полагают, что Д. о. разыскивает клады для своего хозяина.

Чтобы Д. о. приносил богатство, хозяин должен кормить его молоком, кашей, яичницей. В пищу, приготовленную для Д. о., нельзя добавлять соли. Если разозлить Д. о., не давать ему еды, накормить соленой пищей или показать его постороннему человеку, он разобьет посуду, замучает домашних животных, разрушит хозяйство и уйдет, забрав с собой счастье, после чего все богатство сразу исчезнет.

Хозяин, имеющий такого «слугу», должен загружать его работой, иначе Д. о. убьет его. Западные украинцы считают, что душа человека, имеющего Д. о., после смерти поступает в распоряжение Д. о., который относит ее главному черту. Чтобы избавиться от Д. о., нужно освятить дом или окропить его святой водой. Белорусы и западные украинцы полагают, что Д. о. можно убить, ударив его наотмашь, перебросив через крышу, отнеся на девятую межу. Д. о. можно продать или отдать другому хозяину, вернуть на то место, где его нашли.

Лит.: Левкиевская Е.Е. Славянские представления о способах коммуникации между тем и этим светом // Концепт движения в языке и культуре. М., 1996. С. 185–212; Добровольский В.Н. Смоленский этнографический сборник. СПб.; М., 1891. С. 96–97; Гнатюк В. Знадоби до украïньскоï демонольогiï // Етнографiчний збiрник. Львiв, 1903. Т. 15. С. 96–105.

Е.Е. Левкиевская

ДУША — двойник человека при его жизни, имеющий черты мифологического персонажа. После разделения с плотью человека (в случае его смерти или во время сна) Д. покидает тело, принимая облик ветерка, пара, дыма или бабочки, мухи, птицы. Иногда Д. представляют как маленького человечка с прозрачным телом или ребенка с крылышками.

Свое начало Д. берет от матери при рождении человека, по другим представлениям — исходит от Бога. Она «живет» вместе с человеком, находится у него либо в голове, либо в ямке под шеей, в груди, в животе, сердце и т. д. Д. растет, как и человек, чувствует тепло, холод, боль, радость, но питается только паром от пищи. При жизни человека она может покидать его только во сне, поэтому людям снится, что они путешествуют, попадают в необыкновенные места и т. д.

Если человек связан с нечистой силой, то Д., покинув его во сне, творит различные злодейства. Так, по украинским поверьям, тело ведьмы остается бездыханным, пока Д., являясь людям в различных обликах, отбирает у коров молоко, похищает с неба звезды и т. п. Если в это время изменить положение тела ведьмы, то возвратившаяся после ночных странствий Д. не может попасть в свою телесную оболочку и летает вокруг ведьмы, оборачиваясь то курицей, то гусыней, то мухой, то пчелой. Люди, совмещающие в себе свойства реального человека и нечистой силы (колдуны, планетники и др.), по польским и украинско-карпатским поверьям, имеют две Д. или, по другим славянским представлениям, у них нет христианской Д., они продают ее дьяволу, заменяют на «нечистый дух». В русских и украинских верованиях встречается противопоставление Д., присущей человеку (мужчине), и пара, заменяющего душу животным, «нехристям», иногда — женщинам.

