КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг - 375162 томов
Объем библиотеки - 456 Гб.
Всего авторов - 159678
Пользователей - 84241
Загрузка...

Впечатления

roservi про Сафонов: Целитель (СИ) (Фантастика)

скажите в 1982 году, согласно текста, УЗИ было? школьники пьют пиво с родителями) 1981 год, сомневаюсь..не то воспитание было в те времена. впечатление, что ГГ мечется между 15 и 35 годами.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Гекк про Рубина: Наполеонов обоз. Книга 1. Рябиновый клин (Современная проза)

Молодец, GoodZon! Оперативно выложил новинку.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Величко: Наследник Петра. Подкидыш (Альтернативная история)

"Кавказский принц" в миниатюре. Прогрессорство (+воздухоплавание+кот), спецслужбы с опорой на дам, сближение с Пруссией, наглофобия. Рояль общения с современным миром отсутствует.
Приятненькое почитать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Гекк про Нестеров: Снова дембель (Альтернативная история)

Попадание в себя. Прямо в Азербайджан перед резней армян и русских в Баку во времена Горбачева. Евреев не нашли, их там не было. Написано скучно и заунывно. Мыслей, анализа и интересных жизненных подробностей в тексте не найдено.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Гекк про Сафонов: Близнецы поневоле (СИ) (Альтернативная история)

Обычное гуано (говно). Попадание в 1982 год. Тискание и трахание девиц, стукачество, лобзание власти и дикое желание найти Вову Путина дабы чмокнуть его в задик...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Гекк про серию Пыль и бисер

Хороший язык, внятное изложения мысли, но целые страницы из дневников Коли Романова и желание выдавить из читателя слезу описаниями натужно придуманных страданий не позволяют отнести данную серию к шедеврам. Не рекомендую.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Штерн: Ковчег 47 Либра (Научная Фантастика)

Весьма и весьма.

Самоограничение автора законами физики вызывает немалое уважение, хотя, конечно, верится все равно с трудом в возможность создать нечто, благополучно функционирующее десятки тысяч лет.

Одним словом, впечатления в целом положительные.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Русская фантастика (fb2)

файл не оценён - Русская фантастика [Сборник 2010 года] (а.с. Антология-2010) (и.с. Русская фантастика) 2352K, 602с. (скачать fb2) - Михаил Юрьевич Харитонов - Генри Лайон Олди - Олег Игоревич Дивов - Марина и Сергей Дяченко - Иар Эльтеррус

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Русская фантастика 2010

Повести

Людмила и Александр Белаш Пылающий июнь

Взгляд 1 Девушка, сошедшая с ума

Я недаром вздрогнул.

Не загробный вздор.

В порт, горящий, как расплавленное лето,

разворачивался и входил…

Владимир Маяковский

Теплоход.

Я недаром вздрогнул.

События того лета сохранились отрывочно, фрагментами. Похоже на эпизоды из давно виденного фильма: какие-то куски, яркие сцены, а между ними — полосы темного беспамятства.

Да, именно с видеозаписи все это и начиналось…


— Хочу купить штурмовую винтовку, — заявила Ласса, глядя на сверкающие воды залива.

У огненно-белого горизонта смутно темнел аванпорт. Ближе к берегу высились доки, на грузовых терминалах поворачивались черные согнутые краны — как силуэты марабу. Зной размывал пейзаж гавани белесым маревом.

В прозрачной тени руки Лассы мерцали смуглым атласом. Ее лицо было грустным и усталым. Пальцы поглаживали армейский бинокль, лежавший перед ней на столике.

— Тебе новую вещь в заводской упаковке или сойдет подержанная? — механически спросил долговязый. На нем были поло и шорты, дальше раздеваться некуда. Дальше только плавки. Он развалился на хлипком стуле, вытянув волосатые костлявые ноги и созерцая запотевший стакан с пивом.

— А что лучше?

— Автомат Калашникова. Недорогой, надежный. Зачем тебе большая пушка, Ласси? Попадешься — будет забот по горло.

— Нужна винтовка. Она мощнее.

— Очертенеть. — Долговязый блаженно хлебнул ледяного пива. — Со мной будет тепловой удар.

— Сколько стоит винтовка?

— Возьми металлический макет. На вид не отличишь. Припугнешь — любой в штаны наложит. Отдам за так, только приди ко мне.

Ах, Ласса! Есть на что поглядеть, особенно в коротком и открытом платье из тончайшей «мокрой» ткани. Рост отца-норвежца и прелесть мамы-таитянки. Метр восемьдесят пять плюс каблуки. Накачана суровой жизнью на холодных островах.

«Вроде баб на буровые платформы не берут. И на траулер тоже. Однако развилась — кобыла несговорчивая! Таким прямая дорога в охрану».

— И не жди. Давай к делу. Сколько?

— «Калаш» стоит тысячу триста, с комиссионными — полторы. Доставят через неделю.

На оградку террасы, пыхтя, навалился грудью заросший музыкант — и уронил к туфлям Лассы платок, которым только что обтирал свою потную физиономию.

— Хай! Жарища, верно? — Он перегнулся через загородку, силясь уцепить платок, не достал и для утешения схватил стакан долговязого.

— Поставь на место, свинья! — возмутился тот.

— Да брось, не жмись. — Музыкант утопил нос в пене. — Я немножко. Горло засохло.

— Ты, ВИЧ-инфицированный, мигом плати за мое недопитое!..

— Я справку принесу, что здоров. Завтра.

По горящему зеркалу залива медленно двигались суда, издавая горестные трубные звуки.

— Если река еще обмелеет, — музыкант вернул стакан, — остановят ядерный реактор в Милиане. Ему, блин, нужна вода. Останемся без света! А ты куда глядишь? Хочешь парня? Вот он я.

— Арто так и не нашли? — лениво спросил долговязый. Ласса промолчала, изучая гавань в бинокль.

— Царство небесное. — Музыкант грузно закинул бычью ногу на ограду; загородка жалобно скрипнула. — Помянем! Закажите мне коктейль. Вот не ждал, что ты водишься с этим спекулянтом!

— Полегче, борода. — Долговязый снова повернулся к Лассе. — Так ты берешь?

Подошел анундак. От него за метр пахло желтой полынью, позвякивали колокольцы на косичках, а в круглом вырезе цветастой рубахи-дашики щерилось ожерелье из чьих-то зубов.

— Товар можно брать у меня, — предложил он музыканту. — Наши привозят регулярно. Я тут сяду. Хакей?

— Беру. — Ласса отодвинулась от африкоса.

И вдруг что-то изменилось. Словно в мир жаркой истомы вторглось нечто постороннее, тревожное. Девушка с испугом огляделась — что? почему? — и вновь подняла бинокль.

Вот оно.

Из-за мыса, вытянувшегося в простор гавани, выворачивал большой сухогруз. Мрачная плавучая скала в море огня. Давящий свет смазывал детали, но Ласса несколько раз нажала сенсоры настройки, и в расплывчатом поле зрения проступили угловатые тяжелые буквы: «ГОЛАКАЛА».

«Голакала», — вспомнила она, — «Черный шар». Прикатился… Значит, уже скоро».

— А быстрей… быстрее можешь? — поспешно и тихо спросила она долговязого.


«Все, кто приходит ко мне, — пациенты психбольницы. — Энгеран глядел с седьмого этажа на мутный серо-зеленый канал, где катера прикипели к причалу. — Тем более сейчас. Я сочиняю предисловия к их историям болезни. У всех жар и тиф. Тиф значит «туман». Людям туманит мозги: они слышат голоса из стен, видят мальчиков с крыльями, красных пауков в ванной — и спешат рассказать мне. Может, это воспаленное тщеславие? Да, и оно тоже. Увидеть свою рожу в рубрике «Необъяснимые явления» — прелесть! «Покойный муж говорит со мной из микроволновки»… Вот телефон, обратитесь туда — там вас поймут, вам помогут… Но где брать новости для колонки? И этот чертов блог!.. Приходится терпеть».

Он с ненавистью посмотрел на свежую наклейку, прилепленную над стенным пультом: «КАЖДЫЙ, КТО ВКЛЮЧИТ КОНДИЦИОНЕР, — ПРЕСТУПНИК! ТЫ МОЖЕШЬ ВЫЗВАТЬ ПЕРЕГРУЗКУ АТОМНОЙ ЭЛЕКТРОСТАНЦИИ!»

По кромке подоконника бесконечной и деловитой цепочкой бежали фараоновы муравьи — малюсенькие, бледно-желтые, полупрозрачные.

«О, проклятые твари, опять!.. Три раза травил, в ноль вывел, так нет же — воскресли. Они жрут мой сахар, — обреченно думал Энгеран, тихонько давя неистребимых врагов пальцем. — Метят лапками дорожку, крадут по крупинке и гадят в сахарницу. Ненавижу».

Пора обратить внимание на гостью! Если она принесла что-нибудь занятное, горячее…

«…я продам это в «Маэн Фрейнгорд», — обласкала его розовая репортерская мечта, — и срублю пару тысяч. Или тысчонку в издании поплоше».

— О чем таком необычном вы хотели мне рассказать?

Женщина красиво и опрятно утерла лоб платочком. Легкая одежда, плетеная белая шляпа с широкими полями, антиперспиранты — все напрасно. От жары нельзя избавиться, как рыбе — вылезти на сушу.

— Вы не должны упоминать мою фамилию и место работы.

— Жаль. Я беру подлинную информацию. Без анонимов.

— Так вы обещаете? И никаких фото.

— Боюсь, мы не договоримся.

— Но ведь вам нужны истории о всяких странных делах?

— За день я выслушиваю их с десяток. Уж поверьте, я найду, что вставить в очередной выпуск.

Снисходительно взглянув на женщину, Энгеран вдруг понял, что она не уступит. Эта дебелая строгая дама смотрела твердо и властно. Намеки, увертки — об нее все разбивалось, как волны об утес. Каменное лицо матроны, глаза удава. Она просто ждет, когда случится неизбежное: подвижный элегантный парень подчинится и скажет: «Да, мамочка».

— Полагаю, наш разговор окончен, — упрямо отрезал Энгеран.

«Засиделась ты здесь, мамочка. Сваливай скорее!»

Как бы не так. И бровью не повела. Напротив, перешла в атаку:

— У нас в городе творятся жуткие вещи. Я видела запись — одна девушка сняла на телефон пришельцев. Свидетельницу я знаю лично, могу ее назвать, но — только на моих условиях. Все достоверно. Это марсиане. На Марсе глобальное похолодание, они летят к нам. Вы смотрели фильм «Война миров»?.. Так оно и есть. Американский марсоход тоже передал: «Весь Марс завален черепами». А еще на Марсе есть громадное лицо, оно смотрит на Землю…

«Не марсоход! — чуть не взорвался Энгеран. — Это я, я написал про черепа! Боже, они всему верят…»

— Зеленые человечки сильно упали в цене, их никто не купит, — сказал он вместо этого. — Что там, в записи?

— Хотите посмотреть — сначала соглашайтесь.

— Хорошо. — Он начал сдаваться. — Даю десять секунд — изложите суть дела. Если будет интересно, продолжим. Итак, время пошло.

— Девушку арестовали за незаконное владение оружием. Она стреляла и снимала тех, кто на нее напал. Говорит, что ей до сих пор угрожает опасность. Как там время?

— Вы уложились. — Он оторвал глаза от часов. Пальба, арест, видеозапись — это уже факты, есть за что уцепиться. — Теперь подробности.

— Сперва гарантии. Я не хочу лишиться работы. По закону это запрещено разглашать.

— Будь по-вашему. — Энгеран делал уступку за уступкой, негодуя сам на себя. — Имя, фамилия, должность и внешность останутся в тайне.

— А мое вознаграждение? Наличными. Сейчас.

Пересчитав деньги, она осталась довольна.

— Итак, я купил информацию. Давайте по порядку — что за девушка, какое оружие, в кого стреляла?

— Ласса Йонсен. Она с прошлого года в Борденском доме, на строгом режиме.

Энгеран мигом представил себе психушку в Бордене. Старое доброе учреждение для умалишенных. Каменная стена, глухие белые корпуса, тотальное слежение. Всего-то край города, семь минут на электричке.

Ему доводилось там бывать, добившись разрешения на встречу с пациентами. В Бордене содержат интереснейших людей! Правда, наедине с ними лучше не оставаться.

«Она хорошенькая?.. Если заснять, репортаж выйдет изумительный. Подавленная транками, с потухшими глазами, в блеклой униформе с номером… а еще лучше в наручниках! Или в ножных кандалах. Оч-чень фотогенично. Но и фигурка не помешает».

— Она купила русский автомат. Такой короткий, складной, помещается в кейсе. А вот фильм, — дама многозначительно показала карту от мобильника, зажав ее в пальцах. — Пришельцы гнездятся в гавани. Очень противные, настоящие чудовища. Я, молодой человек, многое видела, но такого… Ума не приложу, как она сберегла карту.

— Вы медсестра из Борденского дома, — Энгеран твердо посмотрел в глаза женщине.

Строгая дама не ответила.

— Ладно, давайте запись.

Как любое видео, сделанное телефонной камерой, фильм обладал всеми пороками любительской съемки. Мечущийся луч суматошными всплесками обрисовывал какое-то обширное и темное помещение вроде склада, штабели контейнеров, ряды канистр. Между рядами грузов и в проходах что-то бегало, мелькало, вспыхивало. Аудиодорожку напрочь, до оглушения микрофона, забивал прерывистый грохот выстрелов. Когда автомат делал паузу, слышались низкие глухие звуки вроде утробного мычания.

Вернуть к началу, замедлить воспроизведение, увеличить резкость и яркость.

Картинка стала лучше, но ненамного. Он видел перевернутые тазы или пылесосы, которые ползали по полу, волоча хвосты, и моргали голубыми огоньками. Это — марсиане? Не смешно. Скорее, большие телеуправляемые игрушки.

Потом заметил воду — порой вода мерцала на краю кадра, отблескивая в случайно упавшем луче.

«На монтаж не похоже. Стрельба… Ерунда какая-то».

— Эта девушка… Запись — хорошо, но сама она что-нибудь рассказывала?

— Купила оружие и ночью начала стрельбу на дебаркадере. Плавучий причал в Глетской заводи, знаете? Там никого не нашли, кроме нее, но она расстреляла несколько магазинов. Когда попала к нам, просила увезти ее как можно дальше, в горы.

Медсестра из Бордена говорила сухо, почти без выражения.

— Ее история болезни, — тотчас переключился Энгеран. — Сможете скопировать? Пронести с собой флешку очень просто. Или вас обыскивают?

— Я смотрела ее файл. Там основные обстоятельства, анализ состояния и вывод: «Параноидная шизофрения».

— Но хоть какие-нибудь факты? Описание бреда?

— Поначалу она говорила о контрабанде, требовала встречи с сотрудниками ДНБ, потом замкнулась.

Энгерана начал захватывать охотничий азарт. Он почуял запах сенсации и готов был взять след. Да тут черт-те что наворочено! Разобраться в деле до конца — инстинкт репортера. Даже Департамент национальной безопасности замешан, это круто… и свойственно многим бредовым историям.

Но запись! Что она снимала, когда стреляла?

— Люди ДНБ посещали ее в Бордене?

— Вы полагаете, их визит отмечают в истории болезни?

— М-да…

— Ласса сказала, — после паузы проговорила медсестра, — что могла бы довериться надежному человеку. Я — не тот человек. Я дорожу своим местом.

— Отлично. Помогите мне встретиться с ней.

— Даже не надейтесь. Меня у вас не было, я вам ничего не говорила.

— Не желаете помочь — так передайте ей наедине, чтобы ждала. Я приду. И еще: назовите мне точку отсчета. Дату. Когда была схватка на дебаркадере?

— В июне минувшего года. Хотя… теперь все годы одинаковы.

Разбирать личные видеозаписи — словно смотреть чужие сны. Какая-то серая комната, наезд, все окрасилось сиреневым — баланс не держит. Затем: канал, вода, приближение — все дыбом и наперекос. Глухой голос: «Это картина из моего окна». Сильный стриженый малый; вид со спины. Оборачивается, выбрасывает вперед руку — лица не разглядеть. Смех. «А это мой парень!» Куски, обрывки, ценные только для тех, кто стремится заснять их. Слепки чужой жизни. Тут нужен толмач, переводчик. Если бы заговорила Ласса, ее память… Что же произошло тогда?.. Что?

Я недаром вздрогнул…


Ласса мучилась в удушливом городском зное. Она снимала дешевую квартиру в Йонгхавене, в дряхлом доме у самого моря. Кондиционер то и дело вырубался от жары, а из ремонтной фирмы вязким голосом отвечали: «Ждите. У нас очень много заявок».

Приняв душ, Ласса натиралась кремом от загара.

— Сдайте ваши путевки! — выкрикивал телевизор. — Город стал курортом! Море кипит от купальщиков! Испания или Греция? Рай гораздо ближе — шесть остановок на метро! Зеленый парк, желтый песок, все загорают топлес!

Стены рдели от нагрева, тротуары и мостовые обжигали, как горячие противни. Колеса продавливали борозды в размякшем асфальте. Все стремились к реке, к морю, к желанной прохладе.

Публика лезла в воду даже в Йонгхавене, сжатом между контейнерным терминалом, гремучей путевой развязкой и каналом, где вовсе не было пляжа. Теплоходы ревели от удивления, видя между бакенами и каменной стенкой притопленные «лягушатники» на поплавках — будто плавучие кастрюли с людским супом. «Глубина — 1 МЕТР. Безопасно. ½ часа — 5 талеров». Машины ползли по набережной, отжимая к парапету живой поток, красный от солнечных поцелуев.

Жара и толпа угнетали Лассу. Никогда раньше она не видела такого множества людей, стиснутых стенами улиц.

— Европа этого не вынесет, — пытался пророчествовать спекшийся ханурик в поезде надземки, нацелив длинный нос в ложбинку между грудей Лассы. — Хм-м-м, это убийство.

Изобразив плевок на кончики пальцев, Ласса приложила их ко лбу носатого:

— Пш-ш-ш.

— Вы… ты… — опомнившись, судорожно отшатнулся малый. — Что вы пристаете?!

— Лихо, — одобрил коротко стриженный высокий парень, стоявший справа.

— Помогите ребенку, — с душой обратилась к нему Ласса. — Мальчик заблудился.

Улыбаться в большом городе опасно, особенно когда все головы раскалены. Носатый поспешил выйти, зато стриженый прилип.

— Хотите, угадаю — откуда приехали?

— Попытайтесь, — снизошла она. Малый подходил ей по росту, вел себя сдержанно, вежливо. Люди общаются сначала взглядами, потом словами, верно?

— Южные территории?

— Тепло.

— Саксемберг? Гранд?..

— Нет. — Она тихо посмеивалась.

— Сдаюсь!

— С вас мороженое.

— Готов, хоть сейчас. Вы свободны? Так все-таки — откуда?

— Аврора, поселок Варгенборд.

— Не может быть! — чистосердечно изумился он, выдавливаясь вместе с нею из вагона. Поверить невозможно, что такая тропическая краса рождается у оледеневших гор, под крик пингвинов.

Над вазочками с мороженым (очень уместное лакомство!) она и познакомилась с Арто. Сравнили биографии — ничего выпуклого, проблемы одинаковые, но у Лассы на одну больше — нет работы. Зато масса перспектив.

— Иди в охрану. Ты сильная…

Ласса кивнула и согнула руку, выпукло обозначив бицепс.

— Стрелять умеешь?

— Средне. Тюленей и пингвинов у нас бить нельзя — Гринпис…

— Уже неплохо. Курсы охранников — два месяца, потом набираешь стаж.

Вечером, когда палящий жар сменился духотой сумерек, они уже гуляли по Висельному берегу, мимо пирсов и плавучих пристаней. Нагромождения пакгаузов, гудки, тяжеловесное движение груженых фур и тягачей с ролл-трейлерами соседствовали через ограду с террасами и витринами кабачков, где отдыхал портовый люд.

— Вот мой дебаркадер, «Сентина», — гордо представил ей Арто место работы. Громадный понтон с высокими стенами и гофрированной крышей походил на ангар для дирижабля. — С воды через портал входит даже корыто на тысячу тонн, представь!

И погнал, и погнал — как заглублено дно у берега, какой внутри кран, какие платформы въезда-выезда. Ласса держала его за руку и смеялась. Такой здоровенный парень, а восхищается железками, как маленький!

Белые светила на высоких мачтах озаряли акваторию порта словно днем, доставая своими лучами до далеких молов.

«Может, все-таки посмотришь на меня?» — мысленно спрашивала она парня.

— Я помню суда по именам, — показывал Арто в сторону терминалов. — Вон «Поларис», панамский, старая ржавчина. Слева «Брекватер» из Роттердама, классная посудина. А этот из Индии, «Голакала»…

— Что? — Ласса сжалаладонь замолчавшего Арто.

— По-индийски — «черный шар». Он всегда приходит летом. Индусы что-то выгружают на «Сентине» со спитсов. Какие-то у них дела… Когда наймешься — лучше не встревай в то, чем занимаются клиенты. Нравится, не нравится — они платят, и точка. Зайдем в кабачок, а?

Там, в шумном заведении, они случайно поцеловались. Как-то вдруг потянуло друг к другу, оно и случилось. Лассе стало стыдно. Встала и ушла, не попрощавшись; добиралась на Йонгхавен с последним поездом метро, почти до рассвета злилась и маялась, еле заснула под утро. Когда неистовое солнце вновь зависло над Маэном, заливая город прожигающим жаром, она отправилась в школу охранников. Ее приняли.

Арто объявился через неделю — встретил с цветами после тренировки. «Прости, ты не так поняла. Я не нахал, ты великолепная» и дальше, дальше — обычные байки, но до чего их сладко слушать!..

Когда она закончила учебу, Арто помог устроиться.

После ночи вдвоем он стал рассказывать ей про «Сентину». Ласса считала, что приятель дико гонит.

Потом Арто исчез.


— Стреляли? Когда? — хмуро переспросил человек в робе цвета болотной тины. — Не было такого.

— С год назад. Одна девчонка сбрендила и начала палить из штурмовухи. Ей казалось, отовсюду лезут щупальца, — бойко сочинял репортер.

— Спроси еще кого-нибудь, — отвернулся работяга, возвращаясь к своему унылому занятию. — Я тут недавно, не слыхал.

«Облом», — констатировал Энгеран, тотчас потеряв интерес к портовому труженику.

Но Глетская заводь — метров шестьсот, тут всего десяток дебаркадеров. Не мог же за год персонал смениться целиком! Или речь шла о пристанях на другой стороне заводи?..

Он прищурился, изучая противоположный берег. Вряд ли. Там какие-то мелкие сооружения; их в ночную смену можно окучить одним-двумя сторожами наружного охранения плюс патруль на катере.

Визит в портовую полицию (сколько у нас полиций! пальцев на руках не хватит сосчитать!) принес одни огорчения. Тоже поголовная амнезия. Как сговорились все забыть! О проверке архива новостей и толковать нечего — полный ноль. Весь прошлый июнь — драки в кабаках, тепловые удары, скоропостижные смерти, бытовой мордобой, кражи и ничего огнестрельного.

— Да что вы, месьер! Длинные пушки носят стрелки военизированной охраны. Остальные — пистолеты или субмэшин-ганы. Тем более частные охранники… Вот когда грузят судовую кассу, бывает кордон посерьезней.

День разгорался, как пожар. Где скрыться от зноя?

Над стойкой полупустого кабачка сипел и моргал переносной телевизор;

— По всей стране мобилизованы службы «Скорой помощи». Врачи советуют не выходить из дома с полудня до четырех часов. Пересыхают реки и озера, выходят из строя системы ирригации, нарушается судоходство. В ближайшие дни может быть остановлена работа производств, использующих воду…

— Пить, — попросил Энгеран сомлевшую официантку. — Что угодно.

Она сменила ценник. Охлажденная вода без газа на глазах подорожала вдвое.

— Вы фокусница, — заметил он со злобным восхищением.

— Месьер, нам подняли цену за ток, — жалобно ответила девица. — Иметь холодильник и кулер — роскошь. Знаете, сколько теперь стоят бочата для кулера?..

Он вспомнил, как вялые волны возили взад-вперед пивные банки и лохмы полусгнившего мусора у гранитной стенки набережной. Даже память об этой тошнотворной воде вызывала новые приступы жажды. Как рвотный рефлекс.

Когда и где это было?.. Точно! В армии, в «колониальной пехоте», тухлая вода так же сочеталась с жаждой. Дизентерия и молниеносный гепатит ждут тебя в любой луже — лакай!

— Черт, скоро я перестану бояться и напьюсь из реки — с четверенек, по-собачьи. Наливайте!.. А что это вентилятор не крутится?

— Налог на вентиляторы в частных заведениях, месьер. Сегодня с утра передали из ратуши.

— Они хотят нас убить. Солнце взбесилось, следом магистраты. — Энгеран пил холодную благодать медленно, наслаждаясь каждым глотком. Выпитое сразу выступало каплями на коже, впитывалось в одежду и уходило в воздух. — Послушайте, а чем вы моете посуду? Может, удобнее вылизывать? Дешевле выйдет.

Заморенная официантка невольно рассмеялась. Этот стильный и бойкий малый ей нравился, его блестящие глаза ласкали ее, словно пушистый хвостик. Здорово отличается от тех угрюмых рож, которые заваливаются сюда после работы, чтобы отвесить ей вагон похабных комплиментов.

— Для мойки есть плохая вода, денатурат.

— Из радиаторов сливаете? — Энгеран облокотился о стойку, поближе к кабацкой красотке. Та гибко качнула станом, чтобы повыгодней показать бюст и талию. Чисто машинально. Нравиться так приятно!

— Купили с распродажи. Тут напротив, на «Сентине», была неприятность — охранница сошла с ума и…

Сделать гримасу неподдельного сочувствия и кивать в такт словам. Энгеран слушал ее с вниманием кота, замершего у мышиной норки.

— …канистры по двадцать литров. Разбирались, кто хозяин, но никто не объявился. Ну, портовое управление пустило на продажу как конфискат. Мой хозяин взял оптом. Канистры хорошие, а вода никудышная, даже цветы поливать нельзя.

— Почему так?

— Вянут!

— Значит, не вода. Наверно, кислота или раствор какой-то.

— Нет, без запаха. Собака полакала и не сдохла. Но больше пить не стала. Так канистры и стояли, на всякий случай, а сейчас понадобились для мытья.

Ушлый репортер помнит все. Слово «контрабанда», промелькнувшее в рассказе медсестры, тоже запечатлелось в памяти и теперь сработало.

— Люблю диковинки. Продайте мне литр этой… бесхозной воды. — Он выложил перед девицей десятку.

— Да хоть с канистрой, — улыбнулась она. — Все равно я увольняюсь — платят мало, публика дурная, надоело. Только вы ее не пейте, ладно?

— Обещаю! «Сентина» — которая пристань?

— Вот, прямо и чуть вправо. Там охрана, вас не пустят. — Девушка угадала, куда он стремится.

— Ой, а вы сказали — ничья.

— Была ничья, потом ее опять купили. Кажется, индийцы.

Покидая берег Глетской заводи с канистрой, Энгеран не мог отделаться от странного впечатления. Казалось, что со стороны понтона, похожего на плавучий эллинг, ему в спину направлен чей-то цепкий взгляд.

Остановиться и будто от усталости перехватить канистру из руки в руку.

Энгеран вполне естественно посмотрел назад.

У закрытых ворот дебаркадера, выходящих на набережную, стоял смуглый тип в маскировочной летней форме коммандос — бермуды, рубашка с коротким рукавом, шляпа с опущенными узкими полями. На поясе — кобура.


— Хочу заняться торговлей. Вода — самый ходовой товар, — объявил он знакомому из аналитической лаборатории, оставшись с ним наедине. — Но что-то мне поставщики не нравятся. Проверь эту жидкость, годится ли в продажу. Есть всякие санитарные нормы, стандарты…

— Что касается бактерий, это не ко мне. Но химические примеси могу определить. Пятьдесят талеров. За ответом придешь через пару дней — работы много, сразу образец в дело пустить не смогу.

По пути, завернув в публичный туалет, Энгеран рискнул лизнуть загадочной воды. Она оказалась теплой, противной и безвкусной — но и только. Впрочем, проглотить ее он не решился, погонял во рту и сплюнул в унитаз.

Теперь в Борден!

У вокзала танцевали счастливые кришнаиты, распевая свое «харе, харе!». Позавидуешь этим блаженным: то ли мозги в Индию уплыли, то ли Индия сюда пришла, накрыв их веселящим газом.

— Ешьте масло, ешьте творог! Молоко! Чистый рис! Пойте, пойте имена священные!

Отснять сектантов для блога. В руки сунули флаер: «Ночь Ракхи Пурнима! Соверши праздничное омовение! Щедрая ярмарка в Йонгхавене: органик-продукты, ручная работа, освежающий бетель. Тебя благословит Варуна, бог океана. Разбей кокос — исполнится желание!»

Подавший листовку юнец жевал и улыбался, прозрачно глядя сквозь Энгерана. Губы обметаны алой слюной. Бодрящий бетель! Словно чахоточный с горловым кровотечением… Тропический жар мутил сознание, вокзальная площадь колебалась и плыла.

«Скорее в тень!»

Хоть бы тучка с моря приползла, хоть бы на минуту заслонила этот генератор пекла, по ошибке называемый солнцем. Вагон надземки нагрет до белого каления. Вытерпеть проезд пары станций означало коротко познакомиться с адом, куда попадут репортеры сенсационной хроники.

Стражи Борденского дома строго блюли изоляцию цитадели безумия от доброго мира. Энгерана выспросили — кто он, с какой целью намерен посетить Лассу Йонсен, не имеет ли при себе запрещенных предметов?

Извольте, вот карточка журналиста. А вот — удостоверение на участие в акции «Пресса помогает». Довольны?

Он приготовил подарки — фруктовый йогурт, яблоки, печенье, свежий номер «Mi Not-Virgin». А что делать? Журнал «Я Не-Девочка» охотно платит за аномальных младенцев с двумя головами. Истинный писака гребет деньги всюду, где дают.

«Тазы и сковородки атакуют девушку! Тазы с хвостами: десант чудовищ в Маэне!.. Чушь все это. Дешевка. Тьфу. Выдумываю, словно плохой воды опился… Реально вела огонь. По-настоящему в дурку загремела. Специально снимала нападающих, чтоб кому-то что-то доказать. Готовилась. Значит, заранее знала, что случится? Откуда? Кого отсняла, наконец?»

— Она очень опасна?

— Вас будут сопровождать.

Несколько шлюзов из решетчатых дверей. Здешние коридоры не изменились с позапрошлого века, когда в гиблом месте между морем и болотами возвели эту гробницу для сломавшихся умом. Лишь замки стали кодовыми, а окна — плитами из небьющегося стекла.

Чистые проемы в рамах, никаких железных прутьев, небо, солнце — полная иллюзия свободы. Даже шорохи леса слышны, и доносится запах воды. Она рядом, совсем близко — молчаливые озера-зеркала в оправе зыбких берегов, вечный мерный шум прибоя.

— Здравствуйте, Ласса. Я Энгеран Мариоль из «Маэн Фрейнгорд». Возьмите, это вам. Я услышал вашу историю в Глетской заводи. Моя редакция готова помочь. Можем объявить над вами патронаж…

«…как над бенгальским тигром в зоопарке», — проглотил он автоматически выскочившую фразу.

Девушка будто спала с открытыми глазами. Волосы чистые, причесаны, но… манекены в витринах тоже регулярно моют, чтобы привлекательно смотрелись. А уж покойников из похоронного бюро выносят — загляденье! Волосок к волоску, рот улыбается…

— Спасибо, — тихим безучастным голосом ответила она, медленно переворачивая страницы. У Энгерана, привыкшего к разным видам сумасшествия, и то сердце защемило. Такая деваха! Видно и стать, и плоть, а воля улетучилась, огонь погас. Живая руина. Вот что бывает, если покой насильно впрыскивают человеку в кровь.

Наконец добралась до страницы с его материалом. Увидела портрет: «У нас в гостях Энгеран Мариоль». Подняла глаза, сравнила.

— Ваша беда поправима, — вкрадывался он в душу, стараясь не отпускать ее взгляд. — Мы поддерживаем тех, кто приезжает с дальних островов. Трудно приспособиться к новой среде, иному ритму жизни. Бывают срывы. Если выяснить все обстоятельства, дело можно повернуть иначе… Разумеется, с вашего согласия.

— Нет. Благодарю вас. Я не готова, — тускло говорила она, прерывая его фразы, опустив глаза. — Я не чувствую себя здоровой. У меня до сих пор… до сих пор бывают странные состояния. Особенно по ночам, когда слышно море… Еще раз спасибо за гостинцы… и заботу. Я не читаю таких журналов, простите. Они меня нервируют. Я могу уйти в палату? Мне нехорошо.

— Да, Ласса, конечно, — охранник тотчас оказался рядом с ней, помог подняться с табурета и передал в переговорное устройство: — Внимание, посетитель уходит. Открыть внешнюю дверь.

«М-да… Вот и поговорили».

Только на станции электрички, убедившись, что за ним никто не следит, Энгеран открыл журнал, возвращенный ему Лассой.

«Умница. Молодчина. Все-таки ей не свернули мозги!»

Между страницами, у самого корешка журнала, он нашел тонкую бумажку, скрученную трубочкой и сплющенную:

«Моя квартира. За наличником двери ванной, наверху».

Взгляд 2 Темные дела

Мы живем, зажатые железной клятвой.

Владимир Маяковский

— Сколько берете за эту конуру? — Энгеран озирал жалкую однокомнатную квартирку.

— Восемьсот в месяц. — Агент домовладельца сделал слащавую гримасу. Он был коричневый, щеки синеватые после бритья, волосы черней мазута, а глаза как вишни в шоколаде. Говорил агент с чудовищным акцентом, половину слов не понимал, на «талер» и «платить» оживленно потирал ладони — такие светлые, словно отбелены хлоркой.

«Думаешь, я тут поселюсь? С моим-то статусом?»

Высохший воздух застыл в мертвом оцепенении. Лучи, пробившиеся между шторами, лезвиями пронизывали пустоту, и в их узких плоскостях волнами плавала светящаяся пыль.

Жилье угнетало своим ничтожеством. Потертая старая мебель, выцветшие стены, исцарапанный пол. В ванной — гробовая темень. Вспышка лампы озарила убогий вид: выбоины на эмали раковины, потеки ржавчины на стенках маленькой шершавой ванны, длинное рыжее пятно и лужица на ее дне. Из облупившейся стены торчали трубы — краска шелушилась, как короста, металл покрылся бурой чешуей, темной от сырости. Там, где трубы уходили в стену, штукатурка намокла и походила на влажно разбухшую глину.

Гнутая виселица душа, плаксиво капающий кран… Энгеран попытался завернуть его — напрасно. Открыть — тоже.

— А утечка воды за чей счет?

— Мы починим, — заверил агент. Гадая, из какой бывшей колонии он явился, Энгеран брезгливо и придирчиво изучал скудный интерьер. Полочка, мутное зеркало…

«Как Ласса помещалась в этой ванне? Здесь нельзя наслаждаться. Ни даже ощущать себя красивой… О, дьявол! Опять они!»

Фараоновы муравьи проложили тропу к мокрому месту у крана. Их шевелящиеся бледно-желтые цепочки текли по неровной стене. Проследив путь, Энгеран нашел под зеркалом начало дороги — крошечные существа уверенно бежали к трещине и пропадали, а другие возникали из нее и спешили к водопою, перебирая лапками.

«Сколько в Маэне муравьев? Миллионы?… миллиарды? Да их целый народ или страна, как Китай. Нас уже оккупировали! Где они гнездятся? Наверное, у них свой чайнатаун, жирная королева, мадам Вонг, кладки яиц, казармы, планы завоевания: захватить острова, форсировать реку и… Нет, река — пройденный этап, раз они живут у меня дома. Может, написать о муравьях? Сотен шесть за них дадут».

— Смотрите, насекомые. Паразиты. Надо бы скинуть полсотни.

— Мы позаботимся. — Агент имел свой план: ни цента скидки! Развалюха на берегу должна приносить максимум дохода без всяких вложений.

Оттеснив агента, Энгеран провел рукой по широкой щели за наличником. Больно наткнулся пальцами на что-то твердое, плоское и угловатое. Рядом нащупал плотно сложенную квадратиком бумагу.

«Игра энкаутер, — игриво пришло в голову. — Брожу по городу и нахожу коды. Каждый код выводит на новый этап. Ну-ка, что там на сей раз?»

Находка оказалась жестким обломком густой серо-черной сетки из металлических волосков, покрытых окалиной. На вес обломок был удивительно тяжел. Бумагу Энгеран разворачивать не стал, тем более что агент засуетился и порывисто засучил руками:

— Вам ничего не брать! Тут все собственность! Так нехорошо!

— Здесь жила девушка, — проворно спрятав находки, Энгеран извлек карточку журналиста жестом, каким достают пистолет, и предъявил ее агенту чуть ли не в упор. — Ее обвинили в незаконном владении оружием и других тяжких преступлениях. Еще вопросы? Или ты хочешь прозвучать в прессе? Вместе со своим вонючим домом, текущим краном и паразитами? Сейчас я отсниму халупу, и ты прогремишь.

Агент пятился, делая умоляющие жесты. Энгеран напирал:

— А вдруг тобой заинтересуется иммиграционная полиция? У тебя есть вид на жительство? Р-раз, и его аннулируют. Права на работу, социальные пособия — тю-тю. Высылка в двадцать четыре часа. Не спорить со мной!

Он покинул дом почти счастливым. Агент семенил за ним до дверей. Даже кланялся вслед, сложив ладони у груди — «Намасте! Намасте!» — а потом провожал глазами, вслепую набирая номер на мобильнике.

«Вам придется подмести в своей развалине! Пора привыкать к цивилизации — здесь не пасут коров на улицах».

Снаружи из фургонов выгружали свернутые тенты, связки шестов с кронштейнами. Муравьями мельтешили коричневые рабочие с голыми руками, перекрикиваясь на чужом языке. Часть набережной уже отгородили красными лентами: «ПРОЕЗДА НЕТ. ИЗВИНЯЕМСЯ ЗА ВРЕМЕННЫЕ НЕУДОБСТВА». Пешеходы, пробираясь вдоль стены, недобро и устало косились на строительный бедлам. Смех и голоса черноголовых рабочих перекрывали урчание буксиров на реке.

— Цирк приехал? — спросил Энгеран у полицейского. Тот истекал потом в форме, не рассчитанной на тропики; под мышками, на спине и груди расплывались мокрые пятна, потемнел лиловый околыш фуражки.

— Щедрая ярмарка, — выдохнул патрульный, приподняв козырек и утирая лоб, — в честь морского бога. Подходит сухогруз из Мумбаи. Беспошлинная торговля в пределах порта. Скоро тут не протолкнешься, будто в Азии. Им-то легко, они выдерживают!

За компанию с полисменом Энгеран вытащил из пачки бумажный платок, обтерся и спрятал в карман. Пусть агент посмотрит издали, как надо обращаться с мусором.


Трокиль — седьмая станция «лимонной» линии метро. Дотерпеть до момента, когда можно уединиться под колпаком уличного телефона, и развернуть сложенную записку. Каков код следующего этапа?

«Голакала». Стоянка 6–8 суток, в Ольденхавене. Груз 3,7 тонны, на «Сентину».

Ломая голову над тем, что бы это значило, он поднялся в лабораторию к другу-химику. Здесь царила прохлада: аналитические приборы требовали ровной температуры, иначе дадут сбой. В холодке думалось куда привольнее, но дело ясней не становилось.

«Речь явно идет о грузовых операциях в порту. Положим — героин, оружие. Это не мой профиль, лучше продать ребятам в уголовную хронику. Но тазы!.. К тому же вздумай Ласса палить по контрабандистам, в живых бы ее не оставили. Железяку к ногам, и привет. Одним трупом больше в заливе… Почему не обратилась в полицию? Там не все продажные, честных тоже хватает».

Друг встретил его неприветливо. Молча взял за руку, завел в свой кабинет и заговорил, лишь убедившись, что дверь плотно закрыта:

— Энге, зачем ты занялся таким бизнесом? Тебе жить надоело? Ты соображаешь, во что ввязался?

— О чем ты? — с наивным видом спросил Энгеран. Новая записка убедила его: дельце пахнет криминалом. Если в истории замешан русский автомат, ДНБ и грузы с конкретным весом, скорее всего, это не галлюцинации.

— Забирай свою воду, — химик со стуком выставил на стол знакомую бутылку, — и убирайся вместе с ней. Больше ничего подобного не приноси или забудь сюда дорогу.

— Я как раз хотел попросить тебя об одолжении… — пропустив отповедь мимо ушей, Энгеран полез было за куском металлической сетки, но приятель остановил его жестом:

— Даже видеть не желаю.

— Какие проблемы?.. Чем тебе моя вода не понравилась?

Химик разглядывал репортера с большим сомнением:

— Ты… вообще знаешь, что принес на анализ?

— Воду.

— Ах, воду! Тогда взгляни сюда, — приятель достал из ящика стола лист распечатки и резким движением подал Энгерану. — Ни подписей, ни данных исполнителя, ни организации здесь не указано. Это делали по моей просьбе, в другом учреждении. Делал человек, которому я доверяю. Читай.

«Чем дальше, тем чаще все делают по секрету и только доверенные лица. И все отпираются: «Не хочу в этом участвовать!» А на следующем этапе? — Энгеран пробежал глазами по буквам, цифрам и значкам. — Чертова алхимия. Мы с технарями говорим на разных языках, никогда друг друга не поймем».

— Тут опечатка.

— Где?

— Вот. Дэ два о, а надо аш два о.

— Никаких опечаток. Все точно. D2O. Ты принес мне тяжелую воду. Причем очень высокой чистоты, хоть сейчас заливай в ядерный реактор. Если ты знал об этом — ты рисковый парень, Энге! А если не знал, ты полный идиот.

— Ну, вот этих слов не надо. Тем более таким тоном. «Идиот» значит просто «невежда», — растерянно отпирался Энгеран, пытаясь понять, откуда в портовом кабачке взялись канистры с тяжелой водой. Ну да, с «Сентины». А туда их кто доставил? — Каюсь, — раскрылся он. — Мне вода показалась странной, только и всего. Поэтому я пошел к тебе. Тяжелая… Значит, она дорого стоит?

— Много ее у тебя? — Друг перестал держаться настороже, даже сел.

— Литров пять.

— М-м-м… Не густо. По рыночной цене примерно тысяча восемьсот талеров.

— Ого! Как коньяк! Где это можно продать?

— Нигде. — Теперь химик торжествовал, гордый своими познаниями. — Ее круговорот в природе — на строгом учете. МАГАТЭ и разведки следят, чтобы она не доставалась Ирану, Северной Корее или другим изгоям. Тебе придется объяснять, где ты ее раздобыл. Затем: литрами не продают. В реакторах она служит замедлителем нейтронов и теплоносителем, но для заполнения одного котла нужно от ста до двухсот тонн.

— А они ею посуду моют… — пробормотал Энгеран.

— Кто?! — Химик едва не подпрыгнул на стуле.

— Идиоты. Ладно, полсотни за науку — плевые деньги. Спасибо, что просветил.

— Главное, не пей и цветы не поливай.

— Знаю, завянут.

— Они и это пробовали?

— А как же. Чистая водичка, дефицит в нашем загрязненном мире… Но слушай — ведь вода! Почему вянут?

— Не усваивается. Какие-то грибки и водоросли умеют отделять ион дейтерия, но это жутко древние организмы, от зари времен. И все-таки, где в Маэне раздают тяжелую воду?

— Почему раздают? Я купил пять литров за десятку.

— Ушам не верю! Там еще осталось, как я понял? За такую цену…

— А тебе она зачем? Ты не атомный реактор.

— О-о, мы найдем ей применение. — Химик азартно потер руки. — Дэ два о — лучший растворитель в спектроскопии протонного магнитного резонанса…

— Чур меня! Без терминов!

— …то есть в небольших количествах она нам пригодится.

— Пожалуйста. Бери за полцены. Девять сотен, и вода твоя.

— Хорошо, проехали, — посерьезнел химик. — Но я тебя предупредил. Все акции с оборотом тяжелой воды делятся пополам — легальные и нелегальные. Ты заехал в область вне закона, берегись. Запомни, ты ко мне с бутылкой не приходил, а я тебе анализ не делал.

— Если мы не встречались и беседуем где-то вне мира, у меня вопрос: кто возит тяжелую воду контрабандой?

Аналитик нахмурился, просчитывая в уме всякие возможности.

— Литрами, даже десятками литров — никто. Проще купить на рынке. А тоннами… тот, кто бурно развивает ядерную энергетику. К примеру, Индия, Китай или Бразилия. Но продавец должен иметь море электричества, то есть это сильная страна, или… знать способ дешевой добычи дэ два о. Хотя бы вдвое дешевле обычного. Тогда это зверски выгодно — можно демпинговать рынок, обрушить цену. Догадываешься, что будет дальше?

— Эмбарго, блокада, бойкот, военная операция НАТО, — скороговоркой выпалил Энгеран, ярко представив последствия такого бизнеса.

— Логично. Торговца, который продает воду кому попало, долго не потерпят.

— А дешевый способ? Это реально?

— Гипотетически. Русские предлагали искать подземные воды с высоким содержанием тяжелой, но пока ни до чего не докопались. В Штатах делали расчеты — якобы дэ два о может скапливаться в углублениях на дне морей при температуре, близкой к точке замерзания. Однако цена стабильна, вброса на рынок не заметно.

— Значит, поглядишь этот образчик? — пользуясь возникшей вновь взаимностью, Энгеран как бы невзначай протянул тяжелый кусок металлической сетки.

— Опять нелегальщина? — строго взглянул химик.

— Просто любопытно. Шел, подобрал… Возьми! Чувствуешь вес?

Подбросив обломок в руке, химик озадаченно поджал губы.

— Какие у тебя все время странные находки… Ты их притягиваешь, что ли?

— Не забыл, какие рубрики в журналах я веду? Это профессиональное. Ищешь, ищешь, потом оно само тебя находит… Долго ждать результат?

— Час. Потерпишь? Не нравится мне, какие ты вещицы подбираешь!..

— Чем же?

— Для начала проверю на радиоактивность, — уставился приятель на кусок металлической сетки в ладони.


Свой час Энгеран высидел почти спокойно. Он вывалил на стол книги и журналы из шкафа, изучил их и выяснил много интересного о тяжелой воде. Например, что тяжеловодные реакторы канадского типа использует в основном Индия. Какой-то заслуженный индус-атомщик докладывал: его мудрая страна продвинулась и сэкономила уйму денег на производстве дэ два о.

Едва журналист занес в наладонник эти интригующие сведения, как явился химик с видом еще более хмурым, чем по приходе Энгерана:

— Ты надо мной издеваешься, да?

— Спокойно! Без рук! Я все расставлю по местам.

— С каких пор ты стал аферистом?

— Сначала объяснись, потом бей.

Друг швырнул на стол перед репортером обкромсанный кусок серо-черной решетки:

— Конечно, ты искренне считаешь, что это обломок радиатора старой газовой колонки. Не так ли, Энге? Или фрагмент летающей тарелки? Само собой, они валяются под ногами, их тьма-тьмущая на пляже или я не знаю где!

— У тебя есть ответ на мой вопрос?

— Да. Захвати это вместе с бутылкой и уматывай. В следующий раз перед тем как войти, вывернешь карманы, вытрясешь сумку и поклянешься: «Я ничего не принес».

— А насчет радиоактивности?

— Безопасно. Опасно другое — если ты знаешь, где еще лежит много таких кусков. Хочешь добрый совет?

— Давай.

— Сгреби их все, продай, измени фамилию и внешность, а потом уезжай на край света. Потому что те, чьи это штучки, обязательно захотят с тобой встретиться. Они ищут тебя. Как в песенке:

Вот уже он поднялся по лестнице
Вот уже он поднялся по лестнице
Добрый маленький Кунла

— Да скажи наконец, что ты выяснил!

— Платина, — склонившись к Энгерану, тихо промолвил химик. — Техническая платина с примесью родия.

— Такая черная?.. — вырвалось у репортера.

— Сказал же — техническая. Из нитей делают сетки. Катализатор, ясно? Лучший катализатор в производстве азотной кислоты. Сетка служит год-полтора, наполовину выгорает, и ее отправляют на аффинажный завод для регенерации. Тяжелая вода — чушь. Цивилизация стоит на этих сетках. Химикаты, удобрения — все через них.

— Я думал, это ювелирное, — неуверенно проговорил Энгеран. — Белое золото и все такое прочее…

— Капля в море. — Химик поморщился от слов невежды.

— Почти всю платину съедает промышленность. Ты ездишь на машине?

— Да, когда выбираюсь за город. Лень платить налог за езду по улицам. Это мой вклад в экологию.

— В моторе стоит платиновая проволочка. Катализатор дожига выхлопных газов. Без нее твою тачку арестуют и расстреляют за нарушение Киотского протокола. Десятки тонн металла уходят на одни только проволочки.

— Тонн… сколько стоит тонна?

— Унция, ты хотел сказать? А… у тебя припасено много тонн?

— Скажем, три с половиной.

— Здравствуйте, месьер миллионер. Ты выиграл джекпот, сорвал банк в Монте-Карло. Шестьдесят с чем-то миллионов — твои. Ну, за вычетом шлака и нагара — пятьдесят. Ты хорошо запомнил, что делать? Забыть меня, свое имя, купить остров в Тихом океане, зарыться в песок и тихо коротать остаток дней. Нет, ты действительно решил пуститься в махинации? Тебя не пугает собственный размах? Энге, может, объяснишь свои находки?

— Нет, — искренне ответил Энгеран. — Просто оно плывет ко мне в руки. Я случайно зацепил одну ссылку…

— …и посыпалось, как порносайты.

— Хочешь верь, хочешь нет. Кто может тоннами возить старые платиновые решетки?

— Тот, кто тоннами сжигает их в реакции окисления аммиака. Производитель мегатонн удобрений.

— А покупать?

— Тот, кому отчаянно их не хватает. Говорю же — лучший катализатор. Под давлением платина способна подстегивать даже те реакции, которых мы еще не выдумали. Может, сшивать металлы с белками без участия ферментов. Откуда мне знать? Я всего лишь химик начала двадцать первого века. Энге, прошу — брось эти затеи. Они дурно пахнут и ведут в могилу.

— Или в сумасшедший дом…

— Это лучший вариант. Обещай мне вылить воду и выкинуть обломок в реку. Ты славный малый, зачем тебе умирать раньше срока?

Но Энгерана всерьез заело. Ему приоткрылась часть замысловатого плана, вроде проекта муравьев по захвату мира, и даже выпуклые его части — тяжелая вода, решеточная платина — выглядели мелочами. Дело замыкалось на непонятном эпизоде из июня минувшего года: ночь, высокая сильная девушка на дебаркадере «Сентина» лупит из русского автомата по нелепым игрушкам вроде перевернутых тазов с хвостами, а тазы ползут к ней, моргая голубыми огоньками.

— Обещаю не делать резких движений, — уклончиво сказал он химику.

А про себя решил: «Я не отступлю».


— Приходи сейчас, — настаивала подруга. Она жужжала в гарнитуре на ухе. Муха, да и только. Милая Муха. — У меня эксклюзив, ты раньше не видел.

— Быть не может. — Энгеран утер лоб сто двадцатым за день бумажным платком. Шестая пачка кончилась! Надо срочно купить еще. Вот так мы погубим леса на планете.

— А я говорю — да! Я была на та-а-акой распродаже!.. Отборная публика, бомонд, элита. Теперь у меня красный билет и свой номер. Это шикарно, Энге, этого нет ни в одном магазине. Понимаешь?

— Господи, разве есть что-то, чего нельзя купить в Маэне?

— Вещи прямо с привоза, без пошлины, для понимающих людей. Я проникла. Их выложили сразу, как растаможили. Цены были бешеные, торговались до хрипа, полный восторг. Все натюрель, пахнет как живое, с ума сойти!

— Это едят или надевают? — терялся Энгеран в догадках. Прихоти гламурных дам невозможно вычислить заранее. Они хотят того, чего нет. Могут намазать волосы глиной с обезьяньим салом, если она натурально замешана ногами голых папуасок. Еще, глядишь, подерутся, кому первой достанется.

— Приходи, увидишь, — по-королевски пригласила Муха.

— По-моему, я видел в этой жизни все. Неужели удивлюсь?

— Короче, беги ко мне. Хватит, третий день пропадаешь. Ни одна статья не стоит столько времени. Ты же их выдумываешь на лету!

— Муха, я серьезно. Занимаюсь тайнами природы и истории, все они — настоящие.

— Не бредь. Главное, чтобы за них по-настоящему платили. Когда ты мне покажешь натурального пришельца, я упаду ниц и расцелую тебе ноги. А сейчас у тебя — азотная кислота или что-то другое?..

Он наврал про новую тему. Напустил тумана, Муха даже подружкам не сможет проболтаться. В голове кружились цифры, клочья цитат, сводки, справки. Кое за что пришлось платить — личные базы данных, портовые реестры и списки грузов доступны не всем.

И, как назло, Муха живет в столь изысканном районе, куда без пересадок не доедешь. Трамваем быстрее, но чего это стоит в дни солнечной казни!

Посеревшее от накала небо, гул города, слепящее сияние. Солнце отражалось во всех стеклах, и мощь его словно умножалась. Рекордные продажи прохладительных напитков. Рекордное число упавших в обморок. Самый низкий уровень воды в реке за сто лет.

Вода, всюду вода… Три моста, три канала надо пересечь, прежде чем окажешься у дома Мухи. Здесь в глаза бросается речная ширь, мерцает волнистая рябь, в ушах шелестит влажный плеск. Маэн пронизан каналами, городская карта синеет плесовыми озерами, от воды нельзя уйти — река, море, каналы, озера; все окружено водой, везде ее запах и звук, все окна смотрят на воду. Люди лезут купаться, топятся, живут в домах-баржах. Вода мало-помалу становилась наваждением Энгерана, мысли то и дело возвращались к ней — дэ два о, аш два о, грязные волны Глетской заводи, душная ночь под железной крышей дебаркадера, темнота с голубыми огнями, грохот «Калашникова»…

— Когда будет материал, Энге? Ты обещал…

— Скоро, шеф. Уже близко. Где-нибудь неделя, дней десять…

— Дай пока что-нибудь легкое, на полполосы. Раскопки могильника в парке — почти у тебя под окном. Там что, ничего не случалось?

Он увлеченно читал справки и материалы, обливаясь потом. Ласса Йонсен, Аврора, поселок Варгенборд, 2130 жителей. Как там можно жить? Поговорить не с кем, от скуки сдохнешь… Геофизическая и радиолокационная станции… Станция океанологов… Ласса подрабатывала там, хо! Даже получила свидетельство — «помощник океанолога, обучение на месте службы».

Постепенно складывалась информационная мозаика, как головоломка-пазл. Индия, тяжеловодные реакторы, быстро растущая азотная химия и горы, целые Гималаи удобрений, чтобы всадить их в почву. Прокормить миллиард голодных муравьев можно, только без остановки сжигая платиновые решетки. Где тут связь?


Раздвигая уплотнившийся от жары воздух, он дошел до двери, нащупал ключом ямку магнитного замка. Уф-ф! Тень рухнула, поглотила его своей липкой полутьмой. Подъезд. Теперь в лифт. Муха, ты охладила литра два воды? Готов выпить залпом.

Она звонко закричала из комнат:

— Идхар айе! Арам серахийе! Санкоч чхорийе!

Он вздрогнул. Ему почудилось, что он ошибся дверью и домом, опять вошел в то обшарпанное строение, где гостей встречает обманчиво вежливый агент цвета корицы. «Извините, я не к вам», и прочь отсюда. Но навстречу выскочила Муха — тонкая, цветущая и гладкая, в незримом облачке восточных ароматов:

— Привет! Намасте! Я практикуюсь.

— Ой. А я подумал — перегрелась.

— Так надо, котенок. — Она бегло чмокнула его, растопырив пальчики, блестящие от крема. — Сегодня в моде экзотика. Садись, закрой глаза и жди. Для тебя — спецпоказ.

Послушно сев, Энгеран вперился в бормочущий телевизор. Муха не одинока, она сутки напролет на связи с миром, чтоб не проворонить последний писк моды. Экран там, экран тут; они живут, пищат, трепещут, излучая информацию. Все схвачено системой: процессор вовремя включает сериалы, каналы «от кутюр», обучение, шоу, фестивали или вдруг прерывает показ — от подружки с Багам пришло видео.

Стрекотал новостной поток:

— …погода без дождей и жара, местами превышающая сорок градусов по Цельсию. Европе грозит отсутствие воды, еды и электричества, массовая гибель людей…

— Служба защиты лесов и жандармерия пытаются остановить пожары, бушующие на востоке Кольдена. Вертолеты ищут и вывозят туристов, оказавшихся в зоне огня. Около ста человек, в том числе дети…

— Два дайвера погибли ночью в Глетской заводи, предположительно попав под винт буксира. Молодые люди решили на спор проплыть из Гальгаборда в Ольденхавен, хотя дайвинг в заливе строго запрещен. Спасатели обнаружили их тела сегодня утром…

— Началась ярмарка Ракхи Пурнима в Йонгхавене. Натуральные продукты привлекают тысячи горожан…

— Ты закрыл глаза? — крикнула Муха из соседней комнаты.

— Почти! — Энгеран орудовал дистанционным пультом, фиксируя кадры и ссылки почасовой хроники. Блеск и ужас. Стена огня, черное одеяло дыма над горами, бегущие фигуры в шлемах с респираторами и желтых несгораемых комбинезонах, дохлые коровы, иссохшие поля, гирлянды цветов, яркое веселье ярмарки, разодранные трупы — клочья мяса в обрывках гидрокостюмов, вжик! — зрелище сияло миг и тотчас застегнуто «молнией», мешок уезжает в покойницкую.

— Закрой сейчас же!

— Да, Муха!

Зажмурившись, он вслепую набрал номер. Сигнал полетел в Барселону. Там доктор Криер заседал на симпозиуме — о, мученик погоды, я разделяю твои страдания! почему ты не в холодной Исландии?.. Неумолимые электромагнитные волны принялись облучать мозг Энгерана, приближая смертный час.

— Мариоль? Что у вас?

— Один вопрос, мэтр. Помощник океанолога — чем он занимается на станции? Где-нибудь на островах.

— Обычно это местный житель, любознательный до всяких червячков и голотурий. Ученые используют его энтузиазм в корыстных целях. Вроде раба. Во время отлива он напяливает сапоги и хлюпает по жиже, выуживая из нее морских гадин. И радуется: «Я служу науке». Вы довольны?

— Вполне. Скоро вернетесь?

— Послезавтра. Как жара?

— Ждет вас. Конца не предвидится.

Приоткрыв украдкой глаз, вызвонил отдел уголовной хроники:

— Кто ведет тему дайверов, попавших в мясорубку?.. Ты отснял эту живодерню? Молодец, будешь редактором. Что говорят криминалисты?.. Нет, просто меня зажгло. Такие потроха под летним солнцем!.. Не винт? При чем тут борона?..

— Так нечестно, ты подглядываешь! — обиженно возопила Муха, высунувшись из-за двери.

— Все! Не смотрю!

В красной темноте мелькали, затухая, отблески солнечного света, пожары в горах, кровавые останки дайверов. «Разодрало как бороной». Глетская заводь. Ночь.

— Можно открывать! — запела рядом Муха, довольная собой почти до экстаза.

Открылись веки, в глаза хлынул обжигающий поток фотонов. Из черно-красной мглы Энгеран вынырнул в алое пламя комнаты. Посередине изящно и вычурно, словно баядерка, подбоченилась Муха с подносом на пальцах, в ожерельях и браслетах. Поверх топика и длинной узкой юбки она от плеч до щиколоток обернулась чем-то вроде газового шарфа, и все это полыхало, багрово рдело, переливалось, будто факел.

— Пылающий июнь! — Энгеран с восторгом послал ей воздушный поцелуй. — Картина Лейтона.

— Какого Лейтона? — Милая рассмеялась, соблазнительно качая бедрами. — Это настоящее сари! Я тренируюсь его носить.

— Сари? Красное, им посыпают рис?..

— Посыпают — карри, сколько тебя учить, — терпеливо разъяснила Муха, показав тарелку на подносе. — На, ешь. Руками! Рис едят щепотью. Сначала вдохни аромат.

— Похоже на хмели-сунели.

— Это шафран! Священная пища раджей и брахманов! У мужчин нет нюха.

— Ты внимательно осмотрела пачку? Там нигде не написано «Made in China»? А ложки ты уже выкинула, будешь есть руками?.. Палочками было гигиеничней. И, по-моему, кимоно делает тебя более эротичной и загадочной.

— Кимоно осталось в прошлом, его забыли. Есть пластиковые вилки, дать? На первый раз прощу, но ты должен это освоить. Когда пойдем на вечеринку, наденешь дхоти…

— …и китель Раджива Ганди. А террористка с пластидом в программу входит?

— Таков дресс-код, придется обвернуться юбкой.

— Заворачиваться в простыню, будто в турецкой бане? Я смущаюсь. Тебе знакомо чувство, что кто-то норовит заглянуть под юбку? То же самое ждет и меня. Мужчины в дхоти, еда пальцами, голые факиры лопают пепел из крематория, обгорелых мертвецов кидают в речку крокодилам… Могла бы ты удариться во что-то более цивилизованное?

— Надо уважать их традиции! Это древняя мудрость.

— Ну да! А в топку за мной прыгаешь? Англичане еле отучили их жечь вдов и душить людей во славу божию — кто больше удавит. Кто-то там недавно зарубил в храме пару детей — подарок идолу.

— Надо есть рис, избегать мяса и читать Веды, — поучала Муха. — Тогда поймешь глубину всемогущего сознания Брахмы.

— Только не записывайся в кришнаиты! Это болезнь.

— Чудной ты, котенок. Это сти-и-иль, — ласково протянула она, — а в стиле можно все.

— Надеюсь, дальше стиля не пойдет. Потом ветер переменится, нагрянет что-то новое. Главное, чтоб без людоедства. Вот, картинка! — Энгеран показал на стену. — Чудище с детками. Ему надо молиться?

На красочной олеографии скалился одноглазый урод с огромным пузом и тремя ногами, а вокруг толпились раки или скорпионы, разинув пасти и подняв кривые лапки.

— Изучай мифологию. Взяла на распродаже — бог богатства и его гухьяки, хранители сокровищ. Он посылает в дом деньги, рис и пряности. Есть еще лист, я дам тебе на счастье, повесишь в кабинете.

— Лучше я повешу Лейтона. Может, его дева напомнит тебя.

— Что-то сексуальное?

— Найди в Интернете. Это надо видеть.

Вспомнив картину, Энгеран понял, на кого похожа натурщица. На Лассу. Рослая, сильная и гармоничная, будто античная богиня. В сонном забытьи на фоне зеркально-сверкающего моря, манящая совершенством тела, едва скрытого краснооранжевым газом. Жара. Июнь. Глетская заводь.

— Ага, весь рис подмел! — Муха ликовала. — По законам дхармы теперь следует омыться.

Но кран только икнул, засипел, а затем издал гортанное бульканье, всасывая воздух.

— Конец цивилизации! — раздраженно объявил Энгеран, выходя из ванной с руками, выпачканными шафраном. — Осталось вырубить свет, перекрыть газ — и можно поклоняться гухьякам, запускать коров на улицы.

Он с тоской выглянул за окно. Машины, парапет — и привольно плещущая река, целая река, дальше — море, а краны пусты, в унитазе застой, мойка на кухне умерла, хоть бери с собой дэ два о в канистре. Телевизор выбрасывал очередную порцию торопливых вестей:

— Огонь в Кольдене распространяется на север. Есть опасность, что пожар затронет исторический лес Рансвельд. Ситуация осложняется нехваткой воды. Пожарные самолеты вынуждены летать за триста километров, чтобы зачерпнуть из обмелевшего…

Пламя взвивалось, пожирая деревья, превращая их в черные скелеты. Оно заполняло весь экран. Энгеран вновь повернулся к окну:

— Кругом вода, а мы горим. Какая глупая смерть!..

— Я запасливая, — Муха шла на подмогу с десятилитровой бутылью из-под минералки. — Все-таки, о чем будет твой ударный материал? Прошлый раз ты всех пришиб эльфийским родом, который жив до сих пор. Как они ворожат над цветами и кошками. Менеджер, скульптор, студентка — эльфы! Ты сделал им рекламу. А теперь? Об азотной кислоте ни слова — это увертки, я вижу. Клянусь, никому не выдам.

— Могильник, — таинственно молвил Энгеран. — Могильник в парке. Там происходят жуткие вещи. Древнее зло расползается из вскрытого холма. Наш старый национальный мертвец даст фору любому гухьяку. Днем они покоятся в земле, а ночью восстают и движутся на запах и тепло живых тел. Перед ними сами открываются двери, слышны только скрипучие костлявые шаги. Ты спишь, твой сон тревожен, душно. В прихожей раздается странный шорох. Все замки сдались, едва тень дунула на них своим леденящим дыханием…


— Ласса? Йонсен? — переспросил долговязый малый в шортах, глядя на заводь.

Похоже, он был завсегдатаем террасы, где продавали пиво, орешки и соленые сухарики. Энгеран умел отслеживать людей, которые прижились на каком-то месте города, пустили корни, тихонько сосут пивко и информацию. Главное, развязать им языки, тут и польется первосортный материал.

— Да, высокая девушка с классной фигурой. Приезжая, с Южных территорий.

— Такой не было, — буркнул плотный бородатый малый, почесав заросшую волосами грудь. — Мы тут всех знаем.

— Кажется, какая-то кобыла ходила, — беспечно бросил анундак, благоухающий пьяной полынью. Африкос с колокольчиками на косичках тоже был своим на террасе и удобно вписывался в злачное местечко.

Энгеран поймал быстрый и злой — даже угрожающий — взгляд долговязого, брошенный на анундака, хотя выражение лица у парня в шортах почти не изменилось.

— Их много бродит! — подмигнул африкос, дав понять, что намек понят. — Разные славные телки.

— Да, — подтвердил долговязый, изучая далекий берег. — Есть кого уложить.

— Жаль, — сказал журналист. — Меня просили передать ей деньги…

— Сколько? — твердо и прямо взглянул долговязый. — Меньше чем за сотню я со стула не встаю.

— Полтораста, — набавил Энгеран, чувствуя, что рыбка клюнула.

— Прогуляемся, — не предложил, а скорее приказал завсегдатай в шортах, поднимаясь.

— Не лез бы ты… — уныло начал бородач, но долговязый цыкнул на него:

— Заткнись.

Отошли недалеко — в ближайшее каффи, где было жарче, но уютней и не так людно.

— Деньги вперед, иначе разговора не будет, — сразу приступил к делу долговязый. — Для легавого ты чересчур бойкий. Откуда?

— Пресса.

— У Лассы был парень. — Долговязый убрал купюры в нагрудный карман. — Арто. Честный малый. Ни разу в грязь не наступил. Но стал следить за кораблями, за грузами… и пропал без вести. А Ласси попала в Борден. Какой вариант выбираешь для себя?

— Успех.

— Не будет. Читал про дайверов, которые под винт попали?

— Есть другая версия — без винта?

— А кто тебе скажет?.. Нырни, узнаешь. Глетская заводь — паршивый омут. Я… — начал было долговязый и осекся. — Не оглядывайся, — быстро шепнул он, склонившись к столу.

Энгеран слышал — вошли двое, иностранцы. Они громко говорили между собой, потом один с сильным акцентом спросил бутылку лимонада.

— За тобой шли? — недовольно спросил долговязый, когда чужие покинули каффи. — Хвост заметил?.. Старайся не отсвечивать. И не шныряй у дебаркадеров. Лучше встретимся в городе.

Жители Висельного берега считали себя островитянами, а все, что за каналами, — Большой землей, материком, хотя их отделял от Маэна только широкий мост.

— Арто следил за «Голакалой»? — напрямик спросил Энгеран, не торопясь разрывать полезный контакт.

— Зачем? — лживо улыбнулся долговязый. — «Голакала» — это пряности, органик-продукты, модные вещички. А Ласси… да, умная была деваха. С учеными водилась. Наши смеялись — что за наука, рыбок линейкой обмерять, их жарить надо. Она записывала…

— На камеру? На телефон? — Энгеран нажимал.

— Не в курсе. Но блокнот вела. Сейчас пишут на клавишах, а она по старинке…

— Он у тебя, — наугад сказал репортер и тотчас понял, что попал в десятку. Слишком равнодушно долговязый воспринял эту фразу.

— На меня не ссылаться, — начал ставить условия информатор, в точности как раньше медсестра. — Ни имени, ни фото, вообще никак. А если продашь… Здесь народ резкий, мы болтунов не любим.

— Сколько за блокнот?

— Ничего. Я обожаю денежки, но Ласси… Знаешь, я ее хотел. И не мог. Слишком она хороша для такого, как я. Ни за что девку засадили, она в своем уме. Мне за нее обидно. Если вытащишь из Бордена, я твой должник.

