КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615215 томов
Объем библиотеки - 955 Гб.
Всего авторов - 243139
Пользователей - 112844

Впечатления

kiyanyn про Meyr: Как я был ополченцем (Биографии и Мемуары)

"Старинные русские места. Калуга. ... Именно на этой земле ... нам предстояло тренироваться перед отправкой в Новороссию."

Как интересно. Значит, 8 лет "ихтамнет" и "купили в военторге" были ложью, и все-таки украинцы были правы?..

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Форс: Т-Модус (Космическая фантастика)

Убогое и глупое произведение. Где вы видели общество с двумя видами работ - ловлей и чисткой рыбы? Всё остальное кто делает? Автор утверждает, что вся семья за год получает 600 и в тоже два пацана за месц покупают, то ли одну на двоих, то ли каждому игровую приставку, в виде камня, рядом с которой ГГ по многу суток не выходит из игры, выходит из неё не сушоной воблой, а накаченным аполлоном. Ну не бред ли? Не знаю, что употребляет автор, но я

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Первухин: Чужеземец (СИ) (Фэнтези: прочее)

Книга из серии "тупой и ещё тупей", меня хватило на 15 минут чтения. Автор любитель описывать тупость и глупые гадания действующих лиц, нудно и по долгу. Всё это я уже читал много раз у разных авторов. Практика чтения произведений подобных авторов показывает, что 3/4 книги будет состоять из подобных тупых озвученных мыслей и полного набора "детских неожиданностей", списанных друг у друга словно под копирку.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Поселягин: Погранец (Альтернативная история)

Мне творчество Владимира Поселягина нравится. Сюжеты бойкие. Описание по ходу сюжета не затянутые и дают место для воображения. Масштабы карманов жабы ГГ не реально большие и могут превратить в интерес в статистику, но тут автор умудряется не затягивать с накоплением и быстро их освобождает, обнуляя ГГ. Умеет поддерживать интерес к ГГ в течении всей книги, что является редкостью у писателей. Часто у многих авторов хорошая книга

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Мамбурин: Выход воспрещен (Героическая фантастика)

Прочитал 1/3 и бросил. История не интересно описывается, сплошной психоанализ поведения людей поставленных автором в группу мутантов. Его психоанализ прослушал уже больше 5 раз и мне тупо надоело слушать зацикленную на одну мысль пластинку. Мне мозги своей мыслью долбить не надо. Не тупой, я и с первого раза её понял. Всё хорошо в меру и плохо если нет такого чувства, тем более, что автор не ведёт спор с читателем в одно рыло, защищая

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Телышев Михаил Валерьевич про Комарьков: Дело одной секунды (Космическая фантастика)

нетривиально. остроумно. хорошо читается.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Волчонок на псарне (СИ) [Анна Чарова] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Чарова Анна Волчонок на псарне

Глава 1. Талиша. Обет безбрачия


— Уйди, — я схватила прут, загораживающий дорогу, и попыталась вырвать его из рук ухмыляющегося Прыща, — Пропусти, мне надо!

И чего этот гад прицепился именно ко мне? Сил нет, как надоел! Обзывается при всех, и не побьешь его, он сильнее и всегда побеждает.

Прыщ, как обычно, решил меня позлить, гоготнул и отпрыгнул, дергая палку на себя — я ее не выпустила, и меня развернуло спиной к загону, где нервно похрюкивали дипроды.

— Ты где должна быть, Пустоглазая? — он мотал палку из стороны в сторону, и меня трепало туда-сюда.

Если сдамся, то он этим прутом отлупит меня и погонит к бабам-зудай ягоды собирать, потому я вцепилась, как клещ. Не выпущу, не сдамся! Упираться в землю, тянуть на себя. Наплевать, что Прыщ старше и что руки болят, пусть не сейчас, но все равно когда-нибудь будет, как я хочу!

— Нам нужно, — проговорил растерянный Мыш, наблюдавший за поединком со стороны. — Дипрод Талиши… заболел.

Он никогда не помогал мне, когда мы дрались с Прыщом, потому что был мелким, пухлым, слабым, хотя он тоже старше меня. Дипроды за моей спиной разволновались, теперь они не хрюкали, а трубили, как когда нападают на войне — Эу-эу.

— Тебе, — Прыщ дернул прут, — Надо, — еще раз дернул. — Собирать ягоды! С другими бабами-зудай.

— Сам и иди! Чего ты ко мне пристал? Влюбился?

О, как его скривило! Прыщ от негодования ослабил хватку, я вырвала прут и шлепнулась на мягкое место. Прыщ захохотал. Весело ему не было, он выдавливал смех, чтоб меня позлить.

— В тебя что ли, Пустоглазая? Во насмешила! — он сделал строгое лицо, посмотрел с интересом. — Хоть ты и страшная, когда вырасту, выберу тебя на свадебный день, победю и… — он дернул бедрами туда-сюда, поддел дорожную пыль пальцами ноги и швырнул мне в лицо.

Я залилась краской, вскочила и рванула за ним по вытоптанной поляне к лесу.

— Красный рак! Красный рак! — улепетывая, радостно вопил он.

Глаза застилала багровая муть. Догнать. Сбить с ног. С хрустом вогнать кулак ему в нос, как учил мастер Тайге, а потом с упоением лупить эту отвратительную рожу. Вот тогда ты у меня посмеешься!

— Талиша, хватит! — прокричал Мыш. — Он тебя дразнит, чтоб ты гонялась.

Ну и пусть! Вот она, его спина, совсем близко. Падай, падай, падай! Споткнись и упади! Давай же! То ли Прыщ поддался, то ли и правда споткнулся — колени его подкосились, но он не распластался, кувыркнулся. Я налетела на него, когда он вставал, прыгнула на спину, обхватывая руками и ногами, и мы покатились по траве с небольшого пригорка. Небо-земля-небо-земля. Крапива хлестнула по щеке. Хоть было и неудобно, я старалась добраться до горла Прыща. Он понял, что я не отступлю, и пытался ударить локтем, но не доставал.

Когда скатились с пригорка, он придавил меня спиной к траве и проговорил с торжеством:

— Сдавайся, Пустоглазая.

Пусть думает, что сдаюсь. Я разжала руки, ноги выпрямила. Когда этот мерзкий червь уже думал, что победил, рывком согнула их в коленях, поднимая и себя, и его, толкнула тело вперед, проскальзывая под Прыщом. Обхватила его горло рукой, согнула ее в локте и принялась душить, как показывал мастер Тайге.

— У меня имя есть, — прорычала я, сгибая руку все больше и больше. — Слышишь, Прыщ гнойный?

— От…пусти… — прохрипел Прыщ и попытался дотянуться до моего лица, но я щекой прижалась к его спине, и он трепал меня за волосы, но боли не было.

— Проси прощения.

— Талиша, прости… По… пощады…

Отпустила я его, когда он начал обмякать. Он откатился в сторону, встал по-собачьи, закашлял, зыркнул злобно.

— Ведьма, — прохрипел он. — Я это запомню…

— Правильно, запомни, — кивнула я, отряхиваясь.

— Пустоглазая тварь, — не унимался он. — Выродок мягкотелых! Ведьма!

— Сам ты ведьма, — проговорил подоспевший Мыш.

— Наколдовала, — Прыщ сплюнул в траву. — А ты вообще заткнись, мягкотелый! Тебя давно надо было дипродам скормить!

— Не лезь к нам больше, — сказал Мыш примирительно.

— Да кому вы нужны! Два урода!

— Вот я тебе сейчас! — я шагнула к Прыщу, чтоб пнуть его в живот, но он вскочил и побрел к фисташковым деревьям, за которыми виднелись шатры стойбища.

Мыш подождал, пока Прыщ отойдет, и прошептал:

— Я, правда, никому не скажу, потому что ты мой друг… Это ж круто, быть колдуном! Ну, скажи, ты — ведьма?

— Ты думай, что несешь! — я замахнулась на него, но опустила руку. — Ну, какая с меня ведьма? Колдунов звери боятся, а меня любят. Если б я могла колдовать, Прыщ бы у меня давно жабой прыгал.

— А ты пробовала?

— Что?

— Ну, колдовать на жабу.

— Нет.

Мы переглянулись и уставились в спину Прыщу, который ковылял к фисташковым деревьям.

— Не умею колдовать, — призналась я. — Правда.

Мыш поднял пухлые руки над головой и принялся плавно рисовать ими круг:

— Я видел, колдун в стойбище мягкотелых так делал. И вот так, — он будто стряхнул с пальцев воду. — Может, представить надо? Попробуй, вдруг получится.

— Ладно, — я посмотрела на Прыща, взмахнула руками и вообразила, как он зеленеет, сморщивается, глаза на макушку переползают.

С Прыщом ничего не случилось — не удалось наше колдунство. Мыш вздохнул, я почувствовала себя дуб-деревом.

— Он этого не забудет, отомстит нам, — сказал Мыш.

— Тебе-то что?

Хотелось напомнить Мышу, что он никому ненужный слабак, но я не стала — какой-никакой, а все-таки друг. К тому же тело начало отходить после драки. Когда дерусь, мне вообще никогда не больно. Сознание могу потерять, да, если в живот ударят, под ребра. Мастер Тайге называет таких людей — амок. Или это способность? Надо спросить. Он говорит, это хорошо, потому что не отвлекаешься на болючие оплеухи, и плохо из-за того, что не чувствуешь, что пора остановиться, сразу падаешь мертвым.

Тело будто бы оживает по кускам. Печет щека, которую обожгла крапива. Коленка ноет. Нога. Ребра. Что-то с глазом. Скоро будет трясти, лучше чуть-чуть подождать, пока отпустит. Я уселась в траву, сорвала стебелек, разжевала его. Во рту стало кисло-сладко, как от недоспевшего арбуза.

Прошлым летом мы напали на село, где они росли, и мне немного досталось арбуза. С тех пор мы с Мышем называем абрузиками такие сочные стебельки.

Мыш сел рядом, посмотрел с сочувствием, коснулся своей щеки:

— Талиша, у тебя это…

— Фингал?

— Ага.

— Не страшно. Видел, как я Прыща разделала? Он еле шел! Надо было сильнее его помять.

— Пожалела?

— Я? Я — пожалела?! Зарги не жалеют. Слушай, может, тебе к мягкотелым уйти? Тебе с ними лучше будет.

Он насупился и мотнул головой. Обиделся? Не хотелось его обижать, и я поспешила исправиться:

— Я буду без тебя скучать… Нет, не уходи. Тебе нельзя, ты слишком… Слишком зарг. Слушай, — я развернулась к нему, убрала с лица спутанные пряди волос. — Я и правда урод?

Мыш впился в меня взглядом, будто в первый раз увидел. Шумно поскреб в затылке, сморщил лоб и выдал:

— Да не очень.

И снова захотелось его ударить, но я не стала. Он ведь прав, у меня зеленые глаза, а не карие, как у всех заргов. Пустые. И кожа противного бледного оттенка, я краснею, когда злюсь, и все смеются, обзывают вареным раком. Наверно, моя мать была мягкотелой. Если меня к ним запустить, интересно, догадаются, кто я?

Но ведь в остальном ведь я — зарг! Волосы и брови такие же черные, узкое лицо, тонкий нос — все как у правильного зарга! И душой я самый-самый зарг. Всем им докажу, всем, кто смеется. Если кто выберет меня в свадебный день, буду биться до последнего и выйду из схватки победителем. Тогда я стану темлойн, свободной женой, мне позволят надеть панцирь, и Рока выкует мне меч. Хочу легкий и изогнутый, когда попробует крови, назову его Зар. И никакой мужчина не будет иметь надо мной власти, я сама буду выбирать мужей, и смогу уйти, если надоест. Буду, как и другие темлойн, сражаться, а не рожать и в шатрах сидеть, как женщины-зудай.

— Когда свадебный день? Завтра? — уточнила я, глядя на подрагивающие пальцы.

— Ага. Пойдешь смотреть? Бабы говорят, наш шад хочет жениться на шадди мягкотелых. Она у них смешным словом называется как же… кряжка…

— Княж-на, — вспомнила я. — А шад ихний — книязь. Конечно пойду, хочу посмотреть, как дерется мягкотелая. Говорят, не все они трусы, у них есть воины, сильные, как зарги.

Мыш скривился:

— Баранье стадо. Зачем шаду в жены овца? Наших мало?

— Не знаю, — я дернула плечом и скривилась, представляя бледную хилую мягкотелую.

— Пойдем, что ли, к дипродам.

Мы взбежали на пригорок и рванули к стойлу, сбитому из бревен. Конечно же, я обогнала Мыша, перемахнула через ограду, приземлилась возле огромного самца с длинным седым гребнем вдоль хребта, похлопала по панцирной боковой пластине.

— Привет, Даки!

Дипрод дернул ушами, повернул здоровенную башку — раза в три больше моей — вытянул коротенькую шейку, я почесала нежную кожу между шейными пластинами. От удовольствия зверюга смежила веки, задергала хоботком и захрюкала.

— Сильный старик Даки! — приговаривала я, гладя складки его хоботка, очищая веки от прикипевшей грязи.

Дипроды жили столько же, сколько люди. Большие дети выбирали себе детеныша и воспитывали. Зверь вырастал в три раза больше человека, но хозяина все равно слушался. Если, конечно, правильно воспитывать.

Девчонкам дипрод не положен — зачем он будущей зудай? — кроме тех, кто хочет быть темлойн, как я. Но даже мне нормальных детенышей не досталось, и дали полудохлую самочку. Но ничего, я ее выхожу, выкормлю, будет сильная и послушная, вместе на войну пойдем.

Мыш залез на забор и не решался спрыгивать — а вдруг затопчут дипроды? Стыдный у меня друг, трусливый. Надо будет его перевоспитать.

Почти все дипроды спали, лежа на земле, будто множество каменных глыб. Две самки бодались безрогими лбами и пытались сдвинуть друг друга с места.

Перед тем как переступить невысокую ограду и пойти к молодняку, я села на спину к спящей мамаше моей девочки, разогнала мух, почесала за маленьким розовым ухом. Дипродиха вздохнула и замурчала, ее хоботок затрепетал, шерсть на хребте заколыхалась.

— Спи, пойду-ка я Тишу проведаю.

Дипродыши напоминали здоровенных свиней: такие же безволосые, только вместо пятаков — морщинистые хоботки длиной в две ладони. Пластины брони у них начнут нарастать года через три. С хрюканьем и повизгиваньем мелкота ломанулась ко мне, оттеснила к забору. Каждый дипродыш тянул морду, получал свою порцию ласки, потом уходил — будто понимал, что больше не получит.

Тиша, самая маленькая из всех, грустно стояла в сторонке. Наконец я протолкнулась к ней, обняла, погладила по голове:

— Что ж ты, моя хорошая, опять загрустила?

Тиша издала смешной прерывистый звук: "м-м-м-м", будто жаловалась на что-то.

— Ты голодная? Эти свинорылы сожрали все вкусное, а тебе не оставили?

"М-м, м-м". Показалось, что она соглашается. Придется ее подкармливать, а то так и не вырастет.

— Ну, идем со мной, прогуляемся!

Тиша взвизгнула и побежала впереди, едва не сбивая с ног. Остальные дипродыши рванули следом, радостно похрюкивая. Задрожала земля. Сначала я подумала, это потому, что дипроды побежали, но нет. Мыш заорал:

— Талиша! Кто-то приехал, побежали смотреть!

Вот демон, я Тишку выгулять пообещала! Но с другой так посмотреть хочется! Вон, на стойбище уже ор поднялся. Я посмотрела на Тишку, она приуныла, повесила хоботок. Пришлось обнять ее и пообещать тыкву или грибов. Говорят, звери глупые и ничего не понимают, но я-то знаю, еще как понимают! Тишка успокоилась и вприпрыжку помчалась к другим детенышам, с разбегу толкнула лбом самца, который в два раза крупнее, он чуть не упал. Я улыбнулась, радая за нее. Ну вот, она просто скучала!

— Ну, ты что? — спросил Мыш.

— Бегуууу! — я перепрыгнула через ограду, и мы наперегонки побежали к стойбищу, где кричали, бранились, лязгало железо.

Что же там такое может быть?

Прямо к шатрам мы идти побоялись — нам могло влететь из-за того, что мы сбежали от зудай и не стали собирать землянику, — обогнули обжитую поляну, сначала засели под дубами в лесу, потом перебежали к зарослям шиповника, от них ползком — к другим кустам, а дальше точно так же, на пузе — к крайнему шатру. От него я думала добежать до следующего, а там уже будет виден колодец, возле которого обычно происходит все самое интересное: наказывают провинившихся, хвастаются трофеями и добытыми рабами. Свадебный день проводится ближе к шатру шада.

Близко подобраться не получилось, потому что сразу за первым шатром сидели наши, да не просто сидели, а затаились с обнаженными мечами. Лучники положили луки так, что могли их схватить мгновенно. Значит, что-то стряслось серьезное, аж сердце заколотилось. Только мы собрались высунуться из-за шатра, за которым притаились, как ближайший лучник обернулся, и мы опять спрятались.

Но я успела увидеть не только широкий второй шатер и третий, но и кусок поляны между ними, где толпились наши вперемешку с мягкотелыми, приехавшими на лошадях. В гомоне слов было не разобрать, одно ясно — все взволнованы. Неужели снова война?

Набег — ничего страшного. После набега обычно все возвращаются живыми, да еще с добычей, а вот война… Сначала мы долго шли на север, всю зиму. Я не понимала, зачем и куда, никто ничего толком не объяснял. Из обрывков разговоров стало понятно, что нас позвал шад мягкотелых, мы поможем ему воевать, он отдаст нам землю, которая станет нашим новым домом. Наш шад согласился, и мы пошли.

Я войну не видела, дети и самые слабые зудай сидели в шатрах, а мужчины, зудай посильнее и даже рабы ушли на войну, а вернулись не все. Все, кто был добр ко мне, погибли. Зато мы теперь здесь, среди людей, в лесу, где много дичи, ягод и грибов. Раньше помногу дней бродили по пустоши, где нет воды, мы хотели пить, дипроды падали на колени, и приходилось их убивать. Если мы находили лес, то там водились ацхары или другая дрянь… Зарги сильные и храбрые, но ацхары — скорее демоны, чем люди, они умеют колдовать, и нам приходилось отступать. Снова и снова отступать. Дальше и дальше на север.

При мысли об ацхарах сжались кулаки, но долго злиться я не стала, потому что гомон стих и донесся голос кого-то их мягкотелых. Говорили они странно, грубо, что ли, как собаки лают.

— Прошу принять к сведению, что у нас так не принято! Потому требую вернуть пленницу.

Что такое "принять к сведению"? Кто такая пленница?

Ответил сам шад Адалай:

— Ты подарил нам эту землю. Мы помогли тебе победить. Земля наша, законы на ней — наши. Мы не грабим ваших людей. Да. Я вправе взять жену, какая мне понравится. Но тут нет наших, а мне нужна благородная, если говорить по-вашему. Вот я и выбрал.

Чужак проговорил, понизив голос, и я расслышала только:

— Я насыплю тебе золота столько, сколько она весит.

— Мягкотелые слишком любят золото. Оно бесполезно и быстро гнется.

— Мои кузнецы выкуют вам сотни мечей…

— Наши кузнецы лучше, а мечи крепче. Слушай, книязь, это моя земля, ты сам так сказал. Я выбрал себе жену и не отдам ее тебе.

Книязь еще что-то предлагал, но шад отказывал. Тогда чужак воскликнул:

— Если ты не вернешь ее, будет война. Я перебью всех твоих людей, включая женщин и младенцев, а тебе выколю глаза. Ты останешься один, последний из своего народа, и никто не поможет тебе сдохнуть.

— Запомни, книязь, зарги не жалеют. Ни себя, ни других, только — дипродов. Вы слышали, он говорит, чтоб я вас жалел!

Наши воины рассмеялись, а когда хохот стих, кто-то залаял, передразнивая говор чужака. Мягкотелых гнали под лай, свист и улюлюканье, в них летели камни, объедки и собачье дерьмо. Мыш, стоящий рядом, пританцовывал:

— Так их! Слышала? Мягкотелый говорил, нас жалеть! Почему его шад не убил?

Я пожала плечами, глядя, как улепетывает последний всадник. Доносился многоголосый хохот и собачий лай. Мыш тоже веселился, а мне было нерадостно, не хочу больше войны!

— Эй, ты чего? — удивился Мыш и поковылял за мной прочь от стойбища.

— Ничего. Надо Тишу покормить и выгулять, пойдем.

— Ты мягкотелого, что ли, испугалась?

Я не удержалась, толкнула Мыша — он упал.

— Дуб-дерево! Я никого не боюсь! Я ацхара не боюсь, не то что мягкотелых! Мы сильнее, это они нас пусть боятся.

Расправив плечи, я зашагала прочь, оставив Мыша позади. Самое плохое было, что он прав. Да, я боялась мягкотелых. Точнее, боялась не именно их, а не хотела умирать, потому что тогда никогда не стану темлойн, и никто не увидит, что я это могу.

Там где мы жили раньше, людей мало — все уходят оттуда, потому что воды нет и ацхары наступают. Там одни наши, зарги. Мягкотелые — севернее. Но ближе к нам их мало: и мы треплем, и ацхары. А здесь…

Вспомнилось стойбище мягкотелых, которое мы проходили еще до войны. Каменные шатры с блестящими дырками. Очень много таких шатров. Как они называются? До-ма. Мы текли рекой, а мягкотелые попрятались в до-мах и таращились на дипродов из дырок. Потом мы уперлись в скалу, которую сложили люди. Как говорил мастер Тайге, за ней от нас и от других прячутся мягкотелые. Очень много домов. А еще я видела ихних воинов в красной одежде. Не одежде, они в блестящем панцире и шапке, а это яркое — сверху. Красивое. У них много ярких вещей и вкусной еды. Тетки не носят штанов, они все в платьях.

Но больше всего меня поразило другое. Девочка лет пяти-шести, уже большая, увидела нас и пустилась наутек, но упала и расшибла коленку. К ней подбежала тетка, я думала — отлупит за неуклюжесть, но нет! Девка ревела, как младенец, а тетка… Обнимала ее! И жалела. Дети у них живут с теми, кто их породил. Аж противно стало. Хотелось подойти и дать пинка обеим. Шесть лет — и так реветь ни с чего! Да пусть даже с чего, все равно стыдно.

Да, прав Мыш, глупо их, нытиков, бояться. Мой трусливый друг и то смелее.

***

Барабаны громыхали так, что глаза на лоб лезли. Барабанщики были в середине большой поляны напротив шатра шада Адалая, где черными угольями нарисовали Паука и Знаки Богов — странные треугольники, квадраты, закорючки, смысл которых знал только шаман. Шатры окружали поляну, как хоровод, как круги на паутине. Люди тоже встали хороводом вокруг поляны. Девушки были с одной стороны, рядом со мной и Мышем. Парни, которые хотели взять себе зудай — напротив. И тем, и другим выдали деревянные мечи, чтоб, когда дерутся, они не поранили друг друга. Смотреть, как они дерутся, будет мастер Тайге.

С двух сторон от барабанщиков сложили хворост и бревна для костра, котлы, где мариновалось мясо с бобами, уже ждали своего часа. Мужчины катили бочку с питьем, от которого человек становится дурным и веселым. Такие бочки еще давно подарили мягкотелые, шад разрешал пить из них на праздники. У нас с Мышем было другое занятие этим вечером, но ночью мы рассчитывали вернуться и отведать горяченького.

Хоть миновали день и ночь, все время вспоминался книязь, и как он грозился. Встав на цыпочки, я осмотрела стойбище, и дух захватило. Ух, сколько нас много! Как капель в море. Гудит, колышется море людей — мощное, гулкое. Надо будет — хлынем и сметем любого врага. Нас так много, что мягкотелые дрогнут, когда только увидят! И я — часть великого народа! Вместе мы — несокрушимая сила.

Грохот барабанов стих, и все затаили дыхание. На середину поляны вышел шад Адалай. Красивый, молодой, голый до пояса, босой, в кожаных штанах. Сииильный, красивый! А мускулы у него какие! Ни у кого больше таких нет, даже у мастера Тайге. На груди шада была татуировка — оскалившийся Изгнанный Защитник с алыми глазами и крыльями, как у питриса. А на спине — черный Паук. Когда старый шад сгинул на войне, Адалай победил всех братьев и стал новым шадом.

— Твердый, как камень, смертоносный, как паук! — крикнула его старшая жена, сотни глоток подхватили эти слова, принялись повторять снова и снова, и сам воздух дрожал от грохота голосов.

Все смолкли, когда мастер Тайге склонился перед шадом и протянул меч. Настоящий, стальной. Шад взял его и воздел над головой. Зарги восторженно закричали — несметное множество голосов слилось в один, я тоже не удержалась, вскрикнула, крутанулась, хлопнула в ладоши. Мыш таращился, разинув рот.

Когда вывели шадди мягкотелых, взрослые вышли вперед, и нам пришлось расталкивать их, чтоб увидеть поединок. Мыш скривил губы и и разочарованно сплюнул. Н-да. Я представляла гордую воительницу, идущую навстречу судьбе, а вывели…

Она была бледной даже по сравнению со мной. Не только глаза у нее были пустыми, но и волосы — светлыми, будто седыми. Нарядили ее в праздничные белые штаны и светлую жилетку из пушистого меха ламы. Не девушка, а бледное пятно. Тьфу, смотреть противно! И что шад в ней нашел? Это ведь за нее книязь золото предлагал! Я взяла бы.

Тайге протянул ей меч, она дернула головой, как умирающая птица, взяла его. От стыда я закрыла рукой лицо. Кто… Кто так держит меч?! Зачем она ему? Такая хилая женщина и родить будет неспособна!

Зарги неодобрительно взвыли.

Шад широким шагом направился к ней, играя мечом. Она растопырила ноги, повернулась к жениху, направила на него дрожащий меч. Шад улыбнулся с превосходством.

— Ты будешь сражаться? Или и так согласна стать моей?

— Никогда, — прошипела она и кинулась в атаку, выставив перед собой меч, как это делают малыши.

Смешно, но, не умея драться, белая шадди думала победить, хотя это не смог бы даже самый сильный из нас. Адалай отразил выпад, ударил лезвием по ее мечу, и он упал в пыль, а девушка не устояла на ногах, села, баюкая ушибленную руку. Шад поднял меч над ней, чтоб положить его на ее голову, то есть, как бы сказать, что теперь она его зудай, но белая шадди вскочила, шарахнулась в толпу. Ее сразу же вернули на место, и она побрела по поляне, все больше удаляясь от Адалая. Он не злился и с улыбкой пошел за ней.

Так сытый волк идет за выбившейся из сил овцой, а она, глупая, надеется уйти от своей смерти. Устав играть с ней, шад в два прыжка настиг ее, схватил за волосы, наклонил и положил меч ей на голову, а потом перекинул ее через плечо, как убитую ламу, и под одобрительное гыканье понес в свой расшитый золотом шатер.

Глупая шадди продолжала сопротивляться и бить его по спине кулачками. Теперь было видно, что он злится, потому что поединок получился стыдным, да и невеста вышла стыдной.

Надо же быть таким дуб-деревом! Радовалась бы, такая страшная — и зудай самого шада! Самого сильного воина! Он же не Прыщ какой-то позорный. Но все равно я не хотела бы, чтоб меня победили, пусть даже красивый шад. Быть побежденной — стыдно.

Мыш ущипнул меня за бок:

— Пойдем, покажешь огневок.

— Позже, — отмахнулась я.

Вертя мечом, в середину поляны вышла Тайлин. Я наблюдала за ней, открыв рот. Красавица, не то что я! Гибкая, сильная. Неужели она тоже станет зудай?

— Соврала? — не унимался Мыш. — Придумала огневок?

— Надо чтоб стемнело. Дай посмотреть бой.

Улыбаясь и игриво поводя бедрами, Тайлин исполнила танец смерти. Деревянный меч порхал у нее в руках. Иногда казалось, что у нее несколько мечей. Вот же дерево наш шад, такую красавицу упустил, выбрал себе эту чужую моль!

Толпа взвыла и захлопала. Тайлин склонила голову, и множество черных косичек свесилось до земли. Парни уставились на нее с вожделением. Выйти рискнул высокий мускулистый Ягор, мрачно посмотрел на Тайлин. Она скривила рот и опустила большой палец. Ягор молча взял меч у мастера, повертел его в руке.

Мастер хлопнул в ладоши и отступил.

О, это было красиво! Они порхали друг вокруг друга, делали резкие выпады, кувыркались. Зарги ликовали, свистели и хлопали. Женщины сопереживали Тайлин, парни — Ягору, потому что каждому хотелось Тайлин. А мне хотелось, чтобы она осталась свободной женой.

— Хватит! — воскликнул мастер, но пара не остановилась сразу, только когда он крикнул во второй раз. — Тайлин остается свободной. Кто-то еще хочет сразиться с ней?

Ягор ушел посрамленным, сплюнул и бросил меч. Тайлин дышала часто, глубоко, по ее лицу катился пот. Но она не выглядела радостной, вертела головой, кого-то выискивая в толпе. Когда напротив нее встал Молчун Райдар, она выдохнула облегченно. В это раз было видно, что она не боится проиграть, в конце концов Тайлин сдалась, позволила Райдору положить меч себе на голову, встала и обняла его.

Всем было радостно, а мне — грустно, словно Тайлин предала меня. Но почему она не захотела остаться свободной женой? Разве это интересно — сидеть в шатре и рожать детей? Она могла бы стать… Она — была отличным воином.

Остальные поединки были такими же: девушки добровольно проигрывали тому, кто им нравился. Я кусала губу, сгорая от негодования. Что ж это творится? Почему так? Тайлин и Молчун целовались рядом, тьфу, смотреть противно!

Старая рабыня Фло, к которой я частенько ходила за историями, говорила, что рано или поздно любая девочка превратится в женщину и изменится — "природа возьмет свое". Захочется любить и отдавать, и мужчина станет главным в жизни. Я часто с ней спорила, что со мной такого не случится, но старая Фло только улыбалась и кивала.

Когда уже почти стемнело, снова застучали барабаны, и началась ночь любви. Молчун снял штаны и остался совсем голым. Мыш вытаращился на его огромную красную палку между ног, похожую на змея в гнезде из волос.

— У меня не такой, — с сожалением протянул он.

Тайлин сбросила кожаную жилетку, являя нашим взорам груди, круглые, похожие на небольшие дыньки с виноградиной в середине.

— Не переживай, — буркнула я. — У меня тоже не такие.

Хотелось уйти, но я смотрела на Тайлин с Молчуном. Мыш тоже смотрел и вел себя странно: часто дышал, покрылся потом и стал дрожать. Что это с ним?

Тайлин совсем разделась и осталась голой, повернулась к нам задом, прильнула к Молчуну, они стали целоваться, и не только в губы. Молчун целовал грудь Тайлин, и она кривила рот, словно ей больно.

Голос мастера Тайге прозвучал, как гром:

— Дети, идите отсюда!

— Мы… поесть бобов, — прохрипел Мыш.

Тайге шлепнул деревянным мечом по ладони:

— Вон!

К тому времени все взрослые, которые были, разделись и принялись любиться. Кто целовался, кто уже… того самого. Я таращилась на них непонимающе. Женщины кричали, закатывали глаза. Мужчины пыхтели. Все голые, потные, все пыхтят.

Ненадолго я остановилась, наблюдая, как мужчина трудился над женщиной, стоящей на четвереньках.

Нет, это не для меня. Я буду воином, и никто не станет тыкать мне между ног этой красной палкой. Фу! Надо больше упражняться с мастером Тайге, чтоб никто не победил меня. Гадость то какая! Там же дырочка — малюсенькая, а они суют туда… Это. Больно ведь! Поэтому женщины и кричат. Но почему они позволяют? Почему Тайлин позволила? Могла ведь и Молчуна победить!

— Гадостно-то как, — пожаловалась я, когда мы уже ушли, глядя на далекое пламя костров, вдыхая аромат варящегося мяса.

Глаза у Мыша были будто туманом подернуты, и пот катился. Я толкнула его кулаком в живот.

— Ты чего?

Он вздрогнул, потупился.

— Не знаю. Щекотно там… Ну, там, — он показал на своего змея.

— Тьфу ты! — я зашагала в лес. — И ты туда же!

— Оно само, — пожаловался Мыш, догнал меня, я остановилась и сказала:

— Давай поклянемся, что мы никогда не будем делать этого. Ну, того, что они.

— Клянусь, — не раздумывая, ответил Мыш.

— И я клянусь.

Стало спокойней. Хоть Мыш меня понимает!

— Огневки — это плохо, — бормотал Мыш. — Они ж нечисть, как ацхары. Наверное, они с ними дружат. Говорят, что они могут сжечь шатер…

— Не обижай их, и ничего они не сожгут.

Мыш плохо видел в темноте, постоянно спотыкался, громко топал. Так он не только огневок распугает, но и всех жуков, и жаб. Но если ему не показать огневок, никто не поверит, что они есть! Мыш запыхтел сильнее, и мне стало казаться, что он боится леса. Даже смелые воины опасаются ночного леса. Интересно, почему? Он добрый, если с ним дружить, с ним и договориться можно. Хотелось рассказать про это Мышу, но я держала язык за зубами. Если он проболтается, взрослые подумают, что я ведьма, и могут убить, чтоб беду не накликала.

Несправедливо ведь, мужчина может быть шаманом, а женщине нельзя. Почему? Жаль, что я не могу стать мальчиком. Или могу, если найду сильного колдуна и попрошу меня изменить? Надо будет попробовать. Тогда шаман научит меня колдовству и Изначальному языку, который уже никто не помнит. Но говорят, изначальное слово творит чудеса.

Мы отошли так далеко от стойбища, что даже барабаны стихли. По старым листьям съехали с глинистого пригорка на заболоченную поляну, где мертвый дуб растопырил покрученные руки-ветки, как старое чудовище.

Шлепая босыми ногами по воде, мы добрались до замшелой кочки, забрались на нее.

— Они возле дуба были, — прошелестела я. — Луна прям над ним была. Надо ждать.

Мыш охнул и вздохнул. Зря я Мыша притащила, он сильно громкий. Огневки его увидят и не покажутся. Придется лес просить, чтоб позволил Мышу посмотреть. А что если не разрешит?

— Сиди тихо, не двигайся и не бойся, — шепнула я, подула на ладони и положила их на мох, закрыла глаза и попыталась почувствовать лес. Сначала было пусто и холодно, квакала лягушка, ухала ночная птица, в листьях на пригорке шуршала мышь. Потом что-то в голове щелкнуло, и все стихло. Нет, ночные звуки стали как будто внутри меня. Не открывая глаз, я видела, как машет ветвями огромная ель, как ветер перебирает листья осины и гнет молодой камыш. Мыш тоже был частью леса, значит, ему — можно.

Мой дубовый друг не понимал, что я делаю, да я и сама не понимала, только сейчас задумалась. Колдую? Старая Фло рассказывала, что когда колдуют, получаются чудеса. А это разве чудо? Меня просто любит лес. Или у меня такое странное колдовство? Я не могу превратить Прыща в жабу, но могу ли заставить жабу на него напасть? Или собаку?

Мыш тихонько ахнул, и я перестала думать, посмотрела на поляну другими глазами: над деревьями восходила луна, серебрила лужицы болот, где вспыхивали и гасли гнилушки.

— Пойдем отсюда, — пролепетал Мыш. — Демоны танцуют! Что если упыри полезут?

Минуту назад я была уверена, что с нами ничего плохого не случится — лес не позволит, но теперь страх Мыша передался так отчетливо, что затряслись поджилки, но я стиснула зубы, нащупала ладонь друга.

— Не бойся. Стыдно бояться, мы уже большие. Или ты — трус?

— Нет! — Мыш вперился в мертвый дуб, охваченный серебристым сиянием луны.

Его корни вылезали из земли, словно он хотел вытащить их и переползти в другое место, а черное дупло там, где ствол делился на три толстые ветки, напоминало глаз.

— Ждем, — скомандовала я и замерла. — Не двигаемся.

Мыш тоже замер. Откуда-то я знала, что двигаться нельзя — огневки испугаются. Ночь выдалась прохладная, сырая, и вскоре зубы начали выбивать дробь, руки окоченели. Рядом трясся от холода Мыш. То ли падала роса, то ли оседал туман, и его волосы покрылись водяной пылью, наша одежда стала влажной.

Вжавшись в землю, мы сидели долго, так долго, что ногу свела судорога, я закусила губу, но не шелохнулась. Зато Мыш заворочался и шепнул:

— Не могу больше. Ты уверена, что они…

— Тссс! Да.

— Но откуда…

— Молчи! Ой… смотри…

Или мне чудится, что из дупла льется золотистое сияние? Нет, не чудится. Холодея, я перевела взгляд на Мыша, округлившего глаза и разинувшего рот. Поздно отступать, надо досмотреть до конца.

Сияние все усиливалось, словно в дупле разгорался костер. Сердце в груди заходилось, воздух стал горячим и плотным. И вот появились тонкие, как нарисованные, светящиеся ручки, ухватившиеся за край дупла. Показалась каплевидная голова с огромными черными глазами, узкие плечики, и вот огневка, сидит, свесив ножки-палочки. Миг — и она парит, а вокруг нее то ли облако светляков, то ли крылья.

И почему от создания с кошку размером хочется бежать сломя голову?

Мыш не двигался и не дышал. Он врос в кочку и обливался потом, что-то беззвучно шептал — наверное, призывал на помощь Изгнанного Заступника, но я-то знаю, что он если и помогает, то только сильным. Слабаки и лодыри ему неинтересны.

Когда сзади подул ветер — холодный такой, осенний — мы с Мышем повернули головы и остолбенели: над нами висела еще одна огневка, смотрела внимательно глазами-углями. Теперь мне стало видно, что облако за ее спиной — крылья, а не светляки.

Сначала захотелось улыбнуться и помахать рукой, но потом почему-то начало чудиться, что огневка желает нам не добра. И правда ведь, кто сказал, что она — дитя леса? Вон как она таращится, и крылья трепещут…

Пока я разглядывала волшебное создание, боясь шевельнуться, Мыш вскочил и заорал хрипло и отчаянно:

— А-а-а-а-а-а!

Огневка шарахнулась в одну сторону, Мыш — в другую. Не разбирая дороги, он понесся по заболоченной поляне в чащу, куда даже я пока еще не ходила.


Глава 2. Дарий. Хозяйка янтаря


На спонтанные приемы, которые устраивал Петре, голова города, редко забредали знатные бэрры: город Дааль находился далеко на юге, на побережье, вдали от больших дорог, у подножия Драконьего Хребта, и они попросту не успевали.

Сегодня же зал приемов гудел встревоженным ульем: все модницы, все девушки на выданье из приличных семей надели лучшие свои платья, потому что бэрр Доминик Баррелио, холостой наследник целого княжества, обещал почтить прием своим присутствием.

Никто из юных дев не думал о том, что молодой князь вряд ли возьмет в жены простолюдинку — на севере не такие вольные нравы, — но каждая тайно мечтала, что именно она заполучит князя.

Пока музыканты готовили инструменты, а голова города Петре в черно-белом кафтане, как у служителя ордена Справедливости, носился туда-сюда, протирал блестящую лысину белоснежным платком и давал распоряжения слугам — слишком заносчивым и чересчур медлительным, — прибывающие гости разбивались по группам, тянули шею, силясь разглядеть в толпе прибывшего бэрра.

Замужняя Аллена не нуждалась в супруге, но князей в ее коллекции еще не было, потому она пришла пораньше, встала на самом обозреваемом месте — под балкончиком, между белой мраморной колонной и музыкантами. Каждый, кто заходил, невольно бросал взгляд на изящную девушку в алом платье с бриллиантовой диадемой в смоляных волосах, уложенных кольцами и украшенных маковыми лепестками.

Зрение у Аллены было отменное, и если вошедший мужчина ей нравился, она улыбалась Бретте — своей неудалой подруге-прилипале, к тому же тупой, как пробка. Такова жизнь: хочешь блистать — сделай подруг своей огранкой, тогда мужчины будут безраздельно твоими.

Бретта стояла в полупрофиль ко входу и поворачивала голову каждый раз, когда распахивалась дверь и на пороге появлялись гости. У нее были ужасные уши, оттопыренные и красные. Как Бретта ни старалась спрятать их желтоватыми локонами, они все равно вырывались на волю. Еще у нее была неприятная кожа в черную точку, которая чуть что краснела, и потные ладони.

Когда на пороге появился высокий брюнет с темно-каштановыми волосами до плеч, презрительно поджатыми губами и пронзительным взглядом желто-карих глаз, ноги Аллены задрожали, и она невольно облизнулась. Гость кутался в черно-белый плащ, заколотый серебряной брошью, и кого-то выискивал в толпе, теребя белоснежную манжету перчатки. Его звали Дарий, он закончил школу магов, что лепится к скале недалеко от города, и разбил не одно девичье сердце.

Аллена помнила, как пять лет назад девчонки сходили по нему с ума, она и сама увлеклась, а он предпочел Рину — невзрачную скромницу, мышь серую. Все говорили, этот парень — маг и приворожил всех, родители девочек пожаловались мастеру ордена, но выяснилась, что красавчик ни при чем — он от природы такой обаятельный, к тому же магам запрещено подавлять волю людей в своих интересах. Потом Рина заболела и умерла, и даже возлюбленный маг не помог ей… Дарий уехал после смерти Рины.

Выходит, ему удалось залечить сердечные раны, и теперь он способен согреть и утешить даму, страдающую от одиночества. Аллена улыбнулась своим мыслям, где темноволосый красавчик вытеснил загадочного князя Баррелио, ожили давно забытые желания.

Аллена стала хитрее и красивее, ни один мужчина теперь не устоит перед ней! Словно подтверждая ее мысли, через зал к ней и Бретте зашагал юный поклонник Сандро — довольно талантливый художник с русыми локонами до пояса. Аллена поначалу увлеклась им, затратила немало сил, чтобы добиться его расположения, но он наскучил ей спустя пять дней. Теперь она не знала, что с ним делать: прогонять было жаль, он так забавно злится, когда опаздываешь на три часа, а слишком приближать опасно, юноша впечатлительный, нервный и, желая спасти возлюбленную от мужа-тирана, способен рассказать все оному мужу, чего очень не хотелось бы.

Сейчас Аллена решила, что довольно: Сандро возник на ее пути именно тогда, когда там появился кое-кто более интересный, и способен загубить приятное приключение.

— Ты почему не пришла? — воскликнул он, пылая гневом.

Смешной. На щеках румянец, как у куклы, губы-бантики поджаты, серые глаза мечут молнии. Смешной и скучный. Надоел. Аллена изобразила на лице удивление, воровато огляделась и прошептала:

— Любимый, зачем ты пришел? Муж следит за мной!

На самом деле она просто-напросто забыла об этом мальчишке.

Сандро воинственно расправил грудь:

— Ты же знаешь, одно твое слово, и я покончу с этим.

Аллена отыскала взглядом брюнета в черно-белом плаще: он беседовал с головой города, старина Петре охал и безустанно протирал лысину платком. На Аллену Дарий не смотрел. Разозлившись, она повернулась к Сандро и отчеканила:

— Благодарю, не надо. По-моему, нам пора расстаться. Только не спрашивай почему, а то я отвечу.

Художник, готовый броситься на обидчика Аллены, поник, сгорбился, она почувствовала себя виноватой и разозлилась еще больше, очень уж это неприятно — быть виноватой.

— Аллена, — пролепетал он.

— Уходи, Сандро.

Аллена опасалась, что художник закатит истерику, но к его чести он удалился, как побитый пес. И хорошо, потому что Дарий направлялся в сторону музыкантов. Бретта тоже его заметила, но старательно делала вид, что ей все равно, отчего краснела, потела и источала весьма неприятный аромат. Шутки у нее тоже были неприятными, плоскими.

— Вот он, вот он! — воскликнула Бретта, поворачиваясь ко входу всем массивным туловищем и втягивая живот.

На пороге стоял светловолосый юноша в сером кафтане, вышитом серебром. Несуразный, длинный, сутулый. Разочарованная, Аллена обратила взор на Дария и потупилась, едва он посмотрел на нее, сделал вид, что она интересуется другим.

Сердце выскакивало из груди, как в далеком детстве. Давно уже никто так не будоражил ее, она готова была разорвать в клочья любую, кто хотя бы посмотрит на Дария с вожделением.

Грянула музыка, Аллена затаила дыхание в ожидании, что Дарий пригласит ее, но, о, ужас! Он вел под локоть Бретту, что-то шептал ей на ушко, хохотал с ее шуток и даже не смотрел на Аллену! Или он бросает вызов? Что ж, поглядим, кто кого!

Назло Дарию Аллена приняла приглашение сына хозяина порта. Он походил на отца: невысокий, мускулистый, с рыхлым лицом и глубоко посаженными глазками. Наверное, как и у папаши, у него мужское достоинство в такой же степени маленькое, в какой состояние — большое.

Кружась по залу, Аллена искала Дария и сразу же отводила взгляд. А ведь он заинтересовался и все время смотрит на нее! Но почему тогда?.. Нравится играть? Что ж, поиграем, мальчик. Аллена собралась изображать восторженную пэрри, влюбленную в жизнь. Она знала, что в большей степени принадлежит стихии огня, а люди этого знака умеют быть неотразимыми.

Миновало три танца, Дарий сменил трех партнерш, и все девушки, с которыми он танцевал, взирали на него преданными собачьими глазами. Вот что значит огненный маг! Противиться его обаянию невозможно. Наверное, он и в постели творит чудеса. А ведь если присмотреться, ничего особенного в нем нет: ноздри широковаты, губы слишком большие для мужчины, глаза узкие, пятнистые, в темных волнистых прядях уже серебрятся нити седины. Но что-то в его облике — то ли вздернутый подбородок с ямкой, то ли нарочитая отстраненность — вызывают непреодолимое желание прикоснуться, обнять и растопить лед.

На четвертый танец он подошел к Аллене и молча протянул руку ладонью вверх. Она отругала себя за то, что теряется рядом с ним, будто девчонка, дерзко улыбнулась и положила руку в его ладонь. Он сомкнул пальцы на ее запястье, провел вверх по предплечью — Аллена затрепетала, но виду не подала.

Танец был ее любимый — Аделия. Он посвящался девушке с Изумрудных Островов, которая ради любви повернула время вспять, но заполучить возлюбленного у нее так и не получилось. В детстве Аллена обожала эту историю и воображала себя Аделией, но с возрастом поняла, что мир — еще более жестокая игра. Или ты играешь мужчинами, или они вытирают о тебя ноги. Самопожертвование Аделии изначально обрекло ее на страдания. Пусть другие жертвуют, а ты бери сполна и не бойся расплаты: да, твои игрушки будут страдать потом, но разве они не испытывали несколько дней ослепительного счастья?

Чтобы избавиться от волнения, Аллена танцевала — горячо, порывисто, страстно. Она растворялась в танце и страстно желала, чтобы ее разгорающийся огонь лизнул ледники Дария, растопил их…

— Ты великолепно танцуешь, — сказал он с улыбкой, когда танец закончился. — Будто на горячих углях.

Аллена приподняла голову и сверкнула глазами из-под опущенных ресниц, приклеила на губы свою самую обворожительную улыбку, повела обнаженным плечиком, делая вид, что смущена:

— Ах, спасибо, — взгляд-укол. — Вы вдохновляете меня.

— Тогда давай станцуем еще, — предложил он холодно.

И снова они закружились в танце. Аллена пыталась вспомнить, каким он был раньше. Вроде горячим, вспыльчивым, нервным. Сейчас из него будто бы вынули душу. Казалось, ничто земное его вообще не интересует.

— Я вас помню, — повернуться, шаг, шаг, присесть.

— И я тебя, ты стала еще красивее, — Дарий изобразил улыбку, и будто холодом с горных вершин повеяло. Интересно, он и правда такой равнодушный ко всему, или это часть игры?

Если его в постель затащить и сделать ему приятно, он так же будет смотреть, будто выворачивая наизнанку? При мысли о том, что Дарий раздевается в ее тайной спальне, у Аллены закружилась голова и зашлось сердце.

Его руки… Овальные ладони с сильными пальцами. Так захотелось, чтобы он разорвал платье, толкнул ее на кровать и овладел ею грубо, без прелюдий. Ей представлялось, что с ним будет именно так.

Когда танец закончился, Аллена изъявила желание выпить, и маг поддержал ее. Она забыла о Бретте, о наследном князе и завистливых сплетницах, одно ее волновало — лед в его глазах, которые она помнила искрящимися.

***

Ближайший бордель был далеко от Дааля, но и здесь, на приеме, собралось достаточно развращенных особ, готовых откликнуться на зов плоти. Из всех девушек Дарий выбирал самую отвратительную, самую подлую и злобную. Женщину, которую он никогда не полюбит и не пожалеет. Аллена подходила как нельзя кстати, к тому же она красива, и ею будет приятно владеть. Только что она унизила и растоптала Сандро — Дарий помнил с детства этого ранимого скромного мальчишку, — и вполне заслужила наказание. Так что если план не сработает, Аллена окажется лучше, чем он полагает, и с ней потом что-нибудь случится, будет не сильно жалко.

Глупая женщина кокетничала, строили глазки, пыталась его подцепить десятками крючков-уловок, но Дарий видел каждый ее шаг наперед. Осторожная хищница подозревает неладное, но разве она послушает интуицию? Толку с женских уловок, когда Дарий читает ее подобно открытой книге? Так богомол ползет по шкуре затаившейся кошки и не знает, что через пару секунд она выпустит когти.

Впрочем, Дарий будет нежен и обходителен, она в обиде не останется. Он даже предупредит Аллену, но она, конечно же, не прислушается. Бесспорно, талантливая женщина. Незаслуженно красивая. Она таяла от каждого прикосновения, и Дарий не посчитал правильным мучить дальше ее и себя.

Они сбежали с бала и брели в темноте, взявшись за руки. Слегка пьяный, Дарий даже на миг ощутил себя счастливым, будто вернулся на пять лет назад, когда еще не знал, чем ему придется платить за свой талант. Будто не Аллена с ним сейчас, а действительно близкий человек, с которым можно хохотать до упаду и целоваться в узких переулках и не терзаться вопросом, почему вдруг его срочно вызвал магистр Раян из Восточной обители. Там его все устраивало: угрюмый люд, не вызывающие симпатии забитые женщины, отвратительные шлюхи, будто выгоревшие на солнце. Никаких соблазнов, не то что здесь.

— Сейчас луна, — прощебетала Аллена, обнимая его за талию. — Пойдем к морю?

Мгновенное очарование улетучилось. К морю, туда, где ходит она? Где она смотрит на пенные волны? Превратить святыню в вертеп? Ну уж нет! Дарий сжал пальцы Аллены и увлек ее в лабиринт ночных улиц.

Он снял жилище, которое занимало весь первый этаж двухэтажного дома в середине старого города — не худшее место. Не богатое, конечно, но и не трущобы. Тут обитали состоятельные ремесленники, хозяева крупных лабазов и талантливые лекари.

Конечно же, Аллена привыкла спать с самыми богатыми и выдающимися, потому лучше ее не пугать убожеством жилища — пусть будет полумрак. Дарий зажег единственную свечу, увлек девушку за собой в спальню, прижал к себе.

— Должен предупредить: если я полюблю тебя, ты очень рискуешь.

Аллена рассмеялась, села на кровать и бросила с вызовом:

— Мне кажется, это ты рискуешь.

Играет с судьбой, дурочка. Дарий перевел взгляд на ее грудь, спрятанную под множеством ярких оборок, на тонкую, кокетливо высунутую ножку. Красивая дурочка. Немного опасная. Совсем чуть-чуть.

— Знаешь ли ты о том, что любой, кто не прошел обряд Отречения и принял дар, то есть стал магом, потом очень дорого платит за него? Я имел в виду это.

Аллена рассмеялась, легла, опершись на локти, провела ногой по ноге, поднимая юбки.

— Смешной.

Дарий криво усмехнулся, стянул белоснежные перчатки, бросил на кровать, расстегнул кафтан. Он знал, чего хочет эта развратная, порочная женщина. Ему самому хотелось того же — не играть же с ней в нежность? Актерского таланта не хватит.

— Ведьма, — проговорил он, швырнул кафтан на пол, туда же полетела рубашка, у него много месяцев не было женщины, и происходящее заводило его. — Знаешь, что делают с ведьмами?

Глаза Аллены засверкали, отражая огонь свечи, пламя будто бы ожило и затанцевало в ее зрачках. Дарий сел рядом с ней и продолжил:

— Известно ли тебе, что большинство ведьм, которых казнят крестьяне, и вовсе не ведьмы, а просто красивые женщины?

— Догадываюсь, — прохрипела она, потянула шнуровку на груди. — Им все завидуют.

Дарий накрыл рукой грудь, показавшуюся в разрезе. Аллена запрокинула голову, застонала, выгибаясь, и принялась перебирать пряди его волос, приговаривая:

— Красивые. Мне нравятся. Не смей их обрезать!

Дарий отстранился.

— Ты самая настоящая ведьма, — вынес вердикт он, вытащил из-под кровати моток веревки и сказал ласково: — Я ведь тебя предупреждал.

В глазах Аллены промелькнул страх.

— Что ты собираешься делать…

— Всего-навсего поиметь тебя, — он перехватил ее руки за запястья и развел в стороны. — Ты ведь этого хотела?

Аллена взирала с восхищением. Его поубавилось, когда Дарий заткнул ей рот снятыми перчатками, руки привязал к кровати. Не давая ей опомниться, Дарий перевернул ее на живот, поднял платье и облизнулся, увидев белые округлости, ровные стройные ноги, провел ладонями по бархатистой коже, поднимая платье выше на спину, легонько шлепнул Аллену и принялся ласкать ее пальцами. Если бы не перчатки у нее во рту, все соседи услышали бы, как ей хорошо.

Изначально Дарий собирался доставить удовольствие себе, а не ублажать развращенную особу, потому он поставил Аллену на четвереньки, раздвинул розовые лепестки, она глухо замычала, принимая его, а он задвигался, все наращивая и наращивая темп. Долгожданное освобождение они получили одновременно.

Он откатился в сторону и снова ощутил это чувство — пусто, грязно. Хотелось, чтобы Аллена ушла, но она, похоже, рассчитывала на продолжение бурной ночи.

Отдышавшись, Дарий развязал ее, вытащил перчатки изо рта и сказал с наигранным сожалением:

— Уже поздно. Твой муж будет волноваться.

— Не будет, — ответила она, начиная подозревать подвох.

Дарий натянул штаны, недвусмысленно намекая, что его подвиги закончены, лег, заведя руки за голову.

— Мне очень жаль, Аллена, но завтра у меня с утра важные дела, и мне надо отдохнуть. Если хочешь, приходи вечером.

Она раскрыла рот, подбирая слова, но сразу же захлопнула его. Зашнуровала платье. Молча подобрала каждый осыпавшийся с прически маковый лепесток и направилась к выходу, не проронив ни слова. Конечно же, следовало бы ее проводить, но Дарий больше не хотел с ней пересекаться. Чем сильнее она разозлится, тем лучше. В конце концов, может, урок пойдет ей на пользу, и она хотя бы раскается, что унизила хорошего парня Сандро. Хотя вряд ли, скорее озлобится еще больше.

— Ты об этом пожалеешь, — прошипела она на пороге.

— Ты красивая. Может быть, — бросил он в закрытую дверь, полежал немного и отправился мыться, ведь рано-рано утром он рассчитывал снова увидеть ее.

Освежившись, он поставил оплывшую свечу перед зеркалом и уставился на свое отражение. И почему женщины так липнут? Наверное, это часть платы за дар: повсюду соблазны, а Дарий горячий, влюбчивый…

Он взял с тумбочки огромные портняжные ножницы, провел пальцем по стали, проверяя, достаточно ли они острые, и последовательно, прядь за прядью обрезал волосы под самый корень.

Теперь на него из зеркала взирал не герой-любовник, а синюшное существо с яйцевидным черепом, страшное, как смерть. Дарий отвернулся, опасаясь, что оно вылезет и сожрет его. Перевел взгляд на черное стекло окна и решил не ложиться спать.

***

Из полукруглого окошка мансарды, куда тайно пробирался Дарий, открывался вид на черепичную крышу старинного одноэтажного домика, сложенного из неотесанных камней, вокруг которого постоянно сушились сети и нестерпимо пахло водорослями и рыбой.

Дом был крайним, и булыжная улица тонула в гальке небольшого полукруглого залива. Солнце еще не взошло, и на западе розовела линия восхода. Почему на заре восток и запад вспыхивают одновременно, Дарий до сих пор не понимал. Серовато-голубое, как лезвие меча, небо отражалось в море.

Сегодня один из редких безветренных дней, когда ни травинка не шелохнется, и вечно беспокойное море спало, гладкое, будто зеркало. Рыбацкие лодки на его поверхности казались двусторонними картинками игральных карт.

Придет? Не придет? Не слишком ли много прошло времени?

Обычно она появлялась на рассвете, когда солнце только-только касалось горизонта. Его алеющий край видно отсюда, с третьего этажа, мансарды.

Деревянные каблучки торопливо цокали по брусчатке, и Дарий представлял, как она бежит по узкой улочке, и в стороны шарахаются коты, поедающие рыбные головы. Минута — и вот она шагает вдоль хижины рыбака, лавируя между сетями.

На ней темно-зеленое простенькое платье, похожее на елку, такого же цвета шляпка, из-под которой до самого пояса свешиваются смоляные локоны. Ей подолгу приходится стоять на свежем воздухе, потому ее плечи золотятся загаром. Она приносит с собой небольшую шкатулку с ручками, ставит ее возле самой воды, садится на корточки и начинает перебирать гальку в поисках обкатанных морем золотистых камешков янтаря. Иногда ей попадаются красные капли сердолика, реже — мутный голубоватый сапфирин или зеленый, под цвет ее глаз, хризопраз.

Впервые Дарий увидел ее на базаре, где она продавала самодельные украшения — серьги, кольца, подвески, сделанные из бронзы и полудрагоценных камней. Была ранняя осень, девушка пряталась от солнца под навесиком, крепящимся к деревянному треножнику. Ветер колыхал развешенные украшения, и они едва слышно звенели.

Дарий сам не понял, что на него нашло. Вокруг обычно вился рой девушек, каждая была готова на все — выбирай любую. Но он замер истуканом перед бедно одетой девчонкой с пронзительно-зелеными глазами. Встретившись с ним взглядом, она зарделась и спрятала за спину загрубевшие от работы руки.

С минуту они смотрели друг на друга, потом Дарий напомнил себе о том, что его внимание может быть для нее губительным. Сунув руки в карманы, он отвернулся и зашагал прочь, ни разу не обернувшись. Больше он не ходил той улицей, чтоб не соблазняться, но глаза девушки, будто нарисованные небольшие яркие губы снились ему, то и дело он видел в толпе ее лицо, но каждый раз, когда собирался бежать, понимал, что ошибся.

Второй раз они столкнулись на море, здесь, где она каждое утро искала камни для поделок. И Дарий понял, что пропал, что незнакомка навсегда поселилась в его мыслях, и теперь он не сможет не думать о ней, не желать ее. А значит, или она предаст Дария, или погибнет, как все, к кому он привязывался. Он уже погубил Лоренсию и Рину и не допустит, чтобы страдала эта девушка.

Потому Дарий тайно взбирался на третий этаж, в мансарду, садился у окошка и смотрел, как она ходит по берегу, нагибается, радуется находкам. Каждая ее улыбка — луч солнца, каждый вздох — набежавшая тучка.

В прошлый раз Дарий положил между камешками серебряный, и она нашла монету. Замерла над ней, не веря своим глазам, подняла… Дарий не видел ее улыбку, но заметил, что движения стали плавными, спина распрямилась. Она возвращалась домой, пританцовывая.

Дарий никогда не посмеет к ней приблизиться, будет смотреть издали, незаметно помогать, Когда-нибудь она встретит мужчину, влюбится, они придут на побережье вместе, и тогда Дарий навсегда покинет мансарду, и мир опустеет…

Мысль о неизбежности потери невыносима, но эта боль — плата за мгновения ненастоящего счастья.

Все-таки Дарий не удержался, поинтересовался, кто она и откуда. Ее звали Лидией, она делила комнату в Сером доме с еще одной сиротой, выпускницей Школы Невест, куда привозили осиротевших девочек и учили кого грамоте, кого — ремеслам, чтобы бедолаги могли или выйти замуж, или хотя бы не возникала необходимость торговать телом. Никто не отозвался о задумчивой, пугливой Лидии ни хорошо, ни плохо. Замкнутая, трудолюбивая, друга сердца у нее нет.

И вот Дарий, обмирая, ждет, когда появится она, Лидия… Ли-ди-я. Безумно красивое имя! Звучит, как песня.

Солнце поднялось над горизонтом, море будто засмущалось и залилось девичьим румянцем. Сегодня Лидия не пришла, и Дарий ощутил себя камешком янтаря, застрявшим между серыми блинами гальки. День осиротел, умер, едва родившись.

Чувствуя, что еще немного, и он влюбится, Дарий уехал в Восточную обитель и почти забыл Лидию, но магистр Раян вызвал его. Зачем? Лечить крестьян и их скот? Заговаривать амулеты? Или ему нашлось занятие поинтереснее?

