КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг - 375077 томов
Объем библиотеки - 456 Гб.
Всего авторов - 159631
Пользователей - 84214

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

DXBCKT про Холмогоров: Проклятие Галактики (Космическая фантастика)

Продолжаю комментировать свою «книжную библиотеку». Вторая купленная мной книга серии «Портал» оказалась (по восприятию) гораздо лучше первой (книги другого автора) и немного исправила впечатления о всей серии в целом. Т.к большинство ее авторов мне ранее не знакомы делаю субъективный вывод о нем, как о некой «доп.площадке» (издательстве) для «раскрутки» начинающих авторов... А тут (как и везде) но (наверное) с большей вероятностью будет попадаться «некондиционка» просто в силу непричастности к уже сложившимся жанрам или поджанрам (так космос тут у каждого сугубо индивидуален и встретить тут например представителя ранее знакомой темы «Сообщества миров из Eve-вселенной» думаю маловероятно). А так в целом впечатления (для начинающей серии книг) в целом вполне удовлетворительны - на фоне разнокалиберности книг любой другой серии любого другого издательства. Конкретно в данной книге пойдет речь о неком противостоянии двух основных монополистов в человеческом космосе и о том к чему оно (как и во все прочие времена) может привести... Весь сюжет построен на впечатлениях двух «равноудаленных» ГГ, чья жизнь в финале неминуемо должна пересечься, что бы...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
IT3 про Кошкодамский: Николай 2. Правильный вариант. (Околокомпьютерная литература)

вопрос залившему(или читавшим),это что околокомпьютерная литература?или,как я понял из комментариев попаданчество с альтисторией?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Гекк про Кошкодамский: Николай 2. Правильный вариант. (Околокомпьютерная литература)

Очередной тупой обрывок. Проект 2012 года, завершен явно не будет...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
CTOrpammBODKu про Светлый: "Самый первый" - 3 (СИ) (Современная проза)

ну с 22

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Март: Механики (24 части) (Альтернативная история)

ГГ, не мелочась, собирает РОЯЛЬ: 3(три) КАМАЗ'а набитых под завязку + Механик + Программист с ноутом, все от Бога. Сразу после попаданства - БОНУС: пара вооруженных профи на своём транспорте. Да плс оказалось, еже ли чего забыл, то в "Облаке" можно добыть ВСЁ ( проблема - патронов сильно много сжигается, явно придумана для антуража, боеприпасы добываются в том же "Облаке" с коэффициентом >>1) и т.д. и т.п.
На 2й части заскучал, а как прикинул... нет, не доживу до 24й, Засунул в долгий ящик.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Гекк про Михайловский: Смоленский нокдаун (Альтернативная история)

Возможна ли была война «малой кровь на
чужой территории»?

Дык, конечно возможна!!! Надо было найти необитаемый ничейный остров и напасть на него...
Не додумался товарищ Сталин, дурачок...

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Foggycat про Шкляр: Елементал (Классический детектив)

Проглотил за вечер...чудесный язык...обложка книги никудышняя

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I (fb2)

файл не оценён - Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I 1809K, 540с. (скачать fb2) - Александр Николаевич Наумов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



А. Н. Наумовъ

ИЗЪ УЦѢЛѢВШИХЪ ВОСПОМИНАНІЙ

1868-1917

ВЪ ДВУХЪ КНИГАХЪ

Книга I

Изданіе А. К. Наумовой и О. А. Кусевицкой

Нью-Іоркъ 1954

Copyright, 1954, by Mrs. Anna Naoumoff

Printed in the United States of America

All rights reserved. No part of this book may be reproduced in any form without the permission of the Publishers.

Russian Printing House. 505 East 175 Str. New York 57, N. Y

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Во исполненіе воли покойнаго моего мужа, Александра Николаевича Наумова, воспоминанія его опубликовываются послѣ его кончины.

А. Н. скончался 3-го августа 1950 года, въ Ниццѣ, на 82-мъ году своей жизни. Съ ранней юности до послѣднихъ лѣтъ онъ велъ записи — кратко заносилъ событія прошедшаго дня въ свою тетрадку.

Вся жизнь А. Н. прошла въ служеніи Родинѣ, а когда прекратилось это активное его служеніе и начались годы эмиграціи, онъ свою душевную потребность и внутреннюю дисциплину вложилъ въ свои записи и работу надъ воспоминаніями. На всѣхъ путяхъ своихъ, — земскимъ ли начальникомъ, уѣзднымъ ли, позднѣе губернскимъ, предводителемъ дворянства, выборнымъ ли отъ земства въ Государственный Совѣтъ, на послѣднемъ ли посту своемъ министра земледѣлія, А. Н. шелъ прямой дорогой, отдаваясь всецѣло своему долгу и дѣятельности.

Закончивъ во Франціи свои Воспоминанія, мой мужъ, по совѣту генерала Н.H.Головина, сдалъ рукопись ихъ въ 1937 году на храненіе въ Хуверскую Библіотеку (Hoover War Library, Stanford University, California).

Воспоминанія моего мужа появляются въ сокращенномъ изданіи и раздѣлены на два тома: первый, названъ имъ самимъ — „Изъ уцѣлѣвшихъ Воспоминаній”; второй, имѣющій выйти въ формѣ Дневника, будетъ заключать въ себѣ записи о событіяхъ уже пореволюціоннаго періода, доведенныя до конца 1920 года. Интегральный текстъ записокъ остается доступнымъ въ Хуверской Библіотекѣ всякому изслѣдователю историческаго прошлаго Россіи.

Въ бумагахъ моего мужа были мной найдены такія, его рукой занесенныя, слова, которыми я оканчиваю мое краткое предисловіе:

„Что объединяетъ наше Россійское зарубежье, какой душевный порывъ насъ не оставляетъ ни днемъ, ни ночью: „Господи, спаси Россію.” Ей, нашей Родинѣ, присвоено было когда-то наименованіе „Святая Русь”, — и молитва о ней пребываетъ въ сердцахъ всѣхъ, „изгнанныхъ правды ради”.

Анна Наумова

ЧАСТЬ I

ДѢТСТВО. ГИМНАЗИЧЕСТВО. СЕЛО ГОЛОВКИНО.

1

Появился я на Божій свѣтъ въ ночь съ 20 на 21 сентября (ст. ст.) 1868 года въ гор. Симбирскѣ въ такъ называемомъ „Ермоловскомъ” домѣ — большомъ двухэтажномъ каменномъ особнякѣ, стоявшемъ на видномъ мѣстѣ Московской улицы.

Родителями моими были — Николай Михайловичъ Наумовъ и Прасковья Николаевна, урожденная княжна Ухтомская. Тотъ и другая принадлежали къ стариннымъ русскимъ родамъ.

Наумовы ведутъ свое происхожденіе отъ родоначальника Наума, сына Павлина, выходца изъ „свицкихъ земель”, вступившаго на службу въ XIV столѣтіи къ Великому Князю Симеону Гордому. Послѣдующія поколѣнія Наумовыхъ въ лицѣ своихъ представителей являли собою безпрерывную серію служилыхъ русскихъ людей такъ или иначе привлеченныхъ къ дѣлу собиранія и строительства россійской земли и государственности. Многіе изъ нихъ состояли въ числѣ лицъ въ той или иной степени приближенныхъ сначала къ Великокняжескому, затѣмъ Царскому и, наконецъ, Императорскому Престолу, а одинъ изъ моихъ предковъ, стольникъ Наумовъ, значился въ спискѣ избирателей на русское царство Михаила Ѳеодоровича Романова.*

[*Рѣшивъ документально возстановить древнее дворянское происхожденіе нашего рода, я обратился въ 1910 г. къ Д. С. С. Георгію Андреевичу Кондратьеву, занимавшему въ то время должность Управляющаго Канцеляріей Особаго Отдѣла при Министерствѣ Внутреннихъ Дѣлъ по дворянскимъ дѣламъ. Благодаря его энергичной работѣ въ теченіе двухъ лѣтъ, упорнымъ поискамъ въ разныхъ центральныхъ учрежденіяхъ и архивахъ — удалось собрать чрезвычайно цѣнный и интересный матеріалъ, касавшійся происхожденія и исторіи рода Наумовыхъ, который былъ обстоятельно систематизированъ, приведенъ въ соотвѣтствующій порядокъ и при особомъ прошеніи за моей подписью представленъ въ Сенатъ на предметѣ" полученія Высочайшей Грамоты на внесеніе нашего рода въ шестую часть родословныхъ книгъ Самарскаго Депутатскаго Собранія.

Основой подобнаго ходатайства передъ Сенатомъ и Монархомъ должно было быть документально обставленное указаніе на то, что этотъ родъ (Наумовыхъ) владѣлъ своими родовыми помѣстьями еще за два столѣтія до Жалованной Грамоты Императрицы Екатерины II, каковое доказательство упомянутому Кондратьеву удалось установить, благодаря чему собранный имъ матеріалъ не только касался персональной служилой характеристики нашихъ предковъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ, широко обнималъ всю послѣдовательную исторію ихъ земельныхъ владѣній и всего ихъ хозяйственнаго уклада.

Въ результатѣ вышеозначенныхъ работъ и ходатайствъ состоялся Сенатскій Указъ по Департаменту Герольдіи о внесеніи нашего рода въ VI часть родословныхъ книгъ Самарскаго Депутатскаго Собранія и мною получена была соотвѣтствующая Высочайшая на то Грамота.]

Какъ было упомянуто мною выше, происхожденіе рода Наумовыхъ относится ко времени княженія Симеона Гордаго. Затѣмъ потомство этого рода получило значительное развѣтвленіе въ шести губерніяхъ Европейской Россіи.

Приволжская вѣтвь Наумовыхъ ведетъ свое начало со времени пожалованія Царемъ Алексѣемъ Михайловичемъ стольнику Даніилу Наумову обширнаго помѣстья въ мѣстности, прилегавшей къ луговой сторонѣ р. Волги, называвшейся въ то время „Казанской четью”, которая нынѣ соотвѣтствуетъ землямъ, расположеннымъ въ южной части Спасскаго уѣзда Самарской губерніи.

Въ описываемое мною время, т.е., ко дню появленія моего на Божій свѢтъ, Наумовскія помѣстья, послѣ ряда семейныхъ перемѣнъ и связанныхъ съ ними земельныхъ мобилизацій, сосредоточились въ Поволжьѣ главнымъ образомъ — въ Спасскомъ уѣздѣ Казанской губ. при с. Кокряти и въ Ставропольскомъ уѣздѣ бывш. Симбирской губ., нынѣ Самарской, при селахъ: Головкинѣ (— Богоявленское тожъ) и Репьевкѣ (— Архангельское тожъ) съ прилегавшими къ нимъ деревнями и хуторами. Кокряти и Головкино принадлежали моимъ дѣдамъ, роднымъ братьямъ: первое — Евграфу, второе Михаилу Михайловичамъ Наумовымъ, а землями при с. Peпьевкѣ владѣлъ Павелъ Алексѣевичъ Наумовъ, двоюродный братъ вышепоименованныхъ.

О Михаилѣ Михайловичѣ Наумовѣ остались у меня сравнительно ясныя воспоминанія, такъ какъ онъ скончался въ г. Симбирскѣ въ 1880 году, т. е., когда мнѣ было 12 лѣтъ.

Какъ сейчасъ помню его грузную фигуру, старчески-сгорбленную, но съ характерными очертаніями энергичнаго, властнаго лица, носившаго всѣ признаки былой красоты, что съ несомнѣнностью подтверждали сохранившіеся въ семьѣ портреты моего дѣда въ молодости.

Родившись въ 1800 г., Михаилъ Михайловичъ, какъ и подобало столбовому дворянину его времени, сначала проходилъ военную службу, будучи офицеромъ Лейбъ-Гвардіи Коннаго полка. Дослужившись до чина полковника, дѣдушка осѣлъ на землю, переѣхалъ жить въ свое родовое помѣстье при селѣ Головкинѣ, перемѣнивъ военную службу на выборную сословную. Въ пятидесятыхъ годахъ прошлаго ХІХ-го столѣтія онъ былъ избранъ Симбирскимъ Губернскимъ Предводителемъ Дворянства.

Дѣдушка Михаилъ Михайловичъ былъ женатъ на Варварѣ Алексѣевнѣ Пановой, происходившей изъ старинной дворянской семьи Симбирской губерніи. Бабушка скончалась въ раннихъ годахъ — вскорѣ послъ рожденія моего отца, и въ памяти моей остались лишь изображенныя на портретахъ черты ея худощаваго, умнаго и удивительно привлекательнаго лица, обрамленнаго моднымъ того времени батистовымъ кружевнымъ чепчикомъ. Отецъ мой вспоминалъ о ней всегда съ чувствомъ особой сыновней нѣжности.

У дѣдушки было трое сыновей - старшій Михаилъ, затѣмъ Алексѣй и, наконецъ, Николай — мой отецъ. Всѣ они къ концу тѣхъ же пятидесятыхъ годовъ переженились. Приблизительно въ то же время старикъ Михаилъ Михайловичъ распорядился своимъ имуществомъ такъ, что все свое родовое помѣстье при с. Головкинѣ, около 20.000 десятинъ земли, раздѣлилъ на три части, а путемъ жеребьевки между собой сыновья его — Михаилъ, Алексѣй и Николай — получили каждый свою часть въ собственность. Послѣ сего дъдъ переѣхалъ на постоянное жительство въ г. Симбирскъ, гдѣ у него былъ на Лисиной улицѣ домъ-особнякъ съ флигелями, хозяйственными постройками и обширнымъ тѣнистымъ и плодовымъ садомъ. Доживалъ онъ тамъ въ одиночествѣ, если не считать его сидѣлки-экономки, почтенной Олимпіады Тимофеевны, преданнѣйшей и заботливой его тѣлохранительницы. Всегда чисто одѣтая въ старомоднаго фасона колоколообразныхъ платьяхъ, скромно-важная, она, вмѣстѣ съ тѣмъ, отличалась необычайной привѣтливостью и предупредительностью. Помимо нея, дѣдушку окружали: его вѣрный слуга — рябоватый Ѳеодоръ Ѳиногеичъ, прежняго покроя аристократъ-камердинеръ, шутъ Юдавка и безконечное количество во всѣхъ комнатахъ пернатыхъ пѣвцовъ, начиная съ попугаевъ и кончая канарейками.

Въ свѣтлый, солнечный, морозный день, бывало, зайдешь къ дѣдушкѣ навестить его, раскроешь дверь въ залу, и сразу охватывало особое настроеніе чего-то теплаго, уютнаго, хозяйственнаго и жизнерадостнаго... Отовсюду раздавались безчисленные птичьи голоса съ трелями и мелодичными переливами, вездѣ солнце, порядокъ и всюду не только обычная, но какая-то особенная глянцевитая чистота.

Самъ дѣдушка обычно сидѣлъ у себя, въ угловой комнатѣ, обставленной старинной краснаго дерева массивной мебелью издѣлія своихъ крѣпостныхъ еще столяровъ. Его любимое кресло представляло собой полный комфортъ для хозяина и на немъ можно было принимать любое положеніе, ибо имѣлась у него удобная откидная спинка, выдвижныя подножки, боковые столики, всевозможныя подушки и пр.

При всемъ серьезно-дѣловомъ укладѣ его прошлой служебной и хозяйственной жизни, дѣдушка по натурѣ своей любилъ, какъ средство развлеченія, шутку. Приходилось слышать отзывы о немъ, какъ о быломъ большомъ баринѣ, пользовавшемся мѣстной популярностью и авторитетомъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ, вспоминали о немъ также, какъ объ извѣстномъ въ свое время „шутникѣ”, позволявшемъ себѣ, особливо въ условіяхъ крѣпостническаго быта, высмѣивать тѣхъ или другихъ лицъ, пользовавшихся въ округѣ не особенно лестной репутаціей.

Держалъ дѣдушка около себя постоянно, какъ я упоминалъ выше, не то шута, не то юродиваго карлика — Ивана Юдовича, или попросту „Юдавку”, ходившаго дома и по городу въ особомъ нарядѣ, обшитомъ всякими галунами и позументами съ массой разнокалиберныхъ, блестящихъ пуговицъ, всевозможныхъ цѣпочекъ и медалей. На головѣ у Юдавки красовалось стриннаго офицерскаго фасона высокое кэпи, также обшитое сплошь золотыми галунами, торчащими султанами и причудливыми шишаками. Въ рукахъ неизмѣнно носилась имъ преважно булава съ блестящимъ шарообразнымъ набалдашникомъ. Въ Симбирскѣ Юдавку всѣ хорошо знали отъ мала до велика. Уличные мальчишки всегда окружали его цѣлой гурьбой, рѣдко впрочемъ обижая. Самъ по себѣ Юдавка былъ незлобливъ, но чрезвычайно мѣтокъ въ своихъ смѣлыхъ характеристикахъ и разговорахъ. По своему положенію юродиваго онъ позволялъ себѣ часто въ довольно отвлеченныхъ, своеобразныхъ выраженіяхъ, но достаточно удобопонятныхъ, высказывать людямъ то, о чемъ лишь говорилось про нихъ за глаза.

Лично я очень любилъ Юдавку, который проявлялъ ко мнѣ необычайное вниманіе и трогательную нѣжность.

Скончался дѣдушка отъ удара. Помню, какъ меня приводили прощаться къ нему, недвижно лежавшему на широкой отоманкѣ и тяжело съ хрипомъ дышавшему. При мнѣ его соборовали. Впервые присутствовалъ я при этомъ таинствѣ, оставившемъ во мнѣ надолго сильное впечатлѣніе. Мнѣ сказали, что таинство это совершается передъ смертью, и я впервые задумался пытливо и серьезно объ этомъ конечномъ житейскомъ событіи и о его роковой неизбѣжности.

Похороненъ мой дѣдъ въ Симбирскѣ въ мужскомъ Покровскомъ монастырѣ въ склепѣ, вмѣстѣ съ прахомъ бабушки Варвары Алексѣевны, недалеко отъ алтаря главной церкви, вблизи отъ покоющихся тамъ многихъ родныхъ и близкихъ семьѣ Наумовыхъ... Въ „добѣженскія” времена могилу стариковъ я часто навѣщалъ.

Со смертью дѣдушки, гнѣздо его на Лисиной улицѣ все распалось. Самый домъ былъ проданъ доктору Карлу Михайловичу Боровскому. Олимпіада Тимофеевна переѣхала въ г. Ставрополь Самарской губ., причемъ всю доставшуюся ей обстановку дѣдушкинаго дома она неумѣло, негласно распродала, такъ что лишь рѣдкія вещи удалось сохранить въ фамильныхъ рукахъ. Юдавка вскорѣ послѣ кончины старика Михаила Михайловича тоже отошелъ въ вѣчность, смертельно угорѣвъ въ банѣ, и лишь старый слуга Ѳеодоръ Ѳиногеичъ остался въ Симбирскѣ, въ качествѣ служащаго въ Троицкой гостинницѣ, никому не уступая насъ, какъ „своихъ Наумовскихъ господъ”...

2

Изъ родныхъ братьевъ и сестеръ моего дѣда я никого не знавалъ. Владиміръ Михайловичъ скончался въ молодости и похороненъ въ Римѣ. Евграфъ Михайловичъ, женатый на гр. Толстой и владѣвшій родовымъ Наумовскимъ имѣніемъ при с. Кокряти Казанской губ. Спасскаго уѣзда, жилъ постоянно въ Казани и скончался задолго до смерти дѣдушки Михаила Михайловича. Имѣніе же его перешло по завѣщанію къ ихъ пріемной дочери Анастасіи, вышедшей замужъ за казанскаго искателя богатыхъ невѣстъ, нѣкоего Греве, вскорѣ, за ненадобностью, бросившаго свою некрасивую, разоренную имъ супругу.

Бабушекъ моихъ — сестеръ дѣда Михаила Михайловича — Анну Михайловну, по замужеству, Тургеневу и Вѣру Михайловну Родіонову, я тоже не засталъ, и помню лишь ихъ потомство въ лицѣ Михаила Борисовича Тургенева, Анны Борисовны Татариновой (ур. Тургеневой), Ольги Борисовны Coковниной (ур. Тургеневой), а также Владиміра Петровича, Александра Петровича, Дмитрія Петровича Родіоновыхъ и др., но о нихъ рѣчь впереди.

Крестнымъ отцомъ моимъ былъ двоюродный братъ моего дѣда — Павелъ Алексѣевичъ Наумовъ, о которомъ я знаю лишь по наслышкѣ. Онъ владѣлъ огромными основными родовыми Наумовскими имѣніями, жалованными еще Царемъ Алексѣемъ Михайловичемъ, при с. Репьевкѣ, при дер. Юрманкѣ и Ивановской съ великолѣпными пахотными, лѣсными и луговыми угодьями, въ 18 верстахъ отъ с. Головкина и въ 17 верстахъ отъ города Симбирска.

Судя по разсказамъ, фотографіямъ и писаннымъ портретамъ Павелъ Алексѣевичъ былъ и по импозантной красивой внѣшности, и по образу жизни, настоящимъ бариномъ-аристократомъ, отличаясь ровностью и чрезвычайной мягкостью характера. Отъ перваго брака съ Бахметьевой у него было трое дѣтей — сынъ Николай, въ ранней молодости скончавшійся, и двѣ дочери: Александра, по мужу Безобразова, и Екатерина, вышедшая замужъ за родного моего дядю Михайла Михайловича Наумова (брата моего отца).

Вторымъ бракомъ дѣдъ Павелъ Алексѣевичъ женился на дочери мѣстнаго сельскаго священника (Репьевской церкви), полюбивъ, какъ преданіе гласитъ, ея красоту и кротость. Отъ этого брака родился сынъ Алексѣй, о которомъ придется потомъ подробнѣе говорить въ виду бывшей нашей съ нимъ дружбы, сосѣдства и совмѣстной службы.

Перейду теперь къ воспоминаніямъ, связаннымъ съ дорогими и незабвенными для меня обликами моихъ родителей.

Отецъ мой, Николай Михайловичъ Наумовъ, родился 3 апрѣля (ст. ст.) 1835 года. Свои ученическіе годы онъ провелъ въ Москвѣ, посѣщая извѣстную въ то время гимназію на Лубянкѣ. Затѣмъ онъ поступилъ въ Казанскій Университетъ, гдѣ его застала вспыхнувшая въ 1854 году Крымская война.

Несмотря на родительскій запретъ, отецъ все же покинулъ Университетъ и, поступивъ вольноопредѣляющимся въ Саксенъ-Веймарнскій Гусарскій полкъ, въ которомъ служилъ офицеромъ братъ его, Алексѣй Михайловичъ, восемнадцатилѣтнимъ юношей отправился на войну. Такимъ образомъ, онъ сразу же попалъ въ исключительно тяжелыя условія не только походной, но и боевой службы и жизни. Участвуя въ рядѣ дѣлъ съ непріятелемъ, отецъ быстро своей молодцеватой неустрашимостью выдвинулся, вскорѣ же получилъ за боевыя отличія офицерскій чинъ и назначенъ былъ ординарцемъ къ извѣстному генералу Липранди. Господь хранилъ моего отца даже отъ раненій, несмотря на рядъ испытанныхъ имъ опасностей. Такъ, запомнился мною его разсказъ, какъ, исполняя одно срочное порученіе генерала Липранди, онъ попалъ въ линію перекрестнаго огня, когда пули и снаряды свистали и разрывались вокругъ него. Конь палъ, гусарскій киверъ отца былъ насквозь изрѣшетенъ, самъ же онъ чудомъ уцѣлѣлъ...

Много тревожныхъ ночей приходилось проводить отцу, лежа въ грязи, лужахъ, подъ дождемъ лишь съ сѣдломъ подъ головой. Къ глубокому сожалѣнію, интереснѣйшія отцовскія письма, посылавшіяся во время войны моему дѣду Михаилу Михайловичу и сохранявшіяся въ моемъ семейномъ архивѣ, сдѣлались достояніемъ большевиковъ и вѣроятно подверглись общей участи всего оставшагося нашего домашняго скарба.

По окончаніи Крымской кампаніи отецъ вышелъ въ отставку, и съ гордостью до конца своихъ дней, именовалъ себя „поручикомъ въ отставкѣ”. Поселившись послѣ войны въ Москвѣ, онъ весь отдался музыкѣ, усиленно занимаясь игрой на віолончели. Учителемъ его былъ извѣстный профессоръ Шмидтъ, у котораго одновременно съ отцомъ бралъ уроки также Давыдовъ, впослѣдствіи знаменитый солистъ и концертантъ, Въ Москвѣ того времени жили Аксаковы (Иванъ Сергѣевичъ, Александръ Николаевичъ и др.), Самарины, Xoмяковы, которые, какъ извѣстно, представляли собой культурный, оживленный и интересный славянофильскій кружокъ, въ которомъ довольно часто бывалъ мой отецъ, принятый какъ свой человѣкъ въ родственныхъ семьяхъ — Аксаковской — по Пановымъ, и Хомяковской — по Наумовымъ. Встрѣчалъ онъ тамъ также Николая Васильевича Гоголя и нерѣдко слушалъ его художественно-мастерскія чтенія.

Къ этому же времени относится и жениховство моего отца, сопровождавшееся частыми наѣздами его изъ Москвы въ Рыбинскъ и въ пошехонское имѣніе будущаго его тестя, князя Николая Васильевича Ухтомскаго, женатаго на Елизаветѣ Алексѣевнѣ Наумовой. Въ Восломѣ — такъ именовалось это имѣніе — отецъ видался со своей будущей женой и моей матерью — княжной Прасковьей Николаевной; тамъ было сдѣлано имъ предложеніе, и въ Восломѣ же, 24 января 1860 года, состоялась ихъ свадьба, послѣ которой молодые сначала нѣкоторое время прожили въ семьѣ Ухтомскихъ, а весной переѣхали къ себѣ на Волгу, причемъ переѣздъ этотъ изъ Рыбинска до с. Головкина совершенъ былъ на лошадяхъ (въ то далекое время иныхъ способовъ передвиженія не было) — до Казани на саняхъ, а дальше пришлось еле-еле передвигаться на колесахъ.

Въ 1860 году дѣдушка мой Михаилъ Михайловичъ продолжалъ еще жить въ с. Головкинѣ, занимая обширный каменный флигель, гдѣ вмѣстѣ съ нимъ проживалъ его старшій сынъ (родной мой дядя), Михаилъ Михайловичъ, въ то время уже женатый на Екатеринѣ Павловнѣ Наумовой и имѣвшій отъ нея двухъ дѣтей — Михаила и Марію.

Третій ихъ братъ, Алексѣй Михайловичъ, въ описываемое время продолжалъ еще свою военную службу, перейдя послѣ Крымской кампаніи въ казказскія войска, участвовалъ тамъ въ памятныхъ и славныхъ боевыхъ дѣйствіяхъ противъ извѣстнаго Шамиля, циклъ которыхъ закончился плѣненіемъ этого знаменитаго вождя непокорныхъ горскихъ племенъ. Послѣ этого дядя Алексѣй Михайловичъ вернулся въ родное Головкино, женившись впослѣдствіи на своей троюродной сестрѣ Наталіи Эрнестовнѣ фонъ-Викъ.

Проживъ около года въ общемъ домѣ, отецъ потомъ переселился въ большую усадьбу, занявъ ея западный флигель.

Вся главная Головкинская усадьба расположена была покоемъ съ большимъ внутреннимъ дворомъ между центральнымъ домомъ и обоими боковыми флигелями, причемъ оба послѣдніе были каменные, а основной, центральный, двухэтажный домъ былъ деревянный. Произошло это потому, что при прадѣдѣ Михаилѣ Михайловичѣ случился пожаръ Головкинской усадьбы, представлявшей собой ранѣе дворецъ въ 120 комнатъ, съ турами и прочими архитектурными украшеніями въ стилѣ итальянскаго ренессанса. Послѣ пожара прадѣду не подъ силу было возстановлять прежнее грандіозное зданіе въ первоначальномъ его видѣ, въ виду чего онъ рѣшилъ всю центральную часть сгорѣвшей усадьбы снести до самаго фундамента, сохранивъ таковой и обѣ боковыя соединенныя съ нимъ каменныя постройки, а вмѣсто снесеннаго центральнаго строенія, поставилъ на уцѣлѣвшемъ фундаментѣ двухэтажный, деревянный домъ, цѣликомъ перевезенный изъ другого его Казанскаго имѣнія.

Въ одномъ изъ боковыхъ каменныхъ флигелей съ двухсвѣтной большой залой отецъ съ матерью прожили все время до раздѣла имѣнія съ братьями, который совпалъ по времени съ освобожденіемъ крестьянъ.

Помнится мне разсказъ моей матери о размѣрахъ былой садовой оранжерейной культуры, когда корзинками собирали лимоны, также объ обширныхъ грунтовыхъ сараяхъ и пр.

Въ описываемое время, по дошедшимъ до меня разсказамъ, у молодыхъ моихъ родителей немало перебывало родныхъ, сосѣдей и гостей. Оба они любили музыку и на этой почвѣ они, между прочимъ, тѣсно сошлись со своими сосѣдями кн. Трубецкими, владѣвшими въ Ставропольскомъ уѣздѣ Самарской губ. двумя богатыми имѣніями. Князь Иванъ Петровичъ Трубецкой нерѣдко заѣзжалъ въ Головкино и услаждалъ слухъ хозяевъ своей артистической игрой на его цѣннѣйшемъ Амати.

Жили родители мои въ деревнѣ не безвыѣздно — бывали нерѣдко въ Симбирскѣ, живали въ Самарѣ, гдѣ мама лечилась одно время у доктора Черецкаго; наѣзжали они и въ Ярославское имѣніе къ старикамъ своимъ Ухтомскимъ.

Въ 1861 году родилась у нихъ дочка Елизавета, вскорѣ скончавшаяся. Въ 1862 году появился на Божій свѣтъ сынъ Димитрій, а за нимъ черезъ два года — Николай. Родились всѣ они въ упомянутомъ выше Головкинскомъ флигелѣ.

Къ этому времени надо отнести актъ раздѣла всего Головкинскаго родового имѣнія (общей сложностью въ 20.000 десятинъ земли) между тремя братьями по дарственной отца ихъ Михаила Михайловича, переѣхавшаго послѣ этого на постоянное жительство въ г. Симбирскъ въ тотъ домъ-особнякъ на Лисиной улицѣ, который описанъ былъ мною ранѣе.

Раздѣлъ этотъ назначено было произвести по жребію: предварительно все имѣніе со всѣми угодьями, чрезвычайно разнообразными, включавшими въ себѣ пахоту, луга, лѣса, огромныя рыбныя ловли, мельницы, пристани, усадьбы и пр., было распредѣлено на три части, болѣе или менѣе представлявшія собою равноцѣнное имущество по качеству и доходности. Затѣмъ для каждаго изъ трехъ братьевъ, участниковъ дѣлежа, предположенъ былъ особый жребій (свернутый билетикъ съ обозначеніемъ причитающейся части). Но старшій ихъ братъ, дядя мой Михаилъ Михайловичъ, просилъ въ вознагражденіе за всѣ предварительныя хозяйственныя хлопоты, которыя онъ много лѣтъ несъ по управленію имѣніемъ, предоставить ему, въ видѣ исключенія безъ жеребьевки, ранѣе облюбованную имъ часть Головкинскаго имѣнія, на что остальные братья — Алексѣй и Николай — согласились, и Михаилъ Михайловичъ получилъ желанное.

Такимъ образомъ, жребій вынимали лишь остальные два брата: Алексѣй Михайловичъ и мой отецъ.

Отцу моему досталась та часть имѣнія, которая включала въ себѣ всю старинную родовую усадьбу съ многодесятиннымъ вѣковымъ паркомъ за каменной оградой въ стилѣ „ренессансъ”, обширными гумнами, житными дворами, водяной мельницей на р. Урекѣ, съ ея пристанью во время Волжскаго половодья.

По раздѣлу отецъ получилъ сравнительно небольшой пахотный участокъ размѣромъ около 1.000 дес., но зато къ нему перешли обширныя, займищныя Волжскія луговыя и лѣсныя угодья, съ принадлежавшими къ нимъ большими и малыми Волжскими островами, такъ называемыми „середышами”, каковыхъ угодій было въ круглыхъ цифрахъ — луговъ до 3.500 десятинъ, лѣсовъ до 1.500 десятинъ. Главное же раздолье отцовской части заключалось въ Волгѣ-матушкѣ со всѣми ея Воложками, озерами и рѣчными притоками. Право на рыбныя ловли простиралось по одной Волгѣ, по обоимъ ея берегамъ на 25 верстъ, а считая все водное пространство, то такового было до 26.000 десятинъ.

Надо думать, что отцу нелегко было справляться с доставшимся ему дарственнымъ наслѣдіемъ, ввиду исключительной обширности и сравнительной ветхости полученныхъ имъ усадебныхъ и другихъ хозяйственныхъ построекъ, межъ тѣмъ, наличныхъ денегъ при раздѣлѣ получено имъ не было.

Особенное вниманіе и заботы молодого хозяина были направлены на продуктивное использованіе той водяной силы по рѣчкѣ Уреню и прилегавшей къ ней мельницы, которая досталась отцу при раздѣлѣ. Для этого онъ пригласилъ изъ Ярославской губ. одного техника, знатока по мельничному устройству и оборудованію.

Дѣдовскую старую „колотовку” отецъ снесъ, укрѣпилъ основательно вершникъ, устроилъ обводный каналъ съ шлюзами и необходимыми приспособленіями, въ концѣ коего въ поемномъ (заливавшемся вешней Волжской водой) мѣстѣ выстроилъ новую мельницу, технически усовершенствованную, съ двумя наливными водяными колесами. Помимо этого, зданіе и машины этой новой мельницы были приспособлены также къ производству молотьбы хлѣбовъ, для чего снопы послѣ жнитва свозились къ мельницѣ и складывались подъ особые навѣсы.

Въ виду значительнаго усиленія механизма, противъ ранѣе существовавшей дѣдовской небольшой мельницы, отецъ опасался недостатка воды, почему предпринялъ большія земляныя работы, прорывъ широкій каналъ, соединявшій рѣчку Урень около самаго вершника съ цѣлой системой близлежащихъ луговыхъ озеръ, изъ которыхъ одно, главное, —

Яикъ, имѣло протяженіе до 9 верстъ; благодаря этому, путемъ особаго шлюза, въ необходимыхъ случаяхъ добавлялась на новую мельницу озерная вода.

Пристань была тоже приведена въ порядокъ: были выстроены обширные амбары, куда свозилась съ мельницы мука въ мѣшкахъ, а затѣмъ при вешнемъ половодьи изъ амбаровъ тутъ же грузилась въ баржи, заводившіяся съ Волги по устью р. Уреня буксирнымъ пароходомъ.

Новая мельница стала давать отцу вѣрный доходъ, прочно зарекомендовавъ себя въ Ярославскихъ и Рыбинскихъ мукомольныхъ кругахъ. Болѣе 15 лѣтъ подрядъ мельницу съ пристанью арендовалъ Рыбинскій купецъ Полетаевъ, а за нимъ почти столько же лѣтъ бралъ ее въ аренду извѣстный Ярославскій хлѣботорговецъ и мукомолъ И. А. Вахромѣевъ, преемственно перешедшій потомъ и ко мнѣ.

Несмотря на обиліе луговъ, отецъ коннаго завода не держалъ, считая это дѣло обременительнымъ и рискованнымъ для своего скромнаго бюджета

Дойное стадо коровъ было имъ заведено головъ до сорока т. н. „Бестужевской” породы, и поддерживалось въ образцовомъ порядкѣ главнымъ образомъ моей матерью, любившей и понимавшей это дѣло. Все стадо, какъ на подборъ было темно-бурой масти съ мелкими бѣлыми крапинками и красиво-выгнутыми въ видѣ лиры рогами. Помню, какъ въ годы моего ранняго дѣтства мама подвела меня къ одной изъ своихъ любимыхъ коровъ и сказала: „это твоя, Саша, добрая кормилица — Вознесенка!”, послѣ чего я считалъ ее серьезно своей, всегда навѣщалъ ее и лакомилъ чернымъ хлѣбомъ, сильно сдобреннымъ солью.

Само собой, отцу пришлось составить новые хозяйственные планы, упорядочить дѣло арендной сдачи луговъ, расширить пахатныя угодья за счетъ бывшихъ ранѣе выгоновъ, какъ напримѣръ, въ Подстепномъ”, гдѣ онъ поднялъ новую землю въ количествѣ болѣе 55 хозяйственныхъ десятинъ.

Неустанная и безпрерывная работа по устроенію своего обширнаго хозяйства, съ одной стороны, съ другой — недостаточная матеріальная обезпеченность въ смыслѣ обладанія свободными денежными средствами, хотя бы для найма управляющаго и т. п. (отецъ имѣлъ въ описываемое время только приказчика — бывшаго своего слугу-лакея Лукьяна и контору велъ самъ) дѣлали то, что отецъ смогъ удѣлить свои силы мѣстному общественному служенію лишь въ 60-хъ годахъ, и то на короткое время, пробывъ мировымъ посредникомъ при введеніи Уставныхъ Грамотъ и одинъ годъ Уѣзднымъ Предводителемъ Дворянства; послѣ же онъ вынужденъ былъ оставить и эту службу, цѣликомъ отдавшись устроенію своихъ хозяйственныхъ дѣлъ.

Несмотря на природную свою темпераментность, нервность и вспыльчивость, отецъ пользовался во всѣхъ общественныхъ и дѣловыхъ кругахъ прочнымъ и большимъ уваженіемъ. Къ его голосу внимательно и охотно прислушивались въ виду всѣми признанной рыцарской честности его натуры и правдивой искренности, всегда проявлявшейся имъ въ его публичныхъ выступленіяхъ. На дворянскихъ собраніяхъ почти безпрерывно его выбирали кандидатомъ въ Губернскіе Предводители, но отецъ отъ подобной почетной должности уклонялся за неимѣніемъ достаточныхъ свободныхъ средствъ.

Средняго роста, худой, съ тонкими темными назадъ зачесанными волосами, небольшой окладистой бородой, густыми усами съ слегка закрученными концами, голубыми близорукими глазами, прикрытыми всегда очками, крупнымъ энергичнымъ носомъ, отецъ отличался живостью движеній, рѣчи и поступковъ, ставя превыше всего соблюденіе долга, аккуратность и порядокъ.

Будучи вѣрующимъ, отецъ любилъ церковную службу и долгое время исполнялъ въ Головкинской церкви должность церковнаго старосты. Между прочимъ, при немъ совершенъ былъ основательный ремонтъ церкви, представлявшей собой, до извѣстной степени, историческій, а главное художественный интересъ, ибо церковь эта была выстроена въ 1786 году извѣстнымъ Екатерининскимъ временщикомъ Григоріемъ Орловымъ по рисункамъ знаменитаго архитектора Растрелли въ стилѣ итальянскаго ренессанса съ удивительно красивыми очертаніями ея внѣшняго фасада и рѣдкой гармоничностью ея внутренней отдѣлки.

Всякое дѣло отецъ любилъ исполнять съ возможной точностью въ строгомъ соотвѣтствіи съ намѣченнымъ планомъ или полученнымъ имъ порученіемъ. Давая другимъ тѣ или другія приказанія, отецъ имѣлъ привычку повторять свой наказъ по нѣсколько разъ, при этомъ былъ взыскателенъ, требователенъ и вспыльчивъ „какъ всѣ Наумовы”, но отходчивъ, и по натурѣ былъ очень добрымъ и сердечнымъ человѣкомъ.

Отецъ былъ прекраснымъ семьяниномъ, любилъ мать и насъ всѣхъ. Самъ по себѣ очень скромный, онъ всего себя отдавалъ семьѣ и хозяйству, во многомъ себѣ отказывая.

Онъ любилъ музыку, бралъ до женитьбы уроки на віолончели у профессора Шмидта, черезъ посредство котораго сдѣлался обладателемъ рѣдкаго „Страдиваріуса”. Послѣ его продажи, онъ купилъ другой инструментъ (Вильома) у сосѣда и родственника — Леонтія Борисовича Тургенева, на которомъ онъ и продолжалъ впослѣдствіи играть. Какъ бы отецъ ни уставалъ въ теченіе своего трудового дня, вечеромъ, послѣ ужина, отпустивъ приказчиковъ послѣ наряда и заперевъ свою контору, онъ садился въ своемъ кабинетѣ за віолончель и отъ 9 — 10 часовъ вечера изъ его оконъ слышались во дворѣ одинокіе звуки этого благороднаго инструмента — сначала гаммы, упражненія, а затѣмъ и мелодичныя темы разныхъ классиковъ. Если этого не бывало, это значило или, что отецъ нездоровъ, или чѣмъ-либо особливо озабоченъ или разстроенъ...

Въ общемъ, будучи общительнаго и скорѣе веселаго характера, отецъ любилъ общество и предоставлялъ все возможное моей матери въ смыслѣ устройства пріемовъ, знакомствъ и развлеченій. Съ 1875 — 1887 г., по зимамъ, мои родители, ради ученія своихъ сыновей, жили въ Симбирскѣ. Сначала была наемная квартира въ домѣ Данилова, около церкви Ильи Пророка, а затѣмъ дѣдушка подарилъ моему отцу домъ-особнякъ, бывшій Денисова, съ обширнымъ садомъ.

Всѣ мои дѣтскіе и юношескіе годы, вплоть до окончанія мною гймназическаго курса, проведены были въ этомъ домѣ. Прежде чѣмъ переѣхать въ него, отцу пришлось капитально всю усадьбу отремонтировать, причемъ въ верхнемъ этажѣ (онъ былъ двухэтажный) были съ обѣихъ сторонъ устроены крытыя галлереи, столь памятныя для нашего дѣтскаго времяпрепровожденія. Изъ оконъ одной изъ нихъ открывался незабываемый видъ на Волжскій просторъ, особенно во время весенняго разлива, съ обычными его спутниками — плывущими пароходами, плотами, бѣлянами 1 и пр...

Въ верхнемъ этажѣ жили мы, дѣти, — трое сыновей, а въ нижнемъ — родители, причемъ у отца и матери были свои „половины”, а затѣмъ помѣщались: удобная столовая и большая зала-гостиная. Главное же достоинство нижняго этажа заключалось въ расположенной около маминаго будуара террасѣ, тоже съ видомъ на Волгу и выходомъ прямо въ садъ.

„Весь Симбирскъ” бывалъ у моихъ гостепріимныхъ родителей, и это немудрено, ибо добрая половина его были нашими родственниками. Дѣловые разговоры чередовались съ веселой болтовней, музыка съ картами, а про наше раздолье юношескихъ игръ и забавъ въ тѣнистомъ плодовомъ саду и говорить нечего — было гдѣ разгуляться и порѣзвиться!

3

Съ преѣздомъ въ 1887 году въ Москву матери и меня (братья давно жили внѣ Симбирска), отецъ сначала сдавалъ домъ вице-губернатору Беру, а затѣмъ — увы — вынужденъ былъ продать купцу Ногашеву. Нелегко было отцу и всѣмъ намъ разставаться съ чуднымъ насиженнымъ гнѣздомъ.

Въ Москвѣ жизнь наша установилась скромнѣе — пріемовъ большихъ дѣлать не приходилось. Бывалъ десятокъ другой родныхъ и близкихъ друзей, главный же контингентъ* окружавшій мать и меня, были студенты, о которыхъ рѣчь будетъ дальше.

Въ 1892 году, по окончаніи мною курса въ Университетѣ, родители мои поселились въ Головкинѣ, гдѣ у отца было все то же кровное хозяйское дѣло, которому онъ продолжалъ съ той же энергіей цѣликомъ отдаваться. Мы, сыновья, навѣщали довольно часто нашихъ стариковъ и все шло сравнительно по-хорошему, какъ вдругъ въ 1897 году стряслась въ нашей семьѣ лихая бѣда: братъ Димитрій смертельно захворалъ сердечной болѣзнью, а съ братомъ Николаемъ случилось тоже немалое горе. На почвѣ холостецкаго легкомысленнаго поведенія, онъ совершилъ преступленіе, которое было тотчасъ же искусственно раздуто въ крупный скандалъ его личными недоброжелателями. Эти мелкіе завистники поспѣшили бросить грязью въ незапятнанное до того времени имя Наумовыхъ! Отецъ не выдержалъ и весной 1897 года его разбилъ нервный ударъ и у него отнялась вся правая половина туловища.

Повезли его въ Москву, гдѣ, благодаря помощи и вниманію семьи моей невѣсты — Ушковыхъ, — удалось положеніе отца настолько улучшить, что послѣ моей свадьбы въ 1898 году, онъ съ моей матерью вновь переѣхалъ въ Головкино, и тамъ былъ установленъ за нимъ постоянный медицинскій присмотръ.

Въ этомъ же году, 19-го августа, скончался братъ Димитрій, имѣніе же при с.Головкинѣ путемъ двухъ, одновременно совершенныхъ, крѣпостныхъ актовъ (дарственной отца и раздѣльной между братьями) перешло въ мою собственность.

Конечно, первое время все шло, какъ и ранѣе: поддерживались тѣ же порядки, оставались тѣ же люди. Былъ только приставленъ къ больному отцу, лишенному возможности владѣть рукой, въ качествѣ его секретаря и конторщика, нѣкій Павелъ Петровичъ Бажминъ, лично хорошо мнѣ извѣстный молодой человѣкъ, честный, исполнительный и знавшій конторское дѣло.

Отцу было пріятно продолжать свое исконное дѣло хозяйничанья въ Головкинѣ, угодья коего онъ наизусть зналъ, такъ что заглазно могъ давать свои привычныя распоряженія старому и давнему своему сотруднику — приказчику Ѳедору Афанасьевичу Ключникову.

Состояніе отца, сначала подававшее надежду на быстрое возстановленіе, все же полному излеченію не поддалось, и хотя въ болѣе легкой формѣ, но параличное состояніе оставалось. При немъ безсмѣнно были моя мать и, въ качествѣ хожалки, старинная прислуга, дочь еще крѣпостного — Авдотья Всеволодовна (Дуняша). Кромѣ того, постоянное наблюденіе за отцомъ имѣлъ мѣстный врачъ, собственно фельдшеръ по цензу, Дмитрій Николаевичъ Гальченко, но за свои 30 лѣтъ безукоризненной практики издавна признанный всѣмъ окружающимъ населеніемъ за популярнаго и авторитетнаго доктора.

Съ 1901 года отецъ, видимо, сталъ слабѣть, ничѣмъ особенно не страдая, а въ 1903 году, 24 іюля ночью, позвали меня къ нему и подъ утро онъ тихо, на моихъ рукахъ, отошелъ въ иной, лучшій міръ.

Какъ, казалось бы, ни были мы, въ частности я лично, въ теченіе долгаго времени готовы встрѣтить этотъ конецъ неизлѣчимой многолѣтней болѣзни, но когда совершилось это, когда застыли глаза и холодная голова безжизненно склонилась мнѣ на плечо, непередаваемое чувство боли отъ роковой вѣчной разлуки прожгло все мое нутро и лишь въ эту минуту я осозналъ, что значитъ потеря родного отца.

Похоронили мы его въ церковной оградѣ около Головкинскаго храма. Отдать ему послѣдній долгъ съѣхалось много родныхъ и сосѣдей. Отцовскія обѣ комнаты, расположенныя въ каменномъ корпусѣ, я послѣ его кончины сохранялъ всегда въ томъ видѣ, какъ онѣ были при немъ, и это было моимъ любимымъ помѣщеніемъ, гдѣ я впослѣдствіи жилъ и работалъ. Миръ праху твоему, дорогой папа!

4

Моя мать Прасковья Николаевна родилась въ с. Восломѣ Рыбинскаго уѣзда Ярославской губерніи, 20-го октября 1840 г. Отцомъ ея былъ князь Николай Васильевичъ Ухтомскій, прямой потомокъ Рюриковичей, а матерью — княгиня Елизавета Алексѣевна, урожденная Наумова, дочь Алексѣя Михайловича Наумова, родного брата прадѣда моего Михаила Михайловича.

Князь Николай Васильевичъ жилъ безвыѣздно въ своей родовой вотчинѣ, пользовался всеобщимъ уваженіемъ и почетомъ всего окрестнаго населенія, начиная съ дворянъ, кончая своими крѣпостными; былъ онъ удивительнымъ хлѣбосоломъ и слылъ за рѣдкаго по уму человѣка.

Дошедшіе до меня портреты и дагерротипы изображали его въ ополченскомъ кафтанѣ, временъ Отечественной Войны, когда онъ возглавлялъ все Ярославское ополченіе. Княгиня-бабушка была, говорятъ, удивительно красива и добра; по крайней мѣрѣ, моя мать всегда вспоминала объ ней съ чувствомъ особаго благоговѣнія. Семья ихъ была очень многочисленна, и мать моя была младшей дочерью и общей ихъ любимицей.

Судя по воспоминаніямъ ея, жизнь въ Восломѣ была необычайно людная и оживленная — масса сосѣдей, постоянные съѣзды и разъѣзды по гостямъ — и все это отличалось здоровымъ деревенскимъ весельемъ, причемъ наряду съ гуляньемъ и катаньемъ на лонѣ природы, не забывались музыка, пѣніе, поэзія, литература и пр.

Надо думать, что у младшей княжны „Полины” (такъ звали маму въ семьѣ) немало было вздыхателей и претендентовъ, но выборъ родителей и ея самой палъ на троюроднаго ея брата — Николая Михайловича Наумова — моего отца, безъ ума ее полюбившаго и остававшагося вѣрнымъ ея спутникомъ до самой своей смерти.

Моя мать была въ настоящемъ смыслѣ этого слова — красавица. Высокая, статная, она обладала классически-правильнымъ оваломъ лица и изумительно красивыми внѣшними его очертаніями, большими темно-голубыми глазами и великолѣпными отъ природы вьющимися каштановыми волосами. При всемъ этомъ она была чрезвычайно одаренной и чуткой ко всему художественному, будучи прекрасной музыкантшей (фортепіано) и обладая выдающимися способностями къ рисованію.

Выйдя замужъ, она покинула свой отчій домъ и попала въ Головкинскую среду семей Наумовыхъ. Разница для нея была весьма ощутительна, ибо въ Головкинѣ и настроенія, и вся окружавшая ее атмосфера казались совершенно иными, чѣмъ въ ея родномъ Восломѣ. Со своей стороны, отецъ все дѣлалъ, чтобы сгладить эту рѣзкую перемѣну въ жизненной обстановкѣ, и вскорѣ же моя мать перезнакомилась съ обитателями сосѣдняго съ Головкинымъ города Симбирска, отличавшагося въ 60-хъ годахъ исключительнымъ оживленіемъ своего многочисленнаго дворянскаго общества.

Наѣзжая нерѣдко въ Симбирскъ, мои родители сблизились съ музыкальной семьей жившаго въ то время въ Симбирскѣ князя Ивана Петровича Трубецкого, коему принадлежали, какъ я ранѣе имѣлъ случай упомянуть, большія имѣнія въ Ставропольскомъ уѣздѣ Самарской губерніи (противъ Симбирска) — Мулловка и Новый Буянъ.

Симбирскъ описываемыхъ временъ доживалъ свои крѣпостные дни и достатки — пріемы, охоты, пикники, домашніе театры, оркестры и пр. Во всемъ этомъ сказывались еще ширь и барство былыхъ помѣщичьихъ временъ.

Свою мать я вспоминаю болѣе отчетливо и сознательно съ періода переѣзда въ Симбирскъ, въ собственный нашъ домъ на Большой Саратовской улицѣ. Интересующаяся всѣмъ, общительная, живая и веселая, она привлекала къ себѣ все многочисленное общество Симбирска. Собирались въ салонъ музицировать, на террасѣ дышать негородскимъ садовымъ воздухомъ, любоваться красотою Волжскаго вида; увлекались входившей въ то время въ моду карточной игрой „винтъ”.

Ухтомскіе, Бѣляковы, Ратаевы, Языковы, Родіоновы, Валуевы и др. — все это были наши родные и, вмѣстѣ съ тѣмъ, основные обитатели Симбирска. Всѣ эти семьи часто другъ съ другомъ видались и къ нимъ примыкало все пришлое общество, будь это высшая губернская администрація, учебное начальство и др.

Театръ, любительскіе спектакли, концерты, балы широко процвѣтали послѣ побѣдоносной Турецкой кампаніи 1877 — 1878 годовъ.

Моя комнатка была наверху у входа деревянной лѣстницы, ведущей внизъ въ столовую и залу. Всѣ мои дѣтскія вечернія занятія обычно проходили подъ издали слышавшійся аккомпаниментъ превосходной и вдохновенной игры на Блютнеровскомъ" роялѣ дорогой, незабвенной моей мамы. Какъ я любилъ ее слушать, и какъ, благодаря ей, я могъ хорошо знакомиться съ великими композиторами!..

Въ началѣ 80-хъ годовъ съ бѣдной матерью случилось происшествіе, едва не стоившее ей жизни. Въ Симбирскѣ, центрѣ исконныхъ коннозаводчиковъ, весной происходили бѣга, привлекавшіе къ себѣ общій интересъ. На нихъ обычно съѣзжалось почти все мѣстное помѣщичье общество.

Какъ-то разъ матери подали коляску, чтобы ѣхать на бѣга, запряженную только что купленной отцомъ красивой парой мощныхъ и нарядныхъ пятивершковыхъ караковыхъ жеребцовъ. Выѣхавъ по Большой Саратовской, лошади вдругъ подхватили и понесли. Бѣдная мама, безумно перепугавшись, пыталась выброситься изъ экипажа, но, упавъ на мостовую, зацѣпилась платьемъ за крыло коляски, и въ такомъ видѣ лошади проволокли ее по мостовой. Къ счастью, вскорѣ народъ остановилъ ихъ, и маму принесли въ нашъ домъ въ безчувственномъ состояніи.

До сихъ поръ не безъ ужаса представляется мнѣ на всю жизнь врѣзавшаяся въ моей памяти картина внесенія въ домъ несчастной моей матери въ разодранномъ на лоскутки платьѣ и съ совершенно окровавленной головой.. Долгое время врачи не могли ручаться за возстановленіе ея здоровья и серьезно опасались за состояніе ея головы и мозга. Благодаря Богу все-жъ удалось ее спасти и до извѣстной степени-привести ея здоровье въ нормальное состояніе. Но само собой, это событіе не могло не отозваться на общемъ ея нервномъ состояніи. Послѣ случившагося несчастья мама признавала лишь самыхъ старыхъ и лѣнивыхъ лошадей, на которыхъ только и рѣшалась ѣздить и которыя спеціально для нея мною подбирались до конца ея жизни.

5

Въ 1887 году я окончилъ курсъ гимназіи, и мы съ мамой съ осени переселились на зиму въ Москву, сначала устроившись въ меблированномъ домѣ Базилевскаго на Большой

Кисловкѣ, а затѣмъ, спустя года два, переѣхали на особую квартиру на Арбатъ, въ Большой Афанасьевой переулокъ, занявъ весь бельэтажъ небольшого стариннаго особняка, принадлежавшаго госпожѣ Хавской (вдовѣ бывшаго Московскаго сенатора).

Мать моя Есегда отличалась хозяйственными способностями, была по натурѣ разсчетлива и бережлива и въ этомъ отношеніи являлась серьезной помощницей моему отцу. Жизнь наша въ Москвѣ протекала спокойно и умѣренно — пріемовъ никакихъ не было, если не считать свиданій съ нѣкоторыми наиболѣе близкими нашими родными и моими товарищами-студентами, къ которымъ мама относилась обычно тепло и хорошо.

Къ концу нашей Московской жизни мама успокоилась, замѣтно поздоровѣла, посѣщала концерты, оперы, сама играла на взятомъ на прокатъ піанино и все дѣлала, чтобы мнѣ помогать въ моемъ дальнѣйшемъ музыкальномъ образованіи. Чаще всего видѣлась она съ семьями кн. Гагариныхъ, Свербеевыхъ, Столпаковыхъ, Загряжскихъ, Кашперовыхъ и и др. Для нея Москва, главнымъ образомъ, была дорога постолько, посколько ей можно было пользоваться прекрасной въ то время музыкальной обстановкой — процвѣтали симфоническіе и филармоническіе концерты, Императорская и частная оперы съ лучшими міровыми силами: Зембрихъ, Ванзандтъ, Котоньи, Мазини и др.

Въ 1893 году мы покинули Москву и я принялся за земскую работу въ своемъ родномъ Ставропольскомъ уѣздѣ Самарской губерніи. Мама переѣхала къ отцу въ с. Головкино, гдѣ жизнь оказалась лишенной всего того духовно-культурнаго комфорта, который мать находила въ Бѣлокаменной. Здоровье матери, благодаря руководству Нестерова, значительно поправилось; тѣмъ не менѣе, она продолжала соблюдать долгое время предписанный ей режимъ во избѣжаніе повторенія осложненій съ печенью.

Годы проходили... Выѣзжала мама иногда гостить къ брату Димитрію въ Буинскъ, а въ Головкинѣ занималась садомъ, коровами, вела домашнее хозяйство и часто присаживалась за свой любимый Блютнеръ, отдаваясь Московскимъ воспоминаніямъ и проигрывая бывало однимъ вечеромъ ту или другую оперу съ начала до конца.

Вспоминая въ это время обычную жизненную обстановку матери, невольно представляешь себѣ ее съ кружевной наколкой на красивой еще головѣ, въ бѣломъ широкомъ пе-нюаоѣ, распоряжающейся въ саду среди всяческихъ плантацій клубничныхъ, малиновыхъ, огородныхъ и пр. со своими обычными сотрудниками-садовниками — ранѣе Павломъ Степановичемъ, а затѣмъ Андреемъ, и окруженной ея славными мопсиками, которыхъ такъ любилъ въ минуты отдыха дразнить вернувшійся съ своихъ полей отецъ.

Затѣмъ мама садилась за ручную работу (обычно кружево на коклюшкахъ) подъ большимъ навѣсомъ съ пологомъ изъ марли въ огражденіе отъ мошекъ и комаровъ. Рядомъ присаживалась очередная мамина ученица — чтица.

Наступилъ тяжелый для насъ 1897-й годъ, когда смертельный недугъ старшаго брата Димитрія и жизненная драма другого брата — Николая отразились роковымъ образомъ на здоровьѣ моихъ родителей — отца разбилъ параличъ, а мать почти съ ума сходила. Жизнь была нарушена въ корнѣ: приходилось дѣлать невѣроятныя усилія, чтобъ спасти уцѣлѣвшія крохи ихъ здоровья, и въ этомъ отношеніи Господь ниспослалъ въ нашу разбитую семью воистину ангела-утѣшителя въ лицѣ моей невѣсты, а съ 4-го февраля 1898 года, жены моей — Анны Константиновны, урожденной Ушковой. И сама она, и семья ея такъ тепло и участливо отнеслись къ нашему горю, что только благодаря имъ всѣмъ, я самъ уцѣлѣлъ и смогъ посильно лѣчить и утѣшать Своихъ стариковъ.

Пребываніе отца въ Московской клиникѣ зимой 1897 — 1898 г. г., свадьба моя въ февралѣ 1898 года въ Петербургѣ — все это вынудило и мою мать проживать эту зиму въ столицахъ, гдѣ для возстановленія ея разстроеннаго нервнаго состоянія было мною сдѣлано все возможное.

Весной 1898 года я перевезъ моихъ родителей опять въ Головкино — отца въ состояніи еще не вполнѣ оправившагося послѣ удара, а мать значительно успокоенную. Она цѣликомъ отдалась заботамъ и уходу за больнымъ отцомъ до самой его смерти, послѣ которой она на зиму переѣхала въ Казань къ своей belle fille Ольгѣ, вдовѣ умершаго брата Димитрія, а затѣмъ съ 1907 года мама переѣзжала со всей моей семьей на зиму въ Самару въ нашъ новый особнякъ на Дворянской.

Перенесенное горе и годы взяли свое: мама замѣтно состарилась, стала ограничиваться обществомъ близкихъ родныхъ и немногочисленныхъ особо симпатичныхъ ей людей. Въ ея самарской комнатѣ стоялъ тоже рояль, но къ нему старушка подходила асе рѣже и рѣже. Ей, видимо, были пріятны мои успѣхи и популярность, изъ года въ годъ возраставшіе — материнскому сердцу это не могло быть безразлично. Въ Самарѣ ее полюбили и, видимо, вся жизненная обстановка въ этомъ городѣ складывалась для нея благопріятно. Отношеніе къ мамѣ всѣхъ моихъ семейныхъ, н въ частности жены моей Анны, было исключительно теплое и предусмотрительное.

Начиная съ 1912 года у матери въ организмѣ найденъ былъ врачами сахаръ. Приходилось дѣлать ей въ Общинѣ Самарскаго Краснаго Креста операціи вырѣзыванія нарывовъ (карбункуловъ), стала проявляться прогрессирующая слабость. Леченіемъ ея завѣдывалъ докторъ Голишевскій.

Мало-по-малу, стали мы съ женой подумывать о переѣздѣ семьи въ Петербургъ въ силу создавшихся условій моей службы и ради воспитанія дѣтей. Въ виду этого въ 1914 году мною былъ купленъ у А. Л. фонъ Дервизъ превосходный особнякъ на Англійской набережной.

Осенью 1916 года я перевезъ ьъ Петербургъ семью, а самъ остался при сильно одряхлѣвшей матери, настолько ослабѣвшей, что въ день ея именинъ, 28 октября 1916 года, она, въ послѣдній разъ, съ трудомъ поднялась изъ своихъ аппартаментовъ, расположенныхъ въ боковомъ каменномъ флигелѣ на десятокъ ступеней ниже средняго главнаго корпуса.

Къ этому дню я украсилъ всю залу зеленью и тѣми расшитыми полотенцами, которыми такъ щедро награждали насъ въ былое время въ видѣ подарковъ по случаю своихъ свадебъ, приходившіе къ своимъ господамъ „на поклонъ” Головкинскіе крестьяне.

Бѣдная старушка, поддерживаемая подъ руки, была видимо очень тронута моимъ вниманіемъ, крѣпко обняла меня, прошептавъ „какъ это хорошо”; поздоровалась съ многочисленными сосѣдями, съѣхавшимися ко дню ея именинъ, но, посидѣвъ минутъ десять, попросила ее вновь проводить въ ея „келью”, какъ она любила называть свою комнату.

Это было послѣднее ея появленіе въ домѣ — больше моя мать никуда не выходила изъ своей „кельи”. Ноябрь, декабрь она сильно страдала сердечными припадками, и у нея стали появляться отеки. 8-го января 1917 г. доктора меня предупредили о приближеніи роковой развязки.

Обычно около мамы дежурили посмѣнно или ея старинная горничная, Ольга Никифоровна, или сестра милосердія Самарской общины, или фельдшерица изъ Старой Майны Александра Дмитріевна. Вспоминается мнѣ 9 января, когда я какъ-то днемъ остался одинъ съ моей дорогой, измученной страданіями мамой, которая могла сидѣть только полулежа. Такъ и теперь она сидѣла предо мной съ закрытыми глазами. Смотрѣлъ я на нее, и невольно всего меня охватило жуткое предчувствіе, что она меня скоро покинетъ навсегда. Сознаніе это было тяжело и больно для меня; я сталъ цѣловать бѣдную, осунувшуюся, но еще живую дорогую мнѣ голову... Вечеромъ, когда я переносилъ ее съ кресла на диванъ, мама припала ко мнѣ и вся безсильно затряслась отъ душившихъ ее рыданій.

10-го января докторъ Ровенскій установилъ столь рѣзкое ухудшеніе , что предсказалъ жить мамѣ не болѣе сутокъ. Давали бѣдной страдалицѣ морфій и шампанское ложечкой. Она была въ забытьѣ и тяжело дышала. Я все время сидѣлъ около нея, мысленно прощаясь съ ней, прикладывалъ свою голову къ недвижной ея рукѣ, прося ея благословенья.

Вся былая наша совмѣстная жизнь невольно мнѣ вспоминалась. Такъ прошла еще ночь, а 11 января, въ 12 часовъ 40 минутъ дня, мама скончалась.

Никогда мнѣ не приходилось переживать болѣе мучительныхъ душевныхъ страданій. При кончинѣ былъ нашъ батюшка о. Александръ Рождественскій, прекрасный человѣкъ и іерей, прочитавшій отходную молитву. Былъ моментъ, когда докторъ торопилъ его... Пульсъ то и дѣло останавливался у мамы, и докторъ Ровенскій, все время сидѣвшій слѣва отъ мамы и державшій ея руку, прислушивался къ ея дыханію. Съ правой стороны я стоялъ на колѣняхъ. Взявъ мамину руку, я положилъ ее себѣ на голову, призывая ея благословеніе. Пока она еще дышала, я поторопился свой складень и иконку приложить къ ея головѣ и рукѣ, а потомъ, когда докторъ сказалъ — „пульса нѣтъ”... „отходитъ”, я всталъ и приложилъ свою голову къ маминой, обхвативъ ее обѣими руками. Все внутри у меня рвалось — я чувствовалъ, что жить мамѣ осталось нѣсколько мгновеній... Она стала холодѣть около моей головы, рукъ и губъ... Сдержать себя я болѣе не могъ: слезы хлынули неудержимо, и когда я ихъ замѣтилъ на волосахъ и лицѣ дорогой застывающей моей мамы, я вытеръ ихъ и волосы ей пригладилъ. Послѣдній вздохъ ея я принялъ въ себя поцѣлуемъ и при послѣднемъ мгновеніи ея жизни я открылъ глаза матери, и въ послѣдній разъ въ нихъ посмотрѣлъ, сказавъ: „голубка моя, дорогая мама — до свиданія! скораго или нѣтъ — то Господь знаетъ...” Затѣмъ закрылъ ихъ навѣки, отойдя къ батюшкѣ, который меня еще разъ отъ имени матери благословилъ.

Не могу не вспомнить того момента и того моего настроенія, которое охватило меня при моемъ послѣднемъ разставаніи съ прахомъ незабвенной моей матери. Когда спустили ея гробъ въ склепъ, приготовленный мною для моихъ родителей послѣ кончины моего отца, я просилъ меня оставить одного съ прахомъ обоихъ моихъ отошедшихъ въ вѣчность родителей. Я опустился на колѣни между гробами отца и мамы, обнявъ ихъ обоихъ руками. Склонивъ голову, я мысленно представлялъ ихъ себѣ живыми и черезъ мгновенье, на самомъ дѣлѣ, у меня было чувство необычайной близости къ нимъ.

Очнувшись и перекрестившись, я приложился на прощанье съ ними къ ихъ гробамъ, и въ этотъ моментъ я вдругъ ощутилъ во всемъ своемъ существѣ какое-то внутреннее сознаніе и убѣжденіе, какъ бы въ видѣ напутствія со стороны моихъ родителей, что отнынѣ для меня начинается какая-то иная, новая жизнь, что, выходя отъ нихъ изъ склепа, я долженъ буду разстаться со всѣмъ своимъ прошлымъ и обычнымъ... Объ этомъ я въ тотъ же день сообщилъ моему родному другу — женѣ.

Увы, предчувствія, зародившіяся у меня при послѣднемъ моемъ прощаніи съ останками моихъ стариковъ, оказались вѣщими. Выѣхавъ по окончаніи сорокоуста изъ Головкина съ женой, мы пріѣхали въ Петроградъ въ знаменательный день — 27 февраля 1917 г., т. е., къ началу Великой „безкровной” Революціи... Миръ праху вашему, дорогіе мои папа и мама — за Вами я ходилъ, какъ умѣлъ, получилъ величайшее сыновнее счастье покоить Вашу старость и упокоить Васъ на своей груди при отходѣ Вашемъ въ лучшій міръ. — Васъ давно нѣтъ со мной, но Вы всегда около меня — я это сознаю всѣмъ своимъ нутромъ и духомъ ощущаю. Говорятъ, что могила ихъ цѣла — слава Господу! Моя завѣтная мечта имѣть возможность передъ своей смертью еще разъ поклониться дорогому праху на родной землѣ!

6

Насъ было трое братьевъ — старшій Димитрій, родившійся въ 1862 г., средній — Николай — въ 1864 г. и я — младшій, какъ сказано, появившійся на Божій свѣтъ 21-го сентября 1868 г. въ день именинъ брата Димитрія.

Отъ моей матери я слышалъ, что въ этотъ день она своему старшему любимому сыну-имениннику преподнесла меня вмѣсто подарка... Впослѣдствіи насъ съ Димитріемъ на всю жизнь соединяла самая горячая дружба и сердечная братская привязанность. Онъ росъ и казался среди своихъ братьевъ какимъ-то „старшимъ”, большимъ; былъ онъ выше всѣхъ насъ ростомъ, виднымъ и красивымъ. Воспитываясь въ Симбирской военной гимназіи съ 1875 по 1878 г., онъ также выдѣлялся среди своихъ товарищей ростомъ, выправкой и здоровымъ видомъ.

Поступивъ по окончаніи курса военной гимназіи въ Николаевское Кавалерійское Училище, онъ былъ особенно наряденъ въ новой своей формѣ, щеголяя въ нашемъ захолустномъ Симбирскѣ своей каской съ бѣлымъ султаномъ, красной грудью и генеральскими лампасами, приводившими въ трепетъ мѣстныхъ гарнизонныхъ солдатиковъ, встававшихъ во фронтъ передъ... юнкеромъ. Увы! это училище его и сгубило: на одномъ изъ ученій братъ сильно простудился и петербургскій климатъ его не пощадилъ — онъ заболѣлъ остро-суставчатымъ ревматизмомъ, такъ что его пришлось перевезти въ Симбирскъ, гдѣ его лѣчилъ докторъ Михаилъ Васильевичъ Лёкеръ, но неудачно: когда сняли гипсовую повязку съ его правой руки, то локоть ея оказался сросшимся. Бѣдный братъ Димитрій на всю жизнь остался калѣкой, крестясь, принимая пищу, здороваясь лѣвой рукой, стрѣляя съ лѣваго плеча и т. д. Конечно, эта болѣзнь его отразилась гибельно на общемъ состояніи его сердца, что и послужило впослѣдствіи причиной его преждевременной кончины.

Красавцу „корнету” Николаевскаго Кавалерійскаго Училища пришлось сдать выпускной экзаменъ не на лихого кавалерійскаго офицера, а на скромнаго Губернскаго Секретаря... То было въ 1880 г., когда въ означенномъ чинѣ онъ поступилъ на службу чиновникомъ особыхъ порученій къ Самарскому Губернатору Александру Дмитріевичу Свербееву, близкому другу нашихъ родителей.

Лѣтъ пятнадцать Александръ Дмитріевичъ управлялъ Самарской губерніей. Огромнаго роста, съ большимъ плоскимъ лицомъ, обрамленнымъ висячими чиновными бакенами, Свербеевъ былъ типичнымъ „помпадуромъ”, взиравшимъ на ввѣренную ему губернію, какъ на свою барскую вотчину. Будучи на самомъ дѣлѣ большимъ бариномъ въ лучшемъ смыслѣ этого слова, глубоко-порядочный, честный и благородный Александръ Дмитріевичъ оставилъ по себѣ въ общемъ добрую память въ Самарскомъ Поволжьѣ.

Съ уходомъ Свербеева, получившаго назначеніе въ Сенатъ, Димитрій перешелъ на службу въ Удѣльное Вѣдомство. Вскорѣ онъ получилъ мѣсто Управляющаго Удѣльнымъ имѣніемъ въ г. Буинскѣ Симбирской губерніи, гдѣ познакомился и близко сошелся съ семьей А. Н. Теренина, постоянно жившаго въ своемъ имѣніи при с. Кищаки. Въ 1890 г. Димитрій женился на его дочери Ольгѣ Александровнѣ, продолжая жить въ гор. Буинскѣ. Въ 1897 г. родился у нихъ сынъ Димитрій, а въ 1898 г., 20-го августа, братъ скончался отъ болѣзни сердца — сравнительно молодымъ — всего 36 лѣтъ отъ роду.

Мой старшій братъ Митя былъ удивительно симпатичный, отзывчивый, добрый и, до послѣдней своей сердечной болѣзни, веселый и жизнерадостный человѣкъ. Обладая красивымъ баритономъ, онъ любилъ пѣть, причемъ обычнымъ его репертуаромъ служили русскіе старинные романсы и, вмѣстѣ съ тѣмъ, еще въ то сравнительно отдаленное время, онъ сильно увлекался музыкой Мусоргскаго. Его любили слушать за привлекательный тембръ его бархатнаго голоса и увлекательную выразительность самого пѣнія.

Страстный любитель природы, Димитрій съ раннихъ лѣтъ любилъ собирать бабочекъ, жуковъ и другихъ насѣкомыхъ, расправлялъ ихъ, составлялъ коллекціи и пр. Позже онъ много охотился и меня пристрастилъ къ этому спорту, вплоть до охоты на медвѣдей.

Никогда не забуду того исключительнаго удовольствія, которое онъ мнѣ доставилъ, устроивъ мнѣ возможность участвовать на медвѣжьей охотѣ въ Южно-Сурской Удѣльной дачѣ 1-го января 1895 года. Обстановка этой охоты при чудной зимней погодѣ въ непроходимомъ хвойномъ „корабельномъ” лѣсу, весь процессъ таковой и самый результатъ ея были столь необычны, что запечатлѣлись въ моей памяти на всю жизнь. Когда-нибудь я постараюсь подробно воспроизвести эту охоту въ особомъ разсказѣ, а пока ограничусь лишь тѣмъ, что медвѣдя мною убитаго на другой день торжественно отвезли на саняхъ въ г, Буинскъ, гдѣ на площади въ присутствіи огромной толпы взвѣсили на городскихъ вѣсахъ и оказалось въ немъ до 18 пудовъ!..

Жена Димитрія, Ольга Александровна, пережила его надолго: скончалась она лишь въ 1926 году. Воспитанная на строгихъ началахъ въ прекрасной стародворянской семьѣ, Ольга представляла собой идеальную во всѣхъ отношеніяхъ жену, женщину и мать. Хрупкая здоровьемъ, она съ изумительнымъ смиреніемъ переносила тяжкій крестъ, выпавшій на ея долю — ухаживать около пяти лѣтъ за больнымъ мужемъ.

Незабвенная Олечка представляла собою изумительное существо высшаго человѣческаго порядка, передъ коимъ на* до было лишь преклоняться, и о которой нынѣ всѣ мы, знавшіе ее, вспоминаемъ съ чувствомъ особаго благоговѣнія. Сынъ ея, Димитрій, мой племянникъ и крестникъ, славный былъ юноша, способный и чистый. Революція насъ разъединила: онъ остался съ матерью въ Россіи и, окончивъ курсъ въ Медицинской Академіи, нынѣ состоитъ врачемъ недалеко отъ Буинска въ с. Кіять.

Другой братъ мой Николай, средняго роста, крѣпко сложенный, отличался большой физической силой и лицомъ напоминалъ скорѣе Ухтомскихъ — портили его слѣды бывшей у него въ дѣтствѣ оспы. Онъ былъ очень близорукъ и постоянно носилъ очки или пенснэ.

Способный, братъ Коля шелъ въ классахъ той же Симбирской Военной Гимназіи въ числѣ первыхъ. Въ 1880 г. онъ поступилъ въ Михайловское Артиллерійское Училище въ Петербургѣ, по окончаніи коего служилъ въ 23-ей Артиллерійской Бригадѣ, стоявшей въ Гатчинѣ.

При всѣхъ своихъ въ общемъ, хорошихъ качествахъ Николай отличался безхарактерностью, подпадая подъ вліяніе окружавшей его обстановки. Еще будучи въ Гатчинѣ, онъ весь отдавался служебной обыденщинѣ и офицерскому клубному товариществу, вмѣсто того, чтобы серьезно взяться за подготовку для поступленія въ Академію. Въ концѣ концовъ, ему самому надоѣла такая безсодержательная жизнь — захотѣлось болѣе интереснаго и живаго. Отецъ устроилъ ему цензъ, и братъ Николай былъ избранъ Ставропольскимъ Уѣзднымъ Земствомъ Самарской губерніи въ гласные, а затѣмъ въ члены Уѣздной Земской Управы.

Когда въ Симбирской губерніи было введено Положеніе о Земскихъ Начальникахъ, Николай бросилъ только-что начатую земскую работу въ родномъ уѣздѣ и перешелъ въ г. Буинскъ Симбирской губ. въ Земскіе Начальники, благодаря чему устроился вместе съ братомъ Димитріемъ и его семьей. Но и тамъ, вмѣсто увлеченія живымъ служебнымъ дѣломъ и общенія съ интересными дѣловыми людьми, слабовольный Николай мало-по-малу втянулся въ компанію мѣстныхъ „клубмэновъ” и проводилъ жизнь большею частью въ нездоровой обстановкѣ картъ, закусокъ и пошлыхъ разговоровъ.

Послѣдующая жизнь сложилась для него, да и для всѣхъ его близкихъ, тяжкая... Судьба его бѣднаго не пощадила, закинувъ его сначала въ Иркутскъ, затѣмъ въ Бердянскъ, гдѣ онъ послѣдніе свои годы прожилъ въ кругу своей семьи, состоявшей изъ жены и двухъ милыхъ мальчиковъ. Въ Бердянскѣ въ 1910 году братъ Николай скончался, и тамъ же похороненъ.

Вспоминаю я брата Николая не иначе, какъ съ чувствомъ любви и искренней жалости къ нему. Дѣйствительно, это былъ человѣкъ прекрасныхъ душевныхъ качествъ и благородныхъ порувоаъ, но по складу характера своего былъ мягокъ и уступчивъ.

7

Болѣе ясныя и отчетливыя мои воспоминанія о самомъ себѣ начинаются лишь съ гимназическихъ моихъ лѣтъ т. е., съ 1877 г. До этого въ туманныхъ очертаніяхъ всплываютъ нѣкоторыя Головкинскія картины и лица въ періодъ моего ранняго дѣтства, напримъръ, обликъ няни моей Аннушки, моя комната съ лежанкой, на которой всегда почему-то стоялъ любимый мною холодный чай.

Вспоминается дорогая моя любимая „Тата” съ ея мягкимъ добрымъ лицомъ, та самая Тата, которая въ нашемъ домѣ не играла роли профессіональной нянюшки, а жила въ качествѣ постояннаго члена семьи въ особомъ помѣщеніи изъ двухъ комнатъ и кухни съ прихожей, въ одномъ изъ каменныхъ флигелей. Читала она духовныя книги, искусно плела кружева, пекла вкусные пироги и особенно блины, окружала себя безчисленными экземплярами кошачьей породы, а главное, всѣмъ своимъ добрымъ сердцемъ любила насъ, дѣтей, помогала матери и нянькамъ въ уходѣ за нами и была всегда и во всемъ глубоко преданной нашимъ родителямъ.

Заговоривъ объ этой милой, душевной, чистой, столъ любимой мною старушкѣ, я не могу не остановиться подольше на ея характеристикѣ, черпая свои воспоминанія само собой не изъ одного лишь періода моего ранняго дѣтства. Александра Николаевна Гафидова — „Тата”, какъ всѣ ее называли — была старой дѣвой. Дворянка по происхожденію, она рано осталась сиротой и воспитывалась въ семьѣ Оренбургскаго муфтія, почему знала въ совершенствѣ татарскій языкъ. Впослѣдствіи я у нея учился этому языку, но, признаюсь, трудно его было мнѣ усвоить.

Глубоко вѣрующая, она строго исполняла религіозные обряды православной церкви, посѣщала всѣ службы, соблюдала посты и пр., всей своей жизнью приближаясь къ монашескому быту. Квартирку свою Тата называла не иначе, какъ кельей.

Тата обладала особымъ свойствомъ привлекать къ себѣ наши дѣтскія сердца и души — всегда она находила для насъ интересныя бесѣды, полезные совѣты, умѣла занимать насъ. Бывало, наловишь въ купальнѣ разныхъ рыбешекъ, бѣжишь къ Тата уху варить въ ея маленькомъ горшечкѣ или упросишь ее блинчики спечь, а вмѣсто блинчиковъ, начнешь выпекать разныхъ фигурныхъ птицъ да звѣрей. Засаживались мы съ ней и ея старушками нерѣдко даже въ карты поиграть — въ „дурачки”, „мельники” и пр., но само собой, не во время постовъ: въ эти дни Тата любила мнѣ читать вслухъ житія святыхъ или другія духовныя книги.

Называла она меня „Шушой”, какъ въ раннемъ дѣтствѣ, такъ даже потомъ въ болѣе зрѣлые мои годы, вплоть до моего Предводительства. Скончалась она въ 1904 г. древней старушкой, безболѣзненно, тихо отойдя въ вѣчность, какъ и подобаетъ настоящей христіанской праведницѣ. Тяжела была мнѣ эта утрата и до сихъ поръ часто я обращаюсь мысленно къ ней, прося ея защиты и помощи.

8

Возвращаясь къ самому раннему моему дѣтству, я вспоминаю разсказъ о томъ, какъ Тата спасла меня отъ неминуемой гибели. Аннушка, моя няня, желая отвлечь меня отъ каприза, сняла свое кольцо и, по своей недальновидности, дала его мнѣ для игры, а сама на нѣкоторое время вышла. Вскорѣ вошла въ мою комнату Тата и застала меня задыхающимся. Призвавъ тотчасъ же Аннушку, она, послѣ ея признанія по поводу даннаго ею мнѣ кольца, взяла меня за ножки и стала вытряхивать кольцо, которое я засунулъ въ ротъ и горлышко. Благодаря этимъ мѣрамъ, кольцо выпало и я былъ спасенъ.

Въ домѣ у насъ было много гувернеровъ и гувернантокъ, при братьяхъ —больше французовъ, при мнѣ — нѣмокъ въ родѣ вѣчно сморкавшейся Изабеллы Ивановны, на долго отвратившей меня отъ игры на фортепіано своими выговорами и хлопками по рукамъ, причемъ гнусавымъ голосомъ обычно произносилась ею фраза предъ физическимъ воздѣйствіемъ: „си-бемолъ — оселъ!”...

Другая у меня была славная, добренькая старушенція — Луиза Егоровна, вѣчно всего боявшаяся, особенно т. н. „Лейденской электрической банки” — самодЬльщины моихъ старшихъ братьевъ, терроризировавшихъ бѣдную старуху прикосновеніемъ къ ней этой банки, да еще изподтишка...

Послѣднимъ моимъ гувернеромъ до поступленія въ гимназію (1878 г.) былъ Борисъ Борисовичъ Шпехтъ, изъ балтійскихъ нѣмцевъ, пожилой, средняго роста, полный, съ большой лысой головой и краснымъ мясистымъ рябоватымъ лицомъ. Несмотря на всю непривлекательность его внѣшности, Борисъ Борисовичъ вселилъ къ себѣ общую симпатію всѣхъ лицъ, такъ или иначе соприкасавшихся съ нимъ.

Умный, ровный, спокойный, страстный любитель природы и дѣтей, Шпехтъ былъ очень начитаннымъ натуралистомъ и прекраснымъ педагогомъ-воспитателемъ. Онъ былъ приглашенъ въ нашъ домъ лишь благодаря исключительнымъ рекомендаціямъ. И въ самомъ дѣлѣ, отецъ не ошибся — лучшаго человѣка трудно было найти!

Начать съ того, что Борисъ Борисовичъ былъ первый, который заговорилъ со мной душевнымъ, искренне-любящимъ языкомъ, заставивъ, незамѣтно для меня самого, открыть ему мою юную душу и сокровенныя дѣтскія мысли. До сихъ поръ ловлю я себя на воспоминаніи, съ какой любовью и охотой прислушивался я къ повѣствованіямъ милѣйшаго и умнаго моего воспитателя о всемъ томъ, что принято называть „окружающей насъ природой”. На все, бывало, Борисъ Борисовичъ умѣлъ обращать мое вниманіе при совмѣстныхъ нашихъ ежедневныхъ прогулкахъ — все живое, летало-ли оно, ползало-ли или цвѣло — все находило откликъ у почтеннаго натуралиста. Жизнь при немъ изо-дня въ день для меня становилась осмысленнѣе, интереснѣе, а съ этимъ явственнѣе казалась мнѣ и сила Небеснаго Творца вселенной и самая вѣра въ Него.

