КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг - 385397 томов
Объем библиотеки - 482 Гб.
Всего авторов - 161814
Пользователей - 87161
Загрузка...

Впечатления

IT3 про Юллем: Серж ван Лигус. Дилогия (Фэнтези)

весьма неплохо,достаточно реалистично,как для попаданческого фэнтези и рояли умерены,только перебор с гомосексуализмом.у автора какая-то болезненная зацикленность на изображении гомиков абсолютным злом.эх,если в жизни было так просто,в конце-концов книга ничего не потеряла бы,если бы содомитов(как любит повторять автор)вобще там не было.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Иэванор про Назипов: Гладиатор 5 (Космическая фантастика)

В общем есть моменты где автор тупит по черному , типо где гг без общения превратился в животное , видимо графа Монте Кристо не читал нуб

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Шорр Кан про Саберхаген: Синяя смерть (Научная Фантастика)

Лучший роман автора. Роман о мести, месть блюдо, которое надо подавать холодным, человек посвятил большую часть жизни мести машине, уподобился берсеркеру, но соратники хуже машины.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Касслер: Тихоокеанский водоворот (Морские приключения)

Это 6-й роман по счёту, но никак не первый в приключениях Питта.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
ZYRA про Оченков: Взгляд василиска (Альтернативная история)

Неудачная калька с Валентина Саввовича Пикуля "Три возвраста Окини-сан". Вплоть до того, что ситуация с отказом от рикши, который из-за этого отказа остался голодным, позаимствована у Пикуля практически слово в слово. Не понравилась книга, скучно и серо. Автор намекает на продолжение, кто как, я читать не буду.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Sozin13 про Шаравар: На краю 3 (Боевая фантастика)

почему все так зациклились на системе рудазова. кто читал бубелу олега тот поймёт что цикле из 3 книг используется примитивнейшая система.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Sozin13 про Шаравар: На краю (СИ) (Боевая фантастика)

самое смешное что эта книга вызывает негатив на 0.5%-1.5% если сравнивать с циклом артефактор. я понять не могу у автора раздвоение то он пишет нормально то просто отвратительно.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

Великий Эллипс (fb2)

файл не оценён - Великий Эллипс (и.с. Век Дракона) 1371K, 718с. (скачать fb2) - Пола Вольски

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Пола ВОЛСКИ ВЕЛИКИЙ ЭЛЛИПС





ПРОЛОГ

— Она — бесподобна, она — совершенна, она — божественна, — провозгласил король Нижней Геции. — Возьми кусочек шпика, мой друг, и я расскажу тебе о ней.

— Сир, подготовка завершена, — напомнил магистр тайных знаний, предпочитавший называть себя «Невенской». Его внешность выдавала в нем чужеземца, и говорил он с экзотическим акцентом. — Я готов начать демонстрацию.

— Я никогда не встречал такого восхитительного создания, — продолжал свои откровения король. — Ее улыбка — восход солнца в тропиках. Ее походка — струящийся горный ручеек. Ее голос — серенада, льющаяся с небес.

— Если Ваше Величество соизволит взглянуть в реактор, то сможет увидеть кульминацию пр…

— Изгиб ее губ — творение вдохновенного архитектора. Ее кожа — застывший лунный свет. Округлость ее груди — не нахожу слов описать это!

— Годы эзотерических экспериментов, — гнул свою линию Невенской, — наконец-то принесли плоды, сир. Открытие большой значимости…

— Сейчас меня это мало заботит. Есть вещи поважнее. Послушай, ты же мужчина, где у тебя сердце, где твое воображение? Посмотри, какой угорь — в масле, с перчиком чили, съешь и веди себя как человек.

— Как угодно Вашему Величеству. — Магистр, называющий себя Невенским, послушно подцепил лакомый кусочек с большого плоского блюда, занимавшего половину стола в его лаборатории, проглотил и почувствовал, как беспокойство улеглось. Удивительно, но еда всегда оказывала на него умиротворяющее действие, особенно дорогая, искусно приготовленная и красиво поданная. А кухня во дворце Водяных Чар была либо отличной, либо грандиозной. Взять хотя бы угря в масле с перцем чили: ничего не подозревающий язык вначале ощущает нежный вкус влажной мякоти — и вдруг обжигается адским пламенем. Умопомрачительно. А хорошо прожаренные кусочки свиного сала — внизу плотные, сочные, а сверху воздушные, как безе! А икра с приправами, украшенная крапинками лука и уложенная слоями со сметаной! А маринованные яйца ржанки! А маленькие шарики чесночного крема в гнездышках из хрустящих ломтиков картофеля! А шафрановые, продолговатой формы корзиночки, черные от наполнявших их трюфелей! Восхитительно. Вне всякого сомнения, король Мильцин IX знал толк в выборе шеф-повара, может быть, даже излишне хорошо знал — свидетельством тому являлся Невенской: раздавшееся в талии тело мужчины среднего возраста ужасно вредило имиджу, который он обязан был поддерживать в силу профессии и занимаемой должности.

Но такой пустяк мало заботил Невенского. Просторное темное платье, какое традиционно носят люди его профессии, прикрывало неприглядные выпуклости тела, черный густой парик маскировал лысеющую макушку, а черные крашеные усы и бородка — толстые щеки и двойной подбородок. Фальшивый иностранный акцент расцвечивал простенькие интонации сына гецианского лавочника; все эти невинные хитрости искусно прикрывали скучную и бесцветную правду — заурядного Ница Нипера. Ниц Никто, Ниц Ничто, Ниц Пустое Место.

Нет больше Ница.

Есть сам себя смастеривший Невенской. Уроженец северного Разауля, потомок знатного рода, мистик, медиум, всемогущий маг и чародей. Одаренный человек. Словом, на сцене жизни появилась заслуживающая внимания персона, тот, чьи достоинства сумели покорить сердце короля Нижней Геции и завоевать его расположение.

Мильцин IX — прозванный непочтительно «Безумный Мильцин» — проявлял щедрость и великодушие к своим причудам в человеческом обличье. Унизительные для королевской крови недостатки — чрезмерную щедрость и снисходительность — король легко прощал себе. Способный угадывать таланты, Мильцин взял Ница Нипера, известного как Невенской, в свой дворец Водяных Чар; кормил и содержал его роскошно, платил ему необычайно щедро, включил его в список участников придворных церемоний, выказывал ему всяческие знаки своей благосклонности и, что самое важное, предоставил ему самую современную и полностью оснащенную подземную лабораторию, о которой любой одержимый поборник тайных знаний и колдовства может только мечтать. Взамен его величество просил самую малость — время от времени тешить его чем-нибудь новеньким и необычным.

Облагодетельствованный таким образом Невенской вынужден был смотреть на своего рептильно мыслящего монарха умильнейшими глазами. Безумный Мильцин продолжал петь свои напыщенные дифирамбы:

— …Дуги ее бровей… нежнейшие ушки… лебединая шея… белые округлые плечи… крошечные, беспомощные, очаровательные ручки, как у ребенка… прелестная, неотразимая… волшебная…

Придворный этикет, равно как и дипломатический протокол, не позволяет отвечать молчанием на излияния светлейших особ, и потому Невенской осмелился вставить слово со свойственным ему фальшивым разаульским акцентом:

— Милейшая особа действительно обладает многими достоинствами, даже самое крошечное из них — истинное сокровище, которое Ваше Величество не может не оценить.

Безумный Мильцин прервал на самой середине свою патетическую песнь, его глаза — блестящие, круглые, выпученные, как у жабы — еще больше выпучились.

— Какая особа? — спросил король.

— Достопочтенная лиНефляйн, сир. Счастливейший объект обожания Вашего Величества. Ко…

— А-а, — промычал Мильцин. — Эта-то… Слушай, парень, ты действительно вообразил, что жена лиНефляйна заслуживает таких похвал? Ты слишком надолго похоронил себя заживо в этой лаборатории; твои понятия о красоте стали какими-то извращенными.

— Ваше Величество поправит меня, если я ошибаюсь, но ведь и месяца не прошло с тех пор, как вы превозносили красоту достопочтенной дамы. Не вы ли тогда называли себя «беспомощным рабом непревзойденного сияния»?

— Может быть, я не помню. Она, конечно, ничего, я, правда, тут преувеличиваю в некотором роде. Ведь она уже не совсем молода, и я подозреваю, что она красит волосы. Более того, у нее на левом бедре противная родинка. Или на правом? Да какая разница! Как может это увядшее очарование равняться со свежей, юной прелестью многоуважаемой мадам лиГрозорф?

— Мадам лиГрозорф?

— Роза, мой друг, с еще не высохшими каплями росы. Ей не более восемнадцати, и она только что появилась при дворе. Невинна, чиста, ни намека на испорченность. Признаюсь, я безнадежно влюблен. Никогда я не знал такой глубины чувств…

Мильцин уже витал где-то в облаках… не повод для беспокойства, он скоро вернется на землю.

В очередной раз Невенскому пришлось воспользоваться приемом опытного царедворца и подавить вспышку раздражения. Приняв вид восхищенного одобрения, он принялся изображать неподдельный интерес к новоявленной пассии короля. Слушая, он усмирял себя кусочками свиного сала, foie gras, оливками в масле, жареными слоеными пирожками, всем, что он находил на большом плоском блюде, стоявшем на столе в его лаборатории. Вскоре его внутренности подали предостерегающий сигнал, но Невенской не придал ему значения, так как чрезмерно гордился устойчивостью своего желудка ко всяким излишествам.

Натренированный слух адепта уловил легкое изменение ритма монолога, который он слушал вполуха. В выпуклых глазах его суверена поубавилось возбужденного блеска, и жесты начали терять свой пыл. Тема себя исчерпывала. Вскоре Мильцин IX ненадолго замолчал, нащупывая кульминационную ноту.

Невенской воспользовался моментом:

— Король желает отвлечься от своих многочисленных забот. Позвольте слуге его величества привилегию, разрешите внести некоторое разнообразие в ход беседы.

— А? О да, ты рвался мне что-то показать, не так ли? Ну, что это на сей раз?

— Огонь, Ваше Величество, — Ниц Нипер в роли Невенского набрал полную грудь воздуха и заговорил с привычным фальшивым акцентом, но его слова были правдивы — что касается его таланта или честолюбия, они были неподдельны.

— Я хочу показать вам чудо Искусного Огня.

— Искусный Огонь? Ну что ж, миленькое название, — согласился Безумный Мильцин. Он помолчал, очевидно, взвешивая необходимость дополнительных расспросов, и затем спросил. — Это какое-нибудь оружие, что ли?

— О да, сир, из тех, что имеют неограниченный спектр применения.

— Я не вижу необходимости в новых и более совершенных методах разрушения, — молниеносно парировал король. — У нас нет сейчас войны. Все воюют, но не мы. Полагаю, что вести войну — дорого.

— Есть определенного рода неизбежные расходы, едва ли чрезмерные, если учесть возможный доход от них, Ваше Величество. Мое открытие, конечно же…

— Вне всякого сомнения, оригинальное, но ты должен понять, что гонка вооружений — в прошлом. У меня нет на нее ни сил, ни вдохновения, я вырос, когда необходимость грубого вооружения отпала. Пожалуйста, не дуйся. Я очень хочу видеть тебя радостным сторонником моих духовных исканий.

— Я сторонник, — с жаром подхватил Невенской. — Это действительно так, я всей душой с вами. И потому с подобающей скромностью готов добавить, что мое открытие можно рассматривать как чудесный путь, по которому человечество пойдет вперед, — новый источник, новое направление, бескрайние просторы для исследований…

— Ну-ну! Не увлекайся, Невенской, — сдержал его король. — Тебя немного распирает, сам же чувствуешь!

— Ваше Величество, я не склонен к самонадеянности.

— Может, и нет, но я должен предостеречь тебя, этот твой так называемый «чудесный путь» очень похож на тупиковый.

— Но, сир!..

— Да брось ты изображать оскорбленного. Все твои выдающиеся коллеги слишком темпераментны, и это сбивает их с верного направления. И теперь ты должен признать это. Ключ к будущему лежит не в эксплуатации огня, взрывчатых веществах, атмосферных электрических разрядах и прочих подобного рода воспламеняющихся игрушках.

— Конечно же, нет, сир. — Страх, как вырвавшийся из засады зверь, болью впился в душу Невенского. Он почувствовал, что интерес благодетеля покидает его, как во время отлива волна оставляет берег в одиночестве, а вместе с этим нарастающим равнодушием его величества угасают слава и великолепие, богатство, безопасность. Его душа сжалась от ужаса.

— Ключ, — продолжал Мильцин, беззаботно слепой к страданиям ближних, — лежит в матримониальном слиянии магии и науки. Именно это великое соединение придаст миру форму и будет управлять им в будущем. И тот народ, который успешно овладеет силой этих близнецов, — народ, способный применить новые знания на практике в сфере транспорта коммуникации, — безусловно, станет выдающимся народом будущего.

И ни слова об Искусном Огне. Невенской почувствовал, что куски свиного сала, как проглоченные булыжники, давят на его желудок. Жар перца чили, как расплавленный свинец, жег внутренности. Кишки скрутило, на лбу выступил пот, но у него хватило сил ответить:

— Ваше Величество прекрасно описал грядущий Золотой Век. Данный момент, однако…

— Требуется освоить механизм управления транспортом, — продолжал гнуть свое король. — Вот первый шаг, необходимый на данном пути. Мой святой долг монарха — обеспечить ему руководство и поддержку. Тебе, мой друг, первому я доверю свою новую идею: я планирую провести экстраординарное мероприятие, призванное привлечь мировое внимание к этой архиважной проблеме.

— Восхитительно, сир. Вы говорите, экстраординарное мероприятие? Прошу позволения напомнить Вашему Величеству…

— Это будут гонки, — объявил Мильцин. — Лучшие из тех, которые когда-либо проводились, общедоступные, и пройдут они по значительно расширенному маршруту, я его сам составил. Никогда еще с таким удовольствием я не брался ни за одно дело. Невенской, это будет великолепно! Гонки пройдут по всем землям и морям, пересекут горы, леса и прочие труднодоступные местности, такие как страна Авеския, например, и вернутся назад. Придется преодолеть все мыслимые и немыслимые препятствия. Ха! Это будет потрясающе! Я решил назвать этот маршрут Великим Эллипсом. Ну? Что скажешь?

— Превосходно, сир.

— Так я и думал. Вначале я хотел назвать гонки Большим Овалом, но почувствовал, что в этом названии не хватает грандиозности замысла.

— Поздравляю вас, Ваше Величество, с мудрым решением, — Невенской всеми силами старался унять нарастающий бунт в желудке. — Вне всякого сомнения, планируемые гонки действительно сослужат службу многим благородным и полезным целям.

— Родится принципиально новый механизм управления транспортом — и тут же будет применен на практике. Будут освоены новые методы коммуникации, магической и Истинный прогресс!

— Здесь найдется, я думаю, место и моему открытию, которое я только что…

— Да, да, я помню, — Мильцин неохотно спустился с небес на землю. — Какой-нибудь огненный экран, да? Ну, я не знаю, есть ли у меня время заниматься такой ерундой сейчас, когда есть дела поважнее. М-м, очень хорошо. Невенской, я не выношу, когда ты такой надутый и мрачный. Ну ладно, я посмотрю твою игрушечную пиротехнику. Но только по-быстрому.

— Как Вам угодно, сир. — У него была заготовлена речь, но он счел нужным опустить ее, так как не уловил ни малейшего интереса в блуждающих жабьим глазах Безумного Мильцина. Невенской приблизился к реактору, стоявшему в центре лаборатории, в котором уже были собраны все необходимые вещества. Не тратя времени на теоретические выкладки и разглагольствования, которых невежественные зрители ждали от магистра, он включил свой мозг в привычный для себя режим и стал самим собой. Для начала требовалась концентрация сознания. Он стоял неподвижно, с закрытыми глазами, совершая чуть заметные движения и невнятно бормоча. Угли, тлеющие в горниле его желудка, перестали существовать. На какое-то время он потерял связь с окружающим миром, его мысли, как птицы, неслись туда, куда заказан вход посторонним, где двери открыты лишь посвященным. Его сознание неслось в иной мир, мир потусторонней реальности, которую ни познать, ни подчинить нельзя, но в которой он чувствовал себя как рыба в воде.

Все. Он там. Ментальная вспышка прогнала по его сознанию волну магической силы. Ниц Нипер, он же Невенской, открыл глаза и направил полученную силу в реактор; подготовленные к эксперименту вещества вспыхнули, превратившись в пламя едко-зеленого цвета.

Огонь излучал жар, свет, эмоцию и примитивную способность мыслить.

— Жажду. Жажду. ЖАЖДУ!

Агрессивное излучение элементов обожгло мозг Невенского. Первозданная ненасытность и неистовое желание его детища вторглись в его собственное сознание и возбудили в нем жар, бешеную игру красок, все его собственные мысли и чувства, усиленные, захлестнули его.

— Пищи! Свободы! Сейчас! СЕЙЧАС!

Физические потребности сотрясали Невенского, но он был неколебим, и постепенно огонь признал его силу и власть.

— Пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста!

— Все будет, — ответил он беззвучно. — При условии, что ты несешь добро.

— Даймнедаймнедаймне.

— Успокойся и жди, — Невенской повернулся к своему сюзерену, который сидел, терпеливо и молча наблюдая за происходящим. — Сир, этот огонь — мыслящий.

— И явно зеленого цвета, — констатировал Безумный Мильцин. — Никогда раньше не видел зеленого пламени. Довольно живописно. Ну что, эксперимент уже закончен?

— Нет. Сидите и будьте внимательны, — приказал Невенской, обратив внимание, как брови его покровителя приподнялись, выражая удивление повелительному тону. Направляя свои мысли в глубь необузданного, дикого, разгоряченного сознания, вторгшегося в его собственное, он отдавал приказы громко, чтобы все наблюдающие слышали.

— Отключись от своего источника питания…

— НЕТ! НЕТ!

— Сделай круг по лаборатории, ничего не трогай и вернись сюда же.

Тут же вихрь зеленого пламени вырвался из реактора, в мгновение ока описал круг по лаборатории и плюхнулся назад в реактор, в гущу специально подготовленного химического топлива.

Невенской проконтролировал, чтобы импульс естественного удовлетворения полетом, который совершил огонь, не вывел из равновесия его сознание. Глазами он нашел короля.

Безумный Мильцин сидел в своем кресле, вытянувшись так, будто кто-то тащил его вверх за волосы. Маска терпеливого снисхождения уступила место явной ошарашенности.

— Отлично. — И снова Невенской обратился к огню: — Наберись энергии и встань прямо, как столб.

Огненная колонна вознеслась к сводчатому потолку. Мильцин IX испуганно взвизгнул.

— А теперь, — скомандовал Невенской, — вернись к оставленному источнику питания…

— Нет! Нет! Еще хочу! Нет!

— …стань искрой, почти невидимой.

— нетнетнетпожалуйстанетпожалуйстанетнетнетпожалуйстанетнет…

— Иди сюда, мой несравненный, — внутренним голосом позвал он, — я награжу тебя.

— Обещаешь?

— Клянусь честью, — не было надобности так церемониться, его власть была бесспорной, но Невенской дал себе волю поиграть.

В то же самое мгновение огромный зеленый столб начал опускаться и молниеносно сжался в крошечную точку, едва различимую.

— О-о-х, — выдохнул Мильцин IX.

— Спасибо, дорогуша, ты не пожалеешь, — про себя произнес Невенской, а громко скомандовал: — Вернись в первоначальное состояние, разделись на несколько равных частей и станцуй нам линниану.

Зеленое пламя подчинилось. Парные сгустки пламени закружились в вихре танца, король от изумления открыл рот.

— А сейчас, — прошептал Невенской, — иди ко мне. Иди ко мне, моя прелесть. Ни к кому не прикасайся, позволь приблизиться к тебе, позволь мне потанцевать с тобой.

Пламя окружило его и поглотило. Он стоял в самом центре огненного вихря. Огонь полыхал вокруг и внутри него, проникая в ноздри, в рот, в легкие, но он не причинял ему вреда, не обжигал, сознание огня вибрировало в унисон с его собственным сознанием, и он чувствовал бешеные приливы любви, голода, желания, и в этом он сливался в одно целое со своим детищем. Его сердце трепетало, и безудержное веселье захлестнуло его, страсть обуяла и поглотила…

Сквозь зеленые всполохи Невенской разглядел, как Безумный Мильцин, вскочивший со своего кресла, махал руками, разевал рот, очевидно, он что-то кричал, но слова не долетали до магистра. Напомаженные локоны короля и обвисшие седеющие усы будут гореть роскошно. Металлическая цепочка, мерцающая на псевдо-военной тунике его величества, расплавится и стечет на землю, хлынет поток настоящего золота… А когда я испепелю короля дотла, то здесь останутся лишь полки с волшебными склянками, приборы и портьеры. Великолепно.

Руки Невенского дирижировали в пламени, повинуясь внутреннему ритму. Он сделал шаг навстречу Мильцину IX и, сделав усилие, остановил себя.

Нет. Он напряг волю, а его человеческая природа приняла первоначальную форму.

— Достаточно, — неохотно прошептал он, и вместе с выдыхаемым воздухом пламя задрожало на его губах. — Возвращайся к своему источнику и оживи себя, как ты это делаешь.

Зеленое пламя с ревом погрузилось в реактор, сжав его напоследок в неистовом объятии, не причинившем ни капельки боли. Физическое разделение значительно ослабило и ментальную связь, поэтому Невенской как-то разу сник.

— Прекрасно , — послышалось в тишине его бормотание. — Совершенный восторг.

Из котла слышалось удовлетворенное потрескивание:

— Естьестьестьестьестьестьестьестьестьестьестьестьестьесть.

Ну вот, все хорошо. Он мог позволить себе расслабиться, почувствовать радость триумфа, но не показать ее. Великий магистр тайных знаний, маг и волшебник всегда прикрывался напускной таинственностью. Надев профессиональную маску мягкости и покоя, Невенской повернулся к монарху с низким поклоном.

— Невенской! Ты живой ? — нервно выкрикнул король.

— Рад служить Вашему Величеству.

— Я пришлю к тебе врача своей жены. Она молится на него.

— Сир, ваш слуга цел и невредим.

— Да ты что?! В другом конце комнаты я чувствовал жар этого пламени. Или это был всего лишь фокус? Какая-нибудь мультисенсорная иллюзия, которыми баловались древние вонарцы? Ха, славненько, очень даже остроумно!

— Никаких иллюзий — одна лишь реальность, существование которой легко доказать. Насколько я помню, Ваше Величество часто выражал свое недовольство по поводу любимого длинношерстного кота Ее Величества. Вашему Величеству нужно лишь повелеть предать этого кота искусному огню, полученные результаты окончательно удостоверят подлинные возможности моего открытия.

— Звучит соблазнительно, но это невозможно. Ее Величество пылинки сдувает с этого мурчащего паразита, его кремация вызовет ужасающие последствия. Впрочем, мой дорогой волшебник, я тебе верю. Что ж, в таком случае, мне следует признать, что Искусный Огонь существует — существует и подчиняется твоей воле. Ты повелеваешь, а пламени ничего не остается, как просто повиноваться тебе?

Такая глупейшая и упрощенная интерпретация не требовала ответа. Невенской позволил себе сдержанную улыбку.

— Ты талантливый парень, без страха и упрека, — заключил Мильцин. — Поздравляю тебя, дружище! Признаюсь, я был даже поражен в некотором роде, как-то взволнован, ну, а ты же знаешь, меня нелегко удивить! Несмотря на некоторую мишурность твоей демонстрации, я заметил, что мой изначальный вопрос остался без ответа. Как же практически можно применять твое открытие?

— Во многих направлениях, сир, — не замедлил с ответом Невенской. — Уничтожить город. Очистить от лесов землю. Помочь по дому, комфорт…

— Да с этим справится и обычный огонь, и обойдется дешевле.

— Использование Искусного Огня для нагревания бойлера, — продолжал свое Невенской, — приведет к усовершенствованию искусного парового двигателя…

— Не притягивай за уши.

— Искусная иллюминация.

— Нет надобности.

— Основа национальной безопасности…

— Снова оружие. Варварство. Ты знаешь мои убеждения. Я ждал от тебя нечто в таком роде. Твой Искусный Огонь на данный момент просто занятная диковина, способная выжечь все живое.

— Будущее под пологом неизвестного, — пропел Невенской, не желая, чтобы королевские колебания настроения сменились холодной непреклонностью. — Может случиться, что многие выдающиеся умы, соединившись вместе, определят судьбу Искусного Огня. Побеспокою вас, сир, еще одной идеей: сообщите королям всего мира об открытии, выпестованном и взлелеянном под светлейшим покровительством Вашего Величества. Человечество должно оценить…

— Никудышная идея, Невенской, — прервал Безумный Мильцин. — Ну какие могут быть идеи у мага, живущего как отшельник, что ты можешь знать о мире?! Остановись и подумай своей головой! За границей поднимется шумиха вокруг твоего достижения, и что в результате? Хаос. Смятение. Катастрофа. И очень скоро нас начнут осаждать все эти гонцы и дипломаты, официальные и неофициальные эмиссары наводнят нашу столицу, иностранные депеши парализуют нашу почту; всякого рода просители будут дневать и ночевать у нашего порога, а иностранные шпионы будут кишеть в наших коридорах. Нам не дадут покоя ни днем ни ночью, Невенской! Всем им потребуется твой управляемый огонь, ну и представь, во что все это выльется! Возьми хотя бы этих грейслендцев — этих фанатиков первозданной силы, пожирателей сырьевого запаса, покорителей мира, — представь себе, что они начнут вытворять! А их предводитель, мой кузен Огрон — наихудший в нашем роду, и поверь мне, у него совсем нет тормозов. Он надоест мне до смерти ! А эти хлыщи вонарцы опутают лестью с головы до ног, а стреланцы начнут читать свои вечные нотации, а твои экстравагантные земляки разаульцы будут посылать мне бочками свой вуврак, эту отраву, которую они непонятно за что обожают, как и свои шубы из морского котика, и при этом будут угрожать исподтишка. Уверяю тебя, ни мира, ни покоя не будет!

— Все верно, — осторожно согласился Невенской, — так и случится, Искусный Огонь вызовет у инородцев зависть и желание завладеть чудом, особенно сегодня, когда конфликты повсеместно…

— Да ясно, Невенской, что мир сошел с ума, совсем спятил! Не зря все клянут моего кузена Огрона, именно с него все и началось. Он с детства был хвастун и задира. К тому же еще и хапуга. Не успеешь получить новую игрушку, как Огрон тут же ее отберет. И ни малейшего угрызения совести. Какой-нибудь пустяк, типа брелка, или что-нибудь вкусненькое, неважно, Огрон все себе тянет. А сейчас на него посмотри, вырос, правитель Грейсленда, а все под себя гребет, как и раньше. Узурпатор Зара, узурпатор Нидруна, узурпатор Средних графств — хватает все без разбора. Узурпатор Далиона. Именно он спровоцировал эти ужасные международные беспорядки, и скоро в нашем полушарии не останется и акра земли, где нет военных действий!

— Смею ли я заметить, — попытался вклиниться Невенской, — что обладание такой ценной и полезной вещью, как Искусный Огонь, при критическом положении дел ставит Ваше Величество в самую выгодную позицию. Только представьте, что может быть, если направить мыслящий огонь на город или армию врага! Разгорится отчаянная борьба за сохранение втайне новых знаний. Проще говоря, сир, у вас будет право называть свою цену. Ваше Величество, заслуженно именуемый отцом нации, сможет…

— Экономика Нижней Геции, — безапелляционно перебил король, — всегда процветала в атмосфере полного государственного нейтралитета.

— Сир, я только пытаюсь рассуждать…

— Все твои рассуждения, в которые мы непроизвольно втянулись, ведут к ссорам с соседями, а они не нужны, — плаксиво перебил его Безумный Мильцин. — Ты иностранец, и мы тебя здесь просто терпим. Не забывай этого и не злоупотребляй излишне нашей милостью.

Невенской напрягся. В мгновение ока выражение кротости и лучезарность на лице гецианского монарха сменились ледяной непроницаемостью. Глаза потемнели, а голос дохнул холодом разаульской могилы. Сердце в груди магистра бешено застучало, а в желудке снова все перевернулось.

— Загладь все лестью. Извинись , — зашептал из глубины души голос Ница Нипера. — Не отступай от своей линии. Не сдавай позиции , — диктовал разум магистра Невенского.

Сказать — не сделать. Похоже было, что существует лишь один пункт, которому король неизменно предан.

— Мы — приверженцы нейтралитета, — провозгласил король Нижней Геции. — Так всегда было, и так всегда будет. Это то, во что верили все наши предки. Ты что, чужестранец, подвергаешь сомнению традиции наших отцов?

— Я полностью полагаюсь на мудрость моего сюзерена, — покорно поспешил ответить Невенской. — Я осмелился лишь представить свои соображение на суд…

— Я не вижу тут никаких соображений. Нейтралитет Нижней Геции останется неприкосновенным. Пусть остальные, если хотят, рвут друг друга на части как тигры. Их глупость нас не касается и не волнует. У нас нет симпатии ни к одной из дерущихся сторон, и ни одной из них мы не позволим воспользоваться преимуществами Искусного Огня. Мы не будем ставить их в известность о его существовании. Это мое окончательное решение, и я не потерплю никаких возражений. Ты понял меня, Невенской?

— Отлично понял, сир.

— Очень хорошо, — ответ успокоил короля, и он смягчился. — Ну, не хмурься так, мой друг. Уверяю, работа твоя достойна похвалы, и ты получишь с этого свои дивиденды. Может, я даже разрешу тебе продемонстрировать твое открытие при дворе. Вот потеха-то будет! Тот фокус, что ты делаешь в конце, ну, когда ты стоишь, с ног до головы охваченный этим зеленым пламенем, просто бьет наповал! И что я сейчас подумал, твоя пиротехника будет прекрасным завершающим аккордом во время официальной презентации предстоящих гонок, которые я окрестил «Великий Эллипс». Как ты думаешь, несравненная мадам лиГрозорф оценит такое название? Признаюсь тебе, мой друг, эти гонки так меня увлекают!

Невенской смастерил на лице слабенькую улыбочку. Она прочно держалась на положенном ей месте, в то время как в душе магистра кипели злость и разочарование, а желудок его неистово сотрясался, расстройство пищеварения достигло своего апогея. Король ничего не замечал, но другие оказались более наблюдательными.

— Боль. Тревога. Мучения, — доносилось потрескивание из реактора. — Чточточточчточто?

— Нет повода для беспокойства, радость моя, — чуть слышно успокаивал свое детище Невенской.

— Боль. Печаль. Сумасшествие. Боль. Чточточточточто?

— Этот человек, который посетил нас, хочет скрыть от глаз человечества твою славу. Он полон страхов и поэтому будет гасить твой свет. Его убожество и неблагодарность ранят меня.

— Съесть его? Съестьсъестьсъесть?

Настойчивость пламени давила, и в какой-то момент Невенской почувствовал, что он начинает сдаваться.

Сожрать Безумного Мильцина. Хорошая идея. Огромной ненасытной глоткой проглотить человечка, а затем перейти ко всем этим бумагам, тетрадкам, фолиантам… ЕСТЬЕСТЬЕСТЬЕСТЬЕСТЬ!

Колокольчики тревоги застучали в сознании Невенского. Что-то не так. Он теряет контроль, физический дискомфорт расстроившегося желудка мешает держать концентрацию, размывает фокус и ослабляет его власть. В считанные секунды он собрался и, как только вновь почувствовал уверенность в своем превосходстве, заговорил, обращаясь внутрь себя:

— Нет, прелесть моя, что касается короля, он не плохой, он просто недалекий. Он наш благодетель, и не надо спешить с его пожиранием. Однако он не должен нами управлять. Я его уже урезонил.

— Как? Как?

— Я подключился к своим коллегам, живущим в разных концах света. Магическим способом я отправил им послание, чтобы выйти за пределы узкого понимания короля Мильцина.

— Что? Что?

— Неважно, прелесть моя. Достаточно того, что ты знаешь: помощь короля нам не нужна. Пусть он нас не замечает, нас это не трогает, сейчас ученые и маги всего мира — люди, обладающие истинным могуществом — узнали о твоем появлении на свет. Эти мужи мудрости признают твое достоинство, силу, блеск и великолепие. Слово летит быстро. Никто не может его остановить.

— Мы снова счастливы, — зеленое пламя пустилось в пляс.

— Чему ты улыбаешься, Невенской? — спросил Безумный Мильцин.

— Я радуюсь тому, что к моему суверену вернулось хорошее расположение духа.

— Хорошо, дружище, это как раз то, что я хотел услышать. Еще бокал шампанского?

— Как Вашему Величеству будет угодно — сейчас и впредь.

I

— Таким образом, жители Бомирских островов, испытывая на себе давление западных норм общежития, только на поверхности усвоили этические стандарты Запада. Они отказались от традиционного для них каннибализма, противоестественной полигамии и запрещенных церковью человеческих жертвоприношений — или просто заставили нас поверить в это. Однако исследования со всей очевидностью показали, что никакой нравственной трансформации не произошло. Под тончайшим внешним лоском, который мы, вонарцы, называем цивилизацией, старые традиции продолжают жить. Это образец той культуры, которую мы вряд ли сможем игнорировать или презирать: она — источник, дающий нам сведения о прошлом человечества, о происхождении наших предков, в конечном счете, о нас самих, — такими словами Лизелл Дивер завершила свою лекцию.

Воцарилось молчание, и она напряглась. Ей не следовало так детально описывать людоедские пиршества этих бомиров. Она шокировала своих слушателей, и это было ошибкой.

И вдруг аудитория разразилась аплодисментами, и Лизелл расслабилась. У нее были здоровые инстинкты, и она хорошо справлялась со своей работой. Иногда ее мучили сомнения, но сегодняшняя реакция слушателей не оставила от них и следа.

Может быть — только тень.

Ее взгляд отмел восторженную толпу и остановился на двух лицах в задних рядах, которые не выражали ни восторга, ни одобрения.

Ее отец сидел с сердитым и обиженным видом, мать подле него, как зеркало, покорно отражала его эмоции.

Почему они пришли именно сегодня, а не в какой-нибудь другой день?

Ты их пригласила. Ты просила их прийти.

Но не сегодня.

Слушатели забрасывали ее вопросами. Она отвечала почти механически, в то время как все ее внимание было сосредоточено на родителях. Они выказывали явное нетерпение. Похоже, они устали и им хотелось поскорее уйти.

Не такой уж и успех.

Шквал вопросов постепенно сошел на нет. Слушатели ручейком потекли из лекционного зала. Даже юнец из первого ряда, ослепляя улыбкой и поблескивая многообещающим пенсне, пропускавший всех вперед, устал демонстрировать свою галантность и вышел вслед за остальными. И только господин Эдонс Дивер и его жена Гилен продолжали сидеть.

Не нужно было спрашивать, что они думают о ее лекции. За их одинаково поджатыми губами клокотала речь, которая могла бы уместиться в нескольких томах книги отзывов.

Аудиторию покинул последний слушатель, и Лизелл осталась один на один со своими родителями. Они продолжали неподвижно сидеть в последнем ряду окончательно опустевшего зала. Бессмысленно притворяться, что она их не видит. Тяжело вздохнув, Лизелл спустилась со сцены и вдоль рядов по ковровой дорожке нехотя пошла к ним.

— Папа. Мама. Как хорошо, что вы пришли. Я так рада, — лгала Лизелл. На лице она изобразила подходящую случаю любезную улыбку.

Ни слова, ни улыбка не вызвали должной реакции.

— Мы пришли потому, — доложил Эдонс Дивер, — что хотели быть справедливыми. Я желаю беспристрастности и потому намерен посеять сомнения, из которых ты извлечешь пользу.

— Судья, как всегда, взял на себя труд взвесить все обстоятельства, — вторила ему Гилен.

Судья, она всегда так его называла. Непреклонному, хотя и довольно умному Эдонсу Диверу казалось, что справедливость Ширинского Верховного Суда определена самой природой для того, чтобы защищать нравственное величие. Обладая высоким лбом, орлиным носом, холодными глазами, квадратно подстриженной бородкой и напускным величием, Эдонс внушал благоговейный страх как преступникам, так и членам своей семьи, особенно женщинам. И потому неудивительно, что все: его жена, сестра, мать и его многочисленные пассии — боготворили его. С таким же благоговейным страхом относилась к нему и Лизелл, но только раньше.

— Я выслушал, поразмышлял и выношу свой вердикт, — продолжал свою речь Судья.

Виновна. Она считала, что он передумает, узнав, о чем будет ее лекция, но ей следовало бы лучше знать своего отца. Конечно, она и предполагать не могла, что он выберет для посещения именно этот день. Полигамные людоеды с Бомирских островов. Едва ли это тема, которую можно предлагать на благочестивое рассмотрение Судьи.

— Это отвратительно, даже намного хуже, чем я ожидал, — провозгласил Эдонс. — Должен признаться, я был напуган.

— Да, дочь моя, я не хочу показаться бестактной, но это — отвратительно, — укоризненно поддакнула Гилен. — Как ты можешь так?

— Твоя лекция — если эти излияния омерзительной гадости достойны такого определения — обнажает шокирующее отсутствие вкуса, благочестия и, более того, особой деликатности чувств, которая делает женщину женщиной, — заключил Эдонс. — Твое описание диких извращений осветило зловещие глубины сенсуализма, обнажило вульгарное свободомыслие, которое я никак не ожидал найти в женщине, носящей фамилию Дивер. Ты благородных кровей и получила хорошее воспитание, и я не могу понять, откуда у тебя такая умственная и нравственная неполноценность.

— Как можно назвать нравственной неполноценностью достоверное изложение подлинных фактов, сэр? — осведомилась Лизелл и почувствовала, как ее губы вытягиваются в ту самую улыбочку, которая в былые времена приводила его, бешенство. Сколько раз она уговаривала себя, что не будет впредь отдаваться этому соблазну, поскольку она уже вышла из юношеского возраста, провокации и вызывающее поведение более неуместны, но ее лицо автоматически приняло привычное выражение.

— Существует такая закономерность, — напомнила дочери Гилен Дивер, — слишком большие погрешности во вкусе вызывают истинные страдания у слушателя. Именно это хочет донести до тебя Судья. Ты понимаешь меня, дорогая?

— Ей пора понимать, — заметил его честь, — ребенок уже вырос.

Она понимала все это слишком хорошо. Лизелл почувствовала, как кровь начала закипать, а дыхание участилось. Как нелепо. Она обещала самой себе, что больше никогда не позволит словам отца так глубоко задевать ее. И вот пожалуйста — у нее, как и в шестнадцать лет, сердце колотится, пульс участился, и она снова беспомощно ломается под гнетом отцовского авторитета.

Как это противно. Она взрослая и независимая. Пора уже и вести себя соответственно.

— Папа и мама, мне очень жаль, что я вас расстроила, — начала она примирительно, осторожно выправив гримасу на лице, оставив лишь выражение вежливого огорчения. — Может быть, следующий раз вам больше понравится…

— Следующего раза не будет, — отрезал его честь. — Я сыт этой дрянью по горло и сейчас намерен вынести свой приговор.

— Боюсь, с этим придется подождать, — воспротивилась Лизелл. Он вздернул брови и высокомерно вскинул голову, и снова она почувствовала, что ее ставят в положение, где она вынуждена оправдываться и успокаивать себя. — Извините, но я не могу сейчас говорить. У меня назначена встреча, и я не могу ее пропустить.

— Но с Судьей не принято так разговаривать, — укоризненно заметила Гилен Дивер. — Ты не должна быть такой не почтительной, детка.

— Здесь нет никакого непочтения, — возразила Лизелл, — я говорю только правду, и я прошу прощения, но эта правда в том, что вы пришли в неподходящее время. В этом как раз все и дело. — Ей ничего не нужно было объяснять, но старые привычки живут долго, и поэтому она полезла в карман, извлекла оттуда письмо и протянула его отцу. Он взял его, будто оказывая одолжение, и, нахмурившись, пробежал глазами. Последние слова особенно задели его, и он не удержался, чтобы не прочитать их громко вслух:

— …и поэтому в случае, если Вы подтвердите свое согласие принять участие в этом мероприятии, мы готовы предложить Вам полную финансовую поддержку и взять на себя все расходы, а именно: транспортные, все виды, как запланированные, так и непредвиденные, сопутствующую стоимость провоза багажа, проживание и питание согласно приемлемым стандартам, обеспечивающим комфорт на протяжении всего маршрута гонок, а также все могущие быть оправданными непредвиденные случайные расходы, возникшие во время путешествия.

С нетерпением ждем встречи с Вами по завершении Вашей следующей по расписанию лекции в Университете, по прошествии недели с даты, указанной в письме. К этому времени мы ожидаем услышать Ваш ответ и надеемся на положительные результаты для всех заинтересованных сторон…

— Что это за новый приступ безумия? — на секунду показалось, что Эдонс сейчас в клочья разорвет оскорбительный документ, но он предпочел вернуть его целым и невредимым.

— Это предложение государственной финансовой поддержки.

— Финансовой поддержки? Ты так это называешь? Ты хитришь, или ты просто настолько доверчива?

— Вы же видели бланк, сэр, — спокойно ответила Лизелл, — это Министерство иностранных дел.

— Я обратил внимание, что это официальный бланк, но они легко воруются или подделываются. Надеюсь, ты не настолько глупа, чтобы принять это предложение за чистую монету?

— Мне это предложение интересно, и я буду участвовать в гонках. Победитель королевских гонок получит невероятный приз — законный титул дворянина Геции, к которому прилагается старинное поместье или замок где-то в Нижней Геции, я бы хотела знать…

— Это бредовое предложение — вот что тебе нужно знать.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Судье лучше знать, дорогая, — вмешалась Гилен. — Поверь своему отцу.

Забавно слышать это от тебя. Он изменял тебе сотни раз со всеми этими маленькими белошвейками и продавщицами, и даже обремененная супружеской верностью и уважением ты не можешь не знать об этом. Лизелл сжала зубы, не позволяя словам вырваться на волю.

— Это твое солидное послание даже отдаленно не похоже на официальное предложение, — заключил его честь. — Тебе пишет какой-то замминистра, именующий себя во Рувиньяк, не так ли?

Лизелл кивнула.

— Принадлежность корреспондента к такому известному и древнему роду весьма сомнительна. Так или иначе, ты не могла не заметить, что пишущий просит о встрече, но не указывает ни точного часа, ни конкретного места. Если он тот, кем себя называет, почему бы ему ни пригласить тебя в Республиканский комплекс? Министерство иностранных дел находится здесь рядом, и там много места. Почему бы ему с тобой не встретиться там?

— Место и время выбрано в соответствии с моим расписанием. И зампомминистра во Рувиньяк не вызывает меня, а напротив, ждет, когда мне будет удобно подойти, — ответила Лизелл, стараясь не выдать своих собственных подозрений.

— Не испытывай мое терпение своей легкомысленной глупостью. Ты уже обращалась в министерство за финансовой поддержкой по каким-нибудь из перечисленных пунктов? Ты заполняла какие-нибудь бланки, представляла соответствующие документы, рекомендации, свое письменное изложение, как ты собираешься использовать государственные деньги?

— Нет, я еще ни с кем не общалась.

— Ну, ты хотя бы уведомила министерство о своем желании участвовать в этих немыслимых гонках, в этой международной гонке за двумя зайцами, этом…

— Великом Эллипсе, — подсказала Лизелл. — Нет, сэр, я еще не уведомляла о своем желании.

— Надо же, не известное никому агентство из огромного числа явно желающих и хорошо подготовленных мужчин странным образом выбрало именно тебя представлять национальную честь вонарцев в этом глупом состязании, по-видимому, еще и за счет налогоплательщиков. Скажи мне, дочь, неужели все это не вызывает у тебя никаких подозрений?

Лизелл молчала. Ее отец всего лишь озвучил ее собственные сомнения, которым она не давала волю.

— Это невероятное на грани невозможного, — довел до сведения слушателей Судья. — Еще раз повторяю, приглашение, которое ты получила, — хитрая уловка, к тому же топорно сделанная.

— Кому и зачем нужно хитрить, сэр?

— Вряд ли можно понять предельную ограниченность ума. Тебе, я уверен, и в голову не могло прийти, что мир испытывает тебя на прочность. Бесстыдная и ненормальная жизнь, которую ты ведешь, притягивает всяких проходимцев.

Лизелл почувствовала, как от злости кровь бросилась ей в лицо. Но ей удалось, приложив усилия, сохранить спокойный тон:

— Жизнь, которую я веду, безупречна и достойна.

— Общественная польза от твоих порнографических лекций наилучшее свидетельство тому. — Крылья носа его чести раздулись, выражая отвращение. — Мне очень жаль, что ты вынуждаешь меня использовать такие неприличные выражения.

— Все это смешно, оскорбительно и совершенно не соответствует правде. В моих лекциях нет ничего порнографического. В них достоверно излагаются нравы и обычаи бомиров, ни для кого не оскорбительные, просто безнадежно убогие, что реакция сегодняшних слушателей и продемонстрировала. — От возмущения она почти кричала, но сил сдерживаться уже не было.

— Я не намерен терпеть дерзость, дочь моя. Ты должна разговаривать со мной с подобающим уважением.

— А ты тогда не нападай несправедливо на мою работу и не пятнай мое достоинство ложными обвинениями!

— Твою работу? Что за надобность незамужней женщине из порядочной семьи оставить отцовский дом и идти работать? Ты что, не видишь, в какое неловкое положение ты ставишь своих родителей, или ты настолько равнодушна к ним? А что касается твоего достоинства, то я бы очень хотел, чтобы оно было незапятнанным, хотя твое поведение вынуждает меня подозревать как раз обратное. Какая репутация будет у незамужней женщины, которая превращается в даму, ищущую внимания толпы? Она принимает денежные вознаграждения в обмен на сомнительного рода публичные выступления. Живет одна, выказывая тем самым явное пренебрежение ко всем правилам приличия, и путешествует по всему миру как заурядная искательница приключений. Где же здесь твое достоинство, твое чувство долга? Неужели у тебя совсем отсутствует способность понимать такие простые вещи? Неужели ты думаешь удивить всех тем, с какой бесцеремонностью этот так называемый замминистра общается с тобой? Ты для него как охотничий трофей, и я думаю, этот твой новый облик, несомненно, укрепится за счет твоего неприличного свободного поведения и вульгарного внешнего вида.

С ужасом Лизелл почувствовала, как из глаз ее потекли слезы, ей легче было бы умереть, нежели позволить отцу увидеть их. А она-то думала, что ее отец уже давно потерял способность выдавливать из нее слезы.

Горло у нее сжалось. На секунду она онемела от боли и ярости. К ее удивлению, мать пришла ей на помощь:

— Ну, послушай, — ты немного преувеличиваешь, — извиняющимся тоном возразила Гилен. — Внешний вид Лизелл никак нельзя назвать вульгарным, она одета вполне скромно и прилично.

Его честь на секунду задумался:

— Возможно, в ее наряде и нет ничего вопиюще вульгарно — признал он наконец. — Но что-то есть в ее выражении лица, манерах, во всем ее облике, что-то такое, что позволяет заподозрить в ней некоторую распущенность. Может быть, дело в этой толстой шали, которую она так небрежно набросила на плечи, а это свободного кроя пальто…

— У нее очень хорошая стройная фигура, — мягко заметила Гилен. — Уж с этим нашей дочери повезло.

— Нечего ей гордиться тем, что дала природа. Что это у нее за прическа — мало того, что копна, да еще и завита…

— Волосы у нее сами вьются. Я помню, когда она была малюткой и…

— И выкрашена в огненно-красный цвет.

— Это очень модный оттенок — клубника-блонд. О, я думаю, в этом только моя ошибка, дорогой, — это мое материнское пристрастие к золотисто-красному цвету.

— Цвет лица темный, как у чернорабочего.

— Это загар, привезенный с Бомирских островов, он скоро сойдет. Может быть, умываясь молоком перед сном…

— Выражение лица неприятное — недостает наивности и чистоты. Я думаю, причина здесь в контуре губ, они слишком толстые для истинно утонченной девушки, и эта вечно недовольная гримаса…

— Ваше собственное чувство справедливости, сэр, едва ли дает вам право обвинять нашу дочь за форму ее рта, — с достоинством произнесла Гилен.

— А я и не сажаю ее на скамью подсудимых. — Судья наградил свою жену таким пронзительным взглядом, как будто подозревал ее в скрытом легкомыслии. — То, чего я не произнес вслух, видно по тому, в каком жалком положении она сегодня находится. Она своим упрямством и дерзостью запятнала себя в глазах света, и этого нельзя не признать. Она превратилась в старую деву, и, похоже, останется ею навсегда. Она по глупости упустила свой лучший шанс, а теперь они ей просто не выпадают.

— Но ей только двадцать пять, — возразила Гилен, — и она еще очень привлекательна. Может быть, не все надежды потеряны? Из очень достоверного источника я узнала, что господин Гирайз в'Ализанте вернулся в город… — Имя, как пуля, пронзило мозг Лизелл, словно электрический разряд прошел по нервам и, наконец, вывел ее из состояния оцепенения.

— …И женщины так же толпами за ним гоняются, но он все еще холостой. Я уверена, что сердечное раскаяние нашей дочери сделает возможным для г-на в'Ализанте возобновить свои отношения с ней.

— Все, хватит, — перебила ее Лизелл; долго сдерживаемые ярость и унижение наконец-то нашли выход. — Я хочу сказать вам обоим всего лишь несколько слов, так что, пожалуйста, выслушайте; я заявляю, что у меня нет никакого желания иметь дело с господином Гирайзом в'Ализанте. Я не стану утруждать себя разговорами с ним, тем более приносить ему какие-то извинения. Господин в'Ализанте и я — совершенно разные люди. Если ему придет в голову зайти ко мне, меня для него не будет дома.

— Но, моя дорогая… — попыталась остановить ее Гилен.

— Во-вторых, — продолжала Лизелл, — очень сожалею о неполноценности моего лица, фигуры, манер, одежды, цвета волос, интеллекта и характера, но я должна поставить вас в известность, что я покорно их все приемлю и не предвижу какого-либо их значительного изменения в ближайшем будущем. Я надеюсь, что вы не очень всем этим разочарованы.

— Я запретил тебе говорить дерзости, — напомнил дочери Эдонс.

— Я помню это, сэр. И еще со всем должным уважением хочу ответить на те замечания, что были высказаны по поводу моей работы…

— Что касается твоей работы, я готов вынести свое решение. Уясни себе, что твоя глупая самостоятельная трудовая деятельность закончилась сегодня. Я слишком долго позволял этому ведущему в никуда эксперименту продолжаться, но сейчас я исправляю свою ошибку. С этого момента ты должна вернуться к нормальной жизни и приличному поведению. Ты будешь жить под отцовской крышей, под моим отцовским присмотром. И не будет больше никаких выступлений на публике и, само собой разумеется, этих отвратительных лекций. Пожелаешь какой-нибудь деятельности, пожалуйста, — занимайся благотворительностью, но ты не должна получать денежные вознаграждения за свой труд. Ты можешь продолжать писать под мужским псевдонимом, но ни один трактат не будет представлен издателю, пока я не просмотрю его и не буду уверен, что тема и содержание соответствуют правилам приличия. Время от времени ты сможешь выезжать за пределы Ширина, посещая только те дома, где тебя готовы принять, но никаких поездок за пределы Вонара; время твоего беспутного бродяжничества кончилось. Что ж, дочь моя, надеюсь, я ясно выразил свои мысли?

— Вполне, сэр, — Лизелл набрала полную грудь воздуха. И когда она снова заговорила, голос ее звучал ровно и слова она произносила с деланным спокойствием. — Позвольте мне последовать вашему примеру и довести до вашего сведения, что я никогда больше не намерена следовать вашим правилам. Я буду продолжать работать и жить самостоятельно, я буду путешествовать столько, сколько захочу и сколько будет необходимо, я буду читать лекции, какие хочу, и писать, как хочу, и, совершенно естественно, я буду требовать плату за свои труды. Уверена, мой выбор будет вам не по нраву; сожалею, но изменить ничего не могу.

За этим воцарилось тягостное молчание, нарушенное, наконец, предательским шепотом Гилен Дивер:

— О, Лизелл, разве можно так разговаривать с Судьей !

— Не утруждайте себя, мадам, напоминая ей о ее долге, это бесполезно, — остановил ее Эдонс. — Она по своей природе — упрямая, неблагодарная революционерка. Достаточно взглянуть ей в глаза, чтобы понять, какое удовольствие ей доставляет издеваться над отцом.

«Вы абсолютно правы», — подумала про себя Лизелл.

— Но я не думаю, что твоего самодовольства хватит надолго — наставлял свою заблудшую дочь Судья. — Твой отказ от всех дочерних обязательств освобождает меня от отцовской ответственности. Пока ты не вернешься в дом отца, можешь считать, что все связи между тобой и твоими родителями разорваны. — Пораженная жена бросила на него умоляющий взгляд, который он не потрудился заметить. — Пусть более член моей семьи не ждет от меня ни помощи, ни сочувствия, ни поддержки. Заболеешь или попадешь в аварию — не приходи ко мне, умоляя дать тебе деньги на врачей. Ты не получишь от меня и завалящего медяка.

— Мне от вас ничего не нужно! — вспыхнула Лизелл, она сорвалась и вновь почувствовала себя семнадцатилетней девчонкой. — Мне не нужно ничего из того, что вы можете мне дать.

— Ты слишком льстишь себе. — Судья держался с привычным самообладанием, но по ледяному тону можно было судить, до какой степени он раздражен. — Ты вообразила, я полагаю, что тетушка по матери оставит тебе наследство, которое обеспечит тебе комфорт и безопасность.

И свободу, добавила про себя Лизелл.

— Возможно, так оно и будет, но хватит ли у тебя благоразумия и бережливости, чтобы правильно распорядиться этими деньгами? Ты тратила и продолжаешь тратить громадные суммы на свои бесполезные и бессмысленные мытарства по всему свету. При той скорости, с которой ты тратишь, твоих капиталов надолго не хватит. И как только они закончатся, ты приползешь домой, вымаливая у меня прощения и помощи. Не хочешь ли ты избавить нас от всех этих унизительных моментов?

У Лизелл забилось сердце. Снова ее папаша продемонстрировал свою отвратительную способность озвучивать ее самые худшие опасения, но ни в коем случае нельзя дать ему понять, что его стрела попала в цель. С напускным безразличием она ответила:

— Заграничные поездки необходимы, так как они дают подтверждение тем фактам, которые я излагаю в своих книгах, статьях и лекциях, а последними я зарабатываю на жизнь.

— Ты хочешь, чтобы я признал, что получаемый таким образом доход покрывает не только расходы на поездки, но и годовые издержки? Жилье, питание, стоимость одежды, бензин, ну и все прочее?

Лизелл чувствовала, как предательский румянец вопреки загару пробивается наружу. Казалось, все лицо пылает. Губы отца искривились, выражая крайнее презрение. Она ненавидела отца, когда он надевал эту маску каменной неприступности, но и лгать ему она не могла.

— Балансовый отчет пока убыточен, — призналась она, — но гонорары за мои публичные выступления растут, постоянно увеличивается объем продаж моей книги, и есть основания полагать, что в скором будущем, возможно, в ближайшие полгода — именно на этот срок мне хватит оставшихся денег — мой доход будет равен или даже превысит мои…

— Ты проматываешь свое наследство, ты совершенно не способна контролировать свои дурацкие, пустые затеи, — констатировал Эдонс. — Ты уже не маленькая девочка, тебе пора признать печальную реальность: способности твои ограничены, талантов минимум, так что все твои усилия обречены на провал. Ты обанкротишься, тебя выселят на улицу, ты вынуждена будешь признать свое поражение, и не на кого будет его списать. И что потом? Ты выберешь более доходную профессию, сделавшись в действительности тем, кем ты и должна быть, что очевидно многим уже сейчас?

— Возможно! — вновь вспыхнула Лизелл, и скрытые в глубине демоны подстрекнули добавить: — Под доходной профессией вы полагаете жизнь под вашей крышей, папа?!

Слезы текли по щекам Гилен Дивер, она беззвучно плакала. Раскаяние охватило Лизелл:

— Прости, мама, — пыталась она ее успокоить, — я не хотела тебя огорчить…

— Ты огорчаешь нас обоих с того самого дня, когда ты появилась на свет, — отчеканил судья. — А сейчас ты нас просто позоришь.

Гилен в знак несогласия слабо качнула головой, но не рискнула ему перечить.

— Мама, пожалуйста, не плачь. Глупо было с моей стороны так выйти из себя, и…

— Оставь ее, — приказал его честь. — Тебе мало того, что ты довела ее до слез? Все свои высказывания адресуй мне.

— У меня много высказываний, которые я могла бы вам адресовать, но они должны подождать пока. — Лизелл сдерживала себя титаническими усилиями. — Как я уже сказала, у меня назначена встреча, и я не могу пропустить ее. Сэр, мадам, всего хорошего. — И, сделав маленький неловкий реверанс, направилась к выходу.

— Секундочку, — остановил ее судья.

Она непроизвольно остановилась и готова была убить себя за такое автоматическое повиновение.

— Если ты решила отделить себя от своей семьи, то я должен потребовать от тебя отказаться от фамилии, носить которую у тебя больше нет законного права, — бросил ей вслед Эдонс. — Ты должна понять, что я не позволю позору или скандалу коснуться имени Дивер.

Невыносимо. Лизелл опрометчиво на секунду расслабилась.

— Имя Дивер, — выкрикнула она, — будет на первых полосах всех газет мира, когда я выиграю Великий Эллипс. — И высоко вскинув голову, она покинула аудиторию. Прикажи ей отец остаться, в этот момент у нее бы достало сил не подчиниться, но он не дал ей шанса одержать победу.

Лизелл вышла в фойе; оно было пусто, и лишь одинокая фигура по-птичьи примостилась на высоком вращающемся кресле с плюшевой обивкой, их несколько стояло вдоль стены. Это был мужчина, одетый в неприметную темную одежду без единой отличительной черты, которая могла бы привлечь к нему внимание. Его склоненная над книгой голова, уже начавшая местами седеть, поднялась, когда Лизелл показалась в дверях. Ее взгляд скользнул по длинному носу, отметил старательное выражение на бледном лице — человек мало бывает на свежем воздухе — и столкнулся с поблескиванием стекол его очков в тонкой металлической оправе. Человек тотчас сунул книгу в карман пальто и сполз с кресла. Тут она увидела, что он среднего роста, с узкими плечами и тощий. Больше всего он напоминал стареющего академика в привычной домашней обстановке. Он сделал шаг ей навстречу, и она вдруг испугалась, а не слышал ли он ее пикировки с судьей.

— Мисс Дивер, — он слегка поклонился. — Позвольте мне выразить восхищение вашей лекцией, одновременно блестящей, информативной и увлекательной.

— Вы очень любезны, сэр, — щеки ее все еще пылали, а сердце выпрыгивало из груди. Слышал ли он? По его лицу ничего нельзя было прочесть. — Замминистра во Рувиньяк, я не ошиблась?

— Да, он самый. Я так понимаю, вы получили и прочитали мое письмо.

Она кивнула.

— Могли бы мы поговорить?

— Да, но только не здесь, — в любой момент ее родители могли выйти из аудитории, и она не хотела повторной стычки. — Подождите минуту.

Не успел он ответить, как она уже нырнула в гардероб, Отыскала там свою ротонду и шляпу, быстро нацепила их и, проверяя полученный результат, на секунду задержалась у зеркала, висевшего у двери.

Как всегда, отвратительно. «…Вульгарная внешность…» Слова отца звенели в ушах. Конечно, он прав. Даже сейчас ее злость не остыла, несмотря на возраст, она никак не могла научиться управлять своим взрывным темпераментом. Губы слишком красные, как будто полтюбика помады на них извела, слишком заметные. Большие глаза цвета чистого аквамарина, отражая пережитые эмоции, сверкали на ее бронзовом лице. Густые длинные ресницы и четко очерченные дуги бровей были чуть темнее ее волос, и оттого нежелательный контраст делался еще очевиднее. Общее впечатление, несмотря на консервативного вида синий костюм, — вызывающе кричащее. Снова она услышала голос отца.

Она не хотела ни слышать его голос, ни думать о том, что он сказал ей. Хотелось быстрее оказаться на свежем воздухе. Она выскочила из гардероба и оказалась перед замминистра во Рувиньяком, он окинул ее взглядом, лукаво приподняв бровь.

— Готова, — бросила она и понеслась к выходу. Не оборачиваясь, она знала, что он идет следом.

Они вышли в университетский сквер; седина древних каменных стен здания сливалась с серостью затянутого облаками неба. Дождь не то чтобы моросил, а густой влагой висел в воздухе и, брызгая крошечными каплями в лицо Лизелл, охлаждал ее пыл. Жадно глотнув свежего воздуха, Лизелл оглядела сквер. Как всегда, здесь после занятий толпились студенты: небритые юнцы щеголяли в кепи и длинных шерстяных шарфах, модных сейчас в столице. Оживленные, чем-то очень занятые, отделенные от мира живой изгородью, вот-вот готовой брызнуть молодой зеленью. На расстоянии нескольких ярдов просматривались очертания старинной Нириенской колокольни — раньше она называлась Королевской башней. Это название было утрачено после великой революции, свершившейся в прошлом столетии. Вместе с утраченным именем исчезли и статуи Десяти монархов, когда-то стоявшие в ряд перед входом. Запечатленные в полный рост монархи были превращены в мраморную крошку разъяренной толпой лет шестьдесят пять тому назад. Сегодня их место занимала бронзовая статуя Шорви Нириенна — Отца Республики, чьи трактаты раздули пожар революции, испепеливший монархию.

Последний из законных королей Вонара умер на руках своих подданных, в то время как аристократический класс, некогда называемый «Благородные», подвергся радикальной чистке. Те из бывших Благородных, которым удалось счастливо уцелеть во время революции, после нее лишились всех привилегий, дворянских титулов, фамильной собственности и богатств, оказались ободранными до нитки, сохранив в первозданном виде лишь свое высокомерие. Врожденное чувство превосходства продолжало жить, отражая все атаки здравого смысла и изменившейся реальности. Как ни странно, новый мир оказался полон простаков, готовых изничтожить вконец само понятие уважения, к которому стремились многие поколения истребленных сеньоров, возведя это уважение в ранг титула.

Лизелл не принадлежала к таким простакам. Сбоку она бросила взгляд на своего попутчика. Замминистра во Рувиньяк, чье имя выдавало в нем бывшего Благородного, не имел и капли традиционного высокомерия, некогда присущего его классу. У него был вид смиренного профессора. Ну совсем не похож на господина Гирайза в'Ализанте.

Он должен был бы быть маркиз в'Ализанте, но помешала самая малость, а именно — Вонарская Революция, которая лишила его дедушку титула, а заодно и жизни. Если бы не это, он был бы сеньором. Претенциозный, самодовольный, нетерпимый к окружающим осел. Снова в городе. Женщины толпами за ним гоняются…

И пусть себе. А у нее есть куда более интересные занятия.

— Я знаю хорошее кафе на Сидровой аллее, — ворвался в поток ее мыслей голос во Рувиньяка. — Давайте посидим там и выпьем чаю? Или просто пешком пройдемся?

— Ведь где-то здесь недалеко Министерство иностранных дел? — резко перебила она. — Это, наверное, самое подходящее место для обычного делового разговора?

— Мероприятие, о котором речь, не совсем обычное. — Она обратила внимание, что во Рувиньяк никогда не мигает. — Здесь нужна крайняя осторожность.

— Почему? — спросила Лизелл, стараясь не выдать своих подозрений. Увертки во Рувиньяка подтверждали наихудшие опасения ее отца.

— Потому, мисс Дивер, что если вы согласитесь принять предложение о финансовой поддержке, то будет в интересах всех сторон, чтобы министерство в этом деле никак не фигурировало. Это одинаково важно для вашей и нашей безопасности.

— А что нам угрожает?

— Внимание недоброжелателей.

— Мне к этому не привыкать. Спасибо за предостережение, боюсь только, оно немного запоздало. В вашем письме не значилось «конфиденциально», поэтому я его уже показала своему отцу и тем самым вызвала внимание недоброжелателей.

— Я не то имел в виду, — во Рувиньяк чуть заметно улыбнулся. — В течение всей своей жизни судья Эдонс Дивер демонстрировал неизменную преданность интересам Вонара. Его лояльность не подвергается сомнению. Я говорил не о членах вашей семьи, а…

— О них, сэр, — перебила Лизелл. — Именно о них. Откуда вам знать, что думает и делает мой отец?

— Полагаю, вас не удивит, что ваша биография была тщательно проверена.

— Моя? Проверена? Кто дал вам право?

— Уверяю вас, это обычные меры предосторожности…

— Оскорбительное вторжение в частную жизнь!

— Женщина, которая находится на виду, как вы, мисс Дивер, в отличие от любого простого гражданина, вряд ли может остаться не вывернутой наизнанку.

Простого? Он имел в виду порядочного? Ладно, все равно, решила Лизелл. Теперь она способна дать отпор критике по поводу порядочности. Она вскинула голову и набрала полную грудь воздуха.

— Поймите, пожалуйста, — предвосхитил ее атаку во Рувиньяк, — я не имел в виду ничего оскорбительного. Со временем вы поймете, зачем нам такие меры предосторожности, вы даже начнете ценить то, чему сейчас так сопротивляетесь.

— Вы предлагаете финансировать мое участие в гецианском королевском Великом Эллипсе. В чем конкретно заключается щекотливость этого финансирования?

— На первый взгляд ни в чем, все во благо. Однако вы не задумывались над тем, почему Министерство иностранных дел сочло нужным побеспокоиться на сей счет?

— Ради престижа Вонара, — тут же выпалила Лизелл. — Великий Эллипс — событие международного масштаба. Все газеты и спортивные журналы вот уже несколько недель только о гонках и пишут. Поднялся большой ажиотаж, я читала, что делаются очень большие ставки на победителя. Победитель, кто бы он ни был, принесет огромную славу своей стране. И себя не обидит.

— Совершенно верно. Но вначале довольно значительные средства потребуются на подготовку участника, да и само мероприятие можно назвать легкомысленной безделицей. Во время нынешнего национального кризиса весьма трудно обосновать и оправдать такие большие затраты на сомнительные проекты.

— Национальный кризис как-то не пришел мне на ум, замминистра.

— Ничего удивительного. Очень немногие в стране знают о том, что нам угрожает вторжение. В ближайшем будущем — возможно, счет идет на недели — Вонар будет атакован войсками Грейслендской Империи. На данный момент лучше всего, чтобы эта угроза не стала достоянием общественности.

Лизелл посмотрела на него с изумлением.

— Информация, которую я намерен сообщить, деликатного свойства, — продолжал во Рувиньяк. — Я верю, что вы готовы принять ее с пониманием. Но послушайте, давайте найдем какое-нибудь местечко под крышей. Кажется, начинается нешуточный дождь.

Действительно, дождь забарабанил крупными частыми каплями. Студенты кинулись врассыпную в поисках убежища. Наклонив и втянув в плечи голову, Лизелл схватила предложенную спутником руку, и вместе бегом они пересекли сквер и нырнули в Сидровую аллею, выступ старомодного дома на какое-то время обеспечил им укрытие. Затем они добежали до кафе. Оно было маленькое, но интерьер свидетельствовал о тонком вкусе декоратора. Народ, спасающийся от дождя, набился сюда под завязку, но во Рувиньяку удалось захватить последний свободный столик у самой двери, ведущей на кухню. Устроившись, они заказали чай с лимоном. Первые несколько минут сидели молча.

