КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 350447 томов
Объем библиотеки - 406 гигабайт
Всего представлено авторов - 140455
Пользователей - 78750

Последние комментарии

Впечатления

ANSI про Вестерфельд: Левиафан (Стимпанк)

Неплохая книга для тех, кому приятно творчество Жюля Верна и Альбера Робиды. Простой язык, стилизованные картинки. А также - шагающие машины )))))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ANSI про Тертлдав: Оружие юга (Альтернативная история)

скорее - исторические приключения, чем альтернативка... многабукаф, ниасилил... но, глянув, кто аффтор, домучал до конца. Сразу скажу, тут почти нету - попал, пострелял, победил, как в большинстве альтернативок. Да и главная идея - почему пытались изменить прошлое? Чтобы нигеры "на голову не сели"! а скатилось опять же - освободить бедных черномазых...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Тюриков: Полигон (Боевая фантастика)

До безобразия инфантильно. Что стиль, что сюжет...

И даже чудеса странные :) - типа идуших на одном аккумуляторе в течение 770 лет часов или чума (!), которую легко вылечили современными антибиотиками, и которой почему-то в средневековом городе болел единственный человек. Всяким нестыковкам - несть числа.

Зря потраченное время.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Медведева: Как не везет попаданкам! (Фэнтези)

Как-то от данного автора хотелось большего...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Трифон про Каргополов: Путь без иллюзий: Том I. Мировоззрение нерелигиозной духовности (Философия)

О чем тут спорить. Название у книги самое что ни на есть неподходящее. То, что автор Христа грязью облил еще не значит, что избавился от иллюзий. Его рассуждения на тему религий так же поверхностны, как и рассуждения на тему древних учений Востока:йоги, даосизма, буддизма. Настоящие знания в этих учениях передаются только через учителя, так что все рассуждения и песнопения в честь возможностей медитации и других методов совершенствования лишь пустой звон.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любопытная про Алюшина: Счастье любит тишину (Современные любовные романы)

Как то я разочаровалась немного в авторе..
При всем моем уважении к автору, немного в недоумении. Раньше ждала новые романы с нетерпением, но сейчас…Такое впечатление, что последние книги пишет кто-то другой под фамилией автора.
В этой книге про измену столько накручено и смешано . Большая , чистая, всепрощающая любовь после измены???!!! Как оправдание измены присутствует проститутка- суккуба от которой ни один мужик не может удержаться да еще и лесбиянки млеют. Советчица суккуба- бабушка - старая проститутка при членах ЦК и иностранцах...
Религия добавлена по полной программе - и православие и буддизм, причем философские размышления занимают едва не половину книги…. Н-да..

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Банши: "Ад" для поступающих (СИ) (Фэнтези)

Б-э-э..Только увидев обложку, а потом начав читать аннотацию, поняла , что книгу читать не буду, от слова совсем..
Если уж автор предупреждает о плохих словечках в данном опусе и предупреждает о процессе редактирования, но пишет аннотацию с ошибками ( это-э надо написать шара Ж кину контору.., вместо шарашкиной...) , то могу себе представить себе, что там можно встретить в тексте...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Невинность палачей (fb2)

- Невинность палачей (пер. Наталия Чистюхина) 1213K, 217с. (скачать fb2) - Барбара Абель

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Барбара Абель Невинность палачей

© Belfond, un département de Place des Editeurs, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2016

* * *

Жоаким Фалле

Жо дрожит. Ему так холодно, что невозможно терпеть, и холод этот – жалящий, мучительный, яростный. Словно кости много часов подряд пролежали в холодильнике.

И теперь он – ледяной скелет…

Замерзшая мясная туша.

И вдобавок – невыносимые спазмы в желудке. Будто стальные тиски, они сжимают все внутри, выкручивают кишки так, что приходится корчиться и выгибаться, чтобы хоть как-то уменьшить боль. Помогает слабо и ненадолго. Уже и так согнувшийся в три погибели, Жо пытается скрючиться сильнее – наверное, чтобы исчезнуть полностью и унести с собой мерзкую мýку, терзающую мышцы и внутренности. Кишки, изъеденные ядом, похожи на насос, вбирающий в себя все, что шевелится и живет, в том числе и кровь, которая, если верить ощущениям, застыла в жилах. Безжизненным, холодным, ссохшимся – таким было бы тело, если бы не ледяной пот, покрывающий его с ног до головы, словно пленка, одновременно тягучая и липкая, сочащаяся смертью.

Тошнота. Судороги. Спазмы…

А потом возникает мысль – одна-единственная, настоятельная, навязчивая. Нужна доза! Срочно, под страхом смерти. Жо делает над собой усилие, сплевывает гнусное ругательство, изрыгает свою боль протяжными стонами, пытается шевельнуть ногой, рукой, разлепить веки… И сразу сдается. Нужно подождать. Криз пройдет, как проходят мерзкие часы этой угасающей по спирали, тошнотворной жизни.

Жо снова погружается в небытие – отныне его единственное прибежище.

Когда он открывает глаза, свет причиняет не меньше боли, нежели укол в сетчатку. Сознание взрывается, словно расстреливаемый из пулеметов склеп. Веки моментально смыкаются, и наваливается страх перед новыми муками. Все чувства обострены, Жо прислушивается к своим ощущениям. Мышечная боль ушла, желудочные спазмы тоже, его больше не мучают холод и тошнота. Но радоваться рано: если он не достанет героин – и быстро! – криз вернется с новой разрушительной силой. Нужно вставать, у него нет выбора и времени тоже нет – нужна доза. Побыстрее натянуть первое, что попадется под руку, снова сделать свое тело послушным – включиться в реальность, как подключают к источнику питания компьютер.

Жо собирается с силами, и ему в конце концов удается сесть на постели. Он сглатывает слюну, которая, словно наждачная бумага, продирает горло и пищевод, кажется, до самого желудка. Ему хочется пить. Он оглядывает комнату в поисках бутылки или стакана с водой – чего-нибудь, чем можно утолить жажду. В поле зрения попадает раковина, а над ней – водопроводный кран. Он настолько измотан последним приступом ломки, что встать получается только по прошествии многих долгих минут. Не глядя под ноги, Жо делает несколько нетвердых шагов, распихивая валяющиеся на полу газеты, несвежую одежду, грязные тарелки, какие-то объедки, перевернутые пивные бутылки, с остатками жидкости и пустые, и использованные шприцы. Спотыкается, восстанавливает равновесие, облизывает шершавым языком потрескавшиеся губы, доходит наконец до мойки и наклоняется, чтобы утолить жажду.

Мало-помалу движения становятся скоординированными, руки и ноги пусть не сразу, но начинают слушаться, тремор сходит на нет. Ценой ежесекундных мучений Жо собирает себя в кучу, не имея перед глазами ни схемы, ни инструкции по эксплуатации, и, как следствие, результат его не радует. Он чувствует себя разбитым, разобранным на детали. Задача – связать мысль с движением. Намерение с поступком.

Скоро в голове все становится на свои места. Неотложная потребность превращается в цель. Жо выворачивает карманы, перерывает квартиру и свою память в надежде найти несколько завалявшихся купюр – свой пропуск на острова «Trip and Dream»[1], как он их называет; магическое средство, с которым он, возможно, доживет до завтра, не ощущая желания содрать с себя шкуру, вырвать волосы и глаза.

И чем дольше он ищет, тем быстрее его поглощает бездна. Он находит немного денег в своем тайнике «number three» – намного меньше, чем ожидал. И уж точно намного меньше, чем стоит доза. Тайники «number one», «number two» и «number four» безнадежно пусты. Катастрофа…

Черты его лица заостряются, зубы сжимаются. Жо ощущает, как сердце стучит в груди, и перспектива провести целый день без героина разворачивается перед глазами, словно дорога, испещренная ухмыляющимися демонами. Пережить это невозможно, он это точно знает, впереди только смерть. Нужна доза, и это вопрос выживания. Желудочные спазмы возвращаются – как всегда, эффективные до зубовного скрежета, но это лишь намек на боль, которая еще придет, прелюдия к страданиям, которые хуже самой боли. Ко всему добавляется стресс. Он усиливает напряжение, делает пытку неотвратимой.

Паника на борту…

Бледный как полотно, Жо в раздражении кружит по комнате, потом обхватывает голову руками в попытке укротить судорожно подергивающиеся мышцы. Страх перед новой ломкой – это как инъекция в мозг разъедающего яда, его действие моментально ощущается в каждой клеточке тела. Ему кажется, еще немного – и голова взорвется. Пользуясь моментом, тошнота, как волчок йо-йо, начинает скакать в горле вверх-вниз, подкатывая к самым губам.

Жо заставляет себя сделать вдох, потом еще один и еще. Возвращается к мойке, плещет себе в лицо водой. Ощущение прохладной влаги на коже на некоторое время заставляет забыть о разъедающей его изнутри мýке. Нужно раздобыть денег… Варианты теснятся в голове – имена, лица, номера домов и названия улиц. Обрывки фраз. Он перебирает в уме приятелей, кто мог бы помочь решить проблему, по крайней мере на сегодня. Дрожащими руками начинает перекладывать вещи, обшаривать весь этот хаос в комнате в поисках мобильного и в конце концов его находит. Несколько нажатий, и открывается список контактов. Имена пробегают перед глазами – нечувствительные к его боли, безучастные к его отчаянию. Никто из этих людей, он это точно знает, не согласится помочь.

Дойдя до буквы «М», Жо цепляется взглядом за слово. Не имя и не прозвище… «Мама». Сердце сжимается в груди – обескровленное, искромсанное этими танцующими перед глазами четырьмя буквами. Женское лицо возникает перед глазами, и он внезапно замирает, до головокружения опьяненный знакомым запахом, которого так давно не ощущал. Палец зависает над кнопками… Жо колеблется. Жестокая борьба между угрызениями совести и обидой вспыхивает у него в сердце, в душé, разъедает его изнутри: желание горько упрекнуть, обвинить, и такое же сумасшедшее, – услышать ее голос, сложить оружие, позвать на помощь. Вернуться домой. Наконец наступает момент, когда ненависть и вера перехлестывают через край, и он нажимает указательным пальцем на кнопку вызова, а в сознании, практически сам собой, формируется ультиматум: «Если она ответит, я завяжу. Лягу на детоксикацию. Перестану маяться дурью. Мы с ней будем общаться, как раньше. Я попробую. Наведу порядок в своей жизни».

Жо и сам не знает, верит он себе или нет. Но ему нужен повод для звонка. Нужно откуда-то взять силы, чтобы слушать гудки, раздающиеся в тишине его беспомощности. И каждая следующая секунда заставляет его затаить дыхание, останавливает время, подвешивает в пространстве безумную надежду, что все вот так, легко и быстро, может решиться.

После четвертого гудка включается автоответчик.

Жо закрывает глаза.

Раньше, чем успевает прозвучать ее голос, он нажимает на «сброс».

Потом несколько часов бродит от поставщика к поставщику, упрашивает, умоляет, рассказывает, как ему плохо. Водит по улицам свое изголодавшееся по наркотику, пище и любви тело, и его блестящие, обведенные кругами смерти глаза смотрят, кажется, не из глазниц, а прямо из поглотившей его черной ямы неутоленной наркотической потребности. Он заискивает перед ними, как дерьмо, хуже, чем собака. «Нет денег, нет наркоты!» Правило простое, действует для всех, и для таких отбросов, как он, исключений не существует. И тогда Жо срывается и катится по наклонной – длинный, головокружительный спуск в катакомбы человеческого достоинства. С рыдающим сердцем он переступает последний предел, отшвыривает принципы, плюет на остатки гордости. Предлагает свои услуги, свое тело, свой рот. На помойку моральные нормы, добродетель – туда же! Душу – в канаву… Приходится сносить презрение, оскорбления, а порой и побои, если его мольбы отвлекают людей от их занятий. Жо готов на все, он тонет в трясине абстинентного синдрома.

Близится полдень. Жо обошел всех знакомых, и ждать ему больше нечего. Силы покидают его, а боль атакует, и с ней – призрак ада на земле. Уже находясь на самом дне, он не может отделаться от чувства, что под ногами разверзается новая пропасть. До сих пор ему всегда удавалось найти дозу и ускользнуть от мучений. Подальше от презрения, от взглядов незнакомых людей и ненависти родных… Но сегодня ему кажется, что все потеряно и все двери неумолимо закрыты.

Сегодня он лишился всего.

Или, скорее, сегодня ему уже нечего терять.

И тогда он принимает решение, которое напрашивается само собой. Последний шанс не умереть в одиночестве, как кусок дерьма, как собака… Деньги он возьмет там, где они есть. Силой. Он просил вежливо, и это ни к чему не привело. Никто не стал его слушать, никто не услышал. Значит, он пойдет и попросит по-плохому. Потребует. В приказном порядке. С криком, чтобы точно знать, что тебя услышат и поймут. Он пригрозит. Возьмет столько, сколько захочет. Хватит быть жертвой! Он станет палачом – тем, кто распоряжается, тем, кого все боятся.

Жо мысленно пережевывает свою злость. С этой минуты она – его движущая сила. Он останется жить хотя бы для того, чтобы показать им всем, каков он на самом деле, чтобы однажды заставить заплатить за все… Он не отступится, он выживет, поднимется на эту гору, и все, кто сегодня захлопнул дверь у него перед носом, горько пожалеют о своем равнодушии, презрении и недоброжелательности. И не важно, во что это обойдется. Не важно, чем придется рискнуть ради утоления жажды мести и какие будут последствия и ущерб.

Сегодня ему уже нечего терять.

Жо случалось воровать по мелочам: шарить по карманам, вырывать сумки из рук, красть с прилавков. Чего не сделаешь с голоду… Мелкое воровство – жалкая добыча. Почти ни на что не годная. Пока однажды в метро он не стащил сумочку у молодой женщины самого что ни на есть благопристойного вида. Обычная горожанка, из тех, кто всю жизнь служит в конторе, прекрасная мать и примерная супруга. Жо вывернул содержимое сумки и нашел, что искал, – кошелек с несколькими спасительными банкнотами. И кое-что, чего не искал: пистолет. Маленький. Автоматический. Боязливые дамы носят такие в своих сумочках.

С полной обоймой.

Жо принес пистолет домой и положил в шкафчик над мойкой, на вторую полку, справа, – чтобы не бросался в глаза. И забыл про него. Он никогда не интересовался огнестрельным оружием. Но может и передумать, если вынудят обстоятельства…

К горлу снова подступает тошнота. Начинают мерзнуть кости. На первых порах не явный, холод постепенно усиливается, как туман, который распространяется по долине, неотвратимо проникает в каждый закуток, заполняет собой все пустоты, проскальзывает в каждую расселину. Тело превращается в оледеневший хрящ, самоё костный мозг – в лед, становится больно шевелиться, желудочные спазмы дают о себе знать узловатым эхом, внутренности выкручивает изворотливая угроза боли, и мысли о надвигающемся кризе заставляют отбросить последние сомнения.

Жо возвращается домой за пистолетом. Бабская пукалка… В его костлявой руке она кажется игрушечной. Он проверяет обойму: все патроны на месте. Аргумент, и весьма весомый. Ведь он хочет быть уверенным, что его услышат. И воспримут всерьез.

Жо выуживает из вороха одежды балаклаву – закрывающую лицо трикотажную маску с отверстиями для глаз. Жесты у него нервные, порывистые, тело передвигается само собой, как повозка без возницы… В поисках солнцезащитных очков он долго роется в мусоре на полу, на столе, на продавленном канапе, которое чаще всего служит ему постелью… ладно, местом, где можно поспать. Наконец находит очки и перчатки тоже.

Ну и что теперь?

Время поджимает, ломка с каждой минутой набирает обороты, отнимает силы. Впрыскивает озноб прямо в позвоночник. А потом душит в своих смертельных объятиях…

Сунув пистолет в правый карман куртки, балаклаву, очки и перчатки – в левый, Жо садится в первый попавшийся поезд RER[2]. Выбирает станцию подальше от своего квартала – вокзал в спокойном парижском пригороде. Сойдя с поезда, какое-то время бродит по улицам, ищет объект. Банк? Слишком жирно для него. Может, почтовое отделение? Слишком много народу. Ресторан? Там нет наличных, клиенты обычно расплачиваются кредитками.

На углу улицы де-Терм он находит то, что нужно. Мини-маркет самообслуживания, устроенный в здании, некогда служившем складом, о чем беззастенчиво напоминает грубоватая нагота конструкций из бетона и стали, рассеянное неоновое освещение и некоторое отдаление от остальных уличных построек. Перед магазином – крошечный паркинг и только два авто. По-видимому, посетителей тут немного… Идеальное место.

Жо сглатывает комок в горле. И направляется к витрине – медленно, по-крабьи, потому что тело его напряжено от волнения, боли и острой потребности в наркотике. И от страха. Заглядывает через стекло. В магазине почти пусто. Возле кассы – молодая пара. Слева от них, по центральному проходу, грузная пожилая женщина катит инвалидное кресло, в котором сидит дама едва ли намного старше ее самой. Им навстречу направляется женщина средних лет, она только что вошла в магазин. Естественно, кассир… Вот, пожалуй, и все. Но нет, в глубине помещения еще кто-то есть. Жо вытягивает шею и встает на цыпочки, чтобы рассмотреть получше. Это женщина – молодая, и одна, без спутника. Отлично!

Жо колеблется, чувствует, как колотится в груди сердце – так, словно хочет вырваться из тюрьмы плоти и выпрыгнуть наружу. В правом кармане куртки он нащупывает рукоятку автоматического пистолета. Ствол на месте, от этого становится спокойнее. Жо шумно тянет носом воздух, потом вытирает сопли рукавом. Думай не думай, а идти надо, пока не набралось больше покупателей. Левой рукой он вытаскивает из кармана балаклаву и солнцезащитные очки и отходит от витрины, чтобы спокойно, не дергаясь, их надеть. В последнюю очередь натягивает перчатки.

Заставляет себя встряхнуться. И тут происходит мощный всплеск адреналина, который внезапно проснувшееся сознание впрыскивает ему прямо в сердце. Пора! Пора воспользоваться энергией страха, выжать максимум из своего ослабленного организма… Жо механическим жестом поправляет балаклаву, очки на носу, потом вытаскивает пистолет.

И широкими нервными шагами преодолевает расстояние, отделяющее его от входа в магазин.

Распахивает дверь.

Заскакивает внутрь и кричит:

– Все на пол! Кто шевельнется, получит пулю!

Ранее, в тот же день Алин Верду, 43 года, и Тео Верду, 15 лет

Нужно оставаться спокойной, чего бы это ни стоило… Конфронтация ни к чему не ведет. Если, конечно, не хочешь выйти из себя, потерять лицо, потерять свое время. Причем – совершенно впустую. С некоторых пор Алин Верду живет с неприятным чувством, что все валится из рук. С ощущением беспомощности. С ощущением, что ты не в силах справиться с обстоятельствами, в которых нет ничего необычного, – просто жизнь с ее кортежем случайностей. Усталость… Нежелание зря тратить силы.

– Тео! Мне будет приятно, если ты поедешь со мной к дедушке. Он тоже обрадуется.

– Серьезно? У деда память как решето, он уже не помнит, кто я!

– Неправда. В прошлый раз он спрашивал, как у тебя дела.

– Можно поехать завтра.

– То же самое ты говорил вчера.

– Ты бредишь, ничего такого я не говорил.

– Может, прервешься, когда я с тобой разговариваю?

«Впереди по курсу вражеский самолет!»

– Сейчас не могу! Нужно прикончить этот… кусок дерьма! На, получай!

– Тео, не сквернословь!

– Да ладно, мам! Может, оставишь меня в покое? Я не хочу ехать к деду. Бесполезная трата времени. Даже если он меня узнает, то забудет, что я приезжал, как только дверь за нами закроется.

– Да, но мне все равно хотелось бы, чтобы ты поехал со мной.

Женщина и подросток. Мать и сын. А между ними – экран. И все, конец диалога. Начало боевых действий. Сценарий, который Алин знает наизусть. Тео, впрочем, тоже. Но если мать боится его повторения и сдерживается, несмотря на желание упрекнуть, сын дерзко отметает ее попытки решить дело миром, у него всегда наготове возражения. И пока она старается не сорваться, он теряет к происходящему интерес. Женщина цепляется за остатки авторитета, которым, как ей кажется, она еще обладает, – и подросток разбивает его вдребезги нажатием кнопки на контроллере своей PS4.

– Сдохни, придурок!

– Тео!

– Мам, я не с тобой разговариваю…

В этом-то и проблема. С некоторых пор он разговаривает не с ней. Тео говорит с приятелями, с экраном компьютера, с телефоном, с котом, иногда даже сам с собой… Но все реже и реже – с ней, своей матерью.

Алин давно прошла этап, когда задаешься вопросом «Куда делся ласковый, веселый ребенок, который смотрел на меня с такой любовью и восхищением?». Поставила крест на прошлом и своих воспоминаниях о шаловливом и дружелюбном маленьком мальчике. И той матери, какой она была. Которой достаточно было нахмуриться, чтобы вернуть Тео на путь истинный. Которая могла, не стыдясь, поцеловать своего малыша, обнять, приласкать. Дать ему совет. Поделиться с ним мороженым, задумкой, секретом. И, наверное, самое мучительное – это отражение себя самой, которое она видит в глазах сына. Отжившая свой век. Has-been[3]. Тупая. Старая. Дура. Старая дура…

У Тео богатый лексикон. Он ругается часто и грязно. И давно забыл, что при родителях, вообще-то, это делать не принято. Он позволяет себе говорить все, что думает, когда хочет и в какой хочет форме. Алин же пользуется избитыми родительскими формулировками, которые давным-давно слышала из уст собственной матери и зарекалась повторять в разговоре со своими детьми: «Не-смей-говорить-со-мной-таким-тоном, я-не-твоя-подружка!» И это тоже больно – осознавать, что сын испытывает к тебе чувства, которые ты сама когда-то испытывала к родителям: смесь жалости и пренебрежения, приправленную раздражением. И Алин привыкает к «Да ладно, мам, оставь меня в покое!», «Ну ты меня достала!» и «Ну да, конечно…», сопровождаемым тяжелым, усталым вздохом. Это цена мирного сосуществования, каким бы иллюзорным оно ни казалось.

Но сегодня, когда Тео – ее сын, ее мальчик, ее малыш, этот ласковый, веселый ребенок, еще недавно смотревший на нее с любовью и восхищением, – бросает очередное «Мам, я не с тобой разговариваю!», как будто происходящее не заслуживает внимания, Алин Верду ощущает, как плотина здравого смысла начинает шататься. Гигантская волна перехлестывает через руины их былого взаимопонимания, оставляя позади бесформенные осколки – разбитый остов, никому не нужные отбросы.

– Тео, ты сейчас же выключаешь приставку и едешь со мной. Сейчас же!

Тон переменился. Стал жестким, повелительным, резким. Подросток ощущает надрыв, это порожденное обидой дрожание, этот сигнальный звонок о том, что от него потребуют извинений, эту вспышку гнева. Он поднимает глаза и смотрит на мать с удивлением и недоверием. Понимает, что переступил черту, но суть происходящего от него ускользает.

– Мам, ты чего? – оторопело спрашивает он.

– Хочу, чтобы ты поехал со мной, – вот чего!

– Твою мать! Мам, я…

– Заткнись!

Она произносит это слово дрожащим шепотом. Еще немного – и падет последний заслон, плотина рухнет. Тео хмурится. Похоже, он не расслышал как следует.

– Что?

– Заткнись и иди за мной!

На этот раз Алин срывается на крик. Взгляд у нее безумный, губы дрожат. Угрызения совести моментально схватывают ее за горло. Ее реакция ничем не оправдана, ненормальна, необоснованна. Это так на нее непохоже… Она огорчена, но чувство стыда только распаляет ее гнев. Алин злится на себя за то, что накричала на сына, и еще сильнее злится на него, потому что это он спровоцировал ее на такую низость. Она попалась на удочку ярости и потеряла самообладание, совершенно растерялась, выставив себя перед Тео гнусным, вульгарным ничтожеством. Досада удваивает ее раздражение, и на глазах у ошарашенного подростка Алин теряет над собой контроль. Она вырывает контроллер у него из рук и изо всех сил швыряет о стену. Гаджет не рассыпается от удара, но на пол падает с таким характерным звуком, что сомнений в том, работает он или уже нет, не остается. У Тео вырывается вопль изумления и испуга, потом он поднимает глаза на мать.

– Мой контроллер! – кричит он так же громко, как она. – Ты больная, да? Я… Ты…

– Проблема решена, – отвечает Алин, возвращаясь в состояние ледяной безмятежности. – Нет контроллера – нет игр. Теперь ничего не мешает тебе поехать со мной.

У подростка шоковое состояние. Он переводит взгляд с матери на контроллер на полу – с виду невредимый, но на самом деле непоправимо испорченный, и он это знает. Волна ненависти захлестывает его, ему хочется ударить, причем сильно, отомстить за ужасное оскорбление, которое ему только что нанесли. Выразить посредством ударов всю силу презрения, которое внушает ему эта женщина. Сгусток огня пожирает его изнутри, воспламеняет нервные окончания, отчего во всем теле появляется странное ощущение – как будто то тут, то там неконтролируемо взрываются фейерверки. В животе, в груди, в горле и в голове…

– Ненормальная! Знаешь, сколько стоит контроллер к PS4? – кричит он голосом, охрипшим от волнения и ломки, обычной для мальчиков его возраста. – Идиотка несчастная! Да по тебе психушка пла…

И получает пощечину – хлесткую, оскорбительную. Сочащуюся ядом. Ее эхо несколько долгих секунд висит между ними, потом на щеке у подростка появляется лиловатая отметина. Мятежный порыв подавлен в зародыше, и Тео смотрит на мать теперь уже с ужасом. Непонимание искренне и безгранично… Впрочем, как и обида, которая прорастает у него в душе.

– Изволь разговаривать со мной вежливо! – приказывает мать металлическим голосом.

– Ты за это заплатишь… – шепчет Тео, дрожа от ненависти.

– Ну да, конечно! – отвечает Алин с усталым вздохом, пародируя обычную реакцию сына. Эту фразу она слышит в ответ на свои реплики гораздо чаще, чем следовало бы. – А пока надевай курточку и иди к машине.

Тео остается сидеть стиснув зубы. Выражение лица у него обиженное, даже злое.

– Быстро! – приказывает мать тоном, не терпящим возражений.

Противостояние продолжается еще несколько мгновений. Он не мигая смотрит матери в глаза, его неподвижность – это уже протест, проявление нескончаемого бунта, к которому обязывает подростковый возраст и мириться с которым Алин становится все труднее. Она чувствует себя измотанной, и это ощущение беспомощности, испытываемое каждый раз, когда они конфликтуют, сводит ее с ума, лишает последнего шанса отыскать дорогу к его совести, слова, чтобы его урезонить, эмоции, которые тронули бы его сердце, хотя она и не совсем уверена, что у Тео еще есть сердце… В этом немом диалоге сосредотачивается вся мощь разногласий, копимых неделями, вся горечь, разъедающая обоим души, вся обида, которая отдаляет их друг от друга.

И вдруг Тео встает. Принимает вызывающую позу, решительно скрещивает руки на груди, всем своим видом показывая, что времени у него достаточно и уступать он не намерен.

Алин ощущает себя одинокой и бесконечно усталой. Словно все тяготы мира давят на плечи. Словно на нее ополчилась вся вселенная. Уже много дней – и началось это давно – она балансирует между нервным срывом и полным отсутствием эмоциональных реакций. Блуждает где-то между гиперактивностью и астенией, смехом и плачем, желаниями и унынием. Между розовым оттенка фуксии и безликой чернотой. Друзья говорят о депрессии, предостерегают от состояния, которое в психологии именуется «burnout»[4]. Алин в ответ только вздыхает и раздраженно отмахивается. У нее просто тяжелый период, и скоро все пройдет, если ее оставят в покое.

Но покоя в ее жизни, увы, нет.

Мать смотрит на сына, как на противника, чьи силы нужно оценить, – и внутренний голос шепчет ей: «Не уступай!» – исполненная презрения поза сына выводит из себя, желание настоять на своем становится навязчивым, хотя ни логики, ни здравого смысла в этом нет, и она это прекрасно понимает. Осознает всю абсурдность своего упрямства. И ничего не может с собой поделать.

Алин хмурится. Значит, хочешь войны? Секунда, еще один удар сердца… На низком столике она замечает смартфон Тео. Спокойно берет гаджет. Поднимает руку. Смысл ультиматума понятен: или ты делаешь, что я хочу, или с ним случится то же, что и с контроллером.

У подростка перекашивается лицо. На смену пренебрежению приходит сначала недоверие, потом бешенство.

– Отдай телефон! – злобно скалится он.

– Надевай куртку и иди к машине, – выдыхает она едва слышно.

Тео оценивает степень риска по тону матери, ее враждебному взгляду, угрожающей позе. Способна ли она осуществить угрозу? Она доказала, что да, но то была вспышка гнева. А теперь она спокойна и действует больше по расчету, нежели под влиянием эмоций. Ярость угасла, он это чувствует, но может снова вспыхнуть в любой момент – это он чувствует тоже. Чтобы пороховая бочка взорвалась, хватит искры. С недавних пор мать на пределе. Заводится с четверти оборота…

И Тео решает не рисковать.

– Ладно, я иду к машине, – с неудовольствием соглашается он. – Но ты отдашь мне телефон.

– Я не собираюсь ничего отдавать, Тео. Садись в машину и радуйся, что телефон остался цел. Получишь его обратно, когда мы вернемся. Ты спокойно сможешь прожить пару часов без того, чтобы таращиться в экран!


В салоне авто между матерью и сыном повисает тягостное молчание. Глядя вперед, на дорогу, Алин старается успокоиться, найти ответы на вопросы, которые вертятся в голове. Что на нее нашло? Зачем обидела сына, дала ему пощечину, разбила контроллер игровой приставки? Она оценивает ущерб, запрещает себе поддаваться панике, готова на все, лишь бы наладить диалог. Но это ничего не даст, и она об этом знает. Украдкой брошенный взгляд укрепляет ее уверенность. Тео сидит, стиснув зубы, лицо перекошено от злости. Пропасть, которая была глубока и до инцидента, стала бездонной. Алин подавляет в себе желание попросить прощения, потому что понимает: еще слишком рано. Момент еще не настал. Это обернется против нее самой.

Она чувствует, что исчерпала все возможные ресурсы и доводы. Отжила свой век. Has-been. Тупая. Старая. Дура.

Старая дура…

Мысли ее обращаются к отцу. Он тоже на грани, но его грань – та, за которой начинается небытие. И обратного хода нет. Он на краю пропасти. И уже готов прыгнуть. Дело нескольких недель, может быть, даже дней. Потому-то так важно с ним повидаться, пока есть время, но Тео этого еще не понимает. Когда поймет, будет слишком поздно. К огорчению примешивается печаль. Алин кусает нижнюю губу, не сводя глаз с дороги. И это давящее ощущение в груди… Как если бы сердце вдруг стало слишком большим для грудной клетки, и ребра сжимают его с обеих сторон так, что скоро оно начнет сочиться, – бесформенное, аморфное, сплошная кровоточащая рана.

Сердце, которое вот-вот разорвется.

Перед мини-маркетом на улице де-Терм Алин сворачивает на стоянку и занимает одно из свободных парковочных мест. Выключает двигатель, несколько секунд в раздумье смотрит перед собой, словно боится, что, заговорив, спровоцирует катаклизм.

– Мне нужно кое-что купить для дедушки, – сообщает она шепотом. – Подождешь тут?

Тео бровью не ведет. Оскал отвращения, казалось, застыл на его юном, таком подвижном лице, губы плотно сжаты от обиды. Алин вздыхает.

– Вернусь через пару минут.

Она снимает ремень безопасности, открывает дверцу и выходит из автомобиля. Несколько секунд – и она уже открывает дверь и исчезает в магазине.

Жермен Дэтти, 83 года, и Мишель Бурдье, 59 лет

– Мадам Дэтти? Это Мишель! Как вы себя чувствуете?

В ответ – тишина. Хорошо она себя чувствует или плохо, пожилая дама никогда не отвечает на утреннее приветствие помощницы по дому. Мишель не обижается, она давно потеряла надежду установить с Жермен Дэтти дружеские отношения.

За этой старой развалиной она ухаживает уже два года. Трижды в неделю приходит в квартиру к одиннадцати утра, готовит обед, помогает ей поесть и устраивает перед телевизором, а сама хлопочет по хозяйству. Потом на час-полтора вывозит подопечную на прогулку. О самоотречении речь, конечно, не идет, но в остальном Мишель Бурдье добросовестно исполняет профессиональные обязанности, благо нрав у нее незлобивый и мягкий. Работа домашней помощницы не самая увлекательная, но у нее есть преимущество – она оплачивается. Иметь постоянное место и достойное жалованье – большое благо, Мишель это прекрасно известно. В свои без малого шестьдесят она гордится тем, что справляется сама и ни от кого не зависит. И, что особенно важно, никому ничего не должна.