За первый же годъ пребыванія у насъ, комната Шпехта превратилась въ настоящій маленькій музей: на полкахъ, на стѣнахъ, всюду въ идеальномъ порядкѣ, красовались коллекціи всевозможныхъ бабочекъ, жуковъ, кузнечиковъ и пр.; лежали груды папокъ съ заложенными листьями, цвѣтами; стояло множество стеклянныхъ банокъ, заполненныхъ разными червями, съ цѣлью наблюденія за превращеніемъ ихъ въ куколки и бабочки и т. п. Къ 8 годамъ я уже умѣлъ самъ расправлять бабочекъ и другихъ насѣкомыхъ, запоминая ихъ латинскія названія, до сихъ поръ сидящія въ моей памяти.

При всемъ этомъ, Борисъ Борисовичъ любилъ во всемъ опредѣленную систему и порядокъ. Своимъ примѣромъ, своими доказательными совѣтами и, наконецъ, совмѣстными своими со мной поступками и дѣйствіями, Борисъ Борисовичъ заложилъ во мнѣ на всю жизнь страстную любовь къ природѣ* въ широкомъ смыслѣ этого слова, ко всему „натуральному”, природному, а, слѣдовательно, и правдивому, и къ тому порядку, о которомъ Франклинъ еще высказался: „l’ordre а trois avantages: il soulage la memoire, il menage Ie temps, il conserve Ies choses”.

Борисъ Борисовичъ велъ жизнь удивительно чистую и совершенно трезвую; вина онъ не признавалъ, но зато чай мой милый гувернеръ такъ любилъ, что готовъ былъ пить его во всякое время и въ большомъ количествѣ.

Популярность его была велика среди даже деревенскаго нашего люда, часто обращавшагося къ нему за медицинскимъ совѣтомъ, само собой, въ случаяхъ срочныхъ и требовавшихъ немедленной помощи.

9

Благодаря постоянному общенію съ нѣмцами, я совершенно почти отсталъ отъ своего родного языка, такъ что передъ поступленіемъ моимъ въ военную гимназію, я вынужденъ былъ нѣсколько мѣсяцевъ спеціально подготавливаться по русскому языку, которымъ плохо владѣлъ и на которомъ еще хуже писалъ. Со мною занимался по просьбѣ отца Инспекторъ военной гимназіи полковникъ Егоръ Ивановичъ Ельчаниновъ и одновременно репетировалъ братъ Николай. Удалось быстро усвоить родную рѣчь, тѣмъ болѣе, что тогда же пришлось разстаться съ своимъ любимымъ Борисомъ Борисовичемъ и дома говорить по-русски.

Благодаря занятіямъ съ Ельчаниновымъ, я сошелся съ его семьей и его двумя сыновьями моими сверстниками — Андреемъ и Егоромъ; съ первымъ изъ нихъ я одновременно поступилъ въ 1878 г. въ первый классъ Симбирской военной гимназіи и мы вмѣстѣ просидѣли до III-го класса. Семью Ельчаниновыхъ я очень любилъ и всегда ихъ вспоминаю съ добрымъ чувствомъ и признательностью.

Въ описываемое время 1877 — 1878 г.г., наряду съ остальной Россіей, всѣ мы, юныя крошки, только что надѣвшія на себя военную форму гимназистовъ съ золотыми пуговицами, синими погонами и кэпкой съ краснымъ околышемъ стариннаго образца, тоже были вовлечены въ потокъ всеобщаго интереса, возбужденія и подъема по поводу происходившихъ событій на театрѣ военныхъ дѣйствій въ Турціи. Все кругомъ насъ только и обсуждало текущія новости, доходившія до тихаго Симбирска съ отдаленнаго Балканскаго полуострова, охваченнаго пожаромъ русско-турецкой войны.

Безъ всякихъ газетъ, лишь вчера научившись читать и писать, мы все же знали многое про геройскіе подвиги русской арміи, другъ другу съ жаромъ пересказывая все слышанное, а больше подслушанное: про знаменитую Дунайскую переправу, тяжкую Шипку, неприступную Плевну. До слезъ торжествовали мы вмѣстѣ со старшими, когда все это было съ Божьей помощью русскимъ воиномъ-героемъ превзойдено. Съ языка, бывало, не сходили прославленныя имена Скобелева, Гурко, Радецкаго, Дубасова и др., вырѣзали, собирали ихъ портреты.

Вспоминается мнѣ обычная для того времени обстановка нашей гостиной, гдѣ вмѣсто карточныхъ игръ, всѣ столы были завалены бѣльемъ и корпіей, которую заготовляли всѣ кто только могъ, даже во время визитовъ, разговоровъ или спеціальныхъ для сего собраній.

Помню я также и другія событія, связанныя съ той же Турецкой кампаніей. Ясно возстанавливается въ моей памяти приходъ въ Симбирскъ партіи плѣнныхъ турокъ, встрѣченныхъ, къ моему дѣтскому удивленію, отнюдь не враждебно, какъ моему возбужденному юному патріотизму казалось слѣдовало бы. Все городское населеніе отнеслось къ нимъ жалостливо и привѣтливо, снабжая ихъ одеждой, обувью, продовольствіемъ и пр. А затѣмъ еще болѣе ярко выплываетъ незабываемая картина торжественнаго вступленія въ городъ возвратившагося съ театра войны боевого пѣхотнаго Калужскаго полка, радостной его встрѣчи всѣмъ городскимъ населеніемъ и того невиданнаго мною дотолѣ подъема, когда люди неудержимо плакали и, воистину, по-христіански между собой братались. Воинственные звуки полкового марша, громовыя* восторженныя „ура”, всеобщее пѣніе „Боже Царя храни”, неудержимый, радостный гулъ многотысячной толпы — все это разъ навсегда запечатлѣлось въ моей дѣтской душѣ, познавшей съ тѣхъ поръ впервые смыслъ понятія родины и чувства народнаго патріотизма...

Въ тѣ времена средне-учебныя военныя школы назывались „военными гимназіями” и не носили того спеціальновоеннаго характера, который былъ имъ приданъ въ послѣ-„Милютинскій” періодъ. Учительскій персоналъ былъ большей частью составленъ изъ лицъ штатскихъ по вольному найму, и лишь Директоръ, Инспекторъ и лица, обучавшія военному строю, принадлежали къ воинскимъ чинамъ.

Директоромъ Симбирской военной гимназіи, при моемъ вступленіи, былъ генералъ-майоръ Николай Андреевичъ Якубовичъ. До него былъ полковникъ Альбедиль, который былъ первымъ ея директоромъ и въ 1876 г. былъ переведенъ въ Москру на ту же должность во 2-ую гимназію (въ Лефортово). Семья Альбедиля была многочисленна и нѣкоторыя его дѣти, въ особенности дочь Анна, отличались музыкальными способностями.

По переѣздѣ нашемъ въ Москву, гдѣ Альбедиль долгое время продолжалъ служить, мы часто съ нимъ видались, и помню, какъ однажды мы съ мамой, въ концѣ 80-хъ годовъ, были приглашены къ нимъ въ Лефортово и слушали вдохновенную игру ученика старшаго класса Альбедилевскаго кадетскаго корпуса, впослѣдствіи знаменитаго, Скрябина, поразившаго еще тогда всѣхъ насъ своимъ исключительнымъ талантомъ.

Семья Якубовичей состояла изъ отца, матери — Варвары Игнатьевны, совершенно глухой, высокой, худой брюнетки, постоянно внутрь себя всхлипывавшей, и четырехъ дѣтей: трехъ барышень и младшаго въ семьѣ — мальчика Володи. Барышни были моими сверстницами и впослѣдствіи, будучи подростками, мы часто видѣлись, веселились, участвуя въ любительскихъ спектакляхъ и домашнихъ вечерахъ.

Самъ Николай Андреевичъ былъ крошечнаго роста, полный, съ плотными немного приподнятыми плечами, съ большой курчавой головой, круглымъ лидомъ, на которомъ было все миніатюрно, кромѣ большихъ золотыхъ очковъ и слегка вьющихся, темно-каштановыхъ усовъ.

Николай Андреевичъ былъ мягкимъ и добрымъ существомъ, въ домашней обстановкѣ всецѣло подчинявшимся неограниченной власти его супруги „Глухарки”, какъ прозвали ее гимназисты. Зато при появленіи среди своихъ подчиненныхъ, онъ принималъ всегда важныя, воистину „директорскія” позы, разставлялъ свои маленькія съ генеральскими лампасами ножки, приподымалъ плечики, складывалъ на выдающемся брюшкѣ свои крошечныя пухлыя ручки, закидывалъ свою курчавую голову назадъ кверху и, поблескивая очками, старался всегда важнымъ баскомъ говорить, причемъ имѣлъ привычку уснащать свою рѣчь частыми вставками словъ: „ну да, ну да!...” Окончившій Михайловскую Артиллерійскую Академію, Николай Андреевичъ былъ математикъ по преимуществу, но въ общемъ оказался хорошимъ руководителемъ ввѣреннаго ему учебнаго заведенія.

Въ 1876 году въ Симбирскѣ было выстроено, въ самомъ центрѣ города, прекрасное и огромное зданіе для военной гимназіи съ обширнымъ дворомъ для строевого обученія и гимнастики. Красно-кирпичнаго цвѣта корпусъ этого зданія состоялъ изъ трехъ этажей, которые впослѣдствіи, при переименованіи гимназіи въ Кадетскій Корпусъ (1881 г.), соотвѣтствовали дѣленію состава учащихся на три роты.

Педагогическій персоналъ состоялъ изъ людей знающихъ и опытныхъ. Особенно посчастливилось мнѣ имѣть исключительнаго по своимъ способностямъ учителя русскаго языка Александра Іосифовича Рязанова, сумѣвшаго сразу же направить грамотность своихъ учениковъ настолько основательно и разумно, что черезъ два года его руководства мы почти всѣ безошибочно освоились съ правописаніемъ родного языка...

Правда, былъ Рязановъ учитель чрезвычайно строгій и требовательный. Таковымъ же по своей спеціальности былъ преподаватель нѣмецкаго языка Гуго Андреевичъ Гульбе — высокій красивый блондинъ съ большой, свѣтлой, пушистой бородой. Французскій языкъ проходилъ я подъ руководствомъ Генриха Ивановича Шапронъ дю-Ларрэ, который сравнительно недавно пріѣхалъ въ Симбирскъ изъ Швейцаріи, будучи первое время гувернеромъ въ семьѣ Бѣляковыхъ. Затѣмъ онъ былъ приглашенъ Якубовичемъ въ составъ учительскаго персонала гимназіи. Молодой, крѣпкій, славившійся своей физической силой, жизнерадостный, занятый немало своей видной наружностью, онъ былъ любимъ своими учениками за свою доброту и лишь кажущуюся взыскательность. Всегда безукоризненно одѣтый, Генрихъ Ивановичъ сумѣлъ за 25 лѣтъ превратиться въ Дѣйствительнаго Статскаго Совѣтника и помѣщика, женившись на представительницѣ одной изъ стариннѣйшихъ мѣстныхъ дворянскихъ фамилій —

Маріи Владиміровнѣ Трубниковой, а его сыновья Алексѣй и Владиміръ поочередно (sic!) были женаты на единственной наслѣдницѣ искони Наумовскаго помѣстья — Натальѣ Алексѣевнѣ, дочери Алексѣя Павловича Наумова.

Учителемъ математики былъ Павелъ Алексѣевичъ Keлейнъ — сухой, угрюмый брюнетъ съ большимъ горбатымъ носомъ и выдающимся острымъ подбородкомъ, считавшійся знатокомъ своего дѣла и умнымъ преподавателемъ.

Естественную исторію мы изучали подъ руководствомъ Владиміра Николаевича Машина, удивительно милаго и симпатичнаго, человѣка среднихъ лѣтъ, чисто русской внѣшности. Былъ онъ видимо лѣнтяй немалой руки, но вмѣстѣ съ тѣмъ, благодаря его задушевно-милому отношенію къ намъ, малышамъ, мы всегда съ большой охотой слушали его немудрые разсказы про природу и легко усваивали все то, что слышали отъ любимаго всѣми нами преподавателя. Машинъ предпочиталъ знакомить насъ съ своимъ предметомъ наглядно, на лонѣ самой природы; поэтому, какъ только наступала весна, Владиміръ Николаевичъ устраивалъ рядъ интереснѣйшихъ для насъ экскурсій по живописнымъ окрестностямъ г. Симбирска. Это единственный изъ нашихъ учителей, къ которому мы любили заходить по свободнымъ днямъ на его частную квартиру, и который всегда ласково и тепло встрѣчалъ своихъ юныхъ учениковъ, показывая разныя разности изъ хранимыхъ у него интересныхъ вещей по его спеціальности.

Предмету рисованія придавалось въ военной гимназіи большое значеніе и проходили мы его подъ руководствомъ Ивана Феликсовича Купровича, который состоялъ одновременно нашимъ класснымъ воспитателемъ. Иванъ Феликсовичъ былъ прекраснымъ человѣкомъ, но страдалъ неизлѣчимой болѣзнью, чахоткой, мало-помалу подтачивавшей его силы и само собой отзывавшейся на его внѣшности и всей его нервной субстанціи.

Самымъ популярнымъ нашимъ учителемъ былъ штабсъ-капитанъ квартировавшаго въ Симбирскѣ пѣхотнаго Калужскаго полка Николай Васильевичъ Колпиковъ, который училъ насъ военной гимнастикѣ и строю. Происходило это ученье въ особой залѣ новаго корпуса гимназіи и, благодаря умѣнію и воодушевленію молодцеватаго капитана, занятія наши проходили всегда съ большимъ и неослабнымъ вниманіемъ и подъемомъ.

Я числился въ 1878 г. въ строю и гимназіи подъ фамиліей „Наумова III-го”, въ отличіе отъ брата Димитрія, въ то время бывшаго въ старшемъ классѣ, и брата Николая — ученика 5-го класса. До сихъ поръ помню, какъ бывало, невольно вздрогнешь при сочномъ повелительномъ выкрикѣ командира Колпикова: „Наумовъ третій”! Особенно любилъ я продѣлывать примѣрныя отданія чести передъ нимъ, какъ воображаемымъ генераломъ, молодцевато проходя и „пожирая” глазами начальство. Насколько строгъ Колпиковъ былъ во время строя и обученія, настолько же снисходительно, мило и душевно относился онъ ко всѣмъ намъ внѣ своихъ служебныхъ занятій и въ частности ко мнѣ, котораго, бывало, нѣжно приговаривая: „Наумчикъ, Наумчикъ”, бралъ своими здоровенными руками и кверху подбрасывалъ, какъ мячикъ.

Потомъ, съ 1881 г., все перемѣнилось. Гимназія была преобразована въ кадетскій корпусъ, и Колпикова замѣнилъ рядъ офицерскихъ чиновъ — командировъ трехъ ротъ и ихъ помощниковъ. Въ общемъ, и внѣшне, и внутренне характеръ прежняго военно-гимназическаго быта и ученія существенно измѣнился, къ лучшему или худшему, трудно сказать. Думается, что излишняя формалистика для дѣтей гимназическаго возраста явилась въ ущербъ сути ученія и воспитанія.

Я пробылъ въ военной гимназіи два съ половиной года. Сначала, будучи въ первомъ классѣ, я ѣзжалъ изъ нашего дома въ гимназію совмѣстно съ моими братьями на небольшой долгушкѣ съ неизмѣннымъ нашимъ Иваномъ; послѣдніе же полтора года только съ братомъ Николаемъ, такъ какъ старшій, Димитрій, въ то время проходилъ курсъ въ Петербургѣ въ Николаевскомъ Кавалерійскомъ Училищѣ.

Изъ бывшихъ моихъ одноклассниковъ я дружилъ всего болѣе съ Андреемъ Ельчаниновымъ, съ которымъ мы одновременно поступили въ гимназію, сидѣли на одной партѣ, играли, рисовали, проходили совмѣстно уроки и т.д. Не могу не отмѣтить здѣсь судьбу нашихъ дальнѣйшихъ съ Андреемъ Ельчаниновымъ отношеній. Разставшись другъ съ другомъ, какъ одноклассники, въ 1881 году, вслѣдствіе перехода моего изъ военной въ классическую Симбирскую гимназію, мы продолжали нашу дружбу и свиданія, болѣе, правда, рѣдкія, до окончанія Андреемъ Симбирскаго Кадетскаго Корпуса, переименованнаго изъ военной гимназіи, въ 1881 г., послѣ чего онъ переѣхалъ въ Петербургъ и поступилъ въ Михайловское Артиллерійское Училище, а затѣмъ въ Николаевскую Академію. Наши пути кореннымъ образомъ разошлись: — окончивъ гражданскую гимназію, а затѣмъ Университетъ, я вернулся къ себѣ въ провинцію, и весь отдался мѣстной земской работѣ, а Андрей пошелъ по ученой и учебной карьерѣ, сдѣлавшись профессоромъ Академіи Генеральнаго Штаба.

Прошло много лѣтъ... Разстались юными гимназистами, а встрѣтились: онъ — военнымъ генераломъ, профессоромъ Академіи, я — Егермейстеромъ Высочайшаго Двора, Членомъ Государственнаго Совѣта и Губернскимъ Предводителемъ Дворянства. Съ тѣхъ поръ мы снова стали довольно часто встрѣчаться и товарищески бесѣдовать о прошломъ, настоящемъ и возможномъ будущемъ. Смотря на облысѣлаго, сѣдоватаго Андрюшу, приходилось невольно самому сознавать собственную свою приближающуюся старость.

1

Бѣляна — слово областное, означающее плоскодонное судно на Волгѣ и на Дону, предназначенное для сплава лѣсныхъ матеріаловъ внизъ по теченію. По прибытіи къ мѣсту назначенія бѣляны разбирались на дрова. Ред.

10

Въ военной гимназіи было у меня въ то время много родныхъ и друзей въ другихъ отделеніяхъ и классахъ: годомъ старше учился мой двоюродный братъ кн. Михаилъ Ухтомскій, троюродный братъ Александръ, „Капка” Бѣляковъ, Михаилъ Валуевъ, братья Депрейсъ Михаилъ и Николай, Германъ Молоствовъ (послѣдніе трое всѣ Казанскіе), Языковы и. др.. Со всѣми ними у меня осталась тѣсная дружба и послѣ «перехода моего въ 1881 г. изъ военной гимназіи въ классическую въ томъ же Симбирскѣ.

Не безъ грусти узналъ я о рѣшеніи моихъ родителей перевести меня въ классическую гимназію. Трогательно было мое прощаніе съ военными товарищами. Праздники рождественскіе 1880-1881 г.г. я „прогулялъ” какъ слѣдуетъ. Учителями военной гимназіи задано было много по разнымъ предметамъ, особенно Рязановымъ по русскому языку, какъ разъ на эти каникулы; послѣ же рѣшенія моихъ родителей, я оказался свободенъ отъ прежнихъ обязательствъ и праздники провелъ воистину празднично, отъ всякихъ заданныхъ уроковъ отдыхая. Зато послѣ пришлось усиленно работать, главнымъ образомъ, по изученію и усвоенію совершенно для меня незнакомаго латинскаго языка. Въ 39 уроковъ я прошелъ основательно двухгодичный курсъ латинской грамматики и весной сдалъ благополучно свой вступительный экзаменъ, превратившись такимъ образомъ въ третьеклассника Симбирской классической гимназіи.

Перемѣна получилась для меня во всѣхъ отношеніяхъ огромная. Прежде всего, самое болѣе, чѣмъ скромное, зданіе новой гимназіи сильно отличалось отъ великолѣпныхъ аппартаментовъ прежняго военно-учебнаго корпуса, гдѣ самые классы, физическіе и др. рабочіе кабинеты, гимнастическія и рекреаціонныя залы на много были обширнѣе, свѣтлѣе, чище и лучше обставлены.

Составъ учительскаго персонала также былъ далеко не схожимъ съ тѣмъ, къ которому я за два съ половиной года успѣлъ привыкнуть. Начать съ директора: вмѣсто маленькаго генеральски-важнаго Якубовича, передо мной очутился человѣкъ среднихъ лѣтъ, одѣтый въ просторный синій вицмундиръ, большого роста, кряжистый, широкоплечій, съ огромной стриженой бобрикомъ головой, сильно скуластый съ маленькими стрижеными усамш подъ мясистымъ носомъ и небольшими, но умными глазами, пронзительно выглядывавшими изъ-подъ сильно развитаго лобнаго бугра. То былъ Ѳеодоръ Михайловичъ Керенскій, сравнительно недавно до моего поступленія въ гимназію назначенный изъ Казани, вмѣсто Ивана Васильевича Вишневскаго, отбывшаго чуть ли не 25-тилѣтіе своего директорства и оставившаго послѣ себя тяжелое наслѣдство въ смыслѣ порядка управленія.

Ѳеодоръ Михайловичъ, благодаря своей исключительной энергіи, быстро началъ все улучшать и подтягивать. Онъ былъ директоромъ активнымъ, отзывчивымъ, во все вникавшимъ, за всѣмъ лично наблюдавшимъ. Врагъ лжи и притворства, Керенскій былъ по существу человѣкомъ добрымъ и справедливымъ. Образованный и умный, онъ являлся вмѣстѣ съ тѣмъ, исключительнымъ по своимъ способностямъ педагогомъ. Мнѣ посчастливилось попасть въ классы пятый и шестой, въ которыхъ, помимо директорства, онъ несъ обязанности нашего воспитателя, одновременно состоя учителемъ словесности и латинскаго языка.

Ѳеодоръ Михайловичъ прекрасно владѣлъ русской рѣчью и любилъ родную литературу, причемъ система преподаванія его была для того времени совершенно необычная. Свои уроки по словесности онъ, благодаря присущему ему таланту, превращалъ въ исключительно интересные часы, во время которыхъ съ захватывающимъ вниманіемъ заслушивались своимъ лекторомъ, для котораго въ эти часы не существовало никакихъ оффиціальныхъ программъ и учебниковъ съ обычными отмѣтками чиновниковъ-педагоговъ: „отъ сихъ до сихъ”. Благодаря подобному способу живого преподаванія, мы сами настолько заинтересовывались предметомъ русской словесности, что многіе изъ насъ, не ограничиваясь гимназическими учебниками, въ свободное, время дополнительно читали, по рекомендаціи того же Ѳеодора Михайловича, все относившееся до г родной словесности. Девизомъ его во всемъ было: „поп multa, \ sed multum”. Такъ онъ требовалъ при устныхъ отвѣтахъ, того же онъ искалъ и при письменныхъ сочиненіяхъ, къ существу и формѣ коихъ онъ былъ особенно строгъ. Благодаря этому Ѳеодоръ Михайловичъ пріучилъ мыслить много, но высказывать и писать лишь экстрактъ продуманнаго въ краткой, ясной и литературной формѣ.

Уроки словесности Ѳеодоръ Михайловичъ преподавалъ съ Ѵ-го до послѣдняго класса, а латинскій языкъ, къ сожалѣнію, лишь въ Ѵ-мъ и ѴІ-мъ классахъ. Говорю: къ сожалѣнію потому, что Ѳеодоръ Михайловичъ и въ этомъ отношеніи оказался необычнымъ педагогомъ. Какъ это ни парадоксально, но мы охотно ждали уроковъ даже латинскаго языка, благодаря опять-таки незаурядной личности нашего педагога и его неказенной системѣ преподаванія. Дѣло въ томъ, что вмѣсто зазубриванія всѣхъ правилъ и частностей сложной латинской грамматики, мы ихъ усваивали попутно при чтеніи классиковъ, причемъ чтеніе это обставлено было Ѳеодоромъ Михайловичемъ опять-таки совершенно по-иному, чѣмъ обычно у другихъ учителей. Онъ не задавалъ намъ извѣстные уроки, а, приходя въ классъ, бралъ сочиненія Овидія Назона, Саллюстія, Юлія Цезаря или др. и давалъ кому-нибудь читать а Hvre ouvert, лично помогая, когда нужно, переводившему, и попутно объясняя содержаніе читаемого въ такихъ увлекательныхъ разсказахъ и яркихъ краскахъ, что всѣ мы въ концѣ концовъ сами напрашивались на подобное чтеніе. Вмѣсто мертвечины, получался интересный живой предметъ ознакомленія съ древней Римской исторіей и литературой по подлиннымъ источникамъ. Въ концѣ ѴІ-го класса мы легко читали Римскихъ классиковъ и знали все необходимое въ смыслѣ грамматическихъ требованій даже при исполненіи т. н. знаменитыхъ extemporalia.

Лично ко мнѣ Ѳеодоръ Михайловичъ относился очень хорошо, цѣнилъ мои успѣхи, а въ послѣдніе годы заставлялъ меня громко читать классу вмѣсто себя, чѣмъ, не скрою, я бывалъ немало гордъ и польщенъ.

Прошли года. Я окончилъ курсъ; послѣ этого вскорѣ Ѳеодоръ Михайловичъ получилъ повышеніе, будучи переведенъ Окружнымъ Инспекторомъ въ Ташкентъ. Болѣе мы съ нимъ никогда не встрѣчались. И вотъ, спустя 25 лѣтъ, на фонѣ взбаломученной рядомъ государственныхъ реформъ столичной жизни появился Керенскій, Александръ Ѳеодоровичъ, сначала въ качествѣ представителя крайней оппозиціонной партіи четвертой Государственной Думы, а затѣмъ, послѣ февральской революціи 1917 года, на роляхъ виднѣйшаго руководителя Временнаго Правительства... Конецъ его карьеры извѣстенъ.. Смотря, бывало, на него, странно и больно было мнѣ сознавать, что этотъ маленькій, худенькій, нервный политическій смутьянъ и болтунъ могъ быть сыномъ почтеннаго Ѳеодора Михайловича. *)

Продолжу свои воспоминанія про педагогическій персоналъ Симбирской классической гимназіи.

Особенно запечатлѣлась въ моей памяти типичная фигура Ивана Яковлевича Христофорова, новаго инспектора, кореннымъ образомъ непохожаго на бывшаго моего инспектора по военной гимназіи, образованнаго и благовоспитаннаго полковника Егора Ивановича Ельчанинова.

Происходя изъ духовнаго званія и окончивъ курсъ семинаріи, Иванъ Яковлевичъ продолжалъ говорить на „о” и преподавалъ греческій языкъ съ типичнымъ бурсацкимъ произношеніемъ. Въ непосредственномъ его вѣдѣніи былъ гимназическій пансіонъ, содержавшій въ себѣ до 40 гимназистовъ, которыхъ инспекторъ считалъ своей полной крѣпостной собственностью.

Ближайшимъ помощникомъ Христофорова по части инспекторскаго сыска и наблюденія былъ помощникъ классныхъ наставниковъ — Иванъ Николаевичъ Романовъ, по прозвищу „сычъ”. На самомъ дѣлѣ, рѣдко можно было бы найти человѣческую физіономію болѣе схожую именно съ упомянутой ночной хищной птицей, чѣмъ у этого Ивана Николаевича... При этомъ вся фигура его, костлявая, сутуло-согнутая дѣйствительно во многомъ напоминала ночного пернатаго хищника... Немало ему, бѣдному, пришлось переиспытать за свою долгую службу отъ безжалостныхъ школяровъ, чего-чего только не выдумывавшихъ для извода своего неказистаго и нелюбимаго сыщика-надзирателя.

Учитель Александръ Федоровичъ Пятницкій, подготавливавшій меня для вступленія въ классическую гимназію, вскорѣ скончался, и вмѣсто него, для преподаванія латинскаго языка былъ приглашенъ въ старшіе классы Павелъ Васильевичъ Ѳедоровскій, а въ младшихъ (до 5-го кл.) училъ означенному предмету Николай Михайловичъ Моржовъ, красивый, яркій брюнетъ, съ большой мелко-курчавой бородой, чрезвычайно симпатичный, взыскательный, но справедливый, а главное, интересный преподаватель. Не такъ приходится мнѣ вспоминать о Павлѣ Васильевичѣ Ѳедоровскомъ, къ которому попали мы послѣ Ѳедора Михайловича Керенскаго, перешедши въ 7-ой классъ.

Лучшіе ученики класса Ѳ. М. Керенскаго, попавъ къ Ѳедоровскому, за первую четверть еле-еле натянули среднюю тройку. Волей-неволей, пришлось всѣмъ намъ выучить на зубокъ конспектъ латинской грамматики, составленный бездарнымъ Ѳедоровскимъ, и бормотать ему, кстати и некстати, его латинскую мудрость. За полгода подобнаго преподаванія нашъ классъ сталъ неузнаваемъ: вмѣсто интереса къ чтенію классиковъ, мы стали смотрѣть на часы Ѳедоровскаго, какъ на неизбѣжное зло.

Всѣхъ насъ нервировало самое появленіе этого „чижа” (прозвище Ѳедоровскаго). Сѣменя и прискакивая своими маленькими ножками, Павелъ Васильевичъ стремительно „взлеталъ” на высокую кафедру и, не успѣвъ еще открыть журнала, какъ-то кряхтя и все время причмокивая, начиналъ вызывать кого-либо изъ учениковъ для отвѣта на заданный наканунѣ урокъ. Стоило ученику немного замяться, какъ „чижъ”, все время ерзая на стулѣ и мотая безпрестанно головой, сразу выкрикивалъ цѣлую серію фамилій на подмогу. Въ результатѣ получалась сплошная неразбериха отвѣтовъ, волненіе самого Ѳедоровскаго, и журналъ уснащался цѣлой фалангой всяческихъ отмѣтокъ.

Павелъ Васильевичъ былъ до крайности пристрастенъ: были у пего любимцы, но были ученики, къ которымъ несправедливая придирчивость его не знала границъ, за что однажды онъ жестоко поплатился. Одинъ изъ моихъ товарищей, доведенный подобными придирками до состоянія лютаго озлобленія, передъ приходомъ его въ классъ, взялъ и воткнулъ въ сидѣнье учительскаго стула иголку. „Чижъ” прилетѣлъ и сразу же наскочилъ на предуготовленное орудіе мести. Пришлось бѣдному юношѣ покинуть гимназію.

Греческій языкъ съ 3-го класса и до окончанія курса преподавалъ намъ Иванъ Алексѣевичъ Ежовъ — крѣпкій мужчина среднихъ лѣтъ и роста, худой, у котораго вся наружность была рыжая. Походка и рѣчь его были всегда размѣренно-спокойными. Никогда не видали мы его чрезмѣрно раздраженнымъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ никто Ежова не замѣчалъ когда-либо улыбавшимся. Дѣльный, обстоятельный преподаватель, Иванъ Алексѣевичъ былъ необычайно строгъ и требователенъ, считался грозой гимназіи и пятерки никому не ставилъ, шутя говоря, что онъ самъ на высшій баллъ своего предмета не зналъ. Въ старшихъ классахъ Ежовъ сдѣлалъ исключеніе лишь Вл. Ульянову (будущій Ленинъ).

Исторію и географію преподавалъ намъ милый, симпатичный Николай Сергѣевичъ Ясницкій — молодой, высокій, худой, съ умнымъ, рябоватымъ, почти безусымъ лицомъ и прекрасными, свѣтлыми, вьющимися волосами. Николай Сергѣевичъ знакомилъ насъ съ сущностью его предметовъ съ увлеченіемъ, часто не ограничиваясь краткимъ содержаніемъ оффиціальныхъ учебниковъ. Недостатокъ его заключался въ излишней торопливости рѣчи и крайней нервности всего его поведенія.

Новые языки преподавали намъ: нѣмецкій — Яковъ Михайловичъ Штэйнгауэръ; французскій — Адольфъ Ивановичъ Поръ. По поводу перваго надо сказать такъ: сколько лѣтъ существовала въ Симбирскѣ сама гимназія, столько и состоялъ при ней учителемъ нѣмецкаго языка почтеннѣйшій и милѣйшій Яковъ Михайловичъ, успѣвшій издать свой собственный учебникъ, очень распространенный во всемъ Казанскомъ Учебномъ Округѣ. Дослужившійся до статскаго совѣтника и шейнаго Владиміра, Штэйнгауэръ былъ настоящій ветеранъ по педагогикѣ, всѣми уважаемый и любимый. Его ученики мало боялись, но все же занимались его предметомъ въ общемъ добросовѣстно. Ко мнѣ лично старикъ относился особенно мило и сердечно, но, увы, слишкомъ снисходительно, никогда почти меня не спрашивая, въ силу чего за шесть лѣтъ гимназическаго курса я значительно перезабылъ языкъ.

Французскій языкъ проходили мы подъ руководствомъ Адольфа Ивановича Пора —• высокаго, здоровеннаго швейцарца, довольно красиваго брюнета съ тщательно расчесанными густѣйшими волосами на головѣ и раздвоенной плотной солидной бородой. Это былъ серьезный и дѣльный педагогъ, который умѣлъ насъ, школьниковъ, заставлять заниматься и слушаться.

Что было исключительно плохо поставлено въ гимназіи и чего еще не могъ или не успѣлъ Керенскій реформировать и улучшить — это преподаваніе математики, представителями коей были какіе-то ископаемые экземпляры, вродѣ старика Н. М. Степанова и полусумасшедшаго А. Э. Ѳедотченко, Первый былъ древній старикъ, еле ходившій, довольно благообразной внѣшности, бѣлый какъ лунь, съ широкой русской бородой. Преподавалъ онъ въ младшихъ классахъ скучно, нудно, заражая всѣхъ своей собственной нелюбовью къ преподаваемому предмету, который, видимо, надоѣлъ ему самому до тошноты. Благодаря этому, развлеченія ради, старикъ, вмѣсто преподаванія, вдавался въ разные посторонніе разговоры и препирательства съ малышами, а сіи послѣдніе, праздности ради, въ свою очередь, тоже не оставались въ долгу, приготовляя, время отъ времени, старику разныя бенефисныя представленія, вродѣ того, что запускали въ классъ передъ его приходомъ разныхъ пичужекъ, благодаря чему весь урокъ проходилъ въ ловлѣ таковыхъ подъ аккомпапиментъ изысканныхъ ругательствъ картаваго старика.

Отъ Степанова дѣти переходили къ учителю математики и физики въ старшихъ классахъ, А. Ѳ. Ѳедотченко (или „Ѳедотъ”, какъ его сокращенно именовали гимназисты). До сихъ поръ для меня является загадкой, какъ могли держать преподавателемъ, да еще математическихъ наукъ, такого до комизма страннаго, я бы сказалъ — душевнобольного субъекта, какимъ былъ Ѳедотченко. Начать съ того, что оиъ страдалъ болѣзнью — „боязнью пространства”.

Придя въ классъ, онъ, бывало, начнетъ спрашивать. Ученикъ давно кончитъ свой отвѣтъ, а „Ѳедотъ” все еще чего-то ждетъ, видимо думая совершенно о другомъ. Отмѣтки ставилъ онъ часто невпопадъ, въ несоотвѣтствіи съ справедливой оцѣнкой знаній. Урокъ задавалъ больше по учебнику, если же бывало начнетъ самъ объяснять, то обращаясь къ классу, онъ все время заглядывалъ въ тотъ же учебникъ, безъ помощи котораго онъ двухъ словъ не могъ связать...

Надо удивляться, какъ терпѣли такихъ учителей и какъ еще находились такіе товарищи, правда, единицы, вродѣ моего кузена гр. Вл. Толстого, которые по окончаніи Симбирской гимназіи, шли въ Университетъ на математическій факультетъ! Очевидно, къ этому влекло собственное ихъ природное призваніе, а не результатъ преподаваній Степановыхъ и Ѳедотченокъ!..

Послѣ дружной товарищеской семьи военной гимназіи мнѣ было на первыхъ порахъ нелегко привыкнуть къ новой весьма пестрой средѣ моихъ одноклассниковъ по классической гимназіи. Тамъ большинство было тѣсно связано единствомъ происхожденія (дѣти офицеровъ), воспитанія и возраста, въ результатѣ чего всѣ въ классѣ быстро сходились на товарищеское „ты”, остававшееся на всю послѣдующую ихъ жизнь. Здѣсь же, въ гражданской школѣ, я засталъ полное различіе во всѣхъ упомянутыхъ отношеніяхъ; поэтому замѣчалась нѣкоторая натянутость въ товарищескихъ взаимоотношеніяхъ, и если проявлялось какое-либо болѣе тѣсное сближеніе, то таковое усматривалось между юношами, имѣвшими между собой ту или другую лишь групповую, а не внѣклассную общность. Дѣти чиновниковъ всякихъ ранговъ, дворянскихъ, купеческихъ, мѣщанскихъ, крестьянскихъ семей, служащихъ всяческихъ профессій, чернорабочихъ — все это мѣшалось въ одномъ общемъ зданіи и классѣ, приурочиваясь къ одному совмѣстному обученію.

Въ нашемъ третьемъ классѣ я засталъ 30 учениковъ, изъ которыхъ дошло до выпускныхъ гимназическихъ экзаменовъ не болѣе половины.

Центральной фигурой во всей товарищеской средѣ моихъ одноклассниковъ былъ несомнѣнно Владиміръ Ульяновъ, съ которымъ мы учились бокъ-о-бокъ, сидя рядомъ на партѣ впродолженіе всѣхъ шести лѣтъ, и въ 1887 году, окончили вмѣстѣ курсъ. Въ теченіе всего періода совмѣстнаго нашего съ нимъ ученія мы шли съ Ульяновымъ въ первой парѣ: онъ — первымъ, я — вторымъ ученикомъ, а при полученіи аттестатовъ зрѣлости онъ былъ награжденъ золотой, я же серебряной медалью.

Маленькаго роста, довольно крѣпкаго тѣлосложенія, съ немного приподнятыми плечами и большой, слегка сдавленной съ боковъ головой, Владиміръ Ульяновъ имѣлъ неправильныя — я бы сказалъ — некрасивыя черты лица: маленькія уши, замѣтно выдающіяся скулы, короткій, широкій, немного приплюснутый носъ и вдобавокъ — большой ротъ, съ желтыми, рѣдко разставленными, зубами. Совершенно безбровый, покрытый сплошь веснушками, Ульяновъ былъ свѣтлый блондинъ съ зачесанными назадъ длинными, жидкими, мягкими, немного вьющимися волосами.

Но всѣ указанныя выше неправильности невольно скрашивались его высокимъ лбомъ, подъ которымъ горѣли два карихъ круглыхъ уголька. При бесѣдахъ съ нимъ вся невзрачная его внѣшность какъ бы стушевывалась при видѣ его небольшихъ, но удивительныхъ глазъ, сверкавшихъ недюжиннымъ умомъ и энергіей. Родители его жили въ Симбирскѣ. — Отецъ Ульянова долгое время служилъ директоромъ Народныхъ училищъ. Какъ сейчасъ помню старичка елейнаго типа, небольшого роста, худенькаго, съ небольшой, сѣденькой, жиденькой бородкой, въ вицмундирѣ Министерства Народнаго Просвѣщенія съ Владиміромъ на шеѣ...

Ульяновъ въ гимназическомъ быту довольно рѣзко отличался отъ всѣхъ насъ — его товарищей. Начать съ того, что онъ ни въ младшихъ, ни тѣмъ болѣе въ старшихъ классахъ, никогда не принималъ участія въ общихъ дѣтскихъ и юношескихъ забавахъ и шалостяхъ, держась постоянно въ сторонѣ отъ всего этого и будучи безпрерывно занятъ или ученіемъ или какой-либо письменной работой. Гуляя даже во время перемѣнъ, Ульяновъ никогда не покидалъ книжки и, будучи близорукъ, ходилъ обычно вдоль оконъ, весь уткнувшись въ свое чтеніе. Единственно, что онъ признавалъ и любилъ, какъ развлеченіе, — это игру въ шахматы, въ которой обычно оставался побѣдителемъ даже при единовременной борьбѣ съ нѣсколькими противниками. Способности/ онъ имѣлъ совершенно исключительныя, обладалъ огромной памятью, отличался ненасытной научной любознательностью и необычайной работоспособностью. Повторяю, я всѣ шестъ лѣтъ прожилъ съ нимъ въ гимназіи бокъ-о-бокъ, и я не знаю случая, когда „Володя Ульяновъ” не смогъ бы найти точнаго и исчерпывающаго отвѣта на какой-либо вопросъ по любому предмету. Воистину, это была ходячая энциклопедія, полезно-справочная для его товарищей и служившая всеобщей гордостью для его учителей.

Какъ только Ульяновъ появлялся въ классѣ, тотчасъ же его обычно окружали со всѣхъ сторонъ товарищи, прося то перевести, то рѣшить задачку. Ульяновъ охотно помогалъ всѣмъ, но насколько мнѣ тогда казалось, онъ все-жъ недолюбливалъ такихъ господъ, норовившихъ жить и учиться за чужой трудъ и умъ.

По характеру своему Ульяновъ былъ ровнаго и скорѣе веселаго нрава, но до чрезвычайности скрытенъ и въ товарищескихъ отношеніяхъ холоденъ: онъ ни съ кѣмъ не дружилъ, со всѣми былъ на „вы”, и я не помню, чтобъ когда-нибудь онъ хоть немного позволилъ себѣ со мной быть интимно-откровеннымъ. Его „душа” воистину была „чужая”, и какъ таковая, для всѣхъ насъ, знавшихъ его, оставалась, согласно извѣстному изрѣченію, всегда лишь „потемками”.

Въ общемъ, въ классѣ онъ пользовался среди всѣхъ его товарищей большимъ уваженіемъ и дѣловымъ авторитетомъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ, нельзя сказать, чтобъ его любили, скорѣе — его цѣнили. Помимо этого, въ классѣ ощущалось его умственное и трудовое превосходство надъ всѣми нами, хотя надо отдать ему справедливость — самъ Ульяновъ никогда его не выказывалъ и не подчеркивалъ.

Еще въ тѣ отдаленныя времена Ульяновъ казался всѣмъ окружавшимъ его какимъ-то особеннымъ... Предчувствія наши насъ не обманули. Прошло много лѣтъ и судьба въ самомъ дѣлѣ исключительнымъ образомъ отмѣтила моего тихаго и скромнаго школьнаго товарища, превративши его въ міровую извѣстность, въ знаменитую отнынѣ историческую личность — Владиміра „Ильича” Ульянова-Ленина, сумѣвшаго въ 1917 году выхватить изъ рукъ безвольнаго Временнаго Правительства власть, въ нѣсколько лѣтъ путемъ безпрерывнаго кроваваго террора стереть старую Россію, превративъ ее въ СССР-ію, и произвести надъ ней небывалый въ исторіи человѣчества опытъ — насажденія коммунистическаго строя на началахъ III-го Интернаціонала. Нынѣ положенъ онъ въ своемъ нелѣпомъ надгробномъ Московскомъ мавзолеѣ на Красной площади для вѣчнаго отдыха отъ всего имъ содѣяннаго...

Наслѣдство оставилъ Ульяновъ послѣ себя столь безпримѣрно-сложное и тяжкое, что разобраться въ немъ въ цѣляхъ оздоровленія исковерканной сверху до низу Россіи сможетъ лишь такой же недюжинный умъ и талантъ, какимъ обладалъ, отошедшій нынѣ въ исторію, геніальный разрушитель Ленинъ.

Недавно мнѣ принесли номеръ газеты „За свободу” отъ 2 іюня 1924 года, небезынтересный для характеристики Ульянова въ описываемое мною время. Въ статьѣ, озаглавленной: „Аттестатъ зрѣлости Ленина” (подлинный документъ, хранящійся въ Институтѣ Ленина въ Москвѣ), — помѣщенъ текстъ протокола о допущеніи къ экзаменамъ Владиміра Ульянова и его аттестатъ зрѣлости, а въ особомъ примѣчаніи къ упомянутому протоколу имѣется приписка: „Ульяновъ и Наумовъ подаютъ наибольшія надежды на дальнѣйшіе успѣхи. Оба заявили, что они желаютъ поступить на юридическій факультетъ. Ульяновъ — на Казанскій и Наумовъ — на Московскій”. Кромѣ того, директоръ Симбирской гимназіи Ѳ. Керенскій написалъ Ульянову обширную рекомендацію, въ которой, между прочимъ, говорится, что послѣ смерти отца, мать Ленина сама сосредоточила все свое вниманіе на воспитаніи сына. Основой воспитанія была религія и разумная дисциплина. Рекомендація Керенскаго кончается слѣдующей фразой: „Мать Ульянова предполагаетъ не оставлять сына безъ своего надзора и во время университетскихъ занятій”. Эта рекомендація была нужна для того, чтобы Ульяновъ, послѣ казни его брата Александра, былъ принятъ безъ подозрѣній въ Казанскій Университетъ.

Воистину — „пути Божіи неисповѣдимы”!

11

Въ дѣтствѣ я росъ довольно слабымъ ребенкомъ. Такимъ же оставался я и въ младшихъ классахъ, несмотря на мой видъ полненькаго, румянаго во всю щеку, мальчика. Какъ-то разъ, будучи въ 4 классѣ, вступивъ въ общее побоище съ противникомъ1, я очутился лицомъ къ лицу съ непріятелемъ-гимназистомъ, котораго я терпѣть не могъ за постоянныя ко мнѣ приставанія, вышучиванія и издѣвательства. Воспользовавшись моментомъ военныхъ дѣйствій, я хотѣлъ, какъ говорится, свою душу отвести и закатилъ ему здороваго (такъ, по крайней мѣрѣ, казалось мнѣ) тумака, но увы, не успѣлъ опомниться, какъ самъ получилъ „сдачу”, да при этомъ такую сильную, „затрещину”, что очутился растянувшимся гдѣ-то въ углу подъ партой съ разбитой физіономіей... Раздался общій хохотъ и столь знакомый мнѣ отвратительный насмѣшливый голосъ моего счастливаго соперника: „Туда же дрянь лѣзетъ драться! Вотъ и валяйся теперь тамъ, барская косточка!”.

Съ ранняго дѣтства самолюбивый, я долго не могъ отойти отъ пережитыхъ подъ партой своихъ униженій, затаивъ въ дѣтскомъ маленькомъ обиженномъ сердчишкѣ неудержимое чувство мщенія, которое вылилось у меня вскорѣ въ опредѣленное сознаніе самой срочной необходимости начатъ вырабатывать изъ себя физически сильнаго человѣка. И вотъ, съ 14 лѣтъ началъ я надъ собой работать въ этомъ смыслѣ, пользуясь совѣтами опытныхъ людей, причемъ со стороны отца я встрѣтилъ полное сочувствіе и поддержку, благодаря чему рядомъ съ моей комнатой въ проходной большой комнатѣ, гдѣ раньше спали мои братья, отецъ устроилъ мнѣ всѣ необходимыя приспособленія для гимнастическихъ упражненій (лѣстницу, кольца, трапецію, турникъ, козлы и пр.).

Съ ранняго утра я сбѣгалъ внизъ во дворъ къ дворнику Ѳедору, кололъ, пилилъ дрова, затѣмъ продѣлывалъ разныя гимнастическія упражненія; въ этомъ отношеніи совѣтами много помогъ мнѣ братъ Николай — самъ прекрасный гимнастъ. Въ спальнѣ у меня на почетномъ мѣстѣ появились гири. Упражнялся я во всякое время, сильно увлекаясь своимъ новымъ спортомъ и, тихо про себя, радуясь несомнѣннымъ своимъ достиженіямъ.

Само собой, я рѣшилъ выступить на арену мщенія не торопясь, когда смогу почувствовать себя „силачемъ” (почетнѣйшее въ то время среди гимназистовъ наименованіе нѣкоторыхъ счастливцевъ). Лѣтніе каникулы тоже проходили у меня все время въ физическихъ упражненіяхъ: верховой ѣздѣ, ежедневной греблѣ, ходьбѣ, бѣганіи, рубкѣ, пилкѣ, работѣ въ разныхъ мастерскихъ, саду и пр.

Все это любовно и сознательно продѣлывалось мною. Впереди была одна мечта — быть „силачемъ”! Въ самомъ дѣлѣ, „крѣпъ” я самъ у себя на глазахъ и не только физически, но и духомъ — на самомъ себѣ испытывая правильность мудраго латинскаго изрѣченія: ,.mens sana in corpore sano”. Работая такъ надь собой, я въ классахъ сторонился отъ „братоубійственныхъ” стычекъ, предоставляя заклятымъ борцамъ продолжать считать меня въ этомъ отношеніи „ничтожествомъ”, „дрянью”...

Но вотъ въ 7-мъ классѣ, когда мнѣ минуло 17 лѣтъ, случилось нѣчто неожиданное для моихъ друзей и главное недруговъ, но очевидно заслуженное за многолѣтнюю мою упомянутую подготовку. Тотъ самый „задира”, которому я былъ обязанъ начатымъ своимъ физическимъ саморазвитіемъ, на глазахъ многихъ товарищей такъ сталъ ко мнѣ приставать, что я рѣшилъ нарушить, наконецъ, свое долготерпѣніе. Результатъ превзошелъ всѣ мои ожиданія и ошеломилъ присутствующихъ... Пораженіе моего давняго противника оказалось полное — подъ партой, вмѣсто меня, теперь очутился онъ самъ; разница была только въ годахъ: тогда мнѣ было всего 14 лѣтъ, а теперь валялся на полу 18-тилѣтній дѣтина.

Съ тѣхъ поръ я ощущалъ вокругъ себя миръ и благодать, прослывъ за „силача”.

Гимнастику свою послѣ описаннаго акта отмщенія я не только не забросилъ, но продолжалъ еще усиленнѣе ею увлекаться, особенно въ годы студенчества, не оставляя укоренившейся привычки къ ежедневнымъ физическимъ упражненіямъ до весьма почтеннаго возраста, чуть ли не до новаго своего званія „дѣдушки”...

Оглядываясь на много десятковъ лѣтъ назадъ, я не могу сказать, чтобъ у меня остались какія-либо плохія воспоминанія о моихъ бывшихъ товарищахъ-одноклассникахъ. Среди нихъ не было ни особенныхъ озорниковъ, ни особо досаждавшихъ „задиръ”. Въ общемъ, отношенія со всѣми ними лично у меня были самыя добрыя, а съ нѣкоторыми даже задушевно-дружескія, какъ напримѣръ, съ Владиміромъ Варламовымъ.

Съ нимъ объединяла насъ общая страсть къ театру. Вмѣстѣ участвовали мы въ любительскихъ спектакляхъ, читали другъ другу излюбленныя произведенія русскихъ классиковъ и пр. Дружба съ нимъ еще болѣе окрѣпла во времена совмѣстнаго нашего студенчества и оставалась на всю нашу жизнь. По окончаніи курса Московскаго Университета, Варламовъ пошелъ по Судебному Вѣдомству — сначала былъ судебнымъ слѣдователемъ, затѣмъ членомъ Симбирскаго Окружного Суда. При общей эвакуаціи въ 1917 — 1918 г., во время большевистской революціи, онъ, какъ и всѣ симбиряки, попалъ въ Сибирь, гдѣ спустя два года скончался отъ тифа.

Средняго роста блондинъ, худощавый, Володя Варламовъ обладалъ на рѣдкость подвижной физіономіей и несомнѣннымъ талантомъ забавнаго комика, умѣвшаго артистически пересказывать всевозможные анекдоты, имитировать, подмѣчать смѣшныя стороны людей и т. д. При всемъ этомъ, Володя обладалъ исключительно благодарнымъ голосомъ, модуляція коего не знала предѣловъ: то слышишь бывало низкій трескучій басокъ, то при пересказахъ „бабьихъ” разговоровъ звучали женскіе голоса. Трудно забыть, какимъ всеобщимъ хохотомъ обычно сопровождалась передача Володей всяческихъ анекдотовъ изъ обширнаго его „бабьяго” репертуара, хотя бы, напримѣръ, такого краткаго, кажется, изъ Горбуновскихъ разсказовъ, діалога,повстрѣчавшихся двухъ старушекъ изъ простонародья: — „Слышала?” — „Что?” — „Папа-то Римская!” — „Ну?” — Родила!” — „Охъ грѣхи тяжкіе!” Надо было при этомъ видѣть и слышать самого разсказчика, его мимику и „бабью” интонацію, чтобы понять неотразимость его комическаго дарованія.

Запасъ всяческихъ разсказовъ и прибаутокъ былъ у него неистощимый, но пошло-скабрезнаго онъ не любилъ, отдаваясь всей душой, главнымъ образомъ, чтенію и изученію русской классической драмы. Играли мы съ нимъ также „Горе отъ ума”: онъ — Фамусова, я — Чацкаго. Знали мы Грибоѣдова наизусть, часто его декламируя другъ другу въ свободное время. Любили мы и другихъ драматическихъ классиковъ — Пушкина, Алексѣя Тодстого. Само собой, „Ревизора” знали отъ слова до слова, причемъ въ исполненіи Хлестакова, мы съ нимъ сильно соперничали.

Попавъ въ Москву, Володя встрѣтился со своимъ дядюшкой — знаменитымъ артистомъ Императорской сцены К. А. Варламовымъ. Самъ Володя происходилъ изъ старой дворянской семьи. Отецъ его, Александръ Дмитріевичъ, чуть ли не полныхъ четверть вѣка служилъ въ г. Сенгилеѣ Симбирской губерніи исправникомъ и пользовался въ своей округѣ всеобщимъ уваженіемъ и любовью. По совѣту своего дядюшки, Володя, будучи студентомъ, поступилъ въ драматическую школу, находившуюся подъ управленіемъ тоже знаменитаго артиста Московскаго Малаго театра — М. П. Садовскаго. Школа эта помѣщалась въ театрѣ Мошнина въ Каретномъ Ряду. Варламовъ впрочемъ не долго пробылъ въ ней, разочаровавшись въ условіяхъ преподаванія и работы. Дарованіе осталось при немъ. Впослѣдствіи удовлетворялъ онъ себя, участвуя въ рядѣ любительскихъ спектаклей въ Москвѣ, а потомъ, состоя уже на службѣ по Судебному Вѣдомству, — въ своемъ родномъ Симбирскѣ, гдѣ былъ женатъ, но неудачно.

Не могу не вспомнить среди бывшихъ моихъ пріятелей-одноклассниковъ пѣвцовъ: Писарева, Прушакевича и Дардальонова — тенора, баса-октавы и баритона — которые считались главными устоями гимназическаго церковнаго хора. Дѣйствительно, всѣ они превосходно пѣли на клиросѣ и въ особенности отличались при исполненіи великопостнаго „Да исправится молитва моя”..

12

Осенью 1881 года, т. е., въ годъ вступленія моего въ 3-й классъ Симбирской классической гимназіи, я оставался въ нашемъ домѣ, на Большой Саратовской, у моихъ родителей одинъ. Старшій братъ Димитрій въ то время хворалъ, какъ объ этомъ ранѣе я упомянулъ, а братъ Николай поступилъ въ Петербургѣ въ Михайловское Артиллерійское Училище. Я жилъ наверху, имѣя въ своемъ распоряженіи три комнаты и двѣ боковыя галлереи.

Изъ одной изъ нихъ открывался рѣдкій по своей красотѣ и грандіозности видъ на долину Волги, вплоть до Сенгилеевскихъ горъ.

Великій слѣдъ на весь укладъ моего духовнаго нутра оставила эта незабываемая панорама, открывавшаяся изъ оконъ домовой нашей галлереи на Волжскую ширь и весь ея величественный просторъ.

Волга, Волга — мать родная! Съ тобой связана вся моя жизнь съ колыбели; на тебѣ я росъ и мужалъ; на твоемъ просторѣ развивалъ я свои силы и вольную душу; въ твоихъ стихіяхъ закалялъ свой характеръ и черпалъ запасы энергіи и неустрашимости!.. Безъ тебя я скучалъ и тосковалъ, привыкнувъ тобою всегда любоваться. Ушелъ Симбирскій домъ, я выстроилъ новый въ Самарѣ изъ твоихъ же Жигулевскихъ камней да такъ, чтобъ опять наслаждаться безъ конца твоей родной для меня безконечно чарующей стихіей и жизнью...

Въ небольшой „моей” комнатѣ, гдѣ я спалъ и занимался, все было просто, но уютно. Имѣлась небольшая, складная металлическая кровать, скромный столъ для занятій съ керосиновой лампой и этажеркой для книгъ, крашеный желѣзный умывальникъ съ ножной педалью, въ углу круглая желѣзная печь, выкрашенная въ золотую краску.

Усадебное городское мѣсто наше было огромное. Съ одной стороны дома имѣлся обширный дворъ, на которомъ были расположены конюшни, коровникъ, каретный и дровяной сараи, погребъ и пр. За перечисленными постройками простирался большой пустырь, заросшій бузиной и репейникомъ. По другую сторону дома шелъ, пространствомъ съ добрую десятину, если не больше, нашъ столь памятный мнѣ садъ, расположенный вдоль всей Старо-Театральной площади внизъ до начала „Петро-Павловскаго” спуска, ведущаго изъ города къ Волжскимъ пристанямъ.

Отецъ не держалъ особаго садовника, а имѣлъ для всего своего усадебнаго хозяйства одного служащаго - дворника Федора, удивительно осмысленнаго и работящаго человѣка, котораго я очень любилъ и отъ котораго я многому съ ранняго дѣтства научился по части дворовыхъ и садовыхъ работъ. Первая моя рубка, колка дровъ, копанье грядъ и пр. прошли подъ его руководствомъ. Средняго роста, кряжистый, смуглый, красивый, съ черными кудрями и небольшой русской бородкой, Федоръ отличался ровнымъ характеромъ и особаго рода, если можно такъ выразиться, благовоспитанностью по отношенію къ своимъ господамъ. Неразлучными спутниками его были двѣ собаки: одна цѣпная — большой, желтый съ розовой мордой „Гекторъ”, и другая маленькая, мохнатая дворняжка съ закорючкой вмѣсто хвоста, именовавшаяся „Мухтаркой”.

На конюшнѣ царствовалъ неизмѣнный кучеръ Иванъ, любившій себя величать Иваномъ Николаевичемъ Исподниковымъ. Средняго роста, плотный, краснолицый брюнетъ съ небольшой бородой, Иванъ, несмотря на свою природную дурковатость, любилъ распространяться на ученыя темы и говорить о политикѣ. По служебной части онъ былъ старателенъ, но предпочиталъ ѣздить на привычныхъ и покойныхъ лошадяхъ.

На кухнѣ хозяйничалъ поваръ „Михайло” подъ названіемъ „курносый” — мастеръ своего дѣла, особенно по части всевозможныхъ пироговъ, закусокъ и копченыхъ стерлядей.

Въ дому прислуживалъ тоже Михайло — небольшой блондинъ съ большими лакейскими усами, научившійся отъ братьевъ разнымъ юнкерскимъ выраженіямъ, изъ которыхъ излюбленнымъ у него было: „Энъ удовольствій” (выговариваемымъ имъ „іенъ удовольствію”). Женской прислугой была буфетчица Дуняша, на которой Михайло потомъ женился, а при мамѣ, въ качествѣ ея горничной и экономки, состояла Софья Трифоновна съ дочкой Надей, любившая всюду совать свой носъ, подсматривать и подслушивать. Худая, съ большими карими глазами за очками, прикрытая старомоднымъ кружевнымъ чепцомъ, Софья Трифоновна была всѣми нелюбима, что, впрочемъ не мѣшало ей неслышно всюду и всегда какъ бы невзначай появляться.

Будничный день мой начинался съ 7 ч. утра зимой и съ 6 ч. утра въ лѣтнее время. Умывшись, первымъ долгомъ продѣлывалъ обычныя свои упражненія на домашней гимнастикѣ. Одѣвшись, сбѣгалъ на дворъ къ Федору, успѣвалъ попилить, порубить дровъ, а въ теплое время поработать даже немного въ саду и огородѣ. Въ 8 часовъ утра пилъ чай съ молокомъ и бутербродами, любилъ яйцо въ смятку, особенно, когда милая моя Таташа жила съ нами по зимамъ. Бывало добрая моя старушка, сидя въ нижней столовой, сваритъ свѣженькое яичко въ любимый мой „мѣшочекъ”, очиститъ его кончикъ и ждетъ сверху своего Шушу...

Захвативъ въ ранецъ холодный завтракъ, изъ тѣхъ же\ бутербродовъ, садишься, чтобъ ѣхать въ гимназію, къ кучеру Ивану на дрожки или въ санки съ высокой ковровой спинкой, — каковыя я видѣлъ лишь въ Симбирскѣ въ помѣщичьихъ домахъ.

Уроки въ гимназіи начинались съ 9 часовъ утра. Предварительно за ¼ часа всѣ учащіеся собирались въ церковномъ залѣ на молитву; затѣмъ съ пятиминутными перерывами до 12 ч. проходило 3 урока, послѣ чего отъ 12 до 12½ была т. н. большая перемѣна, во время которой завтракали. Съ 12 ½ ч. по расписанію полагалось еще 2 урока, котроые къ 2 ½ ч. дня кончались, и мы возвращались домой обычно пѣшкомъ, гурьбой, съ шумомъ и гамомъ вываливая съ гимназическаго двора.

Обѣдали мы всѣ вмѣстѣ обычно въ 3 часа въ столовой.

Часто бывали гости, старшіе засиживались, а я, поблагодаривъ родителей, поднимался къ себѣ наверхъ и принимался за уроки, которые, кстати сказать, задавали намъ въ объемистыхъ размѣрахъ, такъ что до вечерняго чая еле-еле удавалось ихъ одолѣть. Репетиторовъ у меня никогда не было. Господь помогалъ мнѣ одному справляться съ школьнымъ дѣломъ, не обременяя и не безпокоя родителей, вносившихъ лишь ежегодно за меня сначала по 40 р., а затѣмъ по 60 р. за весь учебный годъ... Занятія мои шли удачно. Переходилъ я изъ класса въ классъ съ наградами, окончилъ, какъ я раньше сказалъ, съ медалью.

Два раза въ недѣлю, по вечерамъ, приходилъ ко мнѣ учитель скрипичной игры, Антонъ Осипозичъ Крыжевинскій. Музыку я любилъ съ ранняго дѣтства. Сначала обучала меня игрѣ на роялѣ гувернантка Изабелла Ивановна, но, увы, ея способъ занятій меня надолго отвратилъ отъ сего инструмента; и лишь спустя много лѣтъ, когда въ Москвѣ я сталъ брать уроки пѣнія, я сталъ самъ себѣ аккомпанировать и мало-помалу такъ пріохотился къ роялю, что къ 24 годамъ свободно разбиралъ ноты и могъ проигрывать а livre ouvert цѣлыя оперы. Въ 14 лѣтъ мнѣ очень хотѣлось научиться играть на скрипкѣ; родители пошли навстрѣчу и вотъ приглашенъ былъ ко мнѣ въ качествѣ учителя вышеупомянутый Антонъ Осиповичъ, въ то время дававшій въ Симбирскѣ уроки во многихъ домахъ — кому на скрипкѣ, кому на віолончели, и даже на роялѣ.

Самъ Антонъ Осиповичъ былъ превосходный скрипачъ, выступалъ нерѣдко въ концертахъ и доставлялъ слушателямъ своей игрой высокохудожественное наслажденіе. Будучи польскаго происхожденія, онъ въ числѣ многихъ, послѣ шестидесятыхъ годовъ, былъ высланъ изъ Польши и поселился въ Симбирскѣ со всей своей семьей.

Мало-по-малу, одолѣвъ всѣ первоначальныя техническія трудности, я потомъ сильно увлекся своимъ инструментомъ, тѣмъ болѣе, что благодаря тому же Антону Осиповичу, удалось почти за даромъ, по случаю, пріобрѣсти драгоцѣннѣйшую скрипку Антонія Гварнеріуса 2, подлинную рѣдкость съ отмѣткой внутри: „Antonius Guarnerius faciebat in Cremone an. 1726”, съ которой я никогда потомъ не разставался и которую въ ноябрѣ 1917 года уничтожила все та же большевистская бѣсовщина.

Впослѣдствіи дошелъ до насъ слухъ, что музыкальные наши инструменты въ имѣніи: рояли Блютнера и Стэнвэй, отцовская віолончель Вильома, моя скрипка, чудная фисгармонія были въ томъ же году вдребезги разбиты, какъ „господская буржуйная” затѣя...

Помимо домашнихъ выступленій соло или тріо съ братьями Ухтомскими, Антонъ Осиповичъ меня выпускалъ подъ конецъ даже на большихъ благотворительныхъ концертахъ. Помню какъ приходилось въ качествѣ солиста участвовать въ парадномъ любительскомъ концертѣ въ губернаторскомъ залѣ у Долгово-Сабуровыхъ, въ которомъ я исполнялъ трудный концертъ Мендельсона. Затѣмъ я выступалъ совмѣстно съ отцомъ (віолончель), матерью (рояль) и Николаемъ Бѣляковымъ (фисгармонія) въ квартетѣ изъ послѣдняго акта оперы „Риголетто” на благотворительномъ концертѣ, дававшемся въ огромной красивой залѣ Симбирскаго Дворянскаго Собранія.

Воскресные и праздничные дни проходили у меня обычно въ сообществѣ моихъ сверстниковъ — родныхъ и друзей. Въ числѣ первыхъ, прежде всего, были двоюродные мои братья, князья Ухтомскіе, Михаилъ и Александръ; затѣмъ троюродные: Александръ Бѣляковъ, Михаилъ Валуевъ, гр. Толстые и наконецъ, въ качествѣ ближайшихъ друзей: Германъ Молоствовъ, братья Депрейсъ, Михаилъ и Николай, и Сергѣй Быковъ. Александръ Бѣляковъ или „Капка”, какъ его всѣ звали, рано насъ покинулъ навсегда, скончавшись 14 лѣтъ отъ аппендицита. Это былъ смуглый, живой, немного озорной, но милый мальчикъ, большой любитель ловли птицъ, каковымъ спортомъ мы нерѣдко съ нимъ занимались около ихъ сада на обширномъ въ то время совершенно запущенномъ, городскомъ мѣстѣ, около знаменитаго „Вѣнца” — обычнаго мѣста гулянья Симбирской публики, съ котораго открывался изумительный по красотѣ видъ на Волгу и далекое наше Заволжье.

Ухтомскіе и Бѣляковы были наиболѣе близкими и дружными съ нами семьями. Съ Михаиломъ и Александромъ Ухтомскими я росъ, какъ-съ родными братьями; постоянно мы бывали другъ у друга, играли, веселились, совмѣстно занимались музыкой, съѣзжались по лѣтамъ, охотились и т. д.

Михаилъ былъ старше Александра на годъ и отличался съ раннихъ лѣтъ любовью къ хозяйству и ко всякой живности — лошадямъ, коровамъ, собакамъ и пр. Въ наукахъ зато онъ мало преуспѣвалъ и, въ концѣ концовъ, вынужденъ былъ выйти изъ старшихъ классовъ военной гимназіи, послѣ чего онъ весь отдался своему любимому призванію — хозяйству, тѣмъ болѣе, что къ тому времени его отецъ князь Николай Николаевичъ скончался, и Михаилъ сталъ естественнымъ помощникомъ своей матери.

Впослѣдствіи ему было выдѣлено имѣніе „Китовка” съ отличной землей и прекрасными луговыми угодьями по р. Свіягѣ, гдѣ онъ хозяйничалъ самостоятельно и вскорѣ обзавелся хозяйкой въ лицѣ миловидной свѣтлой блондинки — Клавдіи Михайловны (урожденной Есиповой), обладавшей прекраснымъ сопрано и мечтавшей одно время о сценѣ, но счастье ихъ недолго продолжалось.

Года черезъ два Клавдія покинула своего хозяйственнаго супруга и опостылѣвшую ей Китовку; вскорѣ простудилась и скончалась отъ злой чахотки, а Михаилъ мало-по малу превратился изъ сельскаго хозяина въ мелкаго торгаша и робкаго грошоваго спекулянта по разнообразнѣйшимъ отраслямъ. Все это отразилось невыгодно и на немъ самомъ, на складѣ его характера и умственномъ его кругозорѣ. На меня, по крайней мѣрѣ, въ послѣднее наше свиданіе съ нимъ (въ іюлѣ 1917 г.) онъ произвелъ впечатлѣніе человѣка замкнутаго и, я бы сказалъ, сильно опустившагося. Впослѣдствіи до меня дошли слухи, что онъ при большевикахъ скончался.

Князь Александръ рѣзко отличался отъ брата во всѣхъ отношеніяхъ. Начать съ того, что Михаилъ росъ крѣпышемъ, Александръ же съ ранняго дѣтства не могъ похвалиться своимъ здоровьемъ, былъ всегда худъ и блѣденъ.

Будучи по природѣ своей очень способнымъ, онъ не въ примѣръ брату своему, шелъ въ гимназіи однимъ изъ первыхъ учениковъ, много читалъ, любилъ музыку, игралъ хорошо на роялѣ. Перейдя въ Университетъ, сначала въ Петербургскій, а потомъ черезъ годъ — въ Московскій, Александръ поселился съ нами вмѣстѣ и съ этого времени, главнымъ образомъ, создалась и окрѣпла наша дружба.

Онъ отличался всегда широтой своихъ взглядовъ, идеаловъ и поступковъ, и эти качества и выдвинули его въ послѣдующее время его жизненной карьеры въ ряды наиболѣе вид.чыхъ мѣстныхъ общественныхъ дѣятелей. По сдачѣ государственныхъ экзаменовъ, Александръ поступилъ на должность Земскаго Начальника, женился на мѣстной состоятельной барышнѣ, Аннѣ Валерьяновнѣ Назарьевой, и вскорѣ, раздѣлившись съ братомъ Михаиломъ, получилъ въ свое полное распоряженіе при с. Репьевкѣ, въ 40 верстахъ отъ г. Симбирска, прекрасное материнское имѣніе, обширное, черноземное и благоустроенное. Спустя много лѣтъ, онъ былъ избранъ Предсѣдателемъ Уѣздной Земской Управы, и на этой должности застала его революція. Князю Александру со всей семьей (сынъ и двѣ дочери) пришлось эвакуироваться въ Сибирь, а затѣмъ, послѣ паденія Колчака, продвинуться дальше до Харбина.

Въ семьѣ Ухтомскихъ, кромѣ братьевъ, были двѣ сестры: княжна Евгенія, которая была старшая изъ дѣтей, и княжна Елизавета, самая младшая.

Княжна Елизавета вышла потомъ замужъ за кавалериста Пифіева, сына Симбирскаго полицмейстера — здоровеннаго, смуглаго, довольно красиваго молодого человѣка, оказавшагося вскорѣ грубымъ забулдыгой, безцеремонно третировавшимъ свою несчастную супругу, что не мѣшало ему одновременно весело проводить время на сторонѣ. Наплодивъ кучу дѣтей, Пифіевъ довелъ въ концѣ концовъ бѣдную Лизу до состоянія душевной болѣзни, и она покончила свою жизнь самоубійствомъ.

Княжна Евгенія осталась старой дѣвой и жила безразлучно со своей старухой матерью, сначала помогая ей по хозяйству, а подъ конецъ, ухаживая за ней во время ея старости и болѣзни. Это была прекрасная во всѣхъ отношеніяхъ дѣвушка — чистая, добрая и любящая, съ выдающимися хозяйственными способностями и отличавшаяся необыкновенной заботливостью о всѣхъ своихъ родныхъ и близкихъ. Послѣ смерти матери она унаслѣдовала городской домъ въ Симбирскѣ, на Покровской улицѣ, съ садомъ, съ аллеями изъ липъ, вязовъ и акацій, имѣвшій въ общемъ запущенный видъ

Съ домомъ Ухтомскихъ у меня связано немало воспоминаній, относящихся ко времени моей гимназической жизни. Живя любовно и дружно съ моими двоюродными братьями, Сашей и Мишей, и также съ обѣими моими кузинами, часто съ ними видаясь, я, бывало, цѣлыми днями по праздникамъ проводилъ у нихъ; вмѣстѣ бѣгали мы по саду, играли на дворѣ, любили ходить по конюшнямъ, вникать въ хозяйственные заботы и дѣла, танцовали въ небольшой квадратной домовой залѣ. Въ ней же устраивались нерѣдко домашнія сцены и разыгрывались наши любительскіе спектакли.

Бѣляковская семья состояла изъ отца, — дяди моего Ѳеодора Афанасьевича, его жены Марьи Ивановны (урожденной княжны Гагариной) и дѣтей: Николая, Михаила, Александра и дочерей: Маріи и Ольги.

Ѳеодоръ Афанасьевичъ приходился двоюроднымъ братомъ моей матери и троюроднымъ — отцу, такъ какъ мать его, Евгенія Алексѣевна была урожденная Наумова, родная сестра княгини Елизаветы Алексѣевны Ухтомской. Жили они въ большомъ бѣлокаменномъ двухэтажномъ особнякѣ, расположенномъ вблизи „Вѣнца”, на возвышенномъ мѣстѣ, надъ самымъ склономъ городской Симбирской горы, съ котораго открывался великолѣпный видъ на Волгу и Заволжье. Домъ былъ старинный и представялъ собой настоящую старопомѣщичью усадьбу со всяческими хозяйственными службами, конюшнями, коровниками и пр., причемъ отъ самаго дома спускался довольно круто къ Волгѣ огромный плодовый садъ. Дядя Ѳеодоръ Афанасьевичъ вспоминается мнѣ въ видѣ плотнаго, солиднаго мужчины довольно высокаго роста, съ выразительнымъ, умнымъ лицомъ, большими карими красивыми глазами и ровно подстриженными усами. Онъ служилъ въ Симбирскомъ Земствѣ въ качествѣ Члена Губернской Земской Управы, слылъ за дѣльнаго хозяина, а главное, за прекраснаго знатока-коннозаводчика.

Ѳеодоръ Афанасьевичъ скончался скоропостижно въ молодыхъ годахъ. У него было три брата: Николай Афанасьепичъ, бывшій гусаръ, женившійся на цыганкѣ; Петръ Афанасьевичъ — силачъ, жуиръ, съ внѣшностью старѣющаго Донъ-Жуана помѣщичьяго стиля, страстный охотникъ и игрокъ, необычайно темпераментный. Онъ „гдѣ-то” и „какъ-то” жилъ, незамѣтно съ горизонта Поволжскаго, въ концѣ концовъ, изчезнувъ. Привычнымъ восклицаніемъ его въ разговорахъ было странное слово: „Рамбацъ!”, которое нерѣдко употреблялось, по крайней мѣрѣ, въ нашемъ Ставропольскомъ уѣздѣ, въ видѣ клички самого его изобрѣтателя.

Я зналъ двухъ сестеръ покойнаго дяди Ѳеди: Евгенію Афанасьевну, бывшую замужемъ за Никаноромъ Александровичемъ Анненковымъ, Симбирскимъ помѣщикомъ, земскимъ гласнымъ, дворяниномъ и симпатичнымъ добрякомъ, и другую — вдову Леониду Афанасьевну Ратаеву — смуглую, крупную, полную женщину, необычайно темпераментную, съ большими, круглыми, карими глазами, удивительно добрую и симпатичную, бывшую наилучшимъ и ближайшимъ другом моей матери.

Тетя Леонида была хорошая музыкантша и обладала въ молодости прекраснымъ меццо-сопрано, часто выступая въ благотворительныхъ концертахъ и въ домашнемъ кругу своихъ знакомыхъ.

Супруга Ѳеодора Афанасьевича Бѣлякова, тетя Марья Ивановна,послѣ смерти мужа оказалась пожизненной владѣлицей оставшагося наслѣдственнаго имущества и продолжала жить въ томъ же Симбирскомъ домѣ.

Зимой 1918 года ей пришлось продѣлать тяжелый путь въ Сибирь, а затѣмъ, съ паденімъ Колчака, передвинуться съ ея дѣтьми и внуками дальше на Востокъ, въ Харбинъ, гдѣ она еще прожила нѣсколько лѣтъ, и лишь въ 1925 году, чуть ли не въ 90 лѣтъ, отошла въ иной, лучшій міръ.

Въ Симбирскѣ жили двѣ ея родныя сестры: Александра Ивановна и Прасковья Ивановна. Была еще третья — Вѣра Ивановна, постоянно обитавшая заграницей, въ Каирѣ. Обѣ Симбирскія сестры были замужемъ за Языковыми, тоже родными между собой братьями: Александромъ и Василіемъ помѣщиками, но въ общественной служилой жизни роли не игравшими.

Александра Ивановна была исключительно видной фигурой среди былой Симбирской аристократіи, всей своей импозантной внѣшностью позируя на нѣкоторое сходство съ самой Великой Екатериной, Въ высокомъ сѣдомъ парикѣ, статная, съ мелкими красивыми чертами слегка подрумяненнаго и припудреннаго лица, съ непремѣнными мушками на щекѣ или подбородкѣ, Александра Ивановна отличалась „парадностью” въ отношеніи костюмовъ и въ смыслѣ умѣнья жить.

Принимала ли она у себя дома, появлялась ли сама въ гостяхъ, она вносила всегда струйку какого-то особаго свѣтскаго подъема и салоннаго житейскаго изящества. Въ свое время ея пріемы, вечера, выѣзды и пр. считались лучшими, такъ же, какъ и кухня — самой изысканной. Супругъ ея, Александръ Петровичъ, и по характеру, и но внѣшности, мало общаго имѣлъ съ своей „прекрасной половиной”. Сестра ея, Прасковья Ивановна, послѣ веселой, свѣтской жизни какъ-то сразу съ ней порвала и поступила въ мѣстный женскій монастырь, тихо устроившись въ особой своей кельѣ.

Старшимъ сыномъ въ семьѣ Бѣляковыхъ былъ Николай, сверстникъ брата моего Димитрія. Окончивъ вмѣстѣ съ нимъ Симбирскую Военную Гимназію, онъ поступилъ въ Петербургское Павловское Военное Училище, откуда вышелъ офицеромъ въ Лейбъ-Гвардіи Измайловскій полкъ. Съ ранней юности онъ проявлялъ музыкальныя способности, игралъ на роялѣ и пѣлъ. Впослѣдствіи, будучи офицеромъ и обладая довольно красивымъ баритономъ, Николай бралъ уроки пѣнія у знаменитаго Эверарди и готовился въ мечтахъ своихъ на оперную сцену, но судьба по своему рѣшила и повернула всю его карьеру на совершенно иной путь.

Выйдя въ отставку, Николай Ѳедоровичъ былъ избранъ, по памяти къ заслугамъ его дѣльнаго отца, въ члены Губернской Земской Управы, женился на дочери бывшаго Симбирскаго Губернскаго Предводителя Дворянства М. Т. Теренина, чрезвычайно симпатичной Елизаветѣ Михайловнѣ. Отъ этого брака у нихъ былъ единственный сынъ Михаилъ, потомъ превратившійся въ настоящаго красавца-мужчину. Спустя нѣсколько трехлѣтій, Николая Ѳедоровича выбрали Предсѣдателемъ Симбирской Губернской Земской Управы, а послѣ смерти В. Н. Поливанова, въ члены Государственнаго Совѣта отъ мѣстнаго Земства.

Помимо музыки, Николай Ѳедоровичъ, наряду со своими земскими занятіями, увлекался отцовской страстью къ лошадямъ и конскому спорту, и въ этомъ отношеніи онъ успѣлъ многое сдѣлать, улучшивъ составъ своего Ногаткинскаго завода и завоевавъ своимъ лошадямъ почетное мѣсто среди первоклассныхъ, рекордныхъ россійскихъ рысаковъ.

Братъ Николая, Михаилъ Бѣляковъ, тоже прошелъ курсъ военной гимназіи и затѣмъ Михайловскаго Артиллерійскаго Училища, по окончаніи котораго вышелъ въ офицеры 23-й Артиллерійской Бригады, гдѣ одно время служилъ вмѣстѣ съ моимъ братомъ Николаемъ. Вскорѣ онъ по болѣзни вынужденъ былъ выйти въ отставку и вернуться къ своимъ въ Симбирскъ. Это былъ человѣкъ серьезный, дѣльный, хозяйственный, точный и вѣрный на словахъ и въ поступкахъ. Высокій, худой (въ Училищѣ недаромъ звали его „палкой”), Михаилъ имѣлъ то, что принято называть „породистой” внѣшностью.

Совершенно еще юнаго Михаила Ѳедоровича избрали въ Симбирскіе Уѣздные Предводители Дворянства, гдѣ онъ сразу же проявилъ свои незаурядныя дѣловыя способности и привлекательныя душевныя качества. Вскорѣ онъ вынужденъ былъ покинуть эту службу за массой хозяйственныхъ обязанностей по управленію дѣлами и имуществомъ своей матери. Скромный, выдержанный, Михаилъ Ивановичъ пользовался всеобщимъ уваженіемъ и любовью симбирскаго общества, что и выразилось избраніемъ его въ 1910 году Губернскимъ Предводителемъ Дворянства. Но революція 1917 года захватила и его въ числѣ другихъ симбирцевъ, заставивъ бѣжать въ Сибирь вмѣстѣ съ матерью и другими родными.

Моимъ сверстникомъ въ семьѣ Бѣляковыхъ былъ Александръ или „Капка”, о которомъ я въ своемъ мѣстѣ упомянулъ. Неразлучной спутницей его дѣтства была его сестра, Маня, годомъ его моложе, постоянная участница нашихъ дѣтскихъ игръ въ ихъ обширной городской усадьбѣ. Самой младшей въ ихъ семьѣ была Ольга, на нѣсколько лѣтъ моложе насъ и рано отданная матерью въ Москву, въ Елизаветинскій институтъ. Съ ней мнѣ приходилось рѣдко встрѣчаться. Судьба столкнула насъ во время революціи въ Крыму, когда она, измученная болѣзнью своего мужа, лежавшаго въ чахоткѣ, имѣла видъ совершенно больной старухи. Похоронивъ мужа, она бѣдная вскорѣ ослѣпла, и въ такомъ состояніи добралась все же до своихъ семейныхъ въ Харбинъ.

Вернусь къ старшей ея сестрѣ — Маріи, игравшей въ годы моей юности исключительную роль, а по окончаніи Университета, волею судебъ, оказавшей на всю послѣдующую мою жизнь рѣшающее значеніе, но объ этомъ скажу позже...

Свѣтлая шатенка съ чудной косой, естественно вьющимися на лбу и вискахъ волосами, средняго роста, статная, крѣпкая, Маня имѣла рѣдко привлекательное лицо, не столько по внѣшнимъ красивымъ его очертаніями, сколько по выраженію ея умныхъ, искреннихъ, правдивыхъ глазъ, то искрящихся жизнерадостнымъ весельемъ, то бездонно-темныхъ въ минуты огорченія. Глаза ея безъ утайки отражали сложность ея темперамента и вмѣстѣ съ тѣмъ, всю красоту ея вольной, но хорошей души... Характера она была веселаго, но своенравнаго.

Кончина Александра Бѣлякова на Маню сильно повліяла, долго и много она о немъ тосковала, и это еще болѣе сблизило насъ съ ней, такъ какъ въ моемъ лицѣ она видѣла нѣкоторое отраженіе ея прошлой совмѣстной жизни съ братомъ.

Маня воспитывалась дома. Пробовали ее отдать въ одинъ изъ лучшихъ пансіоновъ столицы, но вскорѣ она вернулась въ свою семью и брала уроки на дому.

Домашняя обстановка Мани была самая патріархальная — масса старой прислуги и челяди, изъ которыхъ наиболѣе памятны двѣ Дарьи: Дарья Петровна — камеръ-фрейлина тети Маріи Ивановны, важная, малокровная персона съ бѣлой туго-накрахмаленной наколкой на тонкой головѣ; и другая — Дарья Андріановна — горничная Мани, рябоватая, большеглазая, чрезвычайно подвижная, худая женщина, смотрѣвшая на свою барышню, какъ на свою собственность, вникавшая и вмѣшивавшаяся во всѣ мелочи ея жизни. Въ общемъ, Дарья Андріановна была добрая и милая женщина, и мы всѣ ее любили.