На стол поставили чашки с дымящимся чаем. Лизелл сделала глоточек и отодвинула чашку. Встретившись взглядом с во Рувиньяком, она продолжила начатую им тему вопросом:

— Откуда вам известно, что грейслендцы планируют вторжение?

— Несколько агентов независимо друг от друга подтвердили это, — ответил он. — Даже если бы не поступили эти донесения, ситуация легко прогнозируется теми, кто непосредственно занимается подобного рода вопросами.

— Все, кто читают газеты, знают, что император Огрон придерживается политики агрессивной экспансии. Он уже присоединил к себе ряд территорий, на которые Грейсленд теоретически имеет законные права…

— Крайне ложное по большей части суждение.

— …Конечно, свергнутые правительства, образовав альянс, пытались оказать сопротивление, которое император подавил…

— Атаковав под каким-то пустяковым предлогом.

— …Но интересы ведут грейслендцев в основном на восток. Ну да, в последнее время еще и на юг. Но я ничего не слышала и нигде не читала о том, что интересы императора намерены отклониться к западу, в сторону Вонара. Совершенно очевидно, у Грейсленда нет обоснованных прав на земли Вонара и потому они не могут на них претендовать. Мы не вмешиваемся в дела грейслендцев, не провоцируем, не угрожаем. Более того, Империя на данный момент занимает огромную территорию, едва ли возможно, чтобы Огрон рассматривал Вонар как необходимые или вожделенные земли…

— Мисс Дивер, вы очень умная молодая женщина, хорошо осведомленная, но в некоторой степени наивная, — заметил во Рувиньяк, с такой мягкостью выговаривая слова, что они утратили всю свою колкость. — Вы рассматриваете политику Грейсленда с точки зрения рационального, позитивного, достаточно цивилизованного типа мышления. В действительности все обстоит не так. Политика Грейсленда определяется диктаторской волей императора Огрона III. Император, человек тщеславный и склонный к мистике, вообразил себя современным Горзлааром — героем грейслендского эпоса. Он естественный продукт культуры, которая традиционно воспевала личную смелость, воинскую доблесть и фанатичный патриотизм. Если вы помните, Горзлаар — это легендарный воин, король, бог, все в одном лице, которому на роду написано завоевать весь мир и тем самым помочь народу Грейсленда выполнить свое мессианское предназначение. Император ухватился за эту идею с большим энтузиазмом и, конечно же, не остановится, пока не достигнет своей цели — или не будет остановлен силой.

Она слушала и соглашалась. Он говорил по-профессорски сухо и настолько конкретно, что ей даже спорить не хотелось, она только спросила:

— Если это правда, зачем держать это в тайне? Разве наш народ не должен об этом знать?

— Малейшее движение с нашей стороны может только ускорить вторжение грейслендцев.

— Но тогда Вонар должен вооружиться — и чем скорее, тем лучше. Должна быть мобилизована армия, укреплены приграничные города, военно-промышленные заводы должны увеличить свое производство, военно-морской флот должен модернизировать свое…

— Смысла нет, — спокойно прервал ее во Рувиньяк. — Минуту назад вы упомянули газеты и журналы. Если вы читаете их, то вам должно быть хорошо известно, что последние лет пять Император Огрон упорно готовил страну к войне. Нужно отдать ему должное, он достиг поставленной цели. На сегодняшний день нет в мире армии, которая могла бы сравниться с армией Грейсленда, самой многочисленной, сверхоснащенной, сверхобученной; кроме того, у них самый мощный флот, самые современные заводы и широчайшая сеть железных дорог; у них богатейшие собственные природные запасы, которые непрерывно пополняются за счет ресурсов завоеванных земель; у них высококвалифицированный, сплоченный, полный энтузиазма рабочий класс; благодаря непрерывающейся войне у них процветает экономика. Все то время, пока воинственный император тешил себя таким образом, мы, вонарцы, по большому счету играли в бирюльки. Упущенные годы нельзя нагнать в течение нескольких недель. Уверяю вас, мы совершенно не готовы противостоять надвигающемуся вторжению.

— Но мы не одни в мире, — Лизелл засуетилась в поисках решения. — Города-государства и западный Анклав Республик несомненно должны признать угрозу со стороны Грейсленда. Есть же еще и Кирент, Траворн, Фериль, в наших общих интересах объединиться для самообороны.

— Неплохая мысль — у этих народов, если смотреть правде в глаза, такая же незавидная судьба, как и у нас. Но от них мало помощи.

— Что вы хотите этим сказать? — заволновалась Лизелл. — Что Вонар должен исчезнуть в утробе Грейслендской Империи и мы не можем это предотвратить? Уж не хотите ли вы предложить немедленную и безоговорочную капитуляцию?

— Это, по крайней мере, предотвратило бы тотальное раз рушение.

— Что за речи старого подагрика и от кого они исходят — от государственного лица Вонара? Может быть, вы еще и знаете, как эти грейслендские свиньи будут править на нашей территории?

— Думаю, знаю. Пожалуйста, успокойтесь, мисс Дивер. Я восхищен вашими патриотическими чувствами, но намерен посоветовать вам не распылять их до той поры, пока я не скажу все, что намерен сказать. В данный момент я не рассматриваю капитуляцию как единственно возможный выход. Есть еще один вариант, заслуживающий изучения. Это касается нового оружия неограниченной мощи и… э-э… магического происхождения.

— Вы меня удивляете. Мне и в голову не приходило, что в правительстве кто-то серьезно относится к магии и волшебству. Мне всегда говорили, что мир, облагодетельствованный электричеством, паровым двигателем, водопроводом, более не нуждается в сверхъестественном. — Она действительно не раз об этом слышала, и не от кого попало, а от самого господина Гирайза в'Ализанте. Он неизменно отметал все ее аргументы со свойственной ему высокомерной нетерпимостью. Ей так хотелось, чтобы он оказался здесь и убедился в том, как заблуждался.

— Древние тайные знания всеми правдами и неправдами сохранили своих приверженцев и практических последователей, — заметил во Рувиньяк. — Даже в наши дни предостаточно принцесс и президентов, ищущих советов у ученых магов. Один из них — Мильцин IX, король Нижней Геции. Мильцин коллекционирует чудаков, собирает под свое крыло так называемых магистров тайных знаний. В группу, которой он покровительствует, входят несколько известных мошенников и самоуверенных шарлатанов, но только один человек, по всеобщему признанию, обладает подлинным талантом. Этот человек именует себя Невенским и бездоказательно причисляет себя к разаулям, но признание коллег всего мира он заслужил открытием новой формы огня, обладающего зачаточным сознанием и послушного воле своего создателя.

— Огонь, обладающий сознанием ! — переспросила Лизелл. Собеседник кивнул, но она не согласилась. — Вздор!

— У вас есть право на ваше мнение, но это сведения подтвержденные. Слишком много достоверных источников засвидетельствовало виденную собственными глазами демонстрацию этого огня во дворце Водяных Чар Короля Мильцина, чтобы сомневаться в реальности открытия Невенского. Бесспорно, разаульский волшебник на деле доказал силу своих знаний. Искусный Огонь существует. В нем залог невиданного прогресса или регресса, расширения, сжатия, прожорливого потребления или самоуничтожения, и все в руках того, кто этим огнем управляет. Потенциальная военная значимость открытия на данный момент неоценима, особенно для тех из нас, кто не желает есть грейслендский засохший пудинг и пить прокисший императорский эль.

— С трудом во все это верится, столь многие твердят, что эзотерическая наука мертва, — пробурчала Лизелл. — Вы действительно уверены, что здесь нет никакой ошибки или обмана?

— Полностью уверен.

— Как повезло его величеству Мильцину. Представляю, какие бешеные деньги ему предлагают и сколько желающих приобрести это сокровище.

— Все совсем не так. Королю ничего не надо. Мильцин как приверженец традиционного гецианского нейтралитета объявил, что он не желает делиться своим секретом ни с кем и ни за какие деньги. Он уже отклонил целый букет разнообразных предложений, поступивших от иностранных послов, включая нашего. А это были настойчивые ребята. Его величество не проявляет ни малейших признаков уступчивости, и, похоже, что от назойливых приставаний у него начали сдавать нервы. На прошлой неделе известные иностранные представители были высланы из Нижней Геции. Просьбы об аудиенции с королем неизменно отклоняются. Дипломатическая корреспонденция просматривается личными секретарями Мильцина, чтобы даже упоминание об Искусном Огне не попалось на глаза королю.

— Его величество одарен исключительным чувством юмора, или у него с головой не все в порядке?

— Просто он весьма эксцентричный человек.

— И нет возможности совладать с эксцентричностью? Нижнюю Гению едва ли можно назвать сильной державой. Что мешает Вонару отправить несколько полков в город Тольц, захватить этого Невенского со всеми его магическими причиндалами и переправить все это в Ширин без каких-либо хлопот? И почему бы нам не сделать это до того, как это сделают грейслендцы? Не кажется ли вам, что каждая секунда промедления…

— Остыньте, мисс Дивер. Вы что, думаете, вам первой такая идея пришла в голову? Предложение смелое, но неосуществимое. Понимаете, Мильцин IX прячет своего покорного волшебника в секретной лаборатории где-то в подземных лабиринтах дворца Водяных Чар. Точное местоположение известно очень немногим. Более того, сам дворец построен на маленьком острове посреди болот за пределами Тольца, попасть туда можно только по трем последовательно опускающимся мостам. По всей видимости, выбор местоположения и своеобразные подступы — одна из причуд Мильцина, однако нужно признать, что они обеспечивают предельную безопасность. Осада такого места примет затяжной характер, а за это время Невенской со всем своим арсеналом исчезнет, может быть, даже навсегда.

— Понимаю.

— Правда?

— Не все, — Лизелл изучающе посмотрела на своего собеседника. — Зачем вы мне все это рассказываете, замминистра? Я догадываюсь, что это как-то связано с Великим Эллипсом и предложенным министерством финансированием, но я пока не знаю как.

— Вы помните, что победителя гонок ждет приз?

— Дворянский титул вкупе с поместьем или замком, продажа которого может принести финансовую независимость, а тем самым личную свободу и чувство собственного достоинства.

— И еще одну вещь — личную аудиенцию с Мильцином IX. Редкую, почти уникальную возможность для иностранного эмиссара не просто предстать перед глазами короля, но и получить доступ к его ушам.

— И в этом все дело? — с недоверием спросила Лизелл. — Вся эта тщательно продуманная и оплаченная подготовка участника Великого Эллипса лишь для того, чтобы воспользоваться ничтожным шансом кандидата выиграть гонки, после чего каким-то образом убедить короля Нижней Геции продать секрет, с которым он ни под каким предлогом не желает расставаться?

— Убедить продать секрет — или как-нибудь невзначай узнать местонахождение магистра Невенского.

— Выстрел с дальнего прицела.

— Лучше с дальнего, чем вообще не стрелять, мисс Дивер.

— Из этого следует, что ваши люди должны быть такими же сумасшедшими, как и Безумный Мильцин!

— Я бы предпочел обратное. По правде говоря, в Тольце в последнее время появились признаки назревающих перемен. Из очень хороших источников нам известно, что самое последнее сумасбродство Мильцина — исследование коммуникативных свойств метода Грижни Комета — изрядно опустошило национальную сокровищницу Геции. Возведение нового дворца Огненного Сфинкса в Йошле стало еще одним национальным бедствием. Засуха, случившаяся прошлым летом, почти уничтожила урожай лорберов, чем нанесла дополнительный ущерб государству. Короче, при таком раскладе есть основания надеяться, что щедрое предложение наличных средств, сделанное деликатнейшим образом, может подвигнуть его величество к большей сговорчивости.

— Деликатнейшим образом?

— Да, если найти подход к королевскому сердцу, равно как и к его уму.

— Здесь требуется талант опытного дипломата, не так ли? — осторожно заметила Лизелл. — Простите мне мою тупость, я не очень понимаю, почему вы обратились с этим ко мне. Я, конечно, польщена, но разве нельзя найти более подходящего кандидата?

— Вы необычная персона и потому идеально подходите на эту роль. — Во Рувиньяк пристально изучал ее. — Во-первых, в глазах общественности вы предприимчивый и смелый путешественник, что делает совершенно оправданным ваше участие в гонках. Ваш пол — хорошая маскировка для возложенной на вас миссии, враги Вонара не готовы поверить, что мы доверяем женщинам такие дела. И, наконец, ваши личные достоинства вероятнее всего произведут впечатление на его величество.

— Личные достоинства? Я не уверена, что я понимаю вас. — Она не была уверена, что хочет его понять.

— Проще говоря, мисс Дивер, у вас незаурядные внешние данные, а чувственные пристрастия короля детально запротоколированы. Более того, вы известны как хорошо образованная, утонченная дама с богатым опытом, довольно способная. Почему бы вам с максимальным успехом не использовать все ваши качества во благо своей страны? Таким образом, мы возлагаем большие надежды на нашего посланника, чье очарование может значительно подтолкнуть короля Мильцина к принятию положительного для нас решения.

Он достаточно витиевато выражался, но смысл его слов был ясен и не очень приятен. Лизелл задумчиво отхлебнула из своей чашки, в какое-то мгновение ей захотелось выплеснуть чай прямо в лицо замминистра. Она подавила импульс: в конце концов, во Рувиньяк не хотел ее оскорбить. Если он, как и весь мир, видит в ней женщину сомнительного поведения, то в этом она должна винить только себя.

— У вашего министерства своеобразный подход к решению проблемы. — Она не позволила ни одной эмоции отразиться на ее лице. — Действительно, ваши методы удивляют меня. Замминистра, не думали ли вы и ваши коллеги о возможной неловкости в случае, если наш сегодняшний разговор станет достоянием гласности?

— Я не думаю, что он станет достоянием гласности, — слова, содержащие угрозу, во Рувиньяк произнес почти с нежностью. — Если я окажусь неправ, то все проблемы и неприятности падут только на мою голову, а Министерство иностранных дел будет утверждать, что ему ничего не известно. Если нужно, я готов принять на себя всю ответственность.

— Понимаю, — ей теперь действительно было ясно, почему ей не позволили переступить порог святая святых — Республиканского комплекса.

Как раз подходящий момент для возмущенного отказа, взрыва оскорбленного достоинства — но Лизелл держала язык за зубами; альтернатива сделанному предложению рисовалась мрачной. Месяцев через шесть ее ждал финансовый крах, за которым последует невообразимо унизительное возвращение в отцовский дом. Однажды скатившись в этот упорядоченный ад, можно никогда не выйти на поверхность вновь. С другой стороны, сам факт ее участия в Великом Эллипсе привлечет к ней внимание общественности, стимулирует продажу ее книги и прибавит ей веса как лектору. А если она действительно выиграет гонки, то ее судьба, благосостояние и независимость будут гарантированы на всю оставшуюся жизнь.

И что потом? Ты выберешь более доходную профессию, сделавшись в действительности тем, кем ты и должна быть, что очевидно многим уже сейчас?

Выберу, мысленно ответила она своему отцу, если это единственный в мире способ быть свободной. Никто и ничто меня не остановит. Даже если потребуется…

— Я согласна, — закончила она вслух и громко.

— Мисс Дивер? — удивление отразилось на лице замминистра.

— Я принимаю вашу финансовую поддержку. Я буду участвовать в Великом Эллипсе. Я не совершу ни одной ошибки и выиграю гонки. Я использую все доступные мне средства и сделаю все. — Ее спутник пристально посмотрел на нее, и она добавила для пущей убедительности. — Все, что в человеческих силах.

II

Ровно через неделю она отправилась в Нижнюю Гецию. Расстояние между Ширином и Тольцем, гецианской столицей, укладывалось в три дня и две ночи пути по железной дороге, и этот недлинный путь Лизелл решила проделать с комфортом. На щедро выделенные Министерством иностранных дел наличные она приобрела очень дорогой билет в мягком спальном вагоне, где постельное белье, на радость пассажирам, пахнет лавандой. В вагоне-ресторане заказывала самые дорогие блюда, ее обслуживали самые расторопные и любезные носильщики, официанты, проводники. Все это и отдаленно не напоминало скромную обстановку ее предыдущих путешествий.

В итоге репутация одиноко путешествующей молодой женщины была защищена от неодобрительных толков надежным эскадроном хорошо оплаченных лакеев, и потому ее никто не беспокоил.

Железнодорожные пути между двумя такими крупными столичными городами, как Ширин и Тольц, были в отличном состоянии, и путешествие на северо-восток протекало гладко: за окном проплывали плодородные поля Вонара, зеленые холмы провинции ВоГранс, которые плавно перетекли в более серьезные горные массивы, скрывавшие просторы Нижней Геции. Поезд пересек границу — и сразу же превозносимый нейтралитет страны дал о себе знать.

Пыхтящая и лязгающая громада поезда затормозила на небольшой станции Локсток, и местные таможенники тяжело загромыхали по вагонам, требуя предъявить паспорта и декларации. Лизелл подписала необходимые документы, продемонстрировала содержимое своего скромного багажа, заполучила положенный штамп в паспорт и перенесла внимание на платформу, на которой впервые ее глазам предстали грейслендские солдаты, одетые в серую униформу.

Выглядели они совсем даже неплохо — многие были явно хороши собой, демонстрируя грейслендское пропорциональное телосложение и грейслендские прямые благородные носы. Может быть, несправедлива молва об их злобном нраве? Может, лживы слухи о чрезмерно жестоком обращении с порабощенными народами?

Ну разве не великолепны будут эти аккуратно подстриженные парни, победоносно марширующие по улицам Ширина! Это может случиться через пару недель, как сказал замминистра.

Поезд тронулся, покидая Локсток и устремляясь на север, спеша мимо многочисленных неправдоподобных в своей причудливости городишек, возникающих в пространстве остроконечными крышами, наполовину деревянными, в средневековом стиле, мимо завораживающе идиллических цветущих лугов… Поезд спешил, не останавливаясь, чтобы прибыть в Тольц в мягких сумерках весеннего вечера.

Лизелл вышла из вагона. Носильщик подхватил ее багаж, юркнул в здание вокзала и снова появился минуту спустя с возницей кэба. Деньги перетекли из одних рук в другие, и ее дорожная сумка, казалось, перелетела в ожидавший кэб, который был и ниже, и шире, и тяжелее, чем ширинские фиакры, и гецианская гнедая была соответственно более кряжистая. Лизелл села в экипаж, и дверца за ней закрылась. Возница взобрался на козлы, кнут свистнул-щелкнул, и кэб с грохотом покатил вперед.

Она откинулась назад и с удивлением обнаружила, что сиденье гораздо мягче, чем она ожидала. В отличие от ее сограждан жители Нижней Геции ставили комфорт выше элегантности, и она решила пользоваться этим в свое удовольствие, пока обстоятельства не изменятся с началом гонок. Завтра! От этой мысли у нее подпрыгнул пульс. Осталось всего несколько часов до начала.

Она выглянула из окна. Фонари сверкали в сгущающихся сумерках, согревая своим светом бледные каменные фасады домов, памятники выдающимся людям страны, церемониальные арки, украшенные причудливыми узорами и завитушками в бесстыдно-витиеватом стиле прошлых столетий. Ширин, Флюгельц Ли Фолез — в сущности, каждая столица могла похвастаться своими архитектурными причудами, но нигде в мире витиеватость не достигла таких высот нелепости, как здесь, в Нижней Геции. Апофеоз этой витиеватости как раз попал в поле зрения — всемирно известная Башня Страстных желаний, застывший в белом мраморе вдохновенный поток страстей, украшенная снизу доверху резными барельефами безумной сложности. Парадоксально, но эта башня была не образцом вкусовых излишеств прошлого, а выражением артистического рвения нынешнего короля Мильцина IX, сердце которого она была призвана всколыхнуть страстями.

Кэб остановился у нового отеля «Слава короля» — грандиозного сооружения, сменившего простоявшую здесь несколько столетий небольшую гостиницу «Глава короля». Многие горевали о сносе старейшей городской гостиницы, но новый отель, следует признать, бесспорно явился чудом роскоши и комфорта, жадно вобрав в себя все современные достижения науки и техники: от газового освещения каждой комнаты до невероятного воплощения человеческой мысли в виде парового лифта, а в самых изысканных люксах — фантастика! — имелись персональные ванные комнаты.

Кэб уехал. Уже другой носильщик внес ее сумку в фойе гостиницы, где угрожающе толпился народ. Встав в хвост длинной очереди к стойке регистрации, она огляделась.

Здесь всегда такая толпа? Если нет, почему сегодня такая давка?

Гонки начинаются, идиотка.

Конечно. Открытие Великого Эллипса (завтра! ) привлекло внимание всего мира. Борьба за участие была напряженной; получение или потеря обещанного выигрыша зависели от конечного результата. Спортсмены со всех концов света съехались в Тольц посмотреть на старт гонок.

Отель «Слава короля» не мог вместить всех. Неужели гостей будут выставлять за дверь пачками? Теоретически Министерство иностранных дел должно было забронировать для нее номер, но случись какое-нибудь недоразумение…

Очередь медленно двигалась вперед. Наконец-то Лизелл предстала перед портье и назвала свое имя. Никаких недоразумений. Мисс Дивер, добро пожаловать в отель «Слава короля». Портье был идеально вышколен: он не задавал лишних вопросов, не светился от наглого, неуместного любопытства, с которым она как путешествующая без сопровождения женщина сталкивалась на всем протяжении своего пути.

Он протянул ей ключ, и она последовала за своей сумкой, мирно покачивающейся в руках носильщика, через фойе к чудо-лифту, — она впервые видела подобное, — и это чудо, к ее удовольствию, легко вознесло ее с первого этажа на пятый. Не без сожаления расставшись с лифтом, она прошла по заботливо устланному ковром коридору к своему номеру — не волшебному люксу с персональной ванной, но достаточно просторному и удобному. Она щедро вознаградила коридорного, тот в свою очередь с предельной любезностью раскланялся. Царившая вокруг роскошь и любезность доставляли массу наслаждения.

Оставшись одна, она осмотрела комнату. Поблескивала полировкой тяжелая ореховая мебель, обильно украшенная резьбой в соответствии с гецианским пристрастием к витиеватости. Вдоль двух стен — современные высокие окна из больших стеклянных панелей. Толстый бордового цвета ковер был в тон с темно-красными парчовыми портьерами и покрывалом. Темно-красные полотенца, мыло в упаковке, внушительных размеров кувшин для умывания и раковина. Медная плевательница, полированная и предупредительно чистая. Все так привлекательно, дорого и абсолютно безлично.

Лизелл взглянула на свои карманные часы, прислушалась к голосу желудка — и тот и другой источник сообщили ей, что время ужина еще не наступило. Открыв свою сумку, она порылась там и извлекла пухлую папку — продукт усердного труда безымянного бюрократа. Здесь лежал набор карт, в деталях изображающий каждый поворот Великого Эллипса, все необходимые билеты, талоны и жетоны, маршрут следования, список отелей и кемпингов, железных дорог и дилижансов, расписание пароходов, международный справочник больших и маленьких коммерческих транспортных компаний, предлагающий речные катера, плоты, баржи, лошадей, Больших Гусениц, планеры, часмистрио, прыгунов, толкачей, сани, собачьи упряжки, деревянные крылья и много чего еще.

Ее собственный опыт путешественника приучил ее к тому, что любой маршрут — это цепь непредвиденных ситуаций. Однако эта кипа детальной информации чего-нибудь да стоит. Вне всякого сомнения, не раз она осознает, какое сокровище ей досталось.

И вполне вероятно, что уже завтра она это оценит. Маршрут Великого Эллипса начинается с пересечения сравнительно цивилизованных западных стран, а затем уходит на восток, делая петлю через горы на севере, которые простираются до диких земель Бизака и Зуликистана, затем маршрут пролегает через непроходимые леса Орекса и далее до экзотической страны Авескии. По прошествии недель один из этих негнущихся листов или какая-нибудь из этих карт, аккуратно собранных министерством, даст ей понять разницу между победой и поражением.

Где-то поблизости раздался бой часов — время переодеваться к ужину. Выбор платья оказался предельно прост, поскольку она взяла только одно платье, более или менее подходящее для таких мероприятий — очень простое, с длинными рукавами, из плотного шелкового твида, немнущееся, устойчивое к образованию пятен — его можно смело комкать и засовывать в самое узкое место в чемодане, что очень удобно с точки зрения экономии чемоданного пространства. Она облачилась в платье и внимательно изучила свое отражение в зеркале над раковиной.

Степенная — настолько степенная, насколько судья мог бы пожелать, хотя сияние ее рыжих локонов никогда не заслужит благосклонного одобрения его чести. Незамысловатый, скромный вырез горловины взывал об украшении. Вернувшись к сумке, она извлекла одну маленькую безделицу, которой она позволила отяготить ее багаж — серебряное колье и серьги с аквамаринами под цвет ее глаз: милые, но не настолько дорогие, чтобы привлечь внимание воришек. Она надела украшения, и отражение в зеркале засверкало искрами жизни. Его чести это бы не понравилось.

Она спустилась вниз и оказалась в мягко освещенном ресторане отеля; безупречно невозмутимый метрдотель усадил ее за отдельный столик в очень даже неплохом месте. И никаких сомнений или подозрительных колебаний, никаких недоуменно приподнятых бровей, никаких попыток упрятать женщину без сопровождения за какими-нибудь пальмами в кадушках.

Официант принял заказ и удалился, оставив ее ждать. В юности она не рисковала появляться в ресторане, гостинице, кафе или столовой без книжки под мышкой; неважно какой, лишь бы было куда уткнуться носом и спрятать свою болезненную застенчивость. А сегодня, привыкшая к любопытным взглядам посторонних, она легко могла позволить своим глазам беспрепятственно осваивать пространства общественных заведений.

Свободных мест в ресторане почти не осталось, как и в самом отеле. Посетители входили уверенно, многие из них демонстрировали солидное благосостояние, о чем свидетельствовали их хорошо скроенные костюмы и сопровождающие их дамы в претенциозных туалетах и солидных украшениях. Разбросанные по залу клетчатые пиджаки, бриллиантовые булавки в галстуках и серьги в ушах мужчин выдавали присутствие здесь профессиональных спортсменов и поклонников азартных игр. У их спутниц явно определялись две страсти: осветлять волосы и взбивать их в нечто, похожее на копну сена, и к тому же максимально укорачивать свои блестящие платья. Несколько мужчин было одето в форму с офицерскими знаками отличия и еще несколько — в какие-то экзотические хламиды: то ли прибывшие развлечься князьки с востока, то ли просто богатые и эксцентричные повесы. Все оживленно болтали, но говорили приглушенно, на благовоспитанно пониженных тонах. На этом фоне невозможно было не заметить двоих, говоривших в полный голос.

Неприятный, резкий смех сотряс атмосферу ресторана. Лизелл оглянулась, и ей показалось, что в глазах у нее двоится. Через несколько столиков от нее сидела парочка молодых парней, на вид не более восемнадцати-девятнадцати лет. Они были одеты очень дорого и абсолютно одинаково: розовато-лиловые пиджаки с широкими лацканами, жемчужно-серые атласные шейные платки и у каждого в петлице живая фиалка. С очарованием молодости они исключили малейшие детали, которые могли бы разрушить их абсолютную идентичность. Близнецы, и очевидно, очень богатые. Перед ними на столе стояло четыре открытых бутылки шампанского, лучшее шампанское Вонара — «Севанская красавица», его можно было легко узнать по знаменитой золотой шестиугольной этикетке. Двести пятьдесят новых рекков за бутылку, а эти юнцы глушат его как дешевое пиво. Большое плоское блюдо дорогих устриц в голубом соусе занимало центр стола. Близнецы кидались друг в друга кусочками, сопровождая каждый удачный бросок раскатом гомерического хохота.

Идиоты.

Лизелл подали заказанные блюда. Некоторое время она предавалась дегустации консоме Дрив Лисиль, медальонов из оленины, салата из белой свеклы и лорберов, тушеных моллюсков и гецианских хрустящих хлебцев. Но веселье за столом близнецов не утихало, и она не могла удержать свое любопытство: кто же эти резвящиеся полоумные и кто разрешил им путешествовать без няни? Вдруг они окажутся ее соперниками в гонке? В этом ресторане может оказаться масса участников Великого Эллипса. По внешнему виду их не определить. Ее взгляд метнулся по залу только для того, чтобы тут же зацепиться за столик в углу.

За столиком сидели двое мужчин, один примерно ее возраста, второй на четверть века старше. Старший обладал — следовало бы это особо отметить — массивной квадратной челюстью, но она оставила эту деталь без внимания, ибо второй, молодой, был, наверное, самым красивым мужчиной, которого ей доводилось когда-либо видеть. У него было сухощавое благородное лицо с чистыми линиями и красивыми чертами, большие умные глаза, цвет которых сейчас трудно было разглядеть, волосы того чудесного светло-золотистого оттенка, в который женщины любят краситься, но никогда не достигают его искусственным способом. Во всех отношениях замечательное лицо, решила Лизелл, и замечательность эта кроется не столько в красоте черт, сколько в просвечивающей индивидуальности. Есть что-то такое в глазах, в изгибе губ, в общем выражении лица, каким-то образом проступает — что? Душевная чистота? Внутренняя порядочность? Врожденная положительность натуры? Как притягивает взгляд его стать и светло-русая голова! Он, вероятно, тщеславный женский баловень и любимчик, пристрастившийся к бренди, азартным играм и собственному отражению в зеркале. Тут она обратила внимание, что на нем военная форма. Ей трудно было определить его национальность, но лицо заставило ожить и заработать память. Она осознавала, что это красивое лицо не было ей абсолютно незнакомым. Конечно же, лично они не встречались, но где-то совсем недавно она его видела. В газете? Журнале?

Должно быть, он почувствовал ее пристальный взгляд, так как повернулся и посмотрел прямо на нее. Краска смущения залила лицо Лизелл. Цепкий взгляд — явный завоеватель. Ясненько, этот мужчина, вне всякого сомнения, привык к пялящимся на него женщинам. Он, наверное, вообразил себе, что она уже готова в обморок упасть от его красоты, эти красавчики все такие самодовольные…

Он чуть заметно улыбнулся ей, как будто только они двое увидели в зале что-то смешное; в его улыбке было очаровательное обаяние, ничего наигранного, самодовольного; ее неловкость мигом улетучилась, она улыбнулась в ответ и еще секунду-две смотрела ему прямо в глаза, прежде чем оборвать этот бессловесный разговор.

Она заставляла себя не смотреть в ту сторону, пока он и его спутник не расплатились и не встали. В этот момент она решилась бросить украдкой последний взгляд и отметила, что мужчина был довольно высокого роста и широк в плечах, походил на хорошо тренированного атлета. Она увидела еще что-то сверх того. Незнакомец был одет в элегантную форму грейслендского офицера высшего ранга. Он был солдатом Империи, то есть свиньей в человеческом облике. А она-то, глупенькая, погрузилась в наивные мысли о достойном человеке с благородным лицом.

Светловолосый офицер и его старший товарищ — штатский, одетый в безупречный костюм, машинально отметила Лизелл — вышли из ресторана. Оставшиеся посетители, включая шумных близнецов, перестали существовать для Лизелл, она потягивала ежевичный ликер, отдавшись на волю вяло текущих мыслей. Она была противна самой себе. Ее сердце затрепетало как у глупой девчонки только от того, что роскошно-породистая грейслендская свинья ей улыбнулась; в ее возрасте пора иметь побольше ума.

Она допила ликер, оплатила счет, вышла в фойе и купила газету. Некоторое время она потешила себя, катаясь в чудо-лифте вверх-вниз. Когда же новые ощущения потеряли свою остроту, она вернулась в свой номер и принялась за «Тольцго-родрупор» — так, по крайней мере, переводилось название газеты на ее родной язык. Она немного владела гецианским, поэтому прочитала сообщения о Великом Эллипсе и о последних акциях короля Мильцина, заметку о незаконной дуэли в каком-то местном парке, а сверх всего прочего — последние новости о военной компании Грейсленда. Из нее следовало, что император Огрон сконцентрировал свое внимание на маленьком беззащитном княжестве Гарест, которое граничило с Вонаром.

И в настоящий момент императорские войска продвигаются к недавно определенной цели, которая сдается на их милость без особого сопротивления. А что потом?

Лизелл с раздражением отшвырнула газету. Разделась, умылась, надела ночную сорочку и забралась в постель, где углубилась в изучение карт, маршрутов, расписаний — все это оказалось хорошим снотворным. Когда веки начали слипаться, она погасила свет, но уснула не сразу: ее мозг был слишком перевозбужден ожиданием гонок, которые она непременно выиграет, а это произойдет уже…

Завтра.

Она заранее оставила чаевые горничной с просьбой постучать в ее дверь в семь часов утра, но проснулась сама, как только забрезжил рассвет. Конечно же, слишком рано, но сон, несмотря на ее старания, не возвращался, и ей ничего не оставалось, как встать, умыться, надеть свой удобный для путешествий серо-зеленый костюм, непокорную шевелюру закрутить и надежно пришпилить и по-новому уложить сумку.

И, переделав все эти дела, она все равно имела еще уйму свободного времени.

Спустившись в почти пустое фойе, она расплатилась у стойки портье и направилась к только что открывшемуся ресторану. Там она просидела целый час, заглатывая чашку за чашкой кофе с молоком, внимательно рассматривая забредающих посетителей и время от времени поглядывая на часы. Она знала, что ей нужно заказать сытный гецианский завтрак, но ее желудок содрогался от одной только мысли об этом.

Там, за стенами отеля, уже вовсю светило солнце. А здесь казалось, что стрелки часов окаменели: еле-еле они наконец-то передвинулись вперед на два деления и выпустили ее на свободу. Она сама вынесла сумку, пока швейцар вызывал для нее кэб. Она уселась, дала команду ехать, и кэб покатил по знаменитой улице Тольцекаттер.

За окном проплывали вытянувшиеся в бесконечный ряд известные на весь мир магазинчики, витрины которых она при других обстоятельствах непременно бы внимательно рассмотрела, но сегодня она лишь скользнула по ним беглым взглядом, равно как и по остальным достопримечательностям старинного города, которые попадались на пути следования. Наконец кэб въехал на площадь Ирстрейстер, названную так в честь первого свободно избранного мэра Тольца. Помпезного вида здание мэрии возвышалось на восточной стороне площади — сюда-то она и направлялась. Площадь перед мэрией наводняла внушительных размеров празднично возбужденная толпа. Любопытные собрались посмотреть на начало гонок, решила Лизелл. Но это странно, потому что смотреть будет не на что: просто небольшая группа участников выберет свое транспортное средство и ринется по городским улицам к железнодорожному вокзалу. Но даже такое малопримечательное действо возбудило интерес публики.

Кэб подъехал к зданию мэрии настолько близко, насколько позволили толпившиеся люди, и остановился. Неожиданно Лизелл попросила возницу проехать к боковому входу и ждать ее там вместе с багажом, щедро заплатив, чтобы предупредить все возражения. Она вошла в здание, спросила у согнутого в три погибели уборщика, как попасть в отдел регистрации, и, поплутав по коридорам, обменяла у регистратора свою заполненную анкету на удостоверение участника и вдобавок получила выпуклую печать в паспорт, где было указано — Мэрия Тольца, Нижняя Геция, дата и время. Точно такую же печать она получит в тот день, когда преодолеет весь маршрут Великого Эллипса.

Зарегистрировавшись, Лизелл прошла в огромное фойе, которое считалось официальным местом старта гонок, и обнаружила, что там полным-полно народу. С некоторым колебанием она окинула взглядом толпу и заметила особую плотность и давку у отороченного золотой бахромой навеса, установленного перед лестницей, с которой вот-вот должен был спуститься Мильцин IX. Продираясь сквозь толчею, она еще не успела подобраться к группе участников, как толпа сжала ее как в тисках, и в этот момент она услышала свое имя, произнесенное громким голосом. И тут же на нее обрушился град вопросов на вонарском, гецианском и еще каких-то языках, которых она не знала.

Лизелл замерла на месте, сбитая с толку. Вопросы — те, которые она могла понять — не имели какого-либо смысла.

— Что вы думаете по поводу гонок, мисс Дивер?

— Лизелл, вы верите, что у женщины есть шанс на победу?

— Ca'lorphi gi nava re'flonvisse ghia, Mees D'va'r?

— Мисс Дивер, вы консультировались с предсказателем?

Предсказателем?

Ее обступили так плотно, что нельзя было и пошевелиться, шум стоял ужасающий. Не то что отвечать, она думать не могла. В двух шагах от нее кто-то делал набросок ее лица в свой блокнот, и наконец-то Лизелл поняла: журналисты, тьма-тьмущая журналистов царапала заметки для своих изданий. Вне всякого сомнения, они надеются выудить какой-нибудь скандальчик или резкие замечания с ее стороны, но она не собирается им угождать.

— Пожалуйста, позвольте мне пройти, — вежливо попросила Лизелл. Но никто даже не пошевелился.

— Что может стать для вас самым серьезным препятствием на маршруте?

— Foru, Luzelle-ri, sakaito ubi Grand Ellipse-jho, chokuniokyoshin?

— Мисс Дивер, как вы оцениваете…

— Скажите нам, мисс Дивер…

Вопросы захлестывали ее волной, голова пошла кругом.

— Пожалуйста, позвольте мне пройти, — снова повторила Лизелл, и снова ее просьба не возымела действия. Они теснились вокруг нее как гиены, почти прижимаясь, чье-то дыхание как дуновение могилы шевелило ее волосы. Ее злость смешалась со страхом.

— Mees D'va'r…

Поймали в капкан. Она едва сдержалась, чтобы не ударить или не пнуть кого-нибудь.

— Мисс Дивер…

— Ей нужно пройти к остальным участникам, — неожиданно раздался голос, явно принадлежавший вонарцу и до боли знакомый. — Господа, если вы немного посторонитесь…

Она обернулась на голос и не поверила своим глазам: перед ней было лицо, которое никак не должно было здесь оказаться, лицо, которое она удалила из своей жизни несколько лет назад. Неужели у нее от волнения начались видения…

— Гирайз? — ее голос сорвался на слабый идиотский писк, ей стало неприятно от этого, неожиданность встречи лишила ее способности здраво мыслить. — Мне это снится?

— Почту за честь быть героем вашего сна, мисс Дивер, — ответил Гирайз в'Ализанте.

— Тогда это кошмарный сон, — мгновенно парировала Лизелл.

— Что я вижу — все то же доброжелательное расположение и изысканные манеры, которые я так хорошо помню. Вы ни чуть не изменились, Лизелл.

— А вы изменились, — разозлилась Лизелл. — Постарели. — В каком-то смысле это было правдой. На его лицо — излишне удлиненное, излишне худощавое, излишне интеллектуальное, с глубоко посаженными карими глазами, замечающими каждую мелочь, со следами неизменной усталости — легла тень более глубокой усталости. Волосы цвета натурального кофе были все так же густы и взъерошены, но несколько серебряных нитей поблескивали на висках. В конце концов, он на десять лет ее старше. Все закономерно, он не набрал и грамма веса, остался элегантным и подтянутым, как танцовщик. «Дохляк, — подумала она про себя. — Невзрачный дохляк ».

— Дайте дорогу, господа, — повелительно произнес Гирайз. О, она хорошо запомнила эту его подчеркнуто аристократическую интонацию, которая тут же вызвала подобострастное уважение толпы. Он принял это уважение как должное, в духе не терпящих возражений бывших Благородных.

Путь освободился, Гирайз предложил ей свою руку, и Лизелл с неохотой вынуждена была ее принять. Она не хотела принимать его помощь или быть ему чем-то обязанной. Но откажись она от его протекции — и можно вообще не попасть к стартовым воротам Великого Эллипса, не говоря уже о финише. Журналисты продолжали трещать без умолку, но уже на терпимом расстоянии. Гирайз вел ее вперед, его неожиданная близость вынуждала сказать хоть что-то.

— Каким ветром тебя занесло сюда? — спросила она. — Приехал посмотреть на начало гонок? Ты сделал ставку?

— Я участник, как и ты, — ответил он, и когда ее брови подпрыгнули от удивления, он добавил: — Я не шучу.

— А Бельферо? — спросила она, сохраняя скептическую интонацию. Вопреки революции, семья в'Ализанте продолжала владеть своим родовым замком, и нынешний хозяин служил родовому гнезду с преданностью идеального сеньора, как он это себе представлял. Совсем не легко можно было выманить Гирайза в'Ализанте из его любимого Бельферо, тем более на такой длительный срок, каким представлялся Великий Эллипс.

— Он в надежных руках моего Глимонта, — ответил Гирайз.

Глимонт? Она помнила его управляющего, но от этого ее удивление только усилилось и подтолкнуло к новому вопросу.

— Так в чем же все-таки дело?

— Да так, прихоть, — ответ поверг ее в полное недоумение. — Гонки обещают определенную новизну ощущений.

— С каких это пор…

— Смотри, здесь все зарегистрированные участники, — перебил он ее. — Тебе не хочется повнимательнее рассмотреть своих соперников?

Ей хотелось.

Под алым балдахином, огражденные бархатной лентой, стояли участники Великого Эллипса. Их было не более дюжины, включая ее и Гирайза, меньше чем она ожидала, принимая во внимание престижность мероприятия и размеры приза, но по количеству участников вполне понятно было, сколько людей в мире реально обладают временем, свободой и капиталами — всем необходимым, чтобы принять предложение короля Мильцина.

Лица ее конкурентов замечательно отличались по возрасту, типажу и отраженным на них эмоциям. Вопреки ее ожиданиям, здесь оказалась еще одна женщина, и Лизелл внимательно ее рассмотрела. Присутствие здесь двух шумных близнецов из ресторана отеля «Слава короля» ее не удивило и не обрадовало. Сегодня оба явились одетыми в одинаковые спортивные пиджаки в клетку и такие же брюки, в петлицах на сей раз — красные розы. Удручающих следов избыточного потребления шампанского на их лицах не прослеживалось. За спинами близнецов на полголовы возвышался поразивший вчера ее воображение светловолосый офицер.

У нее не было даже секунды остановить на нем взгляд: журналисты вновь окружили, а один настойчиво дергал ее за рукав. Заметив это, Гирайз быстренько подтолкнул ее к проходу между бархатными лентами. Здесь у нее проверили удостоверение, прежде чем пропустить под балдахин, подальше от надоедливых писак. С новой диспозиции она увидела, что есть еще один проход, где не было ни одного человека, он вел от бархатных лент через фойе к центральному входу, открытому прямо на площадь Ирстрейстер.

— О, вижу знакомые лица, — послышался сбоку голос Гирайза в'Ализанте. — Вот эти двое близнецов — Стециан и Трефиан Фестинетти, они из Траворна, им по восемнадцать, и они падки до всякого рода развлечений. До неприличия богаты.

В скором будущем они наследуют состояние, сделанное на огромных медных рудниках, которое они тут же с рвением начнут проматывать. Однако размеры состояния Фестинетти таковы, что у мальчиков даже с их прытью уйдут годы на то, чтобы довести себя до нищеты.

Лизелл посмотрела на него удивленно. Ее поразила не его осведомленность — предварительная накачка информацией перед важным предприятием совершенно в духе этого человека, — а то, что он делится своими знаниями с ней. Во всяком случае, они расставались не друзьями. Ей до сих пор царапают память его ужасные слова:

— …Несерьезная, незрелая, упрямая, плаксивая, несдержанная, нетерпеливая, злоязыкая маленькая девятнадцатилетняя СТРОПТИВИЦА.

На что она ответила достойно:

— Самонадеянный, властный, недалекий, косный, реакционный, самодовольный, самовлюбленный, претенциозный старый БОЛВАН.

Нет, это было не счастливое расставание, и ни о каком примирении она себе и думать не позволяла…

С чего это он вдруг изливает на нее свет своих знаний? Позер! Демонстрирует свое превосходство! А может быть…

— Посмотри туда, — продолжал Гирайз.

Она проследила глазами и увидела невысокого, плотного, хорошо выбритого господина умопомрачительной наружности. Не было ничего выдающегося в его квадратном лице и широкой груди, такое встречается на каждом углу, но просторные, ниспадающие одеяния, туфли на высоких каблуках и огромное количество украшений из жемчуга выдавали в нем выходца из Ланти Умы.

— Это Поб Джил Лиджилл, — чуть слышно сообщил ей Гирайз. — Очень преуспевающий торговец. Он поднялся так высоко, как простому смертному и не снилось, и сейчас стремится занять новую ступень социальной лестницы, победив в престижном состязании.

— Ему следует поискать другое престижное состязание.

— А теперь посмотри туда, — Гирайз указал в противоположную сторону, и ее глазам предстал невысокий, стройный, хорошо сложенный джентльмен, на вид лет тридцати пяти, но сохранивший юношеские повадки. — Это Меск Заван, биржевой спекулянт из Аэннорве. Согласись, у него вид человека, оседлавшего колесо фортуны. На данный момент весьма стеснен в средствах. Если победит в Великом Эллипсе, его финансовые дела расцветут, в противном случае — долговая тюрьма.

— Тюрьма? — изумилась Лизелл. Хорошо одетый Меск Заван едва ли походил на кандидата в тюремные казематы. Он что — не может просто развязаться с биржей и…

— Видишь вон ту… — жест Гирайза определил новое направление, — женщину…

— Лохматую, с внушительным оскалом желтых зубов?

— А разве здесь есть другие женщины?

Любезен как всегда.

— Эта женщина представляет особый интерес, — заключил Гирайз. — Ее имя — Шетт Уразоул, она — зарская изобретательница.

— Правда? А что она изобрела?

— Какое-то новое средство передвижения, она назвала его «Gorashiu qu'Osk Zenayashka».

— Как? Повтори, пожалуйста, только не так быстро.

— Это переводится как «чудесная самодвижущаяся коляска».

— И она оправдывает свое название?

— Скоро увидим. Мадам Уразоул намерена продемонстрировать свое изобретение в погоне за призом Великого Эллипса.

— У нее ничего не выйдет. Потому, видишь ли, что победителем Великого Эллипса буду я.

— Какое решительное признание. Звучит устрашающе.

— Не торопись смеяться. Ты не веришь, что я могу выиграть? Подожди немного.

— Ожидание — последний пункт в моих планах. Запомни, я такой же участник, как и ты, и я не из числа любителей поражений.

— Поражений никто не любит. Но на этот раз твое самолюбие вынуждено будет принять его:

— Мисс Дивер, не хотите ли взять свои слова обратно?

— Господин в'Ализанте, слово не воробей, попробуйте, поймайте его. Но оставим это, лучше давайте вернемся к вашей весьма познавательной лекции. Я не хочу лишать вас удовольствия победно демонстрировать ваши знания, поэтому, пожалуйста, расскажи мне, кто вон тот мужчина.

Лизелл незаметно указала на интересующего ее субъекта.

— Чернобородый богатырь? Это — Бав Чарный, один из величайших чемпионов Королевских ледовых игр, которых когда-либо рождала земля Разауля. В свое время ему не было равных. Но возраст и перенесенные травмы постепенно свели его могущество на нет, лет десять назад Чарный ушел из большого спорта. Возможно, он приехал в Тольц в поисках своей былой славы.

— А что скажешь вон о том светловолосом грейслендском офицере?

— О, а это еще один интереснейший экземплярчик. Это не кто-нибудь, а сам главнокомандующий Каслер Сторнзоф в полном великолепии.

— Да ты что? — от удивления глаза Лизелл округлились. И это был не простой женский интерес, не простое благоговение или восхищение — на этот раз она действительно была поражена. Каслер Сторнзоф был настоящий герой, гений ведения войны, образец доблести и безупречной чести, ему пели дифирамбы даже его враги. А соотечественники возвели его на пьедестал, их поклонение накалялось его многочисленными изображениями и газетными статьями, которые неустанно прославляли подвиги златоглавого сына Грейсленда. Теперь стало ясно, почему вчера вечером его лицо так приковало ее взгляд и показалось знакомым. Она не один раз видела его фотографии в иллюстрированных журналах, даже пресса Вонара не могла обойти вниманием главнокомандующего Каслера Сторнзофа. — Что он здесь делает? То есть я хотела сказать, он же офицер Императорской армии, а везде развернуты военные действия. Разве он не должен быть на гарестском фронте или где-нибудь еще?

— Насколько мне известно, сам Огрон рекомендовал, точнее, приказал своему солдату принять участие в этих гонках. Цель проста: показать себя публике и снискать славу великому Грейсленду, ну или что-то в этом роде. Вполне вероятно, что император желает извлечь определенную выгоду из огромной популярности своего идола.

— Согласись, он очень симпатичный , — наивно воскликнула Лизелл.

— Конечно, если ты обожаешь классического стиля статуи.

— Мне показалось, или у тебя действительно к нему личная неприязнь?

— Я его совсем не знаю, просто я не люблю грейслендцев.

— В таком случае…

Неожиданно грянул духовой оркестр, и в его реве потонул голос Лизелл. Она повернулась в сторону музыкантов, которых до сего момента не замечала. Они стояли у самой лестницы и выдували первые такты гецианского национального гимна. Толпа в фойе замолчала. Два десятка рук в патриотическом порыве прижалось к гецианским сердцам. Головы иностранцев склонились в знак уважения. Гимн отзвучал, и глаза присутствующих устремились к центру лестницы, где стоял король Мильцин IX, окруженный свитой.

Лизелл сверлила короля взглядом с неистовым научным интересом. В облике Мильцина IX не было ничего отталкивающего. Лицо светится благодушием, свисающие вниз как у моржа седеющие усы тщательно подстрижены, многочисленные медали и ордена выстроились в строгую линию по всей ширине его груди. Неожиданно в голове пронеслась мысль, что выпуклые глаза короля делают его похожим на гигантскую жабу. Мысль насмешила ее, и, продолжая развлекаться, она своим воображением раскрасила его лицо зеленой краской, надула туловище и приделала жабьи лапки.

Мильцин начал речь в страстном воодушевлении и с высокой ноты, усердно при этом жестикулируя:

— Дорогие друзья, сегодня утром мы стали свидетелями начала соревнования, которое является не просто спортивным мероприятием. Это гонки за собственной судьбой, я скажу больше, за национальной славой…

Совершенно верно. Искусный Огонь и безопасность Вонара, независимость и свобода для Лизелл Дивер — такова награда победителю, стоящая награда, всем наградам награда, но возможно, это никогда не приходило в голову Безумному Мильцину. О чем он там стрекочет? Только сейчас Лизелл заметила, что король Нижней Геции говорит на отличном вонарском. Ничего удивительного. Все его слушатели — полиглоты, и на фоне многообразия языков вонарский был языком дипломатии, языком, понятным для каждого цивилизованного человека. Хотя вождь бомирского племени Дитал, может быть, и не согласился бы с такой оценкой.

Мильцин IX все еще произносил свою речь:

— Ключ к будущему лежит в матримониальном слиянии магии и науки, которое сегодня выражено в виде земных терминов — транспорт и коммуникация.

Неужели он думает, что это кому-то интересно?

Речь короля, усыпанная радужными бессмысленностями, казалось, никогда не кончится. Лизелл огляделась вокруг, выискивая, разделяет ли кто-нибудь ее нетерпение. На окружающих ее лицах она не смогла прочесть ничего. Стоящий рядом Гирайз в'Ализанте слушал с привычным выражением уважительного интереса. Это выражение могло ввести в заблуждение любого, кто плохо знал его. На расстоянии нескольких футов гигант Бав Чарный слушал речь короля со спокойствием и безучастностью монолита. Близнецы Фестинетти шептались, гримасничали и хихикали. Один из них, поймав на себе ее взгляд, ухмыльнулся и послал ей воздушный поцелуй. Дурак. Она перевела взгляд на Безумного Мильцина, чей словесный поток наконец-то иссякал.

— …Вперед, друзья мои, и удивим весь мир! — завершил свою речь король, и Лизелл почувствовала, как дыхание участилось, а желудок сжался. Кто-то из свиты протянул королю алую подушечку, на которой лежал богато украшенный пистолет. Мильцин взял оружие и поднял его вверх:

— На глазах у всего Тольца Великий Эллипс начался!

Он нажал курок, и раздался, надо полагать, холостой выстрел. В это же самое мгновение ограждающие бархатные ленты опали, и толпа, собравшаяся в фойе, готова была взорваться. И она взорвалась оглушительным криком. Гром всеобщего возбуждения слился с выстрелом пистолета, и волна людей ринулась вперед, переворачивая легкие ограждения центрального входа. Как только участники устремились к выходу, ненадежный проход исчез. Через секунду дверной проем был наглухо забит участниками, журналистами, любителями азартных игр и обычными зеваками, борющимися ожесточенно и безуспешно за возможность прорваться через пробку из толкающихся тел.

Первую секунду Лизелл наблюдала за происходящим. Она не могла найти Гирайза в'Ализанте, он уже растворился в этой кипящей человеческой массе. К счастью, ей самой не нужно было бросаться в этот котел. Спасибо интуиции, надоумившей ее оставить кэб с торца здания, она вышла из фойе через заднюю дверь и помчалась по довольно пустым коридорам тем же самым путем, каким и попала сюда. Попадавшиеся на пути люди глазели на нее с нескрываемым любопытством, но никто не препятствовал ее бегу. Через несколько минут она уже выскочила навстречу утреннему солнцу и обнаружила, что она — не единственный участник, избежавший давки в парадном входе мэрии.

Кэб ждал ее там, где она его и оставила, и она про себя поблагодарила возницу. За ее кэбом стоял экипаж, вместительный и изящный, запряженный парой быстрых вороных. В окне она мельком увидела строгий профиль, показавшийся ей знакомым, но ей некогда было раздумывать на этот счет, поскольку все ее внимание сосредоточилось на третьем экипаже, стоявшем здесь: такого ей еще не доводилось видеть.

Этот необычный экипаж был длинный, низко посаженный, серебряного цвета и на восьми блестящих колесах. Сзади он представлял собой узел, сплетенный из труб и трубочек разных размеров, проволочных спиралей, проводов, шестеренок, лопастей, стеклянных лампочек, в то время как спереди он был конусообразный, без каких-либо выступающих деталей. Что-то похожее на треугольный парус поднималось над крышей.

И никаких лошадей. Лодка, что ли, какая-то? На колесах? Безрельсовый локомотив? Пока она так раздумывала, сухопарая фигура величаво прошествовала мимо, направляясь прямо к загадочному транспортному средству, и забралась внутрь. Лизелл успела заметить поношенный, неряшливый балахон, спутавшиеся седые волосы и тяжелый подбородок, который она тут же узнала — Шетт Уразоул, зарская изобретательница так называемой чудесной самодвижущейся коляски.

Дверца с шумом захлопнулась, и секунду спустя машина заурчала, подавая признаки жизни. Лизелл вздрогнула и поспешно прижала ладони к ушам. Прохожие завопили и бросились врассыпную искать укрытие, лошади рванулись вперед и заржали. Струя огненных брызг вырвалась из какого-то отверстия сзади, чудесная коляска сорвалась с места и на бешеной скорости понеслась вперед в клубах огня, дыма и пыли. Лизелл проводила взглядом сверкающую зарскую коляску, породившую сомнения: «Неужели гонки проиграны?»

Еще кто-то пронесся мимо Лизелл. Солнце блеснуло в светлых волосах главнокомандующего Каслера Сторнзофа, стрелой несущегося к своему экипажу, запряженному парой вороных красавцев, внутри которого скрывался пассажир. Только сейчас Лизелл его узнала: это был тот пожилой джентльмен, который ужинал вместе с грейслендским героем в ресторане отеля «Слава короля». Главнокомандующий Сторнзоф, минуя ее, бросил сбоку взгляд. Голубые глаза, голубые, как небо. Ей бы хотелось получше рассмотреть его. Но сейчас не время было думать об этом. Лизелл бросилась к своему кэбу.

— На вокзал, — скомандовала она вознице на вонарском, но тут же перешла на гецианский. — Тольцсентральдепортреилвейлаинз!

Экипаж Сторнзофа уже тронулся. Не прошло и пяти минут гонок, а она уже в хвосте.

— Гони, — закричала она и тут же осознала свою глупость. У нее уже был билет на «Илавийский Свисток», который следовал в южном направлении и отправлялся из Тольца не ранее чем через час с четвертью. Рисковать жизнью ради того, чтобы добраться до вокзала на пять минут раньше, просто абсурдно. Однако возница расслышал только «гони», и кэб угрожающе загромыхал и затрясся на опасной для него скорости. Через какую-нибудь пару метров несколько резких хлопков, похожих на взрыв петарды, сотрясли утренний покой. Лошадь захрапела и испуганно бросилась в сторону. Возница, неистово ругаясь, принялся усердно работать кнутом.

Лизелл высунулась из окна и вытянула шею, чтобы заглянуть за угол здания. Она увидела громадные клубы густого черного дыма, поднимавшиеся над площадью Ирстрейстер, и услышала приглушенные панические крики толпы. Пока она за этим наблюдала, последовала новая серия резких хлопков, и дым стал еще гуще и чернее. Задыхающиеся, покрытые копотью граждане, спотыкаясь, бежали с площади, а черный дым стелился, извиваясь, за ними следом.

— Кто-то пострадал? — выкрикнула Лизелл, но не получила ответа, а кэб уже уносил ее прочь на бешеной скорости, как она и приказала.

Гирайз. А вдруг он там, в этом дымном хаосе, неужели пострадал он? Будем надеяться, что с ним все в порядке. Господин в'Ализанте, этот сверхчеловек, лучше, нежели кто-либо другой, может о себе позаботиться. Скорее всего, на площади взорвалась не бомба, а обычная дымовая шашка, от нее не столько вреда, сколько переполоху. В любом случае ей нет никакого дела до Гирайза в'Ализанте. Равно как и ему до нее. Пусть хорошо прокашляется, и все с ним будет в порядке.

Она не может себе позволить думать о нем, когда есть куда более важные темы для размышлений. Взрывы, дым, шум, крики, смятение. Что или кто был тому причиной? Этого она не знала, но одно было понятно. Происшествие на площади Ирстрейстер задержало большую часть участников Великого Эллипса и сыграло на руку тем, кто покинул здание мэрии через заднюю дверь.

III

Когда она приехала на вокзал, времени было еще с лихвой. «Илавийский Свисток» отправился точно по расписанию. Лизелл отдала свой билет кондуктору и со вздохом облегчения опустилась в кресло. Заняться было нечем, кроме как смотреть на милые гецианские пейзажи, проплывающие за окном. Она больше не позволит себе волноваться из-за Гирайза.

Какое потрясение — просто шок — столкнуться с ним в Тольце, ее нервы все еще дрожали как натянутые струны. Ну уж нет, такого волнения она больше не допустит. Вместе с остальными участниками Великого Эллипса, которые застряли на площади Ирстрейстер, он опоздал на «Илавийский Свисток». Следующего поезда в южном направлении ему теперь придется ждать, по меньшей мере, пару часов, и он не успеет на судно до Илавийского побережья. До конца гонок ей не удастся с ним встретиться, потому что она уже обогнала его намного, а у него нет волшебной палочки, чтобы сократить это расстояние.

Она решительно развернула газету, купленную на вокзале, и на какое-то время ей удалось сосредоточиться. Она не обнаружила ни одной строчки о дымовых шашках перед зданием мэрии — ну конечно, газетная шумиха начнется только в следующем номере. Почти вся первая страница была посвящена Великому Эллипсу, несколько раз упоминалось ее имя. Очень много говорилось о войне. Стремительные грейслендцы уже покорили Гарест. Много было статей, освещающих местные события, совершенно неинтересные для иностранцев, но Лизелл заставила себя прочитать их все, с трудом продираясь сквозь хитросплетения гецианского синтаксиса, на это занятие ушло несколько часов.

«Илавийский Свисток», пыхтя, тащился на юг, иногда останавливаясь в каком-нибудь небольшом городишке. Время тянулось медленно до тех пор, пока ближе к вечеру в Плошто в вагон не вошли два провинциала, одетые в свои жестко накрахмаленные парадные одежды, и не уселись через проход напротив Лизелл. Их разговор тут же привлек ее внимание: они говорили о каком-то невероятном событии, подобных которому отродясь не случалось в их городе. Несколько часов назад диковинный агрегат пронесся через самый центр Плошто со скоростью молнии. Слов нет описать, какая то была странная машина, и управляет ею такая же странная женщина. Машина сама по себе едет как локомотив, но это не локомотив, это вообще ни на что на свете не похоже. Изрыгая черный дым и адский огонь, агрегат, урча, въехал на рыночную площадь около полудня, распугал домашнюю птицу, чуть не врезавшись в стену, едва не опрокинул дряхлого Дидеркинта, который вышел подышать воздухом, и тут же умчался, подняв столб пыли. Можно было бы подумать, что это сверхъестественное видение или галлюцинация, если бы не случилось на площади так много народу, чтоб засвидетельствовать реальность происходящего.

Они говорили с сильным акцентом, и не все можно было разобрать, но Лизелл уловила главное: Шетт Уразоул и ее чудесная самодвижущаяся коляска с каждым часом уходила вперед все дальше и дальше. Остается только надеяться, что где-нибудь эта чудо-коляска сломается, а лучше, если она врежется в дерево.

Если этого не случится, изобретательница точно выиграет гонки.

Она нервно забарабанила пальцами по ручке кресла и тут же взяла себя в руки. Нет оснований для беспокойства.

Внимание Лизелл бродило между гецианской газетой, пейзажами за окном, пассажирами, входящими и выходящими на каждой остановке. Время шло, солнце уже село, и за окном ничего не было видно. В восемь часов она отправилась в вагон-ресторан и нашла, что там уютно и выбор приличный. Не успела она войти, как ее взгляд наткнулся на главнокомандующего Каслера Сторнзофа, сидевшего напротив своего неизменного седовласого с квадратной челюстью компаньона. В тот же момент и Сторнзоф ее увидел. Их глаза встретились, и очень долго у нее не хватало сил отвести свои в сторону.

Идиотка. Она ведет себя как дура. Можно себе представить, что бы сказал Судья. Оторвав свои глаза от его лица, она заставила себя сесть спиной к Сторнзофу и тем самым лишила себя соблазна пялиться на него. Так она думала, пока не взяла в руки ложку, в блестящей поверхности которой отражался весь вагон-ресторан и в уменьшенном виде светловолосая голова мужчины.

Она сделала заказ, и суп ей принесли так быстро, что она вынуждена была использовать свое случайное зеркало по его прямому назначению. Сторнзоф и его спутник покинули ресторан до того, как она закончила ужин. Почти вслед за ними она отправилась в вагон, но скоро перебралась в свое спальное купе.

Спала она крепко и проснулась рано. Около восьми утра «Илавийский Свисток» подъехал к берросской границе, пыхтя и пуская клубы дыма, остановился, и началась проверка паспортов. Лизелл заполучила очередной штамп. Таможенники завершили свою работу и удалились, поезд покинул Нижнюю Гецию и въехал в крошечное графство Беррос.

Лизелл с удовлетворением рассматривала таможенный штамп. Вот он — материальный знак прогресса, так много значащий теперь в ее жизни! Каждый такой штамп — свидетельство успешного преодоления ею очередного этапа Великого Эллипса. Ее удовлетворение умерло, не успев расцвести пышным цветом, когда поезд сделал остановку в берросской столице Гизигар. Стоял он долго — сорок пять минут; за это время она успела купить на вокзале свежую газету, книги, кроссворды, лимонные леденцы. Газета была на гецианском, государственном языке графства, первая страница возвещала о чрезвычайном событии, произошедшем вчера вечером, — как комета пронеслась через Гизигар в своей чудесной самодвижущейся коляске оригинальная зарская изобретательница и участница Великого Эллипса Шетт Уразоул…

Лизелл со злостью отшвырнула газету. К обеду ее разочарование еще больше усилилось, когда она дотащилась до вагона-ресторана и не обнаружила там златоголового главнокомандующего Сторнзофа. Она пришла слишком рано или слишком поздно? Она ела как можно медленнее, тянула время над неизвестно какой по счету чашкой чая, но он так и не появился. В конце концов она оставила вахту и вернулась в свой вагон, раздраженная собственной глупостью.

«Илавийскому Свистку» потребовалось всего лишь несколько часов, чтобы проехать весь маленький Беррос и пересечь границу Динсайфиса, первого из Средних Графств. В ее паспорте появился новый штамп, на этот раз украшенный круглым орнаментом, символизирующим Вечный Огонь Грейслендской империи. На маршруте Великого Эллипса это было первое государство, признавшее над собой власть Грейсленда. Дотошное изучение ее документов, неприятно тщательный досмотр ее личных вещей показали ей, что ее вонарский паспорт выглядит весьма подозрительно в пределах Империи, но, тем не менее, никто не задержал ее.

И поезд покатил, посвистывая, на юго-восток мимо городков Динсайфиса с их возвышающимися мельницами и эмблемой Вечного Огня, виднеющейся повсюду на железнодорожных платформах и эстакадах, на привокзальных складах и на фуражках грейслендских солдат, которые встречались все чаще и чаще. На этих завоеванных землях поведение грейслендцев отличалось особой надменностью, но Лизелл не довелось это заметить, пока «Илавийский Свисток» не сделал часовую остановку в Глоше, и она не сделала ошибку, отважившись выйти из поезда.

Дойдя до края платформы, она остановилась и вдохнула весенний воздух, испорченный запахом дыма и гари. С занятой позиции она мало что могла увидеть, лишь ничем не примечательное здание вокзала, тенистую рощицу за ним, пологие холмы, невзрачные деревянные домишки, магазины с вывесками — не было в Глоше ничего интересного или живописного. Она опустила глаза на рельсы, бегущие, виляя между холмами, на юго-восток, к Илавии, к побережью Тихого Моря, к большому портовому городу Илу с его грузовыми и пассажирскими пароходами, один из которых понесет ее по водному отрезку Великого Эллипса к большому острову Далион.

Спасибо заботам Министерства иностранных дел, ей уже был забронирован билет на пароход «Выносливый». По расписанию «Выносливый» должен был выйти из Ила завтра рано утром, казалось, по времени все было безупречно. Если исключить что-то непредвиденное, «Илавийский Свисток» прибудет в Ил около полуночи. Номер в гостинице «Затонувший фрегат» для нее забронирован, и несколько часов сна гарантированы. Пока все идет хорошо, если бы так не портила кровь эта чрезмерно и ужасно одаренная зарская изобретательница.

Лизелл вновь устремила взгляд на юго-восток, как будто усилием воли она хотела увидеть там несущуюся к побережью чудесную самодвижущуюся коляску, увидеть ее и обогнать, но Шетт Уразоул оставалась невидимой и недосягаемой.

Мечтания Лизелл оборвали нависшая над ней сзади тень, скрип досок платформы и повелительный голос:

— Пошли с нами.

Говорили по-грейслендски, на том языке, который она не очень хорошо понимала. Удивленная, она оглянулась и увидела двух солдат: обычные новобранцы в серой имперской униформе. Один — низкорослый, тощий, с бледной крысиной мордочкой и темными волосами. Второй — высокий, плотный, светловолосый, с ничего не выражающим лицом — классический типаж грейслендца.

По выражению ее лица им показалось, что она их не поняла, и высокий отчетливо повторил:

— Пошли давай.

— Прогуляемся, — добавил «бледная крыса». Он сделал широкий жест рукой в сторону тенистой рощицы за зданием вокзала.

Лизелл удивленно подняла брови. Путешествуя в одиночку, она часто сталкивалась с такого рода чрезмерной любезностью молодых солдат и знала, как себя вести.