Вот почему невыносимый характер Жермен Дэтти чаще вызывает у нее улыбку, чем слезы, хотя беспрерывные упреки и язвительные замечания неугомонной ведьмы иногда задевают за живое. Много раз Мишель, это воплощение безмятежности, подавляла в себе желание уйти, оставив старую мегеру вариться в собственной желчи. Ей нравится представлять себе тот сладкий миг, когда ее терпение лопнет: старуха отпустит очередное саркастичное замечание, в равной степени злое и несправедливое, и Мишель вдруг поймет: это предел, мадам Дэтти зашла слишком далеко. И тогда она, Мишель Бурдье, посмотрит на старую гарпию гневно и с достоинством, медленно развяжет фартук, аккуратно его снимет и театральным, дающим неизъяснимое удовлетворение жестом швырнет к ее ногам. Скорее всего, Жермен Дэтти возмутит эта не понятная для нее вспышка. И она пригрозит самым страшным – немедленным увольнением. На что Мишель ответит спокойно и твердо: «Это не вы меня увольняете, старая перечница! Это я возвращаю вам фартук!»

Эту сцену Мишель Бурдье проживала сотни раз. В мыслях. В мечтах. Жалкое удовольствие в сравнении с бесчисленными обидными ремарками, которые приходится сносить от невыносимой подопечной, но и оно утешает… Особенно ей нравится эпитет «старая перечница». Она выбирала его не один день: хотелось, чтобы это было нечто обидное, но без пошлости, унизительное – без грубости. Словом, сравнение, которое попало бы в десятку и выразило ее мнение о происходящем. Еще один повод для гордости – выражение «Я возвращаю вам фартук!». В паре с выразительным жестом это не может не произвести впечатления. Лаконично и эффектно. На случай, если до старой перечницы еще не дошло.

Жаль только, что Мишель ничего подобного позволить себе не может. Уход за Жермен Дэтти – ее основная работа, приносящая бóльшую часть дохода. Мишель не может так просто отказаться от этих денег. Прощай, дерзость, чувство собственного достоинства и внутреннее удовлетворение! Она стискивает зубы и изображает на лице привычную фальшивую улыбку. В конце концов, это ее работа.

Сегодня утром все идет, как обычно. Жермен в гостиной, она уже сидит в инвалидном кресле. Ее дочь приходит каждое утро, чтобы разбудить мать и помочь ей умыться и одеться, после чего отправляется на работу. Дни пожилой дамы расписаны, как нотная бумага, – неизменный ритуал, который она навязывает своему окружению и сердится, если что-то или кто-то его нарушает. Поэтому и Мишель придерживается единожды установленного графика. Она делает попытку завязать разговор, наталкивается на хмурое молчание со стороны Жермен, притворяется, что это ее нисколько не задело, пересаживает подопечную из кресла на колесах в другое, поменьше размером, и ставит рядом обязательные аксессуары – чашку и термос с кофе.

Через час обед готов.

– Что это за тошнотворная жижа? – ворчливо интересуется старуха. Она с отвращением смотрит на тарелку, поданную домашней помощницей.

– Не говорите глупости, мадам Дэтти, – снисходительно отзывается Мишель. – Это аши пармантье, вы ее очень любите.

– «Блевотина пармантье» ты хотела сказать! Кухарка ты никчемная, я это давно поняла. Бедный твой муж!

– У меня нет мужа, и вы это знаете.

– Это многое объясняет.

Мишель Бурдье предпочитает промолчать. Она протягивает Жермен Дэтти столовые приборы, и та с пренебрежением их принимает. Запеканка мало похожа на то, о чем она только что упомянула, но старуха скорее удавится, чем продемонстрирует свой аппетит. Комплименты для нее – нечто совершенно ненужное, вроде коллекции бикини в разгар зимы.

– Вкусно? – спрашивает Мишель, которая не может отказать себе в удовольствии поддразнить старую вредину.

– Надо же что-то есть…

– Холодильник почти пустой, – продолжает она, пропуская грубость мимо ушей. – Если желаете, после обеда сходим за покупками.

– Хочешь меня развлечь? Заранее дрожу от нетерпения!

Домашняя помощница смотрит на свою ворчливую подопечную. Утратившие четкость черты лица ее словно бы стекают в бесплодные складки на лице. Рот с несуществующими губами взяли в кольцо глубокие морщины, глаза упрямо смотрят куда-то поверх головы Мишель – чтобы, не приведи Господь, не удостоить ее взглядом. Седые волосы похожи на копну сена и торчат в разные стороны… Неэстетичное зрелище. В конечном счете, внешность четко отражает ее характер – неуживчивый, суровый, неблагодарный. И это не говоря о пассивности, граничащей с апатией. Жермен Дэтти проводит дни в безделье, ничем и никем не интересуется, только жалуется и злословит. Мишель трудно представить, что когда-то это озлобленное, желчное создание было энергичной и кокетливой молодой женщиной, о чем свидетельствуют фотографии на стенах и на каминной полке. Жермен Дэтти – одна из тех женщин, которые уже в «Славное тридцатилетие»[5] предпочли самостоятельность и активную профессиональную деятельность роли жены и матери, которую им навязывало общество. Мадам Дэтти не побоялась рискнуть, хотя в итоге это и стоило ей многих неприятностей, включая утрату подвижности, – по меньшей мере, так Мишель Бурдье истолковала недомолвки и полунамеки дочери своей клиентки. Ничего определенного домашняя помощница не узнала, да и не пыталась узнать. Единственное, что было известно наверняка, так это что ее раздражительная подопечная значительную часть своей жизни сражалась с предрассудками и дискриминацией женщин, добиваясь признания их прав и того факта, что различия в общественном статусе мужчин и женщин все-таки существуют. Так что для своего времени Жермен Дэтти была личностью примечательной. Жаль, что сегодня от нее мало что осталось…

Ближе к часу дня домашняя помощница включает телевизор и оставляет подопечную дремать за просмотром рекламных роликов на канале телешопинга. Заметает в кухне, моет посуду, наводит порядок там, где это необходимо, потом останавливается в раздумье: заняться стиркой или вымыть окна? Оба занятия тяжелые и не вдохновляют, но во втором случае не придется хотя бы тащить тяжелое белье в «Lavomatic»…

И Мишель делает выбор в пользу окон.

Она принимается за работу и начинает с окон в кухне. Орошает стекла обезжиривающим составом, ловко орудует специальным скребком, потом повторяет всю операцию снова. Остается только протереть стекла старой смятой газетой. Мишель по опыту знает – это лучшее средство для удаления разводов.

– Мадам Дэтти! Я не нахожу газет! Можете сказать, куда вы…

Мишель умолкает. Жермен спит в кресле, склонив голову набок, в уголке рта поблескивает тонкая струйка слюны. Домашняя помощница не спешит ее будить: спящая кобра, по крайней мере, хотя бы не плюется ядом. Порывшись в кухонных шкафчиках, она направляется в гостиную и осматривает по очереди стеллажи и коробку для хранения прессы, в которой обнаруживается несколько номеров журнала «People» с глянцевой бумагой; обшаривает внимательным взглядом холл и заканчивает спальней. Там она находит искомое: в платяном шкафу на верхней полке лежат три старые, пожелтевшие от времени газеты. Мишель берет их в руки. На английском, напечатаны в 1929 году, и давным-давно устарели… Но для протирки окон подойдут отлично.

Женщина возвращается в кухню. Отрывает у первой газеты титульный лист, сминает в комок и энергично натирает им стекло. Результат ее вполне устраивает. Дальше – зеркало в ванной, окна в спальне и гостиной. Через сорок пять минут не остается ни клочка от трех антикварных изданий, описывающих биржевой крах 1929 года. Этот раритет достался Жермен Дэтти от отца, бывшего банкира и финансового гения, помешанного на цифрах, биржевых операциях и колебаниях обменного курса. Ее единственное наследство, похищенное тайком от сестер из родительского дома, когда мать и отец умерли. После семейной ссоры, оставившей ее, тогда совсем еще юную, без помощи и финансовой поддержки, Жермен разорвала все связи с родными. Долгое время это спрятанное от всех сокровище представлялось ей реваншем над жизнью, своего рода военным трофеем, страховым полисом на приличную сумму. Она верила: придет день, и эти инкунабулы[6] помогут ей пнуть в нос поскупившуюся на счастье судьбу. Но «день» так и не настал, и газеты мирно покоились на полке. Три публикации, за которые любители антикварной прессы и увлеченные финансисты готовы (хотя теперь правильнее будет сказать «были готовы») заплатить небольшое состояние, – растерзаны, порваны на клочки, уничтожены. Превратились в кашу.

Мишель тихонько насвистывает себе под нос. День погожий, невыносимая старуха за час ни разу не открыла рта. Жизнь прекрасна! По крайней мере могло бы быть и хуже. Намного хуже.

Домашней помощнице остается провести с подопечной всего час. Нехотя она решается разбудить старую гарпию.

– Мадам Дэтти! Мы идем за покупками?

– Оставь меня в покое! – брюзгливо отзывается пожилая дама.

– Подумайте хорошенько, холодильник почти пустой. Вам ведь нужен хлеб, сыр, суп…

– Сходи в магазин сама.

– Об этом и речи быть не может! Ваша дочь распорядилась вывозить вас на прогулку. И потом, сегодня чудесная погода. Вам будет приятно подышать свежим воздухом.

– Мне будет приятно, если ты от меня отстанешь!

– Отстану, как только пересадим вас в инвалидное кресло!

Не дожидаясь новых возражений, Мишель подкатывает инвалидную коляску к креслу Жермен, после чего становится за спинкой, чтобы удобнее было крепко схватить старуху под мышки и переместить на новое седалище.

– Ох! Осторожнее можно? – тут же восклицает старая ведьма. – Надо же быть такой безрукой!

– Лучше бы помогли, вместо того чтобы ворчать, – просит Мишель, которая в этот момент уже приподняла ее и держит на вытянутых руках.

Обе женщины пыхтят от натуги, и чем больше упирается Жермен Дэтти, тем тяжелее приходится Мишель Бурдье. Тем не менее ей все-таки удается подвинуть старуху набок, и она небрежно опускает свою ношу в инвалидное кресло. Не обращая внимания на поток жалоб, она поочередно выполняет действия, предшествующие выходу на улицу: набрасывает пожилой даме кофту на плечи, кладет ей на колени сумочку и надевает туфли вместо тапочек.

Теперь они готовы.

Неудержимый поток ядовитых комментариев Жермен в конце концов иссякает. Вид у нее по-прежнему хмурый, но Мишель не обращает на это внимания. Старуха молчит – и слава богу…

– Вперед! – провозглашает она, направляя кресло к входной двери.

На улице Мишель поворачивает направо.

– Я думала, мы едем за покупками! – моментально возмущается Жермен.

– Так и есть, – соглашается Мишель.

Жермен Дэтти резко нажимает на тормозной рычаг, и коляска останавливается. Для Мишель это полная неожиданность, и она едва не ударяется со всей силы о спинку.

– В магазин Леклерка мы не пойдем! – сварливо заявляет старая ведьма. – Если хочешь оправдать жалованье, которое тебе платит моя дочь, избавь меня от толпы толстяков и невротиков!

– Хорошо, – улыбается помощница по дому. – Куда вы хотите пойти?

– Мини-маркет на улице де-Терм мне прекрасно подходит.

– Как пожелаете!

Леа Фронсак, 27 лет

Пальцы крепко сжимают чашку, чтобы не потерять ни единой жемчужины тепла… Леá допивает кофе. Ее взгляд блуждает по кухне, в голове – туман. Она еще не проснулась как следует, хотя час не ранний. Трудно проснуться, когда не осталось ни мечты, ни надежды. Жизнь не всегда милосердна, и когда груз сожалений становится особенно тяжким, молодая женщина находит прибежище только в состоянии бессознательности. Вот и сегодняшний день, едва начатый, не обещает ничего хорошего – она готова дать обе руки на отсечение. Те самые руки, которые держат сейчас чашку, ладошки прижаты к еще теплой эмали…

Леа бросает взгляд на настенные часы и решает, что пора встряхнуться. Заставить мотор завестись, чтобы было откуда черпать силы для дел, которые заполнят ее часы, минуты и секунды, – до самого вечера. Она с тревогой думает о том, что к трем пополудни Фред заедет за Эмилем и что если сегодняшнее утро ее не радует, предстоящая неделя будет еще хуже.

Первые движения всегда самые трудные. Леа Фронсак заставляет себя встать и, не выпуская чашку из рук, подходит к мойке и кладет ее туда. Потом выходит из кухни и направляется в ванную. Очередная попытка вернуть себе человеческое лицо… Ради Эмиля, чтобы он запомнил маму если не симпатичной, то хотя бы аккуратной. Красота – предмет дамского туалета, который она перестала носить полтора года назад.

Проходя по коридору, она заглядывает в спальню. Телевизор включен, на экране мелькают герои яркого мультика. Перед светящимся экраном – неподвижная фигурка Эмиля. Мальчик сидит на большой кровати и второй раз подряд смотрит «Книгу джунглей». Особенно в этом мультфильме ему нравится музыка. Леа Фронсак некоторое время любуется своим ненаглядным маленьким человечком. Ребенок сидит, чуть наклонившись вперед, к экрану. Она представляет себе его взгляд, словно бы загипнотизированный историей, которую показывает телевизор. При мысли, что скоро его заберут, молодая мать содрогается и проглатывает всхлип.

Неделя – это так долго…

С ноющим сердцем Леа Фронсак идет дальше, в ванную. Стоит долгие минуты под душем – пытается смыть слой депрессии, приставшей к коже, как грязь, энергично растирает исхудавшее тело, длинные и тощие руки и ноги, изможденное лицо. Все зря… Она включает обжигающе горячую воду, но ощущение грязи никуда не девается. Леа Фронсак быстро вытирается полотенцем – необходимое действие, с которым она старается покончить побыстрее, потом натягивает спортивный костюм, первым попавшийся под руку. Тот же самый, что и вчера. И позавчера. Отвернувшись от отражения в зеркале, не заботясь ни о прическе, ни о макияже, она выходит из ванной.

В спальне ребенок даже не шелохнулся. Леа решает воспользоваться моментом, чтобы собрать его вещи, – занятие жестокое, но необходимое, с которым хочется как можно скорее покончить. Кое-что из одежды, туалетные принадлежности. Не забыть любимую мягкую игрушку…

Молодая женщина замирает. Ни одного подгузника! Днем Эмиль чистенький, но на ночь ему их еще надевают, что неудивительно, ведь малышу всего три года. Леа прикусывает нижнюю губу и устало вздыхает. Она уже слышит обидные реплики Фреда, желчные упреки и едва завуалированные обвинения, словно она нарочно сделала так, что подгузники закончились, только бы усложнить ему жизнь. И если она не хочет, чтобы процедура передачи сына от одного родителя к другому, болезненная сама по себе, превратилась в кошмар, по дороге в парк нужно заглянуть в мини-маркет на улице де-Терм. Конечно, придется взять с собой в магазин и Эмиля, который, столкнувшись с бесчисленными соблазнами общества потребления, превращается в маленькое чудовище.

А что, если?..

Леа Фронсак выходит в коридор и неслышными шагами приближается к спальне. Заглядывает в комнату и видит, что сын сидит в той же позе и все его внимание сосредоточено на экране. За это время он едва ли пальчиком пошевелил…

Что, если сходить в мини-маркет сейчас? Хватит десяти минут, даже меньше. В это время там почти не бывает посетителей, и сам магазин – метрах в трехстах от дома. Если поспешить, сын даже не заметит ее отсутствия, настолько он увлечен мультиком, который будет идти еще добрых полчаса. И тогда она сможет провести оставшееся время с ним, насладиться каждой секундой!

Леа колеблется. Это рискованно. А вдруг что-то случится, вдруг Эмиль что-нибудь захочет и позовет ее? Поймет, что остался один, и испугается? Вдруг…

Десять минут! Уже больше двух часов он не сводит глаз с экрана как зачарованный. Было бы странно, если бы…

Если бы…

Молодая женщина в раздражении пожимает плечами. Чем тратить драгоценное время на сомнения, не умнее ли сбегать в магазин и поскорее вернуться к своему малышу?

Хватит ломать себе голову! Леа Фронсак надевает эспадрильи, натягивает курточку и выходит на лестничную площадку. Через несколько секунд она уже на улице и быстрым шагом направляется к мини-маркету на улице де-Терм.

Гийом Вандеркерен, 24 года

Сегодня можно поваляться… Это единственный день недели, когда Гийому позволительно забыть о будильнике. Ведь даже воскресенье у парня – не выходной. Обязаловка, но только семейная: успеть на поезд в 10.40, чтобы в 12.04 быть в Меце и занять свое место за столом, когда подадут воскресный обед. Гийом прекрасно бы без этого обошелся. Он в том возрасте, когда жизнь представляется бесконечной, родители – бессмертными, так нужно ли, черт возьми, собираться каждую неделю ради того, что одни именуют традицией, другие – обязанностью, а третьи – пыткой? Балансируя между самопожертвованием и уступкой, семьи собираются по воскресеньям и подают на стол размолвки на красивых тарелках: водружают их посреди стола – поджаристые или хорошо протушенные, запеченные в духовке или припущенные в сливочном масле…

Гийом любит пятницу. Это его день. Можно не думать о родных и работе. Бывать где хочется, бездумно тратить время и ни перед кем не отчитываться. Мец далеко, работа подождет до завтра. Впереди целый день, и можно лениться хоть до полудня, самому решать, хочешь вообще чем-то заняться или нет, позволить себе роскошь выбора.

Именно этим он и занят, когда мобильный на прикроватном столике вдруг начинает вибрировать и на экране высвечивается номер Камий. Он колеблется: напарница звонит, только когда он ей зачем-то нужен. Хотя, в общем-то, она ему нравится. Вместе они шутят, подтрунивают друг над другом, иногда даже ссорятся… Но только на работе. Стоит им переступить порог станции RER, как симпатия начинает вянуть; на платформе, когда каждый стоит на своей стороне – ему налево, ей направо, – она уже агонизирует, а когда подходит первый поезд, и вовсе рассеивается.

Это происходит каждую среду и субботу – два дня в неделю, когда они заканчивают одновременно. В остальные дни они с Камий работают по очереди, сменяя друг друга. Еще одна сотрудница, Карен, приходит помочь с полудня до двух и с четырех до восьми вечера – в часы, когда клиентов особенно много.

Вечером, когда Гийом и Камий вместе уходят с работы, по пути к станции RER они успевают обменяться анекдотом или парой фраз. Потом прощальный жест, привычное «До завтра!» – и каждый поворачивает в свою сторону: ему налево, ей направо. В общем, все как обычно.

Хотя нет, три недели назад случилось нечто неожиданное. Гийом предложил Камий выпить по стаканчику, и Камий согласилась. Вечер молодые люди провели за столиком кафе – болтали, рассказывали о себе. Вечер соприкоснулся с ночью, их руки – тоже, потом пришел черед поцелуев… Утром они проснулись в одной постели.

Камий убежала, едва забрезжил день. Ни горячих круассанов, которые так хорошо помогают проснуться, ни аромата кофе – словом, никакой романтики, Гийом это сразу понял. И когда они встретились в полдень – она уже уходила, а он только заступал на смену, – два звонких поцелуя в каждую щеку прозвучали похоронным звоном над его только-только зародившейся надеждой.

Ночь без будущего. Ночь, которая ничего не изменит.

А потом вернулась обыденность. По средам и субботам они проходят несколько метров до станции RER, обмениваются парой фраз, расходятся по разным концам платформы.

Поэтому, когда Камий звонит в пятницу утром, Гийом раздумывает, брать трубку или нет. Но длится его раздумье недолго. Камий ему нравится. Она красивая, как секрет, как потаенное желание, как надежда украдкой… Гийом в том возрасте, когда возможности безграничны, а иллюзии – абсолютны.

Юноша хватает телефон. Гаджет тренькает еще два раза, отвлекая своего владельца от несбыточных фантазий, после чего Гийом наконец нажимает на клавишу.

– Гийом к вашим услугам! Чем могу быть полезен?

На том конце провода голос Камий звучит глухо:

– Гийом, мне страшно неприятно беспокоить тебя в выходной, но у меня проблема.

– Я уже догадался, моя красавица. Иначе бы ты не позвонила, – иронично замечает он. – Что у тебя стряслось?

– Я заболела. Мне плохо, Гийом! Меня тошнит и рвет целую неделю.

– …

– Ты меня слышишь?

– Да, слышу. И что ты хочешь, чтобы я сделал?

– По-моему, ты так и не понял, что я пытаюсь тебе сказать.

Почему же, Гийом прекрасно понял, что она хочет сказать. Разве у нее может быть другой повод для звонка?

– Ты хочешь, чтобы я тебя подменил, верно?

Короткая пауза. Молчание Камий говорит о том, насколько велико ее изумление.

– Нет! Ну, в общем-то, да… Но это не самое важное.

Да неужели? Что может быть важнее единственного выходного за всю неделю? И у нее еще хватает нахальства самой решать, что для него важно, а что нет! Он не собирается жертвовать ради нее выходным, он дал себе слово. Неприятно, когда тебя считают простаком, который всегда готов услужить, а когда сам кого-то о чем-то попросишь – у всех находятся дела.

– Послушай, Камий, мне очень жаль, но…

– Меня тошнит по утрам! Это тебе ни о чем не говорит?

– Ну… Ты что, каждый вечер напиваешься?

– Ты дурак или говоришь это нарочно?

На мгновение Гийом обдумывает услышанное. И когда очевидность обрушивается на него, остается одна-единственная мысль: «Дурак – это еще легко сказано!»

По ошарашенному молчанию собеседника Камий понимает, что он наконец-то все понял.

– Послушай, сегодня после обеда я иду к своему гинекологу, я договорилась, меня примут вне очереди. И мне, конечно, нужно, чтобы ты подменил меня на работе. Начиная с половины первого.

– Хорошо.

– Я позвоню, как только узнаю что-то конкретное. В смысле, если все подтвердится, я сразу тебе сообщу.

– Буду ждать.

– Ну ладно. Молись доброму боженьке, чтобы это было не то, что я думаю…

– О’кей.

Камий вешает трубку не сразу. Она догадывается, какой хаос царит в мыслях Гийома, она сама балансирует между ужасом и смущением. И что только на нее нашло? Переспать с типом, которого даже не любишь…

– Ты приедешь и подменишь меня в половине первого, так? – повторяет она, чтобы убедиться, что Гийом понял, что от него требуется. – А я наберу тебя сразу, как только что-то выясню. Договорились?

– Да.

Прежде чем рассерженная девушка успевает отключиться, Гийом слышит ее досадливый вздох. Он долго стоит не шевелясь. Как будто ноги приросли к полу. Масштаб последствий, которые повлекла за собой ночь безрассудства, ночь без будущего, ночь, которая ничего не должна бы изменить, ошеломляет… Вопросы вертятся в голове, как припев назойливой песни. Она начинается с нескольких повторяющихся нот – «Почему? Как? Почему? Как?» – а потом утрачивает монотонность, обогащается новыми нюансами: «Что, если все подтвердится?», «Что, если это правда?», «Что вообще теперь делать?..»

Гийом сам не помнит, сколько времени так стои́т. Кажется, целую вечность. Телефон он по-прежнему прижимает к уху – словно ждет опровержения, ждет, что на том конце провода кто-нибудь засмеется и скажет, что все это шутка. Идиотская, да, но, к счастью, всего лишь шутка. Как в тех видео с YouTube – гротескных пародиях, которые он обожает. Постановочные розыгрыши, порой глупейшие и жестокие, жертвы которых успевают получить психическую травму на всю жизнь, прежде чем окружающие начнут дико ржать и аплодировать бедолаге с перекошенным от ужаса лицом, вопя: «И ты поверил? Это же не всерьез!»

Это не всерьез…

Если бы! Нажимая отбой, Камий даже не думала смеяться.

Гийом встряхивается, кладет телефон на место. Пытается собраться с мыслями, прогнать расплывшийся в голове туман. В горле пересохло, движения стали какими-то судорожными, руки и ноги не слушаются. Боль во всем теле такая, будто он только что пробежал марафон. Что теперь делать?

Юноша смотрит на часы. Почти одиннадцать. Если он хочет попасть на работу к половине первого, надо начинать шевелиться… Гийом кивает сам себе, как будто мужества от этого прибавится. И вылезает из постели.

Через полтора часа он занимает место за кассой в мини-маркете на улице де-Терм и думает только о звонке – самом важном в его жизни, еще такой недолгой.

Жеральдин Марбо, 36 лет, и Феликс Марбо, 8 лет

Феликс часто сомневается, есть ли у его матери сердце. Стоит на экране появиться финальным титрам мультика «Черепашки-ниндзя», как она входит в комнату и, не слушая протестов и просьб, решительно выключает телевизор.

– Феликс, ты уже целых два часа смотришь мультики! Не пора ли отвлечься?

– Но я же болею!

– Нет, ты уже не болеешь. Я оставила тебя дома, потому что сегодня пятница, конец учебной недели. Ты вполне мог бы сегодня пойти в школу.

– Еще один мультик, ну пожалуйста, мам! Последний!

– И не проси.

– Но я не знаю, что мне делать!

– Пойди поиграй у себя в комнате. Почитай или порисуй. Найди себе занятие!

Конец дискуссии. Мать Феликса поворачивается и уходит в кухню. Время летит, скоро забирать из детского сада младшую, Нину. А еще нужно обязательно успеть приготовить тирамису! Организовывать себя Жеральдин Марбо научилась в силу обстоятельств, но готовить ужин и одновременно присматривать за двумя маленькими детьми – это выше ее сил и грозит истерикой…

Тем более в такой день, как сегодня, когда у них гости. Близкие друзья, которые ее хорошо знают и любят и, конечно, не станут судить строго. Проблема в другом. Жеральдин хочется получить удовольствие от общения, но это вряд ли удастся, если она встретит своих гостей утомленной и нервной.

– Мам, мне скучно!

А так, скорее всего, и случится…

Мальчик остановился на пороге кухни. Переминается с ноги на ногу, теребит на себе одежду, выражение лица хмурое – словом, весь его вид выражает скуку.

– Феликс! Я сейчас очень занята. Если хочешь, чтобы на вечер я приготовила вкусное тирамису, оставь меня хоть ненадолго в покое. Пойди поиграй сам!

– Но я не знаю, во что мне поиграть…

Жеральдин вздыхает. Она чувствует, как раздражение нарастает, терпение слабеет, а усталость набирает обороты.

– Пожалуйста, не заставляй меня жалеть, что оставила тебя сегодня дома! – делает она последнюю попытку, хотя на самом деле не верит, что сын вдруг преисполнится благодарности, найдет себе развлечение и перестанет ей надоедать.

Она открывает холодильник, чтобы достать продукты для тирамису, а в это время лихорадочно размышляет, какое занятие могло бы увлечь восьмилетнего мальчика.

– Собери пазл!

– Пазлы – это нудно.

И вдруг идея!

– Может, поможешь мне с тирамису?

На личике сына отражается умеренный интерес: ни радости, ни особого недовольства. Просто кухня – не его конек. С другой стороны, это занятно – сделать что-то, что обычно делают только взрослые. Стараясь не показать своего любопытства, Феликс медленно кивает, проходит несколько метров от порога к кухонному столу и останавливается рядом с матерью.

– Ладно! – Жеральдин демонстрирует чуть больше энтузиазма, чем предстоящее занятие внушает ей на самом деле. – Перво-наперво, когда собираешься готовить, что нужно сделать?

Феликс смотрит на мать так, словно надеется прочитать ответ у нее по глазам.

– Что сделать?

Пауза…

– Вымыть руки, конечно! – сдается Жеральдин.

Мальчик делает, что сказано, без особой спешки и возвращается на место. За это время Жеральдин успевает выложить на стол яйца, сахар, маскарпоне и бисквитное печенье савоярди.

– Вот невезение! – объявляет она расстроенно. – Кофе закончился, а он обязательно нужен по рецепту. Может, сходишь в мини-маркет на углу?

– Так я и знал! – моментально надувает губы Феликс. – Ты ничего не дашь мне сделать самому! Я у тебя как раб!

– Нет, конечно! – успокаивает его мать, и уголки ее губ приподнимаются в растроганной улыбке. – Послушай, если не хочешь, я схожу за кофе сама. Но тогда тебе придется взбить белки в пену.

– Как?

Жеральдин осторожно разбивает яйца – по одному, отделяя белок от желтка. Потом берет венчик и подает его сыну. Встает у него за спиной и, придерживая его маленькую руку за запястье, показывает, как нужно действовать, чтобы взбить яичные белки.

– И долго надо взбивать? – спрашивает ребенок.

– Пока белки не превратятся в пышную белую пену.

Несколько минут Феликс старается выдержать ритм, но скоро сдается.

– Лучше я схожу за кофе! – заявляет он и вручает матери венчик.

На этот раз Жеральдин победно улыбается: как минимум четверть часа никто не будет отвлекать ее от готовки! Из кармана брюк она извлекает горсть монет, пересчитывает и протягивает сыну.

– Держи! Вот тебе пять евро. Этого точно хватит на кофе, а на сдачу можешь купить себе что-нибудь сладкое.

Феликс шумно выражает свою радость, берет деньги и спешит к входной двери. Мать провожает его до порога с чувством огромного облегчения. Четверть часа он не будет ее теребить! Необычайная удача, везение – эти несколько драгоценных минут, которые она потратит с пользой до последней секунды…

На лестничной площадке мать и сын встречают мадам Бертий, которая с трудом поднимается по ступенькам. Она живет этажом выше. Жеральдин вежливо приветствует пожилую даму, Феликс тоже. Мадам Бертий пользуется моментом, чтобы немного отдохнуть, перевести дыхание и поболтать с соседкой. Она восторгается румяной мордашкой мальчика, находит, что он вырос и замечательно похорошел, и наконец приглашает Феликса в гости.

– Ты давно не приходил поиграть с Гризý! – сокрушается она, не переставая улыбаться. – А он очень по тебе скучает.

Гризу – это кот мадам Бертий. Комок шерсти, мягкий на ощупь, и с таким же мягким характером. Жеральдин наотрез отказывается держать животных в доме, поэтому рада, что Феликс может время от времени поиграть с котом, утоляя таким образом свою любовь к четвероногим. Тем более что Гризу он просто обожает.

– Мам, можно мне к мадам Бертий?

– А как же мой кофе?

– Мам, ну пожалуйста! А потом я сбегаю в магазин.

Жеральдин смеется от души. Приглашение мадам Бертий пришлось как нельзя кстати.

– Хорошо, я разрешаю. У меня осталось немного кофе в чалдах. Думаю, этого хватит. Но пакет кофе на вечер мне все равно понадобится.

Она поворачивается к соседке:

– Ничего, если он полчаса побудет у вас?

– Буду только рада! – отвечает пожилая дама. – Мы с Феликсом прекрасно ладим. И мне с ним намного веселее, чем одной.

– Перед тем как вернуться домой, сбегаешь в мини-маркет за кофе. Договорились?

Феликс кивает. Жеральдин целует сына, получает от него обещание вести себя хорошо и возвращается в квартиру. Взглянув на часы, спешит в кухню, достает электрический миксер и за несколько секунд взбивает белки в пену. Может, у нее еще есть шанс встретить гостей улыбкой…

Тома Пессен, 32 года, и Софи Шене, 22 года

Глядя в потолок, Томá анализирует сложившуюся ситуацию. А точнее – пытается увидеть ее в свете более благоприятном, чем на самом деле. Рядом с ним Софи – обнаженная, томная, очаровательно бесстыжая – перекатывается на спину и потягивается, не пряча (ну, или почти не стараясь спрятать) от него свои самые интимные местечки. Усилия, которые он прилагает, чтобы не смотреть на ее тело, на эти небрежно раскинутые ноги и отражение вульвы в зеркале перед кроватью, девушку только забавляют.

– А знаешь, это было совсем неплохо, – произносит она, жеманно растягивая слова и прижимаясь к нему всем телом.

– Тебя это так удивляет?

В ответ она капризно надувает губки и пожимает плечами, что можно истолковать как «ни да ни нет».

– Скажем так: это приятный сюрприз, – наконец заявляет она и громко, чуть насмешливо смеется.

Тома выдавливает из себя улыбку. Получается не слишком убедительно. Его мужественность поставили под сомнение, но не это его сейчас волнует.

Софи, кажется, беспокойства своего партнера не замечает. Она откидывается на подушки, всем своим видом демонстрируя непринужденную чувственность и то, как ей комфортно в своей наготе. Она знает, что ее тело красиво, и наслаждается этим. Так беззастенчиво прекрасна…

Тома, наоборот, не может заставить себя расслабиться. Опьянение моментом, острое желание прикоснуться, попробовать на вкус, ощутить – все это прошло. Остается оценить, чем грозит ему это внезапное забытье. И тут… Последствия их с Софи зарождающихся отношений предстают перед ним, масштабные и пугающие.