— Что произошло тогда, в июне?

— По-честному? Не знаю и знать не желаю. Мне нравится вести свои дела, пить пиво, тусоваться с висельниками. Пожить бы так еще лет тридцать. Но чтобы завтра нырнуть и не всплыть?..

— Ты ведь читал блокнот.

— Ну и что? Вот я суну тебе книжку по электронике — ты много там поймешь? Надо быть спецом или говорить на их языке, чтоб разобраться.

Они условились о встрече и расстались.

Возвращаясь к станции метро, Энгеран невольно выполнял инструкции из пособия «Если за вами следят». Возбужденно-вздернутое настроение сменилось тревожным, люди на улице стали казаться другими, их взгляды — косыми и враждебными. Чтобы заметить слежку, он прикинулся усталым — жара выматывает даже при простой ходьбе — и облокотился о перила моста, поводя головой то вправо, то влево.

Вроде никого… Или «хвост» прошел мимо, потом отзвонился следующему: «Клиент сделал передышку, подхвати его».

Начинало смеркаться. Солнце, палач всей Европы, нехотя опускалось за портовые строения, а на востоке поднималась синяя вечерняя тень. «Прохлада — NO! Духота — YES!»

Энгеран достал камеру, открыл экран, поймал береговой пейзаж и сделал несколько кадров. Урбанистический закат человечества…

Убаюкивающе плескалась у опор вода.

«Рыба», — подумал Энгеран, проследив движение под водой — в прозрачной тени скользил силуэт, похожий на ската. На поверхности за ним едва заметно расходились углом волны.

Из воды приподнялся гладкий горб с шишками выступов — он ровно плыл вперед, волна от него стала сильней.

«Черепаха? Тюлень?» — заработала мысль.

Здесь не водятся тюлени, а черепахи тем более.

«Дельфин? Немцы их замечали в Балтике — море потеплело, стали заплывать дельфины…»

Энгеран машинально захватил цель видоискателем и повел, включив запись. Пригодится!

Словно ощутив слежку, горб беспокойно приподнялся; мелькнули какие-то полосы, похожие на изогнутые щитки жалюзи, на миг вскинулся гибкий плоский хвост, вроде сплющенного позвоночника, сужающегося к концу, — и все без всплеска ушло в глубину.

Обмерев, Энгеран стоял у перил с камерой в руках, с каждой секундой все яснее понимая: «Тазы… Год назад их снимала на «Сентине» Ласса. Они здесь. Они в Глетской заводи».

«Слушай… это живое или техногенное? Не-ет, таких животных не бывает! Водоплавающий робот… Военные разработки? Типа беспилотника, только подводный. Удобно для разведки. Ставить мины, охотиться за диверсантами… А тяжелая вода? платина?.. Уложусь я с материалом в десять дней? То есть — уложусь ли вообще?..»

Взгляд 3 Ступени познания

В наших жилах — кровь, а не водица.

Владимир Маяковский

Проходили ночи без отдыха — давящие, потные, изнуряющие, словно подневольная работа. Серо-красное зарево колеблющимся куполом стояло над ночным Маэном, затуманивая звезды, а луна в этой призрачной пелене обретала ядовитый химически-желтый оттенок.

Город лежал как коралловый риф, обсохший в отлив, — пористая плоская громада с лужицами озер и ручейками каналов. Фосфоресцирующими червями скользили по трещинам улиц цепочки машин. Уходили по эстакадам в депо поезда надземки — белые змеи с огненными глазами. Люди маялись и извивались в порах квартир — тягостная безысходная истома, влажная нагота, полусон-полуявь в объятиях удушливых кошмаров.

Нагретые за день мостовые и стены отдавали воздуху скопившееся в них тепло. Некуда бежать, негде укрыться от всепроникающего жара. Даже вода, остывая, усиливала гнетущее действие ночи.

«Теплоемкость воды в 10 раз больше, чем железа». — Нагнув пониже колпак лампы, Энгеран читал блокнот Лассы, постепенно теряя понятие о том, где он и зачем сидит над этими записками. Рядом светился наладонник.

Муха спала голышом, блестящая от испарины, бессильная и трогательная; постанывая во сне, она переворачивалась то на живот, то на спину.

«Океан покрывает 71 % поверхности Земли. Это пустыня, там никого нет. Судов много только в портах, а в океане они как пылинки и ходят по изученным маршрутам. Давно никто не блуждает в поисках. Есть районы шириной в тысячи миль, где судно проплывает едва ли раз в десять лет. Считается, что спутники все видят с орбиты, поэтому искать нечего».

Который час? Оглядевшись, Энгеран осознал, что утратил чувство времени. Половина второго? Или третьего?.. Серое свечение в окнах не менялось, время без солнца замерло. Оно оживет утром, когда машины зашумят по набережной, а красный столбик термометра поползет вверх.

Открыл окно. Сейчас можно. Колеса перестали вздымать пыль, а выхлопную гарь унес ленивый бриз. В темные комнаты проник мягкий шелест волн. Вода шлепала по береговому граниту как живая, будто хотела по нему взобраться, растечься амебой, затопить город.

«Шельф, или материковая отмель, занимает 25 % дна океана. Это больше половины всей суши. Глубина до 200 метров, дальше идет континентальный склон».

Безумие двинулось в путь. Оно путешествует ночью, как тени могильника. Когда пациенты в Бордене спят, бред покидает их и просачивается наружу. Галлюцинации собираются на станции электрички — смутная толпа неясных образов, патлатых и горбатых, с шепотом и хихиканьем, — и белый поезд открывает перед ними двери. Они едут вербовать новеньких в свою компанию. Станция за станцией — и вот прозрачная Ласса неслышно идет к дому Мухи, чтобы слиться с воспаленным разумом репортера, одержимого бессонницей.

«Первый метровый слой воды поглощает 60 % солнечных лучей. На глубине 100 м темно, как у арапа в желудке, здесь виден лишь 1 % света. На 1000 м свет улавливает только специальный фотоэлемент. Дальше лежит полная тьма. Там ад. Холод, мрак и голоса. Давление растет, на 5 км оно составляет 500 атмосфер и плющит доску до толщины фанеры».

Скованная тишина дома дала едва заметную трещину. Сквозь дыхание реки за окном и спертую влажность комнат еле-еле послышался скрип. Словно когти скребутся в дверь. Оторвавшись от блокнота, Энгеран оцепенел, вслушиваясь — что там?

«Наверное, так и случается. Никто потом не рассказывает, как оно начиналось. Психи поступают в клинику готовенькими, с развернутым богатым бредом, потеряв причины и концы. Вся жизнь, вся память кажутся им только подготовкой к приступу шизофрении — будто они родились, чтобы сойти с ума. Однажды к тебе сквозь стену входит поющая девушка, парень в татуировках, хромой старик, берет за руку и уводит твою душу в клинику. Тело бесится, ловит пауков, звонит в ООН и в ДНБ, слушает приказы марсиан из розетки, а потом круг замыкается — приезжают сильные молчаливые мужчины и воссоединяют душу с телом в камере Бордена. Там, на игле, ты находишь себя и успокаиваешься».

Строки в блокноте звучали как колдовские заклинания. Чем дольше их читаешь, тем сильнее разгорается потусторонний ночной свет, а собственная статья о могильнике уже не кажется смешной. Тот, кто дочитает блокнот до последней страницы, попадет в дурку. А тот, кто его написал, попал туда первым.

«Водоросли живут до 200 м, в среднем до 100 м. Это самый насыщенный жизнью слой. Глубина недоступна. Любой дурак может взлететь на 2 км в корзине с шаром и газовой горелкой. А чтобы опуститься на 2 км, нужна тяжелая сложная техника. Мы знаем дно океана хуже, чем Луну».

Царапающий звук повторился. Энгеран вскочил и быстро подошел к двери. Экран видеофона пуст. Снаружи — никого. В смысле, нет человека, стоящего перед «глазком». А если гость ползает? Движется горизонтально?..

Он не решился даже прикоснуться к ручке. Стоял и ждал, стараясь не думать о том, что может быть за дверью. Зачем-то взял длинную ложку для обуви, взял тихо-тихо, медленным плавным движением. Все-таки старая, железная, на меч похожа.

А может, это не за дверью? Где-то в стене? Или за окном?

Вернулся на цыпочках к столу и погасил лампу.

«Можно подумать, оно идет на свет!.. Ты идиот, Энге. Темнота — как водка, она дурманит, поднимает изнутри все потаенное».

Выждав и успокоившись, он вновь зажег лампу и сел к блокноту. Но краткие сводки о жизни в океане путали, морочили его, не наводя ни на какие мысли. Энгеран напрягал мозг, отцеживая из текста полезные крохи.

«Давление, — занес он в наладонник. — 5 км = 500 атм. В промышленной химии создается искусственно, увеличивает затраты. На дне оно бесплатное, само по себе. Реакции с катализаторами при высоком давлении? Платина».

Потом еще:

«По теории тяжелая вода накапливается в глубоких донных впадинах. Концентрация? Выгодна ли добыча? Стоимость разведки?»

Сверху послышались скрип и шорох. Он вспомнил — выше только крыша. Положил руку на ложку для обуви и зашептал:

Кунла, дорогой, не приближайся ко мне
Кунла, дорогой, не приближайся ко мне
Добрый маленький Кунла

«Я — колдую? Заклинаю?.. Если утро не настанет — что со мной будет? Смогу ли я выйти ночью из дома? Даже выглянуть в окно?.. Ночь. Жара. Июнь. «Голакала» приходит в июне. В это время пропал Арто. В июне устроила стрельбу Ласса. Она год прятала карту телефона! И передала ее в газету именно сейчас… А я стал нарезать круги у Глетской заводи, увидел таз с хвостом. Куда идти — к техногенщикам или ботаникам? Это похоже на какой-то механизм — обтекаемый корпус, двигатель… хвост! Рулевой плавник, антенна? Шишки на спине… Видеокамеры? Оно заметило меня и погрузилось. Сенсация. Кому продать? Кто это возьмет? Или в блог задвинуть?.. Но почему долговязый так боится? При встрече все время вертел головой. Два дайвера…»

«Кормовая база есть, — продолжала мудрить о рыболовстве Ласса, готовившаяся к бою на дебаркадере. — Большие площади шельфа в высоких широтах. Антарктические воды мало освоены, срок путины ограничен. Морская вода при 0° C — 7,97 мл кислорода на литр. Пресная при +30 °C — 5,57 мл, то есть его достаточно, если перейти барьер солености».

Это было последнее, что запомнил Энгеран перед тем, как свалиться в обморочный сон. Но прежде он закрыл окна, проверил дверные запоры, а в постель с собой взял ложку для обуви и шипастый молоток для отбивки мяса. Утром изможденная Муха очень удивилась, обнаружив рядом с собой железки. Кроме того, нашелся тайный арсенал под подушкой — баллончик со слезоточивым газом.

— Если под голову сунуть наручники, приснится садо-мазо? Котенок, кто из нас перегрелся? Хочешь пикантно поиграть — так и скажи, я это обдумаю.

При свете солнца полусонный Энгеран тупо взирал на собранное им оружие. Зачем оно? Надо автомат Калашникова… Он помотал головой, энергично потер лицо ладонями.

— Прости, я заработался. Казалось, кто-то лезет…

— Ты перепутал дома. Мертвецы из холма — это у тебя, на Планте, — нежно напомнила Муха, — а у меня красные монахи и офицеры с военного кладбища. Они мирные. От них помогает веточка рябины. Ты же писал про веточку. Помнишь, тебе иск вчинили — за подстрекательство к поломке насаждений?

— Да, да. И нашли в парке гектар конопли. Тьфу. Я будто обкурился… Никакой травы не надо. Высунул голову в пекло, прокалил макушку — полный бред и отек мозговых оболочек… Не придут к тебе монахи! Повесь на дверь бога с гухьяками как табличку: «Занято».


Доктор Криер вернулся и восседал в своем апартаменте, в южной башне университета Флорион. Окна распахнуты, под стенами река — пускай гуляет свежий ветер!

Ветер — ноль. Ну, пусть хоть что-то дует.

Как у порядочного чернокнижника, кабинет полон черепов и чучел, в банках плавают циклопы и безмозглые уродцы. Однажды доктор для развлечения принял Мариоля, поязвил над ним по поводу лох-несского чудовища и йети, а теперь не мог вытолкать репортера из своей жизни.

— Я уже читал ваш опус, — приветствовал он Энгерана. — Тени могильника, великолепно. Если бы я занимался мистикой, разнес бы в прах.

К счастью, доктор Криер занимался эволюционной физиологией. Само название этой науки заставляло Энгерана млеть и сладко трепетать, испытывая к доктору почти женскую любовь. Вот это гуманитарий высшей пробы, не занюханный физик-ядерщик!

— Садитесь. Наливайте. Охлажденное. С чем пришли?

— Я отснял в заливе чудовище, но без вашей консультации обнародовать запись не могу.

— Вы? Лично? Потрясающе. Наконец сбылась пословица: «На ловца и зверь бежит». То все чужими впечатлениями кормились, а тут самого накрыло. Может, жара?

— Камера была исправна, я — трезв. — Энгерана насмешки не брали.

— Я почему вас не гоню? Отвечу: люблю людей, уважающих мнение специалистов. Вы профан — ну, в большинстве отраслей профан, — но знаете, к кому пойти за советом.

Фильм про таз с хвостом, плывущий под мостом, доктор просмотрел молча, затем безжалостно резюмировал:

— «Прогулки с динозаврами», новая серия. Экскурсия в палеозой. Шедевр видеожабы. Знаете, есть фотожаба, а есть…

— Положим, я повредился в уме, — мягко, как Муха, начал Энгеран, — но факт зафиксирован на носителе. Есть отметка времени… Хорошо, вы отвергаете очевидное. Но скажите хотя бы — если это живое существо, то какого вида? Рыба, земноводное? Если я выложу материал в номер, надо назвать объект близко к истине. Лично я считаю, что видел испытания дистанционного робота. Военная технология. До сей поры делались машины, похожие на крабов с манипуляторами, или ныряющие блюдца. Поиски кладов, мин, работа на затонувших судах…

— Знакомо, — прервал его доктор нетерпеливым жестом. В глазах Криера появился живой интерес. — Вы волнуетесь, словно очевидец. Что, в самом деле наблюдали?.. Мне становится любопытно, Мариоль. Святые небеса! Если вы говорите правду, это будет первый удар со времен находки кистеперых рыб. Значит, техно или био?

— Ваше мнение?

— Момент, — доктор резво выскочил из кресла и метко схватил с полки толстую книгу. Казалось, его пальцы заранее знают, в каком месте открыть том. — Вот, извольте. Похоже?

— Ч-черт… Да, напоминает. Только без хвоста. И… у того меньше насечек на теле. Трилобит, — прочитал Энгеран под рисунком.

— Так точно. Вымершее морское членистоногое. Были и плавающие, и ползающие, и роющие виды. А как вам понравится этот красавчик? — Доктор перевернул лист.

— Жуть! Где это водится? — Рисунок был чем-то схож с гухьяком из свиты бога богатства. «Хранитель сокровищ», — вспомнил Энгеран.

— Водилось в реках и морях двести пятьдесят миллионов лет назад. Ракоскорпион! Длиной до двух с половиной метров. Обратите внимание на клешни. Хищник!

— Тварь что надо. Но это меньше похоже на мой образец.

— Верно. Теперь — главный подозреваемый. Прошу любить и жаловать: американский мечехвост, ныне живущий. Пережил всех в своем подтипе и классе.

— Согласен, этот подходит. Колпак, сзади хвост… но у моего хвост гибкий, как бы из плоских позвонков, а насечек сзади больше.

— Глаза, — словно про себя проговорил доктор, закрыв книгу и сев. — Пара на спинной стороне головогруди, пара где-нибудь на боках. Развитое расчлененное брюшко, переходящее в подвижный хвост. Плавает. А размеры?

— В ширину примерно так. — Энгеран развел руки. — Очень крупный.

— Настоящий гигант. Мариоль, я должен обдумать ваше сообщение. Оно слишком серьезное, чтобы второпях забрасывать его в прессу. Права на запись принадлежат вам… я не могу ею распоряжаться, но убедительно прошу вас: повремените.

— То есть вы уверены — оно живое? Не робот?

— Мариоль, я разозлюсь! Слабое место инженерии — гибкие манипуляторы. Любое щупальце самой последней каракатицы в тысячу раз совершеннее их корявых конструкций.

— Может, лучше не откладывать публикацию?

— Нет, факт следует проверить, подтвердить…

— Вы читали про дайверов, погибших в Глетской заводи?

— Разве кто-нибудь погиб? — Доктор забеспокоился.

— Двоих парней разорвало под водой. Официальная версия — травма винтом буксира, но криминалисты не уверены. Трупы исполосованы чем-то острым… Хищники, вы сказали?

— Нонсенс. Ими руководит инстинкт — пищевое поведение, размножение, охрана территории. Убивать ради убийства может только разумное существо.

Собеседники уставились друг на друга.

— Вы не верите, что… — осторожно начал Энгеран.

— Конечно, нет. Хелицеровые, то есть паукообразные, мечехвосты, ракоскорпионы и морские пауки — примитивные существа с низко развитой нервной системой. Никакого подобия мозга.

— Но ведь выжили за триста миллионов лет!

— Не доказательство. Тараканы тоже выжили. У них блестящая приспособляемость.

— На какой глубине живут те… кого я заснял? — Столкнувшись с упрямством ученого, Энгеран мгновенно сменил тактику.

— В пределах шельфа, полагаю. Глубже им сложнее прокормиться, там меньше биомассы. Этого достаточно, чтобы их не заметили. Сетевой лов не заденет, а донные ловушки не удержат. Одним хвостом разломают. Но в принципе членистоногим глубина безразлична — у них нет плавательного пузыря. Была бы пища, могут опуститься хоть на семь тысяч метров.

— А кислород? Барьер солености? Ведь заводь — устье реки, вода пресная. — Энгеран смело пустил в ход находки из блокнота, теперь четко уяснив, к чему они относятся.

Криер почуял неладное: откуда вдруг у репортера этакая эрудиция?

— Вычитали или сами додумались?

— Вычитал.

— Отлично. Вы растете в моих глазах, Мариоль. Отвечу: есть органы для борьбы с потерей соли. Сколько-то времени морское животное в реке выдержит, хоть и не каждое. Затем: пресная вода лучше растворяет кислород, чем соленая при той же температуре. Довольны?

— Почти. Где самый широкий шельф в Антарктике?

— В море Уэдделла и… — Криер умолк, сердито сверля Энгерана взглядом. — Мариоль, вы давно готовились к визиту, верно? Ваш вопрос о помощнике океанолога на островах…

— И?.. — репортер ждал полного ответа.

— …на восток от Аргентины. Почти до Авроры.

— Есть еще одна запись. Не моя, — решившись, приоткрылся Энгеран. — Там эти твари сняты на суше. Они ходят. Ползают, довольно прытко.

— И вы это скрываете? — Казалось, доктор, обычно ироничный, легко подавлявший одним интеллектом, сейчас бросится на репортера и схватит его за грудки.

— Не моя, — повторил Энгеран. — Я должен получить согласие владельца.

— Антарктида… и Европа. — Доктор погрузился в раздумье. — Разные популяции?..

Пауза затянулась. Энгеран ждал. Криер уходил в экран, команда за командой: «Найти», «Файлы и папки», «Поиск в…», «Слово или фраза в файле». По мановению его пальцев открывались все новые окна, а он сличал и сравнивал. Увлекшись, стал машинально напевать, водя белой стрелкой:

Что же теперь — взять и повеситься?
Вроде не пил — так что же мне грезится
Добрый, маленький Кунла?

Струйки пота стекали по хребту и вниз. Энгеран чувствовал их щекотное движение и сидел не шевелясь. Наконец Криер вынырнул из бездн всемирной паутины:

— Да, у Антарктиды им раздолье — масса корма, мало помех. Если там начнут широко добывать нефть и газ…

— Может, они приплыли сюда, к нам?..

— Зачем? У членистоногих должен быть серьезный повод, чтобы мигрировать, по дну или вплавь. Скажем, нехватка нищи.

— Или торговля. — Куски мозаики сложились в уме Энгерана внезапно, как по наитию. Он увидел все вместе, и его охватил ужас.

«Только автомат Калашникова. Или глубинные бомбы. Или ядерные. Или яды, я не знаю. Океан, кругом вода. Потравимся все на хрен. Что нам делать, господи?»

— Ох, перестаньте, Мариоль! Идея подводной цивилизации нереальна. Без огня ее не построить. Мрак, холод, никаких посевов…

— Без огня? Катализ. Беспламенная химия. Представляете?

— Я не могу рассматривать такую тему, — сварливо отозвался доктор. — Когда вы договоритесь с владельцем второй записи?

— Ума не приложу. Через неделю, две… Но нам обязательно надо осветить вопрос о тварях в заливе. Люди должны это знать. «Кто предупрежден, тот вооружен» — помните? Давайте встретимся… дней через несколько и обсудим общую статью. Меня слушают, вас уважают — пробьемся. Сейчас я уйду, только ответьте: членистоногие могут эволюционировать?

— В теории для этого препятствий нет. Вы отсняли как раз результат эволюции, сильное, развитое существо. Оно явно обгоняет мечехвостов. Но разум!.. Для чего он подводным хищникам? Вдумайтесь!

— Как и нам — для того, чтоб выжить и стать царями природы. Кто кого? У них семь десятых планеты, они там под водой как под щитом — не видно, не слышно. И они — если факты не врут — уже нашли общий язык с кем-то из наших. Не с пауками. С людьми… А, кстати, вот еще вопрос: как справиться с фараоновыми муравьями? Одолели, такие противные…

Сбитый с толку мгновенной сменой темы, доктор моргнул, но быстро обрел обычную твердость:

— Вы можете уничтожить тараканов, а муравьев — нет.

— Почему?

— Потому что они действительно разумны. По-своему. Вы никогда не доберетесь до их мозгового центра, он слишком хорошо укрыт. Каждый раз вы отсекаете периферию. А тараканы хаотичны.

Энгеран покинул Криера, озадаченного до крайности, но и сам был подавлен.

«Могут ходить по земле. Наверное, недолго, но могут. Добывают тяжелую воду и меняют на платину. Как вызволить Лассу из Бордена?.. Уехать в горы… Да, от рек подальше. Реки — их дороги. Куда деваться? Кругом вода…»

Не успел он отойти на пару кварталов, как его поймала по телефону Муха:

— Котенок, когтистый, ты мне обещал! Мы идем на ярмарку Ракхи Пурнима?

Солнце жарило, словно открытая судовая топка. Энгеран ощущал себя кочегаром допотопного парохода — выжатым как лимон, полуголым, скользким от пота и черным от угольной пыли. Только котельной сейчас был весь город, раскаленный обезумевшим светилом и сухой до першения в горле.

Как нарочно, Муха втянула бойфренда в самое скопище народа. На набережных толпились, кричали, торговали, дули в дудки сотни коричневых людей. Их смех казался издевательским, выкрики — оскорблениями, беседы — преступным сговором. Они переглядывались, подмигивали друг другу, ухмылялись и цокали языками — все вишневые глаза на ярмарке провожали репортера и запоминали, чтобы передать своим, куда шагает этот опасный белый сахиб.

Маэнцы увлеченно вились и роились у палаток, вязкой массой ползли вдоль лотков, тянулись к товарам, изъяснялись с продавцами на каком-то исковерканном языке. Часть народа стеклась к низкому лодочному причалу, где важный брахман читал в мегафон заклинания и бросал в реку кокосовые орехи. Рядом поджарые чернявые молодчики в одних дхоти потрясали чучелами гухьяков на шестах. У Энгерана похолодело в груди — да, сомнений нет, вылитые твари из моря. Выпуклый панцирь, хвост, крючья лап, безобразные подобия голов.

— Что он говорит? Ты понимаешь? — Он потряс Муху за плечо.

— Более или менее. — Девушка прикрыла веки, переводя в уме. — Ну, вроде: «Придите, скрытые, принесите нам богатства».

— Кто?

— Гухьяки значит «скрытые».

«Они молятся им прямо у нас на глазах, зовут их сюда. Скрытые. Ну да, под покровом воды… Как они нашли общий язык? Как? Ведь мы абсолютно чуждые — млекопитающие и членистоногие! Все равно что договориться с фараоновыми муравьями. А может… именно эти и поймут гухьяков. У них много общего. Мы тут, в Европе, позабыли слово «голод», а у индусов и хищников в черном аду мозг пульсирует: «Жрать, плодиться. Жрать, плодиться. Жрать, плодиться». Разодрать жвалами рыбину, запихать в желудок, отложить яйцо… Первичный инстинкт. Плюс разум! Опасный коктейль. Если не остановиться, станет тесно, и они хлынут вширь: из Антарктики, из Индии — сюда. И попробуй им объясни, что здесь другие правила. Мы с ними мыслим по-разному, вразрез, наоборот. У нас гламур и «от кутюр», а у них Чингисхан — захват новых территорий полчищами муравьев…»

Идти сквозь тучи одуряюще пряных запахов, нырять под цветочные гирлянды. Энгеран поразился, как бойко Муха выучилась тараторить на инородном языке.

«Какого черта?! Зачем подстраиваться под них, наряжаться? Мы что, мимикрируем, чтоб нас не сожрали?»

— Крипайа ахиста-ахтста болийе, май нахи самаджхта. Йах вали чиз муджхе дикха диджийе. Дусрерангме миле га, кья? Двести талер, ха?

— Главное, — поучала Муха, завладев очередной диковиной, — это повторять «Бхав кучх кам киджийе» — «Уступите в цене». Принято торговаться, запомни. Кожаная сумочка с орнаментом — просят полторы тысячи, дерх хазар, сразу сбавляй вполовину: «Адха!»

Усилием воли — при такой жаре это сложно! — Энгеран попытался вообразить себя членистоногим в глубине океана. Как они мыслят, о чем? Чего хотят?.. Тьма, непроглядная тьма у арапа в желудке… Вот зачем голубые огоньки — это подсветка. Голод. Рыхлый ил. Удар хвостом, взмах перистыми ластами — взлетаешь над илом, рывками поднимаешься к сине-зеленому свечению поверхности. Метнулась прочь рыба. Быстрый разворот, удар ластами, щелчок жвалами, сытость.

«Миграция ползком или вплавь? Не смешите, доктор. Разве они привозят сотни тонн дэ два о в канистрах, на волокуше? У них свои субмарины, наверное, типа дирижаблей. Когда мы изобрели колесо, они придумали гидростат — газовый шар, чтобы всплывать без усилий. Добыть газ, имея в лапках химию — не проблема. А вот с металлами у них загвоздка. Выплавить не могут…»

Он обвел глазами ярмарку. Бурлит. Добрые коричневые люди за талеры продают гостеприимным белым органик-продукты ручной выделки, которые в Индостане стоят плевок. Или два плевка. А гухьякам перепродают платину, добытую в ЮАР или России.

«Им все равно, какому дьяволу молиться. Приплыли белые с пушками — поклонятся. Вылезли ракоскорпионы с хвостами — поклонятся. Многобожие — прекрасная религия. «Скрытые, принесите нам богатства!» «Белые, дайте нам ваши антибиотики, вакцины, технологии и урожайные сорта!» Надо человеческих жертв? Будут. Среди миллиарда всегда найдется сотня тысяч лишних…»

Муха препиралась с торговцем о браслетах из соломы. Энгеран напряженно размышлял об угрозе, нависшей над цивилизацией. В этот момент к нему негромко и вежливо обратился молодой человек, стоявший слева:

— Месьер Мариоль?

Печаль Энгерана мгновенно улетучилась, и вспыхнула гордыня: «Вот она, мирская слава! Меня стали узнавать на улице. Столько трудов, стараний — и наконец-то!»

— Да. Что вам угодно? — ответил он приветливо, но с некоторым оттенком высокомерия.

— На пару слов, — молодой человек кивком позвал его за собой, показав красивый жетон Департамента национальной безопасности в кожаной обложке. Ошибиться невозможно — эмалевый герб, корона Меровингов, скрещенные мечи, личный номер и медные линии кода.

— Спокойно, — сказал Энгеран. Репортеру можно испортить настроение, но смутить его — никогда. — Какие ко мне претензии? Это допрос? Только в присутствии адвоката.

— Нет, просто личная беседа. Очень недолго, — заверил агент ДНБ.

— Привет! — К ним протиснулась Муха, поигрывая купленным браслетом. — Твой знакомый?

— Однополчанин, — широко улыбнулся Энгеран. — Мушка, мы сейчас.

Протолкавшись с агентом в сторонку, он напал первым:

— Что вам надо? Вы мне уже насолили, господа. Сыт по горло. По вашей милости я пробавляюсь аномальными явлениями в пяти изданиях и едва свожу концы с концами. Вам этого мало?!

— Стоп-стоп-стоп! — Агент заслонился ладонями. — Лично я к вашим проблемам не причастен. Дела смежных отделов меня не касаются.

— Да, еще скажите, что в их базу данных не заглядывали! Тайные тюрьмы, Орден Медведей… Мне сорвали журналистское расследование.

— Но кто вас просил освещать работу армии в заморских владениях? Вы давали присягу, подписку, а потом такие публикации… Чего вы ждали, благодарности? Скажите спасибо, что дешево отделались.

— Спасибо, — с неприязнью бросил Энгеран. — А теперь что? Я секретов государства не касаюсь, занимаюсь марсианами и снежным человеком. Мельчаю. Вашими молитвами!

— Нет, идея с могильником мне понравилась. Изящно, актуально…

— Льстить будете своей подружке. К делу, пожалуйста.

— Зачем вы посещали Лассу Йонсен?

Все тяжкие думы, терзавшие Энгерана, восстали и завладели сознанием. Захотелось выкрикнуть в лицо агенту: «Пока вы отираетесь по ярмаркам, в заливе хозяйничают гухьяки!» Но крик застрял на уровне бронхов, не вырвавшись наружу.

«У меня мало доказательств. Два коротких фильма, оба что-то вроде «Чужих» или «Прогулок с динозаврами», тайком снятых на телефон в кинозале. Картинки из книги Криера — не довод. Пока есть одни домыслы, видео, канистра и обломок сетки. Два дайвера?.. Надо добраться до протоколов с описанием их травм. Прочесть выводы эксперта. В конце концов, с чего я должен отдавать ДНБ свою сенсацию? Они ее засекретят, а я не получу ни талера, не говоря уж о пиаре… Однако ДНБ все еще интересуется Лассой! Год прошел; они должны либо принять меры, либо поверить психиатрам и забыть о девушке…»

— Узнал о ней, решил проведать, спросить — не помочь ли чем? — как по писаному отбарабанил Энгеран.

— Вам знаком порядок оказания помощи. — Агент говорил жестко. — Если издание берет на себя заботу о пострадавшем, это визирует шеф-редактор. Вы задания не получали, никому в редакции о Лассе не сообщали. Действовали по своей инициативе, прикрываясь карточкой журналиста и акцией «Пресса помогает». Что вам известно о происшествии с этой девушкой?

— Незаконное владение оружием, стрельба в служебном помещении. Встречный вопрос: как часто вы берете на контроль случаи параноидной шизофрении? Сумасшедшие могут перегрузить вас работой…

— Пассивный контроль не перегрузит. Но если что-то изменяется, нам сообщают. Она требовала встречи, мы пришли; о таких полагается помнить.

— А… что изменилось? — насторожился Энгеран.

— Может, поделимся информацией? — улыбнулся агент. — Взаимно. Вы — мне, я — вам. Откровеннее, месьер Мариоль. Ведь вы как-то заинтересованы в судьбе Лассы?

Энгеран сохранил спокойное выражение лица, хотя внутри его ожила тревога:

— Мне нечего сказать.

Выждав, не расколется ли клиент, агент нанес свой удар:

— Минувшей ночью она исчезла из клиники.

Ночь. Июнь. Царапающий звук. Энгерану едва не стало дурно от пронизывающего страха — стоя среди толчеи на шумной людной ярмарке, под палящим солнцем, он вдруг ощутил себя оцепеневшим у двери в темной квартире. В руке — железная ложка для обуви, за дверью — скребущие когти невидимого врага, за спиной — невинно спящая голая Муха. Сейчас в дверь ударят со страшной силой, и внутрь прыгнет…

— Вот как, — деревянно вымолвил он с безмятежным видом. — Сбежала, что ли?

— Трудно сказать, — ушел агент от прямого ответа.

Энгеран едва сдержался, чтобы не спросить: «В Бордене есть труба к ближнему водоему? Дренажный сток?»

Конечно, есть. Обязан быть.

«Месть тазов? У них есть понятие мести?.. Тогда почему ее не убили на дебаркадере? Ведь убивать они умеют. Хищники. Арто, дайверы… — Горькая тоска охватила Энгерана, а вместе с ней — решимость: — Завтра же принесу Криеру черновик статьи. Будем сидеть, пока не согласуем позиции».

— Должен предупредить, месьер Мариоль, за вами установят внешнее наблюдение.

— Это противозаконно. — Энгеран очнулся от мрачных мыслей.

— Отнюдь. Пока сьорэнн Йонсен не обнаружена живой или мертвой, она считается сбежавшей и притом опасной. Ситуация такова, что вы — единственный человек, посещавший ее в клинике. У нее нет родственников в метрополии. То есть никого нет. Она одиночка.

— Слишком много возни из-за шизофренички и репортера аномальных новостей, — пробурчал Энгеран. — Вам что, заняться нечем?

— Это работа для крипо. Пасти всех сумасшедших в стране у нас людей не хватит. Однако если что… вот визитка. Звоните.

Хоть немного от души отлегло. Криминальная полиция — уровнем ниже ДНБ и такого раздражения не вызывает. Служаки, их забота — выследить и доложить.

Агент растворился в толпе, будто его никогда и не было, словно он пригрезился от жары.

«Месяца два буду чувствовать за спиной крипо, — устало подумал Энгеран. — Потом им надоест, и меня снимут с наблюдения. Обычная процедура. Как все гнусно… Ласса исчезла. Вслед за Арто. Дай им бог встретиться в раю. Надо сменить квартиру. Не могу больше видеть воду за окном. Где-нибудь в Маркассене, от реки подальше…»

Муха подергала друга за рукав:

— Спишь стоя? А на одной ножке — сможешь? Как аскет. Если простоишь тысячу лет, боги дадут приз — власть над миром. Смотри, какая отличная ожерелка… Этот малый — хочешь из него статью сделать?

— Как бы он из меня статью не сделал. Впрочем, теперь у него не получится. Все сгорело, волноваться не о чем. Кругом вода, а мы горим… Глупо. Бесконечно глупо…

— Он сказал что-то плохое? Ты расстроен?

— Почти ничего. Я в порядке. Просто наш мир горит.


Энгеран не ожидал, что наступление сумерек вызовет у него такое беспокойство.

Тень над каналом сгущалась. Белые катера внизу стали серыми, блики на воде погасли, воздух наливался синевой, дома за каналом темнели. Последним угас крест на церкви Сан-Лоренс, медно пылавший в пламени Заката. Ночь. Июнь. Седьмой этаж.

Слежки у дома Энгеран не заметил, хотя крипо умеет искусно скрываться от тех, за кем наблюдает. Он вынул из мобильника аккумулятор. Зачем оказывать крипо бесплатные услуги? Пусть позиционируют вручную и глазами, без локатора.

Он обследовал домофон и запор на двери подъезда. Исправны. Лифт вне подозрений. Изучил квартиру на предмет следов обыска. Вещи на своих местах. Выглянул в окно, измерил глазами высоту. Старый дом, гладкая стена, метров двадцать. Канал… канал обманчиво тих, но полагаться на его спокойствие нельзя. Съемка с моста доказала, что под водой могут скрываться очень странные существа.

Теперь оружие. Кухонные ножи. Выложить на стол, рукоятками к себе. Молоток. Отвертка. Пластиковая ложка для обуви была отвергнута. Китайский секач! Удобный, тяжелый и острый. Наконец, главный козырь — травматический пистолет.

Как следует зашторить окна. Свет минимальный, чтобы не был заметен снаружи. Повернуть монитор, уменьшить яркость.

Изготовившись к нападению извне и сев наконец за компьютер, Энгеран понял, что не в состоянии набрать ни строчки. По пути домой статья кипела в уме, наливалась яростью, форматировалась в четкие фразы, а теперь увяла, стала хламом из каких-то неуместных, кучей сваленных слов. Энгеран ощутил себя одиноким, потерявшимся в пустыне, ненужным человеком.

Все, напрямую прикоснувшиеся к тайне дебаркадера «Сентина», исчезли без следа. Другие, знающие о ней косвенно, — запуганы, всего боятся. Криер решительно не верит, отказывается вести любой разговор о подводном разуме — только о больших мечехвостах, в рамках привычной биологии. ДНБ, запомнивший слова о контрабанде, знает лишь свое — выявить экспорт или транзит особо опасных грузов.

А единственный в городе — или в мире? — кому было явлено видение грозно шевелящихся на дне орд членистоногих, сидит на седьмом этаже старого дома и вслушивается в шорохи.

Скрип.

Шуршание.

Что-то цокнуло.

Взяв пистолет и сняв его с предохранителя, Энгеран погасил лампу и монитор. На цыпочках, прижимаясь к стене, подошел к окну. Затем ко второму. Неслышно перешел в другую комнату.

«Тьфу, затвор передернуть забыл! Нет патрона в патроннике».

Руки привыкли к автомату, по-солдатски. Все-таки пистолет — оружие офицеров…

Металл, казалось, лязгнул так, что слышали на пятом этаже.

Пальцем чуть отодвинув штору, Энгеран выглянул в образовавшуюся щель. Дом за каналом мирно светился огнями. Внизу лежала тьма. Темная, бездонная вода.

«Ночь — их время. Если у гухьяков нет век, чтобы закрывать глаза, они должны ненавидеть солнце. Зато в темноте видят превосходно, куда лучше нас. В полной тьме зажигают голубые огни. Что еще? Им тяжело ходить, но они сильные. Много цепких конечностей. Жабры? Видимо, внутри тела, под панцирем, в каких-нибудь мешках с водой. Как сказал Криер: «Блестящая приспособляемость». Уж если кто взялся за эволюцию, тот развивается по полной программе — мозги, руки, хождение по суше… Потом выйдут на землю. Скорпионы были вначале морскими, но переселились сюда. Интересно, долго мы против них продержимся? В частности я?..»

Следом пришла новая, оригинальная мысль:

«Шизофрения. Не заметил, как подкралась. Тут видение, там открытие — и я уже забаррикадировался, жду неизвестно кого, готов стрелять. Все это вызрело в моей башке. Я сошел с ума. Не критичен к своему поведению…»

Он готов был захохотать.

И задержал дыхание.

Шорох и скребущий звук за окном стали явственными.

Затем глухой стук…

…на балконе!

«Зачем я взял квартиру с балконом?! Готовая платформа для десанта! Они пришли…»

…по крыше. Лестница, лифт — не нужны. Хватит креплений водосточных труб. С их-то десятком лап!

Спустились на балкон сверху.

«Все правда. Я в своем уме. Они существуют, они реальны…»

Энгеран крался к балконной двери, почти не чувствуя ног. Рот ссохся, сердце колотилось, рукоять пистолета стиснута в потной ладони, палец застыл на спусковом крючке.

«Стрелять в брюхо. В нижнюю часть тела. Панцирь не пробьешь. Лишь бы гадина поднялась на дыбы. Внизу они уязвимы… может быть. Или в голову. Где у них голова?.. Звонить в полицию? Поздно. Умру дураком… Бей же!»

Он резко отдернул штору, выбросил вперед руку с оружием, чуть не ударив стволом в стекло…

…и едва не нажал на спуск.

На балконе стоял человек. Силуэт, освещенный сзади фонарями с набережной.

— Энгеран, — приглушенно раздалось из-за стекла, — откройте. Это я, Ласса. Не зажигайте свет.

Взгляд 4 Будем знакомы

За кормой лунища. Ну и здорово!

Залегла, просторы надвое порвав.

Будто навек за собой из битвы

коридоровой

тянешь след героя, светел и кровав.

Владимир Маяковский

— Химикат, которым дубят кожу, — призналась девушка, доев бутерброд. — Алюминиевые квасцы. Я их купила центнер и носила на «Сентину» понемногу. Дебаркадер устроен так, — она нарисовала вилкой на столе фигуру П. — С открытой стороны через портал заплывает спитс, а погрузка-разгрузка — с носовой аппарели и правой платформы, где кран. Слева ходят вагонетки для сыпучих грузов, они давно в простое. Я наполнила вагонетку водой из магистрали, сделала раствор квасцов. Когда… гухьяки, да?… когда гухьяки погрузились, вылила это в бассейн. Там прямо закипело! — Ее лицо осветилось жестокой радостью. — Жаберный яд. Их жабры свернулись, как листья в огне. Кто не успел хорошенько вдохнуть, мигом полезли обратно; тут я их и встретила.

Пробираясь из Бордена, она почти сутки не ела и теперь судорожно насыщалась. Трескала все, чего девушки обычно избегают, соблюдая фигуру.

— Ты здорово раскусил их, Энге. Можно звать тебя так? Где ты учился?

— После армии, в Хартесе. На газетном деле.

— Молодец, показал мне статью с телефоном. И журнальчик выбрал попохабней — я таких в руки не беру.

— Для денег опубликуешься где угодно.

— Тебя сумасшедшие не осаждают?

— Даже ночью в окна лезут. Несмотря на седьмой этаж.

Ласса рассмеялась. Слышать ее смех Энгерану было необычайно приятно, а видеть красивое веселое лицо — еще приятней.

«Жива. Слава богу. Теперь есть с кем поговорить откровенно».

— Чуть не сорвалась, пока забиралась. По крыше ползком. А когда взглянула вниз, едва назад не повернула. Пропасть! Дома я лазила по скалам — за сбор лишайников много платили… Плохо — диплом альпиниста там некому выписать.

— Чудо, что ты не сверзилась!.. А транки? Наверняка напичкали.

— Это можно преодолеть, — утирая губы, Аасса посуровела. — Кроме ножей и пистолета что-нибудь есть?

— Только голова и руки.

— Надо уматывать. Ночи короткие, гухьяки ходят только в темноте. Если тебя вычислили — нападут до рассвета. А здесь канал под окнами…

— …и крипо в придачу. Из ДНБ предупредили: полиция будет следить.

— Чудак, крипо ночью спит. ДНБ днем приходил? Значит, слежка начнется с утра. Я не арабская террористка, просто полоумная.

— Что предлагаешь?

— Отсидеться в безопасном месте. Уйдет «Голакала» — уйдут и гухьяки. По-моему, им нужен крупный порт, чтоб потеряться в толчее. По науке гухьякам в Мазне тошно — вода теплая, пресная, кислорода мало. Хотя… я видела их снаряжение, вроде плоских ранцев. Наверное, как наши акваланги, впрыскивать кислород в жабры.

— Какое у них оружие?

— Не замечала. — Ласса отрицательно покачала головой. — Если разрядное, по типу как у скатов, то на суше оно бесполезно. Метательное… это пострашнее. Вода в тысячу раз плотней воздуха, здесь их пули будут мощнее наших.

— В тебя не стреляли. Хотели когтями…

— Мало ли! Было три стрелка, квасцов наглотались. Вообще им от меня досталось по-крупному — часть на дно полегла, остальные пометались и отхлынули. Похоже, замести следы им было важнее. Ну что, уходим вместе? Тебе здесь нечего ждать, кроме гухьяков. Утащат, как Арто.

— ДНБ дали мне свой телефон. — Энгеран поискал в кармане.

— И что ты скажешь? — начала сердиться Ласса. — Твари из моря торгуют с индусами? В Бордене есть свободные палаты, койка для тебя найдется. Заодно меня вернут, все довольны. Пока ДНБ развернет свои щупальца, обмен закончится, «Голакала» выйдет за двенадцатимильную зону. Ну, будет скандал с контрабандой тяжелой воды. В следующий раз выберут другой порт, в какой-нибудь богом забытой стране. Есть много портов, где на все закроют глаза. В конце концов, станут перегружаться в открытом море. Энге, скажи: лично ты чего добиваешься? Зачем я вышла на тебя, зачем сбежала?..

«Действительно, я-то что делаю в этой путанице?..»

После недолгого замешательства Энгеран нашел точный ответ:

— Я хочу разоблачить махинации, хотя это не главное. Мы с тобой знаем, что в океане созревает чуждая нам сила. Разумные членистоногие развивают свою технику. Им нужны катализаторы, которых не добудешь под водой. Теперь гухьяки будут жить за наш счет. Боюсь, им это понравится. Если мы откажемся, нам объявят войну — легко! Морской транспорт, подводные трубопроводы… Надо что-то делать, пока все не зашло слишком далеко. И если не мы, то кто?

— Тогда бежим. Немедленно. — Ласса встала, провела ладонями по талии. — Ой, кажется, я объелась. Быстро бегать не смогу. Зачем не остановил меня на третьей порции?.. Кожа от пота зудит… Быстро принять душ. У нас мало времени. У них тоже.


Из были — в небыль. Достаточно смочить рот тяжелой водой, как ты переходишь на другую сторону мира. Погружаешься в жидкое стекло задыхающихся улиц. Все вокруг уродливо изменяется: в пустыне удушливого полумрака проносятся живые монолитные авто, по тротуарам одиноко бредут фигуры или движутся парочки — но это ложное впечатление, призраки ночи, бродячие духи из психушки. У них нет глаз, только влажные рты и чуткие носы.

Вспыхивают и переливаются огни вывесок — кого и куда зазывают они?..

Молчи и прячься! Пользоваться мобильником нельзя — сразу охватит паутина бдительных антенн, тебя запеленгуют, поведут в перекрестье прицела.

Поймали такси. Вдоль реки и по мостам надо двигаться в закрытой скорлупе автомобиля — ни следов, ни лица, ни тени на тротуаре.

Вихрем по Планте, полной ночных заведений.

Каждый расцвеченный огнями портал — как врата дебаркадера, где шуршат и ползают тазы с хвостами. Молодцеватые швейцары встречают гуляк, прилетающих из темноты на машинах, в переливах клубной музыки, с дымком дурмана. Десятки глаз ловят и провожают авто. Звонят. Кому?

Проскочили мост. Вдоль канала — к Ганзейскому устью. Все меньше людей, все слабее и реже огни. Смотри в оба! Тьма — друг членистоногих.

Короткая ночь. Июнь. С крыши по стене сползает на балкон приплюснутая тварь с шишками глаз на панцире. Огибая стулья, движется по комнатам. Под хитиновым колпаком, словно в кулере, булькает воздух, продуваясь сквозь жаберные мешки. Приподнимается на лапах. Спереди из-под колпака выдвинулись хелицеры. Голова без глаз, губ, ушей — одна пасть и челюсти. Пш-ш-шик — пустила облачко водяной пыли. С-с-ск — втянула, собрав частицы запахов. Еще двое влезли в балконную дверь.

Энгеран ясно представлял, как они там возятся, ищут, утробно мычат. Или воображение разыгралось?..

«Мы угодили в затмение разума. Надо выбраться на свет. Это не наш мир. Тут столица — Борден, король — главный врач, хранитель списка галлюцинаций. Если нас туда впишут — больше не увидим солнца. Они слышат, что мы посторонние. Надо как-то сообщить…»

Расплатился. Ласса поманила за собой: скорее!

— Два моста, и мы на месте.

Ночь выжимала из тела испарину страха. Нащупав пачку в кармане, Энгеран достал платок, утерся, смял и бросил рыхлую бумагу. Тотчас Ласса метнулась, подхватила комок, со злостью сунула ему:

— Больше так не делай. И плевать не вздумай. Все в карман!

— Почему?

— Ты им дорожку прокладываешь. Слюна, запах пота — следы. Тише, — зашептала она. — Быстро в тень!

Они нырнули в зону тьмы, как в воду. Пустынная набережная тянулась вдаль, сливаясь там с призрачным мерцанием портовых огней. Хорошее местечко для ночного грабежа — удар по голове, обшарить тело и свалить через парапет в мутную заводь.

— Ближе, — произнесла Ласса одними губами. — Не топай, иди на цыпочках.

Пригибаясь, Энгеран очень осторожно выглянул за перила. Его дыхание почти остановилось — внизу, в прозрачной зеленоватой воде, беспорядочно ползали, плавали, сбивались и расплывались созвездия голубых огоньков. Бесшумные, как фонари в тумане. Десятки парных огней. Вот задергались, стали моргать — их слившийся тусклый свет неясно обозначил резкое движение, рывки крючковатых лап, изгибы членистых хвостов. Словно на дне кого-то раздирали на куски и жрали.

— Уходим, — потянула девушка замершего репортера. — Могут всплыть…

— Боже… да их там прорва, — Энгеран бормотал, то и дело оглядываясь. — Они кишмя кишат. Сколько же их в заводи?

Ему казалось, что он увяз в затянувшемся кошмарном сне. Смутные образы, скользившие по краям поля зрения, обретали плоть, из мыслей превращались в твердые панцирные существа, шевелящие множеством ножек.

Они здесь. Сон стал явью, а реальность ослепительного дня исчезла, растворилась в темноте. Выхода нет. Хотелось орать: «Свет! Включите свет! Пусть эта сволочь исчезнет!»

Черта с два. Жгучее солнце пройдет небесный круг и ухнет в море, а когда остынет кровь заката, глубина оживет и поднимется из бездны голубыми огоньками. Хозяева подводной ночи осваивают новые угодья.

— Ты что, до сих пор не верил? Ведь ты расследовал… видел, снимал…

— Конечно, верю. Со вчерашнего дня. — Энгеран вновь оглянулся, проверяя, не бежит ли следом ужас на лапках, волоча хвост. — Но чтобы так много… целая армия! Почему их никто не замечает?

— Мы живем днем, они выходят ночью. И солнце… днем вода отражает, вдобавок река грязная, залив как отстойник.

Они шли мрачными улочками, погружаясь в лабиринт Висельного берега.

— На Авроре я видела одного гухьяка. Он был мертв. Лежал у самой полосы отлива. Я далеко забрела и вдруг поняла, что это не подводный камень, а… Слишком неудобный, чтобы унести. Мне пришлось бы бросить весь собранный материал. Я вернулась, добежала до станции. Когда мы пошли обратно с видеокамерой и волокушей, было уже поздно — начался прилив. Этот случай даже не попал в отчеты. Нечем доказать.

— Беда всех аномальных находок. Таких случаев не счесть. Одно сгнило, другое выкинули, третье потеряли…

— Арто говорил про индусов — они молятся огромным ракам, говорят с ними, чем-то меняются. Я решила — очередной гон, морская травля. Потом задумалась. А после, когда он пропал… решила проверить. Слишком подозрительно. Но я не догадывалась, что там — настоящий ад. — Она остановилась и глубоко вдохнула, раскинув руки вверх и в стороны: — А-ах! Ты понимаешь, как тут здорово? Ни стен, ни слежки, ни-че-го!.. Борден — тюрьма. Даже мысли запирают — в карцер, на замок. А я изо всех сил думала: вытащить уродов, багром — и на свет.

Пока она дышала свободой, Энгеран поглядывал туда-сюда, оборачивался — все ли в порядке? Тревожное ожидание играло с ним — вот пошевелилось что-то, тенью шмыгнуло в сторону, пропало на ровном месте. Кошка?.. Невольно он стал выговаривать шепотом:

Кунла, дорогой, не приближайся ко мне
Кунла, дорогой, не приближайся ко мне
Добрый маленький Кунла

Висельный берег, тут всякое бывает. Кладезь сюжетов для рубрики. Здесь под тяжестью повешенных скрипели глаголи, меч палача разрубал шейные позвонки. Кругом старинные кладбища — Голодное, Чумное. Какова слава Гальгаборда, таковы и жители — словно кости разбойников из-под земли зовут родню вить гнезда на проклятом месте.

На память Энгерану вмиг пришли статьи, написанные им о темном острове у Глетской заводи. Казалось бы, из пальца высосал! Так нет же — тени лезут, сгущаются, угрожают. Когда долго работаешь с этим, поневоле начинаешь верить.

Но он уже перешагнул рубеж. Жизнь понеслась бегом; призраки сдувало, как пушинки с ветрового стекла мчащейся машины. Опасность слишком реальна, отвлекаться некогда. Сзади нагоняет смерть. Можно только вперед, к чертям все поверья. В любом случае это надежней, чем сжиматься от страха в запертой квартире и ждать.

«Доигрался с аномалиями. Сперва ты ловил их, теперь они ловят тебя».

Дома, дома — хмурые, облезлые — плотно стиснули извилистые переулки. Кабачки с ночной лицензией выглядели до странного тихо. Беззвучно полыхая голубой мигалкой — как гухьяк! — проехала машина портовой полиции. Ласса толчком заставила спутника спрятаться в нише подъезда.

Вблизи послышался запах воды — несвежий, затхлый, словно за утлом лились помои.

— К самой заводи пришли, — выругался Энгеран, разбирая во мгле название на облупленной эмалевой табличке: «Соляной причал, дом 40». — Ближе некуда.

— Зато удирать удобно, — возразила Ласса, набирая код. — Все чердаки соединяются, есть выход к лодкам, разные лазейки. И жилье дешевое. Ты говорил, он жив?

— На днях был жив, когда блокнот передавал.

Сверху открыли без спроса: «Кто, зачем?» Должно быть, для разных людей здесь разные коды.

Взбираться на этаж пришлось почти ощупью. Узкая грязная лестница — Энгеран оценил — давала массу преимуществ осажденным, если завалить проход любым шкафом.

В прихожей встретил долговязый — заспанный, босой, в одних полосатых трусах до колен. Почесав щеку, поросшую бледной двухдневной щетиной, он длинно вздохнул:

— Вырвалась.

— Без моей помощи, — уточнил Энгеран. — Ты не в долгу.

— Врет, — возразила девушка. — Он дал наводку.

— Все-таки пришла. — Долговязый обнял Лассу. Она ответила тем же, но поцелуй был короткий, касательный.

— Нам нужно оружие, машина и ты, — запросто объявила девушка, словно речь шла о пустяковом одолжении.

— Куда везти?

— Пока в Коронные горы, дальше посмотрим.

— Ого! А мои дела?

— Обождут. Скажи всем, что ушел в бессрочный отпуск.

— Ничего себе!..

Ласса настаивала, долговязый возмущенно препирался. Энгеран прошел в квартиру, тщательно осмотрел ее, особенно окна с видом на залив. Приоткрыв одно, внимательно изучил заводь, лежавшую внизу. Пока ничего странного. Пока… Небо едва начинало светлеть; в густой синеве еще блестели звезды, по черному заливу ползали огни буксиров, барж и спитсов. Голубых светлячков под водой не заметно.

«Может, они гасят фонарики для маскировки?.. Они там. Я точно знаю — гухьяки рядом».

— Вы все мне рушите! — рычал долговязый, отдернув засов под кроватью и откидывая свое ложе. Гостям открылся небольшой арсенал. — Жил, никого не трогал! Мне было нормально! А теперь бизнес — к свиньям!.. Журналист, стрелять умеешь?

— Шестой отдельный батальон морских стрелков. — Энгеран обозначил только род войск и часть, без подробностей. Если наш небритый друг смотрит ТВ, он в курсе, кого и за что зовут «колониальной пехотой».

— Держи. — Долговязый дал ему буллпап «бакерман». — Магазины и патроны — сколько унесешь.

— Тактический глушитель есть?

— Ну, пижон!.. — Хозяин протянул толстую трубку.

Себе долговязый взял русский «АК-102». Второй «калаш» подхватила Ласса.

— Как из города поедешь? — Отомкнув магазин, Энгеран снял пушку с предохранителя, передернул затвор, вхолостую нажал спуск — курок исправно щелкнул.

— Короткой дорогой — через Глету и вокзал на Борден…

— Спасибо, а то я давно Бордена не видела, — ядовито вставила девушка.

— Сказал же — мимо! Свернем на южную дамбу и — махом… Кстати, подельники, от кого бежим? Конкретно — жандармы, полиция?

— Ты не поверишь.

— Контрабанда ядерных компонентов тебя устроит? — спросил Энгеран, укладывая буллпап в просторную спортивную сумку. Ноутбуку пришлось потесниться.

— В смысле заняться — или уклоняться? Я скромный человек, по-крупному не налетаю…

— Уже налетел, — поздравила его Ласса. — Извини, так получилось. Пока твой телефон не на прослушке, договорись — пусть кто-нибудь приглядит за квартирой.

— Эх, как вы ловко распорядились мной, ребята!.. — злобно восхитился долговязый.

— Да, телефон, — вскинулся Энгеран от потяжелевшей сумки. — Дай-ка мне, надо точки над «i» расставить.

Чтобы поговорить с доктором Криером, он вышел на кухню.

— Знаю, что поздно. То есть рано. Простите, но другого случая может не представиться. Есть согласие владельца на показ первой записи членистоногих. Мою запись тоже можно передать на телевидение. Особенно если я не вернусь. Именно так.

Недовольный, сонный голос Криера смолк, а после паузы стал взволнованным. Кажется, доктор почувствовал: находка Мариоля вышла далеко за рамки спора о мечехвостах. А репортер нажимал и слышал — доктор поддается.

— Как угодно добейтесь экранного времени. Завтра, в вечерних новостях. Я пока должен кое-что сделать… Вы огласите мою версию. Да, настаиваю.

Что-то едва заметно шевелилось на столе. Адреналин в крови вздернул организм, обострил слух и зрение, но все-таки кошачьей зоркости глаза не обрели. Пришлось свободной рукой зажечь свет.

Так и есть. Посланцы муравьиной цивилизации прокладывают путь к съестным припасам долговязого. Непобедимые!

«Где ваш мозговой центр, малютки?.. Молчите? Ну да, мы говорим на разных языках… Запах сахара. Бремя белого человека — кормить прожорливых гостей. Жрать, плодиться, гадить… Племя фараоново. Вас не остановишь…»

— Доктор, смотрите мой блог. Больше ничего. Я не могу сказать. Все гораздо серьезней, чем мы с вами думали. Нет. Не знаю. До встречи.

Взяв щепотку сахара, Энгеран насыпал по столу тонкую дорожку из блестящих песчинок, покапал вдоль нее водой. Бледно-желтые полупрозрачные мураши забеспокоились, забегали вокруг мокрых сладких пятен, пробуя их усиками — и побежали по новой тропе. Энгеран с удовольствием нарисовал круг струйкой уксусной эссенции, отрезав муравьиному отряду все пути.

Вернувшись, он бросил мобильник хозяину — тот уже влез в штаны, обулся и был готов к организованному бегству: полный затаенного бешенства, азарта и того чувства неопределенности, которое известно только игрокам.

— Я выйду у Бордена, — объявил Энгеран. — Подходящее место, чтобы начать отсчет.

— Как? — Ласса растерялась. — Мы… должны ехать вместе.

— Кто это сказал? Я остаюсь в городе, у меня дела.

— Они идут по следу, — напомнила она негромко. — Пока светло, надо убраться подальше от воды.

— Интересно, когда крипо возьмет мою кредитку на контроль? Или они не следят за съемом наличных?..

— В шесть утра, — поделился опытом долговязый. — Смотря в чем замешан. Если афера солидная, ты уже под микроскопом, а если плевая — слежение с шести утра.

— Тогда к ближайшему банкомату Национал-Кредит.

— Энге, — Ласса взяла его за руку и строго посмотрела в глаза, — разве я плохо объяснила? Это не люди. Они вообще не задумываются, а сразу едят. Я видела их челюсти.

— Это у вас не заразное? — Долговязый засомневался. — Какие челюсти, ребята?

— Запираем квартиру и быстро уходим, — подвел черту Энгеран, высвободив руку из захвата. — Растолкуй человеку: не плеваться, не сморкаться, туалетную бумагу уносить с собой. Чем скорее он войдет в колею, тем лучше.

— А… может, у тебя есть девушка? — спохватилась Ласса на лестнице. — Она в курсе?

— Нет. И не вздумай с ней связываться.

Выходя из дома, Энгеран с неожиданной легкостью понял, что ночные страхи отступили. Может, их прогнал бодрящий свет зари. Или схлынула тревога. Что-то изменилось, шаг стал твердым и широким, вес оружия в сумке прибавлял уверенности.

Переступить черту. Рассудок ясен, нервы натянуты, мышцы в готовности. Все минувшее исчезло. Он ощущал это раньше — в армии, перед атакой. И когда писал статьи о «колониальной пехоте», за которые поплатился.


Город посерел, со стоном сжимаясь перед восходом беспощадного светила. Снова солнце!..

Бело-золотые лучи ударили по робким кисейным облачкам, испарив их. Засиял ствол телебашни, зеркальным огнем заблистали кресты на церквях, солнечное дыхание овеяло столпы высотных зданий — и улицы зашуршали, наполняясь людьми и машинами.

Тепловой обморок ночи сменился мучением жаркого дня. Тягучий и ленивый ветерок затягивал белое небо вялой дымкой. Солнце приобрело цвет желтка с кровью; замечая это, люди тупо поднимали глаза, пожимали плечами и продолжали путь: «В новостях скажут, почему так». Над головами и крышами плыло, зыбилось знойное марево. На растопыренных ветвях деревьев тряпками висела грязная листва.

Говор экранов — в магазинах, барах, каффи — звучал голосом потного, перегретого мира:

— …взорвавшиеся электроподстанции, падеж скота, выжженные поля…

— Пожары, возникшие на севере Коронных гор, в ближайшие часы вызовут задымление…

— Вон оно, дотянулось уже, — раздвинув жалюзи, продавец посмотрел на улицу. — А я-то хотел в горы, повыше. Ну как, выбрали? — обернулся он к Энгерану.

— Да, я возьму все.

«Далеко ли они уехали?.. Наверное, проезд ограничен».

Он живо представил патрули жандармов, полосатые загородки поперек трассы, пробки длиной в километры, нервные гудки, лай обозленных шоферов, вой машин «Скорой помощи» и рокот вертолетов в огненном небе, где ветер пожарища несет горячий пепел.

Сумка потяжелела. Здесь продавали не лучший товар, но честно говорили: «Желтая сборка, гарантия — месяц». Соответственно, и цены божеские, можно торговаться вплоть до мелкооптовых скидок.

— Ожидается, что окружные губернаторы Мюнсена и Ландера вслед за Кенгемарком объявят о введении чрезвычайного положения и запросят государственную помощь. Резервные части войск внутренней безопасности уже…

«Если они слушают радио — догадаются свернуть к столице. Обидно, если попадутся. Чертова жара. Нарочно отрезает от гор… Главное, к воде не приближаться».

Он вгляделся в туристическую карту на стене. Десяток рек и три канала. Проезжать на скорости, при свете дня. У них в запасе уйма времени, чтобы забраться в глушь, где нет ни ручейка, одни колодцы.

— Пачку платков, пожалуйста. Нет, две.

— Сегодня мне везет, — балагурил парень за прилавком. — Возьмите сразу упаковку! Уступлю за полцены. Понемногу начинаю верить в счастье… а ночью думал — проснусь идиотом. Представляете — морские черепахи! Штук семь или восемь, с лампочками. Мужики в юбках кидали им мясо, пели. Такое шоу, во сне не увидишь. Я снял телефоном, качество ни к лешему…

— Это где? — с ленцой полюбопытствовал Энгеран, утершись платочком из купленной пачки и уронив его на пол.

— У Ганзейского устья, я на берегу живу. Там индусов целый муравейник, сотни. Помните, они месяц назад магазин громили, чтоб говядиной не торговал? Как друг друга различают — непонятно. Я немного знаю их язык — намасте! алвида! И — арам серахийе! — чувствуйте себя как дома.

— Интересно. Будьте здоровы.

В дверях чуть не столкнулся с коричневым черноволосым человеком, перекосившимся от тяжести громадного баула. Прямо чемодан «мечта оккупанта». Вдобавок из баула капало и пахло морем.

— Свежее с привоза? — походя спросил Энгеран, бросив очередной платок.

— Май нахи самджха, — улыбнулся смуглый.

«Жаль, Мухи нет — перевела бы. Стоп! Не думать о Мухе. И о Лассе тоже. Славное впечатление — будто они на другом континенте, неизвестно где. Все сгинули. Город чужой, я в нем один. Брожу по задворкам, покупаю дребедень. Ищу нору, куда можно забиться. Что мне нужно? Торговый центр поблизости или интернет-каффи, не дальше двухсот метров. И грязный, паршивый, вонючий домишко! Снять квартиру Лассы? Она достаточно плоха. Нет, там я уже засветился… Значит, продолжим рейд по берегам».

Стоило покинуть затененный магазинчик, как жара вновь окутала тело. Потек едкий пот. Платки полетели один за другим, то в урну, то мимо. Энгеран шел сквозь глухо галдящую толпу разомлевших людей, чувствуя, как на нем промокает рубашка. Справа — канал. Не заглянуть ли вниз? Он заглянул, плюнул в грязно-зеленую воду и швырнул туда скомканный платок.

Поднял голову. Жара стирала лица, заливала потом глаза. Набережная сливалась в копошащееся месиво — фигуры покачивались, лбы наползали на глаза, поглощали носы, смыкались с подбородками, — и вот навстречу идут манекены со шляпными болванками вместо голов.

«Послушайте… Как же вас разморило! Глядите вместе со мной, туда, в воду. Вы видите? Это разум глубин. Понимаете? Такое классное изобретение природы. Когда мы были питекантропами, нас осияло по башке, и мы смастерили каменный топор. Разум — страшная вещь. Агрессия в чистом виде. Ум дается для того, чтоб эффективно убивать. Мы всех убили! Тигров, мамонтов, китов — мы их ободрали и сожрали. Теперь природа напряглась и повторила трюк. Причем с такими тварями, которых мы не видим. У них своя планета, больше нашей суши. Какие будут предложения? Сразу пойдем на корм или чуток потрепыхаемся? Эй! Вы правда разумные? Может, я ошибся адресом?»

Отмахав пару кварталов, укрылся от зноя в задрипанном бюро с вывеской «Аренда жилья и складских помещений ДеШЕВО». Здесь уже обзавелись лицензией на продажу прохладительных напитков и предлагали запотевшие янтарные бутылочки. В ящике курился сухой лед, отливая мертвенной белизной.

— Натуральный лед есть, поставки из Гренландии, — подмигивал счастливый менеджер, брюнет цвета корицы, лоснящийся от пота и жира. — С доставкой. От десяти кило. Ледник — удобно, ток не потребляет! Адж гарми хай.

— Джи нахи, — отказался Энгеран. — Дайте схемы жилья. Большие квартиры, можно два этажа. Сниму на неделю.

— Тусовка? Гулянка? — кивал коричный толстяк с пониманием. — Надо напитки? Еда? Юропиян кхана? Хиндустани, руси кхана? Девушки?..

— Много гостей. — Энгеран отвечал туманно, листал большой потрепанный каталог. Адреса. Планы квартир. Телефоны владельцев. Ага! Вот подходящий вариант… Где этот дом? Удобно. С двух сторон упирается в брандмауэры. Настоящая берлога, тупик без выхода, длинные коридоры. Темное логово.

«Хорошо, но мало. Надо еще два-три варианта про запас».

— Лед привезли, пожалуйста.

Снаружи хрюкнул и умолк грузовичок. Смуглые парни проворно сгружали прозрачно-голубые ледяные блоки на тележку, цепляя их острыми стальными крючьями. Оставшийся в кузове толкал блоки ногой к откинутому борту — те, подтаяв, скользили сами, — а потом склонился к высокой и пузатой синей бочке, что стояла у кабины. Постучал, подудел губами — «У-у! у!» — и приложился ухом, будто ему отвечали из бочки.

— Выбрали? — Менеджер светился от предвкушения комиссионных.

— Может быть. Я подумаю.

— Заходите еще, всегда вам рады! Кхуш рахо, пхир милеге!

Выйдя, Энгеран кожей ощутил пристальные взгляды грузчиков. Обтираясь платком, повернулся. Дюжина вишневых глаз настороженно и мрачно изучала посетителя бюро, а стоящий в кузове поглаживал синюю бочку. Что-то невидимое приглушенно стукнуло и завозилось. В кабине?..

Смяв намокший платок, обронил его к ногам.

С кузова, журча, стекали ручейки, разливаясь лужицами по асфальту у коричневых ступней в сандалиях-сланцах. Журчание, плеск канала, холодный пот льдин. Призраки воды и манящая вода — рядом, повсюду. Огненная жажда окружала Энгерана, словно пламя ада.

По дороге он вспомнил девушку с картины Лейтона. Оранжевый газ, льющийся волнами по дивному телу… Отсутствующее лицо, тронутое румянцем тайных грез. Что там изображено — сон или… потеря сознания? Полное расслабление, как при внутривенном наркозе.

«Ты в забытьи, красавица. Проснись! Кругом вода, а мы горим».


В самом деле, избранная им квартира отлично годилась для вечеринки, переходящей в оргию. Старый дом, сложная планировка коридоров, окна, выходящие во дворы-колодцы, даже комнаты без окон. Трещины на потолках, выгоревшие обои.