— Нет, спасибо, я не могу, — ответила она твердо на ломаном грейслендском, — мне пора возвращаться в вагон. — Она сделала шаг по направлению к «Илавийскому Свистку», но вынуждена была остановиться, так как большая рука схватила ее чуть ниже локтя.

— Пошли, — скомандовал высокий, и она заметила, что у него почти не было рта, лишь какой-то крошечный разрез, едва заметный на большой плоскости белого лица.

— Руку — убери руку! — крикнула она, плохо выговаривая грейслендские слова. Незнакомые мужчины редко осмеливались прикасаться к ней, но когда это случалось, требовались серьезные меры. — Убери руки, иначе будут неприятности! Я иду в вагон! — Суровое выражение лица и резкий тон должны были привести их в чувства, но грейслендские солдаты оказались восхитительно непонятливы.

— Пасть закрой, сука, — урезонил коротышка. Лизелл хватило языковых познаний, чтобы понять употребленную им лексику, и глаза ее округлились. — Шевели ногами.

— Убирайтесь! Я позову начальника вокзала! — в ответ на ее угрозу солдаты заржали, первый укол страха пронзил ее. Ну, нет, белый день, рядом поезд, на платформе полно людей. Что плохого с ней может случиться здесь?!

— Давай, пошли.

Они взяли ее за руки с обеих сторон и быстро поволокли по платформе. Что с ней будет, она понимала, но не могла в это поверить. Они что — тупые или совсем спятили? Они что — думают, что это сойдет им с рук?

Она набрала полные легкие весеннего воздуха, смешанного с гарью, и закричала. Крик получился пронзительно громкий, она надеялась, что он подействует на насильников, но они словно оглохли. Ее глаза забегали по платформе, бросаясь от одного незнакомого лица к другому, и все, с кем она сталкивалась взглядом, отводили глаза в сторону. Тут она поняла, что все эти люди, как местные жители, так и проезжие, боятся грейслендских солдат. Может быть, они ей и сочувствуют, но вряд ли бросятся на помощь. Тут ее охватил настоящий ужас, но она все еще не хотела верить в реальность происходящего. Ведь она же в Динсайфисе, в центре цивилизации, к тому же она не субъект империи и не гражданин покоренной ими страны.

— Я из Вонара! — снова закричала Лизелл. — Слышите? Из Вонара!

— Да, и там все бабы — шлюхи, — сообщил «бледная крыса».

Она попыталась ударить его ногой, но запуталась в своей длинной юбке. Не удалось вырвать и руку. Откинувшись назад, она тормозила ногами по платформе, но и это не помогло. Десятки глаз следили за ее безуспешными попытками вырваться, но никто не пришел на помощь.

Невероятно. Ей казалось, что это — дурной сон, она потеряла способность соображать, но инстинкт подсказывал ей, что нужно притвориться. Вздохнув, она сдалась на волю победителей. Колени ее подломились, тело, обмякнув, повисло на державших ее руках.

Номер не прошел.

— А ну шагай, — приказал ей безротый крепыш, — слышь, ты.

— Может, ты прям здесь хочешь? — подхватил «бледная крыса».

— Спину выпрями, — снова скомандовал крепыш.

Если она выпутается живой, больше никогда не отправится в путешествие без заряженного пистолета. Тем временем, не обращая внимания на ее притворный обморок, они тащили ее безвольное тело к ведущим вниз ступенькам. Подняв голову, она повернулась и вцепилась зубами в грейслендца, державшего ее за правую руку. «Бледная крыса» завизжал и отпустил ее. Почувствовав себя наполовину свободной, Лизелл тут же встала на ноги и, размахнувшись, кулаком заехала по безротому лицу крепыша. Но плохо рассчитанный удар едва задел его по щеке, он выругался и сжал кулак, чтобы нанести ответный удар.

— Стоять, — приказ, отданный по-грейслендски, спокойно и властно, возымел мгновенное действие.

К удивлению Лизелл, оба ее врага покорно застыли. Через плечо она посмотрела назад и увидела главнокомандующего Сторнзофа вместе с его спутником.

— Отпустите ее, — приказал Сторнзоф.

Крепыш тут же повиновался, и Лизелл немедленно отступила он него в сторону. Она была в шоке, сердце ее колотилось.

— Вы оба позорите форму, которую носите, — ровным голосом продолжал Сторнзоф.

— Главнокомандующий, но мы только… — попытался вставить слово «бледная крыса».

— Я разрешил вам говорить?

— Нет, главнокомандующий.

— Тогда молчите. Дисциплина отсутствует, идете на поводу у своих животных инстинктов. У вас нет права называть себя солдатами Империи. — Он не повышал голоса, но его подчиненные заметно сникли. — Назовите свои имена.

Оба провинившихся нехотя подчинились.

— Доложите о происшедшем вашему сержанту и попросите о соответствующем наказании. Свободны.

Две фигуры в сером отдали честь и удалились. Главнокомандующий Сторнзоф, обернувшись, обратился к Лизелл:

— С вами все в порядке, мисс Дивер?

Он знает мое имя. Волна радости тронула сердце.

— Да, только… — до смерти напугана, подумала она, и закончила фразу, — может быть, немного взволнована.

— Неудивительно. Вы подверглись возмутительным оскорблениям, — он говорил на прекрасном вонарском, хотя излишне правильном и с легким грейслендским акцентом, но это лишь придавало очарование. — Вам помощь врача нужна?

— Вовсе нет, спасибо. Я вам действительно очень признательна, главнокомандующий Сторнзоф. Я совсем не знаю, что сказать. Если бы вас здесь не оказалось, я даже думать не хочу, что могло бы случиться.

— Это возмутительно. Я приношу извинения за действия моих соотечественников. — Его спутник пронзил его ледяным взглядом, которого Сторнзоф, казалось, не заметил. — Многие из этих солдат долго находились в полевых условиях и забыли, что они цивилизованные люди.

Именно это они и должны помнить в первую очередь. Но вслух она сказала совсем другое:

— Мне необычайно повезло, что вы напомнили им об этом. Хотя я думаю, что ваше последнее распоряжение нужно рассматривать как простую формальность.

— Формальность?

— Ну, конечно же, эти двое не побегут к своему сержанту с просьбой наказать их, ведь так? Вас здесь не будет, чтобы проследить, как они выполнили ваш приказ, и не приходится сомневаться, что они счастливо забудут о нем.

— Мисс Дивер, — Каслер Сторнзоф чуть заметно улыбнулся, — приказ, полученный непосредственно от вышестоящего офицера, не забывается счастливо грейслендским солдатом. Такое нарушение субординации в военное время считается большим нарушением дисциплины…

— И наказание может быть смертельным, — спутник Сторнзофа впервые подал голос. Голос был низкий, гортанный, с более сильным грейслендским акцентом, чем у главнокомандующего. — Конечно же, их не расстреляют.

А надо бы , подумала Лизелл; страх прошел, но внутреннюю дрожь унять пока не удавалось. Кто эта ходячая глыба изо льда?

— Мисс Дивер, позвольте представить вам — грандлендлорд Торвид Сторнзоф, мой родственник и компаньон в этом путешествии.

— Грандлендлорд, — Лизелл сделала реверанс. По титулу она определила, что родственник главнокомандующего принадлежит к высшему дворянскому сословию. Высокий статус плюс возраст выдвинули его на роль главы большого Дома. Сейчас перед ней стоял один из самых значительных грейслендцев, может быть, даже родственник и близкий друг императора. И все, что ему принадлежало и его окружало, соответствовало его рангу — и импозантный экипаж, и костюм безупречного покроя, и его тронутые сединой волосы, и густые черные брови, и его надменное, бесстрастное лицо, и его изящный монокль, который мог бы смягчить любое другое лицо, но лицу грандлендлорда он, казалось, придавал еще большую ледяную непроницаемость.

На реверанс Лизелл Торвид ответил лишь едва заметным кивком головы.

— Сэр, вы принимаете участие в Великом Эллипсе? — попыталась завязать разговор Лизелл.

Его густые черные брови приподнялись, как будто он был поражен тем, что Лизелл осмелилась задать ему вопрос. Минуту, казалось, он колебался — стоит ли отвечать.

— Нет, я просто путешествую в свое удовольствие, — отвернувшись от нее, он обратился к своему родственнику. — Пойдем, мы достаточно уже потратили времени.

По сравнению с холодной надменностью этого типа высокомерие бывших Благородных вонарцев — просто жалкие нераспустившиеся весенние почки, отметила про себя Лизелл. Его пренебрежительный тон оскорблял, а манера разговаривать была жесткой. Лизелл сразу же невзлюбила его.

— Мисс Дивер, вы позволите нам проводить вас до вагона? — спросил ее Каслер. Сторнзоф.

— Это доставит мне удовольствие, главнокомандующий, — она не могла отказать ему, поэтому согласилась немного потерпеть его неприятного родственника. Тем более она не могла лишить себя удовольствия наблюдать, как в нетерпеливом отвращении застыла квадратная челюсть грандлендлорда Торвида.

Они проводили ее до вагона, она вошла внутрь и, усевшись в кресло, прижалась носом к стеклу, наблюдая, как родственники Сторнзофы пошли по платформе в конец поезда и вскоре потерялись из виду. Лизелл отвернулась от окна и задумчиво насупила брови. Очевидно, что главнокомандующий не был похож на обычного грейслендского офицера. Он действительно казался неуместным на этой заштатной привокзальной платформе, как будто его занесло сюда из каких-то прошлых веков, и в этом современном мире он чувствует себя не вполне уютно.

Что за чушь ей лезет в голову?! Просто этот выдающийся грейслендский главнокомандующий тщательно следит за своим имиджем благородного героя, и он превосходно сыграл свою роль, не надо ей так давать волю своему воображению. Хотя оп явно обладает одним замечательным качеством, и это не просто желание выглядеть привлекательно. Ведь никуда нельзя деть его обходительность, учтивое внимание, старомодную правильность речи. А выражение его потрясающих голубых глаз, самых голубых из тех, что ей приходилось встречать! Такое неопределенное выражение. И ямочка на подбородке.

Поезд дернулся, ожил и застучал колесами прочь от ужасного и опасного Глоша. Она достала из сумки недавно купленный роман и углубилась в «Винный погреб красного зверя», в тайниках и нишах которого она надеялась забыть красивого офицера враждебной страны.

Может быть, она снова встретит его в вагоне-ресторане сегодня вечером?!

Вряд ли вечер оправдает ее надежды.

Прошло несколько часов, солнце село, в вагоне включили свет, мир за окнами стал невидимым, а с «Илавийским Свистком» случилась какая-то неприятность. Лизелл вышла из «Винного погреба красного зверя» и обнаружила, что поезд дышит с присвистом, вздрагивает и останавливается. Дважды «Свисток» терял силы и еле полз, потом снова набирал скорость. На третий раз он уже не смог собрать силы. Нитевидный пульс мотора пропал совсем, и поезд замер.

В вагоне поднялся недоуменный гул. Отложив книгу в сторону, Лизелл пыталась что-нибудь рассмотреть в темноте за окном. Ничего она там не увидела — черным-черно. Ясно было одно: границу они не пересекли и все еще находятся на территории подчиненного Грейсленду Динсайфиса. Она нахмурилась. Что там могло случиться — механическая неисправность, рельсы повреждены или заблудившаяся корова перекрыла путь? Это самое лучшее, что можно предположить — проблему с коровой легче легкого разрешить. Она рассчитывала добраться до гостиницы «Затонувший фрегат» и хорошо выспаться перед тем, как рано утром подняться на борт «Выносливого».

Прошел час. Поезд продолжал стоять неподвижно. Лизелл отправилась в вагон-ресторан, где не нашла Каслера Сторнзофа. Она поужинала, вернулась на свое место и снова углубилась в «Винный погреб красного зверя». Праздно прошел еще один час.

Когда около 22:30 в вагон вошел кондуктор, его забросали вопросами, на которые он отвечал очень неопределенно: «Техническая неисправность в данный момент устраняется». Когда от него потребовали подробностей, он улетучился и больше не появлялся.

Так прошло еще два часа. Время приближалось к полуночи, то есть «Свисток» должен был бы уже подъезжать к Илу. Вместо этого он неподвижно замер где-то в темноте недалеко от границы. Лизелл забарабанила пальцами по ручке кресла. Если бы это было днем, и они остановились бы возле какого-нибудь города, деревни или даже маленькой фермы, она бы наняла экипаж, телегу, осла, все что угодно, с колесами или ногами, лишь бы ее доставили к побережью. Ночью она была как в ловушке, и нечего дергаться по этому поводу. Нечего беспокоиться о Гирайзе в'Ализанте и прочих, преследующих ее по пятам. Не надо думать о Шетт Уразоул, которая несется вперед, с каждой секундой все дальше и дальше. Она снова взяла в руки свой роман и, прочитав один и тот же абзац четыре раза, отбросила книгу в сторону.

Ноги у нее затекли. Ей было худо от долгого сидения и худо от застывшего в неподвижности «Илавийского Свистка». Поднявшись с кресла, она дважды прошлась по проходу, сходила в вагон-ресторан и выпила там чашку чая, обменялась изъявлениями своего негодования со случайными взволнованными попутчиками. И нигде ей не попался Каслер Сторнзоф. Ее огорчение росло, она понимала, что ищет его. Это просто смешно. Она вернулась на свое место.

Было поздно, и она устала, но спальное место было зарезервировано для нее только на одну ночь; предполагалось, что вторую она проведет с комфортом в Иле, в гостинице «Затонувший фрегат». Она спросила у кондуктора — свободных спальных мест не было. Ей не везет: неважно, устала она или нет — она никогда не сможет заснуть сидя.

Она села, веки ее сомкнулись, и она тут же уснула.

Дрожь сотрясла железное тело поезда и разбудила Лизелл. Она открыла глаза, и их ослепил поток яркого солнечного света, льющийся через окно. Прошел не один час, ночь кончилась, в течение этого потерянного времени непонятная неполадка «Илавийского Свистка» сама собой устранилась. Резкий гудок паровоза резанул воздух, и поезд возобновил свой прерванный ход. Лизелл зевнула и взглянула на часы. Сон мгновенно улетучился. Часы показывали семь. Полчаса назад «Выносливый» отплыл к Далиону без нее. Брови сдвинулись: добравшись до Ила, ей нужно будет позаботиться о билете на другой рейс. Какой подарок она сделала своим соперникам!

Без каких-либо происшествий «Илавийский Свисток» доехал до границы и остановился для обычной таможенной проверки. Паспорт Лизелл обогатился еще одним штампом, у таможенника она узнала, что другой поезд, направляющийся в Ил, идет по расписанию и уже ожидает проверки у них за спиной.

Нетрудно догадаться, кто был в этом поезде.

«Свисток» прибыл в Ил около полудня, опоздав на двенадцать часов. С чувством облегчения Лизелл покинула поезд и понеслась по платформе к зданию вокзала; не глядя по сторонам, прошила его насквозь и чуть не расшиблась с разбегу о кэб, запряженный мискином. Она забросила в него свой багаж и приказала вознице гнать в порт. Тот тупо посмотрел на нее, и до нее дошло, что он не понимает по-вонарски. Она попробовала объяснить на гецианском — безуспешно, на ломаном грейслендском — и тут возница понял. Он кивнул, она запрыгнула в кэб, и тот тронулся с места со скоростью, с которой флегматичное животное переставляло ноги.

И бесполезно было просить возницу поторопиться — подстегнуть это лохматомордое чудище о двух хвостах не представлялось возможным. Пока они тащились по улицам Ила, Лизелл смотрела из окна на старинные деревянные постройки, под воздействием воды и соли приобретшие приятный серый оттенок. Постукивание колес по узким, мощеным булыжником улочкам эхом ударялось в безмолвную монотонность зданий, прохладный воздух, насыщенный запахом рыбы, морских водорослей, соленой морской воды и веками человеческой жизни, прожитой на побережье. Чайки с криками кружились прямо над головой Лизелл, но она не слышала их.

Быстрее, быстрее, быстрее, повторяла она про себя.

И ни возница, ни мискин ее не слышали. Слева по ходу движения проплыла гостиница «Затонувший фрегат», бревна ее почернели от времени и смолы. А внутри — мягкая пуховая перина, чистое постельное белье, горячая вода, мыло…

Сегодня она в проигрыше.

Доведенная до бешенства медленной ездой по пахнущим морем улочкам, Лизелл добралась до порта, где рядом с современными пароходами маячили старомодные парусные суденышки, а пристань была облеплена будочками билетных агентств и конторами грузовых маклеров. Это будет ее спасение, если тут хоть кто-нибудь говорит по-вонарски. Выйдя из кэба, Лизелл расплатилась с возницей и сосредоточила свое внимание на билетных агентствах. Три она обежала за секунду, везде говорили по-вонарски и везде ей предоставили одну и ту же информацию. Следующий пассажирский лайнер отправится из Ила в Далион не ранее завтрашнего утра.

С грузовыми маклерами стало чуть веселее. Большой пароход «Карвайз» отправляется в город-государство Ланти Ума буквально через час.

— Мне нужно одно место для пассажира, — потребовала Лизелл.

— Одно место? Не ждите роскоши, это все-таки грузовое судно. Не рассчитывайте и на отдельную каюту. Четыре кровати в отсеке. И кроме вас, ни одной женщины на борту, — маклер не мог сдержать ухмылки. — Может быть, подождете «Келд-Хаам Гнуксию»? Пассажирский лайнер, удобные каюты на корме, хороший повар. Отплывает в Гард Ламис завтра утром. Видите вон там будку с голубыми буквами? Просто подойдите к агенту и скажите, что вам нужна отдельная каюта первого класса, чистая и удобная, на «Келд-Хаам»…

— Нет, мне нужен ближайший.

— Лучше подумайте, дамочка. Тут одна уже ближайший просила. Ну, та хоть свой личный саркофаг при себе имела, есть где скрыться от неловких ситуаций.

— Одна? Саркофаг?

— Да, приехала сегодня на рассвете, перед самым отплытием «Рельского наемника». Настоящее пугало, откуда-то с севера, верьте слову — она, рискуя жизнью, приехала на диковинной огненной коляске. Ей срочно нужно было в Далион, поэтому понятно, что ей и грузовое судно было кстати. Ну а вы-то…

— А я тоже не могу ждать, — Лизелл от нетерпения выбивала чечетку, беспокойство ее неукротимо росло. Шетт Уразоул отплыла сегодня рано утром и сейчас уже на полпути к Ланти Уме. Разнесла бы на кусочки этого ее чудесного самодвижущегося монстра. Честное слово, взорвала бы, если б могла. — Будьте добры, мне в отсеке.

— Вы оплатите все четыре места?

— Да. — За счет Министерства иностранных дел — почему бы и нет.

Деньги из рук Лизелл перекочевали к маклеру в обмен на нелепое полотнище из четырех билетов. Не теряя ни секунды, она поднялась на борт «Карвайза», хоть и чистый, но пугающий своей утилитарностью. Один из матросов довел Лизелл до ее отсека, что на поверку оказалось довольно тесным помещением без окон с низким потолком, в котором едва помещалась пара узких железных двухэтажных коек — и все они принадлежали ей на все время плавания. Она может, если захочет, по очереди спать на всех кроватях, чтобы Министерство не беспокоилось, что она тратит его деньги попусту.

Басистый гудок, вырвавшийся из трубы, и гортанный кашель в машинном отделении вернули ее к реальности — «Карвайз» заволновался перед отплытием. Лизелл огляделась, раздвижные стены ее отсека закрылись, и в них стало тесно одному человеку, не говоря уже о четырех. Засунув сумку под одну из кроватей, она вышла на палубу — и тут же почувствовала всеобщее внимание, направленное на нее. Пусть матросы смотрят, ничего в этом такого нет, они все приличные парни — как те грейслендские солдаты в Глоше, — как бы там ни было, дверь ее отсека закручивается болтами изнутри.

Бодрящий морской ветерок поднял ей настроение. Минуты две погуляв по палубе, она подошла к перилам и стала смотреть вниз, на пристань. Трап еще не убрали, и по нему поднимались опаздывающие пассажиры. У нее перехватило дыхание, когда она их рассмотрела. Глаза отследили пару фигур, которые ни с кем нельзя было спутать. Одетые в одинаковые кремового цвета сюртуки и желтовато-коричневого цвета брюки, близнецы Фестинетти, поднимаясь по трапу, в шутку толкали друг друга локтями. За ними следовали грузчики с необъятной горой чемоданов. За близнецами, как башня, возвышался чернобородый гигант с чемоданом в руке, — Бав Чарный, бывший чемпион Королевских ледовых игр.

Появилось трое ее соперников — значит, и остальные уже здесь. Лизелл медленно выдохнула задержанный в легких воздух, ее раздирали противоречивые чувства: разочарование и радость. Она думала, что оставила Гирайза и остальных в Тольце, но из-за опоздания «Илавийского Свистка» они все снова оказались на стартовой черте.

Трап подняли, «Карвайз» издал прощальный гудок и отправился в путь. Лизелл стояла и смотрела, как тает вдали берег, как серо-голубая морская вода бьется о борт, как провожают их хриплыми криками чайки. Когда все исчезло и осталось одно бескрайнее пространство воды, она вновь начала прогуливаться по палубе. Тут она столкнулась с Бавом Чарным, который при виде нее кивнул с предупредительной вежливостью. Она кивнула в ответ, но останавливаться, чтобы побеседовать, не стала: он отталкивал ее своей суровостью. Та часть его лица, на которую не хватило черной торчащей во все стороны бороды, была красной, в одной из своих огромных ручищ он сжимал серебряную фляжку. Она уловила сильных запах алкоголя, когда он проходил мимо, и четко определила — вуврак.

Пока она шествовала к носу корабля, глаза внимательно оглядывали палубу в бессознательном поиске интересующего ее объекта — сухопарой стройной фигуры с темными волосами и небрежной позой.

Лизелл замерла. Гирайз в'Ализанте стоял у борта и смотрел в даль Тихого Моря, не подозревая о ее присутствии. Похоже, он вышел из дымной свары на площади Ирстрейстер целым и невредимым. Она испытала облегчение, которое тут же сменилось сильной неловкостью. Ничего приятного она сказать ему не могла, но и ссориться не хотелось, так что тема для разговора отсутствовала. Лучше тихо удалиться, пока он ее не заметил.

Но тут Гирайз оглянулся и увидел ее. Улыбка оживила привычное выражение его лица, и он воскликнул:

— А я гадал, встречу ли я тебя здесь.

Поздно спасаться бегством, и ей очень не хотелось, чтобы он заметил ее нерешительность. Он вскинула голову и пошла ему навстречу:

— Извини, не могу ответить комплиментом, как не могу понять твоего интереса к моему местонахождению.

— Да, с годами твое остроумие притупилось. Жаль, — прокомментировал он в свойственном ему ослепительно-снисходительным тоне повелителя всего мира. — Дымовая атака во время старта дала тебе существенное преимущество, которое я на время потерял. Но я догнал тебя раньше, чем ожидал. По этому могу равно наслаждаться и своей победой, и твоим обществом.

— Наслаждайся, пока можешь, — посоветовала Лизелл. Он был как всегда несносен, но ему еще предстоит наглотаться пыли до конца гонок. — У тебя есть время до конца этого плаванья.

— Вы несправедливы к самой себе, мисс Дивер. Я восхищаюсь вами и искренне верю, что вы будете идти со мной в ногу гораздо дольше, чем думаете.

— Я всегда знала, что вы одарены непревзойденным чувством юмора, но сейчас вы опускаетесь до фарса. Вероятно, это возрастное.

— Маленькая капризуля Лизелл, ты все такая же забавная.

— То же самое можно сказать и о тебе, думаю, мы сможем развеять скуку не одного такого путешествия, поскольку… — ей вдруг стало очень грустно, но она продолжала напряженно в заданном тоне, — прошло так много времени, а вы не утратили способность удовлетворять мое любопытство.

— Я затем и живу, чтобы удовлетворять ваше любопытство, будьте добры, мисс Дивер, задавайте вопрос, на который вы жаждете получить ответ.

— У прямолинейности есть свои преимущества. Расскажите мне, что случилось на площади Ирстрейстер.

— А-а… — улыбка сошла с лица Гирайза. — Прогремело несколько небольших взрывов в разных местах, и повалил дым. Насколько мне известно, никто не обгорел, никого не разорвало на части и не пришибло летящими осколками. Хотя случилась большая паника, людей охватил ужас, все вопили, безрассудно метались. Мне пришлось, спотыкаясь, чуть ли не на ощупь выбираться с площади. Я, как видишь, выбрался живым. А многим, наполовину ослепшим, наполовину задохнувшимся от дыма, повезло меньше.

— Что с ними случилось? — она не была уверена, что ей действительно хочется знать.

— Думаю, попали в тольцинскую больницу. Я слышал, что один из участников Великого Эллипса — лиЗендорф, гецианский коннозаводчик — выбыл из гонок. Правда, ничего фатального.

— А что взорвалось?

— Тебе нужно название взрывчатого вещества, вес, цвет? В таком случае обратись к тому, кто планировал взрывы.

— Ну…

— Этот отвлекающий маневр некоторым принес пользу, тебе, например.

— Ты думаешь, я…

— Конечно, нет. Но среди участников есть грейслендцы, и мы знаем, что они из себя представляют. Этот их ослепительный, сотворенный молвой и пропагандой искусственный герой…

— Сторнзоф?

— Этот полубог…

— Я не могу представить, что он имеет к этому отношение.

— Не можешь? — темные брови Гирайза выгнулись дугой. — Ты так уверена? Ты настолько хорошо знаешь этого грейслендца?

— Я его совсем не знаю, но…

— Что «но»?

— После Тольца я практически не видела Сторнзофа, но в Глоше он оказал мне неоценимую услугу.

— Какую?

— Помог мне выпутаться из очень неприятной ситуации.

— Неприятной? Что значит неприятной? С тобой все в порядке? Что случилось?

— Благодаря ему, ничего не случилось. Этот Каслер Сторнзоф оказался не просто любезным, а замечательным…

— Он был замечательным ?

— И я не могу думать о нем плохо без каких-либо доказательств, и неважно, какой он национальности.

— Да, возможно, женские глаза слепит вся эта слава, и они не видят ничего, кроме золотого сияния грейслендца.

— Прошу, не опекайте меня так, Гирайз в'Ализанте. Вы и словом не обмолвились с Каслером Сторнзофом и вы ничего о нем не знаете.

— Напротив, я знаю, что он замечательный и что в твоем лице он нашел себе страстного защитника. Интересно, этот галантный главнокомандующий догадывается, как ему повезло?

— Да, так случилось, что он проявил галантность. Хочешь верь, хочешь нет, но в мире еще существуют честь, благородство…

— И для большей сохранности все эти ценности сосредоточены в пределах границ Грейсленда.

— Что от вас еще можно ожидать, кроме насмешки, господин маркиз. Это у вас лучше всего получается.

— Как раз наоборот. Я только хвалю вас за вашу мудрость и здравый смысл. Меня восхищают оба эти ваши достоинства.

— А меня всегда восхищают ваша смиренность, либеральность мировоззрений и ваши прогрессивные демократические взгляды, — сладко улыбаясь, съязвила в ответ Лизелл.

— Вряд ли эти достоинства из моего арсенала. Насколько я помню, вы часто критиковали мое отвратительное высокомерие, мой запредельный консерватизм и мою раздражающую игру в бывших Благородных.

— О, я была так по-детски нетерпима тогда. Такая незрелая, такая совсем зеленая, о чем вы мне неустанно напоминаете, непрерывно напоминаете.

— Возможно, уже не настолько зеленая, насколько либеральная и презирающая никчемные старомодные правила и условности, слишком свободная, чтобы терпеть ненавистные ограничения заурядных, банальных супружеских уз.

— Правда в том, что это ты счел меня неподходящей для брака и под этим предлогом разорвал помолвку.

— А что было разрывать после того, как ты сбежала из Ширина? Это ты сбежала, и эту правду нельзя отрицать, и разрыв — это только твое решение.

— Ты подтасовываешь не факты, а их смысл, — под маской преувеличенного спокойствия она прятала растущее возмущение. Он как всегда был абсолютно несправедлив, стоял на своем и не хотел понимать ее! — Не было никакого «побега», за чем ты делаешь из этого мелодраму. Мы расстались ненадолго, все это носило временный характер…

— Подумаешь, всего несколько месяцев, да?

— Шесть месяцев. Всего лишь шесть жалких, маленьких, ничего не значащих месяцев, только и всего, они бы пролетели в мгновение ока. Тебе просто нужно было подождать. Я верила твоим клятвам и заверениям. Мне даже в голову не могло прийти просить тебя о такой малости, как подождать. Но это оказалось не малость, и столь превозносимые чувства господина маркиза не выдержали простого испытания. И такой малости оказалось достаточно, чтобы поколебать постоянство его чувств.

— В тебе есть какая-то неиссякаемая тяга к самообману, страсть искажать и извращать прошлое почти до неузнаваемости, ты никак не можешь отказаться от своей уязвленной наивности. Со временем я понял, что ты очень искренна в своих иллюзиях и поэтому сейчас прилагаешь усилия, чтобы избавиться от заблуждений. Но есть еще и реальные факты. Примерно за две недели до назначенного дня свадьбы ты — уже девятнадцатилетняя и имеющая право распоряжаться своим наследством — неожиданно сообщаешь о своем намерении отправиться к какому-то Лактикхильскому ледяному шельфу и там пробыть неизвестно сколько…

— Да всего шесть месяцев!

— Напрасно я умолял тебя изменить решение…

— Умолял? Ты приказывал!

— Или хотя бы отложить на некоторое время свое путешествие…

— Я не могла отложить. Осень была уже на носу, через несколько недель пролив Каринги должен был покрыться льдом и до Лмая было бы не добраться, и всю экспедицию пришлось бы отложить, по меньшей мере, на год…

— Ну и что, случилась бы трагедия?

— Да, случилась бы, да, трагедия! Если бы я не отправилась на шельф в тот год, то замерзшие курганы открыл бы кто-нибудь другой. Может, даже Фласс Зиффи, этот разбойник. Если бы я не опубликовала отчет об экспедиции раньше него, то меня бы не пригласили читать лекции в Республиканском Академии. А если бы меня не пригласили, то я никогда бы…

— Не стала бы тем, кем ты стала сегодня. Да, я понимаю. Ты получила то, что более всего хотела. Ты могла бы стать моей женой и хозяйкой Бельферо, но что это в сравнении с личной славой?!

— Избавь меня от упреков и демонстрации своей праведности. Я могла бы быть и твоей женой, и самой собой. Именно ты поставил меня перед выбором. И если тебе не понравилось мое решение, извини, в этом виноват только ты.

— Быть моей женой и самой собой — объясни, как ты это понимаешь. Что для тебя брак? Я, по-твоему, должен месяцами сидеть один в Бельферо и терпеливо ждать, когда же моя жена соизволит нанести мне визит?

— Но экспедиция — это всего лишь несколько месяцев. Я бы вернулась, и мы бы поженились. Если я для тебя что-нибудь значила — была не просто подходящей принцессой для твоего бесценного замка, — то ты бы поддержал меня, ты бы пожертвовал мне те несколько месяцев, и мы могли бы быть счастливы потом…

— До следующей твоей экспедиции в поисках себя? Может быть, в следующий раз это будут уже не месяцы, а годы?

— Ну а если даже и так! Мужчины все время куда-то уезжают, а их женам приходится сидеть дома и ждать. А почему наоборот нельзя? Капитан дальнего плавания, например, отсутствует месяцами и считает, что его жена должна терпеливо ждать…

— Допускаю, что ее это устраивает, а меня нет. Я старомоден, ты постоянно мне об этом твердишь, и я нежно люблю вышедшее из моды убеждение, что жена предпочитает социальным успехам общество мужа.

— Что ж это значит, что она должна быть к нему приклеена?

— Это значит, что брак важнее ее личных амбиций и тщеславия.

— Тщеславия!

— Но у тебя эти приоритеты выстроены в обратной последовательности, так всегда было, — безучастно констатировал Гирайз.

— Ну хорошо, — тяжело вздохнув, Лизелл кое-как изобразила на лице слабенькую снисходительную улыбочку. — Я вижу, ты по-прежнему мыслишь узко, критично и предвзято. Это лишний раз доказывает, что есть вещи, которые никогда не меняются.

— Как мне не удается изменить твое устойчивое сопротивление милым семейным традициям.

— Признать поражение, да еще и кому — самому маркизу! Слово никогда не теряет своей чудодейственной силы. Маркиз в'Ализанте, я благодарю вас за представленный мне свод этических ценностей, их так много для одного раза, что боюсь, мне их будет не усвоить, поэтому я лучше удалюсь и попробую их старательно обдумать на досуге, — с этими словами она развернулась и пошла прочь, не дав ему возможности ответить. Лицо ее горело, а кровь стучала в висках. Он взял свой извечный тон превосходства, но последнее слово осталось за ней. И в следующий раз будет так же.

Что это за следующий раз?

Как только «Карвайз» прибудет в порт, она оставит Гирайза и прочих далеко позади. Она больше с ним не встретится, и никакого другого раза не будет.

Эта мысль странным образом ее успокоила. Неожиданно сильный порыв соленого ветра пронесся по палубе, и она почувствовала себя промерзшей до костей. Спустившись вниз, подальше от холодного ветра, в свой отсек без окон, она зажгла лампу и принялась за следующий купленный ею роман «Тень Вампира».

Вампир оказался вполне привлекательным, и она провела с ним несколько часов, пока лязг рынды не призвал ее к реальности, а заодно и к ужину. Она отправилась в носовую часть, где находилась кают-компания. Не очень больших размеров, набитая народом и с затхлым воздухом. Для пассажиров «Карвайза» был организован отдельный стол, ей сразу бросилось в глаза, что здесь собрались почти все участники Великого Эллипса. Здесь были оба Фестинетти, щегольски одетые в темно-синие пиджаки с псевдоморскими золотыми галунами. Тут же присутствовал Бав Чарный, с лицом еще более мрачным и красным. Гирайз в'Ализанте, производивший впечатление бесстрастного Благородного. Погрязший в долгах энорвийский биржевой игрок — Меск Заван, Сверкающий жемчугами Поб Джил Лиджилл — богатый лантианский торговец. Еще несколько лиц, которые она видела в зале мэрии Тольца. И здесь же сидел главнокомандующий Каслер Сторнзоф рядом со своим несносно аристократичным родственником, грандлендлордом Торвидом.

Она не удивилась, увидев Каслера на борту «Карвайза», но сердце ее затрепетало. Их глаза встретились, и кровь прилила к щекам. Она почувствовала себя взволнованной гусыней, без сомнения; такой она и выглядела. Гирайз наблюдал за ней, и ее вид, должно быть, встревожил его, потому что он перевел пристальный взгляд с нее на лицо главнокомандующего. С ее появлением мужчины приподнялись со своих мест. Стадный рефлекс, подумала она. Интересно, как долго он будет работать. Гирайз просто насквозь пропитан учтивостью, остальные же явно уступали маркизу в благородстве манер.

Прокатилась волна краткого знакомства, и она выяснила имена еще двоих, остававшихся до сей поры анонимными, участников гонок. Один был Фаун Гай-Фрин — высокий, тощий кирендский аристократ, заикающийся и с оттопыренными ушами. Второй — Финеска, стрельский врач, который мог гордиться своим мощным басом и учтивыми манерами.

Заняв место между Меском Заваном и Побом Джилом Лиджиллом, она приступила к ужину, состоявшему из ломтя хлеба, куска соленой говядины, жареных моллюсков, вареной моркови и сладкого тушеного чернослива; то же самое ела и команда; все скромно и безыскусно, но приготовлено хорошо и в большом количестве. Из напитков предлагался хороший эль и жидкий кофе, она решила попробовать немного эля. Разговор, прерванный ее появлением, возобновился — очень неуклюжий, — говорили на ломаном вонарском, вся многоязычная группа соперников настороженно смотрела друг на друга.

Она сразу заметила, что только близнецы Фестинетти не испытывали никакой враждебности и держались совершенно раскованно. Переполненные элем и возбужденной веселостью, Стециан и Трефиан бомбили сидящих за столом баснями о своих веселых проделках — о разыгранных ими шутках, легендарных попойках и своих неприличных ночных подвигах. Они поведали возмутительную историю о трех дочерях Остлера, в картинах представили щекотливый концерт Взбесившихся Котов, поведали о двухнедельной пирушке с бренди, не преминули упомянуть о Прекрасной Баронессе, пойманной на краже нижнего белья. Вспомнили о…

— …Вот так, — Стециан Фестинетти закончил одну из таких баек. — Его светлость никогда не узнал, как трехногая корова могла забраться на крышу дворца, и почти месяц после этого донимал всех вопросом: «Неужели она спустилась туда с небес?» После чего он накрыл досками стеклянную крышу, чтобы падающие коровы не разбили витражи!

Близнецы залились смехом, слушатели из приличия заулыбались, за исключением грандлендлорда Торвида Сторнзофа, который, казалось, за искусственно возведенной ледяной стеной ничего не слышит.

— Мой брат и я сумасшедшие, понимаете, ну абсолютно сумасшедшие! — радостно сообщил Трефиан. — Нет ничего такого, что могло бы нас напугать или смутить, для нас совершенно не существует преград! Честно говоря, нас двоих надо спрятать в каком-нибудь дом для умалишенных.

— Без надежды на выздоровление, — поддакнул ему Стециан. — Нам уже нельзя помочь, мы просто родились сумасшедшими. Ну кому, кроме двух сумасшедших, придет в голову идея залить кабинет директора школы одеколоном? — победоносно продолжал Стециан. — Ведра одеколона…

— Бочки!

— Жасминовое обольщение, кажется, так он назывался?

— Был настоящий потоп !

— После этого случая все сразу поняли, что мы сумасшедшие!

— Иногда мы и себе всякие роли придумываем, — Стециан обернулся к своему брату. — Помнишь, как мы носили приклеенные бороды и выдавали себя за дьявольского сборщика налогов, которого видели одновременно в разных местах?

— Да, народ тогда запаниковал !

— Они, наверное, до сих пор нас забыть не могут! — Рассказывая, оба брата брызгали слюной.

Лизелл позволила своему взгляду беспрепятственно скользить вокруг. Совершенно очевидно, что несколько слушателей разделяли ее мнение о словесных испражнениях Фестинетти. Гирайз вполголоса вел беседу с Бавом Чарным, который не расставался со своей серебряной фляжкой и за столом. Грандлендлорд Торвид, недвусмысленно повернувшись к болтливым близнецам спиной, разговаривал по-грейслендски со своим знаменитым родственником. Она позволила глазам на мгновение задержаться на лице Каслера и тут же перенесла свое внимание налево, к Меску Завану.

Они обменялись несколькими дежурными любезностями. Его вонарский был ужасен, а она вообще не говорила по-энорвийски. Несмотря на языковые сложности, у нее сложилось весьма приятное впечатление о биржевом спекулянте. Он говорил негромко, был вежлив и притворно дружелюбен. В первые же минуты разговора она узнала, что у него в Аэннорве жена и двое детей, и он пишет им письма каждый день, поскольку страшно скучает по дому и горит желанием поскорей разделаться с гонками.

Бедняга, подумала Лизелл, угроза финансового краха принудила его участвовать в гонках. Ему не стоило покидать свой семейный очаг.

Ей понравился Меск Заван, но она испытала облегчение, когда взаимное преодоление языковых барьеров закончилось. Повернувшись направо, она тут же выяснила, что лантийский торговец Поб Джил Лиджилл прекрасно говорит по-вонарски и очень рвется это продемонстрировать. Слишком уж рвется.

Своей неуемной общительностью он утомлял так же, как и юнцы Фестинетти. Похоже, в своем родном городе Ланти Уме он знал всех, кого только можно было знать. Его близкие друзья исчислялись сотнями или даже тысячами, и казалось, он собирается их всех перечислить.

— Лорд Гар Феннагар, лорд и леди Рион Вассарион, лорд Ресс Дреннересс и еще несколько известных царедворцев, все мы собрались на герцогском пароме посмотреть регату в лагуне Парниса и ждали прибытия его светлости, когда один из этих прислуживающих дураков — кажется, это был Феннагар — умудрился свалиться за борт. Он плюхнулся в воду и поднял такой фонтан брызг, что насквозь вымочил платье леди Вассарион. Совершенно естественно, ее милость завизжала: «Ах ты, неповоротливый злодей, больше твоя нога не ступит на этот паром, запрещаю даже пробовать!» И когда этот неуклюжий болван, пропустив ее угрозы мимо ушей, положил руки на край парома и попытался выбраться из воды, ее милость сорвала с ноги туфлю и этим подсобным орудием начала колотить мокрого бедолагу по голове и пресекла тем самым все его попытки — о, вы даже представить себе не можете, какая вышла комичная сцена!

Эта история неуклюже доползла до своего финала. За ней последовали следующие, с другими именами и другими титулами. Он хочет произвести на нее впечатление этой галереей знати? Если так, то пусть старается. Лизелл вновь опустила глаза и мысли в свободный полет. Гирайз уже что-то обсуждал с доктором Финеска. Фестинетти продолжали оглушать всех. Грандлендлорд Сторнзоф монополизировал внимание Каслера Сторнзофа. Еда оказалась безвкусной. В кают-компании было не продохнуть. Бав Чарный тупо напивался. Даже «Тень Вампира» может иметь счастливый финал, в то время как у Великого Эллипса, похоже, мало шансов на удачное завершение, пока не найдется кто-нибудь, кто остановит чудесную самодвижущуюся коляску Шетт Уразоул…

— Искусство Познания оправдывает сторонников прежнего уклада… — настойчивый голос Поба Джила Лиджилла вернул ее к реальности. — Но концентрированная сила Познания во все времена была достоянием древнего и аристократического рода Уате Базеф…

Чей род? Чье имя он сейчас назвал?

— Познание? — как эхо повторила Лизелл.

— Это лантийская традиционная форма магии, — ответил Джил Лиджилл. Лицо его покраснело от переполнившей его национальной гордости, так что еще ярче заблистали в его ушах жемчуга. — В былые времена, когда город-государство Ланти Ума процветал, военная мощь правящих герцогов усиливалась Познанием живших на его территории просвещенных, магия которых уничтожала всех врагов. Говорят даже, что с помощью магической силы Просвещенных возводились первые острова-города Ланти и Юма. Способность проникать в суть бытия, которую простой народ назвал волшебством, всегда была особенностью отдельных лантийских умов, и развитие этой способности дает поразительные результаты. Мисс Дивер, вы, наверное, слышали о Выборе Ланти Умы?

— Кажется, да. — Лизелл нахмурила брови, роясь в памяти. — Какое-то древнее тайное общество. Мистиков, верно?

— Ни в коем случае, моя дорогая леди. Самая настоящая организация избранных, сосредоточившая в своих руках огромную политическую власть. В нее входили самые выдающиеся из просвещенных. Право на вступление в организацию давало страстное стремление заявителя к наивысшей чести. Выбор существует до сих пор, хотя в данный момент он функционирует скорее формально. Деятельность Познания в наше время значительно ослабла, и сила магии наших дней не может сравниться с влиянием Познания прошлых лет. Оно не только дожило до наших дней, но и служит, хоть и в усеченной форме, э-э… для того чтобы приводить в замешательство чужаков. — Взгляд Джила Лиджилла на долю секунды скользнул в сторону родственника Сторнзофа и вернулся назад. Лизелл едва заметно кивнула головой:

— Люрайская молния? — спросила она.

Он склонил голову, от чего ее брови удивленно поползли вверх. Все газеты за пределами Империи оповещали о сопротивлении завоеванной Ланти Умы своим грейслендским повелителям. Исторически независимый город-государство неохотно покорялся чужеземцам, а некоторые из граждан и вовсе не подчинялись. Случаи лантийского открытого неповиновения учащались, делались более яркими и заслуживали уважения. Дерзкие акты саботажа, не совсем спонтанные волнения, провокационные публикации в прессе, смертельно опасные ночные нападения на грейслендских офицеров, на оружейные и амуниционные склады — об этих событиях трезвонили все газеты мира. Однако лишь некоторые из наиболее скандальных изданий отважились увидеть мистическую подоплеку в лантийском сопротивлении.

Образованные люди презирают эту плебейскую прессу, которая заходит слишком далеко за пределы здравого смысла, но наиболее яркие происшествия просто требуют мистического объяснения. Таким, например, было одно из недавних происшествий, когда настоящий шквал огня, продолжительный и интенсивный, обрушился с ясного неба средь бела дня и сорвал грейслендскую церемонию вручения наград, проходившую на барже в знаменитом Люрайском канале. Официально никому обвинения не предъявили, однако…

— Познание иногда разрешает своим специалистам вызывать разрушительные атмосферные явления, — чуть слышно сообщил ей Джил Лиджилл. — Такими способностями, как правило, обладают представители самой знатной крови, старейших лантийских фамилий. Поэтому есть смысл предположить, что наши анонимные герои сопротивления могут быть в числе моих ближайших друзей или компаньонов…

— Будем молиться, чтобы они оставались анонимными, по крайней мере сейчас, — ответила Лизелл так тихо, что только ее сосед мог разобрать слова. Она чувствовала на себе настороженный взгляд с противоположной стороны стола, откуда поблескивал монокль грандлендлорда Торвида Сторнзофа. Его внимание опасно переместилось в их сторону. Поб Джил Лиджилл тут же замолчал, так как он мало выигрывал от обсуждения перед грейслендской аудиторией своей возможной связи с героями лантийского сопротивления. Лизелл тем временем спокойно и довольно громко продолжила:

— Вы правы, господин Джил Лиджилл, самодвижущаяся коляска, управляемая заркой, несомненно, произведет настоящий фурор в Ланти Уме. Как вы думаете, она уже добралась туда?

Она озвучила мысль, волнующую всех, и мгновенно стала центром внимания.

— Шетт Уразоул на борту «Рельского наемника», который согласно расписанию прибывает в Ланти Уму завтра утром, в 7:15, — тут же отозвался Гирайз в'Ализанте, как всегда, прекрасно обо всем осведомленный.

— Мы — мы — будем… трудно — трудно реально достать — догнать ее, — натужно подбирал слова Фаун Гай-Фрин; от напряжения лицо его покраснело.

— Необычное средство передвижение госпожи Уразоул дает ей несправедливое преимущество, — обиженно вставил Бав Чарный. — Я считаю, что она нарушает правила. Ее надо дисквалифицировать и исключить из гонок. На худой конец, исключить ее коляску.

— Никакие правила она не нарушает, — возразил Меск Заван на своем плачевном вонарском. — На маршруте Великого Эллипса все способы и средства хороши.

— Это нечестно, — настаивал Бав Чарный, насупив свои густые черные брови. — Больше ни у кого нет такой коляски. Это похоже на использование сверхъестественных возможностей, очень похоже. Это нечестно и неспортивно — прибегать к сверхъестественным средствам.

— Транспортное средство мадам Уразоул весьма необычное, — заметил Каслер Сторнзоф, — но я не думаю, что его можно квалифицировать как сверхъестественное.

— Неужели? Разве вы эксперт по сверхъестественным явлениям, господин главнокомандующий? — с оттенком ехидной вежливости осведомился Гирайз в'Ализанте.

— Совсем не эксперт, — абсолютно миролюбиво ответил Каслер. — Но в детстве я научился определять существенную концентрацию контролируемой энергии, которая вызывает дестабилизацию естественных процессов. Эту концентрацию повсеместно и неверно трактуют как аномальные явления. Такого рода знания включены в традиционную программу обучения в Грейсленде, и я пользуюсь этими знаниями до сих пор. Я внимательно рассмотрел коляску мадам Уразоул в Тольце и не почувствовал в ее создании никакого вмешательства «сверхъестественных» сил. Ее изобретение примечательно, но в основе своей оно — продукт технических знаний.

— А, понятно, — кивнул Гирайз, слегка нахмурившись. «Один-ноль не в вашу пользу, господин маркиз, — про себя улыбнулась Лизелл. — Хотели выставить его дураком, а засвидетельствовали свой дурной характер».

— Я не принимаю серьезно в расчет зарскую оригиналку, — впервые грандлендлорд Торвид снизошел до разговора со своими компаньонами. — Ее своеобразное средство передвижения имеет хорошую скорость, но как оно будет пробираться по узким горным тропкам, по пескам пустыни, по лесам, топям и болотам? Там технике не пройти, и ее изобретатель потерпит фиаско. Эта нелепая самодвижущаяся коляска имеет, по-видимому, только одну силу — поражать воображение недалеких умов, и больше ничего существенного. Это просто новая игрушка.

Грандлендлорд Торвид ни на секунду дольше необходимого не задержался в кают-компании. Еда была отвратительной, общество иностранцев и того хуже. В любом случае ему нужно было сделать важное дело. Он отправился на палубу, где ночной воздух свеж и прохладен, а над головой ярко блистают звезды, такие далекие и яркие. Достав черную сигарету из платинового портсигара, он прикурил и некоторое время стоял, глядя на небо. Не отрывая глаз от звезд, он достал из нагрудного кармана фрака перфорированную трубку. Рассеянно открутив крышку, он нервно вытряхнул содержимое в ладонь.

Он сжал в кулак маленького ночного гонщика, который бил крылышками, пытаясь вырваться на волю. Футляр с запиской, написанной шифром, был прикреплен к грудному отростку создания. Ночь, к счастью, была светлой. Грандлендлорд разжал кулак, и летун улетел со скоростью разбитой надежды.

Палуба чуть вздрогнула под чьими-то ногами, и это заставило Торвида вздрогнуть. Он обернулся, и пред ним предстала высокая фигура, чужая и одновременно знакомая до мозга костей.

— Это я нарушил ваше уединение, — раздался голос Каслера Сторнзофа.

— Ничего страшного, я просто курю, — ответил родственник, укрывшись за облаком дыма.

— Что это было? У тебя из руки взметнулось, я видел…

— Тебе показалось, игра света, — Торвид выпустил кольцо дыма, совершенное по своей форме.

Повисла пауза, затем Каслер вежливо продолжил:

— Воля ваша, Грандлендлорд.

Может быть, младший Сторнзоф поверил ему, а может, просто подчинился авторитету законного главы Дома, что практически одно и то же. Во всяком случае, Каслер не употребил насилия для немедленного выяснения истины.

Насилие. Как не вязалось это слово с обликом достойного члена семьи Сторнзоф. Каслер Сторнзоф был героем, в каком-то смысле достоянием рода.

— Оставляю вас наедине с вашими развлечениями, грандлендлорд, — слова Каслера прозвучали безукоризненно вежливо. Он повернулся, чтобы уйти.

— Постой, — приказал Торвид, и Каслер остановился, как вкопанный. — Одну секунду, племянник. Если позволишь, дам тебе маленький совет. — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — У меня нет желания давать тебе какие-то указания, но прислушайся к тому, кому со стороны видней, что твоя — как бы это сказать — беззаботно-благодушная природа заставляет тебя совершать грубые ошибки.

— Какие же ошибки я совершаю?

— Ты сходишь с дистанции, помогая конкурентам явно за счет интересов Сторнзоф. Ты предлагаешь им свои услуги, ты разглашаешь ту информацию, которой только ты владеешь, ты же расшатываешь собственные позиции.

— Ты намекаешь на инцидент в Глоше?

— Он стал твоей первой ошибкой. Если бы ты тогда не вмешался, один из участников наверняка бы выбыл из соревнования раз и навсегда.

— Ты допускаешь, что я могу оставаться безучастно в стороне, когда оскорбляют женщину?

— Ее благополучие — не твоя забота. Я не верю, что ты можешь размякнуть до излишней сентиментальности по поводу сомнительного целомудрия какой-то случайной актрисульки из Вонара.

— Насколько мне известно, мисс Дивер не актриса, а писатель и лектор.

— Ну и чем же она отличается от актрисы? Она зарабатывает на жизнь публичными выступлениями на сцене. Где ты здесь видишь разницу? Что меня волнует, так это как ты оцениваешь свой поступок. Ты безрассудно предотвратил ту случайность, которая принесла бы тебе выгоду. Ты увеличил свою глупость, извинившись — не спорю, благородное извинение, достойное всяческих похвал — перед какой-то иностранкой за поведение своих соотечественников. Мы не склоняем голову перед теми, кто стоит ниже нас и ничего для нас не значит. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, но не соглашаюсь. Даму грубо оскорбили; распоясавшиеся животные, набросившиеся на нее, заслуживают трибунала, и извинение было как раз к месту.

— Дама? Да? Я начинаю понимать. Получается, вонарка вскружила тебе голову, так?

— Не совсем. Она красивая, но…

— У нее хорошие формы, насколько я заметил, — небрежно бросил Торвид. — Но она насквозь буржуазна, посмотри на ее кокетство, ни вкуса, ни стиля, она непрерывно строит тебе глазки, и как мало в этой игре утонченности.

— Вам трудно угодить, грандлендлорд.

— Да, у меня высокие требования.

— Мисс Дивер располагает меня к себе своей открытостью, непосредственностью, она напрочь лишена всякого притворства. А я пристрастен к четко очерченным характерам.

— Мужским, наверное. Но ты ничего не знаешь о женщинах.

— На Ледяном мысе не было ни одной женщины, — согласился с ним Каслер.

— Верно. И здесь долг обязывает меня коснуться твоей второй ошибки. Не далее как час назад ты всем рассказал о том, чему тебя учили в детстве, поведал этим полоумным иностранцам о своей способности чувствовать сверхъестественные энергии. Что за глупость ты допустил? Образование, которое ты получил на Ледяном мысе — тем более сам уединенный мыс — не должны быть достоянием чьих-либо ушей, кроме грейслендских. Система Разъяснения, дошедшая до нас из глубин времен и охраняемая традицией, неподходящая тема для пустой болтовни за столом, где собрались враги и просто незнакомые люди. Твоя оплошность хуже глупости, она больше похожа на разглашение священной тайны.

Каслер Сторнзоф напрягся, сдерживая раздражение, но ответил с присущей ему вежливостью.

— При всем моем уважении я не могу согласиться с вами, грандлендлорд. Я ни словом не обмолвился о Приобщении, лишь вскользь упомянул о своем начальном образовании, о своей способности чувствовать движения светил, но это относится только к моей персоне и не является секретом. Я вступил в разговор, когда почувствовал, что мое участие уместно, и сделал это с чистой совестью.

— Пф… ты захотел произвести впечатление на женщину. Играй с ней в игры, если тебя это развлекает, только не совершай глупостей, не нашептывай на вонарское ушко секреты. — Торвид раздраженно отшвырнул окурок в море. — А теперь слушай меня внимательно, я буду говорить как глава нашего Дома. Ты — офицер Грейслендской империи, и ты Сторнзоф. Ты очень хорошо понимаешь свой долг. Ты закаленный солдат и знаешь, насколько опасно разглашать тайну. Следи за своим языком, ни слова этим болванам, и ты выиграешь битву.

— Но это не битва, — не согласился с таким определением Каслер с едва уловимой ноткой сухости в голосе. — Как вы верно заметили, сэр, я — солдат и потому способен отличить войну от спортивного состязания.

— Отличить? Зачем отличать две ступени одной лестницы? Спортивное состязание — любого вида — это всего лишь война меньшего масштаба. Бои на разаульском фронте, шахматная партия, Великий Эллипс — все это вариации на одну и ту же тему, которая зиждется на одном неизменном принципе: прийти к победе любой ценой, любыми доступными средствами. Вот что значит принадлежать фамилии Сторнзоф и быть подданным императора. Это твое наследие, племянник, это в крови Сторнзофов. Твои годы на Ледяном мысе прошли зря, если ты не усвоил этой истины.

— Годы, что я провел на Ледяном мысе, многому меня научили, — уклончиво ответил Каслер. — Сэр, я выслушал вашу речь, вы все очень ясно изложили.

— Ну и?

— И принимая во внимание, что вы ничего больше не хотите добавить, я пользуюсь возможностью и желаю вам приятного вечера, грандлендлорд. — И, склонив голову настолько, насколько требовал этикет семьи, Каслер Сторнзоф удалился.

Торвид подавил порыв вернуть племянника. Какой смысл вести разговор, если он превратился в заурядную скучную перебранку. Достав еще одну сигарету из портсигара, он закурил и стал бессмысленно смотреть на море, время от времени выпуская кольца дыма вслед улетевшему ночному гонцу.


Ночной гонщик стрелой несся на юго-восток над Тихим Морем. Ориентирами для него были луна и звезды, силы природы, неведомые внутренние импульсы, они вели его через ночную темень вперед. Шли часы. Луна, сдавшись на милость приближающемуся рассвету, исчезла. Звезды попрятались где-то в ночных глубинах, но скорость летящего посланца оставалась неизменной.

Мир теней отступал, медленно чернота ночи меняла свой цвет, вначале на цвет древесного угля, затем на синевато-серый, стальной, и, наконец, далеко внизу показалась твердь огромного островного континента — Далион поднимался из пены морской. Гонец продолжал свой путь, стало совсем светло, и береговая линия Далиона вырисовывалась все отчетливее. Немного погодя появился маленький архипелаг, он тянулся за большой землей, как сожаление о поздно пришедшей в голову умной мысли. Ночной гонщик спустился ниже, и архипелаг распался на девять островов, которые дугой закручивались вокруг огромной центральной гавани. Все острова плотно покрывала густая сеть построек.

Еще ниже — и уже видно, как сквозь утренний туман маленькие лампочки ярко светятся у входных дверей и в окнах домов, в то время как разбитая светом темнота залегла полосами в расщелинах между освещенными домами, напоминая трещины, бегущие в разные стороны по старинной лакированной поверхности.

Цивилизация приближалась, и в этот момент небо на востоке вспыхнуло румянцем, он расползался вдоль линии горизонта, насыщая утреннюю бесцветную дымку нежными пастельными тонами, оживляя землю и водную гладь.

Вот уже можно различить купола и башни. Горизонт разгорался все сильнее, солнце взошло над пробуждающимся миром, чтобы затопить город сиянием. Утренние лучи засверкали серебром на водной глади разветвленных каналов, и как рассыпанные горошины чернели на серебре воды бесчисленные суденышки, теснящиеся на частных и общественных причалах. Солнце воспламеняло черепицу башен и крыши сказочных дворцов, огненными брызгами рассыпалось по позолоченному хрустальному навесу над мостом из зеленого мрамора, омывало потоками света маленькие улочки и рыночную площадь. Ланти Ума проснулась и сладко вздохнула.

Инстинкт напомнил ночному гонщику, что ему нужно бояться дня. К счастью, его цель и убежище были совсем рядом. Минуя роскошные скопления сияющих в лучах солнца дворцов и памятников, несся гонец в древние глубины города. Низко скользя над кривыми улочками, кишащими едкими запахами жизни, промчался под латаными-перелатаными деревянными мостами, нависавшими над каналами с застоявшейся водой и заваленными мусором и останками плавучих домов.

Прямо к самому разрушенному и неприглядному плавучему дому летел ночной гонщик. Он впорхнул через окно внутрь, где двое широкоплечих, одетых в черное хозяев сидели и ели густую рыбную похлебку, которую они только что разогрели на крошечной спиртовке.

Оба подняли глаза вверх, и один из них радостно воскликнул по-грейслендски:

— Малютка Гилфи, наконец-то ты вернулся! Ну, иди же скорей к своему Папе! — Он выставил вперед запястье, и Малютка Гилфи тут же на него опустился. Папа секунду-две гладил крылатое существо, после чего очень осторожно снял прикрепленную к нему капсулу. Заботливо отсадив Малютку Гилфи в сторону, он открыл капсулу, достал записку, развернул ее и быстро прочел. Положив на стол клочок бумаги, он подвинул его к своему компаньону, тот тоже прочитал.

Двое мужчин обменялись взглядами, и Папа произнес:

— Семь пятнадцать.


В восемь часов утра большое грузовое судно «Рельский наемник» вошло в лантийский порт, опоздав лишь на сорок пять Минут — можно сказать, прибыло исключительно точно по расписанию. Небольшая задержка произошла из-за грейслендских береговых инспекторов, которые на подходе поднялись на борт для проверки соответствующих документов. Бумаги «Наемника» были в порядке, и официальный пропуск был получен быстро. Разгрузка началась. На пароходе прибыл только один пассажир — женщина, зарка по национальности. Ее тут же сопроводили в отделение таможни, где ее паспорт, равно как и прочие разрешающие въезд документы вместе со скудным багажом были с пристрастием изучены. Взятая в оборот таким образом, женщина из Зара не смогла проследить, как ее груз из недр парохода перекочевал на причал.

Немногие рабочие и зеваки на пристани обратили внимание на большой, обмотанный брезентом узел, исторгнутый из внутренностей «Рельского наемника». Узел был исключительных размеров и неправильной формы, но, несмотря на это, в немыслимой куче ящиков, бочек, гигантских тюков на него никто не обратил внимания.

Почти не обратил.

Две неприметные мужские фигуры в черном, прятавшиеся в тени примерно с семи часов, наблюдали за разгрузкой парохода с первой секунды его прибытия. Когда нестандартных размеров и формы узел выплыл на шести спинах сыплющих проклятия портовых грузчиков и предстал их глазам, эти двое оживились.

Грузчики освободились от своего бремени и ушли. Пока одна из фигур зорко смотрела по сторонам, вторая, называющая себя Папа, быстро, но без подозрительной спешки, направилась к узлу. Приблизившись к своей цели, на секунду остановился и быстро огляделся вокруг. Пристань была полна народу, но, похоже, все были заняты своими делами и на него не смотрели. Подняв брезент, он нагнулся к оголившейся металлической конструкции, прикрепил какой-то сверток под сиденье водителя и тут же быстро пошел прочь, позволив брезенту самостоятельно упасть на место. Еще раз он бросил взгляд по сторонам, проверяя, все ли ладно, и спокойно присоединился к своему компаньону. Вместе они покинули порт и мгновенно растворились в недрах города.

Когда в паспорте Шетт Уразоул появился требуемый штамп — выпуклая лантийская государственная печать в объятиях Вечного Огня Грейслендской Империи — зарская изобретательница покинула таможенное отделение и направилась на поиски своего транспорта. Представив суперкарго подписанную и заверенную печатью транспортную накладную, она получила разрешение забрать свой груз.

Уразоул сняла брезент, открыв чудесную самодвижущуюся коляску миру, и серебряное тело чудо-изобретения заблестело в лучах утреннего солнца. И в этот момент зеваки, пребывавшие в абсолютном равнодушии к странному узлу, вцепились зачарованными взглядами в диковину и в под стать ей необычного вида изобретательницу. Многие собрались поглазеть, как Уразоул забралась в нее, как развернула металлический парус, как отрегулировала положение боковых лопастей и наконец-то уселась на водительское место. С предельным любопытством зеваки наблюдали за ее манипуляциями, и их терпеливое любопытство было вознаграждено.

Несколько секунд спустя коляска ожила, издав оглушительный рев, и тут же взорвалась с еще более оглушительным грохотом. Вспыхнул огонь, клубами повалил дым, огромные металлические, стеклянные и деревянные осколки вместе с частями тела полетели в разные стороны. Взрыв уничтожил чудесную самодвижущуюся коляску, оставил в земле больших размеров дыру, и в мгновение ока убил Шетт Уразоул и еще человек двадцать стоявших рядом любопытных.

IV

«Карвайз» прибывал в порт назначения около полудня, и Лизелл стояла на палубе вместе с остальными «эллипсоидами», как участники гонок себя окрестили. Все с нетерпением стремились взглянуть на легендарную Ланти Уму.

И она показалась прямо по курсу парохода, поднимаясь из морских вод, как роскошная королева куртизанок из своей ванны — уже не молодая, но все еще прекрасная. В глаза бросились фантастические до бесстыдства башни и жемчужно-белые купола, сверкающие мосты и арки, шпили, возвышающиеся над сказочной красоты дворцами, бессчетное число лодок и барж. Общая картина великолепия и радужное многообразие красок путали мысли и ослепляли глаза.

Лизелл наслаждалась зрелищем, подставляя лицо мягкому, чуть влажному ветерку, вольно играющему на просторах гавани. Ее дух парил далеко в поднебесье, именно за эти воспарения она полюбила путешествия, несмотря на все неудобства и трудности, которые приходилось переживать и преодолевать на пути.

Упавшая на нее тень заставила Лизелл обернуться — подошел и встал рядом Гирайз. Он внимательно посмотрел на приближающийся город, в его темных глазах засветилось явное удовольствие. Он снова стал молодым, вопреки седым вискам, и в этот момент боль кольнула ее, возвращая в прошлое, и она вспомнила, почему ей тогда безумно хотелось навсегда связать свою жизнь с ним. Ей захотелось прикоснуться к нему, но она подавила импульс.

Будто прочитав ее мысли, он повернул голову и посмотрел на нее, она тут же опустила взгляд, испугавшись, что он может прочитать ее тайну по глазам. Ну уж этому не бывать. Она заставила себя твердо выдержать его взор и спросила с деланым равнодушием:

— Ну, что скажешь обо всем этом?

— Великолепное зрелище, — ответил он, улыбаясь. — Причудливый сон, застывший в форме кристалла.

Да, дела совсем плохи. Она-то ждала фразу в его духе — воодушевление в рамках формального приличия с долей сарказма, но его слова выражали искреннюю теплоту, от которой у нее внутри все растаяло и возродило в ней девятнадцатилетнюю девчонку, и даже сейчас, шесть лет спустя, это тепло заставило трепетать ее сердце.

Вспомни обо всех стычках и ссорах, приказала она себе. Вспомни все гадости, что он тебе сказал!

— Все это кажется еще прекраснее, потому что рядом ты, — Гирайз произнес это так легко, что можно было подумать, что он шутит.

Мы могли бы быть рядом всегда, тогда весь миром казался бы великолепным, подумала она, и мысль отозвалась болью в душе, но она тут же разозлилась на себя. Он ведь мог просто разыгрывать ее, чтобы оставить в дураках. Нет, это у него не пройдет. Едкая реплика готова была сорваться с ее губ, но застряла, как только она взглянула ему в глаза.

— Зрелище прекрасно само по себе, и мое присутствие на него не влияет, — ответила Лизелл, найдя спасение в спокойном достоинстве. — Боюсь, что я должна лишить тебя своего присутствия, поскольку мне нужно еще уложить вещи. Пароход вот-вот причалит.

«Карвайз» причалил, и пассажиры вышли на берег. С чемоданчиком в руке Лизелл поспешила к отделению таможенного контроля. По дороге она заметила, что достаточно большая часть причала была оцеплена стоявшими как глыбы грейслендскими солдатами. За их спинами виднелась яма, огромные размеры которой просто ошарашили ее. Яма была свежая, с острыми обгоревшими краями.

Ей хотелось остановиться и расспросить подробно, что здесь произошло и происходит, но она заставила себя пройти мимо. На это нет времени.

Здание таможни пестрело радужными красками в сугубо лантийском стиле: выкрашенное снаружи в три разных цвета и с блестящей зеленой черепицей на крыше. Она вошла внутрь и заняла очередь, в которой уже стояло несколько «эллипсоидов». Но она не заметила ни Гирайза, ни Каслера. Бросилось в глаза шумное присутствие близнецов Фестинетти. Очередь медленно ползла к низкой стойке в конце комнаты. Наконец-то Лизелл приблизилась к ней и предъявила сидевшему за стойкой с постной физиономией таможеннику свой паспорт и багаж. Он, едва взглянув на содержимое ее сумки, поставил штамп в паспорт и большим пальцем руки сделал знак, чтобы она проходила.

Готово. Еще один штамп в ее паспорте, знак еще одной страны, охваченной Вечным Огнем империи, но все же существующей, вопреки этим «огненным» тискам. Как бы то ни было, далее маршрут Великого Эллипса вел в Аэннорве, куда еще нога грейслендских солдат не ступала. Пока не ступала.