После смерти человека Д. покидает тело с последним выдохом умирающего, оставаясь некоторое время поблизости от тела. Чтобы помочь Д. покинуть помещение, нередко открывают двери, форточки, заслонку в печи; из окна вывешивают полотенце, по которому она спускается, а затем при желании возвращается обратно. Считается также, что Д. утирает этим полотенцем свои слезы, отдыхает на нем. Белорусы во время одевания покойного ставят на окне стакан с чистой водой и вешают полотенце, чтобы душа умершего могла вымыться, обсушиться и чистой явиться на «тот свет». Украинцы полагают, что Д. сопровождает тело до кладбища, плача и вопрошая: «Йой, а я де буду?» После похорон Д. часто возвращается в дом, поэтому на поминках у восточных славян принято подавать к столу горячие блюда (борщ, свежеиспеченный хлеб, который специально ломают руками, и т. д.), чтобы Д. могла подкрепиться паром от этой пищи. У белорусов в течение шести недель в красном углу под иконами стоит сосуд с водой: согласно поверью, Д. покойника 40 дней находится в доме и нуждается в питье. На сороковой день после смерти у восточных славян происходят «проводы» Д. на «тот свет»; в Полесье, например, этот обряд называется поднимать воздух. Аналогичные представления о Д. усопшего, пребывающей вблизи людей в течение первых сорока дней, характерны и для южных славян, исповедующих православие. По истечении данного времени души «путешествуют по земле», поднимаются в высшие воздушные сферы, летят на суд к Богу и т. д.

Наиболее тяжелым считается переход Д. через воду. В различных фольклорных текстах говорится, что души на «тот свет» перевозит св. Никола; иногда подчеркивается, что он перевозит только праведные души. По украинским поверьям, счастливые души пребывают в доме Соломона и Давида, стоящем на земле среди моря. Они непрерывно молятся Богу или пируют за белыми столами, на которых яства не уменьшаются, поскольку души едят только пар. Грешные души мучаются в аду и голодают, т. к. их кормят золой. Считается также, что души грешников беспрестанно носятся по земле, вызывая вихри, бури, ураганы. Души некрещеных детей становятся навками, мавками, русалками.

Согласно поверьям, существует тесная связь Д. с телом и после смерти. Чтобы Д. могла время от времени видеть свое тело, украинцы делают в гробу окошечко. В поминальные дни она посещает родной дом, обходит места, где бывал покойник, обязательно появляется у могилы, поэтому родственники усопшего оставляют на могиле пироги, блины, льют водку. Русский обычай подметать могилу березовыми вениками объясняли тем, что Д. якобы приятен запах березовой листвы. Македонцы в первый день Троицы втыкали в могилы ветки грецкого ореха, создавая для Д. тень и прохладу. Повсеместно распространено верование о том, что души возвращаются домой в Сочельник, Новый год, на Троицу и др.

Показываясь людям, Д. принимает облики различных насекомых и птиц, что связано с представлением о ее легкости, способности летать, наличии крыльев и т. д. Так, у поляков и в южной России при появлении бабочек у пламени свечи поминают умерших, молясь и называя их по именам; известны также запреты убивать бабочек, приметы о них как о предвестниках смерти и т. п. Если к дому постоянно прилетает какая-нибудь птица (воробей, кукушка, коршун), то ее отождествляют с Д. умершего. В Полесье о пролетающих в поле птичках говорят, что это летают души добрых людей. Нередко в знак поминовения усопших на могилах или перекрестках дорог рассыпают для птиц зерно. Иногда Д. представляют себе в облике мыши, ящерицы и других хтонических животных.

Лит.: Гнатюк В.М. Останки передхристиянського релiгiйного свiтогляду наших предкiв // Украïнцi: Народнi вiрування, повiр’я, демонологiя. Киïв, 1991. С. 397–398; Плотникова А.А. Дух вон // Русская речь. 1993. № 4. С. 100–102; Виноградова Л.Н. Материальные и бестелесные формы существования души // Славянские этюды. Сборник к юбилею С.М. Толстой. М., 1999. С. 141–160; Толстая С.М. Славянские мифологические представления о душе // Славянский и балканский фольклор: Народная демонология. М., 2000. С. 52–95.

А.А. Плотникова

ДЫМ — см. Окуривание.


Е

ЕДА в народной традиции регламентируется социальными нормами и традиционными обычаями, является составной частью семейных, календарных, хозяйственных и окказиональных обрядов.