Выросши изъ озорного „мальчика” въ 16-тилѣтнюю красивую, здоровую, смугло-краснощекую дѣвушку, Маня осталась по характеру своему „вольницей” и своенравной”. Ея любимое занятіе было общеніе съ хозяйствомъ, природой. Она обожала лошадей, собакъ, кошекъ, любила верховую ѣзду и охоту. Всѣ ея помыслы сводились къ деревнѣ, деревенскому быту, а жизнь въ городѣ она органически ненавидѣла... Тѣмъ не менѣе, по зимамъ, Манѣ приходилось жить въ Симбирскѣ, участвовать въ общей городской жизни. Общества и веселья она не чуждалась, но сходилась лишь съ тѣми, кто болѣе или менѣе отвѣчалъ ея природнымъ вкусамъ.

Маня Бѣлякова была центромъ вниманія всей пашей молодежи. Про себя могу лишь сказать одно: мои отношенія къ ней изъ дѣтскихъ дружескихъ вылились въ старшемъ возрастѣ, приблизительно къ 16-17 годамъ, въ чувство болѣе сложное и глубокое... Я ее полюбилъ такъ, какъ только можетъ полюбить впервые забившееся чистое юношеское сердце. Зародившееся чувство я хранилъ въ себѣ, какъ нѣкую святыню, не только не говоря объ этомъ ей, но стараясь всячески не выдавать себя. Надо думать, что чуткая Маня догадывалась объ этомъ. Временами казалось отвѣчала она мнѣ взаимностью, но вспоминаются и иные моменты, когда приходилось моему юному сердцу до извѣстной степени „страдать” — и виновникомъ тому былъ не кто иной, какъ Германъ Молоствовъ, мой лучшій другъ изъ всей компаніи моихъ гимназическихъ сверстниковъ.

Германъ, какъ и всѣ его семейные, былъ смуглый брюнетъ, средняго роста, статный и красивый. Одѣтый въ военную форму „съ иголочки”, онъ умѣлъ себя держать франтовски и молодцевато. Бодрый и жизнерадостный, онъ всегда приносилъ съ собой въ общество веселый подъемъ и задоръ, а своимъ пріятнымъ юношескимъ баритономъ, напѣвавшимъ чувствительные романсы, доставлялъ намъ всѣмъ немалое удовольствіе. Мы всегда дѣлились другъ съ другомъ самыми задушевными мыслями и сокровенными чувствами. Молоствовъ зналъ о своемъ увлеченіи, а онъ, въ свою очередь въ мельчайшихъ подробностяхъ сообщалъ мнѣ о своихъ нѣжныхъ симпатіяхъ къ сосѣдкѣ по Казанскому имѣнію Екатеринѣ Нератовой.

Въ обществѣ барышень Германъ пользовался большимъ успѣхомъ, ибо, помимо своей привлекательной внѣшности и природной жизнерадостности, онъ былъ еще искуснымъ, элегантнимъ танцоромъ, съ ума сводившимъ дамъ изумительнымъ умѣньемъ вальсировать и лихо гарцовать въ мазуркѣ. Недаромъ онъ готовилъ себя въ кавалеристы!.. На вечерахъ мы съ нимъ были почти постоянными визави, причемъ обычно поперемѣнно приглашали Маню Бьлякову съ ея любимой подругой Тосей Якубовичъ.

Германъ былъ въ послѣднемъ классѣ корпуса, когда мнѣ показалось, что Маня къ нему становится неравнодушной... Стало мнѣ грустно тогда и тяжело не только по отношенію къ любимой мною Манѣ, но и къ самому Герману, дружба съ которымъ готова была порваться... Кончилось, впрочемъ, все благополучно, причемъ благодѣтельную роль сыграла молодая наставница Мани — милая Варвара Никитишна, выяснившая всю неосновательность моихъ волненій и подозрѣній.

Окончивъ корпусъ, Германъ переѣхалъ въ Петербургъ, поступивъ въ Николаевское Кавалерійское Училище. Тяжело было съ нимъ разставаться, и тоскливо стало мнѣ безъ него. Волею судебъ, дороги наши разошлись. Сначала мы нѣжно и горячо переписывались, а затѣмъ мало-по-малу и эта сторона нашей прошлой дружбы заглохла.

Братья Михаилъ и Николай Депрейсъ были тоже Казанцы, принадлежа къ почтенной дворянской помѣщичьей семьѣ. Отецъ ихъ, Петръ Николаевичъ, былъ крупный землевладѣлецъ Казанской и Уфимской губерній и служилъ по Губернскому Земству. Такъ же, какъ и Германъ Молоствовъ, они воспитывались въ кадетскомъ корпусѣ и ходили къ намъ въ отпускъ но субботамъ, воскресеньямъ и праздникамъ. Позже Николай задѣлался Уфимскимъ земскимъ дѣятелемъ. Съ Мишей я болѣе дружилъ.

Самымъ безудержнымъ, и я бы сказалъ распущеннымъ, членомъ нашей компаніи былъ троюродный мой кузенъ Михаилъ Валуевъ, по прозванію „Мишонъ” Что бы онъ ни дѣлалъ —разсказывалъ ли, пѣлъ, хохоталъ, танцевалъ — все у него было какъ-то экспансивно, черезъ край, шумно и, подчасъ, вульгарно, за что и доставалось ему много разъ даже отъ барышень.

Мишонъ любилъ всѣмъ и каждому разсказывать всевозможные анекдоты и надъ всѣмъ потѣшаться, причемъ обладалъ выдающимся талантомъ быстро набрасывать удивительно схожіе портреты-шаржи на своихъ друзей и недруговъ. Отецъ его, Михаилъ Александровичъ, женатый на Вѣрѣ Михайловнѣ, урожденной Метальниковой, — сочинительницѣ знаменитаго романса „А изъ рощи...”, былъ крупнымъ Симбирскимъ помѣщикомъ и общественнымъ дѣятелемъ, несмотря на свой огромный недостатокъ — тяжелую форму заиканія.

Въ общемъ, Михаилъ Александровичъ былъ человѣкъ неглупый, сердечный и высоко порядочный, и за эти качества его мѣстные люди уважали и любили, относясь снисходительно къ его временами болѣзненной несдержанности.

У Мишона Валуева была сестра Вѣрочка, воспитывавшаяся въ Казанскомъ Родіоновскомъ институтѣ. Это была высокаго роста хорошенькая шатенка, очень бойкая и кокетливая. Впослѣдствіи она вышла замужъ за сызранскаго помѣщика Алексѣя Александровича Толстого. Воспитанникъ Александровскаго Лицея, Алексѣй Александровичъ былъ человѣкъ образованный и неглупый, сумѣлъ послѣ кратковременной службы Сызранскимъ Земскимъ Предсѣдателемъ сдѣлаться Вице-Губернаторомъ. Дальнѣйшая его карьера была пріостановлена вспыхнувшей революціей, въ которой онъ, такъ же, какъ и бѣдный Мишонъ Валуевъ, погибъ отъ безпощадной кровавой расправы большевиковъ.

13

Всѣ мои друзья и товарищи, воспитывавшіеся въ военной гимназіи, окончили курсъ тогда, когда я лишь перешелъ въ седьмой классъ Классической Гимназіи, вслѣдствіе чего вся наша юношеская компанія силою вещей разстроилась.

Горько и тяжело было намъ всѣмъ другъ съ другомъ разставаться, а мнѣ же даже нѣсколько обидно, такъ какъ я невольно сознавалъ, что всѣ мои друзья-кадеты ѣдутъ въ столицы, надѣваютъ форму юнкеровъ, слѣдовательно становятся молодыми людьми, черезъ два года офицерами, а я еще надолго долженъ пребывать въ положеніи гимназиста — „синей говядины”!...

Итакъ, какъ ни грустно это было, но пришлось намъ всѣмъ другъ съ другомъ разстаться. Нарушилась наша тѣсная, веселая компанейская жизнь. Кончились уютные семейные вечера, концерты, спектакли и такъ удачно налаженное хоровое пѣніе. Какъ только собирались, бывало, мы вмѣстѣ, любимымъ нашимъ удовольствіемъ было пѣть хоромъ, подъ аккомпаниментъ Саши Ухтомскаго на роялѣ или моей двухрядной мелодичной гармоніи. Обычно начинали мы съ „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ”, а затѣмъ исполняли рядъ другихъ народныхъ пѣсенъ, переходя затѣмъ къ репертуару „юнкерскому”, вродѣ „Наливай, братъ, наливай!”, или студенческому — „Тамъ, гдѣ тинный Булакъ”, „Быстры,какъ волны”, и пр. Первымъ теноромъ и запѣвалой былъ у насъ Германъ Молоствовъ, остальные были больше въ басахъ, кромѣ крѣпкаго медвѣженка, Миши Депрейса, который умѣлъ пѣть простонароднымъ высокимъ подголоскомъ.

Съ разъѣздомъ моихъ друзей-кадетъ, я сошелся ближе съ Толстыми и Варламовымъ, но прежней товарищеской жизни мнѣ было не воротить.

Семья гр. Толстыхъ состояла изъ вдовы графини Екатерины Александровны, моей тетки (по ея матери, Натальѣ Алексѣевнѣ, урожденной Наумовой) и ея дѣтей: старшаго Александра, сверстника моего брата Димитрія, Ратаева и Николая Бѣлякова, затѣмъ Владиміра, Петра и дочери Маріи. Послѣдніе трое были всѣ погодки и приходились мнѣ болѣе или менѣе сверстниками. Графъ Александръ Петровичъ поступилъ въ Казанскій Университетъ на естественный факультетъ и сошелся въ Казани съ моими двоюродными братьями Наумовыми. Потомъ, въ 1912 г., судьба насъ свела съ нимъ въ Государственномъ Совѣтѣ, гдѣ оба мы были избранниками своихъ земствъ — онъ — Уфимскаго, я — Самарскаго.

Съ Владиміромъ же и Петромъ мы, начиная съ гимназіи, продолжали нашу дружбу въ Москвѣ, гдѣ нѣкоторое время вмѣстѣ жили и одновременно слушали лекціи въ Университетѣ; Владиміръ числился на математическомъ, а Петръ — на естественномъ факультетѣ. Всѣ они такъ же, какъ и ихъ мать, графиня Екатерина Александровна, были весьма радушными, милыми и простыми людьми.

Средняго роста, широкій въ плечахъ, съ большой, продолговатой головой, густо покрытой курчавыми темными волосами, здоровенный, краснощекій Владиміръ Толстой имѣлъ одинъ существенный недостатокъ — косые глаза и привычку, остававшуюся у него до зрѣлаго возраста, — часто и громко всхлипывать черезъ зубы. Несмотря на свою кажущуюся грубую внѣшность, онъ былъ по существу добрымъ, подчасъ даже сантиментальнымъ юношей. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ отличался въ молодыхъ годахъ крайней неустойчивостью своего характера. Такъ, проходя успѣшно Университетскій курсъ своихъ излюбленныхъ математическихъ наукъ, онъ вдругъ, почти передъ самыми государственными выпускными экзаменами, увлекся велосипеднымъ спортомъ до такой степени, что вмѣсто сдачи экзаменовъ, совершилъ на своемъ стальномъ конѣ безпримѣрное по тѣмъ временамъ путешествіе до самой Швейцаріи.

Вернувшись и не получивъ Университетскаго диплома, онъ сталъ мотаться по разнымъ службамъ, и одно время я его совершенно потерялъ изъ виду. Лишь спустя много лѣтъ, вгь 1897 г. въ Самарѣ, будучи Предсѣдательствующимъ Губернской Земской Управы, я вышелъ однажды къ ожидавшимъ меня въ пріемной посѣтителямъ, и среди Другихъ, увидалъ какого-то оборванца, грязнаго, исхудалаго, но напоминавшаго своимъ обвѣтреннымъ, заросшимъ и видимо немытымъ лицомъ что-то давно знакомое изъ дорогого моего юнаго прошлаго. Отпустивъ всѣхъ, я подошелъ къ нему вплотную и только тутъ разглядѣлъ и узналъ въ упомянутомъ оборванцѣ своего стараго пріятеля Володю Толстого.

Само собой, забралъ я его съ собой на свою, тогда еще холостую, квартиру, обмылъ, накормилъ, одѣлъ и наслушался его разсказовъ о всѣхъ перенесенныхъ имъ житейскихъ передрягахъ. Какъ оказалось, Владиміръ, состоя одно время на службѣ по Министерству Финансовъ, увлекся женщиной бездушной и расточительной, заставившей его влѣзть въ долги и совершить растрату, послѣ чего онъ лишился средствъ и службы; особа же его бросила, и бѣдный Толстой предался съ отчаянія безпробудному пьянству, окончательно опустившись. Попавъ въ Самару въ качествѣ „золоторотца”, онъ услыхалъ про то, что въ этомъ городѣ живу я и работаю въ Земской Управѣ. Долго Толстой не рѣшался показаться мнѣ, но въ концѣ концовъ все же произошла описанная мною наша встрѣча.

Что сталось съ Владиміромъ Толстымъ во время революціи — не знаю.

Упомяну еще о двоихъ своихъ сверстникахъ — сосѣдяхъ — Михаилѣ Лентовскомъ и Дмитріи Волковѣ, съ которыми приходилось лѣтомъ въ деревнѣ мнѣ — гимназисту сталкиваться. Первый былъ единственный сынъ своей почтенной матери Екатерины Дмитріевны Лентовской, урожденной Ребровской. Отецъ его давно скончался. Имѣніе ихъ было при с. Старая Майна въ 9 верстахъ отъ Головкина. Лентовскій, будучи умнымъ и даровитымъ юношей, обладалъ незаурядными способностями главнымъ образомъ по части всяческихъ механическихъ издѣлій и выдумокъ.

Дмитрій Волковъ былъ тоже моимъ сосѣдомъ по имѣнію, учился въ Казанской гимназіи, гдѣ и окончилъ курсъ, такъ же, какъ и я, съ серебряной медалью. Судьба насъ свела лѣтомъ 1887 года отпраздновать вмѣстѣ наше окончаніе гимназическаго курса въ имѣніи его брата Николая при дер. Рузаново.

14

Въ Головкинѣ я увлекался главнымъ образомъ верховой ѣздой, рыбной ловлей, а съ 16 лѣтъ — ружейной охотой.

Мнѣ было лѣтъ 14, когда впервые отецъ разрѣшилъ мнѣ самостоятельно ѣздить верхомъ. До этого меня лишь сажали на осѣдланную смирную лошадь, которую конюха водили обычно подъ уздцы по расположенному передъ домомъ дворовому кругу. Но вотъ, наступилъ для меня счастливый день, когда отецъ подарилъ мнѣ почтеннаго башкира, крупнаго, костистаго, съ симпатичной головой и, что я особенно любилъ, — розовой мягкой мордочкой, которую я не разъ нѣжно цѣловалъ. Звали этого башкира „Милокъ”, я на самомъ дѣлѣ онъ вполнѣ заслуживалъ свое наименованіе. Крѣпкій, выносливый, непугливый, сообразительный,. Милокъ мой отличался хорошимъ, спокойнымъ нравомъ а послушаніемъ даже своему юному, неопытному новому хозяину.

Много удѣлялъ я времени въ гимназическіе мои годы другому моему любимому спорту — рыбной ловлѣ, условія для которой въ Головкинскомъ имѣніи были исключительно благопріятныя. Не стану я говорить о Волгѣ и Воложкахъ, гдѣ рыболовство находилось въ профессіональныхъ рукахъ и гдѣ рыба ловилась особыми рыбацкими приспособленіями (неводами, крючковыми снастями и пр.). Коснусь лишь ловли на удочку, главнымъ образомъ, по р. Уреню, впадавшей въ Воложку-Княгиньку.

Передъ самымъ домомъ находилась купальня, крытая холстомъ и поставленная на двухъ выдолбленныхъ лодкообразныхъ колодахъ.

Какъ внутри самой купальни, такъ и около нея, рыбная ловля представляла собой интересную и увлекательную забаву: окунь, ершъ, язь, сорожнякъ, плотва, густера, иногда I лини и щурята — все это шло на удочку, временами въ такомъ изобиліи, что не успѣвали бывало закидывать леску; нерѣдко попадались крупные экземпляры для вящаго восторга удильщика.

Ловили мы больше на червяка, находимаго въ перепрѣломъ навозѣ, а также на хлѣбный мякишъ, до котораго особенно жадны были язи и сорожняки. Болѣе серьезная ловля была около мельничнаго „вершника” и въ рѣчкѣ Уренѣ за мельницей, гдѣ на „малявку” (мелкая рыбешка, поддѣваемая сачкомъ) попадались огромные окуни и основательные щурята. Охота эта требовала ранняго вставанія и особо тщательнаго приготовленія рыболовныхъ снастей. Зато, бывало, съ какой гордостью возвращался я домой съ длиннымъ „куканомъ” сплошь насаженнымъ глянцевитыми окунями да еще вперемежку съ палкообразными зубастыми щурятами.

Обычно приходилось больше всего удить въ купальнѣ; или сядешь, бывало, на лодку, отъѣдешь по рѣчкѣ къ противоположному берегу, пристанешь къ кусту и тамъ расположишься на нѣсколько часовъ съ удочкой. Блаженное, юное, беззаботное время! Около купальни всегда находились на привязи нѣсколько нашихъ лодокъ, служившихъ для катанья; всѣ онѣ были хорошо обшиты досками, выкрашены, съ прилаженными сидѣньями и приспособленіями для веселъ. Я же всѣмъ имъ предпочиталъ свою легкую охотничью бударку3, доморощеннаго издѣлія, выдолбленную изъ своего же лугового лѣса, на которой съ ранняго дѣтства я научился грести и ею управлять однимъ лишь кормовымъ весломъ. Въ старшихъ классахъ гимназіи я считался хорошимъ и выносливымъ гребцомъ. Помню, какъ на каникулахъ я цѣлый мѣсяцъ прослужилъ на Волгѣ у одного изъ рыбаковъ въ качествѣ наемнаго „веселыцика”, день и ночь, почти безъ перерыва, сидя на рыбацкой лодкѣ, живя вмѣстѣ съ рыбаками въ шалашахъ и питаясь вмѣстѣ съ ними изъ одного котла ухой да кашицей. Вытренировалъ я себя тогда по части гребли основательно и близко освоился съ рыбацкимъ волжскимъ бытомъ и ремесломъ.

Плавать научили меня братья „по-военному” быстро. Однажды взяли они меня, маленькаго еще мальчишку, съ собой въ лодку, отъѣхали на середину рѣчки Уреня и сбросили меня въ воду. Инстинктивно забарабанилъ я по водѣ рученками и ногами... Продержался немного на поверхности, а тамъ сталъ тяжелѣть и потянуло меня ко дну... Братья тотчасъ же меня выхватили, подвели къ купальнѣ, спустили въ нее и сказали: „Ну, теперь ты плавать научился”; и они были правы — я быстро освоился съ малыхъ лѣтъ съ этимъ новымъ для меня спортомъ, а впослѣдствіи такъ полюбилъ его, что позналъ въ совершенствѣ, умѣя плавать на всѣ лады.

Любя съ дѣтства природу, просторъ и вольныя прогулки, съ годами я стремился уходить за предѣлы своего обширнаго двора и красиваго сада. Въ концѣ послѣдняго находился плетень, отгораживавшій садъ отъ т. н. „ближняго” выгона — большого пустыря, гдѣ на зиму свозились сѣно и дрова, а ранѣе, въ дѣдовскія времена, были кирпичные сараи. На этомъ выгонѣ, среди всяческой заросли и глубокихъ ямъ, заросшихъ бузиной, крапивой и репейными кустами, я любилъ воображать себя охотникомъ и играть въ Майнъ-Ридовскаго героя, отдаваясь по тому времени со всей дѣтской рѣзвостью охотѣ лишь на бабочекъ.

За ближнимъ выгономъ черезъ улицу слѣдовалъ другой, еще большій выгонъ т. н. „дальній”, при входѣ въ который расположенъ былъ „житный” дворъ, гдѣ хранились запасы сѣмянъ, разныхъ крупъ и мучныхъ продуктовъ. Все это оберегалось жившимъ при этомъ дворѣ ключникомъ — лицомъ, пользовавшимся особымъ хозяйскимъ довѣріемъ. Таковымъ въ описываемое время былъ благообразный и всѣми уважаемый старикъ съ большой сѣдою бородой Аѳанасій, любившій меня и позволявшій мнѣ ходить по амбарамъ съ его огромной связкой ключей, отпирать и засматривать въ закрома. Любилъ я особенно горохъ и пшено; захватывалъ, бывало, рученками сколько могъ этого добра и бѣжалъ потомъ къ птичьему двору, расположенному невдалекѣ отъ амбаровъ, гдѣ разбрасывалъ зерно и любовался возникавшему оживленію среди пернатаго царства. Забавно казалось, какъ куры, индѣйки, утки и гуси, всѣ съ гамомъ и шумомъ, смѣшавшись вперемежку, другъ у друга изъ-подъ клюва спѣшили перехватить вкусный мой гостинецъ.

За линіей амбаровъ начинался выгонъ, въ давнія времена представлявшій собой опушку того лиственнаго лѣса, остатки котораго замѣтны были еще и теперь въ видѣ разбросанныхъ на немъ рѣдкихъ огромныхъ перестойныхъ березъ, изъ года въ годъ за ветхостью отмиравшихъ или погибавшихъ подъ напоромъ бурь. Тутъ же находился колодезь — предметъ особаго моего дѣтскаго любопытства, тѣмъ болѣе, что Аѳанасій строго всегда мнѣ наказывалъ не залѣзать на срубъ и не смотрѣть внизъ на колодезное дно. Далѣе выгонъ шелъ чистый — весной зеленый, а къ августу изжелта-выжженный. За нимъ начиналось наше поле, окаймленное сначала небольшимъ дубовымъ лѣсочкомъ, расположеннымъ на пригоркѣ, съ котораго открывался превосходный видъ на всю нашу усадьбу съ возвышавшейся надъ нею красавицей-церковью. Лѣсочекъ этотъ мы дѣтьми очень любили: весной мы собирали въ немъ массу фіалокъ, ландышей и другихъ цвѣтовъ, а въ концѣ лѣта забирались на горку и съ нея стремглавъ скатывались, или попросту сломя голову кувыркались. Называли мы его „нашимъ лѣскомъ”, и первые мои вольные выходы за предѣлы усадьбы направлялись именно туда, въ его таинственную, какъ мнѣ тогда казалось, чащу...

Съ годами я рвался дальше, и въ этомъ отношеніи братья мои, страстные охотники, шли мнѣ навстрѣчу и стали мало-помалу брать меня съ собой на охоту на наши привольные, безграничные луга съ массой обитавшей въ нихъ разнообразнѣйшей дичи.

Собственное свое ружье я получилъ лишь послѣ окончанія университетскаго курса. Отецъ тогда далъ мнѣ 100 рублей на покупку ружья и необходимыхъ охотничьихъ принадлежностей. На эти деньги я купилъ въ московскомъ магазинѣ только что полученное изъ заграницы ружье — франкоттъ марки „Чемпіонъ” 12 калибра, лѣвый стволъ „чокъборъ”. Ружье это, за которое я заплатилъ 85 рублей, оказалось превосходнымъ и сдѣлалось моимъ любимымъ и самымъ надежнымъ спутникомъ во всей дальнѣйшей многолѣтней моей охотничьей жизни.

За время моего гимназичества первыми учителями моихъ любимыхъ лѣтнихъ спортивныхъ увлеченій были мои братья. До 16 лѣтъ мнѣ не разрѣшали стрѣлять, а съ наступленіемъ этого возраста, братъ Дмитрій впервые далъ мнѣ свое ружье, подарокъ дѣда Михаила Михайловича — великолѣпное по виду и отличное по бою — старинное, шомпольное еще, „Лебеду”.

Вспоминаю свой первый дебютъ: на „Полетаевской” дачѣ изъ-подъ берега выплыла гагара съ вытянутой шеей и мохнатой головой. Братъ Дмитрій шепнулъ: „стрѣляй!” — Я потянулъ собачку. Грянулъ выстрѣлъ. Сильно толкнуло меня въ щеку и плечо. Слышу братнинъ возгласъ: „Молодецъ,.

Сашка! Толкъ изъ тебя будетъ! — Фидель, пиль, аппортъ иси!” Радости не было конца, когда мы переняли отъ стараго сеттера первую мою дичь, увы, — несъѣдобную гагару, но потомъ я понялъ, почему меня братъ горячо похвалилъ, ибо не такъ-то легко бывало сшибить эту проворную водяную птицу, умѣвшую обычно передъ самымъ выстрѣломъ во время нырнуть въ воду. Стрѣлялъ я сначала изъ ружья брата Димитрія, а затѣмъ завелась у меня и своя двустволка, шомпольная, съ которой я не разставался до покупки централки/ Франкотта, о которой я ранѣе упоминалъ.

Охотничьей собакой былъ почтенный бѣлый съ палевыми пятнами сеттеръ „Фидель”, доставшійся мнѣ послѣ Димитрія. Отличный онъ былъ утятникъ, но съ притупившимся чутьемъ. Послѣ него появился у меня „Шамиль” — тоже сеттеръ — темно-рыжій, здоровенный, идеальный охотничій песъ, прекрасно подававшій убитую дичь изъ любого мѣста, какъ бы оно ни было трудно и глухо.

Въ описываемое мною время всѣ наши мѣста еще изобиловали благородной дичью — дупелями и бекасами. Много приходилось бывало „палить” по нимъ, особенно по увертливому бекасу. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ ихъ попадалось такая масса, что мы положительно не успѣвали заряжать свои шомпольныя ружья, и сколько разъ сгоряча, бывало, насыпешь въ стволъ сначала дроби вмѣсто пороха!

Домой въ тѣ времена возвращались мы со сказочной добычей; на кухнѣ не знали даже, что дѣлать съ такой дичью, какъ вкусные дупеля.

Особенно часто, если можно такъ выразиться, „запоемъ” охотился я въ лѣто послѣ окончанія моего гимназическаго курса, на радостяхъ полученія мною аттестата зрѣлости.

Къ этому времени, между прочимъ, относится одинъ памятный для меня случай на охотѣ. Сговорились мы съ сосѣдомъ моимъ, сверстникомъ, также только что окончившимъ курсъ классической казанской гимназіи, Дмитріемъ Волковымъ, вмѣстѣ поохотиться на дупелей недалеко отъ имѣнія его отца, на знаменитомъ Чердаклинскомъ болотѣ.

Огромная, въ нѣсколько десятковъ десятинъ низина,* была покрыта большей частью мягкой, чрезвычайно привлекательной на видъ, зеленоватой травкой, но кое-гдѣ она представляла собою мѣстность съ сплошными, высокими, тоже обросшими мелкой травкой, кочками, среди которыхъ попадались и ровныя мѣста, съ налетомъ ясно обозначенной ржавчины. Дупель главнымъ образомъ держался именно этого кочкарника.

Зная это, но будучи впервые на этомъ болотѣ, и не слыхавъ ничего объ опасности имѣвшихся на немъ засасывающихъ т. н. „оконъ”, съ бодростью 18-тилѣтняго крѣпкаго юноши, сталъ я вышагивать по просторному болоту, разойдясь съ Волковымъ на далекое разстояніе. Дичи было масса.

То и дѣло вырывались нервные бекасы и степенные кофейно-сѣрые дупеля.

Послѣ одного изъ выстрѣловъ собака бросилась за подбитой птицей, которая трепыхалась среди кочекъ. Я поспѣшилъ въ этомъ направленіи, и чувствую вдругъ, что почва подъ моими ногами заколыхалась. Я остановился какъ разъ на предательскомъ „окошкѣ”, и сразу же почувствовалъ, какъ ноги начали втягиваться въ ржавую почву. Инстиктивно я сталъ ихъ вытаскивать, но безрезультатно. Черезъ нѣсколько минутъ меня засосало по колѣна. Зная по наслышкѣ, какъ подобныя мѣста гибельно-опасны, и будучи отдѣленъ отъ Волкова огромнымъ пространствомъ, я сталъ стрѣлять, чтобы обратить на себя его вниманіе. Но увы! До этого стрѣльба была тоже частая благодаря попадавшейся массы дичи.

Подъ руками у меня не было ничего, обо что можно было бы опереться, чтобы вытянуть увязавшія ноги. Положеніе становилось критическимъ.... Пробовать кричать было также тщетно — кругомъ никого не было. Къ счастью, у Волкова не хватило мелкой дроби — все успѣлъ разстрѣлять. Благодаря этому пришло ему въ голову идти мнѣ навстрѣчу, чтобы у меня раздобыть дроби... По мѣрѣ продвиженія ко мнѣ сначала небольшой отдаленной точки, превратившейся потомъ въ обликъ моего сотоварища, въ моей груди росла радость надежды на спасеніе... Кто никогда ничего подобнаго не испыталъ, тотъ не знаетъ настоящей цѣны жизни! Когда Волковъ, наконецъ, разобралъ еще издали то неладное, что со мной стряслось, и увидавъ на поверхности лишь половину моего туловища и машущія съ призывомъ къ спасенію мои руки, онъ бросился стремительно ко мнѣ на помощь, но самъ онъ одинъ ничего со мной сдѣлать не смогъ. Тогда онъ рѣшилъ сбѣгать за необходимой помощью на село, отстоявшее отъ насъ въ полутора верстахъ. На счастье, попалась ему встрѣчная телѣга. Вскорѣ показался народъ — принесли доску, веревки и пр. И я былъ спасенъ.

1

Обычно враждовали два отдѣленія одного и того же класса, т. и. „нормальные и „параллельные”, которые послѣ VI класса сливались въ одинъ.

2

1683 — 1745. Ред.

3

Родъ челна, приспособленнаго для рыбной ловли на Волгѣ и въ Каспійскомъ морѣ. Ред.

15

Вернусь я теперь въ своихъ пересказахъ къ памятному для меня времени — послѣдней зимѣ, проведенной мною въ Симбирскѣ — кстати сказать — полной для меня всяческихъ искушеній въ смыслѣ любимыхъ мною зимнихъ развлеченій: вечеровъ, любительскихъ спектаклей, концертовъ, катаній на тройкахъ и пр. Всюду я принималъ, по живости своего характера, самое горячее участіе. Все это отнимало немало времени. Учебныхъ же занятій было масса и приближалось отвѣтственное время выпускныхъ экзаменовъ.

Не могу не сознаться также и въ томъ, что въ этотъ учебный 1886 — 87 г. я чаще всего встрѣчался со своей кузиной М. Бѣляковой, не только на вечерахъ и частыхъ собраніяхъ Симбирской молодежи, но нерѣдко забѣгалъ къ ней на домъ и любилъ сидѣть въ ея уютной комнаткѣ, около нея, постоянно чѣмъ-нибудь занятой.

Маня знала мои чувства сильной привязанности къ ней и, видимо, сама шла навстрѣчу моей усиливавшейся потребности чаще видѣться съ ней, бесѣдовать и дѣлиться всѣмъ тѣмъ, что накапливалось въ моей юной душѣ. Дома я росъ одинокій, въ обстановкѣ лишь мальчишеской среды. Сестры у меня не было, и Маня въ то время ее мнѣ замѣняла. Вліяніе ея на меня было огромное.

Маня знала меня хорошо, мое острое самолюбіе и, надо думать, не безъ цѣли какъ-то Великимъ постомъ, мѣсяца за два до экзаменовъ, сказала: „Мнѣ кажется, что врядъ ли ты получишь, какъ одно время мнѣ обѣщалъ, медаль при окончаніи курса!”. Мнѣ этого было достаточно, чтобы отказаться отъ участія на Пасхѣ въ концертахъ и любительскихъ спектакляхъ.

Засѣвъ вплотную за учебники, я усиленно проработалъ до самыхъ экзаменовъ. Наградой было мнѣ за это прежде всего одобреніе самой Мани, а затѣмъ осуществленіе моего ей обѣщанія: при окончаніи я получилъ, правда, серебряную, но все же медаль.

Экзамены на аттестатъ зрѣлости дѣлились на письменные и устные. Сначала сдавались первые, и вслѣдъ за ними, лишь тѣ ученики допускались къ устнымъ, которые успѣшно выдержали письменныя испытанія. Требованія того времени были доведены до крайнихъ предѣловъ — главнымъ образомъ по знанію древнихъ языковъ. Но тутъ приключилось одно обстоятельство, мною лично совершенно непредвидѣнное, о которомъ, какъ ни стыдно, а приходится упомянуть.

Дѣло въ томъ, что изъ года въ годъ при производствѣ выпускныхъ письменныхъ испытаній практиковался въ Учебномъ Округѣ слѣдующій порядокъ: всѣ темы по экзаменаціоннымъ предметамъ (по словесности, матеметикѣ — алгебраическія, геометрическія и тригонометрическія задачи, переводы на древніе и новые языки) вырабатывались заранѣе въ особомъ отдѣлѣ Учебнаго Округа. Содержаніе ихъ должно было храниться въ величайшемъ секретѣ; въ запечатанныхъ конвертахъ эти темы подлежали пересылкѣ непосредственно въ руки самого директора гимназіи, который ихъ лично вскрывалъ лишь въ самый послѣдній моментъ, когда экзаменовавшіеся приглашались въ особую залу и разсаживались каждый за отдѣльный столикъ.

До сихъ поръ для меня осталось тайной, какимъ образомъ это все произошло, но фактъ тотъ, что мы за недѣлю до открытія сессии письменныхъ выпускныхъ испытаній получили въ копіяхъ всѣ темы, подлежавшія нашему разрѣшенію при сдачѣ экзаменаціонныхъ отвѣтовъ. Помню, что за это съ меня, какъ и со всѣхъ моихъ товарищей по выпуску, сколько-то взяли денегъ, очевидно, для оплаты добытія этой страшной и важной для насъ тайны, отъ судьбы которой зависѣло все наше будущее. Фактъ остается фактомъ, и мы черезъ какія-то „темныя” силы всѣ темы узнали заранѣе.

Между прочимъ, вспоминается мнѣ заданіе по словесности: „Характеристика Бориса Годунова по произведеніямъ Пушкина”. Въ нашихъ рукахъ имѣлись также тексты диктовокъ по всѣмъ языкамъ и задачъ по математикѣ. Стали мы спѣшно соотвѣтствующимъ образомъ подготавливаться, какъ вдругъ, наканунѣ самыхъ экзаменовъ, разошелся среди насъ, и безъ того нервно настроенныхъ и утомленныхъ юношей, слухъ будто, въ силу замѣченныхъ злоупотребленій, изъ Округа ко дню экзаменовъ будетъ прислано совершенно новое содержаніе всѣхъ письменныхъ заданій, во всякомъ случаѣ иное, чѣмъ имѣвшееся у насъ на рукахъ. Растерянности нашей не было конца. Спокойнѣе всѣхъ былъ Владимиръ Ульяновъ, не безъ усмѣшки поглядывавшій на своихъ встревоженныхъ товарищей: очевидно, ему, съ его поразительной памятью и всесторонней освѣдомленностью, было совершенно безразлично.

Какъ сейчасъ помню жуткій моментъ утра того дня, когда мы всѣ, сдавшіе экзамены на аттестатъ зрѣлости, были собраны въ залу, смежную съ помѣщеніемъ гимназической церкви; размѣщены мы были каждый за отдѣльнымъ столикомъ и съ замираніемъ сердца взирали на крупную фигуру въ служебномъ вицмундирѣ нашего директора Керенскаго. Въчего рукахъ виднѣлся объемистый, за большой казенной печатью пакетъ, который Ѳеодоръ Михайловичъ немедленно вскрылъ, вынулъ изъ него листъ, приблизилъ его къ своимъ глазамъ, фыркнулъ и, промолвивъ свое обычное „н-да”, отчетливо объявилъ: „Тема для сочиненія по словесности нижеслѣдующая”... трудно передать, что происходило въ юныхъ сердцахъ экзаменовавшихся въ ожиданіи дальнѣйшихъ словъ Керенскаго....

Въ нашихъ умахъ невольно мелькало такое соображеніе: все зависитъ отъ начала — если тема иная, чѣмъ та, о которой намъ изъ Округа сообщили, стало быть слухъ о перемѣнѣ вѣренъ и вся наша подготовка гибнетъ; если же та самая — все спасено... „Характеристика Бориса Годунова по произведеніямъ Пушкина”, расчленение провозглашаетъ директоръ.

Уфъ! У всѣхъ лица прояснились. Керенскій повторно продиктовалъ, наименованіе темы, предупредивъ, что на изготовленіе письменной работы дается всего лишь пять часовъ, по истеченіи которыхъ все будетъ у экзаменовавшихся отобрано.

Во всѣ послѣдующіе письменные экзаменаціонные дни по остальнымъ предметамъ все прошло такъ же гладко и благополучно. Къ устнымъ испытаніямъ были допущены всѣ.

Прошло съ тѣхъ поръ немало времени, но до сихъ поръ при воспоминаніи о той обстановкѣ, при которой пришлось сдавать свои письменные экзамены, испытываешь чувство не только нѣкоторой неловкости, но и полнаго стыда передъ совершеннымъ нами въ то юношеское время. Единственнымъ оправданіемъ себѣ самому нахожу лишь то, что поступалъ я тогда не по своей иниціативѣ, а подъ вліяніемъ общаго, чистостаднаго побужденію.

Устные наши экзамены проходили при болѣе торжественной обстановкѣ. Въ большомъ актовомъ залѣ стоялъ подъ портретомъ Государя огромный столъ, покрытый краснымъ сукномъ, за которымъ засѣдалъ цѣлый синклитъ начальствующихъ лицъ и почетныхъ гостей, включительно съ Архіереемъ — при экзаменѣ Закона Божьяго, и Попечителемъ Гимназіи, Егермейстеромъ Высочайшаго Двора А. А. Пашковымъ.

Экзаменовавшіеся отвѣчали сначала по вынутому билету, а затѣмъ педагогическій персоналъ спрашивалъ ихъ по всей программѣ. На испытаніяхъ по древнимъ языкамъ предлагалось читать и переводить любую изъ книгъ, разложенныхъ для сего на экзаменаціонномъ столѣ, представлявшихъ собою произведенія всѣхъ выдающихся римскихъ и греческихъ классиковъ. Въ общемъ, отношеніе къ намъ, несмотря на повышенныя въ то время требованія, со стороны экзаменовавшихъ, было сравнительно снисходительное, и въ концѣ концовъ, аттестаты зрѣлости были выданы всѣмъ, причемъ медалями съ изображеніемъ Аѳины Паллады были награждены Ульяновъ и я.

Счастливъ былъ я разстаться съ гимназической учебой, впереди ожидалось много новаго и интереснаго, вѣдь кромѣ Симбирска, я еще ничего не видалъ! Перспектива попасть въ Москву, жить тамъ въ условіяхъ студенческаго быта — все это волновало мое воображеніе и заполняло умъ и сердце радостными мечтами. Рѣшено было, что въ Москву на жительство поѣдетъ со мной вмѣстѣ мама, нуждавшаяся въ серьезномъ лѣченіи.

ЧАСТЬ II

СТУДЕНЧЕСТВО. УНИВЕРСИТЕТЪ. МОСКВА.

16

Въ началѣ августа 1887 года отецъ, мать и я, послѣ напутственнаго молебна, тронулись въ путь къ мѣсту нашего новаго жительства — въ Москву, сначала на пароходѣ, а отъ Нижняго Новгорода — по желѣзной дорогѣ.

Остановились мы въ Москвѣ въ районѣ около Никитскаго Дѣвичьяго монастыря, на улицѣ „Большой Кисловкѣ”, соединявшей Большую Никитскую улицу и Воздвиженку, въ „меблированныхъ комнатахъ Базилевскаго”. Эти номера, описанные Боборыкинымъ въ одномъ изъ безчисленныхъ его романовъ подъ наименованіемъ „Дворянское Гнѣздо”, оказались для насъ съ мамой, какъ нельзя больше, удобными.

Меблированныя комнаты Базилевскаго занимали собой особое двухэтажное зданіе, когда-то выкрашенное въ сѣрый цвѣтъ, узкой своей стороной выходившее фасадомъ на улицу „Кисловку”, съ невзрачнымъ параднымъ подъѣздомъ; главнымъ же своимъ корпусомъ, въ видѣ „глаголя”, зданіе это вдавалось въ огромный дворъ, смежный съ барски-импозантной и просторной городской усадьбой свѣтлѣйшихъ князей Волконскихъ, проживавшихъ за массивной золоченой рѣшеткой въ ихъ угловомъ красивомъ дворцѣ-особнякѣ.

Несмотря на внѣшній непривлекательный видъ, домъ Базилевскаго имѣлъ прочную репутацію среди московскаго общества въ смыслѣ высокой порядочности, граничавшей съ традиціоннымъ понятіемъ объ аристократичности. Высшее завѣдываніе этими меблированными комнатами находилось въ рукахъ управлявшаго тогда Государственнымъ Банкомъ Н. Я. Мальвинскаго, непосредственно же управляли всѣмъ домомъ дамы, назначавшіяся имъ изъ лучшаго московскаго общества. При насъ таковой была вдова - генеральша Глазенапъ.

Прожили мы съ мамой въ означенныхъ комнатахъ счастливо и хорошо въ теченіе двухъ лѣтъ, но потомъ рѣшили обзавестись собственной квартирой, тѣмъ болѣе, что мы съ условіями московской жизни достаточно свыклись и обстоятельно успѣли ознакомиться. Въ выборѣ мѣста мы держались привычнаго намъ Арбатскаго городского района въ виду его центральности и близости къ Университету. Остановились мы на чрезвычайно симпатичномъ и по внѣшнему своему виду, и по внутреннему расположенію своихъ комнатъ, домѣ-особнякѣ въ Большомъ Аѳанасьевскомъ переулкѣ, принадлежавшемъ „вдовѣ Сенатора и Тайнаго Совѣтника Хавскаго”.

Наша верхняя квартира состояла изъ передней, порядочной залы, гдѣ водрузили первымъ долгомъ піанино, небольшой уютной гостиной, углового кабинетика и рядомъ спальг ни. Эти комнаты взяла себѣ мама. Всѣ онѣ выходили окнами на улицу; мнѣ же была отведена комната во дворъ, гдѣ былъ поставленъ большой „студенческій” диванъ. Для прислуги были двѣ небольшія комнаты наверху, въ мезонинѣ, съ окнами во дворъ.

Омеблировали мы нашу квартиру скромно, но прилично. На этой квартирѣ мы прожили около трехъ лѣтъ, т. е., до самаго конца нашей съ мамой совмѣстной жизни въ Москвѣ.

Вернусь къ августу 1887 года и попробую возстановить въ своей памяти начало вступленія моего въ университетскую жизнь, неожиданно для меня оказавшееся чреватымъ исключительными событіями и всяческими осложненіями.

Дѣло въ томъ, что поступленіе мое въ высшее учебное заведеніе состоялось спустя лишь два года, какъ введенъ былъ Новый Университетскій Уставъ 1884 года, отличавшійся большей строгостью по отношенію къ студентамъ въ смыслѣ установленія дисциплины, надзора, учета занятій и пр., вплоть до ношенія особой студенческой формы. Въ частности, Новымъ Уставомъ строжайше запрещались студенческія организаціи, именовавшіяся „землячествами”, существованіе которыхъ въ свое время вызывалось естественнымъ стремленіемъ молодыхъ людей, пріѣхавшихъ часто издалека, объединиться во имя общности своихъ мѣстныхъ интересовъ, а также для установленія взаимопомощи.

Правда, за послѣднее время, до Новаго Устава, среди нѣкоторыхъ землячествъ, особенно окраинныхъ, немаловажную роль стала играть политика, съ направленіемъ ярко-антиправительственнымъ. Работа ихъ, мало-по-малу, стала крѣпнуть и организовываться благодаря установленію особаго руководящаго центра, въ видѣ такъ называемаго Центральнаго землячества, въ составъ котораго входили особо-выбранные депутаты отъ рядовыхъ существовавшихъ землячествъ. Запрещеніе, установленное Новымъ Уставомъ, естественно, внесло значительное потрясеніе въ весь укладъ внѣучебной жизни студенчества, вызвавъ въ огромномъ его большинствѣ острое недовольство.

Ко всему этому надо добавить, что въ цѣляхъ неукоснительнаго проведенія въ жизнь запретительныхъ требованій, должны были усилиться надзоръ и сыскъ со стороны университетской инспекціи.

Въ этомъ отношеніи особой славой пользовался извѣстный въ то время Инспекторъ Московскаго Университета Брызгаловъ, съ которымъ и мнѣ самому, пришлось волею судебъ познакомиться вскорѣ же по моемъ вступленіи въ Университетъ.

Въ описываемое время всѣхъ симбиряковъ въ Московскомъ Университетѣ было не болѣе 30. Изъ нашего гимназическаго выпуска поступило со мною всего пять человѣкъ: Владиміръ Толстой (графъ), Кутенинъ, Владиміръ Варламовъ, Сергѣй Сахаровъ и я; первые двое — на Физико-Математическій Факультетъ, а остальные — на Юридическій. Общее количество всѣхъ студентовъ въ Университетѣ было около 3500 человѣкъ, и на одинъ нашъ первый курсъ юристовъ-студентовъ зачислилось свыше 300.

Откровенно говоря, при моемъ поступленіи я совершенно не зналъ, кто изъ симбиряковъ, старше меня по выпуску, слушалъ лекціи въ Москвѣ. Александръ Ухтомскій, на годъ ранѣе меня окончившій, поступилъ въ Петербургскій Университетъ; другихъ близкихъ лицъ я не имѣлъ.

Первыя недѣли прошли у меня, какъ въ туманѣ. Новая, необычная обстановка городской и личной учебной жизни захватила цѣликомъ всѣхъ насъ, свѣжихъ, юныхъ провинціаловъ, и на первыхъ порахъ отодвигала отъ пониманія того дѣйствительнаго положенія вещей, того крайне нервнаго, напряженнаго настроенія, въ которомъ находилось студенчество въ описываемый періодъ времени (сентябрь, октябрь 1887 г.), вылившееся вскорѣ въ цѣлый рядъ бурныхъ демонстративныхъ эксцессовъ со стороны молодежи, въ памятный циклъ студенческихъ безпорядковъ 1887 г., окончившихся закрытіемъ, въ декабрѣ того же года всѣхъ Россійскихъ Университетовъ.

Какъ-то разъ на Кисловку къ намъ заходилъ одинъ изъ старыхъ симбиряковъ — студентъ юристъ Свенцицкій, познакомился съ нами и, послѣ нѣкоторыхъ разспросовъ про всѣхъ насъ, новичковъ, предупредилъ насъ относительно личности Инспектора Брызгалова, охарактеризовавъ его съ самой отрицательной стороны.

Разставаясь съ нами, Свенцицкій выразилъ надежду, что мы не откажемся пріобщиться къ товарищеской земляческой средѣ бывшихъ симбиряковъ.

Не прошло и двухъ сутокъ послѣ посѣщенія насъ Свенцицкимъ, какъ поздно вечеромъ (около 10½ час.) послышался въ мою запертую дверь осторожный стукъ. Я поднялся, отперъ дверь и растворилъ ее...

На фонѣ темнаго корридора, при разсѣянномъ зеленоватомъ свѣтѣ моей лампы, передо мною обрисовались двѣ огромныя, съ ногъ до головы въ черное одѣтыя мужскія фигуры въ фетровыхъ широкополыхъ шляпахъ, изъ-подъ которыхъ виднѣлись: у одного бритая полная физіономія, а у другого — продолговатое, худое, обрамленное небольшой бородкой, красивое лицо сильнаго брюнета, съ большими, нагло всматривавшимися глазами. Послѣдній стоялъ впереди, и не успѣлъ я открыть дверь, какъ онъ безцеремонно вошелъ въ комнату, а за нимъ послѣдовалъ и другой, съ портфелемъ въ одной рукѣ и небольшимъ карманнымъ фонарикомъ въ другой.

Откровенно говоря, я сначала растерялся при видѣ такихъ позднихъ и необычныхъ гостей, не зная, чему приписать такой визитъ, и что это за мрачные типы. Но высокій брюнетъ съ бородой и проницательными глазами поспѣшилъ мнѣ отрекомендоваться, заявивъ, что онъ — инспекторъ Брызгаловъ, а другой — его секретарь, послѣ чего онъ усѣлся на мое мѣсто у лампы, не преминувъ тотчасъ же просмотрѣть книжку, которую я передъ ихъ приходомъ читалъ.

Пригласивъ меня сѣсть рядомъ съ нимъ, Брызгаловъ своего секретаря отправилъ обратно въ корридоръ. Вкрадчивымъ, ласковымъ голосомъ началъ онъ свои разспросы, предваривъ, что характеристика, данная обо мнѣ симбирскимъ директоромъ, выше всякихъ похвалъ, и что онъ разсчитываетъ во мнѣ видѣть юношу искренняго, довѣрчиваго, не успѣвшаго еще подпасть подъ разрушительное вліяніе старостуденческой среды.

Сначала онъ интересовался всѣмъ тѣмъ, что касалось моей семьи, нашего имущества, а затѣмъ перешелъ къ разспросамъ болѣе его занимавшимъ, начавъ допытываться у меня относительно характеристики моихъ земляковъ, со мною вмѣстѣ окончившихъ гимназію и ранѣе меня вступившихъ въ Московскій Университетъ. Мало-по-малу, обликъ и тонъ рѣчи Брызгалова стали замѣтно мѣняться: овечья шкура съ матераго волка начала слѣзать: ясно стала обрисовываться жесткая его щетина, острые зубы и хищные глаза.

Какъ-то инстинктивно, я самъ въ себѣ замкнулся и внутри у меня стало наростать къ сидѣвшему около меня незваноночному посѣтителю чувство опасливаго отвращенія... На мой правдивый отвѣтъ, что я никого изъ прежнихъ симбиряковъ не знаю и ничего про нихъ сказать не могу, Брызгаловъ рѣзко оборвалъ меня, воскликнувъ: „Ложь! Вы ихъ знаете, вы вступили въ ихъ землячество! Отпираться глупо и для васъ невыгодно! Извольте немедленно все мнѣ изложить про симбирское землячество, его составъ, условія вашего въ него вступленія!...”

Повторивъ еще разъ, что ничего по этому поводу ему сказать не могу, я рѣшилъ про себя — больше этому несправедливому насильнику не отвѣчать и замолчалъ. Чего только я ни наслушался вслѣдъ за этимъ отъ этого господина! Какъ только ни запугивалъ онъ меня, вплоть до угрозы исключенія меня изъ Университета, какія только ни сулилъ мнѣ льготы, если я соглашусь ему все подробно о моихъ землякахъ доносить! Я сидѣлъ молча, не проронивъ болѣе ни одного слова.

Выведенный изъ себя, инспекторъ шумно всталъ, вызвалъ изъ корридора своего секретаря и, грозя мнѣ пальцемъ, гнѣвно на прощанье кинулъ: — „Ну-съ, Наумовъ, попомните меня!” Было около полуночи, когда онъ, наконецъ, оставилъ меня въ покоѣ.

Не успѣлъ я захлопнуть за ними дверь, какъ изъ сосѣдней комнаты показались курчавая голова Володи Толстого и здоровенный его кулачище, направленный по адресу ушедшаго. „Ну, и подлецъ-же этотъ господинъ!” — злобно прошипѣлъ онъ, а затѣмъ бросился меня обнимать и руку трясти, со словами: „Молодецъ! По-барски выдержалъ хамскій допросъ!” Вскорѣ фактъ этотъ — посѣщенія меня Инспекторомъ — со всѣми подробностями сталъ извѣстенъ среди симбирской студенческой компаніи, а Свенцицкій заходилъ пожать мнѣ руку отъ лица всѣхъ моихъ старыхъ земляковъ и просилъ непремѣнно зайти на ихъ собраніе.

Брызгаловъ со мною сдѣлалъ лишь то, что я рѣшилъ возможно ближе сойтись именно съ тѣми, о которыхъ онъ отрицательно отзывался, и познакомиться съ организаціей того землячества, про мое вступленіе въ которое онъ тоже былъ, якобы, такъ хорошо освѣдомленъ. То, что ранѣе было узаконено и происходило безбоязненно, открыто, послѣ Новаго Устава продолжало существовать.

Несмотря ни на что, въ замаскированномъ видѣ земляческія собранія продолжали существовать, и вотъ на одно изъ нихъ я съ моими сожителями былъ приглашенъ подъ предлогомъ товарищескаго чаепитія, устроеннаго на квартирѣ у Овенцицкаго.

Типичная меблированная студенческая комната, какихъ тысячи разбросаны по всей Москвѣ, была заполнена двумя десятками студентовъ вперемежку съ нѣсколькими курсистками.

Всѣ размѣстились въ тѣсномъ кругу вокругъ овальнаго стола съ самоваромъ и чайнымъ приборомъ, у котораго сидѣлъ и встрѣчалъ самъ хозяинъ, а чай разливала какая-то курсистка. На лѣстницѣ установлено было дежурство на случай прихода инспекціи.

Спустя нѣкоторое время, Свенцицкій попросилъ у присутствовавшихъ вниманія и началъ читать денежный отчетъ, затѣмъ доложилъ о состояніи библіотеки, о поданныхъ заявленіяхъ по поводу пособій и т. д.. Впечатлѣніе я вынесъ тогда очень хорошее: ни слова не было сказано о политикѣ, все клонилось къ интересамъ взаимопомощи земляческой молодежи, которая въ общемъ произвела на меня самое благопріятное впечатлѣніе; съ нѣкоторыми-же изъ нихъ впослѣдствіи установились у меня наилучшія товарищескія отношенія

Угрозы Брызгалова оказались не безрезультатными: въ началѣ ноября всѣ мы, первокурсники-симбиряки, получили повѣстку явиться 22 ноября въ канцелярію Попечителя Округа, которымъ въ то время состоялъ гр. П. А. Капнистъ. Переполохъ возникъ среди насъ немалый.

Но всѣ наши тревоги и предположенія волею судебъ должны были сами собой исчезнуть и потонуть въ бурномъ водоворотѣ студенческихъ безпорядковъ, вспыхнувшихъ какъ разъ наканунѣ назначенной явки нашей къ попечителю.

21-го ноября въ парадной залѣ Московскаго Дворянскаго Собранія происходилъ обычный студенческій концертъ, традиціонная торжественность котораго и въ этотъ разъ проявилась въ полной мѣрѣ. Масса народу, во главѣ съ Генералъ-Губернаторомъ Генераломъ-Адъютантомъ княземъ Долгоруковымъ и другими начальствующими лицами; парадные мундиры, дамскіе туалеты; студенческая молодежь въ новой элегантной формѣ; великолѣпная „ажіорно” освѣщенная красавица зала — все предвѣщало концерту въ пользу недостаточныхъ студентовъ обычный успѣхъ и шумное веселье.

Вдругъ, въ началѣ второго музыкальнаго отдѣленія, появился изъ-за зальныхъ колоннъ молодой студентъ скромнаго вида, который спокойнымъ шагомъ по среднему проходу дошелъ до сидѣвшаго во второмъ ряду на крайнемъ креслѣ инспектора Брызгалова и, громко крикнувъ, „Мерзавецъ!”, ударилъ его по щекѣ... Поднялась невѣроятная суматоха. Студента, оказавшагося по фамиліи Синявскимъ, немедленно схватили и увели. Брызгаловъ уѣхалъ домой. Большинство публики покинуло концертъ, который еле-еле довели до конца почти при пустой залѣ.

Этимъ же вечеромъ, во многихъ мѣстахъ центральной части Москвы на Никитскомъ, Тверскомъ, Страстномъ бульварахъ, на площади передъ генералъ-губернаторскимъ домомъ начали собираться студенческія группы, раздавались кое-гдѣ возбужденные голоса, выкрики противъ администраціи университетскаго начальства. Самъ я на концертѣ не былъ, а сидѣлъ вечеромъ съ нѣкоторыми изъ товарищей въ любимой пивной на Тверскомъ бульварѣ, куда неожиданно, около 11 часовъ вечера, ворвалась толпа студентовъ, сильно возбужденная. Одинъ изъ вошедшихъ взобрался на столъ и сообщилъ о только что происшедшемъ инцидентѣ на концертѣ.

Масса студенческой молодежи, узнавъ въ чемъ дѣло, съ пѣснями и гикомъ высыпала на бульваръ, на которомъ стали раздаваться возгласы: „Долой Брызгалова! Молодецъ Синявскій!” Образовалась многочисленная сходка, вскорѣ разошедшаяся, но участники ея демонстративно профланировали съ Тверскаго бульвара по Тверской, мимо генералъ-губернаторскаго дома, около котораго огромной толпой стали пѣть „Гаудеамусъ игитуръ” вперемежку съ тѣми же выкриками по адресу Брызгалова и Синявскаго...

На другой день намъ предстояло явиться въ канцелярію попечителя Округа, куда мы и отправились всѣ впятеромъ. Встрѣтившій насъ дежурный чиновникъ имѣлъ видъ чрезвычайно обезпокоенный и нервный. Просмотрѣвъ наши повѣстки, онъ пошелъ съ ними докладывать по начальству и вскорѣ вернувшись, махнулъ на насъ рукой и сердитымъ голосомъ сказалъ: „Идите, молодые люди, по домамъ, теперь не до васъ!” Онъ былъ правъ, ибо пощечина Брызгалову оказалась сигналомъ, послѣ котораго началось общее возбужденіе студентовъ во всѣхъ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ не только въ Москвѣ, но и въ остальныхъ университетскихъ городахъ.

Немедленно послѣ случившагося на концертѣ была послана изъ Москвы шифрованная телеграмма въ другіе университетскіе города — съ краткимъ содержаніемъ: „мать заболѣла”. Послѣ Москвы начались совершенно однородные демонстративные эксцессы въ Казани, Харьковѣ, Кіевѣ и Петербургѣ. Въ самой же Москвѣ въ тотъ день, когда мы ходили къ попечителю, на нѣкоторыхъ бульварахъ, около Университета, Техническаго Училища, Петровско-Разумовской Академіи, стали собираться многочисленныя студенческія толпы и, одновременно, начали появляться наряды пѣшей и конной полиціи, а къ вечеру по всѣмъ главнымъ артеріямъ города стали разъѣзжать патрули донскихъ казаковъ съ лихо заломленными набекрень шапками, пиками и шашками наголо, нагло вызывающе обращавшихся со всякимъ, одѣтымъ въ студенческую форму.

Пишу это потому, что до сихъ поръ осталось у меня тяжелое чувство неожиданнаго оскорбленія, полученнаго мною отъ встрѣтившагося отряда казаковъ. Одинъ изъ нихъ, проѣзжавшій съ края, поровнявшись со мной, безъ всякаго съ моей стороны повода, концомъ пики ударилъ меня по спинѣ съ презрительнымъ окрикомъ: „Эхъ ты, скубентъ”, и вслѣдъ раздалась по моему адресу площадная брань подъ аккомпаниментъ общаго кругомъ хохота... Было темно и никто не _могъ видѣть моихъ слезъ, невольно капавшихъ отъ непривычной обиды.

Мама была крайне встревожена всѣмъ происходившимъ на улицѣ , тѣмъ болѣе, что слухи доходили до московскихъ обывателей чрезвычайно тревожные — и не безъ основанія, такъ какъ во многихъ мѣстахъ къ вечеру того же 22-го ноября начались серьезныя схватки между возбужденными студентами и высланными для разгона сходокъ полицейскими и воинскими чинами. Въ результатѣ оказалось немало раненыхъ и стали производиться массовые аресты.

На другой день 23-го утромъ я пошелъ въ Университетъ по Никитской улице, но меня прохожіе предупредили, чтобы я дальше въ формѣ не показывался. „Уходите отъ грѣха!” — послышался ихъ совѣтъ, и я повернулъ въ Долгоруковскій переулокъ, но сразу же попалъ въ самую кашу неистовой расправы казаковъ съ участниками сходки, происходившей, около Химической Лабораторіи.

Узкій переулокъ былъ весь заполненъ массой народа; вдоль тротуаровъ ѣхали казаки съ пиками на перевѣсъ, съ обѣихъ сторонъ, образуя такимъ образомъ рядъ живой непроницаемой и весьма колючей изгороди. Въ серединѣ, между подобными казачьими стѣнками, какъ сельди въ боченкѣ толпились, другъ на друга наступая, застигнутые на сходкѣ, студенты, которыхъ казаки „гнали” сквозь строй по переулку по направленію къ Никитской улицѣ, причемъ при попыткѣ къ бѣгству казаки тотчасъ же покушавшагося подымали съ обѣихъ сторонъ кверху на свои пики, къ общей своей потѣхѣ и ужасу публики. При видѣ всего этого, я счелъ за болѣе благоразумное отказаться отъ мысли идти въ Университетъ и поспѣшилъ вернуться къ себѣ домой на Кисловку.

Уличные безпорядки разгорались все сильнѣй и ожесточеннѣе. Во многихъ частяхъ города стали раздаваться выстрѣлы, студенты начали вооружаться. Около Императорскаго Техническаго Училища произошло кровопролитное побоище, въ которомъ приняли участіе и Петровцы. Къ Университету были стянуты войска, расположившіяся на постой въ огромномъ сосѣднемъ манежѣ. Судьба Синявскаго была рѣшена: его исключили изъ Университета и сослали въ Туркестанъ въ дисциплинарный батальонъ. Брызгаловъ, какъ слышно, заболѣлъ нервнымъ потрясеніемъ и слегъ въ постель. За два дня репрессій студенчество не только не успокоилось, но стало вести себя еще нервнѣе и смѣлѣе.

Наступилъ Екатерининъ день — 24-ое ноября. Я рѣшилъ вновь попытаться съ утра пройти къ себѣ на лекціи. На улицахъ было тихо, пустынно и внѣшне видимо благополучно. Собралось насъ юристовъ-первокурсниковъ немного, несмотря на то, что долженъ былъ читать профессоръ А. И. Чупровъ лекцію по политической экономіи, на которыя обычно сходились всѣ студенты нашего курса.

Съ большимъ опозданіемъ вошелъ въ аудиторію блѣдный и взволнованный общій нашъ любимецъ — Александръ Ивановичъ, который, прежде чѣмъ приступить къ очередной своей лекціи, въ краткихъ, но искренне-сердечныхъ словахъ призывалъ своихъ слушателей къ успокоенію и благоразумію,. послѣ чего, поправивъ обычнымъ жестомъ свои золотыя очки, перешелъ къ изложенію „ученія о капиталѣ”. Но не успѣлъ онъ произнести нѣсколькихъ вступительныхъ словъ, какъ раздался въ дверяхъ необычайный шумъ, послышались громкіе голоса съ требованіемъ отпереть двери, почему-то оказавшіяся запертыми. Наконецъ, двери были вышиблены и въ нашу аудиторію ввалилась толпа постороннихъ студентовъ, требовавшихъ прекращенія лекцій и слѣдованія за ними въ рядомъ расположенную актовую залу для участія на всеобщей сходкѣ. Деликатный А. И. Чупровъ трясущимся отъ волненія голосомъ просилъ ворвавшихся лицъ удалиться и не мѣшать начатой имъ лекціи, къ чему присоединились и всѣ мы, столпившіеся вокругъ нашего профессора, но на это раздались еще большіе крики съ угрозами по адресу всѣхъ насъ и самаго Чупрова, который въ концѣ концовъ махнулъ рукой, собралъ свои бумаги и, понуря голову, вышелъ въ двери, ведущія въ библіотеку.

За нимъ слѣдомъ пошли многіе изъ насъ, и я въ томъ числѣ. Тяжело было видѣть и воочію испытывать грубое насиліе кучки наглецовъ надъ мирнымъ отправленіемъ своихъ обязанностей гуманнѣйшимъ и достойнѣйшимъ профессоромъ Чупровымъ.

Александръ Ивановичъ вскорѣ насъ покинулъ, мы же всѣ попали прямо въ актовый залъ, наполовину заполненный студентами, входившими въ помѣщеніе прямо со двора, въ верхнихъ одеждахъ, фуражкахъ, съ папиросами въ зубахъ.

Судьба меня столкнула лицомъ къ лицу съ графомъ Владиміромъ Алексѣевичемъ Бобринскимъ, тоже первокурсникомъ, и мы вмѣстѣ были невольно втянуты въ общую лавину разсаживавшихся по мѣстамъ студентовъ. Оказалось, что попали мы на сходку, оффиціально разрѣшенную самимъ Попечителемъ, на которую онъ самъ рѣшилъ пріѣхать для личныхъ переговоровъ съ представителями московскаго студенчества по поводу всѣхъ возникшихъ недоразумѣній и безпорядковъ. Мы съ Бобринскимъ были со всѣхъ сторонъ совершенно стиснуты массой народа, представлявшую собой сплошное море головъ и спинъ, причемъ первоначально вся эта тысячная толпа вела себя сравнительно умѣренно и спокойно, очевидно, въ ожиданіи появленія самого попечителя.

Время шло, нетерпѣніе наростало, графъ Капнистъ не появлялся. Многоголовый молодой организмъ еле сдерживалъ себя — психологіей его пренебрегали, а въ концѣ концовъ, и вовсе по наболѣвшему мѣсту остріемъ провели: вмѣсто Капниста, со всѣхъ сторонъ актовой залы появились синіе жандармскіе мундиры съ шашками наголо. При видѣ ихъ, вмѣсто ожидавшагося попечителя, зала, какъ одинъ человѣкъ ахнула... Раздались свистки и возгласы: „Долой охрану!” — „Стыдно!” и пр. Шумъ ежеминутно наросталъ сильнѣе, общее настроеніе становилось крайне возбужденнымъ, и вотъ какъ разъ въ это время (нарочно нельзя было придумать худшаго момента!) — въ главныхъ дверяхъ появляется самъ графъ Капнистъ въ сопровожденіи цѣлой свиты опять-таки жандармскаго окруженія — одѣтый въ вицмундиръ съ лентой черезъ плечо.

Раздалось чье-то властное изъ среды студенчества приказаніе: „Тише! Молчать!” Зала стихла, и попечитель, поднявшись на каѳедру, прошелъ въ нишу. Мы съ Бобринскимъ сидѣли зажатые въ заднихъ рядахъ и еле видѣли издали фигуру Капниста.

При общей тишинѣ тотъ же звучный голосъ обратился къ попечителю съ слѣдующимъ заявленіемъ: „Господинъ попечитель, мы, студенты Московскаго Университета, предъявляемъ въ Вашемъ лицѣ своему учебному начальству три требованія, которыя просимъ удовлетворить: 1)Удалить ненавистнаго намъ зсѣмъ инспектора Брызгалова. 2) Смягчить участь студента Синявскаго. 3) Отмѣнить новый Университетскій Уставъ, возстановивъ прежній”.

Сказано это было отчетливо и такъ громко, что каждое слово доходило и раздавалось въ ушахъ слушателей во всемъ огромномъ помѣщеніи. По окончаніи этого заявленія, въ залѣ раздались долго несмолкавшіе единодушные аплодисменты. Но тотъ же повелительный голосъ вновь заглушилъ всѣхъ и послышался его громкій призывъ: „Тише, товарищи! Господинъ попечитель хочетъ говорить!” Въ залѣ водворилась мертвая тишина — всѣ очевидно съ нетерпѣніемъ ждали мудраго примирительнаго отвѣта.

Видимая нами издали маленькая фигура въ лентѣ съ чиновными круглыми бакенами и краснымъ волнующимся упитаннымъ лицомъ что-то стала, картавя, говорить, при этомъ столь неразборчиво и тихо, что мы лишены были возможности что-либо слышать... Но вдругъ передъ нашими глазами свершилось нѣчто невѣроятное и совершенно непредвидѣнное. Вся передняя часть студенчества внезапно сорвалась съ мѣстъ, со свистомъ, руганью и крайнимъ озлобленіемъ полѣзла впередъ по направленію къ нишѣ, задніе ряды стали наваливаться на передніе; люди съ поднятыми кулаками вскакивали одинъ на другого на плечи и, по спинамъ безцеремонно переходя, всѣ устремились къ тому же одному мѣсту — нишѣ, гдѣ стояла каѳедра съ попечителемъ.

Мы съ Бобринскимъ почуяли во всемъ этомъ столь стихійное и грозное, что, не сговорившись, инстинктивно потянулись къ выходу, для чего тоже пришлось перешагивать черезъ спины сосѣдей. Не забуду мелькнувшей при этомъ передъ нашими глазами тяжелой сцены: въ глубинѣ зальной ниши виднѣлась несчастная фигура Капниста, измятаго, разодраннаго, котораго, однако, успѣла окружить вооруженная стража, бросившаяся отъ главныхъ выходныхъ дверей къ нему на выручку. Мы съ Бобринскимъ смогли пройти эти двери незамѣченными, вышли на площадку, а затѣмъ на университетскій дворъ, переполненный полицейскими чинами. При выходѣ на улицу мы предъявили свои билеты и были выпущены на свободу. Нашъ незамѣченный выходъ изъ актовой залы явился обстоятельствомъ особаго нашего блаполучія и счастья.

На той же площадкѣ, спустя можетъ быть минуту послѣ нашего выхода, огромнымъ вооруженнымъ нарядомъ жандармовъ отбирались билеты отъ всѣхъ остальныхъ выходившихъ изъ залы студентовъ, и въ тотъ же день всѣ участники этой злосчастной сходки, окончившейся избіеніемъ Попечителя Округа, отправлены были въ Бутырскую тюрьму на высидку.

Впослѣдствіи мы узнали причину столь внезапнаго и ожесточеннаго озлобленія студентовъ противъ гр. Капниста. Оказалось, что въ отвѣтъ на предъявленныя ему требованія студенчества, онъ будто бы сказалъ слѣдующее: „Мнѣ трудно въ такой обстановкѣ обсуждать затронутые вами вопросы, тѣмъ болѣе, что, на мой взглядъ, большинство собравшихся здѣсь студентовъ представляетъ изъ себя не больше, какъ стадо барановъ”... Далѣе ему не дали договорить и произошло то, что мною описано, выше...

Университетская жизнь была въ корнѣ нарушена. Лекціи прекратились. Сами профессора раскололись на два лагеря: одни стояли за уступки и за принятіе мѣръ къ мирному улаженію безпорядковъ, другіе — за неукоснительное примѣненіе самыхъ рѣшительныхъ репрессивныхъ мѣръ.

Во всѣхъ университетскихъ городахъ происходило то же почти, что и въ Москвѣ, причемъ въ нѣкоторыхъ мѣстахъ противъ студенчества наростало возбужденіе среди простонародья. Начались случаи избіенія студентовъ, не безъ содѣйствія во многихъ случаяхъ самой полиціи. Всѣ районы въ Москвѣ, гдѣ находились высшія учебныя заведенія, были оцѣплены войсками, по главнымъ улицамъ разъѣзжали патрули. Тюрьмы изо дня въ день заполнялись новыми партіями студентовъ. Въ „Бутыркахъ” стала издаваться особая студенческая газета, а среди интеллигентной столичной молодежи возникло своего рода „паломничество” по мѣстамъ заключенія, куда носили ѣду, книги, журналы и пр.

Въ концѣ концовъ, Петербургъ надумалъ мудрое рѣшеніе, и вскорѣ былъ изданъ министерскій приказъ о закрытіи до 1-го января 1888 года всѣхъ Университетовъ и тѣхъ высшихъ учебныхъ заведеній, которыя принимали участіе въ безпорядкахъ. Послѣ означеннаго срока объявленъ былъ пріемъ студентовъ лишь подъ условіемъ, закрѣпленнымъ собственноручною подписью каждаго изъ нихъ, требовавшимъ отъ всѣхъ вновь вступавшихъ лицъ безпрекословнаго подчиненія всѣмъ правиламъ Устава 1884-го года. Послѣ упомянутаго распоряженія Министра Народнаго Просвѣщенія всѣ университеты были заперты.

Мѣра была правильная; она дала возможность и начальству хладнокровно разобраться во всемъ происшедшемъ, да и студенчеству было предоставлено достаточно времени, что-бы одуматься и успокоиться.

Результаты сказались скоро. Съ 1-го января 1888 года начался пріемъ студентовъ. Заново принято было такимъ образомъ до 3000 человѣкъ, остальные какъ бы сами собой отпали.

Лекціи начались при наилучшихъ условіяхъ. Учебная жизнь сразу наладилась. Всѣ принялись за работу съ удвоенной энергіей; о прошломъ не говорили, тѣмъ болѣе, что бывшій виновникъ университетскаго озлобленія — инспекторъ Брызгаловъ послѣ концертнаго инцидента на самомъ дѣлѣ захворалъ настолько сильнымъ нервнымъ потрясеніемъ* что ему пришлось выйти въ отставку и покинуть Москву.

Атмосфера очистилась, шпіонажъ прекратился, студенчество вздохнуло. Вмѣсто безличнаго неспособнаго Иванова, съ новаго 1888 года Ректоромъ нашего Университета назначенъ былъ профессоръ римскаго права Николай Павловичъ Боголѣповъ — человѣкъ спокойный, обстоятельный и крѣпкій. Однимъ словомъ, все пришло въ норму, и такъ продолжалось до самого окончанія мною курса.

Но прежде чѣмъ перейти къ воспоминаніямъ о моей академической жизни, не могу обойти молчаніемъ одинъ памятный для меня эпизодъ, относящійся именно къ тому тревожному періоду, когда университеты были закрыты, и мы, студенты, оказались временно выкинутыми за бортъ. Случилось это въ послѣднихъ числахъ декабря 1887 года, во время рождественскихъ праздниковъ, къ которымъ изъ Головкина пріѣхалъ къ намъ отецъ, немало встревоженный университетскими событіями. Братъ мой Николай служилъ въ то время офицеромъ въ Гатчинской Артиллерійской Бригадѣ. Отецъ хотѣлъ его навѣстить и рѣшилъ взять меня съ собой.

Пріѣхавъ въ Петербургъ, мы остановились въ Европейской гостинницѣ. Уставши съ дороги, отецъ рѣшилъ переночевать, а на слѣдующее утро имѣлъ въ виду отправиться въ Гатчину. Были мы совсѣмъ раздѣты и укладывались спать, какъ вдругъ раздался стукъ въ дверь... Отецъ былъ человѣкомъ нервнымъ и вспыльчивымъ. Отворивъ дверь, онъ былъ крайне удивленъ при видѣ въ столь поздній часъ — (было около десяти съ половиной вечера) — предъ собой полицейскаго чина, вѣжливо извинившагося за безпокойство и спросившаго про студента Московскаго Университета А. Наумова, которому онъ имѣлъ срочную надобность вручить повѣстку отъ Петербургскаго Градоначальника генерала Грессера, съ вызовомъ его къ нему въ канцелярію на слѣдующее утро. Отецъ, не впуская пришедшаго въ номеръ, еле далъ ему договорить и раздраженнымъ голосомъ заявилъ, что никакого студента съ нимъ нѣтъ и никакой повѣстки отъ него не приметъ. Съ этими словами онъ захлопнулъ передъ самымъ носомъ полицейскаго дверь и заперъ ее на ключъ. Обезпокоенный папа вернулся ко мнѣ и сообщилъ о вызовѣ меня къ Грессеру, грозная слава о которомъ доходила и до нашей провинціи. „Я сказалъ, что тебя нѣтъ. — Знаешь, Саша, удеремъ-ка завтра утромъ отсюда по добру по здорову!” Я сталъ уговаривать отца остаться, обѣщалъ утромъ отправиться въ канцелярію къ Градоначальнику, вызывавшему меня, вѣроятно, для отбытія пустой формальности. Отецъ слушалъ, крутилъ свой усъ и категорически заявилъ о своемъ непреклонномъ рѣшеніи завтра же утромъ съ первымъ возможнымъ поѣздомъ уѣхать обратно въ Москву.

Сказано — сдѣлано. На другое же утро взялъ меня отецъ въ охапку и увезъ въ Москву обратно...

Не успѣли мы войти въ наши меблированныя комнаты Базилевскаго, какъ меня уже поджидали двое господъ въ штатскомъ, потребовавшіе меня въ участокъ для допроса. Отецъ вспылилъ и сталъ ихъ увѣрять въ необходимости меня оставить въ покоѣ, въ риду моей полной непричастности къ какимъ-либо студенческимъ проступкамъ, на что полицейскіе агенты резонно отвѣтили, что, прежде всего, надлежало выяснить причину моего неподчиненія требованію Петербургскаго Градоначальника.

Разволновавшегося отца пришлось всячески успокаивать, чему помогли и сами полицейскіе. Черезъ нѣсколько часовъ все выяснилось, и я, отбывъ допросъ, благополучно вернулся домой къ общей радости моихъ родителей. Вотъ какъ и чѣмъ кончилась моя первая поѣздка въ сѣверную столицу: ни ея, ни брата я не повидалъ — Грессеръ напугалъ!

17

Московскій Университетъ временъ моего студенчества славился выдающимся составомъ своихъ профессоровъ и въ частности, по Юридическому Факультету. Такія имена, какъ А. И. Чупровъ (политическая экономія и статистика), И. И. Янжулъ (финансовое право) , Н. П. Боголѣповъ (римское право), Павловъ (церковное право) могли справедливо называться красой и гордостью русской науки и профессуры.

На первомъ курсѣ основными предметами были: исторія русскаго права, исторія римскаго права, политическая экономія и энциклопедія права.

На второмъ курсѣ: римская догма, государственное право, финансовое право, церковное право, статистика и исторія философіи права.

На третьемъ и четвертомъ курсахъ проходились: уголовное право (матерьяльное и процессуальное), гражданское право (тоже матерьяльное и процессъ), международное право, полицейское право, торговое право и рядъ необязательныхъ предметовъ: тюрьмовѣдѣніе, судебная медицина и др. Богословіе можно было слушать на любомъ курсѣ.

Римское право (исторію и догму) читалъ профессоръ Николай Павловичъ Боголѣповъ — выдающійся знатокъ этого предмета, и обладавшій исключительной способностью — ясно, внятно и интересно передавать слушателямъ огромный, сложный и трудный для усвоенія матерьялъ своихъ курсовыхъ лекцій. При всемъ этомъ, Николай Павловичъ слылъ, и в дѣйствительности былъ, „грозой” факультета, будучи профессоромъ чрезвычайно требовательнымъ и безпощаднымъ на провѣрочныхъ испытаніяхъ и государственныхъ экзаменахъ. Всей своей фигурой, отточенностью своихъ лекцій, строгостью къ исполненію своихъ обязанностей, Николай Павловичъ какъ бы олицетворялъ самъ собой „jus strictum populi Romani”. Требованія его къ студентамъ въ отношеніи записи лекцій были неумолимы — всякій долженъ былъ имѣть свой конспектъ, который Николай Павловичъ тщательно провѣрялъ на семестровыхъ зачетахъ, попутно дополняя устными разспросами.

Надо отдать справедливость, что записывать за Николаемъ Павловичемъ было чрезвычайно легко — настолько отчетливо, не торопясь, читалъ онъ на обоихъ курсахъ свой предметъ. Всякая сказанная Николаемъ Павловичемъ съ каѳедры фраза, каждое слово — были имъ предварительно обдуманы, взвѣшены и потомъ громко, размѣренно, отчетливо сказаны. Такихъ же отвѣтовъ онъ требовалъ и отъ студентовъ — „non multa, sed multum”.

Благодаря всѣмъ этимъ качествамъ Боголѣпова, студенты-юристы, въ общей массѣ, знали его курсъ римскаго права основательно и мѣстами, какъ говорится, „на зубокъ”.

Какъ я ранѣе упоминалъ, Боголѣповъ былъ назначенъ съ 1888 г. ректоромъ Московскаго Университета, а затѣмъ былъ призванъ Государемъ на постъ Министра Народнаго Просвѣщенія, на которомъ и погибъ отъ руки злоумышленника.

Иного уклада и характера, но столь же выдающимся знатокомъ своего предмета, былъ Александръ Ивановичъ Чупровъ, читавшій намъ на первомъ курсѣ политическую экономію, а на второмъ — статистику. Въ ученомъ мірѣ, не только въ Россіи, но и заграницей, это было большое имя, среди же нашего студенчества Александръ Ивановичъ пользовался не только всеобщимъ уваженіемъ, но и любовью. Весь курсъ посѣщалъ его лекціи. Александръ Ивановичъ умѣлъ вкладывать въ нихъ столько интереса, столько жизненной сути и искренняго своего увлеченія, что студенты съ захватывающимъ вниманіемъ слушали ихъ и старались не пропускать ни одного часа его чтеній.

Несмотря на обширность курса политической экономіи, сравнительную его трудность и сухость статистики, общій уровень знаній по этимъ предметамъ среди студенчества былъ безусловно болѣе чѣмъ удовлетворительный.

Среди профессоровъ, читавшихъ намъ лекціи на первомъ и второмъ курсахъ, былъ также Николай Андреевичъ Звѣревъ. На первомъ курсѣ мы слушали его лекціи по энциклопедіи права, а на второмъ — исторію философіи права, и не только слушали, но со всѣмъ юношескимъ пыломъ жадно воспринимали все то, что съ такимъ воодушевленіемъ и искреннимъ увлеченіемъ проповѣдывалъ намъ съ каѳедры Николай Андреевичъ.

Онъ обладалъ выдающимися ораторскими способностями и говорилъ съ тѣмъ присущимъ ему темпераментомъ, благодаря которому умѣлъ всецѣло овладѣвать своими слушателями. Рѣдкая его лекція не заканчивалась единодушными оглушительными апплодисментами всей аудиторіи...

Какъ сейчасъ вижу памятную мнѣ обстановку Звѣревскихъ лекцій: все библіотечное помѣщеніе, гдѣ происходили занятія перваго курса, биткомъ набито студентами; на всѣхъ молодыхъ лицахъ напряженное вниманіе; всѣ глаза устремлены по направленію къ возвышающейся каѳедрѣ, за которой, обычно стоя, облокотясь одной стороной своего хрупкаго туловища, Николай Андреевичъ не читалъ, а именно вдохновенно проповѣдовалъ свои интереснѣйшія лекціи о государственныхъ образованіяхъ, ихъ ростѣ, о намѣчаемыхъ наукой конечныхъ идеалахъ человѣческихъ обществъ и пр.

Временами Николай Андреевичъ доходилъ въ своихъ лекторскихъ выступленіяхъ до удивительнаго подъема — вся его фигура преображалась, глаза горѣли, голосъ пріобрѣталъ захватывающую вибрацію, и самъ онъ въ своемъ экстазѣ съ распростертыми руками какъ бы взлеталъ куда-то ввысь. Рисуемая имъ перспектива научныхъ данныхъ и выводовъ казалась ему самому, да и всѣмъ намъ, очарованнымъ его воодушевленнымъ словомъ, ясной, доказанной, желанной... „Жизнь государственнаго организма уподобляется физическому” — вспоминаются обрывки Звѣревскихъ ученій. „Въ своемъ развитіи государство испытываетъ въ порядкѣ постепенности тѣ же ступени, какъ и существо физическое: имѣются налицо зарожденіе, образованіе, младенчество, юность и пр.. Всѣ эти періоды представляютъ собой непрерывную цѣпь, звенья коей тѣсно и крѣпко сплетены одна съ другой въ порядкѣ тѣсной преемственности. Если крайнее звено мы назовемъ періодомъ восточнаго деспотизма, послѣдующее, съ нимъ связанное, представляетъ собой просвѣщенный абсолютизмъ, за нимъ слѣдуетъ монархія конституціонная и т. д.. М. Г.! Россія сейчасъ уподобляется тому звену, которое мы назвали просвѣщеннымъ абсолютизмомъ. Отсюда ясный выводъ и переходъ къ неизбѣжному послѣдующему — конституціонной монархіи”... Дальше-Звѣрева и не слыхать и не видать... Въ аудиторіи раздавался при этихъ словахъ оглушительный трескъ молодыхъ ладоней и все студенчество устремлялось къ своему вдохновенному глашатаю будущихъ Россійскихъ государственныхъ перспективъ...

Прошло съ тѣхъ поръ немало лѣтъ: Николай Андреевичъ Звѣревъ успѣлъ быть, вмѣсто Легонина, деканомъ юридическаго факультета, затѣмъ Товарищемъ Министра при Н. П. Боголѣповѣ и, въ концѣ концовъ, былъ назначенъ Членомъ Государственнаго совѣта.