Первое, что надо сделать сейчас — купить билет в Эшно, большой портовый город, самую конечную юго-западную точку Аэннорве. Министерство иностранных дел забронировало ей место на лантийском пассажирском лайнере «Девять островов», но он ушел вчера во второй половине дня. Ничего страшного, ей нужно только отыскать на пристани агента этого лайнера, и он, конечно же, обменяет ей билет. Или, может, лучше поспрашивать в других агентствах билет на любой ближайший пароход в восточном направлении?!

Мозг работал четко, она покинула таможню и снова оказалась на пристани, залитой солнечным светом. Остановилась и огляделась. Пристань успела измениться. Плотная кучка людей, суетившаяся вокруг ямы, которую она заметила ранее, теперь со всех сторон обросла многочисленной толпой, состоявшей из молодых и старых, мужчин и женщин, богатых и бедных. Несмотря на такую внешнюю неоднородность толпы, ее объединяло нервное напряжение и ропот возмущения. Причина недовольства лежала на поверхности: территория запружена грейслендскими солдатами, пройти невозможно, а причина происходящего по-прежнему остается неизвестной.

Лизелл вытянулась на цыпочках, стараясь хоть что-нибудь увидеть поверх сотни голов. Бесполезно. Сосредоточенная суета вокруг ямы, недовольное жужжание взволнованной толпы, усмиряющая сила грейслендских солдат — вот все, что ей удалось рассмотреть.

— Что там случилось? — спросила она у стоявшей рядом женщины неопределенного возраста, возможно, жены какого-нибудь капитана. Забывшись, она заговорила на родном языке, за что была удостоена крайне удивленного взгляда. В первую секунду она подумала, что ее слова прозвучали непонятно для окружающих, но ей ответили на приличном вонарском, хотя и с очень сильным лантийским акцентом:

— Они топят Сезини.

— А что такое сезини?

— Его превосходительство Периф Нин Сезини, Мастер Выбора. Грейслендцы сейчас его топят.

— Что? Вы хотите сказать, что тут казнь? Публичная? И прямо сейчас ?

Еще один из стоявших рядом кивнул.

— А какое преступление он совершил?

— Преступление? — лантийка поджала губы, давая понять тем самым, что она не намерена быть такой неосмотрительной. Одержав свою маленькую победу, она, соблюдая осторожность, ответила: — Грейслендцы обвиняют сопротивление во взрыве, который произошел здесь вчера утром. Они не знают, кто привел в действие бомбу, но они знают, что просвещенные Выбора поддерживают сопротивление. Так что грейслендцы делают то, что они в растерянности могут сделать — топят его превосходительство Сезини здесь же, на месте, преступления. Такова их месть всем в назидание.

— Та большая яма появилась в результате взрыва бомбы лантийского сопротивления?

— Так говорят грейслендцы. Но… — лантийка поймала на себе чей-то пронзительный взгляд и, понизив голос, продолжала, — я скажу вам, каждому скажу, что это не дело рук сопротивления. Эти лантийские патриоты — вы понимаете меня, я хотела сказать, эти преступники — не ведут войну со своими. Взрыв повредил пристань, уничтожил зарку, которая участвовала в гонках, вместе с ее автомобилем, этот же взрыв убил несколько добропорядочных лантийцев. Люди из сопротивления не опускаются до такого.

— Шетт Уразоул? Она погибла? Вы говорите, что Шетт Уразоул была убита вчера, а ее коляска уничтожена?

— Да. И не только она, погибло много лантийцев. Я не думаю, что это сделало сопротивление. Но грейслендцы должны раскрыть преступление и наказать виновного, потому что они правители, они все знают, они всесильные. Вы понимаете меня? Вот поэтому сейчас они топят его превосходительство Сезини, и, конечно же, всем нам этот урок пойдет на пользу.

— Если ее убили не члены сопротивления, то кто же тогда?

— Какое это имеет значение? Лантийцы этого не делали. Может быть, за этим стоят соперники этой Уразоул. Эта северянка сама во всем виновата, вообразила себя великой, вот и накликала беду на свою голову, а мы, лантийцы, должны платить за ее глупость. Я думаю, ей надо было сидеть дома, праведная жизнь спасла бы ее, а где сейчас эта великая женщина?

— Вы точно уверены, что Шетт Уразоул мертва? — Вопрос казался явно риторическим, и Лизелл продолжила: — А что его превосходительство Нин Сезини? У грейслендцев есть веские доказательства его вины?

— Вы меня не понимаете, — ответила лантийка с ноткой нетерпения в голосе. — Им не нужны доказательства. Их совершенно не волнует, причастен к этому взрыву его превосходительство Сезини или нет. Это все — как вы это называете — забавы. Шуточки. Грейслендцам нужно довести до сведения каждого, что за любое преступление против Империи наказание должно пасть на головы лантийцев. Вот это они нам сейчас и демонстрируют.

— Но Мастер Выбора — довольно значительная персона, человек, облеченный определенной властью. Грейслендцы не боятся силы Познания этого Просвещенного?

— Да вы смотрите, — посоветовал Лизелл другой человек, — и увидите, сильно ли они боятся.

Легче сказать, чем сделать. Люди в толпе стояли плотно, и ей ничего не было видно. В любом случае зрелище публичной казни вряд ли доставило бы ей удовольствие. Из всех отвратительных, варварских анахронизмов, присущих грейслендцам…

Какая-нибудь пара недель — и сцены, подобные этой, могут произойти в Вонаре.

Лизелл начала пробираться к билетным агентствам, сгрудившимся в дальнем конце пристани, но плотная стена людей свела результат ее усилий к минимуму. Несколько отчаянно грубых попыток проложить себе дорогу ни к чему не привели, пара локтей ответила ей взаимно любезными толчками и совсем сбили ее с направления. Очень скоро ее, запыхавшуюся и растрепанную, втиснули в нишу, образованную штабелями деревянными ящиками. Пути дальше не было, пока не…

Она подняла глаза. Огромная пирамида из ящиков напоминала рукотворную открытую трибуну, на которой расположилось несколько наблюдающих. Казалось, забраться наверх не составляет труда. С сумкой в руке она начала восхождение, проворно карабкаясь с ящика на ящик, не заботясь о том, что ее нижнее белье и верхняя кромка чулок стали доступны глазам любопытных. С четвертого яруса ящиков, куда она взобралась, открылась полная картина. Она не собиралась здесь задерживаться, просто остановилась ненадолго без всякой задней мысли, совсем не желая быть прикованной к сцене, разыгрываемой на пристани вокруг свежей ямы с острыми обгоревшими краями.

Грейслендцы очистили периметр, оттеснив толпу подальше от ямы, и теперь там остались только одетые в серую форму фигуры и осужденный, по всей вероятности, обреченный его превосходительство Сезини. Она не поняла, откуда и когда он появился, но ее переполнило острое сострадание при виде пожилого седовласого мужчины, обмотанного тяжелыми цепями, и праздным мыслям больше не осталось места. Несмотря на кандалы, его превосходительство Сезини производил незабываемое впечатление: высокий, с гордой осанкой, одетый в традиционное черное платье лантийских Просвещенных. Руки его были связаны за спиной, во рту большой кляп. Лицо было опухшим, с кровоподтеками.

Толпа глухо зарокотала, и грейслендские солдаты заметно напряглись.

Они били пожилого человека, эти грейслендские свиньи. И зачем этот кляп? Что он может сказать? Она неожиданно вспомнила, что прочитала в одном из старых текстов: магическое Познание Просвещенных Ланти Умы имеет вербальную природу и зависит от слов, в которые его облекают. Кляп подавлял сверхъестественную силу его превосходительства Сезини.

Грубый грейслендский офицер в серой форме с нашивками подкомандира второго класса, плохо выговаривая лантийские слова, громко начал читал приказ о казни. Толпа слушала со сверхъестественным вниманием. Лизелл, которая пообещала себе не задерживаться здесь, застыла как парализованная, не в силах отвести глаз от лица приговоренного Просвещенного. Расстояние и кляп не позволяли ей рассмотреть выражение его лица, но она видела, что престарелый Сезини держался с высоко поднятой головой.

Подкомандир закончил чтение приказа. Без промедления пара его подчиненных сделала шаг вперед, схватила приговоренного и без лишних церемоний швырнула его в яму. Толпа в испуге затаила дыхание, и в наступившей тишине раздался плеск воды от падения его превосходительства Перифа Нина Сезини, тяжелые цепи которого тут же утянули его на дно.

Если он и сопротивлялся, то эти попытки остались невидимыми. Лучи яркого солнечного света играли на спокойной глади воды. Казалось, что ничего и не произошло здесь.

Профессионализм, с которым совершили казнь, казалось, оскорбил гордость присутствующих на пристани лантийцев и вызвал гул горького негодования. Гул перерос в беспорядочные враждебные выкрики, всколыхнувшие толпу, отчетливо послышалось дерзкое оскорбление:

Грейслендские недоноски!

Гудящая толпа подхватила слова. Пущенная кем-то ракета едва не задела голову подкомандира второго класса. Мгновенно грейслендцы стали плотной стеной и вскинули винтовки. Крики и неистовство толпы нарастали. Уже полетели камни, пустые бутылки и какой-то мусор, подобранный прямо с пристани. Подкомандир отдал приказ, и солдаты открыли огонь по толпе, целясь в самую гущу.

Лизелл услышала, как в воздухе засвистели пули. Ее ближайший сосед — бедно одетый розовощекий подросток, которому на вид было не более тринадцати-четырнадцати, вскрикнул, схватился за грудь, слетев со всего места, кубарем покатился через все ярусы сложенных штабелями ящиков вниз и глухо ударился о землю. Еще четыре или пять человек, стоявших в непосредственной близости от нее, также попадали, зажимая руками раны, кто с пронзительными криками, кто хрипя.

Она посмотрела, нет ли на ее платье пятен крови. Нет. Ее не задело. Но как долго она будет неуязвимой? Грейслендские солдаты, известные своей ненавистью к иноземцам, уже перезаряжали свои ружья. Толпа вокруг клокотала: раненые кричали, остальные пытались спастись бегством. Она принадлежала ко второй категории.

Но куда бежать? Голова соображал туго.

Билет. Ей нужно купить билет до Аэннорве. Это первое, что пришло ей в голову.

Но как пробраться к билетным кассам?

Пристань кишит воющими людьми, вряд ли ей хватит сил пробиться сквозь эту толчею. Как оказалось, лантийцы — по крайней мере, часть из них — совсем потеряли рассудок. Вместо того чтобы благоразумно и осторожно исчезнуть, пока есть возможность, они продолжали умышленно провоцировать грейслендских солдат, забрасывая их мусором и грязью, поливая бранью и в бессилии потрясая в воздухе кулаками.

Грейслендский подкомандир отдавал приказы, и солдаты открывали огонь; снова послышались крики раненых. Лизелл сползла со своего насеста и исчезла в толпе, как исчез в водах гавани его превосходительство Нин Сезини. Она перестала быть мишенью, мозолящей глаза, но, покинув свой наблюдательный пункт, оказалась зажатой многочисленными телами, которые не могли двигаться, видеть, а некоторые и дышать. Незнакомые люди сжимали ее со всех сторон, чей-то локоть ударил ее под ребро, а крики обезумевшей толпы оглушали.

Она услышала треск ружейного залпа и последовавший за ним не то свист, не то вой сирены. В течение нескольких бесконечно тянущихся секунд все казалось сплошным безумием, состоящим из давки и воплей. И в тот момент, когда она почувствовала, что вот-вот задохнется, волна пробежала по сдавливающей ее толпе. Давление чуть ослабло, она ощутила движение вокруг себя, которое увлекало в свой круговорот и ее. Человеческий поток нес ее, и она не могла сопротивляться ему, если бы даже хотела и пыталась. Она понятия не имела, куда ее несет, в каком направлении, и воющий рев толпы ничуть не ослабевал.

Поток набирал скорость, толпа немного поредела, и она могла нормально дышать и даже видеть. Наконец-то. Пристань была устлана телами лантийцев, ей трудно было определить, ранены они или мертвы и сколько их, поскольку толпа продолжала куда-то неумолимо нести ее. Новый залп — и новый всплеск паники. От сильного толчка сзади Лизелл налетела на своего ближайшего соседа, который с такой же силой отшвырнул ее назад. Она зашаталась, но удержалась на ногах. Упади она под ноги бегущей в панике толпы, ей бы уже не подняться.

Люди неслись все с большей скоростью. Она оглянулась через плечо назад и увидела, что солдаты выстроились в шеренгу поперек пристани, оттесняя толпу от места экзекуции. Те люди, которые неблагоразумно пытались сопротивляться, расстреливались или закалывались штыками десятками. Тех, кто не мог устоять на ногах, просто затаптывали.

Убийцы. Варвары. Даже в таком плотном хаосе человеческих тел она не отважилась громко ругать грейслендцев. Как быстро с человеком сживается страх, но какими профессионалами должны быть при этом учителя.

Толпа, как стадо, неслась по пристани, подстегиваемая пулями, свистящими прямо над головой, и стаккато команд грейслендских пастухов. Справа приглашающе замаячил узкий проход между двумя складами, и толпа устремилась в расщелину.

Лизелл выплеснуло с пристани, и она рванула вперед по каким-то безымянным маленьким улочкам. Она бежала; дорога под ногами начала расширятся и, разветвившись, превратившись в небольшую рыночную площадь, затем раскололась перекрестком, зазеленела общественным парком и вновь сузилась, змейкой заструившись вдоль одного из бесчисленных каналов. Там, где дорога разветвлялась, бегущая толпа ручейками растекалась по новым руслам, редея, и наконец исчезла. Вместе с ней исчезли ужас и ярость, потоком раскаленной лавы окатывающие улицы. Лизелл шла одна вдоль канала, наслаждаясь чудесным покоем и тишиной.

Она на секунду остановилась. Неподалеку цветущее дерево бросало тень на городскую скамейку, к счастью, никем не занятую. Она подошла и села и впервые осознала, что только сейчас ослабила смертельную хватку, с которой держала свою сумку, где были ее паспорт, одежда и деньги. Вопреки той сумятице, что царила в ее голове, где-то осталась маленькая клеточка мозга, сохранившая здравый смысл? Она поставила сумку рядом с собой на скамейку и заметила, что у нее дрожат руки. Сердце колотилось, сотни иголок впились в легкие, и она никак не могла вдохнуть, ей мешал корсет, безжалостно стискивающий ее, как стальной кожух. Как нелепо, что женщины обрекают себя на такие пытки, нелепо и физически невыносимо. Случись ей стоять у истоков, она бы, естественно, взбунтовалась, но сейчас не время идти войной на портных, сейчас, когда голова плывет, а перед глазами туман и она готова вот-вот упасть в обморок. Какой абсурд, она никогда не падала в обморок, у нее был не тот склад характера, и все же мир вокруг странным образом расплывался и казался каким-то далеким. Может быть, это не так уж плохо — закрыть глаза на секунду-другую…

Она склонила голову на упирающуюся в подлокотник скамейки руку, позволила себе прикрыть глаза и глубоко вдохнула весенний воздух. Головокружение скоро улеглось, но закрывать глаза было ошибкой, так как только что пережитое страшными картинками вспыхивало в сознании. Снова она отчетливо увидела, как пожилой человек исчез в водах гавани, увидела серые фигуры солдат, палящих в толпу, услышала залпы грейслендских ружей, услышала крики боли и ужаса, увидела раненых и мертвые тела, почувствовала запах крови и животного страха. Лицо стало влажным от холодного пота и горячих слез. Плечи затряслись. Сейчас она разрыдается. Нет, еще одной слабости она себе позволить не может. Спасение она нашла в злости.

Эти грейслендцы — самые мерзкие твари в мире, на фоне этих зверей наивные дикари Бомирских островов кажутся нежными младенцами. Жестокие убийцы, не знающие ни сожаления, ни пощады — самые отвратительные представители рода человеческого. Сегодня она научилась ненавидеть их по-настоящему.

— Мисс Дивер, вам плохо?

К ней обратились на вонарском. Голос принадлежал иностранцу, но в нем было сострадание и что-то до боли знакомое. Она подняла голову и зажмурилась — солнце, отразившись в ее слезинке, ослепило. За краткую долю секунды до ослепления она смогла рассмотреть только расплывающуюся высокую фигуру, увенчанную золотым ореолом. Вытерев глаза тыльной стороной руки, она неуверенно побормотала:

— Каслер?

Он чуть изменился в лице, и она недоумевала — то, что она назвала его по имени, удивило или обидело его. Конечно же, Судья выразил бы сожаление по поводу такого пренебрежения правилами этикета, но имя вырвалось непроизвольно, и извиняться за это — значит вконец все испортить.

Наверное, она не права, подумав, что вызвала у него досаду, так как в его взгляде появилось еще больше сострадания, и он повторил вопрос, но уже в утвердительно форме;

— Вам плохо. Позвольте помочь вам.

— Нет, спасибо, — ответила Лизелл, разрываясь между благодарностью за его доброту и ненавистью к его серой военной форме. — Со мной все в порядке, правда.

— Думаю, что нет, — он пристально смотрел на нее. — Вы быстро придете в себя, но сейчас вам не надо оставаться одной.

Ей нечего было ответить на это. Ей действительно не хотелось оставаться одной в полуобморочном состоянии на скамейке, в незнакомом ей городе. С другой стороны, ей едва ли доставит удовольствие находиться в обществе грейслендского офицера, хотя ей так хотелось сделать для него исключение. Но к чему эти ее теоретизирования, он явно не собирается оставлять ее.

— У вас есть с собой нюхательная соль?

— Нет. Мне и в голову не могло прийти, что она мне понадобится. Я не склонна к нервным расстройствам.

— Нервным расстройствам? Я недостаточно хорошо владею вонарским, но думаю, что я вас понял правильно. Но сегодня у вас нервное расстройство, и на то есть причины. — Его взгляд сделался настолько проницательным, что казалось — он хочет прочитать ее мысли. — Как раз в тот момент, когда мы с грандлендлордом покидали причал, там возник бунт. Вы попали в эту сумятицу? Наверное, была применена грубая сила, и все испугались?

— Да, — подняв голову, она посмотрела ему прямо в глаза, — там были ваши соотечественники, они утопили пожилого гражданского человека.

— Я слышал, это был осужденный диверсант. Подобного рода террористы убивают ни в чем не повинных людей, и их ликвидация — как может показаться, жестокая — в конечном счете, спасает жизнь многим мирным гражданам.

— Возможно. Но те, кто там был, видели в нем невинную жертву. И когда они попробовали возразить, солдаты начали стрелять в людей.

— Насколько я понял, мои соотечественники были атакованы вооруженной толпой. Если это так, то их долг был защищаться. Я не хочу уменьшать важность происшедшего события и трагедию, которую оно повлекло за собой. Но совершенно очевидно, что у солдат не было выбора.

— Лантийцы были вооружены булыжниками и мусором, что валялся под ногами, и больше ничем.

— Сообщалось, что у многих было оружие.

— Сообщалось?

— Да, новость распространилась по городу в считанные минуты.

— Но ведь вас там не было, чтобы видеть все своими глазами?

— Не было.

— Как вам удалось всего этого избежать, главнокомандующий?

— Минуту назад вы еще помнили, как меня зовут.

Она не могла не улыбнуться его ответу. Интересно, у какой женщины хватит сил на улыбку в таких ситуациях? Судья непременно поставил бы ей на вид. Притворившись, что она не услышала его последней фразы, Лизелл продолжала:

— Я не понимаю, как вам удалось так быстро покинуть пристань. Я знаю, что была в числе первых, кто сошел с трапа «Карвайза» и попал на таможенный контроль, но вас я там не видела, вы прошли раньше меня, но…

— Нет, — ответил он спокойно, но тень напряжения сделала его глаза еще более голубыми, — мне не нужно проходить через таможенный контроль. Наша национальность, титул грандлендлорда и мой чин дают нам на это право.

— А, понимаю, — она отвела взгляд в сторону. — Нечестно.

— Нечестно, — кивнул он. — Да, довольно нечестно, но я думаю, что все эти политические преимущества и несправедливости, из них проистекающие, в ходе гонок сбалансируются.

— Вы всегда читаете мысли?

— Нет, я не читаю мысли. Я просто иногда строю неплохие догадки…

— Более чем неплохие. Как вы это делаете?

— Раз вы меня спросили, всегда ли я читаю мысли, я думаю, что могу спросить вас, всегда ли вы так любопытны.

— Боюсь, что да.

— Рад слышать это. Вы оправдываете мои надежды и ожидания.

Расскажи мне, что у тебя за надежды и ожидания. Но она подавила естественно напрашивающийся ответ. Все-таки он на службе у Грейслендской Империи.

— Боюсь, что я не все из них смогу оправдать, — ответила она примирительно.

— Не все?..

— Ожидания. Не могли же мы совершенно случайно встретиться в этом великом городе. Это невероятно.

— Вы рассердились?

— Только лишь удивилась.

— Но кажется, удивление пошло вам на пользу. Бледность прошла, и ваши глаза снова сверкают, как ночные маяки. Вы совершенно вернулись к жизни.

— Правда? — спросила она, нелепо обрадовавшись, но тут же взяла себя в руки. — Почему вы вообще здесь оказались, главнокомандующий… Каслер? Я должна считать эту встречу только случайностью?

— Нет, — к ее удивлению ответил он. — Меня влекло к этому месту, и на этот раз я не могу определить, по какой причине. Иногда так случается, какая-то тяга, какой-то внутренний голос подсказывает, когда и куда идти. Цель таких приказов не всегда ясна, но когда этот голос звучит, невозможно ему не повиноваться.

— Как это странно, — уклончиво заметила она и какое-то время сидела молча, пытаясь понять, верит она ему или нет. Его откровения казались вымыслом, хотя причин лгать у него не было. Если не считать желания произвести впечатление на доверчивую женщину…

— Да, я согласен, это звучит неправдоподобно, — продол жил вслух ее мысли Каслер.

Лизелл удалось подавить волну обвинений, нахлынувшую на нее в начале разговора, но сейчас она чувствовала, как краска предательски выступает на ее щеках. Ему не нужно быть экстрасенсом — из своего печального жизненного опыта она знала: по ее лицу можно прочесть все. Она заставила себя посмотреть ему в глаза и увидела, что он улыбается веселой улыбкой без тени насмешки или превосходства, совсем не похожей на презрительную усмешку, которая имела обыкновение кривить губы бывшего Благородного господина Гирайза в'Ализанте.

— Но я не решилась бы оспаривать это, — ответила она и осознала, что говорит именно то, что думает. — Неважно, по каким причинам вы оказались здесь, я рада, что это случилось. Но я больше не могу злоупотреблять вашим терпением и благосклонностью, я окончательно пришла в себя.

— Кажется, да, или почти да. Надеюсь, я не покажусь вам бестактным, если спрошу, что вы собираетесь делать дальше?

— Делать? — она нахмурилась, откинувшись на спинку скамейки. — Я еще не успела подумать. Наверное, вернусь назад. Мне нужно купить билет до Эшно, а потом…

— Назад возвращаться небезопасно. Весьма вероятно, что гражданских туда не пускают. В любом случае, все коммерческие предприятия, включая билетные агентства, будут закрыты в лучшем случае на несколько часов.

— Ну, тогда я попытаюсь купить билет где-нибудь в городе. Может быть, в одном из респектабельных гостиниц…

— Не думаю. Я уже обращался в гостиницу «Прандиве» — безуспешно. Можно предложение?

— Конечно.

— Я оставил грандлендлорда в ресторане «Прандиве». Давайте отправимся туда и пообедаем. Думаю, хороший ланч вам не повредит. К тому времени, может быть, заработают кассы в порту. Если нет, то вы сможете спокойно в приятной обстановке обдумать свой следующий шаг. Вы ничего от этого не потеряете, все участники Великого Эллипса, находящиеся в Ланти Уме, испытывают равные неудобства.

Совершенно верно. Все в одной лодке. В этом есть определенный положительный момент, и обед в Ланти Уме с Каслером Сторнзофом — не такая уж печальная перспектива, несмотря на его принадлежность к грейслендцам. Он совершенно на них не похож, твердо сказала она себе. Каслер отличается от них радикально.

— А далеко отсюда гостиница «Прандиве»? — спросила Лизелл.

— Нет. Можно нанять лодку, и она доставит нас туда в течение десяти минут. А может быть, вы хотите прогуляться?

— Да, давайте пройдемся. Это самый верный способ изучить незнакомый город. Вы как будто впитываете его подошвами.

— Я запомню ваши слова. Должен признаться, мне не доводилось много путешествовать в собственное удовольствие.

— Вы находите это пустой тратой времени?

— Я нахожу это изумительной тратой времени.

— Вы говорите как пришелец из другого мира.

— Это совсем не плохое сравнение.

— Что вы хотите этим сказать?

— О, это серьезная тема, лучше оставить ее на другой день. А сейчас давайте любоваться городом и его достопримечательностями, давайте впитывать его ступнями наших ног.

В первую секунду ей хотелось, чтобы он подал ей руку, но затем она решила, что лучше все оставить на отстраненно-светском уровне.

Они пошли рядом. Город, вопреки бросающемуся в глаза присутствию иностранных военных сил, поражал своим великолепием, купаясь в ярких лучах солнца. Они вели легкий разговор, внутренне условились избегать опасных тем — только о приятном и необременительном, что для Лизелл было внове. В ее поездках ей приходилось встречать массу знаменитостей, но никогда и никто из них не был так неподдельно равнодушен к силе влияния своей известности и внешности, как Каслер Сторнзоф. Казалось, что он не считает себя ни героем, ни знаменитостью, просто рядовой офицер, слуга Грейслендской Империи. Она не хотела ему верить, но никак не могла найти и тени ложной скромности в его манере держаться. Также казалось, что он совершенно не замечает на себе сотни восторженных женских взглядов.

А впечатление, которое он производил на Лизелл Дивер?

Ему не легко вскружить голову, убеждала себя она. К тому же я должна выиграть гонки.

Они подошли к перекрестку, и он повернул налево, на узкую улочку, по обеим сторонам которой тянулись маленькие старомодные магазинчики и лавочки. Перед одним из магазинчиков ее ноги сами остановились, и она не сразу поняла, почему.

Это был обычный невзрачный на вид ломбард, ничем не отличающийся от сотни ему подобных, каких полным-полно в любом большом городе. В витрине была выставлена ничем не примечательная, печальная и пыльная коллекция сокровищ, потерявших своих владельцев: солидное количество женских украшений, серебро, фарфор, хрусталь, музыкальные инструменты, церковная утварь, причудливые шпоры и хлыстики, богато украшенные церемониальные мечи и кинжалы, пара больших действующих револьверов…

Она поняла: это револьверы заставили ее остановиться. Она мгновенно ощутила себя на станции в Глоше. Вновь два грейслендских солдата тащат ее по платформе. Она слышит их голоса и чувствует на себе их стискивающие руки… Ею овладел тот же безграничный страх, и она вспомнила, как обещала себе не путешествовать больше без заряженных пистолетов. Вот и пришло время выполнить обещание.

— Вы хотите войти? — спросил Каслер.

— Да. — Она повернулась, посмотрела на него и заставила себя добавить: — Я хочу купить оружие для самозащиты.

Вот сейчас ей придется выслушивать его возражения, или, что еще хуже, он предложит свое покровительство. Вне всякого сомнения, он начнет убеждать ее, что обладание оружием только усилит опасность. Конечно, он спросит, умеет ли она пользоваться револьвером, или когда ей удалось научиться этому, затем напомнит, что в критической ситуации — в силу истерики, в которую впадают женщины — все знания и умения мгновенно вылетят из головы. Или, не приведи господи, она нечаянно выстрелит в себя или в стоящего рядом случайного человека. Или же расскажет, как сильный агрессор мужского пола, более быстрый и решительный, просто-напросто отнимет у нее оружие прежде, чем она успеет нажать на курок. Ну и что с ней станет после этого? Ей уже не один раз снисходительным тоном читали подобные лекции, и она не намерена слушать это снова.

Каслер ее удивил.

— Правильная мысль, — заметил он, почему-то с грустью, — в этом мире нужно быть готовым защитит себя. А вы знакомы с оружием?

— Не очень, — призналась она, — но я думаю, что эти, в витрине, вполне подойдут.

— Да, револьверы действительно хороши. Возможно, слишком велики и тяжелы для ваших нужд… А не хотите ли вы купить что-нибудь маленькое, что легко нести в кармане или в сумочке?

— Я о таком мечтаю.

— Давайте тогда посмотрим, что нам может предложить этот магазин.

Они вошли внутрь и оказались в пыльном полумраке, где обитала иссохшая и морщинистая хозяйка. Никаких других покупателей не наблюдалось, и казалось, их нога не ступала сюда ни разу за последнее десятилетие.

Лизелл обрисовала предмет желаемой покупки. Бросив на нее удивленный взгляд, хозяйка принесла и поставила перед ней целый поднос разного оружия. Лизелл изучала коллекцию с деловым видом знатока, пряча этой маской свое абсолютное невежество. Что же выбрать из этого? Ясно одно — они все стреляют пулями.

— Этот кажется… удобным, — решила она, указывая на самый маленький и изящный. Он был крошечный и мог уместиться у нее на ладони, очень легкий, с перламутровой канавкой, окаймленной позолоченными рисунком. Без сомнения — женский пистолет.

— Да, его легко носить с собой, — согласился Каслер, — но он эффективен только на близком расстоянии и при условии, что попадешь в жизненно важный орган. В противном случае пистолет не более опасен, чем укус комара.

— Ясно, — Лизелл положила миниатюрный пистолет на поднос и взяла другой — шестиствольный и с дырочкой на рукоятке — Внушительно выглядит.

— В каком-то смысле. Но его конструкция неудобна, у него очень тяжелое дуло, трудно будет целиться.

— А-а. Тяжелое дуло. Да, — она положила пистолет на место.

— Если вы позволите дать вам рекомендации…

— Пожалуйста, помогите!

— «Креннисов ФК6», — поймав ее непонимающий взгляд, он показал, — вот этот. Прекрасный пистолет для самозащиты на близком расстоянии. Он компактен, его легко носить в кармане, стреляет точно и с большой силой. «Креннисов» отлично подойдет для ваших целей.

— Вы думаете? — она для пробы взвесила пистолет на ладони. Он не занимал много места и хорошо ложился в руку. Лизелл сразу же почувствовала себя храброй и решила, что пистолет ей нравится. — Хорошо, этот я возьму.

— Вы не пожалеете.

Не торгуясь, она заплатила названную хозяйкой цену, за что та добавила к покупке маленькую коробочку патронов, вероятно, принадлежавшую бывшему владельцу «Кренннсова».

— Я начну учиться стрелять, как только найду подходящее место, где никому не будут мешать свистящие пули, — пообещала Лизелл.

— Вы привыкнете к этому раньше, чем вы думаете, — заметил Каслер.

И снова ей показалось, что она услышала что-то вроде грусти или сожаления в его голосе, но это не было неодобрением и она подумала: Как он не похож на Гирайза! За покупку пистолета Гирайз замучил бы ее до смерти и притворялся бы что делает это исключительно ради ее блага. Как приятно, когда тебя считают здравым взрослым человеком.

Они вышли на солнечный свет, где ощущение склепа, вынесенное из магазина, мгновенно улетучилось. О нем не напоминал и плотный маленький бумажный сверток, который она позволила нести своему спутнику. Они пошли дальше по узкой улочке, пока пространство перед ними не расширилось и она не оказалась лицом к лицу с поражающими воображение дворцами — высокими, сверкающими, горделивыми, каждый из которых был удивительно самобытным.

Никогда в своей жизни она не видела ничего подобного. Темно-лиловые башни здания, стоящего прямо перед ней, увенчивались сложной переливающейся спиралью. Другое, еще более впечатляющее, щеголяло четырьмя стройными голубыми шпилями, увенчанными плеядой вращающихся серебряных звезд. Еще одно, невероятно огромное, от основания до макушки было покрыто сверкающей мраморной мозаикой. Здесь было также величественное сооружение, состоящее из замысловато сочетающихся вертикальных цилиндров, обшитых листами кованой меди, которые с возрастом приобрели благородный цвет нефрита. А купола, увенчанные башенками, перед которыми падает ниц самое честолюбивое воображение — в каждом куполе проделаны хитроумные отверстия, открывающие взгляду многоцветье внутренних уровней! А позолоченный бегемот, опирающийся ни больше ни меньше как на четыре набережные сразу! А великанша, одетая в кружево из белого мрамора, воздушное, как запечатленный в камне иней! А… но нет, она не могла охватить одним взглядом все эти дворцы, их было слишком много, они слишком потрясали, а игра солнечного света на серебристой глади величайшего из каналов слишком сбивала с толку.

Она почти задохнулась от открывшегося великолепия. Каслер Сторнзоф повернулся к ней и улыбнулся:

— Это Люрайский канал.

Центр города, самое сердце Ланти Умы, известное на весь мир. Она видела много цветных изображений этого канала, но ни один из них не соответствовал живой красоте, открывшейся ее глазам. Первые секунды они в изумлении стояли молча, затем двинулись вперед по пешеходной зоне, тянущейся вдоль канала и известной в мире как Прандиве Сонте. И тут же она заметила, как неприятно много здесь разгуливает людей в серой форме. Но не позволила подавляющему присутствию грейслендцев отравить ее радужное настроение. Решительно подавила всплывающие в сознании ужасные картины сегодняшнего утра.

Очень скоро они добрались до гостиницы «Прандиве» — большой и комфортабельной, но построенной в стилистической гармонии с располагавшимися по соседству дворцами. На ее месте некогда стоял дворец Валлаг Хаус, считавшийся одним из чудес города. Давным-давно Валлаг Хаус не то снесли, не то сожгли, в общем, уничтожили. Но осталась легенда, что великолепное древнее строение, венчающее самую кромку Мыса Утешения земли Стрель, также называется Валлаг Хаус и является точной копией лантийского оригинала.

Каслер и Лизелл вошли в гостиницу и, миновав холл, через высокий арочный дверной проем вошли в зал ресторана, где услужливый официант тут же их усадил. Лизелл бросила беспокойный взгляд вокруг. Интерьер ресторана был довольно привлекателен, зал хорошо освещен, чувствовался высокий класс обслуживания, но все вокруг было тревожно серо от огромного количества грейслендских офицеров. Ей никогда не приходилось видеть так много врагов высокого ранга, собравшихся в одном месте, и хотелось, чтобы видела она их в первый и последний раз. Ну, а пока она сидела здесь и собиралась обедать с одним из вражеских главнокомандующих.

Она изучила меню. Нашла там наряду с утонченными, изысканными лантийскими яствами из морепродуктов излюбленные кроваво-красные грейслендские блюда — рулет из требухи, хорошо обжаренные бараньи отбивные и дрожжевой пирог с олениной.

— Этот ресторан популярен среди ваших соотечественников, — заметила она без особого энтузиазма.

— Это естественно, — ответил Каслер, — гостиница «Прандиве» находится как раз по соседству с дворцом Бефиль Хаус, в котором мои соотечественники расположили свой генштаб. Это самый ближний и потому удобный для ланча ресторан.

— Ближний и удобный, — как эхо, сухо повторила Лизелл, но опустила глаза прежде, чем он внимательно посмотрел на нее. Этот взгляд заставил бы ее почувствовать неуверенность не только в уместности, но и в справедливости ее критики.

Вернулся официант, и она заказала себе суп из мидий, а Каслер — омлет. Неожиданно ей пришло в голову, что она уже ела в компании Каслера пару раз на борту «Карвайза», но никогда не видела, чтобы он ел мясо. Она не стала далее раздумывать на эту тему, поскольку ее внимание сосредоточилось на соседнем столике, за которым восседала знакомая элегантная фигура в окружении самых высоких чинов грейслендской армии.

— Послушайте, это что — генерал, вон там, напротив вашего дяди?

Каслер проследил за ее жестом и утвердительно кивнул:

— Это генерал Урнас. Рядом с ним — главнокомандующий обер-генерал Браглойст. Остальных я не знаю в лицо.

— Браглойст командует всей грейслендской армией в этой стране, не так ли?

— Да, Юго-восточными экспедиционными войсками.

— Похоже, они с вашим дядей в очень хороших отношениях.

— Кажется, они жили в одной комнате пару семестров, когда учились в Листлоре. — Каслер назвал старейший грейслендский университет, отличавшийся своей исключительной консервативностью.

— У них явно важный разговор. На какую, интересно, тему?

Но любопытство ее не успело расцвести пышным цветом и принести свои плоды.

Принесли заказанные блюда, и разговор ушел в другое русло. Очень скоро, к своему удивлению, она уже рассказывала о Судье, об отвратительных скандалах, последний из которых завершился окончательным разрывом с семьей. Она умолчала о расстроившейся помолвке с одним из «эллипсоидов», о своем затруднительном финансовом положении, о своих отношения с министерством, но продолжала рассказывать о себе, вытаскивая из памяти такие эпизоды, которые бы ей никогда не пришло в голову доверить первому встречному, тем более грейслендцу. Вряд ли она так разоткровенничалась в силу своей болтливости. Скорее всего, естественная заинтересованность Каслера, написанная на его интеллигентном лице, располагала к доверительному разговору. С ним было удивительно легко общаться, хотя на откровенность он не отвечал тем же. Напротив, она заметила, что он почти ничего не рассказывал о себе и о своем прошлом. Она предоставляла ему несколько возможностей, оставляя некоторые темы открытыми. Любой другой мужчина с радостью ухватился бы за эти крючочки, но он оставался любезно-сдержанным. В конце концов, она начала усердно обдумывать различные средства, с помощью которых могла бы деликатно и безболезненно вынудить его хоть чуть-чуть раскрыться.

Но ей не удалось применить ни одно из известных и доступных ей средств, потому что грандлендлорд Торвид Сторнзоф поднялся со своего места, подошел к их столику и остановился, скрестив руки и блестя моноклем.

Каслер, послушный долгу, поднялся и заговорил по-вонарски:

— Почту зачесть, грандлендлорд, если вы присоединитесь к нам.

Ну вот еще, принесло ледяную статую, — подумала с тревогой Лизелл. — Уходи.

— Есть новости, племянник, — ответил Торвид по-грейслендски, в равной степени игнорируя как приглашение, так и присутствие Лизелл. — Я обедал с главнокомандующим Браглойстом. Его решительный ответ на дерзкую выходку местного населения, который он дал сегодня утром, достоин похвалы. Он сообщил мне, что порт Ланти Умы будет закрыт до особого распоряжения. На данный момент прибытие и отправка судов запрещены. Такая твердость лучше любого красноречия.

— Вся торговля остановится? — осведомился Каслер по-вонарски. — Но ведь это ударит по лантийской экономике, не так ли?

— Я недостаточно осведомлен о внутренних делах подчиненных нам стран.

— Город сильно зависит от импорта продуктов питания.

— Неужели?

— Закрытие порта равносильно для Ланти Умы блокаде с предсказуемыми последствиями.

— Лантийское сопротивление должно было заранее просчитать последствия, а только после этого устраивать свой жалкий эксперимент.

— Большая часть горожан, не принимавших никакого участия в инциденте, очень скоро начнет голодать.

— Им сразу станет ясно, что их благополучие напрямую зависит от того, будут ли они и впредь поддерживать сопротивление. Урок пойдет всем на пользу.

— Полагаете, им надо выразить вам благодарность за этот урок? — пробурчала Лизелл. Казалось, ее слова не достигли ушей грандлендлорда, зато Каслер их услышал. Она видела, как они отразились в его глазах.

— А если они будут и дальше поддерживать сопротивление? Что тогда?

— Не могу знать, — пожал плечами Торвид. — Нас к тому времени здесь уже не будет.

— Ты хочешь сказать, что гонки не позволят нам здесь задержаться? Разумеется, мы можем по суше добраться до другого порта и покинуть Далион, но на это уйдет достаточно много времени, и мы должны будем согласиться на такого рода задержку…

— Не будет никакой задержки, — оборвал Торвид. — Во всяком случае, для нас двоих. Мы — грейслендцы, и мы можем рассчитывать на лояльность и поддержку наших соотечественников.

— Лояльность — это не проблема, которую мы обсуждаем здесь и сейчас.

— Не стоит тебе рассматривать все в таком контексте, но твое непонимание едва ли изменит реальность. Я четко излагаю, что мы в действительности имеем. Порт закрыт. В ближайшее время не будет никаких разрешений на вход и выход. Тем не менее, лантийское торговое судно «Вдохновение» получило личный приказ главнокомандующего и отплывает в Аэннорве примерно через час… Мы двое отправляемся в путь на нем, только два пассажира получили разрешение подняться на борт.

Нечестно! Несмотря на сложности с языком, Лизелл поняла речь Торвида достаточно хорошо, чтобы уяснить наихудшее.

— Это вы устроили, грандлендлорд? — поинтересовался Каслер.

— Разрешение на отплытие «Вдохновения» с двумя пассажирами на борту — да. Я не могу смириться с тем, что порт закрыт. Не я создал ситуацию, но я сумел выжать из нее все возможное.

— Да, конечно, — Каслер пристально посмотрел на дядю. — Мне интересно только, спортивно ли это — использовать такое огромное незаслуженное преимущество.

— Ваф, ты что, собираешься оплакивать свою счастливую фортуну? Если твой противник бежит во время сражения с поля битвы, ты разве не воспользуешься этим преимуществом? И не испытывай моего терпения, искусственно разделяя гонки и сражение. Сейчас нет времени для таких глупостей. Расплачивайся и в порт. Нет, постой, я сам расплачусь. — С этими словами грандлендлорд достал портмоне, вынул оттуда пару купюр и небрежно бросил их на стол. В этот момент его глаза и глаза Лизелл встретились. Он сделал вид, что только сейчас узнал ее. И заговорил по-вонарски: — А, наша маленькая путешественница, черт в юбке. Мисс Дюлер, не так ли? Динер? Наоборот? Извините, вы должны понять, у меня все вонарские имена удивительным образом вылетают из головы.

— Какая незадача, грандлендлорд, — с видимым состраданием пробурчала Лизелл. — Да, некоторым людям бывает очень трудно преодолеть последствия врожденной слабости или дефективной памяти.

Лицо Торвида застыло.

Она могла поручиться, что губы Каслера дрогнули, но он не позволил себе улыбнуться. С серьезным выражением лица он повернулся к ней и с неизменной любезностью произнес:

— Жаль, что наш обед приходится прервать, но я надеюсь, вы простите неучтивость моего поспешного ухода.

— В этом нет никакой неучтивости, если учесть обстоятельства. Я благодарю вас за помощь и доброту, а также за приятную компанию.

— Надеюсь, нам еще случится как-нибудь на досуге пообедать вместе, не забывайте упражняться с «Креннисовым».

Грандлендлорд пронзил своего племянника острым взглядом.

— Я буду упражняться, обещаю, — заверила Лизелл. — Когда мы в следующий раз встретимся, я буду дырявить монетки с двадцати шагов.

— Может быть, только в Тольце, когда закончатся гонки, — вмешался Торвид Сторнзоф. — Боюсь, раньше возможности встретиться не представится.

— О, не могу поверить в это, грандлендлорд, — ответила Лизелл. — Некоторые, чье мнение я уважаю, верят, что несправедливости, обусловленные политическим преимуществом, сбалансируются до конца гонок.

На этот раз Каслер уже не скрывал улыбки, а свет его голубых глаз заставил ее сердце радостно забиться. Она вдохновенно хотела продолжить, сказать еще что-нибудь, задержать его хотя бы еще на минуту. Но порыв угас.

— Счастливого пути, — пожелала она улыбаясь.

— Спасибо. До встречи, мисс Дивер.

— Лизелл.

— Счастливого пути, Лизелл.

Главнокомандующий низко склонил голову, в то время как грандлендлорд едва кивнул. Они повернулись и покинули ресторан.

Лизелл смотрела им вслед, пока фигура Каслера не скрылась в высоком проеме дверей. Ушел. У нее сразу упало настроение, и она почувствовала невыносимое одиночество, что показалось ей странным, так как она привыкла путешествовать одна и никогда не страдала от одиночества. Но сейчас она страдала, чувствуя себя покинутой, и непонятно почему ей сделалось невыносимо печально.

Что тут непонятного?! Разве она забыла, что только что узнала самую плохую из возможных новостей? Грейслендцы, именно они, грейслендцы собирались захватить лидерство в Великом Эллипсе. События сегодняшнего утра для кого-то обернулись трагедией, а для кого-то — счастливой случайностью, последними были Каслер Сторнзоф и его ненавистный родственник, именно их этот случай забросил далеко вперед, настолько далеко, что догнать их будет невозможно. Она сама, как и остальные «эллипсоиды» — ее собратья по несчастью, — в поисках отрытого порта будут двигаться вдоль побережья Далиона на север, к Хурбе, или на юг, к Гард Ламису, и лишь оттуда отправляться в Аэннорве. Потеря во времени будет катастрофической!

Ей остается признать поражение, тем самым сэкономить время, деньги и энергию. Она может вернуться в Ширин. Назад, в дом Судьи.

Нет. Нет. И нет.

…Несправедливости, обусловленные политическим преимуществом, могут сбалансироваться…

Лучше будет, если она сама их сбалансирует, и как можно быстрее…

Но как?

V

— Смотри, Невенской, я принес подарок для твоего умного зеленого друга, — воскликнул король Мильцин IX. Повернувшись к реактору, где скромно потрескивал Искусный Огонь, он бросил туда небольшую кипу бумаг. — Держи, господин… Э-э… Огонь. Пируй и радуйся.

— ЕстьЕстьЕстьЕстьЕсть? — раздался из котла пышущий зеленым пламенем голос.

— Наслаждайся, — чуть слышно произнес Невенской, и бумажный ворох исчез в мгновении ока. Он громко добавил: — Ваше Величество беспримерно добры и щедры. Мой Искусный Огонь выражает свою признательность.

— Наш Огонь несомненно умерил бы свою благодарность, если бы знал, что он потребляет. — Безумный Мильцин едва сдержал радостное хихиканье. — Эта макулатура, которую мы ему подсунули, на самом деле представляет собой около полусотни запросов о личной аудиенции, которые я получил от разных послов и дипломатов. Ты видел что-нибудь подобное? Я так и знал, что меня начнут преследовать. Вот оно — доказательство. Закружились, как помойные мухи, эти иностранцы. Спасу нет от их жужжания, а я должен являть собой неизменную любезность. Всем нужен наш бесценный господин Огонь, и они ни перед чем не остановятся, лишь бы добраться до него — через меня, как я и ожидал. Но у них это не пройдет, вот увидишь. Нижняя Геция всегда была и будет нейтральной. А, Невенской?

— Как пожелает Ваше Величество, — уныло кивнул Невенской.

— Я никого из них не принял. Я не позволю вовлечь себя в водоворот грязных иностранных дрязг. Они сами создали свои проблемы, и пусть не ищут теперь у меня спасения. Я отметаю их жалобные просьбы и завуалированные угрозы. Жалобы, аргументы, обвинения — все это пища для господина Огня, не более того. Понятно?

— Абсолютно, Ваше Величество. — Он не дает развернуться величайшему открытию современности. Невенской почтительно склонил голову. Лучше спрятать разочарование, которое туманит его глаза. Как всегда, ему пришлось стиснуть зубы в ответ на жизнерадостную глухоту своего сеньора, хотя внутри у него все кипело. Желудок исполнял танец, похожий на судорожные трепыхания пойманной на крючок рыбы. Знакомые приступы боли резали внутренности, но он не хотел сдаваться. Он слышал раскаты внутреннего грома и молился, чтобы их не услышал король. Великий маг превозмог дурноту.

— О, наш пламенный друг, похоже, получает истинное удовольствие от обильной пищи! Если эти иностранцы и дальше будут строчить эту чепуху… по правде говоря, Невенской, — король перебил сам себя, — это как-то неловко. Наш огонь имеет разум, следовательно, у него должно быть и имя, в противном случае нас можно обвинить в неучтивости. Знаешь, давай назовем его «Несравненный», потому что ему действительно нет равных. Или нет, подожди, что скажешь насчет… «Неугасимый»? Ха! Ты понимаешь…

— Конечно, сир, — поморщился Невенской, — но такое явно… остроумное… прозвище, возможно, слишком утонченно для моего творения. У меня есть другое предложение, попроще, но также из роскошного арсенала фантазии Вашего Величества. Искусный Огонь уже демонстрировал вам свое искусство, так пусть он и останется Искусным Огнем, мне кажется, ему это имя соответствует.

— Искусный Огонь, — Мильцин попробовал имя на слух, — Искусный Огонь. Просто, конкретно и осмысленно. Отлично. Мне нравится.

Невенской не предполагал, что он так скажет. Искусный Огонь. А почему не Искусное Пламя? Он не имеет представления, какого пола его творение и что больше отражает его природу. Однако на этот вопрос легко получить ответ.

— Тебе нравится имя, прелесть моя? — спросил он внутренним голосом. — Оно тебе подходит, оно хорошее?

— Хорошеехорошеехорошее!

Сладкое чувство удовлетворение запульсировало в голове Невенского:

— Искусный Огонь. Подходит. Добро пожаловать. Есть имя, и есть личность. Хорошохорошохорошо…

— Хорошо, — сказал Невенской.

— Ну так вот, я говорю, что… — продолжал Сумасшедший Мильцин, — у Искусного Огня в ближайшие дни, похоже, будет не просто обильная пища, а настоящий пир, поскольку твои соотечественники уже добрались до меня.

— Мои соотечественники, сир? — занятый внутренним диалогом со своим творением, Невенской потерял нить разговора.

— Твои соотечественники, народ Разауля, дружище!

— Добрались, Ваше Величество?

— Безжалостная атака, просто безжалостная. Это не значит, что я действительно читаю эти плаксивые официальные послания, не забывай, я думаю, что вполне ясно изложил свое мнение по этому поводу. Но я отличаю эти особые разаульские писульки, когда они попадаются мне на глаза, последнее время приходит столько, что все мусорные корзины переполнены. Я полагаю, это неудивительно, принимая во внимание происходящее. Думаю, что тебя это тоже касается.

— Именно так, Ваше Величество, — согласился Невенской, в то время как голова его напряженно работала. Не так-то легко было вырвать свои мысли из объятий Искусного Огня, но необходимость подстегивала. Он был немного сконфужен, немного растерян, но знал, что все встанет на свои места, как только он овладеет собой. Так о чем же это болтает Сумасшедший Мильцин?

— Кузен Огрон продвигается на север, — задумчиво произнес Мильцин. — Конечно, этого следовало ожидать. Но кто бы мог подумать, что это случится сейчас?

Кузен короля Огрон — Огрон III, император Грейсленда, движется на север, вероятно, через земли Разауля. Грейслендские войска рвутся на север, к Рильску, столице Разауля. Местные жители, которые пытаются сдержать их продвижение, уничтожаются, и Безумный Мильцин естественно ждет, что его разаульский волшебник «Невенской» должен продемонстрировать растущую обеспокоенность.

Ниц Нипер, прячущийся под именем Невенской, должен это продемонстрировать, и он это сейчас сделает, только…

— Большой! Большой! Хочу быть большой! — полыхало из реактора.

— Сейчас не время, — ответил Невенской.

— Большой! Сейчас! Большой! Пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуй…

— Позже. Наберись терпения, — приказал он громко.

— Что такое, Невенской? — спросил король.

— Пришло время, когда силы судьбы должны соединиться и помочь Разаулю, сир. Момент настал. Спасение озаряет будущее.

— Будущее ближайшее или отдаленное?

— Позже. Наберись терпения.

— Ну что ж, это как-то вселяет уверенность, ну а что в настоящем? Ты заживо похоронил себя в этой лаборатории, но до тебя, конечно же, доходили россказни о грейслендских зверствах. Само собой разумеется, ты боишься за свою семью и друзей. Постой, напомни мне. Ты говорил как-то, но я не могу вспомнить название твоей родной деревни.

Невенской похолодел. Родной деревни? Несколько лет назад он наспех состряпал себе пеструю биографию, расцвеченную фантастическими деталями. Он придумал живописную глухую деревушку, где якобы появился на свет, но как же он ее назвал? Обычно он хранил в памяти такие подробности, но сейчас, когда он так сбит с толку и растерян…

Его память содрогалась в бессилии, а ладони стали холодными и влажными.

— Беда? Несчастье? Гибель? — вопрошал Искусный Огонь.

— Мне нужно что-то ответить королю.

— Съем его. И нет больше несчастья. СъемСъемСъемСъемСъем!

— Нет!

— Чтарнавайкуль, что ли? — вспомнил Мильцин. — Правильно я произнес?

— Абсолютно правильно, сир.

— Большим! Большим! Хочу большим!

— Не сейчас!

— Такие разаульские название может придумать только тот, у кого язык без костей, — пожаловался король.

— О, Ваше Величество, а для меня произносить их так же естественно, как дышать, — ответил Ниц Нипер.

— Я не умаляю достоинства твоего родного языка, дружище. Без сомнения, он обладает своей собственной грубоватой красотой. Позволь мне послушать его и оценить. Скажи что-нибудь на разаульском. Скажи, что хочешь.

Невенской чуть не вздрогнул. Он не знал ни слова по-разаульски. Сколько лет он себе говорил, что надо выучить хотя бы несколько фраз, так, на всякий случай, но у него никогда не хватало на это времени, а теперь уже поздно. От ужаса нервная дрожь побежала по спине, и как всегда от неприятных эмоций он почувствовал внутри пустоту.

— Ой! Больно! — закричал Искусный Огонь.

— Всего лишь несколько слов, — настаивал король.

Деваться некуда. Невенской глубоко вдохнул:

— Досщенска гога не восквхо, — только что придуманные слова произнеслись легко. — Алюсквайа тройин книг Мильциншвенскуль не Разаулевнитчелска.

— Ха, там и мое имя прозвучало! — воскликнул довольный король, видно, не ожидавший этого.

— Верно, Ваше Величество. — Пронесло. Тревога выпустила Невенского из своих железных объятий, отчего и в животе полегчало. — Я сказал: «Смиренный страх эмигранта по поводу находящихся в опасности его разаульских соотечественников найдет успокоение в мудрости Короля Мильцина».

— Очень славно сказано, Невенской. С чувством и искренне. Успокоение тебе гарантировано, и ты заслуживаешь его. Я свяжусь с кузеном Огроном. Я попрошу его о личном одолжении, пусть прикажет своим Северным экспедиционным войскам, чтобы они не трогали твою родную деревню Чтарнавайкуль. Ну что, тебя это вдохновляет? Мне нужен мой Невенской в здравом уме и хорошем расположении духа. Скажи мне, где точно эта Чтарнавайкуль находится? Должно быть, где-то на берегу реки Ганы.

— Не совсем, сир.

— В горах? В долине? Рядом с каким-нибудь большим городом? Ну, давай, подскажи мне.

— Дело в том, Ваше Величество, по правде говоря… — Невенской непроизвольно положил свою потную от страха ладонь на вновь взбунтовавшийся живот. Его голова заработала. Проверено: самое лучшее — разбавить очевидное невероятным. — Дело в том, что Чтарнавайкуля больше нет. Деревню нельзя пощадить, так как ее больше не существует.

— Как?

— Сама природа предвосхитила разрушительную силу грейслендских захватчиков, — печально заключил Невенской. — Это случилось двадцать лет тому назад, во время весенней оттепели. Толчки землетрясения — довольно частое явление в этой части света — низвергли сели невероятной разрушительной силы. Широким потоком сель с окрестных гор хлынул в долину и затопил, сравнял, стер с лица земли родину моих предков. Чтарнавайкуль исчезла, будто кто целиком проглотил ее. Те, кто выжил, в отчаянии покинули место трагедии. Как будто деревни никогда и не было, даже имя ее стерлось из памяти. — Глаза Невенского затуманились, словно он далеко ушел в прошлое и там растворился.

— Честное слово, грустная история, — король Мильцин тряхнул своей завитой головой. — Сожалею, дружище, искренне сожалею. — Он на секунду задумался, и вдруг новая мысль пришла ему в голову. — Ты сказал «те, кто выжил». Среди них, вероятно, были твои родственники и друзья?

У него была семья. Два родных брата, бесчисленное множество двоюродных, дяди, тети, армия племянников да племянниц. Все они жили в Нижней Геции, в городе Фленкуц и в его окрестностях. Он не общался с ними последние лет пятнадцать или более. Несомненно, все они считают никудышного малыша Ница давно мертвым, и у него не было ни малейшего желания разубеждать их в этом.

— Мы спасем их, — проявлял заботу Безумный Мильцин. — Мы уведем их с дороги, по которой продвигаются грейслендские войска, и вернем в Тольц, и ты будешь пировать в их компании день и ночь. Ну как, Невенской, здорово?

Бурление в животе возобновилось. С болью в голосе, которая как нельзя лучше подходила к случаю и реально отражала физические страдания, он ответил:

— Никого не осталось в живых, сир. Унесены чумой, умерли от голода или погибли от несчастного случая. Так много смерти вокруг!

— Что — все ?!

— Увы, сир, ваш слуга один как перст на всем белом свете.

— Ну что же, замечательно. Хотя, честно говоря, не верится.

Мильцин ему не верит. Железный кулак сжал его внутренности и начал крутить их. Невенской задохнулся. Он скрючился и схватился за ручки своего кресла. Перед ним на столе стояло пустое блюдо. Еще час назад оно доверху было наполнено кусочками угря в масле с перцем и острыми моллюсками. Лучше бы ему к ним не прикасаться.

— Что это с тобой? Отвечай, что случилось, парень? — глядя на него, потребовал король.

— Ничего, сир, просто секундная слабость, — смог процедить сквозь стиснутые зубы ослабевший магистр. — Воспоминания о потерянных дорогих мне людях всегда производят на меня удручающее впечатление.

— Ну… э-э… да, вы, иностранцы, такие эмоциональные, так ведь? Ну, скажи, чем тебя порадовать? Знаю. Мы разыщем тех, кто уцелел в Чтарнавайкуле, пусть даже они и не твои родственники, по крайней мере, они будут…

Боль разрывала внутренности Невенского, все силы жизни ушли в беззвучный стон.

— Ой! — заволновался и затрещал Искусный Огонь, выражая сострадание. — Что? Что?

— Ничего, прелесть моя, — внутренним голосом ответил ему Невенской. — Человеческие глупости, тебе не о чем беспокоиться.

— Я могу помочь, я сильный, я смелый, я большой, большой, БОЛЬШОЙ! — с этими словами Искусный Огонь вспыхнул.

С невероятной силой винтообразный столб зеленого пламени вырвался из реактора и уперся в потолок. Потрескивание маленькой искорки превратилось в рык огромного хищника, поплыл зеленоватый дымок, и щупальца поползли в сторону, отделившись от огненного столба, разветвляясь змеями.

— Что это случилось с нашим другом? — глаза Безумного Мильцина по-детски изумленно расширились.

— Действительно. Что ты делаешь? — из своей головы, полной растрепанных мыслей, телепатировал Невенской.

— Я — большой, я — сильный, я — великий, я — грандиозный, я — ИСКУСНЫЙ ОГОНЬ, я — большой, я расту, я больше всех…

— Нет. Вернись к своей исходной величине.

— НетНетНетНетНетНетНетНетНет!

— Я не разрешал тебе расти.

— Большой! Сильный! Голодный! Есть! Я огромный, я чудесный, я утонченный и прелестный, я победитель, я повсюду, я — ИСКУСНЫЙ ОГОНЫ

Невенской почувствовал необузданную энергию, наполнившую его, и это было великолепно, торжествующе, ненасытно. Он был громадный, он был чудесный, он был творец и разрушитель, император и жаждущий бог, голодный, и это было хорошо хорошохорошо, и он был великолепно БОЛЬШОЙ…

Но внутри себя Невенского ощущал и боль, которая пожирала его наряду с радостью, и боль ослабляла его волю, даже туманила его восприятие реальности.

— Нет, — даже в глубинах своего магического сознания ему не удавалось сформулировать четкую сдерживающую формулу. На элементарное «нет» ему пришлось потратить колоссальные усилия. И, похоже, впустую, поскольку Искусный Огонь проигнорировал его.

— Я все исправлю, я испепелю этот влажный мясной ком, который причиняет страдания твоему желудку. Он уменьшается, ЕмЕмЕм, уменьшается, тебе уже лучше, Ем.

— Великолепное зрелище, — восхищенно воскликнул его величество. — Наш умный зеленый друг кажется таким оживленным, полным восторга.

Даже путем чудовищного напряжения ему не удавалось восстановить контроль над ситуацией, конвульсия страха парализовала интеллект и силы Невенского, вытеснив физическую боль. Он господин, он должен управлять. Он должен. Он сделал спокойный, глубокий вдох и снова попытался внутренне сконцентрировать свои силы:

— Опустись. Прими свой изначальный размер.

Он ожидал мгновенного подчинения, но Искусный Огонь продолжал сопротивляться.

— Большой! Пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста!

— Маленький. Немедленно. Подчиняйся. Не шути.

Неохотно, фыркнув облаком искр, пламенный столб начал спускаться вниз, сжимаясь и сморщиваясь, уменьшаясь в высоте и ширине, попутно выпуская щупальца и блестящие узкие длинные ленты. Вновь оказавшись в реакторе, он принял облик сердито потрескивающего зеленого пламени обычного домашнего камина.

— Придет день, мое сокровище, и ты снова станешь большим, — пообещал Невенской.

Похоже, обещание возымело желательный эффект, так как в котле довольно заурчало:

— ЕстьЕстьЕстьЕстьЕстьЕстьЕстьЕстьЕсть!

Магистр облегченно вздохнул. Его творение и его внутренности удалось на время усмирить. Ему бы хотелось, чтобы так оно и оставалось впредь.

— С чего это он вдруг активизировался? — спросил король.

— Просто выразил свой восторг, сир, — объяснил Невенской. — Естественным образом вызванный присутствием Вашего Величества. — Желая удержать контроль над ситуацией, пока капризная фантазия Безумного Мильцина не увела его в нежелательные дебри, он тут же как бы невзначай добавил: — Мне хотелось спросить, если вы позволите, какие последние новости о Великом Эллипсе?

— Конечно, мой дорогой друг, ты можешь спрашивать! Ха, какой сюрприз! — глаза Мильцина загорелись. — Как ты думаешь, кто из них лидирует? Если ты не сделал ставку на грейслендского военного героя, то ты потерял свой последний медяк! Поверишь ли, вначале вперед вырвалась женщина. Все говорили, что зарское пугало на своем диковинном драндулете ушло далеко вперед, что никому не оставило ни одного шанса на победу. Видишь, чего стоят технические достижения! Конечно — он задумался. — Газеты всегда сообщают о событиях с опозданием на один день. Тем временем, я думаю, не стоит гадать, что там происходит, так ведь?


Делай что-нибудь. Делай что-нибудь. Но что? Подскочить к столику главнокомандующего Браглойста, пасть перед ним на колени и взывать о помощи? Лить слезы в три ручья? Это сработает, или меня просто вышвырнут из ресторана? Соображай быстрее, пока он не ушел!

В то время как Лизелл подгоняла себя, главнокомандующий Браглойст поднялся из-за стола. Его подчиненные мгновенно повскакивали со своих мест, и вся компания молодцевато направилась к выходу.

Лизелл вскочила и понеслась следом, но не успела она сделать и нескольких шагов, как взволнованный лантийский голос остановил ее.

— Мадам, будьте добры, мадам!

Она неохотно обернулась и увидела официанта с ее дорожной сумкой.

— Мне кажется, мадам забыла…

— О, спасибо! — она быстро достала пару лантийских монет, коими ее снабдило министерство, и сунула чаевые официанту, схватила свою сумку и пустилась вдогонку. Браглойст и его свита уже вышли из зала ресторана. Вылетев в фойе, Лизелл заметила преследуемую ею добычу уже перед центральным выходом на улицу. Она выбежала вслед за ними прямо на безупречно чистый гостиничный причал и увидела, что Браглойст садится в маленький, надраенный до блеска катер, который в соответствии с его чином должен был доставить его к грейслендскому генштабу, а ведь генштаб находился всего лишь в двух минутах ходьбы от гостиницы.

— Обер-генерал! — что есть мочи закричала Лизелл. — Обер-генерал Браглойст! Пожалуйста, сэр, уделите мне минуту!

Несомненно, он услышал ее, и она быстрой походкой направилась к катеру. Не успела она приблизиться, как двое одетых в серую форму солдат, неизвестно откуда появившихся, преградили ей путь.

— Назад, — приказал один из грейслендцев.

— Мне нужно говорить с обер-генералом Браглойстом, — пыталась объяснить она на ломаном грейслендском.

— Нельзя.

— Но я должна…

— Ему это неинтересно. Может быть, вам больше повезет где-нибудь на улице, подальше от отеля.

— Пожалуйста, вы не поняли…

— Все поняли, круглая задница. Ты думаешь, ты первая такая? А теперь двигай отсюда, пока цела. Убирайся.

За приглашением последовал первый толчок, Лизелл почувствовала чужую руку на оскорбительно близком расстоянии от своей груди. Она сдержалась, чтобы не залепить пощечину по грейслендской роже: что толку. Только себе хуже сделаешь. Обер-генерал Браглойст уже уплыл, она упустила свой шанс.

— Все грейслендские идиоты воняют как козлы, или только ты? — отплатила она своем обидчику и ретировалась прежде, чем он ей ответил.

Не стоило такое ему говорить. Если бы он понимал вонарский, то разозлился бы. И чем бы все кончилось? Гадкой мерзостью.

Она огляделась. Сзади — гостиница «Прандиве», перед ней — умопомрачительная панорама Люрайского канала, но у нее пропало настроение наслаждаться красотой.

Что теперь?

На вокзал? Брать напрокат лошадей? Поезд или экипаж? Что лучше выбрать, чтобы побыстрее оказаться в ближайшем свободном от удушающих грейслендских лап порту на побережье Далиона?

Лучше все же поезд. Как же добраться до вокзала? Может, нанять знаменитую лантийскую гондолу-домбулис? Они всегда к услугам — и днем и ночью.

И сегодняшний день не исключение. Вон их сколько, снующих по Люрайскому каналу. Она двинулась к знаку «стоянка» у самой кромки причала. Пока она шла, какие-то неприметные нахалы грубо толкнули ее и еще больше оскорбили, схватив за локоть, когда она потеряла равновесие от толчка. Со злостью она дернулась назад, и рука нахала соскользнула вниз, на запястье, которое он плотно сжал: что-то чужеродное коснулось ее ладони. Она вывернула руку и повернулась, готовая разразиться бранью, но было поздно, неуклюжий хам уже исчез.

Лизелл нахмурилась, затем пожала плечами. Она обнаружив, что в ее сжатом кулаке остался клочок бумаги, втиснутый туда этим неловким хамом. Что это? Какая-нибудь реклама? Она уже хотела отшвырнуть ее в сторону, как ее внимание привлекли темно-синие размашистые строчки. Она остановилась. Записка — неважно, какого содержания — была не напечатана, а написана от руки. Любопытство пересилило, она развернула бумажку и прочитала:


Самый короткий путь в Аэннорве. Особняк Мораниз, последний этаж, сегодня, три часа.


Что за чудеса? Она еще дважды прочла записку, но так ничего и не поняла. Ни имени адресата, ни подписи. Но в записке содержалось решение ее самой животрепещущей проблемы, и записка попала ей прямо в руки. Должно быть, послание предназначалось именно ей, но она терялась в догадках, кто бы мог его послать, почему и что все это значит. Она даже не знала, что дальше с этим делать.