Как бы то ни было, Дарий ощущал острую потребность увидеть Лидию, но приходилось жить привычной жизнью, где никто не отменял долг перед Спящим и землями Справедливости.

***

В орден Справедливости Дарий прибыл после первого звона колокола городской ратуши, отдал поводья своего коня мальчишке-послушнику и зашагал по отполированному камню к арочному тоннелю, проходящему сквозь дом-стену с маленькими окнами. Здесь была библиотека и городской архив, на верхних этажах жили ученики, не окончившие школу, обладающие минимальным талантом.

Это целители для бедных, торговцы волшебными амулетами от сглаза и для счастливой любви, какие обычно покупают женщины. Бесталанные маги живут в обители, пока не соберут достаточно средств, чтобы купить комнату в Даале. Иные так и остаются холостыми и служат здесь, смотрят за лошадьми, книгами, фонтанами, трудятся в харчевне и присматривают за юными учениками, которые только поступили на обучение.

Ненадолго Дарий остановился возле мага-иллюзии с книгой и скипетром. Простому человеку всегда кажется, что это замерший человек, но если включить спящее зрение, то видно, что он сплетен из светящихся золотистых нитей, а цветочные горшки не висят в воздухе вокруг него, а стоят на замаскированных подставках.

Только теперь Дарий понял, как соскучился по обители и ее обитателям! Единственный сын вдовы, которая повторно вышла замуж и родила троих детей, он всегда чувствовал себя лишним, у него не было семьи, но существовала масса обязанностей, он не знал, что значит быть нужным, потому принял дар и поначалу не пожалел, потому что учителя стали его заботливыми родителями, а другие ученики — братьями.

Тоннель заканчивался еще одной площадью с фонтанами — висящими в воздухе цветами. Здесь все было еще проще: из скалы бил родник, его загнали в трубу, ее разбили на пять трубок поменьше, подняли над полом и вывели здесь. Если не вдумываться, как работают фонтаны, то казалось, что вода берется из ниоткуда и изливается из цветов: желтого нарцисса, синего и белого колокольчиков, оранжевой и розоватой лилий, зависших в воздухе.

За струями воды Дарий не сразу заметил Йергоса.

— Славного дня! — воскликнул маг и устремился навстречу, улыбаясь от уха до уха.

Он всегда буквально светился довольством, даже его лысина сияла, и своим видом опровергал легенду о том, что каждый маг платит за дар счастьем. Чем заплатил Йергос, никто не знал, о таком распространяться не принято.

— Не знаешь, зачем меня вызвал магистр Раян? — поинтересовался Дарий, останавливаясь.

Йергос подошел к нему. Как каждый, кто любит улыбаться, он обзавелся "гусиными лапками" в уголках прищуренных светлых глаз. Ни ресниц, ни бровей у Йергоса не было, и Дарий подумывал, что Спящий в качестве оплаты за дар забрал его волосы, но этого слишком мало: он мощный маг, как-никак правая рука магистра Раяна, и плата должна быть соответствующей.

— Он просил встретить тебя, — ответил Йергос, заведя руки за спину. — Идем, засвидетельствуешь свое согласие.

Дарий много раз пытался пробиться под защиту Йергоса — ну, не может человек все время быть таким довольным! — но не находил ничего другого, кроме дружелюбия, открытости и готовности помочь. К нему льнули все обиженные и страждущие, и он умудрялся утешить каждого, найдя единственно верное слово.

Дарий вскинул бровь:

— Ты уверен, что я соглашусь?

— Более чем. Это дельце как раз для тебя. А то придумал укатить в такую глушь и угробить свой талант, да? Ты нужен здесь. Если справишься, будешь зваться не средним, а старшим сыном ордена.

С одной стороны Дарий радовался, что теперь у него есть предлог остаться, но с другой упирался руками и ногами, потому что слишком большим будет соблазн однажды появиться на пути Лидии и протянуть руку. А еще странно, что магистр перепоручил столь ответственное дело Йергосу, обычно он сам разговаривал с доверенными лицами.

— И чем же так занят магистр Раян? — спросил Дарий, глядя в спину шагающего впереди Йергоса.

— Ох, даже говорить не хочу. Мое мнение — он задумал недоброе. Так скажем, попирает заветы Спящего, хочет создать эээ… особенную группу магов, раньше таких не было. Надеюсь, совет двенадцати разубедит его.

— И что же он такое надумал?

— Не буду пока говорить, вдруг ложная тревога.

— Твое право.

В светлом кабинете Йергоса пахло пылью, прогоревшими свечами и ладаном. Маг шагнул к дубовому столу и принялся перебирать бумаги, шевеля губами. Дарий скрестил руки на груди и смотрел на его тень на стене, казалось, что она принадлежала согбенному старцу. А еще посещали мысли, что все предрешено, бессмысленно дергаться и бежать, все равно от себя не сбежишь, правильнее принять свою судьбу, какой бы она ни была.

Лидия… Ли-ди-я. Если останусь, то клянусь, что увижу тебя единственный раз, а потом забуду навсегда, а сам забудусь в объятиях падших женщин, у которых глаза блестят только при виде денег.

— Вот, — Йергос с улыбкой протянул Дарию желтый лист бумаги, исписанный нервным наклонным почерком. — Ознакомься, это не приказ, и ты сможешь отказаться, но, думаю, занятие придется тебе по душе.

"Ввиду опасности возросшей, с беззаконниками связанной — торговля товаром опасным и людьми, — требуется муж, способный и желающий пресекать попытки незаконного проникновения на земли Справедливости беззаконников. Для сего нужно координировать действия флотских капитанов, без мага помощи пропадающих". И подпись: "Адмирал П. Фротто".

— Это просьба адмирала о помощи, — уточнил Йергос, усевшийся на край стола и качающий ногой.

Дарий еще раз перечитал запрос.

— Пираты обнаглели настолько, что…

— Да, воруют людей, — Йергос ухмыльнулся. — У них там считается, что из нас получаются лучшие рабы — смиренные и трудолюбивые. Дааль ближе всего к Беззаконным землям, вот и лезут.

— Слышал, что недавно беззаконникам удалось перелезть через Драконий Хребет. Правда, что ли?

Йергос кивнул:

— Правда. Пятеро обезумевших истощенных людей. После допроса они сознались, что изначально в путь выдвинулся целый отряд, больше ста человек, но почти все погибли. Кого звери задрали, кто со скалы сорвался, кого свои съели. Так что волноваться не о чем, горы по-прежнему защищают нас, наша слабая сторона — море, вот они и грабят там, и людей воруют. Магистр рекомендовал тебя, ты честен, не прельстишься богатством и не спасуешь перед опасностью. К тому же у тебя есть все необходимые навыки. Да! — он воздел палец, спрыгнул со стола и прошелся по кабинету. — Ты ж понимаешь, что просто так пираты сюда не приплывут. В городе наверняка имеются предатели, которые торгуют с ними и держат связь.

Дарий положил листок на стол, представил себя на новой должности. Он станет главным над флотскими, сам адмирал будет советоваться с ним… Но почему он, средний сын, еще не заслуживший уважение горожан, а не дознаватель, который обычно занимается подобными делами? Одно из двух: или дознаватель под подозрением, или считают просьбу адмирала ложной тревогой.

— Легионеры мне подконтрольны или нет?

— Скорее нет, но они будут обязаны всячески содействовать тебе.

— Но почему я, а не, скажем, Бажен? Я ж слепыш, ни допросить толково не смогу, ни внушение использовать.

— Нужны неожиданные решения и смелость, а это по твоей части.

— Город знатно завшивел, — скривился Дарий, хотелось думать, что ему поручили стоящее дело, а не тухлое, плод фантазий адмирала Фротто. — Крысы не только среди флотских, но и среди легионеров, и в городском совете. Такое дело не провернешь в одиночку. Опасную работу ты мне предлагаешь…

Йергос, смотревший пристально, как голодный гриф — на жертву, полную сил, кивнул:

— Именно поэтому я пригласил тебя. И не ошибся. Видел бы ты, как заблестели твои глаза! Ты сейчас знаешь, на кого похож, да? На ищейку, взявшую след дичи.

— Ты знал, что я не откажусь.

— Конечно.

— Когда приступать?

— Вчера.

— Понял, чем раньше, тем лучше. Пусть официально это случится с завтрашнего дня, я не спал ночь, и думаю, что сегодня из меня никудышный сыщик.

Дарий солгал: мысленно он уже вертел в руках запутанный клубок и думал, с какого края к нему подступиться, за какую из нитей потянуть. Начать нужно с самых низов, но сперва узнать, какие товары ввозятся в Дааль с Беззаконных земель, сколько ввезено законно, а сколько, возможно, прибыло тайно. Побродить по рынку, с людьми поговорить, особое внимание уделить парусной ткани и пряностям.

— Какие я могу применять средства для дознания?

Йергос прищурился и улыбнулся:

— Ты ж понимаешь, да? В интересах следствия допускается нарушение личного пространства, применение методик влияния и подавления воли — все то, что запрещено другим магам… Я уверен, что злоупотреблять властью ты не будешь, да?

Погруженный в мысли Дарий кивнул. Эта работа ему нужна, чтобы забыться. Взять след и гнать, гнать крыс, а потом одну за другой схватить их за горло. Злобно улыбнувшись своим мыслям, Дарий сказал:

— Мне нужен список товаров, привезенных оттуда, и образцы. Думаю, остальное — дело нескольких недель.

— В этом тебе поможет или адмирал, или городской голова… Ты же собирался выспаться, да?

— Я передумал. Пиши бумажку с гербовой печатью, которую можно будет ткнуть в нос любой даальской крысе.

Йергос снова сидел на краю стола, покачивая ногой, держал в руках свиток и довольно щурился, а вот Дарию было не до смеха:

— Я настолько предсказуем, что ты был уверен в моем согласии?

— Знай свои слабые стороны и попытайся сделать их сильными, — Йергос вручил свиток и добавил: — Знаешь, как тебя называют за глаза?

— Конечно. Черный пес, — Дарий прочел приказ и оскалился. — Не вижу в этом ничего оскорбительного. Собаки — разумные создания, некоторые даже разумнее людей. Преданные к тому же, не просто так люди доверяют им свои жизни. Гораздо обиднее быть Шакалом, не правда ли? К тому же, мне кажется, пэрр Арлито не заслужит столь скверное прозвище.

— Полностью с тобой согласен.

Шагая по коридору, Дарий уже не был так уверен в своих силах, потому что злоумышленник наверняка действует под прикрытием кого-то из своих, и доверять никому не стоит, в том числе Йергосу. Следует обратить внимание на того, кто будет больше всех интересоваться ходом расследования. И откуда это чувство, будто над головой сгущаются тучи?

Глава 3. Джерминаль. Пора Выбора


Обнимая Кукуню — тряпичную куклу с бусинами-глазами и нарисованным ртом, — девочка прижималась к деревяшкам пола под кроватью. Глаза привыкли к темноте, и она увидела неровную линию, где половица примыкала к половице, черную дырку мышиной норы. Лучше пусть мышь, чем пьяный папка!

Вчера в трактир приехали богатые, девочка играла на флейте, и они с отцом заработали три монеты. Папка был добрым и дал ей один ном, она за пять о купила Кукуню — очень давно хотелось. Сегодня деньги почти кончились, если не считать сдачи, потому папка пьяный и злой. Хорошо если он не помнит о деньгах, которые дал ей, а если помнит?

Еще давно папка поколотил ее — подумал, что она деньги украла, а на самом деле он уснул за столом пьяным, и его обворовали. Потом он протрезвел, попросил прощения, купил дочери булочку с маком и леденец на тонкой палочке, и она простила — куда деваться-то, кроме отца у нее никого нет. Старшая сестра не считается — у нее злой муж. Такой злой, что прошлой зимой выгнал папку так, что аж побил.

Когда открылась дверь в комнату, девочка вздрогнула и зажмурилась.

— Джерминаль! — позвал отец. — Ты где?

Отозваться? Страшно, тогда он сразу побьет. Промолчать? Побьет позже. А может, если спросит за деньги, сказать, что он ничего не давал — бывало, он забывал о том, что делал. Вдруг и сейчас забыл, а зовет просто так. Все-таки правильнее вылезти, а Кукуня пусть здесь побудет.

Молча Джерминаль вылезла из-под кровати, глянула на отца с ужасом, потом улыбнулась, ведь он не злился, наоборот, принес лепешек, сыра и молока. Сел, растопырив колени, и принялся нарезать лакомство.

Он наклонялся так низко, что седые космы свешивались до самого стола, закрывая лицо, поросшее двухдневной щетиной.

— Ты чего там пряталась? Набедокурила?

Девочка мотнула головой, уселась на койку и с вожделением воззрилась на душистый сыр и лепешки, пахнущие так, что в животе урчало. Но приходилось ждать, потому что отец не любил, когда таскают еду раньше трапезы.

— Готовься, сегодня бэрры опять придут, всю ночь играть будем.

Разложив сыр на кусках лепешки, отец выпрямился и пристально посмотрел на дочь, втянувшую голову в плечи. Придвинул к ней стакан молока и лепешку с сыром.

— Ешь, а то совсем отощала. Другие девы в твоем возрасте уже расцветают, а ты, как бледный больной цыпленок.

Крякнув, он отцепил от пояса баклагу с водкой, приложился к ней. Джерминаль принялась быстро жевать, чтобы поскорее расправиться с обедом и уйти на задний двор поиграть — пьяный папка невыносим. Опять ругать начнет.

— Хозяин знаешь, что сказал? — спросил он, и девочка подавилась, закашлялась. — Что мы дармоеды, наживаемся на нем, хорошую комнату занимаем. Велел тебе днем отправляться на скотный двор и Фрее помогать. Что, не по нраву тебе? Ничего, поработаешь пока. Не все ж мне тебя на горбу тащить. А как расцветешь, полегче будет. Хотя… — он махнул рукой и отвернулся.

Почему будет полегче, Джерминаль не знала, но ей нравилось думать, что когда-нибудь она научится играть красиво-красиво, перестанет бояться отцовских капризов, выйдет замуж за доброго человека. Он представлялся высоким, светловолосым, как она сама, и с голубыми глазами.

— Сегодня ладно уж, посиди дома, — сменил отец гнев на милость. — На скотный двор завтра пойдешь. Какой с тебя толк, ума ни приложу, тебя ж конь сдует. Только дохнет — и сдует, — отец хохотнул, снова приложился к фляге, он уже начал пьянеть, и его глаза сощурились, покраснели. — Другие девы в одиннадцать лет уже о-го-го, а ты… имей в виду, что красивым девочкам охотнее дают деньги, чем заморышам.

Пока отец ел, Джерминаль сидела, глядя на муравья, пытающегося стащит крошку со стола совсем близко от папкиной руки, и очень за него болела. В конце концов муравей шлепнулся на пол, выронил крошку, но не разбился, снова взялся за нее. Девочка выдохнула с облегчением.

На папку она не злилась, понимала, как ему тяжело с таким никчемным созданием — корми ее, пои, играет она плохо, людей боится. Наоборот, спасибо ему, что не бросил, когда мама умерла, и бродячим актерам не продал… Хотя кому она нужна? И даром ведь не возьмут. А папка бывает хорошим и ласковым. Один раз обнял, расплакался, кровинушкой назвал. Джерминаль очень старалась, чтобы он еще раз ее приласкал, но, видимо, у нее плохо получалось.

Наконец он ушел, Джерминаль подождала, пока стихнут его шаги, достала из-под кровати Кукуню и рассмеялась. Платье у нее было ярко-красное, как настоящее, и волосы почти как настоящие, и шляпка. Теперь надо засунуть ее в мешок, чтоб хозяйские дети не отняли, и уйти в лес, подальше от всех.

Где же взять этот мешок? Наверное, лучше всего стащить в конюшне, их там много пустых. Не стащить даже — взять на время, а потом вернуть. Никто не заметит. Джерминаль залезла под кровать наполовину, спрятала куклу, а когда собралась назад, почувствовала, что кто-то наблюдает за ней. Ощущение было настолько явным, что она оцепенела и не могла двинуться ни вперед, ни назад.

Кто это? Папка вернулся? А вдруг воры? Если воры, надо кричать… Но не получалось раскрыть рот. Обливаясь холодным потом, Джерминаль все-таки вылезла, но никого в комнате не обнаружила. Только она собралась выдохнуть с облегчением, как мир мигнул, и она очутилась в совершенно белой комнате без окон, с единственной закрытой дверью.

Страх отступил, потому что каждому ребенку, едва он начинал ходить, рассказывали о времени Выбора, когда нужно принять или отвергнуть магический дар. Если примешь его и войдешь в дверь, то Безымянный Спящий, покровитель мира Справедливости, взамен заберет что-то или кого-то очень важного. Но после этого ребенок станет магом и отправится в особенную школу.

Она была совсем маленькой, когда старший брат, Яр, сделал выбор и стал магом, но мама с еще одной сестрой заболели. Папка продал дом и заплатил магу-лекарю, но мама и сестра все равно умерли, а Яр сбежал в свою школу. Отец уверен, что они умерли из-за Яра.

У Джерминаль закружилась голова, она шагнула к двери и погладила золоченый узор — переплетенные ветви какого-то дерева. Холодный, скользкий, настоящий. Если бы она была мальчиком, то распахнула бы дверь, все равно мама уже мертва, а папка вряд ли нужен Спящему. Или все-таки нужен? При мысли, что и папка умрет, сделалось тоскливо. Скорее всего, Спящий заберет глаза, красоту, здоровье, но разве будет хуже? Что толку с этого всего, когда каждый тебя пинает, как бездомного щенка?

Но Джерминаль была девочкой, а девочкам за дверь нельзя. Тех, кто ослушался, маги находили и убивали у всех на глазах — волшебство не для женщин. Но раз сам Спящий и девочкам предлагает переступить порог, значит все-таки можно?

Джерминаль прижалась щекой к двери. Если открыть ее, тогда маги поймают и убьют как ведьму, зато хоть чуть-чуть она побудет сильной, и отец не посмеет ругаться… Но если убьют, она никогда не станет девушкой и не выйдет замуж.

Так хотелось за дверь и так не хотелось умирать, что Джерминаль села на белый пол и расплакалась. Когда слезы закончились, она обнаружила себя в середине пропахшей водкой комнаты, Кукуня лежала рядом лицом в пол. Джерминаль протяжно всхлипнула, размазала слезы. Все, теперь она никогда не станет могущественным магом, будет простой женщиной, слабой и трусливой. И никогда не посмеет противоречить, когда папка ругается ни за что. Завтра пойдет на скотный двор и будет убирать за лошадьми и коровами.

Она обняла Кукуню и принялась раскачиваться сидя. Так грустно было, так безвыходно, что прямо хоть сейчас умирай!

Джерминаль не умерла, легла на кровать и уснула в обнимку с куклой.

Разбудил ее отец — испуганный, всклокоченный. За окном уже было темно, Джерминаль спрятала куклу под одеяло, вскочила, вытаращилась на папку, не понимая, чего же он хочет. Отец швырнул в лицо нарядное платье цвета недоспевшей вишни:

— Переодевайся! Поторопись, они уже приехали и хотят танцевать.

Джерминаль стянула платье через голову и прикрылась руками, отчего-то уверенная, что в комнате есть кто-то еще. Огляделась, но никого, кроме папки, не было.

— Да что ж ты телишься? — воскликнул он.

Странное ощущение никуда не делось: здесь кто-то чужой. Не добрый и не злой. Думая об этом, Джерминаль надела нарядное платье, расплела сначала одну тонкую косичку, затем вторую, светлые волосы легли волной до лопаток и уже не выглядели такими жидкими, причесалась, намазала губы кусочком свеклы. Отец наблюдал и нервно топал ногой, и еще смотрел кто-то невидимый. Захватив флейту, Джерминаль сбежала по деревянным ступенькам в харчевню, откуда доносился хохот и тянуло жареным мясом.

Все столики были заняты, нескольким дядькам не хватило места, и они стояли, но обернулись, когда спустилась Джерминаль. Все сейчас смотрят на нее, видят, какая она неудалая, и ждут, когда она споткнется. Втянув голову в плечи, девочка рванула к отцу, спряталась за ящик шарманки, но люди были и сзади, сверлили спину взглядами.

Папка взял Джерминаль за плечи и поставил так, чтобы все ее видели.

— Готова? Помнишь, что играть сначала?

Главное, не смотреть по сторонам, представить, что никого нет, есть только музыка… Джерминаль поднесла флейту к губам, скосила глаза на отца. Он кивнул и принялся крутить ручку шарманки — полилась мелодия. Точнее, не полилась, а понеслась, как карета по колдобинам, и звук противный — тын-дын-дын, тын-дын-дын. Джерминаль подхватила мелодию, попыталась оживить ее флейтой. Как всегда во время игры, она настолько увлеклась, что перестала замечать людей в баре, была лишь мертвая музыка, в которую нужно вдохнуть жизнь.

Вместо пьяных лиц появилась другая картинка — пожухлые листья на дороге. Пение флейты — дыхание ветра, ветер подхватывает листья и несет, бросает вверх, и они осыпаются снегом, кружит, кружит и снова несет, несет. Листья распрямляются, наполняются жизнью, желтеют, краснеют, начинают зеленеть. Миг — и это не листья, а цветы, несметное множество цветов, которые меняют форму: ромашки, розы, ирисы, желтые ромашки, розовые розы, бурые ирисы…

Джерминаль стоит в оке циклона, а вокруг раскручивается воронка из цветов, и тут голос отца врезается в сказку:

— Джерминаль!

Девочка вздрагивает, опускает флейту и запрокидывает голову: с потолка на нее, на ошеломленных посетителей, на злого и растерянного папку сыплются алые лепестки роз. Она улыбается, ей нравится фокус.

— Браво! Восхитительно! — воскликнула тетка с большой грудью, сидящая на коленях у бородатого мужика, похожего на разбойника.

По харчевне пронесся восторженный вздох, и тишина взорвалась овациями. Джерминаль невольно попятилась, пока не уперлась спиной в шарманку. Отец поклонился посетителям, дернул девочку, и она тоже опустила голову. Зазвенела брошенная монета, еще одна подкатилась к ногам.

— Еще давай! — прокричал "разбойник".

Отец собрался крутить шарманку, но бородатый встал, вытащил меч из ножен:

— Вон пошел! Девочка, играй.

Только бы он не уходил! Папка посмотрел затравленно, но не ушел, остался.

— Давай, — проговорил он одними губами, сел на корточки, дрожащей рукой поднял монеты.

Джерминаль зажмурилась, поднесла флейту к губам, заиграла "Аделию", и в темноте начали распускаться белые цветы, которые превращались в голубей, взмахивали крыльями, устремлялись в небо и терялись в синеве.

По залу затопали десятки ног — почтенная публика танцевала, а Джерминаль играла, не открывая глаз. Закончив "Аделию", она исполнила песню моряка, гости принялись подпевать — многоголосо и фальшиво.

Джерминаль осмелела, вспомнила мелодию "Вместе навсегда", сыграла и ее — вокруг нее плясали пары, менялись партнерами, крутились, зацепившись локтями. Ей самой стало весело, так весело, что захотелось кружиться, и она начала играть все зажигательные мелодии, какие помнила.

Подавальщица сновала туда-сюда, носила огромные кружки пива, иногда останавливалась и еле удерживалась, чтоб не пуститься в пляс вместе с гостями. Даже пузатый хозяин переминался с ноги на ногу. Люди крутились водоворотом вокруг худенькой девочки, а она наслаждалась игрой и всеобщим вниманием, но вскоре ей показалось странным буйное веселье, Джерминаль прислушалась к себе и увидела прозрачные потоки, которые проходят сквозь нее, наполняют силой и заставляют людей плясать, как игрушечных человечков на нитках, привязанных к ее флейте.

Испугавшись, что люди умрут от усталости, Джерминаль стала играть, что в голову пришло, и посетители успокоились, расселись по местам, загудели, приступая к трапезе.

Что произошло? Откуда лепестки? Это папка придумал фокус? Или… Джерминаль только сейчас заметила горку монет у своих ног, их хватит надолго!

И все-таки мысль не отпускала. Что будет, если сыграть печальную мелодию? Джерминаль представила мертвую маму — она помнила похороны, — оживила чувство, что мама, такая молодая и красивая, никогда не вернется, ей будет холодно и сыро там, под землей. Вплела чувство в кружево мелодии, осмотрела посетителей — они приуныли, а грудастая тетка плакала, промокая глаза салфеткой. Даже "разбойник" пригорюнился и выпятил губу.

Нет, пусть лучше все веселятся, но не танцуют!

И снова захохотали женщины, которых папка почему-то называл "пропащими", загудели мужчины, зазвенели кружки пива и ложки. Вот теперь хорошо! Теперь совсем отлично, только почему-то тошнит, звенит в ушах и темнеет перед глазами.

Джерминаль пошатнулась, выронила флейту и села на корточки. Стало так темно, что она пыталась найти ее на ощупь. Голосов не разобрать, они слились в многоголосый гомон, только папку слышно, но словно издалека:

— Дочка, ты… Что с тобой?

Последнее, что помнит Джерминаль — она валится набок, по-прежнему ничего не видя, и кто-то берет ее на руки.

***

Очнулась Джерминаль в темном сарае на соломе, а не в комнате при постоялом дворе. Закуталась в рваное одеяло, обняла Кукуню, лежащую рядом, и ее скрутило голодным спазмом. Есть хотелось так, будто она месяц крошки во рту не держала. Если бы сейчас мимо пробегала мышь, Джерминаль съела бы ее вместе со шкуркой и костями.

— Проснулась? — в темном углу завозился отец — приступ прекратился, и девочка, предчувствуя недоброе, отползла к мазаной глиной стене, вздрагивая и икая.

Отец шагнул из темноты и бросил ей лепешку, как собаке. Он так себя вел, когда Джерминаль очень его расстраивала и подводила. Сейчас тоже подвела, упала в обморок, когда играла. Или нет? Или случилось что-то ужасное?

Запах лепешки защекотал ноздри, Джерминаль схватила ее и принялась поглощать, даже не запивая. Ни одной мысли не осталось, был только голод, который от лепешки не прекратился, а немного поутих. И почему так нестерпимо хочется есть?

— Пап, можно еще? Пожалуйста! — пролепетала она.

Отец сел перед ней на корточки, впился взглядом, как в мерзкое насекомое, упавшее в похлебку. Джерминаль судорожно вцепилась в куклу, отползать было некуда — она и так уперлась в стену.

— Смерти моей хочешь? — прорычал отец, склонив голову набок.

Девочка замотала головой. Она лихорадочно искала ответ на вопрос, что же настолько ужасное она сделала, но не находила его.

— Хочешь. Иначе зачем ты ходила за дверь?

Сначала Джерминаль не поняла, о чем он, потом сообразила, что он имеет в виду дверь, которую она хотела, но испугалась открыть, когда настало время Выбора, и пискнула:

— Я не открывала ее! Клянусь! Почему ты подумал… Правда, не открывала!

— Врешь! — папка замахнулся и отвесил ей оплеуху — Джерминаль упала в солому и замерла. — Я же вижу, что ты была за дверью. Иначе как ты заставила всех тех людей плясать? Как заставила заплатить нам столько денег?

— Не знаю, — пролепетала она.

Что ему ни скажи, он не поверит, как тогда, когда говорил, что она украла деньги. Плачь, умоляй — все попусту. Если он решил, что она провинилась, то нельзя убедить его в обратном.

— Когда маг слишком расходует силы, он засыпает, — продолжал обвинять отец. — А потом, просыпаясь, хочет есть, как ты сейчас. Но почему? И я, и мама объясняли тебе, что девочкам нельзя за дверь. Теперь если маги найдут тебя, то убьют, а найдут они быстро, уж поверь. И что мне с тобой делать?

Джерминаль представила, как ее поймали и ведут на костер, и стало безумно обидно, ведь она не ходила за дверь, хотя могла! Задыхаясь от негодования, Джерминаль вскочила, топнула ногой и закричала:

— Почему ты не веришь мне? Я говорю правду! Я не ходила за дверь! И не знаю, почему там все случилось. Вдруг оно само? Почему у тебя всегда виновата — я? Лучше мне вообще не рождаться! Пусть меня найдут маги! Они-то узнают, что я не вру!

Враз обессилев, девочка села, опустила голову. Слез не было. Хотелось есть, кружилась голова. Казалось, что в душе облетели все листья, и их кружит ветром. Сейчас папка приложится к баклаге, посмотрит с осуждением, заберет вещи и уйдет, а она останется в холодном сарае одна-одинешенька, никто не обнимет, никто не защитит. Скоро похолодает, и придется искать жилье, а кто ж ее, неумеху, пожалеет? Так и замерзнет под плетнем.

Ну и пусть! Ну и скорее бы!

Отец булькнул водкой, сел рядом, зашуршал соломой.

— Неужели ты, правда, не поняла, что случилось? И лепестки эти с неба… Как?

Отвечать Джерминаль не стала — она сама не знала. Думала, это заранее подготовленный фокус, а что люди танцуют — то им просто весело… Это уже потом она заподозрила неладное, но не успела ничего понять — в обморок упала.

— Папа… Я правда не ходила за дверь. Даже не открывала ее, только потрогала. Оно могло само… Ну, я могла сама стать магом? Без двери?

Отец лег на спину и ответил:

— Не знаю. Может, и могла, но я о таком не слышал.

Он больше не обвинял и не злился, наоборот, успокоился и говорил с ней, как со взрослой. Джерминаль осмелела и затараторила:

— Если оно само так стало, значит, я не виновата, и никто меня не убьет? А может, оно больше не… Ну, я так больше не смогу?

— Правда не знаю, малышка, — он протянул Джерминаль еще лепешку и кусок сыра.

Она затряслась от голода и быстро все съела, хотя раньше ей столько еды хватало на целый день. Одно ее радовало: папка был добрый, с ним можно говорить, он не накричит и не ударит. Боясь спугнуть везение, она тоже легла и подкатилась ему под бок.

— У тебя рано наступила пора Выбора. Мне было тринадцать и маме тоже, мы ждали и готовились, и уже знали, что не примем дар.

— У меня была странная дверь, светлая, с золотым узором, — поделилась Джерминаль. — Я ее рукой потрогала — она как настоящая! И вообще ты туда прямо попадаешь, в эту комнату. Я тоже не хотела ее открывать… Нет, хотела, конечно, но представила, что и ты умрешь, и передумала. И вырасти хотелось, а так меня маги поймали бы.

Папка неожиданно сгреб Джерминаль в объятия, поцеловал в лоб, дохнул перегаром:

— Девочка моя, кровиночка. Никого у меня больше нет!

Так стало радостно и больно, что Джерминаль не выдержала, обняла папку и расплакалась. Одного она желала — чтобы он навсегда оставался таким добрым. Пусть все будет по-прежнему: неудалая страшненькая она и папка с шарманкой и баклажкой водки. Не надо никаких магических сил, больших денег и прочего. Пусть папка — будет, ведь теперь ясно, что она ему очень-очень нужна.

Глава 4. Талиша. Добрый лес и злой город


Напуганный огневками Мыш бежал так быстро, что я не могла его догнать и даже подумала, не перестал ли он быть слабаком. Настигла я его, когда он булькнул в топь, провалился по пояс и ухватился за камыш. Пока соображала, как самой не увязнуть, Мыш вылез, весь перепачканный болотной жижей, посмотрел на поляну, где стоял дуб, разинул рот, ткнул пальцем вперед и попятился.

Бывает, вроде ничего страшного нет, а смотришь на человека, и его чувства тебе передаются. Вот как сейчас, волосы поднимаются дыбом, кровь превращается в колючий лед, ноги и руки сковывает… Страх? Зарги не боятся!

Подбадривая себя, я обернулась: вокруг дуба обвилась белая лапа тумана. Туман выступал из земли, колыхался, двигался. Он был таким плотным, что я разглядела белесую голову неведомого зверя с черными провалами глаз, и меня накрыло как никогда в жизни.

Заголосив в две глотки, мы с Мышем рванули в чащу, лишь бы подальше от заколдованного тумана! Мы падали, проваливались в лужи, спотыкались о корни, по лицу хлестали ветки. Дороги не было, мы просто ломились вперед, и вокруг мелькали стволы, пни, кочки, кусты, пригорки и овраги.

Остановились мы, когда путь нам преградила стена терновника. Мыш оглянулся, заполошно дыша. Его грудь вздымалась и опадала, глаза на лоб вылезли.

— Ну тебя с твоими огне… — он закашлялся. — С огневками.

Хотелось его поддеть, обозвать трусом, но я смолчала, потому что так же испугалась непонятно чего. Очень стыдно испугалась, как мягкотелая, а сейчас стало понятно, что то был вообще не мой страх, а Мыша.

Интересно, как далеко мы забрались? Я вся такая вспотевшая, что аж мокрая, значит, бежали долго. Наверное, ночь любви уже закончилась, и можно вернуться в стойбище, поесть мяса с бобами.

— Пойдем домой, — предложила я и зашагала по следам назад, но Мыш не сдвинулся с места, помотал головой и прохрипел:

— Нет, лучше в обход, там это.

Если честно, не хотелось возвращаться, и я сделала вид, что просто ему уступила:

— Да, вдруг оно опасное? Мы не колдуны и не справимся. Давай сначала по следам, потом — в обход, так будет короче.

— А если оно подкралось?

— Убежим.

— Как ты найдешь следы, не видно же ведь ничего.

Я села на корточки, нашла отпечаток ноги.

— Потому что ты слепыш. Смотри, все видно.

Мыш уставился на землю и покачал головой.

— Просто иди за мной.

Мы ступали сначала смело, потом все осторожнее, потому что следы будто бы втянулись в землю и сделались неразличимыми, но признавать свою ошибку я не спешила и шла вперед, уверенная, что не сбилась с пути, потому что, когда убегали, луна светила нам в лицо, сейчас — в спину. Еще немного, и мы услышим бой барабанов, а если не барабаны, то хотя бы голоса.

Я смотрела под ноги, Мыш вертел головой по сторонам и вдруг остановился, схватил меня за жилетку и ткнул рукой вверх, издав придушенный всхлип:

— А-аах!

Такого я не видела никогда: на луну со всех сторон наползали белые облака. Будто бы две руки накрыли ее, спрятали от наших глаз, и враз стало темно. С неба посыпались мельчайшие капли, и на лес словно накинули белую паутину.

— Чтоб тебя с твоими огневками… — пробормотал Мыш. — Точно, упыри полезут.

— Ты сам меня просил их показать, — огрызнулась я.

Пока не видно, куда идти, правильнее стоять на месте и ждать, когда посветлеет, а то можно заблудиться. Летом мы с голоду не умрем и куда-нибудь да выйдем, но лучше бы попасть домой. А вдруг и правда упыри полезут? Луна круглая, самое их время.

— Ну, пойдем, — заныл Мыш, я сбросила его руку с плеча.

— Куда? Заплутаем.

— А так упыри съе… — он икнул и приложил палец к губам.

В звонкой, будто стеклянной тишине был слышен каждый звук. Безветренно, ни лист не шелохнется, вдалеке стонет ночная птица, в опавших листьях возятся жуки. Я открыла рот, чтобы высмеять Мыша, но далеко-далеко услышала наполненный ужасом женский крик, выворачивающий наизнанку кишки. Представился синий упырь, вылезший из болота. Такой, еще плотный, только кожа со щеки слезла. Он склонился над женщиной и терзает ее, а она кричит, кричит… Упырь поднимает башку, глаза у него белесые, по морде струится кровь.

— Говорил же…

Я ткнула Мыша локтем в бок:

— Тссс! Он далеко, не должен почуять.

— А вдруг? — прошелестел Мыш.

— Если топать будем, скорее заметит.

— Ветер дует от нас к нему, унюхает. Давай грязью намажемся, чтоб не так пахнуть?

— Ага. Хорошо придумал.

Пригибаясь, на цыпочках мы подошли к ближайшей луже, где надулся зеленый пузырь. Будто испугавшись нас, он лопнул, ужасно воняя. Хорошая лужа, зловонная. Мыш и так был в грязи, и намазал только грудь и лицо, а мне пришлось лезть в лужу и барахтаться там.

Промокшие, вонючие, мы забились под вывернутые из земли корни сосны и замерли, ожидая, когда или рассветет, или рассеется туман. Крик больше не повторялся, зато гадкая птица орала истошно, жалобно, словно кого-то оплакивала.

Только мы подумали, что опасность миновала, как затрещали ветки под чьей-то ногой. Кто-то большой, грузный продирался сквозь заросли кустов, дышал тяжело, прерывисто. Упырь — мертвец, он дышать не должен. Или все-таки?..

Представился тот же окровавленный упырь, который ломится к нам, оставляя на колючках терновника клочья кожи и одежды. Бррр!

В отчаянье я приложила ладони к земле, зажмурилась и попросила лес защитить меня. Вдруг я все-таки волшебница, и получится? Обычно он отзывался, но сейчас словно онемел. Обиделся? Это я должна обижаться!

Упырь фыркнул, чихнул, хрюкнул. Визгом ответил поросенок…

— Кабаны! — радостно ответил Мыш.

Я улыбнулась:

— Ага. Фух!

Шумное стадо кабанов возилось до тех пока, пока туман не рассеялся, и на небе не запереливались звезды. Мы вылезли из засады и пошли наугад. Луна уже спряталась за деревьями, и небо посветлело. Мы продрогли, комары искусали так, что тело чесалось все, и глаз заплыл.

Вскоре я обнаружила наши с Мышем следы, и мы побежали домой, уже не опасаясь заколдованной поляны с огневками, потому что луна села, взошло солнце, и у нечисти больше нет власти! Если упырь где-то и был, то спрятался в болоте.

Мыш остановился, шумно вдохнул воздух.

— Что? — спросила я.

— Гарью воняет. Как после пожара.

— Ага. Странно, сыро ведь.

Болото с дубом перед рассветом уже не выглядело таким зловещим — дерево как дерево, болото как болото. Туман пропал, осел холодной росой. Мы с Мышем переглянулись и, не сговариваясь, расхохотались. Два поросенка, грязных и вонючих. Если увидят нас такими, насмерть задразнят.

— Помыться надо, — предложил Мыш, зевнул, мы обогнули заболоченную поляну и зашагали к утиному озеру, куда часто бегали купаться. Чем ближе подходили к нему, тем усиливался запах гари, он стал таким резким, что горло зачесалось, захотелось откашляться.

— Чего так воняет? — возмутился Мыш, увидел впереди озеро, ломанулся к нему и нырнул прямо в одежде, принялся фыркать, оттирать одежду, и вокруг него получилось коричневое пятно грязи.

Я нырнула с головой, тоже вымылась, наплескалась, отгоняя сон, и поплыла к берегу. Раздеваться и отжимать одежду не стала — вдруг Мыш вздумает подглядывать? Ночью он так насмотрелся, что вряд ли увидит у меня что-то новое, но все равно было неприятно недалеко от него обнажаться.

— У них бобы сгорели, что ли? — предположил Мыш. — Или искры попали на шатер, и он вспыхнул? Только бы не мой!

— Наши далеко от середины поляны и костров, — утешила его я. — Скорее у кого-то из взрослых. Ничего, новый поставят, делов-то!

Вприпрыжку мы направились по протоптанной тропке. Холодная водя меня взбодрила, я, наверное, даже смогла бы немного поупражняться с мастером Тайге. Мыш устал больше и все время отставал, а когда заметил грибы под сосной, выкопал их и понес в руках.

Там где мы раньше жили, было сухо, и грибы не росли, потому я не знала, какие можно есть, а какие нет. Когда женщины собирали ягоды и грибы, я обычно тренировалась вместе с мальчишками.

— Они съедобные?

— Ага, — он протянул мне грибы с коричневыми маслянистыми шапочками. — Называются маслята. А вон, видишь, между листьями папоротника?

Я прищурилась и разглядела в тени здоровенный гриб на белой ножке с алой шапочкой в точку. Красивый-то какой, не то что у Мыша!

— Он ядовитый, — объяснил Мыш. — Чуток откусишь, и все, умрешь.

Мы брели, сбивая росу с папоротников, я бросала в Мыша шишки, он нес грибы и не мог мне ответить. Наконец не выдержал, положил их на замшелую кочку, набрал шишек и погнался за мной. Все равно не догонит не попадет… Ай! Шишка ощутимо стукнулась в затылок.

— Ну, Мышара, я тебе сейчас…

Слова застряли в горле, потому что я едва не наступила на смятый папоротник, весь залитый кровью. Крови было столько, будто здесь закололи свинью. Я села на корточки, сунула палец в кровь, поднесла к глазам. Точно она! Вспомнился крик в ночи. Что же, упырь к самому стойбищу подобрался и кого-то заел?

Вокруг все истоптано, следы лошадиные и вроде человечьи, но… Наши или ходят босиком или носят кожаные мокасины, здесь же отпечаток подошвы не повторяет ногу…

— Мягкотелые, — проговорила я и попятилась, спиной уперлась в сопящего Мыша.

— А может, упырь? — пролепетал Мыш с надеждой.

— Нет. Видишь, — я ткнула в след копыта. — Лошадь. Тут убили мягкотелого.

— Где тогда тело?

— Не знаю. Забрали, вот полоса — тащили кого-то, и кровь.

Дальше шли молча. В голове вертелся вопрос, откуда запах гари, но я не спешила отвечать на него. Вообще запретила себе об этом думать. Мыш сопел и хлюпал носом. Чем ближе подходили к стойбищу, тем больше было следов коней, по лесу будто табун пробежал. Хотелось закрыть глаза, но надо быть сильной. Старая Фло говорила, что сильный — не тот, кто побеждает, победить может ловкий и хитрый, а тот, кто держит удар. Тот, кто способен отступить, когда хочется наброситься.

Мыш остолбенел, когда увидел отрубленную руку на земле, истоптанной подкованными лошадьми, округлил глаза.

— Был бой. Кто выиграл?

Знать ответ я не хотела. Закусив губу, рванула вперед, перелезла через дохлую лошадь, перепрыгнула через кого-то из наших, лежащего ничком в луже крови. Меч этот мужчина так и не выпустил. Впереди было слишком тихо, не так, как в спящем стойбище: не лаяли собаки, не хрюкали дипроды, даже лам не слышно. Словно там, впереди, никого нет.

Вспомнились угрозы книязя мягкотелых, что он всех наших убьет… Но это ведь не по-человечески! Из-за чего? Из-за женщины, которая проиграла и честно досталась нашему шаду?

Мыш плелся за мной, понурившись. Я остановилась возле обожженной ели, одна ее половина обгорела, а та, что ближе ко мне, осталась невредимой. Огонь полз от стойбища сюда. На непослушных ногах я побрела по пепелищу. Черные скелетики травы рассыпались, стоило до них дотронуться. Сосновые стволы, обгоревшие до середины, дымили. Деревья плакали, стряхивая мне на щеки капельки росы.

Последние деревья, а за ними… Захотелось отвернуться, но я заставила себя смотреть. За ними чернела поляна, выгоревшая дотла, но не это самое страшное: никого не было. Ни единого человека. Ни женщины, ни ребенка. Всех убили или они куда-то ушли?

За обгоревшими ветвями кустов было не разглядеть деталей, но когда я остановилась там, где стоял мой шатер, а сейчас дымились прогоревшие бревна, стало ясно, что никто не ушел. Мягкотелые никого не пощадили — ни взрослых, ни детей, вон, кости девчонок под пеплом.

Горло сжали невидимые пальцы, в носу защипало, я нагнулась и подняла обожженную глиняную чашку, обернулась. Мыш сидел прямо на пепле, уткнувшись в колени, раскачивался из стороны в сторону. Пересиливая боль, я пошла дальше, туда, где не до конца сгоревшие деревянные скелеты шатров стояли треугольниками — не знаю, зачем. Подняла почерневший тесак, он был такой огромный, что волочился по земле, оставляя след на пепле.

В середине поляны были все наши, их сложили кучей, я закрыла рот и нос рукой и бросилась назад. Что-то кричал Мыш — я бежала, пока не выбилась из сил. Упала, прижавшись щекой к земле. Вы не люди, мягкотелые! Клянусь, что доберусь до тебя, книязь, и убью. Всех твоих жен, всех детей…

Злость и обида переполняли меня, я бросила тесак, вскочила и не сдержала крик, рвущийся из души. Лес ответил мне граем ворон, слетевших с веток. Птицы захлопали крыльями, закричали, заметались по небу, будто им тоже было больно.

Глиняная чашка, которую я сюда притащила, разбилась. Я подняла крупный осколок, похожий на клык, приложила к бледной коже руки, надавила — набухла капля крови — провела от запястья вверх, наблюдая, как появляется розовый порез, наполняется кровью, начинает болеть, и эта боль усмиряет зверя, мечущегося внутри и разрывающего меня в клочья.

Увлекшись, не заметила Мыша, который выбил у меня осколок, топнул и заорал:

— Ты что? Не смей?

Глаза у него были красные, щеки опухли — он ревел. Наверное, ему проще, говорят, кто плачет, тому становится легче. Я — не умею плакать.

— Только ты у меня… ос… осталась.

Он всхлипнул, и из глаз покатились слезы, крупные, как горошины. Я закусила губу и уставилась на красные капли, падающие в траву. Легла, уткнувшись носом в землю, полегчало, будто кто-то обнял, травинки скользнули по щеке, словно погладили.

Когда я очнулась, солнце уже взошло над деревьями и высушило мокрые волосы.

— Что будем делать? — спросил Мыш, сидящий на прошлогодних листьях.

Если бы тут кочевали другие семьи заргов, можно было бы примкнуть к ним, но все наши далеко на юге, тут только мягкотелые, а они настолько странные, что и людьми их не назовешь. Зверье, не иначе. Я понятия не имела, как они жили и относились друг к другу. Слышала, что семья у них — он, она и дети, которых они породили. Остальные дети для них чужие, все не как у нас, где все дети — общие. Еще знаю, что у них нельзя что-то взять просто так, даже еду, надо отдать что-то взамен или заплатить круглой железной ерундовиной, которой у нас нет.

— Пойдем на юг, к другим заргам, — ответила я. — Надо вернуться, набрать оружия… Эти демоны даже дипродов убили. Найдем наших, расскажем им и придем сюда другим летом. Никого не пожалеем.

— Прежде надо дойти, мягкотелые нас узнают и убьют.

— Надо понаблюдать за ними, одеться, как они, вести себя, как они. Если есть захочется, брать у них еду незаметно, я это умею, меня никто не увидит.

— И все-таки ты ведьма, — вздохнул Мыш. — Но это хорошо, ведьмой быть легче.

А ведь и правда, добрый лес оберегал нас: пугал и не пускал к стойбищу. Если бы мы сразу вернулись, как огневок увидели, тоже умерли бы. В голове вертелась мысль, что настоящий зарг должен был принять смерть вместе со своей семьей, а не прятаться в чаще, но старая Фло сказала бы, что еще одна смерть ничего не изменит, разве что мое тело накормит червей. Смерть бывает достойной, если ее есть кому оценить.

Мыш не пошел со мной на пожарище, остался сидеть здесь, а мне предстояло проститься с покойниками. Если мы с Мышем умрем, жизнь нашей семьи оборвется.

Найти удалось много маленьких ножей с костяными ручками, все луки сгорели, а мечи забрали мягкотелые. Ножей надо было взять столько, сколько мы унесем, чтобы обменять их на еду, потому я отчистила от сажи большой глиняный горшок и собирала ножи туда.

Еле дотащила до Мыша, поставила на землю.

— Вот. Надо выбрать лучшие себе, а остальное замотать и нести.

— Идти долго, — вздохнул Мыш.

Я упрямо тряхнула головой:

— Ничего, доберемся.

Мы не нашли подходящих тряпок, чтоб замотать ножи, и пришлось нести их в горшке. Сначала мы топали по нашей тропинке, потом вышли на дорогу, где ездили мягкотелые на своих конях и телегах, и побрели на юг. Дорога то взбиралась на пригорок, то сбегала вниз, и становилось полегче. Горшок получился жутко тяжелым, хотя мы прошли немного, болели ноги, руки, спина и очень хотелось есть.

В лесу мы подкрепились земляникой, но в животе все равно курлыкали журавли.

— Мяса бы, — пожаловался Мыш, сейчас горшок тащил он.

Над головой стрекотали ласточки, маленькие, но мясные. На деревьях ворковали огромные лесные голуби. Будто издеваясь, дорогу перебежал выводок фазанов, и я взвыла, ломанулась в заросли лещины, срезала длинный гибкий прут для копья, но с досадой поняла, что нож к палке примотать нечем, и копье не получится. Даже если добуду кролика, нам придется есть его сырым.

— Мыш, — позвала я, выбрасывая палку. — Ты можешь разжечь огонь?

Мыш почесал в затылке.

— Нужен особенный камень. Проводишь по нему железом, резко, вот так, — он взмахнул рукой. — И летят искры.

— Давай искать камень. Если найдем, я поймаю кролика, а ты разожжешь костер.

— Ты сможешь его догнать? — удивился Мыш.

Я постучала по лбу:

— Дуб-дерево! Подожду возле норы. Если кролика не найду, фазана поймаю. Кого-нибудь точно достану, не помрем.

Камень мы искали долго, но подходящих здесь не было, были белые, которые крошились, если провести по ним железом, и желтые мягкие, они тоже крошились.

— И что делать? — Мыш развел руками. — Надо питаться, а то сил не будет.

Я подняла горшок и потопала вперед, Мыш побрел за мной. Еще утром казалось, что мы легко доберемся к своим, теперь я поняла, что двум детям, пусть даже они зарги, в лесу выжить очень непросто, а ведь тут еще упыри могут вылезти, и волки водятся, если ночью нападут, мы не отобьемся, надо заночевать поближе к мягкотелым, где волков разгоняют собаки. У мягкотелых взять камень для огня, веревку или жилу для копья, лук со стрелами и немного еды. И шкур, чтобы кутаться, когда станет холодно. Задумками я поделилась с Мышем, он согласился со мной.

Когда донеслось лошадиное ржание и вдалеке показалась повозка, я чуть горшок не выронила и с криком: "Мягкотелые!", рванула с дороги в кусты, где мы с Мышем и залегли, наблюдая за врагами в просветы между листьями.

Мягкотелый был один, старый усатый дядька в огромной шляпе и серой одежде. Я скрипнула зубами от ненависти и сжала кулаки, рука сама тянулась к ножу. Он сидел на повозке, сбитой из досок, которую тянула лошадь. У них лошади вместо дипродов, что глупо: дипрод и сильнее, и лучше воюет: топчет врагов, разрывает, и из лука его сложно сразить из-за мощных пластин на лбу и по бокам.

— Убить хочется, — прошептал Мыш мечтательно.

— Не сейчас. Потом, когда приведем сюда наших.

Проводив взглядом мягкотелого, мы пошли дальше. Теперь мягкотелые встречались чаще, и приходилось подолгу отсиживаться в кустах. Один раз мы прошли мимо их маленького стойбища, но заходить туда не стали, а к вечеру вышли к огромному стойбищу, окруженному каменной стеной и речкой. Уже было почти темно, мы залезли в стог сена и долго ворочались — уснуть не давал голод.

Голод же нас и поднял с первыми лучами солнца. Я высунулась из сена и услышала множество голосов — мужских и женских. Разговаривали возле стойбища. Интересно, что там? Растолкав Мыша, я приказала ему сидеть здесь и караулить ножи, а сама поднялась на вершину небольшого холмика, покрытого такими вот кучами сена, спряталась за одной и глянула вниз.

Отсюда, с вышины, за стеной были видны каменные дома с красными верхушками. А еще возле речки, окружающей стойбище, толпились мягкотелые и смотрели на стену, откуда опускался мост. Ага, значит, на ночь стойбище закрывается, а днем туда можно пройти. Хорошо живут, гады. Мягкотелые выстроились друг за другом и стали втягиваться в стойбище — кто сам пришел, кто прикатил на лошадях и повозках. Каждый что-то тащил в мешке.

Как бы попасть за стену?

Некоторые мягкотелые были одеты, как я, — в кожаные штаны и жилетку, — но таких было мало. Интересно, меня пропустят? Поймут, что перед ними зарг? Для зарга я слишком бледная, это смуглого узкоглазого Мыша сразу прирезали бы, а меня могут и за свою принять.

Развернувшись, я рванула к Мышу, рассказала все.

— Надо за стену сходить, — закончила я. — Все, что нам нужно — там.

— А если узнают, что ты — зарг? Убьют ведь. Да и что ты там будешь делать? Где возьмешь нужное?

— Все равно надо посмотреть, — вздохнула я, нахохлилась. — Ты не бойся за меня, я осторожно.

— Ох…

— Мне самой страшно, — призналась я, взяла два ножа, заткнула за пояс.

— Я с тобой, — Мыш встал, сжимая кулаки. — Не отпущу тебя одну.

— Мыш, — я положила ладони ему на плечи. — Тебе туда точно нельзя, они все бледные, а ты — нет, тебя узнают.

Он опять вздохнул, пнул стог сена, скрестил руки на груди и надулся. Я молча развернулась и побежала к стойбищу мягкотелых, но уже когда начала спускаться с холма, смелости поубавилось. Эти люди убили всю мою семью, они — враги, я буду среди них, как волчонок на псарне.

Ступив на дорогу, побрела медленно, чтобы понаблюдать за теми, кто приближается к воротам. Проехала мимо повозка — я шарахнулась в сторону, запрокинула голову, встретилась взглядом с погонщиком: пустоглазый дядька с пятнистым лицом, с ним такая же пятнистая девчонка. Эти коричневые пятнышки — болезнь, или так и должно быть? У девчонки желтые волосы до пояса. Смотрит, улыбается, дергает дядьку за рукав, тычет в меня пальцем.

Ну, все, сейчас он заорет: "Держи зарга", и все мягкотелые бросятся на меня. Надо было бежать, но ноги будто вросли в землю. Мужик глядел ласково, как будто я из его семьи, кивал. Девчонка хихикала, прикрывая рот рукой и ерзая. Больная, что ли? Или с меня смеется? Да нет, смеются не так.

Не признали во мне зарга, и от сердца отлегло, но я все равно не спешила в стойбище, остановилась у края дороги, пропустила двух длинноволосых теток, одна была молодой, вторая — старой, вдвоем они толкали клетку, где сидели какие-то птицы, похожие на фазанов. И тетки не заорали: "Держи зарга". Значит, все не так плохо, как казалось сначала, и я вполне могу затеряться среди мягкотелых. Осталось придумать, как попасть в стойбище, и понять, не опасно для меня внутри.

Передо мной была каменная стена с распахнутыми воротами. Будто чудовище разинуло рот и высунуло язык моста, готовое меня сожрать. Тетки протопали по мосту, исчезли за стеной, ничего страшного с ними не случилось, тогда я тоже ступила на деревяшки, прошла немного, посмотрела на свое отражение, пригладила торчащие в стороны черные патлы. Тетки тут носят платья и длинные волосы, девчонки, выходит, тоже?

Впереди топал лохматый, очень вонючий мужик, даже скорее дед. Когда он поравнялся с воротами, из-за стены выступил стерегущий в железном панцире и шлеме, опустил перед дедом длинную палку с топориком на конце, преграждая ему дорогу. Значит, и меня могут не впустить.

— Опять ты! — воскликнул стерегущий, показался еще один, направил меч на деда.

Это второй тоже был в блестящем панцире и шлеме. Его ноги и руки защищали железные пластины.

— Проваливай, — сказал второй стерегущий. — Нечего тебе, пропойце, в городе делать.

Дед склонился, проблеял что-то, но его так и не пустили за стену, он ушел с моста, устроился у дороги, протянул руку и прогнусил подъехавшему длинноносому дядьке на осле, груженном тюками:

— П-дааайте на пропитааание, люди доообрые! Пдааайте на пропитание…

Тьфу ты! И живет же такое! Зарги его давно бы уже дипродам скормили, а эти терпят зачем-то. Дядька слез с осла, отдернул то ли платье, то ли подпоясанную рубаху до пят, схватил его за поводья, потянул, но животина уперлась и отказывалась ступать на мост. Хозяин и бил осла хворостиной, и гладил, и тянул, и упрашивал, но не мог сдвинуть с места.

Откуда-то я знала, что осел боится моста, точнее — речки. Если бы я вела его, то… А ведь так можно попасть за стену! Вприпрыжку я подбежала к длинноносому, который уже собрался тащить тюки на горбу, и проговорила:

— Дядь, а дядь, — он обернулся, вскинул тонкую бровь. — Давай я проведу тебе осла… Туда. А ты проведешь меня, а то мне надо, а не пускают.

Дядька ухмыльнулся, выпрямился, подбоченился, глядя на меня сверху вниз. Худой, темноволосый и кареглазый, почти как зарг, только очень уж длинный, лицо тоже длинное, загорелое.

— Ты уверен, что он тебя послушает?

Надо же! Дядька принял меня за мальчика! Ну и ладно, не стану говорить ему правду. Теперь понятно, почему девчонка так на меня смотрела, я приглянулась ей как мальчишка. Улыбнувшись, я подошла к ослу, положила руку ему на голову. Оседлав его, я закрыла ему глаза ладонями:

— Веди, теперь он пойдет.

Сначала дядька не поверил, потянул осла за поводья, и он пошел. Дядька зашевелил бровями, не веря глазам своим, и проговорил:

— Как тебе это удалось, ты колдун? Если эта скотина упиралась, никому не удавалось заставить его идти, пока он сам не захочет.

— Если бы я был колдуном, то уже попал бы в город, — ответила я, надо не забыть, что мягкотелые считают меня мальчишкой.

— Колдуны бывают разные, — важно ответил дядька. — Не всем дано повелевать огнем и ветром.

— Меня просто любят звери, — улыбнулась я, прижимаясь к ослу и продолжая держать его глаза закрытыми.

Дядька поздоровался со стерегущими, сказал, что едет в город за вином на свадьбу, открыл тюки, достал пустые баклаги, и его пропустили, на меня не обратили внимания, словно я была частью осла. Ура! Можно выдыхать! Я убрала ладони с глаз осла, слезла, и он продолжил идти.

— Где твои родители? Почему ты один в такое опасное время?

Фло рассказывала, что родителями у мягкотелых называются мужчина и женщина, которые тебя родили. У них ребенок принадлежал этим двоим, у нас — всей семье. Кто родил именно меня, я не знала.

— Умерли, — не стала врать я. — Мы с братом идем к другим нашим, они далеко. Еды надо и кое-чего еще. У меня есть нож, попробую обменять. Вот, — я достала из-за пояса нож, протянула дядьке. — Можешь себе взять, но мне нужен сыр, мясо, штука, чтоб огонь развести, — я принялась загибать пальцы, поглядывая на нового знакомого.

Его глаза блеснули, он провел пальцем по лезвию, причмокнул:

— Это нож заргов. Очень хорошая работа, дорогой. Откуда он у тебя?

И опять я сказала правду:

— От родителей. Ну что, берешь?

— Пожалуй, да, — оглядевшись, будто чего украл, длинноносый сунул нож в лохматую сумку, переброшенную через плечо. — Почему ты не продашь его?

Этот вопрос застиг меня врасплох, я потупилась и прошептала:

— Не знаю как. Я раньше не бывал в местах, где так много людей, и этих… денег у меня не было никогда.

— Эх, да ты дикий совсем, и обмануть тебя просто, но я не буду. Идем, достану тебе еды и еще пару монет дам.

Хороший дядька попался, не врет — я вранье сразу чую. А ведь он — тоже мягкотелый, и когда придут наши, они его убьют. И вон тех теток с птицами в клетке. И двух светловолосых мальчишек, корчащих друг другу рожи…

Нельзя их жалеть, они вырезали всех, не пожалели даже наших малышей. Они не вполне люди, и по одному ничего не значат. Особенно бесполезны их женщины. Писклявые ходячие мешки.

— Эй, мальчик, не отставай!

Оглушенная шумом и пестротой нарядов, я стояла, разинув рот. Сколько их здесь, на поляне, окруженной каменными шатрами! Кто стоит, кто сидит, одни выставили лепешки, другие — сыр, какие-то баклаги, мясо вяленое, соленое, копченое…

Живот взвыл голодным зверем, я стиснула зубы и рванула за дядькой. Запах мяса преследовал, изводил меня, и рот наполнялся слюной. Еда готовилась в огромных казанах, на вертелах, на плоских железных блинах.

Все мягкотелые орали, хвалили свою еду, зазывали меня и смотрели так жадно, будто еда — это я. Мяса бы! Хоть пригоревший кусочек! Или лепешку. Вон, воробьи таскают грязный кусок… Воровато оглядевшись, я пошла дальше — нехорошо грязную еду поднимать.

Голова кружилась от шума, круговерти и обилия горластых людей. Я уже не различала лиц. Они слились в одну красную рожу с раскрытым ртом. Нельзя упускать дядьку — у него мой нож, он мне еды должен. Где же он? Я завертела головой, стоя возле тощей девчонки. Она принесла грибы и положила на серый платок у ног. Чуть дальше взрослый мальчик в жилете, как у меня, продавал кожаные штуки для коней.

— С дороги, щенок! — крикнул пузатый краснощекий стражник, и я шарахнулась к домам, туда, куда пошел дядька, но его и след простыл.