Почти черезъ 20 лѣтъ произошла наша съ нимъ встрѣча въ стѣнахъ Маріинскаго Дворца, гдѣ засѣдалъ преобразованный Государственный Совѣтъ. Крѣпко обнялись бывшій профессоръ со своимъ бывшимъ слушателемъ, тѣмъ болѣе, что оба принадлежали къ правой группѣ членовъ Государственнаго Совѣта. За истекшее время Николай Андреевичъ сильно сдалъ и въ своемъ внѣшнемъ обликѣ да и въ темпераментности... Что же касается политическихъ убѣжденій, то видимо идеализированная имъ во времена моего студенчества цѣпь государственнаго развитія для него оборвалась на звенѣ 17-го октября 1905 года, и, пожалуй, онъ былъ бы не прочь это звено оторвать, удовольствовавшись предшествовавшимъ. Въ группѣ правыхъ онъ занималъ въ Государственномъ Совѣтѣ крайнее непримиримое положеніе даже по вопросамъ народнаго образованія. Много усилій пришлось мнѣ приложить, чтобы провести въ 1910-1913 г. г. устройство въ Самарѣ Высшаго Политехническаго Института, ярымъ противникомъ чему былъ не кто иной, какъ Николай Андреевичъ Звѣревъ, опасавшійся открытія еще новаго разсадника революціонеровъ!! Воистину — „Тетрога mutantur et nos in illis!”..

Прямой противоположностью живому, энергичному Звѣреву былъ профессоръ Мрочекъ-Дроздовскій, читавшій на первомъ курсѣ намъ лекціи по исторіи русскаго права, до Соборнаго Уложенія Царя Алексѣя Михайловича. Самъ по себѣ предметъ этотъ былъ исключительнаго интереса и особой важности для образовательнаго ценза русскаго юриста; однако, къ стыду Московскаго Университета, прохожденіе его было возложено на человѣка не только застывшаго въ своей профессорской дѣятельности, но и вовсе омертвѣвшаго. Вслѣдствіе этого молодежь предпочитала знакомиться съ исторіей русскаго права по ранѣе изданнымъ лекціямъ и другимъ печатнымъ источникамъ, а не слушать скучное, нудное, по тону и по существу пренебрежительно-усталое, перечитываніе Мрочекъ-Дроздовскимъ изъ года въ годъ одного и того же своего курса....

Быстро Мрочекъ-Дроздовскій отучилъ насъ ходить на его лекціи, и едва ли нужно говорить, что подобное „профессорство” крайне неблагопріятно отзывалось на общемъ уровнѣ знаній предмета такой первостепенной важности для русскаго юриста.

На второмъ курсѣ выдающимся профессоромъ считался Иванъ Ивановичъ Янжулъ (впослѣдствіи академикъ) — краса и гордость факультета, но вмѣстѣ съ тѣмъ, едва ли не большая, чѣмъ Боголѣповъ, гроза студентовъ. Общепризнанный знатокъ и авторитетъ по финансовой наукѣ, Иванъ Ивановичъ, несмотря на изданный имъ въ печатномъ видѣ свой курсъ „Финансовое Право”, требовалъ отъ слушателей конспективныхъ записей его лекцій, что было для студентовъ исполнять довольно затруднительно въ силу излишней торопливости и нѣкоторой неразборчивости въ изложеніи Янжуломъ своихъ лекцій. Вообще, какъ лекторъ, Иванъ Ивановичъ имѣлъ немало погрѣшностей: произношеніе его было недостаточно ясно и чисто, въ немъ слышалось преобладаніе шипящихъ звуковъ, но все это восполнялось необычайно талантливо составленнымъ содержаніемъ его курса..

Иванъ Ивановичъ отличался необычайной раздражительностью, крайней несдержаннбстью, и, ко всему этому, чрезвычайной строгостью къ экзаменующимся. Онъ терпѣть не могъ такъ называемыхъ „бѣлоподкладочниковъ” — студентовъ-франтовъ, носившихъ форменные свои сюртуки на бѣлой подкладкѣ. Нѣкоторые изъ нихъ знали это и, идя на экзаменъ къ Янжулу, временно брали на прокатъ самую скромную студенческую форму!

Совершенно инымъ былъ заслуженный профессоръ церковнаго права — Павловъ. Скромный, тихій и добрый, онъ имѣлъ большое имя въ ученомъ мірѣ и лекціи его считались выдающимися.

Государственное право — одинъ изъ важнѣйшихъ предметовъ юридическаго факультета, читалось намъ профессоромъ Алексѣевымъ. До него, незадолго до моего вступленія въ Университетъ, таковое преподавалось извѣстнымъ профессоромъ М. М. Ковалевскимъ, впослѣдствіи Членомъ Государственнаго Совѣта. Самый курсъ былъ обстоятельно составленъ и хорошо укладывался въ нашихъ молодыхъ головахъ, но,какъ лекторъ, Алексѣевъ представлялъ собой среднюю величину; читалъ онъ размѣренно, но неинтересно. Человѣкъ онъ былъ мягкій, равный, и студенты къ нему относились благожелательно и съ довѣріемъ.

На старшихъ курсахъ основными предметами были: уголовное и гражданское право. По расписанію на чтеніе этихъ лекцій было удѣлено много часовъ. Матеріальная часть того и другого права представляла собой обширный курсъ чрезвычайной сложности и теоретическаго значенія. Процессуальная же ихъ сторона составляла особую часть университетскаго преподаванія и, хотя не была столь объемистой, но представляла собой изложеніе, которое, въ силу своей чисто технической сути, приходилось брать почти цѣликомъ на память, и въ этомъ отношеніи курсъ процессуальнаго права являлся предметомъ очень труднымъ.

Матеріальную часть уголовнаго права читалъ намъ небезызвѣстный въ научномъ мірѣ профессоръ Колоколовъ.

Какъ лекторъ, онъ пользовался хорошей репутаціей, выше же всего былъ его объемистый курсъ, талантливо и интересно составленный, особенно та его часть, гдѣ говорилось о закономѣрности явленій и ихъ причинной связи. Онъ принадлежалъ къ категоріи профессоровъ строгихъ и требовательныхъ. На его экзаменахъ нечего было думать проскользнуть, какъ говорится, „на фу-фу”.

Уголовный процессъ читали намъ два приватъ-доцента: престарѣлый Вульфертъ и Викторскій. Къ первому студенты ходили неохотно — было сухо и скучно; обратное отношеніе было къ молодому, энергичному Викторскому, который въ дѣлѣ изученія и усвоенія процессуальныхъ уголовныхъ нормъ проявилъ умную иниціативу, заставившую студенчество заинтересоваться этимъ сухимъ предметомъ, а главное, практически изучить нелегкій для памяти предметъ.

Дѣло въ томъ, что Викторскій, параллельно съ теоріей, задумалъ, если можно такъ выразиться, „натаскивать” молодежь по многостатейному уголовному процессуальному кодексу. Для этого онъ бралъ изъ Архива Судебныхъ Мѣстъ какое-либо уголовное дѣло и предлагалъ студентамъ таковое процессуально воспроизвести на практикѣ во всѣхъ мельчайшихъ подробностяхъ. Нѣкоторые записывались въ предсѣдатели судебныхъ засѣданій (обычно, въ первую голову, на эту должность шли по природному своему властолюбію — евреи), другіе въ прокуроры, защитники, судебные пристава, присяжные засѣдатели и пр.... Было занятно и полезно постепенно усваивать на практикѣ многочисленныя статьи Устава Уголовнаго Судопроизводства.

Гражданское право, матеріальную его часть, читалъ профессоръ Гамбаровъ, а процессъ — профессоръ Нерсесовъ; онъ же преподавалъ намъ курсъ торговаго права.

И тотъ и другой были типичными армянами, и по внѣшности, и по выговору — особенно Нерсесъ Осиповичъ Нерсесовъ. Что же касается Гамбарова, какъ лектора, то исполненіе имъ этой обязанности казалось всѣмъ намъ сплошнымъ недоразѵмѣніемъ. Гамбаровъ страдалъ сильнѣйшимъ заиканіемъ. Тяжело бывало на него смотрѣть, особенно въ первое время, съ какимъ трудомъ ему давалось произношеніе нѣкоторыхъ недававшихся ему словъ. Въ это время армянское лицо его — большое, смуглое, съ характерной бородой и огромными глазами-маслинами, принимало жалкое, страдальческое выраженіе, какъ будто ему дали раскусить кислѣйшую клюкву. Долго онъ, бѣдный, бывало, такъ заминался и, наконецъ, скороговоркой выговаривалъ незадачливое слово.

Остается вспомнить еще двухъ нашихъ профессоровъ, читавшихъ на старшихъ курсахъ т. и. „обязательные” предметы — Тарасова и гр. Комаровскаго. Подъ руководствомъ перваго мы проходили курсъ полицейскаго права, имѣвшаго скорѣе юридически-бытовой характеръ. Гр. Комаровскій читалъ лекціи по международному праву.

Оба предмета были интересны и преподавались этими профессорами довольно живо и увлекательно. У гр. Комаровскаго при произношеніи слышался особый акцентъ, которымъ обладаютъ по-русски говорящіе иностранцы или русскіе, съ дѣтстза проживающіе заграницей, но это ему не мѣшало вдохновенно исповѣдывать и проповѣдывать идею „о мирѣ всего міра”. Въ то время это было ново, но путь къ Гаагской конференціи намѣчался и постепенно проводился въ жизнь. Какъ экзаменаторъ, гр. Комаровскій имѣлъ слабость ко всевозможнымъ иностраннымъ цитатамъ, которыми былъ уснащенъ весь его довольно объемистый курсъ. Студенты это знали и наиболѣе ходовыя изъ нихъ старались запомнить, и это обстоятельство при отвѣтахъ всегда ихъ выгодно выручало.

Что касается Тарасова, то это былъ одинъ изъ немногихъ профессоровъ, сумѣвшій завоевать среди студентовъ всеобщія симпатіи. Вся его внѣшность, доброе, ласковое лицо „профессорскаго” типа настолько располагало къ нему, а самая манера держать себя со своими слушателями была столь искренне-проста и благожелательна, что съ нимъ установились у насъ самыя наилучшія, чисто-дружескія отношенія. Читалъ онъ хорошо, увлекательно и интересно, нерѣдко предоставляя возможность студентамъ практически знакомиться съ существовавшими въ Москвѣ полицейско-правовыми учрежденіями.

Переходя въ своихъ воспоминаніяхъ къ профессорамъ, читавшимъ „необязательные” предметы, не могу не упомянуть про престарѣлаго заслуженнаго профессора богословія о. Сергіевскаго, по внѣшнему облику котораго трудно было сказать, сколько ему лѣтъ. По слухамъ ему было не менѣе 90... Во всякомъ случаѣ, почтенный профессоръ былъ настолько дряхлъ, что большей частью впадалъ въ состояніе полной старческой разслабленности, особенно, когда ему приходилось выслушивать отвѣты экзаменовавшихся.

За четырехлѣтнее пребываніе на факультетѣ богословіе необходимо было сдать. Слушать таковой курсъ было необязательно, но полученіе по нему переходной экзаменаціонной отмѣтки требовалось для допущенія къ государственнымъ испытаніямъ.

Самый курсъ богословія о. Сергіевскаго представлялъ собой объемистый, чрезвычайно сложный трудъ, изложенный тяжелымъ, схоластическимъ, нерѣдко малопонятнымъ языкомъ.Вспоминается мнѣ, напримѣръ, такая въ немъ фраза:...

„мы аппелируемъ отъ трупа къ живой душѣ” — и многое въ томъ же стилѣ...

За рѣдкими исключеніями, мало кто зналъ курсъ о. Сергіевскаго; всѣ больше разсчитывали на случай и дряхлость экзаменатора. Дѣло, однако, въ томъ, что престарѣлый профессоръ имѣлъ способность иногда вдругъ прозрѣвать, проявляя своего рода „lucida intervalla"; тогда начиналъ онъ вслуши* ваться въ отвѣты и бывалъ взыскателенъ и неумолимъ — оторопѣвшаго завравшагося студента рѣзко обрывалъ, стыдилъ и отсылалъ для переэкзаменовки.

Курсъ тюрьмовѣдѣнія читалъ приватъ-доцентъ Пусторослевъ, которому мы были признательны за то, что, благодаря его хлопотамъ, намъ удалось видѣть въ Москвѣ, или скорѣе подъ Москвой, нѣкоторыя системы тюремъ новѣйшей конструкціи.

Посѣтили мы и новую военную тюрьму, выстроенную по сложному Пенсильвано-Оксфордскому типу, представлявшую систему радіусообразныхъ, сквозныхъ корридоровъ, сходившихся въ одномъ центрѣ, откуда можно было производить наблюденіе за всѣмъ происходившимъ въ этой тюрьмѣ. Всѣ проходы и полы были покрыты мягкими коврами, благодаря чему надзирателямъ былъ слышенъ малѣйшій шумъ. Далѣе, въ этой тюрьмѣ, при одиночномъ заключеніи, была достигнута полнѣйшая изоляція. При насъ вывели на свободу одного солдата, пробывшаго въ одиночной камерѣ 6 мѣсяцевъ; онъ имѣлъ видъ не человѣка, а скорѣе какого-то существа, въ первое время совершенно безсловеснаго, видимо отвыкшаго говорить.

Судебную медицину читалъ деканъ нашего факультета Легонинъ, почтенный старичокъ, много работавшій по своей спеціальности. На его лекціи ходило очень мало народу, а на практическія занятія въ анатомическій театръ — и того меньше...

Каковы же были условія занятій во время пребыванія моего зъ Университетѣ? Прежде всего, коснусь самой техники преподаванія, а затѣмъ скажу нѣсколько словъ по поводу своихъ общихъ впечатлѣній о прошломъ своего студенчества въ отношеніи прохожденія и изученія лекціонныхъ курсовъ.

Изъ всего написаннаго мною выше явствуетъ, что ограничиваться однимъ слушаніемъ лекцій было невозможно. Необходимо было еще и записывать все то, что говорилось намъ съ кя.оедры. Нѣкоторые профессора, вродѣ Боголѣпова, читали такъ, какъ будто диктовали. Запись за ними представлялась дѣломъ сравнительно легкимъ, но были и другіе лекторы, за которыми записывать было невѣроятно трудно, почти невозможно, — приходилось набрасывать самый краткій конспективный перечень главнѣйшихъ основныхъ доводовъ и выводовъ. Въ силу этого ощущалась крайне настоятельная нужда въ изданіи полнаго курса читанныхъ лекцій.

Въ этихъ цѣляхъ съ перваго же курса изъ среды студентовъ образовывалась особая комиссія, которая обычно въ полномъ составѣ присутствовала на всѣхъ лекціяхъ, и потомъ выпускала въ литографированномъ видѣ соотвѣтствующіе по каждому предмету лекціонные листы. Въ общемъ, весь матеріалъ, по своему содержанію и съ чисто внѣшней стороіны, издавался весьма добросовѣстно и недорого. Это изданіе и служило основной помощью для нашего домашняго прохожденія и изученія факультетскихъ наукъ.

Оглядываясь спустя почти 40 лѣтъ на прошлую обстановку моего учебнаго періода, приходишь къ нѣкоторымъ выводамъ по поводу общей постановки учебнаго дѣла въ прошлой Россіи.

Прежде всего, бросается въ глаза огромная разница въ условіяхъ ученія въ гимназіяхъ и затѣмъ университетскаго. Строгость, требовательность и бдительный надзоръ, которыя мы всѣ испытывали въ средней школѣ, съ полученіемъ аттестата зрѣлости и переходомъ въ университетъ, сразу какъ бы обрывались. Молодые люди фактически освобождались отъ какой-либо опеки и предоставлялись самимъ себѣ.

Существовало на бумагѣ правило, чтобы студенты безъ уважительныхъ причинъ не пропускали лекцій. Для сего курсовой т. н. педель (сторожъ, дядька) имѣлъ соотвѣтствующій разграфленный журналъ, гдѣ противъ каждаго студента долженъ былъ отмѣчать его приходъ или отсутствіе. Фактически это требованіе превратилось въ сплошную комедію. Педеля относились къ своимъ обязанностямъ не только небрежно, но, если получали отъ нѣкоторыхъ своихъ студентов „чаевыя”, то проставляли противъ нихъ въ соотвѣтствующихъ графахъ помѣтки о безпрестанномъ присутствіи ихъ на лекціяхъ, хотя бы сіи господа ни разу и въ глаза своихъ профессоровъ не видали.

Народу въ Московскомъ Университетѣ было много — особенно на юридическомъ факультетѣ. Были профессора, какъ напримѣръ Боголѣповъ, Янжулъ и Колоколовъ, которые до извѣстной степени „примѣчали” своихъ слушателей и строго относились къ исполненію своихъ требованій по веденію конспектовъ. Къ таковымъ лицамъ волей-неволей студенты должны были ходить. Охотно посѣщали также профессоровъ, увлекавшихъ своими талантливыми и интересными лекціями, но были и такіе горе-лекторы, у которыхъ въ аудиторіи присутствовали лишь члены издательской комиссіи.

Повторяю. — надзора и учета по посѣщенію лекцій фактически не было и, надо сказать правду, — соблазнъ въ силу этого, для молодежи, только-что освободившейся отъ гимназическаго строгаго режима, получался немалый.

Къ этому надо добавить еще и то соображеніе, что по Новому Уставу 1884 года центръ тяжести провѣрокъ студенческихъ знаній сводился къ моменту государственныхъ испытаній, такъ какъ въ теченіе прохожденія курсовъ „семестровые зачеты” не могли носить характера серьезныхъ экзаменовъ, и лишь спустя нѣкоторое время были установлены т. н. полукурсовыя устныя провѣрочныя испытанія. Итакъ, въ началѣ дѣйствія Новаго Устава обычно все сводилось къ зачетамъ по письменнымъ конспектнымъ записямъ и лишь нѣкоторые профессора, болѣе требовательные, попутно при зачетахъ провѣряли студенчество еще устными дополнительными разспросами.

Все это, въ общемъ, создавало губительную обстановку „свободы жизни и дѣйствій”, понимаемую каждымъ студентомъ по-своему.

Въ результатѣ „безрежимнаго”, „бездисциплиннаго”, четырехлѣтняго пребыванія въ званіи студента университета многіе разбалтывались въ безбрежной области предоставленной имъ свободы, послѣ чего особенно тяжко бывало приступать къ конечному моменту университетской жизни — сдачѣ государственныхъ экзаменовъ, которые, кстати сказать, были также обставлены исключительно неблагопріятными условіями для оканчивавшей свой курсъ молодежи.

На юридическомъ факультетѣ всѣ двадцать предметовъ были сбиты на протяженіи лишь одного экзаменаціоннаго мѣсяца. Получалась въ силу этого чрезмѣрно напряженная мозговая работа, отрицательно отзывавшаяся на продуктивности подготовительныхъ занятій, на качествѣ экзаменаціонныхъ отвѣтовъ и на здоровьи самихъ испытуемыхъ. У нѣкоторыхъ изъ экзаменовавшихся нервная система расшатывалась до такой степени, что послѣ окончанія государственныхъ испытаній многимъ приходилось не только отдыхать, но и лечиться, а одинъ изъ моихъ товарищей чуть съ ума не сошелъ. И то сказать: чтобы только „.на скорую руку” перечитать всѣ курсовыя лекціи въ столь короткій періодъ времени, мы вынуждены были, не разгибаясь, безъ отдыха, сидѣть за исключительно-напряженной мозговой работой. Обычно по ночамъ пили мы для бодрствованія и возбужденія крѣпчайшій „черный чай”, но и онъ, подъ конецъ, сталъ терять свою живительную силу.

Вспоминоется мнѣ, какъ пошелъ я на послѣдній свой экзаменъ по международному праву, для подготовки къ которому были даны всего лишь однѣ сутки, а курсъ былъ довольно объемистый. За мѣсяцъ сверхсильной умственной работы голова и весь мой организмъ настолько устали и ослабли, что я, взявшись за курсъ гр. Комаровскаго, почувствовалъ чисто физическую невозможность его, хотя бы бѣгло, пробѣжать. Всѣ предшествовашіе экзамены прошли у меня болѣе, чѣмъ благополучно — по всѣмъ предметамъ я получилъ въ государственной комиссіи оцѣнку: „весьма удовлетворительно” 1 и имѣлъ два т. н. „особыхъ зачета” по уголовному и церковному праву, для полученія же диплома необходимо было имѣть не менѣе двухъ такихъ „особыхъ” зачетовъ.

Рѣшивъ окончательно себя не надрывать, я залегъ спать, благодаря чему, послѣ отдыха, я смогъ поздно вечеромъ перелистать курсъ, а утромъ повторилъ и хорошенько запомнилъ особую сдѣланную мною выписку тѣхъ иностранныхъ изрѣченій, на которыя такъ падокъ былъ гр. Комаровскій. Въ результатѣ, послѣдній экзаменъ былъ мною тоже сданъ не только благополучно, но сверхъ ожиданія, даже съ особымъ зачетомъ, третьимъ по счету... Удачная вставка одной любимой профессоромъ французской цитаты довершила мой тріумфъ.

Свершилось, наконецъ, великое для меня событіе — я благополучно сдалъ всѣ государственные экзамены, и съ чувствомъ величайшей радости и счастья покинулъ въ послѣдній разъ зданіе Историческаго Музея, гдѣ засѣдала наша испытательная комиссія. Вмѣстѣ съ Островскимъ, сыномъ писателя, съ которымъ мы экзаменовались все время въ одной группѣ, прошли прямо къ внизу расположенной часовнѣ Иверской Божьей Матери, чтобы горячо поблагодарить Владычицу за ея помощь и ниспосланное счастье. Надо сказать, что передъ каждымъ экзаменомъ я заходилъ къ Иверской и ставилъ свѣчку къ чудотворной иконѣ.

Письменная моя диссертація: „Объ Уголовной давности” оказалось тоже удачной, такъ что дипломъ первой степени былъ для меня обезпеченъ.

Черезъ сутки я сидѣлъ въ Нижнемъ на пароходѣ, спѣша въ родное Головкино.

18

Мечты мои о дальнѣйшей жизненной карьерѣ были разныя: съ одной стороны, меня чрезвычайно увлекала сама наука, въ частности, — уголовное право. По этому поводу, послѣ удачнаго моего отвѣта на государственныхъ испытаніяхъ и полученія по этому предмету особаго зачета, произошелъ у меня серьезный разговоръ съ профессоромъ Колоколовымъ. Рисовалась далекая перспектива профессуры, съ предварительнымъ командированіемъ меня для довершенія моего спеціальнаго образованія заграницу. Съ другой стороны, будучи на послѣднемъ курсѣ университета, я познакомился въ радушной семьѣ кн. Сергѣя Ивановича Урусова съ братомъ его кн. Александромъ Ивановичемъ — извѣстнымъ присяжнымъ повѣреннымъ того времени, человѣкомъ блестящаго, увлекающаго краснорѣчія и огромнаго темперамента, который произвелъ на меня чрезвычайно сильное впечатлѣніе. Съ своей стороны, онъ убѣждалъ меня пойти по пути адвокатуры, лэрячо и искренне отстаивая свою точку зрѣнія на свою профессію, какъ на наилучшій способъ проявленія добра сзоему ближнему и какъ на единственную работу, дающую наиболѣе удовлетвореніе и смыслъ человѣческой жизни.

Сѣмя, брошенное Урусовымъ, глубоко запало въ мое юное отзывчивое сердце, и у меня возникла мысль, по его же совѣту, временно зачислить себя кандидатомъ на судебную должность при Прокурорѣ Московской Судебной Палаты. Въ то время должность эту занималъ Николай Валеріановичъ Муравьевъ, впослѣдствіи Министръ Юстиціи, съ тѣмъ, чтобы устроившись и отбывъ воинскую повинность, затѣмъ перейти къ кн. Александру Ивановичу въ помощники.

Всему этому не суждено было осуществиться по причинамъ, о которыхъ я въ свое время скажу, а пока вернусь къ воспоминаніямъ, связаннымъ съ моей личной студенческой жизнью въ Москвѣ, ея домашней и внѣучебной обстановкой.

За рѣдкимъ исключеніемъ наѣздовъ къ намъ отца, мы жили съ мамой одни вдвоемъ.

Любимымъ удовольствіемъ ея было посѣщеніе оперы, драмы и концертовъ, и въ этомъ отношеніи не могу не вспомнить тѣхъ услугъ, которыя всегда оказывалъ ей мой милый другъ Володя Варламовъ, предлагавшій и достававшій все наиболѣе для нея интересное въ смыслѣ выбора музыкальныхъ представленій и театральныхъ зрѣлищъ.

Дома имѣлся у насъ всегда инструментъ — отличное прокатное піанино, за которое мало-по-малу выздоравливавшая мама садилась все чаще, доставляя мнѣ своей вдумчивой игрой величайшее наслажденіе.

Надо сказать, что съ момента переѣзда нашего въ Москву, я скрипку забросилъ, лишь изрѣдка, подъ аккомпаниментъ мамы, играя нѣкоторыя былыя излюбленныя свои вещи. Случилось это вотъ почему: еще въ Симбирскѣ, когда я былъ въ послѣднемъ классѣ гимназіи, къ намъ въ домъ, по приглашенію моихъ родителей, пришли однажды два оперныхъ артиста. Оба они участвовали въ Казанской труппѣ, которая временно пріѣхала на нѣсколько гастрольныхъ представленій въ симбирскій театръ. Одинъ изъ нихъ былъ популярный тогда теноръ Петръ Ѳеофиловичъ Давыдовъ, прекрасный Ленскій, а другой, не менѣе извѣстный провинціальный пѣвецъ, — баритонъ Николай Владиміровичъ Унковскій, великолѣпный „Демонъ”.

Стояло прекрасное весеннее время и оба они такъ въ нашемъ домѣ разошлись, что подъ аккомпаниментъ мамы пропѣли рядъ своихъ арій, а затѣмъ, шутя пристали ко мнѣ, чтобъ я имъ что-нибудь спѣлъ. Въ концѣ концовъ, они заставили меня подъ свой аккомпаниментъ спѣть вмѣстѣ съ ними: „Среди долины ровныя”, послѣ чего Николай Владиміровичъ серьезно при мнѣ мамѣ сказалъ: „Обратите вниманіе на голосъ Вашего сына — тембръ его подаетъ большія надежды. Попробуйте, по переѣздѣ въ Москву, позаняться съ нимъ и „посерьезнѣе”... Увы! послѣ этихъ словъ судьба моей милой скрипки была рѣшена.

Въ Москвѣ съ осени я рѣшилъ начать брать уроки пѣнія, и съ этой цѣлью обратился, по совѣту нѣкоторыхъ своихъ знакомыхъ, къ знаменитой, былой гордости нашей оперной сцены — Дарьѣ Михайловнѣ Леоновой, первой исполнительницѣ „Вани” въ „Жизнь за Царя” Глинки.

На Бронной улицѣ, въ одномъ изъ типичныхъ для нея флигельковъ-особнячковъ, съ входомъ черезъ дворъ, жила эта престарѣлая пѣвица, окруженная съ утра до вечера массой учениковъ и ученицъ.

Была у нея одна спеціальная комната, превращенная въ маленькій домашній театръ съ крошечной сценой и небольшимъ — человѣкъ на 100 — партеромъ. У одной изъ ея стѣнъ стояло піанино, у котораго происходили всѣ занятія.

Низенькаго роста, съ небольшой головой, покрытой старомоднымъ, но всегда яркихъ цвѣтовъ, чепчикомъ съ лентами и бантами, на старчески-располнѣвшемъ, коротенькомъ туловищѣ, почтенная Дарья Михайловна, при всей своей уродливой наружности (особенно портилъ ее огромный ротъ), была удивительно симпатичнымъ и привлекательнымъ существомъ, настоящей артистической натурой — простой, искренней, стремящейся къ правдѣ и красотѣ, — сохранившей до глубокой старости силу увлеченья и темперамента.

По отзывамъ ея современниковъ и по признанію ея самой, Леонова получила свой необыкновенный пѣвческій даръ

— „Божьей милостью”. Господь таковыми сотворилъ и ее и ея горло, вдунулъ затѣмъ въ нее свою „Божью” искру и пустилъ на сцену. Таковъ же былъ ея методъ обученія другихъ... „Пой такъ, какъ я пою”, таковъ былъ ея первоначальный совѣтъ пѣнія всякому новичку. При этомъ параллельно съ вокализами она тотчасъ же давала для разучиванія одинъ изъ ея любимыхъ романсовъ въ видѣ полезнаго этюда. Такъ было и со мной. Заставивъ меня взять нѣсколько нотъ, испробовавъ мой верхній и нижній регистры, Дарья Михайловна опредѣлила мой голосъ высокимъ баритономъ и, змѣсто всякихъ разъясненій и наставленій, просила вглядѣться и вслушаться въ то, какъ она будетъ сама брать своимъ голосомъ ноты.

Послѣ себя, она заставила меня повторить то же, а затѣмъ достала романсъ Цезаря Кюи: „Я помню вечеръ” и велѣла мнѣ его спѣть. Смущенъ я этимъ былъ немало. Робкимъ голосомъ приступилъ к исполненію приказа моей учительницы, но, когда я столь же застѣнчиво сталъ кончать этотъ романсъ, милая Дарья Михайловна не выдержала, расхохоталась, обняла меня и, погрозя пальцемъ, простодушнымъ тономъ сдѣлала мнѣ выговоръ: „Охъ, милый мальчикъ, не такъ, не такъ! Сейчасъ видно, что молодъ черезчуръ, не успѣлъ еще испытать, какъ слѣдуетъ, этой штуки — любви!

— Слушайте, какъ надо этотъ чудный романсъ пѣть!...

Сѣла и подъ собственный аккомпаниментъ вновь запѣла... и какъ запѣла! Я стоялъ, какъ очарованный.

Мѣсяцъ спустя рѣчь у насъ съ ней зашла о разучиваніи партіи Валентина въ Фаустѣ и выходѣ моемъ на ея ученическомъ представленіи, но самъ я чувствовалъ себя сильно не по себѣ. Подражательная система мнѣ видимо не удавалась, голосомъ своимъ я былъ недоволенъ, и ко всему, появилась легкая сипота и замѣтная усталость голосовыхъ связокъ. Дарья Михайловна все время сильно тянула мой голосъ въ верхній регистръ. Очевидно я сталъ переутомляться.

Одновременно, мама слышала отъ многихъ лицъ неодобрительные отзывы о системѣ Леоновой, какъ очень опасной для цѣлости голоса. Я рѣшилъ во избѣжаніе окончательнаго „срыва” отдохнуть, и въ это время судьба столкнула насъ съ мамой съ. семьей Кашперовыхъ.

Вскорѣ я былъ представленъ старику, Владиміру Никитичу, извѣстному музыканту и композитору, другу Глинки, занимавшемуся долгое время въ Италіи, а затѣмъ у себя въ Россіи обученіемъ пѣнію по всѣмъ правиламъ старой классической итальянской школы.

Владиміръ Никитичъ былъ женатъ на Адели Николаевнѣ, урожденной Бекетовой. Оба они принадлежали къ стариннымъ дворянскимъ фамиліямъ исконныхъ помѣщиковъ Симбирской губерніи, Сызранскаго уѣзда. Ко времени нашего знакомства Кашперовы были въ преклонныхъ годахъ и имѣли многочисленную семью, состоявшую изъ трехъ сыновей и четырехъ дочерей.

Вся семья была чрезвычайно музыкальна. Всѣ они или пѣли или играли, болѣе же всего музыкальныя способности выявлялись у Елизаветы и незабвеннаго моего друга Александра, безвременно въ молодыхъ годахъ скончавшагося отъ скоротечной чахотки.

Не могу не сказать о немъ нѣсколько словъ въ своихъ воспоминаніяхъ — слишкомъ я его любилъ, слишкомъ это была удивительно одаренная артистически-музыкальная натура. Начать съ того, что онъ, несмотря на свой юный возрастъ, обладалъ исключительнымъ по красотѣ своего тембра. и широтѣ діапазона басомъ (то, что называется basso cantanto). Онъ способенъ былъ положительно очаровывать всѣхъ своимъ неподражаемымъ mezza-voce.

Вернувшись въ 1888 году послѣ каникулъ осенью въ Москву, я пошелъ къ Владиміру Никитичу для пробы голоса въ надеждѣ, что онъ возьметъ меня въ свои ученики. Въ этомъ отношеніи онъ былъ разборчивѣе других и не всякаго принималъ.

Въ общемъ, Кашперовъ былъ старикъ еще бодрый, энергичный, въ музыкально-педагогической области — темпераментный и своенравный. Требованія у него къ своимъ ученикамъ были опредѣленныя и суровыя. Для сохраненія свѣжести и силы голоса онъ заставлялъ ихъ строго соблюдать неукоснительный режимъ и правильный образъ жизни. Въ этомъ отношеніи онъ былъ неумолимъ и вѣренъ старо-итальянской школѣ и традиціямъ.

Въ музыкальномъ и, въ частности, въ пѣвческомъ мірѣ Владиміръ Никитичъ имѣлъ обширныя знакомства. Почти всѣ гастролировавшія знаменитости посѣщали Кашперовскій домъ — кто по старой дружбѣ, кто по памяти объ его прошлой выдающейся музыкальной дѣятельности. За нѣсколько лѣтъ частыхъ моихъ посѣщеній семьи Кашперовыхъ, со многими изъ нихъ мнѣ пришлось въ ихъ домѣ сталкиваться и знакомиться.

За два года моих занятій у Владиміра Никитича, я сердечно привязался къ оригинальному, но милому старику, который, со своей стороны, проявлялъ ко мнѣ чисто-родственную ласку и рѣдкое вниманіе, видимо задавшись цѣлью сдѣлать изъ меня будущаго опернаго пѣвца.

Благодаря подобному отношенію ко мнѣ моего учителя, за 3½ года моего у него обученія я, какъ бы на всю свою жизнь наслушался лучшей музыки и научился отъ моего умнаго и разборчиваго наставника многому въ смыслѣ распознаванія въ мірѣ звуковъ подлинной красоты.

Послѣдній годъ я проходилъ попутно у него начала контрапункта и теоріи музыки.

Кашперовскій методъ преподаванія заключался прежде всего въ развитіи діафрагмы, какъ основы звукового начальнаго толчка и дальнѣйшей его базы, благодаря чему достигалась установка т. н. „грудного” голоса, въ отличіе отъ „горлового” сдавленнаго, непрочнаго пѣнія. Въ непосредственной связи съ этимъ обращалось серьезное вниманіе на развитіе дыханія, экономію голосовыхъ связокъ и правильное держаніе внутренней полости рта.

Помощь Кашперовъ приносилъ своими совѣтами всѣмъ намъ огромную и очевидную. Дѣло говорило само за себя... Въ какой-нибудь одинъ годъ нельзя было узнать моего первоначальнаго ученическаго голоса — настолько онъ улучшился въ смыслѣ мощи и полноты звука, а про здоровье организма и говорить нечего. Въ этомъ отношеніи лично про себя я долженъ сказать, что за два года работы у Владиміра Никитича грудная клѣтка и общее состояніе моего организма окрѣпли удивительно. Это было достигнуто ежедневными упражненіями для развитія правильнаго дыханія и соблюденіемъ нормальнаго жизненнаго режима. Силу голоса и дыханія онъ довелъ у меня до степени совершенно достаточной, чтобы думать даже о сценѣ, на что старикъ серьезно меня наталкивалъ. Я успѣлъ пройти у него не мало оперныхъ партій, включая Риголетто. Для ихъ исполненія я попутно изучалъ итальянскій языкъ у почтенной супруги Владиміра Никитича, милой, умной и добрѣйшей Адели Николаевны.

Изучая пѣніе, я все же не охладѣвалъ къ драматическому искусству и продолжалъ довольно часто выступать въ любительскихъ спектакляхъ. Вспоминается мнѣ, какъ въ томъ же Кашперовскомъ домѣ Ипполитъ Васильевичъ Шпажинскій неоднократно смущалъ мой покой, уговаривая отдаться цѣликомъ драмѣ и рисуя мнѣ блестящія перспективы, чуть ли не приглашеніе дирекціей Малаго театра на роли первыхъ любовниковъ. Все это говорилось и дѣлалось за спиной милѣйшаго моего маэстро и опекуна по пѣнію — спаси Богъ, если бы онъ это узналъ! Совмѣстно съ Шпажинскимъ въ заговорѣ была Екатерина Владиміровна, которая одно время меня даже брала съ собой въ гастрольную труппу при поѣздкахъ въ ближайшую отъ Москвы провинцію (Коломну и др.), гдѣ я игралъ подъ псевдонимомъ „Вомуанъ” (обратное произношеніе нашей фамиліи).

Знакомство съ семьей Кашперовыхъ, занятія пѣніемъ и частыя посѣщенія этого маленькаго музыкальнаго центра въ Николо-Песковскомъ переулкѣ, въ общемъ итогѣ, имѣло въ моемъ студенческомъ бытьѣ огромное и самое благотворное вліяніе, рѣшительнымъ образомъ направивъ всю мою жизнь и досуги въ русло благородныхъ, положительныхъ увлеченій, способствовавшихъ здоровому развитію тѣла и духа.

Сами условія моихъ занятій у Кашперова были обставлены требовательнымъ старикомъ такъ, что приходилось строго держаться правильнаго образа жизни и стараться не выходить изъ рамокъ дозволеннаго.

Между тѣмъ, до этого, въ бытность мою на первомъ курсѣ, мы, симбирская молодежь, только что скинувшая съ себя гимназическіе мундиры и почувствовавшая себя вольными студентами, невольно изо-дня въ день втягивались въ водоворотъ праздной, легкомысленной уличной жизни шумнаго, большого города со всѣми его соблазнами.

Наше молодое общество состояло изъ слѣдующихъ лицъ: двухъ братьевъ гр. Толстыхъ — Владиміра и Петра, Владиміра Варламова, Александра Санкова, Леонида Афанасьева, Ивана Рютчи, князя Александра Ухтомскаго и меня. Это былъ нашъ интимный товарищескій кружокъ, который ежедневно сходился и одно время почти весь обиталъ въ вышеупомянутыхъ номерахъ Базилевскаго.

Леонидъ Афанасьевъ пробовалъ быть два года на естественномъ факультетѣ, два года — на юридическомъ, но дальше второго курса не доходилъ и, въ концѣ концовъ, бросилъ университетъ, уѣхалъ къ себѣ въ Симбирскъ, женился, занялся хозяйствомъ и очутился позже Симбирскимъ Городскимъ Головой. Въ этой должности застала его революція 1917 - 1918 г.г. Пришлось со своей семьей бѣжать въ Сибирь, откуда онъ большевиками былъ сосланъ въ Соловецкую тюрьму, гдѣ и нашелъ мученическую свою кончину.

Вспоминается мнѣ Афанасьевъ студентомъ: крѣпкій, цвѣтущій брюнетъ съ крупными чертами лица, блестящими карими глазами и большими для юнаго возраста усами. Леонидъ былъ веселый малый, обладавшій, несмотря на свою мужественную внѣшность, тонкимъ голосомъ, которымъ онъ говорилъ обычной скороговоркой; не прочь онъ былъ подтрунивать надъ нѣкоторыми изъ своихъ пріятелей.

Года на два старше его былъ Александръ Сачковъ, сынъ своего знаменитаго отца — Александра Дмитріевича, котораго вся симбирская и поволжская округа хорошо знала по той простой причинѣ, что по всѣмъ селамъ и городамъ нашего Заволжья, до введенія въ странѣ казенной винной монополіи, можно было встрѣтить винныя лавки и трактиры съ надписью: „А. Д. Сачкова”. Начавъ на одномъ изъ винокуренныхъ заводовъ служить въ качествѣ небольшого прикащика, Александръ Дмитріевичъ сумѣлъ быстро встать на ноги, обзавестись собственнымъ винокуреннымъ заводомъ — впослѣдствіи даже нѣсколькими, начать винную торговлю и сдѣлаться зъ этомъ отношеніи мѣстнымъ почти монопольщикомъ, наживъ огромныя деньги.

Сачковъ-сынъ обладалъ въ общемъ пріятной внѣшностью, для нѣкоторыхъ женскихъ круговъ даже привлекательной; небольшого роста, пухленькій, съ кругленькой головой и таковой же физіономіей; главнымъ же его достоинствомъ было умѣнье держать себя всегда и всюду удивительно чинно и скромно.

Сашера (такъ звали его товарищи) былъ добрый малый, но лѣнивый и недалекій. Много горя онъ причинялъ своему отцу своей нерадивостью и... склонностью, вмѣсто университета, посѣщать загородные рестораны, главнымъ образомъ Яръ, гдѣ не столько онъ вкушалъ и пилъ, сколь предавался своимъ сердечнымъ увлеченіямъ въ кругу знаменитаго тогда русскаго хора Анны Ивановны Ивановой.

Старикъ Сачковъ думалъ сначала воздѣйствовать на своего слабаго по сердечной части сына тѣмъ, что выдавалъ ему на руки болѣе чѣмъ скромныя деньги... Увы! Хотя Симбирскъ и далекъ былъ отъ Москвы, но слава о Сачковскихъ милліонахъ доходила и до нее — въ частности до Яра и хозяина его, Аксенова, предоставлявшаго Сашерѣ широкій кредитъ для его настыхъ къ нему наѣздовъ. Въ результатѣ получалось то, что ежегодно, вмѣсто удостовѣреній о сдачѣ экзамановъ, сынокъ привозилъ отцу въ Симбирскъ кучу неоплаченныхъ счетовъ, векселей и прочихъ „заработанныхъ” имъ въ Первопрестольной всевозможныхъ обязательствъ. Дѣляга отецъ изъ себя выходилъ...

Наконецъ „папа” Сачковъ не выдержалъ и рѣшилъ снять съ милаго Сашеры столь шедшую къ нему студенческую форму, перевезъ его къ себѣ въ Симбирскъ на жительство и превратилъ въ маленькаго хозяина одного изъ своихъ имѣній подъ губернскимъ городомъ.

Попавъ въ „отцовскую” обстановку, Александръ Сачковъ сталъ сразу неузнаваемъ — остепенился и пріобрѣлъ видъ добраго солиднаго помѣщика, вскорѣ женился на живой, хорошенькой А. И. Афанасьевой, развелъ конный заводъ и зажилъ домовито и спокойно, забывъ свои прежніе романтическіе „охи и вздохи”.

Съ Афанасьевымъ и Сачковымъ еще ранѣе по Симбирску былъ друженъ Иванъ Петровичъ Рютчи, годъ спустя послѣ меня поступившій въ Московскій Университетъ и примкнувшій также къ нашей компаніи. Ни семьи его, ни родителей я ранѣе не зналъ. Слышалъ, что отецъ его, Петръ Ивановичъ, служилъ одно время въ одномъ изъ уѣздовъ Симбирской губерніи Предводителемъ Дворянства.

Тощій, болѣзненнаго вида, съ некрасивымъ, нечистымъ лицомъ и бѣгавшими, ничего не выражавшими, небольшими тускло-голубыми глазами, Иванъ Рютчи былъ добрымъ, сердечнымъ малымъ, но очень неуравновѣшеннымъ, суетливымъ, всюду совавшимъ свой носъ и любившимъ собирать отъ всѣхъ и вся всевозможные слухи и „великосвѣтскія” сплетни. У него были двѣ слабости — морочить публику разсказами о своихъ „великосвѣтскихъ” связяхъ, и затѣмъ мнить о себѣ, какъ о неотразимомъ Донъ-Жуанѣ. То и другое въ нашей компаніи находило обильную пищу для всевозможныхъ продѣлокъ съ нимъ въ цѣляхъ не столько злого издѣвательства, а скорѣе исправительныхъ, ибо въ общемъ, — повторяю, — мы его любили за его доброту и сердечность.

Вспоминаю эпизодъ, изъ-за котораго администрація меблированныхъ комнатъ Базилевскаго, въ лицѣ маленькой, толстенькой, какъ бомба, всюду внезапно появлявшейся, генеральши Глазенапъ, съ физіономіей породистаго, но злющаго бульдога, — положила конецъ нашему веселому студенческому общежитію въ нижнемъ коридорѣ завѣдываемаго ею зданія.

Рѣшили мы основательно проучить нашего Ваню, надоѣвшаго намъ своими розсказнями о рядѣ „свѣтскихъ” удачъ и сердечныхъ побѣдъ. Написали мы отъ имени одной небезызвѣстной въ обществѣ красивой дамы письмо Ивану Рютчи, въ которомъ она признавалась ему въ любви и предупреждала, что разгорѣвшаяся страсть безудержно толкаетъ ее на безумный шагъ — идти самой къ нему въ его аппартаментъ на свиданіе въ такомъ-то часу такого-то дня...

Милый нашъ Ваня, получивъ сію любовную цыдульку, былъ внѣ себя отъ охватившаго его восторга. Мы же всѣ, рядомъ въ комнатахъ съ нимъ жившіе, какъ бы случайно сговорились идти въ оперу въ ложу въ день и вечеръ, назначенные въ письмѣ „свѣтской красавицы” для часа любовнаго съ Ваней свиданія. Пробовали мы звать и Рютчи идти съ нами, но встрѣтили категорическій, нѣсколько надменный, отказъ, причемъ Ваня сослался само собой на приглашеніе въ какой-то извѣстный „великосвѣтскій” домъ на вечеръ. За часъ до условленнаго срока прихода къ Рютчи „дамы”, мы всѣ собрались въ боковой комнатѣ у мамы и стали гримировать и принаряжать на свиданіе съ Рютчи... Варламова! Будучи природнымъ комикомъ, превращенный въ обликъ свѣтской львицы, Володя смѣшилъ всѣхъ насъ — Толстыхъ, Ухтомскаго, Афанасьева, Сачкова — положительно до упаду.

Женское платье взяли мы у прислуги, Ольги Никифоровны; Достали дамскую шляпу, вуаль и ир. Намазали Варламовскую физіономію жирнымъ слоемъ румянъ и бѣлилъ съ тѣмъ, чтобы хорошенько при „жаркихъ поцѣлуяхъ” измазать нашего героя. Все было наконецъ готово. Часъ насталъ, Варламовъ спустился внизъ, мы же всѣ выбѣжали на дворъ, куда выходили наши окна, чтобъ слѣдить за событіями. Условились такъ, чтобы Варламовъ, какъ только войдетъ въ комнату къ Рютчи, тотчасъ же долженъ былъ потушить лампу и затѣмъ броситься въ объятія и вымазать всю физіономію „великосвѣтскаго льва”... Все было исполнено по расписанію. Мы были очевидцами, какъ „интересная дама общества” за густымъ вуалемъ переступила порогъ „аппартамента” предмета своей страсти... Свѣтъ потухъ, началась внутри Ванинаго номера шумная возня... Мы бросились скорѣе зъ корридоръ, но тутъ случилось нѣчто, нами непредвидѣнное...

Дѣло въ томъ, что генеральша Глазенапъ занимала комнату въ концѣ коридора. Не знаю, не донесли ли ей, или она сама узрѣла черезъ свое золотое пенснэ, но фактъ остается фактомъ — „Глазенапшѣ” стало извѣстно, что въ ея „святая святыхъ”, — во ввѣренномъ ей домѣ, славившемся на всю Москву чистотой нравовъ и строгостью порядковъ, произошла неслыханная дерзость: — къ холостому одинокому жильцу пришла какая-то подозрительная особа весьма страннаго, но несомнѣнно женскаго облика. Надѣть на лысую голову чепецъ съ парикомъ (или парикъ съ чепцомъ — не все ли равно...), накинуть на свои генеральскія плечи походную накидку — для „Глазенапши” было дѣломъ одной минуты. Пока домоправительница съ разсвирѣпѣвшимъ выраженіемъ своей бульдожьей физіономіи подходила къ двери злополучнаго номера, мы къ тому же мѣсту изъ разныхъ темныхъ угловъ коридора тоже подкрадывались.

Въ этотъ моментъ въ самой комнатѣ счастливаго обладателя „великосвѣтской красавицы” происходило что-то невообразимое — очевидно, любовный экстазъ доходилъ до своего апогея... Слышалась за дверью страшная возня, стукъ падавшихъ предметовъ, разбитой посуды (оказывается, въ темнотѣ былъ задѣтъ умывальникъ), раздавались какіе-то дикіе возгласы, доносились то ругань, то хохотъ... Генеральша, запыхавшаяся отъ спѣха, волненія и душившаго ее гнѣва берется рѣшительно за ручку двери... Но тутъ случилась для нея и всѣхъ насъ неожиданная и страшная катастрофа. Дверь съ трескомъ распахивается и изъ темноты вываливаются двѣ сцѣпившіяся другъ съ другомъ, растерзанныя фигуры, наталкиваются на „блюстительницу нравовъ”, сшибаютъ ее съ ногъ и всѣ втроемъ распластываются на скользкомъ каменномъ корридорномъ полу. Мы бросаемся съ разныхъ сторонъ на выручку — и хорошо сдѣлали, такъ какъ „Глазенапша” оказалась основательно задавленной нашими „Ромео съ Джульеттой” и намъ ее пришлось не на шутку спасать.

Послѣ избавленія генеральши отъ грозившей ей опасности, на наши годовы посыпался весь походный лексиконъ ругательствъ ея покойнаго супруга съ конечной угрозой выселить всѣхъ насъ изъ дома Базилевскаго.

Надо было видѣть при всемъ этомъ трагическомъ финалѣ обликъ и физіономіи нашихъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ: измазаннаго вдоль и поперекъ героя — „Дона-Жана” и кикиморообразнаго Варламова со сбившейся на шеѣ вуалью и задранной на затылокъ дамской шляпой, въ бабьей разодранной кофтѣ и суконныхъ студенческихъ панталонахъ, обнаружившихся на немъ за утратой гдѣ-то прочаго женскаго туалета.... Ко всему этому, у того и у другого въ глазахъ можно было прочесть сплошной ужасъ отъ неожиданной близости къ страшной во всѣхъ отношеніяхъ генеральшѣ...

На ея крики и угрозы, наша озорная молодость могла лишь отвѣтить однимъ безконечнымъ веселымъ хохотомъ, отъ котораго, бывало, не могли мы отойти и впослѣдствіи, при одномъ только воспоминаніи о неудачномъ похожденіи милаго нашего „Дона-Жана”...

Несмотря на присущія ему недостатки, Рютчи велъ свои учебныя университетскія занятія довольно усердно и успѣшно, окончилъ курсъ и вернулся хозяйничать къ себѣ въ Симбирскъ. Но, какъ оказалось, здоровье его было подорвано тяжелымъ недугомъ, изъ-года въ годъ безпощадно превращавшимъ бѣднаго Ваню въ физически и умственно-ненормальнаго, разслабленнаго человѣка. Сорока лѣтъ съ небольшимъ онъ погасъ на вѣки.

1

Всего было три категоріи оцѣнокъ: весьма удовлетворительно, удовлетворительно и слабо.

19

Въ описываемое время Императорская оперная труппа изобиловала выдающимися артистами. Въ составѣ ея значились такія силы, какъ Хохловъ — общій любимецъ Москвы и особенно студенчества, Донской, Преображенскій, Корсовъ, Бутенко, Барцалъ, Муромцева, Коровина, Клямжинская, Збруева, Альма Фостремъ, Фелія Литвинъ и др. Пріѣзжали въ Москву и знаменитые гастролеры въ родѣ Котоньи, Мазини, Таманьо, Зембрихъ, Адель Борги и др.

Ложи верхнихъ ярусовъ, гдѣ мы обычно сиживали въ Большомъ театрѣ, были помѣстительныя и удобныя, такъ что вмѣщали всю нашу студенческую компанію: Толстыхъ, Ухтомскаго, Викторова, Афанасьева и Сахарова. Варламовъ же предпочиталъ драму..

Любилъ я съ Володей Варламовымъ посѣщать театры. Оба мы были страстными поклонниками драматическаго искусства, да еще въ той классической постановкѣ, какъ это было въ наше время на сценѣ Императорскаго Малаго театра, съ такими величайшими художниками сцены, какъ Ленскій, Южинъ, Садовскій, Правдинъ, Рыбаковъ, Музиль, Ермолова, Ѳедотова, Никулина, Садовская, Лешковская, или у Корша: Давыдовъ, потомъ перешедшій на Александрийскую сцену, Киселевскій, Андреевъ-Бурлакъ, Гламма-Мещерская и др.

Репертуаръ тѣхъ временъ на московскихъ сценахъ былъ удивительно разнообразный и интересный. Благодаря этому за пять лѣтъ моей жизни въ Москвѣ удалось мнѣ вдоволь набраться театральныхъ впечатлѣній, музыкальныхъ и художественныхъ знаній, на всю послѣдующую жизнь.

Театральная моя страсть, проявившаяся еще въ гимназическіе годы, приняла за время моего студенчества столь серьезный характеръ и оборотъ, что одинъ годъ, совпадавшій съ послѣднимъ курсомъ моихъ университетскихъ занятій, я не только „мечталъ” о сценѣ, но серьезно сталъ готовиться къ ней, особенно подъ вліяніемъ частыхъ моихъ посѣщеній Кашперовской семьи. Несмотря на старанія старика Кашперова меня направить на оперно-артистическую карьеру, я тяготѣлъ больше къ драматическому искусству, и въ этомъ отношеніи находилъ всегда горячую поддержку въ лицѣ моего друга и товарища по любви къ театру — Варламова.

Весь классическій репертуаръ нашихъ драматурговъ знали мы съ Володей въ совершенствѣ, часто другъ другу читая и декламируя, причемъ до тонкости изучили мы манеру и всю мельчайшую нюансировку исполненія современныхъ намъ драматическихъ артистовъ.

Вполнѣ понятно, что и Володя, и я не могли удержаться отъ участія въ спектакляхъ: онъ игралъ въ ученическихъ (на курсахъ Садовскаго), а я случайно и счастливо завязалъ знакомство въ Московскомъ обществѣ съ цѣлымъ рядомъ кружковъ, устраивавшихъ любительскіе спектакли.

Съ самаго начала, какъ только поселились мы съ мамой въ домѣ Базилевскаго, мы свели знакомство съ тѣми семьями, которыя издавна до насъ проживали въ этомъ домѣ, недаромъ писателемъ Боборыкинымъ прозванномъ „Дворянскимъ Гнѣздомъ”: Слезкины, кн. Туркестановы, Позенъ, Гартунгъ и др.

Въ семьѣ Слезкиныхъ я познакомился съ двумя сестрами, изъ которыхъ одна — Екатерина Михайловна, воспитанница Екатерининскаго Московскаго Института была красивой, статной барышней, близко дружившей съ Еленой Сергѣевной Яковлевой, дочерью камергера и Почетнаго Опекуна, Сергѣя Павловича Яковлева, которому въ Москвѣ принадлежало большое печатное дѣло. Елена Сергѣевна была очень живой, энергичной особой, страстно любившей театръ и часто устраивавшей у себя на дому любительскіе спектакли.

Въ Яковлевскомъ домѣ сходилось много молодежи, устраивались музыкальные вечера, засаживались играть въ модный тогда „винтъ”, а главное, что меня влекло въ этотъ домъ — это участіе въ устраиваемыхъ Еленой Сергѣевной любительскихъ спектакляхъ. Обычной моей партнершей была Екатерина Михайловна Слезкина, обладавшая чрезвычайно мелодичнымъ голосомъ и умѣніемъ завораживать слушавшую ее публику „жестокими” цыганскими романсами.

Было время, когда я самъ сталъ чувствовать надъ собой силу ея чаръ и ,при взглядѣ цр ея отточенное красивое лицо и темные глаза съ выраженіемъ невинной ласки и ангельской доброты, въ моемъ воображеніи вставалъ неземной обликъ классической Мадонны, передъ которой хотѣлось съ благоговѣніемъ преклоняться.

Но вскорѣ судьба сыграла со мной злую шутку, натолкнувъ на житейскій эпизодъ, послѣ котораго моя „Мадонна” въ сердцѣ и мечтахъ была для меня развѣнчана навсегда... Надумали мы однажды со Слезкиной сыграть въ „винтъ”. Екатерина Михайловна, прежде чѣмъ сѣсть за зеленый столъ въ качествѣ моей партнерши, предупредила меня, чтобы я при назначеніи сильныхъ мастей смотрѣлъ на нее соотвѣтственно большими глазами и наоборотъ. Сѣли мы играть и сразу же на договоренной почвѣ стряслось недоразуменіе — назначивъ масть, я посмотрелъ на свою очаровательную партнершу столь неосторожно-восторженно, что она приняла мой пылкій взоръ за намекъ на сильную мою масть. Къ этому оказалась еще на ея картахъ хорошая поддержка, благодаря чему довинтились мы съ ней до „большого шлема” и... остались въ концѣ игры „безъ пяти”! Произошла невѣроятная метаморфоза: вмѣсто ангелоподобной Мадонны съ точенымъ ликомъ и ласковымъ взоромъ томныхъ глазъ, передо мной, правда лишь на мгновеніе, мелькнула взбѣшенная фурія съ искаженной отъ злобы физіономіей и сверкавшими отъ ненависти вытаращенными глазами... Сердце мое, при видѣ „подобной” Кати Слезкиной застыло и захлопнулось для нее, повторяю, навсегда.

Будучи на второмъ курсѣ, я познакомился съ семьями кн. Кудашевыхъ и кн. Урусовыхъ, въ составъ которыхъ входилъ многочисленный кружокъ симпатичныхъ барышень, очень любившихъ драматическое искусство, и у насъ быстро сорганизовался рядъ любительскихъ спектаклей.

Князь Сергѣй Сергѣевичъ Кудашевъ — отецъ, занималъ должность Управляющаго московскимъ отдѣленіемъ Дворянскаго Банка. Для нашихъ спектаклей онъ охотно предоставлялъ не только свою квартиру, но впослѣдствіи даже обширную залу въ помѣщеніи, занимаемомъ самимъ банкомъ, на Тверской, близь Англійскаго Клуба.

Княгиня Еликонида Ивановна была крупная, рыхлая женщина, очень гостепріимная и безъ ума любившая своихъ дѣтокъ-дочекъ, изъ которыхъ выдѣлялась среди другихъ своей внѣшностью и одаренностью средняя по возрасту, носившая материнское имя Еликониды. Небольшого роста, тонкая, изящная, Еликонида Сергѣевна обладала выдающимся драматическимъ талантомъ и удивительнымъ, въ душу проникавшимъ тембромъ голоса. Участвовать мнѣ съ ней приходилось часто, что доставляло мнѣ огромное удовольствіе — природная. ея чуткость и музыкальность подсказывали ей всегда вѣрь ность тона въ репликахъ.

Вмѣстѣ съ Кудашевыми, участвовали и другія барышни, въ частности, двѣ княжны Урусовы, дочери князя Сергѣя Ивановича Урусова, родного брата извѣстнаго присяжнаго повѣреннаго князя Александра Ивановича. Князь Сергѣй Ивановичъ былъ членомъ Дворянскаго Банка и служилъ въ одномъ и томъ же учрежденіи съ княземъ Сергѣемъ Сергѣевичемъ Кудашевымъ. Жили они на Пречистенкѣ, занимали хорошую квартиру и вообще вели открытую свѣтскую жизнь, несмотря на ограниченныя средства. У нихъ и Кудашевыхъ я встрѣтился съ двумя молодыми людьми, съ которыми впослѣдствіи связанъ былъ узами тѣснѣйшей дружбы — графомъ Владиміромъ Васильевичемъ Стенбокъ-Ферморъ и В. И. Фриде. Оба были студентами Петровско - Разумовской Академіи. В. Стенбокъ былъ тоже страстный любитель драматическаго1 искусства и всегда участвовалъ съ нами въ любительскихъ спектакляхъ у Кудашевыхъ, въ амплуа „простаковъ”. Былъ онъ привѣтливымъ, душевнымъ человѣкомъ, интереснымъ собесѣдникомъ и хорошимъ товарищемъ.

Въ домѣ Урусовыхъ произошло, какъ я упомянулъ раньше, мое знакомство съ знаменитымъ княземъ Александромъ Ивановичемъ, который чуть-чуть не сыгралъ въ моей жизни рѣшающую роль совѣтчика... Помню мое первое впечатлѣніе объ этомъ выдающемся дѣятелѣ. Былъ у Урусовыхъ вечеръ; въ большой, красиво убранной комнатѣ гости разбились въ разныхъ мѣстахъ небольшими группами. Всюду шелъ оживленный говоръ, какъ вдругъ появляется въ дверяхъ высокая, плотная фигура элегантно одѣтаго пожилого господина барской внѣшности съ зачесанными назадъ длинными волосами, небольшой, темной съ просѣдью бородкой и золотымъ пенснэ на крупномъ носу. Подойдя къ одной изъ дамскихъ группъ, этотъ господинъ черезъ нѣсколько времени сталъ съ ними оживленно бесѣдовать, а, спустя еще немного, вся гостиная превратилась въ одну аудиторію, восторженно внимавшую его звучному и красивому голосу. Господинъ этотъ и оказался княземъ Александромъ Ивановичемъ Урусовымъ, только что вернувшимся съ цыганскаго концерта. Спрошенный знакомыми его дамами о полученныхъ имъ впечатлѣніяхъ, князь, будучи самъ страстнымъ поклонникомъ цыганской пѣсни, увлекся въ своей бесѣдѣ, перейдя къ общему вопросу о значеніи и особой красотѣ „цыганизма” въ музыкѣ и пѣніи. Впервые слышалъ я его вдохновенное блестящее краснорѣчіе, дышавшее такимъ молодымъ и искреннимъ подъемомъ, что невольно всѣ слушавшіе его подпадали подъ неотразимыя чары его удивительнаго дара рѣчи.

Помимо Кашперовскаго дома и кружковъ Яковлевскаго и Кудашевскаго, съ которыми мои воспоминанія связаны, посколько въ ихъ средѣ я находилъ удовлетвореніе моимъ музыкально-драматическимъ склонностямъ и артистически-художественнымъ потребностямъ, — въ обширной и многолюдной Москвѣ имѣлся у меня рядъ другихъ,частью родственныхъ, а частью просто знакомыхъ семей, гдѣ приходилось бывать, танцовать и по-своему веселиться... Но, откровенно говоря, ни танцевъ, ни салонныхъ разговоровъ, ни бальной суеты и толкотни, а тѣмъ болѣе занимать банальнымъ свѣтскимъ остроуміемъ дамъ и барышень я не любилъ, предпочитая всему либо свою товарищескую компанію, или ту артистически-любительскую среду, о которой я говорилъ раньше. Въ былой Москвѣ встрѣчались еще такія семьи и дома, гдѣ простота и радушіе создавали полную иллюзію домашней родственной обстановки. Такими были весьма симпатичныя семейства дальнихъ нашихъ родственниковъ (съ маминой стороны): Столпаковкхъ, Толстыхъ и Загряжскихъ, жившихъ всѣ вмѣстѣ въ своемъ типично-московскомъ барскомъ особнякѣ за оградой среди обширнаго двора на Тверскомъ бульварѣ.

Связанные между собой тѣсными узами родства, быта и воспитанія, семьи эти представляли собою въ небольшомъ своемъ фокусѣ ту прежнюю стародворянскую Москву временъ генералъ-губернаторства князя В. А. Долгорукова, которая жила широко, гостепріимно, по-барски весело, но вмѣстѣ съ тѣмъ, по сложившимся традиціямъ и навыкамъ, отмежевываясь отъ остальной шумной, пестрой и многолюдной Первопрестольной, изъ года въ годъ завоевываемой новымъ классомъ т. н. „денежной аристократіи”.

Въѣздъ въ широкій дворъ типично-помѣщичьяго особняка; стоящіе у его подъѣзда „московскіе” старо-барскаго стиля солидные экипажи; выдержанная прислуга; спокойно величавый видъ комнатъ съ ихъ старинной, изъ поколѣнія въ поколѣніе унаслѣдованной обстановкой, и, наконецъ, простой радушный, безъ всякихъ условныхъ аффектацій, пріемъ въ насиженномъ салонѣ милыхъ, гостепріимныхъ хозяекъ, родныхъ сестеръ: Марьи Алексѣевны Столпаковой и Надежды Алексѣевны Толстой (вдовы), урожденныхъ Козловыхъ, — все это вмѣстѣ взятое, создавало то особое настроеніе, которое лично я ощущалъ только въ одной Москвѣ и лишь въ рѣдкихъ домахъ уцѣлѣвшей подлинной стародзорянской ея аристократіи.

Обѣ почтенныя сестры — хозяйки, Марія и Надежда Алексѣевны были рады встрѣтиться съ моей матерью. Безъ конца вспоминали онѣ свою молодость, общихъ родныхъ и знакомыхъ, меня назвали сразу же „Сашей”, и тутъ же перезнакомили меня съ цѣлымъ цвѣтникомъ симпатичныхъ барышень — „кузинъ”: Маріей Алексѣевной (Мусей) Столпаковой, Екатериной Алексѣевной (Катусей) Загряжской и Маріей Алексѣевной (Марусей) Толстой. Удивительно миловидныя, съ прекраснымъ цвѣтомъ лица, веселыя, родственныя — всѣ онѣ любили танцовать „до упаду”, а зимой ежедневно кататься на конькахъ на Патріаршихъ прудахъ.

Къ этому же времени относятся мои воспоминанія о раутѣ, который ежегодно устраивалъ у себя во время зимняго сезона князь В. А. Долгоруковъ въ бытность свою московскимъ Генералъ-Губернаторомъ. На этотъ раутъ удостоился и я получить приглашеніе, благодаря Свербеевымъ и Столпаковымъ. Затянувшись въ новенькій парадный студенческій съ золотыми галунами мундиръ, не безъ робости вошелъ я въ ярко освѣщенный парадный подъѣздъ всѣмъ знакомаго генералъ-губернаторскаго дома на Тверской.

Огромная толпа приглашенныхъ медленно двигалась, подымаясь по широкой лѣстницѣ, великолѣпно декорированной коврами, зеленью, цвѣтами и ведущей прямо въ огромную, красивую, „а-джіорно” освѣщенную залу. Всюду шпалерами стояла прислуга въ парадной придворной формѣ. На хорахъ играла музыка, а посрединѣ залы стоялъ, окруженный свитой, и встрѣчалъ приглашенныхъ самъ гостепріимный, столь любимый „всей” Москвой, хозяинъ Генералъ-Адъютантъ князь Владиміръ Андреевичъ Долгоруковъ. Маленькаго роста, въ темномъ парикѣ, съ красноватымъ старческимъ бритымъ полнымъ лицомъ, на которомъ ярко выдѣ" лялись небольшіе нафабренные темные усики, князь Владиміръ Андреевичъ, одѣтый въ конно-гвардейскую бальную форму съ Андреевской лентой, генералъ-адъютантскими аксельбантами и маленькой каской въ лѣвой рукѣ, находилъ для всѣхъ ласковое слово и всѣхъ встрѣчалъ съ привѣтливой улыбкой. Въ его лицѣ< объединялась вся безъ исключенія Москва.

На его раутахъ сходилась старая помѣщичья дворянская аристократія и именитое купечество; высшіе представители воинскихъ частей и чиновная знать; мѣстный ученый и учебный міръ и прочій разнородный столичный людъ. Парадные мундиры, фраки, бальные туалеты нарядныхъ московскихъ дамъ и барышень — все это разливалось шумнымъ и пестрымъ потокомъ по обширнымъ заламъ и гостинымъ красиваго генералъ-губернаторскаго помѣщенія...

Но вотъ грянулъ оркестръ и раздались знакомые бравурные звуки мазурки изъ „Жизни за Царя”, призывавшіе къ открытію бала. Въ большой залѣ начались оживленные танцы и старикъ князь удалился во внутренніе покои, перекидываясь любезными фразами то съ одной, то съ другой группой своихъ многочисленныхъ гостей.

Не могу не занести въ свои записки одного эпизода, оставшагося до сихъ поръ у меня на памяти: кончилась мазурка, сыгранъ былъ „ритурнель” для „контръ-данса”. Пришелъ смотрѣть на танцы и самъ хозяинъ, усѣвшись на свое обычное мѣсто около стѣны между двумя дверьми въ гостиную. Въ залѣ слышался мѣрный гулъ и шумъ отъ говора и движеній наполнявшей ее публики и танцующихъ паръ, разсаживавшихся по своимъ мѣстамъ для кадрили.

Вдругъ, словно по мановенію волшебнаго жезла, все въ залѣ замолкло. Съ удивленіемъ вокругъ себя оглянувшись, я сразу понялъ въ чемъ дѣло: изъ боковыхъ входныхъ дверей, среди почтительно разступившихся дамъ и кавалеровъ, появилась и плавно стала подходить къ хозяину высокая, статная, въ полномъ смыслѣ этого слова, русская красавица, извѣстная всей Москвѣ, графиня Наталія Павловна Головина. При видѣ ея величаво-царственнаго облика все вокругъ смолкло и замерло... Старикъ князь всталъ ей навстрѣчу и молодцевато поцѣловалъ у нея ручку. Тотчасъ же свѣтлѣйшій князь Волконскій очутился ея кавалеромъ. Музыка заиграла, мигъ всеобщаго оцѣпенѣнія прошелъ, все вновь ожило и зашумѣло... Далеко за полночь былъ данъ распорядителемъ сигналъ приступить къ обычному финалу Долгоруковскихъ баловъ. Оркестръ заигралъ полонезъ и гости попарно, медленно и плавно, стали исполнять „гросфатеръ”, поочередно подходя къ престарѣлому хозяину, который, несмотря на свои восемьдесятъ лѣтъ, до конца раута оставался сре/щ своихъ приглашенныхъ и на прощанье всѣмъ находилъ слово радушной признательности.

Годъ спустя послѣ нашего переѣзда въ Москву появилась изъ своего симбирскаго имѣнія на жительство въ Первопрестольную родстз&нная камъ семья Гагариныхъ, состоявшая изъ отца князя Александра Николаевича, княгини Надежды Эрнестовны, урожденной фонъ-Викъ, трехъ дочерей-погодокъ: „Енички”, „Вѣрочки”, „Любочки” и младшаго члена — единственнаго ихъ сына: „Мишеньки”.

Въ Москвѣ проживала еще чета Гагариныхъ также считавшихся по фонъ-Викамъ нашими родственниками — то были: князь Юрій Петровичъ, женатый на Еленѣ Семеновнѣ-, рожденной княжнѣ Абамелекъ-Лазаревой. Бывшій Сумской гусаръ, князь Юрій состоялъ на службѣ въ личныхъ адъютантахъ у Командующаго Московскимъ Военнымъ Округомъ генерала Костанды.

Жили Гагарины издавна на Кудринской Садовой, занимая въ большомъ особнякѣ, расположенномъ среди обширнаго двора и сада, прекрасную квартиру, богато и со вкусомъ обставленную, съ выдержанной прислугой и отличнымъ городскимъ выѣздомъ. Княгиня Елена Семеновна имѣла большія средства и безъ ума любила своего супруга, ревниво слѣдя за его жизнью и оберегая своего „Юрія” отъ всяческихъ возможныхъ соблазновъ. Небольшого роста, смуглая, съ большими красивыми темно-карими глазами и плотно зачесанными какъ смоль черными волосами, Елена Семеновна всей своею внѣшностью выдавала свое наслѣдственное кровное происхожденіе. Чуткая и умная, она была всегда оживленной и интересной собесѣдницей. Ея мужъ, мой троюродный братъ, князь Юрій, сынъ князя Петра Яковлевича Гагарина, женатаго тоже на одной изъ сестеръ фонъ-Викъ, былъ огромнаго роста, не до годамъ располнѣвшій и распустившійся грузный мужчина, съ большой головой бобрикомъ, по-военному подстриженной и бритымъ мясистымъ лицомъ, на которомъ виднѣлись книзу торчавшіе щетинистые усы.

Пріѣздъ въ Москву изъ Симбирской глуши Гагариныхъ былъ для Юрія какъ нельзя болѣе кстати. Воистину, трудно было найти даже во всей многолюдной и разнотипной матушкѣ-Москвѣ семью болѣе оригинальную, чѣмъ та, о которой будетъ рѣчь. Самъ старикъ-князь Александръ Николаевичъ, отслуживъ въ свое время въ гусарахъ и отбывъ Польскую кампанію, засѣлъ безвыѣздно въ деревнѣ, хозяйничая въ своемъ крупномъ лѣсномъ имѣніи около Инзы, Корсунскаго уѣзда Симбирской губ., и участвуя въ сословной и земской жизни. Послѣднее время онъ служилъ земскимъ начальникомъ, часто исправляя обязанности Уѣзднаго Предводителя Дворянства. Средняго роста, коренастый, князь Александръ Николаевичъ казался хорошо сохранившимся, плотнымъ, сильнымъ мужчиной. Темный шатенъ, онъ имѣлъ большое, широкое, скуластое лицо съ усами и бородой, напоминавшим.и обликъ Наполеона III. Голосъ его былъ громкій и грубый, слова выговаривалъ медленно съ разстановкой; говоръ его можно было бы сравнить съ какимъ-то сплошнымъ рокотомъ, т. к. въ рѣчи его преобладающимъ звукомъ была буква „р”, произносившаяся имъ длительно и звучно-раскатисто. Забавно было слышать его обычное привѣтствіе: „здорррррово, бррратъ ты мой, Александррръ”!

Его супруга — Надежда Эрнестовна, средняго роста смуглая брюнетка съ большими черными глазами и большущимъ шиньономъ собственныхъ съ сильной просѣдью волосъ, подобранныхъ подъ старомоднаго фасона чепецъ съ верхнимъ бантомъ, была въ свое время несомнѣнно привлекательной женщиной, но увы! безжалостное время сдѣлало свое дѣло — отъ нея остались лишь кости, да потемнѣвшая кожа... Худая, нервная, Надежда Эрнестовна вѣчно суетилась, обо всемъ безпокоилась, съ однимъ и тѣмъ же вопросомъ обращаясь къ окружающимъ по нѣсколько разъ. Мнительная и суевѣрная, княгиня всего боялась и во всемъ сомнѣвалась. Излюбленнымъ у тетушки было слово: „ужасъ”, которое она склоняла при всѣхъ случаяхъ своей жизни во всѣхъ падежахъ. Бѣдный князь Александръ Николаевичъ привыкъ къ жениному характеру и продолжалъ оставаться неизмѣнно-спокойнымъ. Всѣ три дочери-княжны были типичными провинціальными барышнями, но всемѣрно старавшимися подойти подъ стать столичныхъ. Экспансивныя, быстро реагировавшія на испугъ, страхъ или на противоположное настроеніе — смѣхъ или восторженность, княжіны имѣли свойство говорить, восклицать всегда всѣ вмѣстѣ, къ этому часто прибавлялся истошный голосъ ихъ матери-насѣдки.. Можно себѣ представить, какое общее „кудахтанье” происходило въ ихъ домашнемъ быту.

Мои отношенія къ кузинамъ-княжнамъ были самыя добрыя, простыя и родственныя. Всѣ онѣ были очень радушныя, веселыя барышни, охотно и искренне всѣмъ интересовавшіяся. Внѣшность ихъ нельзя было назвать красивой. Наиболѣе привлекательной изъ нихъ была средняя —Вѣрочка, любимица матери, относительно которой Юрій Гагаринъ въ обычно шутливомъ тонѣ мнѣ всѣ уши прожужжалъ, совѣтуя на ней жениться. 17-ое сентября было „большимъ днемъ” въ этой семьѣ, благодаря празднованію въ ней сразу трехъ именинницъ.

Семья Гагариныхъ поселилась по сосѣдству съ нами. Въ этотъ именинный день приходимъ мы съ мамой поздравить

Гагариныхъ и оба сразу же почувствовали во всей ихъ домашней обстановкѣ что-то совершенно необычное и для насъ загадочное — замѣчалась среди нихъ какая-то особливая восторженность, доходившая до нѣжныхъ объятіи со стороны княгини-мамаши и ласкающихъ взглядовъ, исходившихъ изъ томныхъ „много говорившихъ” глазъ кузины-Вѣрочки. Слышу затѣмъ слоиа благодарности за какой-то „чудный” подарокъ. Мы съ мамой съ недоумѣньемъ другъ на друга посматриваемъ, теряясь въ догадкахъ, а князь Юрій сидитъ на своемъ мѣстѣ и всѣмъ своимъ грузнымъ тѣломъ и таращенной физіономіей выражаетъ затаенный Еосторгъ, еле сдерживая душившій его смѣхъ. Хорошенько вглядѣвшись въ него, я догадался, что Юрій видимо успѣлъ сочинить какой-то излюбленный свой „трюкъ”, да и насъ въ это дѣло очевидно впутать. Но смѣлость его озорства въ этотъ разъ превзошла всѣ мои предположенія, и кончилась его затѣя, вмѣсто потѣхи, серьезной драмой. Оказывается, въ этотъ день съ утра Юрій прислалъ княжнѣ Вѣрочкѣ огромный букетъ чудныхъ цвѣтовъ и коробку отъ Трамблэ чуть ли не съ пятью фунтами конфетъ отъ моего имени, для чего стащилъ предварительно мои визитныя карточки. Пріѣхавъ къ Гагаринымъ нарочно раньше насъ, таинственно повѣдалъ мамашѣ и княжнамъ, что „Саша Наумовъ” именно сегодня рѣшилъ сдѣлать Вѣрочкѣ предложеніе. Выдумкѣ этой радостно всѣ повѣрили.

Тяжело и неловко всѣмъ стало, когда выяснилась вся неумѣстность подобнаго „имениннаго озорства”. Будучи добрѣйшимъ малымъ, Юрій невольно причинилъ бѣдной Вѣрочкѣ настоящее горе. Впослѣдствіи онъ самъ это созналъ и всячески старался успокоить имъ же самимъ взбаламученное семейство. Даже самъ старикъ князь Александръ Николаевичъ, нарочно пріѣхавшій къ этому дню изъ своей лѣсной глуши, сердито рокоталъ на Юрія, повторяя: „не хорррошо, бррратъ ты мой Юрррій, не хорррошо!...

Одно время въ Москвѣ проживалъ родной братъ княгини Надежды Эрнестовны — Николай Эрнестовичъ фонъ-Викъ со своей семьей, съ которыми мы тоже нерѣдко видѣлись въ кругу ихъ родни Гагариныхъ. Бывшій „желтый” кирасиръ, Николай Эрнестовичъ сохранилъ до старости типичнозалихватскій видъ стараго кавалериста. По темпераменту своему онъ походилъ на свою сестру Надежду Эрнестовну: страшно экспансивный, онъ былъ до комизма вспыльчивъ; бѣлки огромныхъ на выкатѣ его глазъ сразу же заливались кровью и являли воистину устрашающее зрѣлище. По существу же Николай Эрнестовичъ былъ человѣкомъ добрымъ, сердечнымъ и быстро отходчивымъ.

Описывая наше совмѣстное съ мамой проживаніе въ Москвѣ, не могу не упомянуть про домъ Свербеевыхъ, гдѣ мы встрѣчали всегда радушный, ласковый пріемъ. Родстео это всегда подчеркивалъ одинъ изъ членовъ этого дома, ранѣе въ Самарѣ губернаторствовавшій, а затѣмъ сенаторъ — Александръ Дмитріевичъ Свербеевъ, бывшій потомъ у меня на свадьбѣ посаженнымъ отцомъ.

Семья Свербеевыхъ была многочисленная. Кромѣ Александра Дмитріевича было еще нѣсколько его братьевъ: Михаилъ, Николай и Дмитрій Дмитріевичи, служившихъ кто по администраціи, кто въ Министерствѣ Иностранныхъ дѣлъ, и столько же сестеръ. Изъ нихъ только одна была замужняя, впослѣдствіи овдовѣвшая — Екатерина Дмитріевна, по мужу Арнольди — почтенная старушка небольшого роста съ мелкими, правильными и чрезвычайно симпатичными чертами лица. Почему-то она приняла самое живое участіе во мнѣ, пожелавъ во что бы то ни стало „лансировать” меня въ „большой свѣтъ”, что ей мало-по-малу удавалось. Въ извѣстные дни я долженъ былъ къ ней, по визитному расфранченный, заѣзжать и она сопровождала меня въ знакомые ей дома въ зависимости отъ установленныхъ въ „свѣтѣ” пріемныхъ дней и часовъ....

Долженъ сознаться, что все это я продѣлывалъ безъ всякой охоты, но таковъ былъ уговоръ Екатерины Дмитріевны съ мамой и я безпрекословно тому подчинялся.

Свербеевы жили въ то время на Арбатѣ, въ Николо-Песковскомъ переулкѣ, въ большомъ своемъ двухъэтажномъ бѣломъ домѣ-особнякѣ. Я еще засталъ въ живыхъ ихъ почтенную старушку мать, Екатерину Александровну, принимавшую гостей у себя въ „угловой”, въ широкомъ креслѣ — въ огромномъ, старомодномъ, кружевномъ, съ торчащими фижмами чепцѣ, изъ-подъ котораго чуть вырисовывалось старческое, сморщенное личико древней хозяйки, носившее слѣды былой породистой красоты; остальное ея немощное тѣло утопало въ цѣломъ морѣ тончайшихъ бѣлыхъ покрывалъ ея старушечьяго костюма.

Итакъ, благодаря старымъ связямъ моихъ родителей, двери родовитой Москвы были для меня раскрыты — той самой „дворянской” Москвы, которая, несмотря на свою относительную замкнутость, умѣла широко веселиться и отличалась „московскимъ” широкимъ радушіемъ. Надо было видѣть блестящіе балы у Хомяковыхъ, Гагариныхъ, Волконскихъ, Соллогубовъ, Нейдгартъ, Веригиныхъ и др., чтобы имѣть о нихъ дѣйствительное представленіе — въ смыслѣ блеска и изящества избраннаго общества, богатства и красоты самой бальной обстановки съ необычайнымъ изобиліемъ благоухающихъ цвѣтовъ, вагонами получавшихся тароватыми москвичами изъ далекой Ниццы. Недаромъ лучшая гвардейская молодежь того времени стремилась изъ Питера въ Москву на ея сказочные балы, славившіеся къ тому же свѣжестью и красотой дамскаго персонажа...

Стоило мнѣ показаться на двухъ-трехъ московскихъ вечерахъ, какъ приглашенія посыпались со всѣхъ сторонъ... Время это совпало съ пребываніемъ моимъ на послѣднихъ курсахъ университета. Долженъ сознаться, что я вскорѣ же остылъ ко всѣмъ этимъ приглашеніямъ и бальнымъ соблазнамъ, на нѣкоторое время совершенно отойдя отъ московскаго „свѣта”.

По этому поводу нельзя не отмѣтить ту роль, которую сыграли для моего молодого пытливаго ума Звѣревскія лекціи по исторіи философіи права, прослушанныя мною на второмъ университетскомъ курсѣ и оставившія во мнѣ глубочайшій слѣдъ. Талантливое изложеніе исторіи всѣхъ главнѣйшихъ философскихъ теорій, начиная съ древнѣйшихъ, т. н. „классическихъ” временъ, и кончая современными ученіями, впервые раскрыло передо мною интереснѣйшую область всѣхъ изгибовъ и тайниковъ человѣческой мысли и духа, натолкнувъ мою мысль на стремленіе „осмыслить” свою жизнь.... Найти отвѣтъ — какая цѣль существованія моего „Я”?

Начавшійся процессъ моего „самоуглубленія” и „цѣлеискательства” былъ длителенъ и временами онъ проходилъ небезболѣзненно. Отношеніе мое ко всему окружающему, видѣнному, слышанному и воспринимаемому при чтеніи, стало болѣе вдумчивымъ; во всемъ этомъ хотѣлось яснѣе разбираться и найти скорѣйшее разрѣшеніе вставшаго передо мною во Есей своей остротѣ и широтѣ вопроса — для чего жить?! Одни впечатлѣнія смѣнялись другими, за одними выводами слѣдовали обратные...

Не находя отвѣта въ книжныхъ теоріяхъ, я сталъ ближе присматриваться къ жизни, и вотъ теперь, оглядываясь на много десятковъ лѣтъ назадъ, могу только отдать должное тому величайшему учебнику, который представляетъ сама повседневная, пытливымъ глазомъ и умомъ разсматриваемая, многогранная наша дѣйствительность.