Какая-нибудь мистификация? Кому-то выгодно, чтобы она потеряла драгоценное время. Может быть, это даже ловушка, ведь нет подробностей, что это за место. С другой стороны, ей предлагают самый короткий путь, если действительно предлагают. В крайнем случае, у нее есть «Креннисов», чтобы защитить себя, если возникнут непредвиденные обстоятельства. Неважно, что она не умеет им пользоваться, ведь этого, кроме нее, никто не знает. В конце концов, она просто сгорает от любопытства. Если ей и не удастся разгадать эту тайну, будет, по крайней мере, что разгадывать оставшуюся часть жизни.

Часы на ближайшей башне пробили два, у нее не осталось времени на раздумья. Все равно она уже опоздала: до заката ей до соседнего города Хурбы экипажем не добраться. Даже если она отправится сию минуту, ей придется заночевать где-то посреди дороги в маленькой гостинице. Может быть, поезд и более удачный вариант, но лучше им не пользоваться. Сильно зависящий от своей великолепной гавани и привыкший пользоваться водными путями общения город Ланти Ума не уделял особого внимания развитию железнодорожного транспорта поскольку даже в ночных кошмарах лантийцам не могло привидеться, что их лишат выхода к морю.

Не так уж много она потеряет, играя в эту мистическую игру с запиской — час или два. Глупо будет с ее стороны не воспользоваться случаем. В конце концов, это ее долг.

Она остановилась на секунду, оторвала полоску от бумаги, в которую был завернут пистолет, покоящийся в ее боковом кармане, и помахала ею. Черный хрупкий домбулис с высоким загнутым носом в мгновенье ока оказался перед ней. Отклонив услугу гостиничного служащего, она забралась в лодку. Домбульер стрельнул в нее вопросительным взглядом, и она уверенно распорядилась:

— Особняк Мораниз.


Она приехала на пятнадцать минут раньше. Таким образом, у нее было время, чтобы изучить особняк снаружи. Она сразу поняла, что он очень старый, ей бы хотелось знать, как долго он стоит здесь, разглядывая свое отражение в воде окружающих его каналов. Не одно столетие, наверное. Отражение стоило того, чтобы им любоваться: закругленные стены из толстого красного стекла, бесконечные спирали лестниц, обвивающие внутренние изгибы стен. Какое-то время она стояла, рассматривая особняк, но его молчаливый фасад не открывал ей своих тайн.

Она купила на лотке кулечек слоеных ганзелей и, поглощая их, убила еще несколько минут. Над водой разнесся бой часов, знак, что пора входить внутрь. Она тронула карман, лишний раз убедившись, что он тяжел от присутствия в нем «Креннисова», расправила плечи и вошла в особняк Мораниз.

В фойе было пусто и тихо, вероятно, когда-то оно было более впечатляющим, но сейчас фойе казалось мрачным. Справа от нее находилась большая лестница, спиралью уходящая по изгибу стеклянной стены вверх. Слева виднелась пара дверей, одна из них была полуоткрыта. Она подошла к открытой двери и заглянула внутрь. Ее глазам предстала большая полуразрушенная гостиная, в которой никого не было. Печальное место.

Она мешкала, она чувствовала себя неловко, она трезво оценивала происходящее, она даже немного боялась. Еще было время уйти, но этот вариант она не рассматривала серьезно. Еще раз потрогав карман, она начала подниматься вверх по лестнице.

Полуденное солнце матовым светом проникало сквозь толстые красные стекла и омывало ступени. Сквозь стеклянные стены Лизелл видела Ланти Уму, распростертую внизу, ее двор казались неестественно алыми, вода в каналах как вино — бордовая.

Она долго поднималась по лестнице, уже тяжело дыша, когда добралась до последнего этажа и остановилась у двери. Лизелл постучала — и дверь тут же открылась. Она вытаращила глаза.

У нее не было никаких идей насчет того, кого она здесь увидит, но, тем не менее, она была удивлена, столкнувшись с седым, с вьющейся бородой мужчиной, одетым в длинное свободное черное платье с эмблемой в виде двуглавого дракона на плече. Она уже видела платье с точно таким же драконом несколько часов назад, на несчастном его превосходительстве Перифе Нине Сезини. Мужчина, стоявший перед ней, должно быть, еще один лантийский Просвещенный из Выбора.

— Мисс Дивер, добро пожаловать, — приветствовал он на хорошем вонарском. — Пожалуйста, входите.

Она секунду колебалась, затем осторожно вошла в комнату гигантских размеров, по форме напоминающую опрокинутую чашу. Огромные панели бесцветного стекла на стенах и потолке пропускали естественный свет. Вся мебель состояла из единственного очень большого стола со множеством стульев вокруг. На некоторых сидели люди. Ей бросились в глаза знакомые лица. Гирайз в'Ализанте, по выражению лица которого ничего нельзя было прочитать. Бав Чарный. Близнецы Фестинетти, выглядевшие непривычно подавленными. Меск Заван. Было еще несколько человек, ей незнакомых: двое одетых в черное платье Просвещенных и пара моложавых мужчин в неприметных костюмах. Ее тревога прошла.

— Кто вы? — спросила она у бородатого Просвещенного. — Зачем вы пригласили меня сюда таким странным образом?

— Пожалуйста, садитесь, и я расскажу вам все, что в моих силах.

Она спокойно посмотрела на него и решила расположиться за столом рядом с Заваном. Бородач также сел и начал:

— Традиция и правила приличия обязывают нас, прежде всего, познакомиться, но обстоятельства настолько необычны, что условности придется опустить.

«О чем он говорит?» — недоумевала Лизелл.

— Будет лучше для всех, — продолжал Просвещенный, — если наши имена останутся для вас, путешественников, неизвестными. Достаточно того, что вы знаете наверняка, что мы лантийцы, мы противостоим оккупировавшим нас грейслендцам, и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы восстановить лантийскую автономию.

Они члены сопротивления, поняла Лизелл, все они будут казнены, попадись они грейслендцам в руки. А также их союзники и сочувствующие им, невзирая на их национальную принадлежность. Они подвергают жизнь участников гонок опасности, пригласив их сюда на это собрание, какую пользу они хотят извлечь из этого?

— Вас, конечно же, интересует, какими мотивами мы руководствовались, позвав вас сюда, — продолжал бородач. — Наши намерения просты и честны: мы хотим отравить каждую секунду пребывания грейслендских захватчиков на нашей земле, поскольку они нам здесь мешают, так же как и вам. Сегодня, например, порт Ланти Умы был закрыт по приказу обер-генерала Браглойста. Тем не менее, он разрешил отплыть из города единственному грейслендскому участнику Великого Эллипса, лишний раз подчеркнув, что они презирают все и вся. Мы решили, что грейслендцы не должны извлекать выгоду из лантийского «увольнения на берег», по этой причине мы сегодня пригласили остальных участников Великого Эллипса для того, чтобы предложить свою помощь и свести на нет все преимущества, которые грейслендцы сами себе обеспечивают.

— Как вы можете помочь нам? — на редкость отчетливо выговаривая слова, потребовал разъяснения Бав Чарный.

— Как? — подхватил Стециан Фестинетти. — Вы потрясающе добрые парни, и мы ценим вашу добрую волю, но…

— Что вы реально можете сделать? — помог ему выразить мысль Трефиан.

— Вы ведь не планируете потопить «Вдохновение» или что-нибудь в этом роде, не так ли? — спросила Лизелл. — Я хочу сказать, что на борту есть ни в чем не повинные люди…

Каслер.

— Есть одно серьезное упущение, — спокойно вступил в разговор Гирайз. — Поб Джил Лиджилл. Фаун Гай-Фрин. Доктор Финеска. Все они вместе с нами прибыли в Ланти Уму на борту «Карвайза», но я не вижу их здесь. Джил Лиджилл — единственный лантийский участник гонок, и естественно, в первую очередь вас должен волновать именно он. Если вы те, за кого себя выдаете, тогда почему вы не пригласили сюда своего соотечественника?

— Потому что нам не удалось разыскать его, как и остальных, кого вы назвали, — на не очень хорошем вонарском ответил один из неизвестных в неприметной одежде. — Мы приложили максимум усилий, чтобы разыскать их, но не нашли их нигде.

— Вполне вероятно, что господин Джил Лиджилл, хорошо зная свой родной город, самостоятельно решает свои дела, — произнес молчавший до этого второй Просвещенный.

— Может быть, — Гирайз скептически приподнял брови.

— Вы предложили свою помощь, джентльмены, и мы благодарны вам за это, — поспешила дипломатически сгладить шероховатость Лизелл. — В записке, которую я получила, говорится о самом коротком пути в Аэннорве. Не могли бы вы объяснить, что вы имели в виду?

— С удовольствием, мисс Дивер, — вернул себе роль спикера бородач. — Блокада порта не позволяет вам покинуть Ланти Уму морем. Вы должны искать другой порт, чтобы отправиться в Аэннорве. Ближайший — в Хурбе, а это отсюда по суше составляет два дня пути, и то если ехать очень быстро.

— Два дня?! — в ужасе воскликнула Лизелл. Она представила «Вдохновение», на всех парах плывущее к Эншо. — Так долго?!

— Дороги в это время года очень плохие, — последовал разочаровывающий ответ. — Ехать железной дорогой не очень надежно. Два дня пути до Хурбы по суше считается хорошей скоростью.

— В таком случае нам конец, — пожал плечами Трефиан Фестинетти, не выразив особого беспокойства. — Это надо отметить. Почему бы нам не полечиться в одном из превосходных местных ресторанчиков и не утешиться вонарским шампанским?

— Иди пей эту шипучую собачью бурду, мальчик, — посоветовал ему Бав Чарный, — а от меня отстань со своими предложениями.

— Я идти тоже продолжать, — заявил Меск Заван.

— У вас есть альтернатива? — спросил Гирайз хозяина гостиной.

— Да, — ответил бородач. — И очень хорошая — для тех из вас, кто готов ею воспользоваться.

— Вы так говорите, как будто думаете, что нас может что-то испугать, — рискнула заметить Лизелл.

— Может быть, вы и испугаетесь, выслушайте меня, а потом решайте, — посоветовал Просвещенный. — Вы все — иностранцы, но, вероятно, вы узнали эмблему двуглавого дракона, которую увидели сегодня, и отчасти знаете, что она означает. Вы поняли, что мои коллеги и я принадлежим к очень старой лантийской организации, занимающейся изучением таинственных явлений. Одним из таких явлений является перемещение больших объектов из одной точки пространства в другую. Гостиная, в которой мы собрались, всегда принадлежала тому или другому члену Выбора на протяжении всего времени существования особняка Мораниз. Доказательства нашей продолжительной аренды этого помещения заметны и именно о них и пойдет речь.

— Ради всего святого, о чем это он? — снова не поняла Лизелл.

— Пойдемте, и я покажу вам, — как будто услышав ее вопрос, ответил бородач. — Следуйте за мной. — Он встал со своего стула и направился в дальний конец комнаты, где лежал потертый, почти бесцветный круглый коврик старинной работы, прикрывавший щель в полу. Слушатели последовали за ним и с интересом наблюдали, как просвещенный отодвинул коврик в сторону и из-под него появилась на свет шестиугольная плита из черного стекла. Под полированной поверхностью мерцали золотые крапинки, нанесенные умелыми мастерами, чтобы предельно увеличить глубину стекла и создать ощущение, что смотрящий погружается в ночное звездное небо. — Вы видите перед собой древнее стекло перемещения, которое называется офелу, — пояснил хозяин. — Историю создания этого устройства вам не нужно знать, достаточно сказать, что Выбор в течение нескольких столетий хранит этот секрет. С помощью приемов, которые мы, лантийцы, называем «Познание», офелу может быть активизирован для осуществления отрицательно-временного скоростного перемещения груза.

— Отрицательно-временного? — переспросил заинтригованный Гирайз.

— Объект перемещения, — пояснил бородач, — достигает места назначения за секунду до того, как он туда отправится. Эта разница настолько мала и незначительна, что ей можно было бы пренебречь, но она весьма интересна.

— А как вы узнаете, что это перемещение произошло? Как вы измеряете продолжительность процесса во времени, и при каких обстоятельствах он осуществим? — продолжал расспрашивать Гирайз. — Что вы понимаете под «незначительным»? Что лежит в основе этого явления, и, когда оно осуществляется, следует ли нам признавать, что объект перемещения одновременно находится в двух разных местах? И далее, влияет ли каким-то образом природа объекта — я имею в виду, органическая или неорганическая, живая или мертвая, одноклеточная или человеческая, и так далее — на конечный результат, если да, то…

— Не могли бы вы на секунду ослабить свое давление, — прошипела Лизелл.

— Я не давлю. А вы не могли бы на секунду остановиться и подумать…

— На ваши вопросы можно ответить, господин в'Ализанте, — прервал Просвещенный, — но ценой потери драгоценного времени, которую вы не можете себе позволить. — Не согласитесь ли вы отложить расспросы?

Гирайз кивнул.

— Вы говорите, что это отправит нас в Хурбу раньше, чем мы тронемся в путь? — спросил Меск Заван.

— Представь, мгновение, бац, и мы все там! — Стециан Фестинетти задиристо толкнул своего брата локтем.

— Клянусь, Треф, это похлеще фокусов с дьявольским сборщиком налогов!

— Не в саму Хурбу, сэр, — поправил Завана бородач. — Вторая часть этого офелу находится в замке довольно далеко от Ланти Умы. Как только вы там окажетесь, один из наших людей проведет вас через Грейвал Уэйстленд ко второму стеклу, которое в свою очередь перенесет вас в пещеры Назара Син, чьи жители с испокон веков друзья Выбора, и вот они уже и переправят вас в Хурбу.

— Довольно сложное путешествие, — заключила Лизелл. — А не думаете ли вы, что для нас будет быстрее всего просто…

— Если все пойдет хорошо, вся ваша группа прибудет в место назначения сегодня до захода солнца.

— Вот это да! — остолбенел Трефиан.

— А не случится так, что мы возникнем внезапно в животе у коровы или еще в каком-нибудь экзотическом месте типа этого? — забеспокоился Стециан.

— Я никакого риска не боюсь, — заявил Бав Чарный. — только одно хочу понять, это вот… стекло, оно что, работает?

— Работает, — заверил его бородач.

—  Тогда я попробую, — объявил Чарный. — Остальные как хотят, а я перемещусь.

— Я тоже, — подхватил Заван.

— Я с вами, — не отстала от них Лизелл. — Выбора ведь нет. — Боковым зрением она уловила неодобрительный взгляд Гирайза, но проигнорировала его. Пусть он знает теперь, что она не боится необычных способов путешествия. Пусть плетется в хвосте, если считает, что этот способ слишком опасен для него.

— Я согласен, — произнес Гирайз без особого энтузиазма. Фестинетти обменялись взглядами и затрясли головами в знак согласия.

— Отлично, — кивнул головой бородач, — чем многочисленнее незаконный исход противника, тем большее оскорбление мы нанесем грейслендской Империи. Но офелу не может отправить сразу всех шестерых, придется разбиться на две группы.

— Я в первой группе, — решительно заявил Чарный, будто кто-то оспаривал у него это право. — Мне без разницы, кто еще в первой группе, но я отправляюсь в первой. Когда вы будете перемещать меня?

— Сейчас.

— Хорошо. Что мне делать?

— Встаньте на стекло.

Чарный повиновался. Он улыбался так, как будто все они собирались на приятную увеселительную прогулку. Близнецы Фестинетти присоединились к нему. Когда они все трое встали на офелу, один из коллег бородача достал крошечный пузырек, наполненный белым кристаллическим веществом, и насыпал его небольшими кучками в вершины шестиугольника.

— Что это? — подозрительно спросил Чарный, но ему никто не ответил.

Бородач склонил голову и забормотал. По мере того как ритмические слоги слетали с его губ, шесть холмиков белого вещества воспламенились. Пламя поднялось и окружило офелу. Появился призрачный дымок. Просвещенный продолжал бормотать, и дым стал густым, белым и закрутился в мощную спираль.

Познание. Оно реально существует. Лизелл смотрела во все глаза, приоткрыв от изумления рот.

Чарный и Фестинетти сделались невидимыми, исчезли в мутном тумане, их крики, если таковые и были, потонули в ревущем урагане Познания. Лизелл закрыла уши руками, напрасно напрягая глаза, дабы прорваться через непроницаемую завесу. Она ничего не могла рассмотреть, ничего, кроме рокота, не было слышно, она лишь чувствовала физическое напряжение огромной силы.

И все закончилось. Белый ураган неожиданно стих, огромный напор чужеродной энергии себя исчерпал. Плотный туман мгновенно рассеялся, обнаружив сверкающий и пустой офелу. Чарный и Фестинетти исчезли.

Никто не шелохнулся; все стояли молча.

— С ними все в порядке, — наконец нарушил тягостное молчание бородач. Не дождавшись никакой реакции со стороны ошеломленных «эллипсоидов», он добавил: — Они сейчас под крышей замка Ио Уэта, за несколько лиг от Ланти Умы. Ну что, очень удивлены? Конечно, у вас были свои представления о том, как это произойдет. — Так и не получив ответа, он в конце концов спросил: — Вы трое все еще хотите последовать за ними?

Не говоря ни слова, Меск Заван встал на шестиугольную плиту. Также молча Лизелл и Гирайз встали с ним рядом. Ей очень хотелось, чтобы Гирайз взял ее за руку, но ей легче было бы умереть, чем сказать ему об этом. Она украдкой бросила взгляд в его сторону, отметила, что он плотно стиснул зубы, и неожиданно у нее в голове промелькнула мысль: а вдруг это последнее, что она видит на этом свете, а вдруг они двое стоят сейчас на пороге смерти.

Что, если мы просто исчезнем? Навсегда? Во рту у нее пересохло. Как жаль, она так много хотела сказать ему и так поздно поняла это, и может, уже никогда не будет больше такой возможности.

Слишком поздно.

Одна из фигур, одетых в черное, уже насыпала холмики кристаллического вещества в вершины шестиугольника. Бородач склонил голову и снова забормотал, нараспев произнося ритмические слоги, которые она не могла разобрать, но инстинктивно догадывалась, что Рейна никогда не поймет их истинного смысла.

Холмики воспламенились, и белый дымок ожил и закружился. Непроизвольно Лизелл, схватила Гирайза за руку и не только увидела, сколько почувствовала, как он повернулся и посмотрел на нее. Она же не спускала глаз с бородача. Его было почти не видно в тумане, но его непонятное бормотание еще долетало до ее слуха. Примешивался и еще один звук, что-то обыденное: где-то там, за пределами чашеобразной комнаты слышался грохот ног по лестнице, чей-то крик, настойчивый стук кулаками в закрытую дверь.

Дверь открылась — и грейслендские солдаты ворвались в комнату с револьверами в руках. Лантийцы отпрянули назад, один из них, не из Выбора, отчаянно рванулся к двери. Три из четырех револьверов выстрелили одновременно, и бегущий упал на полпути. Несколько пуль вместо цели попало в стену, обезобразив стекло особняка Мораниз паутиной свежих трещин.

Все это Лизелл неясно видела сквозь сгущающийся туман. Она увидела также, как один из одетых в черное Просвещенных сделал движение рукой, что должно было показаться солдатам угрозой или оскорблением, и они его тут же застрелили. Она видела, что бородач, полностью погруженный в свою практику Познания, казалось, не замечал происходящего. Его монотонная речь плавно изливалась, и хлопки выстрелов ни разу не сбили ритм.

— Мастер Познания Выбора Элло Фарни, — грейслендский сержант, командовавший солдатами, обратился к погруженному в заклинания бородачу, — от имени Грейслендской Империи я арестовываю тебя и твоих парней как врагов Империи.

Мастер Познания казался глухим. Его голос плавно звучал, и дым закручивался вокруг офелу с нарастающей скоростью и делался плотнее. Отдаленный гул колдовских вихрей проникал в туман.

— Руки за голову и не шевелиться, — приказал сержант. — Медленно поворачивайся и смотри прямо на меня.

Фарни продолжал читать заклинания. Колдовские завывания приближались, они были совсем рядом, и воронка из белого дыма вокруг шестиугольника стала почти непроницаемой.

— Молчать. Повернись. Сейчас же, — сержант взвел курок своего пистолета.

Если Элло Фарни слышал приказ, то он не обратил на него внимания. Поток магических энергий усилился, гул ветра превратился в вой, и сержант загорелся. Лизелл услышала выстрел, эхом унесенный под куполообразный потолок, и едва различила, как тело бородача свалилось на пол. Дым закрыл происходящее. Туман задрожал и забился в конвульсиях, затем на секунду поредел. В этот момент она увидела Просвещенного, лежащего ничком в луже крови. Ее глаза, полные ужаса, встретились с глазами сержанта.

— Вы трое… — начал он, но его слова потонули в возобновившемся реве бури. Элло Фарни был еще жив, сознание и воля работали, чтобы дотянуть до завершения действа.

Комната казалось, разлетелась на куски, и Лизелл почувствовала как ее выбросило вверх, головой вперед, в дикий белый хаос.

VI

Она беспомощно летела кувырком, как будто ее швыряли прибрежные волны, то поднимая вверх, то накрывая с головой и швыряя вниз. Глаза залепил белый туман, а крик ужаса тонул в рокоте невероятного шторма. Затем все кончилось, и она спокойно приземлилась.

Лизелл открыла глаза. Она стояла на шестиугольной плите из черного стекла, вмонтированной в пол скромной каменной комнаты. Легкий свежий ветер проникал в комнату через окно, принося с собой ощущение открытого пространства. Она все еще цепко держала в одной руке свою дорожную сумку, а в другой руку Гирайза, которую тут же выпустила. Меск Заван приземлился вместе с ними, немного взъерошенный, но при этом держащийся прямо и как всегда уверенно.

В каменной комнате было достаточно многолюдно. Здесь уже стояли Бав Чарный и оба Фестинетти, все целые и невредимые. Рядом с ними — две незнакомые женщины, одна молодая, вторая средних лет, обе облаченные в темные платья с эмблемой двуглавого дракона. Обе выглядели обеспокоенными, можно сказать, до крайности взволнованными.

— Что-то случилось, — без предисловий и с полной уверенностью констатировала старшая. — Что?

Трое на офелу медлили с ответом, и та, что помоложе, почти девочка, добавила:

— Перенос прервался на самой середине, можно сказать, сорвался. Такой сильный сбой подразумевает что-то неладное: неприятный инцидент или даже неожиданную проблему со здоровьем отправляющего.

— Мастер Познания… нашему коллеге из особняка Мораниз кто-то помешал, или ему причинили боль? — добивалась ответа старшая.

— В него стреляли грейслендцы, как раз в том момент, когда осуществлялся перенос. Он или тяжело ранен, или убит, — ответил Гирайз. — Он не один пострадал. Мне очень жаль.

По лицам женщин было видно, что они шокированы, но ни одна не позволила эмоциям вырваться наружу, старшая просто сказала:

— Расскажите, как это произошло.

Гирайз подчинился. Он описал, как прибыли грейслендские солдаты, как они начали стрелять, и во что это вылилось. Рассказывая, он был прост и немногословен. Лизелл слушала с удивлением: он излагал происшедшее не только абсолютно точно, как она могла ожидать, но и дипломатично. Гирайз, которого она знала несколько лет назад, должен был бы аккуратно подчеркнуть, где их коллеги в особняке Мораниз поступили стратегически неверно и что надо было бы сделать, чтобы избежать повторения подобных неприятностей в будущем. А может быть, ей кажется, что он бы поступил именно так? Может быть, ей изменяет память?

— Двое ваших друзей живыми попали в руки грейслендцев, — завершил рассказ Гирайз, — я боюсь, это представляет большой риск как для них, так и для многих других членов вашей организации.

— Пленные ничего не скажут, — успокоила его старшая женщина. Он попытался привести контраргументы, но она успокоила его жестом. — Это не ваша забота. Вы сообщили нам о происшедшем, больше вы ничем не можете помочь. Мы, члены Выбора, располагаем достаточными средствами для самозащиты.

Не очень-то это сработало в случае с Мастером Познания Выбора Элло Фарни и с его превосходительством Сезани, подумала Лизелл, но вслух ничего не сказала. Она на секунду встретилась взглядом с Гирайзом и поняла, что и его посетила та же мысль. Так иногда и раньше случалось.

— Отправляйте нас дальше, тогда и мы рассчитаемся с грейслендскими ослами за вас, — загорячился Бав Чарный. — Мы превратим эту требуху в дерьмо.

Возможно, Чарный излишне грубо выразился, немедленно отреагировала на его выпад Лизелл, но он явно обладает способностью излагать суть.

Казалось, женщины были согласны с ним.

— Следуйте за нами, — сказала старшая, — уже все готово, чтобы отправить вас дальше.

Все? Снова этот белый смерч? Но Лизелл не отважилась а расспросы и комментарии и вместе с остальными «эллипсоидами» смиренно последовала за женщинами в черных платьях. Они покинули комнату, где находился офелу, спустились по лестнице и через большой холл вышли из замка навстречу ослепительному полуденному солнцу. Во дворе стоял экипаж довольно внушительных размеров, запряженный четверкой крепких лошадей. Возница-женщина ждала их, сидя на козлах. В свете последних событий экипаж слегка разочаровал своей обыденной приземленностью.

— А разве мы не отправимся отсюда этим восхитительным кувыркающим волшебным — как его бишь — ну, который нас сюда перенес-то? — поинтересовался Стециан Фестинетти.

— У того, кажется скорость побольше, — пояснил Трефиан.

— Эти два офелу — с которого вы стартовали и на который приземлились — обеспечивают доставку груза только между Особняком Мораниз и Замком Ио Уэша, — пояснила ему старшая просвещенная.

— Груза! — засопел Стециан.

— Замок Ио Уэша, — как эхо повторила Лизелл. — Я никак не могу успокоиться, вы из-за нас подвергаетесь такому риску. Грейслендцы знают…

— Грейслендцы знают, что этот замок принадлежит или управляется членами моей фамилии с момента его постройки, а это более семисот лет, — ответила ей младшая. — Они также знают, что моя семья традиционно связана с Выбором Ланти Умы, но это все, что им известно, и это не может быть поводом для репрессий.

— Когда им нужны репрессии, они не ищут повода…

— Что касается нашего риска, — перебила ее Просвещенная, — будьте спокойны, это не ваша забота. — Она повернулась к Фестинетти, чьи темноволосые головы по-петушиному дернулись в ее сторону, склонившись набок под одним углом. — А вы, джентльмены, мужайтесь, путешествие в экипаже будет коротким. Офелу, который перенес вас сюда, не единственный в нашей стране.

— О, чудесно, — обрадовался Трефиан, — вы хотите сказать, что нас…

— Я хочу сказать, что вам пора отправляться в путь, — и, щелкнув пальцами, она поторопила «эллипсоидов» занять места в экипаже.

Кто эта возница? — мучилась догадками Лизелл. — Можно ли доверять этой женщине? Я ужасно не люблю полагаться на людей, которых я не знаю, и кажется, мне все чаще и чаще приходится это делать!

Она забралась в экипаж, остальные пятеро последовали за ней, аккуратно втискиваясь и размещаясь в небольшом пространстве. Лизелл оказалась зажатой между окном и Бавом Чарным, который уселся, бесцеремонно широко расставив ноги, так что ей пришлось вжаться в спинку сиденья, только чтобы не соприкасаться с ним. Ей хотелось оградить свое пространство от его присутствия, но она чувствовала, что у нее не хватит нервов на это.

Всего несколько часов, успокаивала она себя. Совсем чуть-чуть ей надо потерпеть этого гиганта, волосатого, вонючего, грубого, неотесанного разаульского пьяницу, а потом все кончится…

Почему Гирайзу не хватило любезности сесть с ней рядом?

Откуда же ему знать, что я этого хочу?

Она украдкой бросила взгляд в его сторону. Он высунул голову из окна и обменивался последними репликами с Просвещенными, стоявшими с непроницаемыми лицами.

— Познающие, могу ли я попросить вас о последней любезности, пожалуйста, скажите, где нас…

— Там будут провожатые, — ответила ему старшая. — Они не совсем обычные. Постарайтесь не пугать их.

— Почему…

Щелчок кнута возницы оборвал вопрос в самом начале. Экипаж закачался, ожил, и Гирайз втянул голову внутрь. Минуту спустя повозка выехала из замка Ио Уэш через высокие ворота в виде арки на крутой холм. Свежий ветер принес запах луговых трав, и пассажирам предстали окрестности замка, с высоты холма видимые на несколько миль вокруг. Внизу раскинулось огромное пространство холмистой, невспаханной местности. Чуть к югу была видна Ланти Ума, сверкали на солнце ее башни и купола, дальше, за городом, блестела синяя поверхность моря. Дорога вилась на север вниз по склону холма, огибая основание огромного гранитного утеса, и тянулась через большую продуваемую ветрами местность к видневшимся в тумане далеко впереди холмам.

Свистнул хлыст возницы, и экипаж загрохотал по дороге вниз.


Время тянулось медленно. Ехали почти молча, что очень радовало Лизелл: не надо было терпеть ни глупую болтовню Фестинетти, ни исковерканную вонарскую речь Завана, ни мрачные грубости Чарного. Разаулец почти сразу же с наслаждением припал к своей фляжке, и вскоре его храп наполнил небольшое пространство экипажа парами вуврака. Гирайз что-то читал, ей не видно было, что. Она не преминула воспользоваться случаем и закончить свое ознакомление с «Тенью Вампира».

Часа через два, как догадалась Лизелл, на полпути, экипаж остановился у маленькой речушки, змейкой струящейся между пологими холмами, поросшими высокой травой, шелестящей и гнущейся под непрерывным ветром. Пока лошади пили и отдыхали, пассажиры выбрались наружу, возница спустилась с козел и все они разбрелись в разные стороны, затерявшись в высокой траве. Через несколько минут группа вновь собралась у экипажа, где продолжал храпеть сгорбившийся на сиденье Бав Чарный. Экипаж отправился дальше, а разаулец так ни разу и не открыл глаз.

Лизелл смотрела в окно на абсолютно голую безжизненную местность, по которой свободно гулял ветер. Ей было интересно, почему эта земля пустует, может быть, она не подходит для обработки и строительства жилья — ведь Ланти Ума перенаселена. Очевидно, что люди намеренно обходили эти земли стороной. Люди всегда боялись этих мест. Грейвал Уэйстленд — с уроков географии она смутно помнила название этой местности — считалась убежищем всякой нечисти. Здесь происходили события, описанные в многочисленных старинных лантийский легендах: злые бессмертные колдуны рыскали в поисках жертвы; порой являлся Эрт — божество разрушения; здесь же обитали Белые Демоны — в старые времена лантийцы очень почитали Белых Демонов, чьи глаза несли сладкую смерть, а голос — неземную красоту. Она недоверчиво посмеивалась над всеми этими суеверными небылицами древности. По правде говоря, Грейвал не кажется такой уж опасной, скорее немного отталкивающей.

Она подняла глаза к небу, и положение солнца заставило ее нахмуриться. Если все пойдет хорошо, то вся ваша группа прибудет в место назначения сегодня до захода солнца, так сказал Элло Фарни. Но все прошло не совсем хорошо, и город Хурба еще где-то далеко на севере. С такой скоростью они не доедут и за тридцать шесть часов, это в лучшем случае. Конечно же, вспомнила она, бедный Фарни имел в виду второй офелу.

Может быть, он где-то здесь? Под открытым небом, среди этой пустынной земли?

Время шло. Солнце клонилось к горизонту. Экипаж, погромыхивая, катил по дороге, Бав Чарный храпел, Грейвал Уэйстленд не видно было ни конца ни краю. И вот, когда тени вытянулись, и солнечного света оставалось всего на несколько минут, и Лизелл уже начинала беспокоиться, а не собирается ли их неутомимая возница ехать дальше в темноте, — в этот момент показалось нечто живописное, напоминающее Люрайский канал. Схожие строения, как и Люрайские дворцы, поражающие настолько, что никакой силы воображения не хватит, чтобы их описать.

Прямо перед ними возносились к небу в завораживающей симметрии каменные громады, нежно подсвеченные сбоку красными лучами заходящего солнца. Это были гигантские, серые, геометрической формы конструкции, которые никогда не встречаются в дикой природе. Это были знаменитые Гранитные Мудрецы, чье происхождение необъяснимо. Из той глубины веков, куда не проникает человеческое знание, дошло только предание, что эти Гранитные Мудрецы указывают вход в ад. Боже мой, как много здесь ворот, ведущих в ад. Лизелл смотрела, как Мудрецы приближаются со скоростью размеренно бегущих лошадей. В реальности они оказались больше, чем она предполагала, несмотря на точные размеры, указанные в справочниках, намного больше и куда более впечатляющими.

Кто построил их, когда и зачем?

Бессознательно она повернулась к Гирайзу, и он в тот же самый момент непроизвольно посмотрел на нее. Их глаза встретились в абсолютном понимании, и на какое-то время она почувствовала себя нелепо счастливой.

Гранитные Мудрецы приближались. Мир погрузился в сумерки, так как тень самого большого монолита — мир присвоил ему имя «Властелин» — поглотила экипаж. Лизелл сощурилась в неожиданном зябком полумраке. Экипаж остановился, и возница спустилась с козел.

Это послужило сигналом и для остальных. Резкий ветер рванул выбившиеся пряди волос, и Лизелл вздрогнула. Мудрецы угнетали, приняв вблизи угрожающие размеры. Их древность и колоссальные размеры безмолвно свидетельствовали о тщетности человеческих деяний и бренности человеческого бытия. «Властелин» был самым угрожающим среди своих собратьев, и по каким-то причинам возница опустилась на колени перед ним и начала шарить в сорной траве, растущей у основания исполина. Она что-то сделала — раздался сильный грохот отодвигаемого камня, и до той поры невидимая дверь в массивном основании «Властелина» открыла вход во внутреннюю комнату, маленькую, как кладовка. Последний косой луч солнца проник в крошечное помещение, разбросав красноватые блестки на полу из черного стекла.

Второй офелу, как и обещал Элло Фарни, но его появление в этом месте было столь неожиданно, что Лизелл чуть слышно вскрикнула от удивления.

— Трое входите, — впервые с начала путешествия возница подала голос.

Бав Чарный по-бычьи устремился ко входу, как будто вообразил, что ему указом свыше даровано первенство. Ну нет уж, это так ему не пройдет. Не раздумывая, Лизелл бросилась в комнату вперед него.

Чарный через секунду уже стоял рядом, настолько близко, что обдавал ее алкогольными парами, такими тяжелыми, что она с надеждой подумала, что, может быть, Гирайз будет третьим, но Меск Заван опередил его.

Помещение было крошечным, и каменные стены плотно сдавливали с трех сторон; хотя с четвертой оно оставалось открытым, ощущение зажатости в каменной глыбе сильно нервировало ее.

Не будь такой пугливой.

Возница что-то невнятно бормотала. На этот раз вокруг офелу не было никакого кристаллического порошка, никакого видимого спонтанного возгорания, никаких дымовых вихрей. Лизелл подумала: неужто лантийское Познание действительно может работать; без пиротехнических эффектов? Пока она стояла и размышляла таким образом, свирепый белый ветер подхватил ее и понес сквозь ледяное пространство, кружа и кувыркая, и через несколько мгновений она приземлилась в каком-то незнакомом месте.

Очень незнакомом месте.

Ее немного пошатывало, но она держалась на ногах и судорожно хватала ртом воздух. Рядом с ней громко сопел Бав Чарный. Она огляделась и почувствовала, как ее лицо вытягивается. Она стояла на шестиугольной плите черного стекла, одной из многочисленных идентичных шестиугольных плит, вмурованных в каменный пол маленькой неприглядной комнаты. Комната была неправильной формы, со сводчатыми каменными потолками, с которых свисали сталактиты, роняя капли на хрупкие образования причудливой формы. Пещера? Жаровни, хаотично размещенные вдоль стен, нагревали влажный воздух до почти неприятной жары. Окон не было, но света хватало: пол, потолок и каменные стены светились мягким матовым светом, очевидно, таково было свойство местных горных пород. Но Лизелл было не до геологических анализов. Комната совсем не была пустой, и ее изумленное внимание сосредоточилось на тех, кто в ней находился.

Присутствующих было, по крайней мере, около дюжины — стройные, тонкие фигуры неопределенного пола, похожие на людей, но отличающиеся от них по многим бросающимся в глаза признакам. Например, их тела были напрочь лишены волос и одежды. Их руки, как она заметила, оканчивались длинными пальцами без костей, больше похожими на щупальца. Глаза — огромные, бледно-молочного цвета и сверкающие, как бриллианты, вправленные в тройные складки мышц, — пульсировали и мигали безостановочно, в то время как лица оставались абсолютно неподвижными. Но самое невероятное впечатление производили тела странных существ — белые, гладкие, переливающиеся ярким светом.

Существа — она не могла назвать их тварями, они были так похожи на людей, и в их нечеловеческих глазах светился разум — смотрели на прибывших, как завороженные, как будто люди, стоявшие на офелу, казались им очень живописными. Одно существо заговорило, и голос его походил на звук флейты, второе ответило ему таким же голосом, и их речь была похожа на музыку, незнакомую и невыразимо прекрасную.

Лизелл била мелкая дрожь. Там будут провожатые, сказала им Просвещенная в замке Ио Уэша. Они необычны. Постарайтесь не пугать их.

Постараюсь.

Одно из переливающихся существ приблизилось, скользя легко и бесшумно, как дым. Его правая рука потянулась вперед, волнообразно двигая своими пальцами-щупальцами. Лизелл непроизвольно попятилась назад, пока мерцающая каменная стена не остановила ее отступление.

Чарный и Заван пятились подобно ей.

Через несколько секунд шторм Познания вихрем пронесся по комнате, поставив Гирайза и близнецов Фестинетти на одну из многочисленных стеклянных плит. Вновь прибывшие заморгали, оглядываясь по сторонам. В другой обстановке их выражение ошеломленного недоумения смотрелось бы комично. Первым пришел в себя Гирайз. Его карие глаза молниеносно окинули помещение, на долю секунды задержавшись на Лизелл.

Комната продолжала наполняться. Белые существа — обитатели пещеры? — вплывали молчаливыми парами и тройками. Множество бледно-молочных глаз, сверкающих как фонари, слегка затуманенные переливающейся поволокой, впилось в незваных гостей. Лизелл трясло. Давление безмолвного вопроса ощущалось почти физически. Ей казалось, что эти накаленные добела глаза смотрят прямо в ее мозг и читают спрятанные там мысли. Это ощущение было не особенно приятным. Можно сказать, она чувствовала, как чужое сознание вторгается в ее собственное, и это чувство усилилось, когда странные существа запели как флейты. И полилась музыка, таинственная, прекрасная и гармоничная — речь? — и странная мелодия вытащила из ее прошлого все обиды, и полились из глаз слезы огорчения и страстных желаний.

Кто они? Просвещенная из замка Ио Уэша назвала их необычными провожатыми, но это ничего не объясняет. Ответ ей подсказала собственная память, и тогда те занятные лантийские небылицы, над которыми она смеялась, впервые были восприняты ею как реальность. Белые Демоны. Все лантийские легенды, суеверия и мистические сказания упоминали Белых Демонов, обитающих в пещерах, затерянных среди холмов Назара Син. Она должна была бы знать, ее опыт в изучении культур народов мира должен был бы ей подсказать, что во всех самых невероятных легендах всегда содержится крупица истины.

Белые Демоны Пещер, вспомнила она, питались неосторожно забредшими к ним путниками.

Наверное, это предположение было порождено невежеством и страхом.

Пока она копалась в памяти и рассуждала, Белые Демоны наводнили всю комнату, и мерцающее свечение их тел заполнило ограниченное пространство помещения. От них не исходило явной угрозы, но их собралось так много, и все они так пристально смотрели своими огромными, жуткими глазами…

Сердце ее колотилось, страх спутал мысли, и рука сама опустилась в карман, нащупывая заряженный пистолет.

Не трогай его. Наихудшее решение проблемы, совершенно необдуманное. Ее рука замерла.

Не все ее спутники разделяли ее мнение.

— Они выглядят слабенькими, но не глупыми, — высказался Бав Чарный. — Мы схватим одного в качестве заложника. И тогда остальные покажут нам, как выбраться отсюда.

Возникла короткая, удивленная пауза, которую прервал Гирайз:

— Не будьте таким ослом, Чарный.

— Да, он прав, я хочу сказать, не слишком ли это поспешное предложение, Чарный, а? — поддакнул Стециан Фестинетти.

— Мы ведь совсем не уверены, что они опасны, ведь так? — подхватил Трефиан.

— Мы первыми нанесем удар, и будем хозяевами положения, — настаивал разаулец.

Одно из белых существ отделилось от сверкающей толпы. Двойная нитка цветного горного хрусталя украшала его шею, а большая коричневая летучая мышь ползала по его плечу. Возможно, это были отличительные знаки его ранга, кто знает. Высокая фигура приблизилась и остановилась перед сбившимися в кучку людьми.

Существо, помолчав, начало выводить непонятные трели.

— Этот у них главный, — заявил Бав Чарный, — я с ним легко справлюсь. Этого и захватим.

— Стойте тихо и ничего не предпринимайте, — урезонил его Гирайз.

— Мы пока подождем, — согласился с: ним Меск Заван.

Длинные пальцы-щупальца белого существа змеями потянулись к ним. Тройная складка мышц, кольцом сжимающая его огромные глаза, завибрировала. Это был какой-то вид коммуникации, но транслируемая мысль не поддавалась расшифровке.

— Я не нуждаюсь в вашем одобрении, парни, — отбил одним ударом своих критиков Чарный, — и помощь мне ваша не нужна.

Как будто поняв намерения говорившего, белое существо отошло назад, скользя между стеклянными плитами, и остановилось перед полированным шестиугольником, мерцающим где-то в центре комнаты. Повернувшись лицом к нежданным визитерам, существо склонило голову, и голос-флейта жалобно вскрикнул.

— Он зовет нас, — произнес Заван.

— Они намерены отправить нас дальше, — заключил Гирайз.

— Я не хочу, чтобы эти тонкие сверкающие черви отправляли меня, куда им заблагорассудится, да еще волшебным способом. Н-е-ет, — заявил Бав Чарный. — Я выйду из этой подземной ловушки на своих двоих, и эта тварь покажет мне выход, а если нет, я разорву его дрожащее тельце вот этими руками. — И он продемонстрировал свои руки — огромные и сильные, — готовые выполнить его у грозу. Он решительно сделал широкий шаг в сторону неподвижно стоявшего провожатого.

— Стой где стоишь, чертов дурень, — преградил дорогу разаульцу Гирайз.

Небрежным движением руки бывший чемпион Королевских ледовых игр откинул в сторону более низкорослого и легкого вонарца и двинулся к Белому Демону, если это был именно он. А тот стоял и смотрел на происходящее своими огромными глазами на абсолютно неподвижном лице.

Только истинные демоны называют себя людьми.

Лизелл не вполне осознавала, что она вынула пистолет из кармана. Она посмотрела на свою руку, сжимавшую оружие, и навело его прямо в середину туши Бава Чарного. В этот момент она услышала свой ровный голос:

— Стоять, господин Чарный. Вы не поднимите руку на этих людей.

— Люди, ха, ты шутишь, детка? — он развернулся, чтобы посмотреть на нее. — Слепая глупая баба. Не зли меня, убери эту свою дурацкую игрушку.

— Ошибаетесь, это не игрушка, — голос Лизелл оставался обманчиво твердым. Краем глаза она отметила, что переливчатое сияние обитателей пещеры усилилось и как будто в знак предостережения беспорядочно замигало с частотой, которую вероятно, можно было бы измерить каким-нибудь прибором. Что это? — пронеслось в ее мозгу. — Они знают, что такое оружие? Послышалась музыка. Целый оркестр флейт, но понять их было все так же невозможно. Реакция ее компаньонов была очевидной. Их лица застыли.

— Вы что, рассудок потеряли? — раздался строгий голос Гирайза. — Где вы взяли эту штуку?

Пропустив мимо ушей его вопрос, Лизелл снова обратилась к Чарному:

— Эти люди от всего сердца стараются помочь нам, — она искренне верила в то, что говорила, — возможно, в знак уважения к лантийскому Выбору. У вас нет права, господин Чарный, злоупотреблять их добротой. Если вы прибегнете к насилию, я прострелю вам коленную чашечку, и мы посмотрим потом, какой из вас получится гонщик.

— Ты этого не сможешь сделать, — криво усмехнулся Чарный.

— Я отличный стрелок и умею обращаться с оружием. — Еще бы знать, есть ли у этого пистолета предохранитель? Если есть, то пистолет на предохранителе или нет? Что же я не спросила у Каслера, пока была возможность. Она в упор смотрела на Чарного.

Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами, затем Чарный пробормотал какие-то разаульские ругательства, после чего перешел на вонарский:

— Ха, борешься с насилием, размахивая пистолетом, как пьяный солдат. Тебе место в сумасшедшем доме. Не стоит тратить время на стычку с сумасшедшей, психам надо потакать.

— Правильное решение, — Лизелл и виду не показала, что у нее отлегло от сердца. — Надо потакать? Тогда встань на стекло и стой тихо и смирно.

Чарный свирепо сверкнул на нее глазами, но подчинился беспрекословно. Близнецы Фестинетти встали на полированную плиту рядом с ним, высокое существо с ожерельем из горного хрусталя на шее и коричневой летучей мышью на плече издало мелодичный речитатив. И тут же вихрь Познания гулом оповестил о своем присутствии, наполнил комнату неистовой энергией и унесся, оставив офелу пустым.

«Креннисов» занял свое место в кармане Лизелл. Она купила его всего несколько часов назад и уже пустила в ход — целилась в безоружного человека. Такое применение расстроило ее.

Высокие вибрирующие звуки флейты пробежали по светящимся существам, и она недоумевала, что выражает этот звук: удивление, восторг или другие эмоции, находящиеся за пределами человеческого опыта. Но ей некогда было обдумывать эту тему, сейчас была ее очередь встать на стекло для второго сеанса переноса — куда, она совершенно этого не знала. Затем рядом с ней встал Гирайз, за ним последовал Меск Заван; на этот раз ей удалось сдержаться и никого не хватать за руку.

Высокое существо повторило свой музыкальный экзерсис, не разу не сфальшивив. Его сверкающий взгляд быстро скользнул по лицу Лизелл, и она на секунду заглянула в глаза Белого Демона с расстояния в несколько дюймов. Она увидела там интеллект и еще что-то, что она могла бы приблизительно назвать душой. Она бы голову дала на отсечение, что почувствовала, как ей передали послание, предназначенное только для нее одной, — жизненно важное послание, которое она никогда не сможет расшифровать.

Не прошло и секунды, как все исчезло — каменная комната, свисающие сталактиты, шестиугольные плиты, сверкающие существа, необычные глаза, — все исчезло в белоснежном вихре. На этот раз Лизелл было не так страшно, и она, влекомая порывом ветра, позволила себе немного расслабиться. Она неожиданно обнаружила, что ветер не просто несет ее, а она как будто едет верхом на нем, а это было куда удобнее.

Она приземлилась в новом месте. Вместе с Гирайзом и Заваном она стояла на стеклянной плите, врезанной в пол шестиугольной маленькой комнаты, стены которой были выложены старым кирпичом, покрытым испариной. В какой части света они теперь? Вертикальные разрезы где-то под потолком пропускали потоки красноватого света, которые помогли ей различить старую железную лестницу, прикрученную болтами к одной из стен. Лестница вела к люку в деревянном потолке — его шестиугольные очертания едва различались в красноватом полумраке. Очевидно, Чарный и Фестинетти уже воспользовались этим выходом в потолке, по крайней мере, в комнате их не было видно.

Ну и скатертью вам дорога.

С сумкой в руке Лизелл начала восхождение по лестнице. Когда она добралась до люка и попробовала открыть его, он неожиданно оказал сопротивление. Она надавила посильнее но люк не открывался, и от отвратительно знакомого ощущения безысходности засосало под ложечкой.

— Закрыто, — сообщила она своим компаньонам.

— Не может быть, первые же вышли. Дай я попробую, — предложил Гирайз.

Она спустилась вниз. Его усилия открыть люк были так же безрезультатны, как и ее. Сделав несколько безуспешных попыток, он позвал:

— Заван, помогите мне.

Энорвиец, подходяще скромных размеров, чтобы уместиться с Гирайзом на одной ступеньке, поднялся наверх. Вдвоем мужчинам удалось чуть-чуть приподнять люк. Почувствовав прогресс, они поднажали и были вознаграждены тяжелым стоном старых досок, по которым сполз положенный сверху объемный груз. Скрип и грохот скатившейся массы, визг поддающихся петель и… люк открылся.

Красный свет хлынул потоком в проем вместе с воздухом, пахнущим рыбой. Гирайз и Заван высунули головы и огляделись.

— Что там? Где мы? — Лизелл внизу сгорала от любопытства.

— В саду, — сообщил Гирайз.

— Что значит — в саду? В каком саду, где этот сад, чей это сад?

— Огороженный стеной, запущенный, здесь хорошо гулять, где-то рядом море, прочих опознавательных знаков пока не наблюдается, — доложил Гирайз и поспешно спустился вниз за своим чемоданом.

Заван последовал его примеру. Лизелл воспользовалась возможностью, резво взбежав по лестнице, выбралась наружу и оказалась в каком-то непонятном месте, пахнущем плесенью, по форме напоминающем многогранник. Под ногами заскрипели старые доски. Свежий ветер нежно проник в глубь легких, а красное зарево заката ослепило ее. Она заморгала, сощурилась, и резь в глазах уменьшилась до незначительного неудобства.

Над головой нависала шестиугольная крыша, ее поддерживали резные колонны, которые соединялись резными же перилами. Со всех сторон это непонятное место осаждала буйная зелень.

Но что это?

Бельведер, наконец-то поняла она, в виде луковичного купола с причудливыми, филигранно выточенными завитушками. Райский уголок, затерянный среди великолепной зелени, где уютно отдыхать душой. Не самое худшее место в мире, чтобы спрятать волшебное средство перемещения в пространстве.

Кто спрятал его, когда и зачем?

Этого она никогда не узнает. Она огляделась по сторонам. Невдалеке, в верхней части сада, возвышался темный дом — высокий, безмолвный, очевидно, в нем никто не жил. Окна были забиты досками: хозяева покинули дом. По внешнему виду казалось, что его оставил не менее ста лет назад, может, и раньше. Одно из тех мест, которым суеверные люди приписывают чуть ли не святость.

Случайный ветерок принес запах соли и рыбы.

Но где же мы все-таки находимся?

Из люка выбрались Гирайз и Заван.

— Кем сделать это? — возмутился Заван.

— Сделать это? — секунду Лизелл смотрела на него с недоумением, затем до нее дошло. Он хотел спросить, кто закрыл их внизу, поскольку элемент случайности в том, что их завалило, не просматривался. Ее глаза пустились в поиски и наткнулись на сдвинутую мраморную нимфу, лежащую на полу бельведера возле крышки люка. По весу полированная красавица равна была двум взрослым мужчинам.

Все посмотрели на нимфу.

— Чарный и Фестинетти, — лицо Гирайза приняло выражение брезгливости бывших Благородных. — Чтобы водрузить эту статую на люк, нужны, по крайней мере, две пары рук, и я думаю, у близнецов бы сил не хватило. Какие мерзавцы.

— Убийцы. Мы умереть в этой ловушке, — мрачно произнес Заван.

— Я не думаю, что они действительно хотели нас убить, равно как и я не собиралась убивать Бава Чарного, — Лизелл понимала, что она пытается разуверить себя. — Может быть, они просто хотели задержать нас.

— Не очень это у них получилось, — заметил Гирайз. — Смотрите, солнце вот-вот сядет. Вряд ли кто из участников Великого Эллипса уйдет далеко вперед сегодня ночью.

Прохладный порыв ветра пронесся по запущенному саду. Глаза Лизелл вернулись к опустевшему, неприкаянному дому с забитыми окнами. Ей стало не по себе:

— Пойдем отсюда, надо, по крайней мере, выяснить, где мы находимся.

И все трое пошли по посыпанной гравием дорожке к двери в высокой стене сада. Дверь висела на старых ржавых петлях и видно было, что ею недавно пользовались. Они вышли наружу, и этот выход сбил их с толку: они не могли сразу сориентироваться, оказавшись после идиллически-безмолвного сада на шумной городской улице.

Лизелл встала как вкопанная, пытаясь собраться с мыслями. Высокие здания из желтоватого камня возвышались по обеим сторонам улицы. Запряженные лошадьми экипажи, коляски, симпатичные кэбы наводняли широкую городскую улицу, и повсюду были люди, много людей, сотни. Контраст был столь разителен, что удивлял не менее, чем путешествие с помощью офелу.

— Смотрите, смотрите! — закричал Меск Заван. — Это Ракстрифская Колонна. Очень знаменитая, в честь победы строить. Мы в Хурбе.

— До заката солнца, как нам и обещали, — произнес Гирайз.

— Экипаж. В порт, — заторопилась Лизелл. — Билетные агентства. Рейс до Эшно. Быстрее, джентльмены, давайте наймем кэб, поехали!

— Вот так-так! — улыбнулся Заван.

— Я сам до этого никогда бы не додумался, — согласился развеселившийся Гирайз.

— Чему это ты так ухмыляешься? — спросила его Лизелл.

— Я не ухмыляюсь. Я никогда не ухмыляюсь.

— Ухмыляешься, и сейчас, и всегда.

— Если ты и заметила некоторые признаки веселья, то это всего лишь естественная реакция на твой — как же это словами выразить — очаровательно пылкий энтузиазм.

— Гирайз, ты же знаешь, я не могу выносить, когда ты…

— Понимаешь, — он продолжал с раздражающим хладнокровием, — твоя пылкость не позволяет тебе ориентироваться во времени. Уже поздно, все билетные агентства закрыты. До завтрашнего утра у нас нет возможности купить билет на рейс из Далиона.

— Мы тут застрять, — подтвердил Заван.

— Нет, конечно, тебе может повезти, и ты попадешь на чью-нибудь частную яхту, — продолжал иронизировать Гирайз, — или на какой-нибудь надежный воздушный шар, летающий ночью, или, может быть, новомодный подводный плавательный аппарат, или вдруг попадется дрессированный левиафан, или…

— Не стоит бить в одну и ту же точку, я не настолько бестолковая, — сердито посмотрела на него Лизелл.

— Гостиница «Герольд» тут рядом, — сообщил Меск Заван — Очень отлично чисто. Вкусная пища.

— Пища, — при этом слове у Лизелл заурчало в животе. И она почувствовала, как непроизвольно улыбается.

Они взяли кэб до гостиницы «Герольд». Гостиница оказалась не совсем новым, но аккуратным с виду зданием, наполовину из черного дерева, с двускатной крышей. Предлагалось много приличных комнат, но по достаточно высокой цене, как и подобает в большом городе.

В старинного стиля обеденном зале гостиницы в компании Гирайза и Завана Лизелл хорошо поужинала хурбинскими яйцами-пашот, сваренными в вине. Заван, как она поняла из разговора, никак не может дождаться, когда он прибудет в родной Аэннорве и хоть на короткое время воссоединится с женой и детьми. Они едва упоминали Великий Эллипс в разговоре, и на некоторое время можно было расслабиться и наслаждаться иллюзией, что они трое — просто случайно встретившиеся за ужином люди, а вовсе не соперники.

Ужин закончился, а вместе с ним развалилась и возникшая на миг дружеская компания. Лизелл уже принялась обдумывать способ, как бы ей завтра утром обогнать их обоих и первой оказаться в порту. К удивлению, Гирайз стал настаивать, чтобы она вернулась в свой номер. Она подозревала, что он хочет поговорить с ней наедине, так оно и оказалось.

Они остановились в пустом коридоре у двери ее номера, и Гирайз повернулся к ней. На его худом лице не было и следа характерной веселости или скуки. От его вида странная, слабая дрожь — признак тревоги? волнения? — пробежала по ее телу:

— Что такое?

— Тот пистолет, — произнес Гирайз.

— «Креннисов ФК6 », карманный пистолет.

— Да, я обратил внимание.

— Хорошее оружие для самозащиты.

— В руках тех, кто хорошо им владеет. Откуда он у тебя?

— Купила в ломбарде, в Ланти Уме, — она сделала паузу, а потом добавила с радостным предвкушением, которое тщетно старалась скрыть: — Каслер Сторнзоф помог мне выбрать.

— Какая неоценимая услуга.

— Да, я тоже так считаю.

— К сожалению, галантный солдат Грейслендской Империи кажется, просмотрел одну маленькую, но очень важную деталь. В своем рвении услужить леди он преуспел в том, чтобы вложить смертельное оружие в руки того, кто — извини, если я ошибаюсь, — не имеет ни малейшего представления, как им пользоваться.

— О? — она обдумывала контраргументы, но поняла, что они бессмысленны. — А что — было очень заметно, что я не умею стрелять?

— Мне — да, потому что я хорошо умею читать по твоему лицу и глазам.

— Но ведь Бав Чарный не умеет, а мне нужно было остановить именно его. И у меня получилось.

— Да, но ответь мне, что бы ты делала, если бы Чарный спровоцировал тебя? Ты бы действительно выстрелила? Ты хотя бы знаешь, как это делается?

— Но этого же не случилось, — даже для нее самой слова прозвучали неубедительно.

Гирайз подавил желание выругаться.

— Этого легкомысленного главнокомандующего нужно выпороть кнутом. Он что, ищет твоего расположения, подталкивая тебя к смерти?

— Каслер здесь ни при чем…

— Каслер?

— Мы просто шли вместе…

— Неужели?

— Мы встретились случайно, хотя он и не считал, что это была случайность.

— Действительно.

— Мне сделалось нехорошо, и он помог мне. Он действительно был замечательный…

— И снова замечательный !

— Ну а потом мы проходили мимо ломбарда и я сказала ему, что хочу купить оружие. Это была не его идея, он и слова не сказал по этому поводу. И это совершенно не имеет значения, был ли он со мной или нет, я в любом случае купила бы какой-нибудь пистолет. Ну, а поскольку мы оказались там вместе, то он помог выбрать мне пистолет. Вот и все.

— Ну не совсем все, он, вероятно, поощрял и подбадривал тебя, я думаю.

— Хоть и трудно тебе в это поверить, Гирайз, но это было только мое решение.

— И далее он умывает руки и уходит, не показав даже, как пользоваться пистолетом.

— У него не было ни времени, ни возможности. В конце концов, мы участники гонок. Он посоветовал мне тренироваться.

— О да, это извиняет его. Ты оправдываешь все его поступки?

— Это просто нелепо. Я не обязана оправдывать что-либо или кого-либо в твоих глазах. С какой это стати?

— Да, действительно, с какой это стати? С какой стати ты должна заставлять себя думать о чем-то, кроме своих безудержных желаний получить то, что ты хочешь, и получить любой ценой? И вот сейчас, когда ты уже отстояла свой чертов пистолет и этого златоголового грейслендца, который подбил тебя на эту глупость и исчез, может быть, сейчас ты уступишь своей гордости и позволишь мне показать тебе, как им пользоваться?

— Что? — на секунду ей показалось, что она ослышалась.

— Мы, вероятно, поплывем в Аэннорве на одном пароходе. У нас будет несколько дней, и я могу показать тебе, как пользоваться «Креннисовым», если хочешь.

— О, — она глубоко вдохнула. Он настолько поразил ее, что она не знала, как реагировать. Секунду спустя она призналась: — Я не ожидала этого. Я просто была уверена, что ты будешь считать этот пистолет моей опасной ошибкой.

— Я так и считаю. Но я не могу не думать о более опасной ошибке: ты носишь пистолет, которым не умеешь пользоваться. Ты позволишь тебя поучить?

— Да, — это слово вылетело легко, но следующее потребовало усилий, — спасибо.

— Тогда до завтра. — Он был слишком хорошо воспитан, чтобы показать хоть признак своего триумфа.

— Гирайз?

— Да?

— Во имя чего ты согласился принять участие в этих гонках?

— Давай поговорим об этом, когда у нас будет больше времени на борту парохода, например. Знаешь, в чем прелесть длительных морских путешествий? Они обеспечивают нам уйму свободного времени.

— Свободное время и разговоры — единственное достоинство предстоящего путешествия. Мы так отстали от этих титулованных Сторнзофов, что нам потребуется чудо, чтобы догнать их.

VII

Солнце было высоко, когда «Вдохновение» вышло из порта Ланти Умы, набирая скорость в почетном сопровождении грейслендского патрульного катера. В течение нескольких последующих часов пароход быстро шел на восток, лавируя между Жемчужными островами, где нежная голубизна безоблачного неба сливалась с голубизной моря. Воздух был великолепный, и пейзаж разительно отличался от привычно-скучных морских видов. Пароход прокладывал путь меж островов, тянущихся из морских вод к небу. Острова утопали в разноцветной пышной зелени, их вид оправдывал данное им название — Жемчужные.

Каслер Сторнзоф стоял на палубе и смотрел на проплывающие мимо одну за другой «жемчужины». Некоторые были так близко, что и подзорной трубы не нужно было, чтобы рассмотреть плотно прижатые друг к другу беленые домики, карабкающиеся вверх по почти отвесным склонам острова. Четко вырисовывались бемубитовые деревья с их кривыми белыми стволами и серо-зеленой листвой, террасные сады, свисающие роскошными каскадами пурпурных килливериджиа, которые еще называли «ошибки молодости»: они уже распустились, обласканные теплым климатом и солнцем.

Не все острова были заселены или покрыты растительностью. Многие стояли как скалы, обнажив вулканическую породу. Другие, избежав человеческого присутствия, дали пристанище свечкокрылам, чьи радужно-переливчатые перья считались во всем мире особым шиком и украшали шляпы самых роскошных дам.

Под лучами южного солнца время беззвучно и незаметно утекало в прошлое. Туда же уплывали и Жемчужные острова, за ними последовали воспоминания о недавних боевых действиях, в которых он принимал участие, и в сознании Каслера Сторнзофа ожил более ранний период его жизни. Перед глазами возникло море более холодное, земли более суровые, небеса более скучные и серые, и другие времена, лучшие времена, когда принцип и дисциплина служили разуму — или, по крайней мере, так ему тогда казалось.

В жизнь он вышел наивным идеалистом, но понимать это начало позже. Сначала он был доверчивым, ничего не знающим о реальности, таким неподготовленным. Он думал, что правда Ледяного мыса — это правда всего мира, он был тогда жалким дураком.

Но он этого не осознавал, даже на секунду не мог себе этого представить. Большинство окружающих его людей не замечают этого до сих пор. Похоже, что мир воспринимает его персону с преувеличенным восхищением — феномен, который он никак не мог понять. Войска под его командованием одержали несколько ярких побед, значение которых было невероятно раздуто прессой, но многие ли читатели видели, что хорошо обученным и превосходно экипированным грейслендским войскам, противостоит слабый противник?

На Ледяном мысе его лучший учитель, Увидевший Свет Ллаклулз, хвалил его. Но в таком случае — что сам Ллаклулз знал о реальном мире за пределами Ледяного мыса?

Время, соленая вода и острова проплывали мимо. Каслер Сторнзоф смотрел и вспоминал, пока слабый запах дорогого табака не проник в его уединенный мир. Он обернулся. Перед ним стоял грандлендлорд Торвид, и что-то похожее на раздражение всколыхнуло его чувства прежде, чем он вспомнил о долге.

— Мечтаешь, племянник, — весело заметил Торвид. Солнечный свет вспыхнул блестками на серебре его волос и стекле монокля.

— А других развлечений и нет на палубе, грандлендлорд, — Каслер неловко попытался ответить в тон собеседнику.

— Ну и каков же предмет или источник твоих мечтаний? Смею надеяться, новая победа?

— Ради победы гонки и затевались.

— Иногда мне кажется, что ты забываешь об этом. Есть другие мечты, которые заполняют горячие молодые головы.

— Иногда и горячие старые.

— О, племянник, ты вселяешь в меня надежды. Ты не такой уж педант, каким мне представлялся. Неужели, несмотря на этот твой Ледяной мыс, ты настоящий Сторнзоф?

Каслер едва удержался от язвительного ответа. Злость, которая его наполнила, имела характер неуместный и неконструктивный, как точно определил бы это Ллаклулз. В нем всего лишь отразился сарказм грандлендлорда, только в увеличенном объеме, поэтому Каслер удовлетворил себя скромным вопросом:

— А вы хороший знаток породы?

— Как никто другой, — непринужденно парировал Торвид. — Достаточно хороший, чтобы отличить ответ здорового мужчины из рода Сторнзоф от ответа находящейся в гневной горячке женщины. Не пойми меня превратно, племянник. Маленькая вонарская штучка приложила массу усилий, чтобы ее присутствие заметили, и это так естественно, что ты почувствовал, как тебя дергают за яйца.

— Вы намекаете на мисс Дивер?

— Браво.

— Вы часто упоминаете наше родовое имя, грандлендлорд. Порочить порядочную женщину — это одно из достоинств Сторнзофов?

— А? Похоже, я ошибся. Ты все-таки педант чистейшей воды.

— Должно быть, так. В таком случае я избавлю вас от своего утомительного присутствия.

— Ты к тому же обидчивый педант. Не стоит, оставайся. Я не собирался бросать вызов твоему хорошо развитому чувству собственности. Как раз наоборот, я отдаю должное твоему вкусу и забираю назад все высказанные ранее замечания в адрес этой дамочки. Прекрасная Дивер не такая уж утомительно буржуазная, как я думал вначале. Она обладает определенной дерзостью, которая весьма забавна. Я бы даже сказал, что с ней занятно играть в укрощение строптивой.

— Это все теоретизирования, грандлендлорд, — на этот раз Каслер не прилагал усилий, чтобы скрыть свое отвращение. — Как вы сами верно заметили, до конца гонок мы вряд ли еще пересечемся с мисс Дивер, равно как и с другими участниками Великого Эллипса. Вы с обер-генералом Браглойстом очень эффективно нанесли урон участникам соревнования.

— Да, и я не помню, чтобы ты мне за это сказал спасибо. Вне всякого сомнения, ваши усилия заслуживают похвалы. Тем не менее, я не могу не удивляться — неужели честные, справедливые гонки могли бы принести менее славную победу?

— Вероятно, ты слишком большой знаток побед, племянник. Победа есть победа, и ее вкус всегда сладок, особенно если она абсолютная. Более того, твоя утонченная разборчивость не последовательна в применении. Ты не хныкал по поводу несправедливости или нечестности, когда драндулет зарки просто проехался по всем нам и опрокинул навзничь.

— В том случае преимущество законно вытекало из личных талантов и достижений самой Шетт Уразоул. И тот рывок, что она сделала на старте, мог легко сойти на нет к концу гонок. Теперь мы этого никогда не узнаем благодаря усердию лантийского сопротивления.

— Отчаянные люди, — Торвид предупредительно стряхнул пепел с кончика сигареты.

— Согласен, тем более непонятно, почему против нас нет никаких вражеских действий. Я единственный грейслендский участник. Обер-генерал Браглойст оказал мне поддержку, тем самым обеспечив временный успех. Злоупотребление властью — некоторые рассматривают это как демонстрацию грейслендской солидарности — крайне обидно для остальных стран-участниц.

— Если вмешательство Браглойста тебе кажется морально предосудительным, то можешь совершенно спокойно считать, что ты не принял его помощи, — сухо заметил Торвид. — «Вдохновение» и без тебя могло и должно было выйти из порта, так какова же цена этого позор для твоей девственно чистой совести?

— Поскольку на мой отъезд дал разрешение обер-генерал Империи, я едва ли могу наслаждаться такой роскошью, как свобода выбора.