Левый берег Ганзейского русла застраивался два века назад — поспешно, жадно, чтобы плотнее забить пространство доходными домами. Бордели, кабаки для матросни, мелкие конторы, пахучие лавки колониальных товаров, ночлежки грузчиков…

Когда в подвале загорался склад мануфактуры или вспыхивали бочки с маслом, голые девки и клиенты прыгали из окон — шлеп! шмяк! — распластывались на набережной. По их замершим изломанным телам пожарные тянули брезентовые шланги, а брандмейстер в сверкающей каске орал: «Рукава в реку! Качай!» — и шипящие струи били в окна, извергающие бешеный жар.

Вплотную к реке, отлично. До заката Энгеран обошел все комнаты, проверил двери и запоры. Он набросал достаточно потных бумажек — у подъезда, на лестнице, а во двор-колодец еще и наплевал для верности. Гости должны знать дорожку к цели. Осталось накрыть стол, откупорить бутылки и ждать.

Магазины к автомату заложил в карманы разгрузочного жилета. Обруч на голове надежно держал видеокамеру и микрофон. Связь с ноутбуком, укрытым от случайных попаданий, работала устойчиво. Источник питания — в норме. Компьютер находился в зоне действия WiFi-сети — торговый центр «Ганземарк» совсем рядом. Пора занять позицию.

Он встал плечом к стене, немного отступив от приоткрытого окна, и взял «бакерман» на изготовку. Впереди — коридор, окна смотрят на реку.

Июнь. Жара. Оружие. Все повторяется. Порочный круг снов наяву.

«Лучшее, что меня ждет, — это тюрьма. Спасибо, не Борден!»

— Я Энгеран Мариоль. Начинаю репортаж с левого берега Ганзы. Это запись для блога, права на которую целиком принадлежат мне. Сегодня у меня назначена встреча с представителями иной цивилизации. Скоро вы их увидите. Если они не придут, вы должны знать — мы не одиноки на Земле. Разум проклюнулся у тех, от кого не ждали. Да, мы всегда подозревали, что под водой кто-то живет. Дельфины, кальмары — нам казалось, что они разумны, потому что афалины симпатичные, а у кальмаров много рук и большие глаза. Так вот, мы ошибались. Разумными стали членистоногие твари из рода мечехвостов. Видеозаписи скоро появятся на телевидении; они сделаны в Маэне. Существа, которых я назвал гухьяками, — в нашем заливе, в нашей реке. Они уже убили трех человек — это только те жертвы, о которых мне известно…

Снаружи послышались слабые царапающие звуки. Энгеран на миг высунулся в окно, отмечая местоположение противника. Ага, лезут по стене. Фараоновы муравьи…

Они двигались резво — тазы с покатыми краями, — прижимаясь брюхом к стене, уверенно переставляя лапы, цеплявшиеся за неровности. На всех плоские ранцы.

Трое, карабкавшиеся ниже остальных, по-собачьи несли что-то в хелицерах — вытянутые темные предметы. Не иначе оружие.

— Надеюсь, вы их заметили и сосчитали. Вряд ли я смогу долго болтать, они уже близко. Правда, красавчики? Они здесь торгуют тяжелой водой, продают ее индусам в обмен на платину. Вот что я скажу: на Земле нет места двум разумным видам. Останется один. Разум не терпит конкуренции. Или мы, или нас!

Поставив «бакерман» на стрельбу очередями по три патрона, Энгеран перегнулся через подоконник и снес левого крайнего оруженосца. Тому размозжило безглазую голову — выронив ношу, он оторвался от стены, беспомощно забарахтал лапами и рухнул вниз, размахивая членистым хвостом. У подножия дома чмокнуло с хрустом, словно разбилось громадное яйцо.

Теперь правого.

Стрелки поняли, чем грозит силуэт, появляющийся из окна. Взвились хвосты, вонзаясь в стену концевыми шипами, по очереди — тах-тах-тах, — воткнулись задние лапы, а передние перехватили из хелицер и развернули стволы. Энгеран едва успел отшатнуться — внизу защелкало, с треском раскрошило верх фрамуги и оконного проема. Лицо обожгло секущими осколками, по щеке потекла кровь.

«Чем они лупят? Разрывными, что ли?»

— Даже не надейтесь их понять! Мы с другими людьми-то договориться не можем, а с раками — и подавно! Гуманизм не прокатит.

Он смог дать еще одну очередь, длинную, и услышал снизу сочный хряск упавшего яйца. Авангард гухьяков был в метре от окна. Энгеран отступил к двери, ведущей в комнаты, опустился на одно колено.

Где возникнет контур таза?

За входной дверью раздался частый стук маленьких твердых ножек и шуршание хвостов. Глухое бульканье воды в жаберных мешках. Мычащая перекличка.

Они гораздо умнее, чем кажутся. Атакуют с двух сторон.

Рухнула входная дверь.

Выскочил низкий черный силуэт с нашлепкой ранца на горбу. Прицел — короткой очередью — та-та-та! Силуэт припал к полу, потом вскинулся, забил хвостом, опрокинулся кверху брюхом.

Тут же шевелящаяся чернота закрыла оконный проем. Энгеран вышиб гухьяка вместе с окном, прежде чем тот проломил раму и стекло.

Другие разом ворвались в оставшиеся окна. Один неметко пустил очередь. Сверху градом полетели щепки, куски штукатурки.

Отбросив пустой магазин и вставив новый, Энгеран отпрыгнул в лабиринт квартиры. Пролетел короткий коридор, нырнул за угол; оттуда, развернувшись, прострочил над полом, чтобы достать приземистых врагов.

«Сколько у них зарядов на ствол? Сорок-пятьдесят, вряд ли больше… Кунла, дорогой, не приближайся ко мне. Убью».

Выметнулся, мигом взял ближайшего гухьяка на прицел, но застрекотало оружие тазов. Стукнуло так, что чуть не сшибло с ног. Энгерана отбросило, он зашатался; левое плечо вспыхнуло болью и онемело. Еле удержал буллпап одной рукой. Не целясь, осыпал коридор понизу — хоть как-то сдержать наступающих.

Голова поплыла, мир в глазах закачался. Где-то вдали, в сером мраке, топтались перевернутые тазы.

«Эх, а ведь меня задело. Плохо».

Следом искрой мелькнула мысль — они слышат. Мир тьмы, там важен слух. Звуки перезарядки, ритм дыхания…

«Сейчас ринутся».

Они решились. Первый смельчак появился, высоко держась на лапках и разинув хелицеры. А следом другие, больше не прижимаясь панцирями к полу.

Энгеран из последних сил устремился к тупиковой комнате. Захлопнул дверь, припал плечом, размазывая кровь, с натугой сдвинул щеколду. Добрая старая конструкция, сколько-то продержится.

Полная тьма. Пятясь вдоль стены, отошел в угол. Ох. Можно осесть на пол, спиной привалиться. Боль и слабость. Непослушной рукой едва смог нажать защелку и удалить пустой магазин. Взять с пола другой, от ручного пулемета. Чуть не выронил. Теперь — дослать патрон. Готово.

Кто-то таранил дверь, ударяя, будто кувалдой. Инструментами ломали дерево, подбираясь к засову. Разум рвался к разуму.

«Все. Конец. Загнали» — стучала кровь в ушах. Плечо под жилетом, грудь, рука стали горячими и мокрыми, а лицо почему-то похолодело.

Дверь распахнулась. В темноту комнаты хлынул обвал стучащих друг о друга твердых тел, скребущий шорох, булькающие всхлипы, мычание.

Лишь тогда Энгеран включил свой сюрприз.

Да, товарец желтой сборки. Но на раз годится.

Тридцать маленьких ламп, закрепленных под потолком с проводкой и миниатюрными видеокамерами, дали вспышку в комнате и коридоре, ослепив гухьяков нестерпимым, режущим, парализующим светом. Орава панцирных тел застыла, как моментальная фотография.

Разжав зажмуренные веки, Энгеран нехорошо улыбнулся, потверже упер приклад в подмышку и поднял ствол:

— Познакомьтесь с человечеством.


Горбатые бурые спины-щиты с роговым блеском. Выпученные глаза-шишки без зрачков. Крючья хелицер, разинутые жвала. Ранцы-наросты на лоснящихся ремнях. Черное оружие, грифельно-серые инструменты — узкие фашины из суставчатых стержней.

Разрушение находило их одного за другим.

Дыры в панцирях — раз, раз, раз. Визг рикошетов. Брызги синей крови, осколки колпаков. Стук лапок, бьющихся о пол. Льется кровавая вода.

Десять секунд, чтобы опорожнить магазин.

Чтобы подумать:

«Господи, что же я делаю?!»

Чтобы прокричать:

— Будем знакомы! Мы — хищники! Лучшие хищники на свете!


Я недаром вздрогнул…

Неделя в коме, семьдесят швов на теле. Как бороной!..

Шквал посещений блога, в первые сутки видео скачали пятьсот тысяч человек, сейчас счет просмотревших запись пошел на миллионы.

«Это настоящая сенсация. Однако редакция «Маэн Фрейнгорд» не давала такого задания. Данное расследование является частной инициативой самого…»

«Я в шоке. То, что происходит на экране, — чудовищно. Это должны видеть все!»

«Ученые не пришли к единому мнению. Доктор Криер утверждает…»

«Чушь! Этого не может быть. Видеожаба».

— Энгеран, — ласковый голос мягок и настойчив, — вы слышите? Будьте благоразумны. Мы все забудем — и эту сумасшедшую, и незаконное владение оружием. Выступите с заявлением, что вы инсценировали событие в погоне за славой. Пиар у вас уже есть, он останется с вами…

Как кошмар. Надолго. Навсегда.

— …мы поддержим эту версию…

Не загробный вздор.

Артем Белоглазов, Лев Жаков Да в полымя

Посвящается пожарной охране — тем, кто идет в огонь.

Тем, кто побеждает его.

С благодарностью, авторы.

Игорь, нахмурясь, вертел маленькую детальку и никак не мог сообразить, куда ее девать. Разобраться без мамы оказалось не под силу: схема была сложной даже для него, пятиклассника.

— Лешка, иди сюда! — позвал младшего брата.

— Чево? — баском отозвался карапуз, сосредоточенно вырывая картонную страницу из книжки. Страница не поддавалась.

— Сюда иди, говорю!

Лешка приблизился вразвалочку.

— Глянь-ка. На картинку смотри, глупый! Видишь такую штуку? — Игорь ткнул пластмассовую фитюльку брату под нос.

Лешка грязными пухлыми ручонками взялся за схему парусника.

— Не-е, — протянул. — Не можу.

— А ты ищи! — Игорь сунул деталь в ладошку брата, а сам занялся приклеиванием мачты. Дело ладилось плохо: мачта не вставлялась в отверстие, клей не попадал куда надо. Под натужное Лешкино сопение Игорь возился с корабликом, забыв обо всем.

— Фу! — заныл вдруг брат. — Фу, кака!

— Не приставай, — пробормотал Игорь. Осторожно поднес измазанную клеем мачту к гнезду в палубе. — Сейчас я ее…

Лешка отошел, волоча за собой схему, зацепил нечаянно сваленные горкой детальки, и они с легким стуком посыпались на пол.

— Ты что делаешь! — рассердился Игорь.

Мачта покосилась в гнезде. Лешка от испуга заревел, попятился к столу.

Игорь отвлекся от кораблика и почувствовал неприятный запах, который уже заметил Лешка. Мальчик потянул носом: пахло дымом. Он побежал в кухню — плита была выключена. Игорь прошелся по квартире, принюхиваясь: нет, нигде ничего не горело. Но дымом тянуло все сильнее.

— Лешка, откуда пахнет? — Мальчик встряхнул зареванного брата. — Чуешь? Дым! Да успокойся ты!

Но Лешка только всхлипнул и рукавом вытер сопли.

— Не, — пробубнил он. — Кака!

Игорь подошел к входной двери. Уходя, мама заперла ее, а замок и снаружи, и изнутри открывался ключом; на всякий случай Игорь подергал ручку. Из щелей и замочной скважины тянулись синие струйки, они расползались в воздухе, таяли, оставляя после себя едкий запах. Игорь приподнялся на цыпочки и заглянул в глазок: на лестничной клетке плавал слоистый туман.

«Горим!» — понял мальчик.

Он бросился в зал и, подтащив к окну табурет, залез на него. Лешка, не понимая, в чем дело, хлопал слезящимися глазами и поворачивался вслед за братом.

— Кака! — твердил он, тыча пальчиком в сторону прихожей.

Игорь подпрыгивал, стараясь достать до верхнего шпингалета, однако дотянуться не мог. Вставать на подоконник было страшно. Мама запрещала: девятый этаж — не шутка, вдруг упадешь! И хотя упасть можно было только на балкон, Игорь боялся.

Лешка забился под стол: он кашлял и, хныча, тер кулачками глаза.

— Хватит! — прикрикнул Игорь. — Успокойся давай, а то маме расскажу, что ты плакал. Балкон вон открою, проветрим комнату — сразу легче станет.

Дрожа от сознания того, что делает нечто запретное, Игорь поставил ногу на узкий подоконник. Вцепился в задвижку, потянул на себя. Та не поддавалась. Поднатужившись, Игорь рванул ее — раз, другой… задвижка тяжело поехала вниз.

Мальчик слез на пол и отодвинул нижний шпингалет.

— Сейчас, Лешка, — ободрил брата. Потянул дверь, но она будто примерзла. Игорь схватился за дверь обеими руками и дернул изо всех сил. Захрустела бумага. Вдоль рам шла широкая желтоватая полоса — щели проклеивали на зиму, и ленту до сих пор не сняли.

Становилось жарко. У потолка стлался дым, на глаза наворачивались слезы, в носу свербело. Лешка плакал под столом, изредка кашляя.

* * *

Желтые капли физраствора с мерным стуком падают в трубку, словно тикают. Дура-муха, жужжа, бьется о стекло. За окном шумит улица; в приоткрытую форточку веет прохладой, и по ситцевой занавеске с дыркой в левом углу неторопливо ползают солнечные зайчики.

Там, где игла входит в вену, тепло и чешется. На тумбочке гладкие оранжевые шары — апельсины: пахнут, зверски возбуждая аппетит. Хочется есть — значит, проснулся. Значит, поправляюсь. И вообще — скоро буду здоров как бык, и душой, и телом. Не зря же я здесь, в больнице института психоневрологии.

Скрип двери. Поворачиваю голову и вижу Евгения Ивановича, за плечом доктора маячит Машка. Ну да, ни свет ни заря, а она уже тут — явилась к утреннему обходу. Опять заведет свою песню.

— Ну, как мы сегодня? — Врач прижимает большой палец к моему запястью, глядит участливо. Добрый доктор Айболит, всех излечит, исцелит.

— Да уж не как вчера.

А с позавчера, когда я ложку мимо рта проносил, и вовсе не сравнить. Диагноз привычный: физическое переутомление и угнетение нервных функций. Признаки налицо: потеря координации и внимания, замедление реакций, тошнота, слабость, ну и прочее. Вялость, заторможенность, сбои в моторике. Полный джентльменский набор. Едва ли — тьфу-тьфу и постучать по дереву — не функциональное истощение нервной системы. Но, по обыкновению, быстро иду на поправку. Капельницы, питательные растворы, тонизирующее плюс витамины кого угодно поставят на ноги. Вопрос времени. Меня так в два счета. Полежал недельку — и бодрячок.

— Это хорошо. — Доктор ласков и улыбчив, он задирает мне веко, всматривается. — А теперь покажите язык.

Послушно раскрываю рот. Мельком глянув, Евгений Иванович делает пометку в истории болезни.

— Заходите же, Мария Анатольевна, — обращается к Машке.

Но она, ясное дело, уже без разрешения присела на соседнюю пустую кровать. Глядит сосредоточенно, на худых острых коленях — вместительный пакет. Небось колбасы копченой притащила, сервелат, нет бы нормальную, краковскую. Но Машку разве переспоришь? «Далась тебе эта дрянь! Не бедствуем, чай». А мне, может, нравится.

— Как он, доктор? — спросила жена, кладя пакет на стол и нервно сжимая пальцы, будто у нее мерзли руки. — Сколько еще лежать?

— Ну… — Врач полистал историю. — Скоро на выписку. Думаю, пара дней постельного режима с соблюдением всех назначенных процедур, и можете забирать. Дома — хорошее питание, отдых. На природу съездите, в деревню. Очень способствует.

Он вышел. Машка тут же пересела ко мне на кровать, уставилась выжидательно.

— Что? — спросил я.

— Давай переедем? И доктор советует. Уволишься — и проблем нет. Квартиру продадим, купим домик… огород свой, хозяйство. Приставать никто не будет. Давай?

Жена ткнулась сухими губами в щеку. Я улыбнулся.

— Тоже тебя люблю, — шепнул на ухо. — А переезжать не стану, не уговаривай. — Обнял, забыв о руке с воткнутой капельницей. Игла дернулась, и я скривился от кольнувшей боли.

Машка заметила, бросилась помогать. Нет уж, лучше сам: такую неумеху, как моя жена, еще поискать. Хозяйство ей, домик — за коровой убирать надо; грядки пропалывать, поливать. Разве справится? Это она на словах бойкая.

Руку снова кольнуло: Машка пыталась вправить иголку.

— Погодь! — осадил я. — Аккуратнее, а то мимо пойдет. — Однажды, помню, чуть руку не разнесло. Если б сестра вовремя не заскочила, ходил бы с дулей на локте.

— Олежка, да что ты, давай я!

— Одеяло вон поправь. Иголку сам.

Машка надула губки, скуксилась, но одеяло поправила. От страненно уставилась в окно: подбородок в ладошки уперла, сидит. Обернулась через минуту.

— Так что? — спросила. — Дадут чего?

— В смысле?

— Ну… премию?

Опять двадцать пять. Сколько можно! Других тем мало? То деревня, то премия.

— Нет.

— Нет? Почему? Такой случай сложный! Я интервью начальника караула читала, там русским по белому: от деревянных домов хорошего не жди, кругом сюрпризы. В больнице вон лежишь…

— Я всегда лежу.

— Ну вот. А премию не дают.

— Да с чего ее давать?! — разозлился я. — Какая сложность? Обычная работа!

— Не ори на меня. — Машка всхлипнула. Поджала губы.

Черт, опять ссоримся.

— Извини, — я приподнял голову, посмотрел Машке в глаза: на ресницах дрожали слезы. Глаза у нее красивые, зеленые-презеленые. Ведьмовские. Кого хочешь очаруют. Но склочная иногда… ох. Прицепится к чему-нибудь — хуже репья. И кто ей о премии наплел? Ноет и ноет, объясняешь — не понимает. Премия на то и премия, что не всякий раз.

— Лежи, — Машка убрала со лба каштановую прядь. — Пусть — обычная, без премий.

— Ну и славно, — я откинулся на подушку. Слабость мерзко растекалась по телу.

— Но… Олег, Митеньке новую куртку надо, ботинки, велосипед он просил, за бассейн платить… — жена методично загибала пальцы.

Ее настойчивость умиляла — на сервелат, значит, хватает, на остальное — нет? Жадина ты, Машка. Цени, что есть.

— Начальник сказал — именные часы дадут.

Она аж подскочила.

— Какие часы? При чем тут часы? Премию они когда дадут?!

Я поморщился: вот ведь, а? — гнет и гнет свое. Махнул рукой: замолчи. Провод — прозрачная змейка, бегущая от капельницы к вене, — угрожающе качнулся.

— Нет у них лишних денег, Палыч и то наравне со мной в ведомости проходит. А уж ребята… Ты что, Машка? Совесть-то поимей.

— Ах, совесть?! — воскликнула женушка. — Это кому еще надо о ней позаботиться! В прошлый раз дали всего ничего, в позапрошлый вообще — только в газете написали! Солить тебе эти статьи и на обед подавать?! А Лаврецкий что пишет? Гад неблагодарный! Прямо помоями обливает! И если они не начнут платить нормально, я… я жаловаться буду! Ребенок раздетый ходит, но дворам где-то шляется, а отец по больницам бока пролеживает! Я из сил выбиваюсь, чтобы семью содержать!..

Все, Машку несло. Она плела такую несусветную чушь, такую ерунду, что сама устыдилась бы на трезвую голову. Ребенок у нее раздетый ходит, как же. Из сил она выбивается. Ну-ну.

Из коридора донеслись голоса — блеющий тенорок доктора и чьи-то грубоватые, с хрипотцой. Спорили, перебивая друг друга. Им вторило буханье сапог.

— …Евгений Иванович, да что вы, в самом деле! Никто его силком не потащит, — прозвучало от двери.

Машка заткнулась. Я узнал голос командира отделения — Палыча.

* * *

Снилась пустыня. Воздух дрожит знойным маревом, рубашка липнет к телу, постоянно хочется пить. Я глотаю теплую безвкусную колу, но она плохо утоляет жажду. Сухой и жаркий юго-западный ветер не приносит облегчения. Колючие песчинки секут лицо. Вокруг — людской водоворот. Меланхоличные верблюды и их настырные хозяева. Чумазые детишки. Пронзительное «дай! дай! дай!». Галдящие туристы. Камеры, фотоаппараты, бойкая торговля. Жуликоватые продавцы-арабы. Я стою у подножия громадных пирамид Хеопса и Хефрена и завороженно смотрю на сфинкса. Вечность с усмешкой взирает на толкотню внизу.

Прошлой весной мы с Ниной были в Гизе. Ливийская пустыня — песчаное море с гигантскими волнами-барханами — впечатлила жену, как и гробницы древних фараонов. Мы не вылезали из экскурсий.

Я гляжу на сфинкса, которому без малого пять тысячелетий, и чувствую свою ничтожность. Ветер усиливается; туристы испуганно кричат, тычут пальцами в горизонт. Там клубится тьма. Ветер вздымает раскаленный песок, закручивает грозными вихрями, швыряет в лицо.

Тьма накрывает меня…

Я закашлялся и проснулся. Вскочил, моргая, не сообразив еще, в чем дело. Да что ж ты, Господи… Горло драл едкий дым, глаза тотчас начали слезиться. Комнату заволокла сизая пелена; расползаясь бесформенными клочьями, она собиралась у потолка. Мерзко воняло горелой изоляцией. Духота стояла — будто в бане, когда плеснешь на камни ковшик-другой, и пар сразу обдаст с ног до головы. Утирая со лба пот, я быстро натянул штаны и босиком кинулся в прихожую. Замок нагрелся, жег руки; за стеной истошно, почти на грани истерики вопили, срываясь в захлебывающийся плач.

Нина уехала к родителям — считай, повезло. А я уж как-нибудь выберусь. Жена, конечно, звала с собой, уговаривала, но больше для проформы. Я не любитель ковыряться в земле; не белоручка, совсем нет, однако к природе равнодушен. Не мое это. Так что Нина поехала на тещину дачу одна.

Теща, заядлая огородница, души во мне не чаяла, заботилась, как могла. Урожай с четырех соток получался вполне себе: ягоды, фрукты. Тем и потчевала — и до свадьбы, и после. И бедным мальчиком никогда не называла. Хорошая у Нинки мать — золото, а не теща. А вот мои родители на свадьбу не пришли, ограничились телефонным звонком. Вроде как поздравили.

Чертыхаясь и проклиная все на свете, кое-как сумел отпереть дверь, рванул на себя — в лицо полыхнуло жаром. На лестничной клетке бушевал огонь, что-то искрило и потрескивало; огромный клуб дыма ворвался в прихожую, заставив отшатнуться. Путь вниз был отрезан.

Я навалился на дверь, чувствуя, как в животе — противно, скользко — ворочается страх, а сердце бьется загнанным скакуном. Глаза щипало, дым лез в рот, в нос, вызывая надсадный кашель. Угорю ведь! Ринувшись в зал, ухватил стул и с размаху запустил в окно: стекло разбилось, дым потянулся наружу. Густая муть в комнате прояснялась, от окна шел ток свежего воздуха. Я с присвистом дышал, вгоняя кислород в саднящие легкие.

Сквозь пелену бледным пятном проступало утреннее солнце — маленький желток в огромной глазунье дыма. Полдевятого, решил я, вряд ли девять. На улице невнятно орали; шум под окнами сливался в грозный, пугающий рокот прибоя, когда волны штурмуют скалистый берег и, так и не одолев громады утесов, с ворчанием идут на новый приступ. Слов было не разобрать, да я и не пытался. Крики и плач раздавались со всех сторон, гудели сирены.

Я слепо шарил по тумбочке, опрокидывая пузырьки, тюбики, флакончики и прочую косметику. Где же он?! Это — прямоугольное — что? Упаковка седуксена. «Если у вас бессонница, организм на взводе и не может расслабиться, а тревожные мысли не дают…» Ну как, злоупотребил? Выспался?! Наконец пальцы ткнулись в мобильник. Номер я помнил наизусть.

В том, что кто-нибудь давным-давно набрал ненавистное «01» и сообщил о пожаре, я не сомневался. Подтверждая догадку, за окнами рявкнул мегафон:

— …куация! — донеслось громовыми раскатами. — Выйти на балконы и…

Я звонил Сереге: редакция «КП» работает и по субботам.

Секунда, вторая… Долгие гудки в динамике. Томительное ожидание.

— …балконы! — надрывался мегафон.

— Давай, бери трубку! — повторял я как заклинание. — И не говори, что ты сегодня выходной!

— Газета «Комсомольская правда», здравст…

— Марина, это Лаврецкий. Виноградова к телефону, срочно! Пожар на Ленинском!

На том конце провода громко ахнули. Новость брызнула мыльным пузырем, мгновенно разлетелась пересудами. Я слышал, как в редакции кричали: «Виноградова, Сергея!» — и отвечали раздраженно: «Да нет его! Вышел куда-то. А кто спрашивает?» и «Пусть перезвонят!» Слышал взволнованное дыхание секретарши и готов был уже дать отбой, как где-то далеко крикнули: «Идет, идет!»

Ладонь взмокла, трубка норовила выскользнуть из пальцев.

— Слушаю, — произнес сытый и довольный Виноградов.

— Бери ручку и записывай! Ленинский, сто тридцать. Горит жилой дом, сильное задымление, и огонь тоже сильный. Материал отдай Закирову, пусть вешает на сайт, а ты звони на пятый, чтоб ехали с камерой!

— Погодь, Игорь, — довольство журналиста как рукой сняло, осталась привычная деловитость. — Это же твой дом!

— Да, и я не хочу, чтоб этот сраный пожарник вытаскивал меня и других! Задержи его, если сможешь. Натрави репортера с пятого!

Пот заливал глаза, я вытер лоб тыльной стороной ладони и метнулся в прихожую. Ботинки — на босу ногу, шнурки — на узел, покрепче. К черту бантики! Сорвать куртку с вешалки и заскочить в ванную, полотенце — под кран: обмотать голову и лицо. Оставить щель для обзора.

Проклятье! Я-то надеялся мирно дожить до пенсии, раз уж с молодостью не сложилось. Но сейчас… Меня затрясло. Спокойно! Без нервов! Выметайся из комнаты, пока не сгорел к свиньям собачьим!

Документы, деньги, что там еще? А, телефон! Распихать по карманам. Теперь — к балкону.

Открыть дверь никак не удавалось: шпингалет заело, и пальцы бессильно скользили по железке. В оконной раме торчали кривые осколки: хоть вытаскивай, хоть так лезть — по-любому изрежешься. Вот дерьмо! Зря разбил, при пожаре надо перекрыть огню доступ к кислороду. У-у, бестолочь, не сообразил! Делаешь, потом думаешь. А статейки, значит, писал. Я остервенело дергал ручку. Шпенек наконец поддался, поехал вниз.

* * *

Пал Палыч, здоровяк каких поискать, втиснулся в дверной проем. Не вошел, а именно втиснулся — с его-то комплекцией можно рельсы кренделем завязывать. И голову нагнул, чтоб не стукнуться о притолоку. Камуфляж расстегнут, в руках — краги.

— Тут, Олег? — прогудел. На лбу залегли складки, и перчатки тискает, аж вены взбухли. Лицо мертвенно-спокойное, тяжелое. Нехорошее лицо.

Я привстал. Да неужто опять?! И не лето ведь — апрель на дворе! Вот тебе, бабка, и Юрьев день — традиционное пожелание спокойных дежурств и сухих рукавов редко сбывается.

Начальник, увидев жену, насупил брови.

— Здрасте, — кивнул. В рыжей короткой бородке запутался солнечный зайчик, высветил серебряные нити. Наши бород не носят: спалишь запросто. А маску надевать? Одно мучение. Но Палычу, упрямцу, все нипочем. А виски у него… эх. И от возраста, и от боли — своей и чужой.

Машка вскочила, загораживая подступы. Черт бы ее… Прямо наседка над цыпленком. Мать-героиня.

— Что, с ума сбрендили?! Он же под капельницей! Два дня постельного режима!

За спиной Палыча переминались с ноги на ногу Андрей и Петр, тоже крупные, широкие в плечах — готовые к выезду.

— Горим, — сказал Палыч, глядя поверх Машки: она едва доставала ему до груди. Я приподнял руку с капельницей, в перевернутой бутылке оставалась четверть желтоватого раствора.

— Эти пожары как грибы после дождя! — завопила жена. — И везде — Олег!

— Ориентировочно взрыв баллона с пропан-бутановой смесью, — начальник ровным тусклым голосом докладывал ситуацию. — В квартирах между шестым и седьмым этажом снесло перекрытия и перегородки, вышибло наружную стену. Разрушения средние: весь подъезд мог взлететь. Еще у какого-то автолюбителя целый склад был — масло, бензин. Вспыхнуло моментально. Как нарочно, рванул стояк с бытовым газом: трубы полопались, огонь вырвался на лестничную клетку и быстро распространился, захватив оба этажа и половину…

— Слышь, Олег, по-серьезному горим! — Андрей, молодой, запальчивый, шумно сглотнул. — Жилой дом, многоквартирный. Сколько мы без тебя вытащим?

— Да вы что? Соображаете вообще?! Он с прошлого раза не оклемался! — Супруга раскраснелась, потрясая сжатыми в кулачки руками, наступала на Палыча.

Я попытался схватить ее за край юбки, но не успел.

— Хватит, Маш, я нормально себя чувствую. Просто режим…

Она подпрыгивала перед начальником, точно моська перед слоном.

— Третий номер, — пробасил Петр. — Дежурные расчеты высланы, «Скорая» подъезжает, милиция. Двадцать четыре машины отрядили плюс мы. Девять этажей, елки-палки! Ни хрена себе свечка! Ты думай, Олег, крепко думай.

— Мы-то одни — тьфу, ноль без палочки! — выкрикнул Андрей.

Это он, конечно, преувеличил. Но что правда, то правда — бойцы спецотделения, цель которых не тушить, а спасать, не лезут вглубь, в ревущий ад, где обваливаются перекрытия и рушатся стены. Бесполезно. Им, вооруженным и защищенным не лучше рядовых пожарных, не продержаться в огненной стихии и нескольких минут, В ад спускаюсь я — Феникс.

— Молчи, — одернул его Палыч. — Олег, без тебя туго придется, сам понимаешь: три этажа в огне, плотное задымление. Дом шестьсот шестой серии, с пустотными перекрытиями. Боюсь, жертв много будет, не дай бог, до крыши полыхнет. Расчеты в пробках стоят: дачники с утра на огороды свои, будто лемминги, мигрируют. И сообщили поздно. Нам твоя помощь — позарез! Ты как, в порядке? Выздоровел? — он с надеждой смотрел на меня.

— Ничего не выздоровел! — окрысилась жена. — В реанимацию бы еще приперлись, ума хватит!

Командир уперся взглядом в стоящую напротив — руки в бока, брови нахмурены — Машку. Светлые, почти прозрачные глаза смотрели не мигая. От крыльев носа к уголкам рта пролегли жесткие складки, бородка топорщилась — шерстью на собачьем загривке. Когда Палыч бывает зол и разносит сотрудников в пух и прах, глаза его становятся двумя ледышками, а сам он напоминает великана и истребителя чудовищ Тора. И кресло Палыч не просиживает: дыхательный аппарат за спину, маску на лицо, ствол в руки — и вперед, в самое пекло. Ведет за собой отделение. Это если без меня, со мной — иначе. Но когда я заканчиваю, товарищи продолжают, и командир первым ныряет в огненную круговерть. На поясе — пожарный топорик, карабин; из ствола брызжет тугая струя воды. Сзади толстыми змеями пульсируют под давлением напорные рукава. Чем не громовержец со своим боевым молотом?

Жена невольно отступила, но, пересилив себя и, видимо, специально накручивая, взвизгнула:

— Никуда он не пойдет! Два дня лежать надо. Олежка, да скажи им! Или я врача позову? Он объяснит, втолкует этим…

— Позови.

Сосредоточенно кивнув, Машка выбежала из палаты. Палыч сник.

— Ты че! — Андрей подвинул начальника. — Нам на точке нужно быть, вся газовка давно там, а мы — к тебе! Время теряем. А ты! Да я тебе щас!..

— Молчи, он лучше знает. — Палыч поймал вспылившего молодца за локоть. — Пойдем, огонь ждать не станет. — Обернулся на полпути: — Поправляйся, — бросил хмуро.

Я чуть зубами не заскрипел: третий — повышенный! — номер вызова, газодымозащитники на месте, операция по тушению уже началась, а мое звено — мое, Палыч — формальный руководитель — делает крюк и едет в больницу, рискуя тем, что за опоздание им здорово намылят шею. Да и служебное расследование… Но командир прав — без меня «спец» превращается в обычное отделение. Ни выучки у меня, как у Палыча, ни богатого опыта, даже образование заочное, и синий диплом института противопожарной службы получен год назад. Я не профи, но отделение сформировано под меня. Когда я работаю — все они на подхвате. И дело тут не в квалификации.

— Ребята, подождите, — я сел, осторожно выдернул иглу из вены. — Одежда за дверью, бросьте кто-нибудь.

— Вот это правильно! — обрадовался Андрей. — Боевка твоя в машине. Собирайся.

Петр сгреб с вешалки джинсы и рубашку, свитер — кинул на кровать.

Преодолев слабость и ругая непослушные пуговицы, я оделся. Стоило начать двигаться, как закружилась голова.

— Молодец! — Андрей хлопнул меня по плечу. Я пошатнулся и схватился за спинку кровати, перед глазами поплыли сверкающие точки; в ушах звенело.

— Эй, полегче, — начальник оттер самого молодого из команды в сторону. — Видишь, чумной.

За дверью застучали каблучки, и в палату, таща за собой встрепанного, с очками набекрень, доктора, вбежала Машка.

— Олежка! — закричала, мгновенно сообразив, что кчему.

— Вы что? Что вы?! — Врач, поправляя очки, пробивался ко мне между вставшими в проходе Палычем и Андреем. — Олег, вам нельзя! Курс реабилитации не закончен, ваше якобы улучшение — обманчиво. Лечение следует довести до конца! Непременно.

— Знаю, — оборвал я его. — Вколите что-нибудь ядреное, а вечером я вернусь, обещаю. Ну, или принесут, — пошутил через силу. — И проваляюсь хоть неделю.

— Не смейте! — завизжала Машка, кидаясь на дежурного врача, но Палыч легонько придержал ее за плечи. Жена билась в руках начальника, как синичка у кошки в лапах. — Не пущу! Не пущу! — кричала, заливаясь слезами.

Евгений Иванович с сомнением глядел на меня, мялся, теребил ворот халата.

— Что, бумагу подписать? Под свою ответственность и так далее? Давайте.

— Олег, вы не понимаете. Нужно строго соблюдать режим, иначе…

— Слушай, дядя! — грубо перебил Андрей. — На Ленинском высотка горит! Там народу — тьма!

Доктор побледнел.

— На Ленинском? Какой дом?!

— Коли ему чего надо. Быстро! — Петр развернул врача и толкнул в коридор. — Бегом!

* * *

— Вылазь! Да вылезай же! — звал охрипший от дыма Игорь. Брат под столом плакал и мотал головой, забившись к самой батарее.

— Глупый, нужно спрятаться! Я читал! Нос и рот тряпками обмотать. Ну! Иди сюда! — Игорь махал перед носом карапуза полотенцем, но Лешка только размазывал слезы, часто-часто моргая.

Игорь опустил руки: вытащить брата силком не получится, известно по опыту — уцепится за ножки, да еще брыкаться начнет. Мама и то не всегда могла оторвать Лешку.

— Я маме пожалуюсь! — в отчаянии заорал Игорь. — Она тебя заругает! Понял? И отшлепает. Потому что я старший и меня надо слушаться!

— Не, не! — Лешка заревел в голос и пополз к брату. — Я буду…

— Вот так-то, — сказал Игорь, накручивая ему на лицо мокрое полотенце. Получилось неважно — криво-косо, концы болтаются, того и гляди сползет. Зато Лешка успокоился, даже обрадовался чему-то. Уставился на брата, как бы спрашивая: «А дальше?» На светлых ресницах повисли слезинки.

Отведя братишку в ванную и усадив под раковину, Игорь вернулся за покрывалом. В комнате почти ничего не было видно от дыма; мальчишка на ощупь сдернул покрывало с кровати и побежал в ванную. Заперев дверь, сел на корточки и принялся запихивать ткань под низ, затыкая щель. А после облил водой.

— Ну вот, — Игорь нырнул под раковину, обнял Лешку, притягивая к себе. — Теперь будем ждать маму.

У крыльца, игнорируя правила, ждала «Газель» — автомобиль быстрого реагирования, маневренный, с форсированным движком, самое то для нашей группы. Палыч, видать, нутром чуял — соглашусь, иначе б отправились на машине ГДЗС. Пока я в лежке, отделение выполняет уставные обязанности.

Палыч и Андрей запрыгнули в салон, где сидел Генка; мне помог забраться Петр. Я втиснулся между Палычем и Генкой, одно место напротив пустовало. Костя, водитель и по совместительству медик, включил мигалку и, ударив по газам, выехал со двора. За территорией больницы добавил сирену.

Сердце тяжело ухало, подскакивая литым, резиновым мячиком; колени дрожали. Спокойнее, Олег, нервничать будешь завтра, в койке. Соберись.

Ребята по очереди надевали боевку. Разумеется, боевую одежду полагается надевать в части, но… запах гари — то еще удовольствие. От него не избавиться: стирай не стирай — пропитывает насквозь.

— А Шурик где?

Андрей с Петром развалились на сиденье, насколько позволяло пространство. Обычно они теснились там втроем.

— Да где-то, — зло бормотнул Палыч. — Не о том думаешь. На такую зарплату и я бы ушел!

— Что, правда? — На веснушчатом круглом лице Андрея проступило удивление.

— А вот хрен! — начальник сунул под нос Андрею кулак.

— Шестьсот шестая серия. — Генка катал желваки на скулах. — Пустотные перекрытия… огонь вылезет где угодно.

— Опять дурость чья-то! — багровея, рявкнул Петр. — Дачники хреновы! Газовые баллоны в квартиры тащат. У него утечка, а он, сука, не чует! Надрался в хлам — и в кровать с сигаретой! А сосед-недоумок бензин в кладовке хранит!

— Заткнитесь все! — не выдержал Палыч.

Спустя две-три минуты машина вырулила на проспект.

— Поднажми, — велел начальник. — Время.

Костя, и до того гнавший не слабо, кивнул, вдавливая педаль до упора. Двигатель взревел не хуже разъяренного тигра, но за воем сирены его почти не было слышно.

Я молчал, копил злость, чувствуя, как отступает проклятая слабость, как в груди ходит туда-сюда поршень сердца: электрический импульс в ткани миокарда, сжатие — систола предсердий, пауза, систола желудочков. Давление возрастает. Открываются клапаны легочного ствола и аорты: выброс крови. И расслабление — диастола.

Выучить новые понятия и термины нетрудно: кроме бесед с врачами, заняться в больнице нечем.

Ритм сокращений повышается, увеличиваются сила и частота. Я готовлюсь к встрече с огнем.

— Чего бледный как смерть? Перетрухал, что ли? — Генка ткнулменя в бок. — Мамку позвать? У-у, малахольный!

Палыч, Андрей и Петр, недолго думая, присоединились:

— Размазня!

— Слюнтяй!

— Заячья душонка!

Они выкрикивали оскорбления мне в лицо. Издевались, как могли. Я опешил: обида комом встала в горле. Наконец сообразил.

— Решили старое помянуть? — криво ухмыльнулся. — А если глаз вон?

— Ну… — Генка пожал плечами. — У тебя ж срок не подошел. Мы тебя, считай, готовим. Настраиваем. Вдруг что не так? Вдруг не сможешь, а?

— Смогу, — буркнул я. — Не боись.

На первых порах, как Палыч устроил меня в часть, у нас был особый, известный лишь посвященным ритуал: меня дразнили. Доводили до красного каления. До бешенства и желания набить морду.

На каждом боевом выезде. Каждом выходе. Каждом задании.

Я сам попросил об этом. Так было легче.


Мы ехали через весь Ленинский, иногда вылетая на встречку и напрочь игнорируя светофоры. «Газель» зверски подкидывало, но КИПы и пожарно-техническое вооружение, закрепленное в отсеках, держались, точно влитые. Ничего не гремело, хотя трясло просто адски. Костя гнал как сумасшедший, точно пилот болида на «Формуле-1». Истошно ревела сирена, автомобили так и шарахались в стороны.

— Дорогу, идиоты! — Костя матерился злым шепотом. Палыч напряженно сжимал рацию, все прислушивались к сообщениям диспетчера.

— …пока не удалось локализовать пожар. Огонь перебросился выше — на девятый, на восьмом пламя вырывается из окон. Горит преимущественно со двора. Верхние этажи отрезаны: огонь на лестнице в обоих подъездах. Дым идет завесой. Лестничный пролет второго подъезда завален обломками, расчистить невозможно. Жильцы снизу покинули квартиры, эвакуация с горящих этажей затруднена. К зданию направлен коленчатый подъемник и поисково-спасательные отряды.

Палыч отрубил общую связь и по мобильнику связался с начальником караула нашей части.

— Сколько народу в доме?

— Хватает! Суббота же: спали они.

— А внутри?

— Не знаю. Четыре звена газовки ушли на разведку, пока шестой зачерняют. Где взрыв был — там вообще кошмар: огонь стеной прет! Наверх не пробиться — завал! С автолестниц работаем.

— Кто старший РТП? — спросил Палыч.

— Демидов. Скоро вы?!

— Подъезжаем.

Начальник отключил телефон.

— Плохи дела. Раз сам на объект прие… — окинул нас суровым взглядом. — Чего кривитесь? Демидов — толковый мужик. Ну, грубоват, что с того?

Ну, полковника Ефремова из управления подсидел, подумал я. На пенсию раньше срока отправил. Что с того? Петр с Генкой отмолчались; Андрей по молодости был не в курсе.

— Быстрее, Костя! — попросил хмурый Палыч, но водила и так выжимал из «Газели» максимум. К счастью, обычный для субботы поток дачников, прущих за город, слабел, и мы неслись по Ленинскому без задержек, словно какой-нибудь экспресс. Правда, на перекрестке едва не попали в аварию и только чудом увернулись от одного придурка, который решил, что самый умный, — а может, не обратил внимания на сирену — и выскочил наперерез.

Мы дружно чертыхнулись и помянули родственников дегенерата до седьмого колена. «Газель», заметно накренившись, наскочила правыми колесами на тротуар. От пронзительного гудка заложило уши, прохожие бросились врассыпную. Костя налег на руль, и, на пару сантиметров разминувшись со столбом, мы помчались далыше.

Дым увидели еще за два квартала.

* * *

На заставленном вдоль и поперек балконе места почти не оставалось: сбоку шаткой пирамидой нависают ящики для рассады, пол загромоздили банки, у перил красуется продавленный ортопедический матрас. Давно бы выкинуть, да все некогда. Из-под матраса торчали сломанные лыжи, заплесневевший кирзовый ботинок и пара струганых досок, которые предназначались для книжных полок. Но времени на полки не хватало, и жена приобрела их в магазине, а доски так и лежали.

Дым окутывал здание ядовитым облаком, но дышалось здесь легче: ветер налетал порывами, относя гарь в сторону. Солнце спряталось, небо набрякло тучами; упали редкие капли. Чуть посвежело, но дождь так и не начался. Холодный воздух отрезвил, привел в чувство. Может, и напрасно: от диких, отчаянных криков мне стало дурно. Наверное, так кричат звери, угодившие в капкан.

Я втиснулся между старой стиральной машиной и заваленной хламом бочкой; от нее, различимый и сейчас, в горьком чаду, шел неприятный кислый дух. Теща под Новый год привезла: тебе, Игорь, квашеная капуста весьма и весьма полезна — витаминчики, минеральные вещества. Кушай. Тьфу, видеть эту капусту не могу! Что морскую, что… Понятно: витамины. Но когда из года в год, через силу — организм требует, Игорь! Давай-ка уж, за маму и за папу. За брата, который тебя дядей зовет и на «вы».

Я неосторожно задел клетку давным-давно умершего хомячка, и она с дребезгом покатилась под ноги. Нервно выругался, стравливая подступившую истерику. Сколько барахла может скопиться у человека за два года! Паника отпускала. Дым из комнаты вытягивало в разбитое окно, но казалось, он не убывает. Зря стекло раскокал, дурак: сильнее ведь разгорится.

Я перегнулся через перила и, закашлявшись, отпрянул: из окон подо мной взвихривались грязно-серые, мутные столбы с оранжевыми сполохами, тут и там мелькали языки пламени. Между шестым и седьмым этажами второго подъезда зиял огромный пролом, оттуда валил жирный дым. Ох и рвануло… Газ?! Из-за таблеток я спал как убитый. А горит-то!.. Началось на шестом и перекинулось вверх? И везде — огонь, будто разом полыхнуло. Тем, кто внизу, не позавидуешь. Что называется, полный абзац.

Видимость почти никакая. Лишь когда ветер рассеивает хмарь и в наводнившем воздух пепле образуется просвет, можно различить, что же происходит. От этого становится еще страшнее.

Народ стоял на подоконниках, и на балконах тоже немало — в пижамах, халатах, редко кто в нормальной одежде, — все звали на помощь. Махали руками, орали благим матом; задыхаясь, жались к перилам. Совершенно обезумев, карабкались сквозь огонь по водосточной трубе и с визгом, не вытерпев адской боли, отпускали руки… Плач, жалобные вопли и рыдания терзали уши. Слышать их было невыносимо. Какой-то толстяк с седьмого в пылающей одежде сиганул вниз: психика не выдержала. Он предпочел умереть сразу, чем мучиться, сгорая заживо.

В горле першило, по нему словно наждачкой прошлись. Я прижимал полотенце ко рту и старался дышать медленно и неглубоко, хотя в голове уже звенело от недостатка кислорода. Ветер усилился, сначала я жадно глотал воздух — про запас, а затем прильнул к ограждению: неистребимая журналистская привычка быть в курсе — как болезнь.

Во дворе, сверкая проблесковыми маячками, сгрудились пожарные автомобили и спецтехника: две автолестницы, подъемник, машина связи. Красные, квадратные, они напоминали игрушечные. Глупое сравнение в моем положении. Люди — сущие пигмеи, бегают, галдят, матерятся. Однако видно: не бестолково, каждый занят делом.

Тушение разворачивалось полным ходом: на автолестницы проложили рукавные линии и заливали огонь на шестом и седьмом этажах. Ввысь, к затянутому тучами небу, взмывали клубы пара. С тех же лестниц снимали людей: маневрировали, подводили к балконам и окнам, выносили на закорках тех, кто не мог двигаться. Кто мог — спускался самостоятельно. Эвакуация шла медленно, за раз не больше одного-двух человек. Допустимая нагрузка на лестничные колена, чтоб ее.

Там, где было не подъехать, жильцов вытаскивали, используя штурмовки. Цепляли крюком за балконы и поднимались наверх, образуя живую цепочку, по которой и передавали людей. Жуткий акробатический номер, упасть — раз плюнуть. И кто-то действительно сорвался. Не один человек — двое, И третьего за собой утащили. Толпа, скопившаяся за цистернами и гидрантами — ближе не подпускали милиционеры, — взвыла от ужаса.

Разворошенный муравейник внизу, а приглядись — четкий порядок. Я знаю: у пожарных на любой случай найдется инструкция. Вдоволь пообщался с начкарами и рядовыми бойцами, статьи надо строить на реальных фактах. Все регламентировано и расписано по буквам, но, как рассказывал один тушила с приличным стажем, иногда приходится нарушать устав. Всего предусмотреть нельзя.

Я щурил глаза, выискивая в толпе Серегу Виноградова. Спецкоры и репортеры сновали туда-сюда, целились камерами: общий план, крупный, врачи у «Скорых», погорельцы. Где же телевизионщики «Пятого канала»? Не вижу синего микроавтобуса… хотя во-он там вроде он. Да нет, точно. Успел ли Серега договориться насчет…

С проспекта, завывая сиреной, ворвалась по раздавшемуся коридору красная с белой полосой на боку «Газель». Визжа покрышками, затормозила рядом со штабным автомобилем, откуда управляли действиями пожарных. Из нее прямо на ходу выскочили двое; в том, что был без шлема и в расстегнутой куртке, я с содроганием узнал Олега. Не узнал даже — далеко слишком, шестым чувством определил.

Прибывшие торопились к подъезду: впереди — орел Николаев. Темно-серые костюмы, ранцы на спине: прямо космонавты. Герои, ма-ать… К ним, прорвавшись сквозь оцепление, устремился молоденький, худой как палка, репортер. Договорился Виноградов, успел, отметил я с удовлетворением. Однако Николаев даже не потрудился соблюсти приличия — на глазах у всех, при включенной камере наотмашь рубанул по микрофону, отпихнул беднягу и… исчез. Рослый пожарник, бежавший следом, с угрозой замахнулся на оператора, и вся банда скрылась в подъезде.

Этих парней я изучил как облупленных, статей исписал — не перечесть. А толку? Мерзавец Николаев — супермен, мать его! — как работал, так и продолжает. Спасатель-убийца! Пожалуй, более точного определения не подобрать. Когда наконец люди прозреют? Поймут, что избавление такой ценой не лучше смерти? Хотя когда огонь жарит пятки, не до раздумий — жить, только бы жить, плевать, что на десять лет меньше! А если на двадцать?! Если теряешь не взрослые годы — детские?! Четверть века, спрессованную в один миг! И вся жизнь исковеркана!..

* * *

Во двор залетели на всех парах, развернулись с визгом шин и тормозных колодок, разукрасив асфальт черными полосами. Палыч распахнул дверь и, не дожидаясь, пока «Газель» остановится, выскочил. Я за ним. Грудь ныла, спину покалывало. До нестерпимого зуда не дойдет, однако свербит и свербит. И не почешешь! В животе копилась пустота, мышцы напряглись, и кровь пульсировала в жилах — часто, тревожно. Повинуясь барабанщику-невидимке, который выстукивал ритм, все убыстряясь и убыстряясь. Знакомое чувство.

Окружающее смазалось, готовясь замереть совсем, замедлиться настолько, что секунды растянутся на минуты, а в пограничной зоне — на недели, месяцы, годы. И наоборот.

Как это ни печально, для кого-то — наоборот. Я не спасаю стариков: кто поручится, сколько им осталось? Только детей и взрослых, не разменявших полувековой рубеж. Крайняя граница — шестьдесят. На меня молятся и осыпают меня бранью, мне дарят цветы и плюют вслед. Я — кумир и палач. Что лучше? Мне ничего не нужно, ни славы, ни денег. Мне не стать нормальным, не отказаться от своего бремени. Не смогу, не выдержу. Зная, что в силах помочь, не пройду мимо чужой беды. И — косые, мрачные взгляды, злой шепоток. Ненависть. Иногда — очень редко — признательность.

За что, Господи? За что-о-о?!

Отведи чашу сию, от них отведи! Я не могу не спасать! Я не виноват, что они стареют!..

Митьку дразнят птенчиком, жена закатывает скандалы. Раньше она была не такой, но ведь любит, я вижу. Наверное, это подвиг — любить выродка.

Куртку застегивал на ходу. Маска противогаза: резина стягивает волосы на затылке. Шлем. Перчатки. Мог бы и не надевать — хоть голышом в огонь. Эффектно? Еще бы! И глупо. Долго не продержусь, и не стоит — ради чего? В доме пыль-грязь-копоть, битое стекло, щепки, арматура. Удушливый дым. И это меньшее зло. Каждый раз — обязательно! — съемка, интервью, досадные вопросы. А этот несчастный? Игорь? Вечный укор и проклятье, самый «старший» из всех. Не повезло — единственное, что я выдавил, разом превратившись из гордого Феникса в мокрую курицу. Ошарашенные родители молчали. Я зажмурился, надеясь, что мне хорошенько набьют морду. Нет! Они в ступоре глазели на бывшего сына. Бывшего — иначе и не скажешь. «Сволочь», — тоскливо процедил отец. Мать заплакала. Я отвернулся и, как оплеванный, побрел к машине. В тот раз я вытащил семерых, а после Игоря — уже никого. И родственники погибших не стремились отправить меня за решетку.

Я помнил Игоря, помнил, как он назойливо лез ко мне с микрофоном. Да, этому журналисту я не мог отказать. А он пользовался, внаглую — копал что-то, расследовал, писал обличающие статьи. Взрослый угрюмый мужик, зацикленный на обиде и желании отомстить.

Каким он был ребенком, я почему-то забыл, а других и подавно. Все они слились в одного кошмарного младенца с лицом дряхлого старика. Кое-кто из них докучал мне время от времени, это было неприятно, но терпимо. Я вымученно улыбался и просил прощения, вместо того чтобы заорать: «Иди к черту, дурак, и наслаждайся жизнью! Если б не я, твой обугленный труп давно закопали на кладбище!» Но я молчал.

Ясно, благодарности они не испытывали. Как и больные гангреной к хирургу, который ампутировал им ногу или руку — спас и сделал инвалидом. Но ведь лучше жить, чем сгореть заживо? Три, четыре, в крайнем случае …наддать лет — велика ли плата? Я снова и снова переживал ядовитые, желчные вопросы.

«Скольким детям вы испортили жизнь? Неужели вас ни разу не мучила совесть?»

Совесть? Да разве у меня есть выбор?!

Наперерез выбежал какой-то зачуханный репортеришка. Вырос грибом-поганкой. У-у, мразь. И где их только берут? Я надеялся, что слава Феникса — так окрестил меня один высокоученый идиот, а кретины из масс-медиа радостно подхватили — давно растворилась в других популярных скандалах. И право задавать вопросы принадлежит исключительно «крестникам». Каждый раз надеялся. Зря. Репортер бойко затараторил многажды повторенное и говоренное. Оператор, такой же плюгавый, взял нас в прицел камеры. Меня с пеной на губах распинали на столбе общественного мнения. Убогий репертуар журналистов не блистал новизной: вопросы с подковыркой, навешивание ярлыков, ехидный, панибратский тон. Я был сыт этим по горло.

— На Ленинском проспекте горит девятиэтажный жилой дом. — Бледный, с неопрятными длинными волосами, — и впрямь поганка! — репортер загородил мне дорогу и бубнил не переставая. — И вновь известный спасатель Олег Николаев приехал вызволять людей из огня. Как всегда, он бодр и весел, как всегда, его не тревожат мысли о том, что своими действиями он отбирает у людей годы жизни. Пять, десять, а то и — страшно подумать! — двадцать лет! Вдумайтесь в цифры! Сколько за это время можно было бы сделать! Прочувствовать! Пережить! Но Николаеву все нипочем, ему плевать на людей, на конкретных людей — он просто и грубо делает свою работу, заявляя, что выполняет долг перед человечеством! А ведь он даже не профессионал. Вместо того чтобы держаться от пожаров подальше и предоставить спасение людей тем, кто действительно в этом разбирается, Николаев упрямо лезет в пекло! Олег, не скажете ли нашим телезрителям…

Я грубо оттолкнул руку с микрофоном — цифра «5» на картонном ободке, — который он сунул мне прямо в нос. Врет и не краснеет: десять и двадцать лет! Любят брать исключения. Конечно, три-пять — разве сенсация? Был бы автомат — пристрелил бы гниду, хотя… могу и по-другому. Должен понимать, чем рискует. Но знает, подлец, — не трону.

Ритм, звучавший во мне, взвился стремительным броском — аллегро! престо! престиссимо! — и оборвался. Хлопок. Тишина. Так истребитель преодолевает сверхзвуковой барьер. Я «включился». Спустя мгновение вернулись звуки — медленные, журчащие. Лицо щелкопера стало неподвижным: театральная маска с прорезями глаз и рта. Рот закрывался — плавно, тягуче, будто через силу.

Пожарные расчеты снимали людей с шестого этажа: ребята двигались как в замедленной съемке, нехотя шевеля руками.

Ускорение нарастало: полураздетые жители замерли, ветер не трепал их одежду; языки огня лениво взметались и опадали — красивое, гнетущее зрелище. Им нельзя не любоваться, и не ужасаться ему нельзя. Огонь, многорукое, жадное чудище — враг. И никогда — ни за что! — не станет другом. Никому, слышите? Нельзя приручить врага, можно только уничтожить.

Ученый болван зря назвал меня Фениксом — я ненавижу огонь и боюсь его. Боюсь, что когда-нибудь… Но об этом лучше не думать. По крайней мере, сейчас.

Я ускорился — раз этак в пятнадцать. Стометровку за секунду? Без проблем! Правда, если бегом. Время привычно остановилось: моментальная фотография, стоп-кадр, на котором движется лишь один персонаж — я. На самом деле все гораздо хитрее: я не ускоряюсь физически, организм работает по-прежнему, но вокруг возникает слой быстрого времени. Эллипсоид, полтора на два с половиной метра — это если измерять снаружи. Изнутри он больше, что связано с уменьшением кванта действия h.

Когда-то я пытался разобраться в дебрях физики, осилить мудреные формулы, теории и постулаты, но сколько ни корпел над учебниками, вынес только одно: мой случай — прямое доказательство существования неоднородного пространства-времени и изменения кванта действия, иначе — постоянной Планка, которая вовсе не постоянна.

Переход оттуда сюда напоминает пробой. Напряжение копится, копится и… Эмоциональный накал, стресс, вызванный внешними факторами, искусственно — медпрепаратами либо усилием воли, — вот спусковые крючки. Курок взведен, боек ударяет по капсюлю: ударная волна расширяющихся газов. Взрыв! Пулю выбрасывает из ствола. Будто продавливаешь упругую мембрану… Сопротивление велико, но ты упорно давишь, давишь, и оно резко падает. Ты — в другом временном потоке.

На меня это никак не влияет — я встроен в систему, движусь и существую вместе с ней, ее процессы подчинены тем же законам, что и в изначальной. Ускорение — лишь разница между потоками. Мир вне быстрого слоя я воспринимаю как статичный: замершее, сонное царство. Для наблюдателей же я смазываюсь в мелькающую тень. Субъективное ощущение времени, мое и их, одинаково. Но если сравнить объективное… вспомните, пусть они и не к месту, релятивистские эффекты.

По идее, размеры и масса — если наблюдать со стороны — должны уменьшаться пропорционально большему количеству времени, но что-то теория не срастается с практикой.

Еще менее понятно, как это вообще достижимо. Путаные объяснения медиков и ученых маловразумительны. Якобы мутировавший ген переключает гипофиз в иной режим работы. Его средняя доля начинает в избыточном количестве вырабатывать гормон… э-э… трудно запомнить заковыристые латинские названия. Вдобавок происходит изменение гипоталамуса, что отражается на нейросекреции и в итоге — на функционировании задней доли гипофиза. Физиологическое значение комплекса образующихся гормонов исследователям пока неясно. Однако нет сомнений, что они действуют на нервную систему, и получается… Далее, чтобы не впадать в антинаучную ересь, доктора и профессора разводили руками. Мол, при нынешнем уровне науки обосновать нереально. Работает ведь? Что еще?

Не знаю, не знаю. Химия, конечно, влияет на физику, но чтобы так?..

* * *

На балконах девятого этажа — никого, один я такой невезучий. Нет бы к теще поехать или прекратить глотать снотворное. Глядишь, и удрал бы, пока не разгорелось. Я до рези в глазах всматривался вниз, гадая, как скоро сюда доберутся пожарные.

— Эй! — размахивал руками, стараясь привлечь внимание.

Как назло, одна автолестница стояла на углу, а другая — у второго подъезда. Подъехать ближе мешали деревья, и ряд квартир с правой стороны дома выпал из зоны контроля пожарных, пусть и на время. Мне вообще редко везло в жизни, а по-крупному так вообще однажды.

Ждать, когда в комнате уже трещит, пожирая обои, огонь, было невыносимо. Накатило хорошо знакомое чувство беспомощности, осознание безвыходности. Сделать ничего нельзя, и единственное, что от тебя требуется — положиться на кого-то, доверить принимать решение другому. От этих людей будет зависеть твоя судьба, и ты слепо подчинишься. Выбора нет.

Неприятное, скользкое ощущение. Оно поселилось в груди еще с интерната и долго, долго не уходило. До того самого дня, до их встречи с Фениксом.

Предаваться воспоминаниям на пожаре — дело, конечно, важное и нужное, шепнул язвительный внутренний голос. Иди к черту! — огрызнулся я.


Районная соцслужба на Стачек, восемнадцать, третий подъезд, четвертый этаж. Я часто бывал здесь — на приеме у специалиста. Учеба в университете близилась к концу, и Татьяну Матвеевну очень заботило, куда я устроюсь. Пожилая добрая тетка — пиджак на груди едва сходится, в детстве на такой хорошо плакать, — Татьяна обзванивала биржи труда и носилась по знакомым, бездетным, как и она, одиноким старушкам, которым не на кого излить таящиеся в душе запасы нежности.

Я вышел покурить: болтовня Кокиной утомляла. Обитая коричневым дерматином дверь тяжело хлопнула, подтолкнула в спину. Слишком мощная пружина. Для меня. Ничего, как говорят врачи, тренировки и еще раз тренировки. Провались оно все…

Я щелкнул зажигалкой, затянулся; пряный дымок щекотал горло. Мне нельзя курить, и поэтому я курю. Назло.

Шаги по лестнице — легкие, будто идет кто-то невесомый: фея или… На площадку поднялась девушка, болезненно-хрупкая, с короткими светлыми волосами. Я угадал — фея.

— Мужчина, не подскажете, где отдел социальной помощи?..

Сигарета в пальцах дрогнула. Это мне? Я — мужчина?

— Сюда, — внезапно охрипнув, я шагнул в коридор, открыл дверь и придерживал, пока девушка входила. Силенок-то у меня побольше будет.

— Спасибо, — она смутилась, опустила взгляд. Влажный блеск глаз, бесцветные ресницы, бледная кожа. Фея.

Я глядел вслед, сигарета тлела, обжигая пальцы; к потолку в желтоватых разводах вилась струйка дыма. Наконец, очнувшись, отпустил дверь. Выбросил окурок в жестяную банку из-под кофе, стоящую возле перил. Рука дрожала, и пепел упал на кафельную, невнятно-бурого цвета плитку. В обе стороны тянулся коридор, выкрашенные унылым казенным колером стены — то ли оливковый, то ли грязно-зеленый, на полу не хватает квадратов линолеума.

В комнате, за дверью с табличкой «Кокина, ведущий специалист», журчал голос Татьяны Матвеевны. Полностью не разобрать, но из отдельных слов ясно — речь обо мне. «Талантливый мальчик… есть опыт… да вы поговорите… курит на площадке», — прозвучало в завершение. Скрипнул отодвигаемый стул, к двери зацокали каблучки. Я напрягся.

Девушка вышла; мы встретились взглядами, и я первый отвел глаза. Она осмотрелась.

— Мальчик? — пробормотала удивленно. — Вы мальчика не…

Сердце бухало паровым молотом — а кто его видел, тот молот? Я до боли сжал кулаки. Девушку нельзя было назвать красивой, даже симпатичной: слишком острый носик, маленький подбородок и тонкие губы, чуть подкрашенные розовой помадой. Розовый ей совершенно не к лицу, подумал я. Чересчур блекло.

Девушка смотрела снизу вверх — беспомощно, по-детски. Нее хрупкость… воздушность… Мне всегда нравились феи.

— Это я, — выдавил, еле ворочая языком. Румянец прилил к щекам, лоб и шея пылали.

— Шутите? — Она засмеялась. — Вы такой взрослый, мужественный…

— Это правда я.

Теперь напряглась она. Окинула с головы до ног цепким взглядом, кивнула, протянула руку:

— Нина.

Пожатие было твердым. Куда девалась милая растерянная фея? Из-под мягкой бархатной маски — саблей из ножен — выступили и тут же спрятались острые углы. Но я-то заметил, улыбнулся краешком губ: первое впечатление обманчиво, это я испытал на себе. Мы похожи, вот почему она мне нравится. Я внимательно смотрел на девушку. Не красавица? Ничего подобного! Еще какая!

Нина улыбнулась в ответ. Невинное дитя: изящная, тоненькая, с лучистыми карими глазами, она вызывала жгучую потребность оградить от беды, помочь, защитить. Подставить надежное мужское плечо. Именно тогда я почувствовал, что действительно вырос.

На самом деле я не был ни большим, ни сильным — наоборот, довольно костлявым, несмотря на дополнительные физзанятия, которые исправно посещал в университете. Мускулы нарастил уже потом.

Просто Нина была первой, кто воспринял меня нормальным взрослым человеком. Мужчиной.

— Тогда пойдемте? — Она вынула из сумочки удостоверение в красной обложке. — Я из газеты «Комсомольская правда», местный филиал. Мы делаем серию статей о социальных службах.

Так я познакомился с будущей женой и своей нынешней работой.


Нина терпеливо правила мои первые заметки. Я начал с репортажа о монетизации, затем поднял тему бесплатных лекарств, а когда набил руку, свободно писал о любых проблемах. И постепенно, шаг за шагом, подбирался к самому главному и болезненному для меня вопросу. Чтобы не врать о том, чего не знал, я наведался в пожарную часть. И хотя детали не понадобились, фон вышел потрясающим.

Статья, которая принесла мне известность, называлась «Где ты, детство?». Я писал о себе. Как работал воспитателем в интернате, помощником учителя в школе, вожатым в детском лагере… И всегда, везде чувствовал себя чужим. Мне хотелось играть, бегать наперегонки до столовой, гонять с пацанами мяч — не как старшему, но как равному. Своему.

Я писал о том, почему так случилось. Почему от меня отказались родители и только после генетического анализа признали своим ребенком. Почему я, взрослый, юридически считаюсь несовершеннолетним. И почему мной так интересуются медики.

Я писал о «проклятии Феникса».

* * *

В подъезде было темно. Сверху, целиком заполняя узкое пространство, текли струи дыма, в лифтовой шахте гудел огонь. Я включил фонарь и начал подниматься. Мимо распахнутых настежь дверей, мимо пустых квартир; на лестнице — оброненные в спешке вещи, к перилам зацеплены напорные рукава.

Прыгаю через три ступеньки. Пятый. Шестой. Седьмой этаж.

Шестой почти выгорел, изнутри его обрабатывают ребята. Удачи.

Мое место — здесь. Две площадки по четыре квартиры. У стены рдеют угли: чье-то бесхозное добро, любят у нас загромождать коридоры рухлядью. Мгновенная оценка ситуации. Налево!

Следом пойдет газовка: на карачках, на пузе — в полный рост не развернуться, мешает температура и задымление — поползут навстречу огню. Как на войне — в атаку. Я не прячусь, шагаю в открытую.

Дым тянулся косматыми прядями, закручивался, как в густой смоле, а дальше — барельефом — вздымалось пламя, охватывая двери, косяки и перегородки. Все это, гудя, рухнуло к ногам, обращаясь в головешки и рассыпаясь пеплом, едва я приблизился. На границе быстрого слоя и внешней среды из-за неоднородности возникают чудовищные флуктуации, темпоральный градиент круто растет, и процессы ускоряются не то что в разы — неимоверно.

Я иду сквозь огонь. Безболезненно. Беспрепятственно.

Теперь понятно, почему меня называют Фениксом?

По вмиг истлевшему паркету я забежал в квартиру. Обыскал: многие прячутся — в шкаф, ванну, под кровать. Первая, вторая… Никого. И здесь никого. Люди успели уйти или выбрались на балконы.

Счастливчики, горько усмехнулся я. Вам не грозит стремительный, преждевременный износ организма, сверхнагрузки и потеря энергии из-за контакта с границей слоя. Я не спасу вас.

Я не работаю на легких объектах, где справятся и без Птички. Птичка, ха! Голову бы отвернул тому, кто это придумал. Не работаю на сложных — там справятся. Проявляя чудеса героизма и силы духа — справятся. Без меня.

Я работаю там, где не выдерживает никто.

И одна из главных задач — как можно быстрее подобраться к человеку, сграбастать в охапку и отволочь в руки медиков.

В четвертой квартире, поодаль от горящего дивана, валялся без сознания мужчина лет тридцати: одежда и волосы тлели, лицо покраснело от жара, вздулось волдырями. Но я этот жар не чувствовал, лишь видел признаки. На границе темпорального слоя воздух успевал охладиться, так что я пребывал в весьма комфортных условиях, разгуливая среди пламени, будто в скафандре высшей защиты. У человека ожог второй степени, который — если не поспешить — в два счета сменится некрозом и обугливанием, а мне хоть бы хны.