Въ этомъ отношеніи на фонѣ моего далекаго прошлаго вспоминаются два событія, сыгравшія немаловажную роль въ сдвигѣ моего міросозерцанія.

Первымъ такимъ событіемъ была поѣздка моя въ январѣ 1890 г. изъ Москвы въ Буинскій уѣздъ Симбирской губ., на свадьбу моего старшаго брата Дмитрія, которая должна была совершиться въ имѣніи „Кишаки”, принадлежавшемъ Александру Николаевичу Теренину, отцу братниной невѣсты — Ольги. Старики Теренины, крупные помѣщики Симбирской и Казанской губерній, были извѣстными на всю округу сельскими хозяевами и видной въ названныхъ губерніяхъ дворянской знатью.

Степанъ Николаевичъ Теренинъ владѣлъ землями въ Спасскомъ уѣздѣ Казанской губ., и служилъ губернскимъ предводителемъ. Михаилъ Николаевичъ имѣлъ обширныя вотчины и прекрасный конный заводъ при с. Кіяти, въ Буинскомъ уѣздѣ Симбирской губ. Рядомъ съ его владѣніями расположено было упомяічутое мною имѣніе третьяго брата — Александра Николаевича, много лѣтъ выбиравшегося уѣзднымъ предводителемъ. Всѣ упомянутые Теренины были женаты и многосемейны. У Александра Николаевича были двѣ дочери и два сына; жематъ онъ былъ на Марьѣ Дмитріевнѣ Еремѣевой. Старшая ихъ дочь — Ольга, впослѣдствіи жена брата моего Дмитрія, вторая — Александра, вышедшая замужъ за казанскаго помѣщика и земскаго дѣятеля Казина, и, наконецъ, двое мальчиковъ Юрій и Дмитрій — всѣ они росли въ здоровой деревенской обстановкѣ, въ условіяхъ, главнымъ образомъ, материнской заботы, ласки и наставленія. Вышедшая за брата Дмитрія Ольга оказалась, по примѣру своей матери, такой же идеальной женой и матерью крестника моего и единственнаго ихъ сына Дмитрія.

Имѣніе „Кишаки”, гдѣ Теренины безвыѣздно въ то время проживали, было расположено въ 17 верстахъ отъ уѣзднаго города Буинска, и приблизительно въ 75 верстахъ отъ Симбирска. Братъ Димитрій, служившій въ Буинскѣ удѣльнымъ управляющимъ, часто бывалъ въ гостепріимной Теренинской семьѣ, полюбилъ старшую ихъ дочь, милую Ольгу Александровну, сдѣлалъ ей предложеніе и на январь 1890 г. была назначена ихъ свадьба въ Кишаковской церкви. Братъ вызвалъ меня изъ Москвы, прося быть его шаферомъ.

Надо имѣть въ виду, что въ описываемое время Московско-Казанской желѣзной дороги съ развѣтвленіемъ на Инзу-Симбирскъ не существовало. Чтобъ въ зимнее, не навигаціонное время, попасть въ Симбирскъ, необходимо было по желѣзнодорожной линіи Москва-Ряжскъ-Вязьма-Пенза доѣхать до Сызрани, откуда до Симбирска надо было сдѣлать на лошадяхъ всѣ 135 верстъ, и затѣмъ изъ Симбирска слѣдовать такимъ же образомъ дальше до Буинска. Подобный, сложный и длительный путь пришлось продѣлать и мнѣ. Все то. что я впервые на этомъ пути встрѣтилъ, оказалось однимъ изъ тѣхъ событій, которое на меня и на мое тогдашнее неопытномолодое міросозерцаніе произвело огромное впечатлѣніе и оказало рѣшающее воздѣйствіе.

Въ исторіи Средняго Поволжья 1890 и 1891 года останутся навсегда памятными по тому страшному народному бѣдствію — голоду, который охватилъ в то время губерніи Казанскую, Симбирскую, Самарскую, часть Саратовской, Уфимской и Пензенской, и который явился результатомъ небывалой лѣтней засухи 1889 г.,причинившей полнѣйшій недородъ озимыхъ, яровыхъ хлѣбовъ и гибель всѣхъ травъ.

Выѣхавъ изъ сытой, веселившейся Москвы, и попавъ черезъ два дня въ Сызрань, большой узловой центръ, откуда тянулись безконечные обозы по всѣмъ направленіямъ съ продовольственнымъ и сѣменнымъ грузомъ, я былъ пораженъ и подавленъ невиданной мною доселѣ обстановкой сплошныхъ лишеній, людской скорби и болѣзней.

Въ январѣ 1890 года, на почвѣ многомѣсячнаго недоѣданія, а въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ подлиннаго голода, тифозная эпидемія стала повсемѣстно свирѣпствовать въ ужасающихъ размѣрахъ. Отправившись изъ Сызрани въ дальній, непривычный для меня путь на Симбирскъ, на отчаяннаго вида тощихъ, некормленныхъ клячахъ, съ полуголоднымъ ямщикомъ на облучкѣ; кувыркаясь до морской тошноты изъ одного ухаба въ другой по разбитой обозами большой Ташлинской дорогѣ, я бывалъ радъ остановкамъ для перепряжекъ лошадей, чтобы размять затекшія ноги и отдохнуть отъ своеобразной „морской” дорожной качки по безконечнымъ раскатамъ и ухабамъ. Но эти же остановки, давая мнѣ физическій отдыхъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, мучительно каждый разъ отзывались на моей юной психикѣ при встрѣчахъ съ распухшими отъ голода крестьянами и ихъ дѣтьми, просившими отъ проѣзжихъ куска хлѣба; при видѣ заколоченныхъ избъ, вслѣдствіи поголовно вымершихъ въ нихъ отъ тифа семей, или тѣхъ заплеснѣлыхъ черствыхъ комковъ, напоминавшихъ темно-бурую пористую землю, которые назывались въ тѣхъ мѣстахъ „хлѣбомъ и которые представляли собой не что иное, какъ смѣсь лебеды съ землей, въ лучшемъ случаѣ съ прибавленіемъ желудиной муки...

И вотъ, подъ впечатлѣніемъ раскрывавшихся передъ моими глазами яркихъ по своей силѣ и правдѣ картинъ суровой житейской дѣйствительности, много мною было передумано и пережито... Рѣзко выявившаяся передо мною параллель — сытой до обжорства Москвы и голоднаго до ужаса Сызранскаго пути — неотступно сверлила мои мозгъ и душу. Все мое молодое нутро жестоко страдало отъ этого потрясающаго сопоставленія и инстиктивно тянулось на помощь голодному, больному и обездоленному своему... ближнему.

Цѣль жизни стала какъ бы сама собой намѣчаться. Дальнѣйшая поѣздка изъ Симбирска въ Буинскъ сопровождалась той же безотрадной картиной вымиравшей, голодной деревни... Обратный проѣздъ до Сызрани лишь удвоилъ силу общихъ моихъ впечатлѣній отъ моего путешествія... и въ Москву я вернулся не тѣмъ, какимъ я выѣхалъ.

Теоретическая путаница, ранѣе царившая въ моей головѣ при анализѣ разнообразныхъ философскихъ теорій съ цѣлью выбора наилучшей изъ нихъ для осознанія жизненнаго идеала, теперь разрѣшилась сама собой... Не въ столицѣ, а тамъ —въ глухой провинціи, я впервые увидалъ вопіющую человѣческую нужду и ощутилъ всѣмъ своимъ юнымъ помысломъ, всѣмъ езоимъ сердцемъ повелительную необходимость идти навстрѣчу страждущимъ.

Созналъ я также впервые и то, что философія Христова ученія о цѣли жизни — всемѣрно любить своего ближняго — единственно вѣрная, стоящая превыше всѣхъ остальныхъ...

Другое событіе, оставшееся у меня въ памяти и такъ же сильно повліявшее на всю мою психику, случилось въ послѣдующемъ 1891 году, явившимся прямымъ послѣдствіемъ предыдущаго голоднаго 1890 года, какъ въ смыслѣ продолженія недорода и недоѣданія, такъ, главнымъ образомъ, въ отношеніи развитія на почвѣ ослабленнаго народнаго организма всевозможныхъ эпидемій, включая появленіе на Волгѣ лѣтомъ 91 года страшной гостьи — холеры.

Зловѣщіе слухи о возникновеніи холерной эпидеміи стали появляться еще съ ранней весны этого года, тотчасъ же по открытіи навигаціи; первые же ея грозные признаки обнаружились въ Астрахани на рыбныхъ промыслахъ и, несмотря на принятыя санитарныя мѣры, холера стала быстро распространяться по всему Волжскому бассейну, продвигаясь вверхъ попутно съ пароходнымъ движеніемъ, а съ пристанскихъ центровъ быстро овладѣвая всей прибрежной территоріей, проникая далеко вглубь въ провинцію и стремительно заражая цѣлыя поселенія.

Мало-по малу, страшная гостья подбиралась и къ нашимъ мѣстамъ. Появились заболѣванія въ Симбирскѣ и наконецъ громъ грянулъ: холерные случаи начались и въ нашемъ селѣ Головкинѣ. Эпидемія стала быстро и безпощадно распространяться среди обезумѣвшихъ отъ страха и ужаса крестьянъ... Мимо нашей усадьбы и рядомъ расположенной церкви потянулись мрачныя процессіи: — ежедневно проносили на особо огороженное кладбище по десяти и болѣе гробовъ.

Настроеніе всего поволжскаго населенія — въ частности и нашего Головкинскаго, сначала паническое, вскорѣ превратилось въ злобно-подозрительное. Стали ходить всевозможные слухи объ отравѣ простого люда „господами” и „попами”, по наущенію которыхъ, съ ними заодно, дѣйствуетъ якобы весь врачебный и санитарный персоналъ. Начали учащаться случаи народнаго самосуда надъ отдѣльными лицами, заподозрѣнными въ лихихъ дѣйствіяхъ по распространенію заразы. То тамъ, то сямъ убивались доктора, фельдшера.

Въ Головкинѣ было также тревожно. Слухи ползли недобрые. Холера продолжала немилосердно свирѣпствовать, и на селѣ виднѣлось много домовъ съ забитыми ставнями Моръ шелъ сплошной... Говорили о господскомъ дворѣ, гдѣ останавливались врачи, начался со стороны насторожившагося населенія устанавливаться присмотръ за нимъ даемъ и особенно по ночамъ...

При подобномъ напряженномъ настроеніи Головкинскихъ обывателей случилось вдругъ событіе, повлекшее за собой рядъ тяжелыхъ и неожиданныхъ послѣдствій, оставившихъ глубокій слѣдъ на всемъ укладѣ моихъ мыслей.

Въ одинъ изъ іюньскихъ дней къ берегу Головкинскаго Борка прибило Волжскимъ теченіемъ трупъ неизвѣстнаго человѣка. Случалось это не разъ на нашемъ огромномъ водномъ плесѣ въ 30 верстъ длиной, а великая рѣка Волга, кому была родной матерью, а другому и злой мачехой сказывалась...

О прибитомъ къ берегу мертвомъ тѣлѣ узнало „начальство” раньше времени. Надо думать, что объ этомъ случайно на Борковскомъ хуторѣ узналъ кто-либо изъ мѣстныхъ полицейскихъ — десятникъ или сотникъ, сдѣлалъ приказъ о „сохранности” и донесъ уряднику, а тамъ дѣло пошло, какъ слѣдуетъ тому быть, „по начальству”. Становой приставъ, жившій въ то время въ с. Старой Майнѣ, въ 9 верстахъ отъ Головкина, узнавъ о „происшествіи”, приказалъ установить, согласно закона, надлежащій порядокъ охраненія обнаруженнаго трупа впредь до производства осмотра, дознанія и дальнѣйшаго слѣдствія. Устроенъ былъ около берега особо приспособленный ледникъ въ видѣ крытаго шалашика и положили туда полуразложившійся трупъ. Двое рыбаковъ были приставлены для окарауливанія и доставки изъ деревни льда. Въ Головкинѣ объ этомъ случаѣ мало кто зналъ, да и время было такое, что не до другихъ было — свое горе стояло выше головы... Холера продолжала свирѣпствовать безъ жалости и разбора. Пріѣхалъ, наконецъ, около полудня, въ село Головкино самъ становой для производства дознанія; остановился на „взъѣзжей”* и сдѣлалъ для сего черезъ урядника рядъ распоряженій, между прочимъ, и о вызовѣ съ Борка, расположеннаго въ 17 верстахъ отъ Головкина, для допроса обоихъ рыбаковъ, караулившихъ мертвое тѣло.

Напрасно „Его Благородію” докладывали, что время стоитъ недоброе, что вызывать съ Волги, за 17 верстъ, чужихъ людей, ”на ночь глядя”, опасно и т. д. Приказъ былъ данъ и больше становой слушать не хотѣлъ, а пока, въ ожиданіи „Его Благородіе” занялось „пріятнымъ времяпрепровожденіемъ” въ видѣ выпивки, закусокъ. А тамъ, глядишь, настала пора за ужинъ приниматься... Однимъ словомъ, время шло для „начальства” незамѣтно....

Тѣмъ временемъ, тамъ, за стѣнами „взъѣзжей”, происходило слѣдующее: караулившіе „тѣло” тетюшскіе рыбаки, получивъ поздно вечеромъ, почти передъ закатомъ солнца, срочный вызовъ „начальства” немедленно явиться въ Головкино ла „взъѣзжую” для дознанія, были сначала въ большой нерѣшительности, какъ имъ поступить. Люди они были „сторонніе”; слышали они про „неблагополучіе” Головкинскаго люда и про злобное ихъ настроеніе; время было позднее, придутъ ночью... „Какъ бы грѣха какого не случилось”?! — такъ говорили они между собой, да и нашъ лѣсникъ Алексѣй Тарасовъ склонялся къ тому, что не слѣдъ имъ обоимъ ночью въ чужомъ селѣ, да еще въ такое опасное время „путаться”.

Съ другой стороны, приказъ строгій начальства... Рыбакъ помоложе совѣтовалъ отложить до утра, а другой — старшій все жъ надумалъ идти „по закону” и послушаться начальства, а „тамъ, что будетъ”!... На все де „воля Божья”... Сказано — сдѣлано...

И вотъ, почти около полуночи изъ-подъ горнаго спуска, съ луговой стороны, появляются на церковной площади с. Головкина двѣ таинственныя фигуры, которыя натыкаются на ночного караульщика, приставленнаго населеніемъ исключительно въ виду „неблагополучнаго” времени и слуховъ о возможныхъ лихихъ людяхъ, распускающихъ среди народа страшную заразу... „Что за люди?!” останавливаетъ ночныхъ пришельцевъ окрикъ караульщика. Тѣ ему объяснили, что они „сторонніе”, и спросили, какъ имъ найти „взъѣзжую”, гдѣ ихъ ждетъ становой. Тотъ имъ по-своему поразсказалъ, гдѣ

[* Особая изба, нанимаемая для отправленія обязанностей служебныхъ лицъ.] находится эта изба: „Идите, молъ, прямо по селу, а затѣмъ, пройдя домовъ двадцать, заверните въ проулокъ налѣво”...

Все жъ этому дозорному такое появленіе „стороннихъ”, въ ночное время, да еще къ становому, показалось страннымъ. Пошелъ онъ за ними слѣдить... Несчастные рыбаки, чтобъ не: сбиться — стали подходить по дорогѣ къ избамъ, стучали и спрашивали все про одно и то же — „гдѣ найти взъѣзжую?” Такъ подошли къ одному дому, разбудили хозяевъ, дальше другихъ встревожили и не успѣли дойти до переулка, гдѣ. обрѣталась пресловутая ихъ „взъѣзжая”, какъ сзади ихъ образовалась многочисленная толпа Головкинскихъ крестьянъ, вс тревоженныхъ приходомъ въ неурочный часъ и такое страдное время „стороннихъ” людей.

Толпа росла ежеминутно. Народился самъ собой слухъ: пришли-де лихіе люди по наущенію „господъ” и „начальства” „пущать” заразу... Какъ пламя, разбушевавшееся по разлитому керосину, такъ и молва эта всѣхъ Головкинскихъ обитателей въ мигъ обуяла...

Бросились къ церкви,забили въ набатъ, и не успѣлъ заглохнуть послѣдній ударъ колокола, какъ на обрывѣ села, какъ разъ противъ котораго находился поворотъ въ злосчастный переулокъ, оказались бездыханные, растерзанные озвѣрѣлой толпой, два трупа несчастныхъ рыбаковъ, явившихся жертвенной данью жестокому холерному безвременью и дикому невѣжеству крестьянскихъ массъ.

Быстро вокругъ убитыхъ образовалось огромное скопленіе Головкинскихъ обывателей, взбудораженныхъ набатомъ, уличнымъ шумомъ и всевозможными тревожными слухами. Неизвѣстно, какъ были въ ночной темнотѣ убиты пришлые съ Волги рыбаки, но жестокая расправа совершилась. Первая вспышка народнаго гнѣва противъ „лихихъ” распространителей страшной заразы въ звѣрской формѣ была удовлетворена. Результатъ на лицо — растерзанные трупы, освѣщенные тусклыми фонарями, валялись у всѣхъ на глазахъ...

Но вотъ начала наступать реакція: среди обступившей толпы зародилась невольная жалость и закралось у многихъ сомнѣніе: виновны ли эти несчастные?.. Вѣдь шли они къ становому на взъѣзжую! Недаромъ же они спрашивали у нѣкоторыхъ, какъ дойти до нея!...Стали на эту тему разсуждать, народъ какъ бы опомнился и надумалъ отправиться самъ по пути, по которому пробирались злополучные жертвы его же дикаго самосуда...

Рѣшено было всѣмъ идти на взъѣзжую къ становому узнать правду отъ самого „начальства”. Время было за полночь, когда толпа повалила въ переулокъ къ избѣ, гдѣ находился приставъ, и которая принадлежала богатому въ то время мѣстному крестьянину Сергѣю Акутенкову, гонявшему ямщину.

Мужикъ онъ былъ ловкій и хитрый. Когда дошла до него страшная вѣсть, объ убійствѣ рыбаковъ, онъ быстро сообразилъ, что не сдббровать находившемуся въ его избѣ „начальству”, тѣмъ болѣе, что его благородіе продолжало „прохлаждаться” и бражничать... Закрывъ всюду ставни, потушивъ огонь, онъ спряталъ испугавшагося станового во дворѣ на сѣновалѣ, и встрѣтилъ подошедшую толпу завѣреніемъ, что приставъ уѣхалъ обратно въ Майну. Народъ этому, однако, не повѣрилъ. Акутенковъ понялъ, что дѣло его плохо и самъ скрылся.

, Толпа взломала дверь, стала шарить всюду и искать пропавшаго станового. Утихшіе страсти стали снова разростаться. Былъ моментъ, когда становой, спрятавшійся въ сѣнѣ, подвергался опасности быть заколотымъ вилами, которыми всюду тыкали и шарили въ поискахъ бѣглеца. Въ концѣ концовъ, разломавъ часть крыши сѣновала, онъ, пользуясь ночной темнотой, какимъ-то чудомъ, разными задворками и глухими гумнами, пробрался въ поле, откуда прямо бросился бѣжать въ близь расположенную усадьбу дяди моего Михаила Михайловича Наумова, который тотчасъ же далъ ему лошадей, и на разсвѣтѣ окружнымъ путемъ, минуя село Головкино, становой доѣхалъ до своей Майнской квартиры. Первое, что онъ сдѣлалъ, вернувшись благополучно домой, — послалъ шифрованную срочную депешу въ Самару губернатору о „вспыхнувшемъ въ селѣ Головкино холерномъ бунтѣ съ человѣческими жертвами”.

Исправлялъ должность губернатора въ то время А. П. Роговичъ, впослѣдствіи членъ Государственнаго Совѣта и Товарищъ Оберъ-Прокурора Святѣйшаго Синода, который немедленно пріѣхалъ въ Головкино во главѣ цѣлой сотни казаковъ.

Роговичъ былъ жестокій человѣкъ и правитель. Ни съ кѣмъ не говоря, и слушая только мѣстнаго станового, фактическаго виновника всего происшедшаго, онъ ему же поручилъ произвести срочное по дѣлу дознаніе. Казаки были расквартированы по сельскимъ домамъ; офицерство было размѣщено въ нашихъ усадьбахъ. Становой, самъ рѣшительно ничего не зная, будучи въ памятную ту ночь полупьянъ и „до смерти” перепуганъ, заносилъ въ дознаніе главнымъ образомъ все со словъ хозяина взъѣзжей — пройдохи Акутенкова.

Здѣсь я долженъ пояснить одно для этого дѣла важное превходящее обстоятельство: надо имѣть въ виду, что самое село Головкино церковью и смежной съ ней нашей („Николаевской”) усадьбой дѣлилось поровну на два т. н. „конца” — одинъ, ведущій по дорогѣ къ с. Старой Майнѣ и расположенный вдоль озера „Яикъ”, назывался также „Яицкимъ”, другой, въ противоположномъ направленіи по дорогѣ къ Симбирску вдоль рѣки „Уреня”, именовался „Уренемъ” или „Уренскимъ”. Взъѣзжая изба, куда направлялись вызванные становымъ рыбаки съ Борка, расположена была въ Уренскомъ концѣ села. Слѣдовательно, всѣ тѣ люди, которые разбужены были опросами проходившихъ ночью рыбаковъ и которые, прямо или косвенно, были виновниками случившагося звѣрскаго самосуда — всѣ они принадлежали къ обитателямъ того же „Уреня”. гдѣ проживалъ и самъ Акутенковъ, числясь съ нимъ въ сосѣдствѣ или по мѣстному нарѣчію „въ шабрахъ”. Несмотря на набатъ, врядъ ли кто могъ сбѣжаться съ Яицкаго конца; а, если кто и подошелъ, то пожалуй лишь къ тому времени, когда расправа съ несчастными рыбаками была окончена.

И вотъ Акутенковъ, которому становой поручилъ составить списокъ „зачинщиковъ бунта”, будучи мужикомъ „себѣ на умѣ”, и зная, можетъ быть, дѣйствительныхъ виновниковъ произведеннаго самосуда и нападенія на его избу, но не желая выдавать своихъ „шабровъ” — сосѣдей, взялъ да и записалъ кого попало, а больше своихъ недруговъ изъ числа Головкинскихъ крестьянъ, проживавшихъ на совершенно противоположной сторонѣ села.

Дознаніе быстро было становымъ закончено, списки представлены, и Губернаторъ на другой же день приказалъ привести зъ исполненіе свое распоряженіе. Въ результатѣ до 100 человѣкъ съ „Яицкаго конца” неповинныхъ крестьянъ были подвергнуты на площади публичной поркѣ. На другой день Губернаторъ уѣхалъ, казаки оставались еще съ недѣлю. Всѣ эти событія произошли въ какіе-нибудь три — четыре дня.

Отъ неожиданности наѣзда необычныхъ властей съ войсками и невѣроятныхъ послѣдствій экспедиціи сначала всѣ голову потеряли... Лишь спустя нѣкоторое время люди мало-по-малу стали приходить въ себя и отдавать себѣ отчетъ въ томъ сплошномъ ужасѣ, который произошелъ на нашихъ глазахъ. Первые взялись за выясненіе правды — старики Наумовы — отецъ и его братья.

Общими же усиліями удалось вскорѣ же выяснить всю преступность поведенія самого станового, который былъ уволенъ отъ должности и преданъ суду. Хозяинъ „взъѣзжей”, Акутенковъ, вынужденъ былъ вскорѣ покинуть свое родное село; сама судьба его потомъ доканала: изъ зажиточнаго крестьянина впослѣдствіи онъ принужденъ былъ превратиться въ рабочаго „золоторотца”. По поводу же убійства обоихъ рыбаковъ возбуждено было соотвѣтствующее судебное дѣло.

Все это такъ, но первоначальное впечатлѣніе отъ всего видѣннаго и пережитаго оставило во мнѣ надолго тяжелый осадокъ, и въ моей юной головѣ зародилась опредѣленная рѣшимость въ будущемъ посвятить всего себя на дѣло отстаиванія правды, просвѣщенія народа и защиты угнетенныхъ.

Болѣе понятны и осмысленны стали для меня извѣстные стихи Некрасова:

Господь! твори добро народу!

Благослови народный трудъ,

Упрочь народную свободу,

Упрочь народу правый судъ!

Чтобы благія начинанья

Могли свободно возрасти,

Развей въ народѣ жажду знанья

И къ знанью укажи пути....

Хотѣлось выработать изъ себя человѣка знанія и посвятить себя всецѣло служенію народу, столь нуждавшемуся въ совѣтахъ, просвѣщеніи и защитѣ. На это и были направлены въ то время всѣ мои помыслы и силы. Отсюда понятно, почему съ зимы 1890-91 г. у меня стало проявляться замѣтное охлажденіе къ бывшимъ моимъ мечтамъ о музыкально-артистической карьерѣ и я съ особымъ рвеніемъ принялся за изученіе унивеситетскихъ наукъ, знакомясь одновременно съ обширной въ то время литературой т. н. „народническаго” направленія, главнымъ образомъ въ лицѣ Златовратскаго, Успенскаго. Пругавина и др.

Къ этому же времени надо отнести возникновеніе, подъ вліяніемъ бесѣдъ съ княземъ А. И. Урусовымъ, стремленія посвятить себя адвокатурѣ, какъ профессіи, наиболѣе соотвѣтствовавшей, согласно тогдашнимъ моимъ взглядамъ, влеченіемъ моимъ идти на помощь и защиту ближнихъ въ лицѣ темнаго и безправнаго, какъ мнѣ казалось, русскаго народа. Въ юной пылкой головѣ складывалась такая завидная перспектива — окончить блестяще курсъ, получить отъ университета заграничную командировку, сдать потомъ магистерскій экзаменъ, причислиться по той или другой спеціальности (намѣчалась кафедра по уголовному праву) къ Университету, затѣмъ — профессура, и одновременно — вступленіе въ сословіе московской адвокатуры съ зачисленіемъ въ качествѣ помощника къ князю А. И. Урусову.

Вся эта программа была одобрена самимъ княземъ и профессоромъ Колоколовымъ. Первоначальную ея часть удалось осуществить полностью. Съ этою целью я даже остался лишній годъ на послѣднемъ курсѣ для болѣе основательной подготовки къ Государственнымъ Экзаменамъ, которые я и сдалъ болѣе чѣмъ благополучно.

Въ ожиданіи же осуществленія послѣдующихъ стадій намѣченной мною жизненной схемы, а также въ силу необходимости, такъ или иначе, вырѣшить вопросъ объ отбываніи мною воинской повинности, я временно причислился въ качествѣ кандидата на судебную должность при Московской Судебной Палатѣ.

Но въ дальнѣйшей моей судьбѣ все вышло согласно мудрому изрѣченію: „человѣкъ предполагаетъ, Богъ располагаетъ”. Моимъ студенческимъ мечтамъ не суждено было осуществиться... По неисповѣдимому Божьему предопредѣленію, личная и дѣловая моя жизнь приняла совершенно неожиданный для меня самого оборотъ, давшій мнѣ, впрочемъ, полностью удовлетвореніе въ основномъ моемъ желаніи — служить родному народу честнымъ совѣтомъ и посильными своими знаніями.... Случилось все это такъ: основательно отдохнувши лѣтомъ послѣ государственныхъ экзаменовъ, я собирался отбывать воинскую повинность въ качествѣ вольноопредѣляющагося въ Москвѣ въ 3-мъ Сумскомъ бывшемъ гусарскомъ, въ то время драгунскомъ, полку, для чего еще ранѣе я подучивался и тренировалъ себя въ манежѣ въ кавалерійской ѣздѣ.

Въ сентябрѣ 1892 года получаю я здругъ отъ Михаила Ѳеодоровича Бѣлякова, бывшаго тогда Симбирскимъ Уѣзднымъ Предводителемъ Дворянства слѣдующую телеграмму: „Если хочешь пріѣзжай — освободимъ”. Дѣло въ томъ, что будучи незадолго до этого въ Симбирскѣ, я имѣлъ съ Бѣляковымъ разговоръ по поводу отбыванія мною воинской повинности, ввиду того, что по окончаніи курса гимназіи, я былъ приписанъ къ Симбирскому городскому участку. Бѣляковъ зналъ о моемъ дефектѣ зрѣнія, довольно оригинальномъ — сильной близорукости праваго глаза.

Уѣзжая въ Москву, я на всякій случай просилъ Михаила Ѳеодоровича Бѣлякова справиться по поводу моего зрѣнія, возможно ли мнѣ освободиться отъ воинской повинности, благодаря моей одноглазой близорукости. Вслѣдствіе этого я и получилъ отъ Михаила Ѳеодоровича телеграмму, побудившую маня выѣхать въ Симбирскъ на очередной осенній воинскій наборъ...

Заручившись свидѣтельствомъ о состояніи моего зрѣнія отъ извѣстнаго московскаго окулиста Крюкова, я предъявилъ таковое Симбирскому Воинскому Присутствію. Меня отправили въ больницу на испытаніе, которое оказалось въ мою пользу, и въ тотъ же день мнѣ было объявлено постановленіе Присутствія, признавшаго меня негоднымъ для военной службы и вслѣдствіе этого освободившаго отъ нея меня навсегда.

Обстоятельство это являлось для маня событіемъ огромной важности: оно развязывало мнѣ руки и предоставляло возможность немедленно же приступить къ задуманной работѣ, но попавъ въ Симбирскъ въ среду близкихъ родныхъ и добрыхъ друзей, будучи пока свободнымъ отъ какихъ-либо обязанностей и срочныхъ дѣлъ, я прежде всего навѣстилъ отца въ Головкинѣ.

Вернувшись оттуда въ Симбирскъ около 10 ноября, передъ отъѣздомъ моимъ къ роднымъ, проживавшимъ въ Симбирской губ., я встрѣтилъ бывшаго въ то время нашимъ Уѣзднымъ Ставропольскимъ Предводителемъ1 Дворянства Бориса Михайловича Тургенева, который, узнавъ, что я освобожденъ отъ воинской повинности, сталъ настойчиво звать къ себѣ въ уѣздъ въ качествѣ земскаго начальника, институтъ которыхъ только что вводился въ Самарской губерніи.

Какъ разъ въ это время, за уходомъ изъ земскихъ начальниковъ князя Юрія Сергѣевича Хованскаго, получившаго мѣсто Управляющаго Отдѣленіемъ Крестьянскаго Банка въ Симбирскѣ, въ Ставропольскомъ уѣздѣ освобождался одинъ участокъ, и Борисъ Михайловичъ Тургеневъ горячо убѣждалъ меня его взять, во всѣхъ отношеніяхъ его расхваливая. Зная мою любовь къ охотѣ и природѣ, онъ особенно подчеркивалъ красоту мѣстости и изобиліе въ ней всяческой дичи. Участокъ этотъ расположенъ былъ въ самой южной части уѣзда, около Царева Кургана, съ центральной резиденціей въ с. Новомъ Буянѣ.

Несмотря на всѣ уговоры, я отказался наотрѣзъ, сославшись на принятое мною рѣшеніе идти по намѣченному пути — профессуры и адвокатуры. Борисъ пришелъ отъ подобнаго отвѣта въ состояніе крайняго раздраженія... „Какъ? — воскликнулъ онъ — Наумову, да въ „аблокаты” идти? Да ты съ ума сошелъ!” и пр. Я былъ неумолимъ и Тургеневъ ушелъ отъ меня разстроенный и обозленный.

Подобное же, если не худшее, отношеніе я встрѣтилъ со стороны другихъ ставропольцевъ-дворянъ, такъ что, въ концѣ концовъ, былъ радъ уѣхать къ Ухтомскимъ въ с. Peпьевку, отстоявшую отъ Симбирска въ 40 верстахъ. Выпалъ снѣгъ, установилась отличная „первопутка”, и я заранѣе предвкушалъ любимую охоту по „порошѣ”.

Студенческая моя жизнь въ Москвѣ, новый кругъ занятій и знакомыхъ, неиспытанныя ранѣе всевозможныя впечатлѣнія и переживанія — все это заслоняло прежнее, и лишь въ тѣ рѣдкіе случаи, когда бывало во время каникулъ наѣзжалъ я въ Репьевку и Нагаткинскіе края при встрѣчахъ съ Маней во мнѣ воскресало то прежнее чувство къ ней, которое ни къ кому другому я никогда не ощущалъ.

Такъ и теперь, скользя що пухлому снѣгу и ровному пути, я сталъ какъ-то особенно радостно думать о встрѣчѣ съ ней, мечтая съ нею подѣлиться по-старому.

Дорога отъ Симбирска до Репьевки быстро промелькнула и вскорѣ произошла наша радостная встрѣча съ братьями Ухтомскими, съ которыми тоже приходилось рѣдко встрѣчаться за послѣдніе годы, за исключеніемъ, конечно, князя Александра, съ которымъ мы были вмѣстѣ въ Университетѣ.

По пріѣздѣ моемъ къ Ухтомскимъ, я засталъ у нихъ большое общество молодежи. По вечерамъ музицировали, слушали чудные голоса княгини Ухтомской и мѣстнаго врача Н. В. Глядкова, весело и охотно играли въ винтъ и пр. Днемъ, пользуясь установившейся чудной зимней погодой и первопуткой, большой компаніей, мы обычно отъѣзжали въ Свіяжныя мѣста на охоту съ загонщиками и гончими, кто съ ружьями, другіе съ борзыми... Естественнымъ охотничьимъ приваломъ былъ небольшой, но уютный домъ-хуторъ князя Михаила Ухтомскаго, гдѣ насъ встрѣчала съ обычной своей веселостью и радушіемъ столь любившая общество и скучавшая въ своемъ деревенскомъ одиночествѣ его жена — княгиня Клавдія.

Первая моя поѣздка изъ Репьевки, совмѣстно съ Ухтомскими, была въ Нагаткино къ Бѣляковымъ, гдѣ въ то время они жили всей своей семьей. Гостила у нихъ одна изъ моихъ любимыхъ тетушекъ, какъ порохъ вспыльчивая, но сердечная и добрѣйшая Леонила Афанасьевна Ратаева, родная сестра покойнаго Ѳеодора Афанасьевича Бѣлякова.

Встрѣча моя съ Маней была для меня огромной радостью, но, какъ это обыкновенно случается, ничего, о чемъ мечталось мнѣ въ дорогѣ, почти другъ другу сказано не было. Ограничились обычными привѣтственными фразами и малоинтересными разговорами, прошлись по усадьбѣ, заходили на конный заводъ и разстались, условившись вскорѣ встрѣтиться у Ухтомскихъ.

Хуже всего было для меня то, когда меня спрашивали, гдѣ и какъ я собираюсь служить. Въ Москвѣ моя житейская дѣловая программа казалась мнѣ естественной и достойной, здѣсь же, въ Симбирскѣ, она возбуждала у всѣхъ моихъ родныхъ чувство изумленія и всеобщаго порицанія... То же случилось и въ Нагаткинѣ, когда на вопросы, заданные мнѣ обѣими моими тетушками М. И. Бѣляковой и Л. А. Ратаевой, что я буду дѣлать, обѣ пришли въ неописуемую ярость, услыхавъ отъ Саши Наумова, что онъ собирается быть адвокатомъ... Одна лишь Маня — помнится мнѣ — на это ничего не сказала и что-то про себя видимо думала...

Потомъ, спустя недѣлю, мнѣніе ея я узналъ и оно меня побѣдило, направивъ намѣченное дѣловое творчество на благо того же родного народа, но по совершенно новому пути, оказавшемуся для меня съ начала и до конца полнымъ интереса, успѣха и счастья во всѣхъ отношеніяхъ, вплоть до сложившейся потомъ моей личной семейной жизни.

Случилось это событіе 22 ноября 1892 года. Съ утра этого дня съѣхалось въ Китовку на охоту много гостей. Подъѣхала изъ Нагаткина и Маня Бѣлякова со своими знакомыми — супругами Глядковыми. Погода стояла отличная и охота оказалась удачной. По окончаніи ея, къ 4 ч. пополудни къ крыльцу Китовской усадьбы стали подъѣзжать одна тройка за другой. Небольшія, но уютныя комнаты деревенскаго дома князя Михаила Ухтомскаго быстро заполнились оживленной толпой проголодавшихся гостей. Простой вкусный обѣдъ со всякими предварительными закусками и доморощенными винами — все это дополнило веселое довольство съѣхавшихся... Никто не торопился покидать гостепріимный домъ... Наступала великолѣпная тихая зимняя ночь, ждали восхода полной луны для разъѣзда... Упросили Н. В. Глядкова спѣть. Все замолкло при первыхъ же бархатныхъ нотахъ его чуднаго мощнаго баритона... Высокій, красивый статный брюнетъ съ лицомъ русскаго витязя запѣлъ: „У вратъ обители святой”... Очарованное общество долго его не отпускало, безъ конца прося его продолжать, но, наконецъ, хозяйка сжалилась надъ нимъ, и къ общему восторгу, сама запѣла сроимъ удивительнымъ сопрано рѣдкой мощи и красоты... Потомъ послышались дуэты, перешли затѣмъ на общій хоръ...

Всѣ столпились въ залѣ и столовой. Одни лишь мы съ Маней, незамѣтно для самихъ себя, очутились въ маленькой гостиной за раскрытымъ карточнымъ столомъ, приготовленнымъ для игры въ винтъ, но забытымъ, благодаря начавшемуся импровизированному концерту.

И вотъ, подъ аккомпанимантъ пѣнія, возникъ у насъ съ Маней давно желанный мною разговоръ обо всемъ за время нашей разлуки пережитомъ и передуманномъ мною въ Москвѣ. Никому другому, а именно ей, моей прежней любимой подругѣ дѣтства и юности, хотѣлось пересказать всѣ мои мечты и планы о будущемъ и подробно объяснить мотивы моихъ рѣшеній и предположеній.

Маня меня слушала, не перебивая, а потомъ стала что-то чертить мѣлкомъ передъ собой да зеленомъ сукнѣ ломбернаго столика. Сначала я не обращалъ на это вниманія, продолжая торопиться высказать все накопившееся во мнѣ. Говорилъ я о томъ, какъ я стремился всего себя отдать на пользу ближнему, какъ русскій простой народъ нуждался въ нашей помощи, и почему я хочу идти въ его совѣтники и защитники.. Дальше я не говорилъ... дальше было не до словъ — глаза мои явственно различили начертанныя Маней слова: „Я тебя ждала”, а подъ этой фразой: „я т... л...”.

Замолкнувъ, я на нее взглянулъ и сердце подсказало весь радостный смыслъ, скрытый подъ этими иниціалами. Невольно прильнувъ къ ея рукѣ, я почувствовалъ ея торопливый поцѣлуй въ голову... Въ это время къ намъ въ комнату стали входить. Быстрымъ движеніемъ руки Маня стерла написанное, незамѣтно сняла висѣвшій на ея браслетѣ брелокъ въ видѣ пчелки и передала мнѣ, сказавъ: „Возьми на счастье”...

Все остальное время пребыванія моего въ Китовкѣ, охваченный избыткомъ безудержнаго счастья, я провелъ въ безпредѣльно-радостномъ настроеніи, ни на одно мгновенье стараясь не упускать изъ виду дорогое для меня существо, съ которымъ, къ общей нашей досадѣ, мнѣ не пришлось болѣе быть наединѣ. 1

Но время шло... Гости собрались разъѣзжаться... Луна взошла и, какъ сказочно-мощный электрическій фонарь, освѣщала свѣжій снѣжный покровъ россійскаго деревенскаго простора. Начались взаимныя прощанья, слышались веселыя пожеланія, шумъ, хохотъ...

Одѣвшись въ сѣрый полушубокъ, съ каракулевой шапкой на головѣ, я сталъ помогать то тѣмъ, то другимъ усаживаться въ широкія сани. Въ Китовку я пріѣхалъ съ Александромъ Ухтомскимъ на его тройкѣ и разсчитывалъ съ нимъ же вернуться обратно.

Но вотъ, къ крыльцу безъ бубенцовъ, но на могучемъ ходу кровныхъ „Орловскихъ” красавцевъ, подкатываетъ вороная тройка... Лихой кучеръ мастерски осаживаетъ послушныхъ ему лошадей. Не успѣли конюха раскрыть мѣховую полость, какъ одѣтая въ полушубкѣ и сѣрой каракулевой шапочкѣ Маня Бѣлякова быстро впрыгнула въ поданныя сани и, вскинувъ на меня своими горящими карими глазами, быстро и тихо промолвила: „Саша, садись!” — Броситься къ ней въ сани было дѣломъ одной секунды... Раздался затѣмъ властный приказъ барышни: „Пошелъ!” и застоявшіеся рысаки понесли насъ плавной рысью въ бѣлесоватую полевую даль сказочно освѣщенную полной луной, единственной свидѣтельницей нашего, тогда беззавѣтнаго, молодого счастья... И вотъ — въ эту нашу съ Маней совмѣстную поѣздку отъ Китозки до Репьевки, въ эту дивную лунную зимнюю ночь рѣшилась вся моя дальнѣйшая участь, судьба всей моей будущей жизни и дѣловой карьеры... На то видно была воля Божья.

Прижавшись близко другъ къ другу и закрывшись почти съ головой огромной мѣховой полостью, мы успѣли обо многомъ наговориться, а главное остановиться на одномъ основномъ рѣшении — поженившись, поселиться въ деревнѣ. Въ этомъ отношеніи Маня была неумолима, доказывая мнѣ, что пользу, которую я хочу принести простому народу, возможно наиболѣе полно осуществить именно, живя въ деревнѣ, среди самого населенія.

Узнавъ, что Борисъ Тургеневъ предлагалъ мнѣ должность земскаго начальника, она посовѣтовала мнѣ воспользоваться этимъ и немедленно принять такое назначеніе. „Благословись и рѣшай, а тамъ и заживемъ счастливо!” Съ этими напутственными словами разсталась со мной моя новонареченная невѣста у подъѣзда Репьевскаго флигеля, сама торопясь къ себѣ домой въ Нагаткино — былъ поздній часъ...

Вошелъ я къ себѣ, и, не зажигая свѣта, сѣлъ къ окну, да такъ и оставался до утра въ какомъ-то невольномъ оцѣпенѣніи, чувствуя всѣмъ своимъ юнымъ существомъ, что произошло со мной что-то небывалое, неожиданно-серьезное. Было на душѣ у меня тогда и радостно, и страшно...

Думала ли, предполагала ли ты, дорогая Маня, тогда, въ ту чудную ночную нашу поѣздку, что возымѣвъ силу надо мной, ты принесла мнѣ столько добра и счастья, направивъ своимъ любовнымъ совѣтомъ всю мою послѣдующую жизнь на дѣйствительно вѣрный путь служенія русскому народу и на устроеніе моего семейнаго счастья?!...

Противъ нашего съ Маней желанія, „жениховство” наше, какъ-то само собой, сдѣлалось достояніемъ окружавшей насъ близкой родственной среды... Я поспѣшилъ вернуться въ Головкино къ отцу съ намѣреніемъ съ нимъ обо всемъ переговорить и просить его благословенія. Мама была въ то время въ Москвѣ — ей я написалъ соотвѣтствующее письмо.

Отецъ отнесся къ моей женитьбѣ одобрительно, особенно, когда узналъ мое перерѣшеніе относительно устройства будущей моей жизни и службы. Переѣздъ мой изъ столицы въ земскіе начальники нашего родного Ставропольскаго уѣзда по близости къ нему былъ, видимо, ему очень по душѣ, главнымъ образомъ по тѣмъ соображеніямъ, что тогда и мама вернулась бы на жительство къ нему въ Головкино и стала бы раздѣлять его одиночество.

Рѣшено было вмѣстѣ ѣхать къ Бѣляковымъ въ Нагаткино для переговоровъ болѣе оффиціальнаго характера съ тетей Марьей Ивановной, у которой я долженъ былъ также просить согласія и благословенія на бракъ съ Маней. Все это произошло въ началѣ декабря того же 1892 года.

Проѣздомъ изъ Головкина въ Нагаткино, въ Симбирскѣ я вторично встрѣтился съ Борисомъ Тургеневымъ, и въ этотъ разъ, къ немалому его изумленію и видимой радости, я ему заявилъ, что я передумалъ и рѣшилъ послѣдовать его совѣту — идти въ свой уѣздъ въ земскіе начальники на освободившуюся вакансію. Борисъ меня крѣпко обнялъ, и помню, какъ бьюшіе тогда въ Троицкой гостинницѣ нѣкоторые ставропольцы удивительно тепло и дружески привѣтствовали мое согласіе вернуться въ ихъ среду для совмѣстной земской работы. Меня это въ сильной степени тронуло, подбодрило, и оба довольные — отецъ и я — продолжили свой путь къ Бѣляковымъ, предварительно совмѣстно съ Тургеневымъ оформивъ все необходимое для подачи прошенія Самарскому Губернатору. Жребій былъ брошенъ!

6 декабря въ Бѣляковской семьѣ въ Нагаткинѣ праздновался Николинъ день: старшій братъ Мани - Николай Ѳеодоровичъ справлялъ свои именины. Въ этотъ день былъ разговоръ родителей между собой. Все шло благополучно, лишь тетушка Леонида Афанасьевна затащила меня въ свою комнату, вытаращила на меня свои черные, круглые глаза и грозно спросила: „Александръ, да ты понимаешь ли, что такое женитьба? Имѣй въ виду, что это очень серьезное дѣло. Вѣдь это на всю жизнь рѣшеніе! Тебѣ еле минуло 24 года! Отдаешь ли ты себѣ въ этомъ отчетъ и любишь ли ты Маню настолько, чтобы быть ей достойнымъ мужемъ? Все это вышло у васъ такъ внезапно и неожиданно, что я боюсь за васъ обоихъ, хотя обоихъ и люблю!”

Съ этими словами она меня обняла, прослезилась и, не дождавшись моего отвѣта, шумно вышла изъ комнаты, сама не сознавая, какое чувство заронила въ моемъ мозгу и сердцѣ своими жуткими вопросами. Искренно любившая насъ обоихъ, тетя Леля, сама того не желая, посѣяла въ тотъ краткій со мной разговоръ сѣмена, которыя потомъ разрослись въ роковыя для меня сомнѣнія. Но тогда, въ круговоротѣ и туманѣ внезапно охватившихъ маня событій, отъ нихъ я отмахнулся, догналъ тетушку, нагнулся къ уху и прошепталъ: „Люблю я Маню безъ ума!” Она же лишь пригрозила мнѣ пальцемъ и наставительно промолвила: „Ну, смотри!”

Семейнымъ совѣтомъ рѣшено было, пока я отъ мамы ничего не получу или съ ней не свижусь (я долженъ былъ вскорѣ возвращаться въ Москву на службу), оффиціально о нашей помолвкѣ не объявлять.

За столомъ пили молча за наше здоровье, и тѣмъ дѣло кончилось.

На другой день утромъ мы съ отцомъ уѣхали — каждый во-свояси... Онъ опять вернулся въ свое Головкино, я же отправился въ Москву къ мамѣ и своимъ дѣламъ...

Чѣмъ дальше отъѣзжалъ я отъ Симбирска, тѣмъ больше начиналъ сознавать всю значительность случившихся со мной событій, совершенно выбившихъ меня изъ колеи. Давно ли, думалось мнѣ въ моемъ дорожномъ одиночествѣ, и тѣмъ настойчивѣе, чѣмъ ближе подъѣзжалъ къ Москвѣ — по тому же пути я слѣдовалъ изъ Бѣлокаменной, и могъ ли я предполагать, что черезъ какой-нибудь мѣсяцъ съ небольшимъ возвращусь обратно женихомъ, да еще будущимъ земскимъ начальникомъ. Послѣднее обстоятельство какъ-то стало укладываться все больше и больше въ моей головѣ: оно соотвѣтствовало всему моему сложившемуся дѣловому жизненному плану.

Въ отношеніи же моего неожиданнаго жениховства — изо-дня-на день разросталось во мнѣ чувство довольно сложнаго свойства: съ одной стороны, я сознавалъ себя несомненно счастливымъ, но съ этимъ рядомъ возникали у меня всевозможные сомнѣнія и страхи за будущее: до сихъ поръ о бракѣ своемъ я никогда не думалъ. Случилось наше съ Маней объясненіе въ памятный вечеръ 22 ноября столь внезапно, и оба мы такъ неудержимо поддались цѣликомъ охватившему насъ взаимному чувству, что хладнокровное, разсудочное отношеніе ко всему этому стало у меня появляться незамѣтно, но настойчиво, спустя лишь нѣкоторое время въ иной — прежней обстановкѣ.

Съ такими настроеніями вернулся я къ себѣ домой въ Москву, и первымъ долгомъ обо всемъ подробно повѣдалъ своей родимой. Мама отнеслась къ моему неожиданному жениховству и крутой перемѣнѣ всей предполагавшейся служебно-дѣловой карьеры нѣсколько иначе, чѣмъ отецъ.

Ничего не имѣя противъ брака моего съ Маней, которую она съ дѣтства хорошо знала и любила, мама въ очень деликатной формѣ намекала на мою молодость и высказывала свои опасенія, какъ бы ранняя женитьба не связала меня на первыхъ порахъ моей самостоятельной службы, искренно, вмѣстѣ съ тѣмъ, жалѣя о томъ, что я измѣнилъ первоначальному намѣченному мною жизненному плану и долженъ буду покинуть Москву.

Мама ближе, чѣмъ кто-либо была въ курсѣ всей моей личной жизни во времена моего студенчества, чутко воспринимая своимъ материнскимъ сердцемъ всѣ мои переживанія послѣднихъ двухъ лѣтъ. Ей, видимо, было больно за меня, что я, подававшій столько надеждъ на блестящую карьеру столичной адвокатуры (это было ея искреннее убѣжденіе), долженъ буду съ такихъ молодыхъ лѣтъ уйти въ деревенскую глушь и лишить себя сразу всего того, что давала мнѣ Москва. Вполнѣ понятно, что такое отношеніе мамы не могло остаться безъ нѣкотораго вліянія на мою психику и въ моей душѣ стала зарождаться реакція... Но начатое дѣло приходилось, такъ или иначе, завершать...

Тотчасъ по пріѣздѣ я заявилъ своему начальству — Прокурору Московской Судебной Палаты Н. В. Муравьеву, въ распоряженіе котораго я зачисленъ былъ кандидатомъ на судебную должность, о своемъ намѣреніи перейти на службу земскаго начальника къ себѣ въ губернію.

Надо сказать, что должность эта въ то время Судебнымъ Вѣдомствомъ расцѣнивалась отрицательно, главнымъ образомъ по слѣдующимъ основаніямъ: прежде всего, по условіямъ замѣщенія таковой привилегированнымъ сословіемъ; затѣмъ — ввиду соединенія въ означенной должности функцій административныхъ и судебныхъ; и, наконецъ, въ силу крайней неопредѣленности самой ея компетенціи, предоставлявшей земскому начальнику почти неограниченный произволъ.

Къ моему удивленію, Муравьевъ отнесся къ моему рѣшенію чрезвычайно одобрительно. — „Это будетъ для Васъ основательной академіей” — сказалъ онъ мнѣ на прощанье. Впослѣдствіи слова эти мнѣ не разъ вспоминались.

Бумаги были взяты и отправлены съ соотвѣтствующимъ прошеніемъ по принадлежности — Самарскому Губернатору А. С. Брянчанинову. Итакъ, съ этимъ дѣломъ было покончено. Вскорѣ намъ пришлось принимать у себя проѣзжавшаго черезъ Москву Брянчанинова, который сообщилъ, что дѣлу данъ ходъ и, вѣроятно, черезъ мѣсяцъ состоится мое назначеніе.

Друзья и знакомые, прослышавъ о моемъ скоромъ отъѣздѣ на службу въ провинцію, стали устраивать мнѣ одни проводы за.другими, да и самъ я спѣшилъ по-хорошему съ милой своей Москвой попрощаться. Усиленно посѣщалъ я напослѣдокъ свои любимыя оперы, драмы, не прочь былъ съ добрыми друзьями скромно наѣзжать на лихихъ „Емельяновскихъ” лошадяхъ по санному пути къ Яру, въ Стрѣльну, и чаще всего, — въ любимое наше Всесвятское, гдѣ въ то время пѣвалъ извѣстный цыганскій „Рыбинскій” хоръ Глафиры Лебедевой, питавшей къ Сашѣ Ухтомскому и ко мнѣ особую слабость по памяти къ дѣду нашему князю Николаю Васильевичу.

Передъ разлукой я сталъ брать отъ милой Москвы все, что было можно, и день за днемъ у меня проходилъ въ веселомъ сообществѣ многочисленныхъ моихъ знакомыхъ.

Не стану повторяться и вновь говорить о красотѣ и барской широтѣ московскихъ балсизъ, но не могу обойти молчаніемъ заключительный Веригинскій раутъ, на которомъ, волею судебъ, мнѣ пришлось въ послѣдній разъ въ Москвѣ выступить въ роли царевича Ѳеодора въ трилогіи гр. А. К. Толстого „Царь Борисъ”.

Надежда Александровна Веригина по личнымъ связямъ и по огромнымъ своимъ средствамъ принадлежала къ той категоріи энергичныхъ и умныхъ женщинъ „свѣта”, которыя легко и умѣючи могли объединять у себя все лучшее изъ столичнаго общества. Некрасивая лицомъ, но удивительно статная, съ безукоризненной фигурой, интересная и радушная Надежда Александровна владѣла на Поварской прекраснымъ особнякомъ — съ виду невзрачнымъ, но внутри богато и со вкусомъ истаго аристократизма отдѣланнымъ, въ котором она не часто, но зато съ такимъ выдающимся умѣньемъ устраивала свои пріемы, рауты, балы и пр., что заставляла надолго говорить „всю Москву".

Въ описываемое мною время пришла ей мысль въ „бѣлокаменной столицѣ” организовать у себя то, что имѣло исключительный успѣхъ въ Петербургѣ не только въ высшихъ столичныхъ сферахъ, но и въ самой Августѣйшей средѣ. Надежда Александровна надумала у себя на дому устроить любительскій спектакль и поставить нѣсколько сценъ изъ трилогіи А. Толстого: „Царь Борисъ”, тѣхъ самыхъ, которыя въ предшествовавшемъ 1892 году въ Петербургскомъ Эрмитажѣ были исполнены въ присутствіи всей Царской Семьи и при участіи нѣкоторыхъ Августѣйшихъ Особъ.

О семъ „дерзкомъ” намѣреніи Веригиной заговорила старушка-Москва на разные лады, тѣмъ болѣе, что одинъ изъ участниковъ Эрмитажнаго представленія — Великій Князь Сергій Александровичъ, исполнявшій роль Царевича Ѳеодора былъ незадолго передъ тѣмъ назначенъ въ Москву Генералъ-Губернаторомъ.

Режиссерская часть была поручена извѣстному артисту Императорскаго Малаго Театра Осипу Андреевичу Правдину. Среди другихъ приглашенныхъ для участія въ Веригинскомъ спектаклѣ оказался и я, причемъ мнѣ было предложено исполненіе роли царевича Ѳеодора. „Сестру мою” — царевну Ксенію должна была играть племянница Веригиной — очаровательная 18-тилѣтняя Софья Александровна Арапова. Роль самого Царя Бориса взялъ на себя князь Сергѣй Ивановичъ Урусовъ. Семена Годунова — Александръ Борисовичъ Нейдгартъ, Доктора — Александръ Павловичъ Тучковъ, Инокиню Марфу — М. А. Воейкова и др.

Какъ режиссеръ, Осипъ Андреевичъ Правдинъ былъ необычайно требователенъ и настойчивъ; въ особенности мучилъ онъ бѣдную Арапову въ ея заключительной сценѣ, когда она, узнавъ о смерти своего жениха, падаетъ ко мнѣ на руки въ обморокъ... Несчетное количество разъ приходилось мнѣ поддерживать сначала несмѣло, а затѣмъ довѣрчиво падавшую мнѣ на руки прелестную свою „сестру”, которой удивительно шелъ ея великолѣпный царственный русскій нарядъ! Благодаря любезности Надежды Александровны Веригиной, въ соотвѣтствіи съ костюмомъ Царевны, былъ сшитъ и для меня богатый парчевый нарядъ Царевича.

Сцена была оборудована въ кабинетѣ мужа Веригиной., Это была удлиненной формы комната, роскошно отдѣланная моренымъ дубомъ въ средневѣковомъ стилѣ. Часть кабинета была приспособлена подъ небольшую сцену и заключена въ особую раму, устроенную въ полномъ соотвѣтствіи со всей остальной обстановкой кабинета.

Все носило характеръ вдумчиваго и тонкаго художественнаго вкуса — всѣ костюмы, декораціи, вплоть до грима, подвергались строгой оцѣнкѣ, а исполненіе таковыхъ было ввѣрено лучшимъ мастерамъ. Надежда Александровна ни передъ чѣмъ не останавливалась для достиженія успѣха. Я уже не говорю о ея миломъ радушіи и обычномъ ея гостепріимствѣ, превратившемъ всѣ наши многочисленныя репетиціи въ сплошное удовольствіе и веселье, несмотря на строгаго взыскательнаго режиссера.

Наконецъ все было кончено, и спектакль долженъ былъ дважды пройти — вечеромъ 6-го февраля и вторично — на слѣдующій день 7-го, послѣ намѣченнаго завершительнаго folle journee, которое приходилось на „прощеное” воскресенье въ концѣ масляной недѣли. На первое представленіе приглашены были: Августѣйшая Чета — Е. И. В. Великій Князь Сергій Александровичъ и Великая Княгиня Елизавета Ѳеодоровна съ ихъ свитой и тѣмъ немногочисленнымъ обществомъ высшей московской аристократіи, которому приличествовало быть на парадномъ спектаклѣ въ присутствіи Высокихъ Особъ. На послѣдующемъ повторномъ представленіи была остальная „вся” „своя” Москва.

Спектакль прошелъ во всѣхъ отношеніяхъ блестяще. „Дерзкая” мысль въ Москвѣ изобразить то, о чемъ въ свое время говорилъ весь придворный Петербургъ, удалась Надеждѣ Александровнѣ Веригиной въ совершенствѣ. Великій Князь Сергій Александровичъ былъ очарованъ безукоризненной художественностью всей постановки классической пьесы, участникомъ которой онъ самъ былъ годъ тому назадъ въ Эрмитажѣ. Ему былъ представленъ и имъ обласканъ артистъ О. А. Правдинъ.

Лично со мной послѣ перваго представленія произошелъ слѣдующій совершенно неожиданный для меня эпизодъ: не успѣлъ я снять съ себя парикъ и гримъ съ лица, какъ въ мою уборную входитъ Великій Князь въ сопровожденіи Правдина, который меня тотчасъ же ему представилъ. Протягивая мнѣ свою руку, Его Высочество сказалъ: „Благодарю за доставленное мнѣ удовольствіе. Вы мнѣ напомнили мое собственное недавнее пріятное прошлое, и долженъ сказать откровенно, что Вы исполнили роль Царевича превосходно!”... Я такъ растерялся неожиданностью прихода ко мнѣ столь высокаго гостя и высказанными имъ по моему адресу комплиментами, что сумѣлъ лишь низко поклониться, ничего Великому Князю не отвѣтивъ.

Въ оба вечера послѣ спектакля, по желанію Веригиной, нѣкоторыя участвовавшія лица оставались въ своихъ театральныхъ костюмахъ, между прочими, и мы съ очаровательной Араповой продолжали красоваться въ нашихъ нарядныхъ парчевыхъ русскихъ одѣяніяхъ и, сидя вмѣстѣ на парадномъ ужинѣ, привлекали на себя всеобщее вниманіе.

До сихъ поръ остался у меня на памяти характерный для свѣтской, но искренней и милой Софьи Александровны Араповой вопросъ, тихо обращенный ко мнѣ въ то время, когда мы съ ней рядомъ сидѣли за стариннымъ серебромъ и золотомъ убраннымъ столомъ: „Привѣтствую отъ души Вашъ успѣхъ — сказала мнѣ „Царевна” — „вниманіе къ Ваікъ Be* ликаго Князя извѣстно всѣмъ... Скажите! неужели послѣ всего этого Вы все-таки оставите насъ, бросите Москву и уѣдете Богъ знаетъ куда, въ какую-то Вашу самарскую глушь, іна вратахъ которой навѣрное изображены страшные слова: „Lasdate ogni speranza, voi chentrate?!...“ На эту тему милая Софья Александровна продолжала говорить мягко, но съ тѣмъ же настойчивымъ укоромъ и въ послѣдующій день нашего совмѣстнаго съ ней пребыванія на folie journce у той же радушной Веригиной, завершившимся столь же удачнымъ повторнымъ спектаклемъ и столь же великолѣпнымъ ужиномъ, на которомъ мы съ ней тоже сидѣли вмѣстѣ въ нарядныхъ нашихъ костюмахъ.

Веселье этого памятнаго для меня воскресенья — 7 февраля 1893 г. было таково, что оно по справедливости могло быть названо „безумнымъ днемъ”, а само воскресенье, приходившееся на масленницу передъ Великимъ постомъ, оказалось для меня скорѣе„прощальнымъ”, чѣмъ „прощенымъ”, ибо, скрѣпя сердце, приходилось надолго разставаться съ радушной, близкой мнѣ Москвой и отправляться въ ту глухую нет извѣстность, о которой „Царевна Ксенія” такъ много страшнаго старалась мнѣ наговаривать....

Дѣло прошлое! Нелегко все это было мнѣ въ то время перекосить, чувствовалъ я, что и мама раздѣляла мнѣніе московскаго общества и была склонна удержать меня въ привычной для нея московской обстановкѣ. Борьба во мнѣ шла не малая, но побѣдилъ, въ концѣ концовъ, голосъ сознаннаго долга.

Простившись 7 февраля 1893 г. съ шумной, баловавшей меня своимъ вниманіемъ Москвой, я снялъ надолго бальный фракъ и свой парчезый кафтанъ Царевича, замѣнивъ на многіе годы русскимъ полушубкомъ и помѣщичьей поддевкой... до той поры, когда затѣйницѣ-судьбѣ не пришло въ голову, спустя десятокъ съ небольшимъ лѣтъ, одѣть меня-деревеньщину въ золотой придворный мундиръ...

Выѣхалъ я въ Самару 10 того же февраля въ свой уѣздъ, на новую служебно-дѣловую жизнь, подсказанную въ памятный вечеръ 22 ноября любовнымъ совѣтомъ дорогого моего друга дѣтства — Мани Бѣляковой. Что же касается нашихъ личныхъ съ ней, установившихся съ того же вечера 22 ноября, взаимныхъ отношеній — жениха и невѣсты, — то для выясненія ихъ я вынужденъ буду вернуться въ своихъ воспоминаніяхъ къ періоду, нѣсколько предшествовавшему моему отъѣзду изъ Москвы въ Самару.

Какъ я ранѣе имѣлъ случай отмѣтить, то состояніе моего жениховства, съ которымъ я пріѣхалъ въ Москву послѣ разлуки нашей съ Маней, нельзя было назвать только радостнымъ: на ряду съ испытываемымъ счастьемъ, я мало-по-малу сталъ поддаваться возникавшимъ въ моей головѣ сомнѣніямъ. И, чѣмъ дольше я жилъ въ своей прежней московской обстановкѣ, чѣмъ чаще и ближе вращался въ средѣ своихъ многочисленныхъ друзей и знакомыхъ, тѣмъ сильнѣе сомнѣнія эти росли во мнѣ и углублялись...

Въ концѣ концовъ, передо мной вставалъ во всей своей остротѣ вопросъ, имѣлъ ли я право считаться женихомъ, чувствуя, что чары юной, свободной, холостой жизни для меня еще не совсѣмъ прошли?!

Мы съ Маней вели переписку. Дѣвушка она была умная и чуткая. Чувства мои къ ней оставались тѣми же, какъ и ранѣе; писалъ я ей все откровенно, иначе по отношеніи къ ней я не могъ и не умѣлъ поступать... Наличность возникавшихъ у меня колебаній, очевидно, до извѣстной степени, начинала сказываться въ тонѣ и самомъ содержаніи моихъ писемъ.

Въ то время по рукамъ ходило появившееся новое произведеніе Льва Толстого — „Крейцерова Соната”. Находясь подъ впечатлѣніемъ только-что прочитанной повѣсти, я написалъ Манѣ письмо, полное своихъ но поводу нея размышленій выводовъ. На это я получилъ отъ нея отвѣтъ, содержаніе котораго заставило меня, серьезнѣе, чѣмъ когда либо, задуматься надъ создавшимся положеніемъ.

Въ моей критикѣ Толстовскаго произведенія Маня усмотрѣла нѣкоторое сопоставленіе съ моей стороны того, что у насъ съ ней произошло въ памятный китовскій вечеръ 22 ноября. Въ концѣ письма она меня спросила — такъ ли это? И, если это такъ, то не лучше ли намъ обоимъ во время одуматься?! Отвѣчать на это Манѣ поспѣшно, сгоряча, хорошенько не продумавъ, я не могъ.

День шелъ за днемъ, голова горѣла отъ непривычныхъ для меня житейскихъ размышленій и всяческихъ сомнѣній, а въ частыхъ бесѣдахъ съ мамой прямого отвѣта я не находилъ. Словомъ, мучился я не мало...

Помнится мнѣ день (въ половинѣ января 1893 г.), особенно для меня тягостный, когда я, наконецъ, рѣшился высказать Манѣ все то, что лежало у меня на сердцѣ, предоставивъ дальнѣйшую нашу судьбу на ея рѣшеніе. Прежде, чѣмъ изложить ей это все въ письмѣ, я рѣшилъ пройтись и еще разъ предварительно обдумать его содержаніе...

Спустившись по Воздвиженкѣ, пройдя Боровицкія ворота, весь поглощенный своими мыслями, я неожиданно для самого себя очутился передъ старенькой, небольшой церковкой, пристроенной къ одной изъ кремлевскихъ крѣпостныхъ башенъ, передъ которой стояла кучка бѣднаго люда, истово молившагося на большую икону, написанную на одной изъ стѣнъ самаго входа. Оказывается, вмѣсто того, чтобы изъ Боровицкихъ воротъ идти обычнымъ, верхнимъ путемъ, ведущимъ мимо Кремлевскаго Дворца къ Спасскимъ воротамъ, я незамѣтно для самого себя, прошелъ изъ Боровицкихъ воротъ нижней дорожкой, ведущей прямо къ церкви „Благовѣщенія, что на Житномъ Дворѣ”, въ которой обрѣталась, чтимая въ Москвѣ и во всей Россіи, чудотворная икона „Божьей Матери Нечаянной Радости”, копія которой изображена на стѣнѣ входныхъ церковныхъ сѣней.

Опомнившись и разспросивъ, что это за церковь, передъ которой я такъ неожиданно впервые въ своей жизни очутился, я вошелъ въ нее и прослушалъ общій молебенъ передъ чудотворной иконой... Давно я такъ искренно и горячо не молился... Моя просьба была одна — чтобы Господь помогъ, такъ или иначе, разрѣшить мои сомнѣнія...

Вмѣстѣ съ толпой подошелъ я къ небольшой древней, потемнѣвшей отъ времени чудотворной иконѣ и, прикладываясь къ ней, я какъ бы всего себя отдавалъ волѣ Божіей... Не забуду только одного — выйдя изъ церкви, я чувствовалъ полное душевное облегченіе и необычайно бодрое настроеніе.

Я пошелъ быстрыми шагами домой, гдѣ меня встрѣчаетъ мама и передаетъ мнѣ писеьмо съ хорошо знакомымъ почеркомъ. Содержаніе его положило конецъ всѣмъ моимъ сомнѣніямъ и всяческимъ опасеніямъ за будущее.

Не дождавшись отъ меня отвѣта на тревожившіе и ее тѣ же вопросы, Маня, въ сердечно-дружескомъ тонѣ, сама взяла на себя иниціативу въ своемъ письмѣ возстановить наши прежнія лишь любовно-братскія отношенія, освободивъ себя и меня отъ послѣдствій, возникшихъ подъ вліяніемъ временнаго остраго нашего взаимнаго увлеченія. Умная, чуткая и правдивая, Маня — вся сказалась въ этомъ послѣднемъ, полученномъ отъ нея письмѣ...

Этимъ закончилось наше кратковременное жениховство, оставившее, однако, рѣшительный и, какъ оказалось впослѣдствіи, благотворный слѣдъ на всю мою дальнѣйшую и дѣловую, и личную жизнь. Маня сама отошла отъ меня, но успѣла направить меня такъ, какъ хотѣла, — именно на службу въ деревню, въ непосредственной близости къ тому населенію, которое такъ нуждалось въ добромъ совѣтѣ и честной защитѣ...

Помимо этого, въ той же деревнѣ, куда я попалъ опять-таки благодаря Манѣ, я нашелъ ту подругу всей послѣдующей моей жизни, которая всегда и вездѣ давала мнѣ всю полноту истиннаго семейнаго счастья.

Вотъ уже 30 лѣтъ, какъ я женатъ, и память о Манѣ, насъ съ женой невольно соединившей, въ наішихъ сердцахъ и помыслахъ неизмѣнно остается священной. Мы ее чтимъ, часто вспоминаемъ и молимся за ея упокой...

Скажу нѣсколько словъ о судьбѣ незабвенной Мани. Приблизительно черезъ годъ послѣ всего мною описаннаго она вышла замужъ за богатаго симбирскаго помѣщика Бориса Нечаева, обычно проживавшаго заграницей или въ Петербургѣ... Зная характеръ и склонности Мани, для меня этотъ бракъ до сихъ поръ совершенно необъяснимъ. Нечаевъ пользовался неважной репутаціей и ненавидѣлъ деревню: въ результатѣ Маня вынуждена была проживать на заграничныхъ курортахъ, наряжаться въ парижскіе туалеты и вести свѣтскую жизнь. По тѣмъ или другимъ причинамъ, она стала быстро хирѣть и гаснуть...

Послѣ памятнаго для меня 1892 года мы съ Маней встрѣтились лишь дважды — въ первый разъ, спустя года четыре, я ее случайно видѣлъ въ Симбирскѣ, въ домѣ Ухтомскихъ... Измѣнилась бѣдная Маня до неузнаваемости — похудѣла и рѣзко состарилась. Другъ другу мы ничего, кромѣ привѣтствія, не успѣли сказать — она торопилась садиться въ коляску, чтобы ѣхать къ матери, въ Нагаткино...

При послѣдней встрѣчѣ я былъ лишенъ возможности ее видѣть — Маня лежала въ забитомъ гробу... Еще въ цвѣтущихъ годахъ скончалась она за границей, и прахъ ея былъ привезенъ въ Симбирскъ для погребенія въ фамильномъ Бѣляковскомъ склепѣ въ мужскомъ монастырѣ. Господь привелъ меня совершенно случайно попасть въ Симбирскъ въ день ея похоронъ, благодаря чему удалось отдать послѣдній долгъ дорогому для меня существу, сыгравшему въ моей жизни исключительную роль.

Нерѣдко заходилъ я къ ней потомъ на могилку и вспоминалъ около нея все мое далекое дѣтство, веселую, беззаботную юность и все то доброе и значительное, что она, сама того не вѣдая, сдѣлала для всегда любившаго ее „Саши Наумова”.

Миръ праху твоему, дорогая незабвенная моя Маня, памятую о тебѣ всегда и буду помнить до конца своихъ дней — спи спокойно! Господь съ тобой!

Съ того чудеснаго совпаденія — неожиданнаго обрѣтенія мною иконы „Божіей Матери Нечаянной Радости” и полученія въ тотъ же день памятнаго для меня „разрѣшительнаго” письма Мани Бѣляковой — во всей моей дальнѣйшей жизни я всегда молитвенно обращался къ этой чудотворной иконѣ, явившейся для меня той святыней, безъ которой я никакого дѣла не начиналъ, и передъ которой молился при всѣхъ случаяхъ заѣздовъ моихъ въ Москву. Въ горячихъ молитвахъ передъ Божьей Матерью Нечаянной Радости я черпалъ тѣ нужныя мнѣ силы, благодаря которымъ приходилось и удавалось преодолѣвать многія трудности и испытанія въ моей сложной жизни, полной всяческихъ неожиданностей и превратностей.

До сихъ поръ я не разстаюсь съ той небольшой иконкой той же „Божіей Матери Нечаянной Радости”, которой незабвенная моя мама въ 1893 году благословила меня, напутствуя / въ Самару на новую для меня дѣловую и личную жизнь.

Такъ же неразлучно при мнѣ находится складень, который былъ мнѣ поднесенъ дворянами Ставропольскаго уѣзда Самарской губерніи при назначеніи моемъ въ 1915 году Министромъ. Земляки мои пожелали благословить меня на предстоявшую мнѣ трудную и отвѣтственную работу святыней, особо мной почитаемой. Именно поэтому центральное мѣсто въ складнѣ занимаетъ изображеніе опять-таки „Божьей Матери Нечаянной Радости” при боковыхъ иконкахъ съ ликами св. Александра Невскаго и Анны Пророчицы.

Передавая мнѣ этотъ складень, ставропольцы выразили надежду, что онъ будетъ неразрывно сопутствовать мнѣ во всей дальнѣйшей моей жизни, напоминая о тѣхъ чувствахъ незмѣнной любви и уваженія, которую они всѣ питали къ ихъ бывшему уѣздному и губернскому предводителю. Я имъ это обѣщалъ и слово свое сдержалъ до сего времени, несмотря на всѣ встрѣченныя на моемъ житейскомъ пути превратности судьбы со всѣми пережитыми революціонными и эвакуаціонными лихолѣтіями. Ежедневно я вижу передъ собой это цѣннѣйшее для меня благословеніе родныхъ и близкихъ мнѣ лицъ, молюсь передъ нимъ, и мысленно переношусь на свою далекую родину, ко всему дорогому прошлому, нынѣ стихійно замятому и загрязненному большевистскимъ кроваво-краснымъ произволомъ.

ЧАСТЬ III

ЗЕМСКОЕ НАЧАЛЬНИЧЕСТВО. СТАВРОПОЛЬ. НОВЫЙ БУЯНЪ. СЕМЬЯ УШКОВЫХЪ. САМАРСКОЕ ОБЩЕСТВО.

20

10 февраля 1893 года, помолясь и со всѣми простившись, сѣлъ я въ вагонъ и выѣхалъ изъ Москвы къ мѣсту своего служенія....

Самару я увидалъ впервые и нельзя сказать, чтобы городъ этотъ по внѣшнему своему виду мнѣ понравился. Первымъ въ Самарѣ я встрѣтилъ отца, только что пріѣхавшаго туда въ качествѣ губернскаго гласнаго на земское собраніе. Благодаря его связямъ и знакомствамъ я сразу же окунулся въ среду самарскихъ земцевъ и сталъ осваиваться съ совершенно доселѣ незнакомымъ, но сразу же заинтересовавшимъ меня земскимъ дѣломъ.

Конечно, не преминулъ я представиться своему новому начальнику А. С. Брянчанинову, отъ котораго получилъ указаніе возможно скорѣе отправиться въ свой уѣздный городъ Ставрополь для срочной подготовительной работы при уѣздномъ съѣздѣ. Оказывается, мое назначеніе исправляющимъ обязанности земскаго начальника только что состоялось * и я долженъ былъ спѣшить съ принятіемъ своего участка.

Ставрополя я тоже никогда не видалъ по той причинѣ, что имѣніе наше при с. Головкинѣ расположено было вблизи г. Симбирска, всего лишь въ сорока верстахь отъ него, тогда какъ Ставрополь, въ уѣздѣ котораго Головкино числилось, находился отъ него въ 135 верстахъ, а Самара — на 90 зерстъ еще того дальше.

Головкинское имѣніе лежало въ самой сѣверной части Самарской губерніи, соприкасаясь со стороны Волги съ Симбирской, а на сѣверной окраинѣ съ Казанской губерніями; естественно тяготѣніе къ ближайшему своему городскому центру — къ Симбирску, гдѣ ранѣе мы жили постоянно по зимамъ и гдѣ проходило мое гимназическое ученіе.

[* Назначался я исправляющимъ обязанности въ виду моего возраста мнѣ было 24 года, тогда какъ по закону требовалось полныя 25 лѣтъ.]


Одновременно со мной назначенъ былъ въ нашъ же уѣздъ, вмѣсто отказавшегося Н. М. Наумова (моего двоюроднаго брата), земскимъ начальникомъ 3-го участка мѣстный дворянинъ Иванъ Владиміровичъ Черноруцкій, съ которымъ я въ Самарѣ познакомился и сговорился ѣхать изъ Самары въ Ставрополь.


Лѣтомъ сообщеніе между названными городами было легкое, скорое и пріятное благодаря комфортабельнымъ Вол* жскимъ пароходамъ, въ зимнее же время приходилось дѣлать на лошадяхъ весь 90-верстный путь, для непривычнаго люда весьма утомительный.

Простившись съ отцомъ и новыми своими знакомыми-самарцами, я усѣлся въ ямщичьи сани рядомъ съ милѣйшимъ Иваномъ Владиміровичемъ, бывшимъ офицеромъ и бывалымъ деревенскимъ путешественникомъ.

Передъ нами растянулись въ „гусевой” запряжкѣ сытыя крѣпкія башкирскія лошадки, бодро позвякивавшія надѣтыми на нихъ бубенцами. Послышался напутственный окрикъ: „Ну, съ Богомъ!” и мы быстро тронулись сначала по скользкой накатанной „Дворянской”, затѣмъ, раскатываясь съ боку на бокъ, спустились на коренную Волгу, по которой весело и лихо покатили въ бѣлесоватую даль по великолѣпной, ровной, свѣжимъ снѣгомъ заметенной дорогѣ.

Стоялъ чудный, солнечный, безвѣтренный, слегка морозный день... Я жадно вдыхалъ живительный чистый воздухъ и вглядывался въ незнакомыя, но удивительно живописныя мѣста, встрѣчавшіяся на пути. Вскорѣ стали вырисовываться огромные массивы Жигулевскихъ горъ, покрытыхъ густымъ чернолѣсьемъ съ рѣдкими полосами сосновыхъ насажденій.

При сгустившихся сумеркахъ добрались до мѣста нашего конечнаго путешествія — города Ставрополя.

Остановились мы съ Черноруцкимъ въ каменномъ двухъ-этажномъ зданіи, гдѣ помѣщался Уѣздный Съѣздъ, нижній этажъ котораго приспособленъ былъ для временнаго размѣщенія Предсѣдателя Съѣзда — Предводителя Дворянства и земскихъ начальниковъ.

Самъ городъ Ставрополь, несмотря на сравнительно древнее свое происхожденіе, будучи еще въ до-Петровскія времена заложенъ въ видѣ крѣпостного огражденія противъ вторженія кочевыхъ народовъ (киргизовъ, башкировъ и т. п.) — представлялъ собой по виду скорѣе большое село, чѣмъ городъ. Въ центрѣ его высился довольно красивый, старинной архитектуры Соборъ съ высокимъ колокольнымъ шпицомъ; около него виднѣлась безобразная, двухъэтажная, каменная, со старой полуобвалившейся штукатуркой и крошечными оконцами за толстыми желѣзными рѣшетками, тюрьма, а рядомъ съ ней стояло большое казенное бѣлое, подъ зеленой крышей, зданіе Ставропольскаго Уѣзднаго Съѣзда — вотъ и все, что „красовалось” въ семъ древнемъ градѣ; остальная же часть его представляла собой рядъ низенькихъ одноэтажныхъ домиковъ, рѣдко каменныхъ — больше деревянныхъ, и лишь на окраинѣ виднѣлась деревянная пожарная каланча. Лѣтъ пять спустя послѣ моего пріѣзда появилось въ центрѣ города еще одно двухъэтажное кирпичное зданіе, занятое подъ помѣщеніе Уѣздной Земской Управы..

Съ населеніемъ въ 6.000 человѣкъ, Ставрополь былъ расположенъ приблизительно въ пяти верстахъ отъ самой рѣки Волги на лѣвой, луговой ея сторонѣ, такъ что во время лѣтней навигаціи приходилось по сыпучимъ пескамъ на безрессорныхъ дрожкахъ, т. н. „гитарахъ”, совершать пренепріятное путешествіе отъ города до т. н. „Крутика” — обычной стоянки пароходныхъ пристаней. Зато видъ изъ Ставрополя на всѣ стороны былъ превосходный: къ Волжской сторонѣ раскрывалась передъ глазами живописнѣйшая гряда Жигулевскихъ горъ съ наиболѣе возвышенными ихъ утесами; съ противоположной стороны городъ былъ окаймленъ въ видѣ амфитеатра сплошными огромными казенными и удѣльными хвойными лѣсами, благодаря чему Ставрополь считался природной санаторіей и привлекалъ по лѣтамъ массу народа изъ разныхъ мѣстъ Россіи. Нашелся даже одинъ предприниматель,мѣстный торговецъ Борисовъ, выстроившій на опушкѣ ближайшаго лѣса довольно большое кирпичное зданіе, названное „курзаломъ”, гдѣ было все, что полагается для курортныхъ развлеченій, вплоть до танцовальнаго зала и театральной сцены.

Условія въ Ставрополѣ для санаторнаго пребыванія были исключительно благопріятныя: весь воздухъ былъ насыщенъ сосновымъ запахомъ, пыли никакой, всюду песокъ — ни грязи, ни сырости; имѣлся превосходный кумысъ, масса было всяческихъ ягодъ, въ особенности лѣсной земляники, и рядомъ было отличное купанье въ „Подборномъ” озерѣ. Но все это сравнительное оживленіе наступало лишь съ момента открытія навигаціи; зимой же Ставрополь замиралъ совершенно, заносило его снѣгомъ и обитателямъ его оставалось лишь посасывать въ маленькихъ одноэтажныхъ берлогахъ свои не медвѣжьи лапы, играть вѣ карты и до одурѣнія заниматься сплетнями про своихъ немногочисленныхъ сосѣдей.

Попавъ въ Ставрополь, я съ превеликимъ интересомъ и рвеніемъ принялся за подготовку къ предстоящей работѣ по исполненію обязанностей земскаго начальника. Глазными руководителями въ моихъ съѣздовскихъ занятіяхъ были: уѣздный членъ суда по Ставропольскому уѣзду, нашъ мѣстный дворянинъ, Сергѣй Александровичъ Сосновскій и проживавшій около Ставрополя въ своемъ имѣніи, земскій начальникъ 1-го участка Михаилъ Павловичъ Яровой, завѣдывавшій временно тѣмъ 2-мъ участкомъ, который долженъ былъ перейти впослѣдствіи въ мое вѣдѣніе.

Въ такихъ занятіяхъ я провелъ періодъ съ конца февраля по 20 мая, памятное число, когда мы вмѣстѣ съ Михан* ломъ Павловичемъ Яровымъ, пріѣхали въ мою будущую резиденцію 2-го земскаго участка — с. Новый Буянъ, и я принялъ отъ него бразды правленія.

Занятія мои при Уѣздномъ Съѣздѣ главнымъ образомъ заключались въ изученіи всего необходимаго для предстоящей моей службы законодательства, въ ознакомленіи съ самимъ производствомъ дѣлъ въ Съѣздѣ и у земскаго начальника. Практически я работалъ въ канцеляріяхъ съѣзда и у Ярового. Самостоятельно составлялъ разные протоколы, рѣшенія въ окончательной формѣ по судебнымъ дѣламъ и пр.

Сначала меня не мало подавляла сложность и трудность разносторонней компетенціи земскаго начальника, особенно въ дѣлахъ надзора и регулировки крестьянскихъ земельныхъ дѣлъ. Но, съ другой стороны, чѣмъ больше я вчитывался въ дѣла съѣздовскаго административнаго и судебнаго производства, тѣмъ все болѣе убѣждался въ необычайномъ интересѣ предстоявшей мнѣ работы, именно той, о которой я въ свое время мечталъ — въ цѣляхъ оказанія помощи беззащитному и темному народу.

Едва ли нужно говорить, что за три мѣсяца моего пребыванія въ уѣздномъ городѣ я перезнакомился не только совсѣми постоянными его обитателями, но и со всѣми тѣми моими сотрудниками, которые по дѣламъ службы лишь временно наѣзжали въ богоспасаемый Ставрополь.