Не надо было отдавать ему нож! Найду, убью. Но это потом, сейчас надо как-то поменять оставшийся нож на еду. Живот отозвался бульканьем, ему понравилась моя мысль. Положить нож на землю, как та девочка — грибы? А дальше что?

Возле домов тоже торговали на земле, я села на корточки, опершись спиной на стену, и решила понаблюдать за мягкотелыми, а потом сделать так же. Рядом призывно захохотала женщина, я аж вздрогнула, повернула голову и обомлела. Такого я еще не видела, не тетка, а цветок. Яркий алый цветок. Волосы у нее желтые, локонами, глаза зеленые, как у меня, кожа бледная, губы — алые. Но самое удивительное — алое платье, пышное, как фазаний хвост, яркое, аж глаза болят. А еще — блестящие штуки на шее и груди, большой, выпирающей из-под платья. И браслеты на руках… А ведь красиво!

Тетка заметила, что я ее рассматриваю, повернула голову, уставилась на меня, вскинула бровь и толкнула локтем в бок вторую тетку в синем платье.

— Ты посмотри, какая смена подрастает.

Вторая, с коричневыми волосами, тоже уставилась, усмехнулась:

— Чего таращишься, щенок? — она качнула плечами, и грудь в вырезе колыхнулась. — Нравится? Гони монету, и можешь потрогать.

И эти решили, что я мальчик. Оскалившись, я вскочила и попятилась, выхватила нож на всякий случай.

— Ой-ой, он дикий совсем, — ласково улыбнулась красная, шепнула что-то на ухо второй, и они отвернулись, ну и хорошо, буду ждать своего дядьку.

Отсюда базар просматривался хорошо, все как на ладони было. Наконец удалось сосредоточиться, и вдалеке в загоне я увидела… Дипродышей. Да это ж наши дипроды, там должна быть Тишка! Позабыв про осторожность, я направилась к ним, потянулась мысленно, и звери откликнулись, захрюкали, заметались по стойлу. Мягкотелые упыри угнали наших дипродов! От этой мысли такое зло взяло, что я не сразу услышала:

— Мальчик! Эй, мааальчик!

Пришлось останавливаться и оборачиваться. Длинный дядька стоял недалеко от разодетых теток, в одной руке держал лепешки, в другой — какой-то мешок.

— Я взял тебе еды, — он колыхнул мешком, и рот наполнился слюной.

Так хотелось есть, что я зашагала к нему, как на привязи, а потом чувство опасности толкнуло в грудь, отбросило назад, и я заметила второго дядьку рядом с длинным. И так сразу не разглядишь его, и лицо — размытое пятно, понятно только, что волосы темные и роста он невысокого. А еще от него разило бедой, аж внутренности скрутило от страха, и вместо того чтобы идти к ним или бежать прочь, я оцепенела.

Длинный дядька сел на корточки, протянул лепешку, как будто я — зверь, которого можно приманить едой.

Завизжали, захрюкали дипроды за моей спиной, а я стояла и смотрела на второго дядьку, силясь разглядеть его лицо, но оно ускользало, кто-то будто стирал его из моей памяти. Колдун! Точно — колдун, надо уносить ноги, пока не поздно!

Я рванула вперед, но мне словно поставили подножку. Земля бросилась навстречу, в нос ударили кожаные штуки для лошадей — я упала на товар мальчишки, который завопил:

— А ну пошел вон, дикарь!

Я отползла на четвереньках, потрясла головой, еле встала и пошла вперед. Двигаться очень тяжело, словно воздух застывает смолой, и я вязну в нем, не могу продраться… А ведь колдун сейчас шагает ко мне! Он заколдовал меня, потому и не получается бежать. Зачем я ему? Что он собирается со мной сделать? Кого звать на помощь, когда вокруг враги? Только дипроды — родные, понятные. Мысленно я потянулась к ним, не нащупала Тишку, коснулась самого ближнего, взмолилась о помощи, и зверь взревел так, что базар затих, утонув в его реве.

Ударил в доски загона, еще раз ударил — он всеми силами рвался ко мне! Давай, давай, мой хороший, затопчи колдуна, разорви его на куски!

Но дипроды далеко, на той стороне базара, а колдун близко. Рывком он поднял меня на ноги. Капли пота на выпуклом лбу, узкое белое лицо, нитка губ, тонкий горбатый нос, один глаз закрыт и перечеркнут кривым шрамом, поросшим диким мясом.

— Не сопротивляйся, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Я все равно сильнее.

Позади с треском сломался загон. Чувствуя, что силы мои на исходе, я улыбнулась и прохрипела:

— Сдохни.

Последнее, что я увидела перед тем, как лишиться чувств, — перекошенное лицо колдуна и мчащегося на него дипрода.

Глава 5. Дарий. Тайна Школы Невест


Море угрожающе рокотало, его грохот прокатывался по улице, растворяясь в извилистых переулках, безлюдных поутру. На пути Дарию встречались лишь мордатые коты, коих в Рыбацком уголке водилось несметное множество, они смотрели с презрением, лениво поднимались, плелись прочь с дороги и, будто подстреленные, падали у стен. Наверное, чувствовали приближение дождя, и их клонило в сон.

Вот он, знакомый дом, третий этаж, расчищенная от паутины мансарда с небольшим окошком. Дарий выглянул, рассчитывая увидеть Лидию, собирающую самоцветы, но на берегу никого не было.

Да и берега как такового не было — его облизывали пенные волны, с шумом и грохотом ворочали камни, поднимали и подбрасывали их, пыль соленых брызг долетала до мансарды, и Дарий жадно вдыхал терпкий воздух. Стальное море на горизонте сливалось с пузатой чернильной тучей. Порывистый ветер трепал развешанные сети, качал лодку, висящую на веревках.

Зря Дарий проснулся в такую рань — Лидии нечего делать на берегу в шторм, а вот завтра, когда море успокоится и выбросит с глубин новые камешки, она обязательно появится.

Вчера вечером Дарий побеседовал с головой города, лысым прохиндеем Петре, но тот клялся, что ничего не знает о контрабанде с Беззаконных земель, корабли беззаконников в гавань не заходят, и вообще, он, Петре, на все сто уверен, что все это — слухи и выдумки. Пока он разглагольствовал, Дарий проверял его, пытался почувствовать ложь, но или Петре не врал, или кто-то сделал ему защитный амулет, скрывающий истинные намерения.

Надо потом допросить его с помощью Уст правды, которые обмануть очень трудно. На сегодня есть занятие — с утра Дарий решил побродить по базару, среди торговцев пооколачиваться, послушать, у кого и почем они берут пряности и парусную ткань.

И то, и другое покупали в Беззаконных землях, позволено это было единственному купцу — Дзэтту Морангу. Он ходил на вражескую территорию за товаром под прикрытием флота Дааля, следовательно, редкий товар был только у него, и если появился у кого-то еще, это будет сразу же видно. Много узнать на базаре он не рассчитывал, большие надежды возлагал на портовые кабаки, если кто и знает о контрабанде, так это обитатели самого дна. Если понадобится, купит женщину на ночь, не самую красивую, а самую склочную, которая все знает. Побеседует с бродяжками, матросами и теми, кто пытается устроиться на корабль.

Когда нащупает нить, потянет за нее, и уже на следующий день состоится разговор с подозреваемыми, Дарий не сомневался, что их много, и должности они занимают не низкие, раз им удалось наладить поток контрабанды так, что по городу еще не поползли слухи. Но ничего, если за дело взялся орден, который предпочитает не вмешиваться в мирские дела, недолго им осталось! Дарий недобро улыбнулся.

В обед состоится встреча с Собранием. С отчетами флотских он ознакомился: предположительно пираты утопили два небольших сторожевых сиккара. То есть, никаких доказательств, что это были именно пираты или беззаконники, но за много лет не утонул ни один сиккар, а тут — сразу два, первый — зимой, второй — десять дней назад.

Что касается якобы похищенных людей, так они пропадали постоянно, одних находили спустя время мертвыми, вторые объявлялись невредимыми, третьи исчезали бесследно. Но почему-то слухи о том, что в море орудуют беззаконники, поползли именно сейчас, и молодых исчезнувших братьев-кузнецов, с которых и начался весь сыр-бор, угнали именно в рабство.

Дарий оседлал Ворона и поскакал на рынок, который находился в Новом городе за стеной. Уже пять сотен лет Дааль не знал войн, и крепостная стена утратила свое значение, городские ворота — тоже, теперь на их месте арочный въезд. Но разбирать стену не стали, оставили ее как память о смутных временах.

Город разросся далеко за пределы стены, разделившей его на новую и старую части. Базар находился на въезде в Новый Дааль и занимал плато небольшого холма, где тысячи ног и копыт до блеска отполировали выступающие из земли камни.

Дарий запрокинул голову, с недовольством посмотрел на свинцовую тучу, вспухшую над морем, и пришпорил коня. Обогнал двух рыбаков, тащащих товар на рынок, старуху с тележной, двух девушек с корзинками. Узкая улочка, виляющая между каменными двухэтажными домами, влилась в широкую дорогу, где запросто могли разъехаться две кареты. Сюда высыпали все люди, собравшиеся посетить базар, они напоминали муравьев, обнаруживших хлебные крошки и волокущих их в муравейник.

Когда до базара оставалось совсем немного, на капюшон плаща шлепнулась тяжелая капля. Одна, вторая, третья. Плохо, дождь разгонит народ, и говорить будет не с кем. Только бы не хлынул прямо сейчас!

Спешившись, Дарий привязал коня в специально отведенном месте, сунул одну о мальчишке, присматривающему за лошадьми, и побежал на рынок, откуда доносился многоголосый гомон.

Миновал богатые лавки со сладостями, где галдели в основном женщины, обогнул площадку для торговли хлебом, сдобой и блинами. Мясные, рыбные, молочные ряды. За ними начиналась площадь для торговли на полу, где народ суетился, поглядывал на небо и недовольно гудел.

Ноги сами принесли его к празднично-ярким рядам с украшениями, разноцветными тканями, платьями, похожими на огромные цветы, синими, алыми, зелеными полосками лент. Там, где заканчивались две лавки со шляпками и перчатками, у мазаной глиной стены обычно стояла Лидия со своим треножником, но сегодня ее не было.

Кольнуло неприятное предчувствие, но Дарий отогнал его, убедил себя, что девушка попросту испугалась дождя, потому и не пришла, а вот он зря сюда приперся, потому что парусная ткань — на соседних рядах, куда он и отправился, мысленно себя ругая.

Напрасно он согласился вести расследование, потому что теперь вынужден некоторое время провести в Даале, значит, будет рядом с Лидией, а следовательно, ей угрожает опасность. Что если под угрозой жизнь каждого, кто дорог Дарию, а не только тех, кто ответил взаимностью на его страсть? Так и будет он маяться один свою долгую-долгую жизнь и губить всех, кого любит…

Что если Лидии уже нет в живых?

Догадка заслонила целый мир, и Дарий с трудом подавил желание прямо сейчас бежать в Серый дом, где жила Лидия. Отставить панику! Вдруг она просто-напросто простудилась? Прежде надо поговорить с торговцами парусной тканью.

Редкий товар имелся в двух лабазах с прочими тканями, там он продавался относительно дешево, но покупать следовало сразу много, и в четырех лавках, две из которых оказались закрытыми.

В одной хозяйничал тощий лысый дед с жиденькими седыми усами, развешивал канаты, тросы, кошки, крюки.

— Славного дня, почтенный, — проговорил Дарий нарочито громко и принялся щупать парусную ткань, свернутую на прилавке рулоном.

Ее трудно с чем-то спутать: тонкая, скользкая, прохладная, жесткая. Не пропускает воду и ветер, греет плохо; несмотря на то что она очень тонкая и легкая, трудно сгибается, будто это не ткань, а тончайший лист железа, потому ее не используют для пошива одежды. Мастерят лишь накидки и дорожные плащи без рукавов.

Старик резко развернулся и сразу же расплылся в улыбке:

— Славного, справедливый пэрр! Хорошая ткань, берите, еще по прежней цене, завтра будет дороже. Только осталось мало.

— На карету хватит? — Дарий чуть размотал рулон. — Есть огонь, чтобы проверить, горит или нет?

Старик зашевелил безволосыми бровями:

— Неужели так не видать, что это парусная ткань?

— Видно то оно видно, — сказал Дарий с важным видом, а сам нащупал в кармане хрустальный кристалл с внушением "этому человеку хочется доверять", освободил внушение и продолжил: — А то слышал, что появились торговцы, которые продают поддельную, она смотрится так же, но горит, и от дождя тяжелеет. И все потому что покупают они ее у обманщиков, а не у Моранга.

Старик покачал головой:

— Тута у нас отродясь такого не бывало. Эту ткань я у Моранга в лабазе купил.

— А остальные где берут?

— У него же. Он, пес плешивый, трескуна ему в зад, цену вздумал поднять, — узловатая рука с кривыми пальцами скользнула по рулону.

В этот момент по шершавой стене соседнего дома, издавая треск, как если бы кто-то разгрызал камни, карабкался он, трескун, — ящерица с ладонь длиной. На ее хвосте имеются утолщения в виде колец, которыми она издает характерный треск. Дарий указал на трескуна:

— Никак по душу Дзэтта Моранга ползет. Точнее, не по душу, а по другое место.

Старик захохотал и продолжил:

— Эту ткань продаю за один ном за все, и то потому что мало осталось, но на карету хватить. А потом столько же за полтора нома торговать буду, так-то. Ежели б кто-то предложил дешевле, все знали бы. Сам брал бы, так не возить никто. Ее знаешь, из чего делають? Из травы, которая зверей жреть. Пытались у нас растить, а не прижилась. Так-то.

— Я слышал, пираты-беззаконники появились, они и привозят, и нашим продают.

Старик оказался слабеньким и полностью поддался освобожденному внушению, всплеснул руками:

— Охохо, покажи мне тех пиратов! Сам куплю, и Махой, вон, купить. Все купють, так нетути пиратов никаких.

Под внушение попала рябая торговка сетями, покинула лавку, подошла к нам:

— Бери, бери, не думая, старик Тугго правду говорит! — Голос у торговки был, как из трубы, будто она не разговаривает, а кричит. — Глупости то про пиратов, а вот про аспида, что людей поедает, правда. Кузнецы те, что, ну, вы ж знаете. Ну, пропали что, они купаться в ледяной воде ходили, вот аспид и съел их, — она зашептала, словно оный аспид мог ее услышать. — Говорят, человека нашли давеча, без кожи всего, но в штанах. Так то аспид его срыгнул. Поди у рыбаков спроси, они скажут.

Боком к нам подошел мрачный однорукий мужик, постоял, послушал торговкину блажь и подал голос:

— Пираты, аспиды, тьху ты! Все на нечисть киваете да на беззаконников. Легионеры — вот истинные беззаконники, три шкуры стали драть.

Хорошее внушение Бажен нашептал, забористое. Так, глядишь, весь базар жаловаться сбежится, вон, две девки тоже сюда устремились, улыбаются, на глазах — поволока.

Если бы не хлынувший дождь, торговцы насмерть заисповедовали бы. Накинув капюшон плаща, Дарий побежал прочь под причитания старика, что-де пообещал и не купил.

Ворона привязали под навесом, и Дарий встал рядом, спасаясь от дождя, покосился на лежащего на тюфяке мальчишку, чистящего ногти тупым ножом. Громыхнуло так, что Ворон фыркнул и дернулся. Небо разорвало ветвистой молнией, мальчишка выругался и перетащим тюфяк из затопленной ложбинки поближе к лошадям, посмотрел на Дария с тоской, и пришлось блокировать внушение.

Разверзлись хляби небесные ненадолго, ливень прекратился так же резко, как начался, теперь гроза глухо ворчала на севере, здесь же о ней напоминали грязевые потоки, бегущие по улочкам.

Отвязав Ворона, Дарий отправился к Серому дому, который находился на западном конце Нового города. Пока ехал, старался думать не о том, куда пропала Лидия, а о чем-то другом. Например о том, зачем взялся за расследование, мог бы отказаться и уехать… Или не мог? Или тогда Раян приказал бы ему разобраться во всем?

Что сделано, то сделано, надо придумать, чем себя заинтересовать. В конце концов, должность покровителя Дааля — то, о чем мечтает каждый маг, если Дарий справится, ему в тридцать присвоят ранг старшего сына ордена.

Серый дом стоял обособлено на самой окраине города, за домами бедных ремесленников, когда-то он был конюшней, но потом указом городского головы Петре достроили второй этаж и нарекли дом Школой Невест, где нашли приют сотни осиротевших девочек.

Дальше были загоны для скотины и всевозможные амбары, виднелась черепичная крыша ткацкой мастерской. Дарий сбавил скорость. Чем ближе он подъезжал к Школе Невест, тем тревожнее становилось.

Возле серого, как осеннее небо, дома с крошечными окнами, подавляющего унылостью, не было привязи для лошадей, и пришлось оставить Ворона так, если даже его украдут — вернется, он заговоренный.

Левое трехэтажное крыло населяли юные воспитанницы, правое, поменьше, одноэтажное — девы на выданье, туда Дарий и направился, позвонил в колокольчик у входа, дождался торопливых шагов. Скрипнули петли, голову высунула смотрительница — красноносая бабища с обвислыми, как у старой собаки, щеками. Сначала окатила презрением и скривила рот полумесяцем, потом оценила Дария и снизошла:

— Кого тебе? Гостей у нас принимают после третьего звона ратуши.

Дарий освободил внушение и улыбнулся:

— Я ни к кому, мне только поинтересоваться.

Внушение подействовало, глазки-буравчики смотрительницы осоловели, она тряхнула щеками и распахнула дверь:

— Заходи, чего справедливому пэрру на пороге торчать?

Похоже, это ее предел вежливости. Как же она с девушками разговаривает, когда зла? В темной комнате пахло сыростью и мышами, смотрительница заковыляла к распахнутой двери напротив входной, замерла, закрывая проход грузным телом.

— Так я не поняла, кого тебе? Но прежде послушай, я тут всю жизнь провела, порядок чту и требую, а эти, эх, — она опустила руку, будто гильотину, отсекающую голову нынешней морали. — Мало тут хороших девушек, одни пропащие. Только отвернешься, а они… И какие же неумехи! А грязнули!

— У вас живет девушка Лидия, — сказал Дарий, когда смотрительница смолкла.

— Лидия…

— Темноволосая с зелеными глазами, она торгует поделками на базаре.

— Аааа! Эта блаженная… Она у меня во где со своими безделушками! — толстуха чиркнула ребром ладони по горлу. — В комнате не протолкнуться, соседка жаловалась. Съехала она, опоздал ты, парень. Давеча жених ее за вещами приходил.

На мгновение Дарий потерял контроль над собой. Вот она, гильотина. Хлоп — и его жизнь обезглавлена, лишена радости. Он больше не увидит Лидию, закончатся тайные походы в мансарду. Дарий обещал себе отпустить девушку, когда придет время, но он не знал, что оно наступит так скоро.

Толстуха хлопнула оцепеневшего Дария по спине и прогудела:

— Не расстраивайся, другую девку тебе найдем. Тута есть одна Фрекла, хорошая! — смотрительница сжала кулак. — Кррровь с молоком! И хозяюшка, и до работы горазда.

Дарий поморщился, представляя некое подобие снежной бабы, только розовой, а не белой, и собрался уже уходить, но появилось ощущение неправильности, недостоверности рассказа толстухи. Что же в нем не так? Как же сейчас Дарию не хватало дара предвидения, но эта способность доступна людям ветра, как и умение читать и чувствовать людей. Надо будет привлечь к расследованию Бажена, воздушного мага.

— Подожди-ка… Жених? За вещами? А почему не она сама?

— Мне в глаза боится посмотреть, ясен пень. Они меня тут не любят, — сказала толстуха с достоинством, будто каким достижением хвастала. — Каждая вторая так делает, когда съезжает. Повадились, понимаешь.

Ощущение неправильности сделалось отчетливей, и Дарий ухватился за насторожившее его слово:

— Повадились?

— Ага, а че?

— То есть, раньше так не делали?

— Раньше девушки были, а щас — девки. Теперь так вообще.

— Так делали или нет?

— Никогда, всегда заранее предупреждали.

Вот оно! Открытие огорошило Дария — если так, то никакого жениха у Лидии нет, скорее всего, ее похитили, а вещи кто-то забрал для отвода глаз. Дарий ухватился за нитку и потянул на себя:

— Как давно приходил жених?

— Три дня как.

Выдыхай с облегчением! Ее вряд ли успели увезти далеко… Или работает человек, который продает людей беззаконникам? Значит, счет пошел на дни. Дарий сжал кулаки и с трудом сдержался, чтоб не броситься в бой прямо сейчас, сначала надо опросить свидетеля, потом — осмотреть место преступления, наверняка там остались следы, побеседовать с соседками Лидии.

— Как выглядел этот человек?

— Вот только смертоубийства не надо! — посоветовала толстуха и снова попыталась сосватать Фреклу, тогда Дарий деактивировал внушение и проговорил строгим голосом:

— С тобой разговаривает средний сын ордена Справедливости, мне поручено расследовать исчезновения людей, легионеры, флот и даже голова города обязаны содействовать мне, потому прошу отвечать на вопросы четко и правдиво.

Заплывшие глазки толстухи распахнулись и полезли на лоб, морщины от страха разгладились, щеки укоротились, а живот втянулся, она распрямила плечи и заговорила заискивающе:

— Так сразу бы и сказали. Выглядел он так… — она покрутила пальцами перед лицом, наморщила лоб, тщетно пытаясь выудить из памяти образ. — Обыкновенный такой… ничего особенного. Вообще ничего.

— Одет?

— Тоже обыкновенно, ничего особенного.

— А именно?

От напряженной работы мысли толстуху перекосило, но вспомнить она так и не смогла, лишь покачала головой. Конечно же, она отвечала честно — простые люди думали, что маги всемогущи: и молниями бьют, и сковывают льдом, и мысли читают. Да, можно использовать способность чужой стихии, но это требует колоссальных затрат сил, и надолго не хватит даже самого мощного мага.

— Перед вашими глазами словно размытое пятно вместо лица, стоит потянуться к нему мыслью, и оно ускользает?

Смотрительница с готовностью закивала:

— Да, именно так, справедливый пэрр!

Личина! Это хуже, намного хуже, значит, в деле замешаны маги. Или у смотрительницы плохая память? Судя по цвету ее носа, она не прочь выпить.

— Соседки Лидии у себя? — продолжил допрос Дарий.

— У нее одна соседка, Хэлли, она сейчас на ткацком дворе. Почти все девушки на работе.

— Так позови ее! Это очень срочно.

Толстуха кивнула, тряхнув щеками и всеми своими подбородками, и покатилась к выходу.

Ожидая ее, Дарий ходил взад-вперед по коридору, мысли толпились в голове, и казалось, что она вот-вот взорвется.

Наконец дверь клацнула, и порог преступил… переступила высокая женщина, плечистая, как морской краб. Ее широкая спина скрывала даже необъятные телеса смотрительницы.

Увидев Дария, Хэлли ссутулилась и проговорила неожиданно тихим голосом:

— Приветствую вас, справедли…

Дарий вскинул руку, веля ей замолчать:

— Хватит! Я тороплюсь. Идем в вашу комнату.

Глядя на нелепую фигуру Хэлли, идущей по длинному сырому коридору, Дарий невольно задумывался над тем, что справедливый мир все-таки несправедлив. Взять хотя бы красавицу Лидию и мужеподобную Хэлли с жидкими пепельными косичками и квадратной челюстью. Где счастье Хэлли? Или все устроено так, что некрасивые люди лишены амбиций и способны радоваться простейшим вещам?

Ответ нашелся сам собой: Хэлли здесь, ее жизни ничего не угрожает, а Лидия в руках преступников, ей не на кого надеяться, и помощи она не ждет. Запоздало пришла мысль о том, что пленивший Лидию преступник наверняка прельстится красотой и обесчестит ее, и Дарий сжал кулаки, ненадолго ослепнув от нахлынувшей ярости. Если ее тронут хотя бы пальцем, он найдет каждого и живьем спустит кожу. Бедняжка еще так молода и не знает мужчины, она попросту не переживет позора.

— Твоя соседка Лидия якобы вышла замуж, но я склонен полагать, что ее похитили, потому буду очень благодарен, если ты вспомнишь ее жениха и подробно о нем расскажешь.

Девушка ахнула, замерла напротив предпоследней двери справа, дважды повернула ключ в замке:

— О, Спящий! Проходите. Конечно, я расскажу все, только найдите ее. Она всегда была добра ко мне. Она ко всем была добра, даже Тучу… Ой, смотрительницу нашу жалела.

Дарий переступил порог, прикрыл глаза от яркого солнечного света, льющегося в небольшое окошко. В шесть шагов преодолел прямоугольную комнату, тронул прялку, стоящую возле окна, осмотрел стол, застеленный белой скатертью с вышивкой, в раскрытой шкатулке пестрели самоцветы, аккуратно сложенные медные пластины слепили, отражая свет.

На крючках над столиком в изголовье кровати висели невзрачные вещи Хэлли, крючки напротив второй кровати пустовали.

— Ты его запомнила? — Дарий протянул руку, желая прикоснуться к недоделанным украшениям, в которые Лидия вложила душу, и не посмел, оперся о стол, перевел взгляд на Хэлли.

В огромном теле жила ранимая душа ребенка, и девушка едва сдерживала слезы, ее нос-картошка распух, губы дрожали. Всхлипнув, она пожала могучими плечами:

— Может, это все-таки был жених? Хотя нет, он вел себя странно. Разбросал все, платья в мешок запихивал прям так, кулаком, кулаком, — она повторила движение. — А ножи не взял. Ну, которыми она резала тонкие полоски железа. Очень дорогие ножи, Лидия их берегла. А когда я сказала, бросил их в мешок. Просто взял и бросил, — она снова всхлипнула. — Я еще тогда подумала, какой гадкий человек, если бы он любил Лидию, берег бы ее вещи.

— Попытайся его описать.

Хэлли уставилась в точку на белой стене, свела брови у переносицы и сказала:

— Не могу. А ведь помнила! Я хорошо людей запоминаю! Что такое…

— Не расстраивайся, его заговорили, чтобы он стирался из памяти всех, с кем встречается.

Теперь сомнений нет, что жених — фальшивый, и если вычислить его, след приведет к тому, кто торгует с беззаконниками. Значит, нужно подключать всех, беседовать с девушками, у которых соседки точно так же съехали и пропали, чтобы узнать, жених один на всех, или работает несколько человек. Если их много, будет проще: больше людей — больше следов.

Кстати, следы преступника должны были остаться. Все-таки пришлось лезть в чужую стихию, включать внутреннее зрение и исследовать комнату. Над кроватью и крючками для одежды догорал слабый зеленоватый ореол с вкраплениями пурпурного, голубого и оранжевого — отпечатки мыслей и чаяний Лидии.

С другой стороны — интенсивное розовое свечение с переливами салатного, так выглядит Хэлли. И все, больше — никого, лишь тень присутствия, заретушированное серое. Ну а что, тоже след. Пришлось очищать хрусталь от внушения и записывать увиденное — будет что магам показать.

Еще раз окинув комнату взглядом, Дарий выключил внутреннее зрение, оперся о стол, вытер капельки пота и ощутил себя пустым сосудом, где до дна осталось совсем немного.

— И напоследок скажи, был ли у нее друг сердца.

Хэлли помотала головой.

— Не, она странная была. Ей сон приснился с женихом, она его ждала, говорила, что это не простой человек, и она его сразу узнает. По ее словам на вас похожий.

Дарий похолодел, все-таки взял со стола медный полумесяц — заготовку под будущую сережку. Нет-нет-нет, она не должна отвечать взаимностью! Если так, то ее жизнь в опасности, и счет пошел на дни. Это он погубил девушку своим вниманием, надо было попытаться ее забыть, вырвать из сердца. Дарий мысленно пообещал себе, что когда они встретятся, он нагрубит ей, сделает какую-нибудь гадость, чтобы она навсегда его забыла.

Зазвонила городская ратуша, извещая о том, что утро сменилось днем. Дарий перевел взгляд за окно и чуть не шлепнул себя по лбу: влиятельные мужи города ждут его в городском доме! Ничего, потерпят, ведь он нащупал след!

— Спасибо тебе, Хэлли, — проговорил он, положил ладони ей на плечи.

— Вы только найдите ее! — взмолилась дурнушка Хэлли и на краткий миг показалась ослепительно красивой. — Ах, если бы я могла помочь…

— Можешь. Выясни, кто из девушек тоже таким образом покинул Школу Невест, вечером я приеду с дознавателем, и ты все мне расскажешь, а я в долгу не останусь.

— Хорошо, но мне ж на работу! И девушки все работают до темноты, так что вы не спешите, приезжайте к четвертому звону.

— Еще раз спасибо. От работы я тебя освобождаю, вечером привезу соответствующую бумагу, а сейчас мне пора.

— До вечера, — донеслось вослед.

Уходя, он велел смотрительнице держать язык за зубами, та закивала.

***

Дарий услышал гул собравшихся в большом зале городской ратуши, едва переступил порог. Отодвинул стражника и чуть ли не бегом рванул вперед, ведь все эти люди ждали — его.

Когда распахнулась дверь, все смолкли, в гробовой тишине Дарий направился к трибуне в середине зала, окруженной шестью ложами, где сидели по шесть человек от каждой гильдии: купцы, ремесленники, легионеры, земледельцы, ученые мужи, флот. В первой ложе два места выделялось выборным людям от свободных торговцев — лавочников, хозяев постоялых дворов. Четвертую ложу богатые землевладельцы делили с выборными от скотоводов и рыбаков.

— Прошу меня простить за опоздание, — проговорил Дарий, натолкнувшись на неодобрительный взгляд городского головы Петре. — На то есть уважительные причины, которыми я поделюсь позже.

Ненадолго он ощутил себя юнцом, защищающим право называться средним сыном ордена, сейчас его задание сложнее, в тридцать один год он может стать старшим сыном. Собравшимся уважаемым мужам всем больше сорока. Да, маги живут дольше и стареют медленнее, пэрр Арлито в свои семьдесят два так вообще отроком смотрится, но многие из этих людей помнили Дария еще младшим сыном ордена, а теперь они поступила в его распоряжение по просьбе одного из лож.

Взглядом Дарий отыскал адмирала Фротто — полный одышливый старик смотрел на него, промокал платком влажный лоб. Каждый человек — не просто судьба, но судьба большой группы людей.

Слово взял голова города. В отличие от Дария, он привык выступать публично и чувствовал себя в своей стихии, его пуговицы, глаза и даже лысина сияли торжественностью.

— Славного дня, справедливые бэрры и пэрры! Еще раз назову причину, по которой все мы здесь сегодня собрались. Это беззаконники. Пока они нарушают наши водные границы, прощупывают оборону, но настанет час, и они обрушатся всей ордой. Но не беззаконники — самое страшное. Самое страшное, среди нас, возможно, среди собравшихся здесь есть человек, вступивший с ними в сговор ради наживы. Случившееся видится нам настолько серьезным, что адмирал Фротто обратился за помощью в орден Справедливости. Имею честь представить вам мага, который будет искать преступников — его справедливость Дарий.

Приложив руку к груди, Дарий поклонился, Петре продолжил:

— Своими силами мы уже пытались найти предателей, и у некоторых из нас есть наработки, которыми стоит поделиться… Кое-кто вообще не верит, что сиккары утопили пираты.

— Спасибо, Петре, — сказал Дарий, помассировал висок — от перерасхода силы начинала кружиться голова. — Не верят — зря, — он повысил голос и проговорил, чтобы все слышали. — Убедительная просьба не расходиться! Дальнейший наш разговор продолжится только в присутствии дознавателей. Петре, пожалуйста, вызовите сюда магов из ордена. Скажите, что это срочно.

Петре осмотрел ложи и после минутного замешательства распорядился:

— Можете пока покинуть свои места, но далеко не уходите.

Голова города зашагал к выходу из зала, почтенные мужи Дааля подождали, пока он уйдет, и начали вставать, громко двигая стулья. Одни последовали за Петре, другие остались в зале, к Дарию, опершемуся о трибуну, никто не подошел, и он ощущал секунды, вытекающие водой сквозь пальцы. Знать бы, сколько осталось времени до отправки невольников в Беззаконные земли! Разгулявшееся воображение подбрасывало фантазии, одну ужаснее другой.

Он стоит здесь, мается от безделья, а Лидию уже грузят на корабль, еще немного, и он возьмет курс на юг. Нельзя медлить, когда жизнь любимого человека висит на волоске!

Но с другой стороны, что он может сделать один? Метаться по городу в поисках человека с отпечатками внушения "личина"? Это надо включить внутреннее зрение, которое дается трудно, он попросту обессилеет и упадет! Излишне самоуверенный, он привык со всеми трудностями справляться сам, но сейчас тот случай, когда правильнее положиться на других. До чего же невыносимо — ждать в такие минуты.

Из магов первым явился утомленный и взволнованный Йергос, к тому времени усталость схлынула, и Дария обуял дикий, нечеловеческий голод — так всегда бывает, когда восстанавливаются силы.

— Надеюсь, ты вызвал всех нас не просто так, — процедил Йергос сквозь зубы, скользнул по Дарию взглядом. — Вижу, ты голоден, да?

— А я вижу, что ты удивлен. Ты ведь рассчитывал, что пираты — плод фантазий Фротто?

— Какой догадливый юноша, — криво ухмыльнулся Йергос. — Идем, перекусим, я тоже есть хочу.

Чуть ли не бегом они направились в закусочную на другой стороне площади, уселись у окна и взяли жаркое в глиняных горшках. Пока Дарий ел, Йергос говорил:

— Ты ж не в обиде, да? Ты ж понимаешь, что зрячие лучше слепышей ведут расследования. Тут такое дело, — он пальцами выбил дробь на поверхности стола. — Мы с дознавателями прочесали порт, разговорили капитанов, грузчиков, матросов, даже шлюх…

— Я собрался к ним сегодня, — проговорил Дарий с набитым ртом, Йергос скривился и махнул рукой:

— Напрасный труд, поверь! Никто ничего не знает, все уверены, что существует некий аспид, который топит корабли и ест людей.

— Уже слышал, — кивнул Дарий, отправил в рот очередную ложку.

— Да и сам посуди, раз ты все знаешь, товара лишнего на прилавках нет, людей пропадают единицы — все как обычно. Значит, никаких пиратов нет, Фротто излишне тревожится. Ни пропаж, ни лишнего товара, ни следов. Последнее особенно показательно, да? Я склонен полагать, что ты переусердствовал и взял ложный след…

Дарий доел жаркое, закусил лепешкой с сыром, и наконец его голод утих. Теперь можно и побеседовать. Из кармана плаща он достал кристалл, куда записал след "жениха" Лидии; прежде чем протянуть его Йергосу, покрутил пальцами.

— Честно, даже не успел все обдумать…

— Ты такой, да. Горячий, — кивнул Йергос, прищурился. — Действия опережают мысли, что не всегда хорошо.

Дарий сделал вид, что не услышал его.

— Следов нет, потому что работает очень умелый, осторожный маг, и его подельники надежно защищены. Товар, скорее всего, идет в обход Дааля и оседает на базарах других городов. Обратно пустым кораблям идти невыгодно, все, что беззаконникам может приглянуться у нас — люди и меха. Теперь о пропавших… Кто больше всего ценится на невольничьем рынке?

Йергос вскинул бровь, потер гладко выбритый подбородок.

— Девочки и молодые девушки, желательно невинные.

— Именно.

— Но родители подняли бы шум…

— Вы проверяли Школу Невест?

— Беседовали со смотрительницей.

— Она говорит, что девушки съезжают, когда выходят замуж, женихи приходят забирать их вещи. Но я больше чем уверен, что эти девушки пропадают бесследно, — Дарий отдал кристалл и объяснил: — Я осмотрел комнату воспитанницы Школы, которая вышла замуж три дня назад. На кристалле — остаток внушения "личина", которое использовал ее якобы жених. Ни смотрительница, ни соседка не вспомнили его лица. Как думаешь, зачем жениху так маскироваться? Теперь надо объяснять, почему я вызвал столько дознавателей?

Йергос напрягся, подался вперед:

— Да, похоже на правду. Что думаешь делать дальше?

— Осмотреть комнаты других девушек, пока еще можно считать их угасающее сияние, и искать, их наверняка прячут где-то в городе. Еще я подключил бы не только средних и старших сыновей ордена, но и учеников.

Йергос сосредоточился на кристалле, мотнул головой:

— Да, здесь именно внушение "личина", ты прав… Хорошая работа.

— Можешь предположить, кто из наших записал личину?

— Кто угодно, даже в одиночку — средний сын или кто-то особо талантливый из младших. Одно меня настораживает: это внушение быстро разрушается, разрушение — твоя стихия, огненная. Значит, работал или комби, или сильный маг, способный черпать из разных стихий.

— Или группа магов послабее, — предположил Дарий.

Еще пару дней назад он радовался бы своему триумфу, сейчас его мысли занимала Лидия, и он из кожи вон лез, чтобы ускорить поиски.

— Может и так…

— Еще нужно устроить жеребьевку, разбить магов на тройки и велеть им приглядывать друг за другом, потому что неизвестно, кто предатель. Поиски лучше начать сегодня, чтобы преступник не успел замести следы. Следует прочесать город и окрестности, закрепить за каждой тройкой улицу, и пусть работают.

Йергос поднялся, расплатился с подавальщицей. По сути, сейчас решается судьба Лидии, и зависит она от согласия или отказа Йергоса. Давай же, соглашайся, потому что завтра может быть уже поздно… Если, конечно, он не преступник. Это вряд ли, никто на его месте не стал бы рисковать — он достаточно богат и влиятелен.

— Да, ты прав. Ни Петре, ни кому бы то ни было из горожан незачем знать, о чем мы с тобой говорили, пусть поделятся своими соображениями и расходятся… — Дарий замер, ненадолго задумался и продолжил мысль: — Даже те, кто поедет с нами в Школу Невест, до последнего не должны знать, куда мы выдвигаемся.

— Поторопимся же! Наверное, нас уже заждались!

Дарий снял плащ, перекинутый через спинку стула, и зашагал к выходу. Ему удалось убедить Йергоса! У преступника нет шансов, болтаться ему в петле на городской площади!

Потерпи немного, Лидия, моя девочка! Я спасу тебя, чтобы отречься навсегда!

В голову закралась мысль, что, скорее всего, он привязался слишком сильно, а потому ее уже не спасти. Лидия останется в живых, только если ее увезут от него, правильнее отпустить ее… Но как, когда ее ожидает рабство?

На улице Дарий прищурился от яркого солнца, поднес руку к глазам и прошептал:

— Лидия, моя девочка, пожалуйста, дождись меня! А потом, клянусь, я оставлю тебя навсегда.

Спящий, неужели тебе недостаточно моей клятвы? Мне будет больно без нее, зачем тебе еще одна жизнь? Пощади ее!

Из раздумий вывел Йергос, хлопнувший по спине:

— Эй, ты чего замер? Идем, нас ждут важные дела!

Глава 6. Джерминаль. Волшебство


Карета скрипела и скакала на кочках, и кукла Кукуня, сидящая рядом с Джерминаль, подпрыгивала. Теперь у них настоящая карета! С крытым верхом! И лошадь тоже купили, ее Звездочкой зовут, потому что она сама белая, а во лбу — рыжее пятнышко. Раньше Джерминаль с папкой даже в дождь пешком ходили. Бывало, ноги распухали от мозолей. А теперь ездят в своей карете! Можно прямо в ней и спать, а не ночевать у злых дядек на постоялых дворах. И в шутку, и всерьез они называли карету домом.

Папка стал меньше пить, денег за шарманку и флейту давали все больше и больше. Глядишь, так и дом появится! Джерминаль очень мечтала о своем доме — небольшом, на две комнаты, чтобы с печью, где гудит огонь, ей надоело ездить из города в город. Папка говорил, что нельзя нигде долго задерживаться — маги могут выйти на их след.

Сначала Джерминаль боялась волшебства, ей думалось, что люди обо всем догадаются и отдадут ее магам, она пряталась, чтобы только не играть, не быть на виду. Потом привыкла, теперь ей нравилось играть, потому что люди полюбили ее. Они радовались музыке, а Джерминаль ловила отголоски их чувств, и ей тоже становилось приятно.

Она теперь — настоящая добрая волшебница! И это очень хорошо, хоть и опасно. Жизнь стала такой интересной и радостной, что Джерминаль была уверена: с ней не случится ничего плохого, все худшее, все страдания остались позади. Теперь у нее папка, который исправился, и два друга Кукуни — тряпичный Пупсик и Номия с твердым лицом из глины, почти как у настоящего человека. А еще у Номии голубое платье с оборками, Джерминаль хотела такое же, но стеснялась попросить, ей казалось, что она слишком неказиста и ничтожна для такого платья.

Сейчас папка сидел спереди кареты и погонял Звездочку, а Джерминаль играла куклами в кибитке. Пупс был злым колдуном, который похитил принцессу Номию и заточил ее в замке (под лавкой). За неимением доброго князя им пришлось быть Кукуне. Князь искал Номию, чтобы освободить и жениться.

Джерминаль так увлеклась, что услышала зовущего ее отца только, когда откинулся полог. Оказывается, карета уже остановилась в каком-то городке рядом с другими повозками.

Спрятав Кукуню под другой лавкой, Джерминаль высунулась из кареты, осмотрелась: домов много, все деревянные. У дороги — богатые терема с флюгерами и резными ставенками, за ними — дома победнее, куда по переулку спешат люди с мешками, из монотонного гула, такого, как когда гудит пчелиный рой, вырываются звонкие женские голоса.

— Пойдем на базар, купим еды и поищем харчевню, попросимся вечером поиграть.

Джерминаль спрыгнула на землю и зашагала следом за папкой по пыльной дороге, считая отпечатки чужих подошв. Папка купил ей дорогие туфли с каблучком, которые оставляли смешной след, похожий на копытце, она специально ступала в пыль, чтобы ее следов осталось много, и кто-нибудь заметил их, подумал: "О, какая смешная маленькая ножка".

Замечтавшись, она опомнилась уже на базаре, папка как раз шел мимо рядов, где продавали ткани и ленты такие яркие, что болели глаза. Старые и молодые тетки липли к папке, хвалили свой товар, но он отмахивался от них.

В конце рядов были лавки с готовыми платьями, развешанными на крючках. Джерминаль хотела бы себе вон то зеленое с белыми кружевами. Нет, розовое, пышное. Нен-нет-нет — голубое с бантами и оборками, оно как раз маленькое, на девочку. Просить папку она по привычке побоялась, хотя в последнее время он перестал ругаться на нее и начал покупать вкусную еду, будто бы они богатые, и даже кукол. Сейчас она просто остановилась напротив платья, вбирая взглядом красоту.

— Нравится? — спросил отец строгим голосом, Джерминаль покосилась на него с опаской и прошептала:

— Я просто посмотреть, можно?

Золотое платье шевельнулось, повернулось, и оказалось, что оно не продается, в него одета хозяйка лавки — женщина такая же красивая, как ее товар. Ее темно-рыжие локоны ниспадали ниже пояса. Она осмотрела папку с ног до головы, потом — Джерминаль, оцепеневшую от восторга, и сказала:

— Платье как раз на девочку, ей будет к лицу и к цвету глаз. Его сшили для дочери барона, но она передумала и взяла красное. Стоит оно два нома, могу скинуть пять о, будет полтора нома.

Джерминаль закрыла глаза, потому что она в шаге от мечты. Сколько себя помнила, столько хотела подобное платье, но не думала, что достойна такого счастья, и вот оно в двух шагах. Так хотелось протянуть руку и погладить шелк!

— Если подойдет, возьмем, — сказал папка с грустью, и Джерминаль распахнула глаза, сглотнула слюну, вытянула шею, шагнула к платью и принялась заворожено водить по ткани ладонями.

Какое прохладное, скользкое, красивое! Неужели оно теперь ее? Нет, невозможно поверить, она — и такая красота! Шумный базар заглох и отодвинулся будто в другой мир вместе с женщиной в золотом и даже с папкой. Худенькая светловолосая девочка шевелила губами и гладила платье, не в силах поверить в свое счастье, и по ее щекам катились слезы.

Чьи-то ладони легли на плечи, и Джерминаль очнулась, повернула голову — ее побеспокоила красивая женщина в золотом.

— Малышка, давай его сначала примерим!

Джерминаль кивнула и шагнула за занавеску, где сняла коричневое дорожное платье, больше похожее на рубаху, прикрылась шторой, стесняясь своей наготы, но женщина улыбнулась так искренне, что Джерминаль доверилась ей, позволила себя одеть и завязать платье на спине.

— Вот и все. Тебе очень идет, смотри!

Женщина отодвинула шторку и достала из-под вороха тканей большое зеркало, почерневшее по краям, повернула его к Джерминаль, и она ахнула, закрыла лицо руками. На нее смотрела маленькая принцесса с глазами синими, как небо осенью. Шея уже не казалась цыплячьей, щеки — впалыми, ведь принцессам положено быть изящными.

— Ты красавица, — сказала женщина, прислонила зеркало к стене так, чтобы замершая Джерминаль себя видела, зашла ей за спину, коснулась косичек, заколотых на голове. — Давай распустим волосы, и ты сама убедишься.

Когда она расплетала косички, а потом расчесывала волосы гребнем, Джерминаль зажмурилась, улыбаясь, — точно так же делала мама давным-давно. Раскрыв глаза, она снова ахнула, потому что волосы легли белой волной, мягкие, воздушные. Женщина чуть подняла их на висках и закрепила голубыми заколками в форме листиков.

— Как тебе? Нравится?

Джерминаль закивала, выпорхнула из-за прилавка и закружилась, заливисто смеясь. Метнулась к папке, прижалась щекой к его плечу:

— Спасибо! Ты самый-самый лучший папочка! Я тебя люблю.

Повернулась к женщине, воскликнула:

— Огромное… — она раскинула руки. — Вот такое спасибо! Можно я вам сыграю на флейте?

— Джерминаль! — приструнил ее папка, но она обернулась и возмутилась:

— Мне хочется сделать вам приятное!

— Пусть играет, — улыбнулась женщина, и папка вытащил из кармана флейту в кожаном футляре.

— Только одну песню. Слышишь? Одну! Обещай!

Джерминаль закивала и поднесла флейту к губам, всей душой желая поделиться своей радостью, вложить ее в музыку!

Полилась слабая печальная мелодия, звук все нарастал, нарастал, креп. Будто бы проклевывалось семечко: сначала показался тонкий стебелек, сквозь толщу земли пополз к свету, увидел солнце, зазеленел, потянулся вверх, все выше и выше, отбил листья, почки, которые раскрылись синими, розовыми, желтыми цветами. Джерминаль пыталась передать восторг цветения, простор, тепло, радость.

Немного отвлекшись, она смотрела, как меняется мир, как выглядывают продавцы из-за прилавков, и их блеклые лица будто бы освещаются изнутри и становятся ярче.

Ей хотелось, чтобы музыка длилась и длилась, но она вспомнила, что должна приберечь силы на вечер. Джерминаль завершила мелодию, вложив в нее благодарность, улыбаясь, опустила флейту, и на нее обрушился восторг слушателей, они зааплодировали.

— Волшебное дитя, — проговорила красивая женщина, промокая глаза платком.

Папка взял Джерминаль за руку и повел по базару, она незаметно освободилась, приосанилась, ведь все продавцы наверняка сейчас смотрели на нее, такую нарядную, чудесную! Восхищались ею, цокали языками. Даже солнце сейчас светило — только для нее. Как же хорошо, как же здорово и волшебно жить!

За все ее страдания, за все тумаки и затрещины справедливый мир наконец подарил счастье! Папка приценялся, что-то покупал, а Джерминаль улыбалась сама себе и всем людям, она сама сейчас была солнцем.

***


На ночевку остановились в просторной богатой комнате с камином и зеркалом возле входа. Пока папка ходил договариваться в харчевни, чтобы ему позволили сыграть, Джерминаль крутилась перед зеркалом, любовалась изящной принцессой с синими заколками в пушистых белых волосах.

Поверить невозможно, что это — она! Джерминаль сделала настоящие открытие: если ее, заморыша, можно превратить в благородную девицу, значит, и благородные ничем не отличаются от бедных; если их одеть в некрасивую одежду, то никто и не догадается, что это — граф или даже князь.

Интересно, а те, что живут за Драконьим хребтом, — тоже люди? Мама про них страхи рассказывала, папка говорил, что когда служил три года на флоте далекого города Дааля, топил их лодки и видел беззаконников: такие же люди, ни рогов, ни хвостов.

Когда скрипнула дверь, Джерминаль вздрогнула, улыбнулась папке и бросилась обниматься, он поднял ее и закружил. То ли ей показалось, то ли и правда в его глазах читалась грусть.

— Давай, пообедаем, и — за работу. Мы сегодня играем в двух тавернах. Говорил же, не надо развлекать торговцев, теперь тебя хватит только на четыре песни.

— Две в одной харчевне, две — в другой, — прощебетала Джерминаль, отстраняясь и поправляя платье.

— Или будешь мне подыгрывать по чуть-чуть, как в прошлый раз. Ты такая красивая, что деньги должны просто так бросать.

Джерминаль зажмурилась и представила сегодняшний вечер: она стоит в середине зала, все смотрят восхищенно, и какой-нибудь молодой мужчина обязательно подарит цветок, как взрослой бэрри. Не она наиграет, чтобы он подарил, а он сам захочет.

— Хорошо быть богатой, — вздохнула она. — Богатым проще быть счастливыми.

Папка улыбнулся снисходительно:

— Ко всему привыкают, к богатству тоже. Бэрры так же болеют, страдают, теряют близких. Для бэрров быть богатым все равно, что тебе — есть хлеб каждое утро, и они этому не радуются.

Джерминаль кивнула, хотя не соглашалась с ним. Если бы не заработанные деньги, она никогда не узнала бы, что может быть красивой.

***

Сегодня она не боялась, когда выходила к отцу-шарманщику в середину зала харчевни, ей хотелось не спрятаться за папкину спину, а расправить плечи, улыбнуться. Так она и сделала, оглядела собравшихся. Из десяти пустовал только один столик. Как обычно, были мужчины разного достатка (она научилась безошибочно определять богатых), в основном лавочники, ни одного действительно богатого — значит, заработок обещает быть скудным. Один столик занимали красивые яркие женщины, которых папка называл пропащими, было их четыре.

Раньше Джерминаль не понимала, почему они пропащие, теперь догадалась: эти женщины позволяли мужчинам трогать себя за стыдные места. Одно в голове не укладывалось: зачем мужчины это делают? Нравится, наверное. У папки спрашивать она стеснялась.

Улыбнувшись, Джерминаль поднесла к губам флейту, и папка заиграл на шарманке. На миг затихшая публика загудела, донеслись уже привычные смех, брань, звон посуды — людям не очень нравилось, как играет папка. Без волшебства и ее игра не очень нравилась.

Надо чуть-чуть подождать… еще немного… О, пора!

Когда запела флейта, посетители начали смолкать, повернули головы, вытянули шеи. Вам нравится, очень-очень! Хочется отблагодарить музыкантов. Если денег нет, так хоть одну о положить в шляпу на полу! Вам так хорошо, что хочется плясать и петь! Вы — не просто посетители харчевни, вы — бэрры, нет — боги.

Как всегда, самыми благодарными оказались пропащие тетки. Потом бородатые дядьки, почти дедушки, бросили по монете, после — молодые стражники с зеленых кафтанах. Один остановился прямо возле Джерминаль и разинул рот.

Хватит! Надо передохнуть, оставить силы для следующих песен и подключиться к папке в самом конце выступления.

Посетители не успевали остывать к игре, едва они начинали отвлекаться, как звучала волшебная флейта, и они превращались в слух.

Монеток в шляпе становилось все больше и больше. Пока Джерминаль доигрывала песни, гипнотизируя гостей харчевни, папка собирал монеты в мешочек на поясе — чтоб посетители не поняли, что потратили больше, чем хотели.

Ожидая своей партии, Джерминаль рассматривала низ слегка покосившейся деревянной двери, доски почернели от старости и покрылись белесо-зелеными пятнами — то ли мхом, то ли лишайником. Интересно, если пройдет лет пять, вон в тех щелях заведется трава или нет?

Дверь распахнулась, и на пороге появились ноги, обутые в туфли из кожи тончайшей выделки. Джерминаль моргнула и скользнула по гостю взглядом снизу вверх: туфли, короткие, по колено, темно-зеленые штаны с черными вставками по бокам, зеленый кафтан с белым воротом, белоснежная рубаха. Темные кудри до плеч с седыми прядками, коротко стриженная бородка клинышком, усов нет, темные глаза с прищуром, лицо узкое, лоб большой, скошенный. На тонких пальцах, не знавших тяжелого труда, — перстни с самоцветами.

Почему-то от этого дядьки было странное ощущение — будто бы воздух стал плотным и касается щек, лба, шеи, старается проникнуть под одежду, под кожу, в самую душу. В ногах и руках появилась тяжесть. Или — кажется? Джерминаль попыталась вдохнуть полной грудью, но не получилось, словно внутри помимо воздуха было еще что-то.

Незнакомец уставился на нее, словно увидел какое-то чудо, вскинул бровь, отвернулся и зашагал к двери в кухню. Папка шикнул, толкнул в бок, и Джерминаль заиграла, не выпуская странного гостя из вида. Дрожащие пальцы не слушались, и музыка не получалась красивой.

Едва полилась мелодия, незнакомец, который уже почти ушел, замер, взявшись за дверной проем, склонил голову, прислушиваясь. Джерминаль удвоила усилия, хоть ей и было страшно, потому что этот человек богатый, очень богатый, и расщедрится, если его зацепить.

Похоже, получилось. Мужчина передумал заходить в кухню, повернулся, прислонившись спиной к дверному проему. Пусть тебе будет радостно, благородный бэрр! Как если бы у тебя появилась вещь, которую ты давно хотел.

— Хватит, — шепнул папка, но Джерминаль остановилась не сразу, доиграла радость, улыбнулась и чуть склонила голову, глядя на бэрра, представила, как от флейты к нему тянутся серебристые нити.

Мужчина тряхнул волосами, улыбнулся и исчез в кухне. Денег в шляпу он не бросил — или не было, или колдовство на него не подействовало. Папка рассказывал, что богатые покупают защитные амулеты, чтоб никто не смог их заколдовать, жалко, столько сил потрачено!

Незнакомец отдалился, и ощущение тяжести в ногах ослабло, но не исчезло, когда оно снова усилилось, Джерминаль знала, что мужчина приближается, хоть и стояла спиной к двери, ведущей в кухню. Как будто со спины заходила тяжелая туча, прижимала к земле, лишала сил. Сердце пропустило удар и сорвалось в галоп, враз взмокли руки, и выступила испарина, захотелось убежать и спрятаться, но невидимая рука словно удерживала на месте.

Все пропало! Это маг, догадалась Джерминаль и всхлипнула. Папка скосил на нее глаза и оторопел.

— Что случилось?!

Из-за спины прозвучал властный голос:

— Славного вечера, уважаемый!

Джерминаль зажмурилась, шумно сглотнула слюну и втянула голову в плечи, уверенная, что прямо сейчас маг поразит ее, ведьму, молнией, или разрубит пополам. Тянулось время, но ничего не происходило, невидимая рука больше не держала, а поглаживала по волосам, успокаивала, подбадривала, как будто маг не желал зла, и Джерминаль нашла в себе силы открыть глаза, обернулась.

Папка и незнакомец стояли друг напротив друга, будто хотели подраться. Бэрр приложил руку к груди, склонился, папка сделал так же. Богатый кивнул на Джерминаль:

— Давай выйдем, поговорим о девочке. Сам понимаешь, лучше это сделать без лишних ушей.

— Сколько ты хочешь в обмен на молчание? — прошептал отец, незнакомец хищно улыбнулся и указала на дверь.

Джерминаль переводила взгляд с одного на другого и не могла понять, что ее ждет. Если бы маг хотел ее убить, то давно сделал бы это. Неужели он хочет забрать у папки все заработанные деньги? Вот уж нет, у него своих денег хватает.

— Дочка, иди домой, — проговорил папка, и его ладонь накрыла макушку Джерминаль. — Ты меня поняла? Домой, жди меня там.

Конечно, она поняла: домом они называли карету. Значит, надо спрятаться там и ждать — скорее всего, придется бежать. А если маг прочитает папкины мысли и убьет его? Стало так страшно, что Джерминаль схватила папку за руку, прильнула к нему и зажмурилась, чтобы спрятать подступающие слезы.

— Я поняла, да. Домой.

Папка освободился и подтолкнул ее — Джерминаль зашагала к выходу из харчевни, спиной чувствуя, что маг двинулся следом. Переступив порог, она побежала сначала туда, где они остановились на ночлег, потом — к дому на колесах. Воровато оглядевшись, залезла в кибитку и забилась в дальний угол, зажмурилась, закрыла уши руками.

Ей представлялось, что маг уже подбирается к кибитке, и его меч, хлебнувший папкиной крови, сияет на солнце. Место ведьмы — на костре! Как недолго длилось счастье! Спящий, пожалуйста, пусть папка останется в живых! Пусть не случится ничего плохого!

Сначала было просто страшно, потом полегчало, стало тепло, и Джерминаль перестала плакать, прислушиваясь к ощущениям. Кто-то едва касался ее невидимой рукой, тело налилось тяжестью и теплом, голоса слышно не было, но в голове возникали фразы, что больше не будет больно и страшно, все плохое закончилось. Джерминаль понимала, что маг нашел ее, но страха не было, было спокойно и приятно.

— Джерминаль, дочка, выходи, — проговорил папка, и голос у него был странный, будто неживой.

***

Двое мужчин одного возраста стояли у колодца недалеко от харчевни. Первый — бедный шарманщик в кожаных штанах, затертом жилете — хоть и был выше собеседника, сутулился, опираясь на каменную кладку, опускал голову, и седые космы падали на смуглое морщинистое лицо с трехдневной щетиной. Второй — гладко выбритый, роскошно одетый граф — напротив, выпрямился и вздернул подбородок, словно пытаясь возвыситься над бедняком. Если бы прохожий обладал тайным зрением, то увидел бы слабые светящиеся нити, опутавшие шарманщика. Потоптавшись на месте, он проговорил, сверкая глубоко посаженными глазами:

— Она уверяет, что не ходила за дверь и даже не открывала ее! Пощадите! — сутулый повернулся к богатому и уронил себя на колени, сложил руки в молитве. — Она — все, что у меня есть! Мы только играем и никому не делаем плохого!

Граф скривил рот, накрыл эфес меча ладонью, затарабанил по нему пальцами.

— Ну-ну. Не убиваем, не грабим. Всего-навсего заставляем посетителей расставаться с денежками, так ведь?

— Пощади! — губы бедняка задрожали.

Граф смотрел на него, с трудом сдерживая брезгливость.

— Ты знаешь, что ее ждало бы, будь на моем месте маг из ордена Справедливости?

Просящий совсем поник, кивнул, мотнув седой гривой. Потом вскочил, бросился к графу, протянул ему мешок с монетами и воскликнул, сверкая глазами:

— Вот, возьми! Это все что у нас есть, только пощади ее!

Богатый сжал эфес и отступил на шаг, торжественно произнес:

— Меня зовут граф Айро Дельфи, я хозяин этих земель и покорный вассал бэрров Зонн, мне не нужны деньги. Успокойся, я не причиню зла ни тебе, ни твоей дочери, если ты поведешь себя правильно. Встань же наконец!

Шарманщик поднялся, отряхнул колени от белой пыли и снова ссутулился, прячась за длинными космами, как за ширмой, представился:

— Эдорий, вольный человек.

Граф продолжил:

— Как давно у нее пробудился дар?

— Она не ходила за дверь, — снова забормотал шарманщик, но граф прервал его:

— Верю. Иногда… очень-очень редко у девочек пробуждается дар, даже если они его не выбирают…

Шарманщик выдохнул шумно, будто бы испытал облегчение. Граф сказал:

— То что маги ее еще не нашли — чудо. На что ты рассчитывал, таская ее по людным местам? Ваше счастье, что ни у кого не было защитного медальона, который предупредил бы хозяина об опасности… Да-да, любое насильственное магическое воздействие опасно и жестоко карается.

Шарманщик осмелел и затараторил:

— Думал заработать, купить земли, построить дом… Не в селе — в лесу. Или на севере, чтобы нас не нашли…

Граф пожевал губами, посмотрел на шарманщика и махнул рукой:

— У тебя не получилось бы, потому что ты — лгун и пропойца. Разве не ты собирался продать девочку, когда она подрастет? Но потом она начала приносить деньги, и ты передумал.

Шарманщик совсем поник, закрыл лицо рукой. Его собеседник продолжил:

— Продай ее мне, даю два золотых, на это ты купишь два дома, скотину и возьмешь молодую жену, а про девочку забудешь навсегда. Все равно с тобой она скоро погибнет. Клянусь, что я не причиню ей зла, мне нужен ее талант. Ее музыка облегчит страдания тяжело больного человека. Я буду держать девочку в замке, там ее точно не найдут.

Шарманщик успокоился, спросил:

— Зря ты так плохо думаешь обо мне, я люблю ее. Ты, точно, не обидишь мою малышку?

— Если ты заметил, то я поклялся.