Пугающие…

Мужчина тоже потягивается, но как-то неестественно. Он как будто ищет предлог, чтобы спрыгнуть с кровати, – подальше от этих обличающих простыней.

Что он и делает.

– Ты куда? – хрипловатым шепотом спрашивает она.

– Приму душ.

Ответ звучит сухо. По крайней мере резче, чем ему хотелось бы. На этот раз Софи не может проигнорировать перемену тона. Она насмешливо усмехается. Сердце подсказывает ей, что будет дальше, хотя сердцу в этой истории едва ли отводится важная роль. И ритуал омовения – это ей тоже знакомо. Животная потребность стереть следы, запахи и, если удастся, воспоминания. Как если бы вода могла очистить от греха, мыло – смыть позор, а полотенце – стереть злодеяние… Она провожает Тома взглядом. Смотрит, как он, облаченный только лишь в свое целомудрие, поджав ягодицы, направляется в ванную и исчезает за дверью.

Жалкий тип…

Оставшись в комнате одна, Софи сворачивается в клубок и натягивает простыню до подбородка. Если некому смотреть, томные позы неуместны. И этот тоже завтра, в коридоре, едва кивнет в знак приветствия… Единственное, чего она пока не знает, – станет ли этот субъект хвастаться своей победой перед коллегами, или же его память сотрет из лог-файла все компрометирующие картинки, чтобы не пришлось потом сворачивать в первый попавшийся кабинет, завидев ее возле кофе-машины. Софи склоняется ко второму варианту: как только они выйдут из гостиницы, Тома начнет грызть совесть за то, что изменил своей благоверной. И, что еще страшнее, сидящая с ним в машине гнусная соблазнительница может оказаться еще и доносчицей. Та, что еще утром была эротической грезой, вечером станет грозной опасностью. Живым напоминанием об измене.

Внезапно Софи теряет весь свой лоск. Безупречное тело, эти изящные округлости чахнут, тускнеют, сникают. Гаснут. Переполняют своим совершенством чашу иллюзий. Она обнимает подушку, утыкается в нее лицом, чтобы заглушить рыдания. А чего ты, моя красавица, собственно, ждала? Что этот бухгалтеришка превратится в рыцаря, поднимет тебя в седло, пришпорит своего гордого скакуна и увезет тебя в сказочные края на фоне пламенеющего заката? Нет, конечно, ни о чем таком ты не думала. Ну, разве что на мгновение… Оставалась крошечная надежда, «может быть», «а вдруг», от которых до мечты – один шаг. Не исключение же ты из правил, в самом деле?

Из-за стены доносится шум текущей воды. Шум забвения. Софи представляет себе Тома под струями душа. Он смотрит на воду, которая утекает и уносит с собой ошметки безупречной совести. Она знает, что он злится на себя, задается вопросом, что на него нашло, чего он, собственно, искал и чем она вообще могла ему понравиться. И самый важный вопрос, который он, наверное, еще не осмеливается себе задать: как вечером смотреть в глаза жене?

Когда дверь открывается, девушка лежит в той же позе, в какой он ее оставил. Тома полностью одет и, увидев ее на кровати, не скрывает своего изумления:

– Ты… Ты не одеваешься?

Софи медлит с ответом. Ей почему-то хочется обнять его, ласково улыбнуться и сказать утешительно: «Не переживай так, я никому ничего не скажу. Не нужно меня бояться». Хочется продлить еще немного момент близости… Пока они оба не начали считать случившееся ошибкой.

– Нам пора, – говорит Тома, не приближаясь к кровати, словно на ней не женщина, а дикий зверь. – В офисе могут что-нибудь заподозрить.

Софи хохочет от души.

– Ты правда думаешь, что никто ничего не понял?

– Что ты имеешь в виду? – с тревогой спрашивает он.

– То, что ты подумал, – иронично отвечает она, и по голосу слышно, что ей хочется уколоть, уязвить. – Если ты думаешь, что никто не заметил нашей маленькой отлучки, тебя ждет разочарование!

– Ты хочешь сказать…

– А ты как думаешь?

Он прикусывает нижнюю губу и теребит бородку – верный признак беспокойства. Ах, с каким удовольствием она надавала бы ему пощечин за то, что ему не хватает такта от нее это беспокойство скрыть!

Ну все, пора вставать. Теперь ее очередь идти в ванную, подбирая на ходу разбросанную по комнате одежду. Проходя мимо Тома, она замедляет шаг.

– Ну и вид у тебя, милый! Что-то не так?

– Нет, все так, – неуверенно отвечает он. – Вот только… Уже час дня и…

– Я поняла! – отвечает она с легким раздражением. – Я одеваюсь, и возвращаемся.

Оказавшись в ванной, Софи начинает приводить себя в порядок. Она никуда не спешит. Принять душ, поправить макияж, высушить волосы феном, чтобы прическа снова стала объемной…

По ту сторону стены Тома не находит себе места. Он бегает по комнате кругами, как лев в клетке, и так же кружатся у него в голове алиби и объяснения, почему мобильный несколько часов был отключен. Он включает его, чтобы убедиться, что мир не рухнул, пока он резвился в постели с рецепционисткой фирмы, в которой работает.

Смартфон загружается, коротко вибрирует, выдает на экран анимированную заставку, которая тут же сменяется логотипом оператора мобильной связи. Тома набирает пин-код и ждет, глядя на экран во все глаза.

«У вас сообщение».

Дрожь по телу…

Он нажимает на цифру «один», и возникает имя отправителя.

Жена.

Сердце замирает в груди от страха. На миллионную долю секунды, которая, кажется, длится вечность. В верхней части экрана уведомление: «1 голосовое сообщение». Дрожа от волнения, бухгалтер нажимает на иконку «Голосовая почта» и подносит телефон к уху. Теперь его сердце стучит как сумасшедшее – словно хочет наверстать упущенное.

«Привет, дорогой! Хотела попросить тебя купить домой салат, кофе, бутылку вина и немного молока для малышки. И несколько банок кошачьего корма. С курицей или индейкой, он его больше любит. Еще я говорила с Маржори по телефону. Они приедут к семи в субботу. Ну все, пора бежать за малышкой в ясли. До скорого! Целую!»

Кофе… Вино… Малышка… Кот… Маржори… Суббота.

Жизнь. Его жизнь. Спокойная и правильная. Упорядоченная. Прозрачная. Предсказуемая. Временами даже скучная. По крайней мере это раньше ему так казалось…

Открывающаяся дверь ванной производит эффект взрыва. Софи возникает на пороге – бодрая и хорошенькая, с улыбкой на устах. Волнующая. Шокирующе беззаботная. Словно по ошибке в его фильм попали кадры из другого фильма… Странное чувство.

Тома чувствует себя опустошенным. Что-то надорвалось внутри. Открылась рана, и теперь через нее внутрь прорывается ощущение, что жизнь свернула на параллельную дорогу, ухабистую и разбитую, на которой восторги закономерно сменяются сожалениями, а любовь и ненависть сплетаются в одно – под взором этого ангела, восставшего из ада.

– Ну, мы идем? – спрашивает девушка звонким голоском, и вид у нее при этом совершенно безмятежный.

Тома кивает и тут же отворачивается. В эту секунду он чувствует себя самым несчастным человеком на земле.

Через пару минут они наконец выходят из гостиницы и садятся в принадлежащую Тома машину. Нужно вернуться на работу… Атмосфера в салоне не располагает к шуткам. Молодой бухгалтер мрачно смотрит на дорогу и скрежещет зубами, представляя руины, в которые может превратиться его жизнь. В голове до сих пор звучит эхо голосового сообщения от жены. Как может, он успокаивает себя. Подсчитывает вероятность того, что измена обнаружится, выявляет векторы, соединяющие профессиональную жизнь с личной, прибавляет к формуле неизвестную величину «х», подразумевающую влияние сторонних лиц, и делит полученное число на фактор риска, утечки информации и фатальной случайности. Итог? Двадцать семь целых и три десятых процента составляет риск, что жена узнает об измене, и тогда развалятся семья, брак, жизнь.

Отставить панику!

С точки зрения математики, больше шансов, что она вообще никогда ни о чем не узнает. Все устаканится, пройдет время, и супружеская измена станет простым воспоминанием.

– Останови здесь! – вдруг восклицает Софи, указывая пальцем на вывеску мини-маркета на улице де-Терм.

– Зачем? – спрашивает Тома опасливо и с некоторым намеком на раздражение.

– Ты что, забыл? Если я сейчас не на работе, то только потому, что покупаю товары для офиса. Нужно привезти в контору кофе, чай, молоко, сахар, не говоря уже о туалетной бумаге!

Тома это не нравится. Ему хочется поскорее вернуться в контору: оказаться там, где он должен находиться в своей настоящей жизни, свернуть с этой боковой дороги, с этого тупикового, запретного пути и вернуться на правильный… И меньше всего ему бы хотелось, чтобы кто-нибудь увидел его с Софи – далеко от конторы, далеко от дома, в квартале, где ему нечего делать. Разве только прятаться… Хотя он зря волнуется. Они забрались в такую глушь, где риск встретить друга или коллегу минимален. Тома вздыхает.

– И не надо так вздыхать! Будет странно, если я вернусь в контору с пустыми руками. Начнутся расспросы…

Вместо ответа молодой бухгалтер включает сигнал поворота, въезжает на паркинг мини-маркета и останавливается.

– Подождешь тут? – спрашивает Софи, расстегивая пояс безопасности.

– Нет. Я иду с тобой. Мне тоже нужно кое-что купить.

Они выходят из автомобиля. По пути в магазин Тома продолжает бормотать про себя как заклинание: «Все уладится! Никто ни о чем не узнает!» Конечно, уладится! Сейчас он купит то, что просила жена, потом они вернутся в контору, и жизнь потечет по привычному руслу. Как если бы ничего не случилось.

Именно так! Словно ничего и не было…

Мини-маркет

В этом парижском пригороде улица де-Терм – своего рода транзитный пункт, граница между двумя жилыми кварталами, один из которых богаче другого. Она похожа на маленькую авеню – и с годами становится все респектабельней. Не пытаясь поразить красотой, она олицетворяет собой спокойствие, царящее по обе стороны проезжей части. Машин здесь мало, здания в основном офисные. Несколько многоквартирных домов, из торговых точек – булочная, цветочная лавка, аптека и мини-маркет.

Последний разместился в здании старого склада. Часть помещения по-прежнему используется в качестве хранилища, во второй обустроили торговый зал. Он не очень велик, между стеллажами с товаром всего три прохода. Несмотря на это, в этом мини-маркете есть все, что может понадобиться хозяйке для дома и семьи: продукты, бытовая химия, писчебумажные принадлежности и даже некоторый ассортимент товаров из категории «сделай сам».

Посещаемость у торговой точки небольшая, зато покупатели – постоянные и приходят регулярно. Большей частью это местные жители, которые приобретают товары первой необходимости, но, бывает, заглядывают офисные служащие, работающие по соседству, а временами – и случайные клиенты. Самый большой наплыв посетителей обычно в обеденный перерыв и в конце рабочего дня, когда жители многоквартирных домов возвращаются с работы и, минуя крупные супермаркеты, делают покупки тут.

По выходным бывает по-разному – то много клиентов, то мало.

Поэтому обе кассы мини-маркета работают только в часы массовых посещений, чтобы не задерживать клиентов.

Расположение у магазинчика удобное – на некотором удалении от остальных домов. Перед фасадом имеется паркинг длиной в девять метров – для пяти автомобилей достаточно, тем более что останавливаются клиенты ненадолго.

Управляющего зовут Жильбер Делкруа. Ему пятьдесят два года, он уже шестнадцать лет состоит в браке с Орели Делкруа, урожденной Финелли, и у них трое детей – Матиас, Лоран и дочка Вирджини. Жильбер Делкруа полноват, невысокого роста. Он не следит за своей физической формой, зато темперамент имеет подвижный и жизнерадостный. Его кабинет расположен на втором этаже. Это просторное помещение, покрывающее почти всю площадь магазина, и разделено оно на три сектора: собственно кабинет, маленький зал для заседаний и комнатушка для отдыха.

Сегодня, в пятницу 16 мая, он закрывает недельные счета и, вопреки своему обыкновению, намеревается уехать домой пораньше: у его сестры юбилей, круглая дата. Ей исполняется пятьдесят. По этому случаю родственники приготовили имениннице вечеринку-сюрприз, одним из главных организаторов которой, конечно же, выступил Жильбер.

И вот, упрятав в сейф бухгалтерские отчеты, над которыми трудился с самого утра, управляющий спускается в торговый зал, чтобы отдать последние распоряжения.

– Гийом? Не ожидал увидеть вас сегодня! – восклицает он при виде сидящего за кассой юноши. – Я думал, сегодня на смене Камий.

– Это ее смена, но она плохо себя чувствует и попросила ее подменить.

– Очень мило с вашей стороны! Что ж, мне пора, – добавляет он, глядя на часы. – И сегодня я вряд ли вернусь. Так что рассчитываю на вас, Гийом. Закройте все как следует.

– Будет сделано!

Жильбер Делкруа смотрит по сторонам, желая убедиться, что все в порядке. По центральному проходу очень полная дама толкает перед собой инвалидную коляску и время от времени останавливается, чтобы показать своей пожилой подопечной тот или иной товар. Та кивает или же брюзгливо выражает свое несогласие. Жильбер видел старуху много раз, она вечно ворчит и всем на свете недовольна.

По тому же проходу, но с другой стороны, молодая пара направляется к кассе. Их он не знает, никогда раньше не видел. У девушки прекрасное настроение, мужчина хмурится. Она без конца что-то щебечет, не стесняясь посторонних, но ее спутник, похоже, уделяет этому нескончаемому словесному потоку мало внимания. Возле старой гарпии в кресле они останавливаются, и девушка целует спутника в губы. Тут же выясняется, что старухе не по душе такая распущенность.

– Неужели обязательно лизаться на публике? – произносит она, морщась от отвращения.

Ее домашняя помощница пропускает эту ремарку мимо ушей. Зато юная красавица, заливисто смеясь, отвечает с ноткой вызова:

– О, простите нас за то, что мы молоды и любим друг друга!

– Замолчи немедленно! – шепчет мужчина, и вид у него смущенный.

Старуха молча передергивает плечами, и сопровождающая ее полная дама увозит кресло дальше по проходу. Конфликт затухает сам собой. Жильбер Делкруа усмехается и возвращается к Гийому.

– У вас ведь есть номер моего мобильного? Если возникнет проблема…

– Да, мсье Жильбер, не беспокойтесь.

Управляющий кивает и прощается до завтра. По пути к выходу, в отделе товаров для младенцев, он замечает еще одну молодую женщину. Это новая клиентка, она недавно поселилась по соседству.

Все под контролем.

Выходя, он придерживает дверь для женщины лет сорока с небольшим, после чего садится в свою машину и включает зажигание.

Если бы, выезжая с парковки, он посмотрел в зеркало заднего вида, то увидел бы мужчину, выходящего из закоулка, со стороны старого склада, и стремительной походкой направляющегося к входу в мини-маркет.

Мужчину в балаклаве, полностью закрывающей лицо.

Мужчину, который открывает дверь настежь и забегает внутрь.

Жоаким Фалле

– Все на пол! Кто шевельнется, получит пулю!

Ступор. Мгновение, когда еще остаются сомнения. И вдруг время застывает, а с ним – сердце, дыхание, слова. Жизнь останавливается. Как пленка в самой середине фильма – резко, внезапно. Так пропускаешь ступеньку на лестнице. Так обрывается траектория…

В магазине тишина длится секунду, от силы – пару секунд. Потом возникает паника. Тотальная, слепая, истерическая. Мишель Бурдье, домашняя помощница, срывается первой. От ее пронзительного, насыщенного ужасом вопля душа выворачивается наизнанку. И не внезапное появление Жоакима Фалле в магазине, а именно крик становится настоящим катализатором повального страха. Как будто получено разрешение бояться, официальное подтверждение катастрофы. Жо стоит перед ними – черный силуэт без лица, размахивающий пистолетом. Угроза на устах, на кончиках пальцев – смерть…

Мишель Бурдье вторит молодая служащая, Софи Шене. Она ощущает ужас и смятение пожилой дамы, и это пугает больше, нежели непосредственная опасность, исходящая от бандита.

– Заткнитесь обе! – выкрикивает Жо.

Женщины моментально умолкают. Одно слово налетчика – и в магазине воцаряется звенящая тишина.

Остальные покупатели в ступоре. Их движения, мысли и слова парализованы.

Молодая мать Леа Фронсак бледна как полотно. В лице не осталось ни кровинки. Ее сердце остановилось. Душа – в агонии.

Тома Пессен, бухгалтер, смотрит на Жо расширенными от ужаса глазами, как если бы увидел привидение. Хотя нет, привидения не бывают такими страшными…

– Всем лечь на землю, или стреляю в первого попавшегося! – вопит налетчик, ощущая новый всплеск агрессии. – Ты, кассир, выходи из-за кассы в проход, я хочу тебя видеть!

Подкрепляя слова делом, он наводит пистолет на домашнюю помощницу и ее подопечную. Женщины оказались ближе к кассе, чем парочка офисных служащих. Жо кладет палец на спусковой крючок.

Все моментально распластываются на полу.

Все, за исключением Жермен Дэтти.

Она замерла в своей инвалидной коляске и даже не пытается переместиться на пол. И смотрит на налетчика так, словно приказ ее озадачил, но в то же время рассердил и вызвал любопытство.

– И ты, старуха! Ложись, быстро! – кричит Жо, прицеливаясь Жермен Дэтти в голову.

– Кретин несчастный, по-твоему, я могу лечь? – зло спрашивает она и указывает на свои ноги.

Тон и слова Жермен Дэтти, а также ее неподвижность приводят Жо в растерянность. Несмотря на кашу в голове, адреналин в крови, наркотическую ломку и ненависть, он вдруг осознает, что приказывать инвалиду-колясочнику лечь на землю – чистейшей воды идиотизм.

Осознание собственной глупости ослепляет его похлеще, чем вспышка ярости. Жо слетает с катушек. Без дальнейших разговоров он подбегает к старухе, хватает ее за ворот и швыряет на пол.

И тут же со всех сторон – возгласы ужаса, пронзительные и громкие. Падение оказалось для Жермен Дэтти болезненным, но хорошо хоть кресло низкое… Как бы то ни было, жестокая выходка мужчины в балаклаве всех шокировала.

Градус страха поднимается еще на одно деление.

И снова тишина. Затравленное молчание изредка нарушается чьим-то всхлипыванием, которое тут же затихает. Только бы не обратить на себя внимание изверга, не навлечь его гнев… Жо наслаждается моментом – и зрелищем тоже. Властью – в особенности. На этот раз к нему прислушиваются. Его видят. Его боятся.

На этот раз он – живет.

Голос в голове нашептывает: «Жо, забирай деньги и сматывайся! Быстрее! Не теряй времени!»

И правда, пора действовать. Жо поворачивается к кассиру Гийому Вандеркерену и с удовольствием отмечает, что тот исполнил приказ – вышел из-за кассы и теперь, едва осмеливаясь дышать, лежит в проходе лицом в пол.

– Ты! – кричит Жо в его сторону.

Гийом замирает от ужаса – каменное изваяние, не способное шевельнуть даже пальцем.

– Эй, кассир, я с тобой говорю! – громче прежнего заявляет Жо.

Дрожа от страха, бедняга поднимает голову и смотрит на налетчика.

– Вставай и принеси мне деньги. Все, что есть в кассе.

Гийом спешит подчиниться. Движения у парня беспорядочные, рассудок затуманен страхом. Он возвращается к кассе, выдвигает денежный ящик и лихорадочно дрожащими пальцами хватает пачку купюр. Замирает, потому что не знает, куда ее положить.

– Куда мне деть деньги? – спрашивает он срывающимся голосом.

Жо смотрит на него с недоумением, словно не понял вопроса. Проклятье, он не подумал про сумку! Не до того было… Гийом смотрит на него из-за кассы, стискивая купюры в руке, и Жо, окинув взглядом перепуганных людей, вдруг понимает, что все они ожидают его ответа.

– Засунь их в пластиковый пакет, кретин! – вопит он.

Головы опускаются на пол, словно этот крик уложил всех на месте, в то время как Гийом, дрожа всем телом, делает что приказано: хватает пластиковый пакет с логотипом мини-маркета и засовывает туда купюры. Его руки снуют от кассы к пакету и обратно.

– И талоны на обед[7] тоже давать?

– Все, что есть в кассе!

Гийом сбрасывает в пакет и талоны тоже.

В мертвой тишине Жо обозревает содеянное. Наслаждается ужасом своих жертв, упивается властью, какой никогда раньше не знал, – и почти оргазмическим ощущением господства над людьми, местом и временем. Все это для него в новинку: и радостное волнение, и удовольствие от собственного могущества, и уверенность в своей правоте.

И вдруг движение справа привлекает его внимание. Одна покупательница привстала на локте и старается привлечь его внимание. Жо моментально берет молодую женщину на мушку и, не слушая, что она пытается сказать, вкладывает в угрожающий вопль всю свою ярость:

– Лежать! На пол, дура, или больше никогда не встанешь!

Леа Фронсак

Это какой-то кошмар…

Пытка.

У Леа Фронсак чувство, будто ад поглотил ее целиком. Чернота обрушивается на нее, и этот враждебный, холодный мрак пробирает до костей. Неужели она и вправду лежит на шероховатом бетонном полу магазинчика, куда с недавних пор ежедневно приходит за покупками и в котором все кажется уже таким знакомым, привычным?

Испуганная молодая мать осмеливается поднять голову. Напряженные до предела мышцы противятся, отказываются слушаться. Не столько неудобное положение тела, сколько стресс мешает ей нормально двигаться. Кажется, еще немного – и случится судорога… Леа хочет переменить позу, шевельнуть затекшей левой рукой, повернуть голову. Тупая боль отдается от затылка в поясницу, мучительно ноет живот. Ей хочется подвинуться – чуть-чуть, хотя бы на пару сантиметров.

Но удается только поднять глаза.

Мгновение, и ее взгляд останавливается на темной, устрашающе безликой фигуре, угрожающей им оружием. С лицом, скрытым за шерстяной маской и солнечными очками, мужчина похож на инопланетянина. Их разделяют от силы пять метров, однако ее рассудок настолько парализован страхом, что рассмотреть его внешность в деталях не получается. А в голове, в сердце, в глубине души Леа пульсирует единственное желание, единственная цель – вернуться домой… И как можно скорее. Обнять маленького сынишку, защитить его от этого безумного мира. Сказать ему: «Я с тобой! Теперь все будет хорошо!»

Леа цепляется за эту надежду. Ей нужно, нужно отсюда уйти, все это ее не касается, она ничего не видела, ничего не скажет… Еще есть время уйти, пока не стало хуже, ведь ничего еще не случилось – ну, ничего по-настоящему плохого, – и он должен понять, что она не может остаться, это вопрос жизни и…

Молодая женщина в панике. Она оставила сына дома одного! Разве может нормальная мать так поступить – отлучиться из квартиры, оставив без присмотра трехлетнего ребенка? Прикинув, сколько времени у нее ушло, чтобы добраться до магазина, она понимает: DVD-диск с мультиком закончится минут через пятнадцать, ну, может, двадцать. И когда мальчик поймет, что совсем один, что с ним будет?

Леа не может думать ни о чем другом. Приглушенный стон срывается с ее губ. Невозможно остановить поток картинок, мелькающих перед глазами: Эмиль перебегает из комнаты в комнату и зовет маму; и вдруг он понимает, что в квартире никого нет, он остался один; его охватывает ужас; маленькое личико сморщивается от страха и недоумения; по щекам текут слезы; все тело сотрясается от всхлипываний; он вдруг понимает, что мама его бросила – насовсем…

Ледяные тиски сжимаются, сдавливают ей внутренности – до тех пор, пока не остается сил терпеть. Дыхание становится прерывистым, каждый вдох дается с трудом. До конца не осознавая, что делает, Леа привстает, опирается на руку, поднимает голову…

– Лежать! – приказывает Жо и наставляет на нее пистолет. – На пол, дура, или больше никогда не встанешь!

Леа моментально втягивает голову, словно не хочет видеть угрозу, и закрывается судорожно подергивающимися руками.

– Умоляю, мой мальчик остался дома! – заикаясь и всхлипывая, бормочет она в отчаянии. – Он совсем один, и я должна…

– Заткнись!

И этот предупредительный окрик не сулит ничего хорошего. Леа осознает, что коммуникация невозможна. Тот, кто мешает ей вернуться к сыну, – не человек. Это – препятствие. Чудовище без лица. Черная балаклава и очки закрывают его черты, взгляд, душу. А как можно разговаривать с препятствием? Как принудить чудовище прислушаться к голосу рассудка? Как объяснить, если он не способен понять мотивы, которые ею движут? И молодая женщина снова погружается в состояние ступора, балансируя между нервным оживлением и полнейшим отупением. Сын дома совершенно один. И никто не знает, что он там, предоставленный сам себе. Она никого не может предупредить…

Нет, может! Мобильный тут, в сумочке, на расстоянии вытянутой руки!

Леа замирает. Новая надежда для нее – как энергетический толчок, спасительный и в то же время болезненный. Все ее помыслы сосредотачиваются теперь на сумочке, которую нужно открыть так, чтобы никто не заметил, после чего взять телефон и отправить текстовое сообщение.

Но кому?

Молодая женщина колеблется. От ее выбора зависит, станет ли у одной из сторон, участвующих в судебном разбирательстве за право опеки над сыном, одним козырем больше. В первую очередь, конечно, она думает о своей матери, которая готова все бросить и, не задавая вопросов, приехать и побыть с внуком. Но, к несчастью, мать живет в получасе езды на общественном транспорте. А если она решит взять машину, то и в тридцать минут не уложится. Нет, это слишком долго. Она все равно не успеет доехать до Эмиля, пока не кончился мультик.

А вот Фред живет совсем рядом, через пару улиц. Если попросить, через пять минут – а может, и меньше – он будет у Эмиля. Считаные мгновения – и сын в безопасности!

Вместе с тем Леа прекрасно осознает, что произойдет потом.

Когда выяснится, что она оставила их трехлетнего сынишку дома одного, без присмотра, Фред, конечно же, обвинит ее в небрежности и безответственности, дискредитируя тем самым в глазах судьи по семейным делам. Он потребует единоличной опеки над сыном, без тени сожаления разрушит бесценную связь между мальчиком и его мамой… Легко представить, каких ужасов наговорит Фред о ней сыну, какие убийственные обвинения полетят в ее адрес! И он ни на секунду не задумается, сколько горя это может причинить мальчику…

Можно связаться с Фредом.

Остается только решить, готова ли она принять последствия.

Дилемма… О, как это ужасно, невыносимо!

В минуту сомнения и душевных терзаний мысль, что можно попросить помощи у сил правопорядка, даже не приходит Леа в голову. Ее мысли кружат вокруг единственной навязчивой идеи – убедиться, что ее Эмиль в безопасности и под присмотром ответственного взрослого.

Она проглатывает комок в горле. Смотрит по сторонам, стараясь определить местонахождение всех действующих лиц, выбрать самый лучший момент, оценить степень угрозы и риска.

С величайшей осторожностью она просовывает руку в сумочку и медленно, аккуратно ощупывает каждый предмет. Бумажник, пакетик жвачки, гигиенические салфетки, связка… Леа застывает, когда раздается характерное позвякивание ключей. Закрывает глаза, потому что боится даже посмотреть в сторону грабителя, задерживает дыхание…

И ничего не происходит.

Еще осторожнее она перебирает содержимое сумочки. Наконец пальцы натыкаются на прямоугольник смартфона и схватывают его. Слава богу, нашла! Леа вынимает руку из сумки – очень медленно и бесшумно. Она сосредоточена на этом движении, и ей удается наконец ценой нечеловеческого усилия извлечь телефон из сумки так, чтобы налетчик не заметил.

Сердце рвется из груди, и Леа кажется, что каждый стук эхом отдается в помещении, в такт ее панике.

Дрожащие и влажные пальцы скользят по сенсорному экрану. Она снимает пароль, ищет иконку «SMS-сообщения». Ей видна только часть экрана, а повернуть голову нельзя, поэтому приходится до боли напрягать глаза. И лежит она, как назло, лицом к этому типу! Как это безумно трудно – координировать свои движения, справляться с паникой, наблюдать, что происходит вокруг, и одновременно набирать текстовое сообщение на мобильном… Она прокручивает список контактов скрюченным пальцем и никак не может решиться. Неужели уберечь сына от травматичной ситуации можно только ценой утраты контакта с ним в будущем?

Здравый смысл или стратегические соображения? Ее сердце сжимается, болит, задыхается под невероятным грузом выбора…

Леа останавливает прокрутку на имени «Фред», и боль в сердце становится еще более едкой. Сосредоточившись на важности момента, она уже не видит ничего вокруг себя, теряет терпение, издает стон, замирает…

Проходит секунда, вторая…

– Что это ты делаешь? – истерично взвизгивает голос у нее над головой.

И в тот же миг ледяной металл дула грубо утыкается ей в висок.

Леа вскрикивает от страха, инстинктивно вскидывает руки. Смартфон выпадает, ударяется об пол и отлетает к ногам Жо.

Жоаким Фалле

– Твою мать!

Жо смотрит на смартфон на полу, и эмоции – горючая смесь из ярости, страха и паники – захлестывают его. Эта дрянь позвонила в полицию! В гневе он заносит ногу, чтобы одним неумолимым ударом отбить мерзавке голову… Леа вскрикивает еще громче, и на короткий миг мужчина отвлекается. Этого хватает, чтобы пробормотать несколько слов, заставить его усомниться в своих выводах и… повременить с расправой.

– Я никому не успела позвонить! Я не успела!

Жо в ответ только морщится, знаком давая понять, что ничего не желает слышать. Конечно же, она врет, хитрит. Таким, как она, нельзя доверять.

– Проверьте сами в истории звонков и сообщений! – кричит молодая женщина в страхе, что в любую минуту получит удар ногой в лицо. – Сжальтесь, не надо меня бить!

Жо колеблется. Ему нравится слушать, как эта дамочка умоляет его о снисхождении. Невыразимое удовольствие – ощущать ее страх, смотреть, как она пресмыкается перед ним, корчится у его ног, а ведь еще несколько минут назад ей, как и остальным, было на него плевать, он вызывал только гадливость и презрение…

– Ну давай, упрашивай меня! – приказывает он вдруг металлическим голосом.

Леа ошеломлена этим неожиданным требованием.

– Проси! – повторяет мужчина все тем же тоном.

– Прошу, умоляю! – спешит она подчиниться. – Ради бога, не причиняйте мне вреда!

– Еще!

И тут Леа понимает, что он ее слышит.

– Пожалуйста, отпустите меня! Мой маленький сын остался один дома. Обещаю, я никому ничего не скажу! Он ждет меня, ему всего три годика! Мне нужно домой! Я вас умо…

– Заткни пасть!

Возвышаясь над ней всей своей массой, Жо угрожающе смотрит на молодую женщину, и этот взгляд… он как плевок, растянутый в пространстве, неумолимо стремящийся к земле, ко дну, в самую глубину. Вот оно, настоящее лицо порядочности! Грязь под слоем лака. Приглушенный духами тошнотворный запах дерьма, который не спрячешь. И это принято считать нормой, таких уважают, ставят всем в пример! Такие легко находят себе место в обществе. А его эти люди презирают и осуждают, притом что сами способны оставить трехлетнего малыша наедине со страхом, тишиной и удручающим чувством, что все тебя бросили!

Flash…[8] Перед глазами стремительно мелькают картинки. Крик застрял в горле, во рту – соленый вкус слез, внутри все сжимается, живот сводит, выкручивает, к горлу поднимается тошнота… Жо помнит, как боялся в детстве пустоты и тишины. Помнит часы, проведенные в ожидании матери, когда единственным компаньоном его был страх, что она вообще никогда не вернется. И как он старался не шевелиться, чтобы не пропустить легчайшего шороха со стороны лестничной клетки. Секунды, застывшие в боязни. Объятия одиночества. Тяжкое бремя неведения… Всхлипы, которые часами копятся в груди, превращаясь в компактный сгусток, мешающий дышать. Какой нужно быть матерью, чтобы оставить своего малыша дома одного?

Воспоминания, приправленные ядом горечи, – и кровь вскипает, словно в нее плеснули кислоты. Отвращение ко всем этим людям начинает душить его изнутри, потому что он чувствует себя пристыженным, потому что в очередной раз он оказался на стороне зла. Плохой, уродливый, вонючий, внушающий страх… И у его ног – женщина, которая дрожит и плачет. Аккуратненькая, в одежде, которую наверняка не носит два дня кряду. Такие никогда не лезут без очереди, и жизнь у них похожа на ленточный конвейер, который движется медленно, всегда по прямой и с неизменной скоростью…

Вот они – люди, которые его порицают, зажимают носы, чтобы не чувствовать запах нищеты и отчаяния! И вдруг увидеть их пресмыкающимися, умоляющими, дрожащими от страха, когда он стоит гордо, а они – повержены… О, как это безумно приятно, как это волнует, возбуждает, как будоражит кровь!