Попробую ихъ всѣхъ посильно вспомнить и съ ними хоть на короткій срокъ вновь мысленно повстрѣчаться. Съ грустью приходится сказать — изъ нихъ въ живыхъ не осталось нынѣ почти что никого!

Начну сначала съ постоянныхъ городскихъ обитателей.

Прежде всего, къ моей великой радости, въ Ставрополѣ я засталъ своего двоюроднаго брата — Павла Михайловича Наумова, занимавшаго въ то время выборную должность Предсѣдателя Ставропольской Уѣздной Земской Управы. Недавно женившись на Наталіи Іосифовнѣ Черецкой, онъ поселился со своей молодой супругой на окраинѣ города въ уютномъ деревянномъ сѣренькомъ флигелькѣ съ великолѣпнымъ-видомъ на Волгу и ея величественныя Жигули.

Наряду съ Павликомъ Наумовымъ я встрѣтилъ въ Ставрополѣ родственное и теплое ко мнѣ отношеніе въ лицѣ Сергѣя Александровича Сосновскаго, женатаго на Софьѣ Осиповнѣ Черецкой, родной сестрѣ Наточки Наумовой, и занимавшаго отвѣтственную должность уѣзднаго члена по Ставропольскому уѣзду.

Сергѣй Александровичъ принадлежалъ къ дворянской семьѣ нашего уѣзда, помѣстье которой расположено была приблизительно въ 50 верстахъ отъ уѣзднаго города, при с. Сосновкѣ Ташелкской целости.

Семья состояла изъ старухи матери — Елизаветы Андреевны, урожденной Головинской, давно овдовѣвшей; двухъ пожилыхъ сыновей — Ипполита и Сергѣя и замужнихъ дочерей — Ольги Александровны Хирьяковой и Елены Александровны Шишковой. У всѣхъ у нихъ были дѣти. Мужъ Елизаветы Андреевны, Александръ Ипполитовичъ, много лѣтъ тому назадъ скончавшійся, служилъ въ Самарской Губернской Земской Управѣ перваго ея состава.

Имѣнье при с. Сосновкѣ было обширное съ превосходными пахотными угодьями. Въ немъ постоянно жила и хозяйничала добрѣйшая и привѣтливая Елизавета Андреевна, невзирая на свой почтенный возрастъ (далеко за 70 лѣтъ), удивительно бодрая, жизнерадостная и радушная, съ рѣдко симпатичнымъ старческимъ лицомъ. Дружба родителей Coсновскихъ и Наумовыхь перешла на дѣтей, взаимоотношенія которыхъ носили характеръ близкаго родства.

Ипполитъ Александровичъ Сосновскій, окончивъ гимназію и университетъ, сначала велъ послѣ смерти отца хозяйство и служилъ по земству, а затѣмъ перешелъ на правительственнун} службу на должность Управяющаго Самарскими отдѣленіями Крестьянскаго и Дворянскаго Банка, откуда перевелся въ Петербургъ въ центральное управленіе, и былъ назначенъ помощникомъ Главно-Управляющаго Крестьянскимъ Банкомъ; на этомъ отвѣтственномъ посту Ипполитъ Александровичъ скончался отъ рака въ печени.

Онъ былъ женатъ на своей двоюродной сестрѣ Еленѣ Александровнѣ Головинской. Отъ этого брака у него было четверо дѣтей — два сына и двѣ дочери. Вскорѣ Елена Александровна, ихъ мать, скончалась и Ипполитъ вторично женился на воспитательницѣ своихъ дѣтей, умной и видной англичанкѣ, прекрасно относившейся къ нему и всей семьѣ. О судьбѣ дочерей я ничего не знаю, сыновья же, Константинъ — правовѣдъ погибъ отъ большевиковъ, а другой, Александръ — морякъ, чудомъ спасся во время гибели корабля въ Средиземномъ морѣ, былъ подобранъ итальянскимъ миноносцемъ, перевезенъ въ Италію, гдѣ, найдя свое семейное счастье въ лицѣ богатой итальянской маркизы, проживаетъ съ ней въ своемъ замкѣ подъ Флоренціей.

Обѣ сестры — Елена и Ольга Александровны — были въ свое время подругами моей кузины Марьи Михайловны Наумовой, вышедшей впослѣдствіи замужъ за Сазонова. Обѣ онѣ были милыя, благовоспитанныя, темнорусыя блондинки. Выйдя замужъ, онѣ оказались прекрасными женами и матерями. У каждой изъ нихъ было по многу дѣтей.

Перейду теперь къ воспоминаніямъ, связаннымъ у меня съ личностью и дѣятельностью Сергѣя Александровича Coсновскаго, имѣвшаго по занимаемой имъ должности Уѣзднаго Члена, постоянное мѣстожительство въ самомъ городѣ Ставрополѣ и лишь изрѣдка выѣзжавшаго въ уѣздъ по обязанностямъ службы или къ себѣ въ имѣніе.

Сергѣй Александровичъ учился въ Казани, гдѣ окончилъ курсъ гимназіи и затѣмъ юридическій факультетъ Университета, послѣ чего служилъ по Министерству Юстиціи — сначала судебнымъ слѣдователемъ, а затѣмъ Товарищемъ

Прокурора. При введеніи положенія о Земскихъ Участковыхъ начальникахъ въ Самарской губ. (1891 г.) онъ получилъ назначеніе на должность Уѣзднаго Члена по Ставропольскому уѣзду, что было для него очень удобно ввиду близости его имѣнія, а для самого дѣла отправленія правосудія подобное назначеніе являлось тоже крайне благопріятнымъ, такъ какъ вновь назначенный Уѣздный Членъ зналъ всесторонне свой родной уѣздъ.

Въ общемъ, подобныя назначенія на означенную должность изъ мѣстныхъ людей, да еще дворянъ, было довольно рѣдкимъ явленіемъ, но такое назначеніе лишь соотвѣтствовало самому духу реформы, выдвигая роль и значеніе помѣстнаго дворянства.

По новому закону Предсѣдателемъ Уѣзднаго Съѣзда былъ Уѣздный Предводитель Дворянства, но фактически судебныя засѣданія въ большинствѣ случаевъ велись подъ предсѣдательствомъ законнаго замѣстителя Предводителя — Уѣзднаго Члена. Происходило это главнымъ образомъ потому, что Предводители Дворянства были завалены множествомъ другихъ дѣлъ и не всегда могли пріѣзжать на засѣданія съѣзда.

За время службы Сосновскаго много смѣнилось Предводителей. Первымъ былъ Борисъ Михайловичъ Тургеневъ; затѣмъ служилъ Алексѣй Павловичъ Наумовъ, котораго замѣнилъ Николай Михайловичъ Наумовъ; послѣ него одно трехлѣтіе ставропольскимъ Предводителемъ пришлось прослужить мнѣ, а послѣ избранія меня Губернскимъ Предводителемъ вступилъ на эту должность Алексѣй Михайловичъ Наумовъ, а за нимъ, наконецъ, самъ Сергѣй Сосновскій занялъ нашъ предводительскій престолъ, и на немъ оставался до конца — иначе говоря, до февральской революціи 1917 года, заставшей его въ Симбирскѣ, гдѣ онъ вскорѣ и скончался.

Средняго роста, плотный, сильный и выносливый, Сергѣй Александровичъ обладалъ представительной внѣшностью и при исполненіи своихъ обязанностей имѣлъ весьма внушительный видъ. Дѣло служебное онъ зналъ въ совершенствѣ, обладалъ исключительными способностями быстро схватывать суть всякой тяжбы или проступка, прекрасно руководилъ судебнымъ разбирательствомъ и мастерски ясно составлялъ резолюціи. Временами мѣшала ему въ жизни и службѣ излишняя темпераментность.

Женатъ онъ былъ на Софьѣ Осиповнѣ Черецкой — высокаго роста блондинкѣ, удивительно милой и симпатичной, но болѣзненной. Софья Осиповна была прекрасой музыкантшей, превосходно играла на роялѣ; она любила классическій репертуаръ — особенно Шопена; для меня это было всегда настоящимъ наслажденіемъ — она это знала и всегда съ особымъ удовольствіемъ садилась за инструментъ и подолгу мнѣ играла.

Сосновскіе занимали цѣлый особнякъ — деревянный двухэтажный домъ съ террасами и большимъ дворовымъ мѣстомъ. Въ верхнемъ этажѣ находилась канцелярія, гдѣ работалъ письмоводитель Сосновскаго.

Сергѣй Александровичъ былъ скорѣе ровнаго и веселаго нрава; присутствіе его въ домѣ можно было всегда узнать по раздававшемуся громкому хохоту, похожему на гусиное гоготаніе. Въ то время ихъ единственному сыну Шуркѣ было около 12 лѣтъ; при немъ состоялъ старикъ французъ съ клювообразнымъ носомъ надъ сѣдыми усами и вѣчной трубкой во рту. Отъ своего гувернера Шурка постоянно удиралъ, особенно если тотъ засядетъ, бывало, съ отцомъ играть въ шашки. Вообще сынъ Сосновскаго, не столько въ описываемое время, сколько впослѣдствіи, доставлялъ родителямъ немало заботъ и даже огорченій.

Распущенный, безалаберный, онъ съ годами превратился въ какого-то дикаго необузданнаго юношу, а затѣмъ въ здоровеннаго малаго, идеалъ котораго заключался — къ ужасу и полному недоумѣнію его родителей — попасть на полицейскую службу! Подъ конецъ онъ этого и достигъ, пройдя предварительно воинскую повинность и надѣвъ затѣмъ на себя форму помощника частнаго пристава г. Самары; всѣ его служебные аксессуары — шашка, шпоры и пр. по своей величинѣ, блеску и звону напоминали „рыцарскіе доспѣхи”. Кончилась его служба печально: Шурка сталъ нещадно избивать „интеллигенцію”, а затѣмъ учинилъ нечаянное, но все же смертоубійство. Пришлось и мнѣ, изъ уваженія и жалости къ его родителямъ, хлопотать за него... Выручила война — Шурка былъ помилованъ и вступилъ въ ряды защитниковъ отечества и дрался храбро.

Милая, но слабая здоровьемъ Софья Осиповна мало-помалу становилась совсѣмъ немощной, и лѣтъ за пять до войны тихо скончалась въ одной изъ московскихъ клиникъ. Сергѣй Николаевичъ женился потомъ на Антонинѣ Николаевнѣ, разведенной женѣ Петра Іустиновича Ледомскаго, секретаря Ставропольскаго Уѣзднаго Предводителя Дворянства — маленькой смуглой брюнеткѣ, юркой кокеткѣ съ красивыми темными „многоговорившими” глазами и чувственнымъ ртомъ. Насколько Софья Осиповна была безсильна вліять на мужа, настолько вторая его супруга окончательно забрала Сергѣя Александровича въ свои маленькія ловкія ручки. Послѣднее время они жили въ Симбирскѣ, гдѣ послѣ революціи одинъ за другимъ скончались.

Въ моей жизни и всей моей службѣ, первоначальной въ уѣздѣ и послѣдующей — губернской, Сергѣй Александровичъ игралъ всегда благодѣтельную роль, будучи въ первое время полезнымъ руководителемъ, а затѣмъ всегда искренно-расположеннымъ ко мнѣ разумнымъ совѣтникомъ, настоящимъ другомъ и горячимъ сотрудникомъ во всей моей сложной и отвѣтственной предводительской работѣ, особенно въ лихолѣтья 1905 - 1908 г, г., о чемъ я скажу ниже въ своемъ мѣстѣ.

По пріѣздѣ въ Ставрополь, гдѣ пришлось мнѣ прожить около 3-хъ мѣсяцевъ, я перезнакомился со всѣми должностными лицами, имѣвшими своимъ постояннымъ жительствомъ уѣздный городъ, и въ первую голову, съ мѣстнымъ исправникомъ, полковникомъ Алексѣемъ Никаноровичемъ Лукьянчиковымъ. Назначеніе его ставропольскимъ исправникомъ состоялось незадолго до моего съ нимъ знакомства, такъ что для самого Ставрополя и его уѣзда Алексѣй Никаноровичъ былъ человѣкомъ новымъ, да и для исправничьей службы видимо онъ самъ себя чувствовалъ такимъ же, оставаясь по долголѣтней своей привычкѣ военнымъ человѣкомъ — командиромъ пѣхотнаго батальона.

Несмотря на свою внѣшность боевого и волевого начальника, Алексѣй Никаноровичъ въ домашнемъ быту жилъ цѣликомъ подъ властью своей строгой и взыскательной супруги; по службѣ же, силою вещей, находился всецѣло въ зависимости отъ своихъ ближайшихъ подчиненныхъ-сотрудниковъ по Полицейскому Управленію, а въ уѣздѣ г.г. становыхъ приставовъ, въ большинствѣ случаевъ, людей долголѣтняго опыта. Самъ же Алексѣй Никаноровичъ ни крестьянскаго быта, ни административныхъ законоположеній не зналъ, умѣя лишь командовать и „подтягивать”, а нрава былъ настолько вспыльчиваго и горячаго, что временами терялъ всякое самообладаніе, впадая въ анекдотическій ражъ и экстазъ во вредъ себѣ и другимъ...

Лукьянчиковъ былъ честнѣйшій, благороднѣйшій человѣкъ и идеальный семьянинъ, добрѣйшей души и кристальной нравственности. Онъ былъ прямой противоположностью рыхлой, полной, обычно недвижно сидѣвшей на своемъ излюбленномъ диванѣ, супругѣ своей Екатеринѣ Александровнѣ (рожденной Смирницкой), дѣловитой, разсудительной особѣ, фактически управлявшей всѣмъ домоводствомъ, семьей, да и самимъ воинственнымъ своимъ супругомъ, быстро утихавшемъ при малѣйшемъ съ ея стороны замѣчаніи вродѣ: „Ну, довольно, Алексѣй Никаноровичъ, здѣсь тебѣ не Полицейское Управленіе, угомонись и пойди распорядись, чтобы закуску подавали”... Говорилось это въ спокойномъ, но внушительномъ тонѣ, и нашъ исправникъ „исправно” тотчасъ же исполнялъ приказъ своей далеко не прекрасной половины.

Съ Лукьянчиковымъ служить пришлось мнѣ вмѣстѣ около двухъ лѣтъ. Всегда вспоминаю его рѣдкую душевность, удивительную отзывчивость и доброту. Про его служебную работу можно сказать лишь одно — онъ не служилъ въ принятомъ смыслѣ этого слова, а скорѣе горѣлъ, принимая все отъ мала до велика къ своему пылкому сердцу, которое въ концѣ концовъ не выдержало и быстро сдало — особенно послѣ ряда непріятностей его послѣдующей службы въ качествѣ пристава гор. Москвы во время коронаціонныхъ торжествъ въ 1896 году и памятной Ходынской катастрофы.

Вспоминая милаго Алексѣя Никаноровича, встаютъ въ моей памяти нѣкоторые эпизоды его безудержной горячности и вспыльчивости, доводившихъ его временами до какого-то изступленнаго самозабвенія, а подчасъ и смѣхотворной безтактности...

Возьму для примѣра одно событіе — пріѣздъ Самарскаго архіерея Гурія въ нашъ Ставропольскій уѣздъ для освященія церковки въ далекой, глухой мордовской деревушкѣ — Новой Хмѣлевкѣ, Ново-Бинарадской волости, расположенной въ моемъ земскомъ участкѣ. Надо сказать, что Самарская Епархія долгіе годы жила обычной своей спокойной жизнью, никакими наѣздами Владыкъ не нарушаемой.

Въ годъ моего поступленія на службу въ Ставропольскій уѣздъ, Самарскимъ Епископомъ назначенъ былъ Преосвященный Гурій, ранѣе занимавшій архіерейскій постъ въ Восточной Сибири и далекой Камчаткѣ, гдѣ, неся одновременно миссіонерскія обязанности, Владыка привыкъ безпрестанно объѣзжалъ, къ тому же, обычно на собакахъ, необозримыя, еле населенныя пространства.

Энергичный, подвижной, крѣпкій, невысокаго роста съ умнымъ, обвѣтреннымъ, загорѣлымъ лицомъ, обрамленнымъ клинообразной, темной съ просѣдью бородкой, Гурій, получивъ Самарскую епархію, сразу же принялся за неутомимый ея объѣздъ, наведя на губернскій и уѣздный весь духовный клиръ невѣроятную панику и трепетный страхъ. Не прошло и года, какъ произведена была почти сплошная перетасовка всѣхъ приходскихъ батюшекъ, очутившихся послѣ долгаго безмятежнаго покоя въ состояніи другой крайности — полной неувѣренности въ завтрашнемъ днѣ... Всѣ, въ ожиданіи дальнѣйшихъ перемѣщеній, сидѣли на сложенныхъ дорожныхъ вещахъ и упакованномъ домашнемъ скарбѣ...

Послѣ тяжелыхъ, долгихъ, полныхъ всяческихъ невзгодъ и лишеній сибирскихъ способовъ передвиженій, Гурію представлялись всѣ самарскія поѣздки въ самыя отдаленныя и глухія мѣста епархіи, лишь пріятными и нисколько не обременительными для него прогулками.

Такъ было и съ освященіемъ крошечной церковки въ самомъ незначительномъ мѣстечкѣ моего земскаго участка, деревушкѣ Новой Хмѣлевкѣ, не только ранѣе никогда не встрѣчавшей видныхъ губернскихъ чиновъ, тѣмъ болѣе архіереевъ, но врядъ ли когда-либо принимавшей у себя станового...

И вотъ пришла необычная вѣсть — самъ Преосвященнѣйшій Владыка собирается въ Хмѣлевочку пріѣхать! Начался немалый переполохъ не только среди мѣстнаго населенія, сколько у его начальства, включая и городское ставропольское самоуправленіе, такъ какъ дѣло было лѣтнее (августъ мѣсяцъ) и архіерей долженъ былъ прослѣдовать изъ Самары — сначала на пароходѣ до Ставрополя, откуда всѣ 90 верстъ приходилось доставить Его Преосвященство до.самой Хмѣлевочки на лошадяхъ.

Открылось скоропалительному Лукьянчикову широкое поприще для проявленія его начальническихъ и „исправничьихъ” способностей... Посыпались отъ него приказъ за приказомъ — вся мѣстная и городская полиція была поднята на ноги. Ставропольскій городской голова — типичный мѣстный малограмотный мѣщанинъ Киселевъ, хозяинъ бакалейной лавочки, небольшого роста, одѣтый всегда въ длиннополый сюртукъ, въ высокихъ сапогахъ бутылками — по причинѣ предстоявшихъ ему непривычныхъ экстренныхъ заботъ и исправничьихъ „строжайшихъ” приказовъ, окончательно съ ногъ сбился.

Пріемъ новаго архіерея въ г. Ставрополѣ рѣшено было устроить самый торжественный, съ параднымъ завтракомъ въ зданіи Городской Управы, представлявшимъ собой одноэтажный, ветхій деревянный домъ, безъ всякихъ приспособленій для кулинарныхъ затѣй. Вслѣдствіи этого, по приказу исправника, для изготовленія архіерейской трапезы была предоставлена кухня ставропольскаго курзала, расположеннаго за городомъ, по крайней мѣрѣ въ полуторѣ версты отъ Городской Управы....

Предполагалось изготовить къ завтраку стерляжью уху, кулебяку и прочія вкусныя рыбныя и иныя явства, до „масседуана” включительно. Все, казалось, было налажено. Голова еле ноги волочилъ и хватался за свою дѣйствительно лысую голову, окончательно отупѣвшую отъ исправничьихъ понуканій и окриковъ, а самъ милѣйшій Александръ Никаноровичъ отъ волненій и распоряженій спалъ съ голоса и охрипъ.

Встрѣченный торжественно на пароходной пристани, Его Преосвященство прослѣдовалъ въ Соборъ, а затѣмъ былъ приглашенъ къ „трапезѣ” въ Городскую Управу. Впереди Владыкѣ предстоялъ немалый путь до Хмѣлевочки — надо было доѣхать непремѣнно въ тотъ же день къ вечеру, чтобы успѣть всенощную отслужить.

У Преосвященнаго Гурія характеръ былъ властный и горячій. Пароходъ пришелъ въ Ставрополь съ нѣкоторымъ опозданіемъ — времени оставалось въ обрѣзъ. Пріѣхавъ въ Городскую Управу, Владыка выразилъ желаніе немедленно тронуться въ путь, но его упросили принять отъ города „хлѣбъ-соль”. Гурій согласился, но съ условіемъ поторопиться съ подачей трапезы.

Вотъ тутъ и начались всѣ невзгоды для бѣднаго головы и испытанія для изнервничавшагося исправника.

Для перевозки блюдъ изъ курзала въ Городскую Управу были мобилизованы вся наличная пожарная команда и всѣ ставропольскіе полицейскіе чины. Все шло горячо, все неслось и скакало, курьеры верхами то и дѣло сновали со двора Управы на кухню курзала, и обратно. Однако, дѣло угощенья Владыки не ладилось — то одного не хватало, то другого не доставало... Преосвященный давно нетерпѣливо сидѣлъ на почетномъ мѣстѣ, но... передъ пустымъ приборомъ! Исправникъ и голова, вмѣсто того, чтобы занимать высокаго гостя, ушли изъ-за стола и слѣдили за исполненіемъ своихъ приказаній на управскомъ дворѣ...

Охрипшій, уставшій, весь въ поту и съ клочками пѣны у рта, Алексѣй Никаноровичъ стоялъ у крыльца въ позѣ полководца, наблюдавшаго за ходомъ жаркаго, рѣшительнаго сраженія. Наконецъ, на пожарной тройкѣ, со стукомъ и гикомъ появляется давно жданная архіерейская уха! Рѣшили ее подать, не ожидая растегая. Владыка, похлебавъ нѣсколько ложекъ, вдругъ всталъ, обратился къ иконѣ и сталъ читать благодарственную послѣтрапезную молитву...

Общее недоумѣніе и... смущеніе! Когда же исправникъ и городской голова обратились къ архіерею съ просьбой продолжать начатую ѣду, указавъ, что вся она еще впереди, и что за ухой слѣдуютъ иныя кушанья и явства, Гурій лишь грозно на нихъ обоихъ прикрикнулъ и велѣлъ немедленно подавать лошадей.... Все вновь заметалось и заволновалось... Послышались многочисленные колокольчики и бубенчики. Лошади были поданы и Владыка быстро сѣлъ въ коляску съ крытымъ верхомъ, запряженную добрымъ четверикомъ, а впереди, на лихой Ямщичьей тройкѣ, усѣлись мы съ исправникомъ и помчались вглубь уѣзда.

Надо было видѣть милѣйшаго Лукьянчикова, его посадку, позу, выраженіе его разгоряченнаго лица, чтобы понять всю его экспансивную темпераментность и необычайное служебное рвеніе, доходившее до полнаго подчасъ самозабвенія. Вскочивъ съ подъѣзда Городской Управы въ свой дорожный тарантасъ, нашъ рьяный исправникъ положительно застылъ въ позѣ какъ бы скачущаго на пожаръ брандмейстера. Одной ногой онъ опирался на подножку, всѣмъ же остальнымъ своимъ корпусомъ нагнулся впередъ, зорко вглядываясь въ ширь и гладь разстилавшейся впереди дороги.

По мѣрѣ приближенія къ попадавшимся по пути селеніямъ, пылъ и энергія у него накапливались до такихъ чудовищныхъ размѣровъ, что, не доѣзжая еще до околицы, онъ уже кричалъ изступленнымъ, охрипшимъ голосомъ: „На колѣни! Колокольный звонъ!” Пусть не вѣрятъ читатели, но дѣло дошло до того, что при въѣздѣ въ одну изъ околицъ затуманившійся отъ охватившаго его азарта, исправникъ крикнулъ обычное „На колѣни!”... нѣсколькимъ деревенскимъ теляткамъ, чуть не задавленнымъ нашей мчавшейся тройкой.

Можно себѣ представить, что дѣлалось съ нимъ при проѣздѣ села, когда, стоя во весь свой высокій ростъ, одной рукой держась за шиворотъ ямщика, а другой грозно для чего-то потрясая въ воздухѣ, подъ шумъ поддужныхъ колоколовъ й лошадиныхъ бубенчиковъ, въ густомъ облакѣ дорожной пыли, среди кудахтанья спасавшихся изъ-подъ колесъ куръ и разбѣгавшихся въ стороны съ задранными хвостами телятъ, Лукьянчиковъ орлинымъ взглядомъ окидывалъ мелькавшіе мимо него крестьянскія усадьбы, передъ которыми приказано было всѣмъ хозяевамъ выйти для встрѣчи архіерея съ хлѣбомъ и солью и въ ожиданіи встать на колѣни. Бѣднымъ бабамъ и мужичкамъ подолгу пришлось простаивать въ выжидательной колѣнопреклоненной позѣ, ибо наша передовая тройка намного ускакала впередъ отъ болѣе степеннаго, архіерейскаго четверика...

Другая забота у моего начальственнаго спутника все время проявлялась относительно неукоснительнаго требованіи звонить ко встрѣчѣ Владыки въ колокола. „Врываемся” мы въ село Узюково, скачемъ мимо церкви — вдругъ послышался хриплый горячій приказъ исправника остановиться. Ямщикъ сразу же осадилъ вспѣнившихся лошадей. Вскочившій на ноги Алексѣй Никаноровичъ поднялъ на колокольню голову и замѣтно обомлѣлъ... — никакого звона не оказалось и злосчастная колокольня была безмолвна и пуста.

Не успѣлъ я опомниться, какъ мой исправникъ, скинувши дорожный плащъ, звеня шпорами и шашкой, помчался къ церкви, гдѣ только что стало сходиться духовенство и народъ... Жестикулируя неистово руками, показывая имъ то на околицу, то на колокольню, Лукьянчиковъ стремительно скрылся въ церкви и черезъ мгновеніе я увидалъ его, взобравшагося на колокольню и принявшагося лично немилосердно звонить во всѣ колокола, несмотря на то, что архіерея не было еще ни видно и ни слышно... Отведя свою душу на Узюковской колокольнѣ, окончательно безголосый, весь въ поту и пыли, Алексѣй Никаноровичъ вернулся въ свой тарантасъ, чтобы продолжать нашъ длинный путь до Хмѣлевочки, гдѣ его бѣднаго, уставшаго отъ дорожныхъ всяческихъ волненій, ожидало событіе, повергшее его въ состояніе окончательнаго извода, а меня, какъ хозяина, — въ немалое затрудненіе.

Хорошо было Владыкѣ пожелать пріѣхать въ Хмѣлевочку, но не такъ-то легко обстояло для мешѵ сорганизовать его встрѣчу и достойный пріемъ въ такой отдаленной глуши. Спасло меня отчасти то обстоятельство, что мѣстный волостной старшина Астафій Семеновичъ Алексашинъ — мужчина огромнаго тѣлосложенія съ большой окладистой, рыжезолотистой бородой на кирпично-красномъ лицѣ — былъ родомъ именно изъ упомянутой Хмѣлевочки, гдѣ у него единственнаго имѣлась просторная, чистая изба, которую онъ и предоставилъ въ мое распоряженіе для пріема архіерея; для сего было устроено особое кухонное приспособленіе — сложена была спеціально для этого событія плита. Провизію пришлось доставать издалека, а потребная рыба была привезена изъ того же Ставрополя. Готовить ужинъ поручено было служившему въ то время у меня въ качествѣ повара, старику „Терентьичу.” Былъ онъ хорошимъ и преданнымъ служащимъ, превкусно готовившимъ и знавшимъ приготовленіе даже изысканныхъ тонкихъ блюдъ, т. н. „французской кухни”, чѣмъ въ особенности гоодился; приэтомъ названья онъ давалъ этимъ блюдамъ самыя фантастическія. Но у него былъ одинъ недостатокъ, изъ-за котораго старикъ вынужденъ былъ мѣнять своихъ господъ: онъ страдалъ запоемъ и какъ ни лечили его, но все оставалось безрезультатно. Прежде чѣмъ рѣшиться его послать въ Хмѣлевочку для изготовленія архіерейской трапезы, я съ Терентьевичемъ имѣлъ серьезную „душеспасительную” бесѣду, предостерегая его „не впадать въ великій соблазнъ и грѣхъ” въ присутствіи самого Преосвященнаго Владыки. Старикъ поклялся передъ образомъ, что не дерзнетъ на такой „гибельный” поступокъ и завѣрилъ меня, что забудетъ и думать на все время пріема архіерейскаго о „винномъ зельѣ”. Въ кулинарномъ его искусствѣ я былъ заранѣе увѣренъ. Заказанъ былъ рядъ вкусныхъ блюдъ, а старшинѣ былъ данъ приказъ неукоснительно слѣдить за поваромъ во избѣжаніе соблазна.

Пріѣхавъ поздно вечеромъ въ Хмѣлевочку, архіерей приступилъ къ служенію всенощной наканунѣ дня освященія храма. Мы съ исправникомъ, осмотрѣвъ предварительно все заготовленное для пріема Владыки въ избѣ старшины, и найдя все въ порядкѣ, рѣшили тоже пойти на архіерейскую службу, Лукьянчиковъ же приказалъ, безъ моего зѣдома, приставить къ Терентьичу особаго полицейскаго для надзора и безопасности.

Служба въ церкви была долгая. Мнѣ пришло въ голову пойти провѣрить, что дѣлается на кухнѣ, такъ какъ часъ ужина приблйжался. Со мной пошелъ и Лукьянчиковъ. Войдя въ помѣщеніе, мы сразу же остановились и другъ на друга съ безпокойствомъ посмотрѣли — пахло сильно чѣмъ-то пригорѣлымъ. Подойдя къ полуоткрытой кухонной двери, мы увидѣли валившій изъ нея удушливый дымный чадъ и услыхали слѣдующій діалогъ двухъ пьяныхъ голосовъ: „И какъ тебѣ не стыдно, братецъ ты мой? — говорилъ Терентьичъ, — Приставило тебя начальство смотрѣть за мной, за моей слабостью, а ты, Христопродавецъ, меня же еще спаиваешь!” — „Не робь, Терентьичъ — раздалось въ отвѣтъ — наплюй ты на начальство! Давай-ка выпьемъ еще, пока что”...

Рядомъ со мной раздался какой-то невообразимый шипящій хрипъ, вырвавшійся изъ возмущенной груди ошеломленнаго исправника. Открывъ стремительно дверь, мы увидѣли потрясающую картину: среди дыма и чада около плиты, на которой горѣлъ вывалившійся откуда-то судачій хвостъ, стоялъ пьяный Терентьичъ съ прожженнымъ фартукомъ и сбившимся на затылокъ поварскимъ колпакомъ, а за нимъ еще болѣе подвыпившій десятникъ, при чисто вычищенной полицейской бляхѣ, съ бутылкой пива въ одной рукѣ и пустымъ стаканомъ въ другой. Рядъ пустыхъ бутылокъ, разбросанныхъ въ разныхъ мѣстахъ крошечной кухни, показывал, что искуситель и искушаемый недаромъ обрѣтались въ одинаковомъ „неземномъ” настроеніи,

Я не успѣлъ опомниться, какъ мгновенно произошло въ кухнѣ нѣчто невѣроятное- гдѣ-то зазвенѣло, что-то затрещало, послышались какіе-то сверхчеловѣческіе вопли и звуки, а меня обдало брызгами и осколками... Наконецъ, выходная изъ кухни дверь разверзлась и все куда-то стремительно исчезло — даже чадъ разсѣялся... Одинъ лишь я оказался среди опустѣвшей кухни и заброшенной плиты. Положеніе создавалось критическое — для меня было ясно, что Терентьичъ мой вдвойнѣ погибъ: прежде всего, отъ начавшагося запоя, во-вторыхъ же отъ исправничьяго гнѣва и натиска. Оказалось, что разсвирѣпѣвшій Лукьянчиковъ обоихъ ихъ собственноручно вышвырнулъ на дворъ и велѣлъ засадить въ „клоповку”... Между тѣмъ, время ужина безпощадно близилось — ничего не было готово, кромѣ нѣкоторыхъ закусокъ, ранѣе заготовленныхъ злосчастнымъ Терентьичемъ... Спасъ меня опять старшина, приказавъ своей хозяйкѣ, здоровенной энергичной бабѣ, наладить и „собрать” ужинъ. Я самъ взялся ей помогать, и черезъ часъ была готова архіерею рыбная селянка и жареная рыба съ картошкой. Напослѣдокъ выручилъ насъ всѣхъ добрый сочный арбузъ. Впослѣдствіи Преосвященному Гурію стала извѣстна вся разсказанная мною здѣсь исторія. Не разъ Владыка о ней вспоминалъ и другимъ любилъ, смѣясь, разсказывать.

На обратномъ пути Преосвященному пришлось еще одну перестроенную церковь освящать — въ с. Новомъ Еремкинѣ Нозо-Буяновской волости, куда весь архіерейскій кортежъ прибылъ къ вечеру. Владыка остановился въ домѣ священника, а мы съ исправникомъ расположились на взъѣзжей —* просторной избѣ. За вечерней трапезой, сидѣвшій рядомъ съ Владыкой Лукьянчиковъ въ разговорѣ съ нимъ сталъ расхваливать праздничную одежду мѣстной мордвы — главнымъ образомъ женщинъ.

Сидя за столомъ по другую сторону архіерея, я мелькомъ слышалъ этотъ разговоръ, но о дальнѣйшихъ его результатахъ я узналъ лишь впослѣдствіи. Завалились мы съ исправникомъ спать рано. Страннымъ показалось мнѣ какое-то необычное для исправника многозначительное шушуканье втайнѣ отъ меня съ мѣстымъ становымъ, Соколовымъ •— дошлымъ матерымъ приставомъ, „видавшимъ виды” на своемъ долгомъ вѣку полицейскаго пройдохи. Ложась спать и закутываясь въ свой дорожный плащъ, Алексѣй Никаноровичъ пожелалъ мнѣ спокойной ночи и вмѣстѣ съ тѣмъ какимъ-то загадочнымъ тономъ сказалъ: „Утро вечера мудренѣе”.

Не успѣла ночь пройти, чуть забрезжилъ свѣтъ сквозь затворенныя ставни, какъ послышался осторожный стукъ въ дверь и вошелъ на цыпочкахъ съ „подколюзнымъ” видомъ становой. Исправникъ вскочилъ и хрипло спросил: „Ну, что?!” На это послышался вкрадчивый отвѣтъ подначальнаго: „Все, Ваше Высокоблагородіе, готово-съ! Прикажете впустить?”

Вмѣсто отвѣта, Алексѣй Никаноровичъ обращается ко мнѣ и на всю избу гаркнулъ: „Ну, земскій начальникъ, вставай! — Дѣвки пришли!”... „Какія дѣвки? Въ чемъ дѣло?” — спрашиваю я, уставясь съ недоумѣніемъ на спѣшившаго „по-военному” одѣться исправника... И лишь только тогда, къ своему немалому ужасу, я узналъ про невѣроятно нелѣпое и безтактное распоряженіе скоропалительнаго Алексѣя Никаноровича. Оказывается, послѣ вечерней трапезы и разговора съ архіереемъ по поводу костюмовъ мѣстнаго населенія, у него явилась фантазія устроить на другой день сюрпризъ Владыкѣ и представить ему съ десятокъ отборнѣйшихъ Еремкинскихъ дѣвокъ, разодѣтыхъ въ ихъ праздничные національные наряды. Можно себѣ представить, что получилось въ результатѣ подобнаго распоряженія, какой переполохъ въ ночное время начался во всѣхъ Ново-Еремкинскихъ семьяхъ при обходѣ полиціей домовъ для точнаго1 исполненія исправничьяго наряда — выбора десяти лучшихъ дѣвокъ, празднично одѣтыхъ, и препровожденія ихъ на „взъѣзжую” къ начальству.

Потомъ передавали, что на селѣ „стонъ стоялъ” отъ ругани и плача родителей и избранныхъ полиціей дѣвицъ, обреченныхъ на „неизвѣстное”... Узнавъ обо всемъ этомъ, я принялъ немедленно самыя рѣшительныя мѣры къ ликвидации подобной авантюры.

Вышелъ я самъ къ согнаннымъ къ взъѣзжей избѣ разряженнымъ, но заплаканнымъ мордовкамъ, и черезъ посредство своего старшины постарался разъяснить имъ, что распоряженіе было сдѣлано въ цѣляхъ украшенія предстоящаго церковнаго торжества, поручивъ тому же старшинѣ лично ихъ провести отъ нашего помѣщенія прямо въ церковь, выставивъ ихъ впереди всѣхъ для встрѣчи архіерея.

Такъ или иначе, дѣло удалось умиротворить, но безпощадная молва надолго осталась в народѣ, приписавъ тому же неосторожному исправнику совершенно несвойственныя ему качества.

Въ общемъ, Алексѣя Никаноровича въ Съѣздѣ у насъ любили, но служить съ его пылкимъ нравомъ и врожденной безтактностью въ уѣздѣ было тяжело: мужики его только боялись, а подчиненные, учитывая его слабости, вѣчно его подводили и изводили. Лично же я успѣлъ его полюбить отъ всего сердца за удивительную свѣжесть и молодость его души, всегдашнюю искренность и чуткую отзывчивость

21

Изъ другихъ постоянныхъ обитателей Ставрополя я вспоминаю: воинскаго начальника, полковника Рогальскаго, типичнаго польскаго „пана” съ сильно выраженнымъ акцентомъ говорившаго по-русски, и обладавшаго прехорошенькой кокетливой дочкой — панной Стефаніей, съ поразительнымъ цвѣтомъ лица, напоминавшимъ бѣло-красныя головки фарфоровыхъ куколокъ. Немало, бывало, засидѣвшихся въ своихъ берлогахъ холостыхъ и женатыхъ ставропольцевъ засматривалось на лукаво-игривое и смазливое личико панночки Рогальской.

Не забуду одной зимней прогулки съ ней, стоившей временнаго разрыва моихъ дружескихъ отношеній съ земскимъ начальникомъ Яровымъ, старымъ холостякомъ и завзятымъ ловеласомъ. Дѣло было на рождественскихъ святкахъ. У пана „пулковника” былъ званый вечеръ, во время котораго рѣшили устроить троечное катанье. М. П. Яровой былъ плѣненъ чарами Стефаніи и предложилъ ей прокатиться на его лихой тройкѣ, а меня пригласилъ раздѣлить ихъ веселую компанію.

Въ широкомъ задкѣ его ковровыхъ саней мы плотно другъ около друга размѣстились въ слѣдующемъ порядкѣ: — панночка посерединѣ, а по бокамъ — мы съ Яровымъ, оба одѣтые въ оленьихъ дохахъ. Кучеръ гикнулъ, весело заголосили звонкіе бубенчики и рѣзвые, крѣпкіе, застоявшіеся „башкиры” быстро понесли насъ по „Борковской” дорогѣ... Поле миріадами алмазныхъ искръ отражало на своемъ пушистомъ снѣговомъ покровѣ яркое лунное сіяніе. Затѣмъ въѣхали мы въ вѣковой „Орловскій” боръ, своей ночной таинственностью невольно назѣвазшій сказочно-фантастическое настроеніе...

Панночка была въ восторгѣ, временами даже взвизгивала отъ избытка чувствъ. Яровой, съ надвинутымъ на носъ козырькомъ теплой дворянской фуражки, сквозь заиндевѣвшіе усы и бакенбарды мягко, вкрадчиво и нѣжно ворковалъ на ушко своей очаровательницы... Мало-по-малу, несмотря на толщину своего рукава, я началъ ощущать какой-то посторонній нажимъ на часть моей руки, соприкасавшейся со станомъ моей юной сосѣдки, и, чѣмъ дальше мы мчались, тѣмъ нажимъ этотъ становился все крѣпче и смѣлѣе; съ особой силой, я бы сказалъ, даже страстностью, обхватъ моей руки сказывался при ухабахъ и раскатахъ...

Очевидно, Яровой, вмѣсто таліи плѣнительной панночки, зацѣпилъ рукавъ моего ергака* и, самъ того не зная, жалъ его пылко отъ избытка охватившаго его чувства. Развеселившаяся же наша спутница, которая не прочь была съ кѣмъ4 угодно пококетничать, приписывала 6¾ свою очередь ощущавшійся ею нажимъ моей иниціативѣ и любовной смѣлости, а потому при каждомъ толчкѣ и обхватѣ со стороны Ярового, хорошенькая Стефанія дарила не его, а меня своими игривыми, многозначущимк взорами... Комбинація эта меня забавляла до такой степени, что къ концу прогулки я положительно усталъ отъ душившаго меня все время хохота. Яровой яростно на меня смотрѣлъ, видя во мнѣ очевидную помѣху его влюбленнымъ воркованьямъ и луннымъ настроеніямъ. Когда же, по возвращеніи нашемъ въ отчій домъ панночки, онъ узналъ, что всю дорогу онъ мялъ восторженно, вмѣсто панночки, лишь мой мохнатый рукавъ, Михаилъ Павловичъ пришелъ въ столь неописуемое состояніе злобы и досады, что порвалъ, правда на короткое время, съ его „душевнымъ” другомъ всякія сношенія...

Кореннымъ старожиломъ Ставропольскаго уѣзднаго града былъ секретарь Предводителя Дворянства, онъ же дѣлопроизводитель Уѣзднаго Воинскаго Присутствія — Петръ Іустиновичъ Ледомскій, женатый на дочери бывшаго воинскаго начальника — предшественника Рогальскаго, Антонинѣ Николаевнѣ, о которой я ранѣе упоминалъ, какъ о второй супругѣ С. А. Сосновскаго. Ледомскій имѣлъ невѣроятно мрачную внѣшность и соотвѣтствующій характеръ. Исполнительный и корректный чиновникъ, въ домашнемъ своемъ быту и семейной жизни онъ былъ тяжелымъ, мелочно

* Доха. Ред.

придирчивымъ, а главное до болѣзненности ревнивымъ человѣкомъ, доведшимъ свою маленькую кокетливую супругу до того, что она предпочла перейти подъ кровъ болѣе спокойнаго и уравновѣшеннаго С. А. Сосновскаго.

Вспоминается мнѣ также изъ Ставропольскихъ моихъ новыхъ знакомыхъ Иванъ Гавриловичъ Хлѣбниковъ — земскій врачъ, завѣдывавшій много лѣтъ мѣстной участковой больницей и пользовавшійся въ уѣздѣ всеобщимъ уваженіемъ и заслуженнымъ профессіональнымъ довѣріемъ.

Иванъ Гавриловичъ имѣлъ почтенную семью, любилъ у себя принимать и отличался тѣми душевными качествами, благодаря которымъ его можно было назвать истиннымъ „другомъ человѣчества”. Ставропольское земство очень цѣнило его работу и заслуги.

Недалеко отъ него жилъ городской судья Константинъ Андреевичъ Ивановъ — безцвѣтнѣйшая личность и типичнѣйшій продуктъ полнаго интеллектуальнаго омертвѣнія не отъ служебнаго переутомленія, а по причинѣ безпробуднаго картежничества россійской провинціальной глуши.

Немногимъ лучше его былъ мѣстный удѣльный управляющій г. Муриновъ, занимавшій эту интереснѣйшую въ хозяйственномъ отношеніи должность по какому-то недоразумѣнію, ибо болѣе мнительнаго и оберегавшаго себя отъ всякихъ сквозняковъ и перемѣнъ температуры человѣка трудно было себѣ представить.

Между тѣмъ, огромное ставропольское удѣльное имѣніе съ великолѣпными разнородными угодьями: пахотными, луговыми и лѣсными, неукоснительно требовало постояннаго хозяйскаго глаза. Фактически, силою вещей, завѣдываніе всѣмъ этимъ добромъ находилось въ рукахъ цѣлой серіи низшихъ служащихъ —разныхъ смотрителей, прикащиковъ, объѣздчиковъ и т. п., а самъ Муриновъ, закутанный и нелюдимый, изъ себя представлялъ какую-то замурованную (за-„муринов”-анную, какъ въ Ставрополѣ въ шутку говорили) мумію, всецѣло лишь занятую канцелярскими манипуляціями съ номерами „исходящими” и „входящими”.

Можно себѣ представить, какъ все это. отзывалось на значительномъ контингентѣ мѣстной хозяйственной кліентуры имѣнія.

Жилъ также въ Ставрополѣ въ описываемое мною время нѣкій Николай Осиповичъ Цвиленевъ — акцизный чиновникъ. Средняго роста, тщедушный, сильно сутулый, съ изможденнымъ геморроидальнаго оттѣнка лицомъ, почти безъ всякой на немъ растительности, Николай Осиповичъ былъ существомъ необычайно желчнымъ, раздражительнымъ, а главное — обидчивымъ!

Не было человѣка въ городѣ и уѣздѣ, съ кѣмъ бы Цвиленевъ, по тому или другому поводу не умудрился поссориться. Однако, былъ онъ человѣкомъ недурнымъ, любилъ дома играть на віолончели и фисгармоніи, изъ-за чего въ первое время — особенно, когда мнѣ пришлось безвыѣздно жить въ городѣ Ставрополѣ и работать въ Съѣздѣ — у насъ съ нимъ на почвѣ обоюдной любви къ музыкѣ установились самыя добрыя отношенія.

Много общаго по свойству своего характера съ Цвиленевымъ имѣлъ еще одинъ ставропольскій обитатель — Е. П. Каржавинъ, судебный слѣдователь, нелюдимый, противъ всѣхъ и вся озлобленный, болѣзненно-самолюбивый и тоже готовый при каждомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ неистово обижаться. Вся фигура и внѣшность его соотвѣтствовали его характеру: небольшого роста, весь искривленный, худой съ уродливой крошечной физіономіей сплошь заросшей вихрястыми рыжими волосами и взъерошенной бороденкой, Каржавинъ слылъ за скрытаго соціалъ-демократа. Сосновскій, органически его не переносившій, отзывался о немъ съ отвращеніемъ, и съ самаго начала предупреждалъ меня быть съ нимъ осторожнѣе... „Подобное существо, какъ Каржавинъ — не разъ говаривалъ мнѣ Сергѣй Александровичъ — можетъ мстить и мерзить. Обходи его подальше и не дави — хуже клопа завоняетъ”... Увы!., въ первую же зиму моей службы судьба со мной сыграла плохую шутку: пришлось именно этого Каржавийа жестоко „раздавить”, вопреки предупрежденію моего доброжелателя Сосновскаго и, разумѣется, помимо моего желанія.

Случилось это въ зимнее время, когда пришлось мнѣ среди снѣжныхъ заносовъ и сугробовъ объѣзжать по дѣламъ свой участокъ. Растянутая во всю длину гусевой зимней запряжки моя тройка только что стала приближаться къ околицѣ села Мусорки, какъ изъ нея вынырнула тоже гусевая пара ямщичьихъ лошадей. Дорога была узкая, разъѣхаться, на ней было невозможно, кому-то надо было повернуть въ сторону — въ самую глубь нанесенныхъ бураномъ снѣжныхъ сугробовъ. Мой кучеръ, Николай Киселевъ, молодой лихой здоровякъ, грозно, „по-начальнически” окрикнулъ встрѣчнаго ямщика, чтобъ тотъ взялъ въ сторону, но приказа его не послушали. Привставъ тогда во весь свой мощный ростъ, Киселевъ крѣпко выругался, и чтобы такъ или иначе расчистить себѣ проѣздъ, сталъ дѣйствовать единственнымъ своимъ боевымъ дорожнымъ оружіемъ — длиннѣйшимъ Гусевымъ кнутомъ.

Посыпались одинъ за другимъ удары со свистомъ разсѣкавшаго воздухъ бича; поднялась невѣроятная суматоха, раздалась неистовая дорожная ругань нѣсколькихъ голосовъ; лошади сначала сбились въ кучу, потомъ какъ-то разобрались, и наши встрѣчныя сани, накренившись въ разныя стороны и стукнувшись другъ съ другомъ своими отводинами, благополучно разъѣхались...

Мимо меня мелькнула вылѣзшая изъ мохнатаго тулупа знакомая, ожесточенно-разъяренная отъ злобы, физіономія сѣдока... самого Каржавина, котораго, какъ оказалось, кучеръ Николай, усердствуя своимъ кнутомъ, нечаянно задѣлъ тонко скрученнымъ волосянымъ его концомъ.

Отсюда начались всѣ мои невзгоды, посыпались на меня слѣдовательскія безконечныя жалобы, на каждомъ шагу чинились въ нашихъ служебныхъ взаимоотношеніяхъ всевозможныя придирки и пр... Однимъ словомъ, предсказанія Coсновскаго полностью сбылись...

Хочется мнѣ упомянуть еще о двухъ ставропольскихъ старожилахъ, о двухъ городскихъ друзьяхъ — скорѣе собутыльникахъ: судебномъ приставѣ, Иванѣ Матвѣевичѣ Сафаровѣ и нотаріусѣ Быстрицкомъ.

Первый былъ мужчиной огромныхъ размѣровъ, съ большой круглой головой съ жидкими волосами и мясистымъ лунообразнымъ лицомъ почти безъ всякой растительности. Широко разставленные, круглые, большіе, каріе глаза имѣли обычно флегматичное выраженіе, и лишь на охотѣ принимали болѣе оживленный видъ.

Иванъ Матвѣевичъ помѣщалъ кое-когда свои статейки больше сатирическаго свойства въ мѣстныхъ самарскихъ газетахъ, описывая, главнымъ образомъ, непорядки городского самоуправленія. Обычно, писательскій зудъ проявлялся у него вътГеріодъ тяжелаго отрезвленія, послѣ ряда безудержныхъ запойныхъ дней, проведенныхъ въ сообществѣ всегда пьянаго Быстрицкаго — мѣстнаго нотаріуса, одинъ видъ котораго достаточно говорилъ о принадлежности его къ категоріи „убѣжденныхъ алкоголиковъ”.

Когда, бывало, приходилось его встрѣчать на песчаныхъ ставропольскихъ улицахъ, спотыкавшагося и шатавшагося изъ стороны въ сторону, припоминались хоровые напѣвы изъ классической оперетки „Птички пѣвчія”, сопровождавшіе появленіе на сценѣ двухъ подвыпившихъ нотаріусовъ: „вотъ они нотаріусы, да какъ шатаются они”...

Оба пріятеля — Сафаровъ и Быстрицкій — были завсегдатаями ставропольского общественнаго собранія, единственнаго мѣстнаго клуба, гдѣ имѣлась особая комната спеціально предназначенная для бильярднаго спорта, каковому и тотъ и другой предавались до самозабвенія, сопровождавшегося опустошеніемъ ими безсчетнаго количества пивныхъ бутылокъ.

Описывая Ставропольское общество и его служилыхъ представителей, не могу не сказать нѣсколькихъ словъ также и про мѣстное городское купечество, которое было немногочисленно и состояло преимущественно изъ мелкихъ хлѣбныхъ торговцевъ — скупщиковъ базарнаго крестьянскаго зернового подвоза.

Наиболѣе оборотистый изъ такихъ перекупщиковъ былъ нѣкій Борисовъ — энергичный умный дѣлецъ, быстро нажившій хорошія средства, на которыя выстроилъ въ Ставрополѣ каменную двухэтажную гостинницу и большой загородный курзалъ. Но дѣловая его карьера вскорѣ оборвалась: на тѣ же нажитыя деньги Борисовъ спился и быстро опустился.

Самой солидной купеческой семьей въ городѣ считалась Климушинская, то были почтенные старики, выдержанные, умные и всѣми уважаемые, которые занимались тоже хлѣбнымъ дѣломъ, но главнымъ образомъ продажей галантерейнаго товара во всей южной части уѣзда.

Жилъ также въ Ставрополѣ крупный по своему коммерческому обороту торговецъ Черкасовъ, арендаторъ рыбныхъ ловель на Волгѣ подъ Ставрополемъ. Остальные обитатели Ставрополя, въ массѣ своей принадлежавшіе къ мѣщанскому сословію, занимались хлѣбопашествомъ; главнымъ посѣвнымъ злакомъ издавна былъ у нихъ въ яровомъ клинѣ — лукъ, славившійся на всю Приволжскую округу.

22

Проживъ въ Ставрополѣ съ февраля около трехъ мѣсяцевъ, усиленно подготовляясь къ предстоявшей мнѣ служебной работѣ, я естественно успѣлъ перезнакомиться со всѣми будущими своими коллегами по службѣ. Здѣсь скажу нѣсколько словъ о Предсѣдателѣ Съѣзда, Уѣздномъ Предводителѣ Дворянства — Борисѣ Михайловичѣ Тургеневѣ.

Какъ сказано, онъ приходился мнѣ троюроднымъ братомъ по бабкѣ своей — родной сестрѣ моего дѣда Михаила Михайловича Наумова.

Бсей своей повадкой и грузной фигурой онъ походилъ скорѣе на увальня-барина не безъ склонности къ нѣкоторой „обломовщинѣ”. Не только у себя въ домѣ, но и въ уѣздѣ* Борисъ любилъ носить русскій костюмъ, и даже не всегда надѣвалъ поддевку, оставаясь больше въ широкихъ шароварахъ и огромной ситцевой рубашкѣ, подпоясанной кушакомъ съ кистями. Высшее образованіе онъ получилъ въ Петербургскомъ Университетѣ. Въ общемъ, онъ производилъ на всѣхъ, встрѣчавшихся съ нимъ, самое благопріятное впечатлѣніе, благодаря своему ровному характеру, доступности и душевной отзывчивости.

Бывая наѣздомъ по дѣламъ службы въ Ставрополѣ, Борисъ всегда весьма привѣтливо относился ко мнѣ, всячески стараясь содѣйствовать ознакомленію моему съ помѣстной земской службой, и впослѣдствіи отличая мое участіе въ общей работѣ путемъ предоставленія мнѣ особо трудныхъ и наиболѣе интересныхъ дѣловыхъ порученій по разработкѣ разныхъ вопросовъ по крестьянскому быту и законодательству. Память о Борисѣ Тургеневѣ останется навсегда у меня самая добрая и свѣтлая, какъ о прекрасномъ человѣкѣ, дѣльномъ Предводителѣ и душевно-расположенномъ ко мнѣ первомъ руководителѣ.

При немъ былъ образованъ окончательный составъ земскихъ начальниковъ т. н. „перваго призыва”, которыхъ, согласно росписанію Положенія о Земскихъ Участковыхъ Начальникахъ, на нашъ Ставропольскій уѣздъ полагалось всего десять.

Перейду теперь въ своихъ воспоминаніяхъ къ моменту особо памятному и важному въ моей жизни — пріемкѣ того земскаго участка, гдѣ впервые я долженъ былъ оказаться на отвѣтственной самостоятельной должности. Моментъ этотъ является собственно настоящимъ началомъ моей служебной работы.

Послѣ полученія въ Съѣздѣ всѣхъ необходимыхъ отъ Губернатора и Губернскаго Присутствія оффиціальныхъ бумагъ о моемъ утвержденіи и назначеніи, условились мы съ Михаиломъ Павловичемъ Яровымъ, земскимъ начальникомъ Гго уч., временно завѣдьгвавшимъ ввѣреннымъ мнѣ 2-мъ участкомъ, ѣхать вмѣстѣ въ с. Новый Буянъ. Это было 20-го мая 1893 г., и это число мы и рѣшили установить, какъ срокъ оффиціальнаго вступленія моего въ отправленіе служебныхъ обязанностей.

Отъ Ставрополя до с. Новаго Буяна, мѣста моей будущей резиденціи, было около пятидесяти верстъ, которыя обычно проѣзжали на лошадяхъ въ „одну пряжку”.

Въ этотъ разъ Михаилъ Павловичъ предложилъ мнѣ ѣхать вмѣстѣ съ нимъ, на его сѣрыхъ, крѣпкихъ и послушныхъ въ рукахъ давняго его лихого кучера Василія „башкирахъ”, увѣшанныхъ множествомъ звонкихъ бубенцовъ.

Захвативъ съ собой лишь легкій багажъ и свои портфели, мы усѣлись въ дорожный тарантасъ Ярового казанской работы. Раздался властный приказъ: „Пошелъ!” — и сразу заголосили на разные лады переливчатые бубенцы съ двумя подвязанными подъ дугой колокольчиками. Лихо вынесли насъ привычныя лошади на Ставропольскую песчаную гору, прорѣзали опушку Бора и мѣрно понесли по великолѣпной дорогѣ — большому „Мелекесскому тракту”, вдоль безконечнаго, вѣкового, казеннаго, хвойнаго лѣса.

Проѣхавъ деревню Васильевку, мы мало-по-малу стали отдаляться вглубь степи, покуда не доѣхали до большого села Узюкова, къ которому опять подходила лѣсная гряда; но то былъ уже удѣльный лѣсъ, тоже въ десятки тысячъ десятинъ, примыкавшій межа къ межѣ къ Ставропольской казенной лѣсной дачѣ. Въѣхавъ въ узюковскую околицу, Яровой пробасилъ: „Крестись, Саша! Начинается твой участокъ!” На улицѣ около дворовъ толпилось много народу — насъ видимо ждали. Я былъ пораженъ удивительно вѣжливымъ къ намъ отношеніемъ встрѣчавшихся по дорогѣ •— всѣ почтительно снимали шапки, женщины привѣтливо кланялись...

Все, что я видѣлъ и чувствовалъ на этомъ первомъ пути къ предстоявшей мнѣ работѣ на пользу народа — доставляло мнѣ чувство глубочайшаго удовлетворенія. Вся окружающая меня природа, въ соединеніи съ великолѣпной весенней погодой, какъ бы вторили ясной, радостной цѣли моей будущей жизни и всему моему бодрому самочувствію.

Чудные хвойные лѣса, насыщавшіе смолистымъ запахомъ всю нашу дорогу до Узюкова; парное дыханіе освободившейся отъ снѣгового покрова пахотной земли и тонкій еле-уловимый ароматъ свѣжей майской зелени, полевыхъ всходовъ и межниковыхъ зарослей — все это радостно возбуждало меня и ободряло на будущую работу именно въ этомъ „захолустьѣ”. Въ ту же памятную поѣздку я еще разъ осозналъ себя и одобрилъ свое рѣшеніе, мысленно благодаря друга моего Маню Бѣлякову.

Попавъ въ Узюково, я сразу почувствовалъ себя какъ бы въ родной семьѣ, которую я давно успѣлъ полюбить и для которой „стоило жить”...

Поразила меня также общая картина села — не было видно ни одной соломенной крыши; встрѣчались больше все тесовыя, часто попадались крытыя желѣзомъ. По улицамъ красовались крѣпкія высокія, чистыя избы вперемежку съ каменными „домами”, и лишь сравнительно небольшая, деревянная церковь какъ-то не соотвѣтствовала общему впечатлѣнію зажиточности Узюковскаго селенья, весьма, повторяю, удивившаго меня своимъ внѣшнимъ видомъ по сравненію съ скудными селеніями сѣвернаго района Ставропольскаго уѣзда.

Объясненіе этому надо искать въ различныхъ условіяхъ соціальнаго прошлаго и земельнаго обезпеченія отдѣльныхъ мѣстностей нашего уѣзда. Въ селѣ Узюковѣ и ему подобныхъ проживали т. н. государственные и удѣльные крестьяне, вольные землепашцы, не знавшіе гнета крѣпостного права, въ противоположность тѣмъ бывшимъ помѣщичьимъ крестьянамъ, главный контингентъ которыхъ населялъ сѣверо-западный районъ Ставропольскаго уѣзда.

Помимо этого, часть его, расположенная къ югу отъ р. Черемшана, по уставнымъ грамотамъ, была богаче надѣлена землей, чѣмъ сѣверная, и кромѣ того, въ южной части уѣзда селенія были окружены обширными удѣльными и казенными оброчными статьями отличной пахотной земли, которыми мѣстные крестьяне съ избыткомъ пользовались на исключительно льготныхъ арендныхъ условіяхъ.

Чтобъ продолжать путь изъ Узюкова на Буянъ, намъ нужно было свернуть съ большой дороги на с. Новое Еремкино и ѣхать по колеистому, довольно тряскому проселку, отдалявшему насъ отъ сплошного лѣсного массива. Мало-помалу мы стали терять изъ виду этотъ лѣсъ, и намъ пришлось проѣзжать по голымъ крестьянскимъ полямъ съ ихъ обычнымъ трехпольемъ, встрѣчая то пышныя озимыя, просящіеся „идти въ трубку”, то ранніе яровые всходы, то зазеленѣвшіеся „паровые клинья” съ пасущимся на нихъ тощимъ крестьянскимъ скотомъ типичной т. н. „тасканской” породы, т. е. таскавшейся обычно по чужимъ угодьямъ...

На восьмой верстѣ, изъ-подъ пригорка, вдругъ выросла деревянная церковка и мы очутились въ Новомъ Еремкинѣ, небольшомъ мордовскомъ селеніи Ново-Буяновской волости, раскинутомъ на безлѣсной плѣшинѣ, сплошь изрытой оврагами, которые изъ года въ годъ все расширялись и углублялись, особенно послѣ спада вешнихъ водъ.

На борьбу съ обвалами и песчаными наносами мѣстное земство тратило много средствъ, засаживая пораженныя мѣста особыми породами растеній — лохомъ, вербовникомъ, тамарискомъ и др.1

Изъ Еремкина дорога шла прямо на с. Новый Буянъ, до котораго оставалось еще верстъ двѣнадцать. Сначала ѣхали мы сплошнымъ пахотнымъ полемъ,покуда не показалась на горизонтѣ обширная полоса лѣса... „Это виднѣется Ушковскій лѣсъ” — пробасилъ Яровой и сталъ знакомить меня со всѣми слухами, доходившими до него по поводу самихъ владѣльцевъ, ихъ служащихъ, хозяйства и пр.

Я весь ушелъ въ свое раздумье о предстоявшей работѣ, л меня тянуло узнать не то, кого я встрѣчу, а скорѣе то, какая будетъ тамъ вокругъ меня природа. Поэтому я не переставалъ всматриваться во все то, что встрѣчалось мнѣ на пути къ моей будущей резиденціи.

Скучное Еремкинское поле съ его колеистой разбитой дорогой, наконецъ, кончилось. Мы стали въѣзжать въ т. н. Ушковскую „Ереминскую” лѣсную дачу. Потянулся хорошій, взрослый, вперемежку съ частыми соснами, густой лиственный лѣсъ, столь напоминавшій мнѣ „Малиновскій заповѣдникъ”. День былъ жаркій, лошади притомились. Кучеръ Василій пустилъ ихъ „шажкомъ”. Въ лѣсу ощущалась живительная прохлада, и мы рѣшили передохнуть передъ конечнымъ этапомъ нашего пути. Разговоръ не клеился; сѣдоки,

видимо, тоже слегка пріустали. Тихо, не спѣша, продвигались мы среди лѣсной чащи, таившей въ себѣ на мой охотничій взглядъ немало звѣриной и птичьей приманки. Выѣхавъ на открытую долину, Василій своимъ кнутовищемъ указалъ на начавшійся съ правой стороны сѣдой вѣковой боръ и промолвилъ: „Это, баринъ, называется Моховой боръ — въ ёхмъ глухаря весной живетъ до пропасти”.

Дальше на нашемъ пути показалась узенькая лощинка, извивавшаяся змѣйкой изъ конца въ конецъ „мохового” поля и обросшая живописной грядой старой ольхи съ ея пере-свѣчивавшейся на солнышкѣ глянцевитой листвой.

„Моховое” поле замыкалось на взгорьѣ небольшимъ перелѣскомъ, проѣхавъ который, мы очутились лицомъ къ лицу съ раскрывшимся передъ нашими глазами удивительно живописнымъ ландшафтомъ: на переднемъ планѣ показался блестѣвшій ровной зеркальной поверхностью прудъ, окаймленный то тамъ, то сямъ, разбросанными вдоль его береговъ нарядными плакучими березами, ивами, хмурыми величавыми дубами и кудрявыми ольхами. Дальше прудъ сливался съ обширной долиной, вдоль лѣваго края которой виднѣлось ,растянувшееся по косогору селеніе, а съ правой, болѣе нагорной стороны, высился красивой архитектуры коричневый съ зеленой крышей господскій домъ, за которымъ бѣлѣла церковь... Вся эта панорама завершалась синѣвшей въ самой дали полосой дремучаго хвойнаго лѣса.

„Вотъ, дорогой мой! — раздался голосъ Ярового — и Новый Буянъ передъ нами! Твоя будущая резиденція. Вѣдь красиво?!” — „Ну-ка, Вася! — обратился онъ къ кучеру — Отдохнули! Съ Богомъ! Ходу!” — „Эй вы, соколики — разбойнички, ну-ка тряхнемъ!” — тотчасъ же заголосилъ своимъ звонкимъ теноркомъ нашъ лихой возница...

Зашумѣло, зазвенѣло, и передохнувшіе добрые „башкиры” вновь дружно вложились въ свои постромки... Мелькнулъ прудъ съ плотиной и пріютившейся сбоку мельницей. Быстро проѣхали мы заросшую таловымъ кустарникомъ низину, по которой извилисто протекала изъ-подъ мельничнаго шлюза быстрая рѣчка. Вскорѣ показалась околица и, наконецъ, въѣхали мы въ желанный нашъ Буянъ.

Народу на улицѣ столпилось много. Нашъ троечный бубенцовый перезвонъ очевидно издалека еще былъ слышенъ, особенно благодаря безпрерывному зычному покрику голосистаго Василія, для котораго лихой проѣздъ по селенію и „форсный” подъѣздъ къ крыльцу были дѣломъ профессіональнаго самолюбія.

Проѣхавъ такимъ образомъ по растянувшемуся чуть ли не съ версту Буяновскому селенію, мы очутились около мѣстнаго волостного правленія, расположеннаго на довольно крутомъ склонѣ и представлявшаго собой сравнительно ветхое деревянное зданіе съ полинявшей отъ времени вывѣской.

У крыльца собралось все наличное начальство: старшина съ писарями, староста, судьи и урядникъ съ сотскими. Мы пріостановились, и Михаилъ Павловичъ, замѣтивъ, что мнѣ

до пріемки участка пока дѣлать здѣсь нечего, поздоровался со всѣми, не выходя изъ экипажа и распорядился, чтобы всѣ они явились въ камеру земскаго начальника.

Снова заголосили бубенцы; мы круто повернули въ сторону господской усадьбы и переѣхали съ неистовымъ грохотомъ по деревянному мосту черезъ пересѣкавшіе путь глубокій оврагъ и рѣчку, послѣ чего мы очутились передъ довольно крутой горой, на которую добрые кони махомъ внесли насъ подъ аккомпаниментъ разудалаго гиканья Василія.

Внизу подъ горой мимо насъ промелькнулъ винокуренный заводъ, а взобравшись на гору, мы проѣхали такъ же стремительно разныя службы, главныя ворота, черезъ которыя на мигъ показалась господская усадьба, промчались мимо конторы, и подъ раскатистый кучерской — „тпррр”, мы „лихо” остановились у подъѣзда двухъэтажнаго деревяннаго флигеля съ балкончикомъ въ верхнемъ этажѣ. — „Ну вотъ, дорогой Александръ Николаевичъ, мы и дома — вотъ твоя квартира, — Господи благослози!” радостно воскликнулъ Михаилъ Павловичъ, вылѣзая изъ тарантаса. На крыльцѣ встрѣтили насъ оба наши письмоводителя и кое-кто изъ мѣстныхъ служащихъ.

Чистенькія, уютныя комнатки произвели на меня самое благопріятное впечатлѣніе, но, когда изъ столовой мы вышли на балконъ, я положительно замеръ отъ охватившаго меня восторга при видѣ раскрывшейся передъ моими глазами чудесной панорамы... Передъ самыми окнами за оврагомъ виднѣлась бѣлая каменная, старинной постройки, церковь съ расположенными вокругъ нея причтовыми домами и помѣстительными школами: церковно-приходской и земской. За ними, въ видѣ декоративнаго фона, вырисовывался конецъ главнаго порядка села Новаго Буяна, упиравшагося въ вѣковой сосновый боръ, безконечной синей лентой уходившій въ глубокую даль до границы уѣзда.

Вдоволь насладившись видомъ и перекрестясь на высившуюся передъ нами церковь, мы съ Яровымъ приступили къ очередному дѣлу — пріемкѣ мною земскаго участка.

Провѣривъ дѣла и отчетность, мы къ вечеру кончили все требуемое по закону. Такимъ образомъ, съ 20 мая 1893 года я принялъ на себя юридически и фактически всю отвѣтственность и все бремя завѣдыванія вторымъ участкомъ Ставропольскаго уѣзда Самарской губерніи, включавшимъ въ себѣ четыре огромныя волости: Ново-Буяновскую, Myсорскую, Ново-Бинарадскую и Старо-Бинарадскую. Ново-Буяновская волость состояла изъ нижеслѣдующихъ населенныхъ мѣстъ: села Новый Буянъ съ хуторами, с. Новое Ерем-кино, деревень: Мошки съ хуторами, Николаевки и Сергіевг ки;. Мусорска — изъ селеній Мусорки (волостное правленіе), Кирилловки, Узюкова и Ташлы; Ново-Бинарадская — Новой Бинарадки (волостное правленіе), Сухихъ Авралей, дер.: Михайловки, Новой Хмѣлевки, Урайкина и Кубань-Озера; Старо-Бинарадская — с. Старой Бинарадки (волостное правленіе), с. Пискалы и с. Курумыча. Обѣ послѣднія волости, также какъ и Новое Еремкино населены были мордвой двухъ нарѣчій — „Мокша” и „Эрзя” (курьезъ тотъ, что оба на столь другъ отъ друга разнствовали, что лишь рѣдкія слова были одинакового корня и произношенія). Остальныя селенія, за исключеніемъ татарскихъ: Урайкина и Кубань-Озера, были заселены русскими.

Характерной чертой для состава населенія моего участка являлось то обстоятельство, что крестьяне лишь с. Новаго Буяна и дер. Мошекъ принадлежали къ бывшимъ помѣщичьимъ (первые — бывшіе кн. Трубецкихъ, вторые — Аверкіевыхъ), всѣ же остальные были бывшіе удѣльные, на много по своимъ природнымъ и унаслѣдованнымъ качествамъ выгодно отличаясь отъ обычнаго типа бывшихъ помѣщичьихъ, крѣпостныхъ, благодаря большей присущей имъ искренности, довѣрчивости и той самостоятельной предпріимчивости, которыя сравнительно легко отвлекали ихъ отъ рутины и наталкивали на полезныя для ихъ сельско-хозяйственнаго быта новшества. Въ общей массѣ все это былъ народъ работящій, трезвый, зажиточный, благодаря исключительнымъ благопріятнымъ условіямъ ихъ землепользованія.

Само собой — „въ семьѣ не безъ урода” — существовалъ и среди нихъ „гулящій” элементъ, доставлявшій докуку полицейскимъ властямъ, но сравнительно весьма незначительный, причемъ таковой встрѣчался больше въ приволжскихъ селеніяхъ — какъ напримѣръ, въ с. Курумычъ, расположенномъ невдалекѣ отъ Царева Кургана и отъ той гряды Жигулевскихъ горъ, которая въ свое Ецэемя служила мѣстомъ, разгула и разбоя волжскаго эпическаго героя Стеньки Разина, причемъ курумчанъ мнѣ называли, какъ прямыхъ потомковъ разинской молодецкой артели, — на самомъ дѣлѣ. — судя по поведенію буйныхъ обитателей упомянутаго селенія, представлявшихъ собою настоящую приволжскую-вольницу.

На слѣдующій день послѣ сдачи участка Михаилъ Павловичъ меня покинулъ, предварительно представивъ мнѣ. явившихся въ мою канцелярію всѣхъ четверыхъ волостныхъ-старшинъ: Ново-Буяновскаго — Егора Егоровича Мигачева, Мусорскаго — Ивана Константиновича Зулаева, Ново-Бинарадскаго — Астафія Семеновича Алексашина и Старо-Бинарадскаго — Ивана Емельяновича Сидорова.

Среднихъ лѣтъ, большого роста, весь могучій, Мигачевъ,. съ красивымъ открытымъ, привѣтливо-умнымъ лицомъ, пользовался всеобщимъ уваженіемъ не только въ своей волости, но и далеко за ея предѣлами, въ силу своего природнаго ума и безупречно-честнаго отношенія къ исполненію своихъ обязанностей.

Мусорскимъ старшиной былъ Иванъ Константиновичъ Зулаевъ, крестьянинъ с. Мусорки, небольшого роста, всей своей неказистой наружностью мало какъ бы соотвѣтствовавшей занимаемому положенію старшаго лица въ волости. Но на дѣлѣ этотъ маленькій, съ взъерошенной бороденкой, невзрачный человѣчекъ былъ превосходнымъ старшиной, который пользовался всеобщей любовью и авторитетомъ. Въ его волости всѣ прислушивались къ тому, что скажетъ Иванъ Константиновичъ. И Зулаевъ, благодаря своей заботливости и доброму сердцу, несомнѣнно преуспѣвалъ въ своихъ трудныхъ служебныхъ обязанностяхъ.

Въ противовѣсъ Зулаеву, Ново-Бинарадскій старшина, Астафій Семеновичъ Алексашинъ, казался по внѣшнимъ своимъ качествамъ наиболѣе подходящей фигурой для несенія своихъ обязанностей. Огромнаго роста, кряжистый, съ солиднымъ брюшкомъ, подтянутымъ плотно застегнутой поддевкой, Алексашинъ особенно импонировалъ всему окружающему своей огненно-рыжаго оттѣнка лопатообразной бородой, которую онъ самъ, видимо, высоко цѣнилъ, холилъ, при всякомъ удобномъ случаѣ бережно расчесывая. Разговоръ его и вся повадка были строго размѣренными и величавообстоятельными... Ума Астафій Семеновичъ былъ не великаго, но зато въ разговорахъ и дѣлахъ его выручала природная „начальственная” солидность... Разъ только онъ сплошалъ и смалодушничалъ, но объ этомъ разскажу послѣ...

Сидоровъ, Иванъ Емельяновичъ, былъ безцвѣтнымъ, но исполнительнымъ старшиной; служить ему было тяжело среди курумчанской вольницы, но оставаться на видной должности ему хотѣлось, ибо былъ онъ въ высшей степени честолюбивъ.

Первое знакомство мое со всѣми этими лицами оставило во мнѣ неизгладимо радостное впечатлѣніе. При всей ихъ манерѣ вести себя передъ новымъ своимъ начальникомъ сдержанно и корректно, я, вмѣстѣ съ тѣмъ, почувствовалъ ихъ искреннее доброжелательство лично ко мнѣ и ко всѣмъ высказаннымъ мною служебнымъ соображеніямъ и заданіямъ.

Такое отношеніе старшинъ, въ связи съ путевыми моими впечатлѣніями, подтверждало лишь то, что передавалъ мнѣ отецъ въ Самарѣ, еще въ февралѣ 1893 года, по поводу вступленія моего въ составъ земскихъ начальниковъ нашего уѣзда. По дорогѣ изъ Головкина въ Самару отцу не разъ приходилось слышать относительно моего назначенія одобрительные отзывы крестьянъ ставропольцевъ, привѣтствовавшихъ меня, Наумова, какъ своего мѣстнаго „природнаго” • земскаго начальника.

23

Столь же теплое къ себѣ отношеніе я встрѣтилъ со стороны мѣстныхъ обитателей с. Новаго Буяна — моей новой резиденціи. Прежде всего, я остановлюсь въ своихъ воспоминаніяхъ на семьѣ Ушковыхъ, крупныхъ мѣстныхъ землевладѣльцахъ, которымъ принадлежало до 13.500 десятинъ земли съ широко раскинутой усадьбой, включавшей и тотъ флигель, въ которомъ мнѣ была отведена квартира.

Семья Ушковыхъ состояла изъ отца — Константина Kaпитоновича и шестерыхъ дѣтей — четырехъ сыновей: Григорія, Алексѣя, Михаила и Александра, и двухъ дочерей — Анны и Наталіи. Ихъ мать — Марья Григорьевна, долгое время хворала, страдая туберкулезомъ легкихъ; въ силу этого она, а съ ней и вся семья, вынуждены были проживать въ теплыхъ краяхъ заграницей, въ послѣднее время на островѣ Мадерѣ, гдѣ она и скончалась.

Овдовѣвшій Константинъ Капитоновичъ съ дѣтьми вернулся въ Россію, рѣшивъ на лѣто поселиться въ любимомъ имъ Новомъ Буянѣ, отличавшемся прекраснымъ мѣстоположеніемъ и здоровымъ климатомъ. Вмѣстѣ съ этой семьей, понаѣхало множество гостей, воспитателей, учительницъ, гувернантокъ и прочихъ домочадцевъ — однимъ словомъ, въ Ново-Буяновской усадьбѣ жизнь закипѣла во всю. Все это веселилось, устраивало ежедневныя верховыя кавалькады, оживленные пикники, катанья на лодкѣ, рыбныя ловли, ружейныя охоты и пр... Слышались, наряду съ родной рѣчью, иностранные языки — французскій, нѣмецкій и англійскій...

Откровенно говоря, я лично никакъ не ожидалъ встрѣтить въ глухомъ Заволжьѣ все то, что довелось мнѣ увидать въ Ново-Буяновской усадьбѣ, и не скрою, что по началу я считалъ такое многолюдье, до извѣстной степени, себѣ помѣхой: это шумное „свѣтское” общество какъ бы нарушало созданное мною заранѣе настроеніе дѣловитаго одиночества... Но дальнѣйшее болѣе близкое мое знакомство съ этой семьей и рѣдкія личныя качества отца — Ушкова не только примирили меня съ неожиданнымъ оживленнымъ сосѣдствомъ, но превратили меня со временемъ въ близкаго друга милаго и душевнаго Константина Капитоновича, котораго я искренно полюбилъ.

Впослѣдствіи судьба учинила со мною еще большее: черезъ пять лѣтъ послѣ моего знакомства съ Ушковыми я породнился съ ними, женившись на старшей дочери — Аннѣ. Произошла удивительная и чудеснѣйшая комбинація моихъ житейскихъ превратностей: сватовство съ кузиной Маней Бѣляковой, вскорѣ оборвавшееся, кореннымъ образомъ видоизмѣнило русло всей моей жизни, направивъ меня въ то именно село, гдѣ я нашелъ свое будущее прочное семейное счастье...

Константинъ Капитоновичъ принадлежалъ къ почтенной семьѣ, издавна извѣстной въ Вятской губерніи и пользовавшейся всеобщимъ уваженіемъ, наравнѣ съ другими старинными родами того же Пермско-Вятскаго края — Любимовыхъ, Кузнецовыхъ и Стахѣевыхъ.

Съ ранней молодости Константинъ Капитоновичъ былъ втянутъ его отцомъ, Капитономъ Яковлевичемъ, въ отвѣтственную работу, исполняя всевозможныя его порученія по хлѣбнымъ и лѣснымъ операціямъ. Женатъ онъ былъ на Марьѣ Григорьевнѣ Кузнецовой, родной внучкѣ большого и виднаго дѣльца, Алексѣя Семеновича Губкина, основателя богатѣйшаго чайнаго дѣла и крупнаго жертвователя въ Прикамскомъ районѣ на учебно-техническое образованіе. Благодаря этому Алексѣй Семеновичъ сталъ лично извѣстенъ Государю Александру II, а внучка его, Марья Григорьевна, при своемъ бракосочетаніи съ Ушковымъ, удостоилась Высочайшей милости — благословенія Императрицы Маріи Александровны образомъ Казанской Божьей Матери; этой же иконой была молитвенно напутствована и моя супруга Анна Костантиновна при выходѣ ея въ замужество.

У Алексѣя Семеновича Губкина была единственная дочь Анна Алексѣевна, выданная замужъ за Григорія Кирилловича Кузнецова. Отъ этого брака было у нихъ двое дѣтей: упомянутая выше Марья Григорьевна, по мужу Ушкова, и ея братъ — Александръ Григорьевичъ, оставшійся холостымъ и въ сравнительно молодыхъ годахъ скончавшійся въ Москвѣ.

Къ Александру Григорьевичу перешло отъ его дѣда все чайное дѣло, которое онъ сумѣлъ организовать въ особое товарищество, извѣстное на всемъ міровомъ рынкѣ подъ наименованіемъ: „Торгово-промышленное товарищество Преемники А. С. Губкина А. Г. Кузнецовъ и Ко.”

Къ глубокому сожалѣнію, я не зналъ Марьи Григорьевны, скончавшейся въ 1891 году на о. Мадерѣ и перевезенной потомъ въ подаренное ей дѣдомъ Губкинымъ имѣніе при с. Рождественно Сызранскаго уѣзда Симбирской губ. Равнымъ образомъ не имѣлъ я случая познакомиться съ ея братомъ, Александромъ Григорьевичемъ, до его кончины. Могу лишь судить о нихъ по дошедшимъ до меня слухамъ.

Больше всего я слышалъ про покойную мать моей жены отъ самого Константина Капитоновича, всегда отзывавшагося о ней съ чувствомъ благоговѣнія и горячей любви. Отлично образованная, получившая превосходное воспитаніе въ одномъ изъ петербургскихъ институтовъ, Марья Григорьевна была женщиной умной, обладавшей рѣдкими душевными качествами и врожденной чуткостью. Будучи гостепріимной хозяйкой и пріятной собесѣдницей, она умѣла мѣткимъ краткимъ словомъ всякаго наградить по его заслугамъ.

Ея братъ, Александръ Григорьевичъ, по отзывамъ всѣхъ знавшихъ его, былъ по своимъ взглядамъ, убѣжденіямъ, свойствамъ ума и характера настоящимъ джентльменомъ, истиннымъ аристократомъ въ лучшемъ смыслѣ этого слова. Недаромъ, несмотря на свои тридцать лѣтъ съ небольшимъ, имя его въ большихъ коммерческихъ кругахъ не только Россіи, но и заграницей, произносилось съ особымъ уваженіемъ. Когда, бывало, его яхта „Форосъ” бросала якорь въ Ниццскомъ порту, къ нему жаловали на бесѣды и широкое русское гостепріимство не только именитые представители банковскаго міра въ лицѣ Ротшильдовъ и др., но и такія высокопоставленныя особы, какъ русскіе Великіе Князья, принцъ Уэльскій, герцоги Мекленбургскій, Лейхтенбергскій и др.

Вернусь теперь къ самому Константину Капитоновичу, которому ко времени нашего съ нимъ перваго знакомства было немного болѣе сорока лѣтъ. На видъ моложавый — онъ отличался большою живостью, всѣмъ интересовался, любилъ общество, развлеченія, охоту, въ особенности, рыбную ловлю.

Въ его густо-очерченныхъ темными рѣсницами сѣро-голубыхъ глазахъ, полныхъ энергіи и здоровой любознательности, ясно отражалась вся неизбывная его страсть къ жизни. Это былъ рѣдкій человѣкъ по своимъ душевнымъ качествамъ, по добротѣ, отзывчивости и незлобивости. Вспыливъ, что съ нимъ нерѣдко случалось, онъ быстро отходилъ. Для злого чувства въ его сердцѣ не было мѣста.

Преобладающими свойствами его характера были — благожелательная ко всѣмъ довѣрчивость и подчасъ излишняя мягкость. Подобныя качества въ дѣловомъ отношеніи не всегда приносили ему пользу и, можетъ быть, благодаря этому въ широкихъ московскихъ коммерческихъ кругахъ онъ не считался серьезнымъ дѣльцомъ. Да и самъ онъ на это не претендовалъ, сознавая сзои недостатки, чему доказательствомъ служило, между прочимъ, его поведеніе послѣ ухода его главноуправляющаго, Оскара Карловича Корста, совпавшаго какъ разъ съ первымъ годомъ моей женитьбы.

Не разсчитывая на собственныя силы, съ уходомъ Корста, онъ возложилъ на меня все дѣло управленія обширнымъ Ушковскимъ имуществомъ, на что имъ и была выдана соотвѣтствующая довѣренность.

При всемъ этомъ, Константинъ Капитоновичъ пользовался всеобщей любовью за свою привѣтливость. Простодушный, довѣрчивый и жизнерадостный, онъ былъ глубоко вѣрующимъ человѣкомъ, относившимся къ религіи и церковной жизни съ искреннимъ усердіемъ; онъ много помогалъ бѣднымъ и больнымъ, немало посодѣйствовавъ дѣлу юношескаго обученія и воспитанія.