Температура внутри здания сравнительно мала, опасность представляют дым, открытый огонь, высокая концентрация углекислого газа и токсичной дряни. Если вовремя не локализовать пожар, температура достигнет восьмисот-девятисот градусов, и спасать кого-либо уже будет поздно.

Вытаскивать людей нужно сейчас. Немедленно. Мое преимущество — скорость.

Мебель и вещи цвели алыми протуберанцами. В дыму тучей мошек роились искры, виновницы пробоя — раскаленные частицы сажи — через вентиляцию и дыры проникают в помещения. Я взвалил мужчину на плечо. За те секунды, что поднимал — мои секунды! — на лице человека появились новые морщины: в уголках глаз, возле рта, на лбу. Темные волосы поредели, на висках проступила седина. Я не видел этого: в сплошном задымлении не разглядеть. Я знал.

Слой быстрого времени изнутри больше и без труда вместит несколько человек. Был бы Гераклом — так и поступал бы, но максимум, что могу, — взять двоих, потоньше да похудощавей. Или детей: они легче.

Сжав зубы и стараясь не глядеть на мужчину, я вытащил его из квартиры и спустил на относительно безопасный пятый этаж, где пострадавшего приняли Андрей и Палыч. Генка с Петром дожидались своей очереди. Недолго на самом-то деле: по их часам я летаю вверх-вниз как реактивный. Выше работали два отделения из других расчетов. На шестом было не так жарко, не то что на седьмом.

Я вернулся назад. На второй площадке бесчинствовал огонь: от дверей почти ничего не осталось и без моей помощи. Невольно сторонясь замерших в танце рыжих языков, я шагнул внутрь. Пламя за невидимым кругом двигалось замедленно, вальяжно, будто и не горело бешено, а всего лишь расплывалось по воздуху облаком в безветренную погоду. И мгновенно вскипало на границе, за доли секунды пожирая все, до чего могло дотянуться. Время в буферной зоне ускорялось так, что несколько лет спрессовывались в минуту.

И вновь погорельцам повезло — успели удрать на балконы, откуда их обязательно снимут. Рано или поздно — снимут. Ну а Феникс спасает безнадежных, тех, к кому не успеют пробиться. Грязная работа — во всех смыслах. Что ж, мне не привыкать. Остались восьмой и девятый. Вперед, Птичка!

Подкоптившегося, но крепкого на вид старика я обнаружил в ванной. Выносить пожилых я зарекся после того, как один дед умер у меня на руках. Однако этот был не такой уж старый, и я рискнул. Затем подобрал бьющуюся в истерике женщину: она ничего не соображала и металась по кухне, кидаясь на стены, — никак не могла найти выход. Больше на восьмом никого не было.

* * *

Дыхание сбивалось. Судорожно глотая задымленный воздух, давясь и кашляя, я мечтал о горных вершинах, где лежит снег, о чистом и морозном, колючем, живительном… Я никак не мог набрать полную грудь. Высунулся за перила и ловил налетавший ветер, пил про запас. Но ветер грозил иной опасностью — раздувал огонь.

Из подъезда выскочил Николаев — нечеткий, исчезающий силуэт; кометой взрезал пространство. Опять кого-то «спас»! Ход Птички замедлился, из болида он превратился в смазанное пятно. Отнес к «Скорым» мужчину в тлеющей одежде и рухнул на землю: копить силы для следующего рывка. Я бы даже сказал, театрально рухнул. Знаем мы его трюки. Дешевый из тебя актер, Олег Батькович, не возьмут тебя в Мариинку. Так и лежал, не двигаясь: уродливый манекен, грязная клякса на фоне молодой травы.

К нему — вот молодец! — подбежал давешний репортер. Что, попался? Попробуй оттолкни. Заткнуть рот свободной прессе не удастся. Изволь отвечать, сколько лет жизни отобрал сегодня!

Однако какой-то человек в камуфляже прогнал репортера и теперь что-то втолковывал Николаеву. От чрезмерного любопытства я высунулся по пояс, не обращая внимания на огонь. А тот уже облизывал балкон, развевался на ветру багровым стягом, жег открытые участки кожи.

Надо уходить! Спасаться самостоятельно. Я здесь как между молотом и наковальней. В комнате, словно в горне, ворочалось пламя, и невидимый подмастерье раздувал мехи. Забраться на крышу? Перебежать к торцу здания, где огонь не так силен? Меня заметят и снимут. Сидеть, забившись в угол, и в конце концов получить ожоги третьей или четвертой степени вовсе не хотелось. А если сюда ворвется Николаев?! Я лучше спрыгну и разобьюсь, чем позволю ему приблизиться!

Внизу безутешно, с надрывом закричала женщина. Она вырывалась из рук санитаров и голосила, голосила…

Будто откликаясь, на кухне соседней квартиры лязгнула форточка, распахнулась под напором горячего воздуха. Из нее повалил дым; на подоконник легли оранжевые отсветы. Стекла дребезжали. Громыхнуло — утробно, мощно, и я дернулся как ужаленный: еле слышимый, словно издалека, донесся детский рев. По-настоящему, взахлеб. На меня точно спикировал десяток разъяренных ос. Я присел, закрывая лицо от ядовитых жал, в глазах потемнело. Ситуация донельзя напоминала… А, черт! Николаев вот-вот пойдет на второй крут! Спасать, как же. Взрослые — ерунда, их жизнь давно испорчена, у них, ха-ха, есть выбор. Да или нет. Николаев обязан спросить, если человек в сознании. Правда… никто еще не отказывался. Но ребенок?!

Кто живет в квартире? Хоть убей, не помню! Дежурные «здрасте — до свидания — соль не одолжите?», а встретишь в магазине — и не узнаешь. Сколько у них детей, один? Какого возраста? Почему ребенок не догадался выйти на балкон? Взрослых нет дома?

Спину обдало жаром: дым накатывал волнами, частички гари — осиная стая — роились, отблескивая угольно-рдяными брюшками. Полотенце высыхало, и дышать становилось все труднее.

Что же творится у соседей? Или все не так плохо? Лаврецкий, не оправдывайся! Ясно, что поджилки трясутся: геройствовать на словах — совсем не то, что на деле. Раз у тебя горит, значит, и там. Стало быть, надо лезть. Достану, потом — на балкон, выберусь на крышу… А если не сумеешь? Погибнете вместе! Тем более… вдруг их двое? Я лихорадочно пытался вспомнить — и не мог. Мысли расползались драной ветошью.

Зачем тебе лезть за детьми? Зачем?! Потому что тогда их спасет Олег! Врагу такого не пожелаю.

Я прикинул расстояние между балконами: прыгнуть не сумею, не спортсмен. Однако допустить, чтобы этот негодяй…

Я расшвырял барахло и, поднатужившись, выдрал из-под матраса доски. Перекинул на соседний балкон. Чертовски ненадежная опора, но что делать? Поборов страх, я залез на перила.

Мир ухнул в тартарары, под ногами разверзлась пропасть: тянула в себя, засасывала.

Заставив себя не глядеть на землю, я сосредоточился на балконе. Тот был почти пуст, в углу приткнулась кособокая самодельная этажерка, на обшарпанном табурете стоял таз с прищепками, хорошо видными отсюда.

Прикрыв глаза, я ступил на шаткий мостик.

Только не смотри вниз, не смотри… Шажок. Другой. Ме-едленно. Та-ак, молодец. Доски — шампуры громадного мангала — предательски гнулись.

От напряжения я весь взмок. В голове плескались обрывки дурацких мыслей: сорвусь, упаду… если не умру сразу, то… Боязнь шла рядом, окатывая зябкой дрожью, от которой стучали зубы. Жутко хотелось повернуть назад.

Мог бы — влепил бы себе пощечину. Трус! Слабак!..

Прилив злости смахнул оцепенение. Я будто начал двигаться быстрее… не знаю почему — так казалось.

* * *

Сегодня быстрый слой держался недолго — часа полтора по внутреннему времени. Снаружи прошло минут шесть. Я был готов к отключению и последнего из спасенных — мужчину лет… уже сорока — не отдал напарникам, а вынес из подъезда самостоятельно. Чутье не подвело: секундой позже меня выбросило в нормальный, медленный поток. Мужчина был с девятого, я не у спел обследовать этаж до конца.

Потерявшего сознание человека забрали санитары, а я без сил упал на газон — внезапно, резко начался откат. Дело привычное, однако сегодня пришлось особенно туго. Я действительно устал. Доктор прав: нельзя нарушать режим. Но кто бы спасал людей, попавших в огненную ловушку? Ясно, что друзья-товарищи. Вопрос в том, скольких бы успели спасти.

Даст бог, на девятом никого больше нет, а с нижних я вытащил всех. Остальных снимут с балконов. В голове звенело, перед глазами расплывались цветные пятна. Я с трудом перевернулся на спину, уставившись в низкое свинцовое небо: там бугрились тучи. Или это дым марает облака? Попытался сесть и не смог. Тело отказывается служить, жесты — медленные, неуверенные, как у пьяного, любое движение отдается болью в висках и затылке.

Подбежала толстая докторша, начала щупать пульс.

— Нормально, — просипел я. — Живой.

Она отошла к носилкам для пострадавших; возле «Скорых» с распахнутыми дверцами хлопотали врачи, фельдшеры и медсестры. Полураздетых, чумазых от копоти людей в обгоревших лохмотьях отводили, закутав одеялами. Куда — я уже не видел.

Моя группа продолжала работу вместе с отделениями газодымозащитников. Как и всегда.

Что-то худо… наверное, отрублюсь. И в больницу, с сиреной… к доброму доктору Айболиту Ивановичу…

Над головой возникли микрофон со знакомой «пятеркой» на ободке и бледное лицо репортера. Оператор за его плечом навел на меня камеру. Оранжевые блики на объективе, рев пожара в стороне. Газодымозащитники борются за людские жизни, а чмо в модном, с искрой, пиджаке красуется перед зрителями.

— И вот наконец мы видим героя после работы. Видим, как он отдыхает, развалившись на травке, точно свинья в грязи…

— Пшел вон! — чья-то рука оттащила юнца, исчез и оператор. Я узнал Костин голос. — Плотный огонь на девятом с левого угла дома, — сообщил он, на миг зависнув надо мной. — Посередине и справа — чуть меньше. Но там пусто, ни одного человека. Продолжаем эвакуацию с фасада.

— Уверен? — прохрипели.

— Судя по внешнему осмотру…

— Внутри, Костя!

— А ты разве не?..

У носилок, а мне показалось — над ухом раздался женский крик;

— Ребенок, мой ребенок!

И проклятая память отозвалась давним: «Дети, где мои дети?!», тасуя воспоминания, как шулер колоду карт. Я не мог слышать тот отчаянный стон, узнал только со слов Кости. Но подсознание считало иначе: твой приговор, Феникс. Плати!

Утешая женщину, вклинилась пухлая докторша:

— Вы не переживайте, мы всех найдем. Кто у вас, мальчик? девочка?

— Мальчик! — рыдала женщина. — Семь лет…

— Какой этаж?

— Девятый, семьдесят вторая квартира! Первый подъезд.

— Девятый этаж, мальчик, семь лет… — говорила врач в сторону. — Нету? Как нету?.. Посмотрите в третьей машине! И там нет? Женщина, вы уверены, что ребенок…

— Да, да! Боже, спасите его! — Несчастная бросилась к подъезду; ее перехватили. Горький плач матери рвал душу.

Память, гадина, тотчас выдала ложную картинку. У меня свело скулы, многие так при упоминании лимона кривятся.

* * *

Полотенце, размотавшись, сползло с лица. Хотел поправить и чуть не соскользнул с узкого мостика: доски угрожающе закачались — мир под ногами ходил ходуном. Чувствуя, что падаю, я оттолкнулся и прыгнул вперед и вверх. Уцепился за протянутый на крышу кабель и, с грохотом опрокинув таз, шмякнулся на балкон. Тело взорвалось болью.

Доска проскребла по бетону, улетая вниз, следом — вторая. Звука падения я не услышал, но там закричали. Кое-как поднялся, осмотрелся — вроде цел. Ладони ссадил, да ноет ободранное колено. Ерунда. Подобрал полотенце. Хоть в этом везет: без тряпки — никак.

Пошатываясь, а кренило меня изрядно — непонятно только, с чего? — приник к закопченному окну, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Постучал — нет ответа. Дети где-то в глубине квартиры: прячутся, глупые. Так двое или один? Я шарахнул каблуком по балконной двери — рама хрустнула, и дверь слегка приоткрылась. Из щели вырвались мглистые струи. Я ударил снова: дверь распахнулась. Со звоном брызнуло матовое от наполнявшего комнату дыма стекло. Горячий поток выметнулся навстречу, чуть не сбив с ног, и я уткнулся в пол: поверх длинным языком разворачивалась огненная полоса. Полотенце на лице было едва влажным, но идти назад… отступить? Нет! Прикрыв голову, я на четвереньках ввалился в обжигающее марево.

* * *

Превозмогая слабость, я оперся на локоть, сел. За милицейским оцеплением, задрав головы, толпился народ; кто-то громко ахнул, указывая на дом. Я обернулся. На верхотуре, балансируя на узкой доске, с балкона на балкон шел мужчина. Видимость из-за дыма отвратительная, ничего не разобрать, но этаж был… девятым. Окна — прямо над горящим участком восьмого. Девятый и сам уже полыхал, хотя бойцы расчетов старались вовсю.

Что там внутри? Сумеет ли парень вытащить ребенка? Он явно не представляет, во что ввязался!

Человек осторожно продвигался вперед. Люди затаили дыхание.

— Сестра, — я поймал за край халата пробегавшую медсестру. — Позовите вон того, чернявого, у носилок. Это Константин, наш медик.

— Мы займемся вами, как только закончим с пострадавшими.

Мужчина наверху оступился, потерял равновесие, и толпа вновь ахнула. Но смельчак не растерялся: ласточкой перемахнув через перила, он оказался на балконе. Доска соскользнула, кувыркаясь, рухнула вниз. Мужчина вышиб балконную дверь и скрылся в квартире. Черный дым хлынул изнутри фонтаном, огненный факел облизал козырек над балконом, вспузырил лохмотьями битумное покрытие и сник, оставив хлопья сажи.

Да что он творит, кретин! Спровоцировал выброс пламени! Нельзя так резко врываться в помещение: с притоком кислорода тление сменится горением. Сейчас там все займется, а поблизости ни одной автолестницы!

— Быстро зови Костю! — рявкнул я.

Медсестра ойкнула, прикрыв рот ладонью, и убежала.

— Давай, — убеждал я Костю. — Коли стимулирующее!

— Ты ненормальный! — орал он. — Сердце не выдержит! Посмотри на себя — в гроб краше кладут!

— Да я ходил два раза подряд! И три ходил! Ниче, выдюжу!

— Когда ты ходил?! По молодости!

— Коли, говорю!

— Ты отключился, Олег! Спекся! Я что, слепой?

— Они десять раз задохнутся! — прорычал я. — Что ты меня жалеешь? Их пожалей!

Через минуту я уже сидел, поддерживаемый двумя санитарами, а Костя вкачивал мне гремучую смесь собственного приготовления. Разработал он ее давно, когда я и в самом деле мог вновь ускориться после отключения. Но с тех пор организм изрядно сдал, сердце пошаливало, и между ускорениями требовался все более длительный отдых. А уж искусственными включениями я не баловался лет пять.

— Только не дури, — сказал Костя. — Я тебя прошу. Без геройства, ладно? У тебя давление и пульс запредельные. С такими в реанимацию отправляют. А ты…

— Да пока кто-нибудь доберется до них, понимаешь?!

— Понимаю, — вздохнул Костя, помогая мне встать.

Голова кружилась, мир звенел, наливаясь яркими, ядовитыми красками, спину драли мурашки, кости ломило и будто выворачивало наизнанку. По телу прокатилась кипящая волна, такая жгучая, что не разобрать — лед или огонь. Я покрылся коркой, и она сдавила меня гигантскими тисками. Зуд стал невыносимым. Я уже готовился умереть, когда обруч, стянувший грудь, лопнул. Взгляд прояснился. Звон ушел, и в мир вернулись прежние цвета.

Я бросился к подъезду — понесся метеором. Насколько меня хватит?

Добраться на девятый и спуститься вниз. Просто? Если бы!


Плохо помню, как это проявилось впервые. Да и не хочу вспоминать: сплошной адреналин, страх, липкая от пота кожа, резкая боль в боку, но остановиться — значит сдохнуть. И я бегу, бегу, бегу…

Помню, возвращался от Машкиных родителей, к которым заглянул после роддома — обрадовать: мальчик! сын! Засиделся допоздна. До дома недалеко, так что — пешком, по свежему воздуху: остудить бурю эмоций. Чувства хлестали через край. Ощущение: могу своротить горы. Вместо этого свернул в темный проулок. Зря.

Я бегу.

Гулкий топот сзади. Гул крови в висках. Кажется, кровь сейчас хлынет носом, изо рта, из ушей. Я не выдержу, упаду на грязный асфальт и буду корчиться под ударами тяжелых ботинок. «Стой, сука!» Этот голос не вычеркнуть из памяти, не вытравить даже кислотой. Наглый, грубый голос припанкованного юнца. Топот ног. Урод с ножом — впереди. Двое его подельников слегка отстали: сопят, матерятся. Повод ничтожен: не хватило денег на выпивку. Одному я съездил по морде, выбив гнилые зубы, второй огреб под дых и мычал что-то невразумительное. Ну а третий достал «выкидушку».

В глотку будто залили расплавленный свинец, икры чуть не сводит судорогой, сердце — в клочья! Гонит бешеную волну пульса. Кровь на рукаве: ветровка располосована от локтя до запястья. Рука — тоже. Если б не успел закрыться — ухмылялся бы вспоротым горлом. Круги перед глазами. Красная пелена. Упасть и сдохнуть.

Это было восемь лет назад.

Как дурной, вязкий сон. Бежишь. Все медленнее и медленнее. Спину обдает жарким дыханием. Силы кончаются. Ты больше не можешь сопротивляться. Ты падаешь…

Тогда, восемь лет назад, я не упал. Я полетел.

* * *

Наклонившись и придерживая полотенце, я пробирался сквозь дым: густые потоки тянулись к балкону, но легче не становилось. От тяги огонь лишь разгорался; захватывая все новые площади, крался по плинтусам, карабкался по обоям, обугливал паркет и корежил линолеум.

Волосы на голове трещали, дым разъедал глаза, лицо заливало потом, и он тут же высыхал, стягивая кожу черствой коркой. Легкие жгло, будто туда насыпали углей и хорошенько взболтали. Комната дышала жаром — огромная топка, домна, а не комната! Я, наоборот, еле втягивал воздух. Дико болел затылок: кровь пульсировала резкими, аритмичными толчками, отдаваясь в ушах беспощадным прибоем. Утягивала на глубину, не давая выбраться. Следующая волна — твоя! Твоя! Все, ты труп. Ты утонул…

…встать… хотя бы сесть на корточки… нет… головокружение… тошнота… тьма, тьма… вихри раскаленного песка… я у подножия пирамиды… Вечность снисходительно глядит на ничтожного червяка… задыхаясь, ползу к… ветер стихает…

Я поднялся. Дым стоял плотным туманом, но поодаль, обтекая пространство вязким студнем. Пламя у стены не ярилось — грациозно, мягко изгибалось, меняло формы. Танец его зачаровывал: огонь трепетал золотой бабочкой, складывая и разворачивая свои ослепительные крылья. Подгонял замерший дым, и тот нехотя, неторопливо булькал пузырями.

Глаза пощипывало, но терпимо. Жар едва чувствовался. Я утонул… Умер. Волна достала меня, утащила на дно. Я посреди грязной болотной жижи. Мертвый… как те «живые мертвецы» из набросков неопубликованной статьи — утрированной, скандально-пафосной, в чем-то демагогической и… правдивой. Жена невзначай увидела исчерканный листок, вчиталась и запретила относить в редакцию. Я спрятал черновик в письменный стол. А потом, чтобы не ругаться с Ниной, отдал неприглядные заметки Виноградову.

Теперь мне чудилось шуршание сминаемой бумаги, тихий треск и выступающие из огня буквы. Они срывались и падали осенними листьями — багряные, желтые, бурые. Складывались в слова.

Игорек, что же ты? Ты зачем одноклассника ударил? И не плачь, боже мой, перестань, пожалуйста! Большой уже, а ревешь… как маленький!

Он меня обзывал дылдой… и еще… и…

Будет, будет. На вот, успокойся.

Прекрати, Лаврецкий! Татьяна Матвеевна, вы же понимаете, так продолжаться не может. Мальчик слишком взрослый, чтобы вписаться в коллектив. Мы отказываемся учить его, на этом настаивают все учителя. Я даже не говорю о постоянных драках, но ведь его постоянно дразнят, высмеивают, и не только одноклассники. Вы должны понять. В классе нездоровая обстановка, уроки вести невозможно. На переменах творится черт-те что.

Но это уже третья школа. Может, как-нибудь объяснить детям?..

Нет. Забирайте.

Подсознание изволит шутить, растягивая предсмертные секунды в киноаттракцион? Зачем? Прошлое не тревожит меня: я умер. Интересно, скоро начнутся бред и бессмыслица?

Время шло. Требуется актер на роль мужчины в театре абсурда, язвительно проскрипел невидимый конферансье. Ты жив, дуралей! Сварливости ему, то есть мне, было не занимать. Я очнулся.

Огонь так же плавно колыхался: не резко выброшенным языком хамелеона — ленивой рябью на поверхности озера. Тянул ко мне загребущие лапы. Я шагнул к столу и увидел, как впереди, на полках, заставленных разнокалиберными баночками и жестянками, взбурлило пламя. Прыжком набросилось на стенку с книгами, посудой и всяким барахлом, подкатилось к ногам и… обогнув их, вцепилось в дотлевающие занавески.

На расстоянии вытянутой руки выгорело все, я и зажмуриться не успел. Но успел заорать, представив, как вспыхну факелом, как… Рассудок отказывался принимать то, что творилось вокруг. Целый и невредимый, но сильно не в себе, я стоял в огненном кольце.

Бред и бессмыслица? Аттракцион продолжается? Или…

* * *

Я на седьмом. Не прыгаю по ступеням, наоборот — сбавил темп. Где ты, молодость, с двумя-тремя повторными ходками? Почему следующая дается стократ труднее? Если б не это, я мог бы на время отключать слой, не причиняя вреда.

Нет, нет и нет. Забудь. Нереально.

Спасибо еще научился входить в нужное состояние. Спасибо «учителям». И тем подонкам с ножом, и…

Второй раз было иначе: похоже, но по-другому. Судьба словно вознамерилась переиграть ситуацию: эй, парень, чего ты удрал? Испугался? Но теперь-то, теперь?! Ну-ка, покажи засранцам, на что способен!

И я показал.

Засранцы, пристававшие к молодой девчонке, не пожелали внять доброму совету — убираться к черту, пока живы-здоровы. Только зло ощерились и, пригнув головы, точно быки на корриде, двинулись ко мне, обходя слева и справа. Я блестяще исполнил роль матадора. Взамен алого плаща-капоте — граница, буферная зона, между временем там и временем здесь.

Откуда им было знать, что…

Откуда мне было знать?! Я и не знал! Надеялся лишь на скорость. А потом, когда понял… и ужаснулся, и… оказалось поздно.

Замените в слове «скорость» две буквы, получится — «старость». Прах. Тлен. Смерть.

Матадор по-испански — убийца. В роли убийцы я был великолепен.

Меня не искали и не судили — никто не запомнил борца за справедливость, заступника сирых и убогих. Никто толком ничего не разглядел и тем более не понял. На следующий день в серьезных газетах мелькнула пара заметок, зато желтая пресса разродилась скандальными статьями. Журналисты изощрялись кто во что горазд, сравнивая проходной двор, где «случился инцидент», с бермудским треугольником, рассуждали с умным видом о египетских пирамидах и временных парадоксах. О неведомом и непознанном. Эзотерике, НЛО, психокинезе… И, конечно, врали напропалую, пересказывая старые байки и сочиняя новые. Переливали слухи и домыслы из пустого в порожнее.

Меня не судили — я сам осудил себя. Зарекся раз и навсегда. Поклялся, что никогда больше…

И нарушил клятву через месяц.

Горела панелька — длинное унылое здание брежневской застройки. Я вылез раньше своей остановки, хотелось пройти пешком, развеяться — повздорил с начальником на работе и теперь думал, писать увольнительную по собственному или… А жена? ребенок? Я до того погрузился в размышления, что опомнился, только налетев на пенсионера с клюкой, и тут же получил отповедь. Извинения застряли в горле: над крышами поднималось зарево пожара.

Не сразу сообразил: до моего дома — пара кварталов, я вышел раньше! Побежал как угорелый.

Быстрее! Быстрее!

Ускорение пришло само. Ключ прост — взвинченное состояние, выхлест эмоций, шок. Не надо корежить и заставлять себя, терзаться: не получится! не сумеешь! Удалось с первой попытки.

Горела панелька… В окне пятого этажа кричала и заламывала руки женщина в годах. Лицо — будто мелом припорошено, и надрыв в голосе, такой, что мурашки по хребту. У пожарных заело лестницу, по штурмовкам они подниматься не рисковали: огонь полыхал снизу доверху. Вместо подъезда — развороченная груда обломков. Женщину уговаривали прыгать на растянутый тент. А она кричала и кричала…

Огонь поднимался выше, я решил: будь что будет, и рванул в подъезд. Для наблюдателей — рекорд скорости. Для меня — долгие прыжки по вывороченным плитам. Лихорадочное напряжение. Кое-как залез по обрушенной стене на третий этаж, ступил на лестничный пролет и обмер… сверху надвигалось пламя. Все во мне кричало: назад! назад! Я упрямо шел вперед.

Расчет оправдался: пламя не смогло преодолеть буферную зону. Огонь расступился, и страх убрал с горла ледяные пальцы.

Пробравшись в квартиру, я обхватил женщину и вывалился с ней за окно. Тент прогнулся чуть ли не до земли, но его удержали. Ускорение выключилось еще в воздухе.

Она поседела не от переживаний, нет… но состарилась не очень. Морщины я не считал, и так ясно. Спасенную передали врачам, а я поторопился удрать — от докторов, пожарных, ненужных расспросов. Суматоха была порядочная. Вяло ответив на рукопожатие, я увернулся от грузного начальника в форме и заткнул уши, чтобы не слышать слов благодарности. Я не мог смотреть на эту женщину!

Обогнув красный пожарный «ЗИЛ», ускорил шаг: затеряюсь в толпе. Среди зевак выделялась кучка журналистов; длинноволосый тип в очках и с папироской в зубах направился ко мне. Чертовы писаки! Сейчас как выпалит на всю улицу: зачем вы сунулись в огонь? Почему не пострадали? И одежда… ваша одежда ничуть не обгорела!

Распихивая людей локтями, я побежал назад: там и народу меньше, и репортеров не видно.

— Постой-ка, — на плечо легла тяжелая ладонь. — Быстрый какой!

Я попытался вырваться: куда там.

— Ишь ты, — усмехнулись сзади. — Да не бойся, не съем.

Знакомый голос, такой бас редко встретишь. Обернулся — и впрямь он. Колоритный человек, столкнись раз — запомнишь поневоле: здоровый что твой медведь, мышцы бугрятся, а ведь не молод. Познакомились мы около года назад на отцовском юбилее, который гуляли в ресторане. За столиком на отшибе сидели двое пожарных: обмывали медаль и лишнюю звездочку на погонах. Когда, слегка захмелев, я пожелал выпить с людьми героической профессии, меня не спровадили — усадили рядом.

— Палыч?

Он меня тоже узнал — пересекались иногда, район-то один, но имя вспомнил не сразу.

— Скорость, говорю, у тебя дай бог каждому. Не уследить. Спринтер, да? Как тебя… Олег? Ты кем вообще работаешь? Человек с такой реакцией нам во как пригодится! Не хочешь в пожарные? Ты, считай, тетку спас, мы бы не успели.

Я замялся: с работы наверняка уволюсь, а дома Машка с ребенком… Нет! Я не могу! Не вправе!..

Палыч смущение мое углядел и давай напирать: мол, встретимся, поговорим? Завтра вечерком устроит?

Я покачал головой.

— Парень, я не слепой, — сказал он. — Ты из огня целый вышел. Только не ври ничего. Подумай, завтра расскажешь.

Сидели после в баре на Московском. Хорошо сидели, до ночи. Палыч соловьем разливался, в часть звал — спасателем.

— Выбьем тебе штатную единицу в газовке. Подучим. Дыхательный аппарат освоишь, тактику отделения в боевой обстановке. Азы, в общем. Ствол тебе ни к чему, при твоих-то возможностях и перспективы другие. Грузимся с парочкой ребят в АБР, знаешь, что такое? Автомобиль быстрого реагирования. Комплектация минимальная, но достаточная. Есть все, кроме лестниц: вода, рукава, КИПы. Приняли вызов — и сразу едем. Пока цистерны в пробках стоят, мы дворами, по тротуарам — и на месте. Ты вперед, мы следом.

— Не могу, — твердил я.

— Почему?! — кипятился он. — Двести пятьдесят тысяч гибнет ежегодно! Мы везде не успеваем, а где-то и пройти не можем. Едва пожар за один-бис, случаются жертвы. А уж при больших номерах… Из окон, бывает, выбрасываются, не дождавшись. Чего ерепенишься?

Наконец я раскрыл карты. Палыч оторопел, долго глаза пучил. Но не сдался, по новой накинулся:

— Сам говоришь, стареют ненамного. А в огне — верная смерть! Кроме пожилых, и дети есть, и родители их… Поисково-спасательные группы знаешь сколько потом находят? Кто под диван забился, кто сознание потерял… эх! Они по-любому покойники! А ты им жизнь подаришь. Ну, минус пару лет, что с того? Да они тебе в ноги кланяться будут! Ясно?

— Не пара, — отбивался я, вспоминая девчонку, за которую заступился, и тех, кого убил. — Насмерть могу.

— А ты аккуратней! — горячился Палыч. Но все же задумался. — Всех не тягай, — буркнул. — Учить тебя, что ли? Голова на плечах есть. Сообразишь.

В общем, договорились. Палыч меня начальству представил, объяснил, что и как. Народ поудивлялся, поахал, но язык за зубами держал. Скоро и в штат зачислили да на курсы отправили, покатилась новая моя судьба как паровоз по рельсам.

До поры.

Спас я грудничка с мамкой… Понимал — раскроется тайна, но ведь сгорят! Мамке что — незаметно. А младенец трехгодовалым стал. Что тут началось! Вою в прессе было! По телевизору через день показывали, интервью брали — всю душу вымотали, а она и так болела, разрываясь между «не навреди» и «делай, что должен».

Родители иск подали. Суд разбирался-разбирался и постановил: невиновен. Журналисты продолжали наседать — кто ругал, кто дифирамбы пел; общественное мнение колебалось, и лишь когда сам министр МЧС заступился, в покое оставили. Но прежде бумагу подписать велели, каждый пункт — ограничение, каждый второй — запрет. Правда, намекнули: формальность бумаги, куда без нее? Однако имей в виду, могут и спросить — загремишь тогда, Олег, далеко и надолго. Серьезные люди, при чинах, а в итоге банальный шантаж.

Я их послал и дверью хлопнул. Ничего, проглотили — исследования кому нужны? Мне, что ли? Кто из нас уникум? Способности-то первым делом военных заинтересовали, года два над загадкой бились; ученых с мировым именем я перевидал не счесть сколько, а дело еле сдвинулось. Ну и плюнули наконец, отвязались.

А я как работал, так и…

Девятый этаж. Направо. Первая дверь.

* * *

Умер я или нет, но, оправившись от потрясения, вспомнил, зачем здесь и для чего. Дети! Они не должны попасть в руки Николаеву! Я заглянул под стол, в шифоньер, под кровать и перебрался в соседнюю комнату. Обшарив и ее, нырнул в коридор, осмотрел кухню. Детей не было.

— Где вы?! — крикнул снова.

Двигался на ощупь: дым застилал глаза, в метре уже ничего не видно. В прихожей обнаружился шкаф для одежды, точнее, обугленные доски. Будь это ДСП, давно бы сгорело, а доски еще держались. Жар смазывал очертания, четко виднелся только обведенный пламенем дверной проем.

Обстановка до жути напоминала ад. Натуральная геенна. Пекло. Не хватает лишь чертей с вилами.

Вокруг меня — огненный кокон; пол, потолок, стены с множеством прогаров усеяны рыжими лепестками. Распускаются буйным цветом, когда прохожу рядом, и тотчас увядают, оставляя черные дыры. А мне ничего — ничего! — не делается! Я сошел с ума. Брежу. В коме! В больнице!

Ладно. Пусть. Будем считать, пока жив. Главное — дети.

Где они? В ванной! — пришло озарение. И как мог забыть! Проверь быстрее: дети часто прячутся там. Когда-то и мы с братом…

Едва успел сделать шаг, как из коридора полез огонь. Испугавшись, я подался назад. На пороге квартиры в свирепом рыжем шквале выступила объятая пламенем сфера, по ней будто струились потоки лавы. Все, чего она касалась, сгорало в считаные секунды. Огонь пожирал самое себя и в конце концов отступил, сдался. Нестерпимый блеск погас.

Внутри угадывалась крупная темная фигура. И я понял; это враг, Николаев.

Невыносимо-острое дежавю; дверь ванной рушится, в смерче искр и дымных струях — размытый силуэт, напоминающий человека, но скорее похож на робота. Черный от копоти, страшный, он…

* * *

Меня будто ударили… Даже в мыслях подумать не мог… Ноги подгибались. Чтобы не упасть, оперся на стену. Напротив стоял рожденный пожаром Феникс, за его спиной двумя раскинутыми крыльями бесновалось пламя.

Копия? Отражение? Фантом?!

Новый сверхнедочеловек? Кто?!

Он не двигался, смотрел на меня. Я вглядывался в сияние оболочки, границы слоя, и когда огонь утих… Жилец, который побежал за ребенком?! Ты влип, Олег! Ты попал!

Если буферные зоны соприкоснутся, если начнется взаимопроникновение… Мы просто убьем друг друга!

Я отступил, он — тоже. И тут я увидел его лицо, на какую-то долю секунды, но отчетливо. Ясно.

Примерещилось! — завопил рассудок. Все примерещилось! Нет второго Феникса! У тебя перенапряжение и близкая выключка! Ищи ребенка, хватай и уноси ноги!

Хватай и уноси? Как в тот раз? — ухмыльнулось подсознание и заботливо подсунуло мнимо правдивую картинку. Я не мог этого видеть! Полностью — не мог! Валялся на асфальте, раздавленный откатом. И подошел, когда уже…

Твой приговор, Феникс. Плати! — оскалилась память.

…старший, худенький мальчик лет десяти, лежал сверху, закрывая совсем уж мелкого карапуза. Тогда, по неопытности, я растерялся: таскать за раз двоих не доводилось. И поступил чрезвычайно глупо: сначала взял малыша, отодвинув его брата, а затем долго приноравливался, чтобы ловчее подцепить старшего.

Быстро сграбастать на руки и отволочь к медикам? Где там!

И — выключка на носу. Я нервничал и суетился. Еле дотащив обоих, уложил на землю, а сам рухнул как подкошенный. Откат. Сумбур восприятия, вялость, торможение. Люди не ходят, а мелькают, руки взлетают и опускаются… не успеваю заметить. Не двинуться, не шелохнуться, будто застрял в густом сиропе… Скоро пройдет. Отлежаться чуток, и пройдет.

Дальнейшее рассказал Костя. Но из-за странных вывертов подсознания сцена вспоминалась как реально пережитая.

Санитары, поддерживая за локти, вели к «Скорой» хилого и бледного молодого человека; он шатался и беспомощно оглядывался. Фельдшер уже выдвигал носилки; выезжая из пазов, те неприятно скрипели.

Врач закончил осмотр еще одного спасенного — ребенка лет восьми-девяти. Кивнул: все нормально. Забирайте.

Молодая женщина кинулась к мальчугану и, обняв, зарыдала:

— Игорек! Игорек! Боже мой, а Леша!

Мальчик ухватился за нее обеими ручонками. Мать пыталась отодвинуть ребенка, убедиться в целости и невредимости, но сын жался к матери, цепляясь за волосы и одежду. Не давая отодрать себя.

За женщиной сквозь милицию и врачей пробился мужчина.

— Я отец, пропустите! Да пустите же!

Он налетел на меня, когда я-Костя готовился вколоть себе-Олегу стимулирующее для второго захода.

— Где Лешка? — отец ищуще заглянул в глаза. — Младший? Их двое, одиннадцать лет и три года…

Одиннадцать… Я окаменел. Да разве?.. Быть такого не… Санитары укладывали на носилки изможденного, заросшего человека лет тридцати. Шприц вылетел из рук: стеклянные брызги, лужица на асфальте.

— Где Лешка, сволочь?! — заорал отец, тряся Олега.

— Ну ты! — я оттолкнул мужчину. — Руки убери! Он все равно не понимает, отработал свое. Вон твои дети.

Женщина перестала баюкать ребенка и завыла в голос.

— Лешенька… — повторяла сквозь громкие всхлипывания, целуя сына. Тот сосредоточенно держался за мать одной рукой, сосал палец и молчал. — Игорек…

— Я здесь, мам, — встрепенулся человек на носилках.

— Да лежи ты! — врач придержал его за плечо. — Светочка, колите скорей глюкозу. И вызовите диспетчера: решим, куда отправить. Вряд ли в дежурную больницу.

Глаза спасенного наполнились слезами.

— Мама! — крикнул он, протягивая руки. — Мама!..

— Тихо! — шикнула медсестра. — Не дергайся, а то иголку не туда воткну!

Отец недоуменно таращился на «Скорую». Повернулся. Лицо бескровное, мертвое. И жилка у виска — синяя, набухшая. Тронь — лопнет.

— Гад! Гад! — хотел ударить очнувшегося Олега, но, увидев мой бешеный взгляд, попятился. Кулаки бессильно разжались, плечи поникли.

— Где младший? — стонал, дергая себя за волосы. — У нее? А Игорь?

Я-Олег не понимал, чего ему надо. Кто этот мужчина? И женщина с ребенком… Мать? Гордый — как же, осчастливил, вернул двоих сыновей — подошел к родителям. Проследил за их взглядами…

Все когда-нибудь случается в первый раз. Моя вина, моя беда. Моя работа… Самая крупная ошибка.

Сволочь, сказал отец. Жена плакала.

Совершенно разбитый я побрел назад, к Косте.

Ревущего в голос человека, который звал маму, размазывая слезы по впалым, с полупрозрачной бородкой щекам, уложили в «Скорую». Включив сирену, машина уехала.

Позже я узнал, что старшего звали Игорем. Из больницы его так и не забрали.

Призрак Феникса… Игорь… Беги, спасай! И — заново — на те же грабли! Пусть он тоже станет репортером и придет к тебе, и…

Душу разобрали на части, да так и бросили. Рассыпали в пространстве и времени. Что в углы закатилось, сгинуло, что в щели провалилось, а что лежит еще — теплится. Соберешь ли как было?

Разлад и раздрай. Воюют меж собой вред и долг. Благо поодаль. Ждет. На чьей ты стороне, благо? По-разному бывает.

И нет уж сил, и опускаются руки, и бритвой опасной — по горлу! наискось! — режут воспоминания.

От судьбы не уйдешь: кому суждено быть повешенным, не утонет. То, чего я боялся… Подспудно. Неосознанно. Всегда.

Слой отключился.

Убежать не смогу, не сумею. Поздно. Зверем из засады набросился, валит с ног откат.

Огонь!

…во всей красе и великолепии.

* * *

…обожгла волна ненависти.

— Не смей! — крикнул я, понимая уже, что Николаев не слышит. И не узнает.

Каменное изваяние, памятник самому себе, он замер в нелепой позе. Я не стал гадать, отчего и почему, и воспользовался форой, быстро отступив к ванной.

Сверху посыпались горящие обломки антресолей; я инстинктивно прикрылся, но голову задела только пара мелких головешек. И они были холодными! Дверь зияла провалом: обратилась прахом, вспыхнув, точно бумажная. Дым, скопившийся внутри, пологом накрывал мальчишку, который скорчился под раковиной. Он не шевелился. Мутные плитки на стене — в сеточке трещин.

Я переступил порог — сдвинутая к углу пластиковая занавеска съежилась и черными каплями стекла в ванную, — взял ребенка под мышки; голова его болталась, как у тряпичной куклы. Без сознания, но живой, просто отравился угарным газом. Я и сам еле держался на ногах. Отдуваясь, выволок мальчишку в коридор. И вовсе он не легкий, как показалось вначале. Правда, в бессознательном состоянии человек тяжелее. Ничего, справлюсь.

На балкон, к воздуху!

Комната переливалась золотым маревом — огонь охватил все. Но с балкона… Куда? С парнишкой на руках не выберусь!

Он будто еще потяжелел. Я запаниковал. Что на лестнице? Хотя… пламя не причиняет мне вреда. А ребенку? Перехватив его поудобнее, опрометью выбежал из квартиры.

Огонь на площадке лизал стены и вился по перилам, однако посередине оставался узкий проход. Бетон оплыл и словно крошился, чудилось, что иду по песку. Нести ребенка было все труднее, я сдувал набегающие на лоб капли пота и, чуть не падая, шел, шел, шел…

Пролет за пролетом, ступенька за ступенькой.

На седьмом этаже пламя едва тлело; мглу разрубали мощные лучи фонарей, но и они терялись в завесе дыма и пара. Пожарные со стволами в руках замерли, как и Николаев. Да что с ними такое?! Я скользнул на пятый; вдоль перил, зацепленные крюками, тянулись серые рукава. Воздух ощутимо прохладнее, но дышится с трудом. И ни черта не видно!

Когда я был на первом, лестница под ногами дрогнула, сверху послышался треск — или… показалось? Нет, затрещало снова, гулкий, протяжный вздох разнесся эхом.

Впереди маячило светлое пятно выхода: дверь подперта кирпичом… за ней — деревья, машины. К подъезду торопятся двое пожарных. Торопятся? Бегут, но очень медленно. Я посторонился.

Застывшие у «Скорых» врачи. Толпа за оцеплением. Они не двигаются! Никто!

Ребенок на руках шевельнулся, я взглянул на него и… слабость разлилась по телу, превращая то в студень, в желе. Меня, как боксера на ринге, послали в нокаут сокрушительным и внезапным ударом. Я очумело тряс головой. Семь, восемь! — грохотал в ушах голос рефери. Девять, десять!

…десять.

…лет.

Мальчишка не тот! Похож на прежнего, но… сильно повзрослел, вытянулся, щеки запали. Темные волосенки, еще недавно коротко остриженные, свисали неряшливыми прядями.

Что это? Отчего? Как?! Неужели…

Я почти выронил свою ношу. Теперь и я?!

Двое в белых халатах… зареванная женщина… чернявый пожарник в форме. Везде люди — слева, справа, впереди. Сейчас они увидят…

Озираясь, я отступил. Если они поймут, что… На меня нацелились дула камер. Развернувшись, я кинулся обратно, промчался мимо подъезда и — дальше! дальше! — за угол дома, во двор следующего…


…в изнеможении прислонился к столбу, ощущая затылком холод металла. Сполз на землю. Где я?.. Зачем я?.. — спросил, поднимая голову к небу. Небо хмурилось, тучи наползали друг на друга, грязные, косматые. На разгоряченный лоб упала капля, заструилась по щеке соленой влагой. Вторая, третья… Начался дождь.

Ветер швырнул в глаза водяную пыль; по тротуару несся, подпрыгивая и пытаясь взлететь, красный пакет. Лоскут пламени, в котором, быть может, остался… враг. Николаев.

Что случилось?.. Почему он…

И почему я?! Я!!!

Мне больше некого обвинять.

Я поднялся.

…по обезлюдевшей улице… навстречу непогоде… упрямо стиснув зубы…

…убийца!

…убийца!!!

Мне есть кого обвинять.

Мне есть кого хоронить.

Почему я не сгорел? Почему?..

Дождь хлестал по лицу, волосы слиплись неопрятными сосульками, и за шиворот бежали ледяные струйки.

Дождь… капли… горечь… ненависть. Слезы на щеках. Но глаза сухи. Это дождь, просто дождь.

Глаза сухи. Горечь… ненависть… К себе, к нему.

Чем я жил? Чем мог жить? Чем жил он?

Спасатель? Убийца?! Не суди и не судим будешь. Когда идет дождь, не видно слез. Глаза сухи.

Небо плакало вместо меня, вымывало грязь, гарь и ненависть. Оставляя пустоту в душе. Не огромную, но и не маленькую. И пустота эта требовала заполнения.

Я брел, ничего не видя перед собой: по лужам, газонам, на красный свет… Перед глазами отрывистыми, яркими вспышками стробоскопа мелькали дни и годы. Настоящее. Прошлое. Несбывшееся. Мысли разбегались, ни на чем не задерживаясь, звуки улицы слились в невнятный гул. Бесконечные перекрестки, шеренги домов, люди-манекены, марионетки… воздух прошит серебристыми нитями, росчерки капель — автоматной очередью, стаи машин… бензиновая пленка, кипение пузырей… бензин отблескивает радугой, из всех цветов — первые три.

Очнулся на Московском проспекте.

— Иди отсюда! — меня слегка ткнули под ребра. Охранник у дверей супермаркета поигрывал дубинкой. Глянув на чучело в зеркальной витрине, я пригладил встрепанные волосы. Чучело повторило жест. На ладони остались черные разводы.

— Проваливай, — буркнул охранник.

Дождь закончился, накрапывал изредка, и прохожие складывали зонты.

Идти было некуда и незачем. Приютят, обогреют, накормят, но не хочу. Побыть одному… Бродить без цели и смысла. Лучшее на свете одиночество — в толпе. Ты никому ничего не должен, и не должны тебе. Безучастность в обмен на равнодушие.

В кармане запиликал мобильник. Экран был темным, панель оплавилась, но, как ни странно, телефон работал. Звонила жена.

— Нина, со мной все хорошо, родная… — бормотал я как в полусне.

— Боже, Игорь! — рыдала она. — Я уж похоронила тебя! Сережа Виноградов, он сказал… Я звоню, звоню, ты не отвечаешь! Где ты? Что с тобой? Ты жив, какое счастье!

— Успокойся, милая, — шептал я. Прохожие косились на мою вымокшую, с подпалинами, одежду — куртка на голое тело, изгвазданные джинсы — и обходили меня стороной.

— Я обзвонила все больницы, где разместили пострадавших, а тебя нигде, нигде нет… — всхлипывала она, не веря еще до конца. — Ты где? Я приеду, заберу тебя!

— Нет, не надо, — уговаривали ее. — Переночую у друзей.

Видеть людей, говорить с ними я не мог, не хотел. На душе было противно и мерзко. Убийца… палач… Рассудок выталкивал новое знание, цепляясь за старую, прежнюю жизнь. Однако я снова и снова возвращался к осмыслению того, что случилось.

Ветер трепал куцые безлистые кроны, гнал мусор по мостовой, рябил воду в лужах. Шарил за пазухой холодными пальцами и гудел в водосточных трубах. Тучи не спешили расходиться: висели рыхлыми комьями, низкие, давящие. Я бродил по городу и нисколько не мерз. Как долго? Не знаю. В памяти ничего, кроме мучительной пустоты и бесконечных вопросов. С каждым шагом, каждой мыслью я все глубже погружался в сумрачный омут и до того извел себя, что едва смог вырваться. Трясина чавкнула, отпуская. Зыбь на поверхности, зыбь… Ты на берегу. Не оглядывайся.

…с размаху — по кирпичной стене, разбивая костяшки. Боль отрезвила. Я смотрел на кровь и чувствовал: стало легче. Перестань! Слышишь?! Что угодно, только не думать, не прокручивать в голове, не оценивать. Нужны действия: примитивные, грубые, на уровне рефлексов. Разговор ни о чем, глупые шутки, сигареты, алкоголь. Вливать в себя стопку за стопкой, чтобы хоть ненадолго… Чтобы забыть.

Сотовый щурился бельмом экрана. Кое-как, с третьей попытки удалось набрать номер Виноградова.

— Ты куда пропал, Лаврецкий? — обрадовался он. — Я-то думал, кранты. А жена твоя… Ты Нинке звонил? Ну даешь, везунчик! Переночевать? Не вопрос. Дуй ко мне, буду после обеда. В редакции сейчас буча, ты подожди, лады? Деньги-то на дорогу есть?

Я заявился под вечер. Виноградов работал: перекатывая во рту измусоленную папироску, лихорадочно стучал по клавиатуре; длинная челка спадала на лоб, и он яростно отбрасывал ее каждые две минуты. Дверь была открыта — мне не пришлось тарабанить кулаками и ногами, сбивая чужое вдохновение и беспокоя соседей.

Он настолько увлекся, что не заметил моего прихода. Я присел на диван: в таком состоянии Виноградова лучше не трогать, бесполезно. Закутался в плед, который лежал в изголовье. На улице, под дождем я не мерз, а в теплой квартире — зазнобило. Продрог так, что зуб на зуб не попадал.

Обнаружив меня, Сергей не удивился.

— Знаешь новость?! — заорал вместо приветствия. — Николаев погиб! Готовлю материал.

— Что?.. — выдавил я.

— Погиб, говорю! Вынес ребенка — и назад, за жильцом из соседней… — Виноградов окинул меня подозрительным взглядом.

Я покачал головой.

— Иди в душ, — сказал он. — Ты весь грязный и воняешь, как…

— У тебя есть водка? — спросил я.

— Найдется. Стресс, да? Хочешь снять?

— Нет. Просто выпить. За упокой.

Я проснулся к обеду, на столе валялась записка: «Убежал в редакцию. Найди чего-нибудь в холодильнике. Разогрей. Пива нет. Ключ на гвозде в прихожей».

Вместо завтрака я копался в Серегином архиве, где хранились и мои черновые заметки, наброски неоконченных статей и подборка статей опубликованных. Все — о Николаеве. Я передавал материалы Виноградову, потому что не мог держать их дома, рискуя вконец разругаться с женой. Холостяк Виноградов милостиво сберегал тайны и секреты коллег.

Я выгреб бумаги из секретера, запихал в пакет и, черкнув на прощанье несколько строк, ушел. Разговора по душам я желал меньше всего. По-моему, вчера и так сболтнул лишнего.

На улице было прохладно, но солнечно; тонкие березки с набухшими почками качались на ветру, неуловимо пахло весной. Бабки у подъезда обернулись словно по команде, прострелив взглядами как рентгеном — навылет. Я даже почувствовал ломоту в костях. Бабкам мерещились шпионы, я не стал их разочаровывать: надвинув на лоб Серегину кепку и подняв воротник Серегиного плаща, заторопился к остановке.

С вокзала поехал в пригород, к жене и теще. Разыгрывая перед пассажирами электрички скучающего дачника, лениво переворачивал страницы купленных в дорогу газет. Внутри все кипело.

На первой полосе и в новостных колонках — исключительно вчерашний пожар. Коллажи почти не отличались, разве что размером. Везде огонь, дым и мужественная фигура с хрупким тельцем на руках. Художники будто сговорились: ребенок, двое, девочка-подросток. Дети! дети! дети! Сговорились, гады! Лицо Николаева: фас, профиль, три четверти. Крупные заголовка резали глаза.

«Вынес ребенка — и назад, за жильцом из соседней…». Виноградов, сволочь, зачем ты меня так?! Под дых, и лежачего — ногами…

Кто-то сгорел заживо, погребенный рухнувшими обломками, а кто-то трусливо удрал.

Я не мог читать это! Не мог! Пакет на коленях подпрыгивал, грозя свалиться на заплеванный пол. Я покрепче обхватил его, но как-то неловко — из набитого бумагой чрева на сиденье спланировала пара выцветших листочков. Я поднес их к глазам и охнул.

Отрывки той самой, ядовито-пафосной статьи. Я скомкал листы, но потом развернули заставил себя прочесть.

Теперь это твое, Игорь! Твое! Нравится?


«Я мертвец» (исправить название? нет, нормально)

Кого мы называем героем — человека, который отнимает у нас годы жизни? Того, кто выжигает души? Выродка?!

И если огонь не успел [вымарано]

Вот уже семь лет ученые бьются над загадкой Феникса. Отчего с теми, кого вытаскивает из огня Николаев, происходят изменения? Какое воздействие оказывает на них его «аура времени»? И какие непоправимые для психики и физиологии последствия грозят выжившим? Не лучше бы некоторым из «спасенных» было умереть, чем жить так, как они? Несчастным [вымарано]

На протяжении нескольких лет медики Психоневрологического института ведут активную психотерапию [вымарано] Многие страдают посттравматическим неврозом, каждую ночь их изводят ужасные кошмары, в непосильных для психики подробностях воспроизводя трагические события. И никакие Терапевтические беседы и снотворное не приносят ненамного облегчают муки.

Но и день не приносит успокоения. Пострадавших от огня, потерявших в огне близких не сравнить с крестниками Николаева. И не надо. Им, как ни цинично это звучит, повезло. Те, кого затронуло тлетворное дыхание Феникса, обречены. Они чувствуют себя «живыми мертвецами» — лишними, выключенными из жизни, из общества. Выброшенные на пустынный берег обломки кораблекрушения

[вымарано]

Двое пациентов регулярно задают одни и те же вопросы: «Когда я вижу людей, которые ходят на работу и в кино, бегают в парке, играют, сидят в кафе, дарят цветы любимым, занимаются своими детьми… я не понимаю, зачем это? Что они делают? Почему? Мне кажется, это ненастоящее — плоская картинка с фигурками, как в телевизоре. Разве есть у них вкус к жизни? А у меня? Все в прошлом. Будущего нет, никаких перспектив. Мне незачем жить».

Невозможность получить ответ вновь и вновь приводит больных к воспоминаниям о катастрофе, приведшей человека к социальной смерти. Картины пожара заново встают перед взором, с ужасной точностью рисуя подробности, [вымарано]

Они испытывают сильную, беспричинную тревогу; страх вызывают обыденные вещи и действия. Люди боятся выйти на улицу, очутиться среди толпы. Кто-то, наоборот, подвержен клаустрофобии. Больные отказываются водить автомобиль, работать, выполнять родительские и супружеские обязанности… [вымарано] Тело их еще влачит жалкое существование, но в душе они мертвы. Годы, внезапно вычеркнутые из жизни, не позволяют им воссоединиться с прошлым, осмыслить трагедию и продолжить [вымарано]

Больные Люди теряют себя, безумие коснулось их с той поры

[вымарано]

Они мертвы — так стоило ли их спасать?


Тогда я впервые крупно поссорился с Ниной. Себе — лишь себе! — признался, что перегнул палку. Жене ничего не сказал: разговоров на эту тему мы избегали. Ну а сейчас?

Мертвец, мертвец… Теперь статья явно бы не пользовалась спросом. Впрочем, я не об этом…

Я отсиживался на даче, как зверь в логове. Казалось, охотники обложили плотным кольцом, развесив везде красные флажки. Банальная паранойя, убеждал я себя. Получалось плохо.

Тема пожарных, вдруг обретя популярность, не сходила со сцены. Ее мусолили и так и этак и наконец, словно нехотя, оставили в покое. Но подспудное брожение продолжалось: обозреватели и спецкоры что-то подозревали. Нюхом чуяли, кожей, нервами. Их вела профессиональная интуиция, а она редко кого подводит — интуиция, по сути, тот же инстинкт.

И они были правы. Наверное, правы. Голова пухла от раздумий, я не знал, как поступить. Не знал…

Неужели пресса взорвется аршинными заголовками? Действительно? Скоро?! И фотография под ними будет… хотя… Рано говорить об этом.

Нынешние, не выделяясь оригинальностью, все как один были пошлыми, а статьи — скучными, трафаретными. «В огонь!», «Последний долг Феникса», «Николаев-Феникс: смерть героя». От слащаво-пышных некрологов болели зубы.

Обыватели рыдали и, приобщаясь к высокому и трагическому, преступно забывали про обратную сторону медали. В давних подшивках можно было разыскать совсем иные публикации — «Гильотина времени», «Палач», «Жернова». Но кому это надо?

Я листал пожелтевшие страницы: чужие статьи, свои — много, целый ворох. А потом раздраженно рвал бумагу в клочки. Вот уже который день мучительно размышляя — что делать. Как жить? Ради чего? И стоит ли вообще жить?

Катил, как Сизиф, глыбу вопросов на вершину ответа. У вершины острая-острая грань — камень не удержать на ней, не оставить посередине. Слишком тяжел. Глыба неминуемо рухнет — на ту или другую сторону. И вполне может придавить меня. Здесь нельзя уклониться. Вопрос задан — отвечай. Или — или.

И я думаю, думаю!.. Чаши весов колеблются.

Да?!

Нет?!

Чудо или Чудовище?!

Пресса точно взорвется, вскипит бурной полемикой, новыми разоблачениями, черт знает чем еще. Обязательно. Рванет осколочным фугасом, когда — если? — «да» перевесит «нет» и Феникс возродится из пепла.

Андрей Столяров Мелодия мотылька

Сталкиваются они в Париже. Это обычный рутинный тур, которые фирма заказывает практически каждые выходные. Двадцать сотрудников, набранных из различных исследовательских отделов, двадцать сотрудниц из штата администрации, включенных по стохастической выборке. Сюжеты тоже чередуются произвольно. Сегодня это средневековый Лондон времен Ричарда III, далее — Рим эпохи блистательного императора Августа, затем — необитаемый остров, где в джунглях, у Рогатой горы, спрятаны сокровища карибских пиратов. И так далее и тому подобное. Схема, впрочем, всегда одна и та же. Сначала ознакомительная экскурсия, иллюстрирующая правила местной жизни, потом — час личного времени, которое можно проводить как заблагорассудится. Возвращение — по цветовому сигналу. Курсор, указывающий место сбора, включается автоматически.

Сейчас это Париж периода Ришелье. Путаница узких улочек, вымощенных разномастным булыжником, цокот копыт, оглушительное чириканье воробьев, крики торговцев, выставивших вдоль стен корзины с пестрым товаром.

Конечно, в действительности это выглядело не так. Конечно, было грязнее, грубее, вульгарнее, непристойнее. Из канав, наверное, поднимались кошмарные запахи, на мостовой, вероятно, гнили очистки, которые выбрасывали прямо на улицу. Впрочем, кого волнует, как это было в действительности? Главное, чтобы картинка была красивой и вызывала желание заказать следующий тур. Тут дизайнеры, надо признаться, на высоте: небо — синее, солнце — по-весеннему яркое, чуть дымящееся, дама, которая уже некоторое время идет впереди, похожа на настоящую аристократку: осиная талия, бархатная пышная юбка, сложная прическа, открывающая тем не менее нежную кожу шеи. Что с того, что аристократки вот так, пешком, скорее всего, не ходили? Какое имеет значение, что без слуг, без сопровождения вооруженных мужчин, они на улицах, вероятно, не появлялись? Да это вовсе и не аристократка. Это кто-то из корпорации, видимо, из их туристической группы. Просто такая у нее сейчас аватара. Это «изюминка», приключение, заложенное в сюжет данного тура. Наверное, надо ее догнать. Гликк ускоряет шаги, стуча подковками каблуков по булыжнику. На нем тоже, как полагается, костюм дворянина: кожаная, вся в бисере, куртка, кожаные бриджи, заправленные в мягкие зеленоватые сапоги. Перевязь со шпагой, которая при каждом шаге бьет его по колену. Ничего, зато дама явно не против, чтобы он с ней поравнялся. Во всяком случае, с интересом посматривает назад. Сейчас она обернется и скажет умоляющим голосом: сударь, ради всего святого, мне нужна ваша помощь!.. А он ей мужественно ответит: всегда к вашим услугам, сударыня!.. Потом будет какой-нибудь особняк, веселый огонь в камине, легкий сумрак гостиной, кровать с балдахином, свешивающим прозрачные занавески…

Гликк вполне готов к такому повороту событий. Сколько раз и под сколькими балдахинами он уже побывал! Он уже поднимает руку к шляпе с пером. Но вот что значит дешевый тур уровня «C»: картинка вдруг тихо сминается, как будто ему под веки попали капли воды. Проходит волна, искажающая небо, дома, само сюжетное бытие. На Гликка даже накатывает головокружение. А когда окружающий мир вновь устанавливается, обретая покой, он видит, что дама, шедшая впереди, куда-то исчезла. То ли успела свернуть, то ли вообще перешла в другую сюжетную линию. Ее как будто и не было. Зато из переулка, открывшегося по левой руке, доносится отчаянный женский крик. Кстати, ничего неожиданного. Двое мужчин явно бандитского вида тащат куда-то девушку в порванном платье. Внешность мужчин, естественно, весьма характерная: оба сильно небритые, оба с дегенеративными лбами, делающими их похожими на зверей, оба в рваном обмундировании, пьяные, тупые, гогочущие, оба нагло уверенные в праве жестокой силы. Девушке из их рук не вырваться. Она изгибается, но от этого только больше расходится слабенькая шнуровка на платье. Грудь уже почти полностью обнажена. Гликк не понимает: так это и есть запланированное приключение? Вызывает на всякий случай курсор. Курсор почему-то не откликается, хотя звуковой сигнал есть. Ладно, шпага сама собой легко выскакивает из ножен. Навыков фехтования у него, разумеется, нет, но он надеется, что аватара, вписанная в эту эпоху, должна их иметь. И действительно, лезвие, чиркнув по воздуху, останавливает оба бандитских клинка. Вытаращенные глаза мужчин… Сопение… Багровые от натуги лица…

Дальше происходит то, чего он не ждет: шпаги соскальзывают, и длинная, видимо, острая грань клинка располосовывает ему рукав выше локтя. Боль такая, что Гликк вскрикивает во весь голос. Что это?.. Такого просто не может быть! В туристическом, игровом, развлекательном туре его не могут убить… Его не могут даже сколько-нибудь серьезно задеть. Или он съехал в какой-нибудь боковой сюжет?.. От неожиданности Гликк оступается, чуть не падает, скользит по глине, нелепо взмахивает рукой, и тут, вероятно, срабатывают программные навыки аватары — шпага его натыкается на грудь одного из бандитов и, видимо, попав между ребер, высовывается с другой стороны. Бандит две-три секунды стоит с вытаращенными глазами, а потом во весь рост, точно одеревенев, валится на булыжник. Второй, видя это, ошеломленно отскакивает и вдруг, будто гусеница, протискивается в узкую щель между домами.

С треском запахиваются над ними деревянные ставни. Жители города, настоящие или нет, не желают ввязываться ни в какие истории. Улица мгновенно опустевает. Девушку трясет так, что она едва держится на ногах. Бессмысленно теребит шнуровку, которая затянулась узлом, и неживым голосом повторяет:

— Что это?.. Что это?..

Прояснить она ничего не может. Совершала обычный тур, где было, как и у него, заложено некое приключение. Вдруг — наплыв, совершенно другая улица, хватают, грубо лапают, куда-то тащат.

Глаза у нее изумленно распахиваются:

— Ты ранен…

Огненная длинная боль снова взрезает ему руку чуть ниже плеча. На рубашке, где ткань дико вспорота, расползается отвратительное пятно.

— Спрыгиваем? — говорит он.

«Иконка» почему-то не загорается. Медный полированный позумент, вшитый в камзол, остается мертвым металлом. Девушка тоже напрасно царапает серебряную застежку.

В глазах у нее — отчаяние:

— Ну, почему, почему?..

На этом, правда, все и заканчивается. Воздух бледнеет, как будто его прохватывает внезапный мороз. Выцветают средневековые краски, звуки превращаются в шорохи, утратившие какой-либо смысл. Тихий, но внятный голос шепчет ему в самое ухо:

— Ситуация под контролем. Откройте дверь, на которой начертан наш логотип…

Дубовая дверь, впрочем, распахивается сама. За ней обнаруживается коридор, освещенный плоскими матовыми светильниками. Их подхватывают двое людей в зеленых комбинезонах. Девушка напоследок приникает к нему и торопливо шепчет:

— Логин… Логин…

Их запястья соприкасаются. Тихонечко пипикает чип, сбрасывающий информацию. В кабинете, пугающем медицинской ослепительной белизной, его усаживают в кресло и быстро разрезают одежду. На плече у него в самом деле рана — как будто нож исключительной остроты вскрыл дряблые мышцы. Впрочем, рассматривать ее времени нет: продолговатый, в несколько слоев «санитар» охватывает плечо от шеи почти до сгиба руки. Края его сами собой поджимаются. Боль уходит, как сон, который никакими усилиями не удержать. Тут же появляется в кабинете человек европейской внешности и, приветливо улыбаясь, приносит ему всяческие извинения от имени фирмы. Оказывается, в программе действительно возникла некоторая турбулентность: Гликка выбросило в сюжет, где он ни в коем случае не должен был пребывать. Человек заверяет его, что это исключительная ситуация. К сожалению, от спонтанных глюков не застрахована ни одна из имеющихся сейчас программных систем. Вам, разумеется, положена компенсация. Если не трудно, подпишите вот здесь, что вы не имеете к фирме никаких претензий…

Голос человека доносится как сквозь мембрану. Белизна кабинетных покрытий действует усыпляюще. У Гликка вновь, будто в обмороке, плывет голова. Наверное, «санитар», чтобы компенсировать стресс, ввел ему легкий наркотик. Он безудержно проваливается в небытие. Кабинет трансформируется, приобретая знакомые очертания дома. Помаргивает на стене индикатор. Сползает красная риска, указывающая на опасность. Теперь беспокоиться уже точно не о чем. Но прежде чем погрузиться в сон, скорее всего предписанный тем же автоматическим «санитаром», прежде чем сомкнуть веки, набрякшие тяжестью забытья, Гликк, будто очнувшись, вдруг вспоминает прикосновение ее губ.

Никогда раньше он ничего подобного не испытывал.


Некоторое время они переписываются. Текстовый формат, разумеется, неудобен, но таковы существующие традиции. Сначала предварительная информация, потом — визуал. Она сообщает, что ее зовут Зенна. Это рабочий логин, который поддерживается основными корпоративными коммуникациями. Проще всего контактировать через него. Он, в свою очередь, сообщает, что его зовут Гликк. Это тоже рабочий логин, который поддерживается их корпоративным доменом. Через него связь будет гарантированно устойчивой. Она также сообщает ему, что работает в фирме «Пелл-арт», специализация — офисные ландшафты, развертываемые по любым осям, стаж у нее уже почти пять лет, ей осталось всего два года до квалификации по уровню «C». Она, конечно, не уточняет, что в действительности «офисные ландшафты» представляют собой последовательность изолированных виртуальных миров, замкнутых сетью так, чтобы получилась самодостаточная онтологическая цепочка. Существует корпоративная этика: на любую рабочую информацию наложен запрет. Он, в свою очередь, извещает, что работает в фармакологическом подразделении «Ай-Пи-Би», что его специализация связана с некоторыми автокаталитическими реакциями, стаж у него составляет уже семь с половиной лет, фирма оформила ему уровень «C» еще полгода назад. В действительности «автокаталитические реакции» представляют собой попытку выделить вирус для управляемой трансгенной селекции: давний военный заказ, который финансируется сразу несколькими концернами. Об этом он ей, разумеется, не рассказывает. Он тоже знает, что такое корпоративный запрет. Почта проходит непрерывную сетевую цензуру: ключевые, «показательные» слова автоматически получают нагрузку в виде «флажков».

И, конечно, их переписка не содержит никаких географических сведений. Они их сами не знают — любая привязка к местности категорически запрещена. Гликк может только догадываться по цифровой части логина, что она, скорее всего, живет где-то в Европе. Что, впрочем, необязательно: внешний, официальный логин может быть лишь прикрытием внутреннего. У него, во всяком случае, именно так. И потому Зенна тоже не представляет, где дислоцируется его рабочий реал. Может быть, в том же городе, за углом, а может быть, и на другом континенте.

Зато она сообщает, что у нее — корпоративный блок «Витас». Причем она уже сумела надстроить его объемным, по-настоящему меняющимся пейзажем. На пейзажи их фирма предоставляет солидные скидки, и потому блок выглядит так, словно собран из элитных программ. Гликк отвечает, что у него тоже корпоративный блок «Витас». Причем «Витас-бис», то есть с улучшенным модульным потенциалом. Пейзаж, к сожалению, самый стандартный, но присутствует дисконтное расширение, которое он постепенно индивидуализирует. В общем, ему тоже есть что показать.

Это воспринимается как приглашение. Через несколько дней, предварительно согласовав, она посещает его, и они целый вечер проводят друг с другом. Зенне нравится его «Сад камней»: двенадцать метров пространства, обсаженного декоративными пихточками. Чистенькие песчаные тропки, мрачноватые валуны, кажется, с давних пор вросшие в землю. Все сделано очень грамотно. Здесь есть даже крохотный ручеек, падающий на лопаточки мельничного колеса. Пейзаж, правда, действительно подкачал: мутные, как сквозь пыльные стекла, очертания гор, сумеречный рассеянный свет, грубоватые облака, будто приклеенные к небосводу. Все это, впрочем, вполне поправимо. Гликк считает, что уже месяцев через пять сможет оплатить более реалистичный дизайн.