— Ну, тогда покорись своей счастливой судьбе, удачному случаю, который она тебе предоставила, и прекрати эту бесконечную рефлексию. Ты ноешь, как девчонка, поставившая на карту свою девственность и не сорвавшая куш. Это начинает надоедать.

— В таком случае я оставляю вас.

— Постой, мы еще не закончили. Ты предполагаешь, если я не ошибаюсь, что за это полученное преимущество на нас должны обрушиться вражеские ответные меры. Что ты хочешь этим сказать? Этот пароход лантийский, и весь экипаж — лантийцы. Ты, что ж, думаешь, что кто-нибудь из этих матросов или офицеров отважится…

Крик ужаса, вырвавшийся из нескольких десятков ртов, донесся откуда-то снизу и прервал грандлендлорда на полуслове. Крик повторился с нарастающей силой. В следующую минуту трое перепачканных сажей матросов в паническом ужасе выскочили через открытый люк на палубу и, съежившись, отскочили к перилам, упершись в них спинами.

— Что такое? — спросил Торвид матроса, стоявшего ближе всех к нему. Тот не ответил, и Торвид угрожающе схватил его за шиворот: — Отвечай, когда тебя спрашивают.

— Он лантиец, он не понимает вас, — остановил его спокойным голосом Каслер. — Да и в любом случае он, наверное, не ответил бы вам.

Еще пара матросов с воплями выскочила из люка.

— Они что, с ума посходили или идиоты от рождения? — с отвращением Торвид разжал кулак, и матрос, чью бледность не мог скрыть даже загар, обретя свободу, попятился назад.

— Что я хотел сказать? Вы же знаете, чему меня учили, грандлендлорд, и в течение последнего часа я чувствовал, как некая сверхъестественная энергия сгущается вокруг нас.

— И ты молчал об этом?

— Я не был вполне уверен. И только в последние две минуты ощущение усилилось, ну а теперь не приходится сомневаться, что…

Внизу открыли огонь. Три выстрела раздались один за другим; за ними последовал душераздирающий крик.

— Неважно, что за дурь напала на этих лантийцев, пойду улажу, — и, вынув револьвер из наплечной кобуры, хорошо спрятанной под пиджаком, Торвид направился к люку.

— Не делайте этого, — посоветовал Каслер. — Сила, которая воздействует сейчас на пароход, неуязвима для обычного оружия. Держитесь подальше от нее.

Секунду Торвид колебался, затем засунул револьвер в кобуру:

— Ну что ж, стоит прислушаться к твоему богатому опыту в этих делах. Но знай, однако, что мое терпение весьма ограничено.

— Думаю, что очень скоро вы поймете, что терпение здесь не играет никакой роли.

— Твоя страсть намеренно мистифицировать… — Торвид замолчал, поскольку в этот момент из люка на солнечный свет, как гусеница, выползло щупальце ночной химеры. Она замерла, чуть покачиваясь, как будто пробуя на вкус дневной свет. — Что за чертовщина?

Два матроса и младший офицер, стоявшие на палубе, увидев черную химеру, в ужасе завопили и побежали к корме. Темный отросток, не издав ни звука, исчез.

— А, уползла. Нам не о чем беспокоиться, — пожав плечами, проговорил Торвид вслед визитеру.

— Не спешите с выводом, подождите, — урезонил его Каслер. Его властный тон заставил дядю посмотреть на племянника, слегка прищурившись.

— Мне что — ждать, когда эти болваны лантийцы позволят пароходу сбавить скорость до полной остановки? Когда огонь в топках погаснет только потому, что эти идиоты кочегары покинули свой пост? Нечего ждать! — и снова Торвид направился к люку.

— Стой, — как своему солдату приказал Каслер, и от его тона дядя замер на месте как вкопанный. — У вас нет ни малейшего представления, с чем вы имеете дело.

— Да? Мне кажется, я имею дело с одним из членов семьи Сторнзоф, который забыл, что он разговаривает с главой Дома, — Торвид повернулся лицом к племяннику. — Позволь мне освежить твою память. Ввиду того, что волнение затуманило твой ум, я все же позволю себе удовольствие выслушать твои объяснения. Ну и что, с чем же мы имеем дело?

— С довольно мощным проявлением сверхъестественных сил, — бесстрастно ответил Каслер. — Я думаю, это творение традиционного лантийского Познания. Выбор Ланти Умы поддерживает местное сопротивление. Здесь можно с полной уверенностью сказать, что магическая поддержка вылилась в создание этого призрака, спрятавшегося где-то на борту «Вдохновения», чтобы пробудиться на море. Приняв во внимание обстоятельства, я не могу сказать, что сильно удивлен.

— Мы должны бояться призраков? — Торвид махнул рукой, будто отгоняя мошкару. — Эта робкая пташка тьмы на секунду высунулась на свет, испугалась и улетела. Выглядит все так, будто миазмы нерешительных лантийских умов стараются просто запугать нас.

— Не полагайтесь на свои выводы, — посоветовал Каслер, — и не спешите сбрасывать со счетов Познание. Оно еще достаточно сильно, и вот такие необычные визитеры очень опасны.

— Такое впечатление, что эти маленькие лантийские трюкачи довольно много страху на тебя нагнали, К счастью, я…

— Смотрите, оно снова здесь, — прервал его Каслер. Торвид посмотрел туда, куда указывал Каслер, в сторону дымовой трубы парохода. Вылетающий оттуда серый дым быстро превращался в нечто материальное. Торвид видел, как толстые щупальца черного призрака протискиваются наружу из недр парохода. Одно за другим щупальца, как пружины, выскочили из дымовой трубы, минуту две вытягивались вверх, затем согнулись, выражая намерение спуститься на палубу, и через секунду уже дюжина щупалец, как стропила, спускались из трубы. Они закрыли солнечный свет, создав вокруг себя облако жуткой искусственной пыли. Монстр плюхнулся на расстоянии нескольких дюймов от Сторнзофов, и от его невесомого прикосновения краска на палубе вздулась пузырями.

Корчившееся у его ног создание Торвид рассматривал с интересом. Он бесстрашно протянул к нему руку, чтобы потрогать.

— Не трогайте это, — удержал его Каслер, — оно может обжечь вас.

— Да? Замечательно, давайте посмотрим, — Торвид кончиком указательного пальца медленно провел по призраку, затем отдернул руку и посмотрел на нее с явным удовлетворением от удавшегося эксперимента: кожа на пальце покраснела, и на ней появилась россыпь маленьких пузырьков. — Ты прав, племянник. Я и подумать не мог, что на этом лантийском пароходе прячется такая тварь. Совершенно неожиданная новость.

— Смотрите, еще одно.

Сквозь ячейки паутины Познания, которая опутала «Вдохновение», было видно, как дымовая труба продолжает изрыгать неестественную черноту, которая превращается в змееподобные щупальца. За щупальцами последовала еще более плотная чернота, что раздувалась, вытягиваясь к небу.

Наконец чудовище появилось во всей своей шаровидной целостности, нависая над дымовой трубой. Оно уплотнилось в той части, которую условно можно было бы назвать туловищем, и развернулось. Качающееся образование напоминало крючковатый клюв, проткнувший небо, а над клювом, чуть бледнее по сравнению с чернотой основной массы, выпячивались два пустых мертвых глаза.

— Признаюсь, я поражен, — произнес Торвид. — Объясни мне племянник, что это за невообразимое явление.

— В основе его лежит сила Познания, и довольно мощная, контакт с ней может привести к летальному исходу, — Каслер не спускал глаз с пустого лица, угрожающе раскачивающегося над их головами. — Нет сомнения, если человек окунется в эту едкую тень или вдохнет ее, то после этого он, скорее всего, не выживет.

— Интересно. Внешне оно напоминает непомерно разросшееся головоногое — очень живописно. В этом привидении нет ничего живого?

— Ни жизни, ни разума в нем нет, — ответил Каслер, — хотя оно способно воспринимать, и этим восприятием управляет воля его создателя.

— И чего эта воля желает?

— Заблокировать движение судна на восток, в Аэннорве. Будем надеяться, это единственное желание. Призрак — лантийское порождение, а на «Вдохновении» все, кроме нас, лантийцы. Не встретив ни сопротивления, ни вызова, этот визитер может и не причинить нам никакого вреда, хотя он и наделен силой убивать.

— Понятно. Ну что же нам новоявленный эксперт посоветует делать?

— Ничего, просто ждать.

— Ждать? Понимаю. Вот оно — проявление твоей истинной грейслендской доблести. Может быть, нам покинуть пароход, воспользоваться спасательной шлюпкой и добраться до ближайшего острова, а там развалиться на пляже, пока нас не спасет следующий пароход, плывущий на восток? В этом и заключается твоя боевая стратегия, племянник?

— Нет, не в этом, но и ваши минимальные познания в этой области вряд ли позволят вам предложить нечто иное, — спокойно ответил Каслер. Он обратил внимание, как губы его родственника вытянулись в тонкие ниточки, и, не дожидаясь его ответа, продолжил: — Удаленный от своего создателя и его поддерживающей воли, призрак не живет долго. Реально — несколько часов, а может, и того меньше, все зависит от силы создавшего его Просвещенного. Сила Познания ослабнет, и призрак прекратит свое существование.

— И что — нам несколько часов сидеть и ждать? — возмутился Торвид.

— Мы можем себе это позволить. Не прибегая к магии и чудесам, мои соперники смогут покинуть Далион в лучшем случае послезавтра. И эти лантийские ловушки не имеют для нас особого значения.

— В этом месте ты совершаешь ошибку. Пассивное выжидание — это черта не грейслендского характера. Мы также не выносим конспирации и открытого вызова. Чем быстрее наши подданные усвоят этот урок, тем для них лучше.

— Какое же средство вам больше по нраву, грандлендлорд?

— Устраивает нам Познание саботаж или нет, этот пароход должен продолжать свой путь в Аэннорве. Это простейшая констатация факта.

— Факт не всегда так легко поддается определению.

— Не стоит излагать здесь свои познания, почерпнутые в научных водах Ледяного мыса, сейчас не время. Смотри, я покажу тебе стратегию и тактику.

Палуба под нависающей над ней тенью кипела. Испуганные матросы носились из стороны в сторону в поисках спасения, и всюду им преграждали путь змееподобные щупальца призрака Познания. Торвид Сторнзоф, не выбирая, вытянул руку и цепко схватил одного из пробегавших за руку, на рукаве пленника видны были офицерские знаки отличия.

— Имя и звание, — приказал Торвид по-вонарски, и этот язык оказался понятен пленнику.

— Хик Ранзо, помощник капитана, — ответил пойманный, совершая безуспешные попытки выдернуть руку.

— Пароход сбился с курса и почти потерял ход, — давил на него Торвид, — команда не выполняет своих обязанностей.

— Вы что, с ума сошли? Мы покидаем корабль, и вы бегите. — Он еще раз попробовал вырвать руку, но та была как в тисках.

— Думаю, вас неверно информировали, — и он скрутил руку так, что жертва вскрикнула от боли. — Я грандлендлорд Грейсленда, и ты будешь обращаться ко мне не иначе как Превосходящий силой. Усвоил, ничтожный лантиец?

— Грейслендский болван, отпусти меня! — сердито заворчал Ранзо, затем начал ловить ртом воздух, так как его захватчик тыльной стороной руки хладнокровно ударил его по лицу.

— Так ты понял, ничтожный лантиец? — повторил Торвид, не показывая злобы.

— Да, Превосходящий силой.

— Отлично, помощник капитана Ранзо. А теперь слушай мой приказ. Возвращайся, бери в руки штурвал и веди судно на предельной скорости на восток.

— У меня нет таких полномочий, Превосходящий силой, а сейчас пустите…

— Ответственность я беру на себя, — заверил его Торвид. — Будь добр, выполняй приказ.

— Это невозможно, вы… — произнес Ранзо и тут же поправился, — Превосходящий силой. — Он показал свободной рукой на трап, где извивались и корчились щупальца призрака. — Смотрите, путь на мостик перекрыт, и…

— Да, я вижу, — безмятежно согласился с ним Торвид, — и, несмотря на это, я полностью полагаюсь на твою решительность и компетентность. Уверен, что помощник капитана Ранзо — не тот человек, которого может остановить незначительное препятствие. — С этими словами он отпустил руку лантийца. — Иди и бери в руки штурвал.

— Сам иди, козел, Превосходящий силой, — предложил в ответ Ранзо, собираясь улизнуть.

— Момент, — Торвид вынул револьвер.

Ранзо мгновенно остановился и, не веря своим глазам, уставился на револьвер.

— К штурвалу, — спокойно приказал Торвид.

— Достаточно, грандлендлорд, — вмешался Каслер. — Это напоминает бессмысленные упражнения в тирании. Эти люди не могут противостоять Познанию…

— Молчите. Вы солдат Империи и член Дома Сторнзоф, поэтому не забывайте свой долг, — напомнил Торвид своему племяннику, не спуская глаз с лица лантийца.

Каслер промолчал, в нем разгорелась борьба противоречащих друг другу приоритетов.

— Ну что, помощник капитана Ранзо, вперед, — и Торвид небрежно прицелился в живот лантийца. — Больше я не буду повторять.

Секунду глаза лантийца отчаянно бегали между револьвером и трапом, перекрытым призраком, как бы оценивая, что выбрать: револьвер или неизвестно что сулящий призрак Познания. Выбор оказался в пользу последнего.

— Козел, — повторил чуть слышно помощник капитана и направился к трапу.

Он поставил ноги на ступеньки трапа и начал подниматься к мостику. На мгновение показалось, что он сможет достичь цели. Призрачное щупальце, как бы для пробы, обвилось вокруг его ноги, но, похоже, шерстяная ткань брюк спасла от ожога. Тряхнув ногой, Ранзо высвободился и шустро побежал дальше. Но сотрясение, должно быть, пробудило тварь. Волна, пришедшая из ниоткуда, пробежала по черной массе и накрыла несчастного офицера. В мгновение ока Ранзо был поглощен, обернут с головы до пят извивающейся чернотой Познания. Его шерстяная форма тут же превратилась в пепел, и он начал гореть. Белизна тела, показавшаяся между двигающимися черными кольцами, быстро покраснела, офицер закричал, но крик был короткий. Чтобы издать такой крик, ему потребовалось глубоко вдохнуть, со вздохом призрак проник в его легкие, и в ту же секунду Ранзо кубарем слетел с трапа. Он грузно упал на палубу и остался лежать неподвижно, после чего щупальца Познания потеряли к нему интерес, отлепились от него и вернулись к своему туловищу.

Торвид Сторнзоф с раздражением глянул на труп и отшвырнул сигарету в сторону. Поразмышляв секунду, он заключил:

— Нужна какая-то защитная броня для тела. Может быть, несколько слоев плотной ткани. Мы обмотаем одного из лантийцев холстом или льняной материей, намочим слои и отправим на мостик. Если это не поможет, попробуем обмотать веревкой или тонким канатом…

— В данный момент все твои эксперименты можно считать завершенными, — безучастно заметил Каслер. — Посмотри вокруг.

Старший Сторнзоф последовал его совету. Призрачная сеть Познания полностью окутала «Вдохновение». Тем не менее, сквозь нее все хорошо было видно: пароход случайно или намеренно подошел к маленькой бухте выступающего из воды острова. В призраке образовалась брешь, явно приглашающая к выходу, и экипаж с энтузиазмом ухватился за предоставленную возможность. Бросили якорь, и матросы торопливо кинулись к спасательным шлюпкам.

— Лантийские мерзавцы, — рука Торвида непроизвольно потянулась к револьверу, — мы остановим их.

— Нам лучше последовать их примеру, — сказал Каслер. — Пойдемте, грандлендлорд, оставьте это, мы бессильны против Познания. Поймите же, с «Вдохновением» нам не повезло, и мы ничего не можем изменить. Тешьте себя мыслью что задержка временная.

— Задержка недопустима. Я сам встану к штурвалу, если все остальные сошли с ума от страха.

Как будто поняв последние слова, огромный призрак Познания выбросил несколько черных змеящихся щупалец, и они заскользили по палубе прямо к Торвиду. Грандлендлорд остался стоять на месте, наблюдая, как они приближаются. Под маской холодного презрения не дрогнул ни один мускул.

— Пойдемте в лодку, грандлендлорд, — повторил Каслер. — У нас нет иного выхода, прошу вас, идемте.

— Очень хорошо, коль ты так встревожен, — Торвид с усилием переломил себя, — на этот раз я тебя уважу.

Без каких-либо дальнейших дебатов Сторнзоф старший направился к ближайшей шлюпке, пассажиры которой приняли их с явной неохотой.

Каслер оглянулся на попавший в блокаду пароход. «Вдохновение» от носа до кормы было опутано кольцами Познания, все вместе они образовывали гигантский узел, голова которого раскачивалась над самой высокой дымовой трубой. Каслер видел, как голова медленно повернулась, невероятных размеров мертвые глаза нацелились на три быстро удаляющиеся лодки. Возможно, сверхъестественная чувствительность простиралась за пределы парохода, возможно, нет. Как бы то ни было, призрак не делал попыток догнать их.

Очень быстро шлюпка причалила к берегу. Команда и пассажиры высадились на узкую каменную полоску суши, обнимающую высокую скалу. Какое-то время они бестолково слонялись по берегу, рассматривая задушенный призраком пароход, ожидая финальной развязки — взрыва или тихого разрушения, — но ничего такого не происходило, и в конце концов причудливая и статичная сцена всем наскучила.

Пляж, где они высадились, был пустой и негостеприимный. Капитал разбил команду на несколько небольших групп и отправил их в разные стороны на разведку. Матросы разошлись. Старший Сторнзоф стоял в одиночестве у кромки воды.

— У вас нет желание осмотреть остров, грандлендлорд?

— Нет необходимости, — достав черную сигарету из платинового портсигара, Торвид закурил. — Мы высадились на скалу — здесь нечего осматривать. В любом случае, уверяю тебя, мы недолго здесь будем отсиживаться. А ты, племянник, если хочешь, иди погуляй. Развлекайся сколько душе угодно.

— Да, я пойду, грандлендлорд, — Каслер склонил голову, как того требовала учтивость, и пошел следом за удалившимися матросами. За его спиной остался безупречно следующий этикету двора дядя — фигура, нелепая в своей элегантности на пустынном пляже. Он держал сигарету в руке, наведя свой орлиный взор на укрощенный призраком пароход.

Каслер удалялся с едва уловимым чувством облегчения. Он не стремился к уединению и до этого момента не вполне осознавал, насколько подавляющим было присутствие его твердого и холодного, как гранит, дядюшки. И сейчас, впервые за последние дни, он мог вдохнуть полной грудью. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух наполняет легкие, и у него поднялось настроение, несмотря на постигшую их неудачу, в результате которой они оказались на этом каменном острове.

А может быть, это счастливая случайность?!

Он поднялся на плоскую площадку на самом высоком крутом срезе скалы, остановился и посмотрел вокруг. Грандлендлорд оказался прав, осматривать было нечего. Остров — возможно, даже безымянный — был маленький и с полным отсутствием какой-либо растительности. Он представлял собой огромный голый камень, выступающий из моря, пристанище для колонии морских птиц, гнездившихся с хриплыми криками на макушке скалы. Ни пищи, ни пресной воды, ни укрытия, ни места, чтобы прогуляться. Со своего наблюдательного поста он мог видеть, что матросы, как муравьи, ползали по всей поверхности скалы, и среди муравейника выделялась одинокая, застывшая как манекен фигура дяди, продолжавшего стоять на узкой полоске пляжа. Маленькая тюрьма, продуваемая ветрами и палимая солнцем, неуютная, даже устрашающая, потому что никому не известно, как надолго они здесь застряли.

Но Каслер Сторнзоф понял, что ему это место нравится. И причина понятна. Эта крошечная скала, возвышающаяся над морем, напомнила ему иную скалистую местность и иную жизнь. Там серое небо сливалось с серым морем, а здесь то и другое отливает сверкающей голубизной. Там солнце едва показывало свой лик, а здесь оно светило что было мочи. И все же контур этого острова вызывал воспоминания о гранитном величии Ледяного мыса. И тот и другой обладали одним качеством — крайней изолированностью, отдаленностью от всего мира с его безумными треволнениями.

Он почувствовал себя дома в этом суровом месте. Он понял это но, как ни странно, ему бы не хотелось здесь остаться. Гонки звали вперед, а кроме гонок — война, конца которой не было видно. Когда-то он воспринимал свой отъезд с мыса как временное явление, но военные сражения, как пожары в засуху, вспыхивали повсеместно, и он был везде нужен, и возвращение становилось все более и более нереальным. Со временем он стал подозревать, что ему уже никогда не вернуться к уединенному покою юности, под высокие небеса. И вот сегодня совершенно неожиданно эти небеса напомнили о себе.

Он не знал, сколько он просидел на этом обожженном солнцем выступе, мысли блуждали в прошлом, глаза не замечали реальности неба и моря. Он не спал, но сознание куда-то уплыло, и когда чувство долга вернуло его к жизни, освещение и цвета вокруг изменились, тени вытянулись и солнце почти касалось линии горизонта. Он обновленным взглядом посмотрел на «Вдохновение», стоявшее на якоре внизу, в бухте. Щупальца призрака по-прежнему стискивали пароход. Черная масса нависала над дымовой трубой. Огромные безжизненные глаза встретились с его глазами и выпили его взгляд, ничего не вернув в ответ.

Шли часы, а «Вдохновение» оставалось парализованном магическими силами — безмолвное свидетельство доблести неизвестного патриота Познания. Там, внизу, каменистый пляж распух от человеческих фигур. Лантийские матросы, вернувшиеся ни с чем из разведки, разместились у воды. Они сидели небольшими кучками, играя в карты, кости или просто разглядывая Жемчужные острова. Только одна фигура, прямая, как палка, маячила в стороне. Даже на расстоянии было легко догадаться, что это — грандлендлорд Торвид.

Время возвращаться. Через силу Каслер покинул свой поднебесный пост и осторожно начал спускаться вниз, чтобы воссоединиться со своим дядей. Солнце садилось, и длинные красные лучи странно пронизывали плотность призрака Познания, нависающего над «Вдохновением». Воздух, дующий с моря, посвежел и обещал стать еще холоднее, как только сумерки уступят место ночи, и это не радовало. Остров не располагал запасами топлива, а сухих водорослей можно было наскрести не больше пригоршни.

Матросы, спасаясь бегством, не забыли прихватить с собой рундуки с едой и канистры с пресной водой, всех запасов могло хватить для поддержания жизни в течение нескольких дней. Но они не взяли ни свечей, ни фонарей, ни одеял. Капитан бережливо и поровну распределил провиант. Каслеру Сторнзофу наравне со всеми досталось несколько глотков пресной воды из общей чашки, порция галет и жесткая полоска консервированной говядины. Мясо он отдал своему соседу, чему матрос явно удивился, а галеты съел, даже не распробовав.

Последний всполох окрасил небо, и опустились сумерки. Появились звезды, и луна показала половинку своего круглого лица. У кого-то в кармане завалялся огрызок свечи, так что поиграть в карты и кости матросам удалось подольше. Но все играли как-то автоматически. Азарта не наблюдалось, переговаривались тихо. Свеча оплыла и погасла. За ней погасли и разговоры, матросы начали угрюмо укладываться на сырой песок.

Каслер в одиночестве брел по пляжу, пока не нашел относительно сухой и ровный лоскут земли, прилепившийся у большого валуна. Здесь он и примостился, опершись о камень спиной. Так он полулежал некоторое время, глядя, как лунный свет плещется в воде залива. Воздух изрядно бодрил, а в желудке гудела пустота. Но он ничего не замечал: тишина и покой с лихвой компенсировали маленькое неудобство. Вновь нахлынули воспоминания, но ни одно из них не отражало кроваво-красного зарева войны. Он бы с радостью провел часы в созерцании, но его веки сомкнулись, оставив лунный лик светить внешнему миру, и воспоминания уступили место снам.


Он проснулся на рассвете, и первое, что он увидел, — сверкающее красками небо. Минуты две он лежал, рассматривая облака, насыщенные розовым, затем вернул себя к реальности и сел, устремив взгляд к бухте в поисках «Вдохновения».

Пароход уныло стоял на якоре. От сверхъестественного призрака не осталось и следа. Ночью, пока экипаж и пассажиры спали, сила Познания неизвестного лантийского Просвещенного иссякла. Опасность миновала, препятствие исчезло, и путь на восток вновь был открыт.

Казалось, Каслер должен был бы испытать облегчение. Но он поднялся на ноги без особого желания и присоединился к остальным выброшенным на необитаемый остров, что сидели полукругом и запивали водой свой скромный завтрак, состоящий из одних галет.

Торвид Сторнзоф не счел для себя возможным сидеть вместе с низшими во всех отношениях. Он стоял в стороне — в застывшей позе, неподвластный коррозии под воздействием пропитанного солью воздуха, на одежде его невероятным образом не заломилось ни одной складки, монокль твердо сидел на положенном месте. По его виду нельзя было догадаться, что он провел ночь, лежа на усыпанном камнями пляже.

Может, он вообще не спал, может, он вот так и простоял упрямо всю ночь? Может, он так и курил сигарету за сигаретой, расхаживая и обдумывая план дальнейших действий? Да, подумал Каслер, это очень даже в духе грандлендлорда, который даже сейчас продолжает демонстрировать свою железную волю лантийским матросам.

— Ловушка Познания выпустила пароход на свободу, и мы немедленно возвращаемся на «Вдохновение», — по-вонарски сообщил Торвид сидящим. Свою речь он сопровождал красноречивыми жестами, чтобы сделать ее более понятной для иностранцев. — В шлюпки.

Вряд ли матросы не поняли его слов, и вряд ли они сомневались в авторитетном положении грейслендской титулованной особы. И, тем не менее, ему никто не ответил и никто не двинулся с места: матросы продолжали спокойно сидеть, уставившись на Торвида.

— В шлюпки, — повторил Торвид медленно, четко выговаривая слова, как будто его аудиторию составляли глухие или слабоумные.

И снова никакой реакции. Вертикальная морщинка между бровей обозначилась резче, и он спросил:

— Вы что — тупые или трусливые, или все вместе?

— Ни то ни другое, сэр, — капитан из предосторожности и благоразумия ответил смиренно, но полностью скрыть своего раздражения ему так и не удалось. — Люди встревожены, и я разделяю их опасения, мы пока здесь побудем.

— Опасения? Команда, эти простые матросы, они будут прятаться на берегу?

— Да, и это правильно, — ответил капитан непреклонно. — Призрак Познания, кажется, удалился, но кто знает, может, он прячется где-нибудь в трюме. Эти посланцы Просвещенных приходят только на некоторое время. Подождем еще несколько часов, чтобы уж наверняка знать, что призрак исчез.

— Не рассчитывайте на несколько часов, капитан, — ответил Торвид, — наш график движения не может допустить такой задержки. Хотя я сделаю маленькую уступку твоей лантийской трусости. Ты… — ткнул он пальцем в одного из матросов, — бери шлюпку и отправляйся на пароход, все хорошо там проверь, если опасности нет, подай нам сигнал. Понял меня?

Вопрос был кстати, так как на лице матроса не проявилось признаков понимания. Он сидел с бессмысленным лицом, и Тор вид вышел из себя. Повернувшись к капитану, он приказал:

— Объясни этой скотине.

Капитан что-то сказал матросу на лантийском, тот ответил на том же языке. Свой ответ он сопроводил взглядом на небо и кивком головы.

— Матрос второго класса Уисфа не согласен.

— Сделайте так, чтобы согласился, — посоветовал Торвид.

— Матрос второго класса Уисфа выразил желание подождать до полудня, и только после этого отправиться на «Вдохновение».

— Переведи матросу второго класса Уисфе, что его предложение отклоняется, — Торвид достал револьвер и уже второй раз за последние двадцать четыре часа нацелил его в живот лантийцу.

Матрос второго класса Уисфа выпучил глаза, но не пошевелился.

— Отправляйся, — приказал Торвид. Его жертва не тронулась с места, и он выстрелил.

Лантийский матрос захрипел и скрючился. Вторая пуля попала ему прямо между глаз, отшвырнув его назад на камни… Шокированные убийством, все члены команды ахнули в один голос, кто-то отчетливо исторг проклятие. Один из матросов вскочил на ноги, но тут же натолкнулся на дуло пистолета, направленное на него твердой рукой Торвида. Это заставило его сесть на место.

— Грандлендлорд, — Каслер постарался тщательно скрыть свое отвращение к происходящему, — с почтением должен заметить, что в этих жестоких мерах нет необходимости, и даже…

— Оставьте свои мнения при себе, — оборвал его Торвид, — мы обсудим их в другой раз, если тема эта вам кажется занятной — И, обращаясь к капитану, он приказал: — Гони всех в шлюпки.

— Я отдам приказ только в полдень, — ответил лантиец.

— Может, ты меня не понял? — Торвид навел пистолет ему прямо в сердце. Капитан сложил на груди руки, и на его лице появилась легкая презрительная усмешка.

Возглас протеста готов был сорваться с губ Каслера, но он сдержал его. Противоборство только подстегнет его дядю. Более того, согласно древней грейслендской традиции, он обязан был относиться к Главе Дома почтительно, подчиняться ему и сохранять верность в любой ситуации. За этой традицией стояла реальная необходимость прошлых веков сохранять прочность семьи Сторнзоф в борьбе с иностранцами и врагами. Он стиснул зубы и промолчал.

— Лантийские матросы, — громкий голос Торвида хорошо был слышен сквозь шум прибоя и крики птиц, — в шлюпки. Мы немедленно возвращаемся на «Вдохновение». Если вы не послушаетесь, я убью вашего капитана. — Его глаза горели, как будто подстрекая заложника к сопротивлению, но капитан хранил молчание.

Глухой ропот пробежал среди команды. Очевидно, их капитан пользовался авторитетом.

Только один лантиец отважился спросить:

— Уисфа разрешение хоронить?

— Нет, — ответил Торвид.

И снова Каслер подавил свой порыв.

Ропот негодования усилился, но никто не хотел подвергать капитана опасности. После недолгих колебаний матросы поднялись и распределились по трем шлюпкам.

К «Вдохновению» плыли быстро и молча.

Поднявшись на борт, Торвид отправил пару матросов проверить трюм. Через некоторое время те вернулись и доложили, что пароход чист, посланцев Познания нет.

— Поднимайте якорь, — спокойно приказал Торвид, — берите курс на Эшно.

И «Вдохновение» продолжило свой путь на восток. По настоянию грандлендлорда Сторнзоф-младший экспроприировал капитанскую каюту в их личное пользование. И в течение последовавших дней и ночей, находясь в окружении враждебно настроенных лантийцев, они спали по очереди, один обязательно оставался дежурить у двери. Большую часть съестных припасов они перенесли в каюту и на палубе почти не показывались, а если и выходили, то только вдвоем. Такая максимальная близость едва ли укрепила семейные узы, но, должно быть, оказывала определенное давление на недовольный экипаж. Так что никаких выпадов с их стороны не последовало.

Бесчисленные Жемчужные острова остались позади.

Около полудня, на шестой день плавания, когда на горизонте показался Энорвийский берег, оба Сторнзофа поднялись на палубу, чтобы посмотреть на него.

— Ты опаздываешь на двадцать четыре часа, — в голосе Торвида слышался упрек.

— Не вижу в этом особой катастрофы, — коротко бросил Каслер.

— Особой катастрофы не случилось благодаря мне. Твое счастье, что я здесь и стою на страже твоих интересов. Эта увеселительная прогулка показала мне, что ты не дружишь с головой, племянник. Ты солдат и Сторнзоф, но иногда ведешь себя, как глупая баба. Неизвестно, с какими препятствиями мы еще столкнемся впереди. Я что — и дальше должен потворствовать твоему нежному сердцу?!

VIII

— Выпусти! Сейчас! Пожалуйстапожалуйстапожалуйста!

Безмолвный призыв огнем жег мозг Невенского. Напор Искусного Огня давил нестерпимо.

— Чуть позже, — ответил магистр про себя.

— Сейчассейчассейчас!

— Терпение, прелесть моя. Еще несколько минут, и тебя ждет нечто новенькое. Мы покидаем лабораторию.

— Лабораторию?

— Вот это место, так хорошо тебе знакомое. Пространство, ограниченное четырьмя каменными стенами. Мы отправляемся на экскурсию.

— Там больше пространства?

— Намного. Там есть коридоры, лестницы, много больших комнат, а над всем этим мир, во всей его грандиозности.

— Он большой? Большой? Большой?

— Громадный.

— Там есть еда?

— Больше, чем ты мог бы съесть, если бы вырос до небес.

— Еда! Пространство! Большой! Я съем мир, весь огромный мир! Я съем звезды, потому что я — великий, я — прекрасный, я — превосходный, я — горячий, я — ИСКУСНЫЙ ОГОНЬ! Давай съедим все это!

— Съедим, — задумчиво вслух произнес Невенской. — Все.

— ЕстьЕстьЕстьЕстьЕстьЕстьЕстьЕстьЕстьЕсть…

Невыполнимо. С трудом очнувшись, магистр заставил себя ответить:

— Нет, прелесть моя должна обуздать свой энтузиазм. Сегодня наша экскурсия ограничится только королевским кабинетом.

— Король? Тухлоемясо?

— Наш благодетель и наш королевский патрон. Тот, кто навещает нас время от времени…

— Тухлоемясо.

— Вызывает нас предстать его светлейшим очам.

— Зачем?

— Он — король. Его желания не обсуждаются. Достаточно знать, что его величество Мильцин возжелал компании Искусного Огня и Невенского.

— Ница.

— Что? Что это значит?

— Ниц Нипер. НицНиперНицНиперНицНиперНицНипер…

— Где ты слышал это имя?

— Внутри тебя.

— Ну что, пусть это будет твой секрет, мой сладкий.

— Почему?

— Это очень длинная история, и я не хотел бы утомлять мой Искусный Огонь. Есть куда более приятные вещи, над которыми следует подумать. Например, сейчас Искусный Огонь впервые покидает лабораторию. Вот так, — Невенской захлопнул за собой дверь. — Свершилось. Мы на воле.

— Дай посмотреть! Дай посмотреть!

— Не сейчас.

— Хочу видеть! Выпусти!

— Очень скоро, обещаю. А пока наберись терпения и отдохни на сердце Невенского, — этот очевидно странный всплеск сентиментальности отражал истинную правду. В нагрудном кармане просторного платья магистра притаилась крошечная скукожившаяся искорка, которая сейчас являла собой Искусный Огонь. Повинуясь воле своего господина, пламя ничего не трогало. Невенской не испытывал ни боли, ни даже обычного для таких случаев тепла на коже. Уменьшившись в размерах, огонь продолжал ментально донимать магистра:

— Где мы? Где?

— Идем по коридору глубокого подземелья. Стены из обычного серого камня, как стены моей лаборатории, пол тоже каменный, ковров нет. Потолок низкий, сводчатый, через равные промежутки висят железные светильники с зажженными в них свечами.

— Там пламя? Как Искусный Огонь? Хочу видеть их, хочу познакомиться, хочу танцевать, танцевать, ТАНЦЕВАТЬ!

— Они не похожи на тебя. У них нет разума, нет сознания, они ничего не знают.

— Они умеет танцевать?

— Думаю, да.

— Хочу познакомиться с ними!

— Не сейчас. Мы идем служить…

— Тухлому мясу.

— Его Величеству.

— ЕстьЕстьЕстьЕстьЕсть…

— Веди себя хорошо. Вот сейчас мы поднимаемся по лестнице, это секретная лестница, известная очень немногим, только самым приближенным. Таким образом, мы поднимаемся никем не замеченные, и потому никто не знает, где находится моя лаборатория. Итак, мы поднимаемся…

…с большим трудом. Невенской тяжело дышал, сердце готово было выпрыгнуть из груди, в боку кололо. Не дойдя до конца лестницы, он вынужден был сделать остановку и присесть на ступеньку. Грудь его ходила ходуном, по лицу струился пот. Сомневаться не приходится, у него ожирение и он совсем потерял форму. Он провел слишком много времени в своей лаборатории, ему нужно на воздух, заняться гимнастикой. Ему не помешает умерить свою страсть к жареным ганзелям и крекерам, а лучше и вовсе от них отказаться. Если бы только они не были такими вкусными. Уже от одних воспоминаний у него засосало под ложечкой.

— ЕстьЕстьЕстьЕстьЕстьЕсть. Голодный! ЕстьЕстьЕсть…

— Именно.

— Где мы?

— Пока еще на лестнице, но это скоро кончится , — поднявшись на ноги, Невенской продолжил подъем. Вскоре, добравшись до желанной верхней ступеньки потайной лестницы, он пошел в кладовку, упрятанную в темном углу какого-то забытого хозяйственного помещения.

Из хозяйственного помещения они попали в просторный коридор на четвертом этаже, и только сейчас окружающая обстановка приняла узнаваемый дворцовый вид.

— Гладко полированный мраморный пол, — продолжил свой внутренний отчет Невенской, — он похож на лед с розовыми прожилками. Высокие окна от пола до потолка выходят в парк, в парке — водоемы. На стенах — гигантские зеркала в причудливых золоченых рамах, едва ли ты такие видел, перед каждым зеркалом стоит мраморная статуя — женская фигура с двумя головами и четырьмя грудями. Наше Величество любит многообразие в единичном, такие у него изощренные вкусы.

— Дай мне посмотреть! Выпусти меня!

— Еще чуть-чуть потерпи. Сейчас мы поднимемся еще на три золоченые ступеньки и пройдем под аркой, она украшена резными акулами, китами, скатами, осьминогами, морскими змеями и прочими водными тварями…

— Тухлая вода.

— Ну, вот мы наконец и добрались до личных королевских апартаментов. Два вооруженных караульных стоят здесь на часах, но они пропускают нас беспрепятственно, потому что они знают, что его величество вызвал Невенского.

— НицНиперНицНиперНицНиперНицНиперНицНипер.

— Пожалуйста, не делай этого. Мы проходим через королевскую переднюю, она вся увешана голубыми дамасскими клинками. Придворные в голубых ливреях, отделанных серебряным кантом, низко склоняются перед фаворитом его величества, знаменитым, талантливым и величественны разаульским магом. Они уважают и даже боятся Невенского…

— НицНицНицНицНицНицНиц.

— А сейчас они вводят нас в кабинет его величества. Хотел бы я, чтобы эти Ниперы из Фленкуца узнали, что маленький Ниц, не только жив, но и водит компанию с королевской особой. О, если бы только они могли видеть меня сейчас.

— Я хочу видеть! Я хочу видеть!

— Подожди чуть-чуть. Вспомни, чему я тебя учил. Вспомни…

— Я помню!

Привычным движением Невенской поправил свой черный парик, разгладил крашеные усы, должным образом подстриженные, расправил плечи и вошел в королевский кабинет.

Король Мильцин IX, одетый в роскошный парчовый халат, не вполне уместный в это время суток, сидел за письменным столом, на котором возвышался очень большой и искусно сделанный макет: миниатюрные здания причудливой архитектуры тянулись вдоль бульваров, которые лучиками расходились в разные стороны от центральной площади. Его величество был не один. У стола стоял плотный джентльмен, по виду иностранец, с широким лицом, обрамленным седыми бакенбардами. Невенской решил, что именно квадратно подстриженная борода и баки делают его похожим на иностранца. Все это вкупе с пышными роскошными усами и с лацканами из морского котика на его сюртуке противоречило гецианским вкусам.

Оба они повернулись, когда Невенской вошел в кабинет.

— Ну наконец-то, мой дорогой друг, — приветствовал его король.

— Сир, — с низким поклоном ответил Невенской.

— Иди сюда, дружище, ты должен видеть это, это просто чудесно. Посмотри сюда, — Мильцин обвел рукой макет города. — Ты видел что-нибудь подобное? Разве это не великолепно?

— Очень мило, сэр, — не выражая особых эмоций, ответил Невенской.

— Очень мило? И это все, что ты можешь сказать? Ха, твоя оценка возбуждает, как остывший чай. Невенской, открой по шире свои глаза! Неужели ты не видишь, что это такое?

— Это отличная модель, Ваше Величество, в миниатюрном виде представлен красивый город, вне всякого сомнения, превосходный город…

— Это не просто город, — Мильцин едва сдерживал распиравшие его эмоции. — Это — Город, Невенской, город будущего! Ты только посмотри на него. Посмотри внимательно на новые формы! А какая архитектура, невиданные детали и приемы, а ты посмотри, какие улицы, а какие новейшие научные методы утилизации отходов, многообещающие способы использования энергии воды, пара и невидимых сил природы, и газовое освещение, и рациональное использование вибрационных полей — все это безупречно, довольно цельно и убийственно современно! Никогда в жизни я не видел ничего более современного. И это все здесь, Невенской. Ответ на все вопросы, истина, прямо вот здесь, перед нами!

— Ответ на вопросы? На какие, Ваше Величество? — отважился уточнить Невенской.

— Во что превратимся мы и наш мир. Куда мы движемся, как мы будем жить, что будем делать. Ответы на все эти скромные вопросы, мой друг! Вот они, перед тобой, путь перед нами открыт, реальность завтрашнего дня разместилась прямо у меня на столе. Говорю тебе, нас освободили! Я хочу начать прямо сейчас!

— Начать, сир?

— Строить, парень, строить! Я уже выбрал строительную площадку, самая лучшая местность среди наших болот, ты себе ее и представить не можешь, это недалеко от Гилкбурга. Я готов, я горю желанием, я умираю от нетерпения немедленно начать строительство! Когда я думаю о будущем и его чудесах, когда я размышляю об идеальном мире, который настанет для всего человечества, о всеобщей пользе, которую я принесу, я признаюсь, Невенской, такой восторг разрывает мне сердце на части, что я готов расплакаться! Ха, это будет грандиозно! Ты только посмотри, какие совершенно необычные детали украшают мой макет здесь. Ну, — тут Безумный Мильцин вспомнил, — если быть абсолютно точным, это, по правде говоря, макет Зелькива, — король кивнул головой в сторону иностранца.

— Я всего лишь собрал воедино несколько оригинальных идей, которые принадлежали Вашему Величеству, и развил их здесь, — деликатно заметил незнакомец.

— Это верно. Во всем этот так много меня самого, — кивнул король. — Тем не менее честность заставляет меня представить здесь Зелькива как господина архитектора. Он весьма смышленый парень, этот Зелькив. На тебя чем-то похож, Невенской. Ах да, так он еще и твой соотечественник, разаулец, так что, я думаю, пришло время вам двоим познакомиться. Благородный землевладелец Фрем Зелькив, прошу вас, познакомьтесь с моим хорошим другом — талантливым и занимательным Невенским. Не сомневаюсь что вам, двум северянам, есть о чем поговорить!

Королевское представление их друг другу стерло социальное неравенство между знатным землевладельцем и безродным магистром тайных знаний. Зелькив сердечно протянул руку. Стремительный поток разаульской речи сорвался с его губ.

Невенской похолодел, и во рту у него пересохло.

— Затруднительное положение? — поинтересовался Искусный Огонь.

— Крайне затруднительное. Я не понимаю, что он говорит, для меня это все пустая тарабарщина.

— Тарабарщина затруднительная?

— Тарабарщина очень затруднительная, настолько затруднительная, что я… — мозг Невенского заработал как маховик, выбросив на поверхность свежую идею. Он сделал лицо, прежде чем заговорить на гецианском, подкрашенном сильным акцентом:

—  О, как ублажает мой слух музыка родной речи, и все же я не могу забыть, что для Его Величества Мильцина наш разаульский не более чем северная тарабарщина. Великодушие Его Величества безмерно, и все же я бы не посмел слишком эгоистично испытывать его терпение и потому должен выражаться, насколько позволяют мне мои возможности, на родном языке короля.

— Ха, какая милая любезность! Хорошо сказано, Невенской! — воскликнул король.

Благородный землевладелец Фрем Зелькив немного покраснел, почувствовав скрытый упрек и допущенную им оплошность, но достойно выкрутился:

— Патриотические чувства на время перекрыли мое ощущение грани уместности, сир. К счастью, мой соотечественник не настолько обременен нахлынувшими чувствами и великодушно готов поправить мою ошибку.

Невенской пробурчал что-то миролюбивое в ответ.

— Как-нибудь мы выпьем вуврака и поболтаем на разаульском, — неприветливо закончил тему Зелькив, — обменяемся бесчисленными воспоминаниями о нашем родном доме.

Доме. Мне что — рассказать тебе о маленькой квартирке над магазинчиком моего папаши в Фленкуце? Вслух Невенской ответил как подобает:

— Воспоминание о родном доме хранится в каждом разаульском сердце, господин землевладелец.

— Ну вот, два моих любимых северных гения нашли друг друга, теперь у них есть повод пображничать, как я и ожидал — радостно на свой лад интерпретировал ситуацию Мильцин. — Но я вас здесь собрал, джентльмены, не для воспоминаний. Вуврак, в котором вы, разаульцы, так безрассудно находите наслаждение, должен подождать, поскольку у нас с вами есть дело. Вы здесь, чтобы обменяться чудесами своих талантов и достижениями. Зелькив продемонстрирует Невенскому центральные моменты нашего замечательного макета, и он, конечно же, оценит нашу работу. Ну, давай, парень, покажи ему!

Следующие полчаса Невенской молча стоял, смотрел и слушал, как Благородный землевладелец Фрем Зелькив демонстрировал ему различные футуристические шедевры своего миниатюрного города. Здесь были акведуки и фонтаны с настоящей струящейся водой, крошечные газовые фонари, которые горели, двигающиеся механические лестницы, соединяющие разные уровни, подвесные крытые стеклом пешеходные переходы, куда можно было подняться на современном лифте, приводимом в движение паром, оригинально спрятанные мусоропроводы, ведущие вниз, к подземным утилизирующим установкам, чудесные вибрационные поля с движущимися механизмами, миниатюрные котлы, вырабатывающие настоящий пар, действующие сборщики ветра, искусно сделанная система сигнальных огней, способная передавать сообщения в любую точку города, ледохранилище, спрятанное под серебряным изоляционным куполом, и многое другое, и все — очень замечательное, как и обещал король.

Демонстрация завершилась, и Невенской исторг из себя требуемое восхищение, в данный момент оно было искренним. Его слушали с явным наслаждением, но недолго. Мильцин задал новую тему:

— Теперь твоя очередь, Невенской. Давай, парень, удиви нас! — тихим голосом заговорщика обратился к магистру Мильцин. — Ты принес своего зеленого друга, а?

Магистр склонил голову в знак согласия.

— Ха, отлично! Тогда немедленно выпускай его — разбуди наше чудо, позабавь нас!

— Забавлять! Это моя величайшая работа, тыничтожество, этомоя жизнь! — Невенской спрятал свое негодование за почтительной улыбкой. Он обратил свой голос внутрь и еще дальше, в область неизвестного, и спросил:

— Прелесть моя, ты слышишь меня?

— Слышу тебя, — ответил Искусный Огонь.

— Тогда выходи, красота моя, ослепи мир.

Тонкая струйка зеленого пламени змейкой выползла из нагрудного кармана Невенского. У Благородного землевладельца Зелькива вырвался возглас изумления.

— Видел? А что я тебе говорил? — торжествовал Мильцин. — Это что! Пустяк, так, ерунда. Подожди, мой Искусный Огонь покажет, на что он способен!

— Обними меня, — внутренним голосом приказал Невенской, и огненная змейка начала расти, вытягиваясь и обвиваясь вокруг своего господина, и вот уже магистр стоял, полностью опутанный кольцами живого огня, который не причинял ему никакого вреда. — Окутай меня.

Зеленый кольца набухли и слились, с ревом вытянулись вверх и поглотили Невенского в вихре пламени.

Благородный землевладелец Зелькив остолбенел. Увидев это, король Мильцин удовлетворенно захихикал.

— Большой! — торжествовал Искусный Огонь. — Я — большой, яогромный, я — великий, я — чудесный…

— Совершенно верно, мой сладкий.

— Я — величественный, я — великолепный, я — восхитительно вкусный…

— Ты обладаешь всеми этими качествами и даже больше, но сейчас ты должен снова уменьшиться. Сожмись, красота моя, уменьшись до размеров крошечной искорки…

— НЕТНетНетНетНетНетНет!

— Только на минутку, а потом, я обещаю, ты вырастешь так высоко, как никогда раньше не вырастал.

— Обещаешь?

— Верь мне.

— Хорошохорошохорошо!

Огромный вращающийся столб огня превратился в крошечную точку зеленого пламени, мерцающую на вытянутой ладони своего господина.

Благородный землевладелец Зелькив разразился безудержным потоком разаульских слов, но Невенской укрылся под эгидой пространных рассуждений. Пропустив мимо ушей вопросы, которые мог задать его мнимый соотечественник, он принялся профессионально описывать зачаточное сознание своего детища, телепатическую связь с ним и передачу команд с помощью этой связи.

И тут же искусная искра спрыгнула с ладони своего господина прямо в центр макета города Фрема Зелькива. Секунду спустя Искусный Огонь уже исчез в подземных лабиринтах перерабатывающей отходы системы.

— Что он делает? Что он делает? — испуганно засуетился Зелькив.

Как будто отвечая ему, Искусный Огонь снова появился, разделившись и вылившись одновременно потоком из верхних окон дюжины высоких сооружений, размещенных по периметру города.

— Отзови его! — закричал Зелькив.

— Мужайся, мой друг, — посоветовал милостиво Мильцин IX. — Все хорошо. Мой Невенской и наш Искусный Огонь знают, что делают. Вот увидишь.

Зеленое пламя вырвалось из окон башни и потекло как вода по стенам из сухого тонкого дерева, текстура которого напоминала каменную кладку, не оставляя за собой никаких вздувшихся пузырей на крашеной поверхности. Спустившись на землю, пламя разбежалось, сверкая, по бульварам, перетекая с одной улицы на другую, все ручейки встретились на центральной площади и оттуда вновь разветвились так, что весь макет города, все его артерии и вены засверкали ярким пламенем.

Искусный Огонь ничего не повредил и не разрушил. Тревога Фрема Зелькива сменилась удивлением, при этом Мильцин IX самодовольно улыбался, как будто воображал себя автором этого чуда.

Невенской не был исполнен таким безоблачным оптимизмом. Его физическая связь с Искусным Огнем оставалась устойчивой, и сообщения, поступавшие в его мозг, встревожили его.

— Другие! Здесь! Как я! Другие!

— Объясни, — попросил Невенской.

— Другие! Малышки едят газ. Мы знакомимся, мы танцуем, танцуем, ТАНЦУЕМ!

Маленькие горелки под крошечными бойлерами. Газовые фонарики. Огни. Если этот земной огонь сольется с Искусным Огнем, результат непредсказуем.

— Не танцуй. Не смешивайся с младшими по чину, никогда, не порти чистоту своей крови.

— ТанцуемТанцуемТапцуем.

— Я запрещаю.

Слишком поздно. На глазах у Невенского зеленые потоки пламенея по всем улицам города Зелькива, едва различимо меняли цвет и характер. Краска начала вздуваться.

— Нет, — громко приказал Невенской. — Остановись. Уменьшись, сожмись… — Не чувствуя отклика, он предельно сконцентрировался. — Сожмись. Сейчас. Повинуйся.

— НетНетНетНетНетНет!

— Повинуйся!

— Нет! Я поднимусь высоко! Ты обещал!

— Потом…

— СейчасСейчасСейчасСейчасСейчасСейчасСейчас! — с этими словами огненные ручейки заполнили крошечные бульвары, от чего макет начал переливаться огнями, затем они мгновенно разлились по столу Мильцина, каскадами огненных потоков с четырех сторон обрушились на пол и растеклись по кабинету.

— Вернись! Прими свой первоначальный размер и форму! Сейчас! — Ответа не было, Искусный Огонь не подавал признаков, что он услышал или понял, от ужаса у Невенского все внутри перевернулось. Острая боль, как пуля, пробила его, он стиснул зубы.

— О, это что-то новенькое! — заулыбался Безумный Мильцин. — Невенской, дружище, истинно нет пределов твоей изобретательности! Что за фокус собирается показать нам Искусный Огонь на этот раз, а?

— Не имею представления! — глубоко вдохнув, Невенской поднял в атаку все свои ментальные силы и напряг волю. — Повинуйся.

Ответ пришел как мощный бессловесный выдох. С рокотом Искусный Огонь носился по полу, взмывал вверх по стенам, кружился по потолку. Зеленое пламя простыней нависало над головой. Дверной проем и оба окна были окутаны пламенем. Но комната оставалась неповрежденной и люди не опаленными — как и всегда, Искусный Огонь ничего не трогал — но его дикое возбуждение росло, и его самообладание может исчерпать себя в считанные секунды.

— О, великолепно, — восторженные глаза Мильцина IX блуждали по сотворенному инферно. — Невенской, ты превзошел самого себя!

Невенской почти не слышал его. Все его магические силы напряглись. Он пронизывал своими интеллектуальными импульсами огненную бесконечность и наконец уловил эхо мыслей своего творения.

— Большой! Танцую! Большой!

— Прелесть моя. Услышь меня, — магистр напрягал каждый атом своей воли, — услышь меня.

— Я слышу тебя! Я повсюду, я стал всем, я — Искусный Огонь! Танцую! Большой! Есть! Есть! ЕСТЬ!

— НЕТ.

— ДА! Есть!

— Уменьшись. Вниз. Вниз, не выше подола моего платья, не больше, чем кончик моего пальца, — он достиг почти совершенной концентрации, и хотя Искусный Огонь все еще сопротивлялся, но отвратительный момент неуверенности прошел и воля пламени была сломлена.

Искусный Огонь уступил неожиданно и сдался полностью. Зеленое пламя стекло по стенам как вода, сжалось, завернулось внутрь себя до жгутика размером с большой палец за какую-нибудь пару секунд.

По лицу Невенского струился холодный пот, а желудок скрутило. Он решил, что виной всему стал контакт с газовыми форсунками в миниатюрном городе Фрема Зелькива. Это смешивание отравило Искусный Огонь, притупило искусность и чуть не привело к катастрофе. Это больше не должно повториться. Подняв зеленое пламя с пола, он спрятал Искусный Огонь в нагрудный карман, откуда продолжало поступать ему в мозг разочарованное потрескивание.

— Ха, потрясающе, мой друг! Демонстрация еще одного чуда! — бесчувственный к так близко пронесшейся катастрофе, Мильцин IX от всей души похлопал магистра по спине. Повернувшись к разаульскому гостю, он спросил: — Ну что, Зелькив, разве я тебе не говорил?

— Да, Ваше Величество, — знатный землевладелец удивленно провел пальцем по краю своего макета, немного обожженного, но все же целого, — признаюсь, я ошеломлен.

— Вот тебе еще один новообращенный, — ликовал Мильцин.

— Совершенно верно, сир. Земляк, — обратился Зелькив к Невенскому, — примите мои поздравления и мое искреннее восхищение.

Магистр скромно поклонился.

— А скажите мне, — продолжал Зелькив, — может ли ваш чудесный огонь, который согласно вашей воле так мило танцевал в этих четырех стенах, повторить то же самое, но вне этих стен?

— Конечно же, — ответил Невенской.

— Он может расширяться и сжиматься, применять свою воспламеняющую силу или не применять ее, и все это по вашей команде?

— Именно так.

— Вы можете послать его куда хотите?

— Легко.

— Тогда, сэр, слухи подтверждаются, и вы обладаете величайшим оружием из всех, что мир когда-либо знал.

— Его величество Мильцин владеет всем, что находится в пределах дворца Водяных Чар, — с притворной скромностью пробормотал Невенской.

— Уверен, сир, — торжественно начал Зелькив, — вы понимаете, что в своих руках вы держите судьбу всего мира. Моя родина — Разауль — в смертельной опасности. Грейслендские захватчики опустошают наши земли и города, нарушая нашу мирную жизнь. Они продвигаются в глубь страны беспрепятственно, нас неминуемо ждет поражение, если Ваше Величество не станет нашим спасителем. Сир, я умоляю вас о помощи. Ведь это не случайно, что создатель Искусного Огня — разаулец. Отправьте моего соотечественника Невенского назад, домой вместе с его открытием, позвольте ему использовать его выдающиеся способности на благо его страны.

— Может показаться, землевладелец, — заговорил Король Мильцин с некоторой неприязнью, — что вы воспринимаете мой Искусный Огонь как обычное оружие, которое можно использовать при ведении современной войны.

— Искусный Огонь, Ваше Величество, и необычный, и в то же время обычный. Он в действительности настолько уникален, что я…

— Вы уговариваете меня направить мой Искусный Огонь на грейслендскую армию. Вы говорите о войне и разрушении. Четко уясните себе, что это открытие — радость и благо для всего человечества — никогда не будет использоваться в такой извращенной форме. Такие пустые предложения оскорбляют меня. Никогда больше не возвращайтесь к этой теме.

Лицо и голос, короля были холодны как арктическая ночь, но Благородный землевладелец упорно продолжал:

— Сир, вы говорите об этом открытии как о благе для его человечества. Его и можно использовать во благо согласно воле Вашего Величества. Грейслендские варвары угрожают поработить весь мир, и если Искусный Огонь остановит их разрушающую силу, то он сослужит великую службу всему человечеству.

— Вести войну означает служить человечеству? Ну и извращенная у вас логика. Вы неверно поняли наши желания, землевладелец, и вы слишком злоупотребляете нашей любезностью. Дискуссия окончена. Вы можете удалиться.

Замечательно, но Зелькив отказался принять предложение выйти вон. По всей видимости, отчаяние питало его смелость, и он продолжал настаивать:

— Ваше Величество должен услышать меня. Сир, вы должны услышать меня. Вот уже несколько месяцев слухи о сверхъестественном оружии, способном изменить ход войны, дразнят ложными надеждами моего правителя и его министров. Очень немногие из нас верят этим сказкам, но природа нашего затруднительного положения обязывает нас испробовать все возможности, и в итоге мой господин отправил меня в Нижнюю Гецию. То, что я сегодня увидел, доказывает подлинность слухов. Оружие существует. Оно не только существует. Искусный Огонь, созданный разаульцем, должен спасти Разауль. Он…

— Дальше можете не продолжать, — Мильцин IX сложил на груди руки. — Насколько я помню, в рекомендательном письме вы представлены как частное лицо, специалист по архитектуре, градостроительству и планированию, прибывший изучать гецианские методы строительства.

— Да, именно так, сир. Но сверх того, я здесь как неофициальный эмиссар моего суверена…

— Если бы это было известно, то вы бы не получили аудиенции. — Казалось, короля развлекает глубина вероломства прорвавшегося к нему эмиссара.

— Уполномоченный говорить и действовать от имени разаульского алора, — продолжал Зелькив, — уполномоченный добиться временного использования Искусного Огня на тех условиях, которые Ваше Величество сочтет приемлемыми и удовлетворительными…

— Довольно. Я не намерен слушать дальше. Ваши предложения неприемлемы, а поведение — неудовлетворительное. Вы злоупотребляете моим гостеприимством. Землевладелец, я вынужден потребовать, чтобы вы покинули мой дом немедленно.

— Ваше Величество, во имя справедливости, прошу у вас всего лишь четверть часа, чтобы изложить суть своего дела.

— Это долгая история, а ваше время вышло, равно как и мое терпение. Оставьте меня, — повелел король.

— Невенской, вы — мой соотечественник, поддержите меня, — его запас гецианских слов истощился, и он страстно заговорил на разаульском.

Свое непонимание Невенской прикрыл маской вежливого сожаления. В это время Мильцин IX из всей силы дернул шнурок звонка, призывая одетых в ливреи придворных, и те выпроводили Благородного землевладельца из кабинета. С его уходом остановился и поток пламенной разаульской речи.

— Ну, — Безумный Мильцин излучал негодование поруганной добродетели. — Какая неожиданная неприятность. Что он тебе сейчас говорил на своем северном наречии?

— Сейчас? А, он уговаривал меня вернуться вместе с ним в Разауль, сир, — на ходу сочинял Невенской. — Он предлагал щедрое вознаграждение от своего правителя за использование Искусного Огня.

— Правда? И это в моем присутствии! Какая наглость!

— Вы же видите, что это ни к чему не привело, Ваше Величество. Я даже не соизволил ему ответить.

— И правильно. Молодчина! Я намерен выдворить из страны твоего соотечественника. И не пытайся меня переубедить.

— Даже мысли такой не промелькнуло, сир.

— Его счастье, что я не приказал его выпороть. Какой наглый этот северянин! Сколько лицемерия, сколько обмана! Он умышленно выдал себя не за того человека. В действительности он предложил мне полную тарелку лжи, я не могу ему этого простить. Есть только одна вещь, которую я не могу выносить в людях, окружающих меня, — и я думаю, ты согласишься со мной, Невенской, — есть только одна вещь, которую я абсолютно не терплю, это — нечестность!


— Не теряй время, — посоветовал Гирайз в'Ализанте.

— Я пытаюсь прицелиться, — Лизелл, закрыв один глаз, другим прилипла к мушке «Креннисова ФК6». Она крепко держала в руках высоко поднятый пистолет так, как учил ее Гирайз.

— Соберись, будь тверже. У тебя не так много времени.

— Я знаю. Не сбивай меня, ты просто заставляешь меня нервничать.

— Я не заставляю тебя нервничать, но любая секунда сейчас…

— Я знаю! — Лизелл стиснула зубы, зрительно уплотнила цель так, что она уместилась в крошечный кружочек мушки, задержала дыхание и…

Оснащенный как шхуна колесно-винтовой пароход «Ривенэ» качнуло, и пустая бутылка, закрепленная на перилах палубы в качестве ее мишени, нырнула в голубые воды, омывающие Жемчужные острова.

Ну вот, она опять долго тянула время. Сейчас он начнет читать ей нотацию и заставит чувствовать себя глупым ребенком…

Но он обошелся без нотации.

— Попробуй еще раз, — и, достав новую пустую бутылку из своего, похоже, неистощимого запаса, Гирайз установил ее на перилах. — Учитывая нетипичные обстоятельства, ты делаешь значительные успехи.

Похвалил сам господин маркиз? Нечто невероятное. Она бросила на него удивленный взгляд и вновь сконцентрировалась на поставленной перед ней задаче. Быстро прицелившись, нажала курок — и пуля пролетела где-то над водой. В следующую секунду «Ривенэ» качнуло, и уцелевшая бутылка свалилась за борт.

— Полный крах, — нахмурилась Лизелл. — Похоже, талантом природа меня обделила.

— Трудно судить в такой обстановке, — успокоил ее Гирайз. — В любом случае, здесь важны не столько природные данные, сколько упорство. Работай честно, и у тебя все получится.

— Ты правда так думаешь?

— Ты же усвоила основы. А сейчас все дело в тренировке, лучше бы это делать, когда под ногами твердая земля.

— Я буду тренироваться, пока не попаду.

— А когда попадешь, продолжай тренироваться и дальше.

— Обещаю. Гирайз, — она колебалась, — я хочу поблагодарить тебя за помощь. Ты потратил столько времени, обучая меня и вселяя уверенность, несмотря на то что не одобряешь в целом эту затею.

— Похвалила сама мисс Дивер? Нечто невероятное. Но ты уже знаешь, почему я это делаю. Я единственно надеюсь, что у тебя никогда не будет повода воспользоваться твоими новыми достижениями.

— У меня уже был повод, и это не случай с Бавом Чарным. — Поймав его вопросительный взгляд, она продолжила: — Я не рассказывала тебе, почему мне захотелось купить пистолет при первой же возможности.

— Ты не обязана передо мной отчитываться. Ты и так уже все достаточно ясно продемонстрировала.

— Но я хочу рассказать тебе, — кратко она описала происшедшее в Глоше: грейслендских солдат на платформе, их грубое насилие средь бела дня на глазах у многочисленных и равнодушных свидетелей. Обычно не желая признаваться в своей слабости, сейчас она рассказывала о пережитом ужасе, об оскорблении и похожем на ночной кошмар чувстве полного бессилия, которые переполняли ее в тот день, и она видела, как лицо Гирайза менялось по ходу ее рассказа.

— Совершенно ясно, что произошло бы, если бы Каслер Сторнзоф не вмешался, — сделала в конце вывод Лизелл. — Сама я ничего не могла сделать, чтобы спастись: ни убежать, ни защититься, вообще ничего не могла сделать. Это самое ужасное чувство, какое только можно представить, и я тогда пообещала себе, что больше никогда не допущу, чтобы подобное повторилось снова. Мне нужно оружие для самообороны, и маленький пистолет — самое лучшее, что можно придумать. Ну вот, теперь тебе все понятно, правда?

— Шесть лет назад я бы ответил, что красивой женщине вряд ли нужно заботиться о своей самообороне, так как у нее не может быть недостатка в преданных защитниках, и ты бы разразилась праведным гневом. Но тогда, шесть лет назад, наш разговор вообще не имел шансов состояться, поскольку ты бы не снизошла до объяснений. Почему же ты сейчас это делаешь?

— Думаю, потому, что хочу, чтобы ты знал и верил, что я не потакаю своим бессмысленным капризам.

— Я не тешу себя иллюзиями по поводу того, что ты придаешь большое значение моему мнению.

— Потому что я не руководствуюсь только твоим мнением.

— Потому что ты его упорно игнорируешь.

— Ты утрируешь. Ты разве забыл, как я собиралась купить акции Гуначио Юниверсал Панако? Ты же сумел меня отговорить.

— Удалось только потому, что ты хотела, чтобы тебя отговорили. А как насчет финансовой пирамиды Стуби-Грослингер? От этого мне не удалось тебя отговорить, и что из этого вышло, ты помнишь.

— Это было почти семь лет назад! Я была еще ребенок.

— Я привел только один случай, а сколько их было? Ты помнишь экскурсию на в'Авайлерские водопады? Я умолял тебя не ездить туда, но ты даже слушать не хотела, все едва не закончилось гибелью.

— Ну, а чего ты ждал? Ты был так категоричен; разговаривал со мной как с капризным ребенком. Если бы ты обращался со мной как с разумным взрослым человеком…

— Но ты только что сказала мне, что ты была ребенком тогда. Или я тебя неправильно понял?

— Я имела в виду, что мне недоставало опыта, но я не была глупой!

— Да никому и в голову не приходило называть тебя глупой. — И не дав ей ответить, Гирайз продолжал: — Я не забыл Таинственный Саквояж, Фирму Фабек, Зеленый Комитет, я только три назвал. Каждый раз, как только я подавал голос протеста, твое упорство во сто крат возрастало. Иногда казалось, что тебе доставляет удовольствие демонстрировать полное презрение к тому, что я думаю.

Не к тому, что ты думаешь, а к твоему авторитарному отношению ко мне. Мне этого хватило в доме Его чести, и я не хотела больше терпеть это, тем более от тебя. Но тогда ты совсем этого не понимал, подумала Лизелл. Шесть лет назад она видела только то, что он хочет защитить ее в классическом стиле бывших Благородных. Его покровительственность и самонадеянность могли спровоцировать только бунт, хотя его намерения были, несомненно, благими. Сейчас она уже выросла и может позволить себе некоторую терпимость. Проглотив обычную колкость, она ответила с не свойственной ей мягкостью:

— Ну, это было так давно, и не стоит затевать по этому поводу новую ссору. Тем более, что я начала разговор со слов благодарности тебе.

— Да, ты права. Давай поставим точку во всех наших ссорах, тем более что они бессмысленны сейчас.

Она кивнула и улыбнулась. Улыбка выражала радость, но она почувствовала, как его последние слова кольнули ее грустью.

— Ну что, я ставлю следующую мишень? — спросил он тоном, за которым должен последовать только утвердительный ответ.