Къ своей семьѣ, осиротѣвшей послѣ кончины его жены Маріи Григорьевны, Константинъ Капитоновичъ относился заботливо и сердечно. Отвлекаемый обширнымъ знакомствомъ и общественно-благотворительными дѣлами, онъ окружилъ своихъ дѣтей всѣмъ необходимымъ въ смыслѣ обезпеченія ихъ наилучшаго образованія и воспитанія.

Обѣ дочери — Анна и Наталія — были неразлучны съ отцомъ, постоянно проживая съ нимъ по зимамъ въ Москвѣ въ ихъ богатомъ и красивомъ особнякѣ на Рождественскомъ бульварѣ (б. фонъ Меккъ). Къ нимъ приходили лучшіе въ Москвѣ педагоги, и при нихъ состоялъ цѣлый штатъ гувернантокъ для изученія иностранныхъ языковъ, подъ наблюденіемъ старшей воспитательницы. Таковыми были на моей памяти: баронесса Косподтъ, А. И. фонъ Зеккъ и г-жа Тютчева.

Что же касается воспитанія мальчиковъ, то оно было цѣликомъ возложено на Михаила Ивановича Лопаткина, числившагося, если не ошибаюсь, лаборантомъ при Императорскомъ Казанскомъ университетѣ, такъ что всѣ сыновья — Григорій, Алексѣй, Михаилъ и Александръ жили врозь съ отцомъ, будучи устроены при семьѣ Лопаткина, проживавшей постоянно въ Казани на собственной дачѣ. Такое устройство дѣтей было подсказано Константину Капитоновичу, тотчасъ же по возвращеніи всей семьи изъ заграницы, его шуриномъ

Александромъ Григорьевичемъ. Кузнецовымъ, являвшимся авторитетнымъ совѣтчикомъ и руководителемъ во всѣхъ семейныхъ дѣлахъ своей сестры.

Лопаткинъ былъ рекомендованъ Александру Григорьевичу бывшимъ главноуправляющимъ Ушковыхъ, Пальчиковымъ, и сумѣлъ быстро войти въ полное довѣріе, какъ самого Кузнецова, такъ и отца Ушкова. Вслѣдствіе этого зсѣ четыре мальчика были отданы для ихъ обученія и воспитанія всецѣло въ руки Михаила Ивановича, который отказался переѣхать въ Москву и остался у себя въ Казани, помѣстивъ сыновей Константина Капитоновича въ Казанскую первую гимназію.

Всей своей внѣшностью Михаилъ Ивановичъ напоминалъ зауряднаго русскаго солиднаго крестьянина. Подъ его высокимъ лбомъ виднѣлись небольшіе, но умные, не безъ хитрости и нѣкоторой насмѣшки, каріе глаза.

Крестьянскаго происхожденія, пробившись до университета, но не сумѣвши добиться профессуры, Лопаткинъ обзавелся семьей, женившись на казанской помѣщицѣ — Ольгѣ Павловнѣ Николаи, у брата которой онъ въ свое время репетиторствовалъ. Ольга Павловна была умной, сердечной женщиной и доброй хозяйкой. Трехъ старшихъ имъ удалось довести до университета, младшій же мальчикъ Александръ („Тулинька”) двѣнадцати лѣтъ погибъ жертвой безжалостной скарлатины.

По мѣрѣ окончанія гимназическаго курса, молодые Ушковы теряли первоначальную тѣсную связь съ Лопаткинскимъ домомъ, тѣмъ болѣе, что согласно духовному завѣщанію Александра Григорьевича Кузнецова, всѣ они, въ годъ их совершеннолѣтія, становились въ имущественномъ отношеніи не только обезпечеными, но и вовсе богатыми людьми.

23

Вернусь къ прерванному повѣствованію о первомъ моемъ знакомствѣ съ Буяномъ и его обществомъ. Въ красивой обширной деревянной усадьбѣ, расположенной на возвышенной береговой сторонѣ живописной широкой рѣчной долины, въ маѣ 1893 года, размѣстилась вся семья Ушковыхъ, съ Константиномъ Капитоновичемъ во главѣ — всѣ четыре сына съ ихъ воспитателемъ Лопаткинымъ, и обѣ дочери.

Милые, симпатичные, веселые и общительные Ушковы сразу завоевали мои симпатіи, и въ часы досуга я испытывалъ искреннее удовольствіе быть въ обществѣ этой, Господомъ Богомъ ниспосланной мнѣ, радушной семьи. Особенно полюбился мнѣ самъ Константинъ Капитоновичъ, рѣдкій по обаятельности человѣкъ, простой, веселый сотоварищъ по безчисленнымъ нашимъ совмѣстнымъ охотамъ, хозяйственнымъ поѣздкамъ и пикникамъ, въ исключительной по своей красотѣ Ново-Буяновской мѣстности. Несмотря на разницу лѣтъ, насъ объединяла одна общая страсть къ природѣ, къ вольному ея простору, къ землѣ, хозяйству и всему деревенскому быту.

Сколько велось у меня откровенныхъ съ нимъ задушевныхъ бесѣдъ, съ этимъ удивительно сердечнымъ и отзывчивымъ человѣкомъ. Вспоминается мне, напримѣръ, теплая, благоухающая, майская лунная ночь. Трудовой день прошелъ. Закончено все срочное. Канцелярія закрыта, прислуга отпущена. Задувъ послѣднюю лампу въ своей квартиркѣ, я вышелъ на балконъ. Деревня спитъ; кое-гдѣ лишь перестукиваются ночные караульщики. Свѣтло, какъ днемъ. Мѣсяцъ, словно огромный небесный фонарь, освѣщаетъ своимъ таинственнымъ фосфорическимъ блескомъ разстилающуюся передо мной улицу, оврагъ, а за нимъ бѣлѣющую церковь. Стоишь и млѣешь отъ прянаго ночного воздуха, насыщеннаго спѣлымъ запахомъ оттаявшей земли и издали доносящимся ароматомъ разогрѣтой за жаркій день лѣсной Буяновской громады...

Вдругъ въ ночной тиши послышались шаги. На темномъ фонѣ улицы ясно сталъ выдѣляться обликъ одѣтой въ бѣлое человѣческой фигуры, остановившейся передъ моимъ флигелемъ въ нерѣшительности. Догадываясь, я со своего балкона окликаю милаго сосѣда-хозяина... — „Я такъ и зналъ, что Вы еще не спите, — слышу въ отвѣтъ голосъ Константина Капитоновича: - хотѣлъ Вамъ предложить на часокъ-другой прокатиться къ Николаевскому Бору... Ужъ больно ночь хороша!” Сказано — сдѣлано! И вотъ, вдвоемъ, въ шарабанѣ, легкой рысью, а гдѣ и шагомъ, проѣзжаемъ мы по чудному сосновому бору, фантастически, какъ затѣйливое кружево, разукрашенному подъ сѣнью таинственныхъ лунныхъ лучей. Хорошо, красиво было тогда вокругъ насъ и тепло на душѣ!..

Вспоминается мнѣ тотъ же незабвенный Константинъ Капитоновичъ бъ иной обстановкѣ и въ другое время года: ноябрь. Легкій морозъ — градусовъ б — 8. Вдали отъ всего и всѣхъ, въ лѣсной глуши, на опушкѣ слегка заиндевѣвшаго березоваго молодняка, сижу въ наскоро устроенномъ шалашѣ... Только что окончилась охота. Изъ лѣсу десятокъ верхачей на насъ наганивали тетеревовъ, довѣрчиво подсаживавшихся около искусно сдѣланныхъ и насаженныхъ надъ нашими головами чучелообразыхъ своихъ сородичей. Выстрѣлы отпугнули на далекое пространство уцѣлѣвшихъ пернатыхъ красавцевъ. Дѣлать въ своемъ прикрытіи оставалось нечего... Покинувъ свое насиженное мѣсто и дыша полной грудью свѣжимъ „ядренымъ” воздухомъ начавшейся зимы, ступая по мягкому пухлому покрову бѣлоснѣжной пороши, перехожу черезъ обширную поляну къ шалашу Константина Капитоновича и, конечно, застаю его за любимымъ дѣломъ — раскладкой обильной охотничьей закуски, которую обычно заготавливала на дорогу и охоту почтенная экономка Любовь Максимовна, выняньчизшая всѣхъ молодыхъ Ушковыхъ. Торопиться домой было не къ чему, погода стояла великолѣпная, загонщики-верхачи отпущены, лошади съ кучерами расположены тоже въ сторонѣ въ ожиданіи сигнала — охотничьяго рога. Мы одни, кругомъ — тишина, чистота дѣвственнаго снѣга и до страсти любимая нами обоими красота близкой Божьей природы... И безъ конца, бывало, велась въ подобной обстановкѣ наша непринужденная задушевная бесѣда, касавшаяся всего понемногу, причемъ само собой и Москву съ ея шумнымъ весельемъ въ нашемъ шалашѣ не забывали...

Однажды ѣхали мы съ Константиномъ Капитоновичемъ изъ Новаго Буяна въ другое его имѣніе при селѣ Рождественно Симбирской губ., расположенное противъ Самары. Переправившись черезъ Волгу около Царевщины, подъ Царевымъ Курганомъ, намъ пришлось проѣзжать вдоль рѣки симбирскимъ крутымъ берегомъ, а дорога была сильно раскатана и выбита огромными ухабами, ѣхали мы на Ушковской вороной тройкѣ съ знаменитымъ „Знатнымъ” въ корню, сильнымъ жеребцомъ исключительной выносливости. На козлахъ сидѣлъ малосильный кучеръ Артемій. Снѣгу въ тотъ год было много. Зима была вѣтряная, и буранами на нѣкоторыхъ мѣстахъ надуло саженные сугробы. На одномъ изъ ухабовъ лошади почему-то рванули, сани подскочили, за ухабомъ послѣдовалъ крутой раскатъ, за нимъ — сильный толчекъ и оба сѣдока, Константинъ Капитоновичъ и я, выбитые изъ своихъ сидѣній, сразу же окунулись въ мерзлую, пушистую снѣговую пучину...

Высунувшись изъ своей неожиданной берлоги, я увидалъ вдали остановленную тройку съ обернувшейся красной заиндевѣвшей физіономіей Артемія. Кое-какъ выбравшись на дорогу, я не безъ опаски началъ спрашивать: „Гдѣ же Константинъ Капитоновичъ?”

Вслѣдствіе силы толчка, крутизны берега и снѣжныхъ сувоевъ, ожидать можно было всего... Стали мы звать Ушкова и кричать. Прошло нѣкоторое время, показавшееся намъ, вѣчностью, какъ вдругъ въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ дороги, изъ под нависшихъ надъ крутояромъ таловыхъ вѣтвей, сплошь заваленныхъ глубочайшимъ снѣжнымъ покровомъ, послышался знакомый голосъ, весело меня звавшій. Бросаюсь не безъ труда къ нему, увязая по поясъ въ сугробѣ, добираюсь до тальника и что же вижу? На днѣ глубокой снѣжной воронки, образовавшейся отъ паденія бѣднаго Константина Капитоновича, сидитъ онъ самъ въ спокойной, счастливой позѣ, держа въ рукахъ дорожную флягу съ коньякомъ и налитый стаканчикъ. Весь запорошенный снѣгомъ, но все такой же бодрый и веселый, Ушковъ, увидавъ меня, радостно воскликнулъ: „Наконецъ-то! Шесть аршинъ три четверти!” (обычная его поговорка) — „за твое здоровье я уже выпилъ — теперь твой чередъ осушить стаканчикъ за мое чудесное спасеніе!”...

Лишь впослѣдствіи, когда судьба свела его съ Терезой Валентиновной, урожденной Элухенъ, по мужу Михайловой, и въ 1904 г. состоялся его бракъ съ ней, Константинъ Капитоновичъ сразу измѣнился и изъ года въ годъ терялъ свою прежнюю бодрость и жизнерадостность. На меня онъ тогда производилъ тягостное впечатлѣніе угасавшаго человѣка, безъ привычной прежней обстановки воли и свободы.

Предчувствія мои сбылись. Не прошло и десяти лѣтъ, какъ у ранѣе молодцеватаго и крѣпкаго Константина Капитоновича начались разныя недомоганія; обликъ его замѣтно измѣнился, и жизнь его навсегда прекратилась въ апрѣлѣ 1918 года. Скончался Константинъ Капитоновичъ 67 лѣтъ, похороненъ въ Москвѣ въ ту пору, когда мы съ женой, проживая въ Крыму, были совершенно отрѣзаны отъ Москвы революціонными событіями. Царствіе тебѣ небесное, дорогой, незабвенный Константинъ Капитоновичъ! Память о тебѣ остается въ нашихъ сердцахъ на вѣчныя времена!

1

вь одну изъ зимъ моего пребыванія въ Буянѣ. Какъ-то въ февралѣ мѣсяцѣ пришлось мнѣ возвращаться изъ с. Мусорки къ себѣ домой въ Буянъ черезъ Еремкино.

Выѣхалъ я поздно вечеромъ, будучи задержанъ служебными дѣлами въ Мусорском волостномъ правленіи. Стояла вѣтряная погода, превратившаяся къ ночи въ жестокій буранъ. Везъ меня мѣстный ямщикъ на парѣ своихъ „гонныхъ” лошадей. Выѣхавъ изъ Мусорки, мы сначала •еще различали дорожныя вѣхи, а спустя немного погода стала такая, что, какъ говорится, „зги Божьей не было видать”. Мокрый густой снѣгъ •сплошной пеленой хлопьями залѣплялъ намъ глаза и слѣпилъ лошадей, привычныхъ къ зимнимъ гусевымъ дорогамъ. Вскорѣ мы почувствовали, что сбились съ дороги. Ямщикъ слѣзъ съ козелъ, сталъ ее искать, вернулся и, махнувъ рукой, заявилъ, что „нечистый запуталъ”; попробовалъ онъ было снова тронуть продрогшихъ животныхъ... и тутъ случилось нѣчто совершенно непредвидѣнное: всѣ мы свалились въ мягкую снѣговую пропасть. Сани накрыли насъ обоихъ, а лошади барахтались рядомъ. Разобраться куда мы попали не было никакой возможности: кругомъ стояла непроглядная тьма и завывалъ безпощадный буранъ, постепенно превращавшійся въ сухой и морозный. Ежеминутно насъ заваливало все сильнѣе и толще огромными снѣговыми пластами. Ямщикъ мой закрылся съ головой своимъ чапаномъ (верхняя крестьянская одежда) и зловѣще затихъ...

Въ подобномъ положеніи насъ обоихъ, прикрытыхъ санями, занесенныхъ саженнымъ снѣговымъ покровомъ и оказавшихся на днѣ Еремкинскаго оврага, застало ясное солнечное зимнее утро, смѣнившее бѣшеную ночную вьюгу.

Еремкинскіе крестьяне насилу нашли и откопали насъ въ окоченѣвшемъ состояніи, почти уже готовыхъ отойти въ тотъ зимній вѣчный сонъ, который такъ ярко описанъ Л. Толстымъ въ его повѣсти „Хозяинъ и Работникъ”.

24

Прежде чѣмъ перейти къ послѣдующимъ моимъ воспоминаніямъ, остановлюсь на краткой характеристикѣ остальныхъ членовъ Ушковской семьи.

Старшимъ сыномъ Константина Капитоновича былъ Григорій, съ юныхъ лѣтъ державшій себя по отношенію къ остальнымъ своимъ братьямъ и сестрамъ нѣсколько властно съ явнымъ превосходствомъ. Средняго роста, бѣлокурый, онъ типомъ своего лица походилъ скорѣе на Кузнецовыхъ.

Григорій былъ несомнѣнно одаренной натурой, но ранняя матеріальная обезпеченность и неблагопріятно создавшаяся для развитія его самодѣятельности житейская сытая и беззаботная обстановка — выработали изъ него человѣка, склоннаго къ праздной жизни. Еле достигнувъ совершеннолѣтія, получивъ по завѣщанію дяди Кузнецова на руки крупный капиталъ (свыше 200.000 р. наличными и около милліона паями и процентными бумагами), онъ забросилъ университетскія науки, женился на дочери казанскаго пивовара Петцольда, выпросивъ себѣ у сонаслѣдниковъ бывшее Шипова имѣніе „Осташево” Московской губерніи, съ извѣстнымъ коннымъ рысистымъ заводомъ чистыхъ „Орловскихъ” кровей.

Съ теченіемъ времени, подъ вліяніемъ модныхъ коннозаводческихъ увлеченій, Григорій Ушковъ сталъ на дорогу скрещиванія орловскаго рысака съ американскими дербистами и наконецъ надумалъ перевести Осташевскій заводъ въ Крымъ, въ имѣніе „Форосъ”; Осташево же онъ продалъ. Великому Князю Константину Константиновичу. Изъ этой затѣи, кромѣ худа для рысаковъ, ничего не вышло.

Григорій Константиновичъ велъ жизнь нездоровую, сказывавшуюся на его душевномъ и физическомъ состояніи. Съ первой женой онъ развелся; женился затѣмъ на бывшей артисткѣ Саратовой, съ которой тоже вскорѣ не поладилъ, и сошелся послѣ нея съ венгеркой изъ хора одного изъ столичныхъ загородныхъ ресторановъ. Дѣтей у него не было.

Революція застала его, когда онъ жилъ въ Форосѣ, который онъ послѣ Осташева взялъ себѣ у сонаслѣдниковъ it образовалъ, совмѣстно съ банковской группой Второва, акціонерную компанію для эксплоатаціи этого чуднаго крымскаго имѣнія въ качествѣ курорта.

При общей эвакуаціи въ 1920 г. онъ ранѣе другихъ успѣлъ выѣхать сначала въ Константинополь, а потомъ въ Аѳины, гдѣ мы имѣли наше послѣднее съ нимъ свиданіе ранней весной 1921 г., проѣздомъ со всей нашей семьей изъ Константинополя въ Марсель.

Спустя полтора года, живя во Франціи, до насъ дошла вѣсть о скоропостижной кончинѣ бѣднаго Григорія. Во всякомъ случаѣ память о немъ у меня навсегда останется, какъ о добромъ и сердечномъ человѣкѣ... Остальное въ его бурной жизни было все преходящее, явившееся въ результатѣ неудачно сложившейся для него житейской обстановки.

Вторымъ по старшинству сыномъ Константина Капитоновича былъ Алексѣй („Леля”), по первымъ моимъ воспоминаніямъ о немъ, когда ему было еще тринадцать лѣтъ — маленькій, кругленькій, съ востренькимъ носикомъ и удивительно всегда комичнымъ выраженіемъ привѣтливаго лица. Веселый озорникъ, юркій шалунъ, выдумщикъ всякихъ невинныхъ проказъ. Леля, или „Ксешко”, былъ моимъ любимчикомъ и, вѣроятно, это чувствовалъ.

Много доставалось Лелѣ за его невинныя продѣлки отъ Михаила Ивановича Лопаткина.

Подрастая, Алексѣй въ общемъ продолжалъ оставаться такимъ же кругленькимъ, небольшого роста, подвижнымъ, веселымъ, шутливымъ человѣчкомъ. Характеромъ своимъ онъ болѣе другихъ походилъ на своего отца: одного, однако, у него не хватало противъ родителя, а именно — прошлаго дѣлового воспитанія, которое на себѣ испыталъ Константинъ Капитоновичъ, будучи съ юныхъ лѣтъ посылаемъ своимъ родителемъ по разнымъ отвѣтственнымъ торговымъ порученіямъ, благодаря чему отецъ-Ушковъ зналъ цѣну времени, работѣ и людямъ.

Алексѣй, единственный изъ братьевъ, окончилъ курсъ въ Казанскомъ Университетѣ по естественному факультету, и еіце будучи студентомъ, женился на дочери казанскаго профессора Высоцкаго. Бракъ этотъ былъ неудаченъ. Не мало лѣтъ супруга его пользовалась мягкосердіемъ и деликатностью своего юнаго мужа, пока, въ концѣ концовъ, оба они не пришли къ взаимному рѣшенію предоставить другъ другу полную свободу...

Что съ ней стало, я не знаю, а Алексѣй Константиновичъ нашелъ утѣшеніе во вторичномъ бракѣ съ извѣстной московской балериной — Александрой Михайловной Балашовой.

Казалось бы, что тихій, скромный, созданный для семейной жизни молодой Алексѣй, съ одной стороны, а съ другой — Балашова, краса и гордость Императорской Московской балетной труппы — вся огонь, темпераментъ, цѣликомъ преданная служенію искусству, — люди столь разные, что объ ихъ супружеской общности и житейской брачной солидарности предполагать было невозможно. Между тѣмъ, тотъ и другой, поженившись, продолжаютъ благополучно свою совмѣстную супружескую жизнь.

У Алексѣя, какъ и у Григорія, дѣтей не было. Революція его застала въ Москвѣ, гдѣ ему пришлось первые четыре года провести въ тяжелыхъ условіяхъ большевистскаго режима. Спасла ихъ причастность Балашовой къ артистическому миру, а также близкая дружба съ военнымъ инженеромъ Казинымъ, состоявшимъ на службѣ у совѣтской власти въ качествѣ „спеца”. Благодаря ему въ 1922 году имъ удалось выѣхать всѣмъ вмѣстѣ заграницу и поселиться въ Парижѣ.

Послѣдующимъ молодымъ Ушковымъ, третьимъ сыномъ Константина Капитоновича, является Михаилъ (Мика), также проживавшій въ Парижѣ со своей семьей. Какъ сейчасъ помню его маленькимъ гимназистикомъ съ каштановыми волосами и большими темно-синими близорукими глазами, оттѣненными густыми, слегка изогнутыми рѣсницами. Въ противоположность своему брату Алексѣю, Михаилъ казался юношей спокойнымъ, медлительнымъ и разсудительнымъ. Лопаткинъ ему предсказывалъ ученую карьеру. Но все та же безпощадная жизнь, полная всяческаго Ьоблазна, отвлекла юнаго 21-лѣтняго Мику отъ намѣченнаго пути.

Получивъ, какъ и его братья, свою наслѣдственную богатую долю, онъ оставилъ университетъ и тоже, едва достигнувъ совершеннолѣтія, женился на казанской барышнѣ, дочери почтеннаго артиллерійскаго генерала Орелъ, высокой, стройной шатенкѣ, оказавшейся прекрасно, семьянинкой. У нихъ родилось трое дѣтей — сынъ Владимиръ и двѣ дочери — Ксенія и Марія, воспитывавшіяся дома подъ непосредственнымъ наблюденіемъ матери.

Высокаго роста, худой, немного сутуловатый, съ блѣднымъ бритымъ лицомъ, Михаилъ Ушковъ съ дѣтства до зрѣлаго своего возраста остался вѣренъ себѣ — такимъ же спокойно-медлительнымъ и разсудительнымъ.

Любитель сельскаго хозяйства, охоты, деревенскаго быта, Михаилъ Константиновичъ по раздѣлу получилъ огромное земельное имущество (почти въ 42.0Q0 десятинъ) при с. Рождественномъ (противъ Самары), гдѣ онъ ежегодно подолгу живалъ со всей своей семьей. Помимо этого онъ былъ не чуждъ общественнымъ дѣламъ, и въ революціонный періодъ, при Временномъ Правительствѣ, Мика принималъ живѣйшее участіе въ образованіи Союза Землевладѣльцевъ. При большевикахъ ему пришлось многое переиспытать сначала на Кавказѣ, а потомъ съ нами въ Крыму. Наконецъ они, еще до нас, эвакуировались въ Константинополь, затѣмъ въ Афины, куда онъ переѣхалъ со всей семьей, а напослѣдокъ въ Парижъ.

Младшій ихъ братъ Александръ („Туленька”) въ томъ возрастѣ, какъ я его встрѣтилъ въ 1893 году въ Буянѣ, былъ бѣлокуренькій, маленькій, стройненькій, хорошенькій мальчикъ, живо всѣмъ интересовавшійся, страстно любившій природу и всѣхъ ея обитателей, включая всяческихъ насѣкомыхъ.

Недолго милому существу пришлось пожить на столь любимомъ имъ Божьемъ свѣтѣ; двѣнадцати лѣтъ онъ отдалъсвою чистую дѣтскую душу Господу Богу, жертвой безпощадной скарлатины.

25

Барышнямъ Ушковымъ въ годъ моего знакомства было: старшей Аннѣ — 14 лѣтъ, а младшей Наталіи — 12. Обѣ бѣлокурыя, средняго роста, сопровождаемыя то одной, то другой гувернанткой, онѣ казались мнѣ сначала замкнутыми и мало общительными дѣвочками. Большей живостью, какъ будто, отличалась вторая — Наташа, скорѣе походившая оваломъ и чертами лица на своего отца и брата Туленьку. Старшая же Анна была обычно менѣе разговорчива и казалась со своими большими синими, оттѣненными густыми темными рѣсницами, глазами болѣе вдумчивой и застѣнчивой. Первое время она мнѣ дажe казалась нѣсколько гордой, о чемъ впослѣдствіи, когда я ее ближе узналъ, я вспоминалъ не безъ улыбки: настолько моя первоначальная оцѣнка ея характера не соотвѣтствовала дѣйствительности. Болѣе скромной, простой и прямой въ мысляхъ и обращеніи, рѣдко можно было найти въ человѣческомъ общежитіи, отравленномъ свѣтскими, т. н. приличіями и условностями.

Обѣ сестры получили серьезное домашнее образованіе, не говоря уже объ ихъ воспитательной обстановкѣ, на что ихъ отецъ не жалѣлъ никакихъ средствъ. Преподаваніе Закона Божьяго, исторіи, литературы, трехъ иностранныхъ языковъ, математики, музыки и пр. велось систематически опытными педагогами и заполняло все зимнее пребываніе Ушковыхъ въ Москвѣ, конечно, въ перемежку съ обычными прогулками, катаніями и пр.

Кругъ знакомыхъ въ періодъ прохожденія ими образовательнаго курса — былъ весьма ограниченъ. Отецъ за этимъ строго слѣдилъ, и лишь впослѣдствіи, когда сестры стали „выѣзжать”, Москва радушно приняла на рѣдкость благовоспитанныхъ и миловидныхъ барышень Ушковыхъ и, благодаря связямъ ихъ отца и дяди Кузнецова, широко раскрыла передъ ними двери лучшихъ домовъ высшаго общества столицы.

Судьба, столкнувшая меня съ Ушковской семьей, позволяла слѣдить за постепеннымъ, годъ за годомъ, развитіемъ Ушковской молодежи и превращеніемъ, въ частности, обѣихъ дѣвочекъ въ взрослыхъ барышень. Главное ихъ обаяніе для меня, искушеннаго въ прошломъ моимъ столичнымъ знакомствомъ, заключалось въ ихъ, если можно такъ выразиться, дѣвственной простотѣ, чистотѣ, искренности и скромности.

Особенное мое вниманіе все болѣе и болѣе приковывала къ себѣ старшая сестра — Анна, превратившаяся въ стройную дѣвушку съ прекрасными густыми бѣлокурыми косами съ слегка золотистымъ оттѣнкомъ и удивительно ясными большими синими глазами, въ которыхъ выражались умъ, наблюдательность, а главное — безконечная ласка и доброта. Ниже въ своихъ воспоминаніяхъ я удѣлю особое мѣсто для того, чтобы отмѣтить то конечное событіе, огромное для всей моей дальнѣйшей жизни, которое явилось результатомъ нашего знакомства съ Анной Константиновной Ушковой, превратившейся съ 1898 с. въ мою вѣрную, вотъ уже тридцатилѣтнюю, всѣмъ моимъ умомъ и сердцемъ любимую подругу моей сложной, нелегкой жизни.

Ея сестра — Наталія, оставшаяся послѣ нашей свадьбы одинокой, отдалась еще усерднѣе изученію особенно интересовавшихъ ее научныхъ отраслей. При ней безотлучно находилась, въ качествѣ наставницы, — дочь извѣстнаго московскаго педагога и директора основанной имъ гимназіи — Екатерина Францевна Крейманъ, старая дѣва, высокая, худая, некрасивая, но умная и слегка экзальтированная особа. Съ нею Наташа ѣздила путешествовать заграницу и прожила цѣлую зиму въ Парижѣ, слушая вновь открытые тамъ высшіе курсы, на которыхъ, среди другихъ, читалъ лекціи передъ увлеченной молодежью извѣстный профессоръ Максимъ Максимовичъ Ковалевскій, впослѣдствіи мой коллега по Государственному Совѣту. Несомнѣнно, этотъ періодъ парижскаго пребыванія наложилъ нѣкоторый отпечатокъ на общій укладъ мыслей и взглядовъ Наталіи Константиновны.

Къ этому же времени надо отнести ея увлеченіе серьезной музыкой, сопровождавшееся частыми посѣщеніями наиболѣе интересныхъ концертовъ. На одномъ изъ нихъ произошло у нея знакомство съ Сергѣемъ Александровичемъ Кусевицкимъ, за котораго она впослѣдствіи вышла замужъ, и который своей талантливой игрой и исключительными музыкальными способностями быстро завоевалъ себѣ заслуженную славу выдающагося солиста и затѣмъ извѣстнаго дирижера.

Средняго роста, полная свѣтлая блондинка съ небольшими вдумчивыми голубыми глазами и тонкимъ съ замѣтной горбинкой носомъ, Наталія Константиновна, благодаря своему природному уму и унаслѣдованной дѣловой смѣтливости, оказывала своему мужу помощь не только въ домашнемъ его обиходѣ; она также содѣйствовала Сергѣю Александровичу въ достиженіи имъ музыкальной карьеры, помогая вести всѣ дѣловые переговоры, переписку, устраивая пріемы и налаживая всю коммерческую сторону различныхъ антрепризъ. Поддерживая своей тактичной обходительностью сложныя сношенія своего мужа со всѣмъ многочисленнымъ представительствомъ музыкальнаго міра, Наталія Константиновна была радушной хозяйкой у себя дома и нарядно-привлекательной гостьей съ типомъ средневѣковой маркизы на званыхъ вечерахъ или многолюдныхъ парадныхъ концертахъ. Я уже не говорю о той большой, чисто-денежной первоначальной поддержкѣ, которую она оказывала своему талантливому супругу для достиженія имъ намѣченной профессіональной карьеры. Нынѣ имя Сергѣя Кусевицкаго достигло апогея своей славы и міровой извѣстности, но думаю и онъ самъ, вѣроятно, отдаетъ должное своей незаурядной супругѣ, по праву раздѣляющей его заслуженный успѣхъ.

26

Построенная еще бывшимъ владѣльцемъ Ново-Буяновскаго имѣнія, княземъ Иваномъ Петровичемъ Трубецкимъ, господская усадьба, въ которой проживала семья Ушковыхъ, представляла собой большой двухэтажный домъ со всевозможными въ архитектурномъ отношеніи мастерски-пристроенными помѣстительными „крыльями-флигелями” и красиво выведеннымъ подъ русскій стиль мезониномъ. Середину дома въ нижнемъ этажѣ занимала обширная зала — сквозная, съ выходомъ на широкую террасу въ садъ и живописнымъ видомъ на новобуяновскій деревенскій пейзажъ и окружавшія со всѣхъ сторонъ усадьбу лѣсныя угодья. Внизу, подъ домомъ, разстилалась глубокая долина съ прудомъ и всевозможными хозяйственными службами и постройками, въ томъ числѣ, зданіемъ винокуреннаго завода.

Съ противоположной стороны къ господскому дому примыкалъ широкій палисадникъ съ густыми зарослями сирени и подъѣздной круговой дорожкой, подходившей къ стеклянному, красиво выстроенному главному крыльцу. Далѣе, за палисадникомъ, на обширномъ ровномъ пространствѣ усадебной земли, былъ разбросанъ рядъ служебныхъ построекъ: контора съ квартирами для служащихъ, аптека, при которой жилъ фельдшеръ со своей семьей, а дальше шли выѣзныя конюшни и все то, что при нихъ полагается.

Самой отдаленной постройкой въ описываемой мною части усадьбы, почти на самой границѣ господской и крестьянской земли, былъ тотъ двухэтажный флигель, въ которомъ мнѣ была предоставлена квартира, и въ нижнемъ этажѣ котораго отведено было особое помѣщеніе подъ мою канцелярію.

Само имѣніе заключало въ себѣ земли около 13.500 десятинъ, изъ нихъ приблизительно до двухъ третей общаго пространства находилось подъ разнымъ видомъ лѣсныхъ насажденій, а остальная часть состояла изъ земельныхъ угодій. Ввиду черезполосицы, приходилось имѣть въ цѣляхъ удобства управленія, въ нѣсколькихъ мѣстахъ особые хутора и нѣсколько лѣсныхъ сторожекъ.

На одномъ изъ такихъ хуторовъ, верстахъ въ пяти отъ главной усадьбы, проживалъ родной братъ Константина Капитоновича - Иванъ Капитоновичъ Ушковъ или „дядя Ваня”, какъ величали его молодые Ушковы.

Въ то время у Константина Капитоновича было трое братьевъ: старшій Петръ, постоянно проживавшій въ Москвѣ со всей своей семьей и стоявшій во главѣ большого торгово-промышленнаго химическаго производства на р. Камѣ; затѣмъ Яковъ Капитоновичъ, жившій въ Казани и, наконецъ, младшій — Иванъ, которому было Константиномъ Капитоновичемъ предложено поселиться на постоянное жительство у него въ имѣніи, и предоставленъ былъ „Михайловскій” хуторъ, отличный деревянный одноэтажный помѣстительный домъ-особнякъ, живописно расположенный на опушкѣ обширной лѣсной дачи, именовавшейся „Студенымъ доломъ”.

Петръ Капитоновичъ Ушковъ, высокій, мощный, съ сильной просѣдью красивый брюнетъ чисто русскаго склада и облика, обладалъ недюжиннымъ умомъ, выдающейся работоспособностью и желѣзной энергіей. Это былъ человѣкъ исключительно дѣловой. Вся его манера жить и дѣйствовать характеризовалась его любимой поговоркой: „Слова — отъ чертаі цифры — отъ Бога”.

Получивъ въ свои руки отцовское химическое дѣло, Петръ Капитоновичъ сумѣлъ его расширить и настолько прочно поставить, что объ его заводахъ зналъ весь промышленный міръ страны, включительно до Военнаго Министерства. Оба основные его завода расположены были на р. Камѣ (Кокшанскій и Бондюжскій).

Скончался онъ скоропостижно, сравнительно не въ старыхъ годахъ, въ Москвѣ, оставивъ послѣ себя вдову, урожденную Любимову, сестру извѣстныхъ казанскихъ пароходовладѣльцевъ, замужнихъ дочерей, породнившихся съ представителями старинныхъ московскихъ торгово-промышленныхъ семей (Барановыхъ, Прохорввыхъ и др.), и единственнаго сына Ивана, окончившаго Московскій Техническій Институтъ и унаслѣдовавшаго дѣло и мѣсто своего отца.

Похожій во многихъ отношеніяхъ на своего энергичнаго родителя, Иванъ Петровичъ не обладалъ основнымъ его свойствомъ — настойчивой работоспособностью. Горячность и рискъ — вотъ что главнымъ образомъ руководило нервнымъ, излишне-темпераментнымъ и молодымъ Директоромъ-Распорядителемъ. Родной дядя его Константинъ Капитоновичъ тоже вліянія на него имѣть не могъ. Дѣло пошло не по вѣрному руслу, и пришлось его ликвидировать тѣмъ болѣе, что молодой Иванъ Ушковъ захворалъ неизлечимой болѣзнью, отъ которой и скончался въ Швейцаріи.

Такимъ неожиданнымъ образомъ оборвалась старшая мужская линія Ушковыхъ, а съ ней погасло и знаменитое въ свое время Ушковское химическое дѣло, перейдя въ постороннія руки.

Вторымъ по старшинству послѣ Петра братомъ Константина Капитоновича былъ Яковъ, женатый на казанской горожанкѣ Куракиной. У него было многочисленное семейство, состоявшее изъ четырехъ симпатичныхъ дочерей и одного сына. Яковъ Капитоновичъ являлся полной противоположностью своему старшему брату. Простодушный, добрѣйшій, любившій немного подвыпить, подзакусить, поиграть въ картишки и на бильярдѣ, онъ обычно ограничивался своимъ домашнимъ семейнымъ кругомъ, гдѣ главенствовала его энергичная толковая супруга.

Какой-либо дѣловитости милѣйшій Яковъ Капитоновичъ проявить при всемъ своемъ желаніи никакъ не умѣлъ. Всѣ любили его, какъ милаго и добраго человѣка.

Жилъ „дядя Яша” обычно со всей семьей въ Казани, въ домѣ своей жены, причемъ часто гостилъ по лѣтамъ въ имѣніи Рождественно, у брата Константина, со своими дочками, подругами Анны и Наталіи. Въ Казани Яковъ Капитоновичъ тихо скончался, а дочери всѣ повышли замужъ. За время революціи мы потеряли всякій ихъ слѣдъ.

Младшимъ братомъ Константина Капитоновича былъ тотъ самый „дядя Ваня”, о которомъ я выше упоминалъ, какъ о постоянномъ обитателѣ „Михайловскаго” хутора въ Ново-Буянозской экономіи.

Въ молодости Иванъ Капитоновичъ росъ неудачникомъ, пріобрѣтя пагубную страсть къ вину, подъ вліяніемъ которой временами впадалъ въ состояніе полной невмѣняемости. При мнѣ былъ случай, когда во время происшедшаго поздно вечеромъ на селѣ пожара, къ мѣсту несчастья вдругъ подъѣзжаетъ на дрожкахъ Иванъ Капитоновичъ, останавливается, слѣзаетъ и со всѣхъ ногъ бросается къ пылающему воротному столбу, намѣреваясь его обнять. Ему, находившемуся въ періодѣ запоя, показалось, что горѣлъ не столбъ, а человѣкъ, пылавшій въ огнѣ и звавшій его къ себѣ на помощь, да еще махавшій ему при этомъ своими огненными руками — вотъ почему Иванъ Капитоновичъ и бросился спасать этого „несчастнаго”... Еле удалось спасти его, совершенно обгорѣвшаго и долгое время послѣ этого находившагося между жизнью и смертью.

Въ общемъ, тяжкіе періоды его болѣзни случались сравнительно рѣдко; въ остальное же время Иванъ Капитоновичъ былъ совершенно нормальнымъ человѣкомъ, страстно любившимъ природу, хозяйство и въ особенности охоту, которой онъ предавался со всѣмъ пыломъ истаго знатока и любителя. Въ этомъ отношеніи для его жизни лучшаго мѣста, какъ Михайловскій хуторъ, трудно было выдумать. Весной, бывало, заслушаешься, сидя у него на терраскѣ, гомономъ тетеревиныхъ токовищъ. Стоило отойти на сотню шаговъ отъ его хутора, какъ со всѣхъ сторонъ раздавались страстныя „чуфыканья” ищущихъ своихъ подругъ красавцевъ-косачей. Не разъ приходилось той же весной выпускать заряды, стоя почти рядомъ съ его усадьбой, въ „хорькавшихъ” надъ лѣсной опушкой благородныхъ вальдшнеповъ. Въ лѣтнее время тетеревиные выводки попадались тоже рядомъ, а осенью охота на „звѣря” — главнымъ образомъ — на волковъ, была такой, что не всякій этому повѣрить. Случались, напримѣръ, такіе эпизоды: какъ-то въ одинъ изъ сентябрьскихъ чудныхъ дней, т. н. „бабьяго лѣта”, сидя у себя въ канцеляріи около трехъ часовъ пополудни, получаю я краткую записку отъ Ивана Капитоновича: „Немедленно пріѣзжайте вмѣстѣ съ Ваньчо. Захватите картечь. Волчій выводокъ”. Черезъ полчаса мы катили къ нему на хуторъ вмѣстѣ съ „Ваньчо” — такое прозвище носилъ мѣстный фельдшеръ Ушковской экономіи, чрезвычайно популярный по всей округѣ цѣлитель всяческихъ недуговъ и болѣзней — милѣйшій Иванъ Петровичъ Лопатинъ, сосѣдъ мой по усадьбѣ и постоянный соохотникъ за всѣ четыре года моего Буяновскаго проживанія. Иван Капитоновичъ недаром нас торопилъ и, какъ оказалось, не попусту насъ къ себѣ зазывалъ.

Стояла дивная осенняя пора. На Михайловскомъ полѣ шла спѣшная уборка картофеля многими десятками бабъ, нанятыхъ изъ Буяна и Михайловки. Послѣ полудня, на ихъ глазахъ, по одной изъ полевыхъ межъ, неторопливымъ „махомъ” прошелъ цѣлый волчій выводокъ по направленію къ „Курносымъ Зимовьямъ”. Верховой объѣздчикъ, приставленный къ работавшимъ поденщицамъ, тотчасъ же поскакалъ къ Ивану Капитоновичу и сообщилъ о видѣнномъ; тотъ, въ свою очередь, послалъ верхача за нами. Пріѣхавши и узнавши въ чемъ дѣло, мы условились немедля перехватить узенькій перешеекъ — „ерикъ”, а затѣмъ приказали объѣздчику, ввиду окончанія поденщицами урочной работы, попросить нѣкоторыхъ бабъ, числомъ до 50, подойти со стороны поля къ „Курносому Зимовью” и громко запѣть какую-либо пѣсню. Нашъ разсчетъ былъ таковъ: успѣть предварительно перехватить единственный лазъ для возвращавшагося на ночлегъ въ „Студеный Долъ” волчьяго выводка, а съ другой стороны — вспугнуть его путемъ визгливыхъ бабьихъ голосовъ. Удался намъ этотъ планъ, какъ нельзя лучше. Не успѣли мы занять свои мѣста, какъ вскорѣ невдалекѣ заголосили приглашенныя нами гастролерши-загонщицы, и волки, одинъ за другимъ, шарахнулись мимо насъ... Раздалась горячая пальба. Въ теченіе какихъ-либо десяти минутъ изъ одиннадцатиголоваго выводка взято было нами 7 штукъ. Остальные прорвались... Вся охота, Считая со времени полученія мною записки Ивана Капитоновича, заняла не болѣе двухъ часовъ.

Были и другіе случаи такихъ же внезапныхъ охотничьихъ нашихъ совмѣстныхъ выступленій и все больше по близости отъ памятнаго для меня хутора Ивана Капитоновича. Невдалекѣ отъ самаго дома имѣлся у опушки полуразвалившійся сарай, запущенный и заброшенный. Около него Иванъ Капитоновичъ нѣсколько ночей подрядъ выкладывалъ куски лошадинаго мяса. Когда въ концѣ концовъ ясно стали обозначаться волчьи слѣды около падали, мнѣ дано было знать, и я пріѣхалъ къ Ивану Капитоновичу на ночлегъ, пользуясь установившейся превосходной ясной погодой. Вечеромъ мы съ хозяиномъ забрались въ защитный уголъ стараго сарая и стали ожидать прихода привадившихся за послѣднее время къ приманкѣ сѣрыхъ гостей. Трудно выразить на бумагѣ все то, что ощущаетъ охотникъ при подобной обстановкѣ. Одно лишь скажу, что городскому if южному жителю не понять всей красоты и гипнотизирующей властности фосфорически яркаго свѣта зимняго полнолунія на нашей многоснѣговой сѣверной и приволжской матушкѣ-Руси! Въ наши зимнія, морозныя, тихія и ясныя, какъ день, лунныя ночи все замираетъ и становится какъ бы подвластнымъ таинственно-манящему къ себѣ чудному небесному свѣтилу, во всю свою ничѣмъ не сдерживаемую мощь простирающему свою яркую власть надъ сверкающимъ миріадами алмазныхъ искръ пышнымъ снѣговымъ покровомъ.

Сидишь въ затѣненномъ отъ луннаго свѣта углу полуразвалившагося сарая, и передъ глазами переливаетъ своимъ ровнымъ синеватымъ свѣтомъ снѣговой саванъ разстилающейся дали, обрамленной въ своихъ конечныхъ очертаніяхъ темной лентой лѣсныхъ зарослей... И вотъ, вдругъ, около нихъ показались на бѣлесоватомъ фонѣ полевого пространства нѣсколько темныхъ точекъ, медленно и неровно приближавшихся къ нашему сараю. Несомнѣнно, то были желанные наши гости. Заколотившееся сердце сильно давало себя знать подъ мѣховымъ покровомъ охотничьяго полушубка и знакомая для всякаго охотника нервная внутренняя дрожь заставляла невольно еще больше ежиться на морозномъ воздухѣ... Но надо было сидѣть смирно. Малѣйшее неосторожное движеніе могло выдать нашу засаду... Точки тѣмъ временемъ все приближались.. Можно было даже подсчитать ихъ члсло — пять... Мы взвели безъ шума курки — тихо подымаемъ стволы ружей... Ждемъ подхода „сѣрыхъ” къ мѣсту свалки привады, но звѣри, видимо, что-то учуяли, осторожно остановившись вдали отъ нея. Лишь одинъ изъ нихъ, видимо самый смѣлый, а можетъ быть болѣе голодный,сталъ подходить къ падали и въ концѣ концовъ принялся за свою „жратву”. Я приложилъ мерзлую щеку къ холодному прикладу и сталъ цѣлиться, лишь только тогда замѣтивъ расплывчатость луннаго свѣта Ружейная мушка осталась невидимой, въ силу чего стволы направлялись лишь по догадкѣ на темную массу, находившуюся передъ глазами и образовавшуюся изъ лошадинаго трупа и раздирающаго его сѣраго хищника. Раздался гулко выстрѣлъ. Звѣрь опрометью принялся „махать” отъ насъ, направляясь съ остальными въ свою лѣсную даль. Охота была кончена. На утро лишь слѣды яркой крови на бѣломъ снѣжномъ покровѣ говорили о раненіи ночного визитера.

Окруженный цѣлымъ сонмомъ всяческихъ домашнихъ животныхъ, „дядя Ваня” особенное пристрастіе имѣлъ къ разнымъ пернатымъ друзьямъ. Любимцемъ его былъ скворецъ, который отлично выговаривалъ: „здравствуйте, Иванъ Капитоновичъ”, болтали также у него говоруны-попугаи и, наконецъ, въ особой клѣткѣ проживала довольно оригинальная для домашняго обихода птица — самая обыкновенная галка, съ которой въ минуты „вдохновенья” Иванъ Капитоновичъ нѣжно объяснялся. Въ общемъ, его комнатная обстановка оказывалась лишь отраженіемъ его доброй натуры и страстнаго влеченья къ природѣ со всей ея живностью. Мнѣ это было по душѣ и я любилъ навѣщать Ивана Капитоновича, съ которымъ у насъ велись нескончаемыя бесѣды про охоту и обо всемъ, что съ ней такъ или иначе тѣсно связано.

Бѣдный дядя Ваня, котораго, кстати сказать, дѣтки Ушковы очень любили за его добрый нравъ и охотничью природу, послѣ описаннаго мною выше случая съ пожаромъ сильно ослабѣлъ, и вскорѣ отъ воспаленія легкихъ скончался.

27

Въ первый же свой пріѣздъ въ с. Новый Буянъ я засталъ среди Ушковской семьи ихъ главноуправляющаго, Оскара Карловича Корста, завѣдывавшаго обоими имѣніями наслѣдниковъ покойной Марьи Григорьевны Ушковой. Имѣній этихъ было два — одно при с. Рождественнѣ, бывшее Левашевой, и расположенное противъ г. Самары, а другое, описываемое мною, при с. Новомъ Буянѣ, въ 13.500 десятинъ, находившееся отъ Самары въ 75 верстахъ, а отъ Волги — въ 24-хъ.

Корстъ имѣлъ въ своемъ непосредственномъ завѣдываніи сложное хозяйство Рождественской Ушковской экономіи, заключавшее въ себѣ обширные посѣвы, огромное лѣсное дѣло съ широко поставленной дровяной торговлей и только что выстроенный имъ и оборудованный по всѣмъ правиламъ новѣйшихъ техническихъ требованій винокуренный и ратификаціонный заводы съ выкуркой до 200.000 ведеръ, каменоломни и пр. Вмѣстѣ съ тѣмъ, Оскаръ Карловичъ руководилъ хозяйствомъ и Ново-Буяновской экономіи, непосредственнымъ управляющимъ которой былъ Илья Егоровичъ Чирковъ. Масштабъ послѣдней экономіи былъ несомнѣнно ограниченнѣе Рождественской, тѣмъ не менѣе дѣло было само по себѣ тоже не малое, какъ въ отношеніи полевого хозяйства, такъ и въ смыслѣ лѣсной эксплоатаціи. Въ Буянѣ, между прочимъ, существовалъ издавна винокуренный заводъ на такое же, какъ въ Рождественномъ, количество выкурки спирта, кромѣ этого имѣлся тамъ же конный заводъ и велось племенное стадо.

Сравнительно еще молодой человѣкъ, воспитанникъ Петровско-Разумовской Академіи, Оскаръ Карловичъ обладалъ выдающимися хозяйственными и административными способностями. Скорѣе высокаго, чѣмъ средняго роста, широкоплечій, сильно сложенный, немного сутуловатый, краснощекій красивый брюнетъ, Корстъ всюду и вездѣ какъ-то выдѣлялся среди людей и толпы. Особенно запечатлѣлись въ моей памяти его небольшіе каріе, удивительно живые глаза. И на самомъ дѣлѣ ничего, бывало, не ускользало отъ ихъ взора — это всѣ знали и съ этимъ считались. Оскаръ Карловичъ былъ весь — работа и энергія. Того же требовалъ онъ и отъ другихъ.

Внѣ службы Оскоръ Карловичъ былъ веселый добрый малый, шутникъ и интересный собесѣдникъ. Константинъ Капитоновичъ Ушковъ его очень любилъ и высоко цѣнилъ; тѣмъ же отплачивалъ ему и Корстъ, но спустя лѣтъ шесть послѣ нашего съ нимъ знакомства, онъ не выдержалъ возмутительнаго къ нему отношенія старшаго изъ сыновей Константина Капитоновича, Григорія, только что женившагося на дѣвицѣ Петцольдъ, которая совмѣстно съ Михаиломъ Ивановичемъ Лопаткинымъ, сумѣла такъ настроить своего невоздержаннаго супруга противъ честнаго и дѣльнаго Корста, что разладъ между ними принялъ непримиримый характеръ.

Оскаръ Карловичъ, несмотря на горячую просьбу Константина Капитоновича и всѣхъ насъ, его почитавшихъ, отъ дѣла отошелъ совершенно, разстроенный и до глубины своего благороднаго сердца возмущенный взведенной на нега клеветой. Впослѣдствіи онъ перенесъ острую нервную болѣзнь и вскорѣ отошелъ въ вѣчность.

Послѣ ухода Корста, Константинъ Капитоновичъ поручилъ мнѣ (это было въ 1898 г.) разобраться въ оставшихся управленскихъ дѣлахъ и временно замѣнить Корста, на что и дана была имъ мнѣ полная довѣренность, которую я въ то время, несмотря на трудность для меня, все же принялъ, исключительно изъ за любви къ моему тестю и желанія ему въ тяжелую для него минуту всемѣрно помочь. Тщательное ознакомленіе со всѣмъ отчетнымъ матеріаломъ, оставшимся послѣ Оскара Карловича, и личный опросъ всѣхъ бывшихъ сотрудниковъ дали мнѣ возможность и обязанность сказать всей семьѣ Ушковыхъ про Корста, что это былъ честный, чистый человѣкъ и добросовѣстный работникъ. Миръ праху его!

Непосредственнымъ управляющимъ Ново-Буяновской экономіи былъ Илья Егоровичъ Чирковъ, получившій агрономическую подготовку въ среднемъ сельскохозяйственномъ училищѣ. Въ хозяйскомъ дѣлѣ, Илья Егоровичъ былъ несомнѣнно хорошимъ работникомъ и полезнымъ для Корста! сотрудникомъ.

Въ господскомъ домѣ Чирковъ со своей семьей зани малъ особое отдѣленіе, состоявшее изъ ряда комфортабельныхъ комнатъ. У него было трое человѣкъ дѣтей, супруга же его именовалась Людмилой Николаевной. На своего „Ильюшу” она смотрѣла какъ на нѣчто судьбой ей ниспосланное, какъ на что-то житейски должное и весьма прозаическое.

Иванъ Петровичъ Лопатинъ для своихъ лѣтъ обладалъ еще бодрымъ и хорошо сохранившимся организмомъ. Имѣя лишь фельдшерскій дипломъ, но будучи настоящимъ врачемъ по общему признанію, Лопатинъ съ утра до вечера жилъ среди пріемовъ и заботъ, имѣя въ округѣ обширную медицинскую практику и распространяя свои профессіональныя услуги далеко за предѣлы обслуживанія имъ лишь экономическаго персонала въ Новомъ Буянѣ.

Глушь его не заѣдала, въ немъ чувствовалась всегда живая, не омертвѣлая человѣческая душа... При всемъ томъ милый нашъ „Ваньчо” одержимъ былъ непреодолимо страстью къ двумъ спортамъ — карточной игрѣ и охотѣ, въ обоихъ случаяхъ проявляя исключительную свою темпераментность.

Въ мое время въ Буянѣ карты играли первенствующую роль забавы и отдыха для его обитателей. Преферансъ, а главное „винтъ” рѣдкую недѣлю не объединяли всѣхъ насъ то у одного, то у другого изъ жительствовавшихъ въ благословенной Буяновской глуши. Приходилось и мнѣ волей-неволей участвовать въ этомъ сидячемъ спортѣ, къ которому, откровенно говоря, пристрастія у меня никогда не было, но все же не безъ удовольствія проводилъ я время среди общества удивительно милыхъ и пріятныхъ партнеровъ, изъ которыхъ Иванъ Петровичъ былъ несомнѣнно однимъ изъ главныхъ персонажей. Все жъ надо отдать справедливость, что большее влеченіе онъ имѣлъ къ другому спорту — охотѣ, являясь удивительнымъ знатокомъ всего птичьяго и звѣринаго быта. „Ваньчо” словно „чуялъ”, какъ и гдѣ найти ту или другую дичь, какъ подойти къ ней и какъ ее взять.

28

Наибольшей популярностью среди Ново-Буяновскаго общества пользовался мѣстный настоятель церкви о. Михаилъ Никакоровичъ Болотовъ. Воспитанникъ Тверской семинаріи, о. Михаилъ задолго до нашего знакомства появился въ Самарской Епархіи и священствовалъ въ Ново-Буяновской церкви, успѣвъ заслужить всеобщее уваженіе и любовь своихъ прихожанъ.

Скромный, непритязательный, правдивый и душевный, ласковой простотой своего обхожденья, о. Болотовъ неотразимо привлекалъ къ себѣ сердца всѣхъ соприкасавшихся съ нимъ, являясь какъ бы прямымъ олицетвореніемъ истинной христіанской любви къ ближнему; свойства эти были присущи батюшкѣ Болотову не по принятому на себя сану іерея, но проявлялись, какъ природныя черты его прекрасной человѣческой и христіанской души и натуры.

Не забуду впечатлѣнія моей первс?й съ нимъ встрѣчи въ Новомъ Буянѣ, когда онъ, поздоровавшись, задержалъ мою руку и, близко въ меня всматриваясь своими карими, умными и добрыми глазами, веселымъ голосомъ промолвилъ: „Ну, вотъ, Александръ Николаевичъ, поживите-ка съ нами деревенскими, да съ Божьей здѣшней прекрасной природой, отдохните душой и тѣломъ отъ Вашей Москвы и хорошо вамъ будетъ!” Сказано это было такъ просто и, вмѣстѣ съ тѣмъ, такъ ласково-задушевно, что на сердцѣ у меня сдѣлалось сразу удивительно хорошо и тепло — словно съ этими немудрыми словами на меня въ самомъ дѣлѣ сошла та частица Божьей благодати, которая испрашивается вѣрующимъ, когда онъ подходитъ подъ благословеніе своего духовнаго пастыря.

Внѣшне Михаилъ Ннканоровичъ не только не старался держать себя по-священнечески благочинно, но велъ себя совершенно просто, обыденно, позволяя себѣ въ сообществѣ, мѣстныхъ добрыхъ знакомыхъ, своихъ же прихожанъ, проводить часы отдыха одинаково съ другими: не прочь онъ былъ и подзакусить, и выпить рюмку — другую доброй деревенской настойки, и попѣть вмѣстѣ съ хоромъ, и въ картишки поиграть, и даже покурить. При этомъ „батя” въ дни нашего перваго знакомства мнѣ какъ-то, нисколько не рисуясь, сказалъ: „Вотъ видите! Какой я священникъ?! — и въ карты играю, и пью, и курю... не слѣдовало бы это мнѣ все дѣлать при моей іерейской рясѣ!... Но въ этомъ онъ глубоко ошибался: о. Михаилъ былъ именно природнымъ служителемъ Христа и Его заповѣдей, какъ бы онъ ни увѣрялъ о своемъ несоотвѣтствіи и сколько бы онъ ни позволялъ себѣ нѣкотораго рода отступленій отъ профессіональныхъ запретовъ. Могу лишь сказать, что такой проникновенной исповѣди и такого воистину неземного исповѣдника я никогда болѣе въ своей жизни не встрѣчалъ.

Сама внѣшность о. Болотова удивительно соотвѣтствовала занимаемой имъ святительской должности. Средняго роста, худой, темный шатенъ, о. Михаилъ имѣлъ смугловатое лицо, съ котораго можно было бы свободно лѣпить или срисовывать классически-художественный обликъ самого Христа Спасителя.

„Батя” былъ женатъ и имѣлъ многочисленное семейство. На четвертомъ году моей службы въ Буянѣ я попалъ даже въ крестные одной изъ его дочекъ. Супруга его, Раиса Ивановна, была родомъ изъ мѣстной духовной семьи. Бѣлокурая, высокая, плоско-худая, своимъ характеромъ „матушка” являлась полной противоположностью о. Михаилу, будучи особой черезчуръ земной, своенравной и не безъ хитрости. Не мало доставалось милому „Батѣ” именно за его ничѣмъ неисправимую житейскую простоту и „свѣтскую” общительность...

Соберется, бывало, Михаилъ Никаноровичъ вечеркомъ къ сосѣду „повинтить”, а матушка запретитъ, да еще сапоги спрячетъ.

Хуже всего обстоялъ для завистливой и безпокойной Раисы Ивановны вопросъ „визитный” въ большіе праздничные дни — Рождества Христова, Пасхи или на Новый Годъ. Двѣ дамы проживали въ богоспасаемомъ Буянѣ, претендовавшія на высшее свое положеніе среди прочаго мѣстнаго женскаго общества и оспаривавшія между собою эту позицію до... смѣшного.. Домъ управляющаго (собственно господская усадьба) отдѣлялся отъ церкви и близъ расположеннаго отъ нея священническаго флигеля глубокимъ оврагомъ, заканчивавшимся какъ разъ передъ моимъ обиталищемъ. Наскучившись другъ друга ждать съ „первымъ” визитомъ, обѣ „грандъ-дамы” Буяновскаго высшаго общества, выходили, подъ видомъ прогулки, каждая на свою сторону оврага и, какъ бы невзначай, сходились у конца его, гдѣ и происходили взаимныя привѣтствія, церемонные поцѣлуи, поздравленія и сговоры, кто, гдѣ, у кого соберется „въ гости”... Этимъ обычно благополучно разрѣшались первоначальныя дипломатическія недоразумѣнія Буяновскихъ великосвѣтскихъ соперницъ.

Илья Егоровичъ Чирковъ, Иванъ Петровичъ Лопатинъ, „Батя” о. Михаилъ, иногда и Иванъ Капитоновичъ — вотъ тѣ Буяновскіе жители, съ которыми я чаще всего видѣлся и проводилъ часы досуга, особенно въ длинные зимніе вечера, бесѣдуя, играя въ карты или сидя за общей трапезой изъ забористыхъ домашнихъ настоекъ и вкусныхъ деревенскихъ яствъ. Нерѣдко устраивали мы, собравшись, импровизированные любительскіе концерты, въ которыхъ я исполнялъ роль аккомпаніатора, а всѣ вмѣстѣ составляли хоръ, подчасъ складный.

Наши собранія носили всегда самый задушевный характеръ и служили въ нашей благословенной Буяновской глуши дѣйствительно для всѣхъ насъ, мѣстныхъ работниковъ, живительнымъ отдыхомъ.

Помимо перечисленныхъ лицъ, въ Ушковской экономіи имѣлся многочисленный штатъ служащихъ — помощникъ управляющаго — П. Дм. Хмѣльковъ, бухгалтеръ Г. В. Богдановъ, лѣсничій и др.

Значительную и типичную во всѣхъ отношеніяхъ фигуру представлялъ собой нѣкій Евгеній Яковлевичъ Титовъ, довѣренный богатаго Самарскаго купца Н. Ф. Дунаева, завѣдывавшій, арендуемымъ его довѣрителемъ у Ушковыхъ, въ Новомъ Буянѣ винокуреннымъ заводомъ. Жилъ онъ въ особомъ помѣстительномъ флигелѣ внизу подъ горой, недалеко отъ центра села, совершенно одиноко, будучи старымъ холостякомъ. Евгеній Яковлевичъ („Явлентій” Яковлевичъ, какъ звало его простонародье.) былъ человѣкъ умный, сообразительный и хозяйственный. Дѣло свое онъ зналъ превосходно и пользовался у своего хозяина исключительнымъ довѣріемъ, жилъ особнякомъ, нигдѣ не показываясь, но вмѣстѣ съ тѣмъ, любилъ принимать у себя гостей, отличаясь такимъ радушіемъ и хлѣбосольствомъ, что невольно вспоминалась извѣстная басня дѣдушки Крылова!

Рядомъ съ Титовымъ, въ томъ ж? флигелѣ была квартира для винокура, которымъ былъ въ то время Аполонъ Николаевичъ Матвѣевъ, почтенный человѣкъ преклонныхъ лѣтъ, европейски-образовакный, съ университетскимъ стажемъ, когда-то за крайнія свои политическія убѣжденія подвергшійся кратковременной уголовной карѣ и прожившій затѣмъ нѣкоторое время за границей. Въ общемъ, о немъ у меня осталось впечатлѣніе чего-то скрытнаго, недосказаннаго, и бесѣды наши съ нимъ какъ-то не клеились.

Проживали въ Буянѣ въ квартирѣ, особо отводимой въ господской усадьбѣ, также и чины акцизнаго вѣдомства, т. наз. контролеры. Вспоминается мнѣ изъ нихъ одинъ — молодой, принадлежавшій къ старинной помѣщичьей семьѣ Симбипской губерніи — кн. М. В. Волконскій, маленькій, черненькій, скуластый, съ заросшей почти сплошь волосатой головой, съ длинными руками и огромными ладонями, онъ обладалъ, особенно въ своихъ длиннѣйшихъ пальцахъ, исключительной силой.

По свойству своего характера онъ былъ, что называется „разудалымъ малымъ”; былъ онъ всегда веселъ, безпеченъ; отлично игралъ на гитарѣ и ухарски напѣвалъ цыганскіе или просто „жестокіе” романсы. Помнится мнѣ его излюбленная пѣсенка, начинавшаяся словами: — „Ужъ и Маша хороша, что за чудная душа! Шьетъ, манеры тонки, что, братъ, за глазенки!” Пріятный тенорокъ, картавый голосокъ, залихватскій съ переборами аккомпаниментъ — все вмѣстѣ взятое заставляло забывать его неприглядную внѣшность: Буяновскія дамы млѣли, а кавалеры съ особымъ чувствомъ вкушали еще „по единой” подъ забористую княжескую музыку.

Былъ онъ также страстнымъ охотникомъ и не разъ сопровождалъ меня въ моихъ охотничьихъ поѣздкахъ, а главное, при частыхъ хожденіяхъ моихъ на лыжахъ по февральскому и мартовскому „насту”. Надо отдать ему справедливость: ходокъ онъ былъ неутомимый, и много мы съ нимъ „излыжничали” по Буяновскимъ лѣсамъ и оврагамъ въ поискахъ звѣря или засѣвшихъ подъ сугробы въ свои искусныя „лунки” глухарей и тетеревей.

Пробылъ „разудалый” князь въ Буяновскихъ мѣстахъ не болѣе года. Провожая его, мы искренно жалѣли объ его уходѣ.

29

Прежде чѣмъ перейти къ воспоминаніямъ о моей четырехлѣтней службѣ въ Буянѣ земскимъ начальникомъ, опишу въ нѣсколькихъ словахъ то, что представляло собой мой собственный „уголъ” — помѣщеніе, прислугу, канцелярію и т. п.

Для меня, молодого, холостого и здороваго человѣка, отведенное мнѣ во флигелѣ помѣщеніе было болѣе чѣмъ подходящее и во всѣхъ отношеніяхъ удобное.. Но въ зимнюю стужу, особенно во время бурановъ, сильно натопленная къ ночи, моя квартира подъ утро обычно превращалась въ ледниковое обиталище, и нерѣдко случалось, что вода въ умывальникѣ, находившемся въ моей спальнѣ, затягивалась слоемъ, правда, тонкимъ, — но все же настоящаго льда. Вскорѣ удалось мнѣ постичь причины подобнаго непостоянства комнатной температуры. Пришло мнѣ какъ-то въ голову перемѣстить прибитую на стѣнѣ моего кабинета вѣшалку, представлявшую собой лосиный рогъ. Выдернувъ желѣзный шпиль, на которомъ означенный рогъ держался, я къ немалому своему изумленію очутился передъ сквозной дырой, образовавшейся въ стѣнѣ на мѣстѣ изъятаго изъ нея толстаго гвоздя. Оказалось, что обитаемый мною флигель сложенъ былъ не изъ цѣльныхъ бревенъ, а лишь изъ половинчатыхъ лѣсинъ.

Несмотря на всѣ эти недостатки, я все же былъ доволенъ своими маленькими, уютными по виду комнатками и, въ особенности, выходящимъ изъ крошечной столовой балкончикомъ, на которомъ я любилъ подолгу просиживать. Обстановку я имѣлъ самую „холостецкую” и лишь самую необходимую. Koe что мнѣ прислали изъ Головкина (особенно я цѣнилъ отцовскую „оттоманку”, на которой у меня переночевало не мало моихъ уѣздныхъ друзей и знакомыхъ), кое-какія вещи я пріобрѣлъ по случаю въ Ставрополѣ.

Единственнымъ предметомъ роскоши въ моей квартирной обстановкѣ било взятое мною въ Самарѣ на прокатъ піанино, на которомъ въ свободные вечера я игралъ, какъ умѣлъ, свои любимыя музыкальныя вещи, главнымъ образомъ, оперы: Глинки, Даргомыжскаго, Чайковскаго, Рубинштейна, Гуно, Верди, Мейербера и др. Скрипку я давно забросилъ, пѣть пересталъ и голосъ свой приходилось расходовать съ утра до вечера лишь на служебные разговоры да разныя публичныя выступленія, больше на многолюдныхъ сельскихъ сходахъ; на роялѣ же я хотя не учился, но мало-помалу самъ напрактиковался, когда случалось, еще въ Москвѣ, себѣ или другимъ аккомпанировать. Перебирая страницу за страницей, обходя трудные пассажи, лишь такъ, чтобы нить мелодіи не терять, я такимъ образомъ пробѣгалъ по вечерамъ цѣлыя оперы, освѣжая въ памяти все ранѣе въ Москвѣ мною слышанное въ превосходномъ исполненіи на Императорской сценѣ. Благодаря этому много того благотворнаго и возвышеннаго, что даетъ человѣческому духовному нутру музыка, удалось мнѣ сохранить и въ той глуши, въ которую судьбѣ угодно было меня забросить.

Надо сознаться, что несмотря на обиліе живого и интереснаго служебнаго дѣла, на исключительно-благопріятную житейскую обстановку въ смыслѣ красоты окружающей природы, превосходныхъ охотничьихъ условій и милаго сосѣдства, перемѣщеніе изъ Москвы въ глухую деревню, далекую даже отъ своего родного угла, явилось крутымъ для всей моей молодой жизни поворотомъ, несомнѣнно лишившимъ меня многаго, къ чему я сталъ органически въ столицѣ привыкать, особенно въ области удовлетворенія музыкальныхъ потребностей.

Случались моменты, когда, проживая на „островѣ на Буянѣ”, я ловилъ себя на тоскливомъ сознаніи одиночества и оторванности отъ всего духовно-культурнаго міра. Временами ощущалась непреодолимая потребность перенестись, хотя бы мысленно, въ музыкальную Москву, въ ея столь памятныя для меня оперныя или концертныя залы... Сядешь, бывало, въ такомъ удрученомъ настроеніи за свой инструментъ, развернешь первую попавшуюся подъ руку оперу, и невольно всѣмъ своимъ существомъ перенесешься въ иной облагораживающій міръ чарующихъ мелодій. Въ подобномъ занятіи своего досуга я вновь обрѣталъ необходимую мнѣ бодрость духа и то отвлеченіе, которое меня спасало отъ иного средства „забытья”, столь опаснаго, а подчасъ даже фатальнаго для одинокого обитателя деревенской глуши...

Вотъ этотъ инструментъ — это скромное небольшое піанино и было единственной мебелью моего зальца, если не считать разставленныхъ вдоль бѣлыхъ, известью вымазанныхъ стѣнъ шести вѣнскихъ стульевъ.

Послѣ кратковременнаго пребыванія у меня стараго повара „Терентьича”, скомпрометировавшаго себя при пріѣздѣ Епископа Гурія въ деревню Новую Хмѣлевку, все остальное время въ качествѣ единственной прислуги состояла у меня почтенная, сѣдовласая, всегда привѣтливая и со всѣми обходительная Анна Васильевна, особа преклонныхъ лѣтъ, исполнявшая обязанности отличной кухарки и одновременно удивительно чистоплотной и сообразительной горничной.

Касаясь общей обстановки и обихода своего домашняго „угла”, не могу не вспомнить о моемъ вѣрномъ другѣ — породистомъ пойнтерѣ „Джэкѣ”, впослѣдствіи перевезенномъ мною въ Головкино и тамъ отошедшемъ въ иной лучшій собачій міръ. Подаренъ онъ былъ мнѣ дочерью Константина Капитоновича Анной крошечнымъ щеночкомъ. Замѣтивъ его смѣтливость и послушаніе, я занялся его серьезнымъ воспитаніемъ, и въ результатѣ получился идеальный комнатный сожитель и такой же охотничій сотрудникъ. Съ утра онъ замѣнялъ мнѣ исполнительнаго лакея, зная массу предметовъ по названію и подавая мнЬ все, что я ему приказывалъ. Изучилъ онъ своего хозяина до тонкости и когда замѣчалъ, что я усталъ или бывалъ чѣмъ-либо разстроенъ, онъ дѣлалъ все возможное, чтобы меня развлечь. Скажешь, бывало, ему: „Спой”! — Джекъ усаживался, поднималъ морду, устраивалъ из своихъ мягкихъ брылъ комичное круглое отверстіе и жалобно начиналъ подвывать. Умѣлъ онъ также играть на піанино, усаживаясь на стулъ, мордой поднимая крышку и хлопая передними лапами поочередно по клавишамъ... Словомъ, понятливости мой незабвенный Джекъ былъ поразительной и преданности своему хозяину безпредѣльной.

Почему-то рядомъ съ нимъ невольно встаетъ въ моей памяти обликъ премилаго бѣлокураго мальчика — Порфирія Еремина, Ново-Буяновскаго крестьянскаго сироты, окончившаго школу и первое время прислуживавшаго въ чайной-читальнѣ, основанной мною на средства комитета трезвости. Затѣмъ „Порфиша” взятъ былъ мною въ домъ, и они оба съ Джекомъ были неразлучными друзьями.

Въ связи съ моей домашней и служебной обстановкой хочется вспомнить тоже о той вѣрной тройкѣ лошадей, которая всѣ четыре года безпрерывно и лихо возила своего хозяина изъ конца въ конецъ по его земскому участку, а также много верстъ пробѣгала отъ Буяна до Ставрополя и обратно, да и до Самары не разъ добираясь. Въ корню была рослая, рыжая, широкая, красивая своего завода „Голубка”, а на пристяжкахъ легкія сѣрыя въ яблокахъ полукровки (наполовину верхового сорта): „Азра” и „Тамара”. Добрыя были лошади, ходкія и выносливыя. Изъ кучеровъ дольше всѣхъ служилъ у меня мѣстный крестьянинъ Николай Киселевъ, здоровый молодой парень, честный, старательный и видимо меня любившій. У него на рукахъ была въ Буянѣ пара моихъ гончихъ — настоящихъ „костромичей” — удивительныхъ по работѣ сукъ. Одну звали „Затѣйкой”, быстро подымавшей звѣря, а другая была „Милка” — моя любимица по своей „вѣрности” (зря голоса не давала) и исключительной „вязкости”. Немало онѣ меня въ свое время „потѣшали”!...

Внизу подъ моей квартирой расположена была моя канцелярія — довольно обширная комната съ портретомъ Государя, подъ которымъ стоялъ мой письменный столъ, а за особой перегородкой расположены были скамьи для просителей или участниковъ судебныхъ разбирательствъ. Рядомъ съ камерой находилась еще комната, гдѣ работали мой письмоводитель съ помощниками, и гдѣ хранился архивъ и все дѣлопроизводство.

Съ самаго начала поступилъ ко мнѣ въ качествѣ письмоводителя нѣкій Крайневъ, Николай Никитичъ, рекомендованный мнѣ Уѣзднымъ Съѣздомъ, какъ опытный работникъ, служившій ранѣе на таковой же должности у мировыхъ судей. Николай Никитичъ имѣлъ видъ интеллигентнаго человѣка. Надо отдать справедливость, въ первые мѣсяцы, благодаря своимь знанію и опытности, онъ оказался въ дѣйствительности полезнымъ для меня сотрудникомъ. Однако, въ дальнѣйшемъ, когда практически я до извѣстной степени освоился съ техникой дѣлопроизводственной части, я сталъ тяготиться этимъ человѣкомъ, ввиду явнаго на мой взглядъ несоотвѣтствія ранѣе имъ усвоенныхъ привычекъ по веденію письмоводства съ дѣйствительной потребностью самаго дѣла. Особенно сказывалась его старая „канцелярская” школа въ составленіи судебныхъ приговоровъ „въ окончательной формѣ”. Сначала я по неопытности стѣснялся, а затѣмъ приходилось многое видоизмѣнять или же вовсе заново самому составлять. Все это казалось избалованному прежними начальниками Крайневу для его самолюбія обиднымъ. Въ концѣ концовъ, я предпочелъ себя освободить отъ „излишне-опытнаго” письмоводителя и взялъ къ себѣ въ сотрудники по канцелярской части помощника волостного писаря изъ Мусорскаго волостного правленія Петра Дмитріевича Жировова, превосходнаго человѣка и работника, отлично зарекомендовавшаго себя по веденію дѣлопроизводства Myсорского Волостного Суда. Бѣдный Петръ Дмитріевичъ былъ калѣкой — съ искривленной ногой, такъ что ходилъ на костыляхъ, но это не помѣшало ему всѣ три съ половиной года безукоризненно честно и аккуратно исполнять свои обязанности.

30

Перейду теперь къ воспоминаніямъ, связаннымъ съ самой сущностью моей службы земскимъ начальникомъ.

Еще въ бытность мою студентомъ старшаго курса Университета, я наслышался по поводу только-что изданнаго закона — Положенія о Земскихъ Участковыхъ Начальникахъ — всяческой критики, исходившей, какъ отъ нѣкоторыхъ нашихъ Московскихъ профессоровъ, такъ и отъ авторитетныхъ публицистовъ того времени.

Главными недостатками новаго Положенія, по ихъ мнѣнію считались: 1) сословность, 2) смѣшеніе въ одной и той же должности административныхъ и судебныхъ функцій, 3) неопредѣленность редакціи самого закона въ смыслѣ отсутствія точнаго обозначенія правъ и обязанностей новой должности и отсюда: 4) т. н. ея „индивидуальность”, подъ которой понималось, что отправленіе функцій этой должности слишкомъ тѣсно связывалось съ личными свойствами чиновника, ее занимавшаго.

Особенно подчеркивалось противорѣчившее понятію „правового” порядка, допущеніе на основаніи „знаменитыхъ” статей — 61 и 62, примѣненія дисциплинарныхъ взысканій безъ суда, по личному усмотрѣнію Земскаго Начальника, какъ въ отношеніи должностныхъ лицъ, такъ и рядовыхъ обывателей крестьянскаго сословія подвѣдомственнаго ему участка.

Эта критика, не только въ академическомъ смыслѣ, но и на практикѣ, имѣла за собой нѣкоторое основаніе и само время мало-по-малу подсказывало необходимость внесенія въ законъ нѣкоторыхъ измѣненій въ смыслѣ большаго его уточненія.

Вмѣстѣ съ тѣмъ, благодаря предоставленной новымъ Положеніемъ привилегіи, въ нашемъ Ставропольскомъ уѣздѣ должности земскихъ начальниковъ во всѣхъ десяти участкахъ были замѣщены лучшими общественными дѣятелями — бывшими мировыми судьями, предводителями дворянства, мѣстными потомственными дворянами, землевладѣльцами — съ высшимъ образовательнымъ цензомъ (исключеніе представляли собой — Н. М. Наумовъ и Г. Г. Ларіоновъ: первый не имѣлъ высшаго образовательнаго, второй — земельнаго ценза). Всѣ они несли новыя свои обязанности съ чрезвычайнымъ достоинствомъ и пользовались уваженіемъ и довѣріемъ мѣстнаго населенія. Но со временемъ первоначальный составъ подвергся постепенному измѣненію. Съ вступленіемъ же, лѣтомъ 1905 года, на постъ Самарскаго губернатора г. Засядко, неуравновѣшаннаго неврастеника, безтактно обращавшагося съ мѣстнымъ служилымъ сословіемъ, почти всѣ коренные Ставропольцы покинули свои должности, которые были замѣщены т. н. „варягами”, т. е. лицами не мѣстными и не потомственными дворянами..

Равнымъ образомъ, со временемъ, были урѣзаны и дискредиціонныя права земскихъ начальниковъ, такъ что, въ общемъ, черезъ какое либо десятилѣтіе само „Положеніе” подверглось существенной модификаціи, въ ущербъ идеѣ, положенной въ его основаніе Императоромъ Александромъ ІИ.

Мнѣ пришлось работать въ условіяхъ еще неизмѣненнаго „Положенія”, и могу откровенно признаться, что лично мнѣ именно нѣкоторая неопредѣленность его редакціи давала полный просторъ моей молодой иниціативѣ въ давно желанноіяъ стремленіи — приносить посильную пользу своему ближнему; открывалось широкое поле для живого творчества по оказанію дѣйствительной и непосредственной помощи сельскому населенію — темному, малограмотному, запутавшемуся въ сложныхъ земельныхъ неурядицахъ, далекому отъ правовой правды и должной защиты.

Пройдя послѣ земскаго начальничества много всяческихъ служебныхъ ступеней по земству и дворянству, участвуя въ составѣ Губернскаго Управленія, законодательствуя въ Государственномъ Совѣтѣ и закончивъ служебную карьеру Министромъ, я скажу, что большаго удовлетворенія, чѣмъ въ бытность мою земскимъ начальникомъ, я нигдѣ не получалъ, именно благодаря свойственной этой должности близости къ запросамъ всевозможныхъ человѣческихъ нуждъ, и одновременно, предоставленной закономъ широкой возможности безотлагательнаго ихъ удовлетворенія...

Церковь, школа, семья, сиротство, судъ, защита личная и общественная и, наконецъ, все то существенное, что разумѣется подъ этими четырьмя словами: „матерьяльное благосостояніе и нравственное преуспѣваніе” — все это вмѣстѣ, въ высшей степени сложное, и житейски-обыденное, требовало со стороны земскаго начальника ежечасной заботы, быстраго рѣшенія, разумнаго совѣта или руководственнаго подсказа. Правда, сущность моей дѣятельности въ то время обслуживала интересы не сотенъ тысячъ уѣздныхъ жителей, не нѣсколькихъ милліоновъ губернскихъ, ни тѣмъ болѣе полутораста милліоновъ имперскихъ гражданъ — а вся сводилась лишь для 38.000 обитателей 2-го земскаго участка — но за то какъ всѣ они были близки отъ меня какая предоставлялась возможность лично мнѣ, безъ всякихъ чиновныхъ посредниковъ и мертвыхъ циркуляровъ, тотчасъ же и тутъ же оказывать быструю и рѣшительную помощь той или другой выявившейся нуждѣ, и какое ощущалось послѣ этого личное сознательное удовлетвореніе и счастливое самочувствіе! Въ этомъ отношеніи редакція Положенія, повторяю, давала дѣйствительный просторъ той живой непосредственной дѣятельности, о которой въ свое время я лишь мечталъ, а нынѣ не безъ увлеченія вспоминаю.

Продолжая говорить о субъективныхъ моихъ впечатлѣніяхъ, вынесенныхъ мною отъ этой службы, не могу не отмѣтить чисто утилитарной для меня стороны дѣла. Четырехлѣтній стажъ земскаго начальничества оказался для меня своего рода Высшей Практической Академіей, въ которой мнѣ была предоставлена широкая возможность близко ознакомиться не только съ крестьянскими, чрезвычайно сложными, законоположеніями въ примѣненіи ихъ на практикѣ, но главное, — съ самимъ бытомъ и укладомъ деревни. Всѣ сложившіяся у меня о нихъ понятія и практическіе выводы впослѣдствіи, во всей дальнѣйшей общественно-государственной моей дѣятельности, послужили для меня цѣнными данными, благодаря которымъ мнѣ легко было съ достаточной авторитетностью высказываться по многимъ вопросамъ, связаннымъ съ крестьянскими интересами и нуждами.

31

Вспоминаются мои первыя впечатлѣнія при вступленіи моемъ въ отправленіе обязанностей земскаго начальника.

На другой день моего пріѣзда въ Буянъ, послѣ представленія всѣхъ волостныхъ старшинъ и отъѣзда Ярового, въ канцеляріи моей появилось множество „просителей”. Не безъ смущенія сталъ я выслушивать ихъ обращенія ко мнѣ, сразу же окунувшись въ необычайное разнообразіе крестьянскихъ нуждъ.

Помню, подходитъ ко мнѣ одна старушка съ какой-то просьбой и протягиваетъ какой-то узелочекъ, я машинально беру его и спрашиваю, въ чемъ дѣло? — „А это тебѣ, Ваше благородіе, я свѣжихъ яичекъ принесла — ужъ, сдѣлай милость, уважь мою просьбицу!”.. Какъ ни старался я ее завѣрить, что и безъ всякихъ яицъ дѣлу ея будетъ данъ ходъ, настойчивая старушка отказывалась принять ихъ обратно.

Изо-дня въ день въ мою канцелярію народу приходило все больше и больше. Я былъ сразу же заваленъ всевозможными просьбами, жалобами и пр. Видимо, ощущалась нужда настоятельная въ широкомъ и планомѣрномъ руководительствѣ мѣстной правовой жизнью; чувствовались, вмѣстѣ съ тѣмъ, съ одной стороны, искреннее довѣріе крестьянскихъ массъ къ новой власти, а съ другой, — полная безпомощность этихъ малограмотныхъ людей въ дѣлѣ личной самозащиты и охраны своихъ имущественныхъ интересовъ.

Ко мнѣ поступало множество, составленныхъ мѣстными „аблокатами”, письменныхъ заявленій; читать ихъ было дѣломъ нелегкимъ и противнымъ, ибо чѣмъ больше эти присяжные писаки наворачивали въ своемъ сочинительствѣ крикливаго вздора и невѣроятныхъ ссылокъ на апокрифическіе законы и несуществующія Сенатскія рѣшенія, тѣмъ для невѣжественнаго просителя подобная галиматья представляла большую цѣну, за что бралась немалая, въ пользу ея составителя мзда

Между тѣмъ, для администратора или судьи подобныя „мудреныя” писанія, съ запутаннымъ и неяснымъ содержаніемъ, служили лишь явной помѣхой для правильности дѣлового разрѣшенія, почему тому же земскому начальнику приходилось лично подробно передопрашивать жалобщика и самому заносить то, что нужно, въ особый протоколъ.