— Будет ветер порывами, — объясняет он Зенне. — А иногда, если захочется, будет накрапывать настоящий дождь…

Они сидят почти вплотную друг к другу. Зенна уже не в яркой туристической аватаре, а в обычной, которая, как он с радостью видит, не слишком от нее отличается. Разве что теперь она не в бархатном платье, пугающем пышными формами, а в домашнем комбинезоне теплого травяного цвета. Этот цвет, кстати, ей очень идет. Даже эмблема фирмы, вшитая чуть ниже плеча, кажется не опознавательным чипом, а продуманным украшением.

Им чрезвычайно легко разговаривать. Зенна рассказывает ему, что закончила обычный образовательный интернат, в старшей группе тесты выявили у нее склонность к визуалистике, и уже за три месяца до экзаменов она получила официальное приглашение от «Пелл-арт». Далее, как полагается, специальные корпоративные курсы, и вот уже пятый год она занимается исключительно офисными ландшафтами. Прошла путь от штрихового дизайна до динамического и от заготовок фактуры до сборки настоящих пейзажей. У нее уже даже есть собственный лейбл… Гликк в ответ рассказывает, что тоже закончил обычный образовательный интернат, только тесты выявили у него склонность к аналитическому мышлению. Кроме того, в старшей группе он самостоятельно прошел курс биохимии и о том, что его берут в «Ай-Пи-Би», знал по меньшей мере за год. Сейчас у него уже расширенная рабочая специализация, которая включает в себя даже основы менеджмента. Это, если говорить откровенно, очень хорошие перспективы.

Голоса у них звучат в унисон. Зенна иногда вскидывает глаза и смотрит так, будто Гликк возник ниоткуда. Зеленеют молодыми иголками веточки пихт, с поскрипывающего мельничного колеса срываются и падают в тень запруды сверкающие капли воды…

Далее Зенна приглашает его к себе. У нее — домик на берегу океана, который она показывает с нескрываемой гордостью. В отличие от его блока, целых две средних размеров комнаты и еще — веранда, ступеньки которой ведут на пляж, дышащий горячим песком. Стены домика — из костистых переплетений бамбука, справа и слева — пальмы, свешивающие с верхушек перистые крылья листвы, океан вздымает хрупкие волны, окаймленные пеной, с равномерным шипением выталкивает их на пустынный берег.

Все это с отчетливой прорисовкой деталей, с жилочками, с ворсинками, с кварцевым, чуть дрожащим жаром песка. Гликк намеренно зачерпывает полную горсть и ссыпает обратно, развеивая невесомую струйку.

— И что, купаться здесь тоже можно?

Это неосторожный вопрос. Зенна слегка краснеет, будто ее застали врасплох, а затем путано объясняет, что собственно океан в ее реальность пока не включен. Она только-только погасила свой первый корпоративный кредит. Однако уже в ближайшее время, поскольку линия кредитования для нее вновь открылась, она намеревается выкупить всю лагуну вместе с прилегающей акваторией. Тогда, разумеется, можно будет и плавать, и даже ходить на яхте.

— Видишь там остров? Вот, вплоть до него все будет мое…

Они неторопливо гуляют по берегу. Колышутся листья пальм, торопится краб в кавернах розового известняка. До океана, кажется, рукой подать, но Гликк знает — можно идти к воде целый день, и все равно не дойдешь.

Пейзаж тем не менее впечатляет. Здесь ощущается тот простор, которого недостает у него в горах.

— Здорово!.. — говорит он.

В тени пальм они пытаются целоваться. Но это не то, не то — как будто между ними тоненькая, но очень прочная полимерная пленка. Нет трепета, не бьется, как сумасшедшее, сердце. Их аватары, лишенные эмоциональных программ, не транслируют обертоны. Это просто прикосновение, просто механическое ощущение другого предмета.

Они, конечно, разочарованы.

— Ничего, ничего, — растерянно говорит Гликк. — Немного подожди. Мы все наладим…

Они совершают еще несколько развлекательных туров. Это достаточно дорого, поскольку корпоративный дисконт в частных поездках не действует. Приходится оплачивать их полную стоимость. Однако они на это идут: им хочется быть вместе.

Они подключаются к сказочному карнавалу в Венеции: надев яркие маски, танцуют вместе с толпой на пьяцца Сан-Марко. В Иерусалиме они радуются воскресению Иисуса Христа, а в Лапландии мчатся сквозь снежную ночь в санях, запряженных оленями. И, наконец, на Празднике бабочек в Цзянь Цумине, поднявшись на вершину горы, где расположен храмовый двор, они открывают лакированную шкатулку, внутри которой сидят два мотылька.

Это довольно дешевый тур. Мотыльки поэтому самые незатейливые — один красный, а другой желтый, дремлющие на зеленом шелке. Кажется, что их никакими усилиями не разбудить. Однако, когда Зенна, вытянув руку, немного встряхивает шкатулку, мотыльки, радостно затрепетав крыльями, уносятся вверх.

Звенят серебряные колокольчики. Монахи в длинных праздничных одеяниях кружатся, как волчки, мелодично выкрикивая молитвы.

Мотыльки быстро растворяются в синеве.

А они еще долго стоят, обратив лица к небу…


Через несколько дней его вызывает к себе господин Кацугоси. Господин Кацугоси является в фирме старшим администратором. Это очень высокая должность, дающая право на участие в прибылях, и кабинет его, расположенный на восьмом этаже, выглядит соответственно: окно во всю стену, пропускающее естественный свет, гравюры на стенах, деревянный полированный пол, а справа от письменного стола — даже настоящий аквариум, подсвеченный хроматофорными лампами. Пучеглазые рыбы медленно, как во сне, исследуют замшелую пагоду. Развеваются вуали хвостов, посверкивает червонным золотом чешуя. Бог знает, сколько стоят эти живые диковины.

Пейзаж за окном тоже самого высокого качества: частокол корабельных мачт и светлая дымчатая вода, сливающаяся с небесами. Время от времени от гавани отделяется грациозная шхуна и, надув паруса, бесшумно скрывается за горизонтом. Смотреть, вероятно, можно часами. Гликк где-то слышал, что господин Кацугоси считает этот пейзаж символом фирмы: мы тоже, подгоняемые ветром надежд, без устали стремимся за горизонт.

Правда, думать об этом некогда. Гликку предложено сесть, и господин Кацугоси сразу же переходит к делу. Ровным голосом, который пугает сотрудников больше, чем гнев, он сообщает, что по результатам рутинного ежемесячного сканирования персональных коммуникаций система безопасности фирмы, кстати, еще в прошлом году перешедшая на непрерывный цензурный режим, зарегистрировала контакты одного из сотрудников, логин «гликк/428.15.рпдф/11.л-сим», с наружным абонентом, не включенным в корпоративную сеть. Идентифицировать абонента, к сожалению, не удалось: там хорошие шлюзы, браузеры, без взлома их не пройти. Однако по той части логина, которую дескриптор все же считал, было установлено, что исходный портал принадлежит фирме «Пелл-арт», специализирующейся в области промышленного дизайна. Фирма «Пелл-арт», в свою очередь, принадлежит концерну «Ормаз», который занимается сетевыми маркетинговыми стратегиями, а концерн «Ормаз», как известно, входит в корпорацию «Би-Би-Джи», являясь фактически ее главным интеллектуальным подразделением. То есть мы имеем в наличии вольный или невольный контакт, подчеркиваю, несанкционированный контакт с нашим основным конкурентом.

Господин Кацугоси брит наголо. Череп его такой гладкий и чистый, что кустики бровей на лице кажутся намеренным артефактом. Одет он в синее кимоно, стянутое сиреневым поясом, эмблема фирмы вышита на груди желтой шелковой гладью.

Она так и бьет в глаза.

Аватара у него изумительная. Гликк улавливает даже тонкий, напоминающий о весне запах духов. Этот запах приводит его в смятение. Всем известно, что господин Кацутоси благоухает весной лишь в состоянии крайнего недовольства. Обычно он источает горький перечный аромат. Сам Гликк, к сожалению, выглядит гораздо хуже: мешковатый бактерицидный комбинезон, изолирующие манжеты на горле, запястьях, лодыжках. Он ведь явился сюда прямо из рабочего сектора. И сейчас его беспокоят не столько несанкционированные контакты, о которых распространяется господин Кацугоси, сколько то, как будут ему квалифицированы потери режимного времени. С одной стороны, он не мог не явиться к господину Кацугоси по вызову, а с другой — каждый выход из рабочего сектора фиксируется автоматически. Товарищ Сю, который за этим следит, будет, разумеется, недоволен. Тем более что товарищ Сю, как и все китайцы, курирующие сектор исследований, мягко говоря, не любит японскую администрацию. Будет теперь вежливое шипение, суженные до щелочек темные непроницаемые глаза, неприязненное принюхивание, как будто Гликк принес с собой в сектор враждебные запахи.

Между тем тон господина Кацугоси меняется. Он, по-видимому, тщательно изучал труд «Основы корпоративного управления», который красуется у него на столе, и потому знает, что к подчиненным следует относиться как к детям: за провинности поругать, но одновременно и обнадежить, чтобы сотрудник не пал духом. Порицание должно соседствовать с поощрением. И потому господин Кацугоси, чуть подавшись вперед, задрав кустистые брови, произносит речь об имеющихся перспективах. По его словам, перспективы у корпорации великолепные: их последними разработками интересуются сразу несколько фармакологических групп, часть из них готова к непосредственному инвестированию в проекты, а другие предлагают свои ресурсы по сетевому распространению. Кроме того, недавно заключен договор с местным правительством. Корпорация обязуется финансировать ряд важных социальных программ: спорт, бесплатное профессиональное образование и так далее. Это значит, что мы получаем теперь значительные государственные преференции.

Господин Кацугоси не забывает и о теме беседы. С покровительственной улыбкой он сообщает, что Гликк, рабочий логин «гликк/428.15.рпдф/11.л-сим», имеет в своем отделе очень высокий рейтинг. Бонусы у него постоянно накапливаются, штрафных минусов за последние несколько месяцев практически нет. Предполагается, что по завершении текущего цикла исследовательских работ ему будет предоставлен пакет-прим корпоративного стимулирования: льгота на элитные эротические миры, льгота на аватару с повышенной сенсорной активностью. Для его возраста, для его стажа это показатели верхней части шкалы. Через три года он сможет претендовать на курс корпоративного менеджмента, а там уже и рукой подать до перехода на уровень «B». Единственный негатив в его личном профиле — то, что он до сих пор не женат. Неужели нет подходящих кандидатур? Ведь вы участвовали, если не ошибаюсь, уже в пятнадцати… м-м-м… семнадцати турах знакомств. И как? Ничего? Господин Кацугоси искренне сожалеет об этом. Зачем тогда фирма берет на работу молодых привлекательных девушек? Отдел персонала явно не на высоте. Впрочем, господин Кацугоси считает, что выход есть. Он сегодня же пришлет Гликку, логин «гликк/428.15.рпдф/11.л-сим», особый фирменный каталог. Пусть Гликк его внимательно посмотрит, изучит. В случае положительного решения фирма обеспечит ему необходимые преференции.

Так этот разговор происходит. За все время беседы Гликк не произносит ни единого слова. Он только кивает, охваченный противным чувством беспомощности. Он точно крот, которого вытащили из норы на солнечный свет. Нет, даже не крот, хуже — детеныш крота. Он точно в обмороке, отключающем всякую мысль, и потому когда вечером, возвратившись после работы в свой блок, начинает, скорей по обязанности, листать присланный каталог, у него, как чужие, не сгибаются пальцы, а буквы, тяжелые, цвета меди, не сразу складываются в слова, которые можно воспринимать.

Каталог представляет собой довольно толстый альбом — в твердом кожаном переплете, стилизованном под европейскую старину. На обложке его светится гриф «Только для служебного пользования», а на первой странице мерцает предупреждение, что «копирование и распространение данных материалов категорически запрещено». Смысл такого предупреждения становится ясен через секунду. Каталог содержит фотографии девушек, собранных, вероятно, во всех подразделениях фирмы. Причем каждая фотография дана в трех версиях: просто портрет, затем снимок во весь рост, позволяющий оценить фигуру, и далее — та же девушка, но уже в обнаженном виде. В примечании, кстати, указано, что последнее изображение (срок просмотра его не более трех дней) вовсе не является непосредственной, то есть живой фотографией, а представляет собой компьютерную реконструкцию, сделанную, правда, с вероятностью 99 %. Если же тронуть синюю кнопку с треугольным значком внутри, то фигура начинает медленно поворачиваться вокруг своей оси. Она дышит, вздрагивает, волнуется, смотрит прямо в глаза. Кажется, даже произносит какие-то неслышимые слова. Трейлер, сопровождаемый музыкальным бэкграундом, длится пятнадцать секунд.

Всего в альбоме около четырехсот объемных изображений. Гликк почему-то боится, что среди них окажется Зенна. Однако Зенны в альбоме все-таки нет. Зато на последней странице, тоже испускающей хрупкий музыкальный аккорд, перечисляются льготы, которые фирма предоставляет при заключении брака. Тут и трехдневный отпуск с сохранением средней зарплаты, и возможность оформления церемонии в одном из исторических мест (Саграда Фамилиа, Тадж Махал, Киото, Запретный Город, Московский Кремль), и однодневное свадебное путешествие практически в любую эпоху и в любую страну, и долгосрочный кредит на объединение персональных реальностей. Фирма предлагает даже версию физического переезда, правда лишь при условии, что брачный контракт будет через год юридически подтвержден обеими сторонами.

В общем, выбор чрезвычайно велик.

Весь вечер Гликк добросовестно листает альбом — иногда нажимает кнопки, рассматривает фигуры, сияющие светлым женским теплом.

И ничего этого как будто не видит.

Он пребывает не здесь.

Порхают в синеве мотыльки, красный и желтый. Кружатся монахи, молитвенно прижав ладони к глазам. Тоненько, мелодично, словно воздух весной, звенят удивительные серебряные колокольчики…


Сначала идут два бронетранспортера: оливковые, громоздкие, неуклюжие, завывающие моторами, проминающие гусеницами асфальт, похожие на доисторических монстров, выползших из болот. Бронированные щитки посверкивают на них как тусклая чешуя, а оконца прицельной оптики взирают на окружающее с высокомерной жестокостью.

За бронетранспортерами движется пехотное подразделение. Солдаты — в мундирах, в которых металла больше, чем ткани. Они прижимают к себе прозрачные пластиковые щиты, а за их спинами — короткоствольные ружья, стреляющие газовыми разрядами. Такой разряд отключает человека минут на десять. Гликк знает об этом, он когда-то тестировал химические составляющие.

На лицах солдат — круговые очки, защищающие от ударов, на шлемах — трехцветная витая полоска, символизирующая чалму.

— Пуштуны, — объясняет Джилин. — Сегодня за Стеной будет жарко.

Он проводит рукой по воздуху, будто что-то вылавливая. Тотчас в некотором отдалении от столика повисает экран, очерченный голубоватыми искорками. Обозреватель в желтом пиджаке и зеленой рубашке сообщает, что во Втором промышленном секторе продолжаются незначительные беспорядки. Сейчас группы бесчинствующих хулиганов, кстати, так и не выдвинувших никаких конструктивных требований, концентрируются у Западного прохода и, по-видимому, намереваются предпринять попытку штурма контрольно-оградительной полосы. Навстречу им выдвигаются силы поддержания внутреннего порядка. Ситуация находится под контролем. Оснований для беспокойства нет…

Теперь экран показывает картинку с другой стороны. Видно, как разъезжаются вправо и влево створки металлизированных ворот и те транспортеры, которые только что прошли мимо бара, выкатываются к толпе, размахивающей палками и арматурными прутьями. Солдаты смыкают щиты, просовывают дула ружей в специальные отверстия для стрельбы.

Толпа сразу же подается назад.

— Чего они хотят? — спрашивает Петтер, отхлебывая коктейль из баночки.

Джилин пожимает плечами.

— Безработица в «диких мирах» — сорок процентов. Они просто не знают куда себя деть.

— Зато у них — бесплатные трафики, — ухмыляется Петтер. — Если бы у меня был бесплатный корпоративный трафик, я бы из дома не вылезал. Нашли дурака!..

Его розовая, будто у поросенка, физиономия выражает довольство. Поднеся баночку к толстым вывороченным губам, Петтер делает еще один хороший глоток. Фирменный коктейль, содержащий рекомендованные стимуляторы, тут же проступает у него на лбу и висках каплями пота.

— Здорово!.. — говорит он.

Изображение на экране снова прыгает. Крупным планом показан центр беснующейся толпы: искаженные ненавистью звериные рожи, низкие лбы, хрящеватые уши, шизофренические оскалы клыков. Их сменяет портрет солдата в траурной рамке — светлое юношеское лицо, глаза, взирающие на мир с гордостью и сознанием правоты.

— Только что к нам поступило трагическое известие, — сообщает обозреватель. — Рядовой внутренних войск Алир Муррахаш погиб, получив смертельную рану в столкновении с хулиганами. Виновные в нападении на солдата уже задержаны. Они предстанут передвоенным судом… Посмотрите на нашего мужественного Алира!.. У него осталась жена и двое детей… Ему было всего двадцать три года!.. Он погиб за нашу свободу, за то, чтобы мы могли спокойно жить и работать!..

Джилин машет ладонью, будто отгоняя назойливого комара. Экран исчезает. Вместо него на столик опять обрушивается гул скомканных голосов. Бар, оформленный под пещеру, сегодня полон: между светящимися сталагмитами едва-едва протискиваются замотанные официанты. Ныряют над головами летучие мыши. Девица, стоящая на краю хрустального озерца, заламывает руки в бессмысленной музыкальной мольбе. Дизайн здесь самого высокого класса: даже сумрак в дальних концах пещеры кажется настоящим. И вместе с тем бар этот существует в реальности. Гликку, чтобы сюда попасть, требуется пройти целых четыре охраняемых корпоративных квартала — сначала низкие двухэтажные корпуса исследовательского отдела, потом малый производственный сектор, обнесенный решетчатой чугунной оградой, далее — менеджерский квартал, куда заходить без приглашения не рекомендуется, и, наконец, коттеджи технического персонала с обязательными цветниками, обозначающими участки владений. Четырежды у Гликка попискивал чип, сигнализируя о пересечении межзональных границ, четырежды считывались пароли, разрешающие свободное передвижение. Бар имеет только один существенный недостаток: слишком близко к Стене, отделяющей территорию фирмы от «диких миров». Правда, пока еще ни одного прорыва из-за Стены не было. Да и как прорвать толщу, заделанную керамическими волокнами? Однако, как говорит тот же Джилин, все когда-нибудь случается в первый раз.

— Все когда-нибудь случается в первый раз, — говорит Джилин. — Лично я полагаю, что эту ситуацию можно рассматривать в следующих координатах. Был технический сбой, реальности совместились, начался резонанс, поскольку теперь оба сервера работали на один сюжет. Ты понимаешь?.. Отсюда — чрезвычайно сильное эмоциональное впечатление…

— Точно! — оживляется Петтер. — У меня такой случай был.

И, возбужденно жестикулируя баночкой, в которой поплескивается коктейль, он рассказывает, как в прошлом году его за удачное решение одной из рабочих проблем премировали элитным эротическим туром. Это, конечно, был не уровень «A», от них дождешься, но, знаете, тоже — вот ради чего следует жить!

Петтер размахивает руками, закатывает глаза, трясет головой, пытаясь передать тогдашние впечатления — надувает щеки, хлопает себя ладонями по ушам, громко причмокивает, стучит баночкой по тверди лысоватого черепа. Кажется, он сейчас вскочит на стол и исполнит джигу, сшибая ногами пустую посуду. Гликк, загораживаясь от него, только морщится. Он слышал эту историю уже много раз и не верит, что вкус теплых губ можно передать через элитную аватару. А прикосновение, обжигающее как музыка, а взгляд Зенны, отчаянный, когда они расставались на пляже, а горячее сердцебиение, которое охватывает его при одном только воспоминании о порхающих в синеве мотыльках? Нет, все это не то, не то.

— Ну, хорошо, — говорит Джилин. Он, как всякий индиец, умеет отступать перед непреодолимым препятствием. — Хорошо, давай посмотрим, что в этой ситуации можно сделать.

И, подняв, как штыри, оба указательных пальца, он доходчиво объясняет Гликку, что, например, в «диких мирах» тот просто не выживет. Нет у него таких навыков, которые следует приобретать еще в детстве, и программ таких нет, и взять их негде. Во всяком случае, в открытом доступе.

— Ха!.. «Дикий мир»! — восклицает, в свою очередь, Петтер. И презрительно тычет пальцем туда, где только что искрился экран. — Ха!.. Ты хочешь жить в «диких мирах»?..

Что же касается венчурных фирм, спокойно продолжает Джилин, то это просто обманка, капканы, расставленные для дураков. Все венчурные фирмы давно скуплены корпорациями. Подписав свободный контракт, ты в действительности начинаешь работать на тот же «Вейкон», «Зиб-Моддер» или «Би-Ти». С одной только разницей: платят тебе вдвое меньше. Соответственно, вдвое легче твой социальный пакет… И наконец, говорит Джилин, предположим, что ты и в самом деле устраиваешься в какую-нибудь приличную корпорацию. Кстати, препятствий тебе в этом чинить не будут — зайди на свободный рынок, посмотри предложения. Однако тут есть принципиальный момент. При переходе из одной фирмы в другую ты лишаешься корпоративного стажа, а значит, практически всех накопленных льгот. Первые три года, вспомни, как это было, тебе придется платить полную цену за все.

— Ха!.. — опять восклицает Петтер. — Ты даже нормальный коктейль не сможешь себе купить!..

Он с ужасом смотрит на опустевшую баночку, а потом, содрогнувшись, видимо, от такой перспективы, машет обеими руками мэтру, наблюдающему за залом:

— Эй!.. Эй!.. Эй!..

Мэтр Жосьен неторопливо кивает.

Тотчас подскакивает к столику официант с новым набором. Петтер вскрывает баночку и делает здоровенный глоток. На лбу у него вновь выступают светлые капли пота.

— Вот!.. А ты — ха! — мотыльки!..

Глаза у него становятся как стеклянные. Он откидывается на стуле и начинает нести обычную свою ахинею про Тайный ключ. Дескать, есть в одном из свободных миров такая тропочка, незаметная, ведущая через Бронзовый лес. Если его пройти, что, кстати, надо обязательно сделать от зари до зари, то откроется озеро, наполненное необыкновенно синей водой. Посередине озера — остров, всегда покрытый туманом, а посередине острова — камень, похожий на бычью голову. Из камня же торчит Тайный ключ. Вот это проход во все существующие миры — все коды доступа, все пароли, все трафики, все аватары… С Тайным ключом можно проникнуть в любой виртуал. Хоть в Шамбалу, которую охраняют альрауны, хоть в Аид, где на молекулярных пластинах хранятся копии всех живших душ…

Гликк слышал эту историю тысячу раз. Он отворачивается и смотрит в окно, где до Стены, образующей охранный периметр, тянутся кусты глянцевых роз. В действительности это тоже охранный барьер. Всякий, кто попытается его пересечь, получит дозу усыпляющего наркотика.

Что-то сверкает поверх стены. Часть кустов, ближе к дорожке, сминается, как будто их придавливает невидимый палец. Вспучивается земля, переворачиваются в воздухе лохмы дерна. Свет в баре тускнеет. По всей картине — будто хлынул мазут — стекают черные неопрятные полосы. Гликк с изумлением смотрит на Петтера, который, оказывается вовсе не швед, а то ли малаец, то ли индонезиец, причем весьма преклонного возраста. Джилин, в свою очередь, прижимает руки к лицу, однако все равно видно, что это девчонка явно европейского облика. Ей лет двадцать, не больше.

Впрочем, через мгновение все заканчивается. Опускаются жалюзи. Серверы восстанавливают исходный пейзаж. Мэтр Жосьен за стойкой поднимает ладони и поводит ими, как фокусник, показывая, что все в порядке.

Только расползается по столу лужа из опрокинутых баночек.

Петтер резко отодвигается. Щеки у него багровеют, а бледный пух вокруг лысины ощутимо шевелится.

— Что за хрень! — с негодованием говорит он. — Что это вообще за дела?.. Нельзя нормально провести вечер…


Конечно, ему следует хотя бы на секунду остановиться. Конечно, ему следует хоть чуть-чуть опомниться и немного подумать. Быть может, та цена, которую требуется заплатить, для мимолетного развлечения чересчур велика? Однако остановиться он уже не способен. Он уже не может ни думать, ни взглянуть со стороны, ни трезво оценить ситуацию. Звенят шпаги, несущие на остриях быструю смерть, гремит музыка карнавала, взметывающая разноцветные маски, словно освобожденные души, летят мотыльки, чтобы через мгновение раствориться в заколдованной вечности. Это для него вовсе не мимолетное развлечение. Это жизнь, которая впервые приоткрывает некие загадочные пространства.

Они с Зенной снова едут в Венецию. Только это уже не общий, с корпоративными скидками, банальный ознакомительный тур, где можно для запланированного приключения оторваться от группы не более чем на час. Это так называемый «тур-интим»: сюжет здесь заранее не размечен, а разворачивается сообразно желаниям. Правда, стоит он столько, что в бюджете Гликка образуется серьезная брешь. Тем более что для тура он, как, впрочем, и Зенна, заказывает себе аватару самого высокого класса. Разумеется, не уровень «A», где, согласно проспекту, обогащаются даже обыденные ощущения. Уровень «A» для него все-таки недоступен. Но это уже вполне приличная, продвинутая модель, гарантирующая, опять же согласно проспекту, весь чувственный диапазон.

Гликк с легким сердцем перечисляет деньги на счет.

И надо сказать, ничуть не жалеет об этом. Уже первые впечатления, нахлынувшие на него на набережной Гранд-канала, убедительно демонстрируют, насколько индивидуализированная аватара, подогнанная по скану личности, за что, собственно, и пришлось заплатить, превосходит по эмоциональной насыщенности стандартный туристический манекен, выдаваемый, правда, за гроши, в прежних корпоративных поездках.

Солнце как будто заново народилось: в пустотах улиц, в навесях необъятных небес сияет мягкий золотистый туман. Вода необыкновенно блестит, мосты, выгнувшиеся над ней, точно наколдованы снами. Арки манят прохладой, дворцы — сумрачной тишиной. Воздух же, трепещущий от каждого шага, кажется пропитанным легким виноградным вином. В нем проступает даже некий ускользающий звон… В общем, был глухой, слепой, обмороженный, протискивающийся сквозь жизнь как неодушевленный предмет, стал зрячий, слышащий, необъяснимо живой, пробудившийся, вдыхающий счастливые подробности бытия.

Больше всего их будоражат прикосновения. Это уже не тупое механическое ощущение, свидетельствующее о том, что пространство рядом занято чем-то другим, а горячее счастье, сердцебиение, близость, обжигающая как огонь.

Они еле удерживаются, чтобы не начать целоваться — в первый же миг.

Именно так у них и было в Париже.

Правда, Джилин считает, что в Париже был просто механический резонанс. Наложились и усилили друг друга два разных сюжета. Но это — все равно, все равно!

Целое утро они неторопливо бродят по городу. Времени у них много, гостиница предоставляется им только во второй половине дня. Они стоят на мостах, из-под которых доносится плеск сонной воды, исследуют набережные, то и дело упираясь в неожиданные тупики, катаются на гондоле (что входит в оплаченную ими часть тура), бродят по пустынным палаццо, где мрамор залов, колонн, галерей сопровождает их эхом шагов. На пьяцца Сан-Марко они, купив хлебных зерен у продавца, бросают их голубям, которые слетаются к ним шелестящими стаями, а во Дворце дожей, прямо во дворике, выпивают по чашке кофе, что тоже входит в оплаченную часть тура. Им никто не мешает. Город пуст, как ему и положено быть в индивидуальном сюжете. Редко-редко покажется вдалеке прохожий, впрочем, тут же сворачивающий неизвестно куда, и еще реже, реагируя на их приближение, улыбается им хозяин кафе или маленького магазинчика. Да и то понятно, что это чисто программный продукт — аватары, за которыми нет реальных людей. На них можно не обращать внимания. Пару раз проползают по небу слабенькие жемчужные облака, а ровно в полдень, когда они выходят к церкви Санта-Мария деи Мираколи, над ними начинается бесшумный солнечный дождь. Капли его посверкивают как бриллианты и испаряются еще в воздухе, не касаясь земли.

Все это необыкновенно красиво. Зенна говорит, что еще ни в одной поездке она ничего подобного не испытывала. Понимаешь — никогда, никогда!.. И Гликк тоже с радостью признается, что у него это впервые. Раньше он даже представить себе не мог, что такое индивидуальный тур. Правда, изредка легкой тенью, словно тающие в поднебесье маленькие жемчужные облака, проскальзывает в его сознании мысль, что программа, автоматически отслеживающая коммуникации, уже, наверное, выбросила на дисплей пару тревожных флажков, сопроводив это, как положено, звуковыми сигналами. Господин Кацугоси, конечно, знает о его эскападе. Однако Гликка это пока не волнует. Это будет — потом, потом, еще неизвестно когда. Сейчас, в мареве солнца, преображающем мир, среди теплого камня и стеклянной воды это значения не имеет.

Тем более что наступает время гостиницы. Номер у них с двумя громадными окнами, сверкающими чистотой. Пейзаж выведен так, что смотреть на него можно до бесконечности: простертая к горизонту лагуна, узенькие, как лезвия, пирсы, нарезающие беловатую воду на лепестки, остров Сан-Джорджо Маджоре со вздымающейся башней монастыря. Все в золотистой дымке, почти неощутимом сиянии, в грезах странствий, где сливаются время и вечность.

А когда Зенна, порывисто, будто птица, вздохнув, почему-то зажмурившись, крепко обнимает его, окружающее вообще исчезает. Дымка с залива просачивается сквозь стены. Предметы развеществляются, выявляя свою зыбкую суть.

Правда, опять возникает у него предательское соображение, что ни он, ни Зенна тут ни при чем. Просто таковы возможности модифицированных аватар. И если когда-нибудь он получит полный менеджерский пакет, если он выйдет на уровень «B», где продвинутые аватары считаются в порядке вещей, то он каждый раз будет испытывать то же самое.

Необязательно с Зенной. Можно и с любой другой женщиной.

Гликк гонит эти подозрения от себя. Нет, нет, исключается, не может быть…

В оставшиеся полтора часа они вызывают юриста. Это предложение Зенны, которая, в свою очередь, консультировалась с кем-то из ближайших подруг: если официально объединить их реальности, то за трафик внутри этого общего мира, за персональные коммуникации не придется платить.

Гликк, кстати, тоже слышал что-то такое.

Он вовсе не против.

Наоборот.

Юрист оказывается строгой деловой женщиной средних лет, представляющей фирму, которая обеспечивает независимую юридическую поддержку. Одета она в темный костюм, что, видимо, положено по профессии, бесцветные волосы собраны на затылке в пучок.

Ситуация ей понятна с первых же слов. Да, действительно, в общей реальности, если таковая, конечно, официально зарегистрирована, трафик, то есть межличностный коммуникат, устанавливается по умолчанию и поддерживается автоматически. Говоря проще, за сексуальные и другие контакты между собой пользователям дополнительной платы вносить не нужно. Юрист готова составить для них типовой договор. Срок действия — год с возможностью многократного пролонгирования. Объединение личных реальностей будет произведено в течение суток. Гонорар — в любой форме, налог не взимается. Корпоративные скидки для подобной трансакции составляют обычно от семидесяти до девяноста процентов.

— Сбросьте мне ваши данные, — предлагает юрист.

Несколько запинаясь, Гликк объясняет ей, что в данном случае речь идет о внекорпоративном объединении.

— Мы ведь имеем на это право? Вот, мы хотели бы знать, как такое объединение произвести…

Юрист их сначала даже не понимает.

— То есть вы хотите сказать… что… корпоративных преференций не будет?.. Вы собираетесь сами оплачивать счет?.. — В глазах у нее что-то мелькает. — Честно говоря, я с такой ситуацией сталкиваюсь в первый раз.

Она вытаскивает из кармана блокнот и отточенным ногтем касается его серой поверхности. По блокноту ползут снизу вверх ряды обозначений и цифр.

— Тогда это будет примерно так… И еще за юридическую поддержку — мы вводим ее отдельной строкой… Вот общий итог.

Вспыхивает длинный ряд цифр, и все сразу же становится ясно. Столько им не собрать, даже если не есть, не пить, не дышать несколько лет.

Зенна кусает губы.

В глазах у юриста опять что-то мелькает.

— Подождите… Возможно, вы имеет право на получение государственных льгот… — Она на секунду задумывается, острый ноготь ее вновь пританцовывает по блокноту. — Так… политически… как гражданин… вы зарегистрированы в республике Танг… Правильно? — Это она обращается к Гликку. — Скажите, вы принимали участие в последних выборах? Если вы голосовали за президента Кхонга Бупата, значит, вы имеете право на государственное вспомоществование… Хотя что это я?.. У вас же, скорее всего, корпоративный ангажемент. То есть, согласно договору с властями, гражданские и юридические права от вашего имени осуществляются корпорацией… — Она перелистывает страницу, сдвигает брови и вчитывается в ползущий текст. — Должна вас разочаровать. Ваша фирма, оказывается, уже перерегистрировала свой офис. Со вчерашнего дня вы — гражданин Сидонийской агломерации Шаристан. Право на государственные дотации вы обретете только через пять лет. Зато у вас есть право на омовение в священном озере Мапу-Мапу, право на ежегодное возжигание Большого родового костра. В случае смерти ваш прах будет развеян над указанным озером, ваша душа таким образом воссоединится с Тиной Забвения…

— Спасибо, — говорит Гликк.

Юрист захлопывает блокнот.

— Сожалею, но в данной ситуации ничем помочь не могу. У вас теперь есть мой адрес, логин. В случае повторного обращения вы получаете скидку в двенадцать процентов.

Она выходит из номера, и тут же, словно так было задумано, раздаются мелодичные переливы курантов.

Часы, вероятно, бьют на пьяцца Сан-Марко. Звон омывает город. Вспархивают в бледное небо тысячи голубей.

Гликк и Зенна с испугом глядят друг на друга.

Это означает, что их время заканчивается.


Он, в общем, знает, что ему следует делать. В первую очередь, вернувшись к себе из Венеции, он, стиснув зубы, отключает поддержку Сада камней. Ему безумно жаль этот сад. Тут каждое деревце, каждый куст высажены самостоятельно. Никаких типовых образцов, отлакированных до безжизненности. Никаких модельных пейзажей, якобы спонтанно подстраивающихся под пользователя. Ни хрена они в действительности не подстраиваются. Схема типового дизайна все равно проступает. А у него — каждая веточка растет по-особенному. Каждый листик, каждая былинка возле камней имеет свое лицо. Один ручей, в котором светится серебряная вода, стоил ему трех, нет, четырех месяцев напряженной работы. Зато и результат налицо: живой мягкий плеск наполняет дыханием весь пейзаж.

Это уже часть его самого.

Выхода, однако, нет. Он набирает стирающую команду, и сад медленно гаснет, будто погружаясь в забвение. Затем Гликк точно так же отключает всю аранжировку квартиры, и комната превращается в тесный бетонный бокс, не имеющий даже окон. Впрочем, окна ему до сих пор и не требовались. Стоит кушетка, застеленная грубым коричневым покрывалом, висит на крючках одежда, ранее скрытая лаковыми обводами гардероба, подмигивает крохотным зеленым глазком встроенная в переднюю стену консоль центра коммуникаций. Ничего лишнего. Аскетическая простота типовой жилищной ячейки. Когда-то давно он с этого начинал.

К сожалению, он ничего не может сделать с уровнем потребления. Вот и теперь в нише доставки уже лежит целлофановый прозрачный пакет с новой рубашкой. Значит, срок годности предыдущей истек: хочешь — не хочешь, ее придется бросить в утилизатор. И также, хочешь — не хочешь, будет по утрам появляться коробочка с завтраком, содержащая фирменную витаминизированную бурду, а по вечерам — коробочка с ужином (если, конечно, не переключить ее, например, на доставку в бар), а по воскресеньям — обед, обогащенный набором микроэлементных добавок. Тут уж ничего не изменишь. Минимальный уровень потребления гарантируется договором.

Далее он посылает запрос на дополнительное рабочее время. Запрос немедленно удовлетворяют: фирма, разумеется, поощряет такие трудовые порывы. Теперь он большую часть времени проводит в лаборатории — из цветного тумана, представляющего собой нейтральный биохимический материал, пытается вылепить некие устойчивые конфигураты. Трудность здесь в том, что эти конфигураты в принципе не сбалансированы: при химической сборке они распадаются на отдельные функциональные группы. И другая трудность — их никак не удается алгоритмизировать, даже самый мощный конструктор, поставленный на перебор вариантов, беспомощно зависает. Тут нужна интуиция, неожиданная догадка, тут необходимо творческое озарение, которое могло бы отсечь тупиковые версии. И кое-что у него, кажется, вырисовывается. Он ведь неплохой биохимик, буквально по запаху чувствующий материал. И когда он транслирует свои модельные наработки в реальность, когда во вздутых цилиндрах, сделанных из фиолетового полихромированного стекла, словно в ретортах алхимика, начинается экспериментальный процесс, Гликк уже знает, каков будет итог. Он практически не ошибается. Техник, производящий анализ (в герметическом боксе, куда самому Гликку вход запрещен), лишь подтверждает его догадки.

Продолжается это чуть больше месяца. Каждый день — по двенадцать-тринадцать часов в стеклянном лабораторном отсеке. С Зенной за это время они видятся всего один раз. На деньги, сэкономленные после отключения декораций, Гликк заказывает себе персональную линию, гарантирующую приватность, и они три часа, как потерянные, уныло бродят по берегу. Шумят пальмы над головой, перебегает дорогу тот же заизвесткованный краб, океан, зеленоватый, ласковый, теплый, выкатывает на песок прозрачные волны.

О чем они говорят? Обо всем сразу. О том, как было в Венеции и о том, как позванивали колокольчики на площади перед монастырем. О том, что Зенна тоже получила корпоративное предупреждение, и о том, что с нее сняты бонусы, которые она уже считала своими. Она советуется: быть может, и ей отключить визуальную аранжировку? Тогда они смогут встречаться, по крайней мере, раз в две недели. Гликк, однако, категорически возражает. Он не хочет, чтобы еще и она оказалась запертой в такой же ужасной прямоугольной тесной бетонной ячейке. К тому же это им ничего не даст. Персональная линия, связывающая два их мира, это еще не все. Ты же знаешь, требуется другая рецепция…

Время от времени они не выдерживают и целуются. Зенна дрожит, задыхается, и все же — это не то, не то. Обычные аватары не передают всего комплекса ощущений. Как будто пьешь воду, а вместо нее — безвкусный горячий воздух.

Тогда уж лучше вообще не встречаться.

Зачем этот мир — пальмы, океан, желтый песок, — если мы вынуждены бродить по нему, будто куклы? Зачем это солнце, этот звон в голове, это безумное сердце?..

Надежда, впрочем, у них имеется. Те героические усилия, которые Гликк предпринимает в лаборатории, дают определенные результаты. Разноцветный туман начинает выделять некие устойчивые организованности, а они, в свою очередь, складываются в отчетливые функциональные цепи. Это, разумеется, еще не конечный продукт, просто базовые полуфабрикаты, с которыми еще предстоит много работать. Однако биохимические перспективы сборки уже просматриваются.

То есть успех очевиден. Весь отдел срочно переключают на это исследовательское направление. Гликка поздравляет сначала руководитель секции, немногословный товарищ Сю, а затем — господин Кацугоси, который произносит целую речь о коллективном долге и солидарности. Господин Кацугоси считает, что Гликк раскрыл в себе именно эти высокие качества. И, наконец, на ежемесячном корпоративном мероприятии, где подводятся предварительные итоги и происходит распределение бонусов, после синтоистской молитвы, вознесенной пастором Церкви Всевидящего Христа, к Гликку под сдержанное перешептывание приближается сам мейстер Ракоци, член Контрольной комиссии, член Совета директоров, и, благожелательно подняв брови, окрашенные флуоресцентной сурьмой, сообщает, что и Комиссия, и Совет весьма удовлетворены его последней работой.

— Продолжайте исследования в том же духе. Нам нужно принципиальное обновление рынка.

Мейстер Ракоци сегодня в строгом европейском костюме, на голове у него ермолка, стягивающая бритый, по традиции, череп, на ногах — расшитые бисером мокасины, а цвета фирмы обозначены ярким продолговатым значком на лацкане. Он ничуть не чурается рядовых сотрудников и в заключение исполняет вместе со всеми корпоративный гимн. Гликк даже слышит, как он немного фальшивит. У мейстера Ракоци, оказывается, неважный слух.

Однако когда вечером Гликк получает сводную ежемесячную распечатку, отражающую в наглядном масштабе приход и расход, выясняется, что весь его бонусный капитал погашен штрафными санкциями. Фактически у него остается только базовая часть зарплаты, которой еле-еле хватает, чтобы покрыть издержки существования.

Гликк тупо взирает на разноцветную гистограмму, повисшую в воздухе, проверяет, хоть это совершенно бессмысленно, все основные параметры, считывает предположительную динамику на ближайшие месяцы и вдруг резко, словно отвратительное пятно, смахивает ее ладонью.


Ситуацию ему проясняет Джилин. Он уже третий год, что весьма показательно, работает в отделе административных ресурсов и, получая сведения практически изо всех филиалов, может посмотреть информацию, к которой больше никто доступа не имеет.

По словам Джилина, ни злого умысла, ни каких-либо особых придирок здесь нет. Просто программа дисциплинирования, программа служебных мотивов, принятая в их фирме, построена так, что автоматически фиксирует все несанкционированные отклонения — сама их взвешивает, согласно оценочному регистру, сама, в зависимости от нарушения, гасит премиальные бонусы. Ни господин Кацугоси, ни тем более мейстер Ракоци здесь ни при чем. Чтобы изменить базовые настройки, необходим специальный ордер Совета директоров. Ты же понимаешь, никто этим заниматься не будет.

И еще Джилин говорит, что времена, когда человек сам устраивал свою жизнь, давно миновали. Теперь тебя с детства, сообразуясь с исходными данными, включают в определенный сюжет, и ты идешь по нему, как правило, даже не подозревая, что существует нечто иное — что ты мог быть другим, что твоя жизнь могла сложиться иначе. Вырваться из предложенного сюжета практически невозможно. Да и какая разница — попадешь точно в такой же линейный, стандартизированный нарратив. Аранжировка, конечно, будет несколько отличаться, но содержание, смысл останутся теми же самыми. Ничего сделать нельзя. Лучше и не пытаться…

Так говорит Джилин. Гликку при всем желании не разглядеть в нем скрытую суть. Он по-прежнему видит индуса примерно тридцати — тридцати пяти лет, с темной кожей, в голубоватой чалме, сдержанного, степенного, не делающего ни одного лишнего жеста.

Испуганная девушка мелькнула на мгновение и исчезла. Ничто ни в Джилине, ни в его аскетической пустоватой квартире не напоминает, что она когда-то была.

И вместе с тем Гликк ощущает, что с Джилином что-то не то. Возможно, говоря о переходе в другой сюжет, Джилин имел в виду самого себя. Гликк о таких случаях слыхал краем уха. Корпорации иногда, если риск стоит того, перекупают чужих сотрудников. Прежде всего, конечно, как носителей информации. Однако операция эта обычно настолько сложная и дорогая, держится она в такой тайне и все ее следствия так тщательно зачищаются, что никогда ничего определенного сказать нельзя.

Так — слухи, догадки, разные фантастические истории.

Правда, понятно теперь, почему Джилин работает в отделе администрирования. И почему его персональная аватара не соответствует личности.

— Ну вот, — говорит Джилин, — теперь ты обо мне знаешь все. Болтать, надеюсь, не будешь. Это немедленно пресекут… А что касается данного случая, то, нравится тебе или нет, но я бы посоветовал обратиться к психотерапевту компании. Сделают промывку мозгов, станешь как новенький…

— А тебе ее делали? — интересуется Гликк.

Джилин пожимает плечами.

— При смене сюжета это обязательная процедура. Не хватает еще тащить за собой прежнюю жизнь.

Некоторое время они молчат. Затем Джилин складывает руки крест-накрест, и на безымянном пальце его вспыхивает багровый рубин. Не исключено, что Джилин ведет запись беседы.

Молчать ему, видимо, не тяжело.

Улыбка у него спокойная и приветливая.

Однако Гликку почему-то кажется, что Джилин сейчас закричит.


Выход, разумеется, есть. О нем знают все, кто достаточно давно работает в корпорации. На другой день после получения распечатки Гликк внезапно, чувствуя себя как во сне, подает в администрацию заявление, что хотел бы заключить военный контракт.

Господин Кацутоси этим очень доволен. Он опять произносит короткую, но весьма торжественную, вдохновенную речь, посвященную на этот раз долгу и чести. Долг, по мнению, господина Кацутоси, заключается в беззаветном служении общему делу, а честь — в том, чтобы исполнить этот долг до конца. Превыше всего корпорация ценит в сотрудниках преданность, и нет лучшего способа ее проявить, чем военная служба. При этом господин Кацутоси, двигая кустиками бровей, не забывает упомянуть и о тех преференциях, которые военный контракт дает: зарплата вдвое больше стандартной, обязательные премиальные за каждое реальное боевое задание, дополнительные премиальные, которые начисляются по общему результату службы, наградные чрезвычайные выплаты за проявленные на заданиях доблесть и мужество. Кроме того, с сотрудника списываются все штрафные очки, он начинает жить заново, без прежних ошибок и прегрешений.

Контракт они подписывают самый обычный. Длительность его месяц, который, согласно прилагаемому протоколу, распределяется так: десять дней дается на подготовку специализированной аватары, а за остальные двадцать дней службы Гликк обязан совершить двадцать (прописью — двадцать) нормативных вылетов. Из них восемь — учебно-тренировочного характера, а двенадцать — уже боевых, предполагающих вхождение в зону военных действий. У Гликка против этого возражений нет. Он только просит, чтобы страховка, которая положена в случае его гибели, была бы полностью перечислена на логин «зенна/631.11.рдшм/84.в-лекс». Вся сумма, полностью, без каких-либо отчислений. Этим господин Кацугоси уже не очень доволен. Нарушен священный принцип: деньги должны оставаться в фирме. С другой стороны, он наконец-то получает цифровую часть загадочного логина, а это значит, что теперь они могут вычислить и локализовать адресата.

В общем, согласие по данному пункту достигнуто. Полдня отпуска, положенные по контракту, Гликк проводит в баре с Петтером и Джилином. Конечно, он предпочел бы встретиться вместо этого с Зенной, но его нынешнего кредита, увы, недостаточно для оплаты даже самых простых визуальных коммуникаций. Личный счет у него и так близок к нулю, а аванс по контракту, к великому сожалению, не предусмотрен. Да и зачем им с Зенной встречаться? Опять прогуливаться по берегу, слушая шуршание волн? Опять касаться друг друга, практически не ощущая прикосновений?..

Нет уж, лучше не надо.

Зато коктейль в этот вечер, по традиции, идет за счет фирмы, и потому бар очень скоро превращается в карусель, вращающуюся сразу по всем осям. Гликк угощает каждого, кто попадается ему на глаза. Мэтр Жосьен лишь величаво кивает, показывая, что он в курсе. Вспыхивают сталагмиты, разбрасывая цветные блики по всей пещере. Девица на краю хрустального озера поет исключительно для него. Быстрые летучие мыши, ухитряясь никого не задеть, то и дело бесшумно подхватывают со стола смятые жестяные баночки.

Заканчивается вечер тем, что они почти до полуночи шатаются по периферии анклава: продираются сквозь насаждения роз, цепляющихся за джинсы, ловят ладонями сиреневые лазерные лучи, обозначающие охранную зону. Петтер, будто клоун, размахивает руками и во весь голос кричит, что завтра тоже непременно подпишет контракт. Мужчиной может считать себя только тот, кто прошел через горнило боев.

— Вперед… Шагом… ма-арш!..

Джилин терпеливо кивает и пытается увести их подальше от патрулей. Красным сигналом тревоги горит у него на пальце рубин.

Патрули их, впрочем, не трогают. Они просто считывают корпоративные коды, заложенные у каждого в персональный чип, и, видимо, сверившись с дежурными указаниями, следуют дальше. А некоторые даже приветственно козыряют. Это приводит Гликка в полный восторг.

Он останавливается неподалеку от стеклянной сторожевой башенки, которая вращающимся маячком каждые четыре секунды сканирует мир за Стеной, и, сжав кулаки, объявляет, что, когда он вернется, все будет иначе. Его несомненно, за все выдающиеся заслуги, переведут на уровень «B»… Как это?.. Не могут не перевести!.. А там уже и до следующего регистра — рукой подать…

— Будем продвигаться все вместе!.. — Он пытается обнять друзей.

— Если ты вернешься, — терпеливо напоминает Джилин.

Грустные оливковые глаза.

Тогда Гликк берет его за отвороты желтой корпоративной рубашки и трясет так, что у Джилина мотается голова.

— Я вернусь, — яростно говорит он. — Я вернусь, ты слышишь?! Вернусь, вернусь!..


На следующее утро за ним приходит машина. Гликк сильно взволнован: впервые за много лет он покидает территорию корпорации. Фактически это всего лишь второе его физическое перемещение, первое случилось тогда, когда сразу же после окончания школы его вместе с двумя другими отобранными фирмой выпускниками перевезли в этот анклав. Даже трехгодичное обучение в колледже он прошел, оставаясь в пределах охраняемого периметра. Это понятно: корпорация, кредитовавшая его образование, не хотела рисковать вложенными согласно договору средствами. Ведь виртуальные аудитории ничем не отличаются от настоящих, а в виртуальных лабораториях, регулярно проверяемых, кстати, теми же корпоративными инспекторами, можно работать ничуть не хуже, чем в реальных исследовательских боксах.

Правда, тут его постигает разочарование. В машине нет окон — на дверцы справа и слева транслируется нейтральный пейзаж. И хотя дважды до него докатывается что-то вроде гула толпы, а один раз машина вздрагивает, как от разрыва, и по обшивке чиркает какой-то металл, «дикий мир» для него все равно остается загадкой. Действительно ли он полон монструозных дегенератов, жаждущих крови, и действительно ли они ненавидят всех тех, кому посчастливилось жить в корпоративном анклаве?

Так ничего из этого он и не узнает. Машина останавливается в гараже, входные жалюзи которого уже опущены. Ни одного звука не доносится сквозь бетонные стены. Лишь шофер дико ругается, разглядывая безобразную сверкающую загогулину на переднем крыле.

Это чем же нужно было в них засадить, чтобы процарапать бронированное покрытие?

Раздумывать ему, впрочем, некогда. Уже с первых мгновений пребывания в армейской среде день его оказывается расписан так, что на размышления не остается ни сил, ни времени.

Сначала Гликку делают глубокое биологическое сканирование, и эскулап, суммировав особенности физиологии, вычерчивает программные рекомендации. Затем, согласно этим рекомендациям, с него снимают навыки химика-экспериментатора и за двенадцать часов наращивают базовый чип до необходимой мощности. Одновременно ему имплантируют стимуляторы, повышающие скорость и точность реакций, а заодно подкачивают нейрохимию, ответственную за конгруэнтность психики. Теперь Гликк способен удерживать интерактивный режим, даже если в этот момент у него стреляют над ухом.

И, наконец, его подключают к боевой аватаре. Гликк, вернувшись из медицинского отделения в жилой отсек, с недоумением разглядывает себя в зеркале. Неужели он действительно стал военным? Неужели этот солдат с деревянным, невыразительным, гладким, как у манекена, лицом — он сам? Где там скрывается подлинный Гликк? Осталось ли хоть что-нибудь от того, кем он был раньше?

Утешает, что это временно. Всего через месяц, уже даже меньше, он вернется к прежнему статусу.

Звучат сигналы отбоя. Свет в отсеке тускнеет, превращаясь в расплывчатую серо-желтую муть. Гликк заваливается на койку, которая занимает чуть ли не половину крохотной комнаты, и всю ночь ему снится шипение, шелест, шуршание, распадающиеся печальные звуки, которые напоминают шум океанских волн…

Далее начинается самое неприятное. «Летчик» — это специализированная аватара, содержащая в себе множество уз копрофессиональных программ, и поэтому она требует тщательной персональной подгонки. Гликка часами крутят на механических тренажерах, создают перегрузки, от которых у него темнеет в глазах, проверяют скорость реакций при смене оперативных координат. Трижды ему корректируют режим биохимической стимуляции и четырежды, добиваясь абсолютного сопряжения, меняют конфигурацию чипа. Все это, конечно, дается непросто. После таких тренировок Гликка ощутимо пошатывает, в ушах у него вата, под черепом — кровяной гул, в воздухе — рябь, как будто вспыхивают и гаснут черные звезды. В столовой, где трижды в день собирается вся их команда, он с трудом проглатывает витаминизированный бульон, напоминающий по вкусу сладкий сироп, и с еще большим трудом заталкивает в себя желе, содержащее необходимый ему набор редкоземельных микроэлементов. Ни с кем из членов команды он не общается. Да и как им общаться, если видятся они не более часа в день. Тем более что это точно такие же стандартные специализированные аватары, похожие друг на друга, как генетические близнецы. Мелкие отличия во внешности у них, разумеется, есть, но надо очень приглядываться, чтобы заметить несовпадающие черты.

А когда, примерно через неделю, он, немного обвыкнув, начинает что-то соображать, когда подгонка аватары заканчивается и появляются силы, чтобы оглядываться вокруг, к тренингу физическому добавляется тренинг аутогенный. Теперь два раза в день в небольшом кинозале, оборудованном редкой по нынешним временам техникой трансляции изображения на экран, им показывают часовую нарезку хроники. Они видят города под бомбежкой, где между горящими рушащимися домами панически мечутся массы людей — пытаются спрятаться от безумия, но спасения нет; видят завывающую толпу, ощетинившуюся железными прутьями, палками, арматурой, — она, как кочевая орда, идет на приступ одного из офисов корпорации: летят камни, бутылки с зажигательной смесью, сползают лицевые повязки, белеют жуткие, как у вампиров, клыки… Они видят радостное население, встречающее освободителей. Солдат в каске с корпоративным, флуоресцирующим даже при солнечном свете лейблом, легко сгибаясь, подхватывает местного ребенка на бронетранспортер, и тот, расплываясь от счастья, размахивает оттуда фирменным желто-зеленым флажком. Множество рук, множество сияющих глаз. Комментатор приподнятым голосом сообщает, что теперь граждане свободной страны могут беспрепятственно потреблять всю линейку товаров, представленных корпорацией «Ай-Пи-Би». Никаких ограничений более нет. Это их сознательный гражданский выбор, их право, отныне гарантированное конституцией…

Во время сеансов Гликк, впрочем, как и другие, впадает в оцепенение. Оказывается, плоский экран впечатляет нисколько не меньше, чем подключение к виртуалу. Он чувствует, как у него закипает кровь, требуя мщения, и как в сознании, обжигая рассудок, вспыхивает священная ненависть к террористам.

Через три дня у них начинаются вылеты. Гликк, конечно, не может определить, какой из них действительно боевой, а какой представляет собой лишь имитацию, созданную виртуал-тренажером. Да это, в общем, и не имеет значения. Он летит в серебристой машине, легко пронизывающей облака, над ним — синева, которая простирается, вероятно, до края вселенной, под ним — раскрашенная, будто географическое пособие, карта земли, он — точно бог, сердце его поет от восторга. Тянутся снизу полосы зенитных ракет. Гликк отстреливает световые обоймы, чтобы сбить их с прицела. Затем он, в свою очередь, вдавливает кнопки пуска и, даже не поворачивая головы, наблюдает, как распухает внизу дымчатая аллея разрывов. Это необычайно красиво. И еще красивее становится в тот момент, когда он, развернувшись и снизившись, выйдя в слепой квадрант, прошивает эту аллею поперечной осколочной полосой. Несколько раз его пытаются перехватить: картинка вздрагивает и за считанные мгновения перестраивается в другой ландшафт. Вот для того и нужен в кабине живой пилот — сверяясь со схемой, запаянной в тонкий пластик, он выныривает из наведенной реальности в боевую. Перед полетом ему ставят краткосрочный психологический активатор, и потому, вернувшись на базу, он неспособен даже откинуть крышку кабины. В медицинский отсек его обычно ведут под руки, и там еще почти два часа он отмокает в ванне реаниматора.

Времени остается немного — посмотреть новости, где сообщается в основном о корпоративных успехах, побродить по пустынному Риму, Загребу, Шаолиню, подключиться, если будет желание, к какой-нибудь из обзорных, не требующих участия спортивных программ.

С Зенной за этот месяц они ни разу не видятся. Во-первых, персональную линию куда бы то ни было с базы не проложить: здесь поддерживается режим коммуникативной секретности. А во-вторых, обошлась бы она во столько, что у него растаяли бы все будущие поступления. Связь через армейские серверы стоит безумных денег.

Поэтому у них исключительно текстовое общение. Гликк пишет ей, что делает сейчас некую дополнительную работу, ничего интересного, зато когда закончит ее, они смогут подумать об объединении личных реальностей. Всего-то месяц и подождать. Зенна отвечает ему, что тоже, вот совпадение, нашла себе некую дополнительную работу, тоже ничего интересного, однако за нее полагаются довольно крупные бонусы. Они, вероятно, смогут теперь не только объединить реальности, но и оплатить сразу, по факту, весь первичный дизайн. Пусть Гликк не волнуется. Конечно, она будет ждать.

Письма приходят практически каждый вечер: длинный узкий конверт, помеченный штампом «Проверено военной цензурой». Буквы складываются в слова, слова — в предложения. Гликк перечитывает их по нескольку раз.

И странное дело — когда он всматривается в печатные строки, когда складывает письмо и отправляет его вместе с конвертом в утилизатор, сердце его охватывает легкий озноб.

Ему почему-то кажется, что это пишет не Зенна, а совсем другой человек.


Разумеется, это пишет Зенна. Сразу же после их удручающей, безнадежной, как в мире смерти, встречи на берегу она вызывает на интерфейс каталог специализированных предложений и, взвесив все «за» и «против», останавливается на разделе «экстрим». Уже через пять минут к ней является женщина, которая представляется как Мадам. Похожа она на юриста, консультировавшего их когда-то в Венеции. Такая же строгая, намеренно деловая внешность. Такой же темный костюм, такие же собранные на затылке тугие, почти бесцветные волосы. Практически никакой косметики. Очки в паутинной оправе подчеркивают серьезность лица.

Сугубо нейтральным тоном Мадам подтверждает, что действительно экстремальный секс оплачивается очень прилично. К счастью, пока никакой программный продукт не может его заменить. В чем тут дело, она, конечно, судить не берется, но клиент всегда чувствует, кто перед ним — покемон, пустая механическая аватара или живой человек. Причем, поясняет Мадам, это вовсе не значит, что вы обязаны выполнять весь спектр услуг. Фирма не настаивает ни на чем. Можно заранее исключить неприемлемые для вас позиции. Далее она рассказывает о страховке, сумма которой возрастает от месяца к месяцу, о премиальных бонусах — правда, тут многое зависит от самого клиента, — о поощрительных процентах за стаж, поскольку если накапливается личный опыт, то соответственно возрастает и квалификация.

В общем, выглядит это вполне прилично. Они тут же подписывают пробный контракт — на месяц, с правом автоматического продления. Зенну в этой работе особенного привлекает то, что при исполнении процедуры ей не придется физически выходить в зону контакта. Она может делать это дистанционно, из своего личного блока, и в случае непредвиденных обстоятельств просто заблокировать коммуникации. Более того, она может и катапультироваться, то есть сбросить рабочую аватару и в тот же момент вернуться к себе. Для этого нужно только вызвать иконку аварийной связи, которую ей имплантируют вместе с другими нейролептическими стимуляторами.

Процесс коррекции она переносит очень легко. Видимо, потому, что заключается он лишь в некоторой достройке исходного образа. Внешность ей оставляют ту же самую — только чуть осветляют кожу и глаза, а волосам, наоборот, придают более глубокий оттенок. Секс-дизайнеры полагают, что это увеличивает притягательность. Заодно ей несколько акцентируют скульптурность фигуры, а в том, что касается психики — расширяют эротическое восприятие.

Мадам по этому поводу говорит:

— Вам должно хотя бы немного нравиться то, что вы делаете. Если вы исполняете обязанности через силу, пользователь это сразу почувствует.

И еще она советует не ставить слишком высокий болевой порог. Конечно, подавляя рецепцию, вы существенно облегчаете себе жизнь: можете глубже, чем при обычном восприятии боли, продвинуться в маргинальную область. Именно это многим пользователям и нравится. Однако здесь есть опасность. Будучи «приглушенной», вы можете просто не заметить, как пересечете черту. Пожалуйста, обратите на это внимание. Любая физиологическая выносливость имеет предел.

Зенна, естественно, обращает на это внимание и при юстировке эмоций требует, чтобы порог ей выставили лишь чуть выше обычного. Потом она несколько раз жалеет об этом, особенно когда попадает в зловещий, озаряемый только факелами каменный монастырский подвал: стоит обнаженная, прикованная к стене, а монах в коричневой грубой рясе до пят, полубезумно оскалясь, перебирает какие-то шипастые инструменты. Однако в целом все оказывается не так уж и страшно. Ее очень грамотно, чтобы она успела привыкнуть, проводят по нарастающей эмоциональной шкале — от римского лупанария, где, надо признать, ей ничего и делать-то не приходится, до рабства на Острове Наслаждений, которое оставляет, конечно, не самые приятные впечатления. Правда, к этому времени она уже имеет определенный опыт и череду эротических унижений переносит достаточно стойко. Более того (она не осмеливается признаться в этом даже самой себе), кое-что из испытываемых ощущений ей даже нравится. То ли таковы результаты коррекционной трансформации психики, то ли это уже изначально, как данность, присутствовало у нее где-то внутри. Она просто не подозревала об этом.

В конце концов, не все ли равно? Главное то, что ее персональный счет растет теперь день за днем. Он увеличивается, наращивает нули, плюсует проценты, наслаивает бонусные добавки. Уже близок, близок момент, когда можно будет объединить реальности. Зенна то и дело прикидывает это в уме. Оплата за ежевечерний двухчасовой сеанс кажется ей даже немного завышенной.

Конечно, после каждого такого сеанса ей приходится почти три часа отмокать в горячей воде — лежать, ни о чем не думая, ждать, пока растворится внутри липкий неприятный осадок.

Но ведь за все надо платить.

И это, по ее представлениям, плата еще не слишком большая.

Могло быть гораздо хуже.

По-настоящему ее беспокоит только одно. Уже через неделю эротических отработок она не может вспомнить его лицо. Вместо него — слепое расплывчатое пятно.

Она крепко зажмуривается, прижимает руки к глазам, трясет головой, растирает до боли веки, пытается подобраться то с одного, то с другого края воспоминаний, снова крепко зажмуривается, снова трясет головой.

И тем не менее — слепое пятно.

Пятно, пятно, блеклая муть.

Правда, она надеется, что это пройдет.


Собственно, это все. Рябь на поверхности жизни неумолимо разглаживается. Легкие завихрения бытия встраиваются в общий поток. Его сбивают на пятнадцатом или шестнадцатом вылете. Корпорация, финансирующая «Легионы свободы», еще не знает, поскольку банковская разведка оказывается не на высоте, что «Партия демократии», ведущая против нее яростную борьбу, приобрела, благодаря экстренному кредитованию, новейшую систему защиты, сделанную по образцу зенитных орудий времен Второй мировой войны. Никакая электроника в ней не присутствует, никаких сетевых подключений там, разумеется, нет, и потому обнаружить ее из виртуальных координат нельзя. Гликк даже сначала не понимает, что по нему стреляют. Он видит лишь странные вспучивания воздуха, искажающие пейзаж, прозрачные вспарывания, как будто идет по материи невидимая игла. А потом машину ужасно встряхивает, точно ей наподдали под хвост, она летит кувырком, вроде бы даже переламывается пополам. Гликка, во всяком случае, выбрасывает из кабины. Как на бешеной карусели вращаются — земля, небо, земля. Он отчаянно бьет по иконке, вспыхивающей на груди, та не срабатывает — значит, это реальность, а не тренинговая симуляция. Парашют у него почему-то тоже не открывается. То ли повреждена автоматика, то ли не проходит сигнал. А быть может, и так: пилота легче списать, чем вытаскивать обратно в корпоративный анклав. Ничего личного, простая экономическая эффективность. Это все одним бурным потоком прокручивается у него в голове. Он, как закладывалось в него тренировками, выбрасывает руки и ноги в стороны. Шипит воздух в ушах, треплются по всему телу обрывки комбинезона. Видимо, Гликк кричит, но крик срывается и уносится в никуда. Кто его может услышать? Кругом — пустота. Нет, не совсем — огромная, невероятных просторов, сияющая небесная синь. Она буквально заливает глаза. Гликк видит теперь только ее. Она становится все больше и больше — расширяется, охватывает собою весь мир. Уже нет ничего, кроме нее. И потому ему до последних мгновений кажется, что он падает не вниз, а вверх…


Зенну находят по специфическому «сигналу смерти». Правда, сам сигнал искажен: контрольная частота прикрыта импульсами эротического возбуждения. Личный врач поэтому ее не считывает. А когда консьерж, отслеживающий график контактов, производит дополнительное сканирование и поднимает тревогу, сделать уже ничего нельзя. Изменения в кодировочных синапсах необратимы. Клиент, разумеется, исчез без следа. Логин его представляет собой имитатор, ведущий по мертвому трафику, замкнутому на себя. Следствие производится только для формы. Местная полиция полагает, что это поработал «Ночной ковбой», уже известный по их данным маньяк, совершивший таким образом более десятка убийств. Правда, у следователей «Пелл-арт» есть подозрение, что «Ночной ковбой» в действительности — виртуальный муляж. Некий отвлекающий лейбл, за которым скрывается целая группа профессионалов. Однако проводить собственное расследование не имеет смысла. Фирма ограничивается страховкой, которую в данном случае выплачивают по максимальному уровню.

Все таким образом удовлетворены.

Господин Кацугоси тоже удовлетворен. Страховка Гликка возвращается в корпорацию, поскольку отсутствует конкретный физический адресат. Юристы фирмы акцептируют ее на различных счетах. Сумма возврата практически покрывает расходы на заказ «Ночному ковбою».

Этот номенклатурный пробел теперь можно закрыть.


Примерно через месяц после окончания торговой войны Джилин берет себе однодневный тур на Праздник бабочек в Цзянь Цумине.

Она приходит туда в своем истинном облике: девушка в джинсах, в футболке, с распущенными по плечам волосами.

Это, конечно, не очень разумно. Если поиск ее аватары в сети продолжается до сих пор, то поисковые церберы, настроенные на эти параметры, могут взять след.

Тогда она будет замурована в корпоративном анклаве. Однако ей кажется, что следует поступить именно так.

У монаха, стоящего под громадным зонтом, она покупает шкатулочку с двумя мотыльками и, когда начинается ритуальный танец на площади, открывает ее.

Звенят серебряные колокольчики.

Мотыльки растворяются в синеве.

Джилин долго стоит, подняв лицо к небу.


Больше — ничего, ничего.

И скорее всего уже ничего не будет…

Рассказы

Святослав Логинов Статуя великой богини

Когда Корнуэл Сэмингс начинает величать себя стариной Сэмингсом, следует держать ухо востро. Впрочем, с ним всегда следует держать ухо востро, а еще лучше попросту не иметь дел. Но попробуйте не иметь дел с Сэмингсом, если это единственный на сто парсеков тип, у которого можно заправить корабль в ту минуту, когда у тебя ничего, кроме этого корабля, не осталось. Нетрудно догадаться, что благотворительностью Сэмингс не занимается, и в обмен на свою горючку обдерет тебя как липку. Сам он любит приговаривать, что делает это для твоего же блага: к липкому, мол, деньги липнут. А уж если Сэмингс принимается называть себя стариной, значит, ты будешь обобран с особым цинизмом.

Но самое опасное, если старина Сэмингс произносит фразу: «Не мне тебя учить». Такое произносится, когда Сэмингс хочет, чтобы ты совершил какое-нибудь гнусное преступление, ответственность за которое будешь нести ты, а прибыль, если таковая найдется, получит он.