Степень ритуализации Е. зависела от ее характера (повседневная или праздничная, домашняя или общественная, частная или официальная), места Е. (дома, во время работы в поле, во время поминок на кладбище и т. д.), времени дня, состава участников (присутствие родственников, священника, других гостей). Правила соблюдались строже во время обеда и ужина, чем во время завтрака и полдника, в присутствии гостей строже, чем в кругу семьи, и во время праздничных трапез — строже, чем во время повседневных.

Поведение людей за столом зависело от их социального и половозрастного статуса (старшие — младшие, взрослые — дети, мужчины — женщины). Особо выделяются роли главы семьи и хозяйки-стряпухи. Хозяин во время Е. занимал почетное место, распоряжался трапезой, наблюдал за порядком и справедливым распределением пищи, хозяйка готовила пищу и подавала ее на стол.

У восточных славян правила поведения за столом мотивируются присутствием в доме икон, а требование аккуратно обращаться с пищей — ее сакральным характером. Е. организуется таким образом, чтобы представить пищу, подаваемую стряпухой, как дары, исходящие от Бога. Хозяин дома, занимающий место во главе стола, под иконами, действует как бы от имени Бога, который незримо наблюдает за людьми и их отношением к дарам, сотрапезники же воздают Богу благодарность.

Перед Е. все молились на иконы или просто крестились, а также мыли руки и вытирали их полотенцем. Есть немытыми руками у русских считалось грехом, потому что вместе с пищей в человека может попасть нечисть. При Е. в поле русские и болгары за неимением воды вытирали руки о землю, приписывая ей очистительную силу.

Хозяин садился за стол первым, и только после этого занимали свои места остальные члены семьи. При приеме гостей полагалось, чтобы хозяин сначала сам попробовал пищу и питье: этим показывали, что с угощением не насылается порча. Во время обеда не вставали даже в том случае, если вошел старший по возрасту. Гостю лишь кланялись из-за стола и на его слова «Хлеб и соль!» отвечали: «Хлеба кушать!» До конца Е. вставать из-за стола можно было только с разрешения хозяина.

Место, занимаемое за столом, являлось важным показателем семейного и социального положения человека. Наиболее почетным у восточных и западных славян считалось место во главе стола, где сидел обычно хозяин дома, а в присутствии гостей — наиболее почетный из них. По сторонам от хозяина садились старшие мужчины, за ними — младшие, на самом нижнем конце стола — женщины; те из них, кому не хватало места за столом, ели на лавке или возле печи. Известен и другой способ рассаживания: с одной стороны — по старшинству мужчины, с другой, напротив них, — женщины. Стряпуха нередко вообще не садилась за стол, а ела стоя или после того, как все отобедали.

У всех славян полагалось есть чинно, не разрешалось во время Е. ругаться или препираться друг с другом, зато можно было говорить о хозяйстве и работе. В благочестивых семьях обед проходил в молчании. По русскому поверью, за обедом или ужином не смеются, иначе бес будет испражняться в кушанье.

Торопливость в Е. признавалась неприличной и греховной. Если один из сотрапезников брал слишком много пищи, то «большак» спрашивал: «Чего хватаешь? Али за двух хочешь есть?», подразумевая под вторым едоком дьявола (Новгородская губ.). Впрочем, считали, что тот, кто быстро ест, быстро и работает, а тот, кто ест медленно, и работает так же, поэтому при найме работника или кухарки усаживали их за стол и наблюдали за тем, как они едят. По русскому поверью, если ребенок ест быстро, то он будет хорошо работать, когда вырастет.

Согласно поверьям восточных славян, при Е. присутствуют добрые и злые духи: ангелы и черти. Праведное, христианское поведение заслуживает благословение ангелов; греховное, языческое — прогоняет их от стола, радует чертей и побуждает их вмешаться в трапезу.

После ужина миски, из которых ели, обязательно убирали со стола, иначе ночью явится черт и будет из них есть (Витебщина) или посуду станет вылизывать домовой (Харьковщина). Впрочем, после похорон, в поминальные дни и в Сочельник посуду оставляли на столе на ночь для умерших. Еду, оставшуюся с пасхального завтрака, оставляли на столе, прикрыв скатертью, чтобы обеспечить сытую жизнь на весь год (Заонежье).