Жо с силой наступает на смартфон, и тот раскалывается. Леа проглатывает крик, но тот все равно, против воли, вырывается наружу жалобным стоном. Налетчик в маске делает три шага назад и обращается к своим жертвам:

– А теперь вы все достаете свои мобильные и бумажники! Украшения тоже. Кладете на пол и толкаете все ко мне! Если не хотите получить пулю, никаких глупостей!

Все начинают нервно рыться в сумках и карманах. Вынимают мобильные телефоны, снимают колечки с пальцев, браслеты, сережки, а потом почти одновременно толкают все это по полу к ногам бандита.

Софи Шене, рецепционистка, вдруг заходится рыданиями – у нее сдали нервы.

– Заткнись, корова! – хватает ее за плечо налетчик. – Или дать тебе настоящий повод похныкать?

Перепуганная женщина всхлипывает громче и чаще, она просто не может остановиться.

– Пасть закрой, говорю! – разъяряется Жо.

Тома Пессен неловко пытается успокоить подругу.

– Тише, успокойся! Делай, что велят, и все будет хорошо, – бормочет он и сам не слишком себе верит.

– Я ничего не обещал, придурок! – скалит зубы Жо.

Полнота власти пьянит, и ему хочется растянуть ее во времени. Раньше ничего подобного он не испытывал. Жо чувствует, что живет, осознает собственную важность. Он – в центре внимания. Он существует. Внушает страх и уважение. Ему подчиняются… Он возвращается к Леа Фронсак, хватает ее за волосы и заставляет встать. Молодая женщина вскрикивает от боли и страха, но Жо тут же затыкает ей рот ладонью в перчатке. Другой рукой он приставляет к ее виску пистолет, потом поворачивается к Гийому Вандеркерену, кассиру:

– Ты! Быстро пошел и опустил жалюзи!

– Что, простите?

– Закрывай магазин! Если кто-нибудь зайдет, я вынесу ей мозги! – поясняет Жо и крепче прижимает дуло к виску Леа.

Та жалобно стонет, глаза наполняются слезами. Молодой кассир останавливается: бремя ответственности обрушивается на него и приковывает к месту. Он ошарашенно смотрит на молодую женщину, а Леа, со своей стороны, умоляет его взглядом. Грабитель теряет терпение.

– Если кто-то войдет, я ее убью! – повторяет он, четко отделяя одно слово от другого.

Гийому не остается ничего, кроме как взять себя в руки. Он подходит к щитку управления электроникой – в углу, рядом с входной дверью – и опускает несколько тумблеров. Тут же раздается металлический скрежет, и помещение постепенно погружается в полумрак. Остаются гореть только пара неярких неоновых ламп под потолком.

Гийом Вандеркерен

Пока опускаются стальные защитные жалюзи, Жо излагает новые правила:

– Слушайте все! Если кто-то из вас попытается сбежать и предупредить фликов или выкинуть что-то в этом роде, я пристрелю эту курицу! Capiche?[9]

Все кивают, подбородки трясутся. Все согласны.

– Прекрасно! – изрекает Жо с довольным видом.

И смотрит на Гийома.

– Ты, кассир, быстро идешь сюда и связываешь всем руки!

– Что?

– Хочешь, чтобы я повторил? – И Жо угрожающе прижимает дуло к голове Леа Фронсак.

– Нет! – вопит Гийом, и его крик сплетается с криком Леа, которая безвольно повисает на руках у бандита. – Я… А чем мне их связывать?

– Должна же в вашем вонючем магазине продаваться бечевка или что-то в этом роде.

– Есть, по-моему… Там, справа, в отделе хозяйственных товаров.

– Иди и принеси!

Гийом торопливо исполняет приказ. От волнения походка у него разболтанная, жесты порывистые. За спиной у него Жо повторяет, что ждет заложницу, если кто-нибудь сделает лишнее движение.

Меньше чем через полминуты кассир возвращается с мотком веревки и дрожащей рукой протягивает ее бандиту.

– Мне она зачем? – вспыхивает тот. – Этой веревкой свяжешь всем руки за спиной. И крепко вяжи, я проверю. Сделаешь плохо, будет в магазине на одну курицу меньше!

Жо смеется над собственной шуткой.

– На одну курицу меньше! Неплохо, да?

Операция по связыванию занимает десять минут, и все это время Жо не выпускает Леа из рук: подпитывается ее боязнью, насыщается животным страхом, сочащимся из всех пор ее тела, дрожанием мышц, прерывистостью дыхания. Пробует на вкус свою власть, упивается своей силой. Утоляет жажду жизни… И впервые чувствует себя повелителем мира.

Управившись, Гийом поворачивается к налетчику и смотрит на него вопросительно. Опьяненный новыми, будоражащими ощущениями, Жо моментально срывается на грубость:

– Теперь выгребай что осталось в кассе, придурок!

Юноша кивает, на трясущихся ногах возвращается за кассу и перекладывает в пакет последние несколько купюр, талоны на питание и монеты.

Пальцы у Гийома дрожат, сердце бьется как сумасшедшее. Ему кажется, это худший день в его жизни. А ведь он вообще ни при чем, на его месте вообще-то должна быть Камий! Это Камий должна запихивать сейчас деньги в чертов пакет с логотипом! Камий должна дрожать как осиновый лист, опасаться, что пришел ее смертный час, и молить всех святых, в существование которых никогда не верила, чтобы помогли выбраться живой из этой жуткой передряги…

В своем отчаянии Гийом опускается еще ниже и, будучи уже сам себе противен, начинает думать, что если бы он отказался подменить сегодня утром коллегу, то не было бы никаких проблем. Во-первых, его бы вообще тут не было, и не пришлось бы дрожать под дулом пистолета, не пришлось бы выгребать деньги из кассы хозяйского магазина. И, если дойдет до перестрелки, переживать все это пришлось бы Камий, а не ему. Сам не зная почему, Гийом мысленно представляет завтрашние первые полосы, и в рубрике «Происшествия» черным по белому: Камий, несчастная жертва сумасшедшего грабителя, получает пулю в сердце и умирает на месте…

Взбудораженная фантазия тут же рисует неподвижное тело девушки, лежащее на полу в луже крови. И подбрасывает пугающей простоты умозаключение: «Нет Камий, нет и беременности».

Устыдившись самого себя, Гийом прогоняет отвратительную мысль и старается сосредоточиться на том, что делает. И все же горькое сожаление, что он оказался в скверном месте и в скверный момент, пульсирует в голове, порождает все новые альтернативные сценарии развития событий.

Еще вариант. Другой заголовок, не такой жестокий, и в статье речь о другом: во время нападения на магазин у одной из пострадавших, кассирши, случился выкидыш на нервной почве… Гийом не совсем уверен в терминологии, но если бывает ложная беременность на нервной почве, то почему бы не быть выкидышу?

– Ты выпотрошил кассу, да или нет? – кричит Жо и переводит пистолет на беднягу кассира.

Тот вздрагивает, смотрит вниз, видит, что все ценности в пакете, и поспешно передает его грабителю. Жо выдергивает пакет и, словно награду, толкает ему в объятия Леа Фронсак.

– Свяжи ей руки, как остальным.

Гийом исполняет распоряжение. Связав молодой женщине руки, он помогает ей лечь на пол рядом с другими заложниками.

– Теперь сам ложись там же! – приказывает Жо. – Руки за голову и не шевелись!

Гийом готовится лечь, когда слышит:

– Кошелек и телефон швырни в общую кучу!

Жо указывает на личные вещи заложников, лежащие посреди центрального прохода.

Кассир вытаскивает бумажник из заднего кармана брюк и без сожаления бросает на пол. В мгновение, когда он намеревается сделать то же самое с телефоном, рука вдруг зависает в пространстве. Телефон вдруг прирастает к ладони, как скрепка к магниту, – так, что невозможно оторвать. Он оглядывается по сторонам, потом переводит умоляющий взгляд на грабителя, и вид у него при этом такой, словно телефон – единственное, что связывает его с жизнью.

– Чего ждешь? – злится мужчина в балаклаве.

Гийом неохотно подчиняется. Подходит к куче награбленного, кладет на нее телефон, а потом с тяжелой душой возвращается к товарищам по несчастью и позволяет себя связать.

Алин Верду

Лежа на полу со связанными за спиной руками, Алин Верду смотрит, как удаляется на несколько метров ее последняя надежда сообщить о происходящем сыну. Тео так близко, но связаться с ним невозможно. Сообразил ли он, какая драма разворачивается сейчас в магазине? Неужели не заметил, как опускаются металлические жалюзи на витринах? Неужели не задался вопросом, что может происходить внутри? Если да, есть шанс, что все уладится, и быстро. Но хватит ли подростку ума, чтобы…

Алин вздрагивает всем телом. От головокружительного разочарования ее отделяет один вдох. Такое чувство, будто тебя засасывает в пропасть… И в эти долгие секунды она понимает, какую глупость совершила, когда отняла у сына смартфон. Из принципа, чтобы подчеркнуть свою власть, в отместку, желая показать, кто тут главный, внушить уважение и добиться вежливого к себе отношения, она… оставила телефон Тео дома.

Сожаления не помогут… Покусывая нижнюю губу, она ищет выход из положения. Ничего не приходит в голову. Алин злится, обзывает себя самыми гадкими словами, изо всех сил сдерживается, чтобы не засучить ногами от ярости, обращенной против себя же самой… И вдруг цепляется за абсурдную идею, что можно отмотать все обратно, – изгнать из тела напряжение, сжимающее грудь и горло с такой силой, что трудно дышать. Вернуться назад. Все забыть и начать с нуля.

«Переиграем все заново», – как сказал бы Тео.

Алин скрипит зубами – от злости, досады, отчаяния. Кто мог подумать, что она окажется пленницей и придется лежать вот так, дрожа от страха, под дулом пистолета рядом с шестью такими же случайными жертвами, не зная, чем все это закончится? А там, снаружи, – Тео, ее сын, подросток, с которым она только что поругалась насмерть и заставила себя сопровождать, лишив всех средств связи! И теперь он – ее единственная надежда выбраться из этого дерьма.

Женщина пытается совладать с паникой. Подавляет в себе дрожь. Ну зачем, зачем она здесь остановилась? Неужели судьба решила над ней посмеяться? Что ж, не самая удачная получилась шутка…

Нужно найти способ сбежать, причем быстро и далеко!

Пока не приехала полиция.

Пока не ушел грабитель.

Словно ее тут вообще никогда не было.

Словно ее не существует…

Но как быть с грабителем, ведь он вооружен? Способен ли он хладнокровно застрелить ту молодую женщину? Алин гонит от себя эту мысль, сочувствие здесь неуместно. Если вмешается совесть – все, она пропала.

Она отмахивается от мыслей, которые могут встать между ней и последним шансом на спасение. Осматривает пространство вокруг себя, отмечает положение предметов и расстояния между ними, запоминает местоположение каждого из присутствующих. Неподвижность остальных заложников ей только на руку. Остается лишь найти способ снять путы и угадать реакцию грабителя, что, в принципе, невозможно. Время играет против нее, надо действовать быстро. Второго шанса не будет.

Жо присел возле добычи – телефонов, бумажников и безделушек – и, судя по виду, прикидывает мысленно их стоимость. Потом берет пластиковый пакет, куда кассир уже сложил все деньги, и начинает засовывать туда же остальное. Алин оценивает свои шансы: руки спутаны, зато ноги свободны. Она перемещается на пару сантиметров вбок, проверяя таким образом реакцию человека с пистолетом и… приближаясь к спасению.

Жо и ухом не ведет. Судя по всему, женщина находится вне его поля зрения.

Ок! Сейчас или никогда! Алин находит глазами служебный выход. Дверь за кассой, и до нее – метров семь или восемь. Дверная ручка отсутствует, зато есть железный засов, который выполняет ту же функцию. Если повезет, грабитель не сразу сообразит, что она задумала, и у нее будет время добежать до этой двери, поддеть засов локтем и скрыться.

Адреналин поступает в кровь, и дыхание с сердечным ритмом учащаются, а мышцы и мысли – сжимаются.

Алин все еще колеблется. Придется оставить тут свой телефон и бумажник…

Последствия?

Нет времени об этом думать!

Будь что будет.

И вот, когда она уже готова вскочить и бежать к служебному выходу, хриплый голос с пренебрежительными интонациями звучит откуда-то справа, с расстояния в считаные сантиметры. Он разбивает испуганную тишину и растекается в пространстве мини-маркета:

– Толстуха решила нас покинуть!

И этот голос привлекает внимание грабителя.

Мишель Бурдье

Если кому-то и страшно в эту отдельно взятую секунду, то это ей, Мишель Бурдье. Она испытывает животный, примитивный ужас, который парализует, опустошает, сбивает с толку. Инстинктивный, не поддающийся никаким увещеваниям. Во рту пересохло, слизистые поверхности стали шероховатыми и моментально впитывают малейшее прикосновение влаги… Сердце балансирует между работой на полных оборотах и тотальной остановкой. Мышцы напрягаются до судорог. Дыхание прерывает свой полет и застревает в горле. Волосы встают дыбом, мысли застывают, в животе все сжимается.

У Мишель Бурдье нет сил даже заплакать. Она лежит на бетоне – несчастное неподвижное создание, глядящее в пол, не способное ни шевелиться, ни думать. Вокруг себя она слышит голоса, чаще – грубый и угрожающий голос мужчины без лица, а временами – бесцветные, покорные голоса других заложников. Она отчаянно старается взять под контроль эмоции и жизненные функции, но тело ее и рассудок не поддаются. Кажется, что самое время затерялось в измерениях, ей неведомых. Поле зрения сужается по периферии, в уголках глаз – там, куда украдкой ускользают видéния, стоит нам только повернуть голову, – вспышки света…

И вдруг острая боль впивается зубами в руку Мишель и начинает терзать с жестокостью дикого зверя, так, что отдает даже в груди. Тело бедной женщины напрягается от корней волос до пальцев на ногах, она открывает рот в немом крике, выпучивает внезапно помутневшие глаза, всхлипывает, хрипит…

– Толстуха решила нас покинуть!

Внезапного недомогания домашней помощницы не замечает никто, кроме Жермен Дэтти.

– Молчать!

Жо присел на корточки в центральном проходе и собирает вещи в пакет, который ему только что передал Гийом. Он сосредоточен на том, что делает, поэтому смысл услышанного доходит до него не сразу.

– Если тебе плевать, что к вооруженному грабежу вот-вот добавится умышленное убийство, – твои проблемы, придурок! Но за грабеж дают меньший срок.

– Что?

На этот раз тревожный звонок все же пробивается сквозь грязь, которой забит в данный момент его склад нейронов. Жо поворачивает голову и смотрит на Жермен Дэтти, а та кивает на Мишель Бурдье. Пожилая дама лежит неподвижно, бледная как смерть, и рот у нее открыт, словно она хочет что-то сказать…

Вот только почему-то не говорит.

– Что с ней? – спрашивает Жо, приближаясь к несчастной осторожно, как к невиданному зверю.

– У нее сердечный приступ, – спокойно отвечает Жермен Дэтти. – Если ты не примешь меры – и быстро! – она умрет. И это будет умышленное убийство.

– Ты бредишь! Я ничего ей не сделал! – с обидой восклицает Жо.

Его лицо все еще скрыто под балаклавой, а глаза – за солнцезащитными очками, но по голосу слышно, что обвинение его возмущает.

– Нетрудно будет доказать, что приступ спровоцировал ты своими действиями. До того, как ты вошел, она прекрасно себя чувствовала, и я могу это подтвердить.

Момент критический, Жо это понимает, но все же не настолько отчетливо, чтобы что-то предпринять. Некоторое время он испуганно и беспомощно таращится на Мишель Бурдье, потом переводит взгляд на других заложников, словно надеется получить подсказку.

– Никто из вас не врач? – спрашивает он тоном, в котором не чувствуется былой уверенности.

Все молчат.

– Бордель! Да сделайте же что-нибудь! – раздражается он. – Вы что, не видите, что она концы отдает?

– И по чьей же это, интересно, вине? – язвительно замечает Жермен Дэтти.

На этот раз Жо теряется по-настоящему. Уже не помышляя о расправе и угрозах, он подходит к жертве.

– Мадам! Мадам, вы в порядке?

– Если думаешь, что она ответит…

– Заткни свою старушечью глотку! – изрыгает он.

– Я врач! – восклицает Алин Верду.

Все взгляды обращаются к ней. Жо смотрит на нее с надеждой, но у него еще остаются сомнения.

– Ты? Какой именно?

Алин отвечает после секундного колебания:

– Хирург.

– Можешь ее спасти?

– Для начала меня нужно развязать.

Это требование налетчику не по вкусу. Он смотрит теперь на Алин, но глаз его она не видит, а потому невозможно понять, что он сейчас чувствует. У его ног Мишель Бурдье стремительно теряет связь с реальностью, и Жермен Дэтти не упускает случая это прокомментировать:

– Я бы на твоем месте поторопилась! Через несколько минут некого будет спасать.

Жо смотрит вниз, на грузную даму, и ему приходится признать, что старуха права: Мишель Бурдье как-то побледнела и вся обмякла. И, кажется, не дышит.

– Проклятье! – морщится Жо, чувствуя, как его захлестывает паника.

Он подбегает к Алин Верду, кладет пистолет на пол и пытается ее развязать. Но узлы крепкие, и в толстых перчатках справиться с такими непросто, – особенно когда так дрожат руки.

– Ей нужно сделать искусственный массаж сердца! – заявляет Алин авторитарным тоном, пока Жо дергает веревку у нее за спиной.

Следующий вопрос она адресует Гийому:

– В вашем магазине имеется дефибриллятор?

– Что?

– Медицинский прибор, который позволяет перезапустить сердечную мышцу с помощью электрических импульсов.

– Откуда мне знать?

– Парень никогда не смотрел «Доктора Хауса»! – констатирует Жермен Дэтти и награждает Гийома презрительным взглядом.

– Без дефибриллятора у нее нет шансов, – говорит Алин. – Нужно вызывать «скорую».

Жо цепенеет над наполовину распутанным узлом.

– «Скорую»? Ты издеваешься?

– Нужна «скорая», или она умрет! – отвечает женщина, глядя ему прямо в глаза, хотя и скрытые за отражающими очками, и этот взгляд не оставляет сомнений в ее правдивости.

Налетчик теряет контроль над своими мыслями и действиями. Встает, так и не освободив руки Алин от пут, хватает пистолет и пластиковый пакет с деньгами и личными вещами покупателей и бредет вглубь магазина, судя по всему, в поисках выхода.

– Что вы делаете? – вопит Алин и пытается сбросить с рук веревку. – Развяжите меня, или ее смерть будет на вашей совести!

Жо поворачивает назад, возвращается к заложникам. Перед ним дилемма, и походка у него такая же шаткая, как и его мысли.

– Да не слушай ты никого, парень! – саркастически замечает Жермен Дэтти, глядя на свою домашнюю помощницу. – Game over[10], как говорит нынешняя молодежь!

И правда, можно подумать, что Мишель Бурдье мертва.

– Нет! – восклицает Алин Верду. – У нее инфаркт, но остаются еще две-три минуты, когда человека можно спасти! Развяжите меня, и я сделаю ей непрямой массаж сердца! А вы в это время уйдете через вон тот служебный вход! – добавляет она, кивая в сторону двери за кассами.

Перспектива покинуть помещение через запасной выход помогает Жо взять себя в руки. Он возвращается к Алин, кладет оружие и добычу на пол и принимается за веревку.

– Твою мать! – вопит он, теряя терпение. – Кто тебя учил узлы вязать?

– Но вы сами сказали, чтобы я вязал крепко, – бормочет сконфуженный Гийом.

Жо нервно дергает за веревку. Ему хочется побыстрее с этим покончить и скрыться. Все его внимание сосредоточено на том, что он делает. Наконец узел поддается. Еще пара секунд – и Алин уже сама может сбросить с рук веревку.

Жо издает победный крик и собирается встать, забрать пистолет и пакет с ценностями и линять отсюда на всех парусах…

Он поднимает голову и первое, что видит, – это дуло пистолета, который держит в руках мальчишка лет пятнадцати.

Тео Верду

– А этот откуда взялся? – мямлит потрясенный Жо.

– Тео! – кричит Алин, которая тоже удивлена. – Как ты сюда…

Испытывая изумление и чувство огромного облегчения, она сбрасывает наконец с запястий веревку, вскакивает на ноги, подбегает к сыну и обнимает его.

– Все хорошо, Тео, все хорошо… Дай мне пистолет!

– Все нормально, мам… Я не маленький, – отвечает подросток.

Держа грабителя на мушке, он отстраняется от матери и приказывает:

– Эй ты! Лечь на пол! Быстро!

– Тео! – не сдается еще не отошедшая от шока мать. – Это не компьютерная игра! Отдай мне пистолет!

– Делай, что мать говорит, пацан! – хрипит Жо, и в его голосе уже нет и намека на металл.

– На пол, я сказал! – кричит подросток, не обращая внимания ни на приказы матери, ни на мольбы грабителя.

– Тео, не надо все усложнять! – начинает терять терпение Алин. – Я…

– Господи, ей совсем плохо! – восклицает Софи Шене, которая не сводит глаз с неподвижного тела Мишель Бурдье.

– Это еще легко сказано, – насмешничает Жермен Дэтти.

Алин не знает, куда бежать. Взгляда на пожилую даму на полу хватает, чтобы понять: положение и вправду критическое. Она смотрит на сына. Тот все еще держит под прицелом грабителя, в котором не осталось ничего от наглого хищника, каким он представлялся еще несколько секунд назад. Он стоит сгорбившись, выставив перед собой, словно щит, дрожащие руки.

– Лежать, кому говорят! – орет Тео.

– Я ложусь, пацан! Ложусь… – И Жо распластывается на полу.

– Тео, успокойся! – отдает распоряжение Алин, которая все еще не может решить, что же предпринять в первую очередь.

Она возвращается к Мишель Бурдье, которая не подает признаков жизни, и пытается сделать самое необходимое.

– Проследи, чтобы он не сбежал, а я пока займусь этой женщиной! И позвони в «скорую». Быстро!

Алин опускается на колени возле бесчувственной Мишель и начинает делать непрямой массаж сердца.

– И как, интересно, я это сделаю? – возражает Тео. – Как я без телефона позвоню в «скорую»?

– Там, в пластиковом пакете! – вскрикивает Леа Фронсак. – Слева от вас! Там все наши телефоны!

На расстоянии менее метра Тео замечает пакет, дотягивается до него свободной рукой, и все это – не спуская глаз с Жо. В пакете – несколько телефонов, монеты, денежные купюры и купоны, бумажники и какие-то женские безделушки.

– Можете меня развязать? Пожалуйста! – жалобным голосом продолжает молодая мать. – Мне очень нужно домой! Я оставила сына одного, он маленький, и…

– Тео, вызывай «скорую»! – кричит Алин, перемежая ритмичное надавливание на грудную клетку пострадавшей дыханием рот в рот. Она выбивается из сил, надеясь заставить ее сердце биться снова. – Я ее теряю!

– Не напрягайтесь так, дорогая! – не без сарказма советует Жермен Дэтти. – Она уже пять минут как не дышит!

– Хоть пару секунд можете помолчать? – сердится Алин и толкает, толкает, толкает…

В это время Тео наугад берет из пакета телефон и пытается его разблокировать.

– Чей это телефон? Мне нужен пароль.

Молчание… По крайней мере ответа на свой вопрос подросток не получает.

– Ну пожалуйста! – стонет Леа Фронсак. – Отпустите меня домой!

– Эй, народ! – повышает голос мальчик. – Чей телефон, спрашиваю?

– Это же твой! Разве нет? – спрашивает Софи Шене у своего спутника.

После недолгого колебания молодой бухгалтер кивает, и ясно, что он предпочел бы, чтобы телефон был чей угодно, только не его.

– Вы скажете мне пароль?

– А другой телефон вы взять не можете?

Софи смотрит на любовника теперь уже с изумлением. А рядом с ними Леа Фронсак извивается и дергает руками, силясь освободиться.

– Развяжет меня кто-нибудь, черт бы вас всех побрал! – разражается она криком, на этот раз откровенно истерическим.

– Тео, набирай «112»![11] – пытается перекричать ее Алин. – Для этого не обязательно снимать блокировку! Звонки на экстренные номера бесплатные!

– Если с моим сыном что-то случится, вы будете виноваты! – не понижает тона Леа Фронсак. – Быстро развяжите меня!

– Пасть закрой!

И с этим воплем взбудораженный до предела подросток, сам не понимая, что делает, наставляет пистолет уже на молодую мать.

Его жест провоцирует новую вспышку активности. Софи Шене криком выражает свое возмущение, а Тома Пессен и Гийом Вандеркерен, перебивая друг друга, в попытке разрядить обстановку начинают упрашивать подростка опустить оружие. Молчат только Жермен Дэтти и Леа Фронсак. Старуха – потому что происходящее ее забавляет, молодая мать – потому что снова впала в состояние шока. Алин оборачивается и видит, что сын целится… в заложницу!

– Тео! – Она вскакивает на ноги. – Ты совсем спятил? Брось оружие!

Тео теряется в общей суматохе, цепляется за пистолет – символ своей власти, атрибут настоящего мужчины, те самые «стальные яйца», которые бывают только у самых сильных. Балансируя между упоением моментом и откровенной паникой, он отступает на пару шагов, держа оружие на весу. Дуло обращено на заложников, но ради защиты или для нападения – он уже и сам не знает. Не знает, кто тут плохой, а кто – хороший…

И вдруг все ускоряется. Все разговаривают одновременно, все говорят с НИМ одновременно. Упреки. Обвинения. Угрозы. Мать и те, другие, со связанными руками – все что-то говорят. Внезапно у Леа Фронсак сдают нервы и она испускает протяжный крик, исполненный ярости, ужаса и ненависти… В этом гвалте Тео как в тумане, он нервничает, злится. И вдруг замечает, что грабитель уже не лежит, где ему сказано. Тео видит, как человек в балаклаве медленно встает, выпрямляется и еще через секунду уже бежит к кассам. Сматывается! Драпает как заяц!

Мальчик хочет сказать матери, остальным – всем этим людям, которые что-то ему говорят, и при этом его, Тео, не слушают, – что преступник убегает. Они все почему-то на него взъелись, хотя он ничего не сделал, он на стороне хороших, он пришел всех спасти, помешать преступнику…

Может, хоть теперь они увидят, что грабитель смывается? Тео меняет цель. Он хочет остановить Жо, помешать ему скрыться, но все происходит слишком быстро, и ему не дают вставить слово, никто не видит, что происходит, что по-настоящему важное происходит… А он только хочет всех предупредить, заставить преступника остановиться – ни шагу, или я стреляю! – но шума слишком много, слишком много людей, слишком…

Выстрел взрывается в магазине, как раскат грома.

А после – тишина… ледяная, тотальная, неумолимая.

Мертвая тишина.

Теперь все замерли – кто в крике, кто в движении, в котором застал их момент, когда Тео выстрелил. Перекошенные от страха или гнева лица, затаенное дыхание…

Долгие секунды апноэ.

А потом – медленно – глаза вновь обретают способность двигаться. Взгляды встречаются, вопрошают. Что произошло? Кого-нибудь подстрелили? Кто-нибудь ранен? Кто-нибудь мертв?

Ответ приходит откуда-то сзади. Глухой звук, словно валится что-то тяжелое… Приглушенный звук падающего на пол тела.

Жуткий звук, слетающий с губ умирающего.

В общей сумятице каждый силится оглянуться, крутит головой – но… медленно. Опасливо. Словно надеется, что кошмар еще можно предотвратить.

Чуть поодаль Жо лежит лицом вниз, почти в том же положении, что и несколько секунд назад. Если бы не эта темно-красная жидкость, сочащаяся из раны на спине и лениво растекающаяся по бетонному полу…

Алин Верду

Кажется, еще немного – и смятение можно будет попробовать на ощупь. Ничто не нарушает тишины. Никто не осмеливается заговорить, шепнуть, вздохнуть. Не осмеливается поверить в случившееся.

Заложники со связанными за спиной руками все так же лежат на полу, как ковер из лентяев, и, раскрыв рты, таращатся на море крови, растекающееся вокруг грабителя.

Тео не шевелится, его взгляд устремлен на бездыханное тело человека, которого он только что убил.

Рядом с ним – мать. Ее глаза расширены, ей больно дышать, на лице застыл ужас. Она смотрит поочередно то на Тео, то на грабителя. Потом упирается взглядом в пол и снова смотрит на сына. И опять на пол…

Жермен Дэтти подводит черту под общим оцепенением:

– И дело с концом!

Словно по сигналу, заложники начинают шевелиться, садятся, пытаются найти позу, более удобную, чем та, которую их заставил принять Жо. Следуют первые комментарии и жалобы, у некоторых в голосе звучат нотки недоумения.

– Он… Он мертв? – спрашивает шепотом Софи Шене.

– Нет, просто притворяется! Нас же снимает скрытая камера! – сварливо откликается старуха Дэтти.

– У вас совсем сердца нет? – одергивает ее совершенно расстроенный Тома Пессен.

– Это кошмар! Кошмар! – рыдает Леа Фронсак.

– Может, нужно пойти проверить? – продолжает Софи. – Иногда в фильмах в человека стреляют, и все думают, что он умер, а потом оказывается…

– Нужно позвонить в полицию! – заявляет Гийом Вандеркерен. – И моему патрону!

– Но сначала пускай нас развяжут! – Теперь эта просьба звучит уже из уст молодого бухгалтера.

Ни мать, ни сын за это время не шелохнулись. Тео похож на каменное изваяние – до того он ошарашен неотвратимостью случившегося. Алин бледна как смерть. Неизвестные переменные, порождающие многочисленные последствия, ускользают от ее понимания и запутываются, а сами последствия представляются тонкими нитями – извилистыми, неотчетливыми и угрожающими. Позвонить в полицию? Конечно, ситуация именно это и предполагает. И развязать этих несчастных. Отдаться в руки властей. Объяснить, как все было…

– Я бы для начала забрала у мальчика оружие, – не унимается Жермен Дэтти. – На случай, если у него снова случится гормональный всплеск.

«Я бы забрала у мальчика оружие…» Алин переводит глаза на Тео, который все еще держит пистолет – указательный палец на спусковом крючке, остальные судорожно сжимают рукоять. Она мягко берет сына за запястье и медленно, по очереди, разжимает ему пальцы.

Избавившись от орудия преступления, подросток начинает подавать признаки жизни. Обращает к матери растерянный взгляд, и его расширенные от ужаса зрачки кажутся пустыми. И то, что она видит в глазах сына, режет женщине сердце больнее, чем осколок яичной скорлупы – детскую ладошку.

– Тео, тебе лучше присесть, – шепчет она, обнимая мальчика.

Она подводит сына к кассе и усаживает в кресло, которое до появления грабителя занимал Гийом. Подросток подчиняется механически, как марионетка.

– Побудь тут, – продолжает она с успокаивающими интонациями в голосе, хотя сама как никогда далека от спокойствия. – Я развяжу остальных, а потом мы решим, как поступить. Просто посиди тут. Только не трогай ничего, хорошо?

– Будем надеяться, он вас послушается! – с горечью замечает Тома Пессен. – Тогда у нас будет шанс выбраться отсюда живыми.

Алин и заложников разделяет всего пара метров, когда она вдруг замирает на месте.

– Что вы подразумеваете под словами «тогда у нас будет шанс выбраться отсюда живыми»? – с ноткой враждебности интересуется она.

– Если бы он вас послушался, когда вы просили отдать оружие, ничего этого вообще бы не случилось! – отвечает молодой бухгалтер дрожащим голосом, который ясно демонстрирует, что и он уже на пределе.

– Да если бы он не вмешался, тот псих до сих пор держал бы вас под прицелом! – возмущается Алин, указывая пальцем на труп налетчика.

– Позвольте с вами не согласиться! Тот псих как раз уходил, когда явился ваш сын. Зато теперь мы все замешаны в убийстве!

– В убийстве… – повторяет за ним шокированная Алин. – Но… Но это же был несчастный случай!

– Хорош несчастный случай! – язвительно усмехается балансирующий на грани истерики бухгалтер. – Выстрел в спину и с расстояния меньше пяти метров до цели? Я лично думаю, что флики дадут парню медаль за меткость!

– В категории юниоров, – добавляет Жермен Дэтти с издевательской снисходительностью в тоне.

Алин лишается дара речи. Голова идет кругом, она пытается восстановить эпизод в памяти, идентифицировать элементы, которые доказывают, что со стороны Тео это была самозащита, что он такая же жертва, как и остальные. Картинки сталкиваются у нее в голове, смешиваются, перепутываются. Их размолвка, пистолет, Тео отказывается ехать с ней к дедушке, кассир связывает заложникам руки, игровая приставка PS4 валяется на полу, труп грабителя в луже крови…

Алин трясет головой, чтобы в ней хоть немного прояснилось. Это несчастный случай! Конечно же! Ее сын Тео мухи не обидит…

Тео не убийца!