Шарманщик нахмурился. Он слышал, что клятву можно обойти, да, граф пообещал, что не причинит зла Джерминаль, но вдруг с его согласия это сделает кто-то другой? Вспомнилось, как она кружилась в новом платье, как прижималась и говорила, что любит, и слезы навернулись на его глаза.

— Два золотых, — напомнил граф.

Шарманщик представил, что он уже не бедный бродяга, а хозяин богатого хозяйства. Вот его новый сруб, еще пахнущий сосновой смолой, с новыми резными ставнями и жестяным флюгером. Вот Эдорий распрягает вороного жеребца и направляется к порогу, навстречу распахивается дверь, и ноздри щекочет запах свежего хлеба, испеченного в печи, тянет теплом, хочется переступить порог и окунуться в позабытый уют родного очага.

Навстречу идет молодая светловолосая жена, на пороге заключает его в крепкие объятия, с радостными криками бегут обниматься его нерожденные сыновья. Картинка отдаляется, становится хрупкой, и снова Эдорий стоит, склонив голову. Из меркнущего будущего и сыновья, и жена и даже вороной жеребец на привязи смотрят на хрупкую девочку в голубом платье, с тряпичной куклой в руке. Она — их погибель, и его погибель, и своя собственная.

Граф прав, Эдорий — простой бродяга, и не сможет защитить Джерминаль от магов. Если продать ее, может, она проживет не пару месяцев, а десять, двадцать лет… Вот только будет ли она рада такой жизни? Как посмотреть ей в глаза и сказать, что он отрекается от нее ради себя, да и ради нее тоже?

— Со мной четверо моих людей, — напомнил о себе граф. — Я мог бы забрать девочку силой, а тебе перерезать горло, но я предпочитаю поступить честно и хочу, чтобы она не боялась меня, ведь нам предстоит жить под одной крышей. Итак, твой ответ…

— Да, — кивнул шарманщик, упал на колени, поднимая с дороги брошенные деньги, улыбнулся, попробовал на зуб один золотой, затем — второй.

— Идем, представишь нас друг другу.

***

Неживой папкин голос так напугал Джерминаль, что она не спешила покидать кибитку, замерла, поджав ноги и беззвучно шепча молитвы. Откинулся полог, и появился папка, живой и невредимый, Джерминаль улыбнулась, бросилась к нему обниматься, но остановилась в середине кареты, ощутив исходящий от него льдистый холод. Нет-нет, папка был живой, но почему-то его губы сжались в нитку, и он смотрел в сторону, будто в чем-то провинился, а за его спиной маячил тот самый маг из харчевни и незнакомые люди.

Предчувствие беды пронзило иглой, и Джерминаль попятилась, мотая головой.

Папка обернулся, залез в карету и сел на лавку, опустив голову и сцепив руки в замок. Он выглядел таким потерянным, что Джерминаль встала перед ним на колени и заговорила первая:

— Папочка, — погладила его по руке. — Этот колдун сделал тебе что-то плохое?

Папка мотнул головой, накрыл шершавой ладонью ее руку и заговорил, все так же не глядя в глаза:

— Дочка… Ты понимаешь, что нас рано или поздно найдут маги, нам нельзя появляться на людях…

— Да. Маг нас уже нашел. Он хочет убить меня, я ведь ведьма… Но почему я еще живая? — Джерминаль развела руками, она больше не боялась за свою жизнь — то ли маг внушил ей, что все будет хорошо, то ли безумно обрадовалась, что папка цел.

— Он не желает тебе зла, но… Ты пойдешь с ним. Он спрячет тебя, а я не смогу… Не смогу тебя защитить!

Джерминаль судорожно вздохнула, папка посмотрел ей в глаза, вскочил и принялся трясти ее за плечи:

— Да пойми ж ты! Я. Не. Смогу. Тебе. Помочь! А он тебя спрячет! Только так ты сможешь выжить!

Папка сгреб в объятия, вытащил из кибитки — Джерминаль так оглушили его слова, что она не сопротивлялась. Она понимала, что умрет скорее рано, чем поздно, взглянуть в глаза собственной смерти было уже не настолько страшно. То, что случилось сейчас, страшнее смерти — ее предал единственный родной человек, и она все еще не могла в это поверить. Отдал чужому дядьке. Отрекся. И ей предстоит долгая жизнь с пониманием, что даже любимые люди… Как с этим смириться?

Колдун взял ее за руку и повел за собой, прошептал примирительно:

— Я подарю ему дом, ты будешь приходить к нему в гости и нянчить младших братьев и сестер…

Ноги Джерминаль словно вросли в землю, она посмотрела на сгорбленную папкину фигуру, жалкую и одинокую. Нет-нет, он не мог так с ней поступить! Маг заколдовал его, заставил!

— Папочка! — закричала она. — Мне страшно, я не хочу с ним идти!

Но папка даже не посмотрел на нее. Силы враз покинули Джерминаль — зачем бороться, когда отец сам отказался от нее? Мама так никогда не сделала бы.

Маг шептал что-то утешительное, но она не слушала, все, что она сейчас способна была слышать — собственное сердце, обливающееся слезами. Она была уверена, что этот маг и правда не сделает ей ничего плохого, но до чего же обидно и больно!

Пока маг вел Джерминаль за руку, она оборачивалась в надежде, что папка позовет ее, вернет, хотя бы обнимет! Но нет, он будто окаменел.

Потом свернули за лавки с посудой, и яркий, как птица-повторюн, дядька в разноцветном кафтане распахнул перед магом и Джерминаль дверцу золоченой железной кареты.

Джерминаль без восторга подумала, что она впервые в жизни поедет в карете, как у князя, но это не принесло ей радости. Дядька-птица-повторюн уселся на козлы, щелкнул кнутом, и карета, запряженная тройкой красивейших лошадей, тронулась. Впереди и позади ехали по шесть всадников — охрана.

Ни что с ней будет, ни куда она едет, не волновало Джерминаль, она смотрела из окошка на мелькающие дома, на людей, косящихся со страхом, и понимала, что ее жизнь никогда не будет прежней.


Глава 7. Талиша. Твердый, как камень


Очнулась я от голода, казалось, еще чуть-чуть, и начну грызть собственную руку. В полумраке возле решетки заметила миску с молоком и чуть ли не с урчанием бросилась к ней, подняла с каменного пола лепешку, отгрызла огромный кусок, запила. Вытерла молоко, стекающее по подбородку, снова откусила лепешку. Подавилась от жадности, пока кашляла, в животе урчало, словно там завелось ненасытное чудовище.

Прокашлявшись, расправилась с лепешкой, допила молоко, и живот скрутили боли, ненадолго заставившие забыть обо всем на свете. Удивительно, но не утоленный голод пробивался даже через боль. Никогда в жизни со мной такого не случалось, как любой зарг, я научена терпеть голод, холод и боль.

Понемногу начали возвращаться мысли. Я находилась в каменном шатре, выход загораживали железные прутья. Бока болели — отлежала их на каменном полу, — было холодно. Скорее всего, это какая-то пещера, потому что в домах мягкотелых обычно есть окна. К стене за решеткой прикреплен факел, здесь светло из-за него; недалеко от моей клетки вроде бы еще одна, пустая, и ступеньки вверх, а дальше — темнота.

Вспомнилось стойбище мягкотелых, длинноносый дядька, который провел меня за стену, стойло с дипродами, злой колдун со шрамом через глаз… Как сейчас слышится его голос: "Не сопротивляйся, я сильнее", хрустит сминаемый загон, и дипродыши спешат мне на помощь. Ничего у них не получилось, жаль… Как жаль!

Я скрипнула зубами, не желая мириться с тем, что колдун победил меня. Вскочила, заметалась по пещере, вцепилась в решетку, дернула на себя, затрясла, но вырвать ее не получилось. "Твердый, как камень, смертоносный, как паук", — шептала я, ощупывая решетку в поисках слабых мест, но не находила их.

Где я? Почему здесь? Что со мной будет? Я так мало знала о мягкотелых, что даже предположить не могла, наши говаривали, они едят друг друга, неужели и меня — съедят? Проще самой умереть, не дожидаться стыдной смерти, где мой нож?

Я ощупала себя. Нету. Украли. И что теперь делать? Проклюнулась надежда, что никто не собирается меня съедать, ведь я всего-навсего ребенок. Скорее всего, они даже не догадались, что я — зарг…

Мыш! Он так и не дождался меня, наверное, бегает сейчас вдоль стены, бедняга. За Мыша было страшнее, чем за себя, он точно пропадет без моей защиты. Я вцепилась в железные прутья и принялась их трясти, пока не обессилила. Уселась на пол, вытерла пот. Живот снова заурчал, требуя еды. Да что ж такое, прямо терпеть невозможно, и голова кружится, голод такой сильный, что хочется выть, кажется, что если не поем, то сдохну прямо сейчас.

— Выпустите меня! — закричала я, пытаясь просунуть голову между железными прутьями. — Есть тут кто-нибудь? Э-гей!

Мой голодный живот отозвался жалобным курлыканьем. Будто бы услышав его, вдалеке что-то заскрипело, и на ступеньки упал солнечный свет, аж глаза заболели. Потом свет потускнел, и донеслись шаги — кто-то спускался сюда, и этот кто-то — враг. Я отлипла от решетки, попятилась, оглядела пол, но не нашла ничего, что послужило бы оружием.

Этот кто-то шагнул к факелу, я узнала колдуна с базара и попятилась, пока не уперлась спиной в стену. Выбитый глаз колдуна был закрыт черным кругляшом, но кривой шрам все равно виднелся и спускался на щеку, как вылезшая из норы сороконожка. Проклятый колдун пожирал булку, и крошки сыпались на его рубаху без рукавов, он выглядел усталым и старым.

— Ты как? Живая? — спросил он как ни в чем не бывало, и злость захлестнула меня, я скрипнула зубами, а он продолжил: — Ну и потрепала меня!

— Мало тебе, — огрызнулась я, он сел на корточки, рассматривая меня, как диковинного зверька, ощущение было, будто чужая рука ковыряется в голове, и я крикнула: — Хватит! Выпусти меня!

— Сильная, — кивнул он удовлетворенно, поморщился, и ощущение чужака в голове пропало. — Это хорошо, долго проживешь. Но дикая, это плохо.

— Чего тебе от меня надо?

— Есть хочешь? — он протянул кусок булки, рот наполнился слюной, живот зажил собственной жизнью и взревел, но я прошипела:

— Подавись.

— Подумай, — улыбнулся он, придвинулся ближе, просунул руку с булкой между прутьями.

На поясе у него был тесак. Если схватить колдуна за руку, рвануть на себя, можно выхватить нож и прирезать его, я бросилась на него, но он оказался быстрее и отпрянул, я не стала отходить, вцепилась в решетку, надеясь, что он прирежет меня, ведь впереди ждет что-то более ужасное чем смерть, например, позор рабства, меня будут заставлять делать то, что я не хочу.

— Зря ты так, — сказал колдун с сожалением, и я открыла глаза. — Поработала бы пару лет на меня, потом я отпустил бы тебя.

— Не хочу, — ответила я с вызовом.

— Жить не хочешь? — он вскинул бровь, доел булку.

— Если отпустишь, то хочу.

Он качнул головой:

— Ты нравишься мне, но не отпущу, ты все равно будешь на меня работать.

— Скорее ты сдохнешь, — от негодования я оскалилась, попыталась хотя бы доплюнуть до колдуна, но промазала.

— Правильнее и безболезненнее согласиться, и мне проще, и тебе приятней. Из какого леса ты сбежала?

Да как он, мягкотелый, хоть и колдун, смеет меня заставлять? Негодование накрыло и понесло, из меня сами собой посыпались слова:

— Зарги не боятся смерти и боли, тебе безопасней убить меня! Давай! — я попыталась качнуть прутья, и они лязгнули. — Убей меня, я все равно не подчинюсь!

Колдун потер висок и сказал задумчиво:

— Значит, зарги… Зар-ги — камни, которые катятся по Пустоши — слово ведь это значит? Твердая, как камень, смертоносная, как паук? Это многое объясняет.

Развернулся и зашагал прочь, ни разу не обернувшись. Вот гад, заставлять зарга вздумал! Может, теперь он поймет, что меня правильнее прикончить? Плохо, что на мне закончится наша семья — не верю, что Мыш выживет в одиночку.

Плохие мысли так одолели, что я не сразу услышала скрежет двери, опомнилась только, когда ощутила недобрый взгляд, вскочила, прижалась спиной к стене. Колдун вернулся, с ним было еще двое, один — старый беловолосый дед с горбом, второй — молодой дядька, даже скорее мальчишка, бороденка заплетена в тонюсенькую косичку, вместо усов — пух. Трое взрослых — против меня одной, в животе сделалось холодно, руки тоже похолодели, бросило в пот, но я заставила себя рассмеяться.

— Ну и уроды! — голос получился хриплым, наглым. — Дайте мне нож, я сама перережу себе горло.

— Ты нужна мне живой, — сказал колдун.

— Зато ты мне не нужен! — я оскалилась.

Колдун посмотрел на старика и распорядился:

— Как вы видите, убеждать ее бесполезно. Приступаем.

Они взялись за руки, зажмурились и замерли. Вскоре будто бы из их животов начал доноситься утробный звук, такой, как когда ветер воет в пещере: "Ннннннннннн", звук все усиливался, давил на уши, глаза, хотелось убежать, зарыться под землю, я заметалась по клетке, упала на четвереньки, затрясла головой, что-то словно распирало ее изнутри, я готова была выцарапать собственные глаза, только бы это прекратилось.

Нужно что-то делать, но что? Как защититься, когда они — колдуны, а я если и ведьма, то маленькая, и даже не знаю, что умею. Если проиграю сейчас, то со мной случится что-то ужасное.

Кого просить о помощи? На ум пришло только одно существо, и я зашептала: "Изгнанный Заступник, я, Талиша, дочь твоих детей, заклинаю тебя! Помоги мне, Защитник, и я отблагодарю тебя, подарю столько жизней мягкотелых, сколько захочешь! Я последняя из нашей семьи, не дай ей исчезнуть, позволь создать новую, продолжиться и славить тебя".

Полегчало. В голове прояснилось, монотонный гул больше не выматывал, лишь зудел стаей комаров, мои мучители все вместе распахнули глаза, я улыбнулась с торжеством, и сразу же кто-то невидимый ударил в живот так сильно, что из меня вышибло дух.

***

Голова болит, ужас, глаза открыть больно! Никогда такого не было, словно там, под волосами — дырка. Непослушными руками я ощупала спутанные патлы — нет дырки. Зарги приучены терпеть боль, соберись, Талиша.

Я заставила себя распахнуть глаза — чуть сознание не потеряла от боли, но перетерпела, стиснув зубы, привыкла и рассмотрела место, куда меня занесло. Это не подземелье с колдунами, но и не шатер — квадратное белое помещение, из распахнутого окна льется солнечный свет, доносятся голоса, лошадиное ржание. Никаких тебе решеток, дверь, вон, тоже приоткрыта.

Где я? В жилище Изгнанного Заступника? Надо же, услышал! Помог! Чудо, не иначе, ведь никто другой не мог меня спасти. Но почему тут только перина на полу? Заступник должен быть богатым. Или обычный человек поборол колдунов и помог мне?

Не человек, поправила я себя, — мягкотелый. Возле двери — миска, а там… Голодный живот радостно забулькал. Куски сыра, жареного мяса, лепешка! А чуть дальше — два моих ножа, которые украл длинноносый.

Насыщаясь, я ни о чем не думала. Съеденного оказалось мало, но голод чуть поутих. Облизав пальцы, я подошла к окну, выглянула: напротив был каменный дом, в стене — окна сверху и снизу, вдоль него прогрохотала крытая телега, за ней прошли две тетки в коричневых шапочках и платьях. Так и есть — мягкотелые, и Заступник тут ни при чем.

Интересно, почему они так добры ко мне? Спать уложили, накормили вкусным, дверь открыли — выходи, не бойся! Казалось бы, радуйся, беги, но я не спешила, не веря в свое счастье. Где обман?

Обошла комнату по кругу, еще раз выглянула в окно: ничего подозрительного. Толкнула входную дверь — она распахнулась и ударилась о стену. Никто на меня не напал, не велел идти назад. Похоже, поблизости вообще никого нет, откуда тогда ощущение неправильности происходящего?

Сунув ножи за пояс, я подошла к двери, собралась выйти из комнаты, но нога отказалась подчиняться и вросла в пол. Это что еще? Выход заговоренный, что ли?

Назад отойти получилось, но выйти — нет. А если выпрыгнуть? Упершись в стену напротив выхода, я разбежалась, но не смогла оттолкнуться и упала на живот. Разозлившись, бросила миску в коридор — она вылетела и с грохотом покатилась по полу. Ни выползти, ни выкатиться не получилось, тело переставало мне подчиняться, стоило приблизиться к порогу.

Теперь понятно: дверь заговоренная, окно, наверное, тоже. Я оперлась о подоконник, выглянула: высоко! Подо мной — второй рядок окон, если выпрыгну, ударюсь больно, проще спуститься по шершавой стене. Сев на подоконник, я попыталась свесить ноги, но они стали чужими. Даже руками не получилось их сдвинуть с места. Давайте же, ноженьки! Чуть-чуть осталось, вон она, свобода!

В небе снуют стрижи, чирикают. Черно-белый кот, лежащий в тени стены, лениво смотрит на них. Что же мне мешает сдвинуться с места? Если я тоже колдунья, то должна разрушить чары, вот только как? Я представила прозрачную стену, вообразила, что она трескается и рушится, но не помогло — по-прежнему не получалось покинуть комнату.

Тогда я спрыгнула с подоконника, вспомнила отвратительную рожу колдуна, его уверенность, что мне все равно придется на него работать, грустно улыбнулась и вытащила из-за пояса нож, сжала рукоять. Бросила взгляд на мелькающих в небе ласточек, на квадрат солнечного пятна на полу, протянула руку, чтобы луч упал на ладонь, и сжала кулак.

Никто из заргов никогда не был и не будет рабом, мы — вольный народ, не позволю лишить себя свободы…

Умирать не хотелось, мне нравилось небо, и солнце со стрижами, кот, и даже мягкотелые начали нравиться, как-то обидно стало, что придется перерезать себе горло. Мыш не смог бы, а я — смогу, потому что рабство — позор, а позор хуже смерти.

Шумно сглотнув слюну, я поднесла лезвие к горлу, зажмурилась, собралась провести острием по месту, где течет кровь, но рука с ножом словно окаменела и отказалась слушаться. Да что ж такое? Я схватила одну руку другой, но не смогла вонзить нож в горло. Ни в живот, ни в сердце, ни в ногу. Даже палец порезать не смогла.

Получается, это не комната заговоренная, а меня заколдовали? Запретили делать некоторые вещи, и я не в силах ослушаться? Не верю!

Разозлившись, я разогналась, чтобы удариться о стену, но ноги заплелись, и я покатилась по полу. Попробовала еще раз — получилось то же самое. Попыталась выпрыгнуть в окно, но полетела в другую сторону, и тело приземлилось так, что даже синяков не осталось. Ощущение было, словно во мне поселился чужак, который дергает за ниточки, и я, как кукла мягкотелых, делаю, что он хочет.

Задыхаясь от злости, я снова и снова старалась себя если не убить, то покалечить, но пока не преуспела. Нет-нет, такого не может быть, потому что я отказываюсь это принимать!

Из носа побежала кровь, я не стала ее вытирать, и вскоре пол покрылся красными пятнышками. Обессилев, упала на живот, щекой прижалась к полу и замерла, умоляя Заступника дать мне силы, чтобы разорвать чары.

— Не сопротивляйся, это бесполезно, только себе хуже сделаешь, — прозвучал уже знакомый голос колдуна, в ушах звенело, и я не услышала, как вошел мой враг.

Очень хотелось его убить, наверное, не получится, но попытаться стоит. Второй нож был за поясом, я собралась потянуться за ним, но рука не стала этого делать. Из-за проклятого колдовства я даже падала так, чтобы не причинить себе вреда. Что ж, если не удалось его убить, сделаю вид, что не вижу и не слышу его.

— Хватит лежать, вставай, — сказал колдун, и мое гибкое послушное тело враз сделалось чужим, пока я настоящая вопила и сопротивлялась, оно поднялось на четвереньки, послушно выпрямилось перед ним, руки повисли вдоль тела.

— Меня зовут Айгель, нам предстоит долгая жизнь вместе, так что назови свое имя.

Нет! Ты не узнаешь моего имени! Я попыталась сжать челюсти, но, не желая того, произнесла:

— Талиша, — и зашипела, вложив в голос всю свою злость: — Чтоб ты сдох! Все равно я достану тебя! Ночью подползу и перережу глотку! Дерьмо трескунье, вонючка, от…

— Не смей оскорблять меня, помолчи пока, послушай.

Захлебнувшись дыханием и злостью, я захлопнула рот и остолбенела. Ярость и отчаянье разрывали меня, сердце колотилось так сильно, словно хотело пробить грудь и вырваться на свободу, но слишком прочной была клетка собственного тела.

Скрестивший руки на груди колдун смотрел на меня равнодушно, он говорил, а его тонкогубый рот с той стороны, где из-под повязки выглядывал белый изогнутый шрам, изгибался вверх:

— Я провел ритуал подчинения, бесполезно сопротивляться моей воле. Если бы ты согласилась тогда, в подвале, твоя сущность осталась бы цельной, а так пришлось ее несколько… кхм… изменить. Как бы сказать попроще… вырезать большой кусок и заменить его частью себя, так что если я умру, ты тоже не выживешь: или отправишься за мной, или сойдешь с ума — мы связаны навеки, так что смирись, тебе же проще. Я не собираюсь тебя ломать и мучить, наоборот, постараюсь сделать так, чтоб тебе было хорошо, и ты прослужила мне подольше.

Проклятый колдун полностью подчинил мое тело, но над мыслями был не властен, и я представила, как подбегаю к нему и бью ножом в пах, как он корчится, истекая кровью, кричит, и нет лучшей музыки, чем его вопли. Наслушавшись вволю, я перережу ему глотку одним движением — рраз!

Из носа хлынула кровь, защекотала губы, горячие капли стекли по шее под жилетку, колдун вскинул бровь, заткнулся и зашагал ко мне, вынимая из кармана белоснежный платок. Сел передо мной на корточки так близко, что его здоровый глаз, темно-темно-серый, почти черный, оказался совсем рядом, и я представила, как вгоняю туда лезвие ножа.

Платком колдун принялся меня вытирать, как сопливого младенца, я зажмурилась, всеми силами противясь его прикосновениям, но не шелохнулась. Даже в черноте подобно бледному солнцу восходил его выпуклый безбровый лоб, обрамленный жидкими темно-серыми волосами, растущими с середины головы и свисающими до плеч.

— Не сопротивляйся, — проговорил он почти ласково. — Тебе не придется делать ничего трудного, ничего стыдного. Даже хорошо, что ты досталась мне, я буду беречь тебя, ты увидишь мир — и северные земли за Хребтом Дракона, и голову Дракона, дышащую огнем и дымом, и сам Край мира, окутанный туманом. Золотые пустыни и изумрудные равнины, заснеженные горы.

Наверное, он пытался успокоить меня, но злил еще больше. Меня разрывало от ярости, на миг будто бы разошлись в стороны тяжелые края шатра, мне удалось освободиться от чар, и я закричала:

— Я никому не досталась, слышишь?!

Он шарахнулся в сторону, вроде бы даже побледнел, а я стояла все так же неподвижно, пыталась сказать, как же ненавижу его и желаю самой страшной смерти, но не могла издать ни звука. Злость поутихла, легла пеплом на головешки чувств, и я, обессилев, опустилась на колени, уронила голову на грудь и прижала к носу окровавленный платок. На губах играла улыбка, ведь хоть на миг мне удалось освободиться, значит, не все еще потеряно!

Когда я, все так же улыбаясь, подняла голову, колдуна в комнате уже не было.

До самого вечера я сопротивлялась, пытаясь разрушить или обойти чары, но ничего не получалось. Заляпав пол кровью, которая начинала течь из носа, если слишком напрягусь, я упала на тюфяк и сразу же уснула.

"Просыпайся", — прозвучало сквозь сон, и мое тело поспешило подчиниться, даже не успев толком продрать глаза. Спросонья не сразу удалось понять, что сюда явился за худой бледный дядька с выпуклым лбом и повязкой на глазу. Когда проснулась память, шевельнулась вялая злость, оскалилась и сразу же отступила, поплелась зализывать раны.

Колдун швырнул мне с порога какую-то ткань, она распрямилась в полете, и я с ужасом распахнула глаза, потому что к моим ногам упало светло-желтое женское платье с кружевными оборками.

— Не нравится? — он наморщил лоб, вскинул жидкую едва заметную бровь.

Хотелось послать его дипродихе в трещину, но я сдержалась и проговорила:

— Уродство. Я не смогу в этом ходить.

Аж рука зачесалась, как будто ткань прилегает к ней, щекочет.

— Понятно, ты не привыкла к человеческой одежде.

Я оцепенела, думая, что он велит привыкать и надеть это уродство прямо сейчас. И никуда я не денусь, разденусь помимо желания, и он увидит меня голой… От осознания собственной беспомощности волосы зашевелились на голове, появились малодушные мысли, уцепились за его обещание не мучить и не ломать меня.

Колдун подошел ко мне, наклонился, чтобы поднять платье, я положила руку на нож, но не смогла его вытащить, с тоской уставилась на жидкий хвост на затылке своего мучителя. Перекинув платье через руку, колдун сказал:

— Хорошо, я принесу одежду для мальчиков, к какой ты привыкла, — он с сожалением погладил платье. — Жаль, что тебе не понравилось.

Я судорожно выдохнула, готовая танцевать от счастья, что ничего стыдного не будет.

— Тебе нужно помыться, от тебя дурно пахнет, — продолжил колдун, шагнул из комнаты. — В конце коридора — баня, советую сходить туда, пока меня не будет. Потом переоденешься, и мы поедем далеко к морю, в северный город Драконье Сердце, оттуда до гор рукой подать… Ты когда-нибудь видела море?

— Не знаю, что это, — послушно ответила я, задушив желание нагрубить колдуну.

А действительно, что? Название чего-то? Горы? Стойбища… то есть города? Я обернулась и с тоской посмотрела в окно, которое выходило на юг. Вроде эти драконьи горы находятся совсем не в той стороне, где живут зарги. Прощай, Мыш! Прощайте, наши, больше я вас не увижу, и это хорошо, потому что и вы не увидите, что со мной стало.

Колдун… как там его? Посоветовал мне искупаться, но как, если из комнаты мне не выйти? Или уже можно? Я подняла ногу, переступила порог и очутилась в плохо освещенной длинной комнате, прошла мимо рядка дверей, но ни одну, кроме последней, открыть не смогла.

В середине почерневшей от сырости комнаты с огромной каменной печью стояла деревянная бочка, невысокая, мне по пояс, с водой. Я тронула воду рукой — теплая, завертела головой по сторонам: ведра, какие-то миски, веник из можжевельника. Еще раз оглядевшись, быстренько скинула одежду и залезла в бочку, окунулась с головой, помассировала волосы, а когда вынырнула, передо мной, наклонившись, стоял колдун.

Захотелось под землю провалиться, и я погрузилась в воду по самые ноздри. Колдун поднял с пола маленькую деревянную кружку и сказал, не глядя на меня:

— Тут одна штука… Натрешь этим волосы, потом смоешь, следи, чтоб в глаза не попало. Я принес, чем вытереться, вот. И одежду, надеюсь, тебе подойдет.

"Сдохни", — подумала я, но промолчала, а то еще как прикажет что-нибудь.

Подождав, пока он удалится, я перегнулась через края бочки, схватила мисочку: там была неприятного вида тягучая зеленоватая жидкость. Опустив в "штуку" палец, я поднесла его к лицу, понюхала: пахнет вкусно, какими-то травами. Лизнула. Фууу! Тьфу! Гадость. Подумав немного, вылила в ладонь, намазала голову, посмотрела на пальцы, покрытые белой пеной. Наверное, так и надо, я не могу сделать себе плохо. Потерла скользкие пенные волосы, опустилась под воду, смыла "штуку" и, воровато глянув на дверь, сначала завернулась в мягкую тряпку и только потом принялась вытираться.

Одеться мне пришлось в неудобные кожаные штаны в обтяжку, которые давили живот и ноги, и просторную светлую рубаху с короткими рукавами. Красную веревку я обвязала вокруг талии, как это делали мягкотелые, сунула за нее нож и направилась к двери, которая распахнулась мне навстречу.

Увидев колдуна, я невольно попятилась назад, рука сама к ножу потянулась, проснулась ненависть. Колдун протянул мне плоскую квадратную штуковину, где был злобный мальчишка с мокрыми черными волосами до плеч, он явно хотел прирезать меня — я отпрыгнула, выхватив нож, и сообразила, что это мое отражение. Вот же дуб-дерево! Лицо моего отражения сделалось пунцовым от стыда, я шагнула к зеркалу, прищурилась, изучая себя.

У наших женщин-зудай были зеркала, но маленькие, где видно два глаза, щеку или губы, а такое огромное я вижу впервые. Хоть посмотреть на себя, что ли. Мальчишка как есть. Страшный, как чума. Не удержавшись, я провела ладонями по бледным впалым щеками. Морда, как яйцо, узкая, словно недоделали ее. А здоровенные глаза, наоборот, переделали, спасибо, хоть получились вытянутые, нормальные, а не кривой каплей, как у мягкотелых. И цвет… Ну почему они, как трава? Столько дразнилок довелось выслушать! Были бы черными, как у нормального зарга! Не удивительно, что мягкотелые меня приняли за свою. Надо же, синяк, который набил Прыщ, еще не сошел. Синяк есть, а Прыща нет, умер. Сойдет синяк, и не останется памяти о моем обидчике, а я, вот, живу…

Колдун убрал зеркало и протянул руку, развернул ее ладонью вверх — я попятилась, сердце заколотилось, как у дикого зверя в силках, заметившего охотника. Трепыхайся, не трепыхайся, все, птичка, ты поймалась. Прикасаться к колдуну было до тошноты противно. Видимо, это отразилось на моем лице, и он убрал руку в карман рубахи из плотной ткани.

— Ладно, иди за мной, мы уезжаем. И не пытайся сбежать, тебе же хуже будет.

Он шагал впереди, а я представляла, как вгоню ему нож в углубление между головой и шеей, и мысли о его смерти развеселили меня.

На улице я ослепла от яркого света, остановилась, приложив руку к глазам, запрокинула голову, впитывая солнечные лучи, жадно вслушиваясь в стрекотание стрижей, и сделалось малодушно-радостно, что мне сохранили жизнь.

Сразу же охладила мысль о будущем, я покосилась на темный силуэт колдуна, но спрашивать не стала. Он говорил, что я буду на него работать. Кем? Уж точно не ягоды в лесу собирать. Спрашивать у него я не стала, хотя была уверена, что он не солжет, отвечая.

Нас ждала повозка, расписанная золотыми узорами, запряженная двумя рыжими лошадьми, спереди нее сидел вчерашний носатый дядька, который привел меня к колдуну, на меня он старался не смотреть. Колдуна убить не получится, а если — носатого? Покосившись на колдуна, я попыталась выхватить нож из-за пояса, но он где-то выпал, чтоб его!

Тогда я сделала вид, что споткнулась, подняла увесистый камень и швырнула, целясь носатому в висок. Он крутанул головой, и камень ударил его по лбу. Думала, упадет на землю и сломает себе шею, но нет, удержался. Отчаянно ругаясь, он спрыгнул и кинулся ко мне, но колдун схватил его за грудки, оттолкнул.

— Остынь.

Глянул на меня единственным глазом, отвесил подзатыльник и прошипел:

— Вот же неугомонная! Лезь в карету, сядь и не двигайся, пока я не разрешу.

Тело исполнило его приказ, уселось, выпрямив спину. Хорошо, я могла хоть головой двигать и смотреть по сторонам. Пришло понимание, что напрасно я ударила носатого, теперь колдун запретит мне трогать других людей, а можно было бы подстроить так, чтобы меня или его пришибли чужие. Вот же дуб-дерево!

Но как тут все взвесишь, когда злость так и бурлит, так и клокочет? Не смиряться же, доставляя колдуну радость? Это стыдно.

Старая Фло посоветовала бы сделать вид, что я смирилась и даже счастлива, подружиться с колдуном — вдруг он научит своим премудростям? А самой все это время искать удобный момент, чтобы взять свое. Но как это сделать, когда я ненавижу его все больше, и руки сами к ножу тянутся?

Колдун уселся напротив, и карета тронулась, затряслась, зацокали лошадиные копыта. Я все так же сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела, как за окном мелькают дома мягкотелых. Подумать только, я, зарг, потомок изначальных людей — и рабыня презренного мягкотелого, он сам сказал: "ты досталась мне".

— Ну и зачем ты бросила камень? — спросил колдун, я не ответила, даже головы в его сторону не повернула.

— Смотри мне в глаза. Отвечай, — распорядился он.

— Носатый привел меня к тебе. За это.

Колдун сидел, скрестив руки на груди, и смотрел без злости, скорее с любопытством, а я изучала рисунок — черного змея, обвивающего его руку от запястья до рукава, — было интересно, есть ли змей дальше, под черной жилеткой.

— На что ты рассчитывала?

— Что он издохнет, — ответила я помимо воли.

Колдун провел по лицу, наклонился ко мне, упершись локтями в колени:

— Ты дикая и потому глупая. Если бы ты жила среди нормальных людей, то знала бы, что ожидает юного мага, попади он в недобрые руки. Есть такие маги, которые выкачивают силу из молодых и неопытных, пока те не лишаются рассудка. Как и я, проводят ритуал подчинения и дают задания, какие здоровый человек выполнять побрезгует. Есть те, кто черпает силу в человеческих страданиях, а страдания мага во стократ сильнее страданий обычного человека. Не хочешь себе такое представлять? А ты представь, что я заставлю тебя называть себя господином, целовать ногу, ползать на коленях… И это самые безобидные требования. Как тебе такая участь? За Драконьим Хребтом женщинам вообще нельзя быть магами, если с ними такое случается, их сразу же убивают.

Он говорил, а по моей спине бегали мурашки. Н-да, невесело быть молодой ведьмой.

— Когда повзрослеешь, и жизнь пообкатает тебя, как вода — камень, поймешь, как тебе повезло, спасибо мне скажешь. А то прожила бы всю жизнь в лесу среди дикарей.

— Вот уж спасибо. Посадил в мою голову чужака, — огрызнулась я и смолкла.

— А ты о нем не думай, живи себе, получай удовольствие от вкусной пищи и обстановки, если не будешь бунтовать и замышлять плохое, то вскоре перестанешь его замечать. Ничего, подрастешь — поймешь. Пока радуйся, что я не взялся тебя воспитывать, хотя стоило бы. Еще одна такая выходка, и сделаю так, что ты будешь жить от команды к команде и даже в туалет без разрешения не сходишь.

А ведь он может! Захотелось втянуть голову в плечи, но я не смогла. Вот скажет — замри, и замрешь, никуда не денешься. Или прикажет лечь и лежать. Или ходить туда-сюда. И что делать, когда и правда приспичит? Терпеть, пока не разорвет?

— Ты сказал, мне придется работать. Что надо будет делать? — не сдержала любопытства я.

— Наконец-то услышал от тебя что-то здравое, а то уж начал переживать, что со мной рядом — звереныш, а не человек, — колдун заулыбался и с радостью поделился, зачем я ему понадобилась. — Ритуал подчинения — довольно болезненная штука, я не могу подчинить сразу много людей. Точнее, могу, не продержусь долго. Я торгую, вожу свой товар по опасным местам, мне нужна безграничная преданность моих людей, потому что бывает, наши жизни зависят от неловкого движения, вздоха. Удобнее всего иметь двух-трех подчиненных магов, которые "держали" бы всю команду. Поняла?

Я сморщила лоб, потерла переносицу, помотала головой:

— Не совсем.

— Ты будешь подчинять людей моей воле, чтобы они не смогли меня предать, когда мы отправимся в опасное место.

— Но я не…

— Научишься, в этом нет ничего сложного.

— Всю жизнь? — спросила я обреченно.

Он дернул плечом.

— Пока я не умру, тогда ты отправишься за мной. Не округляй глаза, я проживу еще лет сто, если кто-то мне не поможет.

Захотелось закрыть лицо руками. Сто лет подчиняться мягкотелому! Знать, что тело тебе больше не принадлежит, что в твоей голове поселился чужак! И это когда ты — вольное дитя свободного народа! Да наш шад этого мягкотелого уложил бы одним мизинцем, как белую принцессу, из-за которой я здесь. Скрипнув зубами, я зажмурилась, вдохнула-выдохнула и не стала говорить колдуну, что он — смердящий коростливый червь.

Нет-нет, такого не может быть, я отказываюсь верить, что это происходит со мной. Мне снится длинный дурной сон, а когда он закончится, я снова буду свободной, найду Мыша… Как там Мышка? Живой ли? Наверняка ищет меня…

Помоги мне, Мыш! Я представила золоченую карету, бледную рожу одноглазого колдуна, длинноносого дядьку с синяком на лбу…Хотя нет, не надо — они тебя убьют. Лучше выживи, и пусть наша семья продолжится. Я что-нибудь придумаю.

Промелькнула и исчезла проклятая стена города мягкотелых, и начался лес. Колдун не позволял мне двигаться, я так и сидела столбом.

От нечего делать начала исследовать себя, свои мысли, чтобы найти то место, где живет чужак. Может, если как-то огородить его, то ненадолго можно обойти приказ? Все оставалось по-прежнему, я попросту не могла двигаться, хоть ты тресни. Снова и снова я приказывала рукам подняться, но они продолжали лежать, ни палец не шелохнулся.

Колдун дремал, откинувшись на мягкую подушку сиденья, и его голова каталась туда-сюда. Изогнутая шею притягивала взгляд. Ножом бы ее, ножом! Будто услышав мои мысли, колдун всхрапнул и открыл единственный глаз, прищурился, глядя на меня.

— Ладно уж, отомри! Но без глупостей.

Переступив через ненависть, я буркнула:

— Спасибо.

Поджала ноги и по привычке скрестила их на сиденье, подперла голову руками и уставилась в окно.

Мы ехали вслед за солнцем прочь от родной Пустоши, где я родилась и куда так хотела вернуться, тянулась туда мыслями, оживляла в памяти желто-красные холмы, рыже-розовую пыль, из которой так здорово лепить человечков, когда пройдет дождь; причудливых каменных великанов, выточенных водой из скал. Запах костров и воркование дипродов, шатры, стоящие вокруг костра, повторяя рисунок паутины…

Ближе к вечеру мы остановились перекусить, из окошка я наблюдала, как наш длинноносый слуга отпускает лошадей передохнуть, с удовольствием съела соленого мяса, сыра с лепешкой, запила молоком, и сытый живот отблагодарил меня так шумно, что колдун поперхнулся. Откашлялся, прожевал и сказал:

— Не делай так больше. Это отвратительно.

Он разозлился даже больше, чем когда я ударила носатого камнем. Из-за чего? Из-за того, что я сыто бэкнула? Но ведь это значит, что мне хорошо, и я наелась…

— Почему? — возмутилась я.

— Тебе предстоит жить среди людей, а не среди полузверей, а у нас не принято так делать и прилюдно пускать газы, облизывать пальцы. Учись вести себя правильно. Или я прикажу тебе.

Надувшись, я вытерла руки о рубаху. Колдун, негодуя, закатил единственный глаз и протянул мне тряпку:

— На, вытри. Учись быть человеком.

***

Когда мы выехали на безлесный холм, весь будто присыпанный пеплом, впереди что-то сверкнуло синим — я аж с места вскочила с криком:

— Что это там? Аааа… — я плюхнулась на сиденье. — Понятно. Озеро. Очень большое озеро.

— Это море, — улыбнулся колдун. — У него нет берегов с той стороны, такое оно огромное, а еще бывают огромные волны, с меня высотой. И вода там соленая, ее нельзя пить. Переночуем, и завтра ты увидишь его вблизи. Уверен, что тебе понравится.

Солнце село, и мы остановились возле деревянного дома у дороги, который охраняло множество мягкотелых с пиками, в железных панцирях. Вошли внутрь, колдун оставил меня одну, а сам отправился к пузатому дядьке, что-то ему рассказал. Здесь пахло жареным мясом, дымом, ели мягкотелые, причем делали они это, не сидя на коврах и скрестив ноги, а сидя на деревянных штуковинах и свесив ноги, еда стояла на высоком деревянном подносе.

Колдун вернулся и сказал:

— Садись за стол, как я. Поужинаем и пойдем спать.

Он уселся на деревянную штуковину, я сделала так же и скривилась, согнула ноги в коленях, подтянула к животу, но заметила, что колдун недоволен, и вытянула их. Неудобно, жуть! Заднице твердо, спина, как палка, не нагнешься толком.

Толстая розовая тетка принесла похлебку в деревянной миске и черпачки, я схватила миску, поднесла к губам, но колдун хлопнул по столу. Взял черпачок, опустил в похлебку, зачерпнул немного и отправил в рот.

— Учись.

Хотелось взять миску и надеть ему на голову, а черпачок в рот запихать. Уж и поесть по-человечески нельзя! А потом что будет нельзя? Дышать, разговаривать? Зажмурившись, я сжала руки в кулаки. Никто никогда не указывал, что мне делать, разве что Прыщ, за что был бит. Ну, в последний раз так точно. Но если вылью еду на колдуна, будет хуже. Надо перетерпеть злость.

— Молодец, — оценил колдун мои усилия.

Чтоб ты сдох! Поглядывая исподлобья, я взяла черпачок, опустила в похлебку, набрала туда еды, отправила в рот. Еще и еще раз. Мучение сплошное, лучше лепешкой наесться. Отложив черпачок в сторону, я принялась жевать, но колдун наклонился и проговорил:

— Тебе нужно учиться управляться с ложкой. Давай лучше сама.

— Есть не хочется, — ответила я.

— Работай ложкой, — распорядился колдун. — Пока все не съешь, не остановишься.

Рука схватила проклятый черпачок и принялась кормить меня насильно. Сначала думала, что из вредности глотать не буду, но где уж там. Тогда я закрыла глаза и сдалась. Ничего, колдун, ты свое получишь, клянусь!

Наконец похлебка закончилась и, подавляя желание обозвать колдуна и запустить в него ложкой, я отложила ее в сторону, опустила голову, чтоб лишний раз его не видеть.

Мы поселились в комнате с двумя топчанами для сна. Мне привычней было спать на полу, я попыталась стянуть тюфяк, но колдун велел:

— Раздевайся, ложись, как есть.

Он приказал, и тело избавилось от рубашки, затем — от штанов. К счастью, колдун повернулся к стене и не смотрел на меня, иначе не знаю, как пережила бы позор… Пережила бы, наверное, до сих пор ведь живая, и буду жить целых сто лет. Привыкну, смирюсь…

Нет! Никогда. Тебе меня не сломать, проклятый колдун!

Повернулся он только, когда я накрылась одеялом и подтянула колени к животу.

— Теперь поворачивайся к стене и спи. Пожелал бы тебе хорошего сна, но над твоими мыслями я не властен.

Хорошо, хоть мысли остались моими, подумала я перед тем, как заснуть.

***

Самым отвратительным для меня было — завтракать с помощью черпака, ложки то есть, и сидеть на стуле, свесив ноги. Не еда, а наказание! Колдуну же нравилось поедать ложкой кучу жидкой сладковатой гадости, похожей на рвоту. Не пойму, что за радость эта ложка, когда гораздо удобнее есть руками? Или еще проще — наклонить тарелку и понемногу выливать гадость в рот. Нет же, мучайся.

Ненавижу тебя, колдун. Ненавижу, ненавижу, ненавижу! От злости я аж подавилась, отодвинула пустую тарелку. Хорошо, хоть мысли он читать не умеет, иначе ему было бы неприятно находиться рядом со мной и смотреть, как жестоко я его убиваю.

Промокнув рот тряпкой, колдун встал.

— Идем, Талиша. Ты еще не знаешь, но у тебя сегодня счастливый день, я даже завидую тебе, потому что ты впервые увидишь море.

После завтрака мы снова сели в карету и поехали. Здесь вокруг были холмы и лес такой густой, что неба не видно. Вспомнив, как добрый лес помогал мне с Мышем, я снова попросила помощи, но он не избавил меня от злой воли колдуна. Я по-прежнему не могла ей противиться.

Если вчера случившееся оглушило меня и притупило чувства, то сегодня нахлынуло отчаянье. Не хотелось ни двигаться, ни дышать, казалось, что мир злой — и люди, и деревья, и даже воздух. Спрятаться, залезть от них под лавку, в темноту.

Ближе к вечеру мы въехали в стойбище… Точнее, город мягкотелых, где тоже были каменные дома с красными крышами. Колдун сказал, что он называется Сердце Дракона, и дальше мы не поедем, останемся тут, "пока не подует благоприятный ветер".

Мы ехали между высокими домами, будто в овраге. Люди здесь были яркие, в красивых разноцветных одеждах, их было много, так много, что казалось, пестрая река течет вдоль дороги. Только теперь стало ясно, какие крошечные семьи заргов, в Пустоши, откуда мы пришли, мягкотелые не строили городов, там людей было мало, и мне думалось, что нас много, теперь же стало ясно, что заргам никогда не одолеть мягкотелых, даже если все семьи объединятся.

И как жить дальше? Я смотрела на улицу, и в груди будто бы росла дыра, затягивала внутрь краски, людей, радость, никогда не будет, как раньше, будут чужие люди и чужой мир, меня лишили воли, и я не могу даже умереть…

Впереди, за домами, блеснуло что-то ослепительно-синее и снова исчезло за каменными стенами, и я напряглась, вытянула шею, глядя перед собой. Что это там…

Снова блеснуло, вроде бы у синевы не было конца, а когда мы выехали на пятачок, где толпились страшные бородатые дядьки, я захлебнулась собственным дыханием. Передо мной словно расстилалась бесконечная шелковая ткань, синева вздыхала, колыхала огромные лодки с изогнутыми носами, весел у них было очень много, так много, что не хватит рук, чтоб посчитать. Красивые, гордые, с трепещущими полотнами на длинных палках. По лодкам бегали люди, одна, двигая веслами, отплывала назад. Лодки поменьше стояли на берегу, перевернутые вверх днищами. Два усатых дядьки выгружали из маленькой лодки, прибившейся к берегу, кадушку с рыбой. Над синей водой туда-сюда сновали белые птицы с черными кончиками крыльев, истошно вопили, одна такая околачивалась возле рыбаков, когда у них из кадушки выпала рыба — небольшая, серебристая, с ладонь — схватила ее и полетела прочь.

Было так красиво, что я забыла о колдуне, о том, что я теперь — рабыня, об уготованной мне страшной участи, и пожирала море глазами, впитывала ощущения.

— Можешь подойти к воде, но учти, она соленая…

Не дослушав его, я спрыгнула на землю и побежала босиком по серым круглым камням, остановилась у кромки воды, которая то накатывала на берег, ворочая камешки и оставляя белую пену, то убегала. Не задумываясь о том, что будет дальше, я скинула рубаху и плюхнулась в воду прямо в штанах, нырнула, открыла глаза и увидела солнце, состоящее словно из множества мерцающих кусочков, косые лучи, пронзающие толщу воды и трепещущие на дне.

Вынырнув, я шумно выдохнула, прочистила нос, облизала соленые губы и поплыла к берегу. Красота-то какая! Развернувшись, не удержалась и снова нырнула, потом — еще и еще раз. Не хотелось в духоту кареты, а тем более — видеть отвратительную рожу колдуна. Так хорошо, как будто ничего страшного не случилось. Стать бы рыбой, уплыть бы и все забыть.

— Талиша, нам пора, — прокричал колдун, и я нехотя вышла на берег, неторопливо отжала волосы, потрясла головой, легла на горячие камни, чтоб штаны сохли, потом перевернулась, накинула рубаху и поплелась к карете, заняла свое место и уставилась на ручейки воды, сбегающие к ногам.

— Ты еще накупаешься, — успокоил колдун. — Ведь жить будешь на корабле.

Я не придала услышанному значения — подумала, что "корабль" — какой-то особенный дом, но мы поехали прочь от города и остановились напротив здоровенной лодки, что покачивалась на воде в отдалении от берега, и вместо носа у нее была выстроганная из дерева морда чудовища. Три дядьки, сидящие на берегу кружком, бросили свое занятие и спустили на воду маленькую лодку, склонили перед колдуном голову и сказали хором:

— Мастер Райгель, добро пожаловать домой!

Глава 8. Дарий. Наперегонки со смертью


Дарий с Баженом прибыли в Школу Невест раньше остальных, отпустили лошадей и зашагали ко входной двери. Навстречу им устремилась смотрительница с явным намерением не пускать чужаков, но узнала Дария и отступила со словами:

— Не поймали злодея ентого?

Дарий остановился, посмотрел на нее покровительственно:

— Надеюсь, ты держала язык за зубами?

Толстуха с готовностью закивала. Направляясь за Дарием, Бажен уронил: "Здрасьте", провел пятерней по спутанным светлым кудрям и откинул их с лица. Дарий предпочитал работать с ним в паре, Бажен видел людей насквозь, вот только был слишком мягким, и на нем при удобном случае начинали ездить кто ни попадя.

— Не вижу ничего эдакого, — пожаловался он в темном коридоре, прошелся взад-вперед, как собака, ищущая след.

— Работал не дурак, — сказал Дарий, постучал в дверь комнаты, где жила Лидия, донеслись шаги, и на пороге появилась ее соседка, Хэлли, она распустила жидкие косички и надела светлое платье, обнажающее плечи, и пепельные волосы ниспадали до плеч.

Бажен был одного с ней роста, шагнул вперед, щелкнул пальцами перед ее лицом.

— Добрый вечер, милая девушка, меня зовут Бажен. Попрошу вас сосредоточиться и вспомнить жениха вашей соседки.

— Ой, а вы тоже маг, да? — пролепетала она, зардевшись, шагнула в комнату. — Вы проходите, что ж вы так с порога-то? Ой, то есть, на пороге.

Она уселась на свою кровать, положила руки на колени и, не мигая уставилась на Бажена. Маг встал рядом, взмахнул руками перед ее лицом, сплел тонкие пальцы и проговорил менторским тоном:

— Сосредоточьтесь. Закройте глаза. Расслабьтесь, я просто попытаюсь посмотреть вашими глазами, вдруг найду зацепку.

Девушка улыбнулась и кивнула, смежила веки. Ойкнула, когда Бажен коснулся ее разума, но он успокоил ее, накрыл рукой ее ладонь, зашептал слова ободрения, и дурнушка Хэлли залилась краской до кончиков ушей — наверное, сегодня мужчина дотрагивается до нее в первый и последний раз.

Шумно выдохнув, Бажен отошел от Хэлли, потер переносицу, уперся кулаками в стол:

— Среднего роста, волосы темные. Нежные руки — значит, из богатых, у него перстень на среднем пальце — два серебряных змея, обвившихся друг вокруг друга. Все. А! Еще с ним что-то не то… он или тяжело болен, или… как бы это сказать… Не целый.

Хэлли приложила ладошки к щекам и перевела взгляд с Бажена на Дария. Когда Бажен смолк, она заговорила:

— Вы просили узнать, кто еще вышел замуж… Так вот, Лора сегодня не пришла ночевать, и вещи ее пока на месте.

Дарий и Бажен переглянулись и поняли друг друга без слов. Значит, преступник, который пока не подозревает, что его ждут здесь, должен скоро прийти за ее вещами, и нужно сделать все, чтобы не спугнуть его.

— Бажен, жди здесь. Свяжись с нашими, чтоб не совались, а то еще спугнут или предупредят. Я пока предупрежу смотрительницу, чтоб вела себя как ни в чем не бывало.

— Брать своими силами будем?

Ненадолго Дарий задумался, по привычке провел рукой по волосам, и она зависла в воздухе — волос-то нет, сострижены, чтоб женщины не липли.

— Хорошо бы скоординировать действия с нашими и проследить за ним. Мы не знаем, что это за человек и насколько он силен.

— Ясно, — кивнул Бажен, уселся на кровать Лидии, свел брови у переносицы, сосредотачиваясь. — Иди уже.

Хозяйка комнаты замерла и боялась шевельнуться — а вдруг помешает важному делу?

Дария обуревала жажда деятельности. Подумать только! Осталось несколько шагов до цели! Неужели все получится, и он освободит Лидию? От волнения сбилось дыхание, он шагнул в коридор, огляделся и быстрым шагом направился в комнату смотрительницы, которая ждала его, опершись о дверной косяк. Завидев высокого гостя, толстуха вытянулась и приготовилась пресмыкаться, но как ни старалась сделать доброе лицо, ничего у нее не получалось, все равно она напоминала старую цепную собаку.

— Преступник должен прийти сегодня, — проговорил Дарий, и толстуха приложила руку к груди, делая вид, что испугалась. — Твоя задача — ничем себя не выдать и пропустить его, а потом выпустить. Понятно?

Смотрительница стояла лицом ко входу и поглядывала Дарию за спину, и вдруг ее лицо вытянулось, она проговорила без интонации:

— Наши девочки — сироты, я просто помогаю им не сойти с пути, потому не могу благословить ваш союз с Лилияной…

Дарий сразу понял, что толстуха подыгрывает ему, неужели похититель… Он обернулся, скользнул взглядом по вошедшему мужчине и не разглядел его лица. Словно кто-то отводил взгляд в сторону. Если бы не был настороже, он не придал бы значения неприметному посетителю, сейчас же подобрался, словно приготовившийся к прыжку хищник, готовый сомкнуть челюсти на горле жертвы.

— Я муж Лоры, пришел за ее вещами, — резанул по нервам голос гостя и сразу же стерся из памяти.

— Да-да, идите, — прохрипела смотрительница и сказала больше для Дария. — Шестая дверь справа, у нее две соседки, обе на работе.

Когда скрипнула дверь, Дарий резко повернулся, сосчитал до пяти и на цыпочках рванул в комнату Лидии. Увидев его, Бажен сразу же вскочил и шагнул навстречу, но Дарий приложил палец к губам и зашептал:

— Он пришел, собирает вещи похищенной девушки. Шестая дверь справа от входа. Глянь, кто он, и что делать дальше: брать его или позволить ему уйти.

Бажен кивнул и выскользнул в коридор, безошибочно определил дверь, за которой чужак. Поглядывая на нее, сел на четвереньки, провел ладонью над полом, изучая следы. Медленно поднялся, попятился в жилище Хэлли, осторожно закрыл за собой дверь и прижался лбом к стене, закрыв глаза. Бездействие изматывало Дария, но он велел себе не дергаться, маги ветра лучше видели истинное, к тому же в отличие от него самого, Бажен еще полон сил и справится, затратив намного меньше сил. Давай же, скорее!

Наконец Бажен отлип от стены и шепнул, не открывая глаз:

— Точно не скажу, но, по-моему, он не маг, у него несколько ритуальных предметов с внушениями. Одно отводит взгляд, с другим сложнее. Похоже на подчинение… Предмет вмещает внушение подчинения. Похоже, мужчина согласился взять предмет.

— Кто он?

— Надо ломать внушение, сейчас…

Желваки на шее Бажена напряглись жгутами, выступила испарина, лицо покраснело. Наконец он шумно выдохнул.

— Есть. Не так уж и сложно. Обычный человек, не маг. Лет тридцать, наружность приятная, одежда дорогая. Он чувствует, что я слежу за ним, волнуется, торопится.

— Берем? — уточнил Дарий.

— Я бы не рискнул. Внушение подчинения… странное… Сплетение стихий, смертельная опасность… Боюсь, он умрет, если поймет, что разоблачен… Дурак, сам не знает, что носит собственную смерть… О, нашел. Это кольцо. Внушение — в кольце.

— А если попробовать сломать внушение?

Бажен качнул головой, и светлые кудри скрыли лицо.

— Нет, работал мастер, я один не смогу. Давай так, ты едешь за ним, я веду его и посматриваю твоими глазами. Когда станет ясно, куда он тебя привел, я передам остальным, и накроем тайник все вместе. Справишься?

— Да. Но… там наши замешаны. Лучше только Йергосу, чтоб поменьше народу знало.

— Так и сделаю… Техника внушения незнакомая, очень сложная. Не могу подумать, кто из наших на такое способен, разве что Раян.

— Я пошел.

Дарий выскользнул в коридор и направился к выходу, кивнул смотрительнице, забившейся в свою каморку, его трясло от нетерпения, кровь грохотала в висках, он не просто ловит преступника, в его руках — хрупкая жизнь Лидии, ведь теперь ясно, что она где-то в городе. Потерпи, моя девочка, скоро я вызволю тебя!

Ворон откликнулся на мысленную команду и с недовольным ржанием подбежал к Дарию. Искоса поглядывая на Серый дом, он повел коня, чтобы спрятаться в узкой улочке, ведущей к ангарам и ткацкому двору, но заметил подозрительную повозку и свернул в следующий переулок. Вступил в жидкую грязь, выругался и принялся оттирать штанину, но замер, заметив на пороге Серого дома скуластого брюнета, стриженного под горшок, с мешком в руках. Внушение "личина" больше не работало, и теперь преступника можно было разглядеть. Он направился к повозке, что стояла в переулке, ненадолго исчез из вида за каменным сараем. Свистнул кнут, зацокали копыта, и повозка, запряженная замызганной белой клячей устремилась в город. Дарий заставил себя успокоиться. Надо выждать время. Недолго Бажен будет следить за преступником, но когда тот уедет далеко, потеряет его из вида…

— Движется прямиком на запад, в сторону рынка, — прозвучал в голове голос Бажена. — Выезжай. И… поосторожней, а то я тебя знаю.

Дарий пообещал беречь себя, оседлал Ворона и шлепнул его по крупу — конь рванул вперед. Повозку похитителя он настиг, когда она сворачивала в узкую улочку, тянущуюся вдоль домов бедняков. Дарий пришпорил Ворона и по бурой жиже двинулся за преступником, из-под ног коня врассыпную бросились куры.

Видя Ворона, нищие уходили с дороги, стремились спрятаться в кособоких мазанках и глядели оттуда настороженно. И как они здесь живут, в навозе, в лачугах этих?

Преследуемый не подозревал, что за ним следят, и не оглядывался, но Дарий все равно держался на безопасном расстоянии. Поворот направо, переулок, второй поворот направо, буквально сразу же — еще один, заканчивающийся тупиком. Заезжать туда Дарий не стал, отметил, что преступник спешился возле предпоследнего дома с соломенной крышей, перекинул мешок с вещами во вторую повозку, уткнувшуюся дышлом в грязь, кивнул заросшему по самые брови северянину, сидевшему на козлах третьей повозки, накрытой парусной тканью. Дарий предположил, что там запрещенный груз.

— Скоро уже поедем? — пробурчал северянин.

— Жди, покудова приказа не будет. Вечером наверно.

Дарий проехал тупик, спрыгнул в грязь. Успокойся, дыши ровно, спешка только навредит. Неизвестно, сколько людей в доме, и там ли содержат пленниц.

"Ты видишь?" — спросил он Бажена.

"Да. Жду распоряжение от Йергоса. Оставайся на месте. Если можешь, посмотри еще раз на дом".

Дарий отпустил Ворона, велел ему отойти — жеребец заржал и остановился возле накренившегося плетня. Правильно, пусть там и стоит. Из взрослых поблизости никого не было, зато богатый пэрр привлек внимание мелкоты: четверо чумазых детишек, что запускали корабль в луже на перекрестке, вытянули шеи, уставившись на Дария. Если они поднимут шум, придется ретироваться, а это не входило в его планы.

Он представил, как ветер задувает огонь — переменил рабочую стихию, создал простейшее внушение "я вам ничем не интересен", и дети снова занялись кораблем. Если бы он был магом воздуха, то мысленно проник бы в дом и выяснил, сколько внутри людей и есть ли среди них Лидия. Перемена стихии требовала огромных усилий, и дополнительное действие могло истощить его — он попросту лишится чувств на сутки-двое. Так рисковать Дарий не имел права и просто глянул в переулок.

Стриженный под горшок преступник ушел, оставив бородатого северянина в одиночестве.

Окруженный хлипким плетнем дом состоял из трех мазанок, слившихся воедино. Если под ним есть подземелье, то там запросто можно расположить человек десять, а то и двадцать, единственная сложность — вокруг слишком людно, а пленники наверняка звали бы на помощь и привлекли бы внимание…

И снова голос Бажена заставил вздрогнуть: "Йергос дает добро на штурм".

"Лучше продолжать следить за ними. Скорее всего, пленников тут нет".

"Но есть другие люди, которые не под внушением. Если их допросить, они все расскажут. Это не мое решение, будь готов, маги прибудут уже скоро".

В сердцах Дарий сплюнул под ноги и взмолился, чтобы Лидия была здесь… Или все-таки рискнуть, стать ветром и глянуть, что в доме? Не глянуть даже — легонько прикоснуться к пространству, ощутить ее сияние — зеленоватое свечение с вкраплениями пурпурного, голубого и оранжевого. Покосившись на вышедшую на дорогу тощую старуху, Дарий доковылял до дома, где стояла разбитая телега, сел на корточки, мысленно потянулся к дому, увидел коричневый ореол преступника, оранжевый — северянина, отчетливо разглядел еще двоих: пепельного и красного, а когда двинулся глубже, увидел мешанину цветов — ореолы пленников. Закружилась голова, и чтобы не свалиться в обморок, Дарий вернулся в тело, помотал головой и улыбнулся: пленники там, он спас свою возлюбленную!