До сих пор я, услышав такого рода предложения, вежливо (непременно вежливо!) прощался и уходил. Но сейчас уходить было некуда, разве что ночным сторожем на склад списанных звездолетов. А для настоящего звездолетчика это все равно что в петлю лезть. Поэтому мне пришлось выслушать все, что предлагал Сэмингс, вплоть до фразы, что, мол, не ему меня учить. И самое скверное, что я не понял, где именно старина Сэмингс собирается меня прищучить. Разумеется, благотворительностью он и сейчас не занимался, горючки мне давалось в обрез, а санкции за невыполнение задания были такими, что, проштрафившись, я с ходу мог попрощаться со своей «Пташкой». Вот только задание казалось подозрительно пустяковым. С одной из планет Внешнего круга следовало привезти деревянную статую местной богини. Официально для Эльсианского этнографического музея, хотя, скорее всего, просто кому-то из толстосумов очень захотелось иметь ее в своей коллекции. Вывозить предметы культа с отсталых планет, разумеется, запрещено. Это, видите ли, может нанести урон местной культуре. Какая у них может быть культура, если там культ, не знаю, но я и прежде местных божков не касался, и впредь бы не хотел. Однако заказ есть заказ; втемяшилось толстосуму богиню иметь — надо доставить. Аборигены, конечно, своего болвана добром не отдадут, но тут уже, как говорит старина Сэмингс, не ему меня учить. Отбирать статую силком я не собираюсь, не мои это методы, а какие методы мои, распространяться не следует, особенно когда в радиусе ста парсеков ошивается старина Сэмингс.

Короче, контракт такой, что просто оторопь берет. Не вижу я, где тут ловушка, и все. А Сэмингс придвигает контракт и улыбается, словно крокодил перед завтраком: мол, подписывай живей, я есть хочу.

— Стоп, стоп! — говорю я. — Так дела не делаются. Я еще не знаю, что за планета, что за богиня, куда и в каком виде ее доставить…

— Это все оговорено в техзадании, — подозрительно быстро произнес Сэмингс.

— Вот и давай сюда техзадание, — ласково предложил я. — Не могу же я соглашаться на работу, не зная, в чем она заключается.

— Там конфиденциальная информация, — зажурчал Сэмингс, — с ней можно ознакомиться только после подписания контракта.

— Если угодно, могу дать подписку о неразглашении, но подписываться, не зная под чем, я не стану.

Конечно, выхода у меня не было, но в данном случае Сэмингс загнул чересчур круто. Ставить подпись под нечитаным документом равносильно самоубийству, а до этого я покуда не дошел.

— А почему не станешь? — спросил Сэмингс. По-моему, он был искренне удивлен, что я не желаю совать голову в петлю. Пришлось объяснять.

— Предположим, — произнес я тоном своей первой учительницы, — что, вскрыв пакет, я узнаю, что планета, на которую мне надлежит отправиться, называется Земля, а статуя богини — Венера Милосская. И что я, спрашивается, буду делать в таком случае?

Сэмингс даже зубами заскрипел от зависти, что не он эту штуку придумал. Готов прозакладывать любимую дюзу, что в следующий раз он предложит какому-нибудь лопуху подписать втемную подобный контракт. А покуда залебезил:

— Даю честное слово, что это не Земля! Прежде всего Земля не относится к планетам Внешнего круга, кроме того, эта твоя Венера… она ведь не деревянная. Вроде как чугунная или еще какая, но не деревянная. Да и вообще, зачем мне это? Вложения мои пропадут, неприятностей огребу по самое не надо. Ну, чего смотришь волком? Тебе моих слов мало?

— Мало, — признался я.

— Я тебя когда-нибудь обманывал?

— Ни разу. Но это потому, что я никогда не верил тебе на слово и впредь верить не собираюсь.

Короче, разругались мы на славу. Я даже забыл, что деваться мне некуда и договор все равно придется подписывать. Сэмингс, конечно, ничего не забыл, но он отлично знал мой взрывной характер и понимал, что я ведь могу и хлопнуть дверью, просто позабыв, что мне некуда уходить. Кончилось тем, что дополнительное соглашение было вытащено и показано мне.

Я прочел название планеты и понял, что лучше бы это была Земля и мне было предложено выкрасть Венеру Милосскую.

— Мистер Сэмингс, — сказали, от избытка чувств переходя на хамски вежливое обращение, — я всегда считал вас жестоким, жадным и беспринципным, но деловым человеком. Однако то, что вы предлагаете сейчас, деловым предложением названо быть не может.

— Это почему же? — спросил Сэмингс тоном оскорбленной невинности.

— Потому что ни один человек в здравом уме и твердой памяти не полетит на Интоку и не станет связываться с поисками, покупкой или контрабандой лаша.

— Чушь! — загремел Сэмингс. — Я лично летал на Интоку меньше месяца назад, и если ты вздумаешь при свидетелях усомниться в моем душевном здоровье, то тебе придется до конца жизни выплачивать мне компенсацию за моральный ущерб!

Трудно сказать, какой ущерб можно нанести насквозь прогнившей морали Сэмингса, но на всякий случай я промолчал, а ободренный Сэмингс продолжал развивать наступление:

— Ты требовал показать тебе этот документ, ну так читай! Читай внимательно и не забудь показать мне, где тут написано слово «лаш». Меня не интересует, что вывозят с этой планетенки другие, я собираюсь вывезти оттуда старую деревянную статую — и больше ничего! Ну, покажи, где я подбиваю тебя на контрабанду лаша? Нашел? Тогда показывай! Смелее, ну?..

— Мало ли чего тут нет, — хмуро сказал я. — Любой знает, что Интока — это лаш, а все разговоры о статуях — лишь прикрытие. Таможенный крейсер сожжет мою «Пташку», едва я появлюсь на орбите.

— Будешь вести себя аккуратно — не сожжет. Сам посуди, мне никакого резона нет посылать тебя на бессмысленную смерть. Сначала мне бы хотелось, чтобы ты выполнил задание.

Порой даже Сэмингс говорит от души, и ему хочется верить. Но я поостерегся совершать такую глупость.

— Вот что, старина, — сказал я и закинул ногу за ногу. — Если лететь на Интоку так безопасно, то, может быть, ты слетаешь туда со мной? Путь недалекий, заодно посмотришь, как работают мастера.

И тут старина Сэмингс меня удивил. Он заулыбался, словно я подарил ему новенький четвертак, и проскрипел:

— Это первая здравая мысль, которую я услышал от тебя за сегодняшний день! Я с удовольствием слетаю до Интоки. Только на поверхность спускаться не буду, зачем мешать мастеру? Я подожду тебя на орбите, думаю, у таможенников найдется для меня каюта.

Ноги у меня были расположены неудачно, поэтому моя падающая челюсть долетела до самого пола.

— Зачем тебе это? — только и смог спросить я, когда челюсть со стуком вернулась на место.

— Видишь ли, — охотно пояснил Сэмингс, — я не уверен, что такой мастер, как ты, не захочет малость подзаработать на лаше, поэтому заранее договорился с таможенниками, что они сначала позволят перегрузить статую и только потом конфискуют твой корабль или торпедируют его, если ты вздумаешь удирать.

— Лаша не будет, — твердо пообещал я.

— В таком случае, пройдя досмотр, ты сможешь отправляться на все четыре стороны.

После этого мне ничего не оставалось, как подписать контракт. Впрочем, мне с самого начала ничего другого не оставалось.

* * *

В галактике не так много вещей, которые было бы выгодно возить с планеты на планету. Случается порой перевозить редкие металлы; я сам не так давно доставил на Мезер шестьдесят тонн гафния. Ума не приложу, куда им столько? А так больше возим предметы роскоши: поделочный камень, канурские устрицы, редких зверей и цветы долианских лесов. Так что сама по себе поездка за деревянной богиней ничего особенного в моей карьере не представляла. Если бы только планета не называлась Интока… та самая, где покупают лаш. Или не покупают?.. Во всяком случае, оттуда его привозят. Но не вольные торговцы. Вольным торговцам лучше обходить Интоку за двадцать световых лет. Торговлей лашем занимается государственная корпорация, и миндальничать с конкурентами она не станет, патрульный крейсер будет только рад бесплатному развлечению — не каждый день появляется возможность дать залп по дурачку, вздумавшему обмануть таможенников.

Кто незнающий — хотя откуда взяться незнающему? — может подумать, что лаш или наркотик сверхъестественный, или оружие, бог знает какое ужасное. А лаш — это отделочный материал, во всяком случае, на Интоке он, по слухам, именно так используется. Лаш — это маленькие, специально выделанные дощечки, а возможно, чешуйки какого-то дерева или чашелистики местной флоры — ботаником надо быть, чтобы в таких вещах разбираться. Но эти пластинки, с виду такие никчемные, оказались притягательнее любого наркотика, да и любому оружию, известному во Вселенной, они могут утереть нос. Лаш умудряется отражать удар, многократно усиливая его. Кроме того, как-то он действует на психику как владельца, так и тех, кто вздумал на него напасть. Владеть лашем удивительно комфортно, а помещения, отделанные этими дощечками, ни разу не были ограблены. Что при этом происходило с потенциальными грабителями, меня не волнует; я не грабитель, но и охранять банки и частные коллекции не подряжался. Кстати, это сильно сказано — «помещения, отделанные лашем»: две, от силы четыре дощечки в обрамлении резной кости, палисандра, янтарных панно, жемчужной вышивки и прочих красивостей. Дощечки лаша всегда должны быть парными. Почему так — не скажу, но, похоже, есть в том некий смысл.

Вот вроде бы и все, что мне известно о лаше. Примерно столько же знает любой малолетка, живущий в любом из открытых миров. Больше мне знать не нужно, потому что лашем я не занимался, не занимаюсь и заниматься не хочу. Прежде всего потому, что этот виноград чрезвычайно зелен, пара лашек стоит вдесятеро дороже моей «Пташки». Кроме того, как и всякий вольный торговец, я очень неуютно чувствую себя под прицелом орудийных башен. Поэтому на Интоку я отправлюсь за деревянной богиней, кроме нее не собираюсь трогать там ни единой щепки и улечу оттуда, как только представится такая возможность.

Есть немало способов изъять у туземцев святыню, но я пользуюсь только щадящими методами. К чему обижать добрых людей и брать грех на душу? А украсть богиню — это всегда грех, во всяком случае, с точки зрения тех, кто этой богине поклоняется. Значит, надо сделать так, чтобы прихожане не заметили, что богиню у них умыкнули. С моей техникой сделать это не так сложно.

Предаваясь таким душеспасительным размышлениям, я за каких-то три дня долетел к месту будущей работы. Старина Сэмингс оказался сносным попутчиком. Поначалу он начал было ныть, что у меня слишком пуританский рацион, но после того, как я предложил ему платить за провиант, все жалобы мигом стихли. На второй день Сэмингс предложил было перекинуться в картишки по маленькой, но я соврал, будто в юности подрабатывал шулером в трущобах Клирена, и больше старина ко мне не подкатывал. Сидел в каюте, и что там делал — не знаю. Наверное, злоумышлял. А я рылся в справочных системах, выискивая все, что есть умного об Интоке, распространенных там верованиях и о лаше, будь он неладен.

На третий день я порадовал Сэмингса, сообщив, что сегодня мы выйдем к Интоке.

— Уже? — удивился старый разбойник. — По моим данным, лететь туда четыре дня, не меньше.

— Это смотря кто летит, — возразил я. — Другому и недели не хватит.

— Получается, я выделил тебе лишку горючего, — ворчливо произнес Сэмингс. — А ты меня обжулил, умолчав, что получил лишнее.

— Какой смысл летать, если не можешь сэкономить на горючем? Кстати, откуда взялась цифра «четыре»? По норме лететь полагается шесть дней, так что кто из нас жулик, еще надо посмотреть.

Сэмингс забурчал нечленораздельно и прекратил разговор. Но кое о чем он все-таки проболтался. Раз он знает, сколько времени в действительности требуется, чтобы слетать на Интоку, значит, он и впрямь уже летал сюда, а поскольку вряд ли на Интоке слишком много великих богинь, то получается, что в прошлый раз взять богиню не удалось. Такое может быть, если все задание не более чем отговорка, а на самом деле меня здесь ожидает ловушка, вляпавшись в которую я могу потерять голову или, что хуже, лишиться «Пташки». Ничего, кроме головы и «Пташки», у меня нет, так что об этих двух вещах и будем думать.

Уже на дальних подступах к Интоке я принялся вопить на всех диапазонах, что, мол, сами мы не местные и, значит, люди добрые, поможите, пожалуйста, в смысле, дайте бедному торговцу местечко у причала и команду для таможенного досмотра. Самому было дико слушать, чтобы свободный торговец просил о досмотре. Вопил, конечно, не я, а заранее сделанная запись, а я лично сидел и, отключившись от своих воплей, слушал, как их воспринимают на станции.

Таможенники реагировали адекватно. Не так часто можно вживую полюбоваться на добросовестного идиота, поэтому никто из находившихся на командном пункте не предложил профилактики ради вломить мне в борт торпеду. Зато я сумел разобрать кое-какую полезную информацию. Один из офицеров (не тот, что был у микрофона) произнес, обращаясь к товарищу:

— Все понятно, Сэмингс еще одного кретина захомутал. Куда ему столько мелких кораблей?

Я даже не удивился. «Пташка» достаточно лакомый кусочек, чтобы Сэмингс захотел наложить на нее лапу. Как подтвердил незнакомый таможенник, никакой более серьезной подоплеки у дела нет. Задание наверняка окажется невыполнимым, и «Пташка» перейдет к Сэмингсу в качестве неустойки. А лаш и прочие хитрости тут вовсе ни при чем. Так, во всяком случае, думает старина Сэмингс. Он настолько уверен в успехе предприятия, что даже прибыл сюда на моем корабле, собираясь на нем же отбыть обратно, но уже в качестве владельца. Как явствует из подслушанной фразы, один раз, по крайней мере, ему такое уже удалось. Ничего не скажешь, очень мило и вполне в духе Сэмингса. Вот только меня он в расчет принять забыл, и это его большая ошибка. «Пташку» я отдавать не собираюсь, к тому же предупрежден — значит, вооружен. Не знаю, кто первым это сказал, но думаю, что парень был вольным торговцем.

Таможенником оказался засидевшийся в лейтенантах офицер, судя по голосу, тот самый, что назвал меня захомутанным кретином. Я не стал прежде времени его разубеждать и отыграл кретина на полную катушку.

Стандартные вопросы для прилетающих на закрытую планету:

— Цель прилета?

— Этнографические исследования. — Ха-ха! Это вольный торговец-то!

— Сколько времени рассчитываете провести на планете?

— Максимум неделю. — Ха-ха! Я им тут за неделю наисследую!

— Наркотики на борту имеются?

— Нет. — Еще всякой пакости мне не хватало.

— Оружие?

— Штатный бластер в опечатанном сейфе. — Я законопослушный гражданин.

— Предъявите.

— Вот, пожалуйста. Федеральная печать цела, вот сам бластер, в батареях полный заряд. Надеюсь, все в порядке? Не забудьте только заново опечатать сейф. — А то, что задняя стенка сейфа держится на магнитах и может быть снята в пять минут, вас не касается.

— Спиртное?

— Только для личных нужд. — Еще бы я возил выпивку для нужд общественных.

— Сколько?

— Точно не знаю. Надо сходить на камбуз, посмотреть, а то как бы скотина Сэмингс не выжрал за три дня все до капли. Вообще-то он трезвенник, но думаю, что на халяву он готов хлестать террианский бальзам стаканами.

— Террианский бальзам! — Лейтенант мечтательно закатил глаза. — Давненько я его не пробовал. У нас тут, знаете ли, сухой закон.

— Вполне приличное пойло, — согласился я. — Как говорят торговцы: разумное сочетание цены и качества. Жаль, что вы сейчас при исполнении… Но когда вы будете без кокарды на фуражке, я с удовольствием разопью с вами бутылочку террианского, если, конечно, Сэмингс не прикончит ее прежде. Но, разумеется, все будет происходить здесь; у меня на корабле сухого закона нет.

Намек был понят мгновенно, лейтенант развернул фуражку кокардой к затылку, и все формальности на этом закончились. Лишь когда мы приканчивали вторую бутылку террианского и уже стали лучшими друзьями, он спросил:

— А на продажу ты что-нибудь привез, хотя бы для отмазки?

— У меня отмазка от Эльсианского этнографического музея, а вообще я привез полторы тонны мандаринов. Как думаешь, раскупят у меня мандарины?

— Купить-то купят, нас армейская кухня фруктами не балует, но тебе это зачем? Это же невыгодно — мандарины через полгалактики везти!

— Это был единственный товар, который мне дали на реализацию просто под честное слово. Будет прибыль — расплачусь, а пропадет — невелика потеря. Этих мандаринов там что грязи. Мандарины для меня товар сопутствующий, а главное — предметы местных культов. Рейс снарядили под них.

Лейтенант наклонился ко мне и, дохнув террианским, произнес:

— А вот здесь ты, парень, влип. Месяц назад один твой коллега уже прилетал за туземными редкостями. Корабль его теперь у Сэмингса, а где он сам — никто не знает.

— То есть он пропал внизу?

— Где же еще? На станции если кто и пропадает, так любой рядовой знает, кто, как и за что его уделал. А из тех, кто спускается на планету, мало кто возвращается. Смертники, что с них взять, их и не ищет никто.

— Мой предшественник спускался на посадочном модуле, оставив корабль в лапах Сэмингса?

— Совершенно верно.

— Ну, этой ошибки я не совершу. Пропаду, так вместе с «Пташкой». Но, честно говоря, я подозреваю, что парень решил подзаработать на лаше, и вы его уконтрапупили.

— Если бы все было так просто, я бы знал. Нас тут пятьсот человек, и знаешь, чем мы занимаемся?

«По три кило мандаринов на нос, — машинально отметил я. — Многовато, но терпимо». Вслух я ничего не сказал, чтобы не перебивать полезный монолог. Не дождавшись отклика, лейтенант продолжил:

— Мы сидим тут и ни фига не делаем. Единственное развлечение — сплетни, словно в клубе старых дев. Конечно, шугаем всяких проходимцев, самым незаконным образом не пуская их на планету. Кое-кого даже жечь приходится, тех, кто пытается прорваться вниз с оружием. Мы бы и тебе пинка под зад дали, но твой шеф как-то сумел договориться с нашим полковником. Не иначе они в доле. Ну и, конечно, гарантия, что новой войны за лаш не случится. Ты хоть знаешь, что такое война за лаш?

— Да, я читал…

— Ни хрена ты не знаешь! Больше тысячи человек потерь, цвет космического десанта положили, а результат — ни одной дощечки! Понимаешь теперь, почему мы туда никого с оружием не пропускаем? Кстати, твой бластер я изымаю. Угораздит живым вернуться, получишь назад. Зверей, чтобы на человека нападали, там нет, а от людей бластер не спасет. Нельзя там стрелять, понимаешь?

Я кивнул, подначивая на продолжение разговора.

— У них там этого лаша — завались! В каждой хижине по две или четыре дощечки просто на стенке висят. Они всегда парами, по одной дощечке лаш не работает, деревяшка, и все. Так и у них: простая семья — две лашки, знатная — четыре. Казалось бы, приходи и забирай, а они пускай себе новые вырезают, если без них не могут. Только ведь они родами живут и друг за дружку — горой. Попробуй их тронь, если на их стороне тысяча лашек!

— Мне лаш не нужен, — напомнил я. — Меня предметы культа интересуют.

— Дураком ты родился, дураком и сгинешь… там, внизу.

У них весь культ на лаш завязан. Сколько в святилищах этого лаша, никто не считал. Оттуда не возвращаются. Это такая сила, что представить невозможно. Ударная рота космодесанта на подходе к одному из святилищ полегла вся до последнего человека. Уже знали, что стрелять там нельзя, лаш выстрелы возвращает вдесятеро, так они врукопашную пошли. И что с ними дальше было, неизвестно. Ни один не вернулся, чтобы рассказать.

— Но ведь вы покупаете лаш, — коснулся я запретной темы.

— Ага, покупаем. Только не вздумай спрашивать, в обмен на что. Сам не знаю и тебе не советую. Понял? А тебе я вот что скажу… Мы тут сидим, пятьсот голов, целый гарнизон. Плюс начальство, менеджеры, всякая шелупень. Раньше еще ученые были, но теперь их подальше передвинули, в институт лаша. У них там есть пара дощечек, пусть изучают. И вся эта прорва народа — ради чего? В год получаем от туземцев от одной до четырех пар лашек. Больше, видите ли, нету!

— Так, может, в самом деле нету?

— Скажешь тоже! Для себя — сколько захочется, для нас — сколько останется. Оттого и война началась. Войной-то ее после назвали, когда потери начались нешуточные. А сначала хотели по-быстрому изъять лишний лаш, а в остальном никто туземцев ни порабощать не собирался, ни истреблять. Только обломались наши вояки по полной. Потом высоколобые объясняли, что весь лаш на планете связан в единую систему, так что без разницы, хочешь ты напасть на самое главное из святилищ или забрать пару дощечек у какого-нибудь пастуха. Ответ получишь по полной. Знаешь, во время войны был такой случай… решили наши стратеги нанести психотронный удар по малонаселенной местности. Там у дикарей вроде как фермы были, на всю округу всего несколько семей. Хотели отключить крестьян на пару часов, быстренько выбрать лаш — и все, пусть себе дальше пасут своих овечек или кто у них там. А вышло как в сказке: вся десантура неделю в депрессняке валялась. А у них, между прочим, системы жизнеобеспечения и прочее хозяйство, которое обслуживать надо непрерывно. Народу погибло — море, безо всякой стрельбы.

— А у пастухов, что?

— Не знаю. Кто ж такими вещами интересуется?

— А святилища, значит, особо защищены…

— Это уж как пить дать.

— В хорошее, однако, местечко меня Сэмингс посылает… Но откуда тогда известно, что там статуи стоят и всякое прочее? Может, там, кроме лаша, и нет ничего? А я буду, как последний дурак, идолов искать…

— А ты и есть последний дурак, потому что умный человек в такое место не полезет. Но идолы там есть, в каждом святилище девка деревянная стоит. Весь избыток лаша, черт бы его побрал, в жертву девкам идет.

Теперь все стало на свои места. Статуи великой богини находятся под охраной лаша, и легче украсть весь лаш, чем бросить алчный взгляд на великую богиню. Хорошо меня Сэмингс обдурил. Положение очень похоже на безвыходное. Но я продолжал выспрашивать, хотя остатки террианского бальзама стремительно испарялись из лейтенантовой головы.

— Как это узнали, про статуи? Был там кто-то из наших?

— А как же! Ученая шатия всюду шаталась, хотя у них тоже из троих спустившихся двое пропадали без вести. Потому яйцеголовых и убрали отсюда. Хотя, думаю, не из-за тех, которые гибли, а из-за тех, которые возвращались. Некоторые ходили вниз, как к себе домой, а это военным обидно, а коммерсантам еще обиднее, потому что пользы от них было меньше, чем нисколько. Узкие специалисты, прах их раздери! Один, вишь ли, занимался предикативной лексикой. Все остальное ему было неинтересно. Ты вот знаешь, что такое предикативная лексика?

— Первый раз слышу.

— И я не знаю. Обсценную лексику знаю, а предикативной, извините, в училище не проходили.

Я сочувственно кивнул. Образованный лейтенант мне нравился. Он и лексику какую-то знает, и у другой название запомнил. Я так не могу. Не удивлюсь, если окажется, что обсценную лексику я тоже знаю и даже пользуюсь ею в нужную минуту, но что она так называется, мне вовек не запомнить.

— Билось с ними начальство, билось, потом видит, что одни гибнут, а другие бесполезны, и выслало всех к ядрене фене.

— Правильно, — поддакнул я.

Напрасно я это сказал. Лейтенант глянул на меня неожиданно осмысленным трезвым взором и твердо произнес:

— И ты сгинешь, потому что тебе там что-то надо.

— Ничего сверх предикативной лексики. Раз она позволяет уцелеть, ею я и займусь. А вообще мне нужно одно: остаться в живых и поскорей избавиться от кабального договора с Сэмингсом. Это вещи взаимодополняющие.

— Тогда желаю удачи.

Я вытащил третью бутылку террианского, не забыв добавить, что она последняя, но лейтенант откупоривать бутылку не стал, а бесхитростно засунул ее в карман кителя. Затем он повернул фуражку кокардой вперед, вежливо попрощался и ушел, в виде благодарности забыв изъять бластер.

Таможенный досмотр был закончен. Впрочем, у меня на самом деле не было ничего, запрещенного к ввозу на отсталые планеты. Не считать же контрабандой незадекларированные мандарины.

От фруктов я избавился в тот же день. Как известно, цены можно заламывать и залуплять, а поскольку я не сделал ни того, ни другого, то местный интендант купил у меня разом все полторы тонны, а я предоставил ему возможность самому делать наценку на каждый килограмм мандаринов. Едва мы закончили расчеты, как в каюту ворвался Сэмингс и принялся орать, что я нарушаю контракт и обтяпываю свои делишки вместо того, чтобы выполнять прямые обязанности.

— Я теряю драгоценное время, а он вместо того, чтобы быстро выполнить заказ и не задерживать честных людей, пьянствует с офицерами и приторговывает каким-то гнильем! Горючее тебе выдавалось для вполне конкретных целей, среди которых нет перевозки фруктов! Если уж на то пошло, то мандарины, перевезенные за мой счет, должны принадлежать мне, и будь уверен, я стребую с тебя все, до последнего гроша!..

Я внимательно и не перебивая выслушал всю тираду, а потом предложил:

— Угодно приостановить выполнение заказа и отправиться в ближайший федеральный центр, чтобы начать тяжбу по поводу мандаринов? В суде с удовольствием примут иск. «Мандариновое дело» — такого прежде не бывало. Все издержки за счет проигравшей стороны. Только кое-кому придется доказать, что горючки, которую ты мне выдал, должно было хватить на перелет до Интоки и обратно.

— Но ведь тебе хватило, даже с избытком!

— Так я и долетел за три дня вместо шести. А в суде действуют федеральные нормы.

Сэмингс схватился за голову и простонал:

— Мошенники! Всюду мошенники…

— Совершенно верно, — согласился я. — По крайней мере, одного такого я вижу в своей каюте. Ну, так что, летим в суд восстанавливать попранную справедливость?

— Сначала контракт, — проскрипел Сэмингс. — Но помни, уж там-то сроки проставлены жесткие: три дня и ни минутой больше. А один день ты уже профукал.

— Н-да?.. — Голос мой был полон холодного сарказма. — По-моему, первый из трех дней начнется завтра. Сегодня — день, сэкономленный на дороге. Зря я, что ли, старался? Или все же летим в суд? Так я с удовольствием.

— Чего тебе дался этот день? — патетически вопросил Сэмингс.

— Я забочусь о человечестве. Целый день ты будешь сидеть здесь и не сможешь никому сделать никакой гадости. Я рассчитываю, что за этот подвиг мне воздвигнут железобетонную статую в святилище великой богини. А теперь будь так добр, убирайся вон. Остаток дня я намерен посвятить изучению предикативной лексики.

Издеваться по мелочам над Сэмингсом, конечно, приятно, но в главном он прав: время поджимает, и основной контракт в суде не оспоришь.

Пора браться за дело.

Еще пару минут я потратил на то, чтобы все-таки выяснить вкратце, что такое предикативная лексика. Оказалось, ничего особенного. Жизнь класть за нее я бы не стал. А вот любопытно, таможенный лейтенант тоже заглядывал в справочник или ему комфортней не знать, что это такое?

Об этом я размышлял, покуда зонд-разведчик прочесывал окрестности святилища, из которого мне предстояло извлечь богиню. Очень скоро я нашел то, что искал: посадочный модуль моего предшественника. Парень делал именно то, чем поначалу собирался заняться я. Точная копия богини уже была изготовлена и дожидалась в модуле. Только специальные методы анализа, которых, разумеется, нет у дикарей, могли бы отличить подлинник от подделки. Казалось бы, чего проще: втихаря подменил статую, и все довольны, кроме, разумеется, Сэмингса. Дикари продолжают молиться своему кумиру, Эльсианский этнографический (никакого толстосума, несомненно, в природе нет) получает редкостный экспонат, а вольный торговец довольствуется скромным вознаграждением и чувством хорошо выполненного дела. Тем не менее замечательный план сорвался, и жив ли исполнитель — неведомо. Три дня прошли, Сэмингс вступил во владение кораблем и теперь точит зубы на мою «Пташку».

Значит, мне предстоит действовать иначе.

Мой предшественник работал тайно, скрываясь от глаз туземцев, и это ему не помогло. Я буду действовать в открытую. Он спускался на посадочном модуле, я полечу на «Пташке». О дальнейшем у меня имелись самые смутные представления. Что значит действовать в открытую? Явиться к жрецам и сказать: «Отдайте мне вашу богиню. Очень она мне понадобилась». Боюсь, что после таких слов не ее мне отдадут, я меня ей. Есть у них среди обрядов нечто подобное: «Отдать великой богине». Подробностей этой процедуры никто не знает, и знакомиться с ними я хотел бы не на собственной шкуре.

Осталось последнее: когда не знаешь, как поступать, — доверься наитию.

Едва я отшвартовался от орбитальной станции и пошел на посадку, как передатчик ожил и принялся визжать голосом Сэмингса:

— Ты что делаешь, болван? Немедленно вернись!

— Приступаю к выполнению задания, — сообщил я уставным тоном. — Но если вы разрываете контракт и готовы заплатить неустойку, я немедленно вернусь.

Сэмингс захлебнулся проклятиями. Старину можно понять: если я сгину внизу, ему предстоит выволакивать с планеты корабль, а охотников на это дело так просто не найти. Ничего, пусть помучается. Он-то на мою долю и вовсе оставил бесславную гибель среди дикарей.

Опустился я чуть в стороне от поселка, где находилось нужное мне святилище. Приземлился нежно, на антигравах, но с оптическими эффектами, чтобы прибытие мое все заметили, но никто не счел за нападение. Вышел наружу даже без бластера, хотя это мне и было непривычно. Уселся ждать. Пока ожидал, составил в уме предикативную речь: «Я быть хотеть видеть великую богиню, поклониться, иметь честь принести дар…» — и прочее в том же духе.

Через полчаса явились трое, серьезные до ужаса. А у меня, как назло, все предикаты из головы вылетели, и я выдал по-простому: так, мол, и так, много наслышан о вашей богине, хотел бы, если возможно, взглянуть и поклониться. Они отвечают тоже вполне предикативно, что великой богине поклоняться можно всем, всегда и везде.

— А видеть?

— Видеть тоже можно.

После этого мы отправились в поселок, беседуя по дороге о погоде и видах на урожай. Вполне себе нормальные люди оказались, безо всякого фанатизма.

Поселок выглядел как всякий поселок на отсталой планете: хижины стоят, детишки бегают, куры в пыли возятся… или не куры, но в перьях и с шестью ногами. Девушки опять же словно случайно по делам вышли, на гостя взглянуть. Симпатичные пампушечки, мне такие нравятся. Лысые, правда, все до одной, но ведь мне им не косы заплетать. Строго говоря, мне сейчас не о девушках думать надо, а о жизни и душе. К великой богине иду, не куда-нибудь. И что там со мной делать начнут — неизвестно. Хорошо, если только волосы выдерут по своему образу и подобию, а если сразу освежуют?

Посреди поселка — святилище в пребольшом бунгало. Вообще-то я в жизни ни одного бунгало не видел, но думаю, оно как раз такое и есть. У входа — охрана, двое молодцев с резными деревянными колотушками. Резьба по дереву у них хороша, и чего музею непременно богиня потребовалась? Я бы им за неделю такую коллекцию резной всякости собрал — закачаешься!

Мимо охраны меня провели и представили старшему жрецу. Тот тоже ничем особо не выделялся — старикашка с ехидным выражением лица. Сэмингс, когда состарится и окончательно облысеет, таким же будет. Хотя, думается, я напраслину на жреца возвел — двух Сэмингсов в одной Вселенной наверняка не сыщешь.

Представили меня жрецу, объяснили просьбу. Тот скрипит:

— Похвально, весьма похвально. Всякий, желающий лицезреть богиню, может это сделать. Только помни, что у алтаря тебя ожидает грозный страж. Поэтому смири грешные мысли, чтобы он не заметил тебя.

Произнес он это так, что сразу стало понятно, что грозный страж не метафора и не богословский термин, а должность: Грозный Страж. Теперь все стало ясно. Предшественник мой в святилище проник, но грешные мысли не смирил и был замечен. А если за спиной Стража вся мощь лаша, то он и впрямь таков, что грозней не бывает.

Отступать было некуда, поэтому я сделал постную мордашку и вошел в святая святых. Утешала меня мысль, что не всех же подряд они убивают; вот и среди ученых пусть каждый третий, но возвращался. Хотя ученые, по определению, люди не от мира сего, а значит, безгрешные.

Помещение оказалось просторным, богиня на возвышении поставлена, вырезана из цельного бревна с большим умением. Симпатичная, хотя те, что в поселке встретились, мне больше по душе. У живых юбочка снимается, а эта вместе с юбкой одним куском.

Подумал так и сам ужаснулся: куда уж грешней мысли! Однако никто на меня не набросился, башки моей драгоценной не свернул. Значит, простые человеческие чувства тут за грех не считаются. И на том спасибо.

Я поклонился пониже и подкатил к подножию статуи свои дары — четыре мандаринчика. Что здесь все по возможности должно быть парным, я уже усвоил.

— Это что? — скрипит жрец.

— Плоды моей земли.

— Семечки в них имеются?

Продавцы на рынке, расхваливая свой товар, традиционно кричат: «Бэс косточки!» — но я человек честный, а перед деревянным взором богини лучше и вовсе не врать.

— Есть немного.

— Это хорошо. Мы попробуем вырастить твои плоды. Может быть, они станут и нашими тоже.

Вот так. Правильно меня учила мама: всегда лучше говорить правду. Когда понадобится соврать, честному человеку скорей поверят.

Приосмелел я, бросил взгляд по сторонам и охнул: все стены в святилище выложены лашем! Не десять, не сто — тысячи дощечек! Настоящего лаша я в жизни не видел, но почему-то сразу узнал. Да и с чего бы жрецам в главном святилище подделку выставлять? Под таким прицелом не о грешном надо думать, а о том, как свою грешную душу спасти.

Между тем никто меня не убивает, и даже особого влияния лаша не чувствуется. Хотя если вдуматься, так и должно быть. Молитвенного экстаза я вовек не испытывал, жадности к деньгам, а значит, и к лашу во мне не так много. За жизнь страшновато, но не настолько, чтобы сломя голову бежать. Спрашивается: что лашу усиливать? Он меня и не замечает, так же как и пресловутый Грозный Страж. Кстати, где он сам? Не иначе, сбоку за занавесочкой прячется. Пододвинулся я, словно невзначай, и увидал его, родимого. Сидит, ноги калачиком свернул, морда тупая, ничего не выражает. Медитирует, бедняжка, перед лицом хозяйки. И не лысый, а вовсе даже наоборот. Среди всех вольных торговцев такая огненная шевелюра у одного Патрика Брайена. Так вот, значит, кто был моим предшественником! Ну, погоди, старина Сэмингс, придет время — за все заплатишь, тут уж не тебе меня учить.

Великая богиня и эти мысли за грех не посчитала. Я ее даже зауважал — правильная баба, даром, что деревянная. Если под старость впаду в маразм и вздумаю уверовать в какого-нибудь бога, непременно выберу великую богиню Интока.

— Патрик, — позвал я. — Патрик, очнись!

Никакой реакции. Сидит, наблюдает вечность. Зато жрец забеспокоился, коснулся моего плеча:

— Не тревожь Грозного Стража! Он пребывает в покоях великой богини и беседует с ней. Человеческие речи ему неинтересны.

Это я и сам вижу, что приятелю моему сейчас ничто не интересно, кроме, возможно, лаша, устилающего стены. И каковы должны быть грешные мысли, пробуждающие Стража, теперь понятно. Думай о чем хочешь, но не пытайся посягнуть ни на лаш, ни на богиню. Понятно также, почему никакая психотроника на Стража не действует. Он и так в глубокой прострации — куда уж дальше?

Мне осталось печально вздохнуть и последовать за жрецом, напомнившим об окончании аудиенции. Мандарины, кстати, жрец уже прибрал. И правильно, деревянная богиня цитрусы есть не станет, так что нечего товар зря гноить.

Зашли в комнату для гостей, принялись беседовать. Я со всем рвением неофита начал выспрашивать о великой богине все, что только можно. Ну там, чудеса, то да се, как она народ свой бережет и лелеет; это все не трудно, когда у тебя целая стена лашем выложена.

— А Грозный Страж зачем нужен?

— Охранять образ богини и наказывать нечестивцев за грешные мысли.

— Это я понимаю, а как вы его выбираете?

— Мы, — отвечает жрец, — его не выбираем. Его выбирает сама богиня. Иногда приходит новый человек и начинает биться со Стражем. Если он победит, то становится новым Стражем. Страж, которого ты видел, пришел меньше месяца назад, ночью, и с легкостью сокрушил прежнего Стража. Это очень могучий служитель великой богини.

«Да уж, на кулачках драться рыжему Патрику равных не было…» — это я подумал, а вслух спросил:

— И часто появляются новые соискатели этого почетного места?

— Последние годы — редко, а было время, твои соотечественники являлись сюда толпами и насмерть бились за право служить великой богине. Тогда погибло много ваших людей и даже несколько мирных жителей, которые вовсе не собирались биться за право стать Грозным Стражем. Мы не успевали хоронить погибших пришельцев и храним о тех временах скорбные воспоминания.

«Ага! — понял я. — Значит, так аборигены понимают войну за лаш! Послушали бы эти рассказы стратеги из космического десанта, может, кому-нибудь из них стыдно стало бы…»

— После этого мы просили ваших людей не приходить сюда с оружием. Они с тех пор выполняют нашу просьбу, а мы, убедившись, что они хотя бы иногда умеют держать слово, стали дарить им лаш. Конечно, он нужен нам самим, но лаш — это такая вещь, что надо не только пользоваться им, но и уметь с ним расставаться.

— А что они дают вам взамен? — задал я наивный вопрос.

— Ничего. Разве в обмен на подарок следует что-то давать?

Пока я переваривал услышанное, мой собеседник вернулся к теме, которая волновала его значительно сильнее:

— У вас очень странное оружие. Оно не только убивает, но и зачастую сжигает тело. Если человек пойдет на охоту с таким оружием, он не принесет никакой добычи, просто потому, что вся она сгорит. Наши мудрецы много думают над этим вопросом, но пока разумного объяснения не нашли.

— Дело в том, — вступился я за человеческий разум, — что на некоторых планетах водятся очень большие и опасные звери. Ваши луки, томагавки и метательные дубинки совершенно бесполезны при охоте на такого зверя. Для охоты на таких зверей и придуманы наши бластеры и все остальное. А когда наши люди едут в новые места, они берут с собой такое оружие. Мало ли кто может встретиться в незнакомом лесу.

Жрец уважительно поцокал языком, представляя зверя, которого можно свалить только из плазменной пушки. А я, устыдившись вранья, решил честно признаться в невольном нарушении:

— У меня на корабле тоже есть бластер, но он надежно спрятан, заперт под замок, и я обещаю не доставать его, пока я у вас в гостях.

— Оружие, лежащее взаперти, — хорошее оружие, — изрек служитель великой богини. — Я рад, что у нас нет животных, против которых требуются такие ужасные средства.

Мы беседуем как воспитанные люди, а я еще и размышляю над полученной информацией, потому что задание, так или иначе, выполнять надо. Получается, что силой богиню не взять, поскольку ее защищает мощь лаша. Хитростью тоже не взять, ибо, как нетрудно догадаться, всякое злоумышление против статуи будет расценено Стражем как греховная мысль. Чтобы понять, что будет дальше, семи пядей во лбу не требуется. Либо Страж меня побьет; не знаю, что случится после этого, но богини я точно не получу. Либо я побью Стража и немедленно стану Стражем сам. Я припомнил физиономию Патрика и понял, что такая карьера меня не привлекает.

Жрец между тем рассказывает:

— Раз в год богиня покидает храм и обходит страну, принося успокоение и процветание в самые дальние пределы. Случается, что она отправляется в путешествие и в неурочное время, если где-либо нарушился мир или повредились нравы…

И тут меня осенило. Я дождался перерыва в речах и осторожно спросил:

— Мудрейший, приходилось ли вам наблюдать маленькую луну, которой прежде не было на небе и которая быстро движется среди звезд?

Старец важно кивнул:

— Мы знаем эту луну. Она называется Орбитальной Станцией, и на ней живут люди, подобные тебе.

— Вот о ней я и говорю! — подхватил я. — Мир там худо-бедно, но установился, хотя незапертого оружия на станции много больше, чем хотелось бы скромному торговцу. А вот порча нравов превысила все пределы. И я подумал: может быть, великая богиня смогла бы помочь моим бедным соплеменникам?

— Это было бы хорошо, но тут есть одна трудность: великая богиня не летает.

— Как раз для этого я и прибыл к вам! — с искренним жаром воскликнул я. — Мой корабль к вашим услугам. Если угодно, великая богиня сможет хоть прямо сейчас подняться в небеса!

— Прямо сейчас, — скрипит жрец, — невозможно. Перед путешествием необходимо провести полуночную службу. А вот завтра с утра…

Когда он начал говорить, у меня сердце сначала оборвалось, — а ну как он полгода ждать заставит? — потом снова к жизни воспряло.

— К утру, — говорю, — все будет готово.

Целую ночь я свою «Пташку» прихорашивал. Все-таки богинь приходится возить не так часто. В грузовой отсек ее засовывать — не по чину будет, а еще — куда? Есть две каюты, куда, кроме койки и рундучка, втиснуть ничего нельзя. Есть камбуз и там же обеденный стол на двоих. Еще есть ходовая рубка. Она попросторней, на случай установки дополнительных приборов. Туда я и решил богиню определить. Дополнительные приборы, которых у меня всегда бывало много, большей частью демонтировал и перетаскал в грузовые отсеки. Заднюю стенку освободил, хотел даже надпись сделать светящимся маркером: «Добро пожаловать!» — но передумал. Хотят, пусть сами пишут, маркер я им выдам. Красоту навел и чистоту, все перегоревшие или попросту ненужные индикаторные лампочки заменил на новые, так что засияла рубка ярче новогодней елки.

Утром является процессия. Жрецы с резными посохами, охранники с колотушками, следом в паланкине несут Грозного Стража, и местные красавицы с ужасом и восторгом взирают на его мандариновую шевелюру. Во втором паланкине тащат мою драгоценнейшую деревяшку, а позади всех на плечах шестнадцати самых здоровых служителей едет алтарь — все две тысячи сорок восемь дощечек лаша, красиво уложенных в виде параболической фигуры.

— Куда столько? — тихо ужаснулся я.

Оказывается, великая богиня должна путешествовать так, и никак иначе. Прямо скажем, это не то, о чем мечталось в босоногом детстве. Я бы предпочел, чтобы на корабль погрузили богиню и, для комплекта, Грозного Стража, а все остальное пускай остается внизу, особенно лаш, с которым я честно обещал не связываться. Но тут уже не поспоришь, традиции — вещь упрямая. Придется импровизировать по ходу дела.

Служители шустро установили вдоль стеночки алтарь, перед ним воздвигли богиню. Грозного Патрика вытряхнули из носилок, и он уселся на свою приступочку сбоку от алтаря. Еще я взял верховного жреца и, для вящего авторитета, двух охранников поздоровее, после чего объявил перегруз, так что остальным пришлось из корабля выбираться и тосковать на земле.

Взлетал я медленно и торжественно, как и полагается возноситься в небеса. Потом потихоньку начал прибавлять скорость. И только вышел за пределы атмосферы, как слышу голос моего знакомого лейтенанта:

— Вольный торговец, внимание! Индикаторы показывают наличие на вашем корабле партии лаша. Следуйте к посадочному терминалу для досмотра. В случае неподчинения ваш корабль будет немедленно уничтожен!

Как же, немедленно!.. Сначала они попытаются взять меня на абордаж, потому что даже две лашки слишком дорого стоят, чтобы напрасно сжечь их. От планеты я отошел достаточно далеко, планетарная система мне не помощница, а с двумя лашками десантная рота справится. Кстати, уничтожить «Пташку» они тоже могут; какая там будет отдача от двух дощечек — слезы, да и только, защита патрульного крейсера такое выдерживает. Так что лейтенант в своих угрозах вполне серьезен, он же не знает, сколько у меня лаша. Лампочка перед ним мигает или там зуммер пищит, что лаш есть, а количество лаша, пока он не активен, определять на расстоянии никто покуда не умеет. Это я знаю точно, даром, что ли, перед высадкой книжки читал?

Так что грозный лейтенант мне ничуть не страшен. Иное дело, что за спиной у меня алтарь, а при нем Грозный Страж, наказывающий за грешные мысли. Поэтому импровизировать — импровизируй, а про совесть не забывай.

— Уже лечу, — отвечаю я, на всякий случай отключив переводчик, чтобы жрец и охрана не могли понять, о чем мы беседуем. — А ты, лейтенант, тем временем взгляни, что у меня на борту.

И показываю им крупным планом панораму моей рубки: алтарь, богиню, Грозного Стража, великого жреца и непреклонную охрану с колотушками.

Лейтенант засипел, словно ему уже попало колотушкой по затылку. А чей-то другой голос, поначальственней или, по крайней мере, поопытней, загремел:

— Группа захвата — отбой! Оружие на предохранители, и чтобы никто пернуть не смел, зажигалкой не чиркнул! Сгорим все к ядреньке-феньке!

Правильно мужик ситуацию просекает, не удивлюсь, если окажется, что он помнит войну за лаш. Проявлять агрессию перед алтарем, выложенным лашем, самое натуральное самоубийство. От алтаря отдача получится такая, что Интока разом лишится своей маленькой луны.

Я тем временем пришвартовался к одному из терминалов и сообщил по внутренней связи:

— Скажите там Сэмингсу, что я привез ему великую богиню. Да пусть поторопится, а то вдруг у кого из вашей команды ненароком грешная мысль проскочит, так я за последствия не отвечаю. Опять же эти ребята, — я кивнул в сторону охранников, — богиню привезли, но расставаться им с нею жалко, нервишки шалят, так что надо бы с этим делом побыстрей завязывать.

Нервишки ни у охранников, ни у Грозного Стража и не думали шалить, поэтому я направил камеру на красноречиво воздетые колотушки. Уж больно мне эти орудия воспитания понравились, жив останусь, вырежу себе такую же.

Не знаю, на руках они несли старину Сэмингса или еще как, но на корабле он появился уже через пару минут и с ходу заорал:

— Это блеф, богиня фальшивая!

— Сэмингс, — сказал я, встряхнув мерзавца за шкирятник. — Заткнись и не богохульствуй перед алтарем. Под старость я намерен уверовать в великую богиню, поэтому не оскорбляй мои грядущие религиозные чувства. Лучше погляди как следует, что я тебе привез.

Дверь я приоткрыл ровно настолько, чтобы Сэмингс мог видеть статую и часть алтаря. Но и увиденного было достаточно, чтобы Сэмингс как завороженный потянулся вперед. Уж на Сэмингса-то лаш действовал, что валерьянка на кота. Пришлось вновь хватать его за шкирятник и устраивать встряску. Думаю, многие из вольных торговцев позавидовали бы мне в эту минуту.

— Это же лаш! — задушенно прохрипел Сэмингс. — Прорва лаша!

— Совершенно верно, — подтвердил я. — Дело в том, что алтарь вместе со всем своим лашем является неотъемлемой частью богини. Мне никто не позволил бы взять богиню без алтаря. Это было бы кощунством. А я не собираюсь отягощать свою совесть еще и этим грехом.

— Согласно договору, богиня со всеми своими неотъемлемыми частями принадлежит мне. — Голос никак не мог вернуться к Сэмингсу, но эту фразу он отчеканил, как на бронзе вырезал.

— Пока не принадлежит, — резонно заметил я. — Не вижу контракта с отметкой о выполнении задания.

Полагаю, Сэмингс еще никогда не подписывал документов с такой быстротой.

— Только смотри, — предупредил он. — Если это обман, документ будет недействителен.

— Моя фамилия не Сэмингс, — гордо объявил я, — поэтому здесь все честно. Теперь тебе осталось подписать вот это, и можешь вступать во владение имуществом.

Сэмингс взглянул на бумагу, которую я ему протягивал, и его глазам вернулся привычный блеск подозрительности.

— Но ведь это контракт Патрика Брайена!

— Совершенно верно. Он был в спускаемом модуле. Там я его нашел и теперь предлагаю подписать.

— Брайен не выполнил договора. Почему я должен это подписывать?

— Не хочешь — не подписывай. — Покладистость моя не знала границ. — Только учти, у алтаря имеется Грозный Страж, на которого замкнута вся сила лаша. Если угодно, можешь пойти и сразиться с ним. Я с удовольствием погляжу, чем кончится ваша стычка. Поскольку Страж есть неотъемлемая часть алтаря, я не обязан его нейтрализовывать. Цена его нейтралитета — погашенный договор.

С этими словами я приоткрыл люк пошире, так что Сэмингсу стал виден сидящий Патрик. Сейчас он не был непроницаемо спокоен, эхо грешных мыслей долетало к нему, Грозный Страж ворочал головой, выискивая крамолу, глаза мрачно светились, с рыжих волос стекали холодные голубые огни. Выглядело все это внушительно и могло напугать кого угодно.

Конечно, в этот момент я блефовал, но, как известно, кто не рискует, тот не пьет террианского бальзама. Сэмингс сморщился, словно вместо воды хлебнул обезьяньей мочи, и расписался на втором контракте.

— Теперь все это твое! — торжественно возгласил я. — Забирай!

Я распахнул люк и втолкнул Сэмингса внутрь.

— Мое! — прохрипел Сэмингс, слепо двинувшись к алтарю.

Патрик, почувствовав угрозу, начал подниматься ему навстречу.

Верховный жрец ошибался, говоря, что порой Страж просто наказывает нечестивца, а порой случается поединок между Стражем и претендентом на его место. Поединок происходит всегда. И побеждает не тот, кто сильнее, лучше обучен или вооружен, а тот, чья алчность пылает ярче. Именно он перехватывает управление лашем и давит противника.

Я собирался предупредить поединок, вырвав ритуальную колотушку из рук растяпы охранника и тюкнув ею Патрика по рыжей макушке, но вмешаться не успел. Жадность Сэмингса была так велика, что Патрика попросту смело. Сэмингс мгновенно установил контроль над лашем, отняв его у бывшего Грозного Стража. Мне оставалось подхватить упавшего Патрика под мышки и выволочь его из рубки, покуда Сэмингс не добил поверженного. Прочих свидетелей поединка он уже не замечал, они на лаш не претендовали и были ему не интересны.

В каюте я быстро достал бутылку террианского бальзама (последнюю!) и влил в пасть Патрику разом полстакана.

Вообще террианский бальзам следует смаковать по каплям, из маленьких хрустальных рюмочек, под хорошую беседу. Однако последнее время мои запасы поглощаются стаканами и целыми бутылками. Особенно обидно тратить таким варварским образом последнюю (ну, почти последнюю) бутылку. Но выбирать не приходилось, лучшего средства привести Патрика в чувство у меня не было.

— А?.. Что?.. — проговорил Патрик и потянулся к бальзаму.

— Бутылку не лапай, — осадил я Патрика. — Лучше почитай-ка вот это, да носа из каюты не высовывай, пока я за тобой не приду.

Я протянул Брайену его договор с Сэмингсом, где скорченная от жадности приписка сообщала, что статуя великой богини доставлена и передана заказчику, так что претензий к Патрику Брайену не имеется.

Патрик углубился в чтение, а я побежал назад в рубку.

Там уже все устаканилось, не только Сэмингс взял под контроль лаш, но и лаш взял под контроль Сэмингса. Новый Грозный Страж сидел на приступочке у алтаря, а жрец невозмутимо декламировал приличествующие случаю молитвы.

Я включил связь, и рубку заполнил проникновенный баритон, повторявший:

— На «Пташке», отвечайте, что у вас происходит?

— Вы же сами видите, — устало откликнулся я. — Это мне не видно, что происходит у вас, а к вам на командный пункт все транслируется. У нас произошла смена Грозного Стража. Патрик Брайен уволен от дел, его место занял более достойный кандидат: Корнуэл Сэмингс. Смену Стража вы наблюдали собственными глазами. Брайен жив, хотя и огорчен случившимся. Что вас еще интересует?

— С вами говорит полковник Кирх, — заметно было, что баритон не знает, как обратиться ко мне. — Мы предлагаем вам сотрудничество. Вы сумели добыть лаш, но вам никогда не удастся продать за хорошую цену ни одной пары лашек. А у нас есть знание рынка, налаженные каналы сбыта…

— Послушайте, полковник, я никак не разберусь, вы представляете федеральную структуру или частную лавочку?

— Это имеет значение?

— По большому счету — нет. Но я вынужден огорчить вас, поскольку не собираюсь продавать ни единой пары лашек. Тут две тысячи сорок восемь дощечек или одна тысяча двадцать четыре пары. Если мы вынем из алтаря хотя бы одну пару лашек, гармония чисел будет нарушена.

— Вы собираетесь продать алтарь целиком? В галактике ни у кого нет таких денег.

— Именно поэтому я собираюсь вернуть алтарь на место. Я собирался сделать это с самого начала и только поэтому еще жив. Это лаш, полковник, он возвращает вам усиленными не только выстрелы, но и помыслы, поэтому перед алтарем нужно избегать мыслей, которые убьют вас или сделают, — я кивнул в сторону Сэмингса, — Грозным Стражем свалившегося сокровища.

— Но погодите, — полковник занервничал. — Не надо никаких убийственных мыслей. Ко всему на свете можно подойти хладнокровно. Небольшой бизнес…

— В отношении лаша маленького бизнеса быть не может. К тому же вы забываете, что это не просто штабель ужасно дорогих досок, которыми можно хладнокровно торговать. Спросите любого жителя Интоки, он скажет: это святыня, алтарь великой богини. Святынями, к вашему сведению, не торгуют.

— Алтарь ложной туземной религии. Если бы не лаш, он бы вообще не заслуживал упоминания и интересовал только музейщиков.

— Я вижу, полковник Кирх, вы верующий человек.

— Да, конечно.

— А я — нет. Поэтому все религии для меня равны, и я могу судить объективно. Так вот, в любой религии есть две крайности, противоположные, но равно отвратительные. Это фанатизм и святотатство. Великая богиня Интока сумела свести противоположности воедино, за что ей честь и хвала. Фанатик здесь становится святотатцем, и наоборот. Вот сидит Сэмингс, соединивший в себе оба эти качества. Он фанатик денег, и лаш, как их высшее проявление, священен для него. Но в погоне за деньгами он попытался украсть алтарь и, значит, он святотатец. Кстати, его попытка удалась, алтарь принадлежит ему. Полковник, попробуйте вести переговоры о вашем бизнесе с законным хозяином — Корнуэлом Сэмингсом. Боюсь, что у вас ничего не выйдет. В лучшем случае, вы сумеете сменить его и занять почетную должность Грозного Стража. Ну, как, рискнете?

— Вы произнесли замечательную проповедь, — сказал полковник. — Должно быть, алтарь действует и на вас. Тем больше причин поскорей разобрать его. Вспомните, вы сами прилетели сюда, чтобы украсть богиню.

— Именно за этим я и прилетел. И если бы это можно было сделать, не оскорбляя чувств прихожан, я бы спер ее с чистым сердцем. Но раз нельзя, то нельзя. Я не фанатик, но и богохульством заниматься не привык. Поэтому богиня вместе с алтарем поедет домой и будет принадлежать Сэмингсу, стоя на своем законном месте.

— Но…

— Хватит, хватит! А то я действительно впал в морализаторство, обычно мне не свойственное. Сейчас я облечу вашу станцию, — не беспокойтесь, ничего личного, я просто обещал своим друзьям эту экскурсию, — а потом повезу богиню обратно. До свидания, полковник.

Я решительно вырубил связь и покинул гостеприимный терминал орбитальной станции. Затем, как и обещал, совершил вокруг станции круг почета, чтобы жрец мог прочитать все положенные молитвы. Надеюсь, они послужат к исправлению нравов гарнизона, особенно пагубной страсти к пьянству за чужой счет. А покуда гарнизон — пятьсот бравых вояк, замерших у лучевых орудий и торпедных аппаратов, экипажи двух патрульных крейсеров, всевозможные техники и механики, которых на подобных объектах всегда много больше, чем нужно для дела, — дрожмя дрожали и боялись чихнуть, чтобы не вызвать ответной реакции лаша. Полагаю, не слишком приятно сознавать, что летающая смерть кружит у самой твоей головы, высматривая, достаточно ли чисты твои помыслы и намерения.

Что касается меня, то я был совершенно уверен в себе и даже выкроил минутку, чтобы сгонять в каюту и снять излишнее напряжение рюмочкой бальзама. Разумеется, бутылка оказалась пуста, а Патрик дрых на моей койке, с блаженной улыбкой прижимая к груди погашенный контракт. Черт бы побрал всех алкоголиков, бутылками жрущих мой бальзам! Да, мне его жалко, и сама великая богиня не осудит меня за это чувство.

Опустились мы на той же полянке, с которой взлетали. Вся толпа провожавших теперь встречала нас. Насколько я понял, никто и не думал волноваться, словно космические путешествия для великой богини — самое привычное дело. Но меня, разумеется, начали чествовать как национального героя. Приняли в почетные граждане или что-то вроде того, во всяком случае, натащили кучу всякого обзаведения, так что теперь я мог жениться на любой лысенькой красавице, поскольку все домашнее хозяйство у меня уже было. А без этого туземцу жениться нельзя. Все приданое режется из дерева и занимаются этим, как нетрудно догадаться, исключительно мужчины. А то какое же будет хозяйство, если муж мутовки вырезать не в состоянии? А меня не только гражданином признали, но и присвоили звание младшего жреца и выдали соответствующий посох.

Патрик тоже пригрелся в лучах чужой славы, получив весь полагающийся набор корзин и деревянной посуды. Прежде свергнутый Грозный Страж никогда не выживал; новый Страж всегда убивал предшественника, и теперь совет жрецов не знал, как поступить с разжалованным. Подумали и нарекли его почетным охранником. Выдали ему церемониальную колотушку, ту самую, которой я хотел отоварить его по кумполу. Мне даже завидно стало, я бы от такой дубинки тоже не отказался.

А под конец, в завершение, так сказать, торжественной части, нам с Патриком, как полноценным гражданам племени, были вручены пластинки лаша: Патрику — две, а мне, как жрецу, — четыре. Впервые я держал в руках этот самый лаш. Дощечки как дощечки. Гладенькие, светло-желтые. Пахнут приятно, вроде как можжевеловая древесина. А так — ничего особенного. И не подумаешь, что это идеальнейший преобразователь психической и всякой иной энергии.

Вечером, когда нас наконец оставили в покое, Патрик сказал:

— Ведь мы с тобой теперь несусветные богачи.

— Ты собираешься свои лашки продавать?

— Не решил еще. Не то чтобы я очень ценил здешнее гражданство, но и расставаться с лашками мне жаль. Вроде бы столько я из-за этого лаша беды принял, а эти две досочки легли на душу — и все тут.

— Не о том думаешь. Чтобы лашки продать или еще как-то ими распорядиться, надо сначала добраться с ними до цивилизованных мест. А это вопрос проблематичный. После той встряски, что мы устроили полковнику Кирху и всему орбитальному комплексу, нас так просто отсюда не выпустят. Даже если мы вернем дощечки жрецам и взлетим чистыми, аки херувимы, нас торпедируют в первую же минуту, просто в память о том, как они тряслись, пока я облетал их поганую станцию. А взлетать с лашем — еще хуже. Шесть лашек от крейсера не защитят, а алтарь будет слишком далеко. К тому же полковник нас не выпустит еще и потому, что я разузнал его главный полковничий секрет. Как по-твоему, чем компания рассчитывается с жителями Интоки за лаш? Не знаю, как его производить, но занятие это явно не простое. Штука дорогая даже по здешним меркам. Нам с тобой царский подарок сделали. А чем компания расплачивается?

— Откуда мне знать? — Патрик пожал плечами.

— А я знаю. Ничем не расплачивается. Так что вся это псевдогосударственная организация — пузырь на пустом месте.

— То есть они его все-таки отнимают?

— Нет. Когда-то попытались во время войны за лаш, получили по мозгам и теперь умные. А лаш им просто дарят, примерно как нам. Лаш, особенно в больших количествах, штука опасная, ты это на себе испытал. Обращаться с ним непросто, в том числе, как сказал жрец, с лашем надо уметь расставаться. Иначе даже великая богиня не спасет от порчи нравов. Лаш — лекарство, но и яд, к нему умеючи подходить надо. А теперь представь, что мы все это растрезвоним по галактике. Искатели удачи из всей философии поймут одно: лаш дают на халяву! После этого первая война за лаш детской игрушкой покажется. Так что никто нас отсюда живыми не выпустит, и основания к тому самые веские.

Вижу, Патрик сидит молча, красный, под цвет волос. Значит, думает и так просто сдаваться не собирается. Это уже хорошо, а то сколько же мне одному за всех отдуваться?

— У меня здесь посадочный модуль, — сказал Патрик после раздумья. — Направим его в автоматическом режиме на станцию, словно бы в атаку, а сами тем временем попробуем улизнуть.

— Чтобы сбить идущий на автопилоте модуль, потребуется тридцать секунд.

— Я положу в модуль свои лашки, — с отчаянием произнес Патрик, — индикаторы покажут наличие лаша, и модуль сбивать не станут. А пока с ним будут разбираться, пройдет время.

Это уже лучше. Усвоил Патрик нехитрую мысль, что с лашем надо уметь расставаться, значит, больше в Грозные Стражи не попадет. Вот только у полковника против наших модуля и «Пташки» — два крейсера и станционные орудия. Все равно ничего не получается, слишком велика разница сил. Поневоле пожалеешь, что Патрик больше не Грозный Страж. Хотя, кажется, еще не все потеряно…

— Что у тебя в модуле есть? — спрашиваю.

— Ничего. То есть оружия никакого. Копировальное оборудование есть. Я собирался богиню подменить, даже копию успел изготовить.

— Давай-ка, — говорю, — сгоняем к модулю. Он нам еще пригодится. Копировщикам тоже дело найдется, нечего ценным оборудованием разбрасываться. Да и великую богиню жалко бросать, я к ней, можно сказать, душой прикипел. Пусть хоть копия на память останется. А потом, если живы будем, подарим ее Эльсианскому этнографическому музею вместе со всеми нашими коллекциями и будем на старости лет водить туда правнуков.

* * *

На орбиту мы выходили медленно и торжественно, заранее и громко оповестив всех о своем появлении. В боевой рубке орбитальной станции в это время дежурил мой знакомый лейтенант.

— Вы что, опять? — выкрикнул он, видимо, взглянув на индикаторы и убедившись, что «Пташка» нашпигована лашем.

— Не совсем, — успокоил я его. — На этот раз я не собираюсь швартоваться к станции, да и облетать ее тоже. Мы на совете жрецов решили, что порча нравов в галактике превысила разумные пределы, и теперь собираемся облетать окрестные звездные системы.

В боевой рубке кто-то отчетливо застонал. Жаль, что я не могу их видеть, но они-то видели все в натуральную величину на огромном во всю стену экране. Видели статую великой богини и бесконечный узор дощечек за ее спиной, видели Грозного Стража с колотушкой на плече и меня со жреческим посохом в руках. Ручаюсь, это было незабываемое зрелище!

— Вы улетаете? — пискнул лейтенант.

— Вот именно. Не скучайте тут без нас. Не знаю, когда мы сумеем вернуться, но если случится оказия, я пришлю вам в подарок ящик мандаринов и бутылочку террианского. Террианский бальзам такая штука, с ним надо уметь расставаться. Запомните эту истину, лейтенант, и не поминайте лихом!

Преследовать нас никто не решился.

Когда «Пташка» ушла в подпространство, где нас никто не мог достать, я позволил себе расслабиться. Прислонил жезл к алтарю, осторожно вынул из деревянной мозаики свои четыре лашки, поставил на их место копии, которые мы с запасом нарезали ночью, когда готовились к старту.

Патрик тоже вернул лицу осмысленное выражение, оставил колотушку и занялся своими лашками. На мои лашки он даже не взглянул, да и у меня мысли не мелькнуло, что можно было бы поживиться за счет товарища. Кто прошел испытание перед лицом великой богини, тому чужого не надо.

— И куда теперь? — спросил я Патрика.

— Сначала на Эльсиан, выручать мою «Красавицу», пока агенты Сэмингса не переделали ее в каботажное судно.

— А потом?

— Потом — не знаю. Только продавать свой лаш мне почему-то не хочется. Что толку остаток жизни сидеть на какой-нибудь курортной планете и греть пузо на солнышке? Тогда уж лучше было оставаться стражем при великой богине. Разницы никакой.

— Заметано! — сказал я. — Выручаем «Красавицу», а потом махнем на Тир. Там объявлен конкурс среди вольных торговцев: контракт на доставку пряностей. Дело чистое и прибыльное. Конечно, туда народ со всей галактики слетится, но как ты думаешь, кто выиграет конкурс: какой-нибудь случайный тип или двое парней, у каждого из которых в кармане пара лашек? Эти дощечки не просто приносят удачу в делах, они помогают уговорить кого угодно, если конечно, — тут я поклонился великой богине, — в твоей душе нет грешных мыслей.

— Ты меня с помощью лаша не уговаривай, — сказал Патрик. — Я и без того согласен.

— Тогда выпьем за удачу! — и я пошел доставать последнюю (на этот раз действительно последнюю!) бутылку террианского.

Леонид Алехин Нет жалости

Антон Шестопалов загрузил колбу с реактивом в центрифугу. Поставил таймер на шесть минут. Под гипнотическое гудение агрегата мысли текли вяло. Купить Кириллу кроссовки. Ната просила хлеб и сметану. Машину помыть. Интересно, если на анализаторе зажжется зеленый — как изменится его жизнь?

Сколько он себя помнил, в голове у него звучали два голоса. Первый занудно перечислял повседневные дела, мелочно припоминал обиды, заново проговаривал малозначимые диалоги. Второй изредка вклинивался в бесконечный бубнеж первого, стремясь его огорошить, заставить притихнуть. Именно он когда-то спросил маленького Антоху: а что там, в конце, когда погаснут все огни и умолкнут все голоса? Неужели совсем ничего-ничего?

В защитном костюме было жарко и нестерпимо чесалось все, что невозможно было почесать. К тому же захотелось курить. «Вот еще новость», — подумал Антон. Курить он бросил четырнадцать лет назад, сразу после института. Натка боялась за ребенка.

Шесть минут оттикали. Мелькание колб в центрифуге замедлилось. Теперь все внимание на подмигивающий желтым анализатор.

Желтый. Желтый. Желтый. Пауза. Данные пошли загружаться в компаративный блок. Теперь мигает быстрее. Желтый. Желтый. Желтый. Желтый. «Сейчас красный, и напьюсь. Год работы насмарку. Третий раз, между прочим». Желтый. Желтый.

Компаративный отработал, теперь, по идее, шумовой фильтр, и все. Желтый мигает часто-часто. Перед самым концом должен на несколько секунд зажечься ровно. Значит, данные с частотными характеристиками информационного шума выбракованы, и анализатор готов выдать результат. Девять образцов клеточной ткани. Если хотя бы один образец реагирует не по эталону — эксперимент провален. Все начинать сначала. «Точно напьюсь». Желтый, желтый, желтый. Желтый. Зеленый.

В первую секунду он не поверил. Повернулся всем телом, иначе костюм не позволял, глянул через бронестекло в лабораторию. Зайцев показывал большой палец. Совпадение реакции с прогнозом сто процентов.

— Ну, вот и Нобелевка, — сказал Антон. — Лет через пятьдесят, когда рассекретят.


На выходе из дезактивационной камеры его встретила ассистентка Саша. Припечатала кровавый поцелуй прямо на прозрачное забрало костюма.

— Шестопалов, ты гений, — сказала она. — И я тебя люблю.

Как в старых советских фильмах подруга великого ученого, по-настоящему и навсегда.

Антон снял шлем, и тогда она поцеловала его в губы. Как полагается подруге великого ученого, глубоко и без церемоний, с языком.

— Ты чего, — сказал он, осторожно отстраняя Сашу. — Люди же смотрят.

— Люди — это Заяц, — бесцеремонно заявила она. — Ему можно.

Да, Зайцев был в курсе. Как и половина комплекса. Можно сказать, все были в курсе, когда у них с Сашей еще ничего не было. Длинноногая брюнетка с внешностью кинозвезды и вкрадчивыми повадками мурены, ассистентка молодого ученого, не замеченного в пренебрежении женским полом. Безвыходная для обоих ситуация.

Девочка сделала сегодня карьеру, ехидно заметил второй голос. А зажгись красный, переметнулась бы играть в любовь и науку к Епифанову, например. Зря, что ли, последний месяц плазмоидами интересовалась? Перспективные плазмоиды у Епифанова.

— Эх, Сашка, теперь заживем, — сказал Антон.

И сам поцеловал девушку в пахнущие яблоками губы.


Верный Зайцев уже стоял наготове с мензурками, до краев наполненными спиртом.

— Вместо шампанского, — сказал он. — Сашенька, тебе разбавил наполовину.