Он не такой, как те дети, о которых пишут в газетах, – совершенно оторвавшиеся от реальности, поведенные на жестоких видеоиграх, которые палят по всему, что движется, и заканчивают свои дни в тюрьме или психиатрической больнице!

Тюрьма. Психиатрическая больница.

Алин закрывает глаза, сосредотачивается… Не время предаваться отчаянию. Мало-помалу события выстраиваются в ряд, словно переписываются набело, занимают свое место у нее в сознании: Тео не хочет ехать к деду, шумное выяснение отношений, Тео дуется, пока они едут в машине…

Вспышка, вторжение мужчины в балаклаве, крики, страх, опасность, вопросы, угрозы, рыдания…

Тео держит грабителя на мушке. Тео отказывается отдать ей пистолет, когда она приказывает…

В горле пересыхает, болью сводит живот, сердце начинает стучать быстрее и сильнее.

Тео наставляет пистолет на молодую женщину в спортивном костюме, и Алин не понимает, как это вышло…

Кровь застывает у нее в жилах.

Тео без предупреждения стреляет грабителю в спину…

Подавляя позывы к рвоте, она отчаянно ищет смягчающие обстоятельства, факты, которые бы доказывали невиновность ее ребенка.

Представлял ли грабитель какую-либо опасность, когда Тео в него выстрелил?

Кружится голова, становится тяжело дышать, тошнота бушует в животе, рвет внутренности, подкатывает к горлу…

Преступник удирал с награбленным, и Тео хотел остановить его, но вовсе не собирался убивать – убедительно ли такое объяснение?

Алин поворачивает голову. Пластиковый пакет все еще лежит на полу. Жо и не пытался его унести.

Земля уходит из-под ног, стены опасно нависают над ней, еще немного – и сплющат, раздавят, как насекомое…

– Он шевелится! – внезапно выкрикивает Софи Шене, глядя на труп расширенными от страха глазами.

Все головы поворачиваются в ту сторону.

– И зачем так кричать? – спешит возмутиться Жермен Дэтти.

– Я точно видела, как он шевельнулся… – жалобно бормочет молодая женщина. – Нога… У него дернулась нога!

– Если что-то и дергается, то у вас в голове, дитя мое!

Возглас молодой рецепционистки пробивается сквозь отчаяние Алин. Пронзительное эхо посреди маразма, он взрывает ей мозг, производит эффект спасительного электрошока. Она вздрагивает, собирает в кулак свои истощенные силы, свою агонизирующую энергию, быстро подходит к трупу грабителя и грубо, как мешок, переворачивает его.

Надежда улетучивается как дым. Хватает взгляда, чтобы понять, что той девушке все привиделось. Преступник лежит у ее ног, и его грудь застыла, в ней не осталось ни малейшего дыхания жизни. Его лицо по-прежнему скрыто под маской и солнечными очками. Колени у Алин подгибаются, и, чтобы не упасть, она хватается за ближайший стеллаж.

– Ну? – часто дыша, спрашивает Софи.

– Он умер, – загробным голосом объявляет Алин.

– Раз уж вы там, снимите с него балаклаву, – бесцеремонно предлагает Жермен Дэтти. – Хочется посмотреть, как выглядит этот проходимец на самом деле!

У Алин уже нет сил одернуть пожилую грубиянку. Она опускается на колени возле трупа и невольно задерживает дыхание. Потом дрожащей рукой хватает за край балаклавы, на уровне шеи, и начинает медленно тянуть вверх. Шерстяной чулок приподнимается, обнажая полоску кожи.

Первое открытие – и словно нож в спину! Она оказывается черной, как эбеновое дерево.

Black! Налетчик африканского происхождения!

Тео выстрелил в тело без лица – анонимное, неспособное выражать эмоции, нечеловеческое. Но по мере того, как съезжает маска, оно обретает черты личности – со своей историей и судьбой. Когда же из-под шерстяной балаклавы наконец появляется лицо Жо, небо обрушивается ей на голову – на голову матери пятнадцатилетнего подростка, который только что совершил непоправимое.

Веки сомкнуты, рот приоткрыт… И это застывшее навечно лицо очень молодо. Парню восемнадцать, ну, самое большее – двадцать лет.

Совсем еще мальчик. Ребенок, оставленный без присмотра. Покинутый родителями малыш.

Жертва.

– Надо же! – восклицает Жермен Дэтти, не давая Алин времени оправиться от удара. – Молодому блэку всадил в спину пулю маленький белый буржуа, да еще и докторский сынок в придачу! Желтой прессе будет чем поживиться…

Гийом Вандеркерен

Жизнь – маршрут, следующий вдоль линии времени. Для одних – прямая автострада, для других – путь на Голгофу, когда судьба резко меняет направление, когда впереди – перекресток и нужно выбирать, куда идти.

Налево свернуть или направо?

Идти дальше или повернуть назад?

Свернуть с проторенной тропы и углубиться в запретные земли с риском угодить в тупик?

Алин знает, что ей предстоит выбрать одну дорогу из двух. Притом что обе представляются ей тупиковыми. Но выбрать нужно, несмотря на риск заблудиться. Несмотря на то, что возможности вернуться не будет.

– Развяжите нас немедленно!

Голос, донесшийся откуда-то издалека, вырывает ее из состояния умственного отупения – этого эфемерного чистилища на прямом, безвозвратном пути в ад.

Потом другие голоса, крики, рыдания нарушают ее покой, заставляют остро осознать момент возвращения к реальности. Эти звуки – словно эхо биения ее собственного сердца…

– Мадам! Развяжите нас! Чего вы ждете?

– Я хочу домой! Ради всего святого, отпустите меня домой!

– Алло-алло! Луна? Земля на проводе!

– Эй! Вы нас развяжете или нет?

– Эта история превращается в настоящий цирк!

Алин выныривает на поверхность. Перед ней – заложники, которым надоело ждать, и они извиваются, дергают руками и ногами, пытаются освободиться. Гийом даже сумел встать и теперь твердым шагом направляется к электрическому щитку.

– Что вы собираетесь сделать? – спрашивает она и бросается следом.

– Хочу поднять жалюзи на окнах, – сердито отвечает Гийом. – И нажать на «тревожную кнопку».

– Не так быстро, приятель!

Алин в секунду настигает кассира, обходит и решительно встает перед ним, мешая двигаться дальше.

– Не будем спешить. Сперва нам нужно все обсудить.

Но парень не желает ничего слушать. Он только досадливо морщится и делает шаг в сторону, чтобы ее обойти.

– Поговорим, когда приедут флики!

Не давая ему времени сделать еще шаг, Алин отзеркаливает его движение и снова преграждает ему путь.

– Вот именно! Я хочу поговорить ДО появления фликов!

Гийом вынужден остановиться.

– А в чем проблема?

– В чем проблема? – повторяет она, отчаянно стараясь сохранить самообладание.

Алин бросает взгляд на сына, который все еще сидит за кассой, уставившись в пустоту. Несколько секунд сомнения, сердце готово вот-вот разорваться, ощущение, что тебя неотвратимо засасывает в глубину… Она вздыхает так глубоко, что в легких, кажется, совсем не остается воздуха.

– Вот она, моя проблема! – отвечает она, кивая на Тео.

Гийом переводит взгляд на растерянного парня, но через пару секунд снова смотрит на Алин.

– А я-то тут при чем? – сердито спрашивает он.

И, не дожидаясь ответа, снова пытается ее обойти.

– Нам нужно поговорить! – настаивает Алин, которая по-прежнему копирует каждое его движение. – Нам нужно согласовать наши показания. Что вы собираетесь рассказать фликам?

– Правду.

– Если вы расскажете правду, мой сын рискует оказаться в тюрьме!

– А я-то что могу с этим поделать? Не я ведь стрелял в того придурка!

Гийом проявляет бóльшую настойчивость, делает шаг вперед, потом еще один… на третьем он сталкивается с Алин.

– Постойте! – кричит она и чувствует, что не может справиться с растерянностью, которая ею овладевает. – Конечно, мой сын сделал глупость! Но ему ведь всего пятнадцать! Это несчастный случай, трагическая случайность! Он не должен попасть в тюрьму, он этого не заслуживает! Умоляю, помогите мне!

– А тому парню сколько лет, по-вашему? – упрямо кивает Гийом в сторону мертвого тела. – Он тоже сделал глупость! Он заслужил, чтобы его застрелили?

– Мы можем поговорить? Всего пару минут! – со слезами на глазах умоляет Алин. – Уделите мне всего две минуты!

Позади них Леа Фронсак начинает истерически кричать, стуча ногами по полу.

– Я не могу ждать две минуты, вы, кретины! Моему сыну всего три годика, и он один дома! Если вы сейчас же меня не развяжете, я все тут разнесу! Слышите? Я ХОЧУ ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ!

– Если сейчас вызвать полицию, вы вернетесь домой очень нескоро! – пытается перекричать ее Алин.

– Вы лжете! – окончательно потеряв терпение, Гийом тоже срывается на крик. – Я понятия не имею, как вы будете выпутываться из этого дерьма, и, откровенно говоря, это не моя проблема. Что вы хотите, чтоб я сделал? Рассказал фликам, что тот треклятый парень в маске выстрелил себе в спину? Вы в своем уме? Неужели вы думаете, что все, сколько нас тут есть, готовы врать полиции ради того, чтобы ваш сын избежал ответственности? Мне очень жаль, что он не умеет подавлять свои порывы, и в целом он наверняка славный парень, но у нас тут не шутки! У меня в магазине – два трупа, и если я не позвоню прямо сейчас управляющему, то утром в понедельник мне прямая дорога в Центр занятости! А мне это сейчас совершенно ни к чему. Так что будьте добры меня развязать и дайте пройти!

– Покажи ей что почем! – иронично подзадоривает кассира Жермен Дэтти. – Жаль только, что пять минут назад, с тем типом, ты был не такой храбрый!

Ее реплика заставляет всех замолчать. Даже Леа Фронсак перестает судорожно рыдать.

Алин на протяжении несколько секунд не сводит глаз с кассира. Конечно, он прав: рассчитывать на поддержку стольких свидетелей, о существовании которых до сегодняшнего утра она даже не догадывалась, немыслимо. И нет шансов привлечь их на свою сторону. Тео совершил непоправимое. И вдобавок ко всему угрожал пистолетом заложнице, хотя предполагалось, что он пришел их всех защитить. От этих людей снисходительности она не дождется. Битва проиграна заранее.

А она еще думала, что имеет выбор…

– Хорошо, – соглашается она с болью в сердце. – Подождите, сейчас я найду, чем разрезать веревки.

Гийом вздыхает с облегчением. Вся эта кутерьма успела смертельно ему надоесть.

– В ящике кассы есть ножницы, – не без раздражения говорит он.

Алин направляется к кассе.

– Как ее открыть? – спрашивает она, оказавшись на месте.

– Не в выдвижном ящичке кассы, а в другом – том, который снизу.

Когда женщина возвращается, Гийом поворачивается спиной, чтобы она могла разрезать веревку, стягивающую ему запястья.

Но ощущает отнюдь не прикосновение ножниц. Дуло пистолета упирается ему между лопаток.

– Мне очень жаль, кассир, но ты не оставил мне выбора. А теперь возвращайся к остальным, если не хочешь сам стать покойником – третьим за день!

Леа Фронсак

Изумление заглушает страх. Ненадолго, всего на несколько секунд, искаженных оцепенением, застывших в сомнении. Так поцарапанная виниловая пластинка выдает раз за разом один отрывок – бессвязный фрагмент куплета, без начала и конца. Фрагмент адской, сводящей с ума литании.

Он навевает мысли о возвратно-поступательном движении – беспрерывном, вечном.

Порочном круге, который вас засасывает…

– Вы же это не всерьез? – восклицает рецепционистка Софи Шене и смотрит на Алин ошарашенно.

– Похоже, что я шучу?

Эта фраза порождает в сознании Леа Фронсак бурю. Уверенность, внезапную и жестокую, что это никогда не закончится. Мучительную очевидность, что нужно действовать самой. В голове пульсирует картинка: у нее в руках – собственное сердце, и она сжимает его, выкручивает, чтобы выдавить страдание по каплям… Из сердечной мышцы вдруг вырывается дымок, черный как сажа, и начинает стекать грязными завитками меж пальцев, въедаясь в кожу.

И тут воображение «меняет пластинку».

Мультик закончился. На телеэкране идут финальные титры, разбавленные самыми забавными эпизодами из мультфильма, и все это – на фоне веселой и громкой музыки, потому что все в этом мире добры и жизнь прекрасна. Эмиль один в квартире. Он перебегает из комнаты в комнату и уговаривает себя, что мамочка играет с ним в прятки, вот сейчас она выглянет из-за двери или из-за шкафа… Но никто не отвечает на зов. Мальчик смотрит по сторонам, и пространство комнаты начинает давить на него, неподвижность всего вокруг пугает, а звуковая заставка главного меню DVD-диска, повторяющаяся снова и снова, звучит все противнее… Эмиль зовет, и его голосок рикошетом отскакивает от стен, резонирует у него в голове, и тогда он зовет опять, потому что крик заглушает эхо страхов… Скоро из глаз уже текут слезы, однако он не сразу это осознает. Маленькое тельце мальчика вздрагивает от ударов сердца, которое скорее барахтается, чем бьется, сдавленное ужасом и непониманием, как тисками.

Мама?

Это «Мама?»… Леа Фронсак его слышит. Оно раздирает барабанные перепонки, вырывает кишки, перебивает дыхание. Ее дитя страдает, ее дитя дрожит, зовет свою маму, страшится всего, что его окружает, жалуется без конца, задает вопросы в пустоту… Чувство вины, как нож гильотины, обрушивается на нее, и поделом: она – единственная, кто виноват в том, что сыну плохо. Мама. Мама.

Мама.

Тео Верду

– Мама!

Расширенными от ужаса глазами Тео смотрит на мать, которая угрожает кассиру пистолетом. Зрелище взрывает ему мозг. Это как пощечина здравому смыслу, мучение для рассудка. Жестокое возвращение к реальности… По щекам начинают течь слезы. Подросток обхватывает голову руками и раскачивается в ритме своего отчаяния.

– Мама! Что я наделал! – рыдает он жалобно, словно зовет на помощь. – Что я наделал!

– Тео, возьми себя в руки! Сейчас не время…

Алин сделала свой выбор. Тот, которого у нее не было. Выбор по умолчанию. Впившись пальцами в рукоять пистолета, она держит кассира на мушке, пока он возвращается к остальным, опускается на пол и замирает.

Гийом делает, что сказано, потому что руки у него по-прежнему связаны за спиной, а металл пистолета обжигает кожу между лопатками. Он думает о Камий и о ребенке, которого она, может быть, носит под сердцем, о жизни, которая только-только зародилась, и о той, которая угасает. Он впервые осознает хрупкость своей жизни, свою уязвимость. Вероятность смерти. И впервые задумывается о потомстве. О существе, которому он дал жизнь. О способности дарить жизнь. Обо всем этом он думает сейчас, когда кто-то другой в любой момент может отнять жизнь у него самого.

И от этих мыслей в животе словно бы образуется пустота. Большая дыра внутри. На протяжении нескольких часов жизнь и смерть явились ему во всей своей жестокой неотвратимости.

Утром он узнаёт, что, может статься, он уже отец.

А вскоре после полудня – что в любой момент его может не стать.

Странно то, что обе новости находят похожий отклик в душе – страх, переходящий в смятение; чувство бессилия, это ощущение, будто судьба ускользает из рук, заарканенная Случаем, что ты – игрушка, марионетка, и кто-то дергает за веревочки… И надо подчиниться – сумасшедшему миру, капризному Року, непримиримому Фатуму.

И с тяжелым сердцем Гийом подчиняется. Сцепляет зубы, сжимает кулаки, проглатывает свой гнев, подавляет желание выпустить его наружу – желание жестокое, дикое. Оно становится сильнее, поглощает его целиком. Все это так несправедливо…

Алин не спускает с него глаз, пока он не садится рядом с остальными заложниками. И только потом возвращается к сыну. Мальчик до сих пор плачет. Обнимая себя руками и уставившись невидящим взглядом в пол, он раскачивается взад и вперед. Алин замирает в раздумье, потом делает еще несколько шагов и резко говорит сыну:

– Тео! Пожалуйста, соберись! Мне нужна твоя помощь.

Подросток не реагирует.

Кассир, со своей стороны, внимательно следит за происходящим. Он уловил мимолетное сомнение в ее взгляде, эту вспышку неуверенности, эту плохо замаскированную растерянность, которую невозможно скрыть.

Значит, для него, Гийома, еще не все потеряно…

Мать обнимает сына за плечи и резко встряхивает.

– Посмотри на меня!

Тео тонет в слезах, в беспокойстве, задыхается и никак не может справиться с паникой. В эту минуту он похож на извивающегося на крючке червяка.

Гийом не упускает ни единой детали. Он чувствует страх и растерянность мальчика, догадывается, сколько вопросов роится сейчас в голове у его матери. Что предпринять? Как решить проблему? Он понимает, что она понятия не имеет, что делать. Она – заложница ситуации, которая ей не по силам. Он вдруг осознает это со всей очевидностью. Алин попала в безвыходное положение, она в тупике. Она оказалась в плохом месте в плохое время. Как и они все. Так уж получилось. И жертва вдруг облачилась в костюм палача. Против своей воли.

– Посмотри на меня! – повторяет Алин, повышая голос. – Тео, ради всего святого, приди в себя!

Тео вздрагивает и наконец поднимает на мать взгляд, полный боли и страха. Взгляд, который режет сердце Алин на кусочки, превращает в пыль. Тео смотрит, как она несмело протягивает к нему руку, гладит по волосам, по щеке… Очень давно она не позволяла себе подобных проявлений нежности. С началом пубертата он стал им отчаянно сопротивляться, как если бы она посягала на его достоинство и права личности. Да что там – на его жизнь, до такой степени рьяно он старался ее расстроить, разозлить, сделать ей больно… Лейтмотив существования. Или проклятие. Тирания гормонов.

Но сегодня, здесь, перед ней он вдруг снова стал ее мальчиком, ее любимым малышом.

Маленьким ребенком.

И вдруг, как эхо забытых эмоций, рассеивающих печаль, и гнев, и обиды, и раны, которые они пообещали себе не забывать, эти шрамы души, эта пропасть, разделяющая их уже много месяцев, этот отделительный ров, глубину которого поколения так отчаянно стараются сохранить, твердо стоя на своих принципах, каждый на своем берегу, чтобы не понимать, чтобы осуждать того, кто напротив, – все это, и даже больше, вдруг блекнет, распадается, утекает с цунами катящейся по щеке слезы…

Тео падает в объятия матери. Цепляется за нее, словно боится утонуть, просит у нее прощения, умоляет помочь, не бросать его, увезти далеко-далеко… Растроганная Алин прижимает его, такого большого и потерянного, к себе, обнимает крепко, чтобы защитить, утешить.

Ее дитя страдает, ее дитя дрожит, зовет маму, раздавленное тяжестью своего проступка, и бесконечными жалобами, и вопросами без ответа. Чувство вины, как нож гильотины, обрушивается на нее, и поделом: она – единственная, кто виноват в том, что произошло. Ведь Тео не хотел, он упрямо отказывался ехать с ней. Единственное, чего ему хотелось, – это остаться дома, в тепле, наедине с монитором. И палить по виртуальным мишеням.

– Тео, не плачь! Все устроится, я обещаю. Ты мне веришь? Никто не причинит тебе вреда. Делай, что я говорю, и все будет хорошо.

– А они? – всхлипывает подросток и указывает на заложников. – Они ведь все видели! Они все расскажут, выдадут меня…

Алин поворачивается к тем, кого сын именует «они». Их пятеро. Пять свидетелей, пять источников угрозы. Пять препятствий между ее сыном и возможным будущим.

Пять противников, которых надо уничтожить.

Тома Пессен

Жестокая несправедливость или неизбежность? Тома не находит ответа. За девять лет супружества он ни разу не изменил жене. Ни разу. И желания такого не возникало. Почему, ну почему это должно было случиться именно сегодня? Кто мог знать, что в день, когда он впервые за девять лет безоблачного супружества перейдет черту, – именно в этот день, единственный среди трех тысяч трехсот дней верности при любых обстоятельствах! – он окажется связанным, заложником и свидетелем убийства, а теперь еще и пленником матери, готовой на все, лишь бы спасти своего отпрыска от тюрьмы? Тома Пессен мысленно прикидывает вероятность такого поворота событий в процентах, – так, ради любопытства. Просто чтобы знать.

И эта вероятность ничтожно мала. Но некоторые при таком раскладе выигрывают в лотерею, а он, наоборот, только что потерял единственное, чем дорожил, – свою семейную жизнь. Все зашло слишком далеко. Не получится скрыть события этого дня, будь он проклят, от жены. Что бы ни случилось с ним и с другими заложниками. Как объяснить свое пребывание в этом мини-маркете, за много километров от офиса и от дома, да еще и в компании молодой рецепционистки? На работе он сказал, что вынужден отлучиться по семейным делам. Начальник великодушно дал ему три часа, но с условием, что в пятнадцать ноль-ноль Тома вернется и срочный отчет будет закончен до выходных. К указанному часу работника на месте не окажется, и патрон, конечно же, попытается связаться с ним по мобильному. Не получив ответа, после нескольких попыток он перезвонит на домашний. И тогда…

Терзаясь беспокойством и чувством вины, Тома представляет пренеприятнейший разговор своего начальника с женой. Изумление супруги, когда она узнает, что его нет на работе. Удивление патрона, когда он поймет, что не было никакого срочного семейного дела. Растерянность жены, когда она признается, что понятия не имеет, где он сейчас. Гнев патрона, когда он поймет, что подчиненный ему врал.

Боль, когда жена заподозрит измену.

Бухгалтер старается не поддаваться унынию. Еще немного, и он уверует в наказание свыше, хотя никогда не верил ни в Бога, ни даже в силы Судьбы. Той самой, которая, конечно же, и толкнула его в объятия Софи. Три недели хорошенькая рецепционистка строила ему глазки, а он, как мог, противился искушению. Сначала они просто улыбались друг другу, когда Тома проходил мимо администраторской стойки или когда случайно встречались в коридорах фирмы. Она заговорила первой – указала на небрежно повязанный галстук. В то утро, как раз перед выходом, дочурка, которой всего год и три месяца, срыгнула немного молока, и ему пришлось в спешке менять рубашку и галстук. В итоге Тома приехал на работу, не подозревая, что повязал его криво. Замечание администратора его смутило, и он попытался тут же все исправить. Чуть насмешливая улыбка девушки привела его в еще бóльшую растерянность, руки задрожали, и он никак не мог справиться с галстуком. В конце концов рецепционистка сама завязала аккуратный узел, и этот первый контакт породил в его душе беспричинное волнение. Вернее, причина была очень даже очевидна, что намного хуже…

С этого дня взгляд зеленых глаз хорошенькой рецепционистки преследовал его повсюду. Тома не мог противиться их колдовской силе, тем более что именно Софи он встречал первой, приходя на работу. Они познакомились, стали перебрасываться парой фраз по утрам, потом – болтать возле кофе-автомата о всякой чепухе вроде расписания поездов, которые никогда не приходят вовремя. Так он узнал, что она родом из Лилля и на выходные уезжает к родителям. И что живет на съемной квартире с двумя другими девушками, которые еще учатся. Что ей двадцать два года. И она не замужем.

Тома не делал тайны из своего семейного положения, надеясь и в то же время страшась, что на том дело и закончится. Ничего подобного! Софи продолжала улыбаться ему по утрам, заговаривала при любой возможности, устремляла на него взгляд, который моментально вырывал бухгалтера из реальности, давая понять, чем она хотела бы с ним заняться… В первый раз они поцеловались в лифте, во вторник, между 10.41 и 10.42. Он это помнит, потому что Софи как раз показывала ему новое приложение, которое скачала на смартфон, и, застав его врасплох, вдруг прильнула к нему и приоткрыла губы – чуть-чуть, ровно настолько, чтобы его затянуло. Время остановилось, сердце перестало биться – все замерло на мгновение, исполненное бесконечного ужаса и абсолютного счастья. Когда губы разомкнулись, она подхватила упущенную нить разговора, а он с удивлением отметил, что часы на экране смартфона показывают всего лишь на одну минуту больше.

После этого поцелуя ловушка захлопнулась. Воодушевленная первой маленькой победой, Софи не упускала возможности остаться с ним наедине и очень скоро дала понять, что хочет бóльшего. Соблазн был слишком велик – ее тело, губы, глаза, фигура, духи, кожа, волосы, улыбка, походка, голос, желания, демонстрируемые так открыто…

Молодые красавицы модели с уличных рекламных щитов оживали у изумленного Тома на глазах, обретали черты рецепционистки и делали ему недвусмысленные намеки. Имя «Софи» днями крутилось в его голове – при любых обстоятельствах, всюду и со всеми, что бы ни происходило вокруг и о чем бы ни шла речь.

И когда она предложила перейти к делу и снять номер в отеле в будущую пятницу после обеда, он даже не сопротивлялся – будто в один миг лишился способности мыслить здраво и стал более уязвимым, чем едва проклюнувшийся из яйца цыпленок.

Так он чувствует себя и сейчас, лежа со связанными за спиной руками, – марионетка в руках у кукловода-извращенца. Словно колдовство вдруг заканчивается и выплевывает тебя из своей волшебной вселенной, в то время как божественные, дивной красоты создания превращаются в демонов…

Мечта, которая становится кошмаром.

Рай и ад – так близко друг к другу.

Теряясь в лабиринте сожалений, Тома на несколько мгновений выпадает из мучительной для него реальности. Он уже не знает, что страшнее – оставаться заложником, от которого ничего не зависит, или освободиться и принять последствия своих поступков.

Телефонная трель разбивает щит из иллюзий, за которым он пытается укрыться от своей совести. «Там, в пластиковом пакете с награбленным, что-то звонит и вибрирует – словно сигнал к началу военных действий…» – приходит ему в голову. На втором звонке сердце в груди у Тома замирает, дыхание обрывается от ужаса. Он понятия не имеет, который теперь час, но уверен, что это звонит его патрон и что он ужасно зол. Минут через десять он позвонит снова, а через четверть часа – и в третий раз… А потом – наверняка! – на домашний.

– Мадам! – обращается Гийом Вандеркерен к Алин Верду на третьем звонке. – Кажется, это мой телефон. Я жду очень важный звонок. Вы не могли бы…

– Я, по-твоему, идиотка?

Кассир хмурится, он уже не знает, что и думать. В эту секунду он готов отдать все на свете, лишь бы не умереть, не узнав, станет ли он отцом.

– Это не телефон заложника звонит, – говорит Софи Шене одновременно с четвертой трелью.

Алин Верду, по примеру молодой рецепционистки, смотрит в сторону касс, где лежит труп грабителя. И правда, звонок доносится оттуда. Алин кладет пистолет возле кассы, подходит к покойнику и, ориентируясь на звук, запускает руку в карман его куртки, чтобы достать вибрирующий телефон.

Фрагмент синтетической мелодии в пятый раз разрывает мертвую тишину, внезапно повисшую в торговом зале.

А на экране безжалостно мигает имя абонента: «Мама».

Тео Верду

Бежать, спастись, скрыться… Из всех мыслей, которыми сейчас наполнено сознание Тео, эта навязывает себя с наибольшей беспощадностью. Словно обратный отсчет уже начался, потребность в исчезновении, в движении становится настоятельной, жизненно важной. Остается и иллюзия надежды, настолько шаткая, что похожа на пламя, которое колеблется посреди бури, но не гаснет, и она заставляет Тео взять себя в руки и сражаться с деспотичным желанием оставить все как есть.

Принять данность. Сдаться полиции.

Звук выстрела бесконечно прокручивается в памяти, и каждый раз внутри все переворачивается. Оказаться как можно дальше от неподвижного тела, лежащего там, в нескольких метрах, в луже крови, которой становится больше и больше, так что она своей краснотой заполняет все вокруг – окружающее пространство, все его мысли.

– Мам, давай уедем, – удается ему выговорить, и каждое слово – как удар ножа в шею.

Алин смотрит на него озадаченно, как будто его способность говорить, издавать звуки, формулировать фразы стала для нее неожиданностью. Она все еще держит в руке телефон грабителя, словно собирается позвонить.

– Нам нельзя здесь оставаться, – говорит он с неприятным чувством, что это – единственная идея, которую он в состоянии выразить словами.

Мать кивает. Наконец-то! Она поняла. Она согласна. И тут она опускает глаза, чтобы посмотреть на экран мобильного.

«Пропущенный звонок». Ниже – наименование абонента: «Мама».

Слова танцуют у нее перед глазами, насмешничают, упрекают, а потом исчезают бесшумно – как последний вздох, слетевший с полуоткрытых губ умирающего. Вздох, впрыскивающий в каждую клеточку ее эпидермиса ледяную струю вины.

Сын не отвечает на звонок… Мать с ума сходит от тревоги…

Заложникам тоже не сидится на месте. Краем глаза Тео улавливает движение в той стороне, слышит шепот. Поворачивает голову, чтобы посмотреть, что там происходит. Софи Шене и Тома Пессен переговариваются приглушенными голосами. Леа Фронсак смотрит на него со страхом и недоверием. И с ненавистью. Как на противника. Как на врага, которого нужно устранить. Когда их взгляды встречаются, Леа отворачивается, и выражение лица у нее враждебное. Это внезапно и жестоко ранит Тео, ему хочется объяснить молодой женщине, что ему очень жаль, что он не хотел, он такой же, как и она, что он ничего не сделал, ну, по-настоящему плохого, ведь плохо – это когда хочешь напакостить, когда делаешь это намеренно… Он хочет открыть перед ней душу, как коробку, вынуть оттуда свои мысли и показать их со всех сторон. Демонстрация искренности… Доказательство невиновности.

– О’кей, – вздыхает Алин, отвлекая мысли сына от этой безмолвной защитительной речи.

Она роняет телефон к ногам трупа – так избавляются от чего-то бесполезного, не представляющего большой ценности. И обращается к сыну:

– Ты прав. Нам нельзя здесь оставаться. Но прежде…

Она поворачивается и кивает в сторону заложников.

– Нужно избавиться от них, – шепчет она так, чтобы услышал только сын. – В противном случае они нас выдадут.

Тон у нее решительный, не допускающий возражений. И выражение лица такое же – напряженное, похожее на оскал. Тео не видел ее такой никогда, даже в минуты самой жгучей ярости, самой упрямой злости… Глаза у него расширяются, и он тоже смотрит на заложников. Гримаса ужаса снова искажает его черты.

– Ты… Ты же не хочешь сказать, что…

Страх, который звучит в голосе Тео, удивляет Алин. С минуту она смотрит на сына и считывает его мысли легко, как текст в детской книжке.

– Нет! – восклицает она, несколько смущенная тем, что сын мог предположить такую мерзость. – Я имела в виду, их нужно нейтрализовать – и надолго. Нам нужно успеть уехать как можно дальше.

Подросток нервно сглатывает, не скрывая чувства облегчения:

– И как это сделать?

На этот раз Алин не отвечает. Она обходит кассу, приближается к служебному выходу и изо всех сил нажимает на металлическую задвижку, ту самую, что служит и дверной ручкой тоже, но дверь остается запертой. И только после этого отвечает на вопрос подростка:

– Понятия не имею!

Мать и сын переглядываются. Их взгляды сталкиваются, цепляются друг за друга, за этот свет, который еще горит там, в глубине зрачков, – единственный ориентир во мраке, внезапно заполонившем собой их жизнь.

– Как ты вошел в магазин? – спрашивает Алин, возвращаясь назад.

– Через заднюю дверь. Жалюзи вдруг опустились, и я не понял почему. Обошел магазин сбоку, и там, с другой стороны, нашел еще одну дверь.

– Хорошо, через нее и выйдем. Когда жалюзи на витринах опущены, с улицы видно, что происходит в магазине?

– Нет, ничего не видно. Но когда я подошел, то услышал, как кто-то кричит.

Алин недовольно морщится.

– Значит, тут их оставлять нельзя. Мы должны найти место, где они не смогут поднять шум. Покажи, как ты вошел.

Тео проходит вглубь торгового зала, Алин следует за ним. Скоро мальчик уже стоит возле двери, за которой оказывается узкий коридор длиной примерно в пять метров, и ведет он к следующей двери, входной, о чем свидетельствует проникающий через щели дневной свет.

Алин выходит в коридор.

Слева – еще одна дверь. Алин толкает ее и окидывает взглядом комнату отдыха для работников мини-маркета. Она маленькая и уютная, с двумя окнами, из которых видно проезжую часть улицы де-Терм. Алин входит в комнату и задумчиво смотрит на поднятые занавески. Через пару секунд они уже опущены, чтобы никто не смог заглянуть в помещение снаружи.