В голове прозвучал приказ: "Дарий, ты где? Обозначься". Он не сразу узнал Йергоса, встал и замер. Магов было человек десять, они взяли дом в кольцо и наступали со всех сторон. Если бы кто-то из преступников обладал даром, то почувствовал бы опасность — маги использовали совместное заклинание "паутина" — попавшиеся в нее не могли сдвинуться с места. Пока она слабо мерцала, но когда поступит команда, обретет материальность и опутает преступников. Командовал магами Йергос, он видел, что Дарий потерял слишком много сил, и мысленно велел ему не вмешиваться.

Вспыхнула, запульсировала паутина, Дарий заставил себя остаться на месте, а не броситься в подвал спасать Лидию. Представил, как задергались преступники, путаясь в паутине, как Йергос, сверкая лысиной, распахнул дверь и устремился в дом…

Не в силах бездействовать, Дарий зашагал в тупичок, где толпились маги, два средних брата ордена поднимали упавшего в грязь северянина, который разевал рот, но не мог выдавить ни звука. Мужик был больше удивлен, чем напуган — видимо, он не знал, во что ввязался, к тому же у него не было кольца с заклятием подчинения.

Одного за другим маги вытащили троих неподвижных преступников, Дарий пошел к ним, чтобы узнать про Лидию, но остановился на полпути, сообразив, что они мертвы. Склонившийся над ними Йергос делал па руками, сжимал кулак, словно пытался поймать невидимую муху. Его по обыкновению довольное лицо сделалось сосредоточенным, злым.

Скользнув взглядом по Дарию, он прошептал:

— Они мертвы, демонова мать! Они сдохли прямо сейчас… Ты видишь, да… Нет, не видишь. Заклинание подчинения освободилось, убило их и истаяло! Что за темный мастер сотворил такое? Неужели кто-то из наших? Талантливо и… Такое должно караться смертью!

— Согласен, — буркнул Дарий и продолжил путь к дому, ускорил шаг, когда увидел, как великан Ратмир вынес на руках ребенка, закутанного в мешковину.

Дарий рванул к нему, на ходу понимая, что он несет хрупкую девушку, которая на его фоне смотрится ребенком. Лидия? Не говоря ни слова, от откинул мешковину, закрывающую ее лицо, и отшатнулся. Нет, не она. Юная светловолосая красавица с огромным синяком на щеке, спутанными волосами и глазами, красными от слез. Ратмир качал ее, нашептывая слова утешения, а девушка смотрела в одну точку, не мигая.

Быстрым шагом подошел Йергос, провел рукой над девушкой, цыкнул зубом и покачал головой. Дарий бросился к распахнутой, вросшей в землю двери, отступил назад, пропуская брата Троя, ведущего растрепанную женщину, держащую в горсти разорванное на груди платье.

Задыхаясь от гнева, он ворвался в комнату с сизыми от сырости стенами, посторонился, давая пройти двум ревущим в голос девочкам-подросткам. Спустился по ступенькам в пустой подвал, где пахло мышами и нечистотами, обежал шесть пустых клеток, зажмурился, до боли уперся лбом в решетку.

Лидия где-то в другом месте, ее там мучают, как здесь — женщину в разорванном платье. Девочка на руках Ратмира, похоже, лишилась разума. Остается надеяться, что над Лидией не надругались — на невольничьем рынке невинные девушки стоят втрое дороже… Но ведь есть много способов, как себя порадовать и сохранить невинность девушки, и для бедняги они не менее отвратительны.

Дарий скрипнул зубами. Все преступники, которые могли бы привести к Лидии, мертвы. Надо было оглушить того темноволосого прежде, чем он понял, что происходит, нейтрализовать смертоносное заклинание и допросить…

Да чего же невыносимо быть здесь, сгорать от бессилия, зная, как ей больно и тошно там! Единственный выживший — северянин, вполне возможно, он знает дорогу и может привести к похитителям. Не сдержавшись, Дарий ударил стену кулаком, но не ощутил боли. Выбежал на улицу, едва не столкнувшись с Йергосом.

— Ты чего такой взбудораженный? — Йергос прищурился и погрустнел. — Ага, ясно. У тебя личный интерес.

— Северянина допросили? — бросил Дарий на ходу.

Йергос зашагал за ним.

— Вот, собираюсь как раз.

Упавший с повозки северянин валялся в грязи, скрючившись и подобрав под себя ноги. Накидку с телеги сбросили, и обнажились шкуры пушных зверей, которые собирались перевезти в Беззаконные земли. Дарий схватил мужика за грудки, поднял рывком и посадил, прислонив спиной к деревянному колесу, обратился к Йергосу:

— Пусть говорит.

Йергос сел на корточки напротив северянина, щелкнул пальцами перед его лицом — мужик замычал, дернулся, но встать не смог. Закрутил головой по сторонам и прохрипел:

— Кто вы такие? Чаво вам от меня нада?

— Как мы возмущены, да? Путаемся с работорговцами и беззаконниками и еще возмущаемся. Знаешь, что тебя теперь ждет? Колесование, четвертование, или на кол угодишь, — Йергос говорил это ласково, щурясь и улыбаясь, словно предвкушение чужих мучений доставляло ему радость, и северянин побледнел, его губы посинели и затряслись.

— Ты поосторожнее, а то еще удар его хватит, — сказал Дарий, скрестил руки на груди, теперь он страстно желал вытрясти из мужика правду, но понимал, что допрос — дело тонкое, и Йергос свое дело знает.

— По-почто? — хрипнул северянин, сглотнул слюну, дернув светлой бородой.

— Ах, досада, да?! А того ты не знаешь! Ты посмотри, не знает он! Быстро говори, кто тебя нанял и куда ты должен был отвезти шкуры.

— Дык кто нанял, тот помер, вон он валяется. А ехать куды, я не ведаю. Ждал, когда позовут, сказали, вечером, затемно чтоб.

Дарий стиснул зубы и сжал кулаки. Последняя зацепка оказалась бесполезной. Где теперь искать Лидию? Что с ней будет? Осталось только Спящего молить о помощи, так ведь не услышит, а услышит — не поможет.

— И тебе не показалось странным, что те, кто тебя нанял, скрываются?

— Дык не скрывались вроде. А что ехать вечером — так че странного? Они платют, я еду. Удобно так, значить.

Йергос потерял интерес к допрашиваемому, поднялся, вытер руки, словно испачкался, и посмотрел на Дария:

— Мужик, и правда, ни при делах, он простой торговец.

— Да понятно уже, — вздохнул Дарий. — Но его можно использовать как наживку. Наверняка сюда придут, когда не дождутся его и остальных, нужно подумать, как нейтрализовать заклинание на перстне и заполучить хотя бы кого-нибудь.

— Придется действовать по месту, потому что заклинание, ты видел, да? Испарилось.

Висок будто спицей пронзили, в ушах зазвенело — начинало сказываться истощение, и Дарий прижал к голове ладонь. Как бы ни было паршиво, отступать он не намерен. Йергос положил руку на плечо, заглянул в глаза:

— Скажи, брат, какой у тебя интерес в этом деле? Я же вижу, как ты переживаешь.

Дарий имел право промолчать, но не стал. Какая теперь разница?

— Пропала девушка, которую я… Хорошо отношусь. Подозреваю, что ее похитили работорговцы.

— Сочувствую, — вздохнул Йергос. — Все будет хорошо, мы постараемся ее найти.

В его словах не было притворства, они не унижали жалостью, Дарий просто почувствовал, что не брошен наедине со своей бедой, у него есть большая семья, готовая прийти на помощь.

К Йергосу приковылял грузный бочкообразный Антоний, подергал седые бакенбарды и сказал со значением:

— Девушка говорить не может, женщина свидетельствует, что сначала она была одна, ее поймали в лесу, когда она собирала ягоды, а потом несколько дней использовали для утех. Затем появилась девушка, и стало попроще. Как я понял, — он крякнул. — Кроме троих покойных тут никого не было. Девочек, хвала Спящему, они не тронули.

Йергос поджал губы, покосился на трупы, сложенные на земле возле землянки, сплюнул в сердцах:

— Жаль, что смерть их была легкой, — он хлопнул в ладоши и прокричал: — Всем подойти сюда!

Когда десять прибывших на задание магов собрались, он еще раз изложил им суть дела, обратил внимание на заговоренный перстень и распорядился:

— Двое зрячих остаются здесь. Остальным — выяснить, где жили преступники, чем занимались. Больше чем уверен, что они — уроженцы Дааля. Допросите их жен, сестер, родителей. Скорее всего, следов не будет, но попытаться стоит. Дарий, мы с тобой едем в город, пришла пора поднимать людей, пусть проверят каждый подозрительный дом и подвал. Надо перекрыть дороги, потому что преступники попытаются вывезти невольников. Пожалуй, это единственный шанс на них выйти. Ты станешь старшим братом, каким бы ни был исход дела…

— Неужели работает кто-то из наших? — поинтересовался Дарий, мысленно подозвал Ворона и запрыгнул в седло.

— Увы, и этот кто-то очень силен. Беззаконного мага на наших землях мы бы почувствовали, — сказал Йергос уже верхом, его золотисто-рыжий конь нервничал и ходил по кругу. — Хотя… Он может работать через третьих лиц и делать свои черные дела за Драконьим Хребтом.

— Надо усилить морские патрули, — посоветовал Дарий и хлестнул Ворона.

По дороге он думал, что зря Йергос собирается поднять людей: если невольники в городе, преступники их попусту убьют, чтобы не рисковать. Да, это наиболее вероятный исход, ведь Дарий обречен терять всех, кого любит — такова его плата за магический дар. В очередной раз он погубил любимую женщину, которая ему даже взаимностью не ответила.

Его нельзя выпускать к людям, он смертельно опасен. В голове проскользнула преступная мысль: "Будь ты проклят, Спящий!", но Дарий отогнал ее. Он сам виноват, что принял правила игры.

Глава 9. Джерминаль. Тайна графского замка


Графский замок венчал вершину пологого холма, будто корона — голову, утопал в зеленых волосах деревьев, поблескивал стеклами, словно драгоценными камнями. К небу тянулись серые башни, башенки и трубы печей, похожие на горлышки бутылок. Раньше Джерминаль видела замки лишь издали и мечтала побывать хотя бы во дворе, теперь она едет в золоченой карете, и платье у нее, как у настоящей бэрри, но ей было все равно. Казалось, что все это — не с ней, скоро странный сон закончится, она проснется, обнимет папку, и они пойдут играть для почтенной публики. Стоило посмотреть на колдуна, сидящего напротив, и тело цепенело, аж начинали болеть плечи. Этот страшный чужой дядька с темными, посеребренными сединой волосами и бородкой клинышком сказал, что его зовут Айро Дельфи, они будут жить в замке, и он постарается заменить ей отца, взамен она должна будет играть, когда придет время.

Все в нем — и темно-зеленые штаны с черными вставками по бокам, и зеленый кафтан с белым воротом, и тонкие пальцы с перстнями — было настолько чуждым, настолько высоким и благородным, что Джерминаль опять ощутила себя маленькой никчемой: и руки грубые, грязные, с обгрызенными ногтями, и башмаки уродливые, платье — страшный пузырь. Не место ей рядом с этим бэром, сейчас бы к папке, и переодеться в простое платье, но папка отказался от нее. Сначала хотелось плакать, несколько слезинок все-таки выкатилось из глаз, потом она перестала чувствовать и смотрела на себя будто бы со стороны.

Увидев замок, граф Айро оживился, прищурил черные, как угли, глаза, указал вперед:

— Это мой дом, ты будешь там жить. Нравится?

— Да, — уронила Джерминаль и потупилась, деревенея под его взглядом.

— Ничего, — сказал он ласково. — Это сейчас обидно, потом привыкнешь, и будет хорошо.

Еще раньше он говорил, что спас Джерминаль, если бы ее нашли маги, то убили бы, а так она будет жить в достатке и радости. Даже если он и не врал, верилось с трудом, вообще не верилось в хорошее.

Ехали вдоль кустов шиповника, из-под колес летела белая пыль, а замок рос, рос, и если раньше он казался короной на голове великана, то теперь, когда перед каретой стражники в блестящих кирасах распахнули ворота, он навис серым исполином, грозя растворить в себе, поглотить, и Джерминаль невольно втянула голову в плечи. Жаль, даже Кукуню с собой не взяла, так обняла бы ее, и стало бы не так бесприютно.

Карета миновала ворота и въехала во двор, выложенный плоскими серыми камнями в середине, а по краям цвели розы, чередующиеся с круглыми, квадратными кустами… О, а вот куст в форме птицы. Женщина с корзиной! Красиво!

Двор замка напоминал колодец, с одной стороны была крепостная стена, с других — будто бы обнимающие его стены замка. Та, что прямо, была старой-престарой, камни от времени почернели, кое-где вода пробила желобки, и укоренился мох. Остановились ближе к более светлой стене — квадратной, тяжелой, с прямоугольными колоннами, узкими бойницами, а вот противоположная стена замка была светлой и какой-то воздушной, что ли, с широкими арочными окнами; своими тонкими башенками с остроконечными крышами она будто бы стремилась взлететь. Джерминаль хотелось бы жить там.

К остановившейся карете подбежал нарядный толстый дядька в белых обтягивающих штанах и кафтане, который сзади длиннее, чем спереди. Открыл дверцу:

— Добрый вечер, бэрр Айро, добро пожаловать домой!

Граф вылез, подал руку Джерминаль, она спрыгнула на землю и чуть не упала, наступив на платье. Папка на месте графа отвесил бы подзатыльник за неуклюжесть, и она съежилась, но маг промолчал, взял Джерминаль за руку и повел к блестящей деревянной двери. Серебряная ручка имела форму изогнувшейся ящерицы и цеплялась к дереву раскрытой пастью и хвостом. Джерминаль не удержалась, провела по ней рукой.

В прихожей с высоченным потолком она запрокинула голову, уставившись на люстру размером с кровать, перевела взгляд на резную деревянную лестницу, ведущую наверх, у нее не было опор, и казалось, что она висит в воздухе, чуть касаясь обитой деревом стены и подставок для факелов — медных человеческих рук, растущих из пола.

По обе стороны от висящих на стене картин, где изображались нарядные дядьки с мечами, на деревянных подставках стояли стражники — неподвижно так стояли, словно были неживыми. Когда Джерминаль вслед за графом поднялась по ступенькам, поняла, что это — просто костюмы. Просто не просто, но чудилось, что вот-вот кукла повернет голову, со скрипом поднимет закованную в железо руку и вскинет забрало, откуда глянет пустота.

Кроме них двоих здесь никого не было, и по замку грохотало эхо шагов. Все огромное, величественное, и Джерминаль чувствовала себя мошкой, летящей непонятно куда.

А еще Джерминаль заметила, что все здесь очень старое, занавески, покрытые слоем пыли, выцвели, дерево потемнело… И повсюду пыль, будто бы тут нет слуг. Понимание, что так не должно быть, пробуждало страхи, невольно приходили мысли о привидениях, о блуждающих в ночи доспехах и восставших мертвецах.

Еще страшнее стало, когда переступили порог охотничьей комнаты, где головы убитых животных смотрели на Джерминаль мертвыми глазами. Олень, огромный орел на подставке. Сова. Единорог. Баран, еще баран, какой-то козел, олень, волк, лисица…

Зачем это все? Джерминаль зажмурилась и сжала руку графа Айро, он уловил ее чувства и успокоил:

— Не бойся, это чучела. У каждого уважающего себя бэрра должна быть комната с охотничьими трофеями. Все, мы уже в столовой, открывай глаза.

И снова огромная комната, полная женщина в длинном сером платье вытирала пыль с резного деревянного стола. Услышав шаги, она обернулась и, увидев гостью, замерла. Джерминаль так обрадовалась живому человеку, что готова была на шею незнакомке броситься.

— Ее зовут Джерминаль, она будет жить с нами, — пророкотал граф.

— Но она же узнает про…

— Не беда, она никому не расскажет.

Женщина покорно склонила голову и замолчала.

У нее была хорошая, очень домашняя внешность: гладкие розовые щеки, губы бантиком, вздернутый нос и две седые косы, заплетенные вокруг головы. Джерминаль не решилась спросить, про что она не должна знать — побоялась. Если тут живут люди, значит, никакой опасности нет, она попросту пугается огромных пустых комнат. Ощущение, что в этом замке поселилась беда, тоже ненастоящее. Но почему оно не проходит?

— Присаживайся, дитя, — проговорила женщина. — Меня зовут Кора, и вы, бэрр, присаживайтесь.

Джерминаль уселась на огромный стул, больше напоминающий трон, и втянула голову в плечи. Служанка продолжила:

— Вы, наверное, голодны с дороги…

— Я бы не отказался от ужина, — граф сел напротив Джерминаль, теперь их разделял громадный стол. — Кора готовит — пальчики оближешь.

Женщина удалилась, а вернулась с серебряным подносом, поставила его, подняла блестящий колпак, являя взору Джерминаль перепелов с коричневой корочкой. Живот пожаловался на голод, Джерминаль ойкнула, закрыла рот рукой и густо покраснела. Только теперь она поняла, что безумно хочется есть.

Пока Кора бегала туда-сюда, выставляла на стол еду, граф собственноручно накладывал в тарелку Джерминаль всего понемногу:

— Не стесняйся, ешь, тебе надо восстановиться. Я тоже маг, и знаю, что такое голод волшебника, истощившего силы.

— Зачем я вам? — само сорвалось с губ Джерминаль, она перевела взгляд с тарелки на графа и обратно.

Он вздохнул, подпер голову рукой:

— Ты очень похожа на мою тяжелобольную дочь, она… лишилась рассудка и живет здесь в башне. Иногда она ведет себя, как здоровая, иногда… — граф снова вздохнул. — У нее случаются приступы, и она очень страдает. Твоя музыка должна помочь ей.

Джерминаль совсем осмелела и спросила:

— А почему вы сами не поможете ей?

— Ешь и слушай, долго объяснять. Я — маг огня, не самый сильный, даже скорее слабый, я не могу врачевать души и тела. Самые лучшие лекари — маги воды, они даже воскрешать могут тех, кто умер недавно…

— А кто — давно? — проговорила Джерминаль с набитым ртом, наколола картофель на вилку с двумя зубьями, макнула в соус, съела.

— Этого делать нельзя, получится упырь.

Проглотив картошку, Джерминаль поинтересовалась:

— Я тоже маг… ведьма чего-то?

— Ветра, малышка. Твоя стихия — ветер, тебе лучше чем кому бы то ни было другому должны даваться охранные заклинания, обереги. Сильные маги воздуха могут летать, перемещать предметы, не касаясь их. Помимо дара у тебя есть талант музыканта, и ты повелеваешь людьми через музыку.

Джерминаль так увлеклась, что ненадолго забыла про еду.

— А я — сильная? Ты… вы научите меня всему этому?

— Я бы с радостью, но девочкам нельзя быть магами, ты, наверное, это знаешь, а когда твоя сила будет расти, тебя станет сложно прятать.

Джерминаль тяжело вздохнула и приступила к еде, она уже размечталась и представила себя высоко в небе. Раскинув руки, она летает по кругу вместе с птицами, поднимаясь все выше, выше и выше. Жаль, что ничего не получится!

Граф Айро в одну руку взял нож, в другую — на вид неудобные щипчики, и принялся разделывать перепелку. Джерминаль смотрела на него, как на волшебника, она никогда так не сможет. Закончив с перепелкой, он взялся за жареное мясо, закусил овощами, потянулся к бокалу с тонкой ножкой, отхлебнул черного вина, промокнул губы салфеткой, посмотрел на Джерминаль.

— Не бойся, здесь тебе будет хорошо. Единственное, уходить из замка нельзя, если маги узнают, кто ты, то ни мне, ни тебе не сносить головы. Пообещай, что не уйдешь отсюда без спроса.

Джерминаль вжалась в спинку стула, она догадывалась, что ее обещание — очень важное, нельзя просто пообещать и не сделать. Оставаться здесь ей не хотелось, хотелось к папке, обнять его, теплого, настоящего, заснуть на постели, пахнущей прелью, в обнимку с Кукуней. А если сказать графу? Попроситься назад? Вдруг папка не виноват, это граф его заставил? Но слова словно застряли в горле, а язык прилип к нёбу. Граф подпер голову рукой и сам ответил на незаданный вопрос:

— Конечно же, я не в праве тебя неволить, если захочешь уйти, уходи, но ты ведь умная девочка и понимаешь, что иногда надо выбирать не то, что хочется, а то, что правильно. Тебя убьют, малышка, тебе очень повезло, что ты до сих пор жива, и тебя не заметил никто из магов ордена, я сам преступаю закон, помогая тебе. Обещаю, ты не будешь ни в чем нуждаться.

Джерминаль с тоской посмотрела на выход из столовой, представила, как она бежит вниз по лестнице, пересекает двор, выскакивает за ворота, и лучи закатного солнца бьют по глазам, она вскидывает руку и видит алое светило над горизонтом, сбегает вниз, и оно прячется за холмом.

Джерминаль останавливается в растерянности. Куда теперь? Скоро наступит ночь, вокруг лес, а там наверняка волки и много другого страшного, разбойники, например. Нет, не пойдет она никуда, останется здесь, если совсем невмоготу будет, уйдет когда-нибудь потом, и не на ночь глядя.

Ей представился папка. Он был совсем один в пустой комнате и сидел грустный, упершись лбом в скрещенные руки. Как он без нее? Пропадет ведь!

Задумавшись, она забыла о графе и о том, что на столе — ужин, ее не волновало, что кто-то смотрит, как капельки слез оставляют темные пятна на голубом шелке платья. Какая же она трусливая никчема! Ничего не может, даже — сбежать и найти папку.

Когда кто-то положил на макушку ладонь, Джерминаль вздрогнула и замерла, не поднимая глаз. Голос графа прозвучал сверху, он не был повелительным, скорее — ласковым:

— Понимаю, малышка, тебе сейчас тяжело. Есть дороги, которые ведут в никуда, понимаю, тебе больно, но когда повзрослеешь, вспомнишь мои слова. Очень часто такие дороги нам очень нравятся, но туда нельзя, это не огонь в ночи, а гнилушки болотные. И мы заставляем себя повернуть в другую сторону, чтобы выжить, и продираемся сквозь колючки, царапаем руки и лицо, чтобы когда-нибудь выйти к свету. Да, надо перетерпеть, это неприятно, но счастлив будет лишь тот, кто знает горечь потери.

Джерминаль слушала его и не понимала. Что за гнилушки болотные, когда ей просто-напросто не хватает папки? Она одинока и брошена, папка же еще больше одинок. Она даже разозлилась на графа и перестала плакать.

— Не переживай, я купил твоему отцу дом. Если захочешь, как-нибудь съездим к нему в гости.

Джерминаль всхлипнула, запрокинула голову и посмотрела на графа-волшебника другими глазами, теперь перед ней был не проклятый мучитель, а человек с честью и совестью.

— Правда? — спросила она.

Он грустно улыбнулся:

— Конечно, правда. Это мне нетрудно. Ты сама знаешь, что останься он с тобой, вас бы двоих убили, а так вы оба будете жить, разве плохо?

Джерминаль стало стыдно, что она скверно думала об этом благородном человеке.

— А теперь, Кора, покажи нашей девочке, где она будет жить, и расскажи, что где находится.

Граф остался в столовой, служанка улыбнулась и проговорила:

— Идем.

За столовой была небольшая комната… Ну, как небольшая… В сравнении с другими комнатами замка — маленькая, но больше любого жилища, где Джерминаль доводилось ночевать с папкой. Наверное, как дом, где она жила с Яром, мамой и сестрами.

Все здесь было зеленым и красивым. Подсвечники, люстра, тарелки и даже пол — из малахита. Джерминаль не удержалась, села и провела рукой по полу, посмотрела на испачканную пылью ладонь, собралась вытереть об себя, но вспомнила, что на ней красивое платье, и завела ее за спину. И все-таки почему тут так богато, но грязно? Пришла мысль, что замок хранит страшную тайну, которую нельзя знать посторонним, и стало жутко.

Следующий зал — бежевый, все сделано из полупрозрачного камня, на одной стене — грозные и воинственные мужчины рода, на другой — прекрасные женщины.

За этими двумя комнатами был коридор с рядом дверей справа, слева были только окна. Остановились напротив первой справа, Кора звякнула связкой ключей, отперла дверь, и Джерминаль очутилась в королевских хоромах — иначе не скажешь.

В середине комнаты стояла огромная кровать, накрытая золотистым балдахином, у глухой стены — темно-коричневый шкаф из тех, где по ночам любят селиться чудовища, возле него — зеркало в серебряной раме, где Джерминаль увидела себя — худую девочку в нелепом голубом платье и со спутанными сосульками светлых волос. Еще утром платье казалось роскошным, но на фоне ткани, шитой золотом, которой накрыта постель, смотрелось косым, блеклым и бедным.

— Как тебе? — спросила Кора. — Извини, маленькая бэрри, тут неубрано, подожди, сейчас…

Кора сдернула покрывало — в воздух взметнулось облако пыли, пылинки закружились, затанцевали в косых солнечных лучах. Ощущение было, что все это — не настоящее, и сама Джерминаль — кукла в магазине для богатых, где все такое красивое, что дотрагиваться страшно.

Кора бегала туда-сюда, а Джерминаль стояла возле стены и наблюдала за ней. Сначала она перестелила постель, потом — вытерла пыль с подоконника и вымыла пол. Пока она закончила, солнце село, очерчивая алым вершины далеких холмов.

— Что тебе принести, чтобы скоротать вечер? — спросила Кора. — Может, книжку? У бэрра есть отличная коллекция сказок с картинками!

— Нет, — Джерминаль мотнула головой и залилась краской — устыдилась того, что не умеет читать.

Кора посмотрела пристально, с сочувствием:

— Все равно принесу, почитаю тебе и научу некоторым буквам, потом сама научишься, и не оторвешься. Ты же ведь волшебница, как и бэрр?

Джерминаль кивнула.

— Но я почти ничего не умею, только — красиво играть на флейте и делать так, чтобы люди слушались музыку… А скажите, что тут такого, чего мне знать нельзя? Граф говорил, что…

— Его дочь больна, но это секрет, на то есть причины. Она живет в башне, ей запрещено выходить, и тебе к ней лучше не приближаться и не выпускать ее, чего бы она тебе не говорила.

Джерминаль не понравилось услышанное, была в словах Коры какая-то нехорошая тайна, большое горе. Улыбнувшись, служанка сказала:

— Совсем забыла! Уборная — предпоследняя дверь.

— Туалет? — удивилась Джерминаль и поморщилась. — Прямо вот тут? В замке?

Все туалеты, которыми ей доводилось пользоваться, находились вдали от обитаемых помещений и жутко воняли. Кора грустно улыбнулась.

— Идем, покажу, ты, наверное, не видела такого.

Когда открылась дверь в туалет, Джерминаль распахнула глаза: напротив нее стоял обитый резным деревом стул, возле него имелся кувшин, пахло фиалками. Кора подошла к стулу, откинула крышку и подозвала Джерминаль.

— Сюда садишься, делаешь свое дело, затем смываешь водой.

Джерминаль с недоверием заглянула в стул, там была белая чаша с нарисованными птицами и черной дыркой в середине, глубокой, наверное. Представив, как все падает с высоты и шлепается, она хихикнула.

За последней дверью была купальня с красной печью и мраморной ванной, куда надо было садиться. На стене сушились веники.

Кора растопила печь, нагрела воды и предложила помыть Джерминаль, но она отказалась, искупалась сама, а когда вернулась в свою комнату, Кора уже принесла книги и подсвечник с тремя горящими свечами.

Все еще не веря в происходящее, Джерминаль надела сорочку, которая оказалась чуть велика, легла на огромную кровать с белоснежным бельем. Кора села на край, взяла в руки тяжелую книгу, обшитую кожей, и принялась читать историю про юную княгиню, которую злой колдун превратил в трескуна, но прекрасный князь спас ее и снял заклятие.

Голос Коры тек ручейком, и Джерминаль сама не заметила, как заснула. Проснулась она в обнимку с подушкой и с ужасом поняла, что уже давно ночь, и ей нужно по малой нужде. Хорошо, Кора не стала тушить свечи, оставила одну, две другие положила на столик с зеркалом, рядом с огнивом. Свет разгонял по углам черные тени, очертания предметов чуть трепетали, будто бы были живыми, вздыхал ветер в дымаре, что-то скрипело в коридоре и вроде доносились шаги. Кто-то медленно шел: шлеп, шлеп, шлеп!

От страха живот свело судорогой, и Джерминаль зажмурилась, а когда открыла глаза, поняла, что это просто-напросто листья, посеребренные светом молодой луны, скребут в стекло. Свесила ноги, надела деревянные башмаки, взяла подсвечник, протопала к двери, толкнула ее и отшатнулась, уверенная, что сейчас на нее набросится злобный призрак.

В коридоре никого не было, мало того, напротив двери в туалет горели две свечи, давая скудный свет. Джерминаль устремилась на свет, сжимая подсвечник. Если вдруг кто нападет — подсвечником его! Он тяжелый.

Победив страх, она воспользовалась туалетом, быстренько вылила полкувшина воды, прислушалась, как журчит вода, и не дождавшись, как она шлепнется о землю, уже смелее выглянула в коридор, расправила плечи, и тут услышала песню, льющуюся издалека, слов было не разобрать, только девичий тонкий голос и неземная тоска по свободе, ветру, бьющему по щекам… А еще почему-то подумалось, что это поет не человек, и от осознания подкосились ноги.

Джерминаль юркнула в спальню, закрылась на щеколду, укрылась с головой одеялом, подтянула колени к животу, она больше не слышала песню, голос просто звучал в голове, проникал в душу, заражал ее смертельной тоской.

Не получалось успокоить себя правильными мыслями, что это лишившаяся рассудка дочь графа, чудились упыри, оборотни, привидения, танцующие вокруг кровати. Фантазия разгулялась, и начало казаться, что сама кровать с ножками в виде львиных лап ожила и крадется в коридор. Что-то не сходилось, Джерминаль чувствовала ложь графа, и ее это настораживало, даже закрадывалась мысль, что ее привезли сюда для страшного кровавого ритуала.

Разбудила ее Кора, принесшая чернильницу, перо и бумагу.

— Доброе утро, Джерминаль! Пора просыпаться, приведите себе в порядок и приходите завтракать, граф Айро тоже скоро будет, а после я преподам вам урок грамоты.

Джерминаль подумала, что раз пытаются чему-то научить, значит, убивать ее точно не будут.

***

Первые дни Джерминаль думалось, что это происходит не с ней, и она даже не тосковала по папке. Ей накупили игрушек, причем куклы были, как настоящие, пошили три великолепных платья, Кора разучивала с ней буквы, а потом Джерминаль пыталась писать их на бумаге, макая перо в чернила, и все время делала кляксы, но служанка все равно хвалила ее.

Хуже всего было ночью, когда воцарялась гробовая тишина, и замок оживал — вздыхал, охал и многоголосо смеялся. Джерминаль накрывалась одеялом и представляла, как с картин сходят призраки бэрров, живших здесь давным-давно, бродят по коридору туда-сюда вместе с чучелами убитых животных, замирают напротив ее двери и ждут, когда она себя выдаст.

Граф Айро обращался с ней лучше, чем папка, словно она его настоящая дочь, учил манерам и танцам, ни разу даже голос не повысил, не говоря о том, чтобы отвесить пинка или оплеуху. Прошла неделя, Джерминаль осмелела настолько, что даже стала спокойно проходить комнату с чучелами, изучила замок, подружилась с охотничьими собаками графа, ей было не привыкать к одиночеству, и отсутствие друзей не беспокоило ее.

С каждым днем тоска по папке все слабее скребла коготками, новая жизнь прорастала сквозь Джерминаль, будто трава — сквозь почву. Она перестала бояться и чуть что замирать, расправила плечи, черные тени больше не пугали ее, тихий голос улыбчивой Коры стал родным, мало того, Джерминаль снова захотела играть, вплетать чувства в мелодию ветра.

Если делалось одиноко и грустно, она становилась возле окна, закрывала глаза и начинала играть, растворялась в мелодии и сама становилась музыкой.

Сегодня был великолепный закат: подсвеченные лиловым облака казались голубыми, а небо заливал нежнейше розовый свет, стрижи носились по небу допоздна, из распахнутого окна тянуло сладковатым запахом цветения, и теплый, будто бы живой ветерок колыхал бархатные занавески. Завороженная Джерминаль наблюдала, как темнело небо, чувства переполняли ее, она поднесла флейту к губам и принялась играть сегодняшний вечер, но в дверь постучали.

— Джерминаль, это я, Кора.

Скрипнула дверь, и женщина вошла в комнату, поставила на стол тарелку с крупной земляникой.

— Бэрр просит, чтобы вы не играли пока, приберегли силы до ночи.

— Зачем? — удивилась Джерминаль, спрятала инструмент в футляр.

— Вы будете играть для его дочери, ей снова плохо.

— Но почему именно ночью?

— Потому что ночью ей хуже всего.

— Хорошо, — кивнула Джерминаль, и сердце сжалось от дурного предчувствия: сегодня ночью случится что-то ужасное, и ее жизнь изменится навсегда.

Нет, не должно! Зачем Кора тратит столько сил, чтобы научить ее читать? Чтобы погубить свои старания? Вот уж вряд ли! Да и граф столько времени разучивал с ней танцы, так расстраивался, когда у нее что-то не получалось.

Но ведь даже папка — предал, а это чужие люди. Дочь графа больна, как для нее играть? Что? Как это будет происходить? Пока не взошла огромная, зловеще-красная луна, Джерминаль мерила шагами комнату и жалела, что не сбежала — ее ожидает что-то скверное. Надо было наплевать на запрет и походить вокруг круглой башни, посмотреть, что там за дочь, вдруг нет никакой дочери, а граф прячет кровожадного монстра?

Полнолуние вон, какое жуткое! Разве может быть что-то хорошее в такое полнолуние? Вот уж нет, наоборот, оборотни лезут и упыри!

Когда в дверь постучали, Джерминаль вздрогнула и бросилась запираться на засов, но не успела — не дождавшись разрешения, порог переступил граф, посмотрел то ли с сочувствием, то ли с осуждением и сказал:

— Готова? Пойдем, — он протянул руку. — Не бойся, с тобой не случится ничего страшного.

Глава 10. Талиша. Морская волчица


За год мы выходили в море дважды: ранней осенью, когда начинались туманы, и поздней, в шторм. Я была нужна для того, чтоб "держать" команду — в центральную мачту был встроен огромный прозрачный камень с внушением, которое нужно все время поддерживать, чтобы гребцам не пришло в голову устроить бунт или выдать нас врагам, чутко охраняющим свои берега. Такое же внушение колдун встроил в меня, и все мы были братьям по несчастью, только гребцы сами позволили колдуну влезть себе в голову.

Раньше у колдуна вместо меня был мальчик, он оказался слабым и умер, теперь вместо взяли меня. Если бы не Эш, я сошла бы с ума от отчаянья. Он был добр ко мне, научил считать и читать. Если считать было полезно, то читать мне не нравилось, но я делала это лишь для того, чтоб Эш не обижался и побольше разговаривал со мной, он очень напоминал старую Фло. Когда-то старик был свободным колдуном, кое-что умел, и научил меня некоторым премудростям, например, путать мысли, чтобы колдун не мог их прочесть.

Всего на галере было пятьдесят гребцов — отъявленных головорезов-наемников, капитан Кош — молчаливая гора мяса с толстой черной косой до пояса, кухарка Лильен — женщина лет тридцати, заморенная своей безответной любовью к негодяю колдуну, я и Эш.

Поначалу я отчаянно пыталась сломать заклинание в своей голове пусть даже ценой собственной жизни, но заканчивалось все одинаково: из носа текла кровь, болела голова, хотелось спать и есть. Что я только ни делала: доводила гребцов, чтоб они сбросили меня за борт, цеплялась к чужим людям в надежде, что они меня прибьют, но ничего не получалось, колдун обо всем узнавал, и запретов в моей голове становилось больше.

Поначалу довольный жизнью старик Эш жутко меня бесил. Он же раб! Раб!!! При том что тоже колдун. Как можно быть таким довольным, лишившись свободы? И его изрезанный морщинами лоб, как земля в Пустоши — трещинами, и водянистые глаза чуть навыкат, и белая стриженная борода, обрамлявшая лицо полумесяцем, и вечно улыбающийся морщинистый рот — все раздражало меня, но особенно — круглая линялая шапочка, сверху вышитая самоцветами. Однажды он сказал: "У птицы, которая все время бросается на прутья клетки, ничего не получится, потому что когда распахнётся дверца, не останется сил для рывка на свободу. Научись ждать, Талиша". С тех пор я начала к нему прислушиваться.

Был сентябрь, мы в первый раз вышли в море, и дверца на свободу захлопнулась. Нет-нет, я не думала смиряться и, когда никто не видел, взбиралась на корму, надеясь, что порыв ветра сбросит меня вниз, в черную морскую воду, но проклятое тело все время успевало спрыгнуть на палубу. Я научилась быть осторожной, заставила себя сжаться в комок и ждать, потому что если все время бунтовать напоказ, маг попросту сделает меня своей безвольной куклой, пусть думает, что сломал меня, и я готова есть с руки.

И вот мы снова в море, это третий мой выход. Два дня штормило, нашу посудину мотало туда-сюда, и всех так тошнило, что некоторые не успевали высунуться за борт. Поначалу колдун заставлял наемников грести, потом махнул рукой и позволил гребцами отдохнуть, ведь ветер те дни дул попутный.

Сегодня ветер словно утопился, и неподвижная синяя ткань воды простиралась от горизонта до горизонта, звуки были выпуклыми, объемными, как перед грозой. Мы с Эшем обедали гречневой кашей, старик не любил ее — зубов-то у него почти нет, и постоянно давился, я только и успевала протягивать ему стакан воды и горбушку хлеба.

Откашлявшись, он отодвинул тарелку с недоеденной кашей, промокнул рот салфеткой, я сделала так же и поймала себя на мысли, что привыкла, и рука помимо воли поднесла бумагу к губам. Привыкла сидеть на стуле, свесив ноги, есть вилкой и ножом, не хватать еду руками, не грубить старшим… Сделалось так тоскливо, что захотелось завыть — накрыло осознание, что ничего не осталось от смелой и отчаянной девочки, которой мне нравилось быть. Еще немного, и даже памяти не останется, будет покладистая мягкотелая, почитающая своего мучителя. Я прожгла ненавидящим взглядом пустующее место колдуна, он повадился есть за одним столом с нами; как в море вышли, так каждый ужин тут, аж кусок в горло не лезет.

— Ты не заболела? — поинтересовался Эш и прищурился, провел скрюченным пальцем под глазом. — Чернота какая-то тут.

Неплохо было бы заболеть и умереть, вон, живот все ноет и ноет, но это, наверное, потому что вчера весь день меня рвало.

— Все хорошо, — я заставила себя улыбнуться.

Вошла Лильен, чтобы убрать тарелки, зыркнула волком, наклонилась над столом, и кожаные штаны облепили ее тощий зад. И что я ей плохого сделала? Ненавидит меня с самого начала. Может, стоит поговорить с ней, и она поможет мне… Нет, не стоит, она слишком предана колдуну и донесет, а он только успокоился и перестал меня воспитывать, вроде как даже отстал.

— Спасибо, дорогая, было очень вкусно, — улыбнулся Эш, Лильен грустно погладила его по голове, а я вышла на верхнюю палубу, вскинула руку, защищая глаза от слепящего солнца.

Море бликовало и искрилось, с дружным "х-ха" гребцы поднимали весла, опускаясь, они шлепали по воде, паруса опали и висели линялыми тряпками. Я стояла на корме и смотрела на жилистые загорелые спины гребцов, блестящие от пота, на их руки, что толще моего бедра, на весла, движущиеся, будто спицы в руках Лильен.

Если мы плывем туда же, куда и прошлые разы, то еще два дня. К берегу мы приблизимся вечером, спрячемся между двумя скалами, стоящими посреди залива, и будем ждать туман, вот тогда-то нам с Эшем придется постоянно стоять, сидеть, лежать на палубе, где ночуют гребцы, и, повинуясь приказу, "держать" команду, потому что малейший звук может привлечь врагов, которые охраняют свои берега. Колдун говорил, там какие-то другие люди, у них другие правила, о них он расскажет как-нибудь потом. В прошлый раз я пыталась мысленно сломать команду и сделать гребцам внушение, чтоб они расшумелись — ничего не вышло, но я не потеряла надежды, что получится в этот раз.

Воровато оглядевшись, я убедилась, что за мной не следят, забилась в свой уголок за последней реей, вытащила из ножен последнее, что связывало меня с прошлой жизнью, со своей семьей — клинок заргов с костяной ручкой. А вдруг случится чудо, и именно сегодня у меня получится сломать внушение колдуна? Сев и скрестив ноги, я сосредоточилась, зажмурилась, призвала Изгнанного Заступника и поднесла нож к запястью, представила, как холодная сталь касается кожи, скользит вверх, и за лезвием тянется алая полоска… Это представилось так явственно, что я ощутила жжение пореза. Неужели…

Распахнула глаза и закусила губу: кожа осталась невредимой, но лезвие все-таки коснулось ее, вот только полоска была белесой, а не красной. Ну, хоть что-то, если тренироваться дальше, глядишь, лет через несколько смогу освободиться. Эш говорит, что если очень сильно чего-то хотеть и стремиться к этому, то рано или поздно все равно будет по-моему.

Собравшись подняться, я уперлась рукой в дерево палубы и заметила, что штаны, где соприкасаются берда, испачканы, словно кто их кровью облил. Я выпрямила ногу, провела пальцем вверх и вдруг поняла, что кровь течет из меня как из бочки. Бросило в жар, в холод. Я испугалась, потом обрадовалась, что Изгнанный Заступник услышал мои молитвы, и позволит мне истечь кровью и умереть. Вот почему так живот болел!

Надо незаметно пройти в свою каюту, чтоб никто не заметил кровь, лечь и приготовиться к смерти. На цыпочках, стараясь не привлекать внимания гребцов, я направилась ко входу в жилой отсек, но едва не столкнулась с Лильен, несущей тарелки, шарахнулась от нее, сжала бедра.

Женщина скользнула по мне взглядом, приоткрыла рот, вскинула брови и приложила палец к губам. Поставила посуду на пол, схватила меня за руку и потащила за собой. Сначала подумалось, что она хочет показать колдуну мой недуг, но Лильен прижала меня к стенке и прошептала:

— Тихо. Никому не говори. Идем.

Оглядевшись, она затолкала меня в свою каморку, заперлась и скомандовала:

— Снимай штаны, он не должен видеть, что ты расцвела.

— Я — что?! — переспросила я, не думая подчиняться. — Чего тебе от меня надо? Хоть сдохнуть спокойно можно? Не бойся, он не увидит и не поможет…

Лильен хохотнула, заметалась по каморке словно безумная. Закрыла рот рукой, посмотрела на меня то ли с упреком, то ли с жалостью, аж стукнуть ее захотелось.

— Вот же глупое дитя, ты не знаешь, — она указала пальцем на мои залитые кровью штаны. — Так бывает у всех женщин, каждый месяц идет кровь, у кого три дня, у кого — дольше. Потом она останавливается. Это значит, что ты стала женщиной и можешь рожать детей.

Я отшатнулась, будто она ударила меня, скривилась, уперлась спиной в стену и замотала головой:

— Нет-нет, не хочу, это не для меня.

— Вот и правильно, вот и славно. Иди, я научу тебя, как сделать, чтобы ничего не было видно. Снимай штаны, я постираю.

Возле койки Лильен стояла тумбочка, женщина выдвинула ящик, вытащила сложенные кусочки ткани и протянула мне:

— Вот, это чтоб впитывалась кровь, поняла?

— Ааа… эээ… Туда? Совать куски эти — прям туда?

— Ну конечно. Держи другие штаны, переодевайся.

— Отвернись, — буркнула я, чувствуя себя дуб-деревом, вытерла окровавленные ноги, сделала, как сказала Лильен, потопталась, переступая с ноги на ногу — неудобно, но терпимо.

Обидно-то как, думала, помру наконец-то, а тут — подарочек. Низ живота отозвался болью, я теперь взрослая, могу рожать детей — руки сами легли на живот, он представился круглым, страшным. Бррр, нет!

— Грудь не болит? — спросила Лильен. — У тебя маленькая грудь, это хорошо, не так заметно. То-то я смотрю, ты сильно вытянулась за полгода. Сколько тебе лет?

— Не знаю, двенадцать-тринадцать. Ну, Эш так считает. Говорит, что, может, и меньше.

— Уже должна покруглеть, но — как мальчишка.

Надо же, с чего бы это она стала обо мне заботиться? Неужели боится, что я уведу у нее колдуна? Так глаза б мои его не видели!

— Ты не бойся, не нужен мне твой колдун, — сказала я, что думала, — Лильен вздрогнула, побледнела, медленно подняла голову.

— Но это не значит, что ты не нужна ему. Неужели ты не видишь, как он на тебя смотрит? Уходи.

Или мне показалось, или в ее голосе зазвенела сталь.

На негнущихся ногах я снова поднялась на палубу, обхватила себя руками, ничего не видя и не слыша. Меня трясло, колени подгибались, внутренности скручивались в узел — зарождаясь в низу живота, вверх по хребту ползла ледяная змея страха. И правда, зачем колдун меня учит манерам, грамоте, почему смотрит так пристально, словно хочет вскрыть голову и вытрясти мысли? Почему он все чаще приходит к нам с Эшем есть?

Сейчас он… Как же он это называет? В общем, пребывает в тишине, записывает внушение, а после будет спать до вечера — восстанавливать силы. Интересно, он увидит изменения во мне? Эш говорил, что маги разных стихий могут разное. Огненному лучше удается убивать, водяному — лечить. Я — дитя земли, по сути, бесполезное создание, но у каждого есть изначальная искра, которую можно… как сказать… переделывать, переливать из одной стихии в другую, "как из кувшина в кувшин". Чтобы поддерживать внушение, записанное в кристалл, неважно, какой стихии ты принадлежишь, искра есть — и хорошо. Даже Эш не знает, на что способен наш колдун и какой он стихии, говорит, умеет перевоплощаться и дорого за это заплатил.

Гребцы затянули песню об их тяжелой доле, я перевела взгляд на крайнего — мускулы на его спине вздувались, будто хотели разорвать кожу, волосы были выстрижены на затылке и над ушами. Вот дурачье, они даже не подозревают, как счастливы! У них есть свобода, захотел — ушел, а я тут, как проклятая, и даже умереть не могу. Несчастней меня разве что невольники, которых ночью грузят в трюмы, куда мне ходить запрещено.

Когда кто-то положил руку на плечо, я вздрогнула и отскочила, разворачиваясь в прыжке. Меня потревожил Эш, посмотрел пристально, будто бы догадался о моем секрете.

— Пойдем, ветра нет, и корабль почти не качает — самое время поупражняться в чистописании.

— Не хочется что-то.

— Тебе всегда не хочется, — сказал он с упреком и добавил мечтательно. — А зря. Книги — это больше чем целый мир. Когда хорошо научишься читать, поймешь, о чем я. И причесаться не помешало бы, у тебя волосы отросли до лопаток, за ними надо ухаживать. Когда ты в последний раз расчесывалась? Ты похожа на нищенку-замарашку, не стыдно?

Вспыхнула злость, на миг ослепила, и я всплеснула руками, бросила с яростью, с трудом сдерживая жгучее желание ударить его:

— Кого мне стыдиться? Их?! — я махнула рукой на гребцов и передразнила Эша: — "Надо ухаживать!" Кому надо? Мне — нет! Мне и так хорошо, вообще на лысо обреюсь!

Натолкнувшись на полный обиды взгляд, потупилась и обхватила себя руками. Нельзя говорить такое — колдун может запретить бриться, лучше сделать это втихаря. Кусая губу, я поплелась в нашу каюту. Напротив находилась каюта колдуна и Лильен, прямо — вход на кухню, камбуз, где женщина готовила еду на всю ораву гребцов. Здесь же были запасы воды, зерна и муки, соленая рыба и немного дров. За перегородкой имелся грузовой отсек и загон для рабов. Их сгоняли туда и сверху заколачивали досками. Красивых девушек под радостное гыканье гребцов уводили в специальную каюту на нижней палубе.

Вспоминая их сгорбленные фигуры, я скривилась. Села за стол, Эш подвинул ко мне бумагу и чернильницу, сам устроился напротив, подпер рукой морщинистую щеку.

— Помнишь, что мы делали в прошлый раз?

— Слоги, — вздохнула я и уставилась на чистый лист, как на злейшего врага.

— Напиши два рядка буквы Ю.

Я вынула перо, постучала им о стенку чернильницы и принялась карябать бумагу. До чего же нудное занятие! Другое дело — фехтовать, но мне это запрещено, колдун так решил, чтоб он сдох в муках! Они говорят, так живут благородные люди, и мне очень повезло.

Закончив с буквой, я принялась под диктовку писать слоги, аж пальцы свело.

— Молодец, — оценил Эш, ты способная, только ленивая.

— Эш, — я поставила перо в чернильницу. — Вы говорите, что если… его убьют, то я тоже умру. Но ведь есть могущественные маги… Должны быть такие маги, которые сделали бы все, как было. Ну, чтобы я освободилась. Ведь есть, да?

Эш вздохнул, потер нос, задумался и выдал:

— Наверное. Но… не уверен, не видел таких. Райгель очень могущественный. Да и как ты доберешься к тому магу? Не сможешь просто.

Я вздохнула и сжала кулаки, он продолжил:

— Скажи, разве тебе плохо? Разве тебя обижают?

— Я все это уже слышала. Что там у нас дальше? Читать? Давай сюда книгу. Или свиток, что там?

Похоже, Эш не заметил, что мое тело начало меняться. Надеюсь, что и от глаз колдуна это ускользнет, надо избегать его, пока кровотечение не закончится. Я так задумалась, что не сразу заметила, что передо мной раскрытая книга. Придвинула ее и прочитала: "У и-ных по-морни-ков имеются ро-га и хвост". Поморники… это к ним в гости мы плаваем, но что-то я не заметила хвостов у невольников.

Вечером ветер наконец наполнил паруса, и гребцы перевели дыхание. На душе было особенно скверно, и я села, спиной опершись о мачту. Красноватое солнце медленно скатывалось в дымку, и море окрашивалось в золотой. Сейчас оно напоминало кожу мерзнущего великана, покрытую мурашками волн.

Поначалу меня пугал простор, казалось, что синяя пустота высасывает остатки души, сейчас даже нравилось, когда не видно берега. Как говорил Эш, человек ко всему привыкает, и я до икотки боялась привыкнуть к невидимым цепям, боялась однажды не воспротивиться желаниям колдуна.

Самое ужасное, я ведь даже не замечу, что стала другой, буду думать, так и надо, это раньше я была дурной, а теперь все хорошо. Эшу ведь хорошо. Я запрокинула голову, готовая завыть. В последнее время отчаянье — это весь мой мир, оно то съеживается и становится неприметным, то, как сейчас, наполняет меня полностью, и хочется разбивать руки в кровь, резать запястья, только бы усмирить его. Но пока живо оно, пока жива боль, я остаюсь собой.

Солнце коснулось края, отделяющего небо от воды, и будто бы лопнуло — из него в море вылилась розовая краска и протянулась к кораблю. На световой дорожке мелькнул блестящий черный плавник, гребцы, дремавшие у своих весел, загомонили, заметались по палубе. Дельфины — значит рыба, рыба — свежее мясо.

На вопли выбежала Лильен, уперла руки в боки. Она еще не старая, а руки у нее костлявые, морщинистые, с покрученными, как у старухи, пальцами, и глаза тусклые, словно колдун выпил из нее жизнь.

Вспомни гада — вот тебе награда. Идет вразвалку, в одной руке — тесак, вторая заведена за спину, жидкие волосы собраны в хвост, на выбитом глазу — повязка. Что там, под повязкой, не знает даже Эш, как и того, что за человек изуродовал колдуна. Выпуклый бледный лоб лоснится от пота — он ненавидит жару, ему становится дурно. А я люблю, скорее бы лето, пусть солнце отомстит ему за меня и за невольников! Сегодня он надел длинную кожаную жилетку поверх белой рубахи.

Остановился возле Лильен, по-хозяйски обнял ее за талию, указал туда, где дельфины, женщина повернулась вполоборота ко мне, улыбнулась и потерлась щекой о его плечо. Словно ощутив мой взгляд, колдун обернулся, посмотрел на меня. Я похолодела, хотелось врасти в мачту, рассыпаться пеплом, лишь бы не чувствовать себя букашкой, нанизанной на иголку его взгляда. Он всегда на всех смотрел одинаково, никогда не злился и не радовался, на него будто маску надели.

— Талиша, — колдун изобразил на лице улыбку и поиграл тесаком, Лильен потупилась и отступила от него, уколола меня взглядом. — Смотри, что у меня для тебя есть. Иди сюда, тебе понравится.

Помотать головой, упереться, врасти в палубу. Матушка-земля, знаю, ты есть где-то там, под толщей воды, дай мне сил пережить это! Стиснув зубы, я поднялась и подошла к нему, не отводя взгляда, вскинула голову. Он протянул мне тесак, и сердце екнуло, потому что это был нож заргов. Схватить его, ударить колдуна в живот. Да по какому праву… "По праву сильного", — сказал бы Эш. Я не смогу причинить вред ни колдуну, ни себе, потому пришлось протянуть руку и взять тесак.

Сталь поймала последний луч заходящего солнца и полыхнула алым. Я поиграла ножом и опустила его, огладила рукоять, словно она могла мне поведать о величии воина, который когда-то владел тесаком, показалось, что нож — живой, он откликается на прикосновения, в меня перетекает невидимая сила, разгорается, и там, где грубыми стежками в мою душу вшито чужое, прожигает крошечные бреши.

Я улыбнулась, представила ладони, закрывающие этот трепещущий фитилек от ветра. Вряд ли хватит сил, чтобы сломать внушение и освободиться, но их будет достаточно, чтобы увильнуть, когда будет удобно, и навсегда покончить с этим.

— Нравится? — поинтересовался колдун, и очарование дивного мига рассеялось, и снова я, жалкая букашка, трепещу перед своим мучителем.

Но вместо того чтобы огрызнуться или промолчать, я проговорила:

— Конечно. Этот нож убивал, в нем есть сила.

— Так понимаю, ты умеешь с ним обращаться?

— Умею, — кивнула я, провела пальцем по лезвию, но не порезалась, просто ощутила прикосновение наточенной стали.

— У меня сабля, у тебя нож. Покажешь, на что ты способна?

— Поединок не будет честным, — прищурилась я. — Сам знаешь почему.

— Но ты сможешь сымитировать смертельное движение, не так ли? — он выхватил короткую саблю из ножен, я покосилась на гребцов, которые даже жевать прекратили, уставились на нас.

Колдун щелкнул пальцами, и время остановилось, гребцы на миг замерли и потеряли к нам интерес, словно нас тут не было. Сердце затарабанило в груди так сильно, что подумалось, грохот выдаст меня, ладони вспотели. Вот он, случай проверить, смогу ли я освободиться — все мои движения будут смотреться естественно.

— Ладно, — прохрипела я, поиграла ножом.

С отвычки он казался тяжелым. Тело тоже ощущалось набитым соломой мешком. Не промахнись, Талиша! Ты не имеешь права на ошибку. Мы принялись двигаться по кругу, постепенно приближаясь друг к другу. Мне безумно хотелось одолеть колдуна, но я вспомнила уроки мастера Тайге и поняла, что шансы у меня невелики: колдун выше на полторы головы, его руки длиннее, у него больше опыта, он наверняка знает, чего ожидать от бойца с тесаком, в то время как я никогда не билась с человеком, вооруженным саблей. Одно понятно: колоть ею неудобно, она создана для того, чтобы рубить. Значит, нужно дождаться момента, когда колдун раскроется и…

Он напал неожиданно — я едва успела отразить выпад, лязгнуло железо, запястье отозвалось болью, но я выдержала и пошла в нападение, но все мои уколы и удары уходили в никуда, мой враг скользил, как водомерка по воде, и я ощущала себя неуклюжим медведем.

— Хватит, — скомандовал он, и я замерла с протянутой рукой, опустила тесак.

Боль придет позже, наверное, запястье распухнет.

— Ты отлично бьешься, — похвалил колдун, но не было чувств в его голосе, и единственный глаз смотрел без выражения.

— У меня был хороший учитель. Раньше я была сильнее, сейчас ослабла — ты запретил вспоминать уроки, — проговорила я как можно спокойней, но злость все равно заворочалась в душе.

— Тебе хотелось бы снова тренироваться?

— Конечно! — ответила я без раздумий и улыбнулась.

— Значит, буду давать тебе уроки.

Улыбка сползла с моего лица, я поймала себя на том, что пусть недолго, но была благодарна колдуну и чуть его не расцеловала. Вот оно, поражение! Я даже не заметила, что благодарю собственного мучителя!

Колдун вскинул бровь — почти лысую, с тремя волосинками:

— Что-то нет так? Ты будто покойника увидела.

Пришлось изображать улыбку:

— Я удивлена. Здорово, что я снова смогу заниматься тем, что мне нравится! Можно оставить себе нож?

— Да, я взял его для тебя. Идем ужинать.

Только сейчас я поняла, что не просто так колдун все это время подсовывал мне милые безделицы, пытался как-то порадовать — Лильен уверена, что он растит меня для себя. О, Заступник! Подождав, пока колдун удалится, я вскинула тесак, замахнулась на крайнего гребца:

— Что вытаращился?

Он криво усмехнулся, огладил вислые черные усы, прищурился:

— Ничего ты мне не сделаешь, крысеныш.

Злость враз оставила меня, я бессильно опустила плечи и побрела в столовую, волоча тесак. До чего же больно ударяться с разбегу о невидимые прутья моей клетки!

Эш уже сидел за столом, колдун присаживался, хлопотала Лильен, расставляя тарелки, меня она вроде как не замечала, но я чувствовала ее внимание, мы теперь связаны одной тайной. Гребцы наловили свежей рыбы, и голова кружилась от запаха. Я плюхнулась на свой табурет, подвинула тарелку и принялась уплетать рыбу, не обращая внимания на остальных. Было так вкусно, что я увлеклась, облизнула пальцы — Эш цыкнул зубом, я извинилась и скосила взгляд на колдуна. Он не ел, он прямо-таки принимал пищу — с достоинством, аккуратно, промокая губы салфеткой.

Чтобы избежать его внимания, надо вести себя мерзко: бэкать за столом, не чистить зубы и не мыть волосы… Так ведь заставят! Что же делать?

С ужином я покончила раньше всех, отодвинула тарелку, поблагодарила Лильен. Колдун зыркнул на меня, поставил на стол глиняный кувшин.

— Это пьянящий нектар, волшебный, очень вкусный и редкий напиток.

Он налил мне в чашку, старик накрыл свою чашку морщинистой ладонью:

— Спасибо, но я не буду пить — сердце что-то расшалилось.

Эш с тревогой смотрел то на меня, то на колдуна, я кожей ощущала, что вот-то произойдет нечто важное, одна я не знаю, что именно.

— Пей, — скомандовал колдун, я послушалась и припала к чашке — напиток был ароматным и сладким, словно сделанным из цветов, а еще от него сразу же стало хорошо и спокойно, тревогу как рукой сняло, будто бы я снова в стойбище, и со мной не случилось ничего плохого, и Мыш ждет меня, чтобы поиграть в набег.

Кряхтя, Эш поднялся, держась за сердце:

— Пойду-ка я, пожалуй. Райгель, помни, что я тебе сказал.

Лильен убрала тарелки и удалилась вслед за стариком, и мы с колдуном остались вдвоем в полумраке. Он встал, зажег еще две свечи и расставил на столе, достал какой-то сверток, развернул и подвинул ко мне:

— Попробуй, это сладости, вряд ли ты ела что-то подобное.

Нектар еще действовал, и я потянулась к янтарным кубикам с чем-то розовым в середине, отправила в рот один и зажмурилась от удовольствия. Голос колдуна стегнул кнутом и заставил меня подобраться:

— Я пугаю тебя, Талиша?

Больше всего меня злило, что он смеет произносить мое имя, оно — мое и ничье больше! Колдун налил себе нектар, плеснул немного мне и продолжил:

— Я и раньше говорил, что юному волшебнику сложнее выжить, чем простому человеку, потому что более опытные маги используют детей, и мало кому удается дожить хотя бы до двадцати. Мне было десять лет, меньше чем тебе, когда в наш дом ворвались мечники. Отца зарубили, мать и сестер не тронули, мне надели мешок на голову и куда-то повезли. Сняли мешок в комнатушке с бойницей, заперли меня и ничего не сказали. Потом начали приходить люди и рассказывать ужасы о том, что меня ждет дальше — сначала я пугался, потом перестал, я и не догадывался, что мне уготована более страшная участь, чем все их пугалки. Есть маги, которые черпают силы из чувств других, без разницы, какие это чувства… На моих глазах убили мою мать, сестер…

— Сволочи! — воскликнула я, сжав кулаки, хлебнула нектара.