— А запивать? — капризно спросила Саша.

Зайцев сунул ей пластиковый стаканчик с соком.

— Ну, — он поднял мензурку, — за нашего триумфатора и его дрессированные нуклеотиды!

— Режим нарушаем? — донеслось от двери.

Зайцев съежился. Из двухметровой шпалы он умудрился в мгновение превратиться в серого маленького невротика. Таким магическим образом на него (и не только на него) действовало присутствие куратора комплекса, полковника Астафьева.

— Товарищ куратор, — лег на амбразуру Антон, — у нас повод. Готов, как старший, понести наказание.

— Про повод знаю, — смягчился Астафьев. — Что и говорить, Антоша, заждались. Но чем дольше ждешь, — он ожег кавалерийским взглядом бедра Саши под коротким халатиком, — тем сильнее желаешь, так? Налейте, что ли, и мне.

Спирт полковник выпил мелкими глотками. Причмокнул, от запивки отказался.

— Значит, так, — сказал он, утирая непрошеную слезу рукавом штатского пиджака. — Допивайте по-бырому. Ты, Антон, закончишь, сразу ко мне. Отчет жду завтра, сегодня так поговорим. Александра, очаровательны. Зайцев, смотри у меня. Все, бывайте. Антон, жду.

Дверь с шелестом закрылась за его спиной.

— Убедительно играет, — прошептала Саша. — Милая солдатская простота. А зрачки как дырки от пуль.

Антон приложил палец к губам и взглядом показал на стены. Все пишется, дорогая, все пишется.

— Все мы играем, — сказал он не без намека на давнишних плазмоидов. — Главное, не заигрываться.

— С тобой разве заиграешься, Шестопалов? — спросила Саша с неожиданной усталостью. — У тебя же только то игра, где выиграть можно.

Сказала и выпила остатки разведенного спирта из своей мензурки.


В кабинете Астафьев достал бутылку дорогого коньяка, два бокала.

— Мне уже звонили от самого, — он кивнул на красный телефон без диска, стоявший отдельно от всей остальной техники. — Выражали крайнее удовольствие успехом проекта. Просили поздравить и пожелать дальнейших свершений.

— Служу России, — сказал Шестопалов.

Без малейшей, кстати, иронии. Мог бы сидеть где-нибудь в Калифорнии, стволовые клетки выращивать. Тоже перспективно, половина его курса уехала и не жалуется.

Астафьев хлопнул коньяку, что удивительно — залпом.

— Запах не переношу, — объяснил он. — Спирт могу, как воду, а эту дрянь только так.

Антон покивал. Мелкие чудачества, картинный образ солдафона — он давно разглядел куратора за нехитрой психологической броней. То, что он увидел, не пугало его, как Зайцева, но и симпатии не вызывало.

Астафьев безошибочно отношение Антона к себе чувствовал.

— Ладно, Антон, ты человек занятой, я тоже. Благодарности оставим для официальной части. Я тебя позвал две новости рассказать. Первая хорошая. Вторая так себе. Начну с хорошей. Нам увеличивают финансирование. Почти в три раза.

— Это хорошая новость, правда. Прямо аттракцион неслыханной щедрости.

— Не такой уж неслыханной, Антоша. Если ты телевизор не смотришь, газет не читаешь, я тебе скажу. Бюджет на всех нас увеличен на триста процентов по сравнению с прошлым годом. Распил, конечно, тоже нешуточный, сам понимаешь. Но столько денег, даже если постараться, не распилить.

«И в прошлом году было увеличение. И в позапрошлом», — Антон слышал второй голос. Второй, не первый. Все, что говорил Астафьев, было важно. Крайне важно.

— Вторая новость, Антон, пока, что называется, не для распространения. Я тебя прошу, даже Саше не надо.

«О-па».

— Жене хоть можно? — криво усмехнулся Антон.

— Жене как раз можно. В ближайшее время наш комплекс со всем основным составом будет переброшен. Куда и когда — государственная тайна. Рассказывая тебе, я буквально нарушаю подписку. Но ты один из ключевых людей, у тебя семья. Считаю — обязан предупредить. Место назвать не могу, но рекомендую приобрести повышенно теплые вещи.

— Товарищ Астафьев, а отказаться я могу? Знаете, холод плохо переношу. Кирилла срывать на новое место, Ната только на новую работу устроилась…

Астафьев наклонился вперед. Его немигающие глаза сверлили зрачки Антона.

— Нет, Антон, — сказал он. — Отказаться ты не можешь. И никто не может. Такое время пришло — говорят, надо делать. Понял?

— Понял.

— Тогда иди. Коньяк только допей, примета плохая. Врагу оставлять…


Такси он остановил за квартал от дома. Надо было пройтись, привести мысли в порядок. Последние полчаса говорил исключительно второй голос. И от того, что он говорил, делалось по-настоящему страшно.

Антон шел мимо седых тополей, высаженных вдоль линии домов. Куда бы он в жизни ни переезжал, всюду были тополя. Тополиная карма.

В детстве он насмотрелся передач про ядерную войну, и ему приснился сон. Почему-то летающая тарелка висела перед его домом и золотым лучом жгла тополя. Они вспыхивали ярко, как куча пуха, в которую кинули спичку. Тарелка выстрелила лучом в Антона, и он обнаружил себя висящим в абсолютной пустоте: исчезли дом, родители, красные польские обои, ковер и тумбочка. Потом исчез и он сам, и стало ничего-ничего.

Проснувшись, он долго стоял у окна. Смотрел на кивающие кроны тополей. Оба голоса в его голове потерянно молчали.


На телефон пришла SMS от Саши. «Купила фруктов и вина, жду тебя дома. Скажешь, что позвали праздновать в лаборатории». Антон стер сообщение, но телефон прятать не стал.

Перебрав список имен, он набрал Гришу Томина.

Гриша, конечно, обрадовался.

— Слушай, ну ты совсем охамел, — сказал он. — Я уже решил на тебя обидеться. Год не звонил, нормально?

— Гриня, ты бы знал, что это был за год…

— Все, уже обижаюсь!

— Гриня, Гриня, бро, ну ты извини. Я чего звоню — завтра я буду пролетом у вас, в Питере.

— Да ну! Ты и в Питере! Ты что, уволился?

— У нас не увольняются. Лечу на конференцию, микробиология, скукотища. Хочу вас обнять по дороге.

— Слушай, да какие вопросы! Томка обрадуется. Я ее даже разбужу, чтобы обрадовать. Давай мы тебя встретим!

— Нет, встречать не надо. И Томку будить не надо, ты чего. Блин, так рад тебя слышать.

— И я тебя. Сколько мы не виделись?

Антон закрыл глаза. Вдруг стало тяжело дышать, скомкало живот.

— Пять лет, — сказал он. И повторил тихо, как будто не веря: — Пять лет.


Наташе он ничего не сказал про успех сегодняшнего эксперимента. Рассказать, в чем суть, он не мог — подписка. А рассказывать в общем Антон не умел, мешала унаследованная от деда-академика педантичность. Поэтому знания Наты о делах комплекса ограничивались жалобами Антона на скудное финансирование и мимолетным знакомством с Зайцевым, завозившим как-то документы. Что в свете появления Саши было в немалой степени удобно.

Второй голос замечал, что Нату никогда особенно не интересовала микробиология. Ученого из нее не получилось, зато она нашла себя на ниве косметолога. В годы, когда комплекс едва оплачивал счета за электричество, это здорово помогло им и малышу. Антон был Наташе благодарен, а она, как подозревал второй голос, так и не простила ему до конца отказ от приглашения калифорнийского Института Омоложения.

Ей всегда хотелось чуть большего, чем у нее было. Это хотение наполняло кипучей энергией ее миниатюрное ладное тело и уравновешивало спокойный темперамент Антона.

— Представляешь, — говорила она, не переставая щелкать каналами телевизора, — Кирилл мне говорит, мама, на гимнастику я больше не пойду. Знаешь почему?

— Ему никогда не нравилось на гимнастике, — Антон был противником принуждения. Грустное эхо детства.

— Потому что мы не купили ему штаны «Найки». — Наташе не нужен был собеседник сегодня. Ей нужен был чуткий слушатель, способный сопереживать. — Ты понял, Шестопалов? Те желтые штаны, из-за которых он устраивал истерику. Оказывается, без них он не чувствует себя полноценным спортсменом.

— Я думаю, что у других ребят такие штаны. Это нормально, Ната. Социализация в обществе потребления. Давай купим ему штаны.

— Антон, воспитание, по-твоему, это «давай делать все, что он хочет»?

— Нет. Но и не «давай отказывать ему по всякому поводу». У нас от штанов не убудет. А у Кирилла исчезнет повод отказываться от гимнастики.

Ната помолчала.

— Логично, — признала она. — Логика, Шестопалов, это твоя сильная сторона. Выкладывай деньги на штаны. И мне на курс питательных масок.

Антон удивился:

— Слушай, ты работаешь в SPA-салоне! Тебе эти маски полагаются бесплатно.

— Во-первых, не полагаются. Во-вторых, у нас это слишком дорого. В-третьих, это специальные тайские маски, предотвращающие старость.

Антон забрал пульт у Наты из рук, придвинулся к ней и запустил обе руки под ее халат.

— Тебе не надо предотвращать старость, — сказал он. — Честно-честно. Ого, а у тебя под халатом ничего нет?

— Я все жду, когда ты заметишь, — сказала Ната с прорезавшейся хрипотцой. — Пойдем в спальню, Шестопалов. От тебя так приятно пахнет алкоголем, что я готова с тобой прямо на столе.

Антон начал целовать ее в шею, поднял и посадил на стол. Распахнул халат, огладил грудь, положил руку на лобок.

— Телевизор сделай громче, — прошептала Ната, целуя его ухо. — Я буду кричать.


— Завтра лечу в Питер, — сказал он ей. — На конференцию. Буду там пару дней.

Они лежали в постели, Ната щекой у него на груди. Ее волосы пахли жимолостью.

— Увидишь наших, передавай приветы.

— Увижу. — Он смотрел в потолок, на покачивающиеся в уличном свете тени тополей. — Томиных увижу точно. Гриша звонил на днях, звал повидаться.

— Ну, все понятно с твоей конференцией, Шестопалов.

— Чего?

— Да ты как Томку увидишь, забудешь свои нуклеотиды. Что я тебя, не знаю?

Леру со второго курса все звали Томка. По фамилии Гриши. Он ухаживал тогда за ней изо всех сил и через три года добился результата. У них, можно сказать, тоже не было выхода — молва поженила их задолго до того, как Лера сделал окончательный выбор в пользу надежного и верного Грини.

— Слушай, не начинай только, — попросил Антон.

— Да я не начинаю, — Ната потерлась о его бок. — Давно уже смирилась с тем, что ты Лерку любишь всю жизнь. Это как типа наступление зимы. Холод ненавижу, а сделать ничего не могу.

«Холод ненавижу». Сегодняшний разговор с Астафьевым. Ната, Натка, что же мне делать?

— Если я Лерку люблю, почему на тебе женился?

— А вы такие сложные оба. Замороченные. Сложным людям нужны простые. Тебе — я, Лерке — Гриня.

— Ты же не простая, Ната. Ты же притворяешься только.

— Притворяюсь, — согласилась она. — С тобой научилась. Иначе как с тобой быть? Сложно. Пятнадцать лет вместе, а ты все о другой бабе думаешь.

— Ната.

— Все, все. Сплю. И ты спи. Тебе силы понадобятся.

«Пятнадцать лет, — думал Антон. Тени тополей расплывались перед его глазами. — А помню как вчера».


— Слушайте, ну эта газпромовская хрень — это пипец, — Антон помотал головой. — Я ее вживую впервые увидел. Полный пипец. Церетели отдыхает.

— На следующий год еще одну обещают, — вздохнул Гриня. — У меня пациент в градостроительном комитете. Бумага уже на подписании.

— От чего его лечишь?

— Да у них одна проблема. Не стоит. Бабла рубят во, — Гриня показал. — А не стоит.

— Что ты им колешь? Силикон?

— Зачем так грубо? Сейчас тоньше работаем. Гормональные всякие вытяжки.

— Помогает?

— Нет. Помогает «Виагра». Но «Виагру» каждый лох может, а у нас один шприц полтонны бачинских. Осознаешь культуру потребления, бро?

Они заржали.

— А ты все там же, Антон? — спросила Томка.

Они совсем не изменились. Гриша подвижный, жилистый, только седины прибавилось. Но он еще в институте щеголял белыми прядями. Лера хрупкая, худая, девочка-птица. Нет, уже женщина. Ее фарфоровая красота созрела, обрела законченность. Крохотные морщинки усталости тронули уголки глаз.

Антон поймал себя на том, что слишком откровенно любуется ее движениями. Как она режет хлеб, как ставит тарелки. Томка поражала его не только тем, что замечали все — красотой и вызовом, который несла ее красота, — он видел в каждом ее движении отточенность, завершенность. С детства чувствительный к своим и чужим ошибкам, Антон находил в Лере идеал безошибочности. В библиотеке он часами мог следить за тем, как она пишет, точно послушных солдат строит буквы.

Он отвел взгляд.

— Я все там же. Тружусь на благо Отчизны. Надо сказать, последние пару лет уже не то чтобы безвозмездно. Ситуация выправляется.

— По тебе заметно, костюмчик шикарный, — подмигнул Гриня.

— Ната заказала. Она как прежде — финансовый локомотив нашей семейной ячейки. Меня только на косметику и кеды для Кирюхи хватает.

— Скромничаешь, скромничаешь, Шестопалов.

— Как Ната? — спросила Лера.

Она закончила накрывать на стол и села рядом с Гриней. Ее светлые глаза следили за жестикуляцией Антона.

— Ната хорошо. Выучилась на права, летает вовсю. Передавала приветы, поцелуи. Просила фотографии Машки.

— У нее электронная почта какая? Я вышлю. Прямо сейчас, — Гриня подхватился.

Томка мягко положила ему руку на плечо.

— Гриша осваивает компьютер, — сказала она. — Темпы поражают. Но его участие в воспитании ребенка и прочих аспектах супружеской жизни неуклонно снижается.

— Подсел на онлайновые игрушки, — виновато объяснил Томин. — Такая оказалась зараза.

— Ты борись. У меня ассистент, Зайцев, чуть из семьи не ушел. В этот играл, как его, «Варкрафт».

— «Варкрафт» — ерунда, старье.

— Так, начались мужские разговоры, — Томка встала, оправила платье. — Вы без меня обсудите ваших эльфов, я проверю, как там Машка.

Она вышла. Гриня тут же подсел к Антону, капнул в рюмки, нагнулся к самому его уху.

— Бро, скажи, ты Натке изменяешь?

— Бывает, — не стал увиливать Антон. — А ты?

— А я нет, — выражение лица у Грини сделалось почти что жалостливое. — Веришь, хочу, а не получается. У меня на других баб, кроме Лерки, не встает. Недавно клиентка одна прямо в кабинете, все дела, ширинку расстегнула. Но не могу! Околдовала она меня как будто, еще в институте.

— Ты просто очень хороший человек, Гриня, — сказал Антон. — Вот и все колдовство.

— Не скажи. Лерка — она ведьма. Недавно один мальчик во дворе Машку обидел. Она вышла, посмотрела на него, а через пять минут он себе лоб на турнике расшиб. В кровь. Прикинь?

Антон вздохнул, посмотрел на часы.

— Слушай, Томин, время уже недетское. Пузырь мы с тобой в два рыла выжрали. Пора нам баиньки. Вызывай мне такси, поеду в гостиницу.

— Не надо такси, Томка тебя отвезет. Она же не пила.

— Брось.

— Сам брось. Она Машку пошла проверить, чтобы не волноваться потом.

Гриша посмотрел в глаза Антона, и ни следа выпитого не было в его усталом, все понимающем взгляде.

— Лера тебя отвезет, — сказал он. — Пять лет — долгий срок. Вам, уверен, есть о чем поговорить.


Они ехали молча. На светофоре Лера взяла Антона за руку. Сжала. Держась за руки, они оставили Васильевский, проехали по набережной.

Они ехали не в гостиницу. Возле кирпичного здания, в котором Лера работала на последнем курсе, машина остановилась. Томка опустила стекло, достала пачку сигарет.

— Ты куришь? — спросила она.

— Бросил.

— Я тоже.

Они задымили.

— Здесь была лужа, — сказал он. — Там, где дорожку выложили.

— Гигантская, — она стряхнула пепел за окно. — Здесь ты меня поцеловал. Перенес через лужу на руках, а потом поцеловал.

Ее лицо стало задумчивым, отсутствующим.

— Это был лучший поцелуй в моей жизни, — сказала она. «О, ей есть с чем сравнивать», — ожил второй голос. Антон вдруг понял, что этот голос принадлежит не ему. Он слышит его с детства, но голос чужой. А настоящий вот, говорит сейчас:

— Мне жаль нашу лужу, — сказал Антон.

— И даже зверю ведома жалость, — продекламировала она и выбросила окурок. — Нет жалости во мне, а значит, я не зверь. Поехали, Антон.

Ее лицо, ее голос — в них не было ни следа тепла. Она приехала сюда не предаваться романтичным воспоминаниям. Просто у них было не так много общих мест, Питер всегда был для Антона чужим.

— Ты хотела мне сделать приятно, — сказал настоящий голос Антона. — Получилось наоборот.

Она утопила кнопку стеклоподъемника.

— Тебе неприятно? — спросила она, поворачиваясь к нему.

«Я хочу сделать ей больно, — подумал Антон. — Даже просто ударить. Чтобы увидеть хоть какое-то отражение моих чувств».

— Пять лет ты снишься мне каждый день, — сказал он. — Иногда мы разговариваем. Иногда трахаемся. Пожалуй, чаще трахаемся. Разговоров у нас было достаточно, подсознание сублимирует. Я не в ладах с прошлым, Лера. Я внушил себе, что ему место в настоящем. Но вот ты рядом, как пять, как десять лет назад. И я понимаю — прошлого нет, как в той книге, что мы читали вдвоем. Его не существует. Меня в тебе не осталось. Все, пф-ф, — он дунул на ладонь, — сдуло ветром.

Чуть опущенные уголки рта и глаз придавали ее лицу выражение печали.

— Может, я просто не хочу ничего показывать тебе, Антон, — сказала она. — Изо всех сил не хочу показать тебе, что когда мы просто сидим, просто разговариваем, даже когда ты смотришь на меня — я там, внизу, вся мокрая.

Она сунула руку под юбку, вынула, провела двумя пальцами по его ладони. Пальцы были влажными.

Он взял ее руку, поцеловал ладонь. Забрал пальцы в рот и начал сосать их, обводя языком. Она смотрела на него. Ее взгляд темнел.

— Трахни меня, — хрипло сказала она. — Трахни сейчас. Пожалуйста.

Он отодвинул сиденье до упора назад, откинул спинку. Она перебралась к нему, поднимая юбку на бедрах.

— Держи меня, чтобы я не разбила голову о крышу, — прошептала она.

И пустила его в себя.

Они курили, передавая друг другу сигарету. Он кончил, но оставался в ней. Разъединиться сейчас казалось невозможным.

— Спина затекла, — пожаловалась Лера.

— Отпустить тебя? — Он шевельнулся, но она положила руку ему на грудь.

— Ты меня отпустишь. Потом.

Он сжал ее бедра руками.

— Я соврал про конференцию, — сказал он.

— Я знаю.

— И я не улетаю завтра утром. Завтра я целый день в Питере. Это ты тоже знаешь?

— Нет. Но это приятная новость.

Она поднесла сигарету к его губам. Он втянул дым, поперхнулся. Долго кашлял, утирая слезы. Четырнадцать лет.

— Мы увидимся завтра? — спросил Антон.

— Да. — Лера подумала. — Я приеду к тебе в гостиницу в обеденный перерыв. У тебя большая кровать?

— Поместимся.

Он поцеловал ее в плечо, провел рукой по шее.

— Ты твердеешь, — сказала она. — А мне надо домой. Я передумала приезжать на час, я возьму завтра отгул.

Он двинул бедрами вверх-вниз, и она отозвалась.

«Днем я перенес тебя через лужу, — думал Антон. — Вечером Ната сказала мне, что беременна».

«Я люблю тебя больше, чем моего ребенка», — сказал он ей пять лет назад. И тогда, и сейчас эти слова казались ему кощунством. И тогда, и сейчас он не жалел, что их произнес.

Правда часто бывает беспощадной. И она никогда не может ничего изменить.


Томка позвонила Антону в двенадцать.

— Буду через полчаса, — сказала она. — Если проскочу пробку на Литовском.

Он полез под душ. Через двадцать минут раздался стук в дверь.

— Повезло, пробки не было, — она вошла в номер, умудряясь сочетать воздушность и официальность в сером костюме из короткой юбки и пиджака. — Ты специально встретил меня в полотенце, чтобы я не могла думать ни о чем приличном?

— Думай о приличном, пока я бреюсь, — Антон вернулся в ванную, начал сбривать пену с щек.

Лера вошла, стала за Антоном. Запустила руки под полотенце.

— Давай думать вместе, — предложила она.

— Я испачкаю твой шикарный костюм пеной, — пригрозил Антон.

— Тогда я разденусь. Хочешь?

Он повернулся и начал целовать ее. Потом бережно стер пену с подбородка и щек Леры.

— Можешь оставить чулки, — сказал он. — Я сниму их сам.

— Я думала, мы проваляемся в постели до вечера, — сказала она.

— Нам надо поговорить, — серьезность его тона заставила Леру сесть на кровати. — Но не в номере. Пожалуйста, оденься.

Он смотрел, как она одевается, стремясь запомнить каждое ее движение. Быстро, но без всякой торопливости, она превратилась из обнаженной и разнежившейся любовницы в воплощение скромности и делового этикета.

— Я готова, — сказала Томка. — Но в твоих глазах я читаю, что мне лучше снять все обратно и занять исходное положение.

Он улыбнулся через силу. Желание и боль сплетались в душивший горло клубок.

— Пойдем, — сказал Антон.

Они сидели на скамейке в сквере. Антон держал Томку за руки и со стороны казался пылким женихом, делающим предложение.

— Помнишь, мы говорили о войне? Как предсказать начало войны и что нужно будет делать?

— Помню.

— Я сказал, что перед началом научно-исследовательские комплексы типа моего и режимные предприятия будут выводить из зоны досягаемости вероятного противника. Это нельзя сделать заранее, большинство объектов под наблюдением враждебных агентов. Значит, выводить будут перед самым началом.

Она поняла сразу. Выражение ее лица изменилось, она сжала ладони Антона.

— Мой куратор сказал, что нас переводят. Куда не сказал, но намекнул, что на север. Значит, уже совсем скоро. Удар ожидают из Европы, не с Дальнего Востока.

— У Томина приятель, — сказала Лера. — Снимал офис на закрытом заводе. Две недели назад с ним разорвали договор аренды и в срочном порядке выселили. Он все гадал, что случилось.

«Как же хорошо, что не надо ничего объяснять и доказывать».

— Я пока летел к тебе, все думал. Поступить как хочу или как должен? Хочу я убежать вместе с тобой. Куда угодно. Хотя бы на тот же север. А должен я вернуться домой, объяснить все Нате и вместе с ней и Кириллом готовиться к переезду. А ты должна поехать к Грине, поговорить с ним, убедить бежать. Граница пока открыта. Берите любую турпоездку, выбирайтесь из страны. Я бы своих тоже вывез, но я режимник. С моим паспортом меня никто не выпустит. Делать другой долго.

— А почему надо уезжать?

Антон молчал почти минуту.

— Вчера я закончил одну штуку, — сказал он. — Вирулентное соединение на базе человеческой РНК. Считалось, что подобное невозможно, а у меня получилось. Мой Ш-нуклеотид вызывает массированный сбой механизма клеточного воспроизводства. Быстродействующий рак. Такой дряни во всем мире достаточно, не стоит упоминания. Если бы не одно «но». Ш-нуклеотид можно настраивать на определенные генотипы. Причем очень точно, вплоть до отборки по ареалу проживания. Хочешь — арабов мори, хочешь — австралийцев. Наладить массовое производство — дело пары месяцев. Наши его применят. А потом те воспроизведут у себя, дело нехитрое, когда есть образец. Тонкость одна — Ш-нуклеотиды теряют активность в зонах со среднегодовыми температурами ниже минус двенадцати по Цельсию. Гренландия подходит. Высокогорные районы Швейцарии тоже. Если не откладывать с отъездом — успеете.

— А как же Крайний Север, Сибирь?

— Мерзлота от моих нуклеотидов спасет. Но север будут обрабатывать ядерными боезарядами. Температура подскочит. Плюс мутагенный фактор, как себя искусственные вирусы поведут, непонятно. Риск слишком велик.

Лера отняла у него ладони, прижала их к щекам.

— Ты прилетел спасать меня, а кто будет тебя спасать, Антон? И что ты мне предлагаешь? Мы за границу, ты на север. Я тебя не увижу больше, так?

Тут он разозлился:

— А ты и не должна была меня больше видеть! Я пять лет держался от тебя на расстоянии. Ты меня держала. Ты же не хотела, чтобы я остался!

— Пять лет назад я не знала, чего я хотела.

— Зато теперь, сюрприз, никому не интересно, чего мы хотим! — он почти кричал. — Мы сейчас с тобой встанем, повернемся друг к другу спинами и пойдем каждый в свою сторону. Ты спасать свою семью, я свою. Через неделю ты даже позвонить мне не сможешь, так меня засекретят. Игры кончились. Будет война.

Она не плакала, но ее лицо вдруг исказилось. Губы задрожали.

— Я ждала тебя все пять лет, — сказала она. — Всегда ждала.

«Игры кончились, — сказали оба голоса хором. — Ты проиграл».

— Ты ждала. А я пришел только сейчас. Сказать тебе, что все кончилось. Все кончилось, Лера. Мы были уверены, что впереди вечность. Что у нас однажды будет выбор.

— Мы ошибались?

— Ошибались. Выбора нет. И вечности у нас нет. Лера, Лерка, — он сжал ее плечи, глубоко, до боли погружая пальцы в тело. — Лера моя. Моя…

И прежде чем с ее губ сорвались слова, после которых он не сможет уйти, Антон оттолкнул ее, вскочил. Бросился к выходу из сквера, изо всех сил стараясь не обернуться.

Он боялся увидеть ее, одинокую, сжавшуюся на скамейке. Боялся показывать ей слезы на своем лице.

«Нет жалости во мне, — повторял он на ходу. — Нет жалости во мне, а значит, я не зверь». Хотелось выть.


Рядом с ним в самолете сел молодой человек спортивного телосложения. Блеснул командирскими часами отечественного производства, подкрутил стрелки на час назад.

— Вам привет от Астафьева, — сказал он. — Тише, тише, Антон Михайлович, не вставайте. Давайте уже без глупостей. Наделали вы их достаточно. Улетели без предупреждения, всполошили всех.

— Быстро вы работаете, — сказал Антон.

Страха не было. В грудной клетке воцарилась гулкая пустота.

— Стараемся, — молодой человек кивнул на окошко. — Смотрите, пошел все-таки дождик. Ну, ни разу не было, чтобы я в Питер прилетел и дождя не было.

— Та лужа никак не высыхала, — сказал Антон. — Пришлось залить ее асфальтом.

— Что вы сказали?

— Ничего, — он отвернулся к иллюминатору. — Мысли вслух.

Он смотрел и смотрел на мокрую взлетную полосу, не обращая внимания на отвлекающую болтовню своего нового спутника, на испуганное бормотание голосов в голове. Дождь превратился в ливень, в темные струи, которые будут хлестать взлетную полосу следующие семьдесят два часа.

А потом на нее упадут первые бомбы.

Расселл Д. Джонс Богомол и орхидея

Таможенник, наверное, в десятый раз перечитывал мое разрешение. Только подумать, какой ответственный человек!

Единственным ориентиром на его невыразительной физиономии были аккуратно подстриженные усы, лоснившиеся от пота. Время от времени таможенник доставал очередную салфетку, вытирал лицо и, не глядя, бросал влажный белый комочек куда-то под стол, видимо, в мусорник. Но так как лоб и щеки тоже вспотели, то на усы салфетки уже не хватало, и они продолжали поблескивать, словно шерсть мокрого зверька.

На коробке с салфетками было написано «Тропическое утро», но таможенник благоухал пятновыводителем и жареной картошкой с кетчупом. Возможно, под «тропическим утром» подразумевался цвет. Или тактильные ощущения?

— Поня-атно, — пропыхтел таможенник и оценивающе взглянул на меня.

Я вежливо улыбнулся.

— Может быть, достаточно? — не выдержал мой сопровождающий, лейтенант Нортон, полноватый, нервный и заметно расстроенный по причине подпорченного отпуска чиновник. Пусть его отпуск длился три месяца и был, по сути, остатком двухлетней командировки, лейтенант все равно был недоволен, поскольку распланировал каждый свободный день. Надеюсь, он не оставил самое приятное напоследок…

Здесь нет моей вины — я не причина, я объект. Нортону не повезло: из всех, кто находился в тот период в Метрополии, он оказался самым исполнительным и ответственным. И он постоянно жаловался, что положительные качества в который раз сыграли с ним злую шутку.

«Конечно, какому-нибудь обалдую никогда не поручат ничего серьезного! Поэтому обалдуи загорают на пляже, а я!..» — с горечью восклицал он и после паузы косился в мою сторону. Я сдерживался и молчал. Потому что стоило мне открыть рот, я бы не удержался и кинул шутку насчет пляжа.

У меня с этим проблемы — вот как на пропускном пункте.

— На фото у него глаза серые, а так — голубые! — пожаловался таможенник. — И записано, что рост сто восемьдесят пять и четыре десятых, а тут все девяносто!

— Ну, доставайте линейку, будем мерить, — пробормотал я. — Все, что можно. Каждый миллиметр.

Нортон нервно хихикнул и откашлялся. Стоящие рядом охранники переглянулись. Таможенник нахмурился. Я снова улыбнулся.

— Он знает, что здесь написано? — таможенник ткнул в разрешения.

Я знал, куда именно, в какой пункт, и начал воспроизводить — размеренно и без эмоций:

— При малейшей угрозе со стороны модели «A» вы имеете установленное законодательством право отключить модель «A» путем нажатия на предохранительный блок, находящийся на затылочной части черепа модели «A»…

Всякий раз, когда я доходил до этих слов, мне хотелось указать на то место, и левая рука непроизвольно дергалась, но при этом другая сила удерживала руки в прежнем опущенном положении. Поэтому я оставался неподвижным, словно канат, который перетягивают два равных по силе атлета. При этом каждый нерв вибрировал: «Я знаю, где кнопка» — «Я не хочу знать, что она есть».

— Отключение следует производить тремя пальцами путем нажатия на…

— Довольно! — прервал меня Нортон и выразительно посмотрел на таможенника. — Вы слышали? Он знает! Мы можем наконец идти?!

— Почему вы везете его в пассажирском отделении? — опять спросил таможенник.

Объяснение, которое Нортон предъявил в первый раз, было предельно подробным, обстоятельным и понятным для последнего идиота. Упоминался даже двенадцатый подпункт второго параграфа Устава по утилизации, согласно которому контейнер для моей перевозки мог нанести невосполнимый ущерб микроклимату станции.

Похоже, у Нортона актерский талант, если таможня возжелала услышать все то же самое.

Не судьба.

— Не хотел я, чтобы до такого доходило, но если вы настаиваете… — Нортон набрал в легкие побольше воздуха. — Если вы не можете предъявить никаких причин для задержания, дальнейшее задержание будет считаться актом саботажа против деятельности планетарной станции «Урсула-1». Как член комитета по безопасности «Урсулы-1» прошу немедленно пропустить нас на корабль!

— Вы удивительный человек, лейтенант! — признался я, когда мы поднимались по эскалатору, ведущему в пассажирские отсеки. — Понятно, что по инструкции вы должны выкладывать свой козырь только в самый критический момент, но ведь определение такого момента зависит исключительно от вас.

— Зачем ты мне это говоришь? — устало вздохнул он. — Зачем ты вообще разговариваешь? Ничего рационального в твоих шутках нет.

— Ну, поскольку я все-таки еду в пассажирском отсеке как пассажир, неплохо бы вести себя как человек. А люди частенько совершают нерациональные поступки! — ответил я и негромко рассмеялся.

Две девушки, мимо которых мы прошли, громко ахнули и, я уверен, вывернули шеи, чтобы подольше не выпускать меня из вида. Правильно, сзади тоже есть на что полюбоваться!

На фоне лейтенанта Нортона я смотрелся особенно эффектно: высокий, черноволосый, атлетически сложенный, в обтягивающем серо-синем комбинезоне. На моем фоне Нортон был просто толстым, лысым и некрасивым. Не стоило с ним шутить, не стоило…

— Садись у окна, — сердито приказал он, когда мы подошли к своим местам.

Я послушно занял кресло возле иллюминатора, пристегнулся, автоматически пригладил волосы, глядясь в темное стекло словно в зеркало.

— Вы в своем уме? — раздался высокий женский голос с пробивающимися нотками истерики. — Почему здесь этот?! Стюардесса! Стюардесса!!! Я требую капитана! Я не хочу, чтобы мои дети стали жертвой этого чудовища!..

— «A»! Это «A»! Тимми, смотри! Настоящий «A»! — похоже, мальчишка лет девяти с соседнего ряда — когда мы шли по проходу между креслами, он стоял и увлеченно что-то рассказывал другому мальчику, размахивая моделью последнего «Свободного Странника». Серебристый каплевидный «Странник» с удлиненным корпусом, совсем как у разведчиков дальнего космоса…

— Он абсолютно безопасен, — в миллионный раз повторил Нортон. — Я уверяю вас! При малейших признаках опасности я сам его отключу.

Из всех возможных эвфемизмов «отключу» идеально подходит для формирования стереотипа. Отключают машину, что-то изначально неживое, и каждый раз, когда я слышал это слово или сам произносил его, то чувствовал глубокое уважение к внедрившим его специалистам. Постарались, ни одной лазейки не оставили.

Тем временем завязался жаркий спор, больше похожий на скандал, и я отвернулся к иллюминатору, чтобы случайным взглядом не спровоцировать новую вспышку страха.

«Чудовище», «нелюдь», «машина для убийств» — теперь это уже не проявление старомодной ксенофобии, но окончательный приговор. Идея равноправия андроидов, просуществовав меньше пятидесяти лет, была отправлена на свалку истории. Взамен оттуда забрали заплесневевший, но все еще годный пафосный лексикон и «право первородства», наделявшее гордостью каждого, кто сумел родиться в обычной семье, с обычным набором генов.

Инцидент на Тетисе стал последней каплей, переполнившей чашу терпения, как это называли. Я бы назвал это удачным стечением обстоятельств, подарившим консерваторам победу на выборах. Пропаганда сменила вектор на противоположный, но действовала с традиционным напором: не прошло и трех лет, как все необходимые определения и аргументы были заложены в головы «спасенных от вырождения» граждан. Чтобы ни малейших сомнений не осталось. И, разумеется, чтобы протолкнуть необходимые поправки в трудовое законодательство: если андроиды потенциально опасны, следовательно, люди должны научиться терпеть нечеловеческие условия — альтернативы нет, не будет и быть не должно, правда ведь?..

Дамочка-паникерша повторяла то, что должна была повторять: доводы, составленные так, что их невозможно опровергнуть. Попытаешься — выставишь себя идиотом и предателем рода людского. Красивый алгоритм, несколько противоречивый, если вдумываться, но зато простой и легко запоминаемый. Вскоре Нортон ушел в глухую оборону, а под конец выложил-таки свой заветный козырь о саботаже.

Вконец измотанный, лейтенант плюхнулся в кресло и со злостью ткнул в кнопку вызова меню. Он был достоин сочувствия: нет ничего приятного в том, чтобы затыкать рот испуганной матери, которая и без того рисковала жизнью и здоровьем своих детей, отправляясь вместе с ними на Периферию, к непригодной для жизни планете, на тесную станцию, с билетом в один конец.

Все продумано: мальчики и девочки, летевшие на этом корабле, вырастут и выучатся на «Урсуле-1» — и будут работать на своем законном месте. Их дети примут эстафету и станут следующим поколением климат-операторов, геоинженеров и биологов. Жизнь, расписанная на десятилетия вперед: гарантированное будущее, льготы и привилегии. Не зря на обжитых благоустроенных планетах такие цены, налоги и законы. Все продумано…

— Что-нибудь будешь? — спросил лейтенант, прерывая цепочку моих не самых приятных размышлений. — Ты же должен пить, правильно?

— Да, как ни странно… — пробормотал я. — Сок, пожалуйста. Любой. Спасибо!

— А какой ты любишь? А, черт с тобой, будешь пить, что закажу, — и он защелкал по кнопкам меню.

Бедняга, он так и не понял, что только что раскрыл один из пунктов моей личной адаптационной программы. Я был признателен лейтенанту — не столько за заботу, сколько за терпение. Он и в самом деле очень ответственный человек, и я мысленно поблагодарил своего будущего владельца, который выбрал такого замечательного сопровождающего.

Это другой пункт: почаще говорить «спасибо». И ни в коем случае не чувствовать себя униженным.

— Спасибо, лейтенант, — я принял прохладную колбаску, открыл клапан трубочки и поднес ко рту.

Интересно, какой вкус?

— А ты настоящий «A»? — Взволнованный шепоток над правым ухом, и, прежде чем я сделал первый глоток, сзади мне на затылок легла теплая ладошка.

Прямо туда, куда «пожалуйста, не надо!», где «в случае опасности», чуть выше того места, о котором я ненавижу думать. И о котором думаю постоянно.

Лейтенанта нет — вышел куда-то, видимо, освежиться.

— Если я нажму, ты отключишься, правильно?

— Да, — ответил я, окаменев.

Никаких резких движений. Вообще никаких движений. Все смотрят на меня. А у меня под майкой струйка пота стекает по груди на живот — смерть как щекотно!

— Если я решу, что ты опасный и угрожаешь, я могу тебя отключить! — Пацан аж взвизгнул от возбуждения.

Это был не тот мальчик, который играл со «Странником», — другой. Судя по голосу, лет двенадцати. Как ни странно, но меня это слегка обрадовало. Тот мальчишка не мог сделать ничего подобного. А если бы сделал — меня можно было бы списывать за профнепригодность. В конце концов, умение понимать людей — единственное, чем я мог гордиться.

— Конечно, ты можешь меня отключить, — согласился я. — Но когда проверят записи камер и выяснят, что мое поведение не представляло никакой угрозы, твоим родителям придется выплачивать мою стоимость станции «Урсула-1». Учитывая размер этой суммы, они не смогут заплатить даже за всю свою жизнь, а значит, ты тоже будешь меня оплачивать…

— Карик, сядь нормально! Если еще раз туда сунешься…

Рука исчезла. Сок был кислым. Кажется, ананасовый.

В иллюминаторе можно было различить отблески маяков, окружающих гиперпространственные Врата, словно звездочки застывшего фейерверка. Я так и не успел попрощаться с Метрополией: ни пафосной речи, ни сувенира. Впрочем, Метрополия прекрасно обойдется без моего красноречия, а личной собственности мне не положено, так что никаких камешков и ракушек на память.

Больше я сюда не вернусь: учитывая мою стоимость, «Урсула-1» будет эксплуатировать меня весь срок годности, без выходных, отпусков и отгулов. Трудовое законодательство установлено только для людей. Кроме того, я лишен права управлять кораблями, совершать покупки, заводить домашних животных и, кажется, жениться.

С другой стороны, учитывая стоимость эксплуатации Врат, каналом пользовались несколько дней раз в два года, поэтому из всех пассажиров лишь офицеры и чиновники высших рангов имели шанс на новое путешествие. Не сказать, что меня это утешало, но что-то приятное в этом имелось. Что-то объединяющее.

Всю дорогу до прыжка, во время него и после в салоне царила нервозность. Шепотки, бормотание, охи, вздохи и демонстративно громкое: «Успокойся, дорогая, у него же есть кнопка!» Уверен, они надолго запомнят это путешествие.

А потом неоправданные страхи забудутся, рутина поглотит все отрицательные эмоции, и через пару десятков лет выросшие мальчики и девочки, встречая меня в коридорах станции, будут хвастаться друзьям: «Мы с ним вместе прилетели!» Я останусь прежним, они — нет. Наверное, это и значит «быть человеком».

Когда наш корабль состыковался со станцией, все пассажиры смиренно ждали, пока я с лейтенантом, вернее, лейтенант со мной, не покинем салон. Я шагал под прицелом суровых материнских и любопытных детских взглядов, и мне страшно хотелось нагнуться к кому-нибудь и сказать: «Бу!»

После того случая с юным экспериментатором я испытывал необыкновенную легкость. Жизнь моя висит, покачиваясь, на чертовски тоненькой ниточке. Меня так легко убить, то есть, простите, отключить, что в голове совсем не остается места для мыслей о благоразумии. Может быть, в этом причина бунта на Тетисе? Но тамошним рабочим не ставили никаких предохранительных блоков, а инструкции были одинаково суровы — что к людям, что к андроидам.

— Добро пожаловать на станцию планетарного терраформирования «Урсула-1»! Пожалуйста, пройдите регистрацию! Лица, не прошедшие регистрацию, будут немедленно арестованы! Добро пожаловать на станцию…

Женский голос в динамиках был таким ласковым и по-матерински заботливым, что угроза ареста воспринималась почти как «отшлепаю».

Мне сразу понравился здешний подход: на многочисленных указателях «Пройдите на регистрацию» шрифт был детский, с завитушками. При этом оружие у полицейских было всамделишное, травматика с резиновыми пулями и электрошокеры, но полицейская форма — теплых оттенков желтого с лазурной оторочкой. Заметно, ярко, но не угрожающе.

Для строгорежимного сообщества, отрезанного от цивилизации, такой подход был более чем комфортным.

— Нам сюда, — Нортон свернул с регистрационной дорожки и зашагал в сторону служебных лифтов, на ходу показывая удостоверение.

Его моментально пропустили, а кто-то из полицейских поздравил с возвращением. Похоже, здесь все знают друг друга, и, глядя сверху вниз на бугорчатую лейтенантскую лысину с редкими дорожками свежеимплантированных волос, я почувствовал облечение, словно бы вернулся домой.

Но расслабляться было рано. Внезапно новая мысль вызвала у меня приступ паники — и тут же швырнула в пучину беспросветного отчаяния. Без шуток — все предельно серьезно. Как выглядит мой владелец?

Видимо, он из управляющих, высокопоставленный чиновник, которому понадобился способный, но при этом безнадежный по части карьеры помощник. Эдакая живая тень, которая будет рядом, но никогда не подсидит, если и превзойдет, то останется незамеченной. Модель «A», андроид-интеллектуал — идеальная кандидатура, если у вас нет А-фобии, и я целиком и полностью одобряю такой выбор, но… для кого именно я буду фоном?

Способности способностями, но никакая харизма не спасет, если вашу средненькую внешность и не абы какой рост будет оттенять образчик совершенства вроде меня.

Вот тебе и возвращение домой! Мало того что я буду играть роль андроида-подай-сделай, придется глотать чужие комплексы и прочий негатив. Тут и до трех пальцев недолго — или сошлют на периферию периферий, космический мусор собирать… пинцетом…

— Прошу прощения, — нас обогнал высокий господин в форме Службы Внутренних Расследований.

Похоже, он спешил, но не потому, что куда-то опаздывал, а потому что ненавидел терять время — и терпеть не мог тех, кто хоть немного медленнее и спокойнее его. А мы с Нортоном двигались как черепахи: я под грузом недобрых предчувствий, а он — просто потому что устал. И, видимо, какое-то время мы не давали пройти тем, кто шел сзади. Поэтому торопливый господин задел моего сопровождающего портфелем, едва не наступил ему на ногу, а потом нагло перекрыл дорогу.

— Что вы себе позволяете?! — не выдержал вконец измученный лейтенант, но притих, когда незнакомец обернулся, показывая удостоверение.

Однако, уполномоченный следователь. Внушает… Он уже успел представиться, когда мы только подошли к лифтам. Группа встречающих сплошь состояла из военных и чиновников наивысших званий и рангов. На форме ни пылинки. И нескрываемое напряжение на физиономиях.

Я опустил взгляд и остановился рядом с Нортоном, на полшага позади.

— Лейтенант Анри Нортон прибыл! Спецгруз доставлен! Доставка прошла без происшествий!

— Спасибо большое, Анри, я знала, что могу на тебя положиться!

Знакомый голосок — «добро пожаловать», «пройти регистрацию» и все такое. Интересно, она все объявления озвучивает или только для новоприбывших?

Полковничьи погоны, скромный значок Главы Правления Станции над левой грудью, над правой — красные крылышки выпускника-отличника Президентского Университета. Понятно, почему она их носит — туда и поступить практически невозможно, так что женщину со светлыми волосами и более чем привлекательной внешностью такие крылышки всегда поддержат.

Красивая — той природной красотой, которую не портит время. Ямочки на щеках, искорки в голубых глазах, шаловливо приподнятая бровь. Легкая паутинка первых морщинок лишь подчеркивала классически правильные черты ее лица. Плавные — вкусные — движения, которыми хотелось любоваться. Танцы? Боевые искусства? Она в отличной форме и заботится о ней. Не боится показать свою женскую сущность и вообще не боится ее — следовательно, там, внутри, под мягкостью и гладкостью, такая сталь, такие алмазы, что никому и в голову не придет задержать свой взгляд на декольте или, упаси боже, шлепнуть по попке.

Не знаю, какого размера у нее харизма, но, пожалуй, на таком фоне меня мало кто заметит…

— А почему он не упакован? — спросила она, подходя ближе.

— Не знали, где дырку в коробке провернуть, — прошептал я.

Это от неожиданности, нервное, не иначе.

Внимание присутствующих моментально сконцентрировалось на мне, и где-то в районе переносицы появилась воображаемая точка лазерного прицела.

— О, зато чувством юмора проапгрейдили! — рассмеялась Глава Станции. — Это что, бесплатное приложение?

Разумеется, я не смог удержаться:

— Да, а еще я умею стоять на голове и ловить палку.

Эй, кто-нибудь, отключите меня…

— Обязательно на это посмотрю! — она подошла совсем вплотную, прищурилась. — Но потом. После работы.

— Я обязан вас предупредить, — завел я обязательную песню, — что являюсь моделью «A» и представляю потенциальную угрозу для вашей жизни и жизни других людей. При малейшей угрозе со стороны модели «A» вы имеете установленное законодательством право…

— Да, да, я знаю, три пальца, кнопка, можешь не продолжать. И, пожалуйста, будь любезен, больше никому этого не говори. Мы тут не любим слово «угроза». А про три пальца и так все знают.

Я вздохнул.

— Это приказ, — уточнила Глава Станции.

— Слушаюсь.

— Прекрасно! Будешь моим помощником. Работы много. Кстати, потом, пожалуйста, подбери себе что-нибудь менее обтягивающее. Не надо подрывать нам трудовую дисциплину, ну, ты же понимаешь?

Я кивнул. Я понимал. Жизнь моя богата на сюрпризы — никогда не знаешь, с какой стороны просветит. Вчера тебя объявляют «потенциально опасным», сегодня — «потенциально соблазнительным», завтра, может быть, переведут в сектор сексуальных развлечений. Но с такой хозяйкой грех жаловаться…

— Анри, я надеюсь, ты успел отдохнуть. — Она похлопала лейтенанта по плечу, и он воспринял это как должное, заметно расслабился. — Пожалуйста, прими дела Павла Карсона из пятого операционного. Какое-то время тебе придется исполнять и его обязанности тоже. Я буду тебе крайне признательна!

— Да… конечно… а он… — Лейтенант испуганно посмотрел на Главу Станции.

— Лучше я тебе это скажу. Он умер. Мне очень жаль… Я знаю, вы были друзьями.

— А я ему новый улавливатель для камеры привез… — только и смог сказать Нортон, кивнул, неловко отдал честь и торопливо скрылся за дверьми лифта.

— Вы умеете обращаться с подчиненными, полковник! — заметил следователь.

Она медленно обернулась к нему. Я успел заметить глубокую морщину, возникшую на мгновение поперек гладкого лба.

— Это называется «дружественный интерфейс», капитан. Приказы приятнее исполнять, когда они похожи на просьбы. Мы же не роботы!

— С убийцей вы тоже будете миндальничать?

— Убийцей будете заниматься вы, это ваши профессиональные обязанности. А мой долг — поддерживать функционирование «Урсулы» в прежнем режиме. Пойдемте, — она мельком взглянула на меня — и мы все вместе вошли в ожидающий нас лифт.

— Сначала его нужно найти, — проворчал пожилой майор из местной полиции.

Канареечно-голубая форма делала его похожим на игрушечного солдатика — видимо, к этому еще надо привыкнуть.

— У нас уже были убийства, но на бытовой почве. Случалось, ребята помоложе хотели расслабиться и ошибались с дозой — пинком из шлюза умников, которые варят эту дрянь! — продолжал жаловаться полицейский. — Но когда пять людей, и все из разных отделов, и вообще ничего общего!..

Когда мы вошли в лифт, я постарался забиться в угол. И приказал себе засунуть язык куда-нибудь поглубже.

— Не может быть, чтобы ничего общего! — хмыкнул следователь.

— Кроме способа убийства, — уточнил майор. — Острым тяжелым предметом, в одно и то же место, — и он постучал себя чуть ниже затылка. — Маньяк, прямо как в кино! Я такое только в учебниках видел…

— Ну, теперь у нас свое кино, — вздохнула Глава Станции и повернулась ко мне. — Что скажешь? Профессор Хоффман рекомендовал тебя как лучшего аналитика. Или информации недостаточно?

— Судя по способу убийства, их убивали как моделей «A», — ответил я и откашлялся. — Кнопка. При малейшей угрозе…

Она кивнула. Скорее всего, Глава Станции уже думала об этом, и не только она. Ситуация очевидна — зачем меня-то спрашивать?

— Да, похоже, мы не переплатили, надо будет утешить бухгалтерию… Что скажете, майор Штольц? Похоже это на правду?

— A-фобия? — нахмурился пожилой полицейский. — У нас бывали случаи, но хватало таблеток. Тем более что здесь практически все знают друг друга, чужаков нет. Это же не внутренние планеты!

— А вы, капитан? — Она взглянула на следователя. — Если бы это был осиновый кол в грудь, нам было бы проще, не так ли?

— Да, версия имеет право на жизнь, — кивнул он, сдерживая ревность к неожиданному конкуренту. То есть ко мне.

Ну, зачем она подставила его, он ведь только что прибыл! Ничего гениального в моей версии не было — этот сыскарь, стоило бы ему ознакомиться с материалами дела, пришел бы к точно такому же выводу. Маленькая женская месть за неподобающий тон?..

— Надо немедленно проверить всех, кто так или иначе причастен к трагедии на Тетисе, а также тех, у кого замечены симптомы A-фобии. — Капитан поспешил перехватить у меня инициативу, хотя я не рвался занять его место. — На «Урсуле» есть модели «A»?

— Только «C» и «D», — отозвался кто-то из чиновников. — Ну, и теперь этот.

«Этот» — это, очевидно, я. «A».

Модель «А» отличается от Homo Sapiens только способом появления на свет и высокой продолжительностью жизни. «B» — киборги гуманоидной внешности с аналоговыми мозгами плюс индивидуальность. «C» выглядят как манекены — это обслуживающий элемент станций и кораблей. «D» — человекообразные роботы.

Если бы на Тетисе был хоть один «ашка», нас бы утилизировали.

Если бы Тетис случился попозже, когда «A» уже должны были внедрить в общество, нас бы вообще не упоминали в Законе о Статусе. Никому из «ашек» не рисовали бы знак на лбу и не вживляли бы кнопку. По другому бы провели черту — в противном случае пропаганда породила бы что-нибудь посерьезнее A-фобии…

Не повезло. Или повезло. Я могу работать среди людей. Но меня не считают человеком. Могло быть хуже.

Лифт остановился.

— Удачно потрудиться! — попрощалась Глава Станции, одарив всех заботливо-строгой улыбкой вдовствующей королевы, и вышла, а следом я, послушным хвостиком.

Наконец-то мне представилась возможность оценить характер «Урсулы-1». Интерьер ненавязчиво намекал на вкусы и предпочтения Главы Станции: кремово-розовые стены с эффектом прозрачности, легкий аромат сирени, на стенах фотографии котят и бабочек. Прелестно! Не хватает кружевных занавесок и пуфиков.

— Нравится? — спросила она, не оборачиваясь, и указала на окружающее нас благолепие. — У нас на этом уровне сложился очень сильный коллектив. И поскольку они сумели уложиться по срокам и даже немного перевыполнили план, в качестве компенсации я позволила им самим выбрать дизайн и даже поучаствовать в оформлении.

— Мудро, — отозвался я и слишком поздно спохватился — могу прослыть подлизой.

— Не понимаю, как можно смотреть на такое каждый день… — вздохнула Глава Станции. — Я бы с ума сошла. Кстати, как тебя зовут, помощник?

— А эр эф ка семьсот восемнадцать четыреста пять.

— И я должна всякий раз ломать себе язык?

Пока мы шли по коридору, она кивала каждому встречному, а люди улыбались и кивали в ответ. Некоторые девушки так с этой улыбкой и застывали. Да, с новым костюмом лучше не затягивать…

— Как тебя называл профессор Хоффман? У вас же были нормальные имена до того, как…

— Рэй.

Она остановилась, так что я едва не налетел на нее, внимательно осмотрела меня с ног до головы.

— Хм, неплохо! Просто, со вкусом и легко запомнить. А я, признаться, опасалась, что профессор Хоффман проявит свое знаменитое чувство юмора… Ну, приятно познакомиться, Рэй! — она протянула руку. — Лидия Кетаки. Никогда не называй меня полковником. Достаточно будет «мэм» или что-нибудь в этом духе.

— Приятно познакомиться, леди Кетаки! — я осторожно пожал узкую теплую ладонь.

— Умница!

— Так точно!

Посмеиваясь, она двинулась далыпе.

— Я доверяю профессору Хоффману, но было опасение, что он пришлет какого-нибудь заторможенного роботоподобного угрюмца.

— Модель «A» отличается высоким уровнем социализации…

— Есть что-то мерзкое в этом слове «модель», — пожаловалась Глава Станции, перебивая мою очередную обязательную речевку. — Что-то искусственное, неприятное…

— Конечно, — согласился я и подумал: «А с какой стати им делать его приятным?»

— Ну, мы пришли, — она подмигнула дверному датчику с надписью «3-й Отдел Биологического Анализа», вошла внутрь — и заворковала. Вместо начальницы возникла ласковая старшая сестра или даже скорее подружка: — Здравствуйте, девочки и… да, конечно, наш драгоценный Франц! Это мой новый помощник, его зовут Рэй, он как бы не совсем человек, а значит, на него можно наваливать любую работу! Пусть он пока посидит на месте Хитоми — все равно других свободных машин нет, правильно? Энджи, лапушка, дай ему пароли и помоги разобраться, если понадобится. Я заберу его перед ужином, хорошо?

При виде Главы Станции аналитики радостно защебетали, тряся косичками и хвостиками, худой сутулый Франц покраснел и спрятался за монитором, а краснощекая полноватая девица в шапочке с кошачьими ушами подхватила меня под руку и потащила в глубь отдела.

— Ты модель «A»? А на кого тебя программировали? А тебе переходник нужен? А какой у тебя объем памяти?

— Нет, мне достаточно клавиатуры, — пробормотал я, усаживаясь в свободное кресло.

Монитор передо мной был завешен черным платком, перед ним подрагивала голограмма горящей свечи, лежал букетик бумажных цветов-оригами и мятная шоколадка — я осторожно передвинул эти прощальные дары на край стола и снял траурное покрывало.

Понятно, откуда у леди Кетаки этот сладкий тон с нотками врача в отделении тяжелобольных. «Здесь все знают друг друга», — сказал майор Штольц. Большая семья, несколько членов которой были убиты «острым тяжелым предметом».

— Пароль «Диего06082763», — подсказала ушастая Энджи и вздохнула. — Диего — это парень из геосектора, он ей нравился…

— Мне очень жаль, — сказал я и погрузился в работу.

С работой действительно все было в порядке, то есть наоборот. Поэтому Глава Станции и привела меня именно сюда: без отчета по мутациям простейших другие отделы не могли закончить свою часть, а персонал был загружен слишком плотно, чтобы с ходу заменить убитого аналитика.

Аналитик. Четыре года стажа. Хитоми Ольсен. Девушка, которая вздыхала по какому-то геологу, любила мятные шоколадки и, наверное, строила планы на будущее. А потом кто-то «нажал на кнопку» и отключил все эти планы и мечты. A-фобия, если я не ошибся, побочный продукт пропагандистской операции по внедрению в массовое сознание недоверия и страха по отношению к андроидам. Предыдущее «послание» однозначно заявляло: ничем, кроме работоспособности, модели «A» не отличаются от людей. Поэтому некоторые особо восприимчивые граждане начали в каждом встречном чужаке видеть андроида, преисполненного жаждой убийства.

На Тетисе были «бэшки». Хорошие, последнего поколения. В камерах, заснявших первый этап бунта, они ничем не отличались от обычных колонистов. «Бэшки» убили триста восемь человек, включая женщин и детей. В основном применяли газ и электрошокеры, а потом выбрасывали через шлюзы. Весьма практично…

— Ну, как, получается? — Глава Станции положила мне руку на плечо, и я вздрогнул от неожиданности.

Пять часов пролетело — я и не заметил. А вот желудок уже жаловался.

— Проголодался?

— Да, леди Кетаки, спасибо!

— За что спасибо — тебя еще не кормили! Пошли. Как он себя вел, девочки, не приставал?

Третий отдел наполнился кокетливым хихиканьем. Да уж, романтика здесь в почете.

— Это я должна говорить «спасибо», — заметила она по дороге в столовую. — Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки. После несчастья с Хитоми и другими они свою-то работу едва выполняли. Хитоми считалась лучшей, на ней был основной блок… А чем отличается модель «A»?

— Прошу прощения?

Похоже, ее мысли были заняты вовсе не биологическим анализом.

— Что в человеке может быть такого особенного, что его можно принять за модель «A»?

— Согласно стереотипам, чтобы быть похожим на андроида, человек должен быть замкнутым и малообщительным, серьезным, спокойным, обладать выдающимися способностями в области точных наук…

— Это я знаю. А убийца? Каким должен быть убийца?

— Способным на убийство, — ответил я.

Она не успокоилась и продолжала забрасывать меня вопросами по части психологии, социокультурного программирования и прочих смежных наук, то ли проверяя мои знания, то ли освежая свои. А я узнал подробности убийств: пять случаев за два месяца, с интервалом в одиннадцать-двенадцать дней, орудие преступления не найдено, все случаи происходили в мертвой зоне камер наблюдения или там, где камер нет.

И хотя поимка преступника не входила в обязанности Главы Станции, леди Кетаки, похоже, всерьез решила самостоятельно разобраться в этом деле. Значит, уполномоченного следователя ей навязали, поставив таким образом под сомнение профессионализм местной полиции. Представитель Службы Внутренних Расследований прибыл на «Урсулу-1» сроком на два года, и следующие сорок восемь месяцев он будет расследовать все, что можно и что нельзя. Если он успешно распутает первое дело, последующие решения будут приниматься в его пользу. Если же провалится или просто не успеет…

Похоже, мне предстоит работа посложнее анализа простейших. Хотя, конечно, ничего сложного: как только станет известно о моем прибытии, убийца будет искать меня.

Пусть у меня на лбу несмываемый знак модели «A» и кодовое имя, пусть я покорно опущу голову перед тем, кто решит меня отключить, искушение слишком велико: разобраться со мной как можно быстрее, пока я не успел «раствориться» среди населения «Урсулы». И заодно найти подтверждение своей фобии: вот он, A-кошмар, самый настоящий!

Если бы два года назад меня не начали натаскивать по гео- и биологическому анализу и другим дисциплинам терраформирования, я бы решил, что меня заказали в качестве приманки…

Место мне выделили — лучше не придумаешь: рядом с Главой Станции, смежная квартира, куда можно было попасть только из охраняемого коридора или от самой леди Кетаки.

— Если тебе надо будет войти ко мне, сначала обратись по спикеру, — попросила она, показывая мое новое жилище.

— Слушаюсь, — отозвался я, поглядывая на приготовленный комбинезон.

Сиренево-белый, без знаков отличия, но неотличимый от формы научного персонала первой категории. И тоже не слишком свободный. Надо будет как-нибудь выделить время и заглянуть в спортзал. Даже усовершенствованные мышцы при сидячей работе имеют тенденцию обвисать и обрастать жирком. Конечно, фигура — последнее, что мне нужно в работе. Но потолстевший андроид… Есть в этом что-то невыносимо неправильное.

— Я тоже буду стучать, прежде чем войти к тебе, — после продолжительной паузы добавила леди Кетаки.

— Как вам будет угодно, — кивнул я.

— А тебе все равно?

— Как вам будет угодно, — повторил я.

Она схватила меня за руку повыше локтя и резко развернула лицом к себе.

— На кого тебя готовили до Тетиса?

Я молчал. Ее лицо было спокойным, улыбка — неизменно ласковой, но я видел морщинку, пересекающую гладкий лоб.

— У меня достаточно высокий доступ, чтобы иметь право на эту информацию. И я училась у профессора Хоффмана…

— Член Совета Управления, в перспективе — Президент Планетарного Правительства.

— Вот это да! — она не скрывала восхищения — или удачно его изображала. — А если бы не было Тетиса? Ну, ты бы смог!.. Не сомневаюсь, двадцать, максимум тридцать лет — и президентство в кармане. Тяжело, наверное, было после принятия Закона о Статусе?

— Не тяжелее, чем когда я узнал, что был выращен в пробирке, — через силу признался я.

Я еще никому этого не говорил — никогда не сравнивал вслух одно с другим. Но она протянула мне руку, когда представлялась, ужинала со мной за одним столом, обещала стучать… Такие поступки нельзя игнорировать, а другого способа выразить признательность у меня не было.

Думаю, она это понимала — первая за последние триста лет женщина на столь высоком посту — после периода колонизации, когда демографические проблемы были важнее социальных и слово «толерант» стало страшным ругательством. А когда людей стало достаточно, даже слишком, женщинам разрешили получать образование. На Периферии с этим попроще, особенно на станциях терраформирования, где большой приток свежих сил, но нехватка сил квалифицированных. Можно идо Главы Правления дослужиться.

И при этом всегда помнить, что в Метрополии, да и в других, более развитых районах подобного не стерпят. На «Урсуле-1» сложилась действительно уникальная ситуация — неудивительно, что следователь из Внутренних Расследований кривился при виде желто-синих полицейских!

Интересно, а какова ситуация с A-фобией на других станциях и дальних планетах? Страшно не хватало терминала и доступа к базе данных. Ладно, и без того понятно, что здесь необыкновенно прочные социальные связи, каждое новое убийство отражается на всех. О Хитоми, Павле Карсоне и других будут помнить очень долго, и не только коллеги…

Когда я проснулся, вчерашняя идея показалась вполне разумной, и я поделился своими соображениями с Главой Станции. И получил полное одобрение.

Эффект не замедлил себя проявить: уже за завтраком на меня набросился бледный тип с вытаращенными глазами и начал вопить на всю столовую, что мне не удастся прикинуться человеком.

— Вот он, твой знак! — И бедняга поднял мою так тщательно зачесанную челку.

Обычно я убираю волосы назад, чтобы открыть лоб. Чтобы все видели, что там изображено. Чтобы понимали, что я не стремлюсь скрыть свой статус.

Этого пункта нет в моей инструкции, но я догадываюсь, что он есть в других документах. Правило, нарушение которого замечают те, кто очень серьезно относятся к правилам. Конечно, возмутитель спокойствия не был убийцей — но от моей реакции зависело многое.

— Всех вас надо разобрать! Думал, замаскируешься? Не выйдет! Ты еще заплатишь за Тетис!!!

— На Тетисе были модели «B», — напомнили.

— Да какая разница?!

— Большая. Я дороже. Примерно раз в двадцать.

Объяснение было таким же громким, как и его угрозы, — все услышали. Вокруг раздались смешки.

— Расслабься, Кевин!

— Опять этот Максвелл за свое!

— Не надо его разбирать! Он хорошенький!

— И умный! Пусть сначала нам в отделе поможет. Максвелл, не трогай его, а то сам нам будешь отчет делать!

Когда беднягу Кевина увели, я наконец-то приступил к завтраку, кожей чувствуя направленные на себя взгляды, преимущественно заинтересованные.

— Кстати, тебе так больше идет, — с улыбкой заметила леди Кетаки. — Надо будет разрешить тебе потом так ходить…

Она продолжала делать вид, что моя привлекательность — это самое важное мое качество. Однако сразу после завтрака меня посадили в другое опустевшее кресло, после обеда — в третье, а потом меня нашел замученный лейтенант Нортон и без спроса увел к себе. Все они следовали завету прекрасной и безжалостной леди Кетаки: я как бы не совсем человек, а значит, на меня можно наваливать любую работу.

То есть только моя работоспособность отличала меня от других людей. Просто от людей. Глава Станции подчеркивала это едва ли не в каждом разговоре, и при этом обращалась со мной как с весьма привлекательным молодым человеком: мол, обратите внимание, я вам не только помощника привела, но и усладу для глаз — или образец для подражания, если коллектив был преимущественно мужским. «Если бы вы все были в такой форме, то не проиграли бы геологам в последнем матче!»

Достойнейшая ученица профессора Хоффмана: и суток не прошло с моего приезда, как меня практически все знали, многие мне симпатизировали, а некоторые так и вовсе начинали краснеть, встречая меня в коридоре. Игра, конечно, шутливое притворство, заигрывание без перспектив — и оттого еще более увлекательное.

Во время обеда Сидевший за соседним столом сотрудник биологической безопасности долго пялился на мои бицепсы и шею, а потом подошел и спросил, не занимался ли я каратэ-у. Предложил спарринг: «Хочу проверить, сколько я продержусь против тебя!» Вокруг обрадованно зашумели, кто-то похлопал меня по спине и пообещал, что мне понравится. Подразумевалось, что я не буду поддаваться и, безусловно, выйду победителем — но сам бой, азарт, красота приемов…

Люди надоедают друг другу, и когда среди знакомых физиономий появляется что-то новенькое, это бодрит. Если же новичок оказывается весьма кстати и при этом его протежирует Глава Станции, заслужившая всеобщее уважение… Через пару месяцев, надо думать, на меня вообще перестанут обращать внимание, я вольюсь в семью, и только невротики с A-фобией будут бледнеть, встречая меня в коридорах «Урсулы». Все, кроме одного — того, кого уже трясет от подобных перспектив. Того, кто не ограничивается проклятиями.

Я ждал его, но что-то он медлил, мой персональный охотник. Выбирал подходящий момент? Вечером я намеренно использовал самые безлюдные и неохраняемые коридоры, но все без толку — ну, хоть территорию немного изучил.

Свободные сектора «Урсулы-1», тихие и уютные, словно скворечники в ожидании новых жильцов, — идеальное место для неспешных прогулок и раздумий. Но самым лучшим все равно оставалась обсерватория — просторный высокий зал, открытый навстречу пока еще необжитой планете.

Мысленно поздоровавшись с «Урсулой», я признался, что ей к лицу эти блестящие побрякушки из спутников и климатических подстанций. Пообещал, что присмотрю тут за всем, и если мою кнопку оставят в покое, отпраздную тот день, когда планета вздуется синей водичкой, обрастет облаками и наполнится жизнью. Не слишком оригинальной жизнью, скопированной, но все равно уж лучше так, чем заплесневелым сонным камнем…

Оказалось, что это место нравится не только мне.

— Ничего? — спросила леди Кетаки, присаживаясь в соседнее кресло. — Никаких подозрений, намеков?

В обзорной, кроме нас и невидимой охраны, больше никого не осталось — мертвый час между рабочими сменами.

— Ничего, — ответили, сворачивая наушники плеера.

— О, музыка? С собой привез?

— Нет, в Третьей Биологической одолжили. У меня не может быть личных вещей, — напомнил я.

— Бедняжка! — рассмеялась она. — Будущий Президент планеты — и в таком бедственном положении!

Я смолчал. Не стоило ей рассказывать. Надо было выдумать что-нибудь понейтральнее, но мне же захотелось прихвастнуть!.. Докрасовался.

— Если что-нибудь надо — говори мне. Не надо побираться по отделам. Они очень легко расслабляются и привыкают. Сегодня плеер, завтра… Ну, ты же понимаешь?

— Понимаю.

— Не дуйся. Если я подкалываю — это не значит, что я издеваюсь. Привыкай… Как говорит профессор Хоффман, «все, что ты можешь прожевать…»

— «Сможешь и проглотить», — закончил я.

— Да, он умеет подбирать слова, — усмехнулась она и неожиданно сменила тему: — Можешь рассказать, как это было? Как вам открыли правду, что вы не совсем люди?

Очередное подтверждение, что профессор Хоффман снабдил ее своими хитрыми вопросниками и тестами: типа, лабораторка на дом, проверь, как развивается наш мальчик!