– Да. Здесь мы их и оставим.

Тео ловит каждое ее слово. Кивает, дрожа от волнения. Он готов на все, лишь бы оказаться подальше от этого проклятого места. Подальше от содеянного.

– Иди присмотри за заложниками! – приказывает ему мать. – А я пока постараюсь найти скотч или что-нибудь похожее.

– Зачем он тебе?

– Чтобы заклеить им рты.

Подросток и не думает возражать. Он быстро возвращается по коридору, проходит через дверь и дальше, по центральному проходу, до того места, где сидят заложники. Но как только он их видит, сердце подпрыгивает у него в груди: одного не хватает! Супружеская пара, старуха и молодая мать на месте, а вот кассира не видно.

– Где он? – вопит Тео.

Никто не отвечает.

– Мама! – зовет он во весь голос, обшаривая помещение взглядом.

И быстро обнаруживает Гийома Вандеркерена у входной двери возле электрического щитка, который тот пытается открыть подбородком.

Подросток подбегает к Гийому и отталкивает его. Кассир не может ни отразить удар, ни даже за что-нибудь ухватиться. Он теряет равновесие и падает на спину. На несколько секунд отупевает от боли, но сознание тут же проясняется, и он видит ноги Тео, стоящего совсем близко. Пользуясь тем, что лежит, он опирается на локти, поджимает ноги и с силой выбрасывает их вперед. Тео вскрикивает от боли, покачивается и падает на колени. Гийом пользуется этим, чтобы привстать, и, не теряя ни секунды, с яростной силой ударяет мальчика лбом в лицо, целясь прямо в нос. Раздается жуткий хруст, и из обеих ноздрей начинает хлестать кровь. Боль настолько острая, что у Тео даже нет сил застонать. Он падает на пол, сжимается в комок, обхватывает голову руками. Не оставляя ему времени прийти в себя, кассир приподнимается и хочет ударить снова, на этот раз в живот. Предупреждающие окрики других заложников на полсекунды отвлекают его от цели. Этого хватает, чтобы осознать угрозу, внезапно материализовавшуюся рядом с ним.

– Стоп! – кричит Алин и наводит на него пистолет. – Тронешь его, и ты покойник!

Гийом колеблется. Он знает, что она не предпримет ничего, что может ухудшить положение ее и сына, по меньшей мере сознательно. Знает, что она еще больше напугана, чем он сам. Знает, что она не представляет угрозы и пистолет у нее в руках – не орудие убийства, а орудие устрашения. Знает, что…

Выстрел, громыхнувший в нескольких сантиметрах от уха, заставляет Гийома замереть от изумления. Ровно настолько, сколько нужно боли, чтобы взорваться – метко и невыносимо. Софи Шене в ужасе вскрикивает, и ее крик звучит как эхо выстрела, довершая всеобщее остолбенение. Ошеломленный кассир секунду созерцает дымящееся дуло, еще секунду – злой взгляд Алин. Потом опускает глаза и смотрит, как из колена начинает течь кровь.

– Надеюсь, это отобьет у тебя желание сделать ноги! – холодно заявляет Алин, решаясь наконец опустить оружие.

Гийом Вандеркерен

На лице кассира отражается не столько боль, сколько изумление. Быть того не может! Она выстрелила! Без предупреждения. Притом что он даже не попытался сделать то, от чего она его предостерегла. Потрясение настолько велико, что заглушает боль лучше всякой анестезии.

– Я… Я же больше ничего не сделал! – бормочет он в отчаянии и панике.

– Поэтому ты еще жив, – спокойно отвечает Алин.

Гийом все еще не осознает серьезность момента. Понимает – но не до конца. Его рассудок не желает принимать неприемлемое. Диапазон последствий, их необратимость и то, какие осложнения они повлекут за собой, – он все это предчувствует. Но часть души отчаянно отказывается признать, что все эти ужасы случились на самом деле. Из колена хлещет кровь. Нужно бы перевязать рану, остановить кровотечение… Но руки скручены за спиной, и толку от них никакого.

Алин, как и следовало ожидать, склонилась над сыном. Мальчик все еще лежит на полу, согнувшись пополам, и держится руками за голову. Ему так больно, что совсем не хочется шевелиться. Мать собирается осмотреть рану, но Тео отворачивает от нее лицо. Она знает, что нужно проявить терпение, хотя хочется кричать и крушить. Терпение и настойчивость, чтобы убедить Тео сделать, как она просит. Когда же наконец она получает возможность рассмотреть, что у него с лицом, то едва не задыхается от ненависти.

– Тео, у тебя нос сломан. Мне нужно его поправить. Это будет неприятно.

Она ждет реакции, хоть какого-нибудь знака, что он понял, услышал ее слова. Тео едва заметно кивает. Из-под распухших век катятся слезы, которые он тщетно пытается сдержать.

Не теряя времени, она обхватывает руками его лицо – ее большие пальцы оказываются на ноздрях мальчика.

– Так, на счет «три»… Готов?

Тео моргает в знак согласия. Алин не дает ему времени перевести дыхание. Она начинает считать и, не дожидаясь даже цифры «два», нажимает на спинку носа так точно и сильно, что та моментально возвращается в естественное положение.

Подросток кричит от боли.

Алин выжидает пару секунд – чтобы сын отдышался.

– Иди умойся холодной водой, – ласково говорит она. – Сразу станет легче. И смой кровь с шеи и с одежды. Там, в комнате для персонала, есть умывальник. Я пока поищу, чем тебя перевязать, и приду.

Тео с трудом разлепляет веки. Дышать приходится сквозь сцепленные зубы, но способность двигаться понемногу возвращается. Убедившись, что он в состоянии справиться с задачей, Алин провожает его взглядом до самой двери. Когда мальчик исчезает в коридоре, она поворачивается к лежащему на полу кассиру, присаживается на корточки и окидывает профессиональным взглядом его рану. Свой скептицизм относительно скорого выздоровления она даже не пытается скрывать.

– Ходить в ближайшее время ты не сможешь, – качает она головой, но ее озабоченность и сочувствие – чистейшей воды карикатура. – Колено – сложный механизм. И не лучшее место, куда может угодить пуля… – И прибавляет: – Вам очень не повезло, молодой человек!

Гийом взирает на нее с неприкрытым ужасом и недоверием. Алин подносит руку к ране, как будто для осмотра… И вонзает указательный палец в пробитую пулей дыру, а потом проворачивает его опять и опять, с полнейшим равнодушием к диким воплям кассира.

Тома Пессен и Софи Шене умоляют ее сжалиться, Леа Фронсак беззвучно льет слезы, Жермен Дэтти, как ни странно, предпочитает промолчать.

По прошествии нескольких нескончаемых мгновений Алин выдергивает наконец палец, встает на ноги и окидывает кассира презрительным взглядом.

– За то, что тронул моего сына, – холодно изрекает она. И, глядя на остальных, расставляет все точки над «i»: – Надеюсь, теперь вы поняли, что вставлять мне палки в колеса – не в ваших интересах. И если у кого-то оставались иллюзии, что я не смогу сделать вам больно… доказательство перед вами. Из этого магазина вы все выйдете живыми, обещаю. Единственное, о чем вам сейчас стоило бы подумать, – это в каком состоянии вы отсюда выйдете.

Она ненадолго замолкает, чтобы убедиться, что послание достигло цели. Удостоверившись в этом, она обращается к кассиру:

– Мне нужны чистые полотенца, чтобы перетянуть тебе рану, и бинт для сына. Потом ты мне объяснишь, как добраться до записей камеры видеонаблюдения.

– В комнате для отдыха есть чистые полотенца – в шкафу справа, у окна, – спешит ответить Гийом, но от боли у него получается говорить только шепотом. – Бинты там же, в жестяной коробке, на верхней полке.

– О’кей. Я на минутку отлучусь, и, если вы думаете, что этого времени вам хватит на какую-нибудь глупость, что ж, рискните. В моем распоряжении еще…

Алин вертит в руках пистолет, пока наконец не находит возможности извлечь обойму. Изучив ее содержимое, она заканчивает фразу:

– …четыре пули. Вас пятеро, так что кто-то один, если повезет, отделается незначительными повреждениями. Кто это будет, мы увидим.

Вернув обойму на место, Алин направляется к задней двери. В комнате для отдыха Тео почти закончил с умыванием и одеждой. Он постарался сделать все быстро, и на лице крови уже нет, но зато на одежде столько пятен, что они бросаются в глаза, как… нос на лице. Мать не удерживается от замечания.

– Я не могу ее смыть! – жалуется подросток.

Алин подходит к шкафчику, о котором говорил кассир, и распахивает дверцу. На средней полке оказываются полотенца, из которых вполне можно сделать жгут, на верхней – жестяная коробка. А рядом со шкафчиком, на крючке, – еще одна полезная находка.

– Вот, переоденься! – приказывает она и бросает сыну свитер и куртку – по всей вероятности, вещи кассира.

Тео делает, что сказано.

Предельно аккуратно Алин накладывает мальчику повязку, захватывая среднюю часть носа и скулы. Отлично… Но след, скорее всего, останется на всю жизнь.

– Мне нужно вернуться в зал, – говорит она. – Когда будешь готов, придешь. Нам нужно уехать не позже чем через…

Она смотрит на часы.

– …десять минут.

– О’кей.

Алин готова переступить порог, когда Тео окликает ее.

– Мам!

– Что?

– Я хотел сказать…

Подросток задумчиво смотрит на нее. И в этом взгляде – растерянность, благодарность, стыд, восхищение, сознание собственной неправоты, огорчение, любовь, отчаяние…

– Не сейчас, Тео, – спокойно и твердо обрывает его Алин. – Главное, о чем мы сейчас должны позаботиться, так это уехать отсюда – и побыстрее. И, конечно, обезопасить наши тылы.

И она выскакивает в коридор, чтобы сын не заметил, как она растрогана.

Прижавшись к стене, дает себе несколько секунд передышки. Она потрясена тем, что только что произошло. Этот взгляд сына, этот немой крик любви, которого, как она думала, уже не дождаться…

Это выражение чувств, понятное без слов и жестов, возвращает ее жизни смысл.

Софи Шене

Софи понемногу сползает в истерику. Нападение грабителя на магазин стало для ее нервов жестоким испытанием. Она пытается совладать с эмоциями, но слезы и истерия уже наготове, еще немного – и они перехватят контроль. Она возвращается мыслями к тем считаным минутам, когда казалось, что все закончилось, – перед тем, как у матери мальчика, в худшем смысле слова, снесло крышу. Эти минуты возымели разрушительный эффект: несмотря на шок, произведенный непоправимым поступком мальчика, Софи Шене вздохнула с облегчением, заставляя свое тело и разум поверить, что кошмар вот-вот прекратится, а он, наоборот, набрал обороты, и напряжение стало еще более мучительным.

Она на волосок от нервного срыва.

Господи, это же полнейший абсурд! Такого не бывает в реальной жизни. А если и бывает, то с другими, не с ней! Такого рода истории обычно публикуют в газетах, в разделе «Происшествия», и мы рассеянно пробегаем глазами по строчкам, ни на секунду не допуская, что это и вправду с кем-то случилось.

Девушка сдерживается, чтобы не заплакать. Единственное, чего она хочет, – вернуться в агентство, в русло повседневной жизни, которое она покинула три часа назад. Укрыться за стойкой обыденности, поставить крест на этой истории и, в первую очередь, моментально стереть воспоминания об этой нелепой оплошности, совершеннейшей бессмыслице…

Ошибка судьбы.

Глупое пари.

И пусть только кто-то вздумает сказать, что она сама виновата! Все эти пустые, избитые фразы вроде «если играть с огнем, рано или поздно обожжешься» и прочая чушь… Сожаления? О да, они присутствуют, но только совсем по другому поводу, чем можно предположить. Соблазнять бухгалтера своей фирмы – затея глупая и бессмысленная, с этим она согласна. Но платить за это такую цену? Нет, ни за что!

Мириам, вторая рецепционистка, своими словами задела ее за живое, пробудила желание утвердить свою славу соблазнительницы. А может, еще сильнее ей хотелось доказать что-то себе самой. Что именно? Сейчас, лежа со связанными за спиной руками на бетонном полу пригородного мини-маркета, обреченная выслушивать истеричный бред молодой матери, которая совсем сорвалась с катушек, Софи уже не может вспомнить. Единственное, что она знает, – игра совершенно не стоила свеч.

С горечью Софи Шене вспоминает, как все начиналось. То было обычное утро, недели три назад, банальный момент, когда вещи, люди и события – всё на своем месте, расставленное по полочкам будней. Рутина через плечо, скука на десерт… Когда Тома Пессен вошел в холл, она сразу заметила, что галстук у него повязан криво. Притом что этот парень всегда такой аккуратный. Она сделала замечание – вежливо, без намека на насмешку. Но парень разволновался, и Софи невольно улыбнулась. Его смущение было очевидно, он не знал, куда девать руки, стеснялся смотреть ей в глаза. Это было трогательно и в то же время немного нелепо. И тогда она перегнулась через администраторскую стойку и сама завязала ему галстук. Как ни в чем не бывало.

– Я брежу или он ко мне неравнодушен? – спросила она шепотом у коллеги, глядя вслед исчезающему в лифте Тома Пессену, лицо у которого все еще было красным, а руки тряслись.

– Никто не сомневается в твоем обаянии, – рассеянно отозвалась Мириам, – но этот парень теряется перед каждой юбкой.

Невинное замечание, брошенное с целью уколоть самолюбие хорошенькой Софи. Тем более что Мириам со своей бесцветной, невыразительной физиономией ей не соперница. Ей тридцать два, и она – на прямом пути к увяданию и окончательному выходу из эксплуатации.

– Говорю, у него была эрекция! – не сдается Софи.

– Думай что хочешь, – отмахивается невозмутимая Мириам.

Такое равнодушие задевает хорошенькую рецепционистку, и она хмурит брови.

– У таких парней, как он, либидо заблокировано социальными нормами, – заявляет Мириам, заметив ее разочарование.

– То есть?

– Они считают секс чем-то постыдным, и с фантазией у них туговато. Доброй старой миссионерской позы им хватает с головой, и то – в полной темноте, и только в дни, когда у жены овуляция.

– Он женат?

– Вряд ли он носит кольцо на безымянном пальце из кокетства.

– Такие, как он, в постели иногда демонстрируют настоящие чудеса.

– И это Дед Мороз приносит детям подарки… Думай что хочешь, дорогая. Мы все равно не сможем проверить.

– Ты в этом уверена?

Слова вырвались сами собой, она ни о чем таком даже не думала.

Мириам бросает в ее сторону насмешливый взгляд.

– Рассчитываешь спросить у его жены?

Софи не дает себе труда ответить. Ее взгляд и так достаточно красноречив.

– Ничего у тебя не выйдет! – заявляет коллега. – Такие, как он, НИКОГДА не идут против правил.

– Зато между ног у него то же самое, что и у ОСТАЛЬНЫХ.

Мириам какое-то время молчит, потом лукаво усмехается и кивает.

– Даю тебе две недели.

– Месяц!

– Если тебе нужен месяц, чтобы загарпунить этого типа, то не такая уж ты конфетка!

– Три недели.

– Согласна. Три недели и ни днем больше.

– По рукам!

Жермен Дэтти

С самого начала драмы у Жермен Дэтти не получается воспринимать происходящее трагически. По крайней мере пока не застрелили грабителя. Хотя… Она не может отделаться от мысли, что не было момента, когда кто-то по-настоящему хотел кого-то убить.

Ее домашняя помощница умерла от сердечной недостаточности. У нее было слабое сердце, и оно не выдержало.

Грабителя пристрелил такой же юный придурок, как и он сам. Но разве в этом случае можно говорить о намеренном убийстве? Жермен Дэтти в этом сомневается. Пистолет с настоящими пулями попадает в руки подростка, который днями играет в свои компьютерные игры, – это должно было закончиться плохо. И подтверждение тому – ремарка его матери: «Тео, это не компьютерная игра!»

Этот мальчик – копия ее соседа напротив, она регулярно за ним наблюдает. Все мозги ушли в джойстик. Приключения – исключительно на диване. Жизнь – на экране компьютера или телефона.

Однако приходится признать, что с тех пор, как мать взялась запугивать их пистолетом и выстрелила кассиру в колено, положение стало серьезным. А Жермен этого не выносит – когда все становится серьезно. Это ее раздражает. Она слишком стара для таких глупостей. У нее не хватает терпения. И проблемные отношения в семействе Вы-все-у-меня-получите! (так она про себя их окрестила) – этого юного кретина, считающего себя властелином мира, и его матери, целиком отдающейся роли, которая ей не по силам, – ее совершенно не интересуют. Воспитание – оно как этикетка на продовольственном товаре: всегда указан срок годности. И когда он истек, продукт начинает дурно пахнуть. Воняет, как сегодня принято выражаться. Срок действия истек – и все, ваш билет недействителен…

Вот почему уже несколько минут Жермен молчит, хотя ей есть что сказать. Не хочется стать следующей жертвой судьбы, несчастливого случая, рокового стечения событий. А вот вернуться в родные пенаты, и по возможности с головой, руками и ногами на своем месте, – это ее вполне устроит.

Когда Алин Верду снова появляется в зале, Жермен Дэтти по ее взгляду понимает, что женщина прекрасно знает, что делает. Движения Алин энергичны и уверены. Жесты – точны, намерения представляются ясными. Сперва она подходит к кассиру и быстро, по минимуму, обрабатывает его рану: накладывает жгут, чтобы остановилось кровотечение, дезинфицирует, накладывает повязку и перевязывает колено бинтами, взятыми из аптечки в комнате отдыха. Гийом стонет, корчится от боли, шумно демонстрирует свои страдания, но Алин остается ко всему этому безучастна.

– Можете встать? – закончив, спрашивает она.

Гийом мотает головой. Он белый как простыня и вот-вот потеряет сознание. Алин берет инвалидное кресло Жермен, подкатывает его к кассиру и ставит так, чтобы оно оказалось у раненого юноши за спиной. Потом приказным тоном заявляет, что он должен помочь ей усадить себя в кресло. Хватает его под мышки, набирает в грудь побольше воздуха и поднимает, в то время как Гийом опирается о подлокотники.

Увозит его вглубь магазина. Через несколько секунд Жермен Дэтти слышит, как Алин возится, исторгает ругательство и просит сына помочь. Даже не разбирая слов, по тональности их голосов пожилая дама догадывается, что проблема в ее кресле. Гийом стонет, начинает просить, чтобы ему не делали больно.

Потом – тишина, наверное, еще более давящая, чем жалобы и плач кассира. Тома Пессен, Софи Шене и Леа Фронсак вопрошают друг друга взглядом, шепотом озвучивают вопросы, на которые никто не в состоянии ответить, изобретают гипотезы, не слишком оптимистичные, и те повисают в неопределенности относительно участи, им уготованной.

По прошествии двух-трех минут мать с сыном возвращаются. Мальчик толкает перед собой пустое кресло Жермен, которое и оставляет в шаге от заложников. Ему тоже досталось, судя по виду. Сработанная наспех повязка закрывает пол-лица, делая его неузнаваемым. Жермен Дэтти догадывается, что, помимо психологической травмы, у него на лице навсегда останется напоминание об этом отвратительном дне.

Алин снова берет пистолет и сжимает пальцами рукоять.

– Вы трое! – Она указывает на бухгалтера, рецепционистку и молодую мать. – Быстро встаете и следуете за нами!

– Что вы сделали с кассиром? – спрашивает Тома Пессен испуганно и подозрительно.

– Скоро узнаете, – холодно отвечает Алин.

Леа Фронсак заходится рыданиями.

– Отпустите меня домой, умоляю! – стонет она, окутывая Алин молящим взглядом. – Вы – мать, вы можете меня понять! Моему сыночку всего три, он остался один дома, и ему очень страшно! Умоляю! Я ничего не скажу, клянусь! Я вернусь домой и все забуду! Вы должны мне верить!

Мольбы не оставляют Алин равнодушной. Она отлично представляет, какие муки сейчас испытывает Леа. Страх, чувство вины, предположения одно другого хуже, ведь с мальчиком могло случиться что угодно… И тягостное ощущение беспомощности. Пожалуй, это единственное, что отличает их друг от друга. Алин испытывает тот же страх, то же чувство вины и так же мучается неизвестностью относительно будущего Тео. Но, по меньшей мере, она может еще попытаться ему помочь. И, чтобы защитить сына, ей нельзя рисковать. А освободить сейчас Леа – это риск.

– Да, я тоже мать, – хлестко отвечает она. – И, как мать, я бы никогда не оставила своего трехлетнего сына одного дома. Даже на пять минут.

Этот неистовой силы упрек обрушивается на Леа с жестокостью, присущей одной лишь правде. Опустошенная, молодая мать проваливается в протяжный стон отчаяния и тоски.

– Встать! – приказывает Алин, повышая тон, чтобы противостоять впечатлению, которое производит страдание Леа на ее материнское сердце, и чтобы заглушить ее стенания. – Тео, помоги этим троим подняться!

С ловкостью, которую еще пять минут назад в нем трудно было заподозрить, Тео помогает заложникам встать на ноги, после чего под угрозой пистолета Алин уводит их вглубь магазина. Подросток остается с Жермен.

Звук открывающейся двери… Потом она снова захлопывается.

Тишина. И снова те же звуки. Тревожно… Загадочно… Невыносимо.

Жермен Дэтти наблюдает за мальчиком, а тот, со своей стороны, не мигая смотрит на нее.

– Тебе, наверное, больно, – говорит она, вкладывая в голос все сочувствие, на какое только способна.

Выходит, надо признать, не слишком убедительно.

Тео не реагирует. Просто смотрит на старуху, не выказывая ни малейших эмоций. «Теперь-то он делает все, что говорит мать, – проносится в голове у пожилой дамы. – Жаль, что не послушался, когда она требовала отдать пистолет…»

– Ты в порядке? – предпринимает она новую попытку.

Никакого ответа.

– Ну, как хочешь, – вздыхает Жермен Дэтти.

Секунды утекают в напряженной тишине, и впервые с момента появления в мини-маркете грабителя Жермен посещает дурное предчувствие – это необъяснимое ощущение, которое отдается внутри как аварийный сигнал, раздражающий и настойчивый, и его нельзя отключить… Почему они увели остальных, а ее – нет? Где остальные и что с ними стало? Что такого могло случиться с ее инвалидной коляской? Что они с ней хотят сделать? Вопросы вертятся в голове, и ни на один она не находит хотя бы приблизительного ответа.

После паузы, которая кажется несоразмерно долгой, она наконец слышит шум в глубине магазина. Появляется Алин, лицо у нее озабоченное.

– Так, с этими управились, – заявляет она, и видно, что нервы у нее на пределе. – Мы уезжаем!

– Как будем выбираться? – с волнением спрашивает у нее Тео. – Через заднюю же дверь нельзя!

– Выбора нет. Поднимем жалюзи и выйдем прямо к машине.

– Это риск…

Алин отметает все сомнения. Они излишни.

– Другого решения я не вижу. Помоги посадить ее в кресло! – И она указывает на Жермен Дэтти, которая не упускает из этого диалога ни слова.

– Оставьте меня в покое! – возражает старуха. – Зачем я вам? Где остальные?

Алин и Тео хватают ее за руки и одним согласованным движением усаживают в инвалидную коляску.

– Могу я узнать, что происходит, или это слишком трудный для вас вопрос? – вопрошает она уже без своего обычного равнодушного сарказма.

– Приятно видеть, что некоторые вещи вас все-таки волнуют, – иронично откликается Алин, но ответа на вопрос не дает.

– А мне приятно видеть, что вы еще не совсем оглохли! – изрекает Жермен Дэтти, которая на этот раз сдержаться уже не может.

Она в своей коляске, но руки связаны за спиной и сидеть очень неудобно, на что она начинает громко жаловаться.

– Если вы вострите лыжи, было бы большой любезностью сперва меня развязать! Чем я могу вам навредить, в моем-то состоянии?

– Поэтому мы и заберем вас с собой! – сообщает ей Алин.

Алин Верду

Услышав, что мать и сын твердо намерены прихватить ее с собой, Жермен Дэтти разражается потоком протестов. Алин не обращает на язвительные ремарки пожилой дамы внимания. Она знаком дает Тео понять, что ей требуется помощь, чтобы переместить трупы, до сих пор лежащие на полу в центральном проходе, в боковой проход.

Начинают с Мишель Бурдье – хватают каждый за руку и тащат ее, тяжелую, к двери в подсобку. Труп еще не успел окоченеть и напоминает груду чего-то белесого и рыхлого. Кажется, что ее широко открытые глаза смотрят прямо на них, и не нужно иметь большую фантазию, чтобы разглядеть в пустых зрачках и упреки, и обвинения. Голова ее, болтаясь в ритме шагов, обвиняет не менее красноречиво.

– Не смотри на нее! – советует Тео мать, видя, что подросток не может оторвать глаз от этого жуткого зрелища.

Тео кивает и старается не смотреть. Через несколько мгновений они с чувством облегчения оставляют свою ношу возле входа в комнату для персонала.

На обратном пути Алин сворачивает в отдел моющих средств и прихватывает несколько половых тряпок и адсорбирующих салфеток, а еще – перчатки для мытья посуды, которые спешит натянуть.

– Найди на полке мусорные пакеты, – просит она Тео.

Подросток бегом бросается в правый проход и исчезает из виду. По телу Алин пробегает дрожь. Ей хочется снова испытать ощущение власти над происходящим, которое обычно приходит, стоит ей оказаться припертой к стенке; вновь обрести способность постепенно вычленять из массы проблем самые насущные и решать их. Оказаться в стрессовом состоянии для нее – не в новинку. Когда первые мгновения ошеломления проходят, обычно ей удается без потерь выбраться из критической ситуации. Но не сегодня. Нагромождение ссор и забот перевернуло ей жизнь, возобладало над хладнокровием. Впервые она съехала с катушек и не может вернуться в нормальное состояние.

И с Тео было так же.

До настоящего момента он был единственным существом в мире, способным спровоцировать ее на вспышку гнева максимальной интенсивности. Вызвать в ней чувства диаметрально противоположные – чистейшую нежность и жесточайшую враждебность – в ничтожно малый промежуток времени. Заставить ее разразиться яростью за долю секунды или испытать предельный страх, погрузиться в черную меланхолию или пережить счастливейшее в жизни мгновение.

Наблюдая за сыном, погруженным в обожаемые компьютерные игры, Алин привыкла сравнивать свои с ним отношения с такой же игрой. На начальном этапе все просто: задания относительно легкие, справляешься на два счета. Но по мере прохождения игра усложняется. Преграды преодолеть становится труднее, враги, которых нужно сразить, – сильнее, битвы, которые приходится давать, – все разрушительнее. Подняться на следующий уровень – уже настоящий вызов. Иногда ей кажется, что она застряла на одном уровне и не находит выхода: это периоды, когда напряжение не спадает и любой безобидный контакт невозможен. Малейшее замечание превращается в повод для бесконечных дискуссий, самая незначительная просьба порождает противостояние, вытягивающее все соки, и добиться от него хотя бы «Привет!», когда он возвращается из школы, – уже чудо. В эти моменты у Алин чувство, что она бегает по кругу, – пленница уровня, который изучила во всех деталях, вот только выхода найти не может, и приходится постоянно повторять одно и то же, проходить снова и снова через одни и те же игровые локации. И вдруг – неожиданно и не понятно, по какой причине, – открывается выход. Напряжение спадает, и на несколько дней Тео снова превращается в очаровательнейшего подростка.

Переход на следующий уровень…

И она очень быстро понимает, что этот намного труднее, чем предыдущий.

И вот, когда над душой нависает уныние, когда отчаяние следует по пятам, она цепляется за идею, что подростковый возраст – это всего лишь испытание, которое нужно преодолеть, перевалить через него, как через гору, и однажды настанет день, когда они – вместе! – перейдут на последний уровень.

Ее сын. Ее мальчик. Она его любит, это так же очевидно, как и неизбежно. Он – самое дорогое, что у нее есть. И количество неприятностей, которое он ей доставляет, пропорционально этой любви…

Присев на корточки возле трупа грабителя, она принимается вытирать кровь. О том, чтобы выжать очередную тряпку, и речи быть не может. Тео подает матери рулон полиэтиленовых пакетов для мусора. Она отрывает один, открывает и сбрасывает в него мокрые тряпки. Второй пакет послужит ковриком. Алин расстилает его на полу и перекатывает на него труп, а потом они с Тео оттаскивают его к задней двери, и на полу, слава богу, не остается кровавого следа.

Проделать все это не так-то просто. Физический контакт с юным наркоманом оказывается настоящим испытанием. И у подростка, и у матери возникает тяжелое чувство, голова идет кругом, накатывает тошнота, начинают дрожать пальцы. Оба стараются абстрагироваться от ужаса, которым вынуждены заниматься. Но сделать это необходимо, и быстро.

– Сделай так, чтобы кровь на полу не бросалась в глаза, – говорит она сыну, когда они возвращаются к кассам.

– А как? – недоумевает подросток.

Тео на пределе. Каждая клеточка его тела цепенеет, стоит представить, что ему опять придется иметь дело с кровью. Алин в раздражении хмурится.

– Придумай что-нибудь!

Тон язвительный, не допускающий возражений. У Тео в животе все сжимается, в горле застревает комок. Он все еще под впечатлением от событий последнего часа: ссора с матерью, ее необоснованная ярость, вспышка лютой ненависти с его стороны. А потом – ограбление, невыносимое напряжение, он вдруг перестает понимать, что происходит, и тут – выстрел… То, что уже никак нельзя исправить. И он видит единственную протянутую руку, за которую успевает ухватиться, уже утопая в адском пламени…

Неохотно, но без возражений он проходит вдоль полок, хватает несколько пакетов с сахаром, крупами и мукой и высыпает все это в лужу крови. Алин с горечью думает, что понадобилось два трупа, чтобы сын-подросток наконец прислушался к ней и доверился, увидел в ней союзника, и чтобы к ним опять вернулось давно утраченное взаимопонимание…

Решив не думать больше о грустном, женщина направляется к входной двери и через щель в железных полосках жалюзи выглядывает наружу. На паркинге всего два автомобиля – ее и чей-то еще. На расстоянии нескольких метров по тротуару, который тянется вдоль паркинга, спешат редкие пешеходы. Алин пытается установить частоту, с какой они появляются в поле зрения, но это – абсурд, и скоро ей приходится это признать. Интервал прохождения пешеходов мимо мини-маркета установить с помощью логики невозможно.

Значит, придется положиться на везение. Или пересмотреть планы, чего делать очень не хочется. Захватить с собой одного заложника представляется ей неизбежным – это гарантия на случай, если дело примет скверный оборот. Выбор, естественным образом, падает на старую гарпию. Она – инвалид, поэтому не сможет сбежать, даже если бы захотела. К несчастью, это преимущество имеет и оборотную сторону: инвалидное кресло не проходит через дверь, ведущую к черному входу в магазин. Остается выбор: сунуть ей кляп и оставить с остальными заложниками в комнате для персонала или же вывезти через центральный вход. Хотя это и рискованно…

Алин нервно кусает губы, невидящий взгляд ее теряется вдали – где-то далеко-далеко. Град из вопросов, сомнений, колебаний и угрызений совести бомбардирует ее сознание, подтачивает мыслительные способности, как крыса черствую краюху хлеба, – вредитель среди отбросов, которыми стали ее мысли. Ситуация вынуждает действовать инстинктивно, но Алин все еще спотыкается о рифы здравого смысла, разрывается между дерзостью, граничащей с безумием, и тревогой, которая вот-вот может соскользнуть в летаргию. По правде говоря, она до сих пор так и не придумала, как спасти будущее сына, и в своей растерянности теряет драгоценные секунды времени. В фильмах и книгах все просто: герой увязает в трясине обстоятельств, один против целого мира, и помощи ему, казалось бы, ждать неоткуда, но даже сидя по самые уши в дерьме, он принимает-таки правильное решение и доказывает всем, кто его обвинял, что он не виновен…

Плавая в море предположений и опасений, Алин внезапно видит тонкую фигурку, которая через паркинг направляется к центральному входу в мини-маркет. На мгновение она задерживает дыхание, следит за каждым ее движением… Это девушка лет восемнадцати, и она занята своим смартфоном: набирает текстовое сообщение. Большие пальцы рук резво порхают над сенсорными клавишами, она передвигается «на автопилоте», не глядя, и шаг у нее уверенный и быстрый.

Алин инстинктивно подается назад, чтобы не выдать своего присутствия.

До двери остается пара метров, когда девушка отрывается от экрана, перестает набирать текст и с удивлением таращится на опущенные жалюзи. Хмурится, смотрит на мобильный – наверняка, чтобы проверить, который час, и найти логичное объяснение тому факту, что магазин закрыт. Потом передергивает плечиками, поворачивается и снова начинает стучать пальцами по экрану.