Мой мучитель на глазах превращался в человека, в глубоко несчастного человека, который пережил даже больше, чем я. Нет, так нельзя. Убить в честном бою — одно, но вот так мучить слабых… Это отвратительно! Зарги никогда так не делали, и его рассказ пробуждал во мне негодование.

— Не буду рассказывать, как они заставляли меня страдать, незачем этого знать девочке. А когда через сколько-то лет, превратившихся в пытку, я вообще разучился чувствовать и потерял ценность, меня продали, уверив нового владельца, что он покупает отличного бессловесного раба. Чаще всего чувства иссякают вместе с даром, получившийся обрубок человека послушен и доволен всем, но со мной вышло иначе: понемногу вернулся разум и дар, а чувства… Они не вернулись. Ни любви, ни тоски, ни жалости, ни ненависти — ничего. Пусто. Чего я только ни делал, чтобы оживить душу — без толку. Через десять лет я убил мага, который искалечил меня. Я думал, что оживу, когда вгонял ему нож в глазницу, но ничего не изменилось. Потому мне трудно представить, что чувствуют люди, я могу только догадываться.

Голова приятно закружилась, я потянулась к сладостям, сжала пальцами конфету, но Райгель накрыл мою руку горячей ладонью:

— Талиша, все что я делаю, я делаю для тебя. Так правильнее, ты потом поймешь и скажешь мне спасибо.

Его прикосновение застало меня врасплох, и я оцепенела, выронила конфету и не сразу сообразила, что руку нужно убрать. В низу живота что-то сжалось и заныло. Колдун чуть стиснул мою руку, развернул ладонью вверх и принялся гладить линии и холмики.

— Ты красивая. Даже не представляешь, насколько ты красива! Ты — часть меня, я — часть тебя, разве ты найдешь человека более преданного?

Он как-то незаметно очутился возле меня, часто и глубоко задышал, погладил по голове, пропустил между пальцами прядь волос, его рука коснулась шеи, палец прочертил дорожку от подбородка к воротнику рубашки. От неожиданности я остолбенела. Он рывком поднял меня, развернул к себе, прижался губами к шее, и в ямочке между ключицами закопошился его язык.

Перед глазами рассеялся туман, до меня дошло, что он задумал, я изо всех сил оттолкнула его, шарахнулась в сторону, схватила табурет и выставила перед собой.

— Нет! Н-не под-дходи!

Стуча зубами, я попятилась к выходу. Колдун остался стоять на месте — длинный, бледный, худой, его грудь вздымалась и опадала. Пока он не приказал замереть, я рванула на верхнюю палубу, выбросила табурет и забилась в угол на корме рядом с одним из спящих гребцов. Только бы колдун не позвал! Я ж не смогу противиться. Воображение нарисовало его голым, тощим, с торчащими ребрами и тонкими руками, с огромным красным змеем в гнезде из волос. Вот я лежу голая и не смею пошевелиться, он приказывает мне развести ноги, и…

Нет! Никогда! Я принялась с отвращением тереть место, куда он меня поцеловал, но все равно там было липко и грязно.

А потом у меня будет два выхода: или сломаться, или сойти с ума. Вспомнилось, как мы с Мышем поклялись никогда не делать этого стыдного дела. Как там Мышонок? Жив ли? Ему проще, он обычный человек.

К счастью, колдун не стал меня искать, я подождала, пока перестанет трясти, и отправилась не к себе — в камбуз, где готовили еду. Там можно забиться между мешками с мукой и провести ночь, а что будет дальше… Страшно представить. До чего же мерзко понимать, что ты — вещь, и твоя жизнь полностью зависит от каприза другого человека, не знаю, смогу ли когда-нибудь свыкнуться. Если раньше я бросалась в бой, хоть и знала, что проиграю и получу по ушам, то сейчас пряталась, все время пряталась.

Спустившись на нижнюю палубу, я услышала голоса за дверью в каюту, где жили мы с Эшем, замерла.

— Я же говорил, что она еще маленькая, — сказал Эш. — Куда ты спешишь? Да, она перестала тебя ненавидеть, но она — ребенок! При этом… особенный. Другая девочка сразу откликнется, если одарить ее и окружить заботой, эту нужно покорить.

Воцарилось молчание, которое нарушил колдун:

— С ней рядом я чувствую странное, ни с одной женщиной и девушкой не было такого. Я будто бы оживаю, будто бы она вдыхает в меня жизнь и… Ты обещал, что через год она перестанет дичиться…

— Ну и зачем ты все испортил? Поверь, перестала бы, а теперь сложно сказать. Не трогай ее пока, да и что ты будешь делать с ребенком? Имей терпение.

— Это сложно, потому что только она пробуждает во мне то, что я уже давно похоронил.

Я укусила себя за руку. Обиднее всего, что Эш… Эш! Мой единственный друг, человек, которому я всецело доверяла! На самом деле просто пообещал колдуну меня приручить.

— Пообещай, что не тронешь ее. Пусть хотя бы повзрослеет, округлится, дети податливы, как глина, она полюбит тебя, но не сразу.

— Она — не глина и не земля, Эш. Она — осколок гранита.

— Не забывай, что капля камень точит.

Пошатываясь, я на цыпочках протопала в камбуз, свернулась калачиком между мешками муки. Изгнанный Заступник! Помоги мне избежать позора! Позволь умереть! Умоляю.

Некстати вспомнилась последняя брачная ночь в нашем стойбище, шад Адалай с мечом в руках и светловолосая его избранница, которая не умела драться. Тогда мне казалось правильным, что шад взял ее силой, теперь я сама была слабой, и отвратительный колдун тоже хотел меня, но ведь это неправильно, я же не хочу! И белая шадди не хотела, а Адалай изнасиловал ее, за что ее брат-князь всех убил, даже женщин-зудай и детей, потому что зарги отомстили бы, придумали бы как. Выходит, князь мягкотелых был прав?

И шад был прав, потому что его так учили, и князь — его учили другому. Чья правда более правильная?

Всю ночь я то падала в яркие лихорадочные сны, то выныривала оттого, что лежала неудобно, переворачивалась на другой бок. Я ведь одна-одинешенька, ни семьи, ни родной земли, никогда мне не увидеть своих! Стало так пусто, что я не могла больше лежать на одном месте, встала и протопала наверх, чтобы избавиться от окровавленных тряпок.

Светало. Над палубой разносился многоголосый храп гребцов, накрывшихся ветошью прямо тут. Поскрипывали доски под могучими ногами капитана Коша, делающего обход, он не заметил меня, и я проскользнула на нос корабля, вылезла на борт, встала на самый край, выбросила свидетельства своей зрелости и попыталась пробудить в себе огонь, который чувствовала вчера. Положила руку на костяной эфес тесака, закрыла глаза и принялась его гладить, мысленно умоляя сталь отсечь мою душу от заплатки, которую к ней прилепил колдун. Пусть я умру, зато хоть на миг обрету свободу.

Изгнанный Заступник, пожалуйста, позволь мне сделать всего лишь один шаг вперед, туда, где пенится море, пусть меня обнимут перекатывающиеся губы волн!

Я приказала себе прыгнуть вперед, но ноги будто приросли к дереву. Море дышало в лицо прохладой, мельчайшие капли тумана оседали на волосах. С истошным криком из серости вынырнула чайка — значит, берег близко, и скоро мы спрячемся в скалах и будем ждать живой груз.

Пенилась вода, закручивалась водоворотами, словно морские демоны разевали десятки черных ртов. Ничего не выйдет. У лисы с выбитыми зубами, угодившей в силки, не получится отгрызть собственную лапу.

— Слезай, — прогрохотал Кош — я вздрогнула, повернула голову, но порыв ветра залепил волосами лицо, и я лишь спустя минуту увидела, что он тянет руку.

— Мне нужна не эта помощь. Освободи, подари мне смерть.

Кош шумно вздохнул, почесал висок и сказал с сочувствием:

— Не могу. Здесь никто не может. Да и стоит ли? Слезай, отважная девочка!

Я спрыгнула сама, он потрепал меня по голове огромной ручищей и, заведя руки за спину, потопал дальше, оставив меня в пустоте и одиночестве. До чего же сейчас мне хотелось, чтоб рядом был хоть кто-нибудь! Раньше был Эш, теперь вспоминать его больно, а видеть — противно.

Туман сгущался. Корабль то нырял в густую простыню тумана, то выныривал из нее.

Гребцы проснулись по команде, загомонили, я ощутила прикосновение внушения — значит, скоро придется сидеть под мачтой возле кристалла, следить, чтобы он действовал, и вся команда работала, как одно целое.

Кош помог Лильен вытащить огромный казан, и гребцы выстроились в очередь за нехитрой снедью, я уселась на своем любимом месте под мачтой на корме и услышала, как меня зовет Эш. Ему подчиняться не обязательно, и отзываться я не стала, но он знал, где мне нравилось уединяться, и быстро меня нашел, но я зажмурилась, чтоб не видеть его довольную рожу, морщинистую, как фазанья гузка.

— Талиша, — проговорил он вкрадчиво. — Идем завтракать.

Вот это наглость! Ведет себя, как ни в чем не бывало! Как будто не он предал меня, не он столько времени втирался в доверие, чтобы потом ударить в спину.

— Убирайся, — ответила я, не открывая глаз.

Эш шумно вздохнул, затопал, и я услышала, как он возится, устраиваясь рядом.

— Я такой же невольник, как и ты. Мне было велено подготовить тебя, но я на твоей стороне, клянусь! Я убедил его не трогать тебя — это все, что я могу для тебя сделать.

— Пока не трогать, — бросила я.

— Пара лет спокойной жизни дорогого стоит.

— А потом? — я распахнула глаза и уставилась на старика.

Он выглядел неважно, словно и правда переживал из-за меня: морщин сделалось больше, кожа почернела, глаза ввалились.

— Есть надежда, что за это время что-то изменится, — вздохнул он, прислоняясь спиной к мачте. — Пока мы живы, надежда есть, за нее я и держусь столько лет.

Стало жаль, что я навсегда потеряла того доброго Эша. Да, он жив и пусть живет еще сто лет, он даже не изменился, но доверять ему как прежде я не смогу. Некоторое время мы сидели молча, потом он встал, кряхтя и держась за спину, поковылял в столовую, и я последовала за ним будто на привязи. До чего же хотелось верить, что он обманывал меня не по своей воле! И почему это так важно для меня, дочери свободного племени?

В столовую я вошла, прячась за спину Эша, но колдуна там не оказалось, я метнулась на свое место и набросилась на еду, чтобы покончить с ней, пока он не вошел.

— Не спеши, — посоветовал Эш. — Райгель не придет, до конца путешествия он обещал не искать с тобой встреч.

Я шумно выдохнула и уронила:

— Спасибо.

— Это меньшее, что я могу для тебя сделать, только есть одно условие: ты должна меня слушаться. Сейчас мы позавтракаем, а потом ты поднимешься на палубу, сядешь под среднюю мачту — пора накачивать своей силой кристалл, — и просидишь там, пока я не сменю тебя, не отлынивая от своих обязанностей.

— Согласна, — кивнула я, оторвала большой кусок лепешки и вымазала ею тарелку, насыпала в карман твердых конфет, которыми меня угощал колдун — чего добру пропадать?

— Обещай не подвести.

— Обещаю, — я поднялась, одернула рубаху и подумала, что пост покидать будет нельзя, и надо позаботиться о том, чтоб мой секрет не стал виден окружающим. — Только в туалет схожу.

Сделав свои дела, я села под третьей мачтой, уставилась на непривычно молчаливых гребцов. Им разрешено подавать голос, только если случится что-то страшное. Шуметь тоже нельзя. Подстегиваемые внушением, они сосредоточены и готовы чуть что взяться за мечи. Когда стану кристаллом, а кристалл станет мной, я сделаюсь вялой и рассеянной, все мои силы будут уходить на поддержание внушения. В прошлые разы я видела и понимала, что происходит, только когда просыпалась и шла под мачту, и когда возвращалась к себе спать. Ночью разбудить меня было невозможно, а днем словно окутывал кокон из тумана, куда редко просачивались звуки извне.

В ушах зазвенело, что-то щелкнуло, я мыслями потянулась к кристаллу, и меня вытолкнуло из тела, я стала каждым гребцом, коснулась каждой души, увидела их мысли и чаянья. Один, невысокий лысый бородач, мечтал о том, как вернется к двум своим женам, и там… Фууу! Другой представлял свою девушку, причем он не владел ею, а обнимал, осыпал ее подарками, и чувство такое… Как будто человек — больше, чем целый мир, желанней, чем солнце после долгой зимы. Третьему виделся новый дом, где поместится все его семейство: жена и пятеро сыновей. Четвертому хотелось на охоту, он скучал по своим редким и очень дорогим собакам.

Больше всего мне понравилось смотреть фантазии парня, который мечтал о девушке — чувство хорошее, светлое, я такого не испытывала. Наверное, это и есть та самая любовь, из-за которой дочери вольного народа становятся зудай — женщинами-прислугами, рожающими детей и не участвующими в войнах.

Я перестала ощущать и себя, и время; усталость почувствовала, лишь когда меня сменил Эш. Уселся на мое место, скрестив ноги, смежил веки. Я потерла глаза, запрокинула голову: в разрывах туч плыли звезды, далеко ли берег, не разобрать, как и не понять, сколько нам тащиться до двух скал, стоящих в море.

Покачиваясь и зевая, я поплелась в свою каюту. Когда увидела миску риса с рыбой, голод победил желание спать, я в один присест одолела двойную порцию, рухнула на койку и сразу же провалилась в сон.

Я так вымоталась, что утром сама не встала бы, и кто-то долго тряс меня за плечо. Еле-еле удалось открыть один глаз, второй… Надо мной склонилась Лильен. Как только я села на койке, она ушла. Расправившись с завтраком, я выползла на верхнюю палубу.

Тишина стояла гробовая, гребцы замерли истуканами на своих местах, прохладный ветер гнал простыни тумана, и мы то погружались в непроглядную серь, то выныривали из нее. Эш сидел, опершись о мачту и запрокинув голову, его кожа потемнела, под глазами залегли черные круги — он совсем старый, и долго так не протянет. Жаль его, хоть он и предатель.

Ветер отогнал полосу тумана, и я увидела черную скалу совсем близко, вторая, та, что ближе к берегу, утопала в белесом мареве. Значит, до вечера мы простоим так, а когда стемнеет, приплывут поморники, разгрузят корабль и доставят невольников, в прошлые разы их привозили затемно.

Не хотелось подключаться к кристаллу, но казалось, что если помедлить еще чуть-чуть, Эш обессилит и умрет. Я потрясла его, он непонимающе уставился на меня, помотал головой и отполз на четвереньках, кое-как поднялся, придерживаясь за борт. Что было дальше, я не видела — кристалл протянул невидимое щупальце и коснулся моего разума.

И снова — полуявь-полусон, я перестала быть собой, и заключенная в кристалле часть колдуна принялась моими руками управлять окружающими. Словно огромный паук замотал меня в кокон и начал понемногу выпивать жизнь.

Посвистывал ветер, хлюпала вода, кричали чайки. На глубине проплыло крупное существо — я не видела его, но чувствовала; оно не торопилось, потому что было уверено: тюлень, за которым оно гонится, уже ранен. Ужас загнанной жертвы мазнул по разуму и взорвался болью. И снова воцарилась тишина, куда иногда проникали выпуклые, медленные звуки.

Вдалеке, возле самого берега, проплыл чужой корабль, там было немного людей, они волновались. Возникла мысль, что они ищут нас, и я на миг очнулась ото сна, потянулась к ним — вдруг там есть маг, способный услышать мою просьбу о помощи? Мы здесь, помогите! Плывите сюда!

Но нет, эти люди были глухими, и уплыли дальше, а я опять погрузилась в дрему. Вроде стемнело, зашлепали весла, донесся шепот, смысл которого ускользал, и я ощутила отчаянье множества людей, слитое воедино. Только собралась отрешиться от него — мне и своего хватает, — как Эш потрогал меня за плечо:

— Талиша, иди, отдохни, прости, что я так поздно, но сил совсем нет.

Было темно, туман рассеивал лунный свет, и казалось, что сам воздух светится. Кряхтя, старик уселся рядом, и теперь я на четвереньках ползла, чтобы взяться за борт, добрести до койки и рухнуть…

Между нашим кораблем и проступившей в тумане скалой стоял небольшой корабль поморников, от него к нам плыла лодка с черными силуэтами людей, все они, включая невольников, молчали, только хлюпали весла, касаясь воды.

— Иди спать, — проговорил подошедший сзади колдун. — Живо!

Ноги сами понесли меня в каюту — и откуда силы взялись? По пути я удивлялась, что могу идти так быстро, и желала смерти колдуну. Злость немного взбодрила меня, и, улегшись, я уснула не сразу — мысленно попыталась дотянуться до кого-нибудь из поморников. Этого у меня не получилось, тогда я представила свои мысли словами, вообразила их стрелой и пустила ее в туман. На большее меня не хватило, и моя стрела устремилась в сон, замахала крыльями и превратилась в золотую птицу…

И вдруг боль пронзила голову, я аж вскрикнула, потерла висок и сообразила, что кто-то отчаянно ломится в мой разум. Демон! Неужели меня услышали? И что теперь делать? Дрожа от усталости, я расслабилась и открылась чужаку.

Глава 11. Дарий. Вызов судьбе


Как Дарий и полагал, допрос родственников, супругов и детей преступников, погибших в хижине с невольниками, ничего не дал: никто не заметил, что близкий человек изменился и стал где-то пропадать. Дарий не мог есть и спать, метался по своему дому, как зверь в клетке. Стоило ему задремать, как он видел Лидию. Вот она стоит на невольничьем рынке, и толстый покупатель в синем шитом золотом халате заглядывает ей в рот, щупает грудь…

Душимый злостью и ревностью, Дарий вскочил в кровати, потер виски, зажег свечу и поставил на подоконник. Третьи сутки без сна. Сон словно отвернулся от него, Дарий понимал, что так дальше нельзя, но ничего не мог с собой поделать, замер истуканом и воспаленными глазами смотрел в потолок, изучал ветвистые трещины и рисунок паутины, отчетливо проступивший в неровном свете свечей.

Опять не получится выспаться. Чтобы не терять время и как-то себя развлечь, Дарий сел за мемуары, описал все, что чувствует, но и это не принесло облегчения. Лидия где-то рядом, ей нужна его помощь, а он мается здесь, когда, возможно, в этот самый миг решается ее судьба. Не сдержав чувств, Дарий встал и ударил стену.

Что же за тварь продает женщин беззаконникам? Если Дарий найдет его, живьем спустит с него кожу и бросит в муравейник. Он в красках представил способы, какими можно убить главного преступника, и немного полегчало. Весь Дааль должен видеть его страдания, чтоб другим неповадно было!

Появилось ощущение присутствия кого-то еще. Дарий насторожился, переключился на внутреннее зрение, ощупал пространство вокруг дома и обнаружил человека в плаще. Спрятавшись в переулок, куда не проникал лунный свет, чужак смотрел в светящееся окно, и не было сомнений, что его интересует именно Дарий.

Интересно, кто это? Дарий мысленно потянулся к незнакомцу, чтобы прочесть его намерения, но будто ударился о стену — у того был защитный амулет, причем довольно дорогой, на его нейтрализацию уйдет много сил, которых и так нет.

Неужели враг так обнаглел, что послал убийцу? Тогда почему он медлит? Нет, что-то не сходится, уж очень топорно действует преступник. Может, это случайный человек? Дарий задул свечи, накинул плащ, взял саблю, вооружился арбалетом, и замер у выхода, надеясь, что все-таки кто-то из работорговцев повел себя неосторожно, и исполнителя получится взять живым.

Дарий думал, что наблюдатель выждет время и, когда решит, что жертва спит, отправится убивать, но ошибся: человек в плаще немного постоял напротив окна и зашагал прочь. Пришлось бежать за ним по узким ночным улицам, залитым лунным светом, Дарий видел его внутренним зрением и "держал" в поле зрения. Луна светила так ярко, что, сворачивая в переулки, Дарий нырял в черноту, а выныривая на пятачки перекрестков, дурел от света.

Он так увлекся погоней и сосредоточил внимание на возможном преступнике, остановившимся возле кареты на площади Роз, что в темноте очередного переулка слишком поздно заметил второго человека и отшатнулся, вслепую защищаясь арбалетом от возможного удара. Второй рукой выхватил короткий меч и рукоятью наугад ударил в темноту, одновременно настраиваясь на нового противника и включая ночное зрение. Удар достиг цели, и сгорбившегося врага швырнуло на замшелую стену дома, в его руке блестел нож. Не давая ему опомниться, Дарий перехватил руку с ножом, выбил оружие, повалил вяло сопротивляющегося мужчину на землю, заломил руку за спину.

Нападавший захрипел, капюшон сполз с головы, и по плечам рассыпались светлые кудри:

— Чтоб ты сдох, подонок! — шипел музыкант Сандро, подвывая от боли.

Тот самый Сандро, с которым Дарий еще будучи претендентом в младшие сыновья ордена совершал набеги на яблоневый сад.

— Лучше убей меня, нам двоим не жить на одной земле! — слова Сандро, полные жгучей ненависти, казалось, способны были прожечь металл, они шипели, клокотали и плевались ядом.

Дарий отпустил его и отступил, только сейчас чувствуя, что рука с арбалетом порезана и печет огнем, горячая струйка крови щекочет пальцы. Сандро встал на четвереньки, баюкая запястье.

— Ты с ума сошел? Какая муха тебя укусила? — спокойно спросил Дарий, бросил арбалет и поясом перетянул плечо, чтоб остановить кровь.

Сандро распрямился и зашипел:

— Ты еще спрашиваешь? Ты — насильник и шантажист? Да будь ты проклят!

Брови Дария непроизвольно взлетели на лоб, он криво усмехнулся:

— И кого же я, если не секрет… — и тут до него дошло, он прикусил язык. — Это она тебе сказала? Аллена? Что я ее изнасиловал? Ну ты и дурак!

— У тебя нет ни капли совести, — продолжал распаляться Сандро, и Дарий пожалел, что у него нет с собой внушения, которое он применял, допрашивая смотрительницу Школы невест.

— Заткнись, истеричка, — припечатал Дарий, отвесил Сандро оплеуху, схватил за плечи и прижал к стене. — Зачем мне это нужно, дурак ты доверчивый? Она сама на меня напрыгнула и очень обиделась, когда я ее выставил за дверь…

— Она боится тебя судить, если муж узнает…

— Ну так суди меня ты, — предложил Дарий и отпустил приятеля. — Это будет закрытый суд, после которого тебя сошлют на рудники, потому что, клянусь, я никого никогда не насиловал. Зато тебя использовали. Ты для нее настолько бесполезен, что она решила тобой пожертвовать.

Связался же на свою голову с бешеной бабой! Лучше бы потерпел и переспал со шлюхой! Дарий развернулся и зашагал к себе, но Сандро остановил его:

— Дарий! Я… нож отравлен. Поспеши.

— Твою мать, — проговорил Дарий, глядя на двоящийся силуэт сутулого Сандро и мысленно вызвал Бажена, который откликнулся сразу же.

Рассказав, в чем дело, Дарий поковылял домой. Только бы успеть прежде, чем выключит. Нехорошо это — валяться посреди улицы, как пропойца, недостойно сына ордена. Вроде кто-то всю дорогу поддерживал, не давал упасть, шептал слова утешения. Сандро? Вместо лица спасителя Дарий видел расплывающееся пятно. Кое-как он добрался до своего дома, переступил порог и сполз спиной по закрывшейся двери. Нет-нет, только не сейчас! Сейчас нельзя умирать — он еще не помог Лидии!

Очнулся Дарий в своей постели, он ощущал себя так бодро, что сразу же сел и носом к носу столкнулся с Баженом. За столом, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза, сидел Йергос и не двигался. На сваленных на полу одеялах крепко спал Жан — способный маг-лекарь, который стал старшим сыном ордена, когда Дарий доказал право называться средним сыном. На его лице плясали блики догорающих свечей, он был так бледен, дышал так часто и поверхностно, что Дарий наконец понял, что Жан и Йергос разделили между собой его состояние и удержали его в мире живых, пока четвертый маг, седой как лунь Аврелий, искал противоядие.

Дарий провел ладонями по лицу, как если бы умывался. Если бы Аврелий не нашел противоядие, и Йергос, и Жан, который не был Дарию даже приятелем, могли бы умереть. Они рисковали жизнью, спасая его, и Дарий сделал бы так же для них или кого бы то ни было другого из братьев, ведь они — семья, нет никого ближе и родней магу, чем другой маг.

В углу спальни сидел Сандро, уткнувшись лицом в колени.

— Ты как? — спросил Бажен, прочел ответ в глазах Дария и выдохнул с облегчением. — Ну и напугал ты нас! Что это было? Покушение?

Дарий скривился, покосился на Сандро:

— Нет, все это из-за женщины, которую я любил недостаточно нежно.

Музыкант вздрогнул, вскинул голову и посмотрел на Дария без выражения.

— Можно сказать, случилось недоразумение, несостоявшийся убийца раскаялся и спас меня…

Аврелий придвинул стул к кровати и проговорил, глядя на Дария с упреком:

— Нет, произошло преступление, едва не убили среднего сына ордена, и событие будет расследоваться, хочешь ты этого или нет.

Дарий кивнул на Сандро:

— Я не против, о подробностях спрашивайте его, это он ударил меня отравленным ножом. Но прошу учесть, что его обманула женщина, которую он любит. Каждый мужчина на его месте поступил бы так же.

Аврелий покачал головой и вместе со стулом отправился допрашивать Сандро, который выглядел, как оживший мертвец — из него вместе с любовью словно ушла жизнь. В другое время Дарий посочувствовал бы ему и сделал бы все возможное, чтобы наказать Аллену, сейчас его гораздо больше заботило другое.

— Долго я провалялся без сознания? — спросил Дарий Бажена. — Есть новости по нашему делу?

Бажен вздохнул и потупился:

— Ничего нового. В городе мы проверили все, что могли, но не нашли следов невольников, как и тайников с парусной тканью, вся она — в лабазах Дзэтта Моранга. Завтра на рассвете братья отправятся прочесывать окрестные деревни.

Откуда-то Дарий знал, что завтра будет поздно. Через пару дней найдут опустевшие хранилища в лесу, а в это время невольничья галера уже будет везти Лидию в Беззаконные земли, где ее продадут на потеху местному князьку. Дарий мысленно пообещал себе, что бросит все и отправится за ней через Драконий хребет.

Там, в Беззаконных землях, он потеряет свой дар, как происходит с большинством братьев, а значит, пропадет и его проклятие — губить все, что ему дорого. Готов ли ты пожертвовать братьями — своей по сути семьей, — и, возможно, жизнью ради мечты?

Еще раз жертвовать самым дорогим Дарию не хотелось, и он из кожи выпрыгивал, чтобы найти Лидию, пока она здесь.

Пока Аврелий допрашивал Сандро, хлюпающего носом, Дарий и Бажен перенесли спящего Йергоса со стула в постель, где он обнял подушку и заулыбался.

***

Утро выдалось зябким и не по-весеннему холодным. Висящий клочьями туман не нравился горожанам, они называли его "патлами Незваного" и из домов старались не выходить, потому на улицах было тихо и пустынно, как во время эпидемии или другого несчастья. Семеро всадников то ныряли в серость, то выскальзывали из нее, и копыта по брусчатке стучали гулко, зловеще.

Мысленно Дарий сейчас вместе с остальными братьями и добровольцами из горожан обыскивал заброшенные загородные катакомбы, где, скорее всего, и держат невольников, но он должен был возглавить магов-обвинителей и сопроводить их к замку Дзэтта Моранга, дабы допросить его супругу.

Интересно, знала ли Аллена, что Дарий расследует опасное дело, и если бы он умер, у женщин, записанных в невольницы, было бы меньше шансов на спасение? Вряд ли, она слишком влюблена в себя. На что она рассчитывала? Так отчаянно ведут себя те, у кого поругана честь, но ведь Дарий всего-навсего преподал урок зазнавшейся выскочке. Или нет? Или так все выглядит с его колокольни, а у Аллены другая правда — ее использовали и выбросили на помойку, когда она, возможно, впервые за долгое время доверилась мужчине и была искренна в своем порыве.

Сам виноват. Надо быть аккуратнее с женщинами. Дарий даже испытал некое подобие раскаянья и пообещал себе, что попросит о прощении для Аллены… Но, с другой стороны, то, что она сделала с Сандро, не должно остаться безнаказанным.

Вот же как получается, больнее всего нам делают, не желая зла; мы просто-напросто настолько незначимы для дорогих людей, что нас, как Сандро, не удосуживаются подвинуть с дороги, когда мы стоим на пути повозки. Стоит ли их винить за то, что они для нас — целый мир, а мы для них — ерундовина, недостойная сочувствия, инструмент? С нами так нельзя! Но ведь скорее всего и среди наших друзей и близких есть такая тен, для которой весь мир — мы.

Замок Моранга стоял особняком на краю Нового Дааля. Самый богатый человек города выкупил десятки домов, снес их и построил замок, какой может позволить себе не всякий князь. Даже туман на этом пригорке словно побоялся опуститься на воздушный белый дворец, устремивший в небо множество остроконечных шпилей. Он будто бы не стоял на земле, а парил над каменным, овитым плющом забором.

Дарий не стал спешиваться, переглянулся с Йергосом, постучал в ворота кулаком.

Конечно же, стражники на наблюдательных постах уже увидели приближающуюся процессию и оповестили хозяина, что сюда едут обвинители из ордена, и Йергос демонстративно помахал белым флагом с черным соколом, пикирующим вниз.

— Кто? — прогудели басом из-за ворот.

Йергос, улыбаясь, назвал себя и причину визита, а Дарий представил, как вытягиваются физиономии стражников, ведь обвинители ордена — это гораздо серьезнеечем легионеры с приказом от городского головы. Визит черно-белых вестников беды намекал, что вина человека, которого они посетили, доказана.

Дарий представил, как будет объясняться с Морангом: "Ваша жена пыталась меня убить за то, что я отказался ублажать ее и выставил за дверь, когда она жаждала продолжения бурной ночи". Ей, конечно же, еще хуже, даже жаль ее, дурочку. Происходящее ненадолго отвлекло Дария от мыслей о Лидии.

— Ждите, — ответил тот же стражник. — Хозяин добро даст…

Йергос беззвучно рассмеялся и воскликнул:

— Парни, вы там не обалдели, а? — он оглядел шестерых магов, и веселость сошла с его лица.

Рука Дария легла на эфес меча, в голове прозвучал голос Йергоса:

— Похоже, будет жарко. Огонь, готовимся вышибать дверь, ветер — "держим" людей, если они будут сопротивляться…

Но стражники проявили благоразумие, и ворота поползли вверх. Дарий смотрел на них, и ему не нравилось, что стражники не торопятся впустить обвинителей, как будто бы тянут время. Наверное, купец пытается спрятать жену, которая подстелила соломки и рассказала ему небылицу про поруганную честь. Вообще, странно себя ведет старик, он проявился как человек жесткий, и вдруг… Что-то не сходится.

Йергос хоть и улыбался и щурился, тоже нервничал, и его настроение передавалось пегому жеребцу, танцующему на месте.

"Будьте внимательны, не нравится мне это", — снова прозвучал голос Йергоса.

Дарию тоже нравилось все меньше и меньше, и он крикнул:

— Поторопитесь! Или мы…

Решетчатые ворота поднялись, распахнулись вторые, железные, и четверо стражников, вытянувшись и замерев, пропустили гостей на мощеный булыжником двор. Отсюда замок еще больше напоминал жилище богов: белый, воздушный, со стрельчатыми арками и разноцветными виражами, он утопал в цветах, то там, то здесь из благоухающего великолепия поднимались мраморные статуи. А запах! Какой здесь запах — голова кругом.

Один за другим маги поскакали к замку, Дарий процессию замыкал. На пороге обвинителей встретил сутулый управляющий в зеленом кафтане, раскланялся, пригласил войти, он старался скрыть волнение, но его пальцы то и дело дергали роскошные рыжие с проседью бакенбарды. По белым мраморным ступеням мимо каменных девушек, держащих кувшины, вошли в просторную гостиную и остановились.

Управляющий втянул голову в плечи, растопырив бакенбарды, пошаркал по розовому мрамору к монументальной лестнице:

— Что-то он не спускается. Занят. Сейчас закончит, и спустится.

Йергос издал смешок и воскликнул:

— Нам вообще-то нужна бэрри Аллена, — Йергос оглядел магов-обвинителей. — Но увидеть хозяина дома тоже не помешало бы. — Пожалуй, я поднимусь к нему.

"Все — за мной. Моранг опечатал кабинет — не могу посмотреть, что он там делает, и его самого нащупать не могу, — услышал Дарий. — Неспроста все это, не будет человек так скрываться, если он чист перед законом".

Все забыли про Аллену, взбежали на второй этаж, столпились в коридоре, где управляющий стучал в резную дубовую дверь и просил хозяина открыть. Йергос подвинул его и ударил рукоятью меча:

— Дзэтт Моранг, откройте, пожалуйста, иначе мы будем вынуждены взломать дверь!

Ответа не последовало. Дарий тоже включил внутреннее зрение, но натолкнулся на стену мощнейшей защиты. И ведь природу заклинания не определишь… нет уверенности, что это запирающее заклинание, скорее — внушение держит мощный ритуальный предмет, а стихий понамешано…

Понимание обрушилось лавиной. Бросило в жар, Дарий крикнул:

— Ломаем дверь! Это заклинание создавал тот же человек, что и маскировку для преступников!

Йергос вытаращил глаза и разинул рот, но быстро сообразил, в чем дело, прищурился, кивнул:

— Ага, ясно. Хех, вот мы и нашли главного контрабандиста, да? — он цокнул языком. — Кто бы мог подумать! Дарий, Тодес, готовимся. На счет "три"…

— Нет, — вмешался Бажен. — Там стоит "зеркало" — вы ударите себя, надо ломать обычным способом.

Дарий подумал о том, что, возможно, из кабинета есть потайной ход, и скомандовал:

— Я, Йергос, Тодес и Бажен остаемся здесь, остальные — окружить замок и проверить все вокруг, возможно, Моранг сбежал.

Три мага рванули вниз, и вскоре Бажен услышал их и передал мысленное послание словами:

— Никого. Никаких следов.

— Пусть остаются снаружи и ждут, — велел Дарий.

Улыбчивый Йергос потерял самообладание и крикнул:

— Так сломайте дверь! — он обернулся к управляющему, втянувшему голову в плечи: — Чего смотришь? Топор неси! Преступник твой господин! Быстро!

Время понеслось галопом. Дарий терзался бессилием и пританцовывал на месте, когда два стражника орудовали топорами, и в стороны летели щепки.

— С улицы можно пролезть в окно? — спросил он управляющего, тот виновато покачал головой и развел руками:

— К превеликому сожалению, нет, очень узкие окна.

Дубовая обитая медью дверь не поддавалась. Стражники взмокли и сломали топор. Дарий готов был испепелить дверь взглядом, потому что хозяин наверняка уничтожает улики или хуже того — сводит счеты с жизнью, чтобы оборвать ниточку, ведущую к Лидии. Или у него там потайной ход? Странно его делать на втором этаже, но не невозможно.

Получается, Аллена своей выходкой навела магов на мужа, он не знал о том, что обвинители едут по ее душу, и предположил, что кто-то сдал его, и ему правильнее и безопасней уйти, ведь обмануть магов на допросе невозможно.

Наконец петли не выдержали, и дверь с грохотом опрокинулась в комнату. Первым переступил порог Дарий, готовый отражать нападение, метнулся к зеленым бархатным занавескам, где удобно прятаться, заглянул в угол между дубовым шкафом и столом — никого. Ветер ворошил пепел в камине — недавно сгоревшие бумаги. Йергос обошел просторный кабинет, остановился напротив шкафа, распахнул дверцу и проговорил:

— Бажен, ищи потайной ход.

Маг ветра тряхнул белыми кудрями, закрыл глаза, взмахнул руками и произнес:

— За портретом.

Все уставились на картину, где в полный рост изображалась полная женщина в годах с прической "гнездо вороны" и прямом коричневом платье — матушка Дзэтта Моранга. Пока Тодес и Йергос снимали картину, стоящий рядом с Дарием управляющий попятился, тряся бакенбардами:

— Я ничего не знал, клянусь…

Дарий оставил его реплику без ответа и уставился на проход, закрытый тканью, Тодес убрал занавес, и взору предстала еще одна дверь, железная. Она не была заперта заклинанием, и Дарий с Йергосом вышибли ее в два счета.

Потайной ход располагался между двумя стенами: деревянная лестница круто уходила вниз. Дарий выхватил самовозгорающийся факел, мысленно зажег его "ласковым" огнем, который надо все время подпитывать, и спустился в вырытый в земле узкий лаз. Моранг делал его под себя, и всем приходилось пригибаться. Вскоре лаз распался на три тоннеля. Обычный человек свернул бы наугад, но Бажен безошибочно определил, куда побежал Моранг. Проклятая заговоренная дверь дала ему фору и позволила уйти далеко! Он уже вылез на поверхность и непонятно куда подался!

Лаз закончился берлогой, похожей на медвежью, Дарий раздвинул древесные корни, отряхнул землю с ежика волос и отступил в сторону, выпуская остальных. Из густого, как молоко, тумана, выступали сосновые стволы, пахло свежестью и хвоей. Ясно, потайной ход вел в ближайший к замку сосняк. Скорее всего Моранг побежал в город, но следы на поляне слабели, словно купец побывал тут довольно давно. Что это? Неудачная маскировка или…

— Фантом, — уронил Дарий. — Мы пошли по ложному следу, возвращаемся и ищем еще один ход.

С каждым ударом сердца надежда найти Лидию таяла, потому что скорее всего невольников убьют, чтобы не рисковать. Если только они не в катакомбах…

— Бажен, — позвал Дарий, с трудом оборачиваясь в узком лазе. — Свяжись с нашими, спроси, что там в катакомбах? Они уже должны быть на месте.

Издали донесся голос Бажена, идущего последним:

— Выберемся, тогда. Мне нужно пространство.

Дарий мысленно выругался и чуть ли не бегом устремился вперед. Вот и деревянная лестница, кабинет Моранга, управляющий подметает деревянные крошки с пола, Аллена стоит в проеме двери, и ее бледность подчеркивается темно-синим платьем. Завидев Дария, показавшегося из лаза, она схватилась за проем и закрыла рот рукой, попятилась.

Дарий метнулся к ней, взял за руку и вытолкал в коридор, прижал к стене:

— Где может быть твой муж? Ты знала про тайный ход? — он встряхнул недавнюю любовницу. — Не вздумай лгать!

Ее тусклые глаза заблестели от навернувшихся слез, в их глубине вспыхнули, все разгораясь и разгораясь, искры гнева.

— Я ни о чем не жалею и хочу, чтобы ты, — ее красивые губы искривились полумесяцем. — Чтобы ты… Сдох.

Йергос высунул лысую голову, кивнул понимающе и спрятался. Тяжело дыша, Дарий отпустил Аллену, уперся ладонями в стену. Как ни крути, он виноват перед этой женщины, она страстная, нужно было учесть, что злость ослепит ее. Силы враз покинули Дария, и он проговорил, не глядя на женщину:

— У меня мало времени, просто слушай. Я выгнал тебя, чтоб не привязываться, потому что все, кого я люблю, умирают, такова моя расплата за магический дар. Прости, что сделал тебе больно. Мне, правда, жаль, — Дарий посмотрел на нее — Аллена старалась держаться с достоинством, но слезы уже дрожали на ресницах, а на лице читалась растерянность.

Похоже, инцидент с Дарием заботил ее гораздо больше, чем пропажа мужа, нарушившего закон. Дарий продолжил:

— Морангу было мало денег, и он связался с беззаконниками… Видимо, чтобы те не мешали ему. Он торгует людьми, и сейчас жизнь невольников в опасности. Если что знаешь, помоги, не ради меня, ради этих людей, а я постараюсь замять покушение на мою жизнь.

— Чтоб тебя… в пекло! — Аллена всхлипнула и разрыдалась.

Дарий терпеть не мог, когда рядом кто-то плакал, хотелось обнять и утешить несчастного. Не сдержавшись, он сгреб Аллену в неуклюжие объятия и прошептал:

— Ну, все, мы во всем разобрались, успокойся. Успокоилась?

Женщина кивнула, мазнув волосами по щеке Дария, отстранилась и зло растерла слезы.

— Про ход этот я не знала, — она шумно всхлипнула. — Туда, ну, в кабинет, вообще никто, кроме него, не входил. — Аллена глянула на магов, высыпавших на лестницу, потупилась и продолжила. — Он меня вообще… Ну, не вводил в дела. Не женское это дело. Я даже не знаю, с кем он встречался и дружил, его вечно не было дома. А если был, запрется там, — она кивнула на дверной проем, — и сидит, как сыч.

Она не лгала — бессмысленно врать, когда за тобой наблюдает столько магов. Дарий представил Моранга — плешивого тонконогого старикашку с вечно красными щеками, носом-пуговкой, в кафтане, не сходящемся на круглом животе — целующего грациозную Аллену, и его передернуло, жалость сразу ретировалась. Это ж надо так любить деньги!

— Спасибо, — проговорил он и обратился к Бажену. — Что в катакомбах? Ты связался с нашими?

Бажен шагнул к Дарию, не обращая внимания на заплаканную Аллену, и сказал:

— Там и правда держали невольников, но их вывезли два дня назад, — он вздохнул и закончил: — Увы, мы опоздали.

Дарий ударил стену рядом с Алленой — женщина аж отпрыгнула в сторону — и прокричал:

— Найти Моранга и колесовать… Четвертовать на площади! Бажен, где ход, по которому он ушел? Надо проверить его, допросить его управляющих. Допросить каждого рабочего его лабаза!

Бажен выслушал Дария, положил руки ему на плечи, заглянул в глаза:

— Мы опоздали, брат. Мне очень жаль.

Дария поддержал подоспевший Йергос:

— Все-таки я допросил бы людей Моранга, — он хлопнул в ладони, прищурился. — Бажен, верни-ка наших магов, что замок стерегут. Ты ж ведь нашел еще один ход, да?

— Да, он по другую сторону лестницы, замаскирован простеньким заклинанием. И как мы недоглядели?

— Да уж, недоглядели… Выходит, ему помогал кто-то из наших, да?

Бажен мотнул головой:

— Нет. Заклинания были на кристаллах, это не наша работа. Мне кажется, купцу помогал беззаконный маг.

Больше всего Дарий боялся, что допрос работников Моранга не даст результатов. С людьми беседовали допоздна, но никто ничего не знал. Затем поговорили с членами семей работников, которые исчезли вместе с Морангом, но все нити обрывались.

Дарий приполз домой затемно, рухнул на стул и уронил голову на руки, сложенные на столе. В его душе уже несколько лет жила Лидия, теперь же в месте, которое она занимала, разверзалась бездна, и оттуда тянуло могильным холодом.

Как помочь тебе, Лидия? Что я могу сделать? Дарий запрокинул голову, желая закричать, но сдержался. Он не зажигал свечу и смотрел, как за клочьями тумана плыла луна, смотрел на женский силуэт у стены. Когда показывалась луна, его заливало серебром, когда она пряталась, фигура сливалась с домом.

Кого принесло на ночь глядя? Дарий собрал остатки сил, открылся, чтобы посмотреть, кто там стоит и таращится в его черные окна. Ага, ясно — опять Аллена. Что ей нужно? Снова пришла мстить или… Его словно поленом ударили чужие отчаянье и боль. О помощи молила молодая женщина-маг, просьба долетала издалека.

Дарий мысленно потянулся на зов, провалился в туман, слепо зашарил в пустоте, силясь отыскать эту женщину, ведь возможно, она одна из невольниц. Давай, отзовись! Ну же! Ага, вот она — пульсирующий болью маячок, который горит все слабее, слабее…

"Не бойся, мое имя Дарий, ты звала — я услышал. Кто ты? Где ты? Что случилось?"

"Колдун! — вяло обрадовалась девушка. — Талиша. В море. Туман. Лодки хлюпают веслами… Нельзя помочь! Невольники в клетке"…

"Тише-тише. Ты на корабле?" — сон как рукой сняло, Дарий подобрался и заходил от стены к стене.

"Да. Приплыли лодки, там невольники. Я тоже невольник и помогаю колдуну, не могу помешать. Мало сил, скоро усну".

"Держись, пожалуйста! Где вы находитесь? Сколько человек в команде?"

Талиша передала картинку: две черные скалы окутаны туманом, плывут лодки.

"Так-так-так… Можешь сказать, есть ли там девушка", — Дарий представил Лидию и отправил образ, но не получил ответ. Попытался еще и еще раз — все напрасно. Но хоть что-то, хоть какая-то зацепка!

Эта Талиша, скорее всего, ведьма-беззаконница. Ее хозяин — тоже маг, наверное, тот, что помогал Морангу. Корабль стоит между двумя скалами в море… Где это? Надо срочно поднимать адмиралов, ставить флот на весло и прочесывать залив!

Лидия, моя девочка, держись, я иду к тебе!

Глава 12. Джерминаль. Зверь за дверью


Джерминаль хотелось вырвать руку из ладони графа и сбежать в ночь, но она покорно шла за ним, дрожа и обливаясь потом. Скрипнула железная дверь в башню… в ту самую башню, где кто-то плачет и смеется ночами, граф переступил порог и, волоча за собой воспитанницу, зажег свечи на столе в прихожей, сел, устало подперев голову, и наконец отпустил Джерминаль.

Как и все в этом замке, прихожая была огромной, заканчивалась она запертой дверью, еле видимой в полумраке. Царила такая тишина, что было слышно биение собственного сердца и как потрескивают свечи — нехорошо так потрескивают, словно рядом нечисть.

Из-за двери донеслись шаги — не человеческие, нет, — там был какой-то зверь, цокающий когтями по полу. Джерминаль попятилась, вцепившись в флейту, взмолилась:

— Пожалуйста, не выпускайте… это!

Словно отвечая ей, зверь заклекотал. Более ужасного звука Джерминаль в жизни не слышала, закрыла уши руками и рванула прочь отсюда, но ударилась в запертую входную дверь, упала, свернулась калачиком и расплакалась.

Граф поднял ее, поставил на ноги, а сам сел на корточки, чтобы быть с ней вровень.

— Не бойся, там и правда моя дочь, но она…

— О… оборотень, — прошелестела Джерминаль, прижалась спиной к стене.

— Питрис, — сказал граф ласково. — Уже полгода в полнолуние она превращается в птицу, а в остальные дни становится обычной девушкой, надо было вас раньше познакомить, но я побоялся, что ты испугаешься и убежишь, потому дал тебе время привыкнуть. Не выпускаю я ее, потому что у нее желтые глаза, если люди увидят ее, то убьют. Как и тебя, если узнают, что ты волшебница.

— Но вза… взаперти, — Джерминаль судорожно всхлипнула. — Значит, опасно?

Граф помотал головой.

— Она очень тоскует по небу. Боюсь, что уйдет, и ее убьют люди.

— Она сейчас — большой такой орел?

Граф кивнул.

— Маника теряет разум, когда обращается, как и все оборотни. Взаперти она так бьется, что иногда ломает крылья, которые потом становятся руками. Сыграй ей небо. Очень надеюсь, моей малышке это поможет облегчить боль.

Стало жаль убитого горем отца, Джерминаль положила руку ему на голову, чтобы погладить, но сразу же отдернула ее.

— Сыграю. Небо, ветер и свободу.

— Нет, сыграй ей счастье, — граф сел, закинул ногу за ногу, наблюдая, как Джерминаль достает из футляра флейту и подносит к губам. — Заранее тебе спасибо, я потом тебя с дочерью познакомлю, вы очень похожи.

Джерминаль вздрогнула. Нет-нет-нет, не надо знакомить с оборотнем! Только не это! Что угодно! Как любая девочка, она очень боялась нелюдей, но говорить о своих страхах графу не стала — все-таки девушка-питрис его дочь.

За дверью кто-то тяжело дышал, и ощущался этот кто-то как нечеловек.

Разве сыграешь счастье, когда тебя привезли как игрушку для оборотня? Одна мысль об этом заставляла цепенеть. Но Джерминаль пересилила себя, представила время, когда они с папкой играли в трактирах, потом — как он купил ей голубое платье. Сейчас у нее пять платьев, которые еще лучше, но ни одно не сделало ее счастливой и на минуту, а еще граф покупает кукол, какие раньше и во сне не снились, но все равно жалко Кукуню, хоть возвращайся за ней.

Джерминаль сосредоточилась на воспоминаниях о платье, и ее губы тронула улыбка. Папка в фантазиях был добрый-добрый и трезвый. Кора говорит, что на самом деле он продал дочь колдуну за пару золотых монет, но Джерминаль не хотела в это верить, пусть папка останется хорошим, самым лучшим и любящим, но даже если Кора права, поступил он так, потому что у него просто не было выхода.

Когда на душе полегчало, Джерминаль зажмурилась и заиграла, но оборотень за дверью взревел так, что Джерминаль выронила флейту, и сердце ее заколотилось. Граф вскочил со стула, бросился в полумрак, припал к двери, уперся в нее лбом, а потом медленно повернулся к Джерминаль и посмотрел так, что ей захотелось провалиться под землю.

Питрис продолжал бесноваться и биться в дверь — музыка не помогала, а только злила его. Джерминаль умела чувствовать людей, сейчас граф ее ненавидел, он так надеялся, что музыка поможет его дочери! Джерминаль не оправдала его ожиданий. Это всегда очень обидно — когда кто-то не оправдывает ожиданий, пусть даже очень старается.

Молча он подошел, взял Джерминаль за руку и повел прочь. Она не помнила, как очутилась в своей комнате, не раздеваясь, спряталась под одеяло и замерла. Что с ней теперь будет? Графу неприятно на нее смотреть! Если даже родной отец продал ее, то что сделает чужой человек? Выгонит на улицу?

Не так давно это было нестрашно — она сама подумывала сбежать, теперь же у нее впервые за долгое время появился дом, большой и красивый, Кора, которая вела себя, как мать, и Джерминаль очень к ней привязалась.

Потому утром она не сразу открыла глаза, когда Кора пришла ее будить. Ей думалось, что прямо сейчас ее оденут и выставят за ворота — иди куда хочешь. Но Кора погладила по голове и прошептала:

— Она тебя сильно напугала?

Джерминаль высунула голову из-под одеяла:

— Я не смогла ей помочь. Что теперь будет? Меня выгонят?

Кора отвела взор.

— Маника улетела. Не знаю как. Может, сломала дверь, может, сам граф ее выпустил. На питрисов не действует магия, он знал это и все равно решил попробовать, ты ни в чем не виновата, идем завтракать, а потом — заниматься.

Граф уже сидел на своем месте. Хотя он старался выглядеть невозмутимым, Джерминаль видела, что он постарел и осунулся, не смотрит уже так ласково, между ними словно пошла трещина, которая становилась все шире и шире. Хотелось утешить его, сделать ему что-то хорошее — Джерминаль, чтобы хоть как-то оправдать ожидания, достала флейту из чехла, встала в середину столовой и заиграла любовь, благодарность, счастье. Кора заулыбалась, а граф еще больше погрустнел, подпер голову рукой так, что аккуратно подстриженная борода съехала вбок.

Сообразив, что делает только хуже, Джерминаль села, зачерпнула ложкой молочную кашу, проглотила кое-как и попыталась себя успокоить, что ее никуда не выгоняют, но две слезинки скатились по щеке в тарелку.

Граф громыхнул стулом, подошел, положил руку на макушку и сказал:

— Не расстраивайся, малышка. И ничего не бойся, я не обижу тебя.

Вроде все было хорошо, но не понравились Джерминаль его слова.

***

После занятий Джерминаль села на подоконник своей комнаты и наблюдала, как Кора обрезает цветущие розы. Вышел граф — она повернулась, что-то ему сказала, и он зашагал по булыжной дорожке к воротам.

Ни к обеду, ни к ужину он не пришел, и Джерминаль не осмеливалась спросить у Коры, куда он делся. Вместо него появились две молодые служанки — одна высокая, с волосами цвета пшеницы, маленьким личиком и тонким носом с горбинкой, присыпанным веснушками, другая среднего роста, широкоплечая, чернобровая и черноволосая, с красным, будто нарисованным ртом. Они принялись наводить порядок — черноволосая мыла пол, а высокая снимала занавески и готовила их к стирке, к Джерминаль они обращались на "вы", словно она — графиня, разубеждать их она не стала и пошла к Коре — вдруг помочь надо.

Кора закончила с розами и сейчас беседовала с седым усатым дядькой, указывая на разросшиеся кусты под башней, где еще вчера томилась девушка-питрис. Джерминаль остановилась на полпути, запрокинула голову, рассматривая узкие окошки третьего этажа.

Раньше в замке была только Кора — граф боялся, что слуги узнают про Манику и донесут магам, теперь он понемногу наводнялся людьми, и Джерминаль все отчетливей чувствовала, что она тут лишняя.

Вздохнув, Джерминаль отправилась в библиотеку — почитать что-нибудь про питрисов, ведь раньше она о них только слышала.

В сказках они всегда были злыми и воровали детей, чтобы съесть, а как все на самом деле? Правда ли они охотятся на людей? Вдруг нет?

Ничего под руку не попадалось. Опять сказки, рассказы про питрисов, тоже полные выдумок. Вот целая книга про влюбленных, очень толстая. Джерминаль не настолько хорошо читала и принялась смотреть выгоревшие картинки, по которым было понятно, что происходит. Парень и девушка целуются, они любят друг друга, но он был из баронов, а она — княжна с короной. Девушка у себя в замке, прижимает руки к груди, роскошно одетый отец кричит на нее, мать закрыла лицо рукой — видимо, родители были против. Вот она в башне, внизу стоит парень, а на следующей картинке они уже бегут через лес… Убитый горем отец и мать с искаженным злобой лицом проклинает дочь… Выцветшая картинка, где пока еще видно, как девушка превращается в хищную птицу. Джерминаль поскорее перевернула страшную страницу, но то, что она увидела, оказалось еще ужасней: девушка плачет над растерзанным парнем.

Джерминаль выронила книгу и дальше смотреть не стала. Стоило ей закрыть глаза, как возникала эта кровавая картинка. Бррр!

Она так увлеклась поиском нужной книги, что опомнилась, когда заскрипела дверь, и Кора позвала:

— Девочка моя, ты здесь?

— Да, — откликнулась Джерминаль и вышла из-за стеллажа.

Поначалу ей всегда казалось, что ее зовут, чтобы отругать, и она съеживалась, теперь не боялась и распрямила плечи.

— Я искала про питрисов. Вы что-нибудь знаете? — Джерминаль огляделась и добавила шепотом: — Ну, видели, может, дочку…

Кора тяжело вздохнула, закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной.

— Днем она человек, почти такая же, какой была, только… — она побледнела и приложила руку к груди — Думаешь, почему их сразу же убивают? Они когда людьми становятся, ничего не помнят, но меняются: глаза делаются желтыми, ногти грубеют, как когти, люди это видят и… жалко Манику! Хорошая девочка была, добрая, и такое горе!

— Ее укусил другой оборотень? Почему она стала такой?

— Наверно, точно не знаю. Говорят, питрисом может стать любой ребенок, когда подрастет.

Сердце Джерминаль сжалось, и она посмотрела на свои ногти, не загрубели ли они, не начали ли загибаться, как когти.

— А маги? — уронила она. — Дети-маги могут превратиться в питриса?

— Думаю, тебе это не грозит, — Кора улыбнулась и взяла Джерминаль за руку.

На ужин граф тоже не пришел, но по стуку копыт, разбудившему Джерминаль среди ночи, она поняла, что это он. Весь день искал дочь и вот, вернулся. Встала, выглянула в окно и жадно вдохнула аромат роз, переплетенный с жасмином и еще какими-то цветами. В небе висела огромная круглая луна, серебрила клумбы, отполированные бока булыжников мостовой. И почему люди боятся луны? Она ж красивая!

Сон не шел, и Джерминаль расчехлила флейту. Так хотелось сыграть что-то действительно прекрасное! Вложить красоту, и пусть мир услышит!

Усевшись на кровать, Джерминаль заиграла серебряную мелодию, растворилась в ней и полетела над миром лунным ветром, расчесала волосы ковыля, поиграла листьями берез. Вот она, свобода, вот она, радость!

Нехотя опустив флейту, Джерминаль улыбнулась. До чего же хорошо!

Некоторое время она словно спала, бодрствуя — ничего не видела и не слышала вокруг, но постепенно чувства возвращались, и она ощутила, что на нее кто-то смотрит. То есть, в запертую комнату проник кто-то еще. Джерминаль глянула на окно и оторопела: на подоконнике сидела огромная птица, окруженная серебристым ореолом. Сидела и слушала, свесив голову и повернув ее набок.

Правильнее было закричать, спрятаться, но Джерминаль не могла шевельнуться, будто бы птица, точнее питрис, околдовала ее. Она, наверное, голодная, вон, какой клювище, а когти — жуть! Как вопьются, разом кожу снимут. И глаз оранжевый светится в темноте. Птица повернула голову в другую сторону, потопталась на месте, и Джерминаль зажмурилась, ожидая смерть. Или хуже того — питрис ее клюнет, и она сама станет оборотнем.

Но в голове прошелестел женский голос: "Королева, летим со мной на Черный край! Летим, летим, летим".

Мысленно Джерминаль возопила: "Какая я тебе королева? Уходи, уходи прочь! Оставь меня, чудовище! Не приближайся! Не трогай меня!"

Наверное, питриса оглушило мыслями, сбило с подоконника, зашелестели перья, донесся хлопок, и Джерминаль увидела лишь машущий крыльями силуэт — питрис полетел прочь, на глазах превращаясь из грозного оборотня в черную точку на фоне луны.

Леденящий ужас схлынул, и Джерминаль затрясло. Все говорят, что питрисы убивают людей и что они неразумны в образе птиц. А эта говорила с ней мысленно! Или маги могут слышать и понимать оборотней, а простые люди — нет? Что такое Черный край, почему питрис назвала ее королевой?

Только Джерминаль собралась спрятаться под одеяло, как в комнату ворвался граф с голой грудью, в одних штанах, метнулся к окну и принялся гладить подоконник, где остались следы когтей. Насмотревшись на луну, он вспомнил о Джерминаль и спросил, не поворачиваясь:

— Ты видела ее?

— Да. Она прилетела, когда я начала играть.

— И не напала? — граф наконец повернулся, опершись на подоконник.

Джерминаль мотнула головой:

— Нет. Она позвала меня с собой в Черный край и назвала королевой.

— Словами? В смысле, она с тобой говорила?

Граф стоял против света, и его лица видно не было.

— Мысленно. Почему она так? Ну какая я королева? И что такое Черный край? Может, я тоже превращусь в питриса?

При мысли об этом такая тоска накатила, что захотелось расплакаться.

— Это вряд ли, — успокоил граф. — Они плохо изучены, но не бывало такого, чтобы питрисом становился маг… Хотя и женщин-магов по правилам быть не должно, — он помассировал висок. — Нет, думаю, тебе нечего бояться. Одно странно: ты ее услышала, я думал, она превращается в хищную птицу и лишается разума, ей движет лишь жажда убивать.

Джерминаль выдохнула с облегчением и повторила вопрос:

— Черный край — что это?

— Самому хотелось бы знать, она наверняка отправилась туда. Поиграй, пожалуйста, вдруг она вернется?

— Хорошо, только не уходите, а то я боюсь.

Джерминаль играла, пока перед глазами не заплясали разноцветные круги. Все это время граф смотрел в распахнутое окно, но все ее усилия оказались напрасными — Маника снова не появлялась, и Джерминаль откуда-то знала, что больше отец не увидит свою дочь, она полетела в Черный край, который находится очень, очень далеко.

Утром граф снова не пришел завтракать — видимо, ездил по лесам-долам, искал Манику. Сегодня Кора сидела во главе стола, а еду подавала служанка. Ее волосы прятал белый чепец, но они все равно выглядывали, врезались в широкий лоб черным мысиком. Служанка волновалась, прятала глаза и говорила тихо-тихо. Наверное, она такая скромная потому, что ее тоже все время кто-то обижал.

День прошел обычно: Джерминаль училась грамоте и рукоделию, сегодня не было времени даже, чтобы погулять в саду.

Прежде чем лечь спать, она закрыла окно. Пытаясь уснуть, она все ждала, когда зацокают копыта и граф вернется, но не выдержала, и природа взяла свое.

Граф не появлялся целую неделю, за это время служанки перестирали шторы, вытерли в замке всю пыль, и он заблестел, но не было в нем жизни, он напоминал покойника, которого помыли и причесали перед тем, как зарыть в землю. Чем больше проходило времени, тем неспокойней становилось Джерминаль, однажды она не выдержала и спросила Кору:

— Что со мной теперь будет?

Женщина тяжело вздохнула, пригладила седые косы, по обыкновению заколотые вокруг головы. За последнее время она осунулась и похудела, румянец на ее розовых щеках уступил место мелким морщинкам.