Всѣ эти обстоятельства съ первыхъ же шаговъ моей дѣятельности показались мнѣ столь очевидными, что я тотчасъ же предпринялъ немилосердную борьбу съ подпольной сельской „аблокатурой”, — разорительной для бѣднаго люда. Прежде всего, я объявилъ по всему своему участку, что всякій проситель, имѣвшій нужду обратиться къ земскому начальнику, приглашался являться ко мнѣ безъ всякой предварительно написанной кѣмъ-либо бумаги. Я же заносилъ у себя всякую просьбу въ лично мною, или моимъ письмоводителемъ, составленный краткій но обстоятельный протоколъ, который тутъ лее подписывался самимъ просителемъ. Подобный порядокъ былъ предусмотрѣнъ и самимъ законоположеніемъ.

Если же, несмотря на мое предупрежденіе, мнѣ продолжали подавать письменныя прошенія, то я оставлялъ лишь тѣ, которыя считалъ разумно составленными, остальные же возвращалъ обратно, замѣняя ихъ собственными своими записями. Черезъ годъ „аблокатовъ” въ моемъ участкѣ не стало. Всѣ вздохнули свободнѣе, да и кляузныхъ дЬлъ меньше стало заводиться.

Участокъ я принялъ въ дѣлопроизводственномъ отношеніи сильно запущеннымъ. Послѣ моего предшественника осталось большое наслѣдство неразрѣшенныхъ административныхъ, а въ особенности судебныхъ дѣлъ. Пришлось ежемѣсячно назначать не менѣе какъ по 10 дней для разбирательства такихъ дѣлъ, преимущественно заключавшихся въ самовольныхъ лѣсныхъ порубкахъ, травокошеиьяхъ и пастьбѣ скота въ чужихъ угодьяхъ. Всѣ эти правонарушенія происходили почти исключительно — или въ удѣльныхъ, или казенныхъ дачахъ.

Дѣло въ томъ, что во 2-мъ земскомъ участкѣ находились удѣльныхъ имѣнія и 2 казенныхъ лѣсничества; частныхъ же; помѣщичьихъ владѣній было всего 2 — Ушковское при с. Новомъ Буянѣ и Аверкіевыхъ при с-цѣ Мошкахъ, которыя за 4 года моей службы дали не болѣе 3-4-хъ судебныхъ дѣлъ.Удѣльное же и Казенное Вѣдомства вчиняли огромное количество судебно-уголовныхъ дѣлъ, которыя приходилось назначать цѣлыми „пачками”, по 20-25 на день, ввиду ихъ однородности и сравнительно ограниченнаго количества участвовавшихъ въ нихъ лицъ.

Благодаря частымъ судебнымъ разбирательствамъ, мнѣ пришлось ближе ознакомиться со всѣмъ служебнымъ персоналомъ означенныхъ Вѣдомствъ. Во главѣ одного удѣльнаго имѣнія стоялъ Муриновъ, проживавшій почти безвыѣздно въ г. Ставрополѣ; въ другомъ имѣніи, т. н. „Мусорскомъ” хозяйничалъ Николай Кирилловичъ Скурскій, съ которымъ я болѣе всего сошелся. Это былъ человѣкъ живой, энергичный, умѣвшій себѣ подбирать людей и держать ихъ въ строгомъ послушаніи. Къ крестьянамъ у него было отношеніе тоже дѣльно-хозяйственное, и при немъ были предприняты разумныя начинанія Удѣльнаго Вѣдомства въ смыслѣ раскрѣпощенія круговой отвѣтственности арендаторовъ.

Въ третьемъ удѣльномъ имѣніи, тоже входившемъ въ мой участокъ, въ качествѣ управляющаго состоялъ Дмитрій Александровичъ Ламберъ д’Ансэ, резиденція котораго была въ наиболѣе живописномъ мѣстѣ всего Поволжья — въ с. Царевщинѣ, расположенномъ у подножья шапкообразной возвышенности, т. н. „Царева Кургана”, на луговомъ берегу рѣки Волги.

Обширное Царевщинское имѣніе изобиловало великолѣпными лѣсами, преимущественно хвойной породы. Расположенное вдоль Волги, напротивъ высившихся съ противоположной ея стороны Жигулевскихъ горъ въ свое время оно;было историческимъ мѣстомъ, излюбленнымъ для лихихъ дѣйствій приволжскихъ молодцовъ Стеньки Разина. Временаэти прошли, кое гдѣ въ описываемыхъ мѣстахъ появились сначала людскіе поселки, изъ которыхъ образовались впослѣдствіи на нагорной Жигулевской сторонѣ Волги среди скалистыхъ ращелинъ деревушки: Отважное, Моркваши, а на луговой просторной ея сторонѣ — огромныя села: Царевщина и Курумычъ, конечное населенное мѣсто моего участка. Народъ въ упомянутыхъ селеніяхъ отличался качествами, очевидно унаслѣдованными отъ „Разинскихъ” удалыхъ и воровскихъ дружинъ. Во всякамъ случаѣ, главный контингентъ всѣхъ правонарушеній доставляло мнѣ населеніе именно Царевщинскаго имѣнія.

Итакъ, во главѣ означеннаго имѣнія стоялъ Ламберъ д’Ансэ, считавшійся ранѣе какъ будто сноснымъ работникомъ, чего нельзя было сказать въ періодъ моего знакомства съ этимъ болѣзненнымъ, полусумасшедшимъ человѣкомъ.

Ламберъ отличался необычайной разсѣянностью, полнымъ безволіемъ и совершеннѣйшимъ индифферентизмомъ къ порученному вѣдомственному дѣлу, проявляя явные признаки начинавшагося психическаго разстройства. Большой удѣльный домъ, гдѣ онъ жилъ въ полномъ одиночествѣ, имѣлъ видъ совершенно необитаемаго помѣщенія — все казалось запущено! и много комнатъ было наглухо заперто.

Въ такомъ же положеніи обрѣталось его дѣлопроизводство, да и само все хозяйство.

Фактически управляющаго въ Царевщинскомъ имѣніи не существовало. Вмѣсто него властвовали всемогущіе смотрители, вродѣ Старо-Бинарадскаго — Пескова, въ противоположность своему начальнику, отъѣвшагося, краснощекаго, бѣлокураго красавца-бородача, съ наглымъ видомъ и властно-заносчивой повадкой разъѣзжавшаго, „замѣсто барина”, по „своимъ” лѣсамъ и доламъ въ щегольской рессорной бричкѣ на любительски-подобранной тройкѣ сытыхъ саврасыхъ „башкировъ”.

Надо было видѣть и слышать этого Пескова на первыхъ засѣданіяхъ моего судебнаго разбирательства, чтобы сразу же понять безсиліе начальства въ отношеніи подобнаго типа „вѣдомственныхъ подчиненныхъ”, съ одной стороны, и безпомощность многихъ тысячъ подвластныхъ имъ крестьянъ — съ другой.

Въ Старо-Бинарадской волости „Петръ Филиппинъ”, такъ „величали” Пескова, былъ „все” для населявшихъ ее бывшихъ удѣльныхъ крестьянъ. Пользованіе лѣсомъ (торги, выборочная рубка, сборъ валежника и пр.), съемка оброчныхъ статей, луговъ, выпасъ скота и пр., однимъ словомъ, весь сельскій хозяйственный обиходъ зависѣлъ отъ всемогущаго Пескова, безконтрольно „царствовавшаго” въ своемъ обширномъ смотрительскомъ „объѣздѣ”. Противъ него никто не смѣлъ голоса возвысить, — во первыхъ, некому было на него жаловаться, такъ какъ всѣ знали Ламберта, во вторыхъ всякаго жалобщика ожидала безпощадная месть со стороны „Петра Филиппыча”, въ видѣ лишенія его всѣхъ хозяйственныхъ „земныхъ благъ”, да еще въ придачу возбужденія уголовнаго противъ него преслѣдованія. Составленіе вымышленныхъ актовъ не только на одно лицо, но нерѣдко на цѣлое общество (чаще всего по самовольному, якобы, выпасу на удѣльныхъ земляхъ) на почвѣ личнаго мщенія или цѣлью того или другого вымогательства — было для негодяя Пескова дѣломъ обычнымъ.

Все это вскорѣ же всплыло наружу при производившихся мною судебныхъ разбирательствахъ; преступная личность Старо-Бинарадскаго удѣльнаго смотрителя обрисовалась совершенно опредѣленно, и народъ, увидавъ во мнѣ добросовѣстнаго защитника, осмѣлѣлъ и выдалъ мнѣ его съ головой.

Песковъ былъ удаленъ отъ должности и преданъ суду. Совпало это также съ замѣной несчастнаго Ламберта дѣльнымъ и хозяйственнымъ Ю. Е. Щербаковымъ, быстро подтянувшимъ управленіе въ обширномъ Царевщинскомъ имѣніи. Все приняло другой видъ и характеръ, включая и самый домъ, превратившійся въ прекрасное помѣщеніе, полное хозяйственнаго комфорта, семейнаго счастья и здороваго веселья... Устраивались у Ю. Е. отличныя охоты, на которыя обычно съѣзжались изъ Самары губернаторъ Брянчаниновъ и Начальникъ Удѣльнаго Округа Д. П. Терлецкій.

Въ моемъ участкѣ находились также довольно обширныя казенныя лѣсныя даци, но самихъ лѣсничихъ я мало* встрѣчалъ: проживали они далеко, внѣ предѣловъ моего участка. Въ общемъ, могу о нихъ вспомнить лишь съ наилучшей стороны.

Ставропольскій уѣздъ былъ распредѣленъ на четыре полицейскихъ стана, управлявшихся полицейскими приставами. Всѣ четыре волости моего земскаго участка входили въ первый „станъ”, во главѣ котораго «остоялъ сначала Соколовъ, а послѣ его удаленія скромный и исполнительный Coзиновъ.

Для службы земскаго начальника роль уѣздныхъ полицейскихъ чиновъ была весьма существенной, и отъ личныхъ свойствъ приставовъ зависѣла согласованность дѣйствій въ области административныхъ распоряженій. Что же касается до судебныхъ дѣлъ, то способъ и сущность производившихся полицейскихъ и слѣдственныхъ дознаній непосредственно вліяла на весь ходъ и самый результатъ судебныхъ разбирательствъ уголовныхъ дѣлъ у земскаго начальника. Возьму, напримѣръ, огромную категорію дѣлъ, связанныхъ съ величайшимъ бѣдствіемъ деревни — конокрадствомъ. Весь центръ тяжести борьбы само собой сводился къ срочной возможности огражденія населенія отъ тѣхъ вредныхъ элементовъ, которые профессіонально занимались своимъ преступнымъ ремесломъ. Осуществленіе подобной мѣры цѣликомъ зависѣло отъ неукоснительнаго примѣненія къ котл, крадамъ карательныхъ судебныхъ приговоровъ, правильность обоснованія которыхъ, въ свою очередь, зиждилась на томъ или другомъ точномъ выясненіи всей фактической стороны совершенныхъ преступленій. Иначе говоря, все сводилось къ умѣнію станового пристава производить на мѣстѣ уголовное слѣдствіе. Къ глубокому сожалѣнію, постановка этой части обязанностей уѣздной полиціи оставляла желать много лучшаго. Министерству Внутреннихъ Дѣлъ давно бы слѣдовало озаботиться упорядоченіемъ этой области, учредивъ особые практическіе курсы для обученія уѣздныхъ полицейскихъ чиновъ производству предварительныхъ дознаній по уголовнымъ дѣламъ.

Первоначальная забота моя была направлена на скорѣйшую ликвидацію залежей всевозможныхъ дѣлъ, образовавшихся до вступленія моего въ завѣдываніе вторымъ земскимъ участкомъ.

Успѣвъ за первый же годъ болѣе или менѣе подобрать все свое дѣлопроизводство, и одновременно практически освоившись съ обширной компетенціей своей должности, я намѣтилъ себѣ на предстоящее время осуществленіе заранѣе составленной мною программы планомѣрнаго упорядоченія наиболѣе важныхъ сторонъ сельской правовой и бытовой жизни.

Въ первую очередь, вниманіе мое было обращено на дѣлопроизводство Волостного суда, компетенція котораго, согласно новому Положенію, была значительно противъ прежняго расширена, особенно въ сферѣ семейно-наслѣдственныхъ дѣлъ.

Съ первыхъ же шаговъ, я поставилъ себѣ задачей произвести наилучшій подборъ личнаго состава волостныхъ судей, главнымъ же образомъ, найти подходящихъ Предсѣдателей суда и завѣдующихъ судопризводствомъ. Съ этой цѣлью мнѣ пришлось говорить на волостныхъ сходахъ о томъ важномъ значеніи,которое, по новому закону, выпало на долю Волостныхъ Судовъ, и убѣждать не жалѣть необходимыхъ средствъ на содержаніе и наемъ достойныхъ лицъ для замѣщенія судейскихъ должностей.

Волости очень отзывчиво откликнулись на этотъ призывъ, благодаря чему дѣйствительно и удалось привлечь хорошихъ работниковъ.

Неоднократно затѣмъ собиралъ я Предсѣдателей и членовъ Волостныхъ судовъ съ ихъ дѣлопроизводителями на особые практическіе „курсы”, бесѣдовалъ съ ними на тему волостного судопроизводства, объяснялъ имъ основныя и отличительныя понятія уголовныхъ и гражданскихъ правонарушеній, одновременно знакомя ихъ съ практической стороной веденія того или другого процесса. Для памяти составленъ былъ мною небольшой, въ удобопонятной формѣ изложенный, конспектъ, какъ практическое руководство для Волостного судопроизводства. Не малое число разъ я присутствовалъ лично при разбирательствахъ въ Волостныхъ судахъ.

Дѣломъ этимъ я сильно увлекался, и труды мои, видимо, не пропали даромъ. На избраніе въ волостные судьи, особенно на должность Предсѣдателя, населеніе стало смотрѣть болѣе вдумчиво и заинтересованно, придавая этому дѣлу особо почетное и отвѣтственное значеніе. Что же касается до самаго существа волостного судопроизводства, то не могу не отмѣтить, что нѣкоторыя рѣшенія, въ особенности Myсорскаго Волостного суда, признавались въ свое время не только нашимъ Съѣздомъ, но и высшими кассаціонными инстанціями, образцовыми.

Для меня становилось совершенно ясно, что никто, какъ именно Судъ изъ мѣстныхъ добросовѣстныхъ жителей, не могъ лучше разбираться въ мелочныхъ, но сложныхъ подчасъ, взаимоотношеніяхъ крестьянскихъ семей, особенно въ области ихъ семейно-наслѣдственныхъ правъ, гдѣ законъ и обычай тѣсно между собой переплетались.

Вѣра моя въ жизненность и пользу Волостного суда, за время моей службы, изъ года въ годъ крѣпла и настолько укоренилась, что спустя много лѣтъ, когда мнѣ пришлось въ 1910 году участвовать въ качествѣ Члена Государственнаго Совѣта въ особой комиссіи по преобразованію мѣстнаго судопроизводства, я горячо выступалъ въ защиту сохраненія: для деревни Волостного Суда.

32

Слѣдующая область дѣлъ, наиболѣе меня заинтересовавшихъ въ смыслѣ необходимости возможно спѣшнаго ихъ упорядоченія, обнимала собою все крестьянское землепользованіе и безконечное количество связанныхъ съ нимъ спорныхъ взаимоотношеній.

Во 2-мъ земскомъ участкѣ форма землепользованія была однотипная — общинная; почти всѣ крестьяне числились бывшими удѣльными и владѣли, согласно Уставной Грамотѣ, на правахъ выкупа, полными надѣлами въ соотвѣтствіи съ количествомъ душъ, отмѣченныхъ въ документахъ еще со временъ ревизской сказки 1857 г. Исключеніе въ моемъ участкѣ представляло собой лишь селеніе Новый Буянъ, принадлежавшее ранѣе князю Ивану Петровичу Трубецкому, крестьяне котораго, послѣ освобожденія отъ крѣпостной зависимости, перешли, согласно ихъ желанію, на „дарственный” или т. н. „нищенскій” надѣлъ, избавившись такимъ образомъ отъ выкупныхъ платежей, но получивъ зато въ свою общинную собственность лишь по 1 десятинѣ на ревизскую душу.

Остановлюсь нѣсколько подробнѣе на положеніи Ново-Буяновскихъ крестьянъ въ отношеніи ихъ земельнаго пользованія. Отведена была имъ земля по Уставной Грамотѣ на бугристыхъ, прилегающихъ къ селу, мѣстахъ, оказавшаяся неплодородной и недостаточной по своему количеству. Въ противоположность остальнымъ селеніямъ моего участка, расположеннымъ въ большинствѣ случаевъ среди обширныхъ удѣльныхъ полевыхъ угодій, на льготныхъ сравнительно условіяхъ сдававшихся имъ въ аренду, Ново-Буяновскіе крестьяне съ трудомъ могли заарендовывать въ экономіи небольшія пахотныя пространства, и то находившіяся въ значительномъ отдаленіи отъ села.

Года за два до моего пріѣзда въ Буянъ, крестьяне этого села надумали взять въ аренду въ казенномъ вѣдомствѣ около 4.000 десятинъ въ предѣлахъ сосѣдняго Самарскаго уѣзда въ сорока верстахъ отъ Новаго Буяна. Называлась эта мѣстность „Алтай-Гора”. Образовавъ на этотъ предметъ особое товарищество, большинство Ново-Буяновскихъ семей работало на этомъ участкѣ, переселяясь туда на лѣтніе страдные мѣсяцы и устраиваясь на немъ во временныхъ жилищахъ.

Отмѣчу здѣсь тотъ вредъ имущественный и соціальногосударственный, который причиняла на мѣстахъ аграрная политика казеннаго вѣдомства того времени.

Не успѣлъ я появиться въ Буянѣ въ качествѣ земскаго начальника, какъ со всѣхъ сторонъ отъ мѣстныхъ крестьянъ посыпались ко мнѣ претензіи все объ одномъ и томъ же — защитить ихъ справедливые интересы отъ гибельныхъ распоряженій казеннаго вѣдомства.

Дѣло въ томъ, что „казна” риторично примѣняла къ заарендовавшему „Алтай-Гору” товариществу требованіе круговой отвѣтственности по взысканію съ него причитавшагося «Прочнаго платежа. Засталъ я такое положеніе вещей: за два года урожаи хлѣбовъ оставались на участкѣ нетронутыми подъ секвестромъ казны. Нѣкоторыя скирды съ пшеницей представляли собой внутри лишь сплошную гниль и мышеѣдину. Несмотря на это, вѣдомство продолжало оставаться рутинно-послѣдовательнымъ и неизмѣнно-глухимъ къ раздававшимся справедливымъ воплямъ объ отпускѣ хлѣба тѣмъ изъ арендаторовъ, которые аккуратно вносили въ общую кассу причитавшіяся съ нихъ арендныя деньги. Такихъ исправныхъ лицъ было подавляющее большинство, и тѣмъ не менѣе, казна руководствовалась принципомъ:„fiat justitia, pereat mundus!”

Вокругъ себя я видѣлъ лишь плачъ, ругань и злобное отчаяніе хозяйственныхъ крестьянъ, обездоленныхъ тупой и безжалостной политикой казны. Я самъ дѣлалъ все, что могъ, для защиты Ново-Буяновскихъ арендаторовъ; писалъ, лично обращался къ губернскимъ властямъ, но всюду встрѣчалъ глухой отпоръ...

Наконецъ, воспользовался первой же своей поѣздкой въ декабрѣ 1893 года въ Петербургъ и извѣстилъ, въ числѣ прочихъ, семью добрыхъ нашихъ знакомыхъ по Симбирску Долгово-Сабуровыхъ, переѣхавшихъ въ столицу, ввиду назначенія Николая Павловича, бывшаго Симбирскаго Губернатора, на постъ Товарища Министра Внутреннихъ Дѣлъ.

По неопытности своей я предполагалъ разжалобить старика и вынудить его тотчасъ же вступиться за попранные интересы моихъ мужичковъ...

Большой, сановитый, величавый Николай Павловичъ слушалъ меня спокойно, затѣмъ слегка улыбнулся и съ деревяннымъ выраженіемъ умнаго лица покровительственнымъ тономъ сначала похвалилъ меня за горячность и отзывчивость, а затѣмъ совершенно уже сухо промолвилъ: „Все это — чувство, а разумъ повелѣваетъ поступать такъ, какъ дѣйствуетъ опытное въ семъ дѣлѣ Вѣдомство. Будете постарше, сами сіе уразумѣете.”...

Такъ смотрѣлъ на это вопіющее дѣло чиновный Петербургъ, для котораго удобство „свое — казенное” было выше общечеловѣческой справедливости. Межъ тѣмъ отъ ея удовлетворенія зависѣло многое — довольство народныхъ массъ, каковое довольство, со своей стороны, обезпечиваетъ дѣйствительное, а не кажущееся лишь спокойствіе всего государства. Вотъ когда я поймалъ себя на зародившейся во мнѣ острой непріязни къ черствой, себялюбивой бюрократіи, и вотъ съ тѣхъ поръ я понялъ, какая пропасть лежитъ между Царемъ съ его столичными сановниками и народом съ его нуждами и невзыскательной психологіей.

Этому „вопіющему” дѣлу по секвестрованію многолѣтнихъ урожаевъ „Алтай-Горы” положенъ былъ конецъ совершенно неожиданнымъ образомъ. Манифесты 1894 года и послѣдующій - 1896 года (Восшествіе на престолъ Государя Николая II и его коронованіе) скостили всѣ недоимки, числившіяся за Ново-Буяновскимъ товариществомъ, тѣмъ самымъ уравнявъ старательныхъ съ лѣнтяями, разслабивъ и ожесточивъ первыхъ, поощривъ и вознаградивъ послѣднихъ...

Развѣ подобная политика не послужила подготовительной работой со стороны самого же Правительства для воспитанія народных массъ въ духѣ современнаго нынѣ „коммунистическаго пролетаріата”?!

Спустя нѣсколько лѣтъ, то же казенное вѣдомство какъ бы одумалось и пошло инымъ, болѣе разумнымъ и справедливымъ въ отношеніи своихъ арендаторовъ путемъ, слѣдуя благому примѣру Удѣла, положившаго въ основу своей дѣятельности, приблизительно еще съ 1895 года, новое здоровое начало замѣны круговой отвѣтственности индивидуальной. Благодаря этому, каждый арендаторъ сталъ отвѣчать лишь за себя. Несомнѣнно создалось для вѣдомственныхъ чиновъ больше работы и заботъ по дѣлу учета, взысканій и пр., но за то, какой вздохъ облегченія вырвался изъ груди „сильныхъ” трезвыхъ хозяевъ, освободившихся отъ круговыхъ путъ „слабыхъ” своихъ товарищей, способных легко въ первомъ попавшемся кабакѣ пропивать Богомъ данный урожай.

Вообще надо отдать справедливость Удѣльному Ведомству, сыгравшему въ нашихъ Самарскихъ краяхъ крупную роль благодѣтельнаго культуртрегера. Мало того, что оно проявило упомянутую иниціативу, для того времени смѣлую, въ отношеніи способа взысканія аренды, Удѣлы настойчиво проводили въ жизнь въ высшей степени разумную мѣру для поднятія общаго уровня земледѣлія въ нашихъ мѣстахъ, посредствомъ установленія особаго способа землепользованія на своихъ оброчныхъ статьяхъ по принципу: „do ut des”. Нуждающійся въ ихъ землѣ арендаторъ получалъ таковую лишь при условіи неуклоннаго исполненія ряда принятыхъ при подписаніи контракта обязательствъ, какъ-то: веденія многопольнаго сѣвооборота съ непремѣннымъ травосѣяніемъ, унаваживаніемъ, чернаго пара, пропашной культуры и пр.

Все это создало въ одно десятилѣтіе чисто-сказочное измѣненіе мѣстнаго народнаго хозяйства, въ смыслѣ матеріальнаго довольства и избытка. Съ 1895 по 1905 годъ Удѣльныя земли, представлявшія собой сплошныя степи, растянувшіяся между Ставрополемъ и Мелекессомъ, ранѣе, бывало, въ лѣтнее время покрытыя чахлой степной растительностью и лишь кое-гдѣ засѣянныя клиньями трехпольнаго хозяйства, превратились нынѣ въ зеленые участки, обильно заросшіе сочными травами и другими злаками, въ соотвѣтствіи съ тѣмъ многочисленнымъ сѣвооборотомъ, который подсказывался Удѣльнымъ Вѣдомствомъ при сдачѣ земель. Всюду виднѣлся навозъ, многочисленные стоги сѣна; вездѣ попадался сытый скотъ и пр. Однимъ словомъ, по благодѣтельному указу хозяина — Удѣловъ, все оживилось, разбогатѣло и поздоровѣло. Но, увы! ненадолго.

Наступило октябрьское лихолѣтье 1905 года, и все тотъ же чиновный Петербургъ поспѣшилъ пойти на уступки революціоннымъ уличнымъ требованіямъ. Изданъ былъ ноябрьскій указъ 1905 года о мобилизаціи казенныхъ и удѣльныхъ земель на предметъ удовлетворенія крестьянскихъ „аграрныхъ” нуждъ. Большое культурное дѣло, столь успѣшно начатое Удѣльнымъ вѣдомствомъ, а за нимъ и казной, оборвалось и... погибло. Прошло нѣсколько лѣтъ, и тѣ же степи стали принимать прежній захудалый полузаброшенный видъ...

Остальныя селенія моего участка имѣли общинное землепользованіе съ полными выкупными надѣлами, распредѣленными по Уставной Грамотѣ, согласно числу душъ, зарегистрированныхъ по ревизскимъ сказкамъ 1857 года. Само собой разумѣется, съ того времени, почти за 40 лѣтъ, произошли крупныя измѣненія въ семейномъ составѣ мѣстнаго населенія. Нѣкоторыя семьи оказались въ исключительно благопріятныхъ условіяхъ съ точки зрѣнія земельнаго обезпеченія, владѣя, по тѣмъ или другимъ причинамъ, многими „душевыми” надѣлами; и обратно — много семей, имѣвшихъ съ основанія надѣленія одну или двѣ „души” и разросшіяся въ многочисленное потомство, оставались при томъ же ограниченномъ количествѣ земли.

Кромѣ того, за эти долгіе годы, много перемѣнъ въ первоначальную схему земельнаго распредѣленія 60-хъ годовъ внесло само крестьянское самоуправленіе, получившее право, въ нѣкоторыхъ указанныхъ закономъ случаяхъ, вмѣшиваться въ порядокъ общиннаго землепользованія, отбирая въ свое распоряженіе душевые надѣлы у однихъ (за выморочностью, накопленіе недоимокъ, въ силу безвѣстнаго отсутствія) и предоставляя таковые другимъ своимъ однообщественникамъ.

Надо принять во вниманіе, что съ момента уничтоженія института міровыхъ посредниковъ и до появленія земскихъ начальниковъ ушло много времени; въ этотъ промежутокъ надзоръ за дѣятельностью крестьянскихъ самоуправленій и руководство ими фактически почти совершенно отсутствовали. И то сказать: могъ ли одинъ человѣкъ, именовавшійся непремѣннымъ членомъ уѣзднаго по крестьянскимъ дѣламъ присутствія, услѣдить за законностью и цѣлесообразностью правовой административной жизни цѣлаго уѣзда, включавшаго въ себѣ отъ 36 (Ставропольскій у.) до 54 волостей (Бузулукскій у.) ?! Несомнѣнно, обыденная деревенская жизнь, со всей своей мелочностью, людскими инстинктами и страстями, брала верхъ надъ писаными законами, какъ скоро наблюдавшаго глаза не стало.

Дѣйствительными хозяевами деревни были не сельскіе сходы, а волостные и сельскіе писаря, которые, совмѣстно съ обычно въ то время малограмотными, а то и вовсе неграмотными, сельскими и волостными должностными лицами, почти безконтрольно руководили всей мѣстной крестьянской жизнью, внося хаосъ и безправіе во взаимоотношенія членовъ общества въ области землепользованія.

Всюду царствовало безудержное взяточничество, въѣвшееся въ плоть и кровь народную настолько, что приняло характеръ какъ бы узаконеннаго обычая. Вино, деньги, хозяйственные припасы и пр. — все это давалось во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, когда требовалась для кого-либо или чего-либо т. н. „общественная” санкція

Выборы на какую-нибудь общественную должность, жеребьевка на пользованіе землей, земельные передѣлы, полученіе въ аренду „выморочныхъ душъ”, волостная судебная тяжба и т. п. — все это сопровождалось взяточничествомъ, львиная доля котораго перепадала на почти единственно хорошо грамотнаго въ то время волостного или сельскаго писаря.

Отсюда ясно, почему писаный законъ и дѣйствовавшая на мѣстахъ практика въ области общиннаго землепользованія совершенно не совпадали другъ съ другомъ. Здѣсь, повторяю, властвовалъ полнѣйшій произволъ на почвѣ самаго безсовѣстнаго взяточничества.

Подобный уклонъ правовой жизни деревни способствовалъ образованію того земельнаго „кулачества”, о которомъ въ свое время было столько говорено, и борьба съ которымъ была возможна лишь путемъ близкаго и неукоснительнаго надзора за порядкомъ землераспредѣленія и землепользованія.

Въ области семейно-наслѣдственныхъ крестьянскихъ взаимоотношеній и связанныхъ съ ними всевозможныхъ тяжбъ и претензій точно также царилъ невообразимый хаосъ, чему способствовалъ, самъ того не вѣдая, Правительствующій Сенатъ, вынесшій въ 80-хъ годахъ рѣшеніе, въ силу коего тотъ или другой мѣстный обычай удостовѣрялся мѣстнымъ же сельскимъ сходомъ.

Изъ всего сказаннаго представляется яснымъ, почему однимъ изъ главныхъ своихъ заданій я поставилъ себѣ дѣло упорядоченія мѣстнаго крестьянскаго землепользованія.

Послѣ перваго же года въ моемъ участкѣ установился такой порядокъ, что обо всѣхъ сельскихъ сходахъ я заранѣе зналъ у себя въ канцеляріи, и всюду, гдѣ нужно, я могъ по желанію и выбору лично появляться, благодаря чему мнѣ удалось однажды въ с. Узюковѣ самому прослѣдить за вынутіемъ жеребьевокъ при отводѣ земельныхъ участковъ послѣ передѣла на наличныя души, и этимъ предупредить готовившіяся, по дошедшимъ до меня слухамъ, злоупотребленія со стороны мѣстныхъ кулаковъ.

Чаще всего приходилось мнѣ бывать на сходахъ, собиравшихся для производства передѣловъ общинной земли со старыхъ „ревизскихъ душъ” на т. н. „наличныя”. Провѣрка подобныхъ приговоровъ была для меня обязательна и по закону, и по исключительной важности самаго существа дѣла.

Нѣкоторые члены общества стремились разбить землю лишь на однѣ мужскія души, другіе требовали разверстки на всѣ души, считая и женскія; многіе тянули надѣлять землей лишь со дня совершеннолѣтія и, наконецъ, были группы, отстаивавшія раздачу общинной земли на всѣ наличныя „живыя” души — мужскія и женскія, включая новорожденныхъ...

Когда же разговоръ заходилъ объ основаніяхъ разверстки земли на „наличныя души”, то сходы обычно превращались въ разгоряченныя, спорныя и шумныя сборища.. Села были большія, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ на сходы сбиралось до тысячи, а то и больше крестьянъ. Договориться имъ самимъ бывало трудно — требовалось чье-либо авторитетное посредничество, которое, естественно, приходилось брать на себя мнѣ, какъ мѣстному земскому начальнику.

Нелегкое и отвѣтственное это было дѣло, главнымъ образомъ потому, что сопряжено оно было съ коренной ломкой многолѣтняго хозяйственнаго уклада, какъ всей земельной общины, такъ и каждаго изъ ея сочленовъ. Но, какъ говорится, „лиха бѣда начало”, и послѣ перваго удачнаго передѣла съ ревизскихъ на наличныя души, мнѣ удалось провести подобные же передѣлы во многихъ другихъ селеніяхъ. За основу надѣленія я предлагалъ, и обществомъ всюду принималось, — распредѣленіе земли на каждую душу мужского и женскаго пола, включая новорожденныхъ, съ 1 января того года, въ теченіе котораго составлялся общественный приговоръ.

Послѣ каждаго такого „общаго” передѣла, заводилась, по моему указанію, въ соотвѣтствующемъ сельскомъ Управленіи особая кадастровая земельная книга, съ послѣдующимъ обозначеніемъ въ ней всѣхъ тѣхъ отдѣльныхъ случаевъ „частичнаго” передѣла (перехода душевыхъ надѣловъ изъ однѣхъ рукъ въ другія), которые предусматривались закономъ и совершались каждый разъ лишь по приговору схода или рѣшенію Волостного суда.

Пришлось мнѣ служить Земскимъ Начальникомъ какъ разъ въ памятный періодъ наибольшаго закрѣпощенія общины столичными верхами, въ лицѣ Министра Внутреннихъ Дѣлъ И. Н. Дурново и его близорукихъ совѣтчиковъ, видѣвшихъ въ сохраненіи крестьянскаго земельнаго единства, стиснутаго желѣзнымъ обрмчемъ круговой поруки — панацею государственнаго консерватизма и цѣлости, съ точки же зрѣнія техники управленія — простоту и удобство всяческихъ взысканій и обложеній. И вотъ, еще то, что законодателемъ, при освобожденіи крестьянъ отъ крѣпостной зависимости и надѣленіи ихъ общинной землей, было намѣчено, какъ отдушина, черезъ посредство которой давался просторъ каждой отдѣльной личности выходить изъ круга своихъ сочленовъ на свободную дорогу самоусовершенствованія, включая и матерьяльно-земельное — все это взмахомъ министерскаго пера было стерто во имя модной формулы — сохраненія общины и само собой во вредъ общечеловѣческой правдѣ и государственному прогрессу.

Я вспоминаю исторически-знаменитый циркуляръ Министра Внутреннихъ Дѣлъ отъ 14 декабря 1893 года, коимъ указывалось, что для удовлетворенія просьбъ тѣхъ членовъ сельскаго общества, которые заявили о своемъ желаніи выдѣлить изъ общинной земли выкупленные ими въ ихъ полную собственность душевые надѣлы, должно состояться особое постановленіе сельскаго схода, дѣйствительное лишь при наличіи согласія двухъ третей всѣхъ домохозяевъ даннаго общества.

Ясное дѣло, что подобнымъ распоряженіемъ былъ нанесенъ тяжкій ударъ тѣмъ, сравнительно немногимъ лицамъ, наиболѣе крѣпкимъ и хозяйственнымъ, которыя имѣли квитанціи Государственнаго Казначейства на выкупы въ полную ихъ собственность своихъ земельных надѣловъ, и которые, довѣряя незыблемости законовъ, твердо уповали на возможность выдѣленія своихъ земель изъ общей надѣльной массы. Возможность эта предоставлялась самимъ закономъ, какъ неотъемлемое право для „выходцевъ”, при всякомъ общемъ (не частичномъ) передѣлѣ надѣльной земли, но подобныхъ „общихъ” передѣловъ ранѣе почти вовсе не происходило и земельно-хозяйственная жизнь шла по счету старыхъ „ревизскихъ” душъ. Лишь при мнѣ, какъ я выше отмѣтилъ, началось движеніе среди крестьянскихъ массъ въ пользу новыхъ „общихъ” передѣловъ на „наличныя” души, широко захватившее все наше Поволжье...

Далекій, чиновно-рутинный Петербургъ насторожился и наложилъ на это свое „вето”, — тотъ самый Петербургъ, который черезъ 15 лѣтъ всю свою аграрную политику началъ строить именно на всяческомъ содѣйствіи элементамъ, въ то время столь грубо и непослѣдовательно-противозаконно (если взять циркуляръ 1893 года въ соотвѣтствіи съ крестьянскимъ законоположеніемъ 60-хъ годовъ) отброшеннымъ на задворки деревни, къ общему ликованію всѣхъ мѣстныхъ „пролетарскихъ” массъ. Воистину, само правительство какъ бы предуказало тогда ту борьбу классовъ, которая явилась лозунгомъ современнаго совѣтскаго режима.

Теперь невольно я спрашиваю себя, не былъ ли упомянутый министерскій циркуляръ по существу и по своимъ послѣдствіямъ именно той ставкой на „пролетаріатъ”, которую Ленинскій коммунизмъ избралъ основой всей своей аграрной политики.

Надо удивляться, какое колебаніе курса всегда проявлялъ Петербургъ въ отношеніи далекой отъ него деревни, какая непослѣдовательность политики, какое непониманіе психологіи крестьянъ-общинниковъ, всемѣрно старавшихся выйти въ „люди” и сдѣлаться завзятыми землевладѣльцами!

При взглядѣ на все, сравнительно не столь далекое, прошлое, приходится съ несомнѣнностью установить тотъ фактъ, что столичные верхи того времени допускали непростительное легкомысліе при разрѣшеніи крупнѣйшихъ проблемъ мѣстнаго значенія, какъ бы закрывая глаза на все то, въ ту пору еще глухое, недовольство, которое зарождалось въ народныхъ низахъ, постепенно накапливалось и, въ концѣ концовъ, всегда могло вылиться наружу...

Какъ сейчасъ вижу передъ собой огромный сходъ общества с. Кирилловки, Ново-Бинарадской волости, на которомъ надо было рѣшить вопросъ о выдѣленіи около одной десятой части вcего количества общинной земли къ одному мѣсту, въ собственность нѣкоторымъ Кирилловскимъ крестьянамъ, сполна и давно выкупившимъ свои душевые надѣлы. Вопросъ этотъ былъ поднятъ въ виду того, что Кирилловны только что порѣшили перейти на наличныя души и предстоялъ общій передѣлъ. „Выходцевъ” этихъ было человѣкъ 40. Я всѣхъ ихъ зналъ с наилучшей стороны — народъ это былъ степенный, крѣпкій, хозяйственный, отнюдь не кулаки, и до той поры пользовавшійся общимъ уваженіемъ. Не будь этого циркуляра — все прошло бы спокойно и хорошо, такъ какъ, по здравому смыслу основного закона, общество обязано было ихъ удовлетворить. Въ данномъ же случаѣ, когда согласно министерскаго распорядка деревенская голытьба и все то, что нынѣ характеризуется моднымъ словомъ „пролетаріата”, почувствовало за собой силу передъ этой кучкой „сильныхъ”, начались по ихъ адресу со стороны нѣкоторой части собравшейся на сходъ людской массы рѣзкіе, недоброжелательные выкрики, сопровождавшіеся всевозможными хулиганскими выходками. Невольно, вспоминая эту давнюю сцену, теперь сравниваешь съ затравленной сорокоголовой группой кирилловскихъ „выходцевъ” себя самого и себѣ подобныхъ, т. н. „буржуевъ”, „капиталистовъ”, выброшенныхъ нынѣ за бортъ нормальной хозяйственной жизни тоже волею „пролетаріата”. Эти степенные зажиточно-солидные люди, столпившись около крыльца взъѣзжей избы, какъ бы ища защиты у земскаго начальника, должно быть переживали тогда тѣ же думы и чувства, которыя мы и понынѣ носимъ въ своей уставшей головѣ и измученномъ сердцѣ, задавая мысленно одинъ и тотъ же вопросъ: „За что все это съ нами такъ случилось?!”

Помню я — когда успокоился взбаламученный сходъ, и получился въ результатѣ голосованія отказъ въ удовлетвореніи просьбы „выходцевъ”, какъ нѣкоторые изъ нихъ, — бородатые, мужественные по виду люди, смахивали своими закорузлыми, сильными руками невольно скатывавшіяся по лицу слезы горечи и незаслуженной обиды. На другой день мно* гіе изъ нихъ же приходили ко мнѣ въ канцелярію, задавая такіе жуткіе вопросы по поводу совершенно непонятнаго для нихъ циркуляра, что невольно приходилось переживать тяжелыя минуты и мысленно всѣмъ своимъ существомъ возмущаться близорукой столичной аграрной политикой. Результатомъ, между прочимъ, этого памятнаго для меня Кирилловскаго схода было то, что добрая половина этихъ хозяевъ-выходцевъ, распродавъ все свое добро и имущество, отправилась въ Сибирь на „новыя” мѣста... Этимъ закончилась единичная въ моемъ участкѣ попытка освободиться отъ общинной кабалы.

Зловредный циркуляръ, о которомъ я сказалъ выше, надолго отучилъ, населеніе думать о томъ выдѣленіи на земельные „собственные” участки, которое черезъ какихъ-нибудь 15 лѣтъ стало въ той же столицѣ лозунгомъ дня и предметомъ даже излишней спѣшки, если не сказать почти насильственныхъ мѣръ.

Въ общемъ, многое на мѣстахъ населеніемъ воспринималось тяжело и болѣзненно, что въ свое время столь легкомысленно исходило изъ петербургскихъ канцелярій, и столичный центръ, самъ того подчаст? не вѣдая, сѣялъ собственными руками недобрыя сѣмена въ сильно унавоженную землю... Причина подобнаго государственнаго разлада становилась мнѣ изъ года въ годъ яснѣе — между столичнымъ руководившимъ центромъ и деревней лежала пропасть. Ощущалась срочная необходимость установленія между ними живей, разумной связи...

Касаясь въ своихъ запискахъ распорядковъ общиннаго землепользованія, не могу не вспомнить объ одномъ эпизодѣ, имѣвшимъ мѣсто въ с. Новой Бинарадкѣ. За обществомъ этого села числилась незначительная сумма денежной недоимки, оставшейся невыплаченной въ разсчетъ за выданную Ставропольскимъ земствомъ въ голодный 1891 годъ продовольственную и сѣменную ссуду.

Дѣло въ томъ, что уѣздное земское собраніе, оказавшее въ тотъ годъ многимъ пострадавшимъ обществамъ нашего уѣзда своевременную помощь, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ послѣдующемъ году постановило въ обезпеченіе выплаты обязать сельскія общества, взявшія ссуды, завести у себя особыя, т. н. „общественныя запашки”, урожай съ которыхъ долженъ былъ поступать въ погашеніе долга.

Много было хлопотъ и склоки съ этими запашками, являвшимися лишь новой формой пресловутой круговой поруки односельчанъ, изъ которыхъ наиболѣе добросовѣстные поспѣшили погасить свои долги, а другіе, болѣе нерадивые, продолжали безпечное существованіе земскихъ должниковъ, благодаря чему начальство вынуждено было понуждать то или другое общество продолжать отбывать принятую на себя натуральную повинность до окончательнаго покрытія числившагося за нимъ долга земству.

Изъ года въ годъ росло недовольство исправныхъ крестьянъ, заявлявшихъ о необходимости снятія со всего общества, и ихъ въ томъ числѣ, тягостной круговой отвѣтственности, и о своевременности переложенія оставшихся непогашенныхъ суммъ на односельчанъ-недоимщиковъ. Но голосъ ихъ встрѣчалъ все то же упорное требованіе сохраненія прежней мѣры гарантіи. Въ этомъ отношеніи Земство было безсильно что-либо сдѣлать, въ силу существовавшихъ на этотъ предметъ спеціальныхъ министерскихъ инструкцій.

Въ такомъ именно положеніи находилось и общество села Новой Бинарадки, когда наступила весна 1894 года. Несмотря на незначительность оставшейся недоимки, Уѣздная Управа вынуждена была настаивать на продолженіи „общественной запашки”.

Среди Ново-Бинарадскихъ крестьянъ росло сначала глухое, а затѣмъ явное недовольство. Слышались горячіе протесты. Мѣстный волостной старшина, обычно солидный и уравновѣшенный Алексашинъ, еще съ зимы неодобрительно покачивал головой, предвидя „неладное для спокоя” его волости наступленіе весенняго сѣва. Всѣ его совѣты и убѣжденія у Ново-Бинарадской мордвы не имѣли обычнаго успѣха.

Тѣмъ временемъ, до слуха взбалмошнаго исправника Лукьянчикова какими-то судьбами дошелъ слухъ о якобы начавшемся „броженіи въ умахъ” Ново-Бинарадскихъ крестьянъ. „По долгу присяги” онъ счелъ нужнымъ, незадолго до начала ярового сѣва, по дорогѣ въ посадъ Мелекессъ, завернуть въ Бинарадку, собрать сходъ и наговорить на немъ сгоряча, „для острастки смутьяновъ”, такихъ угрозъ и ужасовъ, что народъ, вмѣсто умиротворенія, былъ окончательно сбитъ съ толку.

Возбужденіе среди Бинарадскаго общества достигло крайнихъ предѣловъ, когда пришло время взяться за плугъ и приступить къ яровому посѣву. „Сановитый” Алексашинъ былъ со схода прогнанъ, какъ только онъ заикнулся о своевременности отвода земли подъ общественную запашку. Тотчасъ же ко мнѣ пріѣхавшій, обычно хладнокровный и степенный „Астафій Семенычъ”, имѣлъ растерянный видъ и заявилъ, что послѣ такого „конфуза” онъ вынужденъ уйти со службы.

Успокоивъ и ободривъ его, я приказалъ ему немедленно вернуться обратно и назавтра (воскресенье) собрать въ Новой Бинарадкѣ сходъ. Запуганный Алексашинъ пробовалъ меня отговаривать отъ моего намѣренія, но я настоялъ на своемъ и на другой день, около полѵдня, я былъ въ Бинарадкѣ. Около Волостного Правленія собрался многолюдный, т. н. „свальный” сходъ, съ участіемъ всѣхъ сельскихъ обывателей, старыхъ и малыхъ, съ „бабьемъ” въ придачу. Встрѣтили меня необычно холодно. Чувствовалась въ лицахъ и общей повадкѣ затаенная злоба и рѣшимость „идти на проломъ”.

Дорогой въ Ново-Бинарадку я самъ не зналъ, въ какую форму выльется мое выступленіе на сходѣ; была лишь увѣренность, что все обойдется „по-хорошему”. Войдя въ середину толпы, я съ привѣтливымъ видомъ и спокойнымъ голосомъ сталъ имъ пересказывать всю исторію взаимоотношеній земства съ ихъ обществомъ, напомнивъ сколько услугъ первое оказало послѣднему въ тяжелую годину голода, и какъ трудно Земской Управѣ вести дѣло учета и взыска съ каждаго должника въ отдѣльности.

Мало-по-малу стали вмѣшиваться голоса, задавать мнѣ вопросы.Въ концѣ концовъ, завязалось общее спокойное, чисто-дѣловое собесѣдованіе. Я чувствовалъ, что съ окружавшими меня людьми можно говорить болѣе смѣло, и мнѣ блеснула одна мысль, показавшаяся мнѣ для даннаго момента подходящей. Не вызывая сходъ къ немедленному отвѣту по волновавшему всѣхъ дѣлу, обходя, слѣдовательно, вопросъ объ его повиновеніи, въ которомъ я не былъ еще увѣренъ, и не желая на этой почвѣ раздражать безъ того возбужденныхъ крестьянъ, я имъ лишь поставилъ на видъ, что при общемъ дружномъ ихъ усиліи, вся работа отняла бы у нихъ не болѣе одного утра, зато съ земствомъ все было бы покончено разъ навсегда, въ Бинарадкѣ же установился бы вновь покой и прежнее благополучіе.

„Само собой, продолжалъ я — проще и справедливѣе было бы, если-бъ находящіеся среди васъ должники сейчасъ взяли бы, да подошли ко мнѣ, да выплатили бы добровольно, сколько съ нихъ причитается, но вѣдь этого не дождешься?”

Въ отвѣтъ послышался кое-гдѣ смѣхъ и добродушныя замѣчанія. Я пошелъ увѣреннѣе дальше: „Мой вамъ искренній совѣтъ — выѣзжайте-ка, не откладывая, завтра же рано поутру каждый со своимъ плужкомъ въ поле. Всѣмъ міромъ дружно за одно утро и покончите послѣдній вашъ урокъ! — Хотите, старики, и я съ вами заодно пропашу, чтобы не скучно было?!” — Раздался оглушительный смѣхъ — со всѣхъ сторонъ послышались веселые голоса — „Айда, айда съ нами! вотъ-те такъ!”

Я съ облегченіемъ вздохнулъ. Переломъ общаго настроенія произошелъ — отъ бунта до „добродушія” оказался одинъ шагъ. Свое обѣщаніе я исполнилъ. Перекочевавъ у мѣстнаго батюшки, я рано утромъ въ полѣ провелъ двѣ полосы для задѣлки разсѣяннаго овса предоставленнымъ въ мое распоряженіе „Эккертовскимъ” плужкомъ. Работалъ я на виду всего Ново-Бинарадскаго міра, собравшагося „поглазѣть” на пахавшаго „Земскаго”, да заодно расквитаться передъ Земствомъ...

Взялся я за пахоту смѣло потому, что дома у себя въ Головкинѣ, любилъ и умѣлъ проходить за такимъ же плужкомъ по родной своей пашнѣ.

33

Въ большинствѣ селеній второго земскаго участка въ томъ видѣ, какъ я его первоначально принялъ, ветхія, деревянныя церковныя и школьныя зданія во всѣхъ отношеніяхъ оставляли желать многаго лучшаго. Мѣстное населеніе за время моей службы земскимъ начальникомъ проявило изумительную энергію и щедрое содѣйствіе въ дѣлѣ церковно-школьнаго благоустройства. За какихъ-нибудь три года въ моемъ участкѣ было сооружено пять совершенно новыхъ каменныхъ церквей и два деревянныхъ храма. Что же касается школъ, то почти повсемѣстно онѣ были заново перестроены; въ нѣкоторыхъ мѣстахъ были выстроены для нихъ превосходныя каменныя зданія, и вновь открыто было до 10 церковно-приходскихъ школъ и 2 школы грамоты. Объ устроенной мной въ с. Новомъ Буянѣ библіотекѣ-читальнѣ, при чайной Комитета Трезвости, мною упомянуто будетъ нѣсколько ниже.

Въ самомъ населеніи въ то время ощущалась настоятельная потребность, если не въ образованіи, то хотя бы въ простой грамотности. Поэтому сельскіе сходы такъ охотно вносили для этого въ свои бюджеты довольно значительныя денежныя суммы. Нѣкоторыя общества для сооруженія каменныхъ церквей и школъ заводили даже кирпичные заводы. Кромѣ того, отводились особыя общественныя запашки, урожай съ которыхъ шелъ непосредственно на образованіе спеціальнаго фонда для сооруженія и полнаго оборудованія церквей и школъ.

Въ ту пору земство наше еще не ассигновывало достаточныхъ средствъ на школьное дѣло: лишь лѣтъ черезъ десять осуществлялись т. н. „нормальныя сѣти” для всеобщаго школьнаго обученія, медицинской помощи и пр. Въ бытность же мою земскимъ начальникомъ вся тяжесть расходовъ ложилась на сами общества.

Участвуя въ школьныхъ экзаменаціонныхъ комиссіяхъ, я съ самаго начала былъ пораженъ отсутствіемъ у кончавшихъ курсъ дѣтей какихъ-либо, даже самыхъ элементарныхъ знаній по отечественной исторіи. Оканчивали ученики свою школу въ сравнительно не столь ужъ маломъ возрастѣ, съ другой стороны — общій уровень способностей былъ у нихъ явно выдающійся въ смыслѣ быстрой воспріимчивости, понятливости и усваимости. Межъ тѣмъ то, что называется основой національнаго воспитанія, ни въ чемъ у школьниковъ не проявлялось, — оно безусловно отсутствовало.

Объ этомъ обстоятельствѣ мною неоднократно возбуждался вопросъ на засѣданіяхъ Уѣзднаго Училищнаго Совѣта. Инспекторомъ въ то время былъ нѣкій Гравицкій, честный службистъ, но заядлый формалистъ, всячески доказывавшій недопустимость вносить въ существующую школьную программу дополнительные предметы. Я же настаивалъ на возможности, и при существующихъ урочныхъ расписаніяхъ, попутно давать дѣтямъ основную духовную пищу, необходимую для всякаго русскаго ребенка, будущаго гражданина, въ смыслѣ ознакомленія его, хотя бы въ самыхъ общихъ чертахъ, съ исторіей и славой своей страны.

Чтобы не быть голословнымъ, я у себя въ Ново-Буяновской земской общественной школѣ занялся самъ съ дѣтьми, и въ два мѣсяца прошелъ съ ними въ старшемъ отдѣленіи весь „мой” краткій курсъ элементарнаго отечествовѣдѣнія.

Подошли экзамены, и въ присутствіи того же инспектора — моего постояннаго оппонента — и другихъ лицъ, я на заданные вопросы по своему предмету получалъ отвѣты, являвшіеся лучшимъ подтвержденіемъ справедливости моихъ предположеній. Впослѣдствіи подобныя дополнительныя программы по отечествовѣдѣнію привились, но не всюду, къ сожалѣнію, были одинаковые результаты.

Хотѣлось бы здѣсь добавить одно мимолетное воспоминаніе, какъ доказательство удивительной подчасъ смѣтливости нашихъ крестьянскихъ малышей.

Однажды въ дер. Михайловкѣ я со своими ассистентами — батюшкой и учителемъ — экзаменовали дѣтишекъ. Вызывается ученикъ лѣтъ четырнадцати по фамиліи Широковъ, красивый, кудрявый, съ живыми умными глазенками мальчикъ. Сталъ я его спрашивать по арифметикѣ. Задачку Широковъ рѣшилъ отлично.

Послѣ этого я задалъ ему вопросъ — не знаетъ ли онъ, сколько верстъ отъ Михайловки до Буяна? — Отвѣтъ получился — восемь верстъ. Спрашиваю затѣмъ: „а саженей?” Такъ же быстро отвѣтилъ. Тогда я пошелъ дальше, задавая послѣдовательно мальчику: сколько аршинъ, затѣмъ четвертей и наконецъ... вершковъ. На все это Широковъ отвѣчалъ такъ быстро, почти моментально разрѣшая мои вопросы, что въ концѣ концовъ я самъ, какъ его провѣрочная инстанція, былъ крайне смущенъ, вынужденный просчитывать въ своемъ умѣ мною же заданныя цифры гораздо дольше, чѣмъ это дѣлалъ шустрый экзаменующійся.

Касаясь церковнаго строительства, проходившаго во всѣхъ случаяхъ обычно гладко и удачно — не могу не вспомнить одной, сильно въ то время нашумѣвшей исторіи, происшедшей въ большомъ приволжскомъ селеніи „Курумочъ”, въ связи съ выборомъ мѣста подъ сооруженіе новаго каменнаго храма. Изобиліе своей и арендуемой земли, луговъ, близость великолѣпныхъ хвойныхъ лѣсовъ удѣльныхъ и казенныхъ, а главное — своя общественная пристань на р. Волгѣ, — все это служило причиной того, что общество названнаго села изъ года въ годъ богатѣло, размножалось, а самое селеніе замѣтно ширилось. Я засталъ Курумочъ въ томъ видѣ, что параллельно со старой улицей, въ серединѣ которой стояла небольшая, сѣренькая, деревянная церковка, красовался новый сельскій порядокъ, застроенный богатыми, больше каменными, желѣзомъ крытыми строеніями. Нужда въ помѣстительной церкви была давняя, общественная церковная запашка велась не первый годъ, такъ что капиталъ, нужный для стройки, почти весь имѣлся налицо, да и матерьялъ былъ готовъ. Все дѣло тормозилось изъ-за ожесточеннаго спора обѣихъ вышеупомянутыхъ улицъ — старой и новой, — на которой изъ нихъ ставить храмъ Божій. Старая улица отстаивала свои исконныя права и указывала на мѣсто рядомъ съ существующей церковкой, подлежащей сносу, „новая” же на это такъ говорила устами своихъ самолюбивыхъ обывателей: „довольно мы хаживали на вашу сторону, пора и честь знать! походите-ка теперь вы сами на нашу улицу, которая будетъ не хуже, а почище вашей!”... Сколько сходовъ ни собиралось для разрѣшенія этого спора — кромѣ общей свалки, ожесточенныхъ дракъ и скандаловъ, въ результатѣ ничего не получалось.

Въ такомъ положеніи я унаслѣдовалъ Курумочъ, пробовалъ съ обществомъ говорить по хорошему. Первоначально казалось мнѣ, что Курумчане готовы были меня слушать и идти на мировую, но въ дѣйствительности они принимались вновь за старое. Пришло мнѣ въ голову помирить ихъ всѣхъ на слѣдующемъ: пригласить къ нимъ на мѣсто Самарскаго Епископа Гурія и всѣмъ согласиться на томъ, куда укажетъ его владычная рука. Собралъ сходъ и предложилъ пригласить!, для окончательнаго рѣшенія ихъ давняго спора самого Преосвященнѣйшаго Владыку. Сходъ единодушно согласился и просилъ меня взяться за осуществленіе этого дѣла. Епископъ Гурій былъ живымъ, отзывчивымъ и весьма подвижнымъ архипастыремъ. Охотно согласившись, онъ вскорѣ дѣйствительно прибылъ въ село Курумочъ и выбралъ возвышенное, красиво доминирующее надъ всѣмъ селеніемъ мѣсто, расположенное нѣсколько вдали, какъ отъ одной, такъ и отъ другой улиць оказавшееся такимъ образомъ какъ бы нейтральнымъ для обѣихъ враждовавшихъ сторонъ. На означенное мѣсто Преосвященный самъ показалъ своей святительской рукой при всемъ собравшемся народѣ, который съ обнаженными головами все это торжество видѣлъ, выслушалъ затѣмъ въ нерушимой тишинѣ архипастырское вразумительное слово (говорилъ Гурій хорошо, крѣпко и внятно), послѣ чего всѣ благоговѣйно, вслѣдъ за Владыкой, перекрестились со словами: „Быть по сему!” — „Слава-те Господи!”

Но темныя силы и тутъ не дремали. Среди Курумчанъ было не мало раскольниковъ т. н. „Спасова согласія”. Самъ ихъ архіерей, Николай Архиповъ, проживалъ въ этомъ селѣ. Имъ на руку была церковная смута — и вотъ двое смѣльчаковъ (одинъ изъ нихъ бывшій когда-то волостной старшина пропойца Кадичевъ, другой его пріятель Ванякинъ) надумали такое дѣло: назвавшись членами церковнаго Курумчанскаго попечительства, эти лица явились лично къ Епископу Гурію съ прошеніемъ, въ которомъ эти самозванцы нагло наклеветали на всѣхъ активныхъ руководителей церковной жизни, донеся архіерею, что Курумчане хотятъ строить храмъ не на томъ мѣстѣ, на которое было указано самимъ Владыкой, а на совершенно другомъ, при этомъ они въ письменномъ изложеніи своей жалобы такъ запутанно и хитро подстроили, что, въ случаѣ удовлетворенія ихъ ходатайства, мѣсто для постройки получалось опять таки не архіереемъ указанное, а именно то, которое въ свое время отстаивала новая улица. Епископъ Гурій былъ человѣкъ горячій и въ рѣшеніяхъ своихъ быстрый. Выслушавъ Кадичева съ его пріятелемъ, какъ членовъ церковнаго попечительства и предполагая, что, удовлетворивъ ихъ просьбу, онъ тѣмъ самымъ возстановитъ свое рѣшеніе, высказанное на мѣстѣ и положенное въ основу сельскаго приговора, — съ обычной своей вспыльчивостью и неосмотрительной поспѣшностью, на ихъ жалобѣ написалъ собственноручную резолюцію въ смыслѣ удовлетворенія всего изложеннаго въ поданномъ ему прошеніи, не вѣдая, какъ жестоко эти проходимцы подвели его самого, начертавшаго на ихъ бумагѣ о. благочинному приказъ, противорѣчащій его прежнему распоряженію, лично сдѣланному на сельскомъ сходѣ. Съ этой архіерейской резолюціей самозванные члены церковнаго попечительства пріѣхали изъ Самары въ Ставрополь къ благочинному о. Николаю, разумному протоіерею, который прошеніе съ епископской резолюціей у нихъ отобралъ и тотчасъ же съ нарочнымъ переслалъ ко мнѣ. Сразу же понявъ, въ чемъ дѣло, я принялъ соотвѣтствующія мѣры предупредительнаго характера на мѣстѣ и самолично тотчасъ же отправился въ Самару къ Епископу Гурію, которому разъяснилъ, какъ его два негодяя подвели. Трудно описать, въ какую ярость пришелъ Преосвященный Гурій отъ всего происшедшаго. Разорвавъ въ клочки злосчастное прошеніе, возвращенное ему мною, онъ меня горячо поблагодарилъ за пріѣздъ и содѣйствіе въ этомъ „сатанинскомъ”, какъ онъ тогда выразился, дѣлѣ.

Несмотря на всѣ встрѣчавшіяся злоключенія, все жъ удалось дѣло довести до торжественнаго дня закладки, который приходился на 14 февраля 1894 года и совпадалъ съ празднованіемъ „торжества Православія”. Все было заготовлено для этого. событія на томъ дѣйствительно мѣстѣ, которое было выбрано обществомъ совмѣстно съ архіереемъ. Кадичевъ съ Ванякинымъ были преданы мною суду за присвоеніе не принадлежащихъ имъ должностей и званій, но находились на свободѣ и, какъ доходили до меня слухи, продолжали сильно мутить народъ, въ цѣляхъ всячески помѣшать началу стройки. Вспоминается мнѣ картина Закладки. Прежде всего, рано утромъ этого дня пріѣзжаетъ ко мнѣ Старо-Бинарадскій старшина Сидоровъ, сильно разстроенный, съ недобрыми вѣстями изъ Курумоча — будто нѣкоторая группа курумчанъ, во главѣ съ Кадичевымъ, рѣшилась на все, чтобъ сорвать предположенное торжество, грозя даже покушеніемъ на самого „земскаго”. Нервный по натурѣ Сидоровъ умолялъ меня остаться дома, во избѣжаніе возможныхъ случайностей — священники де отслужатъ сами по себѣ, полиція будетъ наряжена, и дѣло обойдется безъ меня... Само собой, я на это не пошелъ, велѣлъ подавать свою тройку, надѣлъ свой дорожный полушубокъ, подпоясался кавказскимъ ремнемъ съ надѣтымъ на немъ револьверомъ и тронулся въ путь.

Въ Курумочѣ около старой церкви и мѣста закладки стояла огромная толпа народа. Съѣхались нѣсколько священниковъ съ благочиннымъ о. Николаемъ во главѣ. Среди нихъ чувствовалась замѣтная растерянность. — очевидно и до нихъ доходили разные недобрые слухи. Подъѣхалъ станов вой съ урядниками, присутствовали также два удѣльныхъ управляющихъ. Началась торжественная процессія съ хоругвями и иконами изъ старой церкви на мѣсто закладки, которое было предварительно со всѣхъ сторонъ огорожено. Взойдя на него вмѣстѣ съ духовенствомъ, я сразу же увидалъ недалеко за изгородью хорошо извѣстныхъ мнѣ Кадичева съ Ванякинымъ. Вспомнивъ предупрежденіе старшины, я, прежде чѣмъ духовенство начало службу, вышелъ на середину устроеннаго помоста и, указавъ рукой на заготовленный для водруженія на мѣстѣ закладки большой деревянный крестъ, громко, во всеуслышаніе всего собравшагося вокругъ насъ народа, заявилъ: „до меня дошли слухи, что сегодняшнему нашему великому торжеству хотятъ лихіе люди помѣшать (при этомъ я въ упоръ посмотрѣлъ на двѣ пары недобрыхъ глазъ — Кадичева и Ванякина). — Предупреждаю, что первый, кто дерзнетъ поднять свою нечестивую руку, чтобы воспрепятствовать водруженію сего честнаго креста, будетъ мною уложенъ на мѣстѣ”. При этомъ я показалъ рукой на свой револьверный кобуръ. Обратившись затѣмъ къ священникамъ, я просилъ приступить къ богослуженію. Все торжество прошло спокойно и благолѣпно, а черезъ два года на освященномъ мѣстѣ высился и красовался большой каменный храмъ, стройная колокольня котораго виднѣлась издалека съ Волжскаго простора.

Вспоминая Курумчанскую исторію, я все же долженъ оговорить, что не Есе населеніе подвѣдомственнаго мнѣ участка отличалось столь буйной страстностью и безпокойнымъ характеромъ. Курумчане были скорѣе какъ исключеніе изъ общаго состава остального, болѣе спокойнаго и покладистаго крестьянскаго люда. Ранѣе въ своихъ запискахъ я неоднократно высказывалъ свои предположенія объ общей причинѣ тѣхъ отличительныхъ свойствъ приволжскаго населенія моего участка, которыя являлись какъ бы унаслѣдованными отъ ихъ предковъ, входившихъ когда-то въ составъ вольныхъ воровскихъ дружинъ, разгуливавшихъ главнымъ образомъ на Жигулевскомъ плесѣ „Волги-матушки широкой” и существовавшихъ за счетъ своего свободнаго простора и чужого добра.

Въ общемъ же населеніе второго участка Ставропольскаго уѣзда, сплошь состоявшее изъ т. н. бывшихъ удѣльныхъ крестьянъ, отличалось привѣтливымъ характеромъ, честностью, миролюбіемъ и дѣловитой хозяйственностью. Конечно, и ихъ обычно трудовая размѣренная жизнь нарушалась исключительными событіями стихійнаго характера, вродѣ пожаровъ, эпидемій, эпизоотій и т. п. Случались также съ ними разныя несчастья и отъ преступныхъ дѣйствій отдѣльныхъ „лихихъ” лицъ. Со всѣмъ этимъ деревенскимъ зломъ н бѣдствіями приходилось посильно бороться, но борьба эта протекала при сравнительно благопріятныхъ условіяхъ — при содѣйствіи и поддержкѣ, какъ мѣстнаго земства (губернскаго и уѣзднаго), такъ и самого населенія, въ массѣ своей совѣстливаго, довѣрчиваго, склоннаго ко всему доброму и общественно-полезному.

Останавливаясь на характеристикѣ населенія, я прежде всего скажу нѣсколько словъ о религіозно-нравственномъ его настроеніи и уровнѣ.

Подавляющая часть его въ моемъ участкѣ были православные, вѣрующіе, относившіеся строго къ исполненію церковныхъ обрядностей. Ранѣе я упомянулъ, какъ щедро сельскія общества относились къ улучшенію своихъ храмовъ.

Несомнѣнно отношеніе это являлось лучшимъ доказательствомъ преданности ихъ церковно-религіозному культу. Въ церковныя попечительства тоже выбирались все дѣльные, почтенные люди.

Составъ самихъ священнослужителей былъ въ среднемъ удовлетворительный и столь любимый своими приходами, что среди нихъ даже самъ Епископъ Гурій не рѣшался устраивать обычныя свои перемѣщенія. Лишь единственный изъ нихъ былъ отправленъ „на покой” — престарѣлый о. Дроздовъ, лѣтъ около 45 священствовавшій безвыѣздно въ Старо-Бинарадской церкви. Я еще его засталъ на томъ же мѣстѣ священнической службы.

Касаясь общаго уровня нравственности населенія, могу лишь замѣтить, что наиболѣе патріархальными, строгими и чистыми нравами отличались татары, у которыхъ мѣстный ихъ мулла игралъ рѣшающую роль блюстителя и руководителя, строжайше соблюдая семейную и личную чистоту членовъ своей паствы.

За ними, въ порядкѣ послѣдовательности, шли всѣ мордовскія селенія, — обоихъ нарѣчій „мокша” и „эрзя”, и на послѣднемъ мѣстѣ стояли русскія общества. Среди послѣднихъ издавна возникла и продолжала распространяться возмутительная секта „хлыстовъ”, имѣвшая своимъ главнымъ покровителемъ и вдохновителемъ, или „Христомъ”, какъ его называли сами сектанты, богатаго самарскаго купца Прохорова.

Организація этой „Прохоровщины” была широко раскинута по губерніи. Всюду имѣлись свои „богородицы”, вокругъ которыхъ происходили въ особо приспособленныхъ для этого помѣщеніяхъ — обычно подвальныхъ — тайныя „радѣнія”. На подобныя сборища сходились „вѣрующіе” обоего пола, пѣли свои „стихи” съ восхваленіемъ и вызываніемъ „Св. Духа”, кружились, бѣсновались до самозабвенія, до тѣхъ поръ, покуда не „накатывалъ” на нихъ всѣхъ „сходившій духъ святой”.

Браковъ хлысты не совершали, дѣтей же признавали лишь тѣхъ, которыя рождались у дѣвицъ послѣ „радѣнія” и „накатыванія”. Въ результатѣ такого культа, въ нѣкоторыхъ селахъ проживали цѣлые порядки „келейницъ” — обычно во все черное одѣтыхъ дѣвицъ, но семейныхъ, т. е. имѣвшихъ своихъ дѣтей, съ точки зрѣнія сектантской законныхъ, ло обычному же нашему пониманію незаконнорожденныхъ.

Центромъ хлыстовщины, или по мѣстному выраженію, „Прохоровскаго корабля”, въ моемъ районѣ служило с. Кирилловна, гдѣ обрѣталась сама „богородица” и происходили „радѣнія”. Допуская смѣшеніе удовлетворенія половыхъ животныхъ инстинктовъ съ проявленіемъ душевныхъ экстазовъ религіознаго порядка, устанавливая соединеніе свальнаго грѣха съ признаніемъ въ немъ божественнаго начала, секта эта собственно представляла собой не что иное, какъ обожествленіе разврата, являя собою соціальное уродство людского сообщества, не встрѣчаемое даже въ животномъ мірѣ.

Хлысты, фактически предававшіеся при отправленіи своихъ сектантскихъ обрядностей „свальному грѣху”, въ то же время оффиціально заявляли себя вѣрующими христіанами, посѣщали православные храмы, и внѣ своихъ хлыстовскихъ обрядностей, вели образъ жизни скромный и внѣшне даже строго благочестивый.

Бороться съ этой сектой неоднократно принимались и духовныя и свѣтскія власти, но обычно безуспѣшно. Слишкомъ тайно, умно, осторожно вели себя „Прохоровцы”, и совершенно обратно вели себя въ дѣлѣ сыска консисторскіе агенты и чины полиціи.

Такъ или иначе, но существованіе секты вносило несомнѣнный соблазнъ, хотя бы ввидѣ образованія особой группы „келейницъ”, вокругъ которыхъ выростало особаго рода „безотцовское” молодое поколѣніе.

Въ нѣкоторыхъ селахъ подобныхъ „сиротъ” было довольно значительное количество, и это обстоятельство еще болѣе осложняло опекунское дѣло въ деревнѣ, обратившее также мое вниманіе.

Въ дѣлѣ сиротской опеки и защиты особенно часто переплетались законъ и обычай. Упорядочить эту область представлялось мнѣ вопросомъ большой важности. Повсемѣстно мною были заведены регистраціонные списки сиротъ и ихъ опекуновъ, провѣрялись общественные приговоры по учету сиротскаго имущества и т. д.

Вспоминается по этому поводу одно въ высшей степени характерное дело: скоропостижно умираетъ въ с. Кирилловнѣ богатый крестьянинъ Бугринскій, послѣ котораго оказалось наслѣдственное имущество. У скончавшагося старика остались въ живыхъ сынъ Кириллъ и дочь Марфа. Первый былъ давно женатъ и незадолго до смерти отца былъ имъ выдѣленъ, такъ что жилъ съ женой и дѣтьми отдѣльно въ собственномъ своемъ, надѣленномъ родителемъ, домѣ, получив при выдѣлѣ также и прочее немалое имущество — землю, скотъ, разную движимость и пр. Дочь же Марфа была незамужняя, жила всегда съ отцомъ, который ее любилъ и цѣнилъ за хозяйственную помощь, несмотря на то, что она вступила въ ряды „келейницъ”, и года за три до внезапной кончины ея родителя, прижила „со стороны” (народное выраженіе) дочку Евфросинью.

Тотчасъ же послѣ смерти старика Бугринскаго, Кириллъ, жадный и грубый по натурѣ, пользуясь безпомощностью своей сестры, заявилъ претензію на оставшееся послѣ умершаго родителя имущество, выставляя себя единственнымъ его наслѣдникомъ, и совершенно отстраняя свою сестру и ея тоехлѣтнюю дочку, какъ незаконнорожденную.

Въ одинъ прекрасный день къ осиротѣвшему родительскому дому подъѣхали подводы. Кириллъ со своими присными сталъ забирать цѣнное отцовское добро и отвезъ его къ себѣ, угнавъ со двора даже часть скота. Узналъ я обо всемъ этомъ лишь тогда, когда ко мнѣ пріѣхали съ жалобой на Кирилла его сестра и Кирилловскій сельскій староста, не знавшій, что предпринять противъ самоуправства молодого Бугринскаго, наотрѣзъ отказавшагося подчиняться его распоряженіямъ.

Какъ выдѣленный ранѣе своимъ отцомъ, Кириллъ безусловно лишался правъ на наслѣдство, Марфа же просила не только за себя, но и за дочь, которая по буквѣ закона считалась „незаконнорожденной”.

Въ этомъ отношеніи, для установленія опеки надъ ней представлялся единственный исходъ — обратиться къ Кирилловскому сельскому сходу, который былъ вправѣ санкціонировать назначеніе опеки надъ незаконнорожденной Евфросиньей, согласно „мѣстному обычаю”.

Пришлось мнѣ самому присутствовать на собранномъ по этому поводу сходѣ Кирилловскаго общества, на которомъ старики высказались за возможность назначенія опеки. Не забуду я высказаннаго на сходѣ мотива: „Чѣмъ же дитё виновато, что на Божій свѣтъ появилось?!”

Таковъ былъ гуманный гласъ народа, который и былъ положенъ въ основаніе установленія немедленной опеки. Это дало возможость возбудит дѣло въ Мусорскомъ Волостномъ Судѣ объ истребованіи отъ Кирилла Бугринскаго всего самоуправно забраннаго имъ имущества, въ пользу его сестры Марфы, какъ дочери и опекунши.

Въ качествѣ общей черты того времени, надо сказать, что семейное начало стояло въ мѣстныхъ нравахъ и обычаяхъ довольно твердо. Бывали, конечно, семейныя недоразумѣнія, ссоры, тяжбы, но какъ исключеніе.

Вспоминаю то мое душевное состояніе, когда, бывало, ко мнѣ, юному и неопытному въ жизни холостяку, обращались цѣлыми семьями за совѣтомъ и разрѣшеніемъ домашнихъ ссоръ и претензій. Когда же я, неувѣренный въ цѣлесообразности своихъ совѣтовъ, отсылалъ ихъ иногда въ волостной судъ, просители отмахивались и настойчиво добивались моего посредничества.

Временами приходилось выслушивать множество смущавшихъ меня интимныхъ подробностей деревенскаго семейнаго быта. Надо правду сказать: въ описываемое время довѣріе среди населенія къ земскимъ начальникамъ было безграничное, да и авторитетъ ихъ стоялъ на должной высотѣ. Смѣшно вспоминать, но бывали случаи, когда я мирилъ супруговъ, возвращая мужу строптивую его жену. Но встрѣчались и иные казусы, когда приходилось совѣтовать родителямъ брать временно обратно къ себѣ дочь-молодуху, во избѣжаніе дальнѣйшихъ ея мученій, испытываемыхъ отъ ея пропойцы-мужа. Однажды, присутствовашій тутъ же отецъ сына-пьяницы вымолвилъ: „И правильно: пусть вздохнетъ бабенка, а я тѣмъ временемъ, съ сынкомъ по-свойски покалякаю — небось, живо исправится, тогда и за женой вновь пошлемъ. Такъ что-ли, старики-сватушки?” На этомъ порѣшивъ, всѣ удовлетворенные пошли къ себѣ по домамъ.

Престижъ старшаго въ семьѣ въ то время еще свято чтился и крѣпко стоялъ. Самый законъ о семейныхъ раздѣлахъ этотъ строй въ цѣлости поддерживалъ. Ввиду полнаго сочувствія моего къ такому порядку вешей, мнѣ оставалось лишь слѣдить за неослабнымъ примѣненіемъ закона на практикѣ.

34

Вернусь я теперь къ вопросу о томъ, какъ и что приходилось дѣлать мнѣ, какъ земскому начальнику, въ случаяхъ, когда нарушалась обычная трудовая жизнь деревни какими-либо бѣдствіями стихійнаго характера или отъ преступныхъ умысловъ отдѣльныхъ злонамѣренныхъ лицъ.

Что касается эпидемій, эпизоотій, такъ часто посѣщавшихъ наше Поволжье, то съ этими бѣдствіями боролось главнымъ образомъ губернское земство. Земскіе начальники были лишь пособниками на мѣстахъ.

Пожаровъ было немного, въ большинствѣ случаевъ ограничиваясь небольшимъ количествомъ дворовъ. Въ дѣлѣ борьбы съ этимъ деревенскимъ бѣдствіемъ Ставропольское уѣздное земство со своей стороны предпринимало рядъ мѣръ, изъ которыхъ одной изъ наиболѣе существенныхъ считалось повсемѣстное устройство въ уѣздѣ т. н. „глинобитныхъ” крышъ. Крестьянскія соломенныя крыши являлись главными распространителями деревенскихъ пожаровъ, и въ этомъ отношеніи плетневые, обмазанные глиной покровы домовъ и дворовъ на практикѣ несомнѣнно служили наилучшими предохранителями отъ распространенія огня.

Слѣдить за проведеніемъ въ жизнь указанныхъ обязательныхъ постановленій и карать непослушныхъ — земствомъ было возложено на земскихъ начальниковъ. Это создавало для нихъ хлопотливый трудъ. Много уговоровъ и немало времени затрачивалось всѣми нами на этотъ предметъ. Частично кое-гдѣ удавалось добиваться успѣха, но, въ общемъ, благое земское намѣреніе осуществлялось туго по многимъ причинамъ, въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ безусловно уважительнымъ, какъ напримѣръ, в степныхъ, гдѣ лѣсного матерьяла невозможно было достать.

Спустя лѣтъ пять, постановленіе это было самимъ земствомъ отмѣнено, да и въ деревняхъ стали больше переходить на тесовыя и даже желѣзныя крыши, чему очень способствовала разумная политика страхового отдѣла губернскаго земства.

Случались кое-гдѣ при мнѣ „красные пѣтухи” — поджоги, особенно часто одно время имѣвшіе мѣсто въ селѣ Мусоркѣ. Народъ жестоко реагировалъ на это зло. Когда были пойманы оба поджигателя, оказавшіеся извѣстными на селѣ хулиганами и ворами, Мусорское сельское общество постановило сослать обоихъ въ Сибирь, благодаря чему вся мѣстная округа была избавлена отъ постоянныхъ страховъ за цѣлость имущества. Это былъ единственный за всю мою четырехлѣтнюю практику случай примѣненія закономъ предоставленной сельскому сходу столь исключительной и суровой дискредиціонной мѣры.

Въ отношеніи воровства въ моемъ участкѣ обстояло сравнительно благополучно: случались покражи лѣса, большей частью въ Курумчанскомъ районѣ, и въ началѣ моей службы развито было въ значительной степени конокрадство но и оно исчезло послѣ того, какъ удалось „выудить” заядлыхъ профессіоналовъ этого воровского спорта, которые были удивительными мастерами своего дѣла.

Усиленнаго браконьерства тоже не замѣчалось, несмотря на обиліе въ моемъ участкѣ дичи и звѣря. Очевидно, лѣсная стража казеннаго и, въ особенности, удѣльнаго вѣдомствъ исполняла свое дѣло добросовѣстно.

Въ этомъ отношеніи не все обстояло благополучно какъ разъ по близости отъ самого земскаго начальника — въ Hoво-Буяновскомъ районѣ, гдѣ въ Ушковскихъ лѣсныхъ и овражныхъ „крѣпкихъ” угодьяхъ царствовалъ нѣкій Саккадѣевъ, извѣстный на всю округу охотникъ, завзятый браконьеръ, не имѣвшій ни охотничьяго билета, ни владѣльческаго разрѣшенія. Никто не рѣшался притянуть его къ отвѣтственности изъ-за страха передъ его жестокой мстительностью, да и уловить его, какъ мнѣ говорили, не было никакой возможности: это былъ настоящій бродячій, лѣсной, осторожный, смѣтливый, хищный звѣрь... Всѣ отзывались о немъ съ боязнью и меня предупреждали о его злобѣ. Весной (1895 года) какъ-то собрались мы со сторожемъ „комитетской” чайной Золотаревымъ на глухариный токъ въ Моховой Боръ, — куда мы забрались въ самую еще темь — въ глухую полночь, какъ это требовалось условіями этой охоты. Каждый изъ насъ расположился ко временному отдыху и сладкой для охотничьяго самочувствія выжидательной дремѣ. Пройдетъ еще какой-нибудь часъ и придется весь свой чуткій слухъ настораживать надъ пробужденіемъ лѣсного птичьяго царства.

Устроившись у корня сосны, мы замерли. Прошло немного времени. Небо оставалось еще ровнымъ безъ проблеска зари, какъ вдругъ до нашего слуха стали доходить изъ лѣсного далека чьи-то шаги, мѣрные, неторопливые и несомнѣнно людскіе. Мало-по-малу шаги эти, явственно раздававшіеся, благодаря подмороженному насту, приближались къ нашему мѣсту. „Баринъ, слышь-ка”, — прошепталъ мнѣ на ухо взволнованнымъ голосомъ Золотаревъ: — „это не иначе, какъ Саккадѣевъ!.. Опричь его, некому больше шататься по здѣшнимъ мѣстамъ!”.. — „Не робь, Золотаревъ”, — отвѣтилъ ему я: „дичь хорошая, почище глухаря, коли удастся взять!” Съ этими словами я приказалъ ему встать за другую сосну на противоположной сторонѣ нашей полянки и немедленно кинуться мнѣ на помощь, если позову. Самъ я остался на мѣстѣ, взведя на всякій случай курки. Черезъ нѣкоторое время шаги раздались вплоть около насъ. Человѣкъ остановился, очевидно раздумывая, куда идти. На нашемъ мѣстѣ какъ разъ скрещивались два оврага. Пристально вглядываясь въ темноту, я все же никакъ не могъ разобрать силуэта пришедшаго бродяги. Вдругъ чиркнула спичка, и я въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя увидалъ освѣщенную на минуту физіономію закуривавшаго свою „носогрѣйку” ночного пришельца, по всѣмъ примѣтамъ подходившаго къ облику пресловутаго браконьера. Спичка была брошена, осталась примѣтной лишь точка раскуриваемой трубки. Я рѣшилъ дѣйствовать. Моя ближайшая цѣль была прежде всего — отобрать его оружіе. Быстро подойдя къ нему, я назвалъ его. Видимо огорошенный, Саккадѣевъ отозвался, бросивъ мнѣ хриплымъ голосомъ: „чего тебѣ, лѣшій, нужно, аль не знаешь Саккадѣева?” Убѣдившись, что это тотъ самый, за которымъ я столько времени охотился и, боясь, что и теперь, того и гляди, этотъ лѣсной звѣрь изъ моихъ рукъ ускользнетъ, я, очевидно побуждаемый самъ хищнымъ инстинктомъ охотника, захватилъ лѣвой рукой его за грудь, другой, что было силы, обхватилъ бродягу за шею и крикнулъ Золотарева на помощь. Судьба помогла мнѣ во всемъ — ружье и кинжалъ были отобраны, - самъ Саккадѣевъ былъ нами связанъ по рукамъ и ногамъ. Золотарева я просилъ остаться при немъ, пока я пробуду въ лѣсу на охотѣ. Разсвѣтъ наступилъ быстро — мнѣ удалось подскочить къ одному глухарю и выстрѣломъ свалить его съ сосновой верхушки. Часовъ около семи утра вернулся я въ Буянъ съ „полемъ” — въ ногахъ валялся пятифунтовый красавецъ глухарь, а со мной рядомъ сидѣлъ хмурый, худой, с затравленно-озлобленнымъ видомъ, сѣдой щетиной обросшій, старый хищникъ Саккадѣевъ (или „Саккадевъ” по простонародному выговору). Не медля, я въ свое