Алин вздыхает с облегчением. Значит, опущенные металлические жалюзи в витрине сигнализируют прохожим, что мини-маркет не работает, и никому даже в голову не приходит поинтересоваться почему. Скорее всего, по этой причине никто не появился в магазине за все это время.

Напряжение незаметно идет на спад. Пока жалюзи опущены, заложников не найдут. Значит, у них есть немного времени. И за это время нужно уехать как можно дальше отсюда. А еще – найти способ исчезнуть, не оставив следов.

Феликс Марбо

– Еще блинчик?

Феликс еще жует предыдущий, но энергично кивает. Глаза у него блестят, настроение – самое радужное. Каждый раз, когда он заходит к соседке в гости, она закармливает его вкусностями, причем в количествах, от которых у его матери волосы встали бы дыбом.

– Тебе пора домой, мой хороший, – говорит мадам Бертий, глядя на часы.

Она перекладывает на тарелку четвертый блинчик, щедро поливает его вареньем, сворачивает и подает мальчику, который набрасывается на угощение, как будто голодал неделю.

– Не спеши, никто у тебя его не заберет!

Шар серого меха лениво пробирается у хозяйки между ног. Мадам Бертий наклоняется, хватает кота и начинает гладить, осыпая нелепыми ласкательными прозвищами, и голос у нее становится высоким, неприятно-пронзительным. Феликс наблюдает эту сцену и про себя жалеет Гризу, которому приходится терпеть такие глупости, а потом дает себе слово, что не станет тискать животное и докучать ему, если, конечно, его давнее желание исполнится и родители подарят ему кота.

– Ты тоже рад, что наш маленький сосед заглянул к нам в гости, правда, мой Гризу-зу, радость моя? – сюсюкает с котом мадам Бертий.

Животное мурлычет – обычный ответ, когда с ним разговаривают. Не спуская его с рук, пожилая дама присаживается напротив Феликса и переносит внимание на него.

– Как поживаешь, мой хороший? Как дела в школе?

– Хорошо.

– Оценки хорошие, как всегда?

– Да.

– А друзья у тебя в классе есть?

– Да.

Мадам Бертий ласково ему улыбается. Феликс от природы не болтлив, поэтому разговорить его у нее не выходит, но это и неважно: присутствие мальчика, пусть и молчаливое, скрашивает ее временами тягостное одиночество.

К этому времени ребенок доел последний блинчик. Мадам Бертий подает ему салфетку – вытереть следы варенья в уголках рта. Потом отпускает кота и напоминает Феликсу, что пора домой.

– Мама тебя ждет, радость моя. Но пообещай, что скоро снова заглянешь к нам в гости.

Феликс послушно позволяет проводить себя до входной двери.

– Спасибо за блинчики, мадам Бертий!

– Не за что, мой хороший, – отвечает пожилая дама и гладит его по голове.

Она открывает дверь и смотрит, как мальчик спускается по лестнице. Ждет и, только услышав голос соседки и убедившись, что мальчика впустили в квартиру, возвращается к себе.

Этажом ниже Жеральдин все еще возится с тирамису. Дважды ее отвлекал телефон. Сначала позвонила мать, от которой так просто не отделаешься, после – подруга Гвен, которая придет сегодня в гости с мужем. С ней нужно было уточнить детали предстоящего вечера. Так что возвращение Феликса пришлось некстати, тем более что скоро нужно идти за малышкой в садик.

– Не хочешь сходить в магазин за кофе? – спрашивает она у сына в надежде выиграть несколько драгоценных минут.

– И мне можно будет купить конфету?

– Конечно, я же пообещала. Ты не потерял пять евро, которые я дала?

Феликс роется в кармане, извлекает несколько монет и показывает матери.

– Прекрасно! Не потеряй! И не задерживайся на обратном пути.

Мальчик кивает в знак согласия и убегает вниз по лестнице. Через несколько мгновений он уже выходит из подъезда и сворачивает направо – к мини-маркету на улице де-Терм.

Алин Верду

Алин покидает наблюдательный пост и возвращается к Тео. Мальчик вопросительно смотрит на мать. Они обмениваются взглядами, и она кивает.

– Все! Уходим. Сейчас.

– А видеонаблюдение?

– Кассир говорит, что аппаратура установлена на втором этаже, в конторе. Туда можно попасть через ту дверь, что за кассами. Контора сейчас закрыта, и ключ только у управляющего. Я подумала, бесполезно уничтожать запись, если мы оставляем живых свидетелей. На видео или в показаниях заложников, но факт остается фактом – ты застрелил грабителя.

– И ты вот так просто их тут оставишь?

– Не хочу терять время, пытаясь добраться до этих карт памяти или что там еще может быть… Если мы сейчас не уедем, Тео, у нас нет ни малейшего шанса выпутаться.

– Может, ты и права… Но по видеозаписи нас опознают, – отвечает подросток с нажимом. – Полиция в два счета нас идентифицирует.

– Полиция нас идентифицирует в любом случае, по видеозаписи или по показаниям свидетелей – не важно. Для этого достаточно составить фоторобот, и это у них займет не больше получаса. Искать видеозаписи, чтобы нас подольше не узнали, и при этом тратить время – глупо.

Подросток опускает голову, и понятно, что он сдерживается, чтобы не начать возражать. Это требует бóльших усилий, чем он готов признать.

– Доверься мне, мой хороший, – шепчет мать с уверенностью, которой не испытывает.

Тео кивает, вздыхает и смотрит на нее.

– Что нужно делать?

– Я подниму металлические жалюзи на витрине, а ты стой возле двери с инвалидной коляской. Как только сможешь выйти, выходи и вези старуху к машине, а я за это время опущу жалюзи на место, выйду, и мы уедем.

– Хорошо.

Алин колеблется, смотрит по сторонам, словно боится что-то забыть.

– Думаю, нам стоит взять с собой еды, – предлагает она, окидывая взглядом полки. – Чтобы хватило на несколько дней. Тогда не придется заезжать в магазины, это всегда риск.

Тео стучит пальцем по лбу, признавая, что и сам мог бы до этого додуматься. Не теряя ни секунды, он отрывает от рулона пакет для мусора, открывает его и, проходя вдоль полок, запихивает туда коробки, пакеты, пачки, бутылки и картонки.

В это время Алин подкатывает коляску Жермен Дэтти к входной двери. Руки у старухи все еще связаны, и она крутится на месте, пыхтит и бормочет ругательства.

– Если я вас развяжу, обещаете молчать? – предлагает Алин, у которой это зрелище и вызывает раздражение, и пробуждает сочувствие.

Они ничем не рискуют, развязывая старухе руки, – она ведь не может ни встать, ни пойти. С другой стороны, если какой-нибудь прохожий заметит, что у бабулечки связаны руки, это может навлечь на них с Тео неприятности.

– Это меня устраивает! – победно восклицает пожилая дама, но усмешка у нее угрожающая.

Алин вздыхает, раздумывает еще несколько коротких мгновений и в конце концов хватается за веревку. Едва освободившись, Жермен Дэтти спешит выразить свое удовлетворение.

– Я приказала вам молчать! – напоминает ей Алин, повышая голос.

– Приношу свои извинения! – насмешничает старуха. – Это сильнее меня!

– Я вас предупреждаю! – Алин наводит на старуху пистолет. – Малейшее движение, и я…

– И ты всадишь мне пулю в колено! Я знаю, знаю. Конечно, не хочется тебя разочаровывать, но я ничего не почувствую и ничего в этом мире для меня не поменяется.

Сама того не желая, мать подростка улыбается. Даже в такой ситуации старуха не дает себя в обиду, чем бы ей это ни грозило. Да, она невыносима, но эта язвительность и способность отбрить острым словцом кого угодно невольно вызывают восхищение.

Оставив на время Жермен Дэтти, Алин переходит к распределительному щитку, открывает его и пытается разобраться со всеми этими многочисленными кнопками, тумблерами и переключателями. Найти тот, который управляет металлическими защитными жалюзи. Она читает короткие инструкции под каждым, но во многих местах буквы от времени стерлись. Осмеливается нажать на одну кнопку, опустить один рычажок, поднять второй… Неоновая лампа над головой начинает мигать, включается вентиляция, но помимо этого ничего не происходит.

– Так мы идем? – теряет терпение Тео. Он стоит возле кресла Жермен Дэтти, в руках пакет с едой.

– Не могу найти тумблер, который поднял бы эти чертовы жалюзи! – нервно отвечает Алин.

После …надцатой попытки – наконец-то! – жалюзи медленно, с металлическим скрежетом, начинают подниматься.

– Готов? – спрашивает она у Тео. – Веди себя, как будто так и нужно: ты помог бабушке сделать покупки, а теперь спокойненько везешь ее к машине.

Сын кивает.

– А вы, – обращается женщина к Жермен Дэтти, – знайте, что на теле есть еще много мест, таких же нежных, как колено, куда можно всадить пулю. Если станете обузой, что ж, терять мне нечего.

– Ни за какие коврижки я не пропущу момент трогательного единения с моим дорогим внуком! – выдает Жермен Дэтти сюсюкающим тоном, как самая примерная бабушка на свете.

Жалюзи поднялись уже достаточно высоко, чтобы можно было провезти инвалидную коляску. Алин проверяет, свободен ли паркинг и нет ли поблизости прохожих.

– Две секунды – и ты выходишь!

Подросток подвозит коляску поближе, по сигналу матери открывает дверь магазина, выходит и быстрым шагом направляется к машине.

Алин выжидает еще секунд десять, потом инициирует обратный процесс. Она опускает тумблер, и железная завеса начинает опускаться. Потом вдруг останавливается, раздается противный скрип, и она снова ползет вниз. Алин спешит выйти на улицу.

Не успевает она сделать и пару шагов по асфальту паркинга, как металлический скрежет затихает. Эта внезапная тишина заставляет ее замереть на месте.

Она оборачивается и с ужасом отмечает, что жалюзи заклинило.

– Что там? – кричит Тео, который почти дошел до машины.

– Не останавливайся! – приказывает ему мать, а сама поворачивает назад. – Я посмотрю, что не так.

Она возвращается в магазин, подходит к щитку и щелкает тумблером. Громкий щелчок, потом еще и еще, но металлические жалюзи не сдвигаются ни на йоту. Алин нервно дергает переключатель. Бесполезно.

– Твою мать!

На нее внезапно наваливается усталость. Неспособность решить проблему парализует, варианты решения путаются в голове, а ведь нужно выбрать наилучший, самый простой, легко реализуемый, наименее рискованный… Она смотрит на распределительный щиток, никак не может решить, что же предпринять, злится на свою заторможенность, потом, отчаявшись, выбирает единственное, которое мигает в уме, как сигнал тревоги: бежать!

Собрав последние силы, она спешит к выходу.

Когда Алин уже на пороге мини-маркета, сердце замирает у нее в груди. Тео стоит в метрах десяти, возле машины. Он оставил кресло возле задней дверцы и смотрит на магазин, откуда должна появиться мать.

Когда она наконец выходит, мальчик обрадованно улыбается. На лице Алин, наоборот, выражение растерянности, смешанной с безудержной злостью. Повернувшись спиной к инвалидному креслу Жермен Дэтти, Тео никак не мог видеть, что старуха встала и, не испытывая никаких видимых затруднений, маленькими быстрыми шажками семенит к тротуару, до которого остается меньше метра.

Леа Фронсак

В комнате для персонала царит зловещая атмосфера.

Четыре тела лежат на полу, руки и ноги связаны, рот заклеен куском клейкой ленты – такой обычно заклеивают картонные коробки.

В скорбной тишине, как на поверхности озера, всплывают приглушенные, неясные звуки.

Заложники не имеют возможности говорить, поэтому перебрасываются испуганными взглядами, выражающими боль, тревогу, смятение и беспомощность, а иногда – и все эти чувства вместе.

Гийом Вандеркерен страдает ужасно. Рана под повязкой причиняет дикую боль, и малейшее движение ее усиливает. Как бы он ни пытался повернуться, легче не становится, и даже полная обездвиженность – пытка. Кляп не дает ему даже застонать, хотя это вряд ли бы помогло. В попытке найти позу, в которой было бы не так больно, он инстинктивно опирается на простреленную ногу, и рана открывается сильнее. Гийом испускает вопль, которому не суждено вырваться из-под клейкой ленты, и, совершенно выбившись из сил, проваливается в спасительное беспамятство.

Софи Шене в это время изгибается во все стороны, черпая силы в злости, фрустрации и обиде, и эта взрывоопасная смесь полностью парализует ее способность рассуждать здраво. Ей хочется двигаться, встать, уйти, и каждое усилие, которое она прикладывает, ни к чему не ведет, отчего девушка злится еще сильнее. Она кричит, но липкая лента мешает, и получаются только отрывочные, едва слышные возгласы.

Рядом Тома Пессен наблюдает, как она пытается вернуть себе свободу действий, – это смехотворное сражение с фатальностью момента. Он прижался спиной к железному шкафу – так лежать намного удобнее. Еще один бонус, и значительный: у дверцы заостренные края. Украдкой, сильными и точными движениями, он водит веревкой, которой связаны запястья, по режущему краю железа. Это больно – каждый раз, когда удар приходится по путам, вместе с веревкой сдирается кожа.

На некотором расстоянии от них Леа Фронсак неподвижно лежит на боку. Взгляд ее остановился на настенных часах, чьи стрелки неустанно перемещаются, безразличные к ее страданиям. Даже если предположить, что Эмиль не замечал ее отсутствия, пока шел мультик, то теперь он уже полчаса как должен был закончиться. Тридцать долгих минут, на протяжении которых страх проникает в ее мысли, эмоции и тело. Румяное личико сына, мокрое от слез, вздрагивающие плечики, испуганные глазенки – эта картинка стоит у нее перед глазами, и она слышит отдающие эхом в пустой квартире рыдания, эти мольбы о помощи, на которые некому ответить. Молодая мать с трудом переводит дыхание – до такой степени тревога ее снедает, сжимает грудь, камнем давит на сердце. Убийственно жестокие слова Алин Верду бесконечно прокручиваются в голове. Эти слова она твердит себе опять и опять, и они разбиваются о стены памяти, как сбивчивая молитва, чье эхо жутким смехом уносится в бесконечность. Слова, которые вот-вот сведут ее с ума.

«Да, я тоже мать. И я бы никогда не оставила своего трехлетнего сына одного дома. Даже на пять минут».

От этого обвинения внутри у нее все сжимается, к горлу подкатывает обжигающая тошнота. Такое впечатление, что внутренности хотят заполнить собой трахею и выплеснуться наружу.

Сейчас, когда ничего не происходит и время разворачивается во всей своей неподвижной истоме, а вместе с ним – невозможность вернуться домой, Леа вольна сколько угодно представлять себе, что произойдет дальше. Узнав, какую драму пришлось пережить сыну по ее вине, Фред в ту же секунду расскажет об этом своему адвокату, а тот, в свою очередь, будет из кожи вон лезть, лишь бы доказать, что она не способна должным образом позаботиться о ребенке. Она представляет, какими аргументами будут они размахивать перед носом судьи по семейным делам: что она, Леа, неуравновешенная, безответственная… Фред потребует единоличной опеки над Эмилем, а ей предоставят право изредка его навещать. Он станет швырять ей в лицо эти жалкие крохи близости с собственным ребенком – когда и сколько захочет. Мальчика ей будут отдавать раз в две недели, на выходные, и то вряд ли позволят оставаться с ним наедине…

Четыре дня в месяц.

Иными словами – ничего.

Этого не хватит, чтобы возникли взаимоотношения, которые имели бы какое-то значение для такого маленького ребенка, как Эмиль.

Слишком мало, чтобы удовлетворить избыточное чувство, которое она к нему испытывает, и получить ответную любовь, без которой не представляет своей жизни.

Леа успела испытать разрушительное действие горя, которое каждый день, когда она не сможет прикоснуться к Эмилю, погладить, вдохнуть его запах, обнять, поцеловать, будет приходить и пожирать ее постепенно, а вскоре и вовсе затушит последнюю искру жизни.

А после – ломка, пустота, тишина. Небытие, и оно будет сопровождать ее днем и ночью – это невыносимое отсутствие, это ненавистное чувство, что она навсегда лишилась чего-то очень важного. Неизбывные сожаления поселятся в каждой мысли. Невосполнимая лакуна, которая поглотит разум. Нехватка нежности и счастья, о которой она всегда будет с болью вспоминать. Леа это чувствует, она это знает, и ей этого не пережить.

Однажды – и может, даже скоро – Фред снова женится. Другая женщина займет пустующее место в сердце ее ребенка. Женщина, которую он скоро назовет «мама».

Мысли заразные, неудобоваримые, наводящие тошноту… Леа закрывает глаза и пытается обуздать позывы к рвоте, которые бушуют в животе, в груди, в горле. От омерзения кишки выворачивает наизнанку, оно вырывается наружу иканием, и она сопротивляется, как может, этому натиску отвращения, терзающему ее изнутри. Липкая лента преграждает доступ кислороду, который мог бы нейтрализовать тошноту, становящуюся все более мучительной, – настоящей бурей внутри нее, подавить обратное движение пищи, забродившей от напряжения и тревоги, которую организм пытается исторгнуть. Она икает, кашляет и сплевывает, но клейкая лента удерживает во рту патогенные выделения ее тела, сражающегося из последних сил, лишь бы не допустить их возвращения в исходную точку…

Борьба ужесточается с каждой секундой. Под воздействием противоречивых сил, воюющих внутри организма, сердце начинает биться быстрее. Она уже не может вдохнуть достаточно воздуха и скоро начинает задыхаться.

Все так же лежа на боку, Леа скрючивается, пытается поймать воздух ртом, уравновесить дыхание и сердцебиение, но остановить рвоту уже не в ее силах. Внутри все скручивается, в груди сжимается, стискивает горло, а потом вдруг – расслабление, и желчь с непереваренными остатками пищи выталкивает наружу.

Будучи не в состоянии отрыгнуть рвотные массы, которые уже упираются в скотч, Леа бьется, старается вдохнуть воздух, паникует, чувствуя, что через ноздри не поступает столько кислорода, сколько ей нужно, потому что они забиты мокротой, слизью и всем тем, что пытается сейчас найти себе выход. Каждый вдох неотвратимо забивает трахею.

И вот по прошествии нескольких бесконечных секунд борьбы с собственным телом и попыток извергнуть своих потерпевших аварию демонов Леа Фронсак, двадцатисемилетняя мама маленького Эмиля, медленно умирает от удушения рвотными массами.

Жермен Дэтти

Такого поворота не ждал никто. Если б она могла, Жермен Дэтти с удовольствием постояла бы с полминутки, наслаждаясь зрелищем: удивленной миной матери и откровенно ошарашенной – ее великовозрастного простофили сыночка.

Не замедляя шага, старая гарпия на полную использует эффект неожиданности и уже думает о счастливом избавлении, радуется возможности свободно двигаться, пребывать в том же состоянии, что и до приезда в чертов магазин. Жаль, что пришлось оставить там домашнюю помощницу и инвалидную коляску, – две утраты, последовавшие друг за другом, – но Жермен Дэтти утешается тем, что коляску, конечно же, можно будет забрать, когда заваруха уляжется. Что касается домашней помощницы… Что ж, всегда можно нанять новую.

Но праздновать победу она не спешит. Нужно поскорее добрести до оживленной улицы, оставив преследователей с носом, а там уж подумать о возвращении домой.

До тротуара, проходящего вдоль паркинга, остается не больше метра, когда она слышит за спиной тревожный возглас докторши. Проклятье, они увидели! Тяжело дыша, старуха прибавляет темп, а сзади уже доносится топот бегущего подростка. К несчастью, она давно не ходила на своих ногах по улице, довольствуясь немногочисленными экзерсисами в ограниченном пространстве квартиры. Неровностей асфальта в ее случае вполне достаточно, чтобы упасть. Давно не тренированные ноги то и дело грозят подкоситься, но сдаваться Жермен Дэтти не намерена: так просто они ее не поймают!

Добравшись наконец до тротуара, она бормочет под нос ругательство. Прохожих в этом спальном квартале мало, как и машин на ближайшем проспекте. Она поворачивает голову налево, потом направо и видит, как кто-то сворачивает на эту улицу и направляется прямиком к ней. Желая использовать свой шанс на полную, она делает маленькие шажки навстречу, но Тео уже близко. Несколько секунд, и он ее настигает.

– Ба, ну ты даешь! А говорила, не можешь ходить!

– Это доказательство, что чудеса бывают! – отвечает старуха, не останавливаясь.

Подросток берет Жермен Дэтти под руку, словно хочет ее поддержать. Она вырывает руку, возражает, потом испускает такой крик, будто ее режут, в надежде привлечь внимание пешехода, который идет им навстречу.

– На помощь! Помогите! Меня хотят похитить! Позовите полицию! Помогите!

Нимало не смутившись, Тео обнимает ее за плечи, вынуждая уменьшить прыть.

– Не трогайте меня! – раздражается старуха и пытается освободиться. – Я вас не знаю! На помощь! Полиция! Помогите мне!

Прохожий приближается, и вот, когда между ними остается не больше пары метров, Жермен Дэтти с ужасом понимает, что это – мальчик, которому самое большее лет восемь. Мальчик останавливается и с сомнением и любопытством созерцает странную парочку.

– Малыш! – вопит Жермен Дэтти, вцепившись в него мертвой хваткой. – Беги за полицией! Или к маме, и скажи, что заложники в ма…

– Бабушка, ну как тебе не стыдно! – перебивает ее Тео еще более громким голосом. – И не надо кричать. Разве ты не видишь, что ты его напугала? – И успокаивающе улыбается мальчику: – Ты не должен волноваться. Это моя бабушка. Она понемногу выживает из ума и не всегда понимает, что говорит…

Визг шин не дает ему закончить. Со вздохом облегчения Тео видит, как машина матери срывается с места на паркинге и через секунду останавливается рядом с ними. Алин выскакивает из салона и принимается распекать старую гарпию.

– Мама! – недовольным тоном восклицает она. – Ты становишься невыносимой! Мы уже десять минут тебя ищем! Прошу, садись в машину и поедем домой.

– Малыш, ты их не слушай! Они – вруны! Вруны и убийцы! Там, в магазине, остались заложники! И трупы! Скорее беги за полицейскими!

Пока Жермен спешит выдать максимальный объем информации, Алин обегает машину, открывает заднюю дверцу и с помощью Тео запихивает старуху в салон. Пожилая дама обороняется, как может, но силы неравны, и через пару мгновений она уже сидит на заднем сиденье. Алин захлопывает дверцу и поворачивается к ребенку.

– Это моя мама, – поясняет она, и по голосу слышно, что она расстроена, но хочет его успокоить. – Она старенькая и нездорова, даже не понимает, что говорит. Сейчас мы отвезем ее домой.

Тео уже занял место рядом с водителем и, перегнувшись назад, – так, чтобы мальчик ничего не заметил, – держит старуху на прицеле, благо пистолет Алин оставила на приборном щитке.

– А теперь заткнитесь! – приказывает он сквозь зубы.

– Или что? – спрашивает Жермен Дэтти и насмешливо усмехается. – Всадишь в меня пулю?

– Тебе не терпится проверить? – вопросом на вопрос отвечает подросток и приставляет дуло к ее колену.

Старуха не успевает ответить – в машину садится Алин и хлопает дверцей.

– Попробуйте выкинуть еще один такой фортель, и я выстрелю без раздумий! – грозит она, в то время как машина срывается с места.

– Убери пистолет от греха подальше, – с опаской предлагает подростку Жермен.

– Тео, положи пистолет! – приказывает Алин.

– Послушай свою мать, мальчик, – подхватывает старуха. – На сегодня хватит с тебя глупостей!

Подросток делает, что ему сказано: возвращается на сиденье, кладет пистолет на приборный щиток и мрачно смотрит перед собой.

– Положи его, пожалуйста, в бардачок, – шепчет Алин, которая не сводит глаз с дороги.

На протяжении долгих минут никто не произносит и слова. Алин пытается взять себя в руки: она едет строго по правилам и останавливается на каждом перекрестке, даже если горит желтый, хотя хочется выжать педаль газа до предела. Если их сейчас остановит полиция, все кончено.

Тео молчит. Он смотрит на дорогу, и, судя по виду, мысли у него в голове бродят мрачные.

Жермен Дэтти, по-видимому, сложила оружие. Алин время от времени поглядывает в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что старуха не замышляет какую-нибудь новую выходку.

– Куда мы едем? – спрашивает наконец Тео, глядя на мать.

– Туда, куда и собирались, – отвечает она так, как если бы не ожидала такого вопроса. – К дедушке!

Феликс Марбо

Машина срывается с места, увозя пожилую даму, женщину и старшего мальчика, а Феликс остается стоять на тротуаре. Семейная размолвка, свидетелем которой он стал, его немножко обескуражила. И он спрашивает себя, как лучше поступить: сделать так, как просила бабушка, или поверить ее дочке с внуком?

Мальчик смотрит по сторонам. Налево. Направо.

Какой-то мужчина спешит по тротуару ему навстречу. Феликс сомневается, представляет, как все будет: он заговаривает с этим господином, рассказывает, что только что видел, – ну, как женщина помоложе силой усадила в свою машину старушку, а мальчик ей помогал и говорил, что это его больная бабушка… И понимает, что рассказ получается сбивчивый, но навести порядок в мыслях не выходит.

Да и примут ли его всерьез? Поверят ли?

Пока Феликс взвешивает все «за» и «против», мужчина проходит мимо. Мальчик вздыхает и решает, что лучше бы ему идти по своим делам.

Еще несколько метров, и он уже на паркинге перед мини-маркетом. Вот только… Вид у витрины магазина странный. Феликс не может сказать почему, но что-то тут не так. Металлические защитные жалюзи наполовину опущены, словно магазин собирается закрываться. Мальчик подходит ближе и только теперь замечает, что в торговом зале темно.

Феликс хмурится: мама не послала бы его за покупками, если бы знала, что магазин уже закрыт. Без долгих раздумий он направляется к входной двери, встает на цыпочки и заглядывает внутрь.

Ни души…

Отсутствие покупателей – обычное дело, проходы между стеллажами часто пустуют. А вот что нет персонала – уже странно. Хотя, может, кассир на минутку отлучился в туалет? Для очистки совести Феликс тянет на себя дверь… и она открывается без малейших усилий с его стороны.

Мальчик входит в помещение.

В магазине очень тихо, и Феликс невольно вздрагивает. На первый взгляд, ничто не наводит на мысли об опасности. Он делает несколько шагов к кассе, заглядывает в центральный проход. Пусто. В проходах слева и справа тоже никого.

– Эй! Кто-нибудь! – восклицает он и уже боится услышать отклик.

Но отклика нет, это и успокаивает ребенка, и пугает. В кармане он стискивает монеты, которые мама дала на кофе. Как теперь быть? Как заплатить за покупку, если некому положить деньги в кассу? Феликс идет по проходу вглубь магазина, в отдел, где на полках выставлены пакеты с кофе, крупы, баночки с конфитюрами, сухарики – словом, все, что обычно едят на завтрак. Находит кофе торговой марки, которую предпочитает мать, и внимательно читает ценник: четыре евро и двадцать центов. Вынимает из кармана монеты, отсчитывает нужную сумму и решает оставить деньги возле кассы. Гордясь своей находчивостью, он берет пакет кофе и поворачивается, чтобы уйти.

Секунда, и его взгляд цепляется за странную деталь. Даже в полумраке видно, что в глубине прохода, на полу, что-то лежит. Что-то большое, чему там вряд ли место. Феликс испытывает скорее любопытство, нежели беспокойство. Он отступает на пару шагов и, вытянув шею, старается рассмотреть, что это – такое длинное – может быть. Потом подходит ближе.

К самому концу прохода.

При виде двух трупов волосы у него от страха становятся дыбом. Жо лежит на животе, лицом в пол, – безымянные останки, бесцеремонно разложенные кем-то на пакете для мусора. Рядом – труп Мишель Бурдье, куда более впечатляющий: нагромождение безжизненной плоти на бетонном полу, голова повернута к ребенку, и взгляд этих пустых глаз, совсем не похожих на живые, человеческие, тоже настойчиво устремлен на него.

Жуткое зрелище вызывает у мальчика сильнейшую тошноту. Внутри все переворачивается. Совсем как блинчик на сковородке… Да не один, а целых четыре! И эти четыре потоком изливаются к его ногам.

Вывернув содержимое желудка на пол, Феликс инстинктивно отступает, наталкивается спиной на стальной уголок ближайшего стеллажа, потом берет ноги в руки и, истошно вопя, вылетает на улицу.

Жермен Дэтти

После крика, тревоги, поступков и страхов царящая в салоне авто тишина кажется звенящей. Спасительная передышка. Внезапная пауза. Алин, Жермен и Тео наслаждаются долгожданным антрактом, благотворным не только для нервов, но и для ушей. Как эхо этой отсрочки в череде событий, автомобиль медленно катит по улицам, выбирая наименее оживленные, обрамленные жилыми домами, навевающими мысли о покое и богатстве.

Жермен через окно смотрит на мир, который давно вычеркнула из своей жизни. Вот примерная мать достает из багажника пластиковые пакеты с логотипами одной из крупных торговых сетей… Маленькая девочка с кудрявыми волосами, собранными в хвостики, катится на роликах по тротуару, на котором каждая ямка может стать зловредной западней…

Она на лету схватывает эти обрывки повседневности. Обычный пейзаж, проплывающий перед глазами, пробуждает воспоминания о временах, чьи останки медленно разлагаются в тюрьме ее памяти. Она не уверена, что хочет, чтобы снова проснулся аппетит, прежде питавший ее жизнь желаниями и потребностями, но любопытство никуда не делось, и она пробует на вкус эти крупицы банальных судеб, соприкосновения с которыми с неких пор стала бояться, как чумы. Два парня и девушка-подросток курят и болтают, сидя на низкой ограде богатой усадьбы…

Яркий свет, изливаемый великодушным солнцем, сообщает случившемуся – этому отречению от давней клятвы – долю своего волшебства. Но ей почему-то кажется, что это было так давно…

Жермен Дэтти ощущает необычное для себя спокойствие. Ей почти хочется улыбаться.

Скоро автомобиль сворачивает направо, на национальную дорогу, и зажиточные пригороды сменяются промышленной зоной с рассеянными тут и там производственными предприятиями.

– Так, из чистого любопытства: почему вы притворяетесь инвалидом, притом что прекрасно можете ходить?

Вопрос Алин отвлекает пожилую даму от безмятежного созерцания окрестностей.

– А это, моя прелесть, вас совершенно не касается! – следует грубый ответ.

Жермен поджимает губы. Она злится на себя за то, что нарушила старую клятву, но что поделаешь? Вставая с инвалидной коляски, в которой ее, как мешок, подвезли к машине, она вообще никакими вопросами не задавалась. У свободы – своя цена, и она готова была ее заплатить. Однако вышло так, что клятву-то она нарушила, но ничего не получила взамен.

– То, что вы делаете для своего сына, заслуживает всяческих похвал, – произносит она с оттенком презрения в тоне. – Стольким рискнуть, и в итоге – слабая надежда, что ему удастся избежать ответственности… Скажите, вы что, действительно думаете, что сможете выкрутиться?

– Если коротко, то подумать у меня времени не было, – язвительно отвечает Алин.

– Очень жаль. Пожалуй, это единственное, что вам следовало сделать.

– Это не моя вина. Я просила пару минут на раздумья. Но мне их не дали.

Жермен Дэтти коротко вскидывает брови, словно подтверждая, что в магазине действительно был тот еще переполох и что Алин пришлось действовать по наитию.

Не отрывая глаз от дороги, Алин истолковывает молчание старухи как несогласие, пусть и безмолвное.

– Уверена, вы такую ошибку совершить не рискнули бы, – продолжает она все более едко.

– Почему это вы так думаете? – не может сдержаться задетая за живое Жермен.

Алин криво усмехается.

– Ну, не знаю… Мне кажется, что, помимо себя самой, вас вообще мало что интересует. И под «мало что» я подразумеваю людей.

Теперь очередь пожилой дамы презрительно и иронично улыбаться. Она хочет ответить, но внезапно на нее наваливается давящая усталость. Взгляд ее затуманивается, и, уже не думая о том, чтобы парировать атаку, она поворачивает голову и погружается в умиротворяющее созерцание рекламных щитов.

Укрыться в безразличии, непроницаемом для нападок…

Отгородиться от эмоций, которые делают тебя слабее.

Облачиться в латы высокомерия, чтобы больше не страдать.