— Я не знаю. Мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась. Даже если… Если граф решит, что оставлять тебя опасно, у меня есть свой дом, будешь жить там, — когда Джерминаль повесила голову, Кора затараторила: — Ты очень похожа на Манику: беленькая такая же, и глаза серые, мы привязались к тебе, и граф — тоже. Думаю, все будет хорошо.

Джерминаль промолчала и подумала, что всякий раз, когда она чувствует себя в безопасности, случается что-то плохое. Ради дочери граф был готов терпеть лишения, станет ли он прятать маленькую ведьму теперь, когда она уже не нужна и рисковать незачем? Девочкам нельзя быть магами. Но ведь она отказалась от дара, а он все равно появился. Может, сам Безымянный Спящий так показывает, что маги, которые правят миром, неправы?

На восьмой день, — Джерминаль их считала и рисовала палочки угольком на стене — проснувшись, она ощутила перемены. Они, как ветер перед ливнем, — прохладный меняется на теплый, теплый стихает, и воцаряется тишина, когда слышен каждый вздох. Сейчас была именно такая предгрозовая тишина.

Солнце уже поднялось высоко, но Кора не пришла, чтобы разбудить ее. Вдалеке лаяла собака, стрекотали стрижи. Что-то случилось, и сегодня все изменится. Надо бы собрать самые дорогие вещи… Хотя зачем? Ведьма будет жить до первой встречи с магом из ордена Справедливости, и Джерминаль сидела без движения, пытаясь понять, что же происходит.

Мысленно она потянулась сквозь стены, коснулась темноволосой служанки, которая рыдала в своей каморке и кусала руку. Ей нравится торговец ножами, но его родители против мезальянса.

Клац-клац-клац — огромные ножницы в руках усатого садовника обрезают веточки разросшихся кустов, он мурлычет под нос песню и радуется погожему деньку.

Кора задумчиво смотрела, как булькает в казане жаркое, она специально варит баранину для гостя с Изумрудов, который приехал вместе с графом.

Убитый горем граф сидел напротив черноволосого мальчишки в черном кафтане, вышитом красным шелком, с длинными рукавами. Странный мальчишка, очень странный. Джерминаль потянулась к нему, чтобы понять, о чем он думает, но ее словно стегнули бичом, она вскрикнула и снова ощутила себя сидящей на кровати. Голова болела так, что слезы лились из глаз в три ручья. Мальчишка — очень сильный маг. Надо спасаться!

Она заметалась по комнате, надела простенькое темно-синее платье, подпоясалась и рванула к двери, но она распахнулась, и навстречу шагнул граф. А из-за его спины выглядывал мальчишка маг, который осмотрел Джерминаль с головы до ног и прищелкнул языком:

— Да, все, как вы говорили. А ты не бойся, тебе ничего не грозит. Как тебя зовут?

— Джерминаль, — сорвалось с губ.

А ведь кудрявый мальчишка, который выглядел ровесником, уже слегка седой, и морщины у него! Он взрослый дядька, только почему-то такой маленький.

— Меня зовут Арлито, — представился он, прошелся по комнате, остановился у подоконника, изучая следы когтей питриса. — Я — старший сын ордена Справедливости, мне очень много лет, но бэрром меня называть необязательно, лучше сразу на "ты".

Джерминаль молчала и переводила взгляд с него на графа, привалившегося к стене, и обратно. Папка, когда предавал ее, хотя бы стыдился своего поступка, граф же выглядел невозмутимым. И правда, чего ему стыдиться, кто она ему? Мошка, поселившаяся в его замке, которая не принесла пользы, а скорее наоборот. Теперь он отдает ее магу и делает вид, что так и надо. Правильно, пусть уже наконец убьют, чтоб больше не бояться.

Хотелось плакать, но Джерминаль держалась — сколько можно лить слезы?

Но просачивалась очень обидная мысль: неужели даже Кора не придет прощаться? Кора, которую она так полюбила? Которая была так добра к ней!

— Бэрр маг… Арлито, вы меня убьете? — пролепетала Джерминаль.

Маг прожег ее глазами-углями, вскинул смоляные брови:

— Нет, конечно. Тебе очень повезло. Если бы о тебе узнали месяцем раньше, то увы… А теперь ты будешь жить долго и, надеюсь, счастливо, в очень интересном месте. Собирай свои вещи, чтобы выехать до обеда.

Глава 13. Талиша. Доброе и злое


Толчок — будто кто-то оплеуху отвесил. В ушах звенит, мысли толпятся, а глаза никак не хотят открываться, голова — соображать. До того как упала, обессилев, было что-то важное… Что же? Я подергала себя за волосы. Ага! Привезли невольников, значит, мы отплываем, уже утро, и мне надо идти сменять Эша…

В голове прозвучал взволнованный голос:

— Талиша, это Дарий. Ты как?

От неожиданности я чуть с койки не свалилась. Память наконец проснулась, и сердце радостно затарабанило — мне удалось вызвать мага поморников, если они захватят корабль, то освободят невольников и вздернут моего мучителя!

— Устала. Тяжело мне, сейчас опять усну, — ответила я так же мысленно.

— Не спи! — заволновался он, и его чувства отозвались во мне. — Откройся нам, мы сделаем тебя сильнее и поможем продержаться.

— Как? — молча поинтересовалась я, пальцами разлепила смыкающиеся веки и свесила ноги с койки.

— Выгони мысли из головы, успокойся… Ну?

Когда мысли в голове замерли, глаза закрылись сами собой, но я опять ощутила толчок, появились силы, словно кто-то другой весь день отдавал свою душу кристаллу.

— Так лучше? — спросил Дарий, он по-прежнему волновался.

— Да.

Все это было так неожиданно, что я боялась радоваться — а вдруг удача отвернется? Вдруг это сон, и я проснусь?

— Хорошо. Расскажи, что сейчас происходит.

— Сижу в каюте. У нас тут колдун, он сделал так, чтобы я не могла его ослушаться. Никто не сможет ослушаться, потому что где-то на второй мачте — кристалл, а там — внушение. Если колдун догадается, что я вызвала вас, то заставит обманывать.

— Подожди, надо посоветоваться.

Хотелось заорать, чтобы маг никуда не пропадал, но я сдержалась: он по-прежнему был в моей голове и с кем-то разговаривал, ему отвечали один два, три… Ого, их там сколько! И все они — маги! Ну все, конец тебе, колдун! Жалко, я не слышу, о чем ни говорят.

— Эй, вы будете нападать на корабль? — подумала я.

Ответил Дарий не сразу:

— Будем. Но надо напасть так, чтобы невольники не пострадали, а для этого нужна твоя помощь… но и тебя желательно бы защитить. Я видел внушения, как у тебя, они очень опасные.

— Да, колдун сказал, что когда умрет, умру и я, у меня душа не целая, но это не страшно. Страшно и дальше быть рабыней.

— Значит, так, некоторое время я помолчу — попытаемся сделать тебе щит, отрезать тебя от чужого влияния. А потом ты выйдешь из своей комнаты…

— Да-да, проберусь наверх, посмотрю, что там, и расскажу вам.

От нетерпения чесались руки, ноги и другие части тела. Наконец, пусть ненадолго, я глотну свободы!

В каюте было темно, на палубе гудели голоса, что-то лязгало и грохотало. Спасибо дару, я умею видеть в темноте! Не в силах сдерживаться, я на цыпочках ходила вперед-назад, чувствуя, как что-то во мне меняется, я становлюсь сильнее и вроде как даже больше, вот это ощущения! Меня так много, что я не помещаюсь в каюту и кажется, что вот-вот поднимусь над кораблем и увижу с высоты, как на палубу грузят товар, и вереницы невольников безмолвно тянутся в клетки. Но нет, не получилось.

— Ты какой стихии принадлежишь? — спросил Дарий.

— Наверное, земля… Меня любят звери.

— Тогда все-таки придется выходить: сейчас глубокая ночь, и чайки, глазами которых ты могла бы посмотреть, спят.

— Хорошо.

— Будь осторожной и помни: мы рядом.

— Вы далеко? — спросила я мысленно, медленно-медленно открывая дверь.

— Близко. Нам нужно знать, как обстоят дела наверху. Думай о том, что видишь, мы услышим твои мысли.

Только бы дверь не скрипнула! Только бы не топнуть или не оступиться! Спасибо тебе, ночное зрение, спасибо вам, гомонящие гости! На палубе было так шумно, что упади я, с грохотом скатись с крутой лестницы, никто не заметил бы. Звуки стекали по ступеням, пульсировали в голове: топот, лязг железа, вздохи, хриплое дыхание. Внушение заставляло всех молчать, иначе доносились бы гневные выкрики и причитания пленников.

На цыпочках я протопала к лестнице, косясь на дверь каюты, где сейчас находилась Лильен. Если заметит меня, она сразу же наябедничает колдуну. Ступенька за ступенькой. Не оступиться. Торопиться не надо, надо вести себе осторожно и помнить о том, что кругом враги, и любой гребец может указать на меня…

— Не волнуйся, — ободрил Дарий — я чуть с лестницы не упала, схватилась за перила. — Они не знают, что ты должна спать, и не обратят на тебя внимания.

Ого, похоже, он знает то же, что и я! Я высунула голову в дверной проем, осмотрелась. Туман сгустился еще больше, и зажженные факелы летали в темноте словно отдельно от людей. Недалеко от меня на корме стоял Кош, заведя руки за спину, и смотрел на нос, где топали и грохотали.

— Тише, — проговорил колдун из белой пелены, и шаги стихли, остался лишь шелест.

В тумане плыли согбенные силуэты невольников, двигались к носу корабля и таяли в тумане. Женщины должны были идти туда, куда мне нельзя соваться — на нижнюю палубу, что под носом корабля.

Воровато оглядевшись, я вылезла из укрытия и, не разгибая спины, протопала к третьей мачте на корме, где я любила сиживать, когда нечем было заняться. Вислоусый лысый гребец проводил меня взглядом и сразу же потерял интерес, бездумно уставился перед собой.

Эш сливался со второй мачтой, лишь немного погодя я различила его плечи, шапочку и космы, которые трепал ветер. Запрокинула голову, подумала о кристалле с внушением, посоветовала его уничтожить сразу же.

— Этот старик — второй маг-невольник? — напомнил о себе Дарий, я уже привыкла к нему и не вздрагивала, когда он начинал говорить.

— Да, ему тоже нужно сделать щит, но позже, когда нападете, иначе он перестанет поддерживать внушение, и колдун… его зовут Райгель… Обо всем догадается.

Появился колдун, встал возле Коша ко мне спиной, и я почувствовала странное — будто бы я виновата перед ним, предаю его, хотя он не желал мне зла. Сейчас внушение не работало, значит, это мои собственные мысли! Какая гадость! Как хорошо, что мне удалось достучаться до Дария, и он со всем покончит!

К колдуну подошел толстый человечек на тонких ножках, которого я не видела раньше, встал ко мне передом, но в тумане все равно лица было не разглядеть. Над ним возвышался верзила с факелом, и блики плясали на палубе, будто демонята, прыгали с бортов на загорелые тела гребцов. Маленький пузан тихо заговорил, колдун ответил ему, и в голосе прозвучала угроза:

— И ты не предупредил меня? И привез всех этих людей? Ты уверен, что за тобой не следили?

Что ответил толстячок, я не расслышала. Колдун издал приглушенный смешок:

— Что ж, понятно: каждый спасается как может. Быстро выбрасываем груз за борт!

Гребцы повскакивали и, чуть ли не сбивая друг друга, ринулись на нижнюю палубу под носом корабля, где хранилась парусная ткань, которую у поморников меняли на людей и шкуры.

Пришла странная мысль: интересно, как выглядит мой избавитель? Голос у него приглушенный, низкий, как гневный крик дипрода. Представился бородатый дядька, морщинистый, с черными длинными волосами, в ярком кафтане и с крупными золотыми перстнями. Глаза у него прищуренные, подвижные. Чем-то он похож на нашего шада, только кожа белая.

— Я моложе, — проговорил он, и я отругала себя за то, что думаю не о том: меня же ведь слышат! — Ничего, не волнуйся, каждый представляет собеседника, это нормально. Знаешь, какой ты мне поначалу представилась?

В голове возникла картинка: растрепанная тощая тетка с впалыми щеками и ниткой губ, еще более страшная, чем я, чем-то похожая на Лильен. Я так возмутилась, что он извинился, но не стал просить, чтоб я подумала про себя, его очень волновали невольники, точнее, одна девушка…

— Ты все правильно поняла, — он проговорил с такой тоской, что мне показалось, я слышу его вздох. — Не надо рисковать, сиди, где сидишь.

В тумане замелькали силуэты гребцов с тюками парусной ткани, они принялись бросать груз за борт.

Очень хотелось посмотреть глазами Дария, увидеть корабли, окружающие нашу галеру, но еще больше — заглянуть в глаза колдуну, когда он поймет, что ему не скрыться. Улыбнуться и сделать то, о чем так мечталось: вогнать нож в его горло по самую рукоять… А он при этом не испытает даже раскаянья, потому что, вот досада, попросту не умеет чувствовать.

Словно ощутив мой взгляд, колдун начал поворачиваться, и я скользнула за мачту, попыталась слиться с ней. Только бы не заметил, только бы…

— Он тебя увидел, — сказал Дарий. — Тяни время, мы уже близко.

Я спрыгнула с возвышения и попятилась. Ноги слушались плохо, рубаха прилипла к спине. Колдун широким шагом направился ко мне, показался за мачтой, неотвратимый, как сама смерть, остановился, когда я уперлась спиной в борт — дальше мне идти некуда. Рука накрыла костяную рукоять ножа.

— Как тебе…

— Сдохни! — прошипела я, выхватила нож, метнула в колдуна, откатилась, отмечая, что он вскинул руку, и клинок упал к его ногам.

— Как тебе удалось… Ты… — проговорил он равнодушно, и вдруг его глаза распахнулись, словно он прочел во мне что-то ужасное. — Паучиха! Так вот почему я…

Больше не обращая на меня внимания, он резко развернулся и рванул к своим, распоряжаясь:

— Воины и все остальные — отражать атаку врага ценой собственных жизней! Эш — держать внушение! — колдуна скрыл туман, я не видела даже его силуэта.

Одно ясно: его надо убить. Если его уничтожить, Дарию и поморникам будет проще освободить невольников. Да, я умру вместе с ним, зато отомщу за пережитое унижение. Поднявшись, я выхватила тесак, который мне подарил колдун, и устремилась в туман, но получила такой удар, что искры посыпались из глаз, меня отбросило к мачте и ударило головой о доски.

Когда пришла в себя, перед глазами расплывались огненные круги. Я разлепила веки и с ужасом поняла, что это мне не кажется — полыхает вторая, средняя, мачта, падают клочья паруса, огонь ползет к доскам, которыми заколотили невольников в загоне, роняет на людей искры и ошметки парусов, невольники стоят неподвижно, не смея кричать. Их немой ужас пульсирует в висках, бьет под ребра.

Они же сгорят заживо!

Как и гребцы, занявшие боевые позиции. Презрев предложение сдаться, они осыпают стрелами маленькие корабли поморников, выплывающие из тумана. Наемники разевают рты в беззвучном крике, кожа на спинах пузырится ожогами, дымятся волосы, но их руки продолжают вынимать стрелы из колчанов. Царит гробовое безмолвие, лишь трещит ненасытный огонь, плюется кипящей сосновой смолой.

Башка вот-вот расколется, но это ничего, я умею терпеть боль. Дария в моей голове нет, но щит, созданный магами-поморниками и защищающий от внушения, еще работает.

— Прекратите! — ору я изо всех сил. — Сдавайтесь! Ломайте клетку!

Но меня никто не слышит. На носу галеры капитан Кош целится из лука во врагов, ему на голову падает кусок горящего паруса, а он словно не чувствует! Занимаются его волосы, пламя перекидывается на рубаху…

Хватаю тряпку, которой мыли палубу, накрываю ею голову, сверху выливаю ведро грязной воды, поднимаю выроненный тесак, на полусогнутых ногах бегу к капитану, тряпкой сбиваю с него огонь, а он не обращает на меня внимания, натягивает тетиву, направляя стрелу на вражеский корабль. И в воду его не столкнуть, уж очень он огромный. С разбега прыгаю на него, он падает; шлепаю по его голове и плечам мокрой тряпкой — огонь обиженно шипит, тухнет. Тяжело дыша, поднимаюсь. Извини, но дальше ты сам!

Все будто во сне. Чувства спят. Мачта горит, огонь дышит жаром, стреляет искрами, медленно растекается по палубе, словно змеи, ползут полосы черного дыма, который выедает глаза, дерет горло. Во мне просыпается первобытный страх перед стихией. К демону! Издав победный клич, бросаюсь сквозь огонь туда, где заперты невольники.

Огонь облизывает плечи, трещат обожженные волосы, глазам больно. Ничего, тряпка защитит.

На самый нос корабля пока пламя не добралось. Перевожу дыхание, хлопаю по дымящейся рубахе ладонями, бросаю тесак и поднимаю забытый кем-то топор, с размаху бью по доскам, которые приколочены к палубе над молчаливыми невольниками. Люди запрокидывают головы, смотрят на меня с надежной и ужасом. Доска пружинит, и меня отбрасывает назад. Нет, так не пойдет, правильнее поддеть ближайшую доску топором и приподнять. Вот т-так! Еще… Есть! Доски прибиты некрепко — колдун рассчитывал, что под внушением невольники будут смирными.

Теперь — поддеть доску с другого края. Первую оторвать, а дальше будет проще.

— Эй, Дарий, где вы там? Аууу! Помоги мне! — мысленно возопила я.

— Корабль под защитой, как под куполом. Пытаемся ее пробить. Где колдун?

— Не знаю, не вижу… Дарий, эти люди не выходят из клетки. Гребцы горят заживо, но стреляют по вам! Они все погибнут! Сделайте что-нибудь! Ааа, демон! Эш! Он прямо под мачтой… — я собралась бросать топор и бежать к старику.

— Не суйся к нему, еще немного подожди, — сдержанно ответил Дарий.

Не успел его голос стихнуть в голове, как середина мачты вспыхнула белым светом, брызнула разноцветными искрами — лопнул кристалл с внушением, — переломилась пополам, и ее верхняя часть упала, с треском пробив палубу и разбросав по ней горящие паруса. Туман вокруг запереливался алым, черным, лиловым — маги сломали защиту, из-за которой поморники не могли пробраться на корабль, и сразу же воздух взорвался многоголосым криком. Охваченные огнем гребцы ревели, выли, катались по палубе, сдирали горящую одежду, кто поумней, прыгал в воду.

Корабль заскрежетал и накренился — я еле устояла на ногах. Наверное, мачта прошила галеру насквозь, и она начала набирать воду. Невольники заголосили, вышибли доски там, где я отковыряла их, и высыпали на палубу. Тут были в основном молодые мужчины и мальчишки. Кто умел плавать, попрыгали за борт, кто боялся воды, столпились на носу корабля. Я улыбнулась, прижалась к борту, готовая принять смерть.

Еще раз тряхнуло — корабль начал заваливаться на правый борт и погружаться в воду. Я собралась уже прыгать в море, как вспомнила, что на нижней палубе содержат наиболее ценный груз — молодых девушек. О, демон! Ход туда — под первой мачтой, вокруг него все уже полыхает.

Я посмотрела на языки ненасытного пламени, на черную воду, отражающую пожар, где то тут, то там виднелись головы спасающихся, на лодки поморников, качающиеся на волнах. К тонущему кораблю поморники не подплывали, в отдалении вытаскивали из воды людей.

— Дарий?! — и мысленно, и в голос заорала я и уставилась на черный зев прохода вниз. — Помоги мне! Там, внизу, еще люди, они утонут!

Он ответил не сразу:

— Прыгай в воду, я справлюсь сам, я уже близко.

Галера качнулась и со скрежетом, похожим на хрип умирающего монстра, пошла ко дну, зашипел огонь, поцеловавшись с водой. Сердце колотилось как бешеное, я вжалась в доски палубы, взмолилась о помощи. Мне все равно умирать, а женщины, запертые внизу, должны жить, я еще могу их спасти! Защищая лицо от огня все той же мокрой тряпкой, я рванула в черноту прохода, ведущего вниз.

Будто огромная теплая ладонь огонь огладил меня, а потом я юркнула туда, куда мне запрещалось ходить — в помещение под носом галеры. Корабль накренился, лег на бок, и бежать мне приходилось, цепляясь за все, что попадется под руки. Тут было на удивление много места — намного больше, чем я думала, валялись тюки с товаром, какие-то тряпки, доски… В темноте трудно рассмотреть детали.

В это было трудно поверить, но там, куда я бежала, под самым килем, чернела огромная дыра, куда запросто могла пролезть лодка… Ясно, куда подевался колдун: он поджег корабль, и пока поморники спасали людей, сбежал. Только бы корабль еще немного побыл на плаву, потому что если в эту дыру хлынет вода…

Женские крики слились в многоголосый вопль ужаса, невольницы бились внутри клетки, больше похожей на огромную бочку, из-за крена галеры она находилась под уклоном внизу, но дверь, запертую на щеколду, было непросто выбить. Дернув щеколду, я распахнула дверь — невольницы устремились из клетки, сбивая друг друга с ног — и метнулась ко второй клетке, что находилась напротив этой, за лодкой, вверху. Приходилось бежать, цепляясь за шероховатости досок.

— Талиша, ты где? — воскликнул Дарий в моей голове. — Уходи, корабль тонет.

— Тут еще люди, их надо выпустить…

Корабль дернулся, пол вырвался из-под ног и встал вертикально, я соскользнула к лодке, поставленной на две рогатины, ухватилась за нее. Запертые женщины заголосили, сильнее затарабанили в дверь. Осталось совсем немного, два моих роста! Я уставилась на щеколду, пытаясь сдвинуть ее силой мысли — должно получиться, ведьма я или нет?!

Она поддалась, заворочалась, еще чуть-чуть, и пленницы посыплются на меня… Но в этот самый миг корабль зачерпнул воду, и в дыру, через которую спасся колдун, хлынул поток, сбил с ног девушек, что задержались на нижней палубе, ударил меня под дых — я отпустила рогатину — и вместе с лодкой понес к стене… К той самой стене, где выход. Я ухватилась за лодку, взобралась на нее, кашляя от дыма. Хрясь — лодка ударилась о стену, развалилась на доски, я нырнула, и меня поволокло в проход, выплюнуло на палубу и на животе протащило по доскам вместе с дымящими головешками, замешкавшимися невольниками и гребцами, боящимися воды. Удалось зацепиться за возвышение, из которого торчала вторая мачта, все еще объятая огнем. Я приподнялась и глубоко вдохнула, глядя, как с двух сторон навстречу друг другу несутся две волны, чтобы сомкнуться над тонущей галерой, спеленать ее и потащить на дно.

Я так долго звала тебя, смерть! Здравствуй!

Меня накрыло ледяной водой, завертело в водовороте. Верх-низ, верх-низ, ничего не видно в хороводе белых пузырьков. Я попыталась грести, чтобы выплыть наверх, но Дарий, смотрящий моими глазами, сказал:

— Не двигайся. Замри. Береги силы, тебя все равно будет тянуть вниз, пока корабль не опустится на дно, тут неглубоко. Схватись за что-нибудь деревянное, и тебя вытащит наверх.

Удивительное дело, я отчаянно боялась умереть здесь, в черной воде. Боялась вдохнуть, чтобы вода хлынула в меня и задушила. Изгнанный Заступник! Пусть я умру потом, позволь еще разик увидеть небо, коснуться земли…

Не дышать становилось все труднее. Я запрокинула голову и увидела далеко наверху трепещущие огоньки — факелы, которые жгли поморники, чтобы люди знали, куда плыть. Что-то толкнуло в живот, я обхватила деревянную бочку, и вместе с ней меня начало выталкивать наверх. Все ближе и ближе огни. Терпи, Талиша, хоть твое тело разрывается, требует воздуха.

С чмоканьем вода выпустила бочку, и я жадно хлебнула воздух, закашлялась, улыбнулась. Жива! У меня есть еще немного времени. Перед глазами потемнело, заплясали разноцветные круги, я дышала и не могла отдышаться, кашляла, отплевывалась и смеялась. Постепенно мир расширялся, и я обнаружила, что лежу на бочке и почти не чувствую ног. Вода кипит от пузырей, что поднимаются от корабля, то здесь, то там возникают маленькие водовороты, всплывают доски, бочки, шкуры. Кверху спиной плавает мужчина, и светлая рубаха надулась пузырем — утонул бедняга.

Туман словно испугался происходящего и рассеялся. Место крушения окружили маленькие маневренные кораблики, даже скорее лодки с единственным парусом — поморники боялись подходить близко, думали, что потянет на дно. На носах стояли люди с факелами, доносились крики, но в уши набралась вода, и слов я разобрать не могла. Дальше виднелись черные туши больших кораблей.

— Цела? — прозвучал в голове голос Дария, или мне показалось, или он отдавал обреченностью.

— Пока да.

— Где ты?

— Плаваю на бочке. Корабль утонул, водовороты маленькие — тут уже не опасно. Я замерзла, руки не слушаются, вытащи меня! Здесь и другие люди, — я посмотрела на утопленника, и Дарий засуетился.

— Маши рукой, держись. Скоро буду.

Зубы начали стучать, в голове толпились мысли только о том, поскорее бы вылезти из воды. Недалеко отфыркивался парнишка, держащийся за доску. Увидел плывущий в нашу сторону кораблик с единственной мачтой, закричал, замахал рукой, погреб быстрее. Я тоже подняла руку и заворожено смотрела, как приближается черный киль и бородатый мужчина с факелом указывает на меня. Вот как ты выглядишь, Дарий!

— Я стою позади, моя голова повязана серым платком, — уточнил Дарий.

Из-за спины бородатого выступил мужчина повыше, лица его было не разглядеть. Похожий на маленькую галеру корабль подплыл к мальчишке. Один из столпившихся на носу людей перегнулся через борт, схватил парня за руку и втащил на палубу. Я была чуть дальше и, когда кораблик развернулся ко мне, уже думала, что вот оно, спасение. Улыбнулась от уха до уха, но ощутила странное — будто бы живот проткнули мечом, и из меня вытекает жизнь. Руки ослабли, в глазах потемнело, я изо всех сил вцепилась в бочку. Не хочу умирать. Только не теперь!

— Колдуна догнали и убили, — прозвучал стихающий голос Дария.

Наши души связаны неразрывно, когда умрет он, я последую за ним или лишусь рассудка. Последнее, что я увидела, — как человек с тюрбаном на голове прыгает в воду.

Глава 14. Дарий. Опередить беду


Глядя на пылающую галеру, отраженную в черном зеркале воды, Дарий сгорал от нетерпения, мысленно казнил себя за то, что смотрит на тонущий корабль, где заперта его любовь, и ничем не может помочь. Хотелось направить сиккар к давшему крен кораблю, запрыгнуть на палубу, отыскать Лидию, прижать к груди, но он понимал, что не успеет доплыть, а даже если ему это удастся, он пойдет ко дну вместе с остальными бедолагами. Мало того, скорее всего маленький сиккар тоже утонет.

Спасающиеся, что порасторопней, уже доплыли до первых сиккаров и лезли на борт, в основном это были беззаконники, которые служили магу-преступнику. Чуть позже подтянулись мужчины из невольников, женщин среди них не было. Да они же плавать не умеют! Дарий заметался по сиккару, глядя, как пылающая галера беззаконников идет ко дну, как огонь шипит, захлебываясь.

Сначала защиту пробить не могли, теперь…

План был простым: дождаться, пока корабль утонет и вода успокоится, подплыть к нему поближе, благо, глубина залива там всего ничего, и водные маги начнут вытаскивать утопленников и оказывать им помощь. Иначе никак. Кому-то повезет, кто-то отправится в вечный Путь… Только бы не Лидия!

Поскольку лучшие врачеватели — дети воды, когда они будут возвращать к жизни утопленников, остальные маги должны подпитывать их.

Талиша говорила, что освободила часть людей, запертых внутри галеры. А вторую часть? Лучше не думать об этом и надеяться, что Лидии удалось спастись.

Когда Талиша позвала на помощь и сказала, что вода успокоилась, Дарий велел капитану подконтрольного ему сиккара плыть на место крушения.

— Это может быть опасно, — возразил бородатый капитан, поднял факел — по черной воде протянулась световая дорожка, открывая взору белую пену, обломки затонувшего корабля, шкуры северных лис, что беззаконники меняли на парусную ткань. — Надо немного подождать, иначе нас опрокинет водоворот и затянет на дно.

— Действуй, — рявкнул Дарий и посмотрел на Йергоса с его помощником Леннелем, они расстилали одеяло для спасенных и готовили пузырьки с эликсирами и живой водой. — Готовы?

— Всегда, — отозвался Йергос и улыбнулся. — Бажен, скажи остальным, что начинаем. Времени мало.

Бажен тряхнул головой, мысленно передал остальным приказ Йергоса, и стоящие неподвижно сиккары задвигались, весла зашлепали по воде. Капитан медлил, Дарию хотелось ударить его, но он держался. На утонувшем корабле — его Лидия, секундное промедление может стоить ей жизни. Если она захлебнулась, и ее достать из воды прямо сейчас, то у нее будет шанс. Капитан зыркнул на Дария, неспешно прошагал на нос и проговорил:

— Гребцы! Курс на юго-запад. Вытаскиваем всех, кого найдем.

Сколько невольников было на галере? Хватит ли времени и сил, чтобы помочь всем?

Дарий не мог все время слушать Талишу, и прерывался, когда принимал важные решения. Сейчас снова настроился на нее, прищурился и увидел на черноте воды, посеребренной луной, человека на плоту. Сиккар подгреб к нему, капитан помог пострадавшему вылезти, это оказался крепкий парнишка с длинными волосами. Чуть дальше Дарий рассмотрел еще одного спасшегося, дрейфующего на бочке. Вот она, помощница с той стороны Драконьего хребта.

Пока сиккар скользил к Талише, легионеры вытащили на борт молодого мужчину в белой рубахе, передали Йергосу, который взмахнул руками над его лицом, и вода сама вытекла изо рта утопленника. Помощник надавил на его грудь, наклонился, прошептал заклинание, и мужчина шумно вдохнул, закашлял. Легионеры оттащили его на корму, туда, где дрожал мальчишка — этим двоим помощь уже не нужна, сами справятся.

Бажен, погруженный в себя, вздрогнул и проговорил:

— Наши отчитались. Беззаконного мага догнали, он уходил на лодке и попытался сопротивляться, естественно был убит. Моранга взяли живым, он барахтался неподалеку, беззаконный маг бросил его на корабле.

— Будет кого казнить на площади, — злобно бросил Дарий, передал новость Талише, попытался отыскать ее в темноте, но увидел лишь бочку.

На девушке заклятие подчинения! Она должна умереть вместе с тем, кто внедрил в ее душу часть себя! Не раздумывая, Дарий сбросил плащ и прыгнул в воду — он попросту не мог бездействовать дальше, если с Лидией не получится, пусть хотя бы Талиша живет!

В спину что-то крикнул Йергос, но Дарий не слушал его, греб к бочке, звал девушку, но она молчала. Со дна поднимались пузыри, лопались на поверхности. Где же она? Доплыв до бочки, Дарий нырнул в темную воду, открыл глаза, зашарил руками вслепую. Выплыл, хлебнул воздуха и опять нырнул. Талишу он нашел с третьего раза, это была еще совсем девочка, и она не дышала. Обхватив ее грудь одной рукой, второй Дарий погреб обратно, передал девочку легионерам и только потом выбрался сам.

Йергос и Леннель положили ее на одеяло, проделали свои манипуляции, но Талиша не нахлебалась воды, она перестала дышать раньше. Йергос поскреб лысую голову, вытаращился и воскликнул:

— Это беззаконница, к тому же ведьма! У нее заклятие… Нет, я не буду ее спасать.

— Именно она навела нас на след преступников, — настаивал Дарий. — Она должна жить. Просто поверь, сделай, чтобы она жила!

— Я обычный маг, а не бог. Ее личность разрушена, она не вполне целая, ты это понимаешь? Чем прикажешь залеплять бреши в душе беззаконницы? Чем дырки затыкать, я спрашиваю? Собой? Чтоб связать себя с ней неразрывно? С беззаконницей?

Дарий сжал кулаки, посмотрел на девочку и сказал:

— Йергос, мы с тобой — слуги ордена Справедливости. Этот ребенок мог выпрыгнуть за борт, когда корабль начал гореть…

Легионеры вытащили дрожащего от холода мальчишку, проводили на корму, на это время Дарий замолк, и продолжил, когда Йергос перевел на него взгляд.

— Мужчины попрыгали за борт, чтобы спастись, а этот отважный ребенок остался и разломал клетку. Мало того, когда корабль начал тонуть, она побежала на нижнюю палубу и освободила запертых там женщин, и теперь ты говоришь, что не будешь ей помогать. Это, по-твоему, справедливо? Что будет с ней потом — второй вопрос, главное — сохранить ей жизнь, вернуть долг. Вот это — справедливо.

Впервые Дарий увидел, как злится Йергос, как он краснеет, и кровью наливаются его глаза. Если бы они были вдвоем, Йергос настоял бы на своем, но сейчас слишком много вокруг тех, кто считает слова Дария правильными.

— Ладно, — он положил руку на лоб Талиши, она вздрогнула, вздохнула, но глаз не открыла. — Сейчас я не буду латать ее душу — это долго и тяжело. И нужен донор.

— Я буду донором, — бросил Дарий, теряя интерес к происходящему, его мысли снова завертелись вокруг Лидии.

Легионеры опять кого-то зацепили в воде, вытащили бездыханную девушку, и Йергос с Леннелем сразу же ее оживили. А вот светловолосой девочке, которую вытащили из воды следующей, не повезло — она так и не задышала. Вытерев пот, Йергос закрыл ей глаза, и легионеры отодвинули ее к борту.

Дарий встал на нос сиккара и посмотрел на другие кораблики, скользящие по черной воде между обломками затонувшей галеры. Доносились крики, хлюпали весла, мелькали руки, головы, спины. Дорожки от факелов тянулись по морю и прерывались, встречаясь с препятствиями. Сейчас бы бежать от сиккара к сиккару, заглядывать в лица спасенных… Или плыть на маленькой лодке, вытаскивать из воды утонувших…

И все-таки непонятно, успела ли Талиша освободить невольниц из второй клетки? Он представил себя на их месте: темно, дым выедает глаза, корабль кренится набок, ты ломишься в закрытую дверь, и время, которое ползло улиткой, несется галопом. Стены и потолок меняются местами, ты понимаешь, что никто не придет, и опускаешь руки, твое место у двери занимают другие. Корабль сотрясают предсмертные судороги, ты слышишь рев воды, ворвавшейся в его чрево, тебе осталось совсем немного, и когда вода касается твоих ног, стараешься взобраться повыше, туда, где еще остался воздух…

Ужасно. Так же ужасно, как быть погребенным заживо. Дарий помотал головой и заметался по палубе, натыкаясь на легионеров. Бажен тронул за руку:

— Что с тобой?

— Там еще остались люди, они заперты в клетке на корабле, — ответил Дарий.

— Я все видел ее глазами, как и ты. Налеро и Тиид должны нырнуть и вытащить их, сейчас спрошу их, — он коснулся виска, и его взор потускнел. — Не отвечают, заняты.

Тем временем сиккар медленно двигался среди обломков туда, где кричали громче всего. Бажен вздрогнул, замер на мгновение и крикнул:

— Открыли невольников, что заперты в клетке затонувшего корабля, они все утонули, это девушки. Нужна помощь всех лекарей.

— Где это? — оживился капитан сиккара, Бажен махнул вперед, туда, где покачивались на воде другие суденышки. Они стояли так плотно, что пришлось их огибать по широкой дуге. По пути вытащили мускулистого мужика в одних штанах, откачали несмотря на то, что это оказался беззаконник, усадили рядом с остальными спасенными.

Только сейчас Дарий почувствовал, что он мокрый, и его колотит от холода. Что готовит ему эта ночь? Безымянный Спящий, пусть Лидия живет! Клянусь, что отрекусь от нее, даже мечтать о ней не посмею!

Полная девушка, которую вытащили легионеры, была одета в коричневое платье-мешок, перевязанное цветным поясом. Ее волосы растрепались, платье разорвалось, обнажив пухлое розовое бедро. Дарий замер над ней, наблюдая, как Йергос с Леннелем пытаются вернуть ее к жизни. Вода из легких вытекла, но Леннель безуспешно нажимал на ее грудь, силясь заставить девушку дышать.

Вытащили вторую невольницу, и полную девушку легионеры откатили к первой покойнице.

— Сил не осталось, — пожаловался Леннель, Бажен тут же отозвался:

— Я здесь, "держу" тебя. Йергос, ты как?

— Пока хорошо, но, Дарий, будь готов…

— Пока стою на ногах, буду тебя подпитывать.

Эта девушка была постарше — лет двадцать-двадцать пять — но красивее остальных: русые кудри, брови-стрелы, точеные губы. Она ожила, когда Леннель уже отчаялся вернуть ее к жизни, захлопала ресницами, закашляла, приложив руку к груди, и Дарий вздохнул с облегчением. Значит, и остальных девушек можно оживить.

Вскоре Йергос иссяк, он израсходовал силу, запертую в кристалле, и Дарий представил себя сосудом, из которого жизнь перетекает Йергосу. Еще было две девушки: одна очнулась почти сразу, второй так и не удалось помочь.

— Вроде все, — улыбнулся Йергос. — Закончились утопленники. Сейчас еще поищем, и — домой.

Обессиливший Дарий сел рядом с покойниками. Только не спать! Нужно продержаться, чтобы осмотреть всех покойников, когда флот причалит к берегу. Он так устал, что на смену отчаянью пришло спасительное равнодушие.

Ощутив, что засыпает, Дарий заставил себя подняться, достал из кармана сверток с плодами медового дерева, съел, сколько смог, чтоб хоть как-то восстановить силы, окинул взглядом магов, которые дрыхли прямо на палубе, и встал на нос, ухватился за трос, натягивающий парус.

По команде капитана гребцы взмахнули веслами — сиккар развернулся и, огибая Близнецов — две черные скалы — устремился к силуэтам крупных боевых кораблей. Все это время Дарий смотрел в воду — вдруг кого-то не заметили? Но нет, похоже, всех пассажиров невольничьей галеры уже достали из воды.

Когда все собрались, флот устремился к берегу.

Близилось утро, линия горизонта окрасилась розовым, а вода напоминала неподвижную сталь. Туман рассеялся, словно его и не было, а ветер стих, и царила зловещая тишина, нарушаемая плеском весел и криками капитанов. Пленники сидели молча, дрожали, жались друг к другу. Дарий вспомнил про Талишу, бросился к ней — девочка мелко и часто дышала — поднял на руки и отнес к выжившим, чтобы ее не приняли за покойницу.

— На берегу скажете, что она живая, — обратился он к красивой женщине, та кивнула. — Проследи.

— Хорошо, — прохрипела она.

Подошел капитан сиккара, протянул Дарию накидку:

— Закутайся, вот. Зябко ведь.

Дарий отдал накидку женщине. Капитан скрестил жилистые руки на груди и сказал:

— Говорят, что Дзэтта Моранга взяли живым, а его сообщник ласты склеил. Хорошо, будет кого вздернуть на площади.

— Насчет Моранга не знаю, мы занимались людьми.

— Неужели правда, что она, — капитан кивнул на Талишу. — Спасла их всех?

— Ты видел когда-нибудь судно, которое перевозит невольников? — спросил Дарий и сам ответил. — Их собирают в загоне и сверху заколачивают досками. Невольники на этом корабле были под внушением и попросту не могли сами сломать клетку, а когда мы нейтрализовали внушение, у них не осталось времени. Девочка нашла топор и оторвала крайнюю доску, благодаря чему они успели спастись. А потом побежала вниз, туда, где держали девушек.

— Поразительно, — капитан смотрел на Талишу с уважением. — Не каждый взрослый воин решился бы на такое, — он тяжело вздохнул и пожаловался: — У меня четверо детей, один сын, и тот трус, расскажу ему эту историю, вдруг поможет.

Дарий подумал, что постарается не зачинать детей, чтобы не видеть, как они старятся и умирают, ведь сильный маг живет втрое, а то и вчетверо дольше, чем простой человек.

Когда сиккар причалил и гребцы начали готовить мостик для спуска, на берегу уже суетились люди, и было светло от света факелов. Сердце Дария забилось часто, чувства проснулись, и он спрыгнул в море, устремился к берегу по пояс в воде. Не отряхиваясь, подбежал к легионеру в золотой кирасе, выдающей как минимум капитана, и спросил, силясь рассмотреть лицо, до глаз и по бокам скрытое шлемом.

— Где сгружают трупы? Куда отводят выживших?

Капитан окинул взглядом Дария, посмотрел на еще один причаливший сиккар. По мостику на берег побежали гребцы, потащили умерших, положили их прямо на прибрежную гальку и устремились к легионеру, которого Дарий определил как главного. Не дожидаясь вопроса, легионер махнул на берег:

— Утопленников относят к повозкам, складывают на земле, это дальше, аж возле домов. Выжившие там, — он махнул налево. — Их встречают женщины, укутывают в теплое и отвозят в городскую ратушу, чтобы допросить и записать.

Дарий больше ничего не стал спрашивать, расшвыривая людей, бегающих туда-сюда, он зашагал сначала туда, откуда доносились женские голоса, растолкал легионеров, взявших в кольцо спасенных.

Девушки и молодые невольники жались друг к дружке, накрытые одеялами, пили нектар, передавали его от одного к другому. Кто-то шутил, кто-то охал. Между ними ходила полная женщина в чепце и куполообразном сером платье, раздавала сдобу из корзинки.

— Лидия! — крикнул Дарий, срываясь на хрип, и все освобожденные невольники повернули головы, уставились на него. — Среди вас должна быть девушка по имени Лидия, — повторился он и смолк.

Шепот зашелестел, будто ветер провел по листве невидимой рукой. Словно гаснущее эхо, десятки голосов подхватили имя: "Лидия, Лидия, Лидия". Людей было больше тридцати, так сразу и не скажешь, сколько именно, они заворочались, оживились, и на том краю спасенных поднялась девушка, закутанная в одеяло по самые глаза.

Дарий улыбнулся. Спасибо, Спящий! Зря я думал, что ты — злое божество, которому мы молимся по ошибке! Хотелось рвануть к ней, перепрыгивая через головы сидящих, растолкать тех, кто стоит, чтобы прижать ее к груди, а потом навсегда забыть.

Но даже неизбежность разлуки не затмевала радость. Жива! И это главное!

И спасенные, и легионеры затихли, наблюдая, как молодой человек вот-вот обретет счастье, и тоже улыбались. Дарий смотрел на нее неотрывно, и кровь в висках пульсировала все громче, все отчетливей прорисовывалось предчувствие беды.

И вот он рядом, протягивает руку, убирая одеяло с ее лица… Рука виснет плетью — это не его Лидия, а круглолицая светловолосая девчонка с веснушками на вздернутом носу. В ушах шумит, ноги слушаются плохо.

Наугад Дарий побрел к трем повозкам, куда собирались грузить спасенных, потряс головой, утешая себя, что еще не все сошли на берег. Кто-то похлопал по спине, и он расправил плечи, таким взглядом смерил пожалевшую его женщину — низенькую, похожую на мышь, — что она спешно ретировалась за повозки.

Рано отчаиваться, еще не все сиккары причалили, лучше верить, что Лидия там… Или правильнее не верить? Ты ведь знаешь, что она мертва, и в этом твоя вина. Ты губишь все, к чему прикасаешься, смерть — это тень, прилипшая к твоим ногам. Учитывая твою особенность, правильнее искать любимую среди трупов.

"Это верно, — подумал Дарий, отодвигая с дороги легионеров. — Лучше бы это я сейчас лежал на земле с закрытыми глазами".

Он остановился недалеко от места, где складывали покойников, и все не решался сделать шаг вперед, даже в лица умерших старался не всматриваться, потому что надежда в его душе, эта живучая тварь, отказывалась умирать, цеплялась за соломинки нелепых предположений, царапалась, выла, билась в грудь, как тонущий невольник, запертый в клетке.

Покойников было больше тридцати — все молодые, сильные, красивые. Их сложили в три ровных ряда, вытянули руки, закрыли глаза. С краю лежал лысый чернобородый гребец с галеры беззаконников, голый по пояс, за ним — полная девушка, которую не смог оживить Йергос.

Растрепанная женщина, кутаясь в платок, ходила вдоль рядков, вглядывалась в лица — искала или ребенка, или близкого родственника. Не нашла, остановилась поодаль, завертела головой. Вытянула шею, просияла и бросилась к группе людей, идущих от причалившего сиккара. Два проходящих легионера на мгновение скрыли ее, а когда они отошли, она висла на высоком крепком юноше, он стоял неподвижно, растопырив руки.

Светало. В воздухе разлилась предрассветная серость, и легионеры начали тушить факелы. Дарий наконец решился, прошел вдоль утопленников и выдохнул с облегчением: Лидии среди них не было.

— Эй, парень, ты бы посторонился, — пробасил за спиной кряжистый бородач, он нес мертвую девушку, перекинув через плечо, как мешок.

Крякнул, присел, уронив ее себе на руки. Черные волосы свесились до земли, рукав задрался, обнажив самодельный янтарный браслет. Дарий шагнул навстречу бородачу, взял Лидию на руки, понес подальше от покойников — он и сам не понимал, зачем.

— Ты ее знал? — прогудел бородач в спину. — Сочувствую.

Дарий словно наблюдал себя со стороны, чувства умерли вместе с ней, и лучше бы не воскресали. Навалилась усталость, он понял, что обессилил и вот-вот заснет, надо бы найти кого-то из ордена. Интересно, Бажен и Йергос спят?

С Лидией на руках он направился к воде, где к берегу причаливал последний, двенадцатый, сиккар, участвовавший в освобождении невольников. Более крупные биремы пошли в Агатовую Бухту, что за городом — туда, где базируется флот Дааля.

На берегу заголосили, зашевелился народ — легионеры начали отделять зерна от плевел: спасенных гребцов-беззаконников сгоняли отдельно, и они покорно шли, сбивались в кучу. Лица, руки, локти, спины. Голоса отдают набатом, словно голова — купол. Последнее, что помнил Дарий — тающее во мраке лицо Бажена.

Глава 15. Талиша. Я — не я


Ощущение было, будто бы кто-то вырывает хребет. Р-раз — и я стою на воде возле качающейся бочки, безучастно смотрю, как мое тело идет ко дну. Дарий ныряет и достает меня.

Хлоп — и я уже в лодке, вся мокрая, с ожогом на лбу и щеке, в рубашке, обгорелой на плечах и спине. Маг, похожий на обритого лиса, отказывается меня спасать, Дарий уговаривает его, а мне все равно. Лысый все-таки соглашается, и мое тело начинает дышать, но я по-прежнему рядом с ним, а не внутри него. Какая я все-таки страшная и тощая! Что колдун нашел во мне красивого?

Пока лысый и его помощник спасают утопленников, Дарий волнуется, ходит по лодке туда-сюда — наверное, его девушку или сестру угнали в рабство. Гребцы у поморников одеты странно: на них панцири, блестящие шлемы, закрывающие лоб, нос и лицо по бокам, и стальные пластины на руках и ногах.

Дарий считает меня отважной, он почти уговорил магов оживить меня, но они сказали, будет сложно. Он красивый, высокий, черноглазый. Уверена, он отлично дерется. Скольжу ближе, чтобы рассмотреть его лицо. Не похож на зарга, и глаза у него не черные, а карие в желтую точку. Он согласен вместо мертвого куска души колдуна заделать во мне брешь частью себя. Зачем? Что он попросит взамен? Или у поморников жизнь спасенного не принадлежит спасителю, и я не стану его рабыней?

Маленький быстрый кораблик причаливает к берегу, Дарий велит спасенной женщине заботиться о моем теле, а сам идет искать любимую, я иду за ним, надеясь, что она жива. Будет очень несправедливо, если она умрет.

Среди спасенных ее нет, среди утопленников тоже, зато есть Лильен, которую колдун бросил. Эша нигде нет, наверное, плавает где-то никому ненужный, или его вообще в корабль засосало. Дарий взволнован, расстроен. Я молю Заступника помочь ему, но напрасно — девушка мертва, ее принес плечистый дядька. Дарий забирает ее у него и куда-то несет, встречает своего беловолосого друга с кудрями, как у женщины. Дарий едва держится на ногах, кудрявый просит его отдохнуть, и Дарий сдается, садится прямо на гальку, засыпает в обнимку со своей утопленницей, я сажусь у его ног, жду.

Гребцов с галеры сгоняют отдельно от других спасенных, окружают, на ноги и руки им надевают кандалы. Хлоп — и я стою возле Коша с обожженным лицом, который безропотно позволяет себя заковать. Коша жалко, остальных — нет. Разве что еще — парня, который мечтал, как вернется к девушке. Пытаюсь коснуться Коша, но рука проходит сквозь него.

Что с ними теперь будет? Их казнят или продадут в рабство?

Поморники кричат, бегают туда-сюда. Подъезжают четыре огромные железные кареты, запряженные тройками лошадей. Белобрысый будит Дария, ведет к карете. Девушку Дарий выпускать отказывается, говорит, что она погибла из-за него — вот уж глупости! — и он не знает, как искупить вину. Опять глупости: какая вина, когда девушка мертва, и ей все равно?

О, вспоминают про мое тело. Если им удастся меня оживить, что со мной будет? Оставят у себя или подлатают и отправят за Хребет? Продадут? Лысый маг и белобрысый под присмотром Дария тащат меня в карету, сами садятся на длинные мягкие лавки, мое тело кладут на пол возле покойницы, вот это они зря! Дарий пытается поднять меня, но снова засыпает.

Лысый, похоже, меня видит, он старается казаться довольным, но на самом деле не рад. Его помощник похож на мышь-долгоносика, когда он говорит, кажется, что его нос и оттопыренные розовые уши шевелятся.

— Не понимаю, зачем Моранг рискнул и повез груз на галеру беззаконников?

Лысый усмехается и отвечает, косясь на меня:

— Потому что думал, ему удастся уйти от нас, и он был прав, если бы не эта девочка, мы бы его не отследили. Он хотел уплыть с магом в Беззаконные земли, и если с грузом его могли забрать, то без груза, скорее всего, попросту выбросили бы за борт, — он почесал переносицу и закончил: — Он прогадал, нельзя доверять беззаконникам, его все равно обобрали бы и выбросили.

Это нас он называет беззаконниками. Что слово значит, непонятно, но точно ничего хорошего.

Заговорил белобрысый, похожий на женщину:

— Моранг простой человек, он не видел мага, как видим его мы, и тем более не мог знать, как он калечит людей, — белобрысый покосился на мое тело.

Лысый вздохнул и закатил глаза:

— И ты туда же! Написано же, беззаконникам нельзя находиться на землях Справедливости. Один беззаконник может расшатать устоявшийся мир, так что от девочки придется избавляться. К тому же она — ведьма, а что за магов рождают Беззаконные земли, все мы видели.

Так, значит! Избавляться…

— По-моему, она заслужила жизнь, к тому же Дарий согласился быть донором.

Йергос поморщился:

— Никто не собирается ее убивать. Подлатаем и отправим восвояси. Знаю, знаю, ты предложишь определить ее… к девочкам. Но ты знаешь, что я с самого начала против этой затеи, да? Причем категорически. Женщинам нельзя быть магами, это нарушит равновесие, и Раян очень рискует, а эта… Ну, ты понял, да?

Белобрысый уставился на лысого с осуждением. Да он готов за меня горло перегрызть старшему товарищу! Почему? Потому что я освободила рабов? Но любой сделал бы так же… Я вспомнила, как гребцы прыгали за борт, когда обрели свободу. Или не все? Эш… Что с ним? Он точно умер, жалко его, хоть он и предатель.

И все-таки белобрысый колдун и Дарий готовы ради меня… не знаю, что, но точно доставить себе трудности. Зарги никогда так не сделали бы: слабый должен умереть. Мягкотелые тоже не стали бы меня спасать: чужак заведомо опасен и должен умереть. Что же движет поморниками? Я силилась понять и не могла, но мне нравилось, что они поступают справедливо во вред себе, и безумно хотелось остаться с ними просто потому, что они хорошие.

— Вы и правда хотите связать Дария и эту? — задергал хоботком мышь-долгоносик, вот же гад зловредный, смерти моей хочет! — И когда же?

— Зачем откладывать, приедем, и все сделаем, — лысый достал из кармана сверток, развернул — там лежали то ли сухофрукты, то ли сушеное мясо — и принялся есть. — Если затягивать, она может умереть. Дарий прав, она заслужила жизнь.

Долгоносик шевельнул ушами и дернул плечом:

— Я в этом не участвую.

— Твое право, — проговорил лысый с набитым ртом и улыбнулся, белобрысый ему одобрительно кивнул. — Как и право Дария связать себя с ней. Думаю, их связь ослабнет, когда она отправится за Хребет.

Получается, теперь моя жизнь будет зависеть от того, как себя чувствует Дарий. Продавать в рабство и неволить они меня не собираются, хотят вернуть домой. Ну до чего же хорошие, добрые люди! Никогда бы не подумала, что поморники такими бывают!

Все обернулось так здорово, что я боялась радоваться, чтоб не спугнуть удачу.

Глава 16. Джерминаль. Новая жизнь


Из-за того что Арлито выглядит как мальчишка, Джерминаль вскоре почти перестала его бояться и даже стала обращаться к нему на "ты". Единственное, она не могла понять, кто хуже: маг или зловредный мальчишка, ведь мальчишки никогда с ней не дружили, дразнились и бросали в нее камешки.

В трясущейся карете было так жарко, что хотелось вылить себе на голову ведро воды. Сидящий напротив Арлито дремал, вытянув ноги и скрестив руки на груди, черные кудри прилипли к влажному от пота лбу.

— Сыграй мне, пожалуйста, — пробубнил он, не открывая глаз. — Граф говорил, что у тебя талант, помноженный на магический дар. Не каждый маг ветра способен вплетать ноты в человеческие души.

— А кто-то из других девочек-колдуний так может? И… прости, не могу поверить. Нас и правда будут учить, как мальчиков, а не убивать? Ты не обманываешь?

Арлито выпрямился, посмотрел на Джерминаль своими раскосыми глазами-угольями:

— По всем городам и деревням ищут вас, девочек, которые не ходили за дверь, но получили дар. Пока нашли четверых, ты — пятая. Наш магистр решил, что сам Спящий благословил вас. Есть те, кто с ним не согласен, но не беспокойся, его предложение учить вас одобрил Совет Тринадцати.

Арлито разговаривал с Джерминаль, как со взрослой, она не понимала, что такой "магистр", но слово звучало торжественно и значительно. Наверное, он — все равно что князь, только у магов. Что такое Совет Тринадцати, она тоже не знала.

Немного помолчав, маг продолжил:

— Две девочки принадлежат стихии воды, одна — огненная, как и я. И одна — комби с преобладанием воздуха и огня. Так что ты пока одна такая. Граф учил тебя ремеслу?

— Да, читать, писать, рисовать, а Кора еще и рукоделию, — с готовностью ответила Джерминаль, но Арлито поморщился: — Я имел в виду магию.

— Нет, говорил, что мне это навредит.

Она щебетала, не выпуская из рук футляр с флейтой. Наконец Арлито вспомнил, что хотел послушать музыку:

— Так ты сыграешь или будешь и дальше болтать? Какая ты, однако, словоохотливая!

В его словах не было злобы или приказа, скорее желание поддеть, но Джерминаль потупилась для виду, расчехлила флейту, поднесла к губам и сыграла весну, потом — радость. Арлито зажмурился и запрокинул голову, чувства читались на его смуглом лице — оно посветлело, губы растянулись в улыбке, а когда Джерминаль облекла радость в музыку — просияло. Он вел себя так, словно мысленно ел вкуснейшую булочку. Джерминаль любила сладости, и когда поедала их, тоже жмурилась от удовольствия.

— Великолепно! — выдохнул Арлито, едва она прервалась. — Да, это талант, немногим так повезло. Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Нет, — тряхнула головой Джерминаль и приготовилась внимать, но Арлито махнул рукой и попросил:

— Сыграй любовь.

Джерминаль вспомнила папку, когда он был добрым, и маму. Музыка получилась трогательная, с ноткой грусти. Старшего брата, Яра, она вспомнить не смогла, за то что он выбрал дар и погубил маму, папка так его ненавидел, что Джерминаль даже думать о нем боялась, он умер в ее памяти. Мысли вплелись в мелодию, пришлось остановиться, перевести дыхание. Арлито смотрел с любопытством.

— А ненависть сможешь? — сверкнул глазами он.

Джерминаль задумалась, мотнула головой:

— Нет.

— Почему? Это ведь проще, чем сыграть любовь.

— Я не знаю, как это — ненавидеть, — она пожала плечами. — Не умею, и все тут. Обижаться — да, злиться — чуть-чуть.

Арлито посмотрел как-то странно, потер подбородок.

— Забавно. Ладно, сыграй еще раз радость, и хватит.

С Арлито было просто, наверное, из-за того, что он и выглядел, и вел себя как мальчишка, а не как грозный маг из книжек, но стоило копнуть поглубже, заглянуть под маску простака, и волосы на голове начинали шевелиться. Кровь, грязь, злость, предательство. Любовь, страсть, радость, сострадание — и все это Арлито. Потому она не пыталась понять его и даже угадать, правда ли ее везут в школу девочек-волшебниц. Все говорили, не бывает таких школ. Но если бы хотели убить, уже давно убили бы. Или она нужна для какого-нибудь страшного кровавого ритуала? Колдуны все-таки.

Сегодня — они в пути третий день, и если Арлито не врет, то вечером должны добраться в город Дааль, где правят маги, а не князь, это она слышала раньше от людей. Арлито сказал, что Дааль очень красивый, там горы и море.

Горы Джерминаль видела в окошко кареты, они появились еще вчера вечером и приближались очень медленно. За этими горами — Беззаконные земли, где творится всякий ужас, например, упыри лезут, маги порабощают людей, и не работают законы Справедливости. Бррр!

Больше всего Джерминаль не понравилась переправа — корзинки с людьми скользили над пропастью, а на ее дне рокотала река. Мускулистые мужчины крутили колеса, которые приводили корзинки в движение. Арлито убеждал, что переправляться не опасно, но Джерминаль не поверила. Было так страшно, что она зажмурилась, взяла мага за руку и позволила себя вести. Когда земля под ногами качнулась, она поняла, что сейчас ее от бездны отделяет деревяшка корзинки и хлипкие прутики, Джерминаль нащупала флейту, не открывая глаз, расчехлила ее, и сразу полегчало. Ветер погладил по щекам, и она поняла, что все будет хорошо и сейчас, и потом.

Въезжая в Дааль, Джерминаль улыбалась. Ей нравился нарядный город, где дома не деревянные, а белокаменные с красными крышами, веселые люди в ярких одеждах, украшенных лентами… Нет, не веселые — они взволнованы, дух суеты витает над городом, Дааль напоминает муравейник, в который ткнули палкой. По широкой дороге все люди шли туда же, куда ехала карета. Вскоре лошадь с галопа перешла на шаг — не давал проехать людской поток, напоминающий многоголовую, многорукую и многоголосую гусеницу, от него тянуло ненавистью и чем-то животным…

Джерминаль потерла висок — не нравилось ей чувство. Что-то похожее ощущает пес в стае, загоняющий добычу. Догнать, вцепиться зубами в горло и рвать, врать…

Поморщившись, Джерминаль отгородилась от людей, ни они, ни город уже не казались ей красивыми, наоборот, Дааль пах не просто смертью — бойней.

Горожане расступались перед черно-белой каретой с гербом ордена и сразу старались приглушить свою ненависть. Что же случилось в городе? Кому они желают смерти? Только Джерминаль собралась спросить у Арлито, как впереди засверкали шлемы стражников, украшенные алыми перьями. Стражники занимали всю дорогу, за их спинами виднелись люди, закованные в колодки. Каторжане тянулись бесконечной вереницей, стражники с плетьми вели их, как собаки — баранье стадо.

— Дорогу! — прокричал Арлито, высунувшись из кареты.

Крайний стражник развернулся и замахнулся плетью, но понял, что не на того поднял руку, и его перекошенное злостью лицо разгладилось, и он повторил требование Арлито:

— Дорогу! Его Справедливость едет!

Засвистели плети, заметались змеями над головами невольников, и бедолаг оттеснили к двухэтажным домам. Кучер хлестнул лошадей, и карета покатила, едва не задевая стражников в золотистых шлемах с перьями, блестящих кирасах поверх алых рубах до колен. Джерминаль уставилась на пленников, все они — молодые мужчины, у многих обожжены лица и одежда, спины — исполосованы.

Распахнулось окно второго этажа, высунулась толстая тетка и, выкрикивая проклятья, опрокинула на колодочников ведро нечистот. Брызги попали на стражников, они обругали тетку в ответ, кто-то бросил в нее камень. Джерминаль не хотела больше смотреть, откинулась на спинку кресла, поднесла флейту к губам и заиграла прощение.

— Молодец, — оценил Арлито, он еще что-то сказал, но Джерминаль не слышала его, она решила играть, пока будут силы.