— Не здесь. Солнце светит мне прямо в глаза. Пойдем на другую сторону.

Он поднял сумку с пустыми бутылками, она опустила пистолет в карман, и вместе они пошли по палубе в поисках более удобного места, стараясь говорить на нейтральные темы. Когда они останавливались у перил посмотреть на морскую гладь, разговор повисал в воздухе. «Ривенэ» как раз проплывал мимо Башни Азуре, самой известной достопримечательности Жемчужных островов. Из воды отвесно поднимался знаменитый сверкающий прожилками слюды утес. Блестящие камни образовывали ярусы, напоминающие башню, величественно устремленную к небу. Слюдяной утес был покрыт роскошными узорами голубого липкого ила, который еще называли «ложный небосвод». Ил служил питательной средой для громадных колоний голубых аэннорвермис — сапфирных червей Жемчужных островов. Червям не сиделось в щелях и норках, наверное, миллионы их выползли на поверхность. Они усиленно пожирали ил, их тела покрывали утес от основания до вершины, как блестящая синяя мантия.

Лизелл внимательно рассматривала достопримечательность Жемчужных островов, сдерживая некоторое отвращение. Было нечто завораживающее в безостановочных волнообразных движениях аэннорвермис . В каком-то смысле это было даже красиво. И она не могла оторвать глаз от шевелящейся сини, да и не хотела. Очень скоро зрение расфокусировалось, и стало казаться, что колышущаяся синь моря слилась с колышущимся голубым утесом в одно целое.

Голос Гирайза вывел ее из состояния легкого транса.

— Случалось, что люди прыгали за борт и плыли к утесу, соблазненные такой роскошной приманкой.

Лизелл поразилась нахлынувшей на него веселости. Щеки ее вспыхнули. Не ответив, она медленно отошла от перил, он последовал за ней. Вскоре они натолкнулись на Бава Чарного, развалившегося в шезлонге с неизменной фляжкой, прижатой к груди.

— О! — Чарный зло сверкнул на нее глазами. — Кого я вижу: стрелок, бьющий без промаха . Хвасталась, что с оружием не расстается, а сама тренируется каждый день и не может попасть в сарай с расстояния пяти шагов.

С высоко поднятой головой Лизелл гордо и молча прошла мимо.

— Не могу дождаться, когда мы ступим на землю и избавимся от этого разаульского пьяницы, — чуть слышно простонала она, когда Чарный остался позади. — Он сверлит меня своим дьявольским глазом каждый раз, как мы встречаемся. Он смотрит так, как будто хочет разорвать меня на части.

— Так оно и есть, наверное, — ответил Гирайз. — За что ты его винишь? Насколько я помню, это ты угрожала ему пистолетом.

— Он заслужил этого.

— Кто знает, может быть, господин Чарный имеет на этот счет иное мнение.

— Разве ты бы не попробовал применить силу, чтобы остановить его тогда, будь у тебя оружие?

— Как ты можешь знать, что я могу, а что нет?

— О да, ты бы не стал этого делать. Это не в твоем стиле.

— Ты все еще считаешь, что знаешь мой стиль?

— Звучит как вызов.

— Ты хочешь, чтобы это был вызов?

— Я готова принять любой ваш вызов, маркиз в'Ализанте.

— Вы так самонадеянны. А хватит смелости попробовать? Ты же уверена, что можешь читать меня, как открытую книгу. Для тебя стопроцентно очевидно, что такой консервативный, рациональный, абсолютно предсказуемый человек, как я, не может и помышлять об оружии. Никоим образом. Ну что, заключим пари?

— Пари? Я просто выразила свое мнение, и ты бы не предлагал пари, если бы не знал наверняка, что выиграешь. Совершенно очевидно, что у тебя должно быть оружие. А если его и нет, то ты пользуешься случаем, чтобы убедить меня в его наличии. Ты же знаешь, что я не верю в очевидность. И, поймав меня именно на этой слабости, ты пытаешься подтолкнуть меня к неверным предположениям. Если бы ты не знал, что я подумаю, что ты меня дурачишь, и…

— Не кажется тебе, что это слишком сложно? И не вполне точно отражает мой ход мыслей?

— О, я не позволю тебе связать мои мысли в морской узел. Ты блефуешь, Гирайз.

— Я?

— Ты, но тебя нетрудно разгадать.

— Ну так раскрой мой обман. Давай заключим пари.

— Отлично! Сколько ставим?

— Ну, чтобы не было так скучно, давай десять тысяч новых рекко…

— Сколько?

— Или же честный ответ на вопрос, который я задам тебе по своему усмотрению.

— Какой вопрос?

— Любой, какой я захочу задать. Ты в нерешительности. Страшно?

— Вовсе нет. А как насчет господина маркиза? Если я выиграю, то никаких праздных вопросов, я хочу получить десять тысяч новых рекко, желательно банкнотами среднего достоинства. Вы готовы заплатить?

— В соответствии с законным требованием.

— Очень хорошо. Принимаю пари. Утверждаю, что у вас нет оружия. Если я не права, докажите это сейчас же.

В ту же секунду он вынул из кармана своего пиджака пистолет, почти такой же, как и у нее.

— А, ясно. — Все-таки он одержал верх. Лицо залила краска. Она чувствовала себя последней дурой, но все же нашла в себе силы предельно равнодушно спросить: — Это «креннисов»?

— Модель ФК29. Немного тяжелее твоего ФК6, и дальность прицела больше. — Гирайз спрятал пистолет в карман.

— М-м-м. Да. Ну… В общем, ты выиграл. И я боюсь, у меня нет десяти тысяч. — Несмотря на искреннюю досаду, она все же не была расстроена. Выиграй она, Гирайз в'Ализанте безболезненно заплатил бы проигрыш, но потеря им такой крупной суммы не доставила бы ей радости. По какой-то причине, которую она вряд ли бы могла объяснить, Лизелл чувствовала, что поступила бы низко. Но проиграла она, и деньги не замарают их рук, ей нужно ответить лишь на какой-то маленький вопрос. Она понимала с едва уловимым внутренним трепетом, что не имеет ни малейшего представления, о чем он собирается ее спросить. Более того — она и представить не могла, что такой воспитанный, такой во всех отношениях замечательный человек, которого, как ей казалось, она знала так хорошо, действительно может иметь пистолет. Неужели он так сильно изменился за последние годы? Или она никогда его не знала?

— Ну, тогда ты должна мне честный ответ на один вопрос.

— На какой именно?

— Вопрос следующий, — он выпрямился, приглашая ее тем самым последовать его примеру. Глядя ей прямо в лицо, спросил: — Почему ты не сделала ни одной попытки ответить мое письмо, которое я тебе написал тогда, шесть лет назад? — Она молчала, и он добавил: — Ты помнишь то письмо?

Нехотя она кивнула головой. Она не просто помнила то письмо. Письмо до сих пор лежало в ее комнате в Ширине, в потайном ящичке ее шкатулки для драгоценностей. Плотная почтовая бумага потерлась на сгибах и стала мягкой от частых прикосновений.

— Мой посыльный заверил меня, что письмо было доставлено лично тебе в руки за день до твоего отъезда на Лактикхильский Ледяной Шельф. И все же ты уехала, не написав и слова. Я никогда не мог понять почему.

— Ты легко поймешь, когда узнаешь, что я уехала на следующее утро, так и не прочитав твоего письма.

— Понимаю. Ты решила полностью прекратить наше общение.

— Не совсем так. Это было больше… — она запнулась, но нашла в себе силы продолжить. Ведь она, в конце концов, обещала быть честной. — Я не стала читать письмо в тот вечер, когда его получила, потому что я боялась прочитать там нечто такое, что заставило бы меня изменить мои планы — отложить или даже отменить поездку. Я не хотела искушать судьбу, по этому не вскрыла письмо. Сдержаться было очень трудно. Я до сих пор помню, как покалывало кончики пальцев от желания оторвать кромку конверта. Но я заставила себя положить письмо на дно чемодана, сверху наложила массу своих вещей, а потом застегнула молнию и закрыла все замки. Я не открывала чемодан, пока не оказалась в открытом море, откуда не могла уже повернуть назад.

— И только тогда ты прочитала его?

— Только тогда.

— И до сих пор не нашла возможности ответить.

— Я не могла ответить. Я собиралась, я хотела, но я не могла найти слов. Ты знаешь, я пыталась ответить.

— Нет, я не знаю.

— Много раз, и всегда письмо превращалось в груду клочков бумаги. Я не могла сказать то, что хотела; может быть, мне что-то мешало, я не знаю точно, что — я была слишком взволнована, слишком смущена и слишком молода. — К ее удивлению, у нее вырвалось: — Прости меня.

Он тут же кивнул. Она ничего не могла прочитать по его смуглому лицу. Минуту спустя он медленно пошел по палубе, она следом. Молчание затянулось. Наконец он лениво спросил:

— Когда ты в итоге прочла мое письмо, его содержание подтвердило твои страхи?

— Страхи?

— Ты нашла там что-нибудь такое, что могло заставить тебя изменить твои планы?

— Я думаю, твоя победа дала тебе право только на один вопрос. Сейчас твоя очередь отвечать.

— Моя очередь? Почему? Я не помню, чтобы обещал нечто подобное.

— Не обещал, — она улыбнулась, давая понять, что настроение поднялось. — Считай это великодушием бывших Благородных.

— Но ведь манеры бывших Благородных в прошлом, и ты не устаешь напоминать мне об этом. Так что ты хочешь спросить?

— Почему ты решил принять участие в Великом Эллипсе? Ты обещал в Хурбе, что расскажешь мне, когда мы будем на борту в открытом море.

— Помню, упоминал об этом. Но мы как-то неопределенно, расплывчато говорили на эту тему.

— Она такая же скользкая, как те голубые червяки, и недостойна Вашей светлости, такой вывод я должна сделать?

— Еще одной иллюзии суждено разбиться.

— Ну, давай же, Гирайз, разбей ее на мелкие осколки!

— Поскольку ты так любезно просишь…

Знакомая фигура в импозантных одеждах, усыпанная жемчугами, возникла у них на пути. Раздался знакомый голос:

— А, парочка участников из Вонара, такие неразлучные. Мне нужно вас бояться? — спросил занудно общительный Поб Джил Лиджилл.

— Может, нам всем нужно друг друга бояться? — Лизелл подхватила его веселый тон, скрывая за этим свое разочарование. Уже несколько дней она упорно стремилась добиться от Гирайза ответа, но он каждый раз отражал все ее попытки. Снова и снова он уходил от ответа, да так ловко, что все его увертки казались случайностью. Сегодня ей удалось почти подвести его к краю откровения, и только вторжение — так чудовищно не вовремя — лантийского торговца снова все расстроило.

— Я думаю, что мы друг другу не угрожаем, пока находимся на борту одного и того же судна, — улыбка пряталась в уголках губ Гирайза. — Особенно если нам так повезло с отсутствием грейслендского элемента. Упоминая о нем, господин Джил Лиджилл, я бы хотел услышать, как вам удалось перехитрить наших любящих требуху друзей. Как я могу догадаться, закрытие порта не удержало вас.

— Оно и не могло, сэр. — Поб Джил Лиджилл явно заважничал. — Оно и не могло. В моем родном городе Ланти Уме, будьте уверены, у меня всегда найдутся запасные варианты.

— Другого я и не ожидал услышать. Хотя лантийское сопротивление, которое так хотело помочь своему соотечественнику, не смогло найти вас. Джил Лиджилл просто растворился в прозрачном воздухе. Как вам удалось совершить такой волшебный трюк?

— Никакого волшебного трюка, сэр, всего лишь маленькое старомодное средство, приправленное щепоткой смелости, — откровенничал Джил Лиджилл. — Я объясню. Вы помните суматоху в порту в тот день, когда мы прибыли в Ланти Уму? Ну так вот, до того как «Карвайз» встал на якорь, я был готов…

Лизелл подавила вздох скуки. Она уже знала сказку странствий Поба Джила Лиджилла. Выйдя на берег, он легко прошел через лантийскую таможню и направился в самый захудалый район города, где обитают самые отчаянные местные контрабандисты. Один из них согласился за гигантское вознаграждение тайно ночью провести его через все кордоны. Маленькая барка контрабандиста прошла почти под самым носом у грейслендского патрульного катера, выскользнула незамеченной из гавани, а затем доставила своего единственного пассажира до Хурбы, куда Поб Джил Лиджилл попал как раз вовремя, чтобы успеть купить билет на «Ривенэ». За несколько дней путешествия уже все переслушали эту историю Джила Лиджилла, включая Гирайза. И сейчас он стоял и слушал с видом глубочайшего внимания, который он умел на себя напускать, и, вероятно, в душе веселился.

— Затянутое облаками небо, туман над водой служили нам хорошим прикрытием, но все же опасность была велика… Как сейчас помню один момент, от которого чуть сердце не остановилось, когда луна появилась из-за туч… Капитан открыто признался, что был поражен моей отвагой и хладнокровием… — голос Джила Лиджилла плавно растекался волной воспоминаний, и не было этой волне ни конца ни краю.

Лизелл слушала эту историю по крайней мере уже третий раз, и с каждым новым разом она обрастала новыми подвигами рассказчика. Лизелл начала от скуки топтаться на месте. Но тут же незаметно одернула себя. Когда Поб Джил Лиджилл замолчал на секунду, чтобы перевести дух, она воспользовалась моментом и, извинившись, улизнула. Укрывшись в своей каюте, она принялась за новый роман «Проклятие королевы ведьм». За этим занятием она провела время до самого ужина.

Этим вечером ей не удалось застать Гирайза одного и пришлось отойти ко сну с неудовлетворенным любопытством.

На следующее утро она удобно устроилась в шезлонге на палубе и читала, или притворялась, что читает, как только замечала прогуливающихся по залитой солнцем палубе своих компаньонов. Она уткнулась в книгу, делая вид, что очень увлечена, как только хихикающие Стециан и Трефиан Фестинетти нарисовались на горизонте. Но она подняла глаза и улыбнулась приблизившемуся Меску Завану. Увидев это, он остановился поболтать, и это у него получилось более или менее вразумительно. Заван, и это становилось все заметнее, едва мог сдержать свое волнение по мере приближения к Аэннорве. Он непрерывно говорил о своей семье, он планировал, как лучше провести время их краткой встречи, ведь свободного времени у «эллипсоидов» почти нет. Лизелл слушала, кивала и улыбалась, а про себя в сотый раз думала: «Ему бы лучше сидеть дома» .

Меск Заван, поговорив, пошел дальше. Время шло, за бортом шумела вода и уносила назад бесчисленные Жемчужные острова. Постепенно «Королева ведьм» превратилась в скучное чтиво, но Гирайз так и не появлялся. Ее глаза выудили его в толпе пассажиров, выплеснувшихся на палубу, как только на горизонте показался берег Аэннорве. Он вместе со всеми стоял у перил, засунув руки в карманы. И легкий бриз играл его темными волосами. Она бы могла подойти и заговорить с ним, если бы захотела, но сейчас ей не хотелось этого делать. Не пройдет и часа, как «Ривенэ» бросит якорь в Аэннорве, но ее мысли уже летели дальше порта в поисках способа оторваться от своих соперников. На этот раз, решила Лизелл, она точно первой ступит на берег. Первой будет в очереди на таможне.

И может быть, ей удастся выяснить, как давно здесь проходил Каслер Сторнзоф.

Нахмурившись, она отвернулась в сторону, и пара идентичных фигур в розово-лиловом привлекла ее внимание. Невдалеке стояла парочка Фестинетти и о чем-то беседовала с капитаном. Смазливые лица близнецов были нехарактерно сосредоточены, и Лизелл заметила, как золото перетекло из одних рук в другие. При виде этого внутри у нее затрезвонили колокольчики тревоги.

IX

«Ривенэ» вошел в порт, и в машинном отделении наступила тишина. Спустили трап, но трое матросов, вставших возле него, блокировали высадку пассажиров. В ответ на бесчисленные расспросы о причинах задержки матросы неопределенно ссылались на какие-то бюрократические недоразумения, возникшие по поводу документов, разрешающих коммерческим судам заходить в иностранные порты. Толпящиеся пассажиры возмущались, и матросы, устав от разъяснений, попросту замолчали.

Через некоторое время появился капитан в сопровождении парочки молодцов в розово-лиловом; все они сошли на берег и скрылись из виду. Подозрения Лизелл приобрели форму неопровержимого доказательства. Гнусные маленькие обманщики из Траворна дали взятку капитану. Им удалось засадить всех своих соперников в ловушку, в то время как они продолжат следовать по маршруту Великого Эллипса. Они уходили вперед. Грубое нарушение правил просто шокировало ее.

Уже поползли полуденные тени, четыре часа ожидания привели ее в бешенство. Отчаявшиеся пассажиры слонялись без дела, тянули напитки со льдом и убивали время в азартных играх, кто на какие был горазд. Наконец-то капитан вернулся, уже один. Минуту спустя арестованные были выпущены на свободу.

Злая и расстроенная, Лизелл опрометью бросилась вниз по трапу и с той же скоростью понеслась к таможне, над которой развевался черно-фиолетовый флаг Аэннорве. Полдня она потеряла в ожидании, не ела, не пила, воздерживаясь от соблазнов гостеприимного салона, и самоотречение было вознаграждено.

Она первая ступила на землю с трапа и первой оказалась в очереди на паспортный контроль.

Но энорвийские бюрократы продемонстрировали странную смесь равнодушия и рвения. Не менее сорока минут прошло, прежде чем очень занятая персона за стойкой наконец-то заметила ее присутствие. Когда же это случилось, ее багаж был подвергнут самому тщательному досмотру, который тянулся невыносимо долго. Не осталось ни одной вещички, самой банальной, самой интимной, которой бы удалось избежать дотошного осмотра, и когда она наконец получила требуемый штамп в паспорте и ее мучитель дал отмашку к выходу, она просто вся кипела от злости и нетерпения.

Она бросила враждебный взгляд назад через плечо на энорвийского чиновника и увидела, что и следующего в очереди путешественника он подвергает такому же детальному досмотру, через который прошла и она сама. Все стало понятным. И здесь постарались близнецы и их отвратительные деньги. Мошенники . С такой скоростью только к ночи все пассажиры пройдут таможню.

В этом есть определенный плюс. Один или двое из ее соперников могут выбыть из соревнования здесь и сейчас. Она пробежала глазами очередь и нашла Гирайза в'Ализанте. Не останавливайтесь, господин маркиз, но эта задержка давала ей маленькое преимущество, которое она не хотела упустить.

На вокзал. Билет. Следующий пункт назначения — Бизак. Быстреебыстреебыстрее.

С дорожной сумкой в руке она вышла из здания таможни и поспешила к ближайшей от порта улице, где бы она могла наверняка найти полчище двухколесных кэбов. Сегодня их там почему-то не оказалось. Странно. Она обшарила глазами всю улицу вдоль и поперек. Перед ней предстали белые оштукатуренные здания с терракотовыми черепичными крышами, украшенными замысловатыми решетками из кованой стали. Причудливые надземные пешеходные переходы, соединявшие здания на верхних этажах. Шумные толпы загорелых энорвийцев, одетых в яркие одежды, согласно местной моде. Такая пестрота в более холодном климате показалась бы легкомысленной. Лоточные торговцы, возчики с тележками, садовники, огненно-красный одиночный велосипедист. Она увидела все это, но не увидела ни одного двухколесного частного кэба или тележки, запряженной осликом, или, на худой конец, любого средства передвижения, кроме старомодного медленно плетущегося мискина.

Невероятно. Аэннорве — большой процветающий портовый город. Каждый день в порт прибывают пассажиры, и им нужен транспорт, которого, похоже, здесь и в помине нет. Неужели опять близнецы постарались? Не может быть. Даже богатств Фестинетти не хватило бы на такую ловкую проделку.

Лизелл подошла к ближайшему лоточнику, этакому павлину в светло-вишневых одеждах, с блестящими черными кольцами волос, черными глазами и экстравагантными усами. Его глаза алчно загорелись при ее приближении.

— Где я могу найти кэб? — спросила она по-вонарски. Он выпучил на нее глаза, и она повторила вопрос. Он не понимал, и она повторила вопрос на кирендском, гецианском, затем перешла на ломаный грейслендский. Лоточник ответил на энорвийском, которого она не понимала. Широким жестом он показывал ей на свой товар — дешевые кожаные изделия, разложенные на лотке.

Ничего хорошего. Она направилась к другому лоточнику, который торговал вульгарной медной и стеклянной бижутерией. Торговец затрещал на энорвийском и затряс уродливыми безделушками.

Похоже, никто не говорит по-вонарски. Она могла ожидать такого невежества на Бомирских островах, но Аэннорве считался цивилизованным городом. Она пошла дальше по улице, но кэбов по-прежнему не было видно. Дорогая, тыквенного цвета четырехместная коляска, запряженная парой хорошо подобранных гнедых, резво пронеслась мимо. Лизелл успела заметить пассажира. Это была женщина с овальным белым лицом, гладким, как полированная галька, и на нем темные акульи глаза. Первый порыв был окликнуть эту бледнолицую акулу, но неловкость сковала ей язык. Злая на себя, она поплелась дальше, чувствуя изрядный вес своей дорожной сумки. Минут пять спустя, когда она заметила мула, тянущего телегу, доверху груженную капустой и морковкой, она уже не колебалась, а заспешила медленно ползущему транспортному средству, остервенело размахивая свободной рукой.

Возница натянул поводья и с удивлением уставился на нее. Седой энорвиец, сутулый, высокий и тощий, с морщинистым лицом, выглядывавшим из-под простой рабочей кепки. Он производил впечатление человека бедного и безобидного, оба качества и привлекли ее внимание. Сейчас все зависело от того, сумеет ли она с ним договориться.

Она попробовала заговорить на вонарском — он смотрел непонимающе. Второй язык, которым она воспользовалась, также оказался бесполезным, наконец она прибегла к лантийскому, который знала весьма поверхностно.

— Кэб? Эшно-таун? Ехать. Улицы. Ехать. Деньги, — чувствуя себя от такой речи полной идиоткой, она достала банкноту нового рекко и продемонстрировала пантомиму оплаты, после чего застыла с вопросительно вздернутыми бровями.

— Фиакр? — спросил незнакомец на лантийском.

Она мгновенно его поняла, так как фиакр и на вонарском фиакр, правда, ударение другое, но смысл от этого не меняется. Вначале она удивилась, что ей ответили на лантийском, но тут же вспомнила, что лантийцы беспрестанно снуют между Далионом и Аэннорве, ведя оживленную торговлю. Многие энорвийцы, живущие на побережье и в портовых городах, говорят по-лантийски.

Энорвиец еще раз переспросил ее, и Лизелл замотала головой в знак согласия.

— Да, фиакр, — кивала она и для пущей убедительности несколько раз повторила «да».

— Нет, — четко ответил энорвиец. — Фиакр ушли. Все ушли.

— Ушли? — как эхо повторила Лизелл. — Все? Куда?

Из энорвийца градом посыпались лантийские слова, сильный акцент сделал их почти непонятными.

— Повторите, пожалуйста, только медленно, — попросила Лизелл.

Он повторил сказанное еще раз, и она смогла разобрать несколько слов:

— Несколько часов назад… два — незнакомое слово. — Пароход из Хурбы и — бла-бла-бла — братья… похожие… одно лицо, одна одежда… деньги… из Траворна — целая фраза непонятная, это не делает ей чести. — Фиакры в порту… мало было, потому что стревьо — что значит «стревьо» — непонятно. — Лошади скудный… стревьо — бла-бла-бла — владельцы… высокая цена… братья из Траворна заплатили… фиакры ушли…

— Подождите, — Лизелл перерыла в памяти запас лантийских слов и вымучила фразу. — Братья из Траворна заплатили всем фиакрам, чтобы они уехали из порта?

— Да. Все фиакры. — незнакомец подтвердил ее подозрения.

— Самый гадкий поступок, ни с чем подобным мне не приводилось сталкиваться! Эти подлые маленькие хорьки должны быть обязательно дисквалифицированы! — воскликнула в негодовании Лизелл по-вонарски. Невероятно. Как им это удалось? — Им это просто так не сойдет! Я буду жаловаться!

Все верно. Но только кому?

Нет смысла злопыхать, можно потратить время и с большей пользой. Что же делать? Думай. Энорвиец, восседая на своей телеге, рассматривал ее с простодушным любопытством. Она вновь заговорила на своем жалком лантийском.

— Вы везти меня внутри своего повозки к… — Как же будет вокзал? Слово в голову не приходило. Может быть, как и фиакр, оно звучит так же, как и на вонарском? — Железная дорога, — закончила фразу Лизелл. На лице слушателя никакого понимания. — Отправляться, далеко. Рельсы. Вокзал, — пыталась она разъяснить. Ей отвечали непонимающим пожатием плеч. Она попробовала объяснить на других известных ей языках. Никакого успеха. В конце концов, отчаявшись, она запыхтела, имитируя локомотив, для большей схожести время от времени издавая звуки, напоминающие свист паровоза.

Энорвиец громко засмеялся, и она почувствовала, как краска стыда залила ее лицо. Он засмеялся лишь от того, что до него дошло, о чем она его спрашивает.

— Фериньелло? — уточнил он.

Наверное, это и будет по-лантийски вокзал, решила Лизелл.

— Вы везти меня внутри своего повозки. Я платить деньги.

Казалось, возница не особенно был на это настроен. Он излил на нее поток отрицательных лантийских слов, и несколько раз она уловила мистическое «стревьо», которое, похоже, означает некое затруднение или препятствие. Какое-то лицо? Неумолимого бюрократа? Природные явления разрушительного характера? Наводнение? Туман? Кем бы или чем бы ни являлось это стревьо, она не допустит, чтобы оно ее остановило.

— Деньги. Я платить. Деньги. Деньги. — Она размахивала кулаком с зажатыми в нем соблазнительными новыми рекко.

Похоже, на него подействовало.

— Деньги. Деньги.

Он согласно кивнул, взял деньги, и она забралась к нему, усевшись рядом на сиденье.

— Фериньелло? — спросила она весело.

— Фериньелло. — Он стегнул мулов, и телега сдвинулась с места.

Удача. Она преодолела языковой барьер. С чем Лизелл себя и поздравила. Теперь она оторвется от своих «эллипсоидов» , с которыми вместе плыла на «Ривенэ», за исключением этих гадких Фестинетти, которые стоят грейслендского грандлендлорда.

Каслер Сторнзоф и его айсбергоподобный дядюшка. Несправедливо облагодетельствованные, они, наверное, ушли далеко вперед по маршруту Великого Эллипса.

Она запретила себе думать об этом. Грейслендцы не должны выиграть. Когда-нибудь удача изменит им, и тогда она их догонит.


Каслер Сторнзоф и его дядя смотрели друг на друга, как два дуэлянта. Взаимная неприязнь электризовала сам воздух, которым они дышали. Они впились глазами друг в друга, и мгновенно суматоха на палубе выпала из поля их зрения.

— Это катастрофа, — произнес Торвид Сторнзоф, — настоящая катастрофа.

— Вряд ли это так ужасно, грандлендлорд, — возразил ему Каслер.

— Что? Я правильно определяю положение дел. Пароход привез из Хурбы в Эшно целую толпу твоих соперников, они обогнали «Вдохновение», но для тебя это не так ужасно! Я видел их, спотыкающимися в спешке на пристани, и это для тебя не повод для беспокойства!

— Скорее повод для любопытства. Как удалось вонарцам и остальным так быстро переправиться из Ланти Умы в Хурбу? Каким транспортным средством они могли воспользоваться? Такой удивительный бросок не поддается рациональному объяснению.

— Способ их передвижения нас не касается. Важно то, что мы потеряли преимущество.

— Я не склонен скорбеть по этому поводу, грандлендлорд.

— Тогда ты просто дурак. Но уровень твоего интеллекта едва ли вопрос великой важности, есть проблемы более волнующие. Известно ли тебе, что железнодорожники в этой анархической сточной яме объявили полномасштабную забастовку?

— Я не говорю по-энорвийски, — ответил Каслер, — я только сейчас с твоих слов узнал, что рабочие бастуют.

— Местные власти непонятно почему не смогли подавить волнения.

— Возможно, они придерживаются более мягких методов общения со своими подданными.

— Мягкость — первое уязвимое место слабых, — продолжал Торвид. — Тебе хорошо известно, что шалости этих траворнских кретинов-близнецов задержали тебя на несколько часов или даже дней.

— По-видимому, кретины весьма изобретательны, судя потому, как они двигаются вперед.

— Когда ты перестанешь развлекаться таким образом, возможно, ты соизволишь предъявить свой план действий, если таковой у тебя имеется.

— Я воспользуюсь любой из существующих возможностей, чтобы добраться из Аэннорве в город Янисс на реке Арун, — ответил Каслер, ни минуты не колеблясь. — Можно будет нанять барку или катер, чтобы добраться до Желтого Ноки, а там уже любым наземным транспортом отправиться на восток, чтобы пересечь границу Бизака, и далее в Квинкеваг. Как только мы пересечем границу Бизака, путь по железной дороге снова будет открыт.

— У тебя психология мелкого клерка, который боится оторваться от карт и расписаний, и стратегию ты выработал подстать такому клерку — мелочную и тихоходную. Запомни, пока ты болтаешься по реке в какой-нибудь лодчонке, эти фигляры из Траворна с каждым часом будут уходить все дальше и дальше вперед.

— Сейчас трудно что-либо изменить, — невозмутимая любезность никогда не покидала Каслера. — Мы можем только двигаться дальше с надеждой, что со временем представится возможность наверстать упущенное время.

— Поступай как хочешь, племянник. Что касается меня, я не намерен смиренно ждать, когда возможность подвернется — я предпочитаю сам создавать возможности.

— Насколько я понимаю, вы не являетесь участником Великого Эллипса, и все эти рассуждения носят строго теоретический характер.

— Все именно так. Мое удобное положение человека стороннего освобождает меня от бесчисленных утомительных обязательств. В данный момент, например, я уклоняюсь от необходимости терпеть паломнически-искупительное путешествие по земле Аэннорве, чей климат, обычаи и народ я презираю.

Филантропия не просматривалась в дядиных рассуждениях, хотя жалобы его на Аэннорве были не совсем уж необоснованными. Толпа, которая пихала их во все бока на пристани, была за пределами обычных ожиданий. Он успел уже получить несколько серьезных тумаков, и они не были просто случайной неуклюжестью. Неожиданно какой-то мальчишка отважился плюнуть в него, едва не попав ему на ботинок. Он часто сталкивался с неприязнью иностранцев, но никогда так близко, и никогда она не выражалась так откровенно смело. Кровь в нем закипала, но внешне это никак не проявлялось.

— Эти энорвийцы вовсе не друзья Грейслендской Империи. По-видимому, моя форма оскорбляет их.

— Ха, им нужна хорошая плеть, только и всего. К счастью, мне не нужно беспокоиться на этот счет, поскольку я намереваюсь в ближайший час покинуть это маленькое унылое пятно оливкового масла на географической карте нашего мира. Надеюсь, что эти идиоты на таможне дали мне верную информацию, еще есть несколько отдельных кают на борту ближайшего отплывающего отсюда парохода.

— Правда? — Каслер постарался не показать и малейшего признака приятного удивления. — Ваша планы изменились, грандлендлорд, вы возвращаетесь домой?

— Не совсем так. Я не выбываю из Великого Эллипса, всего лишь сокращаю его скучный маршрут. Перспектива длительной увеселительной поездки за казенный счет через весь Аэннорве, а потом пещерный комфорт Бизака и Зуликистана пугают меня, поэтому я решил отправиться сразу в Юмо и там подождать тебя.

— Как вам будет угодно, грандлендлорд.

— Расставание пойдет нам на пользу, — неожиданно добавил Торвид, — Мы путаемся друг у друга под ногами, племянник, как два волка, запертые в крошечной клетке. Мы действуем друг другу на нервы, мы постоянно раздражены, и это так глупо. Мы — союзники, связанные кровным родством и судьбой. Я надеюсь, что время, которое мы проведем порознь, восстановит подобающее положение вещей.

— Я тоже на это надеюсь, грандлендлорд, — Каслер еще глубже запрятал удивление.

— Вот и прозвучал заключительный аккорд. На этой счастливой ноте я и удаляюсь. Племянник, я желаю, чтобы путешествие проходило без заминок и неприятностей. Так оно и будет, если ты сам себе поможешь. Присмотрись повнимательнее к своим соперникам. Вне всякого сомнения, некоторые из них являются агентами своего любимого правительства, и в таком случае нанесение упреждающего удара поможет тебе достичь своей цели. Процесс запущен, и рычаги управления я оставляю в твоих руках. Когда мы вновь встретимся в Юмо, ты мне расскажешь, что ты делал.

— Все ясно. Прощайте, грандлендлорд.

Торвид развернулся и пошел прочь. Прямая как шест фигура быстро исчезла из виду. Каслер Сторнзоф стоял не двигаясь, ошеломленный тем, с какой быстротой и неожиданностью удалился его дядя. Впервые с начала гонок он был полностью свободен от всепроникающего присутствия Торвида, и это — свобода на несколько дней или даже недель. Он почувствовал, как невидимый стальной обруч, стискивающий его виски, разжался. Странное, почти забытое чувство свободы разрасталось в нем, наполняя новым приливом жизненной энергии и удовлетворения, той свободы, которую он не знал со времен Ледяного Мыса. Кто-то агрессивно толкнул его локтем, и на него обрушилась сердитая энорвийская тирада, совершенно непонятная, но, по всем признакам, она содержала одни проклятия. Но он почти не слышал ее. Глубоко вдохнув морской, пахнущий свежестью воздух, он наслаждался моментом, несмотря на физически осязаемую ненависть, кипящую вокруг него.


Мулы тащились медленно. Казалось, что колеса телеги едва вращаются. И ничего поделать с этим было нельзя, такими уж природа создала мулов. Полцарства отдала бы она за хорошую коляску. Лизелл заерзала на сиденье, бросая по сторонам нетерпеливые взгляды. Пешеходы, повозки, запряженные ослами и мискинами, наводняли улицу, но ни одного кэба или фиакра не попадалось ей на глаза. Не могли же Фестинетти отогнать их все. Может быть, «стревьо» — это загадочное слово, которое упоминал ее возница — означает какую-нибудь болезнь лошадей?

Повозка с трудом лавировала по пыльной улице, полной солнечного света и оглушающего шума. По улице гулял тугой смерч разнообразных запахов, главенствовал среди них острый запах чеснока, который добавляли в гровипул — знаменитое энорвийское жаркое из смеси каракатицы, серебристого дарц и еще каких-то местных моллюсков. У Лизелл от запахов защекотало в носу, а в желудке заурчало. Она не ела с самого утра и изнывала от голода, но надо потерпеть. Скоро она будет в поезде, везущем ее на восток, в Бизак, а в поезде ее ждет вагон-ресторан, удобное кресло и, наверное, роскошное спальное купе, поскольку энорвийцы славились своим пристрастием к личному комфорту.

Если ей повезет с расписанием, то она, может быть, даже выиграет у своих соперников несколько часов времени.

Конечно же, за исключением Сторнзофа и Фестинетти.

Улицы проплывали у нее перед глазами с флегматичной неторопливостью везущих ее мулов, а ее решительность росла и набирала силу вместе с ее нетерпением и голодом. Если бы она говорила по-энорвийски, она бы упросила возницу посвистеть немного кнутом, глядишь, помогло бы. Но она не знала языка и сидела, беспокойно ерзая, но не открывая рта.

Проспект уперся в большую площадь. Прямо впереди возвышалось массивное здание из белого камня с крышей, покрытой черепицей темно-кирпичного цвета. Возница остановился.

— Фериньелло, — объявил он.

Будем надеяться, это и есть вокзал. Но что это за люди толпятся там перед входом? Их там не менее двух сотен, ко входу не подойти, по всем признакам они не просто собрались здесь, это не случайное сборище. Люди — по виду обычные рабочие, солидные — стояли ровными шеренгами, похожими на военные, вытянувшимися вдоль всего здания. Многие держали плакаты, на которых было что-то написано большими буквами по-энорвийски, что — она не могла понять. Они не то пели, не то что-то скандировали, слова были непонятны, не требовательные интонации — очевидны.

— Что? — спросила Лизелл.

— Фериньелло, — пояснил возница.

— Люди. Там. Люди. Они делают?

— Стревьо.

— Что стревьо?

Он затараторил на плохом лантийском, она ничего не понимала, подняла вверх руку, и словесный поток ослаб.

— Железнодорожники остановили работать. Хотят деньги. Больше денег, или поезда не ходят. Стревьо.

— Вы говорите, что энорвийские железнодорожники объявили забастовку? — поняла Лизелл. — У них есть на это право? И правительство не вмешивается? — На нее смотрели ничего не понимающие глаза возницы, и она догадалась, что перешла на вонарский. — Стревьо — это поезда не едут? — исправилась она, заговорив на понятном ему языке.

— Поезда не едут, — согласился с ней возница.

— Путешественники делать что?

Возница пожал плечами:

— Фериньелло, — развел он руками, и все было понятно. Он выполнил свою миссию, и ему хотелось отправиться по своим делам.

Ей хотелось сгрести его и хорошенько встряхнуть, но она подавила бессмысленный импульс. Ее охватила секундная беспричинная злоба, за которой последовало осознание собственной глупости. Конечно же, возница ни в чем не виноват, он даже пытался предупредить ее. Она сползла на землю со своего сиденья, распрощалась с возницей вежливым кивком головы, и повозка покатила, громыхая, восвояси.

И что теперь? Пара сотен решительно настроенных рабочих стояла между ней и зданием вокзала. Больше денег — или поезда не пойдут. Но может быть, не вся железная дорога парализована? Если хоть что-то движется в восточном направлении, ее не остановят и тысячи бастующих рабочих.

С высоко поднятой головой она направилась к линии пикета, как будто там перед ней должен был открыться проход.

Баррикада из человеческих тел стояла неколебимо. Она уперлась в плотные ряды и суровые лица. Она выбрала одно из таких лиц — молодой парень, может быть, его удастся смягчить.

— Вы говорите по-вонарски, сэр? — спросила Лизелл мелодичным голосом.

Парень тряхнул головой, явно не понимая, но заинтересованно.

— Говорите на лантийском? — попыталась она снова.

— Как на родном, — ответил он весело. — Я мог бы легко сойти за далионца из высшего света, если бы захотел. Я в совершенстве знаю все благородные манеры. Хотите, продемонстрирую?

Его акцент и произношение оказались значительно лучше, чем у возницы, и она на удивление хорошо его понимала.

— Лучше в другой раз, — отказ она смягчила восхитительной улыбкой.

— Да? Вы уверены? Ну тогда чем еще могу вам помочь?

— Стревьо остановила все поезда?

— Абсолютно все. Ни один не пойдет, пока нам не повысят зарплату. На это может уйти несколько дней и даже недель. Хотя, если бы они меня послушали, мы могли бы все уладить до полуночи. Я предложил им план, понимаете. Успех гарантирован. Хотите, расскажу?

— В другой раз. Так ничего на восток нет? В Бизак?

— После трех дня ни одного. В три ушел последний.

В три часа. У Фестинетти было достаточно времени, чтобы купить на него билет. Чертовы близнецы.

— Что тогда делают восточные путешественники?

— Полагаю, ждут. Не унывайте, все не так плохо. Эшно — прекрасный город, есть что посмотреть и чем заняться. Я знаю наперечет все улицы и все самые лучшие места города. Хотите, я вам покажу их?

— В другой раз.

— Вы уверены? Никто лучше меня не знает всех достопримечательностей Морского Кладбища. Еще есть Ветряная мельница Фейпа, она была построена аж…

— Как еще можно ехать на восток, в Бизак?

— Зачем ехать в Бизак? Это — помойка. Послушайте меня, вам лучше здесь остаться. Только в Эшно развлечения что надо. Вы слышали когда-нибудь о Топях Юпи? Нет? А откуда вы? Только выедешь за город, и там…

— Лошади есть на восток?

— А, с этим не повезло. Только мулы или еще мискины…

— Очень медленно. Лошади.

— Их нет, проданы несколько дней назад по баснословной цене, как только стало известно, что мы начнем забастовку. Может быть, еще болтается несколько фиакров в порту, те никогда не продаются, они бизнес делают. А так лошадей нет.

— Да. Несколько. Я видела. — Она напряглась, подбирая слова, и продолжила. — Лошади с коляской ф-ф-фруктов.

— Лошади везли повозку с фруктами? Нет, сейчас не может такого быть.

— Коляска. Цвет фрукта.

— Яблоко? Суфрут? Виноград? Киви?

Тыква. Как же будет по-лантийски тыква? Она никак не могла вспомнить, а может быть, никогда и не знала.

— Красно-желтый, — подсказывала Лизелл. — Желто-красный.

— Апельсин? Мандарин? Сладкий кочан?

— Да. Да.

— Вы правда хотите спелый сладкий кочан? Я знаю все фруктовые палатки на Северном рынке. Самые лучшие фрукты и самые лучшие цены. Хотите, покажу?

— Сегодня нет, спасибо. Вы знаете коляску как сладкий кочан?

— Кто ж ее не знает? Она как бельмо на глазу, принадлежит мадам Фингрия Тастриуне, жене самого Глефтуса Тастриуне — Он посмотрел на нее многозначительно, будто ожидая реакции. — Это — Глефтус Тастриуне, его все называют Господин Денежный Мешок, главный акционер и Президент железнодорожной компании «Фьенн-Эшно». Больше скажу, если бы этот Денежный Мешок соизволил чуть-чуть ослабить веревочку на своем денежном мешке, эта забастовка закончилась бы до наступления ночи.

Если бы до наступления ночи был в запасе хотя бы еще один час, подумала Лизелл. Солнце уже клонилось к горизонту, его длинные лучи выкрасили белую штукатурку зданий в розовый цвет. Скоро все дневные краски пожухнут, а магазины закроются, и пикетчики, наверное, уйдут спать. Если ей не удастся решить транспортный вопрос, то придется искать ближайшую приличную гостиницу, где она будет томиться еще часов двенадцать, а может, и больше, пока Фестинетти двигаются вперед по Великому Эллипсу, вырвав себе преимущество таким нечестным путем, да и Сторнзофы от них не отстают…

— Мадам Тастриуне продает лошадь? — спросила она.

— Что, отказать себе в удовольствии? Ни за какие деньги.

— Удовольствии?

— Эта богачка щеголяет на своих рысаках по всему городу всем на зависть. Люди вьются вокруг нее, умоляя продать, а она их за нос водит, и как наиграется, дает от ворот поворот. Если покупатели после этого все еще продолжают толкаться у ее дверей, она, говорят, спускает собак. О, она под стать своему муженьку. Два сапога пара!

Сомневаться не приходится. Каменное лицо и глаза акулы.

— Мадам Тастриуне живет где? — спросила Лизелл.

— Новое кирпичное здание, цвета сырого мяса, в районе Старого Рыцарского Полумесяца, — ответил парень. — Но вы же не собираетесь туда идти?

— М-м-м…

— Даже и не думайте об этом, она только своих мастиффов на вас науськает. У меня есть идея получше. Почему бы вам не провести несколько дней или недель здесь, в Эшно? О затратах не думайте. У моей невестки съехал ее двоюродный брат, так что есть свободная кровать в комнате, если я замолвлю словечко, она разрешит вам спать там бесплатно. И тарелка бесплатной каши утром в придачу. Лучших условий вы не найдете.

— Спасибо, но я не могу остаться.

— Но вы же не можете уехать, не побывав на Топях Юпи?

— Мадам Тастриуне в районе Старого Рыцарского Полумесяца?

— Чудесный район города. Много новых больших домов. Хотите их увидеть?

— Да, я иду туда.

— Если бы вы подождали еще часик, то пикеты свернули бы на ночь, и тогда я…

— Я не могу ждать. Спасибо вам за помощь. Удачи со стревьо, — она развернулась и пошла прочь. За спиной она услышала его голос:

— Я знаю самый удобный путь к Старому Рыцарскому Полумесяцу, хотите, я вам покажу?


«…Достопочтенный Флен Ошуне вместе со всеми членами своей семьи, персоналом, слугами и прочими подданными Аэннорве покинул правительственный особняк и близлежащие резиденции и в данный момент находится в открытом море на пути во Фьенн. Не до конца подсчитано то огромное количество энорвийских граждан, что погибли во время последнего сражения за Юмо Таун. По этой причине их тела остаются непогребенными в ожидании окончательного распоряжения, которое зависит от главнокомандующего Килке Гонауэра, возглавляющего в данный момент грейслендские оккупационные войска. До сегодняшнего дня главнокомандующий Килке Гонауэр отказывался обнародовать список погибших энорвийцев. Также нет никаких сведений о числе погибших смелых и преданных граждан Южного Ягаро, которые сложили свои головы, защищая Энорвийскую империю…»


Гирайз в'Ализанте отшвырнул в сторону газету, не дочитав передовицу, чье содержание и стиль раздражали его. Итак, грейслендцы захватили Юмо, точнее сказать, знаменитые алмазные копи, которые в течение долгого времени являлись основным источником благосостояния Аэннорве. Выгнали из колонии пинком под зад правителя и его лакеев, уничтожили не представляющие серьезной угрозы полки ягарских туземцев и провозгласили себя новым административным органом управления на всей Территории Южного Ягаро. Последствия перемен не замедлят сказаться в Аэннорве и за его пределами. Неудивительно, что общее настроение в Эшно — безрадостное.

На тарелке перед ним лежала пара знаменитых энорвийских черных гигантских олив, каждая размером с утиное яйцо, фаршированных смесью из фарша молодого барашка, лука, мелко порезанных морских водорослей и прочей зелени. Рядом с тарелкой стояла кружка цитрусовой воды со льдом. Гирайз с удовольствием приступил к еде, продолжая блуждать взглядом по окрестностям. Он сидел под широким тентом, затенявшим одно из многочисленных аэннорвийских уличных акробаттерий. Маленькие столики из кованого железа, расставленные у стен, оставляли центральное пространство свободным для выступления так обожаемых здесь акробатов.

Сейчас представление было в самом разгаре. В центре арены мускулистая женщина, одетая в серебристое, украшенное блестками трико, балансировала на шаткой спинке двуногого стула, вес своего тела она держала на одной худой руке, а само тело было закручено в невероятный узел. Затем она закинула ноги за спину, демонстрируя потрясающую гибкость позвоночника, при этом ее ступни в атласных акробатических тапочках, как длинные собачьи уши, свисали вдоль ее безмятежно-смуглого лица.

«Женщина-змея» была потрясающая, но Гирайз едва смотрел на нее. Его взгляд блуждал по прилегающим улицам, но нигде он не видел ни одного двухколесного экипажа или любого транспортного средства, запряженного лошадьми. С того момента как он несколько часов назад сошел с борта «Ривенэ»,он не видел ни одной лошади. Благодаря прекрасному знанию энорвийского ему не составило труда узнать, как траворнская парочка удалила все кэбы из припортовой зоны. Удачный ход близнецов вначале воспринимался как мелкое неудобство. С чемоданом в руке он некоторое время шел пешком, надеясь, что задолго до пункта назначения, расположенного на другом конце Эшно, сумеет найти коммерческое транспортное средство.

Однако он не нашел ничего, и положение дел определялось не столько пагубным влиянием Фестинетти, сколько забастовкой железнодорожников. Целый день он брел по залитым солнцем белым улицам Эшно, брел, пока во рту не пересохло и рука не заболела от тяжести чемодана, и только тогда он остановился и зашел в акробаттерию отдохнуть и немного перекусить.

Ни на то, ни на другое он не собирался тратить много времени. Ожидание затянулось, но до сих пор не промелькнуло ни одного кэба или экипажа. Он махнул рукой, и официант тут же подскочил.

Газета лежала на столе. Заметив заголовок на первой полосе «Зверства грейслендцев в Юмо», официант проговорил:

— Теперь, знаете, эти любители требухи нарисуются во Фьонне.

— Скорее всего, в Ширине, — не согласился Гирайз; его прекрасный энорвийский был слегка подпорчен вонарским акцентом.

— Они из себя ничего не представляют, просто банда великовозрастных хулиганов. У них такой отвратительный император. Кто-то должен проучить этого головореза Огрона. Вот бы оказался этот Огрон в Эшно, прямо сейчас. Я бы натравил на него всех наших парней с кухни со всеми их ложками-поварешками. Хо, глядишь, и вбили бы в голову могущественному императору одну-две умные мысли.

Вряд ли: даже если объединить вашу и нашу армии, им не достанет сил задать ему настоящую трепку, подумал про себя Гирайз, а вслух произнес:

— Хороший боевой настрой у тебя, парень.

— У нас, у энорвийцев, это врожденное, — не без удовольствия сообщил ему официант. — Только дураки не знают, что с этим делать. Вот как, например, железнодорожники. Грейслендцы грабят и унижают нас, мы должны объединяться против этих иностранцев, а рабочие думают только о своих доходах. И поэтому остановили все поезда. В такой момент это похоже на предательство.

— Хуже: лишнее неудобство и беспокойство, — пробормотал Гирайз. — Я так понимаю, что ни купить, ни нанять лошадей нет никакой возможности?

— Ни за какие деньги, сэр. А вы куда направляетесь?

— Мне нужна контора «Колеса Виллана» на улице Колесников — название и адрес Гирайз добыл у лоточника на пристани.

— О, так это другой конец города. Наверное, у вас крепкие ноги?

— Будут крепкими, когда я туда доберусь. Не подскажешь, как быстрее туда пройти?

— Извините, я тот район не знаю.

— Похоже, его в этом городе никто не знает. Ну, неважно. В конце концов я его найду, — с этими словами Гирайз оплатил счет, без удовольствия снова поднял свой чемодан и направился к выходу.

Краткая передышка сослужила свою благотворную службу. Жажда больше не томила, боль в руке прошла, и он мог смотреть по сторонам с вновь пробудившимся интересом. Была вторая половина дня, вытянувшиеся тени отвоевали у ослепительно яркого солнца свое место и залегли на белых зданиях и бледно-пыльных мостовых. Остро пахнущий солью ветер разрывал вязкую жару южной весны. Длинная сиеста завершилась, магазины и лавочки, тянувшиеся вдоль улицы, вновь открывались после долгого перерыва, жители выбирались из своих теневых укрытий. Казалось, что Эшно пробудился от полуденного сна. По расчетам Гирайза, через полчаса он должен был выйти на улицу Колесников. Он ослабил свой галстук, поменял положение пальцев на ручке чемодана и продолжил свой путь. От разноцветной толпы пестрило в глазах, голоса роились вокруг него. Атмосфера казалась праздничной, как будто энорвийцы извлекали радость из обычной дневной рутины. Но вскоре обстановка начала меняться. Голоса зазвучали более страстно, и поток людей давил своей горячностью. Гирайз прибавил шагу, и до него стали доноситься крики. Движущийся поток людей сгустился в плотную и очень оживленную человеческую массу, столпившуюся вокруг какого-то объекта, который ему никак не удавалось рассмотреть. Шум и крики нарастали, волнение толпы накаляло воздух. В котле общего гула тонули отдельные бранные возгласы, но одно слово вырвалось из нескольких разъяренных ртов, и это было слово убийца.

Убийца?

Грейслендский убийца.

Любопытно. Гирайз протискивался в толпе, работая локтями, пока не пробрался к объекту народного гнева, при виде которого он замер от удивления. Это был не кто иной, как главнокомандующий Каслер Сторнзоф, прославленный златоглавый грейслендский полубог. Он стоял, прислонившись спиной к стене, окруженный разъяренными энорвийцами. Сторнзоф — единственный «эллипсоид», который смог свободно покинуть блокированную Ланти Уму по приказу человекоподобной грейслендской обезьяны, чьи понятия о спортивных правилах находились, в лучшем случае, в зачаточном состоянии. Это был Сторнзоф, чье незаслуженное преимущество должно было унести его далеко вперед, на сотни миль оторвать от его соперников. Но каким-то невероятным образом Сторнзоф оказывается здесь.

И в очень плачевном состоянии.

Полубог выглядел явно пострадавшим. Его серая форма была порвана и испачкана грязью, его вызывающие раздражение золотистые волосы были растрепаны. Из разбитой брови текла кровь.

Офицер Империи вкусил немного своей собственной микстуры? Трудно выдавить из себя сострадание. Честно говоря, это даже приятное в каком-то смысле зрелище.

Вероятный источник раны «полубога» не замедлил появиться. Кто-то из толпы швырнул в него камень размером с кулак. Сторнзоф быстро наклонил голову, и камень просвистел мимо, всего в нескольких дюймах от его головы.

Главнокомандующий поднял руку, что на всех языках означало одно — прошу внимания, — но его мучители отказали ему в такой любезности. Шум ничуть не уменьшался, и Сторнзоф вынужден был закричать:

— Граждане Эшно, энорвийцы, я вам не враг…

У грейслендца в военной форме не было шанса убедить в этом собравшихся, особенно если он не говорил на их языке. Вероятно, Сторнзоф не знал энорвийского, так как он обратился к толпе по-вонарски, который его слушатели в свою очередь не понимали — или просто не хотели понимать.

— Мое присутствие вам неприятно, и я тут же покину ваш город, если…

В него полетел еще один камень, и снова Сторнзофу удалось увернуться. Следующий попал ему в левую руку. Кровь показалась из свежей раны, и толпа радостно зашумела.

Чувство удовлетворения от восторжествовавшей справедливости которые испытывал Гирайз в первые минуты, мгновенно прошло. Казалось, что энорвийская толпа была готова забить грейслендца камнями до смерти прямо здесь, на городской улице за преступления, которые совершали его сограждане. Все это напоминало расправу над членами семьи в'Ализанте во времена революции, когда их резали на улицах Ширина, ставя им в вину благородное происхождение. Никто не заслуживает такого наказания.

Но почему он не пользуется своим револьвером? Он вооружен и хорошо знает, как оружие умеет склонять к определенной легкомысленности опасно безрассудных женщин, которые начинают вооружаться без всякой надобности… Пара предупредительных выстрелов… Хотя это только подлило бы масло в огонь. А если бы он убил одного-двух энорвийских кроликов? Это еще хуже. Остальные разорвали бы его на части. У грейслендца есть здравый смысл и выдержка, чтобы не играть с оружием.

И, несмотря на здравый смысл и выдержку, у Сторнзофа все меньше и меньше оставалось шансов остаться в живых: камни летели, а улица для отступления была перекрыта.

Гирайз не собирался вмешиваться, поскольку проблемы соперника из Грейсленда его не касались. По сути дела, устранение главнокомандующего давало огромное преимущество и увеличивало шансы на победу. Но то, что он сделал в следующую минуту, поразило его самого: с пистолетом в руке он принялся расталкивать столпившихся, пробираясь вперед на защиту Сторнзофа. Целясь вверх, он нажал курок, и раздался резкий хлопок выстрела его «креннисова». Толпа ахнула, отшатнулась и затаила дыхание. В возникшей короткой паузе Гирайз развернул словесную атаку на свободном энорвийском.

— Граждане, успокойтесь, — начал он повелительным тоном. — Этот грейслендский офицер прибыл сюда не как солдат Грейслендской империи, а как участник Великого Эллипса, то есть на тех же основаниях, что и я.

— Ты из Вонара? — выкрикнули из толпы.

— Да.

— Все вонарцы такие умные, что ж ты заступаешься за эту свинячью рожу?

— Между всеми спортсменами, независимо от их национальности, существует солидарность. Ваша страна включена в маршрут. Он не захватчик, он участник гонок, ему нужно как можно быстрее покинуть Аэннорве.

— Так пристрели его, — услужливо посоветовал кто-то из толпы, — это и будет самый короткий путь.

Толпа одобрительно загудела.

— В Великом Эллипсе принимают участие все страны и все национальности, — продолжал Гирайз, не слушая крики толпы, — там есть и энорвиец. И если ваш Меск Заван окажется на чужой территории, его тоже камнями надо забить? Аэннорве хочет показать пример, как надо встречать иностранных гостей? Ранение или убийство участника Великого Эллипса на улицах Эшно запятнает честь Аэннорве в глазах всего мира. Кроме того, — он особенно акцентировал эту мысль, — это вызовет крайнюю ярость Грейслендской империи, и вполне обоснованную. Будут ответные меры. — Толпа прислушалась, и Гирайз поспешил с новым, уже позитивным аргументом престижного характера. — А что, если господин Заван выиграет гонки? Конечно, убийство его соперников увеличит его шансы на успех, но победа Аэннорве будет обесценена, поскольку у этой победы будет скверный запах крови. Вы оказываете своему соотечественнику медвежью услугу.

То ли его аргументы возымели действие, то ли просто в силу объективных законов запал народного гнева пошел на убыль, как бы там ни было, но общий вой поутих, отдельные крики и вовсе прекратились, их сменило обвинительное шушуканье. Еще несколько минут толпа стояла сплоченной стеной, по затем начала разрушаться за счет отдельных отваливающих в сторону индивидов. Открылся проход, и Гирайз тут же им воспользовался. Сторнзоф от него не отставал, и они быстро ретировались. Толпа осыпала их презрительными насмешками, но их движению не препятствовала. Кто-то все-таки швырнул подводящий итог камень, но он пролетел где-то далеко от цели. И наконец злобные голоса совершенно стихли за их спинами.

— Что вы им сказали? — спросил Сторнзоф, когда они отошли подальше. Достав платок, он прижал его к рассеченному лбу.

— Не могу повторить дословно этот бред, — беззаботно ответил Гирайз. — В общих словах взывал к их чувству справедливости.

— Я вам бесконечно обязан.

— Ерунда. Я просто заботился о благополучии этих энорвийских граждан, которые, похоже, были готовы скомпрометировать национальный нейтралитет и таким образом обеспечить вашему императору достаточно извинений за его репрессии.

— И тем не менее, — Сторнзоф вежливо не заметил отпущенной в его адрес колкости, — ваше заступничество спасло меня от неминуемых серьезных травм или даже смерти. Примите мои благодарности вместе с обещанием отплатить услугой за услугу при первом удобном случае.

Формальные, старомодные фразы, которые должны были бы звучать помпезно или нелепо, Сторнзофу каким-то образом удавалось произносить с удивительным достоинством, и Гирайз почувствовал раздражение. Грейслендцы — грубые невоспитанные варвары, опасные и явно недалекие, — всегда были предметом насмешек бывших Благородных, но этому удалось спокойно отнестись к насмешке.

— Вряд ли мне нужна компенсация, главнокомандующий, — он как бы со стороны слышал свой голос и даже понимал, что его колкость не достигла цели и что он был почти груб. Он встретился с ясным и печальным взглядом Каслера и вспомнил, что где-то читал или слышал, что войска под командованием Каслера Сторнзофа боготворят своего командира как человека, чьи личные качества ставят его значительно выше всех остальных членов рода человеческого. И в этот момент ему стало ясно, почему наивные души могли так его любить. Забавно, конечно, но первое, что завораживало — это внешность грейслендца, обаяние усиливалось за счет эффектных маленьких ловких приемов речи и манер. И больше ничего особенного, ну, возможно, его знаменитая победа под Дойшлеклом была экстраординарной, несомненно, удача весьма любезно улыбнулась там грейслендским вооруженным силам. Главнокомандующий, вне всякого сомнения, продемонстрировал талант и смелость, но его божественность этим не доказывается. Просто он немного отличается от прочих грейслендцев, в лучшую, несомненно, сторону. Но все же он — фаворит Империи. Ни смысла, ни выгоды в дальнейшем общении не было, но неожиданно для себя Гирайз спросил:

— Нужно наложить швы?

— Нет, не надо.

— Осторожность не помешает — человек в грейслендской военной форме идет по улицам Эшно — это привлекает внимание, что еще хуже — у него на лице кровь. Куда вы направляетесь?

— На улицу Колесников, — ответил Сторнзоф.

— «Колеса Виллана»?

— Да, трехколесные пассажирские велосипеды. А вы?

— Туда же, если удастся найти эту контору. Меня уже раз десять посылали сегодня не в ту сторону, а карта, которую я купил, оказалась абсолютно бесполезной.

— У меня вполне хорошая, грейслендская, — Сторнзоф протянул ему скрученную бумажную трубочку, — пользуйтесь, пожалуйста.

Гирайз подавил инстинктивный импульс отказаться. Никакой услуги Сторнзоф ему не оказывает, просто возвращает долг. Более того, сотрудничество сейчас выгодно обеим сторонам. Главнокомандующему, чья форма обличает ненавистную нацию, может еще не раз потребоваться помощь прежде, чем он покинет Аэннорве.

— Да, я взгляну на карту, — уступил Гирайз. Он взял карту, и оба остановились.

— Думаю, нам сюда, — палец главнокомандующего прочертил маршрут, пока его компаньон пытался разобрать грейслендские слова.

— Согласен, — Гирайз вернул карту ее владельцу. Они продолжили путь, и неожиданно его поразило. — А где же ваш родственник, грандлендлорд? Полагаю, он где-то здесь?

— Грандлендлорд и я разделились на время, — ответил Сторнзоф.

Гирайз заметил, как оттенок удовлетворения промелькнул в глазах и голосе его компаньона. Очень интересно. Возможно, отношения в семье Сторнзофа осложнились.

Они пробирались по улицам Эшно, где военная форма грейслендца привлекала много враждебных взглядов. Их осыпали оскорблениями, но руки на них никто не поднимал. Вместо камней в них летели насмешки и непристойная брань. Постепенно пыльные белые улицы начали сужаться, здания заметно постарели и сгорбились, их оштукатуренные стены бороздили трещины и пятнала грязь. Через тяжелую старую арку они вошли в душный узкий переулок, где двери домов были глубоко врезаны в стены, чтобы обеспечить тень — хоть какое-то укрытие от палящего солнца. Высеченные над аркой буквы свидетельствовали, что они на улице Колесников. И прямо перед ними красовалась старая выцветшая вывеска с изображением трехколесного велосипеда, сомнений не было — это «Колеса Виллана».

Они вошли внутрь старого магазина, по всей видимости, некогда знававшего лучшие времена, где председательствовал свиноподобный образец юного нахала, несомненно — сын хозяина и наследник. Все пассажирские велосипеды расхватали, ни одного не осталось, доложил им юнец, не удосужившись даже извиниться за свою коммерческую несостоятельность. Все расхватали несколько дней назад, из-за стревьо цены взлетели баснословно. Можно было шутя назвать любую цену, и люди платили. Велосипеды не появятся, пока не закончится стревьо. А пока остался только вот этот — ржавый, с двойным сиденьем, тяжелый, как дредноут, с ним в одиночку не справиться, только вдвоем можно удержать баланс и двигаться вперед.

Гирайз и Каслер молча и хмуро осмотрели агрегат с двойным сиденьем, после чего посмотрели друг на друга. И наконец Сторнзоф с меланхоличной безысходностью произнес:

— Мы возьмем его.


Небо потемнело, а в животе урчало. В ближайшем ресторанчике призывно зажегся свет. Вывеска в виде створок раковины гребешка наводила на мысль, что здесь подают блюда из морепродуктов. Лизелл вошла внутрь и ждала минут пятнадцать, пока ее усадят за плохонький столик. Расположившись, она принялась изучать меню. Меню было написано от руки, да к тому же по-энорвийски, так что чувствовала она себя бараном, читающим азбуку. Даже цены в отведенную для них колонку были вписаны так, что их оказалось невозможно разобрать. Появился явно нелюбезный официант. Не желая просить его помощи, она заказала, ткнув пальцем в первое попавшееся блюдо.

Отрывисто и грубо кивнув, официант удалился. Лизелл огляделась. Обеденный зал был маленький и невзрачный, декор отдаленно напоминал морской стиль. Несколько посетителей сидели и наблюдали за одинокой женщиной с явным любопытством. Она смерила одного из глазевших холодным взглядом, но это незнакомца не смутило. Провинциальный болван. Она со злостью отвернулась. Конечно, она предполагала, что на маршруте Великого Эллипса ей придется сталкиваться с такого рода грубостью. Она продолжала осматривать ресторанчик. За соседним столиком сидел одинокий посетитель с газетой, даже на расстоянии она смогла прочесть заголовок, написанный на первой странице крупными буквами по-лантийски:


ГРЕЙСЛЕНДСКИЕ ВОЙСКА ВТОРГЛИСЬ В ЮМО


Юмо Таун — столица Территории Южного Ягаро, владения Аэннорве, страна алмазных копей, аннексирована Грейслендской Империей. Открытое приглашение к войне. И естественно, энорвийцы придут в законную ярость и никогда с этим не согласятся.

Подали ужин, и Лизелл с ужасом посмотрела на тарелку, поставленную у нее перед носом. Она созерцала высокую горку толстых голубых лент, мягких как лапша, но бороздчатых и состоящих из сегментов, сверху горка была полита блестящим, голубым соусом с запахом таврила. Боже, что это? Осторожной вилкой она подцепила крошечную треугольную головку, на которой виднелись сапфирные сенсорные органы, и узнала их «в лицо» — голубые аэннорвермис в соусе Фьонисс, знаменитый местный деликатес.

Вареные морские черви.

Ужин.

Она накрутила червяка на вилку, поднесла к губам и осторожно откусила маленький кусочек — слишком мягкая консистенция, но не так уж и плохо, как она ожидала. Никакого ощущения червяка во рту, напротив, вкус блюда, пропитанного соусом, в котором чувствовался таврил, можжевельник и горный чабрец, что оказалось неожиданно приятным.

Она уплела все — до последнего голубого червячка, рассчиталась и вышла на освещенную фонарями улицу. Небо было усыпано звездами и воздух стал прохладным, но она этого не замечала.

Район Старого Рыцарского Полумесяца, Мадам Денежный мешок, обладательница, по меньшей мере, пары страстно желанных лошадей. Как же добраться туда, когда нет карты и не знаешь ни слова по-энорвийски?

Проблема разрешилась с неожиданной легкостью. Совершенно неожиданно, как по мановению волшебной палочки, показался первый за целый день кэб. Лизелл окликнула возницу, и тот сразу же остановился. Она назвала адрес по-лантийски, и так случилось, что возница ее понял. Взобравшись в кэб, она захлопнула за собой дверцу, и двухколесный экипаж затарахтел в ночь.

За окном кэба проплывал Эшно, улица за улицей, освещенные светом фонарей. Когда они добрались до Старого Рыцарского Полумесяца, богатство и новизна архитектуры района сразу бросились в глаза, освещенные ярким светом фонарей у парадных подъездов новых, с иголочки, особняков, чей архитектурный стиль напоминал замки и храмы давно ушедших в прошлое веков.

Как нелепо, подумала Лизелл.

Цель, к которой она стремилась, оказалось легко узнать. Новое кирпичное здание цвета сырого мяса в районе Старого Рыцарского Полумесяца, парень из пикета дал ей очень точную информацию. И вот оно перед ней — украшенное башенками архитектурное безобразие, с нелепыми амбразурами и навесными бойницами, во всех смыслах цитадель средневекового периода. Последние сомнения относительно владельца этого сооружения исчезли, когда Лизелл увидела на верху указательного столба трехмерную бронзовую модель паровоза с витиеватой монограммой в виде заглавной буквы «Т».

«Т» значит Тастриуне, главный акционер и президент железнодорожной компании «Фьенн-Эшно».

Лизелл постучала в окошко вознице, и кэб остановился. Она спрыгнула на землю, заплатила вознице, и тот уехал, а она осталась стоять одна на незнакомой, окутанной ночным мраком улице. Но это ее не пугало.

Лошади. Как заполучить их?