У восточных славян после Е. полагалось выходить из-за стола с той же стороны, с которой человек заходил на свое место; считалось, что у того, кто обойдет стол кругом, «народится целое застолье ребятишек», не будут жить крестники, умрет жена, мать или другой родственник либо в семье будет ссора. Русские, украинцы и белорусы полагали также, что тому, кто обойдет стол, суждено заблудиться в лесу. Круговой обход стола был возможен только в ритуальной ситуации: во время свадьбы, трудных родов и др.

Наиболее сакральными видами пищи у восточных и западных славян были хлеб и соль. У всех славянских народов ронять крошки на пол во время Е. считалось большим грехом, поэтому их тщательно собирали, целовали и ели сами, скармливали птицам или скоту, стряхивали в огонь.

Е. регламентируется рядом примет и запретов. Нельзя есть слишком рано — «долю проешь» (Житомирщина). Не следует есть, сидя за спиной ребенка, иначе съешь его силу (Украина). На Вологодчине после питья чая не мыли чашек, чтобы не перевелось богатство. Если кто-нибудь закашлялся во время Е., значит кто-то спешит и следует постучать снизу в крышку стола для того, чтобы он пришел скорее (Орловская губ.). Если девушка любит пенки от молока, то в день, когда она пойдет замуж, будет идти дождь (Гомельщина). Если человек роняет пищу, которую несет ко рту, значит ему кто-то завидует (Словакия).

Восточные славяне объясняли обжорство тем, что вместе с человеком в Е. принимает участие и нечистая сила: «Кто сядет есть, не умывши рук и не помолившись, то этот человек съедает в три раза более, чем ему полагается, потому что это будет есть не он, а с ним сидящие домовые, лесовые и проч.» (Орловщина). Согласно легенде, один богатый мужик садился за стол, не вымыв рук и не молясь Богу; он съедал две ковриги хлеба и полкоровы, но не мог насытиться; странник попросил богача оглянуться, и тот увидел, что за его спиной стояли и ели вместе с ним лешие и домовые; после того как богач вымыл руки и перекрестился, он стал есть нормально; теперь за ним стоял светлый ангел в белой одежде и благословлял его трапезу (там же).

Лит.: Байбурин А.К., Топорков А.Л. У истоков этикета: Этнографические очерки. Л., 1990; Топорков А.Л. Структура и функции сельского застольного этикета у восточных славян // Этнознаковые функции культуры. М., 1991. С. 190–203; Морозов И.А. Застолье // Духовная культура северного Белозерья. М., 1997. С. 140–146; Швейковская Е.Н. Прокопьевская трапеза: праздник и повседневность на Русском Севере в XVII веке // Одиссей. 1999. Человек в истории: трапеза. М., 1999. С. 14–20.

А.Л. Топорков

ЁЖ — животное, наделяемое в народных представлениях мудростью, а также отвращающими и лечебными свойствами.

По верованьям болгар, Е. дал совет Богу, как покрыть землю небом. В южно-славянских легендах мудрый Е. спас мир от испепеления солнцем. Встав на дороге, он остановил ослицу, верхом на которой Солнце ехало искать себе невесту. Солнце не женилось и не породило много других солнц (у македонцев). Солнце отправилось искать Е., не явившегося на его свадьбу с Луной, и нашло его грызущим камень. Е. объяснил, что от его брака родится много солнц, все сгорит и придется есть камни. Услышав это, Солнце раздумало жениться, а Луна со стыда скрылась от Солнца (у болгар). По болгарским поверьям, Е. - самый мудрый из животных, так как дольше всех живет на свете. Он знает все, что было раньше и о чем люди давно забыли. Он знает также особую омолаживающую траву и никогда не стареет.



Еж. Миниатюра из лицевого списка «Физиолога» (конец XV — начало XVI в.). Российская госуда