Сначала люди не обращали внимания на мелодию, но вскоре голоса стали стихать, и воцарилась тишина, даже стражники не вскрикивали, не свистели плети, лишь цокали копыта по дороге, мощеной булыжниками.

В себя Джерминаль пришла, когда Арлито положил руку на голову:

— Хватит, побереги силы, они тебе понадобятся.

Несколько мгновений царили мир и тишина, а потом чужие чувства прорвали плотину сострадания, которую строила Джерминаль. Она заставила себя отрешиться от звуков и не смотреть по сторонам, но все равно просачивалась тягучая смола отчаянья и липкая, въедливая ненависть, замешанная на жажде крови.

Каторжане остались позади, некоторое время карета ехала быстро, а потом лошадь снова перешла на шаг. Донесся многоголосый вой, и Джерминаль закрыла уши руками, но не удержалась, глянула в окошко. Вдоль белокаменных домов тянулась бесконечная похоронная процессия: на руках несли покойников, наподобие куколок спеленатых темными тканями. Все молодые, девушек больше, чем парней. Руки повисли вдоль тела, Джерминаль посмотрела на хмурого Арлито — теперь он больше напоминал маленького старичка, чем мальчишку.

— Ночью наши окружили в море корабль беззаконников… Ну, людей с той стороны Драконьего хребта… Беззаконники увозили в рабство наших девушек и юношей, заведовал всем мощный маг-комби, скоро ты узнаешь, что это такое. Когда понял, что ему не уйти, он поджег корабль с невольниками, а сам попытался уплыть на лодке…

— Его поймали? — прошептала Джерминаль.

— Убили, живым не дался. Люди в колодках — матросы, которые ему помогали, их казнят. А покойники — те, кто утонул на корабле.

— Хоть кого-то спасли?

— Да, большинство невольников выжило. Увы, мы не всесильны и не смогли помочь всем.

Джерминаль потупилась. Дааль уже не казался добрым городом. Когда голоса стали громче и послышался барабанный бой, она снова выглянула в окно и увидела огромную площадь, заполненную людьми, а вдалеке, на возвышении, сколоченном из досок, выстроились несколько рядов виселиц, между ними прохаживался голый по пояс палач в железной маске. Петли покачивались, будто бы тянулись к нему в поисках добычи.

Джерминаль закрыла уши ладонями, уставилась перед собой и ехала так, пока Арлито не похлопал ее по плечу.

— Все, мы за городом, выдыхай. Почти приехали.

За окошком виднелись лачуги бедняков, и на фоне подернутых сизым туманом гор возвышался такой же сизый мрачный дом. Карета остановилась во дворе, Арлито помог Джерминаль спуститься и за руку, как маленькую повел ее к распахнутой двери, откуда высунулась недобрая толстая тетка с отвислыми щеками.

Дом источал несчастье. И от него, и от тетки снова накатила тоска, но Джерминаль послушно брела за магом.

— Магистр Раян с другими девочками уже здесь. Он посмотрит на тебя и, я уверен, ты останешься и будешь служить ордену справедливости.

— Девочки? — спросила она, ободрившись.

— Их пока трое, ты четвертая. Все твоего возраста, уверен, что вы подружитесь.

Арлито кивнул тетке, она притворно улыбнулась Джерминаль и проскрипела:

— Идем со мной, дитя. Не пугайся, здесь тебе быть недолго.

Ее мысль продолжил Арлито:

— Уже через несколько дней вас переведут в более уютное место.

В сером коридоре пахло цвелью и мышами. Пока жила у графа, Джерминаль отвыкла от запахов-попутчиков бедности, и невольно поморщилась. Чтобы отвлечься от серых мыслей, она представила девочек, с которыми она обязательно подружится, и стало веселее.

Поднялись на второй этаж, Арлито толкнул дверь, и Джерминаль переступила порог просторной комнаты, огляделась в поисках девочек, но ненадолго ослепла от яркого света и поняла лишь, что здесь есть стол и огромный шкаф.

За столом сидел полный седой мужчина в черно-белой мантии, и его лицо казалось добрым даже несмотря на маленький рот с тонкими губами. Он него веяло не просто силой, как от графа, — а мощью, способной, наверное, двигать горы. Джерминаль втянула голову в плечи и попятилась, но натолкнулась спиной на Арлито.

— Познакомься, это его Справедливость магистр Раян, — проговорил он.

— Как тебя зовут, дитя? — спросил седой негромким, каким-то домашним голосом, и Джерминаль поняла, что теперь точно все плохое осталось позади, представилась, села на стул напротив магистра.

— Что ж, дочь ветра, — улыбнулся он. — Добро пожаловать под крыло Ордена, надеюсь, тебе с нами будет хорошо.

Арлито за спиной выдохнул с облегчением и сказал:

— Мне можно идти?

Магистр Раян встал, громыхнув стулом, протянул руку Джерминаль.

— Конечно, ступай. Идем, покажу твою комнату. Вижу, тебе многое довелось пережить, но теперь нечего бояться.

На душе стало тепло и солнечно, Джерминаль положила руку в его ладонь и пошла за ним. Так тепло, как когда папка говорил, что она нужна ему. Так солнечно, как в мае после затяжного дождя. Серые стены коридора словно попятились от Раяна и посветлели.

Комната находилась в конце коридора, на двери была нацарапана цифра девять. Перед тем как войти Джерминаль замерла, прислушалась. Раян наблюдал за ней и не спешил.

За дверью едва слышно напевали тоненьким голоском, что-то шелестело. Почему-то было страшно заходить, и Джерминаль посмотрела на магистра, тот ободряюще улыбнулся, постучал и распахнул дверь.

— Славного дня, магистр Раян! — ответили ему в два голоса, и он подтолкнул Джерминаль в спину, чтобы она переступила порог.

— Славного, девочки! — ответил он.

Джерминаль остановилась возле стенки. Справа на кровати, что дальше от двери, вытянулась кудрявая русоволосая тетка в шелковом бирюзовом платье, с глазами, как у кошки. Слева сидела нескладная бедно одетая девочка с загорелым лицом и короткими серо-желтыми волосами торчком, как у мальчика, в руках она теребила недоделанную вышивку и поглядывала с тревогой.

— Девочки, это новенькая, ее зовут Джерминаль. Это Улия, — сказал магистр, и тетка встала, с достоинством склонив голову. — Дочь воды.

Джерминаль аж рот раскрыла — ничего себе девочка, целая тетка! Сколько ей лет? Если только на лицо смотреть, то да, совсем молодая, но тело… И грудь уже выросла о-го-го! Может, она просто высокая? Улия уловила удивление Джерминаль и чуть скривила рот, села на кровать.

— Это Забава, дочь воздуха, как и ты.

Девочка с короткой стрижкой выронила рукоделие и выпрямилась, кивнула, покосилась на Улию, побледнев, отчего на ее лице проступили коричневые веснушки.

— Где Мика? — поинтересовался магистр.

— Тама, — Забава кивнула на дверь. — Это, стирает она.

— Не тама, а там, — поправила Улия, вытащила из-под подушки книжку. — Магистр Раян, когда уже у нас начнутся занятия? А то неделю бездельем маемся.

— Когда будет вас человек хотя бы восемь, — ответил Раян. — Присядь, Забава.

Девочка села, прямая, как палка, замерла. Напуганная она какая-то, неловкая, наверное, потому что крестьянка. Лицо аж черное, руки грубые, тоже загорелые, значит, она подолгу работала на улице. И платье на мешок похоже, какое раньше было у Джерминаль. Зато Улия вся нежная, манерная, кожа, как сметана, руки белые и платье из дорогущего шелка, сразу видно бэрри. Вряд ли получится подружиться с Забавой и тем более с Улией. Интересно, эта Мика — какая?

Раян похлопал кровать, что возле двери, рядом с Улией.

— Джерминаль, располагайся. Некоторое время ты будешь спать здесь. До завтра, девочки.

— До завтра, магистр Раян, — Улия склонила голову.

Не хотелось, чтобы он уходил, но магистр улыбнулся и закрыл за собой дверь. Джерминаль села, поправив платье, осмотрелась. Четыре кровати и маленькая тумбочка возле каждой.

— Хоть бы шкаф поставили, — пожаловалась Улия, когда стихли шаги магистра. — Мне вещи складывать некуда. Пришлось смотрительнице половину сдавать на хранение. Как тебе смотрительница? Жутко невоспитанная деревенщина. Я тут первая появилась, так она на меня кричать вздумала. Папенька приехал, поставил ее на место, теперь она тихая и вежливая, — Улия посмотрела пристально. — Ты чего как замороженная, а? Где твои вещи?

Джерминаль дернула плечом и ответила:

— Их нет.

Улия вскинула бровь.

— Как это? Родители отправили их вторым экипажем? Ты вообще каких будешь? Я графиня, старшая дочь рода, между прочим, — она окинула взглядом Джерминаль, оценивая одежду. — Баронесса? Или купеческая дочь? Представляешь, некоторые купцы Дааля богаче северных князей! Вообще тут у них все непривычно, магистр сказал, что мы, сестры ордена, теперь равны, — она фыркнула и кивнула на Забаву. — Но как можно равнять нас — и ее неграмотную?

Джерминаль стало неловко, и она ответила:

— Я из простых, ты ошиблась. И вещей у меня нет, как и родителей.

Было непривычно говорить "ты" графине, пусть и юной. Улия округлила глаза, свела брови у переносицы, помотала головой.

— Смеешься? У тебя ж платье…

— Ну и что.

— Хм… Ну хоть читать-то ты умеешь? — девушка швырнула книгу на кровать Джерминаль. — Читай. Няня все время читала мне вслух, когда я рисовала.

— Не умею, — солгала Джерминаль.

Правильнее было сказать "не хочу", но что-то было в Улии такое… чужое, страшное, что она не посмела.

— Ну и ладно. Эй, ты, Забаба! Сбегай, позови Мику, что-то долго ее нет.

Девочка пулей вылетела из комнаты, Джерминаль с радостью последовала бы за ней, но почему-то осталась наедине с неприятной графинькой, которая смотрела на нее, как на насекомое.

— Как тебя зовут? Помираль? Поминаль! А-хаха! Ну и назвали тебя.

Джерминаль покосилась на нее и подумала, что не зря она детей боялась больше взрослых. Надо бы ответить графиньке, обозвать ее как-нибудь обидно — дулькой или ульем с пчелами… А что если она ударит? Вон, какая высоченная! Джерминаль снова не посмела, просто отвернулась, раскрыла книгу и сделала вид, что читает. Авось надоест обзываться, и отстанет.

Скрипнула дверь, и вошла невысокая круглолицая девчонка в оранжевой шляпке, из-под которой выбивались смоляные кудряшки. Глаза у нее были черными, губы — алыми, будто нарисованными.

— Мика, познакомься, это наша новенькая, ее зовут Поминаль.

Мика остолбенела, уставилась на Джерминаль и спросила:

— Что, правда?

Улия расхохоталась, притопывая, сделала вид, что смахивает слезу. Джерминаль поднялась и спокойно представилась. Мика сказала, усаживаясь на свою кровать:

— Джерминаль-Поминаль.

Запрокинула голову и расхохоталась.

Задыхаясь от возмущения, Джерминаль выскочила в коридор, обхватила себя руками и потопала вперед, пока на добрела до лестницы вниз. Зачем ее бросил папка? Почему граф, который был так добр, отдал магам? Неужели теперь всю жизнь придется терпеть насмешки этой дылды? Она оперлась о перила и посмотрела вниз.

— Эй, ты чего это? — донесся сзади грубоватый голосок Забавы. — Отойди лучше. Не бери в голову, эти бэрры все такие.

— Не все, — Джерминаль повернулась.

Нескладная, страшненькая Забава стояла напротив и шумно скребла коротко стриженную голову. Если бы ей надеть шляпку, было бы ничего.

— Ты это, тоже воздух, как я? — затараторила Забава. — А что умеешь? Я это, летать умею. Полезла на дерево за медом, свалилась. Должна была насмерть помереть, но в воздухе зависла. Испугалась, ору. Мальчишки сбежались, смотрят… Потащили меня на костер, да знахарь наш отбил, магам отдал. Повезло! Отмыли, вошей вывели. Постригли, вот… Так чего ты умеешь?

— Играть, — оживилась Джерминаль и показала флейту. — Когда играю, люди меня слушаются.

Забава прищурилась, улыбнулась.

— Пусть они, — она кивнула в коридор. — Слушаются. Пусть подерутся, что ли.

Совсем не хотелось, чтоб кто-то дрался, и Джерминаль заговорила о другом:

— А что могут они? Улия и… эта, как ее?

— Мика? Она огонь, может проклясть, болезнь наслать. Улия — вода, она лечит. Как, я не видела, но этот, ну, магистр так говорил. Просил Мику не злить.

— Ясно, — вздохнула Джерминаль.

Забава добрая, с ней вполне можно подружиться. Если их будет двое, Улия отстанет. Девочка словно прочитала ее мысли и сказала:

— Магистр еще говорил, что нас отсюда переведут, и будут комнаты на двух-трех. Давай вместе попросимся? С ними не хочется.

— Конечно! — обрадовалась Джерминаль.

Жизнь третий раз за день поменяла окрас и снова стала радостной. Никто ее не казнит как ведьму, у нее появится своя комната и надежда. Она сможет повзрослеть, влюбиться и выйти замуж! Все как мечталось! Вредная Улия одна, потом появятся еще девчонки, с которыми можно будет подружиться.

Глава 17. Дарий. Жизнь за жизнь


В себя Дарий пришел в карете. Сначала проснулась вина, заскребла коготками, затем окуклилась, и родилось отчаянье, захлестнуло душу едкой кислотой, выжгло все живое, перед глазами возникло бледное лицо Лидии, черные волосы, свешивающиеся до пола, янтарный браслет на тонком запястье. Не хватало силы воли, чтобы распахнуть глаза и посмотреть на нее, лежащую в ногах, и Дарий некоторое время делал вид, что спит.

Переговаривались Йергос и Бажен, цокали копыта лошадей по брусчатке. Посетила малодушная мысль, что правильнее ему умереть, но Дарий прогнал ее и заставил себя разлепить веки. Только сейчас он вспомнил про отважную девочку Талишу. Она и Лидия лежали рядом, как две спящие сестры, повернув головы друг к дружке и упершись лбами. Казалось, достаточно потеребить их, и они проснутся, но нет, одна мертва, во второй жизнь едва теплится, еще немного, и этот трепещущий огонек угаснет. Все что Дарий мог — протянуть руки и ладонями закрыть его от ветра.

Эта девочка должна жить, чтобы в ней жила память о Лидии. Он пожертвует частью себя, заплатит любую цену, лишь бы она жила. Одна жизнь против трех смертей, случившихся по его вине — достаточно ли этого, чтобы насытить совесть?

— Ее душа вот-вот отправится в вечный Путь, — прошептал Бажен, Дарий повернулся и увидел капли пота на его бледном лбу. — Но я держу ее. Надо провести ритуал как можно быстрее, но мы все потеряли слишком много сил.

Дарий перевел взгляд на Йергоса, по обыкновению беззаботного, тот пожал плечами:

— Я тоже на исходе, надо продержаться до замка…

— Едем ко мне, — распорядился Дарий. — У меня есть несколько заряженных кристаллов, этого должно хватить.

Йергос покосился на Талишу, покачал головой и цокнул языком.

— Хорошо. Если все получится, даже не пытайся уговорить Раяна оставить ее здесь. Как только восстановится, отправится восвояси со ссыльными.

Дарий помассировал висок и подумал, что шансов мало, но попробовать стоит — получилось же у Раяна продавить свою задумку в Совете Тринадцати и обустроить школу для девочек-магов. Но все это — позже, сейчас надо сохранить ей жизнь.

— Ты ж понимаешь, что тебе будут передаваться ее чувства, да? — продолжал Йергос. — Если она умрет, будет очень больно.

— Не больнее, чем сейчас, — вздохнул Дарий и едва сдержался, чтобы не погладить Лидию по щеке. — И не чувства, а их отголоски.

Когда карета остановилась возле дома, Дарий подождал, пока выйдут Йергос и Бажен, взял на руки Талишу и удивился, что весит она прилично, хотя выглядит худенькой.

Йергос уже распахнул дверь и придержал ее, пропуская Дария. Далеко уходить не стали, положили девочку на дощатый пол прихожей, и Дарий метнулся в спальню, где хранились кристаллы, распахнул шкаф: на полках царил привычный беспорядок — на пол посыпались коробки, свертки, шкатулочки. Где же кристаллы? Еще нужен уголь и мел, ага, вот они.

— Поспеши, — проговорил Бажен из прихожей. — В ней жизнь едва теплится.

Дарий швырнул Бажену уголь и мел, и Йергос сразу же принялся обводить тело девочки. Где же подевались кристаллы? Думай, голова! Пришлось включать внутреннее зрение. Шкатулки с кристаллами стояли в столовой, в шкафчике рядом с горшочком, где хранился мед. Хрустя разбросанными по полу склянками, Дарий бросился в столовую, перепрыгнул через Талишу, схватил шкатулки, отдал Йергосу, а сам улегся рядом с девочкой, закрыл глаза и распахнул душу, уверенный, что братья сделают все как надо.

Донесся вздох Йергоса, вбирающего силу кристалла. Разума коснулись чужие руки.

— Готов? — поинтересовался Йергос. — Сейчас будет больно.

Ощущение было, словно руки исполина разрывают душу напополам, Дарий скрежетнул зубами и потерял сознание.

Очнулся он, лежа поверх одеяла в своей постели. На потолке дрожал солнечный зайчик, отраженный миской с водой, стоящей на полу. Значит, сейчас полдень… А что с Талишей? Дарий шевельнулся, и его голова чуть не лопнула от боли.

— Не двигайся, — донесся из темноты голос Йергоса. — Мы сделали все, что могли.

Промелькнула мысль, что спасти Талишу не получилось, и боль оцепенела, а потом в душе словно лопнул вызревший нарыв.

Бажен уловил настроение Дария и попытался его утешить:

— Она жива, но без сознания. Ее жизнь по-прежнему висит на волоске.

— Хорошо, — прохрипел Дарий. — Спасибо.

Странно, но он не чувствовал в себе перемен, словно по-прежнему был целым. Скрипнула кровать — рядом сел Бажен.

— Вот, выпей, тебе нужно восстановить силы.

Губ коснулась холодная чашка, и Дарий, зажмурившись, принялся пить овсяное пюре на меду и отваре лекарственных трав, с орехами. Головная боль поутихла, и Дарий открыл глаза. Йергос стоял у стены, возвышаясь над Талишей, ее так и оставили на полу, лишь замотали в одеяло.

— Как ощущения? — Йергос потер руки и улыбнулся.

— Никак, — шепнул Дарий.

Все так же улыбаясь, Йергос поднял Талишу и уложил рядом с Дарием — ее голова бессильно перекатилась по подушке, открыв взору тонкую белую шею с рисунком вен.

— Пойду я, больше для нее сделать все равно не получится. Посоветовал бы просить для нее выздоровления у Безымянного Спящего, но она не принадлежит нашему миру.

За его спиной хлопнула входная дверь, зацокали копыта лошади по мостовой. Дарий сел на кровати, укрыл Талишу одеялом, помассировал виски — голову будто бы наполнял расплавленный металл.

— Иди и ты, — посоветовал он Бажену. — Все равно большего ты сделать не сможешь.

— Пожалуй, я все-таки останусь, — друг тряхнул головой, убирая с лица светлые локоны. — А ты поспи, все равно девочка скоро не очнется. Все худшее позади.

— Надеюсь, что позади.

— Не согласен с Йергосом, тебе стоит поговорить о ней с Раяном. Да, она из другого мира, но случай-то особенный. Я на его месте оставил бы ее, если что-то пойдет не так, всегда можно вернуть ее в Беззаконные земли.

— Бажен, для начала надо спросить, чего захочется ей. Вдруг ее потянет домой, к родителям? Это раз. Два — она ведь человек, а не собачонка: если пригреем ее, мы понесем за нее ответственность, она к нам привяжется. Ты смог бы ее выгнать, зная, что она тебе доверяет?

Бажен уставился на сплетенные пальцы, вздохнул.

— Нет. Ты прав, а я прав в том, что тебе надо поспать, восстановиться.

И как с ним не согласиться? Дарий снова лег. Наверное, тому виной проведенный ритуал — не чувствовалось, что в постели есть еще кто-то, даже тепла тела девочки не ощущалось, и дышали они в унисон. Для интереса он глубоко вдохнул и задержал дыхание — девочка всхлипнула и замерла, приоткрыв губы, а потом задышала самостоятельно, зато у Дария закружилась голова. Или он себя накручивает, и чувства не будут перетекать из нее в него и обратно?

Что толку гадать, когда неизвестно даже, будет ли Талиша жить? Донесся шепот Бажена, бормочущего сонное заклинание, мысли начали путаться, и Дарий не стал сопротивляться истоме.

Глава 18. Талиша. Дарящие жизнь


Непонятно, жива ли я или во власти Пути, который меня выбрал. Ничего не болит, чувств нет. Помню, как утонула, мужчина в тюрбане, Дарий, достал меня из воды, и я стала ни живой, ни мертвой, бродила за ним, будто привязанная.

Вроде он собирался меня оживить и заделать пустоту во мне собой, маги говорили, что мы будем связаны неразрывно, как раньше я была связана с колдуном, мы поехали домой к Дарию, и все, и темнота. Я сжала кулаки, и ногти впились в кожу. Живая?!

Глаза распахнулись, и я уставилась в потолок, где танцевали блики трех свечей, развешанных вдоль стен, улыбнулась. Живая! У них получилось!

Повернула голову и обнаружила себя в одной кровати со своим спасителем. О, демон! В кресле у стены спал беловолосый маг, вытянув ноги и запрокинув голову. Первой пришла мысль, что я истекла кровью и выпачкала постель, второй, что с меня сняли мокрую одежду и… Руки скользнули вдоль тела, и я выдохнула с облегчением: на мне все та же рубаха и штаны, причем они уже высохли. Стараясь не шуметь, я подняла одеяло, уставилась на простыню: чистая! Кровотечение закончилось, что ли?

Живая, невредимая, в одной постели с… Я покосилась на Дария. С ним. Приподнявшись на локте, я уставилась на него. Узнать бы, какие у него планы на меня. Вспомнился ужин с колдуном, как он поцеловал меня в шею, и захотелось под землю провалиться, живот заныл.

Зачем они спасли меня? Не может быть, что просто из благодарности.

Дарий спал на боку, съехав с подушки и подложив под щеку ладонь. Ему что-то снилось, и черные с изломом брови дергались, как и уголок рта. В комнате было прохладно, а от Дария тянуло теплом, хотелось подлезть поближе…

Тьфу ты, что это я! Интересно, у них тут, за Хребтом, есть такой закон, что спасенный становился рабом спасителя? Почему-то я была уверена, что не страшно стать рабыней Дария — он хороший, и не заставит меня делать ничего стыдного или мерзкого.

А еще в глубине души подтачивал какой-то червячок… Что-то смутное, необъяснимое, будто бы это не Дарий, а я потеряла близкого, дорогого человека и продолжаю терять, и секунды вытекают из меня каплями крови…

Я мотнула головой. Лысый колдун с глазами лиса говорил Дарию, что он будет чувствовать то же, что и я, и наоборот. Значит, это его боль. Ничего, он спас меня от смерти и позора, мне не жалко потерпеть, если ему хоть немного станет легче. Буду лежать рядом и охранять его сон.

Если начнется война, пойду за ним и прикрою спину. Если он женится… Нет, не буду нянчить его детей, попрошу меня выгнать.

Снова вспомнился подслушанный разговор колдунов, что они согласны меня спасти, но потом все равно отправят во свояси. Знать бы еще, что за Свояси такие, город, что ли? Или страна?

До того как попала на корабль, я понятия не имела, что такое "город" или "страна", весь мир для меня был длинной дорогой по Пустоши, короткими набегами на деревни мягкотелых, когда мне перепадало что-нибудь вкусное, и бесконечной дракой с Прыщом и другими мальчишками, которые дразнились. Я всегда была для своих чужой, Пустоглазой, зато мягкотелый и поморники принимают меня за свою, колдун даже красавицей посчитал.

И все-таки я победила тебя, колдун! Перехитрила, ты теперь кормишь рыб и никому не сделаешь плохо…

А остальные? Лильен, капитан Кош, старик Эш? Эш скорее всего умер, Коша казнят… Или нет? А Лильен казнят или помилуют? Или она утонула? А молодого гребца, который мечтал вернуться к любимой? Выходит, это все из-за меня!

Дарий заворочался, распахнул глаза и встретился со мной взглядом, от неожиданности я шарахнулась в сторону, ударилась о стенку спиной.

— Очнулась, — Дарий грустно улыбнулся. — Не думал, что это случится уже сегодня.

Он тоже спал в одежде, встал с кровати, босиком протопал к столику, возле которого спал беловолосый колдун, налил воды из кувшина в чашку, принес мне. Я молча принялась пить, хотя с большим удовольствием поела бы. Наверное, надо было что-то сказать, но слова запропали. Дарий тоже молчал, изучал меня взглядом, как диковинного зверька.

Выпив половину, я вернула ему чашку, села в кровати, поджав ноги. Вот дуб-дерево, забыла поблагодарить, стыд-то какой!

— Спасибо, — прошептала я запоздало. — И за воду, и что вытащил из воды… И за все другое.

Сообразив, что несу чушь, я покраснела, хорошо, было темно, и он не увидит этого.

— Не волнуйся, все хорошо, — сказал Дарий, качнулся с пятки на носок, передумал садиться, придвинул к кровати стул, похожий на трон короля из книжки, оседлал его, положив руки на спинку. — Ты очень отважная девочка и совершила подвиг, спасла многих людей, рисковала жизнью, когда могла уплыть и бросить их.

— А ты спас меня, и теперь я принадлежу тебе, пока не спасу…

Он поморщился и улыбнулся:

— Я освобождаю тебя. Не думал, что в Беззаконных землях тоже есть такой обычай.

— Что такое Беззаконные земли? — спросила я уже спокойнее, закуталась в одеяло.

— Земли, откуда приплыл твой корабль. Земли по ту сторону Драконьего Хребта.

— А свояси? — поинтересовалась я, вспомнив место, куда хотел меня отправить лысый колдун.

Дарий вскинул брови, мотнул головой.

— Не понял.

— Ну, свояси — это где? Я когда была без сознания, слышала, что лысый хотел отправить меня во свояси.

Губы Дария дрогнули, искривились, он запрокинул голову и расхохотался. Потом спохватился, вспомнив, что ему нельзя веселиться. Заворочался белобрысый маг, забормотал, но не проснулся.

— Восвояси — значит туда, где ты находилась. То есть, за Драконий Хребет.

К щекам снова прилила кровь, я приложила к ним ладони:

— То есть, это не город и не страна?

— Нет. Просто слово, — улыбнулся Дарий и продолжил серьезно: — Ты хотела бы вернуться назад? Наверняка тебя кто-то ждет, ищет.

Я задумалась. Прошлым летом, когда колдун только подчинил меня, в мыслях было одно — убить его, сбежать, найти Мыша и вернуться в Пустошь. Зимой мечталось об одном — освободиться, и неважно, где придется жить, я привыкла к мягкотелым, поняла их, и они уже не казались мне ничтожными. Теперь мне встретились люди, которые живут по справедливости. Я пока не знаю их обычаев, но мне нравится то, что они делают.

— Мне хотелось бы остаться здесь, потому что там все умерли, выжил один мой друг, но нас разлучили тем летом, я не знаю, где он. Да и там меня опять угонят в рабство, я ж ведьма, но ничего не умею. Этот колдун еще добрым был, — я передернула плечами. — Бывают хуже, к тому же я — девочка.

Дарий погрустнел, потер щетинистую щеку. Я подтянула колени к животу, положила на них подбородок и спросила:

— Мне нельзя тут оставаться? Почему?

Дарий вздохнул и развел руками, поднялся, прошелся по комнате, глянул на меня с вызовом, и мне показалось, что в глубине его глаз полыхает огонь.

— Это может нарушить равновесие…

— Что нарушить? — вскинула брови я.

— Ты не знаешь, прости. Драконьим Хребтом мир поделен на две части: земли Справедливости и Беззаконные, откуда ты родом. Наш мир оберегает добрый бог — Безымянный Спящий, он заботится о каждом из нас, для каждого, рожденного здесь, действуют его законы. Если миры начнут смешиваться, его сердце остановится.

Сделалось обидно, и я воскликнула:

— Неужели что-то изменится, если появится еще один человек?

Дарий приложил палец к губам, и я заговорила тише:

— Вас же много! А я одна, и еще не взрослая. Обещаю выполнять правила и вести себя как надо! Я буду хорошей, он даже не заметит!

Дарий смотрел на меня с сожалением.

— Правила одни для всех, и не я буду решать, оставаться тебе или уходить.

— А кто?

— Магистр Раян.

Что за магистр такой? Наверно, у них так короли называются. Я решила, что даже если меня попытаются выгнать, сбегу и спрячусь… Хотя зачем мне это? Понятия не имею, как они тут живут, вдруг мне не понравиться быть среди них? Ничего не говоря, я слезла к кровати и протопала к окну, выглянула, но на улице была ночь, и я не рассмотрела даже соседний дом.

И снова стало так тоскливо, что хоть вой, и это не тоска Дария.

Решено, я останусь тут, что бы они для себя не решили. В черном стекле отражался Дарий, скрестивший руки на груди. Высокий, сильный. Мне бы хотелось, чтобы он научил меня своим премудростям. Поселюсь где-нибудь рядом и буду оберегать его, пока не верну долг. Неужели их бог не закроет глаза на то, что я рождена не здесь? Я ведь стольких его людей спасла, неужели не зачтется? Умерло тоже достаточно народа — освободилось несколько мест. По-моему, справедливо, если я займу одно.

— Тебе так хочется остаться? — прошептал Дарий, сел на кровать — это отразилось в стекле.

— Да, — я обернулась. — Очень. Если тут все такие как ты, то здесь хорошо.

Он криво усмехнулся.

— Ладно, поговорю о тебе с магистром Раяном. Вообще-то женщинам запрещено быть магами, но Раян нарушил правило и отобрал одаренных девочек-волшебниц, чтобы обучить их. Может, и для тебя найдется место.

От радости я аж подпрыгнула:

— Было бы здорово!

Дарий мою радость не разделил, качнул головой и сказал:

— Вряд ли получится, так что не надейся понапрасну. И еще совет: если у меня не выйдет уговорить магистра, не пытайся сбегать и прятаться, тебя сразу же найдут, это будет нетрудно, ведь здесь, в городе Дааль, правят маги. Когда тебя поймают, казнят, как и твоих земляков. И заслуги не вспомнят, уж поверь.

Ничего, пока надежда есть, рано расстраиваться, но почему-то на душе делалось все гаже и гаже. Казалось бы, радуйся: ты жива и свободна, колдун мертв, но нет! Мне так хотелось остаться, что я уже представляла свое будущее, оно было светлым и наполненным радостью. А если вернусь, буду прятаться, пока не повзрослею, так и не научусь колдовать, мне придется идти в Пустошь к заргам… Вряд ли они меня примут, ведь за время в плену я превратилась в мягкотелую: веду себя вежливо, умею есть ложкой и вилкой, могу сдерживать злость. Все-таки колдуну удалось меня переделать, еще немного, и я перестала бы быть собой.

— Когда ты поговоришь обо мне? — спросила я, притопывая, и сразу же задала следующий вопрос: — А другие люди с галеры… Ну, там… Гребцы, кухарка, капитан… Это колдун гад, а капитан Кош — хороший, и еще один был хороший. Поговори о них тоже, чтоб их не казнили. Ну, хотя бы некоторых.

Дарий покосился на спящего друга и сказал:

— Не буду тебе врать, но ничего не получится. Они прибыли на нашу землю, хотя их сюда никто не звал, погубили наших людей и сотни угнали в рабство, а что такое рабство, тебе объяснять не надо. Да, они своими руками никого не убили, но есть такое понятие как соучастие в преступлении. Это когда один убивает, а второй смотрит и ничего не делает, у нас таких тоже судят.

Я прикусила губу. Нашла что просить, у него ведь девушка погибла из-за колдуна и остальных, но Коша было очень жаль, и парня, который мечтал увидеться с девушкой. Так жаль, что хотелось найти их и помочь им бежать. Делать этого я, конечно же, не буду, Эш научил меня выбирать правильно.

Ночь сходила на нет, и в темноте проступил силуэт дома, что напротив, он был каменный, двухэтажный. Неподалеку истошно заорал кот, у которого началась пора любви.

Дарий замер, скрестив руки на груди, лег поперек кровати и вперился в потолок. В меня медленно перетекало его отчаянье, которое я заполняла своими мыслями: ничего не получится, меня выгонят за Драконий Хребет, и я, возможно, найду Мыша, но никогда не верну долг Дарию. Почему это для меня так важно? Ну, спас меня Дарий, но ведь он никто мне, он даже не ради меня это сделал, а потому что так у них принято. Он, наверное, спит и видит, как от меня избавиться.

Когда рассвело, проснулся белобрысый колдун, посмотрел на меня осоловелыми глазами, улыбнулся:

— Очнулась!

— Угу, — буркнула я и только теперь заметила, что Дарий спит.

Этот колдун был еще добрее Дария, никогда бы не подумала, что колдуны бывают добрыми. Наверное, у нас такие погибали молодыми или попадали в рабство, как я. А ведь я не добрая, достаточно посмотреть на меня, чтобы понять это.

— Ордену Справедливости не нужны добрые, — снова улыбнулся он, потянулся, хрустнув сцепленными в замок пальцами. — Ему нужны сильные и преданные.

— Ты что, мысли мои читаешь? — вспыхнула я. — Перестань!

— Пффф! Ты думаешь сильно громко, и я вижу, что ты не простая девочка, а по духу скорее мальчик, — он уперся пальцем в лоб. — Ты пришла издалека по дороге, залитой кровью. Люди, которых ты считала семьей, мертвы, а ты попала в западню…

Как он видит все это? Мысли плавают в воздухе или как? Или он обозревает прошлое, будто находится там? Вдруг он может увидеть будущее?

— А мальчик… Со мной был мальчик, Мышка, он живой? — забормотала я, села за стол напротив белобрысого.

Никогда не видела таких белых волос, и ведь они не седые! А глаза у него водянисто-зеленые, еще более светлые, чем у меня. Колдун дернул плечом и ответил:

— Не вижу, трудно сказать. Кстати, меня зовут Бажен.

— Талиша.

— Странное имя, что оно значит?

— Скала… Нет, осколок скалы, каменный зуб.

— Необычное имя для девочки. Присаживайся, — он вытащил из-под стола табурет. — Расскажи про свой народ, я никогда не был за Хребтом.

— Я лучше внизу посижу, можно?

Бажен взял с кровати, где спал Дарий, скомканное одеяло, расстелил на полу, как ковер, и я с удовольствием уселась, скрестив ноги. Сделалось хорошо и спокойно, словно я снова очутилась дома, в стойбище, слова полились сами, хотелось говорить, говорить, говорить. О едком дыме костра и жареном мясе, о воркующих дипродах, о шатрах, расставленных так, чтобы они повторяли рисунок паутины, об отважных воинах и женщинах-зудай, о шамане, который читал заклинания на изначальном языке.

— Интересно, — перебил меня Бажен. — На изначальном языке говорили только боги.

— Люди тоже, но потом забыли его, а наши шаманы помнят.

— Какие молодцы! Побеседовать бы хотя бы с одним.

— Не расскажет, — мотнула головой я. — Потому что это тайна.

Мы говорили долго, в основном я — о заргах. Удивительно, но многое начало забываться, а то, что помнилось, словно происходило не со мной, а с другой, слабо знакомой мне девчонкой, и очень давно.

Проснулся Дарий, похлопал меня по плечу, как братишку, и от этого почему-то стало неприятно.

— Молись, Талиша, — проговорил он. — После того как умоюсь, я пойду просить у магистра Раяна, чтобы ты осталась по эту сторону Драконьего Хребта.

От неожиданности я вскочила, заметалась по комнате, затем села, сложила руки на груди. Сердце заходилось, я прислушивалась к себе и не могла понять, что со мной происходит.

— Мне бы хотелось, чтоб ты осталась, — поддержал меня Бажен.

Когда ушел Дарий, говорить расхотелось, я слонялась по его жилищу, ела, пыталась спать, снова ела, не могла найти себе места, зная, что сейчас решается моя судьба. Представлялось множество бородатых дядек с глазами-угольями и косматыми бровями, Дарий среди них был один молодой. Все они кричали, потрясали кулаками и желали изгнать меня.

Если мне придется уйти, надо попросить Дария или Бажена научить меня хоть чему-то. Наблюдавший за мной белобрысый маг протяжно вздохнул и сказал:

— Талиша, понимаешь… Я — маг воздуха, Дарий — сын огня, наши знания будут для тебя бесполезны, а советы ты смогла бы применить эээ… Когда освоила бы первые шаги. Тебе нужен учитель такой же стихии, как ты, но кое-что я все-таки смогу для тебя сделать. Так, самую малость.

Он распахнул шкаф, зазвенел склянками, зашуршал бумагой, ненадолго замер, я тоже замерла, чувствуя, что сейчас его нельзя отвлекать, мне даже привиделось пурпурное мерцание над его головой.

— Вот, — он обернулся и протянул руку.

На ладони лежал самоцвет — зеленоватый, с прожилками, похожий на глаз кошки, я коснулась его, но взять не решилась.

— Это твоя маскировка. Как я понял, за Хребтом больше всего для тебя опасны другие маги, которые попытаются поработить… Так вот, пока эта безделица у тебя, они не будут тебя замечать, но и ты не сможешь колдовать. Его можно включить и выключить, сейчас он включен.

— А как выключить? — я взяла камешек двумя пальцами.

— Представь, что прячешь его в мешок. Закрой глаза. Представь мешочек. Такой, чтоб запомнился. Ну?

Я сделала, как он сказал. Мешочек получился кожаным, с красной тесьмой, воображаемый талисман сам нырнул туда, я мысленно затянула тесьму и спросила:

— Получилось?

— Да, теперь для большинства магов ты простой человек. Только очень сильный маг способен распознать обман, но их не так уж много, и по улицам они не шастают, в замках сидят.

Не спрашивая разрешения, я представила, как вынимаю камешек из мешка.

— Молодец, — похвалил Бажен. — Все правильно. Ты способная.

— Научи меня прятать мысли, — попросила я и села на одеяло, скрестив ноги.

— Достаточно спрятать камень, — сказал Бажен. — Если не скрывать способности, то сложнее. Вообрази их листьями. Или птицами, или стаей рыбок.

— Ага. Эш советовал соткать кокон.

— Тоже неплохой метод.

Желтые листья лежали на дороге, мощеной камнем.

— Они должны подняться в воздух и кружиться вокруг тебя. Что бы ты ни думала, что бы ни делала, они скроют намерения. Если захочешь показать что-то, вообрази это за водоворотом.

Листья превратились в смерч, я стояла в середине, и казалось, что от его дыхания колышутся волосы. "Спасибо", — подумала я, отделила мысль, она сделалась мыльным пузырем, и толкнула ее за смерч.

— Отлично. Хватит пока, а то устанешь.

Я распахнула глаза, не сдержав улыбки, и листья упали к моим ногам. Вот оно какое, ощущение силы!

— Научи еще чему-нибудь!

— Пока нет. Единственное, амулет, который я тебе дал, теряет свойства, его нужно все время подпитывать. Ночь через ночь, засыпая, сжимай его в руке.

— Ты говоришь, будто меня уже выгнали.

— Правильнее быть готовым к худшему…

Не успел он договорить, как дверь распахнулась, и на пороге появился темный силуэт Дария, я вскочила, готовая бежать навстречу, но почему-то оцепенела, представив, как стою на паутинке над пропастью, и ветер хлещет по щекам. Дарий протягивает руку, но успею ли я ухватить ее?

— Что? — спросил Бажен взволнованно, надо же, он обо мне волнуется, а Дарий?

Молчит пока, стоит против света, лица не видно. Хватаю его за руку, и он говорит:

— Идем.

— Куда? От… отправишь меня за Драконий Хребет?

Я запрокинула голову, посмотрела ему в глаза, он выдержал взгляд, сжал мою ладонь.

— Нет. Магистр уверен, что твою судьбу должны решать люди. Горожане. Жители Дааля.

Или мне почудилось, или он доволен?

— Что надо сделать? — прохрипела я, облизнула враз пересохшие губы.

— Надо, чтобы они тебя приняли.

— Это как? — округлила глаза я.

— Сейчас на площади прощаются с погибшими, пришли те, кого ты освободила, и их родители, братья и сестры. После прощания будет казнь, перед ней надо представить тебя людям и все рассказать… Не дрожи ты так, это я сделаю. Раян не против, чтобы ты осталась, но не смеет принять такое решение, хочет заручиться поддержкой горожан.

Непонятно, радоваться или печалиться. Держась за руки, мы вышли на улицу и зашагали по булыжной улице. Дома тут были высокие, белокаменные, с красными крышами. Люди пропускали нас, коты шарахались в стороны, только один раз мы прижались к стене, давая проехать повозке.

Прохожих нам попадалось все больше, все они расступались перед Дарием, наверное, тому виной черно-белый плащ, все здешние маги носят такие. Навстречу выехала черно-белая повозка, сбавила ход, мы запрыгнули внутрь, где сидел уже знакомый лысый, похожий на лиса, маг, от которого я не ждала ничего хорошего, ведь совсем недавно он не хотел меня оживлять.

Вспомнив, что некоторые маги могут читать мысли, я закружила вокруг себя воображаемые листья, как учил Бажен. Лысый вскинул бровь и усмехнулся:

— Если останешься, из тебя получится толковая ученица. Ты ведь хочешь остаться, да?

— Было бы здорово, — шепнула я, вжимаясь в мягкую спинку кресла, жутко хотелось нащупать руку Дария, но я не стала этого делать.

— Тебе придется отречься от огромной части себя, — все так же улыбаясь, продолжил лысый. — И много, очень много работать над собой, а я буду твоим куратором.

— Я не боюсь работы, — ответила я, хотя ощущала себя маленьким зверьком, загнанным в угол. Только что рука Дария связывала меня с этим пока еще чужим миром, сейчас пришлось держаться за воздух.

Лысый маг мне не нравился, я не знала, что такое "куратор", меня настораживало, что этот куратор — мой, то есть лысый будет… Не знаю, следить за мной? Воспитывать?

— Почему я тебя пугаю?

— Ты не хотел меня оживлять… Я видела, да. И хотел выгнать.

— Хм… Бывает, да. Попробую объяснить. Наш магистр решил обучать девочек магии, а этого делать нельзя. Я не против тебя или любой другой девочки, я против того, что может случиться с нашим миром.

— А может и не случиться, — вступил в разговор Дарий. — Изменения могут и на пользу пойти.

Негодование переполнило меня, и я прошептала:

— Клянусь служить и отдать жизнь за магов! Если что-то будет не так, я уеду… Туда. Сама уйду, и везти не надо будет…

— У тебя пылкое сердце, — оценил лысый, протянул руку — белую, с крошечными прямоугольными ноготками, я уставилась на нее, не зная, что делать дальше; маг усмехнулся и отвернулся к окну. — Мое имя — брат Йергос.

— Ее зовут Талиша, я уже говорил, — пришел на помощь Дарий и объяснил: — Когда старший служитель ордена представляется и протягивает руку, следует коснуться ее лбом. Если представляется простой человек, надо приложить руку к груди, назвать свое имя и склонить голову.

Лошади сбавили шаг, теперь мы продирались сквозь толпу, люди пропускали нас нехотя, кучер охрип, пока кричал: "Дорогу братьям ордена!" Наконец карета остановилась, Дарий скользнул по мне взглядом и обратился к лысому:

— Когда закончу говорить, приведешь ее.

И вышел, не захлопнув дверцу. Воины с топориками на длинных пиках выстроились в два ряда, отделяя Дария, шагающего между ними, от толпы. Люди славили моего спасителя, тянули руки, норовя схватить черно-белый плащ, их любовь, их страсть и благодарность смешались в воздухе и нависли искрящимся облаком.

Все дальше Дарий, все тише колышется человеческое море, все слабее моя уверенность. От волнения я принялась обгрызать огрубевшую кожу вокруг ногтей. Колонны стражников были такими длинными, что я перестала различать силуэт Дария, лишь изредка мелькал его плащ. Чтобы лучше видеть, я встала на ступеньку кареты, прищурилась.

Никогда не видела столько людей в одном месте! Пестрое море из людей упиралось в деревянное возвышение, где прохаживался дядька с голым пузом, в штанах, и с чем-то красным на голове. В руках у него был то ли топор, то ли дубина.

Вскоре на помосте появился Дарий, и толпа смолкла, шепот пронесся над ней, словно деревья листьями зашелестели. И что, лысый Йергос поведет меня — туда? Как и Дарий, я предстану перед всеми этими людьми, все они будут поедать меня глазами?

Захотелось залезть под карету. Это всего лишь страх, Талиша, соберись, ты должна им понравиться! Демон, я ж даже не причесалась! Покойный Эш говорил, что надо расчесывать волосы, чтобы нравиться. Заргам я не нравилась, зато колдун считал меня красавицей. Бррр!

Дарий заговорил. Удивительно, но я слышала каждое его слово, хотя на площади было шумно. Наверное, он сделал голос громким с помощью магии.

Он говорил о том, что уже много лет люди пропадали бесследно, и никто не знал, куда они девались. У него пропала любимая, и орден Справедливости взялся расследовать это дело, следы привели к Дзэтту Морангу, который возил невольников в Беззаконные земли, — толпа взвыла, стоящая недалеко от нашей кареты встрепанная седая тетка тянула тощие руки и желала смерти Морангу; когда гвалт стих, Дарий продолжил.

Его любимую, Лидию, спасти не удалось, зато многие женщины выжили благодаря отважной девочке-волшебнице, которая не покинула тонущий корабль и освободила их. Ой, это же про меня! Бросило в жар, щеки запылали, снова захотелось спрятаться под карету, провалиться под землю, истаять туманом.

Они почуют во мне чужака и захотят убить! Дарий не позволит, но придет конец моим надеждам остаться в таком хорошем месте! Всю жизнь мечтала стать настоящей колдуньей.

Дарий сказал, что эта девочка, то есть я, с Беззаконных земель, и его слова повисли над моей головой, как гильотина, — я аж зажмурилась, вцепилась в дверцу так, что пальцы заболели.

— Но благодаря ей, — громыхнул его голос, — наши земляки, чьи-то сестры и братья живы. Не каждый мужчина способен на такой поступок. Знакомьтесь, ее зовут Талиша, ей двенадцать с половиной лет.

— Пойдем, — проговорил Йергос, поднимаясь.

Качнулась карета, и я спрыгнула на землю… На чужую землю, где меня быть не должно. В толпу смотреть было страшно, и я уставилась на истертые носки мокасинов.

— Ну, ты ж хотела остаться с нами!

Лысый маг нащупал мою руку, сжал ее и потащил меня за собой. Стражники защищали нас от толпы с двух стороной, я старалась не смотреть по сторонам, не слушать, что говорят, но кое-что все-таки долетало до моих ушей: "Пусти, дай посмотреть на нее", — женский голос. Мужской, низкий: "На мальчишку похожа". Вроде они не желают мне зла.

Йергос поднял меня, помогая залезть на огромный помост.

И вот я возвышаюсь над морем людей, все они смотрят, гудят. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то подхватил, грянули овации. Что это значит? Я попятилась к Дарию, стиснула его руку, он ободряюще улыбнулся и продолжил говорить:

— Все мы знаем, что человеку с Беззаконных земель нельзя здесь быть. Знаем, что может случиться. А может и не случиться. Я беру ответственность на себя и прошу у вас за Талишу. Прошу, чтобы вы позволили ей остаться, стать частью нашего мира.

— Да, конечно же — да! — закричала молодая женщина с черными косами и алой лентой вокруг головы, ее поддержал усатый дядька, вскинул кулак вверх и пророкотал:

— Молодец, так деррржать!

Я покосилась на Дария, все еще не веря в свое счастье, попыталась улыбнуться, но правый уголок рта пополз вниз.

— Все получилось, — одними губами прошептал Дарий, выдохнул, а я выдыхать не спешила.

Человеческое море волновалось, рокотало, оранжево-алое облако над толпой отсвечивало лиловым. Эти люди не просто любили, они боготворили и превозносили меня больше, чем зарги — своего шамана. Наконец удалось обуздать страх, я приложила руку к груди и склонила голову, как учил Йергос.

Толпа взревела, в меня полетели цветы, тысячи рук потянулись ко мне, я шагнула назад и зацепилась за огромный черный пень, весь в щербинах. И тут до меня дошло: на этом пне вон тот пузатый палач с алым мешком на голове будет рубить головы гребцам с галеры.

Кто-то словно заставил меня повернуть голову налево: за помостом в железной клетке стояли закованные в кандалы гребцы и тоже смотрели на меня. Обветренные лица, голые загорелые тела… Капитан Кош возвышался над пленниками, его плечи были расправлены, на щеке чернел кровоподтек. В его взгляде не читалось ненависти.

— Вот и все, — прошептал Дарий, сжал мою ладонь. — А ты боялась. Идем.

И повел меня за собой направо к деревянным ступенькам. Оглушенная, я не поняла, как оказалась в карете, где меня без особой радости поздравил лысый Йергос. Захлопнулась дверца, и мы поехали прочь. Перед глазами стояли не цветы, которыми меня чествовали мягкотелые… точнее, мои новые земляки… стоило смежить веки, как из темноты тут же выплывало равнодушное лицо приговоренного к смерти капитана.

Меня начало трясти, как после драки, и я сжала кулаки, чтобы этого не заметили маги. Прошлой весной я вряд ли испугалась бы смерти и даже толпы, страх и сейчас казался постыдным чувством, но он стал для меня чем-то нормальным. И прятаться стало нормально. И семью свою я почти забыла, стала ломкой и плоской, как камешек, обточенный морем.

Дарий по-дружески толкнул в бок — я аж подпрыгнула.

— Чего нос повесила? Добро пожаловать, и не просто в мир Справедливости, а в орден!

— Д-да вот, — я разжала кулаки и показала трясущиеся руки.

— Не видишь, ребенок переволновался, — промурлыкал Йергос, погладил меня по макушке — я отодвинулась подальше — не люблю, когда меня трогают. Вспомнился покойный колдун с его неожиданной любовью, и плечи невольно дернулись.

Не помню, как села в карету напротив Дария. Происходящее казалось мне сном, и я боялась проснуться. Колдун больше не властен надо мной, мало того, я обрела свободу и буду жить. Но и это еще не все: меня приняли в магический орден, где будут учить всяким колдовским премудростям! Разве может столько хорошего случиться — со мной?

Надо бы смеяться и прыгать до потолка, но чувства онемели от счастья, и я бездумно провожала глазами мелькающие за окошком силуэты людей.

Громкий голос Дария заставил меня вздрогнуть.

— Что? — прошептала я, и улыбка сползла с губ, потому что неправильно радоваться, когда он потерял любимую девушку.

— Несколько дней побудешь у меня, я расскажу, что тебе нужно знать и как себя вести в нашем мире, — отчеканил он и продолжил, сосредоточенно разглядывая складки штор над моей головой, будто меня и вовсе тут нет, а он с воздухом разговаривает.

Между его черных с изломом бровей залегла глубокая морщина, как если бы Дарию было больно, но он терпел, карие в желтую крапинку глаза будто подернулись туманом. Захотелось обнять его… Не просто обнять руками — окутать душой, словно коконом, и взять его боль, хотя бы половину ее. Мне не привыкать, а ему будет полегче.

Он попытался улыбнуться, поднял уголки губ:

— Чего ты? Передается, что я чувствую? Надо защиту поставить…

Я мотнула головой:

— Видно. Лицо окаменело, глаза…

— Ясно. Сама-то как? С того света вернулась, вся в ожогах… Не больно? — он протянул руку и коснулся моей щеки.

Первым порывом было шарахнуться, вжаться в мягкую спинку сиденья, но я пересилила себя, лишь закрыла глаза. Ощущение было, будто горячий ветер Пустоши огладил щеку, проник под кожу, сжался где-то в груди и вспыхнул огнем, отчего бросило в жар, сердце сорвалось в галоп, и стало нечем дышать.

Что это?! Трудно усидеть на месте, тело сделалось тесным и неудобным…

— Мелочи, — хрипнула я, опустила голову, чтобы волосы рассыпались по плечам и закрыли пылающие щеки.

— И волосы обгорели, — произнес Дарий. — Ты — настоящий герой!

Чувствуя, что заливаюсь краской, я еще ниже опустила голову:

— Если бы не ты, герой был бы мертвым…

Я вскинула голову и встретилась взглядом с Дарием. От него тянуло теплом, как от костра — в холодный вечер, наверное, потому что его стихия — огонь.

— Надо привести тебя в порядок, причесать, купить платье…

— Это обязательно? Платье? Жутко неудобная штука.

Или мне показалось, или в стылых глазах Дария вспыхнули искры, и он посмотрел на меня с интересом.

— Хм… Считается неприличным, когда девочка одевается как мужчина.

— Ох… Ладно. Противно, но если так нужно, привыкну, — я скрипнула зубами, представляя себя в неудобном балахоне. — Что значит — неприлично? Глупость какая, я ж не голая.

— Трудно сказать, почему сложилось именно так. Но если ты хочешь остаться, тебе придется принять наши правила.

— Хорошо. Платье так платье, — вздохнула я, собралась было расстроиться, но передумала.

Еще пару дней назад я была бесправной рабыней, казалось, самое лучшее для меня — смерть. Теперь внезапно стала героем, меня приняли совершенно чужие люди, мало того, мне предстоит научиться магическим премудростям, я буду самым настоящим магом! Разве могу я расстраиваться? Даже страшно, ведь столько хорошего не может случиться — со мной, я заняла чужое место, вот-вот придут и попросят его освободить.

Но самое удивительное — люди. Зарги считали слабость самым страшным недостатком, слабый должен умереть; раньше мне думалось, что доброта тоже слабость, но так получилось, что я сама стала слабой, почти беспомощной, и мне помогли, это до сих пор не укладывалось в голове.

— Талиша, — проговорил Дарий — я встрепенулась, перевела на него взгляд и улыбнулась, он распахнул дверцу, спрыгнул на землю и протянул мне руку. — Идем! Добро пожаловать в новую жизнь!

Я словно окаменела, уставилась на его ладонь, исчерченную рваными линиями. Вот он, последний шаг, разделяющий прошлое и будущее, и хотя мне некуда возвращаться, и за спиной не осталось ничего хорошего, страшно.

Дарий вскинул бровь.

— Ну?

Поведя плечами, я сбросила оцепенение и положила руку в его ладонь.

Глава 19. Джерминаль. Здравствуй, новый мир!


Когда распахнулась дверь, Джерминаль вздрогнула и по привычке сунула куклу под подушку, а Забава ойкнула и замерла. Они играли в освобождение принцессы, принцессой была кукла, что у Джерминаль, за принца играла Забава, а драконом был лохматый кукурузный початок.

Порог переступил молодой коротко стриженный маг с карими в крапинку глазами, его звали Дарий, он Джерминаль казался добрым и безопасным. За спиной Дария пряталась девочка в мешковатом дорожном платье, тонкая, с зелеными, как у кошки, только раскосыми глазами, и прямыми волосами цвета воронова крыла. Девочка вошла следом и замерла посреди комнаты, зыркая исподлобья. В руках она сжимала холщовую сумку.

Дарий опустился на кровать возле входа — она жалобно скрипнула, похлопал перину:

— Здесь свободно? Талиша, иди сюда, это теперь твоя кровать. Познакомьтесь, ее зовут Талиша, она будет жить в вашей комнате.

Девочка встрепенулась, приложила руку к груди, склонила голову, Джерминаль и Забава представились по очереди. Дарий положил руку на плечо новенькой и сказал:

— Теперь ты будешь жить здесь, привыкай.

Девочка побледнела, посмотрела на Дария с тоской и кивнула.

— Я пошел, если понадоблюсь, зови.

Новенькая снова кивнула, она не двигалась, пока за Дарием не захлопнулась дверь, потом встрепенулась, бегло осмотрела комнату, свела брови у переносицы, зыркнула на Джерминаль, затем — на Забаву, шагнула к своей кровати, села на нее, попрыгала на перине и, оглядевшись, словно за ней кто-то следит, подобрала и скрестила ноги так, что платье подскочило и выглянули острые коленки.

Очень странная девочка, дикая какая-то. Джерминаль переглянулась с Забавой, вытащила куклу из-под подушки, положила на одеяло, перед ней посадила кукурузный початок и только собралась сказать: "Давай продолжим", как дверь открылась, и в комнату вошла Улия в сопровождении Мики и северянки Лаоры, ее только вчера привезли, — плечистой кареглазой девочки с косой соломенного цвета, до бедер.

Джерминаль думала, что Улия опять заставит Забаву что-то себе стирать, но гостьи не обращали на играющих внимания, а обступили новенькую.

— Ты и правда та девочка, которая спасала людей? — спросила Улия, вскинув бровь. — Тебя зовут Талиша? Ты с Беззаконных земель?

Новенькая села по-человечески, свела колени. Интересно, как она себя поведет, когда Улия начнет над ней подтрунивать?

Раньше Джерминаль казалось, что кудряшки Мики черные, но нет, в сравнении с волосами новенькой, Талиши, они темно-коричневые.

— Да, меня так зовут, — не спеша ответила Талиша, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Хм… Читала, что у беззаконников есть рога, но теперь вижу, что нет. А хвост?

— Хвоста нет, — сказала Талиша и продолжила. — Мое имя ты знаешь, кажется, пришло время представиться и вам.

Говорила она странно, смягчая буквы, и голос у нее был, как у взрослой тетки.

— Лаора, — представилась бесхитростная северянка и получила локтем в бок.

— Мы хвостатым не представляемся. Пока не докажешь, что хвоста у тебя нет, не поверим.

Талиша прищурилась и усмехнулась:

— У тебя язык, как хвост: метет, метет без толку. Чего тебе от меня надо?

От такой наглости Улия онемела и разинула рот. Талиша продолжила:

— Ничего? Вот и хорошо. Проваливай, дверь там.

Улия вздернула подбородок:

— С чего бы мне слушаться простолюдинок?

— С того, что я сильнее тебя, и если ты не уйдешь из моей комнаты, то я вытащу тебя отсюда за патлы. И нестрашно, что вас больше, вы ничего не знаете про меня, лучше вам не испытывать судьбу и уйти.

Талиша встала, шагнула вперед. Она была на голову ниже Улии, то сейчас казалась выше и взрослее, Улия попятилась, наступила на ногу Лаоре, та зашипела, уперлась спиной в дверь и пулей вылетела вон. Мика осталась в комнате, она с интересом посмотрела на Талишу, улыбнулась и проговорила:

— Ничего себе ты смелая. Меня зовут Мика.

— У нас иначе не выживешь, — ответила Талиша и снова села, сплетя ноги.

Забава осмелела, слезла с кровати и попыталась сделать так же — не получилось, коленки не лежали на полу, как у Талиши, а торчали в стороны.

— Как ты это делаешь? — спросила она.

Талиша пожала плечами:

— Привыкла, у нас все так сидят. Если эта жердь еще придет, можно ее побить?

— Нет, но мне хотелось бы, — мечтательно протянула Забава и посмотрела на Талишу преданным щенячьим взглядом.

Новенькая вздохнула:

— Дарий говорил, что девочки не должны так себя вести, но руки чешутся, да.

Мика уселась на кровать рядом с Талишей и так же скрестила ноги:

— Расскажи про Беззаконные земли! Жутко интересно.

Забава забыла, что она должна играть принца, и села на пол возле новенькой. Не выпуская куклы из рук, Джерминаль тоже пошла слушать, хотя ей было не очень интересно, потому что самое интересное будет завтра — у них начнутся занятия! Сперва — чистописание и арифметика, первые уроки магии — гораздо позже, когда девочки привыкнут и осознают, что отныне они не простые дети, а от их чаяний будут зависеть жизни других людей.



































































Оглавление

  • Глава 1. Талиша. Обет безбрачия
  • Глава 2. Дарий. Хозяйка янтаря
  • Глава 3. Джерминаль. Пора Выбора
  • Глава 4. Талиша. Добрый лес и злой город
  • Глава 5. Дарий. Тайна Школы Невест
  • Глава 6. Джерминаль. Волшебство
  • Глава 7. Талиша. Твердый, как камень
  • Глава 8. Дарий. Наперегонки со смертью
  • Глава 9. Джерминаль. Тайна графского замка
  • Глава 10. Талиша. Морская волчица
  • Глава 11. Дарий. Вызов судьбе
  • Глава 12. Джерминаль. Зверь за дверью
  • Глава 13. Талиша. Доброе и злое
  • Глава 14. Дарий. Опередить беду
  • Глава 15. Талиша. Я — не я
  • Глава 16. Джерминаль. Новая жизнь
  • Глава 17. Дарий. Жизнь за жизнь
  • Глава 18. Талиша. Дарящие жизнь
  • Глава 19. Джерминаль. Здравствуй, новый мир!