— Это же в чистом виде когнитивный диссонанс, просто по учебнику, — продолжала с невинным видом леди Кетаки. — Когда я услышала об «Элитариуме», меня это больше всего заинтересовало — методика, процесс, результат. Но я уже выпустилась, а просто так приехать и расспросить было нельзя… Ну, и как оно было — узнать, что ты появился на свет в готовом виде? И вообще, трудно понимать людей, когда нет своего детства?

Хорошо. Ладно! Она сделает вид, что «просто любопытно», я изображу приступ откровенности — сыграем в друзей. Как будто у меня есть выбор!

— Людей вообще понимать трудно, нас этому в основном и учили — понимать, — ответили, собираясь с мыслями.

То время никуда не исчезло, воскресло в памяти — как будто все было вчера.

— Сколько себя помню, мы учились, учились, учились, каждый день — уроки, тренировки и сон. Ничего больше, но нам нравилось: интересно, и трудно, и при этом приятно. Чувствуешь, как мышцы наливаются силой, как в голове все выстраивается нужным образом, как непонятные вещи становятся понятными… Мы постоянно слышали о своем потенциале, о том, что мы особенные. И мы принимали как должное нагрузки и требования. А потом нам устроили каникулы, перерыв, и примерно в одно и то же время мы начали задумываться — а что кроме? Знаний об обществе и о семье было достаточно. Но собственных-то воспоминаний не было! Мы даже научились сопереживать героям фильмов и книг — но на основе знаний, а не опыта…

Я замолчал, погрузившись в прошлое, и леди Кетаки терпеливо ждала, когда я вновь заговорю.

— Это тоже было испытанием — фиксировался каждый ответ и каждая реакция. И первым вслух об этом заговорил Чарли. Я думаю, его поэтому и определили в актеры, что он весь был наружу и не боялся показаться смешным или глупым. Он еще волосы как-то по-хитрому заплетал, чтобы они торчали рожками, — такой был приколист! И вот Чарли вышел в центр класса, залез на парту и сказал: «Я не помню своего детства. Я не помню своих родителей. Я не помню себя маленьким. Я знаю, что мне было двенадцать, когда меня зачислили сюда. Я помню только Элитариум, учителей, классы и спальни. И ничего, что было раньше. Не помню и не скучаю. Это неправильно. Народ, я один такой?»

Знаете, будто камень упал с души! Страшно же, когда кажется, что ты один на один со своими проблемами… А вот когда у всех — ну, значит, ничего серьезного. Мы начали собирать информацию: о себе, учителях, обслуживающем персонале.

Разумеется, первая мысль была, что мы киборги, раз уж не помним себя детьми. До вивисекции дело не дошло, но пара шрамов у меня осталась. Очень успокаивает, когда на них смотрю…

В общем, мы проанализировали данные, — я лично анализировал, как самый въедливый, — а потом всей кодлой вломились в кабинет к Проф-Хоффу. Представьте, что это было за зрелище! Проф-Хофф с расчерханной гривой сидит, как обычно, задрав ноги выше головы, и что-то бубнит в микрофон, а тут мы, жеребчики, со своей тайной столетия… Ну, он выслушал, объяснил ситуацию и снова нырнул в работу, а мы постояли немного и разошлись по своим комнатам.

— И что? — не выдержала леди Кетаки.

Я пожал плечами.

— Ничего. Кое-кто исчез. Кое-кто изменился. Сильно. Правила изменились — и не каждый смог под это подстроиться. А кое-кто не понял, что это были правила игры, принимал все всерьез, так и не смог простить учителей, которым доверял. А потом был Закон о Статусе, но он лишь подтвердил то, что и так было понятно.

— Что понятно? — Она в нетерпении перегнулась через подлокотник кресла. — Что правила игры могут меняться?

— Что правила состоят в другом, — ответил я. — Правила, стереотипы, как и сам язык, контролируются большинством. Мы остались в меньшинстве, и нужно было подстроиться. Не изображать из себя элиту, а стать полулюдьми со способностями элиты. На способности-то это не влияет! С нами нянчились ради способностей, а не ради славы или власти. Так что не важно, как на тебя смотрят и что нарисовано на лбу, — работу никто не отменял!

Леди Кетаки восхищенно улыбнулась и сжала кулаки, но поняла по моему лицу, что я не очень-то верю в искренность ее реакции, поэтому одарила меня виноватым взглядом:

— Прости, я на самом деле потрясена!

— Я понимаю. У вас хорошо получается. Проф-Хофф должен гордиться: вы в точности следуете ожиданиям, никакого диссонанса, все гармонично — котики, цветочки, дружественный интерфейс… Пряничный домик в противовес тому, чем они занимаются в рабочее время. Поэтому минимум конфликтов, а безобидные крикуны типа Кевина Максвелла разряжают, когда надо, обстановку… Раньше разряжали, — я встал, протянул ей плеер. — Наверное, будет лучше, если вы сами это вернете — тогда они больше не будут приставать.

— Ты себе модель-то подбери, — напомнила она. — Мне не жалко! Если бы знала, что ты слушаешь музыку, я бы раньше предложила.

— Спасибо, — поблагодарил я и зашагал прочь — навстречу безлюдным коридорам.

Разговор об Элитариуме воскресил в памяти лица и события, часть из которых я был бы рад забыть навсегда. Например, комнату Чарли, который так и не стал актером. Безвольное тело на фоне окна, наполненного утренним светом. Записка «Я хочу умереть как человек». Развязавшийся шнурок на кроссовке, самую малость не достающей до пола.

Дурак! Решил напоследок выпендриться — и что он доказал? Что уходить надо красиво? Помереть мы всегда успеем. В этом у нас абсолютное равенство. Только вот у людей нет кнопки, поэтому они могут расслабиться, притвориться, что смерти нет или что она будет как-нибудь потом. Люди строят планы, надеются, играют в возможность перспектив. Даже переделывают планеты — зная, что не увидят результата своей деятельности. Сменится несколько поколений, прежде чем на Урсуле можно будет гулять без скафандров. Но люди, которые будут нюхать на ней цветочки, еще даже не запланированы…

Я остановился перед автоматом с напитками и ткнул в кнопку, забыв, что мои данные еще не занесли в базу, а значит, придется просить кого-нибудь о помощи.

Долго ждать не пришлось.

— Что, не работает? — Мужчина, которого я обогнал на эскалаторе, подошел ближе.

— Боюсь, проблема во мне, — я повернулся и откинул челку.

— А, так ты этот… Помощник полковника Кетаки, правильно? Что будешь?

— На ваш выбор, — ответил я.

— Спасибо за доверие! Ну, тогда мой любимый, — и он защелкал кнопками.

Холодный чай с мятой и лимоном — идеальный вариант для такого вечера! Я кивнул и еще раз поблагодарил задержавшегося на работе ученого, который, однако, уже слышал о необычном новичке.

Попивая чай из банки, я брел по коридору и размышлял о безнадежности своей затеи. В стандартной форме и с замаскированным лбом я могу спровоцировать убийцу только в том случае, если он на грани срыва, если ему плевать на последствия. Но в этом случае ему пора уже появиться.

Ведь очевидно же, что я приманка! Меня в открытую внедряют — строго по старым правилам адаптации. Я ношу обычную одежду, сижу за столом вместе со всеми, слух о предстоящем поединке уже разошелся по отделам и секциям. Администрация не просто закрыла глаза, а вообще организовала это безобразие. Значит, не просто так. Иначе с чего мне разрешили мимикрию с челкой?

Если у маньяка хватило хладнокровия проигнорировать мою наглость, то он сейчас где-нибудь в другом конце станции выслеживает новую жертву. Видимо, я ошибся, составляя психопортрет: желание остаться непойманным для убийцы важнее желания расправиться с Врагом. Вот только не стыкуется это с чудовищными ранами, которые он наносил тем, кто, как ему казалось, успел замаскироваться и сумел избежать операции по вживлению предохранителя. Раны эти были проявлением его ненависти: он стремился восстановить равновесие и потому расправлялся с предполагаемыми андроидами по правилам, создавая свою «кнопку».

— Как там, все чисто? — шепнул я в микрофон, спрятанный в воротнике. — Никого? Прием! Стюарт? Бен?

В наушниках молчание, ни звука, хотя мы перекликались минут пятнадцать назад.

Я остановился, огляделся, прислушался — не может быть, чтобы с ними что-то случилось! Мне выделили лучших людей, леди Кетаки сама подбирала для меня охрану!

Стерильный свет, вязкая тишина вокруг, нежно-персиковые стены кажутся выцветшими. И только где-то вдалеке капает вода. Нет, это шаги. Кто-то приближается. Я переключил навигатор на «тревогу», вызывая подкрепление, и стиснул в кулаке несколько крошечных маячков на липучке. Достаточно будет просто пометить его — и пусть убегает.

Но он не собирался убегать. На плече у него висел полицейский автомат, за поясом торчал электрошокер, а под мышкой он держал заостренную железную палку. Но самой пугающей оказалась маска на лице и баллончик с распылителем.

Он может просто усыпить меня и делать все, что заблагорассудится. Вплоть до вивисекции. Я медленно опустился на колени и склонился в максимально униженной позе.

— Пожалуйста, я вас умоляю!

— Так-то лучше! — воскликнул любитель холодного чая с мятой и лимоном, задирая маску на лоб. — Вот так и оставайся!

Понятно, как он расправился с охраной и почему никто из жертв не успел позвать на помощь. Газ — это весьма практично, еще «бэшки» с Тетиса это доказали.

Но что с ребятами? Он их просто вырубил или?.. Не хотелось об этом думать. И я сосредоточился на главном: распластался на полу, припал губами к ботинкам убийцы и аккуратно прилепил ему маячки под отвороты брюк.

Он наклонился — я был бы рад зарыться в пол. Сердце колотилось, словно обезумело. Мне было плевать, в какой я позе. Очень-очень не хотелось умирать.

— Я знал, что ты приедешь, — признался убийца дрожащим от возбуждения голосом. — Ты не мог не приехать — я же отключал твоих слуг! Почти никого не осталось. И ты приехал, приехал!..

Он был счастлив, как может быть счастлив сумасшедший. В тот момент он жил в своем идеальном мире, где зло было устранимым, а добро — абсолютным.

Три пальца, и если подкрепление задержится, в мозг выплеснется жидкий огонь. Или что-нибудь в этом роде. Не знаю, что там, под кнопкой, — никто не знал.

— Я ждал тебя каждый день! Я был уверен, что все так и будет — ты приедешь и начнешь свою игру. Начнешь притворяться человеком, маскироваться… Как богомол на орхидее — не отличить! Ты знаешь, какие они, богомолы? Лучшие охотники, прекрасные и совершенные, и некоторые виды не отличить от таких же прекрасных цветов…

Увлекся. Съехал на любимую тему. Энтомолог, свихнувшийся на богомолах? Бесполезный инсектовод со специализацией на высших насекомых, которых по плану будут внедрять на Урсулу лет через пятьдесят, не раньше. Да уж, нашел себе слушателя… Где же подкрепление, черт их побери?!

— Само ваше существование — грех! Люди не должны быть совершенными! У каждого свои недостатки, и лишь развивая достоинства, можно… подняться… над этим всем! Такие, как вы, — это как оборвать крылья! Какой смысл чего-то добиваться, если потом явится такой… как ты… и все!

Классический случай. Как в учебнике. Тут все наложилось: и ошибка в распределении, из-за которой он стал бесполезен, а на обратный билет денег не было, и неудачные попытки получить новую профессию, и старые обиды, возможно, еще с университетских времен. Кто-то его все время заслонял, снова и снова, так что новость о внедрении андроидов «A» стала последней каплей. Тогда он очень сильно разозлился, и даже Закон о Статусе не смог залечить эти раны…

— Думаешь, тебя не отличить? Это они тебе верят, но я-то знаю! Я тебе не позволю!!! Ты никогда не станешь человеком, — пообещал он, прижал три пальца к кнопке выключения и провернул — в точности так, как учили на тренингах.

Я бы успел вывернуться. Я бы мог поиграть с ним. В кошки-мышки. Я бы продержался.

А потом прибежали бы полицейские и расстреляли его. Или ранили бы. Хуже того — я сам мог бы его ранить. Слегка. И никто бы потом не вспомнил про обстоятельства: главное, что андроид модели «A» причинил вред человеку.

Я мог свернуть ему шею одним движением или вогнать палец в глаз. Или одним рывком, снизу в челюсть, чтобы хрустнуло и голова безвольно откинулась назад… Никакие программы не удерживали меня. Проще, чем жучка раздавить.

Вот только ничего этого не будет.

Я первый андроид модели «A», которому позволили работать среди людей. От моих успехов зависит будущее тех, кто остался в Элиториуме. Каждый мой поступок — доказательство или опровержение того, что Профф-Хофф не зря потратил свою жизнь. Одна малейшая ошибка — и отвечать будет леди Кетаки, взявшая на себя ответственность за меня и весь этот проект. Вся ее карьера, все достижения и победы могут быть перечеркнуты одним моим жестом. А я… Лучше мне уже не будет. В любом случае, наказание только одно — утилизация.

Поэтому я должен покорно следовать инструкции: позволить отключить себя.

Наверное, «бэшки» на Тетисе чувствовали что-то похожее. Заметно отличаясь от людей, они понимали, что, если их принимают как равных, это все равно условность. Игра. Но никакая игра не может длиться вечно. Если тебя могут отключить, рано или поздно это сделают. Ты ничего не сможешь изменить. Невозможно уклониться. Бесполезно спорить, умолять, надеяться на милосердие — если ты смертен, ты умрешь.

С самого начала я знал, что этим все кончится.

Отключение.

Без звуков, без запахов, без цветов и без мыслей. Без всего того, что я так сильно люблю.

Глубокий сон без снов. Вечный полет в бездну.

Потом я проснулся и лежал какое-то время с гудящей головой, пытаясь разобраться в ощущениях. Попробовал сесть — и новый приступ тошноты и слабости уложил меня обратно.

— Не дергайся, рано еще, — леди Кетаки сидела на краешке кушетки и внимательно наблюдала за мной. — Ты как?

— Как Бен и Стью, с ними все в порядке? — Я прикоснулся к ее руке. — Он их…

— Они в порядке, — успокоила она, и я облегченно вздохнул.

И вздохнул еще раз, когда понял, что помню имена своих охранников. Что все помню.

— Больше ничего не хочешь спросить? — лукаво улыбнулась она, играя ямочками.

Я напрягался — и со второй попытки принял вертикальное положение. Перед глазами все плыло, и зверски болели виски.

— А смысл спрашивать? Проф-Хофф, — прошептал я, — его чертовы игры, — потянулся рукой к затылку, чтобы указать, но рука сама собой остановилась на полдороге.

— Молодец! — так же тихо ответила леди Кетаки, словно оценку выставила.

— Еще бы! А… а остальные?

— Я не знаю.

— Значит, только у меня?..

— Я не знаю. Официально тебе поставили временный предохранитель, чтобы ты мог участвовать в операции по поимке маньяка. Стоишь ты прилично, польза от тебя есть — жалко расходовать! В любом случае после отключения ты впадаешь в кому и без посторонней помощи можешь погибнуть.

— Но это не отключение, — возразили и поднялся на ноги.

Значит, кома? Втайне от самого себя я верил во что-то подобное. Надеялся.

— Кто-нибудь еще знает, что это не временный предохранитель? — тихо спросил я, пошатываясь, словно травинка на ветру.

— Только я и начальник охраны, который первым к тебе подбежал. Но он знал об этом с самого начала.

— А Внутренние Расследования?

— Он спал в ту ночь. И все пропустил. Слушай, может быть, полежишь? — Глава Станции с любопытством следила за моими неловкими движениями, но мне уже было все равно.

Легкий запах дезинфекции, тени на полосатых стенах, цветочные голограммы на столике — мне действительно нравилась здешняя девичья легкомысленность. Было в ней что-то живительное.

— Ну, если хочешь, тогда пошли, — леди Кетаки подхватила меня под руку, и вовремя, так как я уже начал крениться набок. — Народ должен видеть своего героя, — и она вывела меня из больничной палаты.

— А герой должен видеть свой народ, — пробормотал я, но шутка потонула в аплодисментах.

Перед палатой собрались все, с кем я успел поработать или просто пообщаться за последние полтора дня. Довольный Нортон, который то и дело оборачивался к стоящей рядом брюнетке с гордым: «Это я его привез!» Операторши из координационного центра — они все порывались накормить меня печеньем собственного приготовления. Седенький майор Штольц в своей клоунской форме. Следователь из Внутренних Расследований с ясно читавшимся на лице: «Я тоже много чего успел сделать». Мой будущий противник по каратэ-у, подмигнувший с хитрым видом — мол, готовься к бою! И раскрасневшаяся Энджи с прижатой к груди ушастой шапкой.

Поскольку другая шапка пребывала у нее на голове, нетрудно было сделать очевидный вывод… О нет! Только не это!

— Мисс Кетаки, а можно? Подарок! Можно я ему это надену?

Пять секунд до ответа показались мне вечностью.

— Можно, — разрешила королева, довольная моей реакцией. — Когда будет в вашем отделе — можешь надевать это на него!

— Спасибо! — и Энджи повернулась ко мне. — И тебе спасибо, Рэй! За то, что ты… За Хитоми и других… И что теперь никого… — она смутилась и поспешно отошла.

— Хочу лавровый венок, — пробормотал я, когда мы наконец-то прошли сквозь ликующую толпу и остались в относительном одиночестве. — Венок и лепестки роз под ноги. И…

— Спокойно, мальчик, ты еще не президент.

— Я и не мальчик.

Глава Станции пренебрежительно фыркнула.

— Меня-то уж не дури! У тебя отлично получается играть взрослого, но я-то знаю, что из пробирки тебя вытащили всего-то восемнадцать лет назад.

— Двенадцатилетним вытащили. Итого тридцать, — уточнил я, что вызвало у нее очередной приступ веселья.

— Хорошо, хорошо, уговорил! Тридцать! За проявленный героизм награждаю тебя выходным днем. Можешь взять его в любое время, когда разберешься со всеми делами.

Это значит «никогда», но я не стал ей говорить об этом и лишь устало заметил:

— Не было никакого героизма, и вы знали об этом с самого начала. Три пальца на меня не действуют. Это не отключение.

Она остановилась, пристально всмотрелась мне в лицо и поправила челку, чтобы лучше скрыть знак на лбу.

— У него было оружие, Рэй. Если выстрелить из травматики с близкого расстояния в глаз или в сердце, то можно убить. У нас уже был такой случай. И еще этот жуткий кол…

Я покачал головой и осторожно снял ресницу с ее щеки.

— Нет, леди Кетаки, он бы не стал стрелять, пользоваться электрошокером или чем-то еще. У меня есть кнопка и знак. Я — модель «A». Таких не убивают, а отключают. Три пальца и провернуть в любую сторону до щелчка. Убивать меня как человека — значит признать во мне человека. Сомневаюсь, что он был способен на подобное.

Она сдула ресницу с моего указательного пальца. Уверен, леди Кетаки загадала что-то совершенно несбыточное.

Для женщины, которая исполняет роль мужчины, который остается женщиной, она была чересчур романтичной. Идеалистка! Будучи человеком, который играет андроида, который прикидывается человеком, я целиком и полностью поддерживал ее.

Никакого выбора. В конце концов, андроидом я стал три года назад, когда приняли Закон о Статусе. До этого я считался человеком, пусть и не помнящим первые двенадцать лет жизни. Впереди много времени — много новых законов и правил.

Orchidmantis так похож на орхидею, что уже не может быть чем-то другим. Но хотя богомол неотличим от цветка, он остается самим собой. Главное, не запутаться — быть не тем, чем кажешься, а тем, чем должен быть, и при этом не казаться тем, чем не являешься на самом деле.

И почаще шутить и корчить смешные рожи, быть естественнее, проще, понятнее — чтобы никто не заподозрил, не догадался, насколько хорошо я понимаю людей и насколько умело способен притворяться.

— Надо быть поосторожнее, — прошептала леди Кетаки, как будто прочитала мои мысли. — Ты слишком удобный. Легко привыкнуть и расслабиться. А мне тебя еще проверять и проверять…

— Буду стараться, — пообещал я и, поскольку поблизости никого не было, посмотрел ей в глаза — как равный.

— Ты должен поступать естественно, спонтанно, — поправила она. — Без анализа. Не продумывать каждое действие.

— Не умею. Придется научиться. Научите?

Генри Лайон Олди Семь смертных

Вторник. Гнев

Люська опять ела арахис.

Какое там ела — жрала, давилась, чавкала. Ухватит пальчиками и давай жмакать, шелуху лущить. И в рот, в рот! — один желтоватый катышек за другим… Запах — от стены до стены. Ошметки шелухи — где ни попадя. На клавиатуре, на полу, у нее на коленках, туго обтянутых колготочным ажуром; у меня, блин, в печенках!

— Корова! — не выдержал я. — Жвачное, растудыть!

Люська не откликнулась.

— Я тебе сколько раз?.. Сколько, я спрашиваю?!

Молчит. Жует.

— Щас по морде размажу! Жрешь как не в себя…

Хлопнув ресницами — точно, коровьими! угадал… — Люська ткнула остреньким маникюром в эмо-карту, висевшую у нее над столом, между видом на гребаный Колизей и конопатой мордой Сеньки, ее дебила-сына, заключенной в рамку, как в тюрьму.

Я пригляделся.

Делать мне нечего, как ее карту помнить. Ну да, точно. Людмила Марковна Нечувалова. Вторник: Ч-62 %. Подпись доктора, закорючка астролога-аналитика; печать клиники. Дата последнего освидетельствования. «График недельных колебаний без существенных отклонений…» У этой буренки по вторникам чревоугодие, да еще и выше среднего. Сегодня разве вторник? Вечно забываю, чтоб ее, дуру… Потому как у меня по вторникам Г-71 %. Гнев, значит. И процент выше Люськиного. Натянуло бы до восьмидесяти пяти, подал бы заявление. На отгулы. Отгулов, ясен пень, не дали бы, пожлобились, зато позволили быработать на дому.

Гнев от 85 % — социально опасен.

— Убью, — буркнул я, душевным усилием гася ярость до приемлемой.

— Я в столовую, — доложила Люська. — Тебе принести бутерок?

— Пошла в жопу!

— Иду, уже иду…

Цок-цок, каблучки. Задом виляет, торопится. Шалава.

— Виктор Павлович, вас шеф зовет.

— Какого черта?!

— Придете — узнаете…

У секретарши Валечки по вторникам Л-47 %. Она от лени на ходу засыпает. Ко мне еле дотащилась. Зевает во всю пасть. Хоть бы рукой прикрылась, лимита деревенская. Когда на работу брали, вторничная лень у Валечки фиксировалась не выше тридцатки. Еще год-два, и с такими темпами роста…

Ничего, шеф ей напарницу подыщет. Это у него, козла, быстро.


Когда я вошел, шеф быстро шаркнул мышкой.

Это он зря. А то я не в курсе, какое окошечко он сейчас свернул. Sexopilochka, новые видеоролики. Черненькие, беленькие, желтенькие. Деточки, развратницы, толстухи. Горы совокупляющегося мяса.

— Репортажец, — буркнул шеф.

Он сопел и пыхтел, с трудом восстанавливая дыхание. Узкий лоб взмокрел, покрылся блестящими каплями пота. Бисер, значит. Сам перед собой мечет.

— «Княжий двор», новый ресторан в парке. Оператором возьми Генчика, он в курсе.

— Генчик? — Я сжал кулаки. — Генчик идет лесом! Он у меня полтинник занял.

— И что?

— Ничего. Не отдает. На фиг Генчика!

— Не морочь мне голову.

— Я ему морду разобью. И объектив.

Шеф сощурился, вглядываясь в меня.

— А-а… Забыл. Ты ж сегодня полное Г. В четверг сходи. У тебя что в четверг? Чревоугодие? — Он вывел на дисплей эмо-карты сотрудников, нашел мою. — Ага, хорошо. Вот и поешь от пуза. Княжата обещали, от щедрот.

Он все глядели глядел на меня, словно впервые видел.

— Слушай, как тебе Валька? — вдруг спросил он. — Ну, с утра?

— Дырка с ручкой, — честно ответил я. — Гнать поганой метлой.

— Вот и я так думаю. Томная, теплая. Драть метлой. Скажи ей, пусть зайдет. Я ей кое-что продиктую.

— Глубже диктуй. С подтекстом.

— А ты не хами, не хами. Забуду, что друг детства, вставлю по самое… — Взгляд шефа лип к телу, как мокрое белье. — Без вазелина… Короче, возьми Генчика. Возьми его за это… за самое…

Еще минута, и я дал бы ему в дыню.

— Я пошел?

— Что? Да, иди, — туманный глаз моргнул. — Вальку позови.

По вторникам у шефа похоть. П-47 %+. Плюс означал непредвиденные колебания в сторону роста.


— Толик?

— Нет, уголовка!

Тупость жены доводила до бешенства. Человек открыл дверь своим ключом, разувается в прихожей, а эта дура из комнаты интерересуется: муж или нет? Ясное дело, это Чероки, наш мопс. Сам выгулялся, сам вернулся. Тапочки берет — жевать.

Идиотка!

Чероки прятался на балконе. Он, гад, хуже барометра. Чует, когда у меня гнев или алчность. Его тогда ничем не приманишь. Однажды руку прокусил, до кости. Я хотел его, падлюку, за шкирку. Он мою борсетку сгрыз.

Зато по четвергам ходит за мной хвостом. А за женой — по воскресеньям.

— Ужин есть?

— Макароны…

— Опять макароны?!

— В шкафчике. Ты свари их, Толик…

Лежит на диване, сволочь. На лбу — мокрое полотенце. Мигрень, депрессия, мировая скорбь. Л/У-54 %. Если у Вальки сегодня чистая лень, то у моей — с вариациями. Лень/уныние. На днях была передача, какой-то профессор разъяснял, почему эти грехи — двойняшки. Источники цитировал, на авторитеты ссылался.

Мудозвон.

С трудом удержавшись, чтобы не рассказать жене все, что я думаю про ее невареные макароны, я пошел на кухню. Лучше так. В мае не сдержался, врезал. Назавтра стыдно было — хоть вешайся. Она на шее виснет, целует, в постель тащит. «Бьешь, значит, любишь!» Ну конечно, у нее в среду — похоть. А у меня-то — зависть. Отцеловываюсь, лишь бы отстала, а сердце колотится. Хорошо, мол, тебе, родная. Фингал под глазом — и тот в радость.

Мне бы так…

— Толик?

— Ну что?

— Сделай мне чаю… умираю, Толик…

Ага, умирает она. Еще меня переживет.

Ничего. Бывает хуже. Вон у Авраменко по вторникам чистый цирк. У него — гордыня, у нее — гнев. Весь дом ходуном ходит. Менты через раз. Меня как-то позвали успокаивать. А у меня тоже Г. Чуть не сел лет на пять. Хорошо, Авраменко утюг отобрал. Здоровый, собака. Сказал: не кто иной, как я, ее убью. И в позу встал.

Я дверью хлопнул и больше к ним — ни ногой.

Четверг. Чревоугодие

…и что мы имеем с холодильника?

Гуся, увы, не наблюдается. Опа-на! Балычок-с! Горбуша? Она, родимая. Сейчас мы ее на хлебушек, да с маслицем, да сверху — лимончиком… Где у нас лимончик? И веточку укропа… Сыр? «Дор-Блю», «зеленая марка»? Любимый мой! Нет-нет, мы никуда не торопимся. Мы медленно спустимся с горы… На ломоть батона — «толстым-толстым слоем», как правильно учит нас реклама, — и в микроволновку. Тридцать секунд. Ага, кофе подоспел. Ветчинка, помидорушки, шпротики — «Рижское золото», с медалями! — тортик на сладкое…

Заморим червячка?

— Толик, ты сдурел?

— Ыгм?

— Тут еды на неделю! Нам обоим! А ты!… ты…

С сожалением откладываю бутерброд. Надо прожевать. Надо ответить. Внятно и убедительно. Иначе благоверная не отстанет.

— Какую неделю, Лидок! Оно ж испортится! Укроп вянет, ветчина сохнет. Про балык я вообще молчу. Пропадет! Жалко…

На «пропадет» супруга покупается. У нее, красавицы, по четвергам А-38 %. Алчность, или жадность, если по-простому. Уровень так-сяк, терпимо.

Запасы в холодильнике — со вчера. Похоть по средам — это кстати. Именины сердца! А путь к сердцу мужчины лежит, как известно, через желудок. Наша похоть — не только безумный секс, но и полный холодильник.

Эту истину жена усвоила.

— Балык — ладно… и правда пропасть может. А сыр?

— Ну, сыр…

— А шпроты зачем открыл?!

— Я?! Это ты их вчера открыла! Я только доедаю. Чтоб не пропало… Присоединяйся! Это я для нас двоих приготовил.

Вру, разумеется. Для себя старался. Скромный завтрак волка-одиночки. Но мне не жалко! У меня обжорка, а не алчность. Я себе потом еще сделаю.

— Я открывала? Быть не может!

— Ты, ты, лапочка…

— У них же срок годности… Еще полгода лежать могли!..

Супруга вздыхает и подсаживается к столу. Ф-фух, пронесло! Можно целиком отдаться процессу… М-м! Вкуснотища! Чревоугодие — мой любимый грех. Нет, похоть тоже ничего… Жалко, мы с женой по дням не совпадаем. Зато похоть с завистью совмещается.

«Зеркалка»: у меня похоть — у жены зависть, у меня зависть — у жены похоть…


Мог ли я такой кайф от еды получить до эпидемии «Синнера»? Как мы вообще до нее жили? Вспомнить страшно. Паника тогда по всему миру поднялась. Новый вирус! Не лечится, караул! Грипп птичий, свиной; чертячий. Температура, все тело ломит…

Обошлось без жертв.

Переболело 99 % населения шарика. А как начались последствия, так грипп и окрестили «Синнером» — «Грешником». «Семь смертных» — по дням недели. Поначалу опять двадцать пять: ужас, кошмар, явление Антихриста! Телевидение слюной захлебывается, Интернет трещит, газеты пестрят… Ничего, приспособились. Года не прошло — службы пооткрывали. Бесплатные. Врачи, астрологи, тесты, эмо-карты…

Мракобесы упирались: эмо-карта от дьявола! Ни за что, никогда! Поскулили — утихли. А куда денешься, если при поступлении на работу требуют эмо-карту? В обязательном порядке. Мне даже нравится! По крайней мере, точно знаешь, в какой день чего от себя ждать.

Кто предупрежден, тот вооружен!

Лидок ест аккуратно, стараясь не уронить ни крошки. Тщательно прожевывает, чтобы лучше усваивалось. Темнота! Тут смаковать надо… Она ж не ест — питается! Смотреть больно.

Еще и бормочет под нос:

— …Жрешь в три горла… если б ты так деньги зарабатывал… скажи шефу, пусть тебе зарплату прибавит…

— Угу, — жую в ответ. — Умгу-ухм…

В дверь осторожно лезет Чероки. Косится на Лидку, кряхтит. Ждет, когда я один останусь. Пока благоверная рядом, шиш ему что обломится. Все понимает, зверюга… Дождался! Лидка в ванную ушла. Лови ветчинки, друг человека…

А это, извини, мне.

— …снимай крупный план. Фасад, столики на веранде. Вывеску — обязательно. Потом интервью с вами, Борис Павлович.

Генчик по-волчьи зыркнул на меня. И взялся за камеру, бурча: «Учитель нашелся! Бондарчук хренов…» Зря я ему про тот полтинник напомнил. У него ж сегодня алчность. Как у моей супруги.

Борис Павлович прихорашивался. Чиркнул по лысине расческой, поправил на галстуке заколку с бриллиантом. Сделал значительное лицо с уклоном в торжественность. Гордыня! Век пончиков не видать: она, родимая. Значит, обед закатит на славу — чтоб в грязь лицом не ударить. А поскольку обед халявный, Генчик тоже оценит.

Тьфу-тьфу, удачно складывается.

Хорошо бы и у шеф-повара гордыня оказалась… Я не выдержал: извлек из сумки пакет чипсов с паприкой. Сунул в рот хрусткий кругляш. Надеюсь, ресторатор все поймет правильно — и проявит снисхождение.

Ох, грехи наши тяжкие…

— Снято.

Черт, быстро он! Я даже чипсы доесть не успел.

— Борис Павлович, встаньте сюда, — раскомандовался Генчик. — Толик, ты напротив. Чуть правее… Чтобы вывеска в кадр попала. Внимание… Снимаю!

— Добрый день, Борис Павлович.

— Здравствуйте.

Гусарский разворот плеч. Вздернутый подбородок. Орлиный взор.

— Как я понимаю, ваш ресторан не зря носит название «Княжий двор»? Сразу возникают мысли о старине, о знаменитых пирах Владимира Красно Солнышко… И, разумеется, об уникальной кухне наших предков. Я угадал?

— Более чем! Интерьер моего ресторана выдержан в истинно славянском духе. Благодаря моему чуткому руководству он ненавязчиво сочетается с достижениями современной цивилизации, обеспечивающими комфорт…

Блин! Это надолго.

— Что же касается кухни, то она воспроизводит блюда упомянутых вами пиров. К примеру, черные грузди, состав рассола и режим засаливания которых я разработал лично. Рецепты старины глубокой, знатоком коих я по праву являюсь…

Живот сводит. Слюна течет.

— …приглашаю зайти внутрь. Покорно следуйте… э-э… — Борис Павлович с трудом берет себя в руки. — Короче, все, кто любит меня, — за мной.

Лестница ведет на второй этаж деревянного терема. Скрип-скрип! Лакированный этногламур. Столы, лавки — из досок. Резные наличники. Официанты в свитках и шароварах. Официантки в кокошниках. Жидкокристаллический «Сони» в серебристом корпусе. Забрали бы его в дубовый короб, что ли?

— Меню.

Береста. Натуральная.

— Девушка, записывайте. Мне: уху «Стерляжью», кулебяку по-древлянски, грузди «Чернобог». Это для начала. Поросенок молочный с кашей «Хрюндель». Жбан «кваску домашнего». И водочки…

— Тмин, анис, облепиха? Кедровка, можжевеловая, лимонная?

— А что еще есть?

— Смородина, клюковка? Калган?..

— Графинчик облепихи.

— И графинчик можжевеловой! — Глаза Генчика алчно горят. — Осетринку «Волга-матушка», суп из белых грибов с олениной «Беловодье»…

Надо и себе «Беловодье» взять. Если место останется.

По телевизору шел чемпионат по боксу. Уголовного вида громила — сразу видно, наш! — долбил защиту быковатого негра. У спортсменов жеребьевка к недельным графикам привязана жестко. Особенно в единоборствах. Надо, чтобы у бойцов гнев совпадал. На лени или чревоугодии много не навоюешь. Если финал чемпионата, гормональными допингами циклы корректируют. Дорогое удовольствие. Потом восстанавливаться замучаешься.

Хотя при чемпионских гонорарах…

— …правый хук Бугаева… Латомба поплыл! На экране вы можете видеть эмо-карты чемпиона и претендента. Гормональная корректировка не проводилась, бойцы работают на естественных ресурсах. У Латомбы это, как и следовало ожидать, гнев. У Бугаева… Потрясающе! Бугаев работает на жадности! 76 % черного гнева против 81 % нашей, родной алчности! Блестящая серия… апперкот Бугаева… Латомба на полу ринга! Восемь… девять… десять! Это нокаут! Алчность сильнее гнева! Призовой фонд чемпионата составляет…

В голосе комментатора звучала зависть.

Суббота. Лень

…по ряду макроэкономических позиций Индия догнала развитые государства. Благодаря значительному превышению экспорта над импортом стране удается поддерживать положительное сальдо платежного баланса как в целом, так и по текущим операциям. Этот фактор способствует накоплению золотовалютных резервов. Поскольку валовой национальный продукт на душу населения в Индии стабильно растет быстрее, чем численность самого населения, она позволила себе такую неслыханную роскошь, как программу повышения рождаемости.

Ведущие экономисты связывают этот скачок в развитиии «азиатского слона» с тем, что эмо-карты индусов формируются из смертных грехов, определенных еще Махатмой Ганди:

— богатство без работы;

— удовольствие без совести;

— наука без гуманности;

— знание без характера;

— политика без принципов;

— коммерция без морали;

— поклонение без жертв…


Газета, шурша, упала на пол.

Ну ее. Глаза слипаются. Наверное, я еврей. Врала мне бабушка, что хохол. Лень по субботам — чисто еврейская удача. Лежи, сопи в две дырки.

Выходной.

— Анатолий! Я кому говорю?

У Лидки по субботам — гордыня.

— Почему мусор не выбросил?

Почему-почему. По кочану.

— Я что, одна должна пахать? Весь дом на мне…

Сплю.

— С утра до вечера… как белка в колесе… Лида — туда, Лида — сюда…

Главное — не отвечать.

— Ты бы без меня в грязи утонул… с голодубы опух…

На балконе скулит Чероки.

— Тля ты бездельная… тряпка…

Ничего. Дождешься ты вторника. Будет тебе тряпка.

А сейчас — лень.

— Если б не ты, я уже кандидатскую… докторскую… меня Эдик сватал…

Это что-то новое. Обычно Лидку сватал Вахтанг.

— Эдик мне до сих пор звонит. Уговаривает: брось ты своего кретина…

Не-а. Не подловишь. Молчу.

— Озолочу, говорит! Такую красавицу, умницу, чистый брильянт…

— Лидок, мне бы чайку. С бубликом…

— Чтобы я тебе, огрызку, чай заваривала? Не дождешься!

— Ну, Лидок…

— Я? Тебе?! Я арабскому шейху и то не заварю…

— Твой чай — самый вкусный.

— Не подлизывайся!

— Самый крепкий… самый-самый… гениальный чай…

— Смотри, в последний раз…

Баю-баюшки-баю. Спи, Толясик, мать твою.


…Данте Алигьери в «Божественной комедии» помещает грехи на высший уровень (ближе к раю) и на низший (ближе к аду) в зависимости от их угрозы любви. В категорию отступничества от любви он зачислил гордыню, зависть и гнев. Лень он считал симптомом недостаточного проявления любви и отправил ее на промежуточный уровень; а грехи, отмеченные чрезмерным увлечением земными страстями (жадность, чревоугодие и похоть), поместил в высший уровень, подальше от ада и поближе к раю.


Надоело.

Дурак этот Данте. И Беатриче его дура.

Лень есть любовь. К себе.

Зря я поднял газету.


…группа французских рестораторов обратилась с петицией к римскому папе Бенедикту XVI. Они предложили понтифику упразднить чревоугодие как грех. По их мнению, чревоугодие — всего лишь простительная слабость. Вкусная еда в разумных количествах, считают французы, смягчает нравы и изгоняет уныние.


Здравая мысль.

Хорошо бы ее додумать.

Завтра.


…обозреватель газеты «Гардиан» пишет, что список смертных грехов сократился, учитывая самоустранение из этого списка жадности. «Жадность, — пишет он, — оправдана и переименована в стимул к работе (incentive). Вспомним девиз Гордона Гекко, антигероя фильма «Уолл-стрит»: «Жадность — это хорошо!» Зрители приветствовали этот девиз восторженными возгласами. Согласно такой философии, грешниками являются те, кто жалуется на жадность генералов большого бизнеса. Ведь недовольные обуреваемы другим грехом — завистью…»


— Пей чай, убожество!

— С бубликом?

— Я тебе когда-нибудь лгала? Хоть раз в жизни?!


…профессор Кембриджского университета Саймон Блэкберн подверг сомнению правомерность нахождения в «черном списке» похоти. Сладострастие, считает профессор, нельзя осуждать, так как «восторженное желание сексуальной активности и сексуального наслаждения ради него самого — вовсе не грех, а жизнеутверждающая добродетель». Да, время от времени похоть может выходить из-под контроля. Поэтому «лишь то сладострастие добродетельно, которое взаимно и контролируемо». Свое мнение профессор выразил в рамках проекта, осуществляемого издательством Оксфордского университета «Оксфорд Юниверсити Пресс», цель которого — позиционирование семи смертных грехов в современной жизни…


Размачиваю бублик в чае.

А то его еще грызть…


…Ватикан обновил список семи смертных грехов, приведя его в соответствие с требованиями современности. Новые смертные грехи были перечислены архиепископом Джанфранко Джиротти в ходе проходившего в Риме семинара для священников. Выступая перед участниками семинара, римский папа Бенедикт XVI выразил свою обеспокоенность тем, что люди «перестали понимать суть греха». На вечные страдания в аду теперь обречены наркоторговцы, бизнесмены, обладающие «богатством неприличных размеров», а также ученые, манипулирующие с генами человека.

В интервью ватиканской газете «Оссерваторе Романо» архиепископ Джиротти заявил, что самыми опасными областями — с точки зрения смертного греха — являются биоэтические науки и экология. Также архиепископ зачислил в «величайшие грехи нашей эпохи» аборты и педофилию.

Бывший преподаватель моральной теологии в Папском университете, иезуит Джеральд О'Коллинз, приветствовал изменение списка смертных грехов. «Мне кажется, что современные священники не вполне отдают себе отчет в том, что касается зла в нынешнем мире, — говорит О'Коллинз. — Они должны лучше представлять социальную составляющую греха и зла, а не думать о грехе лишь на уровне конкретного человека…»

Воскресенье. Алчность

Хоронили Шурку Литвина.

Я знал, что он долго болел. Даже знал, чем. Все собирался зайти, навестить — и медлил, откладывал. Словно боялся заразиться. Вот, навестил.

На Тринадцатом городском кладбище.

Густая компания провожающих топталась у ямы. Рыдала Шуркина мать. Ее успокаивали две дочери. Отца, строительного воротилы, не было — свалился с микроинфарктом. Пьяненький кузен хотел произнести речь. Очень хотел. Его урезонивали шепотом. Шурка лежал в гробу спокойный, деловитый. Казалось, он собрался на работу и только ждал, пока все уйдут поминать.

Отличный гроб. Двухкрышечный. Из азиатской вишни. Тонировка красная, глянец. Модель «WASHINGTON E-8-62 HR». Я специально подошел ближе, посмотрел на табличку. Такой гроб на хорошие бабки потянет. Тыщи три баксов. Надо было все-таки проведать Шурку при жизни. Венки опять же. Гвоздика, роза, хризантема. Пятьсот баксов. Ирис, хризантема. Триста баксов. Дальше — искусственные. От тридцати до сорока.

Ленты вроде бы бесплатно дают. В нагрузку.

— Не подскажете, ленты дармовые?

— Какое там! — небритый дядька аж вскипел от зависти. — Пятнадцать долларов! Вы поняли?! Пятнашка зеленью и текст не более восьмидесяти символов. Жируют ритуальщики! Золотое дно…

Я быстренько посчитал в уме. Тринадцатое кладбище — в центре города. Плюс поминки. Выходила очень привлекательная циферка. Жаль, не моя. Мне на такие похороны пахать — не напахать. Зароют в сосновом, за окружной. Сотни за три на круг.

Эх, Шурка! Нет чтоб друзьям помочь. Взял и умер.

Земля тебе пухом.

— …сайт правительства, — шушукались сзади не по теме. — Зашел, гляжу…

— Что ты там забыл?

— Они ежегодно свои эмо-карты публикуют. Согласно закону.

— Знаю. Вместе с декларациями о доходах.

— Смотрел?

— Я и так в курсе. Усердие, щедрость, любовь. В дни заседаний — самоконтроль и воздержание. По выходным — смирение. Доброта — ежедневно. От 80 до 101 %.

— Ага. А как в отставку, так все как у людей. Жадность, гордыня, гнев…

— Ну не скажи. Процентовка остается. На прежнем уровне…

Попик затянул отходную. Узкогрудый воробышек, он басил Шаляпиным. Откуда что бралось? С другой стороны, мне его гонорар, я Каррерасом запою. Кастратом Фаринелли. «Мерин» на въезде с Пушкинской — зуб даю, батюшкин. Там не панель — иконостас.

Я специально заглянул, когда мимо шел.

Надо было не Кулек заканчивать, а семинарию. С красным дипломом. Отбасил бы, подтянул рясу, врубил кондишн — и с ветерком… Стоп. Как-то оно сегодня заносит. У меня жадность, а завистью отдает. И еще чем-то попахивает.

Унынием?

Пощупал лоб — нет, здоров. Не хватало еще заболеть. Сейчас на лекарствах разоришься. Упаковка «Фервекса» дороже бутылки коньяка. Антибиотик — вообще караул. В больнице дерут, как с Сидоровой козы. Медсестре дай, доктору дай, санитарка за так стакан воды не принесет.

Надо было в детстве закаляться.

— …грипп, — сказали сзади. — Новый.

— Ерунда, — возразили там же.

— Точно говорю. Из Сомали. Ихние пираты первыми заразились. А там пошло-побежало. Матросня в заложниках сидела, подхватила. Воздушно-капельным путем.

— Не половым?

— Хиханьки тебе… Выпустили заложников, те и разнесли: Швеция, Мексика, Венгрия. Уже до нас добралось.

— И что?

— Циклы сбивает. Недельные. Кто переболел, жалуется: не поймешь, что когда. По карте лень, а тебя от похоти трясет. Завалил бабу, снял штаны — глядь, уже гордыня. Не хочу об всякую шваль мараться. И лень опять же.

— Врут.

— Ну, не знаю. По телику сообщали. Мол, сперва крутит, путает, а дальше вообще лажа. Последствия, значит. Все не вовремя, не по расписанию. Иногда вообще ничего.

— Это как?

— Я и сам не понял. Ведущий — идиот. Рекламная, говорит, пауза…

— Шурик не от этого умер? Не от гриппа?

— Не-а…

Я еще раз пощупал лоб. На всякий случай.


Нищий попался настырный. Он тащился за мной от самого кладбища. Простирал руки, точил слезу. Канючил, тряся кудлатой, отроду не мытой головой:

— На пропитание! Не местные!

Молчу. Прикидываюсь шлангом.

— Погорельцы!

Прибавляю шаг.

— Мама в больнице! Папа в тюрьме…

Не выдерживаю. Останавливаюсь.

— Жадность?

— Ага, — кивает честный нищий.

— Уровень?

— 33 %.

— А у меня — 42 %.

— По воскресеньям?

— Сам не видишь?

Нищий плюет мне под ноги и уходит прочь.

Понедельник. Гордыня

Хорошо, что мы не Авраменки. У них тоже гнев с гордыней — в один день, как у нас с Лидкой. Только процентовка — закачаешься! Найдут Анькины 79 на Славкины 84+ — туши свет, сливай воду! Наши жалкие 26 на 31 — курам на смех.

Зато ссоримся реже.

Хрен бы Авраменко в такой день согласился пса выгулять! А я — ничего. Я не гордый. То есть гордый, конечно. Чероки — лучший пес в мире! Смотрите, завидуйте. Фу, Чероки! Брось гадость! Как тебе не стыдно? Учись у Дика: он никогда…

Куда?! Стой, животное!

Внял, зараза. Взял пример с Дика. Кошку, понимаете ли, Дик увидел! Ты ж вчера с Брыськой только что не лизался, кобелина! Или у тебя тоже циклы? Ну, загнали на дерево — дальше что? Так и будем скакать и лаять до вечера? Ой! Это не Брыська… Это ж Лярва! Ко мне, Чероки! На поводок — и домой, пока Эсфирь Львовна не объявилась. За свою Лярву она нас с тобой обоих на дерево загонит!

Что-то у меня гордыня сегодня не очень… Подкачала.

Дверь квартиры распахивается настежь:

— Я кого просила мусор выбросить?

Становлюсь в позу:

— Пушкина!

— Я тебе покажу Пушкина! Я тебя, в гроб сходя, благословлю! Ты у меня сам застрелишься, бездарь! Марш на помойку!

Пререкаться со вздорной бабой — ниже моего достоинства. И пойду! И выброшу! Пальцы стальным захватом смыкаются на пакете с мусором. Рвется тонкий полиэтилен.

— Еще на пол мне рассыпь!..

Лидка хмурит брови. Нетушки, актрисуля. Не верю. Одарив жену надменной улыбкой, я покидаю отеческий дом. Хлопаю дверью. Шествую по лестнице. С чувством собственного превосходства.

Начинаю гнусно хихикать. Индюк надутый! Придурок-муж из семейного ток-шоу для дебилов. Как жена меня терпит? Верно сказала: бездарь! И место мое — на помойке…

Самоуничижение — паче гордыни?

Возле мусорного бака стояли туфли. Черные. Лак, кожа «под чешую» — итальянские. Каблуки всего на треть стоптаны. В доме завелся олигарх? Сорит деньгами? Подарил бы мне… В последний момент я все-таки отдернул руку. У меня не жадность! И не зависть. Чтоб я туфли с помойки взял?! Гордыня, где ты? Ау! Да что ж это, блин, творится?!

В квартире было тихо. До звона.

— Лидок? Ты дома?

Тишина сгущается, ватой лезет в уши. Собственное дыхание кажется громом. Кто-то скулит. На кухне. Чероки? Кто тебя обидел?!

За столом сидела Лидка. Плакала, закрыв лицо ладонями.

Какие у нее тонкие пальцы…

— Что с тобой?

— Отстань.

— Ну извини меня, дурака. Я ж не нарочно…

— Не трогай меня… Пожалуйста.

Хоть бы вызверилась, что ли. Я бы понял.

— Чего ты, Лид? Все нормально, все хорошо…

Она вдруг отняла руки от лица. Взглянула на меня в упор, смаргивая слезы. Будто впервые увидела.

— Ничего не нормально, Толя. Ничего не хорошо.


«Новый грипп. Интервью у Хачатуряна. Вирусолог, профессор. Адрес — ниже. Бегом!!!»

SMS от шефа.


— Ну? — спросил профессор вместо «здравствуйте».

— Интервью, — напомнили.

— Ну-ну…

И профессор убрел в недра квартиры.

Нервничая, я последовал за ним. Так меня встречали впервые. Попадались неврастеники, мизантропы, кретины, пижоны… Ноев ковчег. Вирусолог выбивался из общего ряда. Юркий, как ящерица. Мелкий, как разменная монета. Самодостаточный, как Мона Лиза.

А еще он был, что называется, выпивши.

С утра.

В кабинете царил мрак. Солнце без особого успеха тыкалось в задернутые шторы. Тени, силуэты; звяканье бутылки о рюмку. Мне профессор не предложил.

— Ну?

Разнообразием он не баловал.

— Угостите акулу пера?

— Легко.

Бутылка звякнула во второй раз. Нет, не жадность, понял я. Гордыня? Брезгует мелким репортеришкой? Вряд ли. Это у меня сегодня гордыня. Два гордеца сцепились бы еще на пороге. Хотя моя нынешняя гордыня…

Я задрал нос. Вышло не очень.

— Это лечится? — спросил я напрямик.

— Нет.

— Совсем?

— Абсолютно. Пейте, уже все равно.

Я сделал глоток.

— Бренди?

— Арцах. Армянская водка.

— Чем пахнет?

— Кизилом.

— Женщины такое любят.

— Такое люблю я, молодой человек.

И не похоть. Была бы похоть, среагировал бы на женщин. Или на меня, если гомик. Лень? Ишь какой живчик… И не гнев. Гнев я бы опознал сразу.

— Что теперь, Марк Эдуардович?

— Черт его знает. Приспособимся. Мы ж тараканы.

— В каком смысле?

— На нас дуста не изобрели.

— Думаете, пандемия?

— Я не думаю, молодой человек. Я знаю.

— Эмо-карты? Недельные циклы?

Профессор был краток:

— Плюнуть и растереть.

Вешайте меня, жгите огнем, лишайте премии, но лишь сейчас я сообразил, что за темный ангел встал на пороге. Это как же? Это что же? Значит, проснулся я во вторник, а гнева-то нет? Дал жене подзатыльник, и оправдаться нечем? Оторвался на Люське, а смягчающие обстоятельства — хрен с маслом? Что я скажу нищему в воскресенье, пройдя мимо? Мама родная — шпроты… Съели мучайся, да?

— Спасите, — шепнуля профессору. — Вы же специалист…

Горло свело, шепот сорвался.

— Работаем, молодой человек. На базе старого штамма вируса. Есть положительные результаты. В принципе, повторно заразиться «Грешником» — реально.

Хотите верьте, хотите нет, но я готов был руки ему целовать. При всей моей понедельничной гордыне. Жаль, на профессора сей порыв впечатления не произвел.

Он размышлял вслух.

— Реально, да. Но пики циклов «Грешника-2» — существенно выше. Придется вводить новую процентовку. Откалибруем за милую душу…

— Насколько выше?

— Раза в два. Что у вас с утра? Гордыня? Вот и прикиньте уровень.

Я прикинул. И содрогнулся.

— А если снова? Если опять циклы полетят к чертям?

— Разработаем «Грешник-3». Понадобится — и четвертый сделаем, и пятый. С такими пиками, что закачаешься. Наука, молодой человек, может все. Исследуешь, внедряешь, смотришь — все. Меняй белый халат на белые тапочки.

Его юмор мне не понравился.

— Скажите, профессор… Что у вас сегодня? По эмо-карте?

— Вам для интервью?

— Нет, просто так. Я вот наблюдаю за вами и никак в толк не возьму… Ни одного ярко выраженного.

— Чего — ни одного?

— Ну, смертного. Греха. Порока. Разве что бытовое пьянство.

Звякнула бутылка.

— Нет грехов? Пороков? Это не беда, молодой человек. Добродетелей нет — вот это уже полный грипп…

— А что, и такое возможно?

— Для науки? Для науки, скажу я вам…

Весь дрожа, я ждал ответа.

Михаил Харитонов Свет

Саше и Анюте

То был совсем юный мир — пронизанный мягким сиянием, загадочный, влекущий.

В долине царила предутренняя тишина, полнящаяся сладким шорохом растущей травы. Деревья стремили к небу стройные ветви в ожидании близящейся зари. Скоро, совсем скоро настанет пора цветения, когда воссияют долы.

У самого горизонта виднелась гряда невысоких гор. Меж двумя вершинами сияла, как драгоценность, огромная звезда.

Эарендиль гордо расправил крылья навстречу небесному оку, ловя драгоценные капли чистого Света.

Он двигался — плавно и невесомо, но притом стремительно, как подобает высокородному, — по шелестящей траве, наслаждаясь ранней свежестью. Ночь покидала дол, наступало время утреннего непокоя.

Да, тут все было молодо. Звездный народ пришел сюда недавно — если мерить часами вечности, ходом светил. Всего сто двадцать тысяч оборотов назад над этим миром, как и над мириадами иных, раздралась Темная Завеса, и пращуры Эарендиля снизошли в сумрачные обители, не знавшие Света. Иные были вовсе необитаемы, иные — отмечены печатью странной, уродливой жизни. Некоторые нуждались лишь в прикосновении Света, чтобы расцвести. Другие потребовали труда — тяжелые планеты, окутанные ядовитыми облаками, неприветливо встречали посланцев Сердца Мира. Некоторые же склонились под руку звездных насельников лишь после жестоких сражений с темной нежитью, скрывавшейся доселе под Завесой.

Но ныне все миры были свободны и безопасны. Вольный странник ничего не боялся. Он восторженно озирал незнакомый простор, стремясь запечатлеть его в памяти — ибо вряд ли когда его еще занесет в края, столь далекие от Срединных пределов обитаемой Вселенной.

Эарендиль знал: пройдет время странствий. Он окрепнет телом и духом, станет сильным и мудрым. Несомненно, его ждет блестящее будущее — там, в цитадели, в Сердце Миров, откуда звездный народ начал свое восхождение. Принадлежавший по праву рождения к избранным, к славнейшему роду Сияющих, он полон был решимости завоевать достойное место в чреде знаменитых предков. Он ждал, когда наступит его черед, без страха и нетерпения, как дерево, ждущее плода.

Покамест же он путешествовал по Вселенной, влекомый желанием видеть многое — и вечной спутницей избытка сил, тоской по несбыточному.

Что-то остановило его. Равнинную гладь нарушало нечто чужеродное. То, чему не должно быть места здесь, в царстве покоя.

Присмотревшись внимательнее, путешественник понял, что смутило его.

Покойную гладь травяного моря нарушала неуместно правильная линия. Средь зарослей чернел широкий круг, уже почти стершийся, но все еще сохранивший первоначальные очертания.

Руины, напомнил себе Эарендиль странное слово. Древние руины.

Когда-то — быть может, в незапамятные времена — здесь возвышались чертоги Темных. Сокрушенные, но все же не до конца стертые с лика этой земли.

Темные… О войнах с нежитью Эарендиль знал только по легендам и рассказам старших. Говорили об этом неохотно, ибо в тех битвах звездный народ стяжал мало чести.

Напрягая память, звездный путешественник вспомнил немногое.

Судя по легендам, смутным и неясным, Темные были отвратительными полупрозрачными тварями. Обитали они среди плесени и испарений. Сутью их жалкого и страшного бытия было убийство: они непрерывно истребляли друг друга, в основном — из-за каких-то различий между собой.

Нападали они и на первых Светлых, явившихся в их миры, и поначалу им даже сопутствовала удача. Но когда звездный народ обнажил оружие, нежить оказалась не столь уж опасным противником. Дети тьмы, они не выносили Света — самого обычного Света звезд Сердца Мира. Он пронзал их мерзкие тела насквозь, до самых глубин — а этого они вынести не могли. Поэтому они прятались в подземных укрывищах, но Свет настигал их повсюду, и, по мере того как застарелая тьма рассеивалась, Темные вымирали.

Ныне Темных и вовсе не осталось. Некоторые об этом сожалели: ходили слухи, что обитатели тьмы владели ценными тайнами — в том числе и умением продлевать себе жизнь сверх всяких пределов. Поговаривали и о какой-то волшбе, которую нежить пыталась обращать против Света, и не всегда безуспешно.

Все это было путано и непонятно. Зато повсеместным было отвращение к этим существам, низким и подлым. Неудивительно, что первым желанием Эарендиля было поскорее свернуть в сторону от нечистого места.

Но потом его охватило любопытство. В развалинах могли скрываться какие-то секреты. Загадочные надписи и предметы, находимые в таких местах, ценились знатоками древностей, и он мог отыскать их. Так или иначе, пройти мимо было бы слишком просто. И что с того, если он подарит этому месту немного времени — которого у него вдосталь?

Звездный гость сосредоточился и напряг проницающую силу сердца.

Небо изогнулось, открываясь внутрь и обретая глубину. Далекие холмы оборотились тенями, обнажая глубокие корни свои, подтачиваемые подним огнем. Под ногами поплыла земля, сделавшись полупрозрачной, разверзая темную бездну. В ней тянулись каменные жилы, серебрились рудные нити, пересекающие полупрозрачные бездны пустой породы.

И среди этих переплетений темнел разрез — прямой и длинный, уходящий вниз, в самые глубины.

— Здравствуй, незнакомец, — прошелестело откуда-то снизу.

Голос был бесплотен и очень тих — тише шороха растущей травы, но Эарендиль его слышал явственно, как будто он раздавался внутри его существа.

— Не пугайся, — дохнуло из глубин. — Мы не можем причинить вреда…

— Кто вы? — спросил звездный странник, пытаясь уловить путь голоса. — Назовите себя и покажитесь мне… если не боитесь, — добавил он, выпрямляя крылья.

— Сожалею, но мы неспособны этого сделать, — ответил все тот же бесплотный голос, говорящий словно изнутри. — Мы не можем выйти на поверхность.

Темная волна страха ударила в сердце Эарендиля — и откатилась прочь, сметенная жаркой волной гнева.

— Не вы ли твари, боящиеся Света? — переспросил он презрительно и гордо. — Я думал, этот мир чист.

— Скорее всего, ты прав, — ответило бесплотное нечто. — Наверху уже очень давно нет нам подобных, а другие убежища разрушены. Нас всего двое. Один из нас умирает, а другой тоже скоро умрет вслед за первым.

— Где вы прячетесь? — уточнил звездный гость, напрягая зрение сердца.

— Внизу под тобой, очень глубоко, — отозвался голос. — То, что снаружи, — это остатки входа. Отсюда вниз идет путь к убежищу. Но мы не можем подняться к тебе — а ты не можешь спуститься к нам. Для тебя этот проход слишком узок. К тому же, — в голосе было что-то непонятное, как будто слова имели двойной смысл, — тут несколько неуютно и очень темно.

— Как вы видите меня? — удивился Эарендиль. — И как вы разговариваете со мной, если и в самом деле прячетесь внизу?

— У нас… прости, но в твоем уме нет соответствующего понятия, — запнулся голос. — Скажем так: у нас есть некий орган, но не живой, а созданный трудом, как дом или дорога. Он позволяет читать мысли и передавать их вовне. На самом деле мы не разговариваем. Я передаю тебе то, что я думаю, и гляжу в твою душу, в то место, где рождаются слова. При помощи другого орудия я вижу то, что происходит на поверхности.

— Что это за вещи и как они действуют? — Гость снова почувствовал любопытство. — Я слышал о тайнах, которые скрывают Темные. Это одна из них?

— Я и сам не знаю, как это устроено. Но даже если бы знал, — в бесплотном голосе послышалось искренняя печаль, — то не смог бы тебе объяснить, ибо тебе нечем понять это. У вашего народа нет таких вещей. Насколько нам известно, вы не любите сложные вещи, и у вас нет стремления их делать. Наши знания для вас бесполезны. Как и ваши для нас. Спроси о чем-нибудь другом.

— Стоит ли тратить на вас время? — бросил раздосадованный путешественник.

— Не знаю, — в доносящемся ниоткуда голосе послышалось нечто вроде усталого сожаления. — Во всяком случае, вряд ли я порадую тебя свежими новостями. Ты — первый, кто посетил эти места с незапамятных времен. У нас уже десять тысяч оборотов не было собеседников…

— Десять тысяч оборотов? — У пораженного Эарендиля это вырывалось помимо воли. — Вы всю жизнь провели в этой норе?

— Примерно так, — ответили снизу. — Я — тот, кто говорит с тобой, — родился здесь, в убежище. Другой когда-то жил на поверхности, но очень давно ушел вниз. Я нашел его здесь случайно, и с тех пор это мой единственный друг. К сожалению, мы редко общаемся в последнее время. Он очень стар и нуждается в отдыхе.

— Что, один из вас жил на поверхности? — не понял звездный странник. — Но вы же боитесь Света?

— Да. Просто… — Опять запинка. — Он появился на свет очень, очень давно. Сам я живу тридцать семь тысяч оборотов, но моя жизнь уже на исходе. Зато он живет вот уже пятьсот тысяч оборотов и мог бы еще, но его жизнь во мне. Когда я умру, он недолго протянет.

Пораженный Эарендиль замолчал. Слухи, похоже, оказались правдой — Темные и в самом деле владели секретом долгожительства. Но вряд ли они поделятся со своим врагом, с горечью подумал он.

— Расскажи о себе, — попросил голос. — Кто ты? Что делаешь здесь?

— Я — сын звездного народа, — гордо сказал звездный гость, — родом из Сердца Мира. Мое имя — Эарендиль, что значит Сияющая Звезда, — он приободрился, говоря о себе, — и я одиннадцатый потомок основателя рода. Как то подобает в моем возрасте, я путешествую, чтобы наполнить ум впечатлениями. Я уже прожил три тысячи оборотов, — добавил он гордо.

— Действительно, цветущий возраст, — в далеком голосе опять послышалось непонятное, как будто бы сказанное означало не совсем то, что оно значило. — Прости, но у нас это считалось ранним детством. Но вы быстро взрослеете, дети звезд. Правда, и рано уходите.

— Если вы и впрямь сожалеете об этом, сообщите нам секрет долгой жизни, — сказал Эарендиль.

— При всем уважении к вашей замечательной расе, — и опять в уме возникло то же ощущение, будто слова не совпадают сами с собой и как бы указывают на что-то другое, не на то, что сказано, — никто из вас не может жить долго. Ибо вас убивает то же, что и нас, только медленнее.

— Что? — Эарендиль напомнил себе, что верить нежити не следует, ибо Темные всегда отличались лживостью и коварством.

— Я хотел бы тебе объяснить, но не могу, — на этот раз в голосе не было ничего двойственного, только досада, — в твоем уме нет ничего, что могло бы помочь. Если же я просто назову причину, ты не поверишь.

— Я и не должен верить, — сказал Эарендил, — тьма скрывает обман. Вы, Темные, хитры, и доверять вам не следует.

— Да, мы крайне несовершенны, — тут слова так расходились со смыслом, что звездный странник почувствовал почти невыносимое напряжение в душе, — и вы нам это доказали, истребив наш народ. Хотя мы погибли бы и сами, без ваших усилий.

— Вы первыми напали на нас, — напомнил странник.

— Это была ошибка, — прошептал голос с сожалением, и это было искренне. — Когда вы появились, мы подумали, что это вы направили на нас Свет.

— Завеса разорвалась сама, когда погибли звезды, — сказал Эарендиль.

— Да. Потом мы поняли. Но когда началась катастрофа, а потом появились вы — нетрудно было перепутать причину и следствие. Все же мы не нанесли вам большого вреда. Хотя могли бы. Наше оружие разрушительнее, чем вы думаете. Просто мы вовремя поняли, что бороться со Светом невозможно. И решили уйти достойно. Или, по крайней мере, тихо.

— Когда небо открылось и Свет проник в эту часть мира, мы пришли вместе с ним и принесли жизнь… — начал было Эарендиль, но голос в голове невежливо перебил:

— Давай не будем об этом. Скоро наступит ваш день, и та вещь, которой я разговариваю с тобой, не сможет воспринимать твои мысли. Ее работе мешает Свет… Расскажи, что происходит во Вселенной? Не то чтобы меня интересовали светские новости, но все-таки хочется знать, как там существует мир… без нас.

— Сердце Миров бьется, как прежде, — Эарендиль сложил крылья в знак уважения, — и звездный народ благоденствует.

Род Сияющих процветает. Беды ушли в прошлое. Всюду мир и справедливость. Как может быть иначе?

— И в самом деле. Что ж, я понял. А, вот еще: скажи, остались ли еще области мира, не затронутые Светом?

— Нет. — Звездный путешественник подумал и добавил: — Разве что, быть может, за пределами нашего мира, за великой пустотой, осталось что-то подобное. Мы пока не можем туда проникнуть.

— Как вы путешествуете между звезд? — спросил голос из-под земли. — Мы так и не научились этому.

— С помощью стремления, — не понял вопроса Эарендиль, — и силы, что в крыльях. Как это можно рассказать?

— То есть, — уточнил голос, — это для вас как еда или дыхание?

— Конечно, — удивился звездный странник. — Это… — Он напряг ум, подыскивая подходящие слова. — Это природная способность нашего народа. Я не знаю, как сказать об этом яснее.

— Значит, вы не можете объяснить, — прошелестел голос тихо и печально. — Жаль, я хотел напоследок узнать тайну межзвездных путешествий. Нам нечего дать друг другу. Кроме, пожалуй, одного. Передай своему народу, что Темные сожалеют о напрасных жертвах. Та нелепая война была ошибкой. Наверное, нашей. Мы прощаем вас.

— Нам это неинтересно, — прямо сказал звездный гость.

— Хотя бы запомните. Потом, когда-нибудь, когда наступит и ваш черед… хотя нет, — говорящий передумал. — В самом деле, это бессмысленно. Прощай, странник: уже рассвет.

— Нет, подожди, — вспомнил Эарендиль. — Ты говорил, что знаешь причину, по которой мы живем недолго?

— Да. И это ты даже сможешь понять, но не поверишь. Скажи, что дает тебе силы?

— Конечно, Свет, — удивился звездный странник вопросу. — Что же еще может дать силы, кроме Света?

— Необязательно, но допустим… — Голос запнулся. — Но тот же самый Свет разрушает твое тело. Оно, конечно, гораздо крепче моего. Меня бы Свет убил за несколько мгновений. А вы живете до десяти тысяч оборотов. Но в конце концов Свет убивает и вас тоже. И с этим ничего не поделаешь — так вы устроены.

— А откуда берете силы вы? — Эарендиль решил пока не думать о сказанном, а узнать побольше подробностей. — Я слышал, что вы убиваете других существ, чтобы жить. Поэтому вы живете долго?

— Отчасти так, — признал голос из-под земли. — Мы черпаем жизнь из чужой жизни. Наверное, для тебя это звучит ужасно. Но пойми: речь идет о существах, с которыми можно было так поступать. Они не разумны… прости, в твоем уме опять не хватает слов. В общем, они не такие, как мы. Забрать их жизненную силу допустимо, и в этом нет ничего плохого. Ну… почти ничего, — добавил голос. — Хотя и этот способ несовершенен, ибо он тоже губителен. Жаль, мы узнали об этом слишком поздно… — Голос звучал все тише и тише, временами пропадая совсем.

— Вы отвратительны, — не сдержался Эарендиль. — И я не верю в то, что вы говорите. Вы хотите меня запутать и научить каким-то мерзостям. Надо бы выжечь ваше укрывище, — решил он. — Когда я стану главой Сияющих…

Тут он ощутил, что голос в голове пропал совсем. Подземные существа замолчали — и, кажется, уже не