Никаких намеков на то, что она хочет купить их, пикетчик рассказал ей, чем закончились подобные попытки, а она не была настолько глупой, чтобы идти тупиковой тропой. Если мадам Денежный Мешок не продала их ни за какие деньги, значит, она и в аренду их не даст. Что остается? Взывать к ее человеческому состраданию? К состраданию женщины, которая легко спускает собак на слишком надоедливых просителей? Ну что, может быть, попробовать воздействовать на ее спортивный инстинкт? А вдруг жена Тастриуне и слыхом не слыхивала о Великом Эллипсе? А если и дошли до нее такие слухи, то, как энорвийка, она, естественно, будет рада оказать услугу своему соотечественнику — Меску Завану. Это несомненно. И это плохо. Что остается? Что-то надо наплести, закрутить витиеватую софистику. Например, найти способ убедить ее, что лошадей местные власти собираются экспроприировать и что немедленная продажа спасет ее от больших денежных потерь. Нет, это слишком сложно, к тому же она даже не знает ее родного языка. Ей не суметь все это доходчиво объяснить. Ну что еще можно придумать? Что?

Мысли рождались, но все какие-то неподходящие. Отбрось всякие глупые трепыхания. Если тебе нужна лошадь, просто проберись внутрь и возьми одну.

Мысль поразила ее. Украсть лошадь? Это гнусно не только с моральной точки зрения, это преступление, за которое грозит тюремное заключение или еще что-нибудь похуже. Она не знает местных законов, но в некоторых странах угонщики лошадей приговариваются к повешению. Ее рука непроизвольно легла на грудь, как бы защищая ее от проникновения пагубных мыслей. Это просто фантазии, она — Лизелл Дивер, и она — не воровка.

Это не будет воровством, если ты оставишь там деньги.

У мадам Тастриуне, по меньшей мере, две лошади, а может, и больше, и ничего страшного, если одной она лишится.

Лизелл представила, что бы сказал на этот счет Судья. Она просто слышала его голос: «У тебя хорошая наследственность и соответственно приличное воспитание. Так что вряд ли я могу отнести это на счет моральной испорченности или умственной отсталости ». Если она проиграет Великий Эллипс, то ей, конечно же, не придется вспоминать или представлять его голос, он будет реально звучать в ее ушах, возможно, большую часть ее жизни.

Нет, она не проиграет Великий Эллипс. Она обещала во Рувиньяку и самой себе добиться победы любой ценой.

И ноги уже сами несли ее по торговому переулку к тыльной стороне особняка, где, скорее всего, она и найдет конюшню. Они позаботились о безопасности, видно, я не первая, кому в голову пришла мысль похитить лошадей мадам Тастриуне.

Конюшня выросла перед ней, как самый настоящий замок, но миниатюрный, соединенный с жилой половиной дома длинной колоннадой. В окнах виднелся тусклый желтоватый свет. Двери — высокие и широкие настолько, что могли пропустить самую большую карету — были закрыты. Караульных собак видно не было. Она осторожно подкралась и заглянула в окно. Ее взору предстало похожее на пещеру помещение, освещенное всего лишь парой или тройкой обычных фонарей. Никакого новомодного газового освещения. Пара крепких ребят в простой одежде сидела у окна и играла в карты на маленьком сколоченном из сосновых досок столике. Грумы, конюхи, возницы, сторожа — она не могла точно определить, кто они такие, но ясно одно — какие-то слуги находились здесь, чтобы охранять конюшню. Она быстро присела, чтобы ее никто не заметил. А если уже заметили? Ее рука потянулась к карману, где лежал пистолет, но она мгновенно остановилась, вновь удивившись своим непроизвольным действиям.

Лошади. Нужны только лошади.

В темноте она обошла конюшню, по дороге ей попались две небольшие боковые двери и одна большая в задней части миниатюрного замка. Ни одну из этих дверей у нее не хватило духа попробовать открыть. Вдоль южной части конюшни тянулся ряд больших квадратных окон, закрытых тяжелыми ставнями. Ясно, что за каждым из них находилось стойло. Она наугад, очень тихо попробовала открыть одну ставню. Как она и ожидала, ставня не поддалась. Приложив к ней ухо, она внимательно прислушалась и уловила легкое приглушенное фырканье лошади.

Лошадь, и всего лишь на расстоянии вытянутой руки. Ей неудержимо хотелось пройти сквозь стену.

Нужно пробраться внутрь, нужно, нужно, нужно…

Подкупить сторожей? Никогда. У нее не было с собой столько денег, чтобы соблазнить этих двух парней рискнуть потерять свою хорошую работу в богатом доме Тастриуне. Подождать, пока они заснут? Нет, они, скорей всего, будут спать по очереди.

Она пошла дальше и неожиданно прокралась в самое укромное место на задворках собственности Тастриуне. Здесь лунный свет играл на листьях деревьев и живописных кустарниках, но за ними еще что-то виднелось, что-то твердое. Кирпичная или каменная стена, подумала она и крадучись пошла вперед, чтобы получше рассмотреть…

За зелеными насаждениями благоразумно пряталась небольшая кирпичная постройка с островерхой деревянной крышей и дверью, обитой крашеными досками. Конечно же, это не флигель дома современной мадам Денежный Мешок. Хотя это может быть какая-нибудь надворная постройка. Какая-нибудь мастерская? Или сарай? Соблюдая предосторожность, она потянула на себя дверь, и та открылась, даже не скрипнув хорошо смазанными петлями. Внутри была кромешная тьма.

У нее в дорожной сумке была коробка спичек, опыт научил ее никогда не путешествовать без этого пустячка. Она достала коробку и чиркнула спичкой. Темнота дрогнула и отступила, обнажив помещение, похожее на чулан, пустой, с одним лишь большим цилиндрическим баком, который крепко стоял на своем плоском основании. Из куполообразной верхушки бака выступало что-то, напоминающее кран, соединенный толстым коротким шлангом с металлической трубой, торчащей из глиняного пола. Рядом с краном поблескивал какой-то прибор с круглым стеклянным циферблатом и стрелкой. Какой-то измерительный агрегат, что ли?

Лизелл внимательно его осмотрела. Пламя спички обожгло ей кончики пальцев, она выбросила сгоревшую спичку, и тьма снова заняла отнятое у нее пространство. Секунду она стояла и соображала — и вдруг ее осенило. Ну конечно же, перед ней газовый баллон, который обеспечивает новомодное освещение. Когда-нибудь, может, даже очень скоро, газ будет производиться в достаточных коммерческих количествах и поступать по разветвленным сетям труб, чтобы освещать целые улицы или даже города. По крайней мере, такие оптимистические идеи витают в воздухе. Как только они материализуются, она в них сразу же и поверит. Ну а пока это время не наступило, богачи типа Тастриуне, одержимые амбициями и желанием выделиться, вынуждены устанавливать свои собственные газовые баллоны на безопасном расстоянии от жилых помещений, боясь возникновения пожара или взрыва.

Пожар? Взрыв?

Что за мысли тебе лезут в голову? Ее способность удивлять саму себя еще не ослабла. Ты что — совсем с ума сошла?

Но часть ее мозга, холодная и ясная, безоговорочно настроенная только на победу, казалось, установила свой безоговорочный диктат. И эта часть, глухая к возражениям и устрашающим вразумлениям, уже запустила ее руки в дорожную сумку, откуда были извлечены собранные Министерством иностранных дел расписания и брони, тут же скомканы и свалены в кучу в углу, спичка чиркнула вновь и зажгла ворох документов.

Язычки пламени вспыхнули, и мерцающий свет озарил маленькое пространство. Лизелл протиснула руку в боковой карман дорожной сумки и вытащила оттуда складной нож, а затем, как будто наблюдая за собой со стороны, она увидела, как ее руки раскрыли нож и вонзили лезвие в шланг, соединяющий баллон с трубой. Слабый свист, с которым газ вырвался наружу, был наградой ее усилиям, а в воздухе почувствовался новый запах. Подхватив свою сумку, она кинулась к выходу. Дверь хлопнула, закрывшись за ней, а она уже бежала в поисках укрытия.

Завернув за угол конюшни, она прижалась спиной к стене и низко присела, притаившись в тени кустов. Она не могла определить, сколько времени она провела в этом положении. Сердце бешено колотилось, а ладони вспотели. Секунды, минуты или часы утекли в вечность, и она обнаружила, что улетает в сладкие грезы: Лизелл Дивер не поджигательница, и, конечно же, сцены в надворной постройке в действительности никогда не было.

Глухой хлопок взрыва разметал ее фантазии в разные стороны. Стены постройки устояли, но дверь вылетела, а крышу с грохотом снесло. Огромный столб пламени вырвался наружу, на мгновение осветив ночь, — завораживающее зрелище, — и тут же сник.

Я сделала это? Не веря своим глазам, она осмотрела разлом, кирпичи были обожжены, но стены все же устояли, обломки разрушенной крыши с треском горели.

Неподалеку открылась дверь конюшни, и слабый свет вылился в ночь. Оба сторожа выскочили на улицу и побежали в сторону пожара. Несколько секунд спустя во всех окнах особняка погас свет. Донесся гул голосов заволновавшихся энорвийцев. С шумом открылась еще одна дверь, и едва различимые в темноте фигуры посыпались из особняка Тастриуне.

Ей некогда было наблюдать, что они станут делать. Сторожа оставили конюшню, но ненадолго. Она постояла. Затем крадучись, стараясь не выходить из тени, начала продвигаться к открытой двери, всего лишь секунду она колебалась, перед тем как войти внутрь.

Войдя, она огляделась. Конюшня была большая, с высокими потолками, замысловато оборудованная. В полумраке вырисовывались силуэты двух карет с раздувшимися боками, несомненно, очень дорогих, рядом силуэт простого экипажа, антикварной повозки и старого велосипеда.

Она быстро прошла дальше, к задней стене конюшни, мимо каких-то закрытых дверей, и наконец-то увидела ряд больших стойл, всего шесть, и все были заняты.

Никому не нужно шесть лошадей, никому так много не нужно, сказала она самой себе и заставила себя в это поверить.

Животные не спали, вероятно, их разбудили непривычные шум и суета. Породистая гнедая морда вопрошающе высунулась из ближайшего стойла, на двери которого красовалась медная табличка с выгравированным на ней именем: Балерина.

Она причмокнула, и лошадь тихо заржала.

Тебя, подумала Лизелл, именно тебя я уведу, а потом…

Потом? Она поедет верхом, но нужны уздечка и седло. Она знала, как седлать лошадь, она научилась этому втайне от Его чести. Это было так давно, но она еще помнила — она не должна была забыть.

Где же вся эта упряжь? Наверное, за одной из этих дверей, что попались ей на пути. Бросив сумку, она поспешила назад, первой двери, открыла ее — здесь корм, открыла вторую — впечатляющая коллекция кожаной упряжи. Она вошла внутрь и приблизилась к стене, где на многочисленных скобах были развешаны новенькие уздечки. Возле каждой скобы — таблички с именами, едва читаемые в тусклом свете, проникающем через открытую дверь. Очень все разумно здесь устроено. Ее глаза быстро бегали в поисках нужной вещи. Вот — Балерина. Она сорвала со скобы уздечку с простым трензелем, и отвернулась от стены. Ее глаза перепрыгнули на закрытый пыльником ближайший стеллаж. Она сдернула ткань, и ее глазам предстали тщательно начищенные седла, их подпруги были отстегнуты и лежали поперек седел, стремена вытянуты. Она взяла со стеллажа седло, перекинула его через руку. Подстилка под седло… Где они могут быть?

Нет времени!

Ну что ж, гнедая, придется тебе обойтись без нее. Извини, Балерина.

Она поспешила назад, к стойлу, пробормотала несколько ласковых слов лошади и проскользнула внутрь. Красивая породистая кобыла не выказала ни испуга, ни враждебности Животное с ровным характером — просто подарок. Лизелл осторожно отложила в сторону седло и взяла в руки уздечку. Нет времени греть в ладонях удила, но весной железо так сильно не остывает. Подойдя сбоку, она накинула поводья на симпатичную гнедую голову лошади, затем отстегнула и сняла повод, привязывающий лошадь к стойлу. Она не успела нажать большим пальцем, как лошадь тут же открыла рот, и удила легко встали на место, а ремешки уздечки гладко легли на лоб и вокруг ушей. Какая ты славная, моя дорогая. Ее пальцы летали, застегивая, проверяя. Все на месте.

Совсем близко послышалась энорвийская речь. Приличная толпа, должно быть, собралась возле разрушенной постройки. На какое-то время огонь удержит всеобщее внимание, но на сколько? Быстрее, быстрее, быстрее.

Она рукой пробежала по спине лошади, стряхивая возможные клочки соломы. Не очень тщательно, но на щетку нет времени. Подняв седло, она положила его на спину лошади на расстоянии нескольких дюймов от холки, затем сдвинула назад, на его законное место. Лошадь нетерпеливо переступила ногами, почувствовав незнакомую руку.

— Спокойно, — пробормотала Лизелл, обращаясь и к лошади, и к себе самой, — спокойно.

Ловкость, с которой она прикрепила подпругу, удивила ее. Нет времени возиться со стременами, с ними пока придется подождать. Она нежно развернула лошадь к двери стойла и без особых усилий вывела ее наружу. Дорожная сумка на полу у двери заставила ее вспомнить о неприятной реальности. Большая часть ее денег находилась в сумке, и она вспомнила, что собиралась оставить хорошую плату за украденную лошадь. Она собиралась не украсть — купить, так что урона чужой собственности она не нанесет. Она могла бы оставить наличных столько, что на них можно было бы купить двадцать гнедых кобыл, но Тастриуне не получат ни одного нового рекко. Вся сумма осядет в кармане того конюха, кому посчастливится первому их обнаружить.

Я в ответе за нечистых на руку слуг? — поступил вопрос из той части мозга, которая взяла на себя функцию управления.

Затем встала проблема с дорожной сумкой — объемный, с жесткими боками баул тяжело везти на спине лошади.

Держать в руке возможно. Ей бы нужно от него освободиться. Но как же одежда! Нитка с иголкой и пилочка для ногтей! А белье!

Все можно куда-нибудь переложить.

Она уже опустилась на колени и перерывала содержимое сумки. Паспорт и туго набитый кошелек перекочевали во внутренний карман ее просторного жакета. Пригоршня новых рекко осталась на дне сумки, но уцелевшие карты и документы, полученные от министерства, вместе с маленькой коробкой патронов оказались в одном кармане с «Креннисовым», туда же — складной нож и спички. Ничего не осталось, что бы могло уличить ее. Порывшись еще минуту — две, она бы нащупала миниатюрный набор с нитками и иголками…

Нет времени!

Где выход? Самый дальний от места взрыва. Поднявшись, она затянула подпругу и повела гнедую к центральному входу, отодвинула засов и толкнула дверь. Одна из огромных половинок широко распахнулась, и они с лошадью вышли на улицу. Пахнуло гарью. Балерина зафыркала и замотала головой.

— Тихо, — шепотом попросила Лизелл. — Еще минуткуи нас здесь уже не будет, и никого мудрее…

Но это была не ее минута. Она четко была видна в освещенном проеме двери, и ее тут же увидели. Кто-то поднял крик. Шансов уйти незамеченными не осталось.

Как и подобает молодой девушке, она училась ездить, сидя в седле боком, повинуясь диктату Его чести. И она никогда бы не узнала иного способа езды, если бы простые женщины Юнвинсиана, познавшие матриархат, не сжалились и не научили ее ездить по-мужски. Она высоко поддернула юбку, затем нижнюю юбку, не обращая внимания на неприличную демонстрацию отделанных кружевами муслиновых панталон. Перекинув через руку ворох своих подолов, другой рукой она ухватилась за переднюю луку и, подпрыгнув, уселась в седло, стукнула каблуками по бокам лошади и рванула галопом.

Яростные вопли за ее спиной усилились, до ее слуха донесся гортанный лай собак, но все эти звуки быстро отставали и скоро совсем исчезли, растворились в мерном стуке копыт. Лизелл сбавила ход, и украденная лошадь пошла шагом. Ее сердце тяжело билось — она поняла — от радости. Что бы сейчас сказал Его честь? И, не чувствуя стыда, она рассмеялась.

А что бы сказал Каслер? Неизвестно, откуда взялась эта мысль, но смеяться сразу же расхотелось. Она не знала, почему ей взбрело в голову думать о нем в такой момент, но его лицо просто стояло у нее перед глазами. Оно не выражало никакого осуждения, лишь едва заметный упрек угадывался в его спокойных, ясных глазах.

Странное видение. Как будто грейслендский главнокомандующий, единственный на всей планете, может присвоить себе роль третейского судьи. Просто смешно. Но она не смеялась.

Только тут она почувствовала, что очень устала. Крайнее возбуждение, которое давало ей силы в течение последнего часа, улеглось, и она мечтала только о чистой пуховой постели и сладком сне. Но ни то ни другое она себе позволить в ближайшее время не могла.

Ей нужно немедленно покинуть Эшно — ради Великого Эллипса и ради собственного спасения от возможной погони. Узнать элегантную гнедую мадам Тастриуне не составит труда, да и наездница примечательна по всем статьям, и, наверное, ее уже ищут те, кому следует.

На восток, в Бизак — следующий пункт назначения Великого Эллипса. На восток, вопреки всем стревьо, всем поездам, что застыли на месте, всем лошадям, что не продаются ни за какие деньги, вопреки всем правильным видам транспорта, которые не существуют.

Она всегда четко ощущала пространство, и интуиция подсказывала ей, что порт, в который ее сегодня доставил «Ривенэ», у нее по левую руку. Подняв лицо вверх, она посмотрела на звезды. Там, наверху, справа от нее, где должен быть восток, сияло созвездие, которое в Вонаре называли Принцесса, но во время революции переименовали в Прачку, а совсем недавно вернули первоначальное название.

Повернув свою лошадь по направлению к Принцессе, Лизелл поехала на восток. Время шло, Эшно остался позади. Впереди — пыльное пустынное шоссе, освещенное звездами и луной. До утра погони не стоит бояться. Она чувствовала усталость, но не полное бессилие, и знала, что если надо, она сможет проехать еще несколько часов, с надеждой, что к ее счастью где-нибудь к полуночи ей попадется придорожная гостиница.

Луна медленно плыла по небу, и перед внутренним взором Лизелл проплывала череда лиц. Каслер с его молчаливым упреком. Мадам Тастриуне, у этой не просто упрек на лице, нечто большее. Шетт Уразоул, погибшая при взрыве, — еще один взрыв, но не газового баллона. Гирайз в'Ализанте со своими вопросами. Близнецы Фестинетти, вырвавшиеся вперед и радостно хихикающие. Грандлендлорд Торвид Сторнзоф, чей монокль поблескивает, как лед на солнце. И масса, масса других лиц появлялась и исчезала, но лица Гирайза и Каслера все время кружились рядом, каким-то образом связанные в ее воображение, вопреки своей непохожести. Часто она ловила себя на том, что думает о них обоих одновременно. Интересно, где они сейчас, удалось ли им выбраться из Эшно?

X

— …Вот так вмешательство лантийского сопротивления задержало наше прибытие на несколько часов, — закончил Каслер Сторнзоф свой рассказ. — Неприятности не были уж такими страшными, но я восхищаюсь изобретательностью наших врагов.

Рыцарский характер, не придерешься. Гирайз в'Ализанте кисло улыбнулся. За двадцать четыре часа, проведенные в компании Каслера Сторнзофа, ему так и не удалось обнаружить ни малейшей трещинки на его рыцарском фасаде. Он даже не уловил и намека на осознанное лицемерие, а у него-то на это был очень тонкий нюх. Похоже было, что свою роль героя главнокомандующий играл от чистого сердца. Может быть, он начитался сладеньких статеек о себе во всех этих дурацких газетах?

Жаль, конечно, что лантийская изобретательность, которой так восхищен Сторнзоф, не продлила им антракт на острове на день-другой. Хотя, с другой стороны, помощь грейслендца с этой двухместной дрезиной просто неоценима, можно сказать — Сторнзоф по-настоящему выручил его. В одиночку ни одному из них было бы не справиться с этим техническим монстром, признался себе Гирайз. Даже имея двух водителей, это хитроумное изобретение умудрялось все время ломаться, эдакий локомотив, который упирается, лязгает, скрипит, визжит, выражая таким образом свой протест. Невозможно держать равновесие. Ненадежный руль. Тормоза отсутствуют. И неослабевающее упрямство, как будто это творение рук человеческих из железа, дерева и кожи обладает душой злорадного ишака.

Взять хотя бы настоящий момент. Раздолбанная колея грязной Эшно-Янисской железной дороги, петляющей между бесчисленными каменистыми холмами, резко пошла в гору, и дрезина: с трудом ползла вверх, спотыкаясь на каждом дюйме. Эта допотопная махина, чьи педали крутят два человека, наверное, легче бы ехала по земле. Но она, видно, из благих намерений, была приспособлена к рельсам, и сейчас ее планируемое техническое преимущество выходило боком.

Раскаленный шар полуденного солнца висел у них над головой, жаря и ослепляя. Пот струился и попадал прямо в глаза, Гирайз поднял руку, чтобы вытереть его. Не успел он выпустить из рук обтянутый кожей руль, как большое переднее колесо врезалось в ком грязи, резко крутанулось на своей оси, и дрезина опасно накренилась в сторону. Проклиная все на свете, он схватил руль и рывком поставил колесо на место. Дрезина выровнялась и неуклюже погромыхала дальше под новым углом наклона. Гирайз еще раз потянул руль на себя, стараясь выровнять колесо, но ему никак не удавалось совладать с сильной тряской тяжелого агрегата. Дрезину трясло, подбрасывало, и скрип стоял оглушительный.

Гирайз чувствовал мощную поддержку сидящего на заднем сиденье. Ему одному ни за что было бы не справиться с накренившейся дрезиной. Не будь у него помощника, ему бы пришлось слезть и толкать дрезину, держа за руль, или, вероятнее всего, он бы бросил эту груду хлама валяться на обочине дороги. Но присутствие его грейслендского соперника не позволяло ему сделать ни того ни другого, и ему пришлось признать то, что он и так уже подозревал — усилия Сторнзофа обеспечивают возможность двигаться вперед, и Сторнзоф делает больше, чем обычный напарник.

Он мог бы тешить себя рассуждениями, что заднее сиденье дает значительные технические преимущества, шанс более рационально использовать силы, если бы его личный опыт не говорил об обратном. У сидящего впереди — руль, и, значит, у него главная управляющая роль. Может быть, именно поэтому главнокомандующий Сторнзоф еще в самом начале предложил периодически меняться местами. Сейчас ценность этой идеи стала особенно очевидной, и похвальную находчивость светлого ума грейслендца без зазрения совести можно назвать замечательной. Гирайз уже попробовал сидеть и впереди, и сзади, и точно знал, что обе позиции важны в равной степени. И не надо выдумывать никаких технических преимуществ, которые объясняют превосходство грейслендского атлета, он просто на десять лет моложе и физически сильнее Гирайза.

Сидеть впереди значительно лучше, чем сзади: не маячит перед глазами фигура Сторнзофа.

Гирайз остервенело крутил педали. Дрезина внеслась на самую вершину холма, на секунду замерла и тронулась вниз с душераздирающим скрежетом. Дрезина свободно катилась с горы, набирая скорость, неожиданно раздался резкий лязг: это переднее колесо оказалось между рельсами. Оно вывернулось, и Гирайз приложил всего себя, чтобы выровнять его. «О, да я делаю успехи», — подумал он. К концу этого путешествия он станет заправским водителем. То, как стремительно дрезина набирала скорость, еще сутки назад заставило бы его задохнуться от ужаса, а сейчас просто немного бодрило. Прохладный ветер приятно обдувал вспотевшее лицо. Впервые он почувствовал удовольствие от этого вида спорта. Вот если бы еще дрезина была новенькой, ну и, соответственно, одноместной, а дорога хоть самую малость поровнее…

К концу спуска дрезина летела уже с такой скоростью, что солидных размеров лужу Гирайз заметил только тогда, когда в ней полностью увязли передние колеса. Поток грязи ударил ему в лицо и залепил глаза. Руль выскользнул из рук, переднее колесо развернуло, дрезина накренилась, соскользнула с рельсов и понеслась куда-то по склону, пока, если судить по звуку, не ударилась со всей силы о камень.

Переднее колесо наехало на валун. Дрезина перевернулась, и Гирайз плюхнулся в грязь. Секунду он, отключившись, лежал ничком там, где приземлился. Потом, с трудом выдохнув, он начал соображать. Подняв голову, он обнаружил, что лежит под дрезиной, просто-напросто пригвоздившей его к земле. Тяжелый агрегат, но если кости целы, он смог бы из-под него выбраться…

Не успел он додумать эту мысль, как тяжесть ослабла. Он поднял глаза и увидел, что Каслер Сторнзоф приподнял дрезину и отодвинул ее в сторону.

Кроме заляпанных грязью ботинок и пятен на мундире, никаких следов аварии на главнокомандующем не наблюдалось. Он, наверное, успел спрыгнуть до того, как дрезина перевернулась.

— Спасибо, — ничего больше Гирайз не смог вымолвить, слова застряли в горле.

— Вы целы? — спросил Сторнзоф.

— Думаю, да, — Гирайз осторожно сел. Все тело болело, но, похоже, никаких переломов не было — он отделался синяками.

Это было не совсем так, его гордости был нанесен непоправимый ущерб. Он держал в руках руль, он должен был вовремя увидеть эту грязь, только он виноват в случившемся. Он встретился взглядом с главнокомандующим, ожидая увидеть в его глазах обвинение или недовольство, но они выражали лишь участие и непостижимое спокойствие.

— Если вы в порядке, тогда я осмотрю машину, — сказал, отворачиваясь, Сторнзоф.

Гирайз поднялся на ноги. Он не мог не заметить, что главнокомандующему хватило такта воздержаться от предложения своей помощи, которой он, Гирайз, не просил и которая ему не требовалась. Похоже, ему не свойственна типично грейслендская невоспитанность. Если бы не легкая неестественность речи, он вполне мог бы сойти за вонарца.

Стряхнув с пиджака прилипшую грязь, Гирайз спросил:

— Что, можно продолжать путь?

— Разве что пешком, — ответил Каслер. — Подойдите, посмотрите сами.

Гирайз нехотя приблизился, и поломка тут же бросилась ему в глаза. Ее трудно было не заметить — в результате удара сильно пострадало переднее колесо, часть металлического диска была покорежена, несколько спиц сломано.

Его скверный навык вождения вывел из строя их единственное транспортное средство. Хорошо же он должен выглядеть в глазах грейслендского главнокомандующего.

Сторнзоф, однако, не выказывал раздражения, а заметил только:

— Думаю, что молотком можно было бы легко выправить колесо.

— У вас есть молоток?

— Это не совсем та вещь, которую я привык всегда носить с собой.

— Странно, я тоже…

— Если повезет, на дороге попадется поезд, а у машиниста должны быть инструменты.

— Вряд ли мы можем сидеть и ждать, когда проедет паровоз. Может, попробуем вести дрезину вручную?

— Давайте попробуем, — с этими словами Сторнзоф без видимых усилий поднял завалившуюся на бок дрезину, взял в руки руль и повел ее. Переднее колесо скорбно лязгало. Наконец Сторнзоф остановился и убрал торчащую спицу. Второе большое колесо и маленькое колесо сзади, обеспечивающее равновесие, остались неповрежденными. Два чемодана, закрепленные на багажнике, также не пострадали.

— Требуются усилия, но дрезину можно починить, — заключил Сторнзоф. — Нам не стоит ее бросать.

— Давайте теперь я поведу, — предложил Гирайз. Он готов и толкать искореженную груду металлолома хоть до Авескии и обратно, лишь бы только загладить свою вину.

— Как хотите.

Сторнзоф отступил в сторону, и Гирайз занял его место. Он сразу же признал, что Каслер был прав. Изуродованную дрезину хоть и тяжело вести, но починить можно. Он толкал ее вперед, она со скрипом ехала. Главнокомандующий шел рядом. Дорога тянулась на юго-восток.


Прошло несколько часов, и пейзаж изменился. Местность стала более скалистой, кривой кустарник сменили серо-голубые хвойные деревья, появились первые ползучие растения. Вьющиеся колючки имели дурную репутацию — из-за фантастической скорости, с которой они разрасталась, и убийственной остроты своих многочисленных шипов — и часто фигурировали в энорвийской истории. Существовало народное поверье, что это растение было сотворено легендарным волшебником Экропи по приказу принца, который собирался наказать за неверность свою жену. Заперев ее вместе с любовником в каком-то маленьком каменном домишке, затерянном среди лесистых холмов, принц призвал Экропи, и тот бросил в землю семена ползучего растения. Растение выросло с фантастической скоростью и за одну ночь опутало дом, превратив его обитателей в пленников, которые были обречены находиться друг подле друга в течение всей жизни. Тот дом уже невозможно найти в разросшихся колючках, но местные жители уверяют, что иногда путники, блуждая среди холмов, слышат крики взаимных упреков и обвинений.

Правдоподобность этой легенды вызывает сомнения. Однако нет сомнений, что примерно два столетия назад энорвийский генерал Улюне с помощью этих колючек перекрыл Зиригарское Ущелье и таким образом остановил продвижение бизакской армии. Немалую роль сыграли в этом непреодолимые колючки и их шипы длиной в палец — острые, как кинжал, и при этом выделяющие ядовитый сок.

— Давайте отдохнем немного, — предложил Сторнзоф.

— С удовольствием, — Гирайз не показывал вида, что устал, но руки, спина и плечи порядочно болели. Несмотря на то, что он до смерти замучился толкать искалеченную дрезину по окрестным холмам, он никогда бы не позволил себе молить о передышке.

Они съехали на обочину дороги, и Гирайз с облегчением уселся прямо на траву рядом с дрезиной, Сторнзоф последовал его примеру. Оба достали фляжки с водой, купленные в Эшно, и жадно припали к ним.

Достав из кармана платок, Гирайз вытер грязь и пот с лица и огляделся. Вокруг росли серо-голубые сосны и ели; он заметил, что их стволы были увиты ползучими растениями. Ветки просвистали под их тяжестью, а пространство между деревьями было оплетено паутиной колючих лоз. Легкое колебание земли.

— Поезд, — сообщил Гирайз.

Его спутник кивнул. Они встали. Через несколько минут почтовый экспресс «Район Аруна № 3» показался на повороте дороги. Оба закричали, чтобы привлечь внимание.

Машинист заметил их. Его взгляд остановился на грейслендском главнокомандующем, он обнажил зубы в улыбке и показал фьеннскую непристойную комбинацию из четырех пальцев. Почтовый пронесся мимо, даже не сбавив скорости, и вскоре исчез из виду.

— Это из-за моей формы, — тихо произнес Сторнзоф. — Она мешает здесь, в Аэннорве. Будь я умнее, я бы отошел в сторону, чтобы меня не увидели.

Он был прав. Оказывается, золотоволосый грейслендский полубог тоже совершает ошибки. Гирайз посмотрел на своего компаньона подобревшим взглядом.

— Ну что ж, будем двигаться дальше, — сказал он, хотя предпочел бы еще отдохнуть. Его уставшие мышцы молили о пощаде.

Сторнзоф вздохнул:

— Теперь я поведу.

— Если вы настаиваете, — быстро согласился Гирайз, скрыв свою бурную радость. Парень был не по-грейслендски любезен. — Может, нам оставить эту махину здесь? Ясно, что нам не найти инструментов в ближайшее время, тем более что мы находимся не известно где. Если не можем починить, так лучше от нее избавиться.

— Вы правы. Но мне трудно расстаться с надеждой спасти нашу машину. Я верю, что такая возможность скоро представится. Я думаю, что она уже у нас в руках. — Лицо его спутника, видимо, выражало полное непонимание, и потому Сторнзоф добавил: — У меня есть такое предчувствие.

— Да, понял, предчувствие.

— Думаю, нам еще стоит тратить время и силы на эту дрезину.

— Как считаете нужным, — про себя Гирайз решил, что Сторнзоф в некоторой степени не совсем адекватен.

Через полчаса заросли ползучих колючек стали еще гуще, они задушили деревья в своих объятиях, и сквозь них стало трудно продираться. Дорога вилась между острыми, отвесными скалами, прикрытыми зеленым ковром листьев.

В желудке у Гирайза громко заурчало. Странно, он не так давно и хорошо пообедал. Однако ему показалось, что порыв весеннего ветра принес с собой легкий аромат жареного мяса. Ветер унесся, а с ним исчез и запах. Показалось? Но его желудок так не думал. Они с трудом продвигались вперед, дрезина гремела. Неожиданно Сторнзоф остановился, резко замерев прямо посреди дороги.

Весьма своеобразный человек.

— Давайте лучше уж я поведу дрезину, — предложил Гирайз, Сторнзоф не отвечал.

— Вы плохо себя чувствуете, Сторнзоф?

Ни слова в ответ. Взгляд у главнокомандующего сделался отстраненный, как будто он прислушивался к чему-то далекому. Сдерживая нетерпение, Гирайз ждал, и вскоре его компаньон вышел из транса.

— Здесь что-то есть, — сообщил Сторнзоф.

От него веяло такой уверенностью, что Гирайз непроизвольно оглянулся по сторонам. Он увидел только грязную пустынную дорогу, скалы и неистребимые заросли ползучих колючек. Ничего более.

— Я чувствую влияние, — продолжал Сторнзоф.

— Какое влияние?

— Его часто называют магическим или сверхъестественным. В этом нет сомнения.

— Сверхъестественное? Правда? — Гирайза удивленно поднял брови. — Как интересно.

— А, вы относитесь к этому скептически. Чего и следовало ожидать. Возможно, мне удастся вас убедить.

— Вряд ли в этом есть необходимость. Не утруждайте себя. Будем считать, что вы правы. Я с нетерпением жду доказательств. Мы можем двигаться дальше?

— Пока нет. Дело требует изучения. Возможно, это именно то, что мы ищем. Подозреваю, что так оно и есть.

— Правда? Это еще одно ваше предчувствие?

— Иногда эти предчувствия трудно игнорировать. Не будете так любезны подержать дрезину…

Гирайз взял руль, и Сторнзоф тут же направился к ближайшей скале. Он сделал несколько шагов, остановился и протянул руку вперед, но сразу же отдернул ее.

— Все верно, — сообщил он.

— Что верно? Что вы делаете? — смешно потакать этим эксцентричным грейслендским причудам, но Гирайз не смог удержаться от вопроса. — Что вы ищете?

— Мы находимся очень близко от него, я уверен, — продолжал в том же духе Сторнзоф.

— Близко от чего? Если бы вы сказали, что вы ищете, может быть, я мог бы…

— Пожалуйста, помолчите, — рассеянно попросил Сторнзоф. Гирайз воздержался от резкого ответа. Парень, похоже, явно не в себе.

Сторнзоф, полностью погрузившись в свои видения, бродил вдоль ползучих колючек, останавливался, трогал шипы пальцами, прислушивался к внутренним ощущениям. Гирайз, кипя от раздражения, медленно тащился за ним следом, как вдруг его осенило, что он мог бы разом освободиться и от сломанной дрезины, и от спятившего грейслендца. Он может совершенно спокойно отправиться вперед самостоятельно, это даже к лучшему. Он уже почти принял решение, когда его компаньон замер, явно завершив свои поиски.

— Здесь, — объявил Сторнзоф. Он стоял перед гранитной глыбой, ничем не отличавшейся от прочей россыпи валунов, тянувшейся вдоль железной дороги «Эшно-Янисс».

Гирайз, таща за собой дрезину, подошел поближе, чтобы посмотреть на то, на что показывал Сторнзоф. Он не увидел ничего нового — просто гранитная глыба и колючки с красными капельками, зато вновь почувствовал запах жареного мяса. Интересно, откуда он доносится и почему так резко исчезает?

— Ну? — недоумевал Гирайз.

— Здесь, — повторил Сторнзоф. — Дезинтеграция слоев.

— Дезинтеграция. Хорошо. Послушайте, Сторнзоф, я хорошенько обдумал сложившуюся ситуацию, и мне кажется, что будет лучше, если мы продолжим путь…

— Концентрация энергии совершенно очевидна, — продолжал Сторнзоф, — и источник здесь, возле моей руки.

— О чем вы говорите? Неважно, это не имеет значения. Ну так вот, я думаю, пришло время нам двоим ра…

— Сейчас не время говорить о том, чтобы разделиться. Не сейчас, когда машину можно отремонтировать в течение получаса.

— С чего это вы взяли? Только не говорите, что у вас предчувствие.

— Я говорил уже, что много лет назад меня учили определять концентрацию сил, которые принято называть магическими. Понятно, что вы не придали этому значения, но я не преувеличиваю — я действительно чувствую сверхъестественное искажение реальности — здесь, сейчас. Об этом свидетельствуют природные признаки — можно сказать, что эту иллюзию создал магистр тайных знаний.

Чистейшая абракадабра, но любопытство уже терзало Гирайза, так как слово «иллюзия» находило живейший отклик в сознании вонарцев, особенно из породы бывших Благородных. Фамильные легенды превозносили так называемую доблесть его собственных предков в'Ализанте, и пусть он никогда особенно в них не верил, но все же они намертво засели в его сознании.

— Невероятно, — пробормотал он. — Вы ищете в надежде, что создатель этой предполагаемой иллюзии обладает не только магией, но и молотком?

— В этом нет ничего невероятного. Я прошу еще лишь одну минуту вашего терпения.

— Конечно, — под маской любезности Гирайз скрывал раздражение, скепсис и неожиданное любопытство. Это было абсурдно, но его поймали на крючок.

Сторнзоф вновь вернулся к своим манипуляциям, трогая пальцами устрашающих размеров шипы и попусту транжиря время с выражением напряженного усердия на лице.

Смешно. Гирайз чуть заметно улыбнулся, развеселившись от собственного ребячества. Какое-то время он действительно ожидал увидеть нечто экстраординарное, нечто — за неимением лучшего слова — магическое. Смешно, и это в его-то годы!

— Все, нашел. Здесь, — правая рука Каслера Сторнзофа, вначале кисть, а затем до самого локтя, исчезла в колючей массе.

Главнокомандующий явно спятил. Эти колючки проткнут ему руку до кости!

Но рука осталась целой и невредимой: ни царапины, ни следов крови. Гирайз остолбенел.

— Идемте, здесь проход, — распорядился Сторнзоф. Его компаньон не ответил, и он добавил без тени снисходительности. — Преграда — всего лишь видимость.

Колючки, гранитная стена — видимость? Это что-то из разряда старых вонарских небылиц, и он не должен терять рассудок. Гирайз покатил дрезину вперед, и вскоре она уперлась в увитую колючками скалу.

— Видимость? — мрачно спросил он.

— Вы столкнулись лишь с тем, что ожидал ваш мозг. В действительности же проход открыт. Я сейчас покажу вам, — с этими словами Сторнзоф взял у него руль и сам повёл дрезину с такой уверенностью, что первое колесо вошло в камень, как раскаленный нож в масло, за ним последовал руль, руки, которые этот руль держали, и высокая фигура главнокомандующего в сером мундире. Гирайз с шумом вдохнул, когда Сторнзоф исчез вместе со вторым колесом, задним сиденьем, багажником и чемоданами. Перед глазами осталась только скала, заросшая колючками, на вид твердая и далеко не иллюзорная.

— Сторнзоф, где вы там? — спросил Гирайз. — Вы меня слышите?

— Очень хорошо слышу, — голос грейслендца доносился совсем отчетливо. — И вижу. Иллюзия односторонне направленная, поэтому я вас очень хорошо вижу.

— Что еще там видно?

— Идите и посмотрите сами. Идите прямо вперед. У вас на пути нет преград. Вы должны верить в это.

Гирайз колебался лишь какую-то секунду, затем сделал решительный шаг вперед, вытянув руки. Он знал, что сейчас он похож на бесстрашного лунатика, но не мог шагнуть прямо в колючки. Они не реальные, убеждал он себя. Если неподдельно материальный грейслендский полубог смог пройти через них, значит, и бывший Благородный вонарец способен сделать то же самое. Его руки по плечи погрузились в колючие заросли. На секунду ему показалось, что он чувствует сопротивление, чувствует, как вонзаются колючки, но он не позволил телу инстинктивно сжаться, а напротив, шагнул еще глубже. Казалось, будто он прошел сквозь полосу тумана или тени, затем реальность появилась вновь, и он оказался лицом к лицу с Каслером Сторнзофом. Отвесные скалы плотно зажали их с обеих сторон. Иллюзорный гранит и колючки скрывали узкий проход, который через несколько ярдов выходил на голый пологий склон.

На стыке прохода и склона стояла пара абсолютно идентичных запряженных лошадьми крытых повозок. Их пышный орнамент свидетельствовал о том, что они являются собственностью цыган. Их владельцы сидели вокруг небольшого костра, на котором жарилось мясо. Гирайз мгновенно сосчитал людей — около двух дюжин — трудно быть точным, если учесть, что ватага смуглых, нечесаных детей непрерывно носится вокруг костра. Среди них было примерно с полдюжины женщин, от совсем молодых девушек до старых ведьм. Из них две кормили грудью младенцев, другие были явно беременны. Мужчины также были разного возраста, но все очень похожие — с раскосыми глазами, пухлыми губами, очень подвижные и яростно жестикулирующие. Заметив приближающихся незваных гостей, четверо мужчин встали, направили на них ружья и прицелились.

«Эллипсоиды» мгновенно остановились.

— Не стреляйте, мы не враги вам, — обратился к ним по-вонарски Гирайз. Цыгане — граждане мира — понимали общепризнанный международный язык.

— Грейслендцы всем враги, — ответил цыган средних лет, широкоплечий, по всей видимости, главный. — Это у вас такой национальный талант.

— Я — вонарец, и у нас нет врагов.

— Тогда ты нашел дурную компанию, — цыган удостоил главнокомандующего враждебным взглядом. — Эти грейслендские убийцы охотятся за нами по всему Ниронсу и Нидруну, это у них спорт такой. Они режут нас как свиней в Средних Графствах.

— Только не этот. Он участник Великого Эллипса.

— Значит, сегодня его гонкам конец.

— Не надо этого делать, для вашего же блага. — И с участием на лице Гирайз продолжил: — Если главнокомандующий выйдет из соревнования, его соотечественники тут же покажут, как разочарованы этим, и страдания, которые уже пали на ваши головы, будут несравнимы с теми, которые последуют. Вас не спасет даже то, что вы и меня убьете как нежелательного свидетеля. Я — в'Ализанте, довольно заметная персона, — спокойно закончил свою речь Гирайз.

Цыгане в замешательстве переглянулись.

— Как вы сюда попали? — сердито спросил главный.

— Просто, — пояснил Сторнзоф. — Иллюзия, скрывающая ваш лагерь, сделана правильно, но слишком просто, ее легко распознать, особенно тренированному человеку. Это вы творите иллюзию? — Ответа не последовало, и он продолжил: — Вы вряд ли можете полагаться на такую слабую защиту.

Замешательство цыган усилилось.

— Что вам здесь нужно? — злобно сверкали черные глаза цыганского вожака.

— Помощь, — непринужденно ответил Гирайз, как будто он не видел ружей, нацеленных ему прямо в сердце. — У нас сломалась дрезина, нам нужен молоток, чтобы выправить колесо, я вам за это заплачу десять новых рекко.

Цыган оживился. По крайней мере, начал нехотя торговаться:

— Пятнадцать.

— Идет.

— Деньги вперед.

Гирайз заплатил.

Цыган сделал знак своим ребятам, и оружие исчезло таким же волшебным образом, как и появилось.

— Подождите. — Цыган взял руль дрезины из рук Сторнзофа. — Здесь ждите. Если хотите мяса, платите еще двенадцать новых рекко.

Гирайз чуть было не поддался соблазну, но Сторнзоф ответил без колебаний, учтиво, будто только что получил любезное приглашение:

— Спасибо, я не ем мяса.

Полчаса они ждали, где им было велено, присев на землю возле узкого прохода, прислушиваясь к стуку молотка по железу и тихому цыганскому бормотанью. Наконец одна из женщин подвела к ним отремонтированную дрезину. Они встали, какое-то время стояли не двигаясь, затем Сторнзоф шагнул вперед, чтобы взять руль дрезины.

Жестом она его остановила. Крылья носа у нее затрепетали при виде приближающегося к ней грейслендского военного мундира, но глаза широко раскрылись, когда она взглянула ему в лицо.

— Машину смазали, — сообщила женщина, — за это еще одно новое рекко.

Сторнзоф отдал деньги и забрал дрезину. Цыганка удалилась, бросив на него через плечо долгий взгляд.

А его существования никто и не заметил, подумал Гирайз с веселой досадой.

Они сели в дрезину, Сторнзоф — за руль, и вместе нажали на педали, направляя свой транспорт в узкий проход. Туман окутал Гирайза на несколько секунд, и вновь они оказались на Эшно-Янисс, оставив за плечами гранитную скалу, задрапированную ползучими колючками. Они еще сильнее налегли на педали, и дрезина начала набирать скорость.

Прохладный ветер приятно освежал, и они полным ходом двигались на северо-восток, к Яниссу, и не существовало на данный момент иного транспортного средства, которое могло нести их вперед с такой скоростью, как отремонтированная дрезина. Грейслендский главнокомандующий, Гирайз вынужден был это признать, оправдал все мыслимые и немыслимые ожидания. Даже эти его явно фантастические претензии определять магическую «концентрацию сил», «искажение реальности» на поверку оказались истинной правдой.

— Сторнзоф, — позвал он.

— Что? — откликнулся главнокомандующий, не отрывая глаз от дороги.

— Я признаю ошибку.

— Ошибку?

— Я не верил вашим обещаниям.

— Вы считаете, что произошло что-то необычное?

— Даже не знаю. Знаю только, что я ошибался, а вы были правы, — с усилием выдавил из себя Гирайз. — Я больше не буду сомневаться в правдивости ваших слов.

— Не давайте поспешных обещаний, — посоветовал Сторнзоф с едва уловимой сухостью в голосе. — В любом случае вы ничем мне не обязаны, поскольку уже дважды спасали мою жизнь за последние двое суток.

Это почти правда, подумал Гирайз, и от этой мысли ему стало легче.

Дорога мягко шла под уклон. Крутить педали было легко, и смазанная дрезина неслась стремительно, как беговая лошадь. Настроение у Гирайза поднялось, и он заметил:

— С такой скоростью мы доберемся до Янисса завтра к полудню.

— Может, и раньше, — ответил Сторнзоф.

— Хотите сказать, если и ночью ехать?

— С коротким отдыхом, когда потребуется. Отоспимся потом, когда поплывем по Аруну.

— Отлично. Тогда мы будем в Яниссе на рассвете, — если сил хватит, подумал Гирайз, но оставил сомнения при себе, он и так уже достаточно хлебнул унижений за сегодняшний день. — Я сомневаюсь, что остальные участники последовали нашему примеру. Честно говоря, я думаю, что забастовка выведет из строя несколько участников гонок.

— Возможно, но многие приложат все усилия, чтобы продолжить гонку. Меск Заван, например, может рассчитывать на поддержку своих соотечественников.

— Да, и Поб Джил Лиджилл с его бездонными карманами может купить выход из любой затруднительной ситуации. И Бав Чарный готов пробить любую стену.

— А мисс Дивер? — спросил Сторнзоф. — Она изобретательна, но возможно, на этот раз ей придется признать поражение…

— Никогда, — с абсолютной уверенностью ответил Гирайз. — Она не отступится, пока способна дышать.

Сторнзоф бросил на него недвусмысленный взгляд через плечо.

— Понимаю, — произнес он.


Она украла чудную лошадь, отметила про себя Лизелл. Купила.

Балерина оказалась резвой и покладистой. Она несла на себе своего похитителя — нового хозяина — с легкостью скользя сквозь черноту ночи. Она бежала до тех пор, пока, наконец, восток не вспыхнул розовым, окрасив белые стены придорожной гостиницы, и Лизелл решила, что опасности нет, и можно позволить себе несколько часов сна. Город Эшно остался далеко позади, и даже если удастся выяснить ее маршрут, никому и в голову не придет преследовать ее ни ради украденной лошади, ни ради поруганной чести ее бывшего хозяина. По крайней мере, так она думала.

Передав Балерину на попечение заспанного конюха, Лизелл открыла дверь гостиницы и предстала перед портье, у которого от удивления вытянулось лицо. Вряд ли его за это можно было обвинять. Молодая иностранка путешествует одна, ночью и без багажа! Конечно, тут есть чему удивляться. Его удивление сменилось любопытством, когда она попросила на вонарском разбудить ее, постучав в дверь, через шесть часов. Она видела как портье распирает от вопросов, но он сдержался. А когда она продемонстрировала тугую пачку новых вонарских рекко, к портье вернулся здравый смысл и на лице появилось уважение, которое полагалось выказывать каждому солидному гостю. Лизелл без возражений заплатила вперед, и он протянул ей ключ.

Она преодолела два лестничных пролета, вспоминая с сожалением чудо-лифт в отеле «Слава короля» в Тольце. Добравшись до своего номера, она вошла и закрыла за собой дверь на ключ. На первый взгляд это был скромный, старомодный, но вполне приличный номер. Ее интересовала только кровать. Она устала, очень устала. Ей удавалось не поддаваться или сопротивляться усталости в течение нескольких часов, но теперь она навалилась на Лизелл всей своей тяжестью. Она чувствовала, что в вертикальном положении не может оставаться больше ни минуты.

Южный весенний ветер нес духоту и зной. Она скинула одежду и оставила ее лежать на полу. Почему бы и нет? Она вся пропотела и испачкалась за те часы, что провела в седле. Она и сама была грязная, но просить, чтобы ей приготовили ванну, не было сил. Теперь у нее нет чистой одежды, смены чистого нижнего белья, нет элементарных средств личной гигиены, чтобы привести себя в порядок, но самое главное — нет сил. Ей не хочется стирать одежду, мыться. Она хочет только одного — спать.

Простыни были чистые, а она грязная, но ей было наплевать. Лизелл рухнула в кровать, и не успела голова коснуться подушки, как она мгновенно отключилась. Ей снились сны — пламя, дым, крики. Но это было не самое страшное. Ужаснее были видения, когда она оказалась в маленькой спальне, чистой и скромной, в спальне своего детства в доме отца. Она рассматривает себя в небольшое зеркало, которое висит над раковиной, и лицо, которое она там видит, — удивленное лицо ребенка. Постепенно оно начинает меняться, из детского оно превращается в лицо юной девушки, затем медленно стареет, и наконец из зеркала на нее смотрит старуха. И пока происходят эти страшные перемены, спальня, в которой она находится, остается неизменной…

Стук в дверь рассеял сны. Лизелл открыла глаза. Она все еще чувствовала усталость, но уже не так сильно. Ее глаза блуждали по скромно обставленной незнакомой комнате. Наконец она вспомнила, где находится. Ей не хотелось вставать, но гонки продолжались. Зевнув, она поднялась и огляделась в полном недоумении. Ее одежда, явно непригодная для дальнейшей носки валялась разбросанной по всей комнате. Ах да, это же она сама ее разбросала.

Она провела языком по зубам: казалось, они были смазаны прогорклым салом. Спотыкаясь, она добрела до раковины, прополоскала рот, после чего извлекла максимум пользы из сочетания воды, мыла и полотенца, и только после этого занялась своей грязной одеждой. Ни расчески, ни щетки для волос. Несколькими оставшимися шпильками она заново, как можно аккуратнее, собрала буйную копну золотисто-рыжих кудрей и поспешила вниз, где позавтракала (или пообедала) жаренным на вертеле барашком и чечевицей, стараясь не замечать пристальных взглядов присутствующих, часть которых была, мягко говоря, не совсем дружелюбна.

Совсем плохо.

Она оторвала взгляд от своей тарелки, чтобы встретиться с парой сверлящих, подозрительных взглядов, устремленных на нее со смуглых лиц, и почувствовала, как под давлением молчаливого осуждения ее лицо заливает краска. Ей так часто приходилось встречаться с подобными взглядами, что пора было бы уже привыкнуть, но у нее никак не получалось оставаться к этому равнодушной.

Она поймала еще один взгляд. Ее молчаливый критик выделялся одеянием шафранового цвета и черными перчаткам. Ортодоксальный якторец, они исповедуют мировоззрение Преподобного Яктора, в их представлении вселенная — неизменная, хорошо спланированная структура. В этой структуре нет места бесцельно странствующим особам женского пола, несущим смуту и дезорганизацию по всему миру. Злоба, светившаяся в глазах якторца, подтверждала ее моральное падение. Ей захотелось выкинуть что-нибудь этакое, но она сдержалась. Это только цветочки, ягодки — впереди. Когда она углубится дальше на восток, в земли, где живет паства якторцев, такие взгляды ждут ее на каждом шагу, поэтому ей лучше поскорей научиться не обращать на них внимания.

Она опустила глаза, быстро поела, даже не почувствовав вкуса еды, расплатилась, вышла в фойе и попросила дежурившего портье подготовить ее лошадь. Через некоторое время конюх вывел Балерину. Лизелл наградила конюха чаевыми, уселась на украденную лошадь без посторонней помощи и направилась на восток.

Несколько часов она ехала, страдая от палящих лучей энорвийского солнца. Оно уже клонилось к западу, когда она подъехала к деревне. Ее когда-то беленные известью, а теперь облупившиеся и поблекшие домишки были разбросаны по каменистым склонам холмов. Она ненадолго остановилась у общественного колодца в центре площади, белесой от покрывавшей ее пыли. Лизелл спрыгнула на землю. Пока лошадь пила, она изучала местность. Вначале ей показалось, что деревня вымерла, но вскоре она различила слабое движение под пурпурно-узорчатым навесом, натянутом в конце площади, там местные торговцы приходили в себя от полуденного обморока. Привязав Балерину к забору неподалеку от колодца, она быстрым шагом направилась к пробудившемуся ото сна магазинчику, как и во всех маленьких населенных пунктах, предназначенному удовлетворять самые скромные человеческие нужды и запросы, и вошла внутрь.

Владелец лавки щеголял черными перчатками. На его жене были черные перчатки без больших пальцев и черный же головной убор. Сомневаться не приходилось, перед ней были ортодоксальные якторцы. Неприкрытая враждебность, застывшая на загоревших лицах супругов, моментально заставила ее остановиться.

Она быстро овладела собой. Пройдя вперед с уверенностью, как будто все здесь ей безумно рады, она спросила на вонарском:

— Вы торгуете женской одеждой? Бельем?

Хозяин грубо ответил что-то по-энорвийски.

— Одежда, — Лизелл пальцем показала на свою юбку.

Хозяйка затараторила, но Лизелл не поняла ни слова.

Несколько рулонов ткани лежало на столе, стоящем в центре магазина. Когда Лизелл подошла, чтобы рассмотреть их поближе, вопли хозяев усилились. Мужчина поднял руку, его вытянутый палец недвусмысленно указывал на дверь. Лизелл показала пригоршню новых рекко, и раздражение резко упало.

К ткани нужно было приложить ножницы, нитку и иголку местных мастериц. Однако готовой одежды не было, если не считать шарфов с геометрическим рисунком, таких больших, что их можно было сворачивать вдвое, как шаль, да еще клеенчатого желтовато-серого плаща с капюшоном, не то женского, не то мужского, непонятно. Она выбрала симпатичный шарф, страшноватого вида пончо, а также нитки, иголки, мыло, пилочку для ногтей, зубную щетку, расческу, носовые платки, корзину с яблоками, изюмом, крекерами, флягу и саквояж, чтобы сложить в него все свое добро. Захватила еще пару ремней с застежками, чтобы прикрепить саквояж к седлу Балерины. Но, увы — ни одежды, ни чистого белья. Сегодня ей не повезло.

Завершив покупки, она вернулась к прилавку, за которым стоял хозяин, сунувший ей прямо в лицо три поднятых вверх пальца. В первую секунду ей показалось, что это одна из вариаций фьеннской композиции из четырех пальцев, но тут же до нее дошло, что это стоимость выбранного ею товара — триста новых рекко. Конечно же, вопиюще огромная сумма. Она подумала, что они ждут, что она начнет торговаться, но у нее не было на это ни времени, ни желания, да и энорвийского она не знала. Сдержав накатившую ярость, она выложила деньги на прилавок, сгребла покупки в саквояж и развернулась к выходу. Визгливая словесная канонада заставила ее остановиться. Она повернулась лицом к кричавшей женщине, та вопила, одной рукой указывая на ее саквояж, а другую, со сложенными четырьмя пальцами, потрясая, воздела к небу. На этот раз взаимосвязь между финансовым расчетом и взрывом возмущения была не ясна. Лизелл поджала губы и направилась к двери. Гейзером брызнули за ее спиной непонятные оскорбления. Целый залп крошечных ракет ударил ей в спину, боли не было, но от удивления она застыла на месте. Маленькие снаряды со стуком рассыпались по дощатому полу вокруг нее, и она догадалась, что это хозяин или его благоверная швырнули ей в спину пригоршню сухой белой фасоли.

Дикари. Крутнувшись на каблуках, она показала своим обидчикам четыре пальца и опрометью кинулась из магазина, не закрыв дверь на радость местным мухам.

Идиоты. Напыщенные фанатики. И сколько их еще будет у нее на пути, пока она не доберется до границы? Ну а когда там, далеко на востоке, она ее пересечет, то попадет в самое пекло, где этих фанатиков — тьма-тьмущая.

Она вдруг даже обрадовалась, что не говорит на энорвийском, иначе ей бы захотелось остаться и вступить с ними в спор.

Перейдя площадь, она достала флягу, наполнила ее водой из колодца и повесила на плечо. Пристегнула саквояж, затем отвязала поводья, запрыгнула в седло и продолжила свой путь на восток. Когда она проезжала мимо свежей мусорной кучи, оплетенной ползучими колючками, — своеобразной гермы, обозначающей, что некое подобие главной улицы здесь заканчивается, — откуда-то выскочила ватага сорванцов, подозрительно прищурила на нее глаза и с гиканьем начала швыряться комьями земли. Часть из них попала Лизелл по ногам. Лошадь испугалась и зафыркала. В нос ударила отвратительная вонь, от жужжащего тумана вокруг потемнело. Лизелл почувствовала, как ее обожгли бесчисленные огненные жала. Лицо и шею кололо и жгло. Она закричала и начала лупить по кипящему вокруг нее воздуху руками. Сквозь туман она услышала, как паршивцы радостно завизжали. Хрупкий шар грязи попал ей в волосы, жужжание усилилось, и маленькие жала вонзились ей в уши и в чувствительную область вокруг губ. Она закрыла глаза руками, но ослепление не помешало ей осознать, что это глиняные гнезда. По-видимому, деревенские дети накопили целую кучу хрупких шаров, домиков для бесчисленных крылато-жалящих насекомых, и сейчас без приглашения вторгшаяся одинокая женщина, эксцентричная иностранка, послужила соблазном расстрелять весь собранный арсенал. Балерина бросилась вперед, и Лизелл едва удержалась в седле. Спектакль изрядно веселил публику. Подростки смеялись и улюлюкали, кто-то запустил комом в лошадь, затем кто-то бросил камень.

Маленькие чудовища. Их ортодоксальные родители могут гордиться. Она сдержала порыв вернуться и обругать их: это только распалит их еще больше. Резко ударив каблуками бока своей гнедой кобылы, она галопом помчалась на юг. Насмешки пополам с грязью летели ей вслед.

Отъехав от деревни на безопасное расстояние, она пустила лошадь шагом. Сердце колотилось, и она с трудом переводила дух. Глаза слезились. От обиды? Нет. Она потрогала лицо рукой; кожу жгло, как будто она обгорела на солнце. И вся рука была усыпана крошечными красными следами укусов.

Яд этих насекомых не был таким сильным, чтобы вызвать серьезную болезнь. Если только в исключительных случаях. Сыпь на лице и руках должна исчезнуть в течение нескольких часов. Будем надеяться.

Южное солнце не знает пощады. От него кожу жгло еще сильнее, было больно. Она тщательно умылась водой из фляги. Немного полегчало. Она достала купленный шарф и обмотала им голову в энорвийском стиле. От этого тоже полегчало, но не особенно. Было ужасно плохо. Но больше уже ничего нельзя было сделать, чтобы улучшить положение.

Лизелл нахмурилась и продолжала двигаться на восток. Она ехала обычным шагом, но ее воображение мчалось галопом по дорогам Великого Эллипса, обгоняя и оставляя с носом всех ее соперников. Близнецов Фестинетти. Грейслендцев. Любого, кто мог бы вырваться вперед, пока она застряла в Эшно.

Интересно, хмуро подумала она, кому-нибудь еще выпала такая же незавидная доля, как и ей?


— Свет раздражает меня. Поменяй угол наклона, — приказал Торвид Сторнзоф. Развалившись на мягких подушках, он сердито добавил: — Хорошей прислуге не требуется напоминаний. Ваши господа плохо вас учат. Ну что с них взять, они же зулийцы.

Человек, с которым он разговаривал, не испытывал ни вины, ни возмущения, он вообще не разговаривал, спрятавшись под большой коричневато-желтой накидкой с капюшоном. Не было даже понятно, мужчина это или женщина. «Капюшон», скрючившись, дергал струны, которые меняли угол наклона деревянных жалюзи, пропускавших солнечный свет в арендованное часмистрио. На мгновение показалась рука в перчатке.

Освещение изменилось в лучшую сторону. Нервирующая жара и яркий свет отступили, и прохладная тень ласково опустилась на лоб грандлендлорда. По крайней мере, эти идиоты хоть что-то умеют делать, когда их соответствующим образом встряхнешь.

Он мельком заметил поросшую щетиной желтоватую физиономию, которая тут же исчезла в тени капюшона. Хорошо, что исчезла. У него не было желания беспокоить себя созерцанием отвратительного уродства. Есть куда более приятные зрелища для глаз.

Торвид принялся рассматривать сквозь деревянные жалюзи гряду отвесных скал, окаймляющих узкое ущелье и поднимающихся над бурной рекой и ее притоками. Типичный пейзаж полуцивилизованного Зуликистана, очень волнующий, очень живописный, и он с радостью мог бы оценить очарование этих мест, находясь от них на безопасном расстоянии.

Часмистрио из стекла и стали, крышей в виде пагоды, висел в воздухе, поддерживаемый, словно драгоценный камень, огромным надземным тросом, перекинутым под облаками, на высоте тысячи футов над Узикской расселиной. Он соединят когда-то огромный торговый центр Фижи с лентами деревень беспорядочно разбросанными по вершинам скал на противоположной стороне реки Узик.

Возбуждающее зрелище. Прискорбная навозная куча посреди болота. Грандлендлорд скривил презрительно губы при одном воспоминании об этом. Никакого комфорта, никаких прелестей жизни, никаких развлечений. Ужасная, зловонная язва на благородном лице мира, доказательство неполноценности его жителей. Если бы история, которую он рассказал своему племяннику — сверкающей звезде Ледяного Мыса, — была правдой, если бы он поехал прямо в цивилизованный, блистательный Юмо Таун, тогда жизнь его была бы похожа на рай. Но долг зовет, у него есть обязательства перед императором, поэтому-то он и вынужден был удалиться в это забытое богом место.

По крайней мере, он избежал пыльного и грязного Аэннорве и допотопного Бизака. Это первое утешение. И его временное пребывание в этом захолустном, кишащем бандитами Зуликистане, по-видимому, должно быть кратким. Это второе утешение.

Торвид выдохнул облако сигаретного дыма и почувствовал, что его внимание уплывает в сторону. Никакого укрытия, никакого чистого горного воздуха не найти за стеклянными стенами часмистрио, и человек в капюшоне знает это и, очевидно, желает списать свое уродство на счет отравленной атмосферы. Неудачное творение природы. Глубокая морщина залегла между бровей грандлендлорда.

— Ты здесь? — спросил он строго. «Капюшон» резко поставил перед ним инкрустированный столик. — Мой бокал. — Он готов был наградить подзатыльником за малейшее неповиновение, но «капюшон» тут же наклонился, чтобы наполнить пустой бокал вонарским шампанским, не дав тем самым возможности для дисциплинарного взыскания. Молчаливое волосатое лицо на секунду оказалось на одном уровне с лицом Торвида. Он уловил дикий блеск красных глаз под тенью капюшона, и желание хоть как-то связываться с этим исчезло как по волшебству.

Какое-то время молчание нарушалось лишь порывами горного ветра и скрежетом металла о металл. Часмистрио плыл, раскачиваясь в воздухе, по велению невидимых рук.

Торвид Сторнзоф потягивал шампанское, внимательно рассматривая пейзаж и курил. В этот момент часмистрио достиг области низких облаков, и призрачно-серый туман поглотил мир внизу. Серый дым наполнил и окрасил серой мглой интерьеры движущегося часмистрио. Практически ничего нельзя было различить. Из-под капюшона слуги раздавались низкие, хриплые, звуки. Урггурргургагрурргх… Вероятно, у него возник какой-то дыхательный спазм, но Торвид Сторнзоф не относил повышенную чувствительность к числу своих недостатков. Не спеша выдохнув серый туман, он строго приказал:

— Замолчи.

— Ууургжгургургургг…ииЮГГК, ииЮГГК, ииЮГГК…

Нелепая икота только усилила клокотание. Темно-красная слизь закапала из расплющенных ноздрей. Мерзость, недостойная внимания, обычно Торвид игнорировал такие недоразумения. Но тесное пространство часмистрио мешало проявить снисходительность, и он счел нужным прекратить это несносное безобразие.

— Замолчи, — повторил он сурово.

— Ууурггггургургур… ииЮГГК, ииЯРРГХККК…

Так как это было уже умышленное неповиновение, то оно гарантировало обязательное телесное наказание. Поднявшись с тахты, Торвид сделал шаг вперед, поднял руку и ударил по щетинистому лицу под капюшоном. Голова создания откинулась в сторону, затем оно рванулось вперед, глаза сверкали красным огнем, желтые клыки едва не впились в горло Торвида. Он отшатнулся назад, достал из нагрудного кармана пистолет и выстрелил не раздумывая. Хлопок — и третий красный глаз появился в середине лба нападавшего.

Щекотливое положение. Но он действовал в целях самозащиты, хотя его прием на противоположной стороне Узикской расселины становится проблематичным. Торвид нахмурился и налил себе еще бокал шампанского.

Поднявшееся зловоние заполнило стеклянное купе. Мертвое тело испускало целый букет мерзких запахов. Торвид отставил бокал в сторону.

Часмистрио медленно двигалось вперед. Постепенно туман рассеялся, и каменные утесы проступили сквозь серую пелену. Глухой удар, скрип и еще один заключительный удар свидетельствовали о завершении путешествия. Не привыкший к самообслуживанию Торвид заставил себя самостоятельно отодвинуть щеколду и распахнуть стальную дверь. Он вышел из своей кабины прямо навстречу четверке в капюшонах, стоявшей у лебедки. Ими руководил надсмотрщик с ледяными глазами облаченный в костюм зульского крестьянина: блуза с длинными рукавами, свободный жилет и короткий домотканый килт.

Не замечая прислуги, он обратился прямо к надсмотрщику:

— Монгрел ждет меня?

— Он под сосной, увидите, она молнией расколота. Это — не доходя до деревни Фадогальбро, — ответил надсмотрщик на сносном грейслендском.

— Проводишь меня, — деньги перешли из одних рук в другие.

Из открытого часмистрио долетал неприятный запах. Охристые балахоны зафыркали, заскулили и, щелкая зубами, неловко завозились под своими капюшонами. Заметив это, надсмотрщик нахмурился.

— Произошло маленькое недоразумение, — Торвид достал из портмоне несколько банкнот, — это за убытки.

Надсмотрщик взял деньги,