Слова вертятся в голове, и картинки, и воспоминания… Жермен Дэтти пытается совладать с потоком реминисценций, сбежавших из потаенных уголков ее памяти. Ну почему эта идиотка докторша так напоминает ее в том же возрасте? Как и она сама, эта женщина наделена смелостью, граничащей с безрассудством, и с той же наивностью верит, что справедливость восторжествует над безжалостными рисками обыденности, и так же дерзко следует по своему пути, потому что считает его правильным. Надеяться, а не рассуждать, побеждать, если не получается убедить… Ей знакома эта висцеральная потребность следовать только своим убеждениям – она помогает жить, вибрировать, чувствовать, ощущать. И к черту последствия, потому что запал убежденности – всегда лучше, чем холодный анализ…

– Хорошо, что вы всегда точно знаете, что нужно делать, – зло выдает она, но не ради поддержания разговора, а для того, чтобы прервать вереницу картинок, всплывающих на поверхности памяти. – Все ради любви к сыну, просто потому, что вы – мать. Голос крови! Не смешите меня…

– Ничего я не знаю, – спешит возразить Алин. – У меня не было выбора.

– Неправильный ответ. Выбор есть всегда.

– У вас, конечно же, детей нет.

– С чего вы взяли?

На лице Алин появляется гримаска сомнения: приподнимаются брови, в уголках губ появляются морщинки.

– Считается, что выбор есть всегда, – отвечает она. – Но это глупость, за которую цепляются люди, которые никого не любят, кого пугает даже мысль, что потом можно о чем-то пожалеть. Такие люди, как вы! Я таких терпеть не могу.

– Такие, как я? – оскорбляется Жермен Дэтти. – Что вы под этим подразумеваете, позвольте спросить?

– Люди, которые все и всех критикуют и ведут себя асоциально, – из одного лишь страха выглядеть смешными. Потому что, когда любишь, сочувствуешь или делаешь что-то для другого, всегда есть риск показаться смешным.

Старая гарпия ненадолго замолкает. Эта молодая дурочка начинает серьезно раздражать ее своими дешевыми рассуждениями и идеями, притянутыми за уши. Что ж, если она хочет услышать правду, она ее получит!

– И что мы имеем? Твой сынок стреляет в паренька, едва достигшего совершеннолетия, без предупреждения, под предлогом, что тот пытается смыться. Ты берешь невинных людей в заложники и без малейших колебаний стреляешь в колено бедному парню, который тебе ничего не сделал, – по крайней мере на тот момент. И все это – ради безопасного будущего своего отпрыска! – выдает она, намеренно переходя на «ты», чтобы подчеркнуть свое пренебрежение. – Но это не считается! Это я веду себя асоциально и критикую всех и вся!

Отповедь сочится ядом, и Алин надолго замолкает. Она перебирает в уме все свои беды, все так же глядя на дорогу. Но Жермен Дэтти приберегла напоследок еще одну стрелу.

– Ладно, если бы от всего этого был хоть какой-то толк! Если бы у парня прибавилось мозгов от того, что он научился шпиговать кому-то свинцом спину! Но готова спорить на что угодно: это не помешает ему вышвырнуть тебя на свалку при первой возможности, когда ты станешь ему не нужна!

– Эй, это уже слишком! – вмешивается в разговор Тео. – Если я вам не нравлюсь, так и скажите!

– Это я и пытаюсь сказать, малыш! – гримасничает старуха. – Это я и пытаюсь сказать.

Жестокая откровенность Жермен Дэтти заставляет мать и сына Верду замкнуться в себе. Раздражительная старуха в душе торжествует: ее слова достигли цели. В зеркале заднего вида отражаются глаза Алин, а в них – вопросы, бесконечные вопросы. И ей есть о чем подумать! Те же вопросы задавала себе Жермен, когда все ее непоколебимые убеждения разбились вдребезги. В тот день, когда судьба предъявила счет, который раздавил ее, как рухнувший на голову дом. Когда на поле битвы осталась жизнь, растоптанная в крошки, уносимые всеми четырьмя ветрами…

После такого никто и никогда не встает.

Так случилось и с Жермен Дэтти: она не встала. Та, которая с самого детства привыкла стоять гордо, как пилон, вздымающийся к небу и не поддающийся никаким жизненным бурям. Но настал роковой день, и она согнулась под грузом упреков – поникла и… села.

Чтобы никогда больше не вставать.

Тома Пессен

Бухгалтер и рецепционистка наблюдают за агонией Леа Фронсак, не имея возможности ей помочь. Жуткое зрелище: тело, бьющееся в попытке избежать асфиксии, напрасная битва за глоток кислорода, пытка – молниеносно короткая для постороннего взгляда, но такая долгая, жестокая, полная страданий – для жертвы…

Когда тело молодой женщины содрогается в последний раз и застывает, оба затаивают дыхание – тщетное проявление солидарности перед неизбежной развязкой.

Софи Шене не может отвести глаз от неподвижного тела и не находит в себе сил противиться бушующим волнам ужаса, разрушающим плотину здравого смысла и сметающим на своем пути любую попытку рефлексии. Связанная и с кляпом во рту, рецепционистка отдается на волю страху и отвращению, а ее разум наотрез отказывается верить в происшедшее. Не имея возможности выразить всю глубину своего ужаса жестами и голосом, она погружается в нервную, безмолвную летаргию.

Щеки у нее мокрые от слез, и, кажется, еще немного – и неудержимые, душераздирающие рыдания, пробивающиеся через кляп, задушат ее саму.

У Тома Пессена все чувства обострены, и он на время оставляет попытки освободиться. Он смотрит, как его спутница сражается с подступающим безумием. Он тоже невольно затаивает дыхание, в то время как в голове появляется надежда, которой он пока не позволяет зреть. Но картинки уже тут как тут, переваливают через кордон совести: в смерти Леа Фронсак, за которую никто не несет прямой ответственности, он вдруг обнаруживает способ избавиться разом от всех своих несчастий.

Бухгалтер закрывает глаза. Он растерян. Он уговаривает себя. Сглатывает комок в горле. И наконец снова берет себя в руки.

Открыв глаза, он видит, что состояние Софи не улучшилось. Она рыдает, шмыгает носом, и каждый вдох дается ей с бóльшим трудом, чем предыдущий. Приступ кашля ухудшает положение. Она скрючивается на полу, кашляет, не может отдышаться.

Надежды Тома оживают – обретают форму, силы, становятся все безумнее. Хочет он того или нет, постыдное желание пропитывает собой каждую мысль, поглощает угрызения совести, усыпляет сомнения. Софи – единственная свидетельница его неверности. Если она сейчас умрет, как Леа Фронсак, его вину никто не сможет доказать…

Он предпринимает еще одну попытку прогнать от себя это гнусное желание. События последних часов перевернули его сознание. Смотреть, как умирают три человека, – такой ужас кого угодно выбьет из колеи. Он уже не помнит, где находится, он балансирует между возмущением и психозом, чувствует, как мутится разум. Столкнувшись с жестокостью ситуации, прежде неизведанной, его инстинкт самосохранения, что называется, закусил удила, и стало ясно: Тома Пессен, скромный бухгалтер, примерный супруг и образцовый семьянин, способен убить ради того, чтобы вернуться в комфорт своей обычной, ничем не примечательной жизни.

Это решение пугает и, несмотря на упрямые попытки его подавить как нечто немыслимое, навязывает себя наперекор всему и вся. Заставляет напряженно следить за каждым движением любовницы. Софи к этому времени уже справилась с эмоциями, и ее дыхание мало-помалу восстанавливается.

У Тома сжимается сердце.

Если что-то и предпринимать, то теперь. Сейчас или никогда.

Он снова трется запястьями о железный уголок, спеша освободиться. Гонит от себя вопросы, сомнения, стыд и страх, чтобы сосредоточиться на цели. Обрести свободу… И возможность распоряжаться своей судьбой. Спасти свою жизнь. Сохранить семью.

Совсем рядом Гийом Вандеркерен так и не приходит в сознание. Сердце у Тома стучит как сумасшедшее: обстоятельства складываются так, чтобы его план сработал! А чуть поодаль Софи Шене тихо плачет от отчаяния и безнадежности.

Это будет совсем нетрудно…

Работая запястьями, бухгалтер оглядывает помещение. Занавеси опущены, так что снаружи никто ничего не увидит, даже если пройдет прямо под окнами. Камеры наблюдения, которая могла бы записать происходящее в комнате для персонала, тоже не видно.

Ни единого свидетеля.

Путы начинают ослабевать, и Тома это чувствует. Уже предвкушая успех, он удваивает усилия, хотя боль немилосердно кусает его за руки.

В двух метрах от него Софи, кажется, впала в прострацию. Она лежит на боку, спиной к нему.

Каждое движение рук заставляет бухгалтера стонать, но из-за кляпа почти ничего не слышно. И все же приглушенные стоны в конце концов проникают в сознание рецепционистки, и она стряхивает с себя инертность, напряженно прислушивается, потом поворачивается к нему лицом.

Стоит Софи увидеть, что он почти освободился, как к ней моментально возвращается дыхание жизни. В глазах девушки загорается огонек, и она всем телом тянется к нему в порыве ободрения и, забыв про кляп, кричит от радости. Тома же такой прилив энтузиазма в той, кого он намеревается убить, приводит в замешательство, и он замедляет движения.

Запястья у него в крови…

Голова кружится.

Сердце бьется о грудную клетку с силой, которая ошеломляет его окончательно.

Софи, конечно же, принимает мучительные потуги любовника на свой счет. И вот через кляп, возгласами и движениями головы она уже старается его воодушевить, убедить в том, что останавливаться нельзя.

Тома и пальцем не может шевельнуть.

Он смотрит на девушку, но видит только этот взгляд – единственное, что сейчас делает ее лицо живым. Софи же на седьмом небе от радости. Она неотрывно смотрит на его запястья и, как может, умоляет продолжать…

Ни на миг не догадываясь о том, что тем самым подписывает свой смертный приговор.

Собрав последние силы, чтобы противостоять боли, бухгалтер возобновляет резкие ритмичные движения. И вдруг – свобода! Внезапно его руки расходятся в стороны, и Тома спешит выставить их перед собой.

Софи начинает плакать, но на этот раз – от радости. Она смотрит на любовника с облегчением, признательностью и восхищением, с трудом сдерживает эйфорию, которую, в ее положении, не так-то просто и выразить. Конец кошмару, она в этом уверена. Через пару секунд и она тоже окажется на свободе! Через пару секунд жизнь вернется в привычное русло, и все это станет одним жутким воспоминанием. Она не сводит с Тома глаз, ведь это единственная возможность вести с ним диалог, и в ее взгляде проносится целая вереница посланий: она поздравляет, благодарит, призывает поскорее прийти ей на помощь.

Тома сбрасывает веревку с разодранных запястий. Дает себе небольшую передышку, чтобы оправиться от пережитого, потом хватается за свой кляп. Извлечь его удается не сразу, и это очень больно. Дрожащими руками он дергает скотч, пытаясь отдирать понемногу, а не одним махом, чем только удлиняет пытку. Пучки волос из ухоженной бородки отдираются вместе с лентой, и он то и дело вскрикивает от боли.

Последний этап – снять веревку со щиколоток, но и с этим скоро покончено. Он свободен.

Бухгалтер встает на ноги, но вид у него при этом какой-то потерянный. Софи наблюдает за каждым его движением, и невнятные звуки, которые она только и способна издавать, выдают ее нетерпение. У Тома внезапно пересыхает во рту. Он делает несколько шагов к девушке – дрожа, как лист на ветру, на грани головокружения. Ближе, еще ближе… Она смотрит на него огромными горящими глазами, и в них столько благодарности, столько радости… «Мой герой, мой доблестный рыцарь! Я вечно буду тебе благодарна!» Еще метр, и она окажется совсем близко. Тома не может сделать этот шаг, он слишком напряжен, он знает, что выбора нет, что цена деяния – его жизнь. Ноги подгибаются, внутренности скручивает узлом, обрывается дыхание. Она тут, перед ним, целиком в его власти…

И вот когда он присаживается на корточки, чтобы осуществить свое зловещее намерение, дверь распахивается и в комнату для персонала врываются двое полицейских с оружием в руках. За полсекунды они осматривают комнату. При виде трех тел на полу, со связанными руками и ногами, и мужчины, свободного в своих передвижениях, который склонился над одной из жертв, – и это при том, что в магазине уже лежат два трупа! – они быстро приходят к логичному заключению.

– Не двигаться! – кричит полицейский и наставляет на Тома пистолет. – В сторону, быстро! Руки над головой!

Софи Шене

Тома, не ожидавший ничего подобного, делает неловкое отступательное движение, которое и лишает его равновесия. Он падает на спину, в то время как второй полицейский кидается к нему и упирается коленом в грудь, держа пистолет в сантиметре от его головы. Стремительная атака выбивает весь воздух из груди, и в штанах у него становится мокро. Не оставляя мужчине времени осознать, что случилось, полицейский переворачивает его, как блин, и заламывает руки за спину. Соприкосновение металлических браслетов с разодранной в кровь кожей на запястьях заставляет Тома закричать.

Мгновение свободы, и он снова пленник!

Приходится ждать, пока полицейские освободят Софи и та вкратце опишет происшедшее, чтобы быть признанным жертвой, которой он, по сути, все еще является, а не палачом, которым он едва не стал. Не подозревающая об уготованной ей участи, молодая рецепционистка яростно его защищает и не желает успокаиваться до тех пор, пока с «отважного» бухгалтера не снимут наручники и подозрение в вооруженном нападении, грабеже и убийствах.

По истечении нескольких минут Тома и Софи поступают в распоряжение полицейского инспектора, а Гийома на «скорой» отправляют в ближайшую больницу. Три трупа остаются на месте до приезда патологоанатома, который уже в пути. Скоро на паркинге перед мини-маркетом нет свободных мест: местная полиция, национальная полиция, эксперты-криминалисты… Вокруг магазина установлен периметр безопасности. Из-за полицейского кордона зеваки наблюдают за происходящим и с нетерпением ждут официальных сообщений: любопытство хлещет через край, предположения – одно невероятнее другого. Наконец-то и в этом квартале произошло что-то интересное!

На заднем сиденье полицейской машины Тома и Софи ожидают развития событий. Они – единственные свидетели трагедии, которые могут в данный момент о ней рассказать. Полицейский лейтенант – имени его ни он, ни она не запомнили – с минуты на минуту придет их опросить.

В салоне авто тихо и спокойно, и они наслаждаются этим молча.

Тома в прострации. Он тонет в посттравматической апатии, и его возбужденный до крайности ум пытается до последнего отсрочить момент, когда придется принять то, чего с ним, к счастью, не случилось: еще пара секунд, и полицейские застали бы его за попыткой убийства.

Неужели все-таки существует божественная справедливость, которая поддерживает равновесие между заслуженным наказанием и неконтролируемым развитием событий? Тома хотелось бы знать ответ. Хотелось бы найти скрытый смысл всех тех ужасов, которые ему пришлось пережить, и той гнусности, которую он готов был совершить. От этого зависит здоровье его психики. Может ли быть так, что, желая покарать его за супружескую неверность, Господь переусердствовал и наказание получилось слишком жестоким? Наверное, Его изначальным замыслом было предостеречь Тома, а не наказать, но события вышли из-под контроля, несчастья посыпались одно за другим, внес свою лепту несчастный случай, и Господь, не имея возможности остановить катастрофический процесс, им же самим и порожденный, все же сумел уберечь его от самого худшего.

Да, так оно и есть… Тома цепляется за такое объяснение, словно от этого зависит его жизнь. А она, возможно, и вправду зависит… Последние события выбили у него почву из-под ног, и ему никак не удается заставить голову работать в этой суматохе, которая ему непривычна и неприятна до крайности.

И хуже всего то, что испытания не закончились. Еще предстоит разговор с женой и объяснение с патроном. Придется рассказать, почему он соврал и как вообще оказался в этом мини-маркете в компании хорошенькой рецепционистки… В сравнении с этим пережитый кошмар представляется приятной прогулкой.

Сидящая рядом Софи понемногу приходит в себя. Шок еще не прошел, и она не смеет шевельнуться, переживая заново смертельную опасность, которой чудом удалось избежать. В сознании тревожные картины сменяют друг друга: сначала эта толстуха, в буквальном смысле слова, умирает от страха и лежит мертвая, с раскрытым ртом, как если бы смерть застигла ее на пике страдания; всего в нескольких метрах звучит выстрел, а потом – шум падающего тела; ее саму, связанную и с кляпом во рту, швыряют на пол, как мешок с картошкой… И наконец невыразимый ужас, хуже которого нет, просто-таки пароксизм жестокости – смерть этой молодой матери, которая так просила, так умоляла отпустить ее домой!

Внезапное озарение заставляет ее выпрямиться. Задыхаясь от волнения, она смотрит на Тома, и в широко раскрытых глазах отражается весь ужас, который эта мысль ей внушает.

– Ребенок той женщины, которая захлебнулась рвотой… – шепчет она, осознавая масштаб катастрофы. – Он до сих пор дома, один! Нужно его разыскать!

Девушка выскакивает из авто и бежит к магазину, где толпятся представители сил правопорядка.

Тома отвлекается от мрачных мыслей, и эта перемена обстановки приносит ему облегчение. Как будто уже одно знание, что кому-то сейчас еще хуже, облегчает его муки. Софи права: кроме них, никто не знает, что трехлетний малыш уже достаточно долго сидит в квартире один и ждет возвращения мамы.

Спохватившись, он следует примеру Софи, которая к этому времени уже пробилась к самому входу в мини-маркет. Дежурящий здесь полицейский преграждает ей путь.

– Мне нужно с кем-то поговорить! – нервно заявляет девушка. – Где-то в квартале трехлетний мальчик сидит в квартире один и ждет, когда вернется мать. Но проблема в том, что мать – в числе тех трех трупов, там, в магазине. Теперь понимаете, насколько все плохо?

Перед напором девушки полицейский теряется. Заглядывает в магазин, окидывает взглядом паркинг.

– Поговорите с лейтенантом, его фамилия Небель! – И он указывает на мужчину лет пятидесяти, который вышагивает по асфальту с телефоном у уха.

Софи, за которой неотступно следует Тома, подбегает к полицейскому офицеру. Ей некогда соблюдать приличия.

– Лейтенант, мне нужно с вами поговорить!

Мужчина в недоумении смотрит на нее.

– Я позвоню позже, – говорит он своему собеседнику. И отключает телефон. – Я вас слушаю.

– Мертвая молодая женщина, которая была с нами в комнате для персонала, – это мама трехлетнего мальчика, и сейчас он один дома! – выпаливает Софи, и тревога в ее голосе убеждает Небеля, что дело и вправду спешное. – И он ждет, когда мама вернется!

Полицейский смотрит на нее, и в эти несколько секунд в его мыслях картинка с мертвой женщиной, задохнувшейся в собственных рвотных массах, сменяется другой – маленький ребенок бродит по пустой квартире. Он хмурит брови, болезненно морщится, и Софи с Тома понимают, что он осознал весь ужас момента.

– Хорошо, – отвечает он без колебаний, – я этим займусь. Пожалуйста, посидите еще немного в машине, к вам скоро придут.

Тома и Софи возвращаются в автомобиль, и оба рады этой возможности отгородиться от всеобщего оживления. Рецепционистка ощущает странное возбуждение, даже эйфорию – ответная реакция организма на напряжение, накопившееся в течение последних двух часов. Двигаться свободно, идти куда на ум взбредет – это ли не самая сладостная роскошь на свете? Участь маленького сироты ее тревожит, и она вслух выражает надежду, что его разыщут в самые короткие сроки. Тома сидит с ней рядом, но мысли его заняты семейной драмой, которой не избежать. Мокрые брюки жутко его раздражают, и связанное с этим чувство стыда приводит в отчаяние. Бегающий взгляд, искаженные беспокойством черты – он почти не слышит эмоциональных разглагольствований Софи.

– Да что с тобой такое? – спрашивает она по прошествии нескольких минут, озадаченная его понурым молчанием. – Разве ты не рад, что этот кошмар закончился? Наверное, надо позвонить боссу. Наверное, нас уже разыскивают…

– И он, конечно, уже позвонил моей жене, – упавшим голосом шепчет бухгалтер.

Софи замирает от неожиданности – словно забыла, что привело их в этот злосчастный магазинчик. Окидывает любовника внимательным взглядом. Сострадание берет верх, и она ободряюще ему улыбается.

– Послушай, у меня нет ни малейшего желания сеять раздоры в твоей семье. Что ты наплел патрону, когда отпрашивался?

– Сказал, нужно решить семейный вопрос, – отвечает Тома со вздохом.

Софи неодобрительно качает головой.

– Ладно! Тогда я скажу, что попросила тебя об услуге. – Она замолкает ненадолго, ища достойный повод, потом говорит: – Я скажу, что у меня тут живет пожилая тетушка, у которой проблемы с налоговой, и ты любезно согласился поговорить от ее имени с налоговым инспектором.

– И зачем бы мне, в таком случае, ссылаться на семейные дела?

– Потому что ты думал, что по-другому босс тебя не отпустит. И он бы точно не отпустил!

Тома какое-то время обдумывает ее слова.

– Пожилая тетушка, у которой проблемы с налоговой… – бормочет он без особой уверенности. – Нет, это явная липа!

– Вот именно! Чем наглее вранье, тем скорее в него верят! Я знаю, что говорю!

Бухгалтер долго смотрит на нее, не зная, на что решиться, и в этом взгляде такая тоска, что Софи не может удержаться, чтобы не погладить его по колену, – совсем как ребенка, которого хочешь успокоить.

– Обещаю, твоя жена никогда ни о чем не узнает, – шепчет она тихонько.

Простая фраза, произнесенная с такой нежностью, порождает в бедном бухгалтере настоящее цунами эмоций.

Сначала – чувство облегчения. Глубокое. Мощное. Освобождающее.

Потом – благодарность. Робкая, но отчетливо ощутимая. Сильная.

И чувство вины, как же без него… Обжигающее. Неистовое. Свирепое.

Он все так же не может оторвать от нее глаз. Пытается представить ее умерщвленной его собственными руками, задается вопросом, как бы он потом смог с этим жить. Еще он спрашивает себя, хватило бы ему сил пойти до конца. Он не уверен, что хочет знать ответ. Одна мысль об этом вселяет ужас. Над ним довлела какая-то темная сила… Словно душой овладел сам дьявол.

Он думает о том, что, возможно, в эти несколько минут, пока он находился в шаге от морального падения, балансируя на грани добра и зла, Господь и Сатана оспаривали друг у друга власть над его судьбой.

И вот, сникая под грузом потрясений, давящим на плечи, кажется, уже целую вечность, Тома Пессен разражается слезами. Плачут не только его глаза, но и сердце, и повторяет он одно-единственное слово:

– Спасибо!

Мадам Пессен

В автомобиле, который ведет Алин, никто больше не высказывается. Каждый думает о своем. Путешествие в пространстве сопровождается путешествием во времени, и минуты, как и километры, следуют друг за другом.

Когда раздается телефонный звонок, все вздрагивают.

– Откуда это? – настороженно интересуется Алин.

– Телефон звонит, – просто отвечает Тео.

– Спасибо, это и мне понятно. Но откуда в машине телефон?

Подросток не отвечает. Он упрямо таращится на дорогу, и губы его по-прежнему плотно сжаты.

– Звенит здесь! – говорит Жермен Дэтти, указывая на пластиковый пакет для мусора, в который Тео набросал продуктов перед тем, как они вышли из магазина.

Пожилая дама открывает пакет и, порывшись в содержимом, довольно быстро извлекает на свет другой пакет, на этот раз с логотипом магазина, – тот самый, куда грабитель спрятал добычу.

Ошарашенная Алин спешит свернуть на обочину.

– Скажи, что мне это мерещится! – дрожащим голосом говорит она, глядя на сына.

– Его нельзя было там оставлять!

– Это сон! Кошмарный сон, но я скоро проснусь, и все закончится!

– А что я такого сделал?

– Он еще спрашивает! – взрывается Алин. – Хотя… Когда над тобой висит обвинение в убийстве, мелкий грабеж – так, сущий пустяк, хуже уже не будет!

Она выключает двигатель, дрожа от раздражения, выходит из авто и хлопает дверцей. Через ветровое стекло Жермен и Тео наблюдают, как она, уперев руки в бока, ходит взад-вперед – очевидно, пытается взять себя в руки.

Телефонные трели в салоне, кажется, задают ритм шагам Алин, которая, как может, старается вновь обрести спокойствие.

– Ну и дурак же ты! – потешается старуха.

У Тео на душе кошки скребут, и он даже не отвечает на упрек. Он расстегивает ремень безопасности и выходит к матери, которая продолжает бушевать.

Жермен остается в салоне одна. В недрах пластикового пакета смартфон снова выводит свой синтетический ритурнель[12]. Жермен засовывает руку в пакет и находит его. Принимает звонок и подносит телефон к уху.

– Алло!

– М-м-м… Тома? – спрашивает женский голос на том конце.

– Нет, это не Тома. Если только вы не глухая, могли бы догадаться по голосу.

– Кто это?

– А вы кто?

– Я – жена Тома! – сухо отвечает голос. – Передайте телефон моему мужу!

– Проще сказать, чем сделать… Как выглядит ваш муж?

Собеседница Жермен обескуражена вопросом, и проходит несколько секунд, прежде чем она подбирает наконец нужные слова.

– Что ж, исходя из вашего описания, у меня для вас хорошие новости. Ну, или почти хорошие, – заявляет Жермен в трубку.

– Это розыгрыш? – начинает нервничать женщина на том конце линии.

– Ни в коем случае!

По мнению Жермен Дэтти, собеседница могла бы соображать и побыстрее, поэтому она перехватывает инициативу:

– Ваш муж – чернокожий?

– Нет!

– Значит, первая хорошая новость для вас уже есть! Ваш муж все еще жив. Он носит бородку?

Голос собеседницы звучит растерянно, однако она все еще пытается вернуть диалог в понятное для себя русло:

– Бросьте ваши шуточки! И передайте трубку моему мужу!

– Сначала ответьте на вопрос: носит он козлиную бородку или нет?

– Да, носит! – срывается женщина, которая понять не может, что происходит.

– А-а, значит это он, тот стеснительный тип, который целовался с…

Жермен замолкает, размышляет с полминуты, хмурит брови в попытке разобраться… И выдает:

– Так вы – его жена? – спрашивает она с искренним удивлением. – Вы нашли способ освободиться?

– Освободиться? Не понимаю, о чем вы говорите! Где мой Тома?

– Насколько мне известно, ваш Тома сейчас в весьма незавидном положении, и вы с ним вместе… – Она снова выдерживает паузу, но очень быстро возобновляет беседу: – Я хотела сказать, он с женщиной, которая, как я думала, и есть его жена, но теперь я понимаю, что это была ошибка…

На том конце линии – молчание. Собеседница, судя по всему, просто оцепенела. Через ветровое стекло Жермен смотрит на мать с сыном, которые объясняются, размахивая руками. Она наклоняется так, чтобы ее не было видно за спинкой сиденья: не хватало еще, чтобы они увидели ее с телефоном в руках.

– Я хочу поговорить с мужем! – теряет терпение голос, и в нем появляются первые нотки паники.

– Это будет непросто! Когда я видела его в последний раз, он был в числе заложников в мини-маркете на улице де-Терм, и руки-ноги у него были связаны. Сделайте ему одолжение, позвоните в полицию.

– Что? Что вы несете! И кто вы, в конце концов?

Алин и Тео поворачивают назад, к машине. Жермен пригибается к сиденью и быстрым шепотом добавляет:

– Заодно скажите фликам, что меня удерживают против воли женщина с сыном-подростком, мальчишке лет пятнадцать, не больше. И его зовут Тео. Как зовут ее, я не знаю. Мы едем на красной машине по департаментальной дороге номер 407, и сейчас мы недалеко от Курселя-сюр-чего-то-там[13], я не успела прочитать указатель, очков-то у меня нет. Как я поняла, мы едем к отцу этой женщины.

Все, они уже возле машины. Даже не пытаясь услышать, что там бормочет собеседница, Жермен Дэтти обрывает звонок и в спешке засовывает телефон под сиденье Тео. Когда Алин открывает дверцу и машинально окидывает пленницу взглядом, вид у той настолько ангельский, что это моментально вызывает подозрение.

– Что вы задумали?

– Я? – В своем возмущении Жермен Дэтти явно переигрывает.

Алин некоторое время смотрит на старуху, пытаясь разгадать ее намерения, потом взгляд ее соскальзывает на пакет для мусора. Она хватает его, извлекает другой пакет, с добычей грабителя, открывает, заглядывает внутрь, выпрямляется и тихонько вздыхает.

– Здесь нет и двух сотен евро. И из-за такой мелочовки…

– Что ты с этим будешь делать? – спрашивает Тео понуро, потому что чувствует себя виноватым.

– Нужно избавиться от телефонов, и побыстрее.

– Не хочу вас затруднять, – вмешивается Жермен Дэтти, – но я хочу есть! Скоро полдник, а с моим желудком шутки плохи…

Алин укоризненно качает головой.

– Какая хозяйка, такой и желудок!

Не обращая внимания на жалобы старухи, Алин выуживает из пакета телефоны.

– Присмотри за ней! – приказывает она Тео и выскакивает из машины.

Обходит авто, чтобы не было видно с дороги, бросает телефоны на землю и принимается яростно их топтать. От души. Сколько осталось сил. В клочья. В пыль. В прах.

Напряжение, копившееся в ней на протяжении последних часов, идет на спад.

– Мам, хватит! – Тео опускает стекло и высовывает голову наружу. – Они давно уже НS![14]

– Не трогай меня сейчас! – отвечает Алин и продолжает пинать обломки пластика. – Или я сделаю что-то похожее с тобой!

Сконфуженный подросток поднимает стекло и ждет, пока мать успокоится. Что и происходит по истечении нескольких долгих минут. Отдуваясь, она падает на водительское место.

– Дай мне что-нибудь попить, – еле-еле выговаривает Алин.

Тео спешит вручить ей мусорный пакет.

– Отличная идея! – звонким голосом провозглашает Жермен как ни в чем не бывало.

Алин не удостаивает ее ответом. Все ее внимание приковано к пакету.

И вдруг словно тисками сжимает грудь.

Нет сил вдохнуть…

Она засовывает руку в пакет, до самого дна.

Еще один мучительный вдох, и она обращает убийственный взгляд на сына.

– Ты что, издеваешься надо мной?

– Что опять не так? – занимает оборонительную позицию мальчик.

Судя по выражению их лиц, мать пребывает в состоянии шока, сын не понимает, что опять стряслось. Алин поворачивается к Жермен со словами:

– Я таки его прибью!

– Помочь? – предлагает старуха услужливо.

– Что не так? – вопит Тео. – Что я опять сделал не так?

У Алин сдают нервы, и она переворачивает пакет вверх дном. Пачки шоколадного печенья, чипсов и баночки с газировкой сыплются к ней на колени и на пол. Ни фруктов, ни овощей, ни колбасной нарезки, не говоря уже о молочных продуктах и консервах…

Мрачный взгляд докторши требует объяснений.

Тео смотрит на съестное, потом на мать и не может понять, в чем его упрекают.

– А что? – возмущается он вполне искренне. – Ты сказала: возьми что-нибудь поесть. Я и взял!

Франсис Вилер

Автомобиль останавливается перед шестиэтажным зданием, украшенным балконами с затемненными стеклами. Фасад у здания – бетонный, архитектура – геометрическая, конструкция – функциональная. Из общей картины выбивается лишь фронтон над входной дверью с жизнерадостной надписью «Три зяблика» и стилизованным изображением упомянутых птичек. На стене, справа от двери, – металлическая табличка, стершаяся от времени, гласит: «Пансионат для престарелых».

– А тут славненько! – иронично замечает Жермен Дэтти, разглядывая фасад. – Идеальное место, чтобы закончить свои дни!

– Вашего мнения никто не спрашивает! – огрызается Алин и глушит двигатель. Потом обращается к сыну: – Где твой рюкзак?

– Там! – И Тео указывает на заднее сиденье.

Он поднимает с пола рюкзак из пластифицированной ткани и протягивает матери. Алин кивает в знак благодарности, открывает бардачок и выхватывает пистолет. После секундного раздумья вертит его так и эдак, ища способ извлечь обойму. Как только та выпадает ей на ладонь, она протягивает пистолет Тео.

– Я схожу за дедушкой, а ты присмотри пока за старухой. Не разговаривай с ней и не отвечай на ее вопросы. Если попытается выйти, можешь оглушить ее рукояткой. Постараюсь побыстрее вернуться.

– А пули зачем вынула? – обиженно спрашивает подросток.

Вместо ответа Алин награждает его красноречивым взглядом.

– Делай, как тебе велено! – добавляет она, хватая рюкзачок.

И, не дожидаясь новых возражений, выбирается из авто и захлопывает за собой дверцу.

Быстрым шагом Алин подходит к зданию и исчезает внутри. Перед ней еще одна дверь, на этот раз – с кодовым замком. Женщина набирает на сенсорном панно четыре цифры и две буквы, и дверь открывается.

– Здравствуйте, мадам Верду! – приветствует ее рецепционистка из-за администраторской стойки.

– Здравствуйте! – нервно отвечает Алин. – Франсис у себя?

– Сейчас время полдника, и он вместе со всеми в столовой, – отвечает служащая, сверяясь с наручными часами.

– Спасибо! Я хочу взять его на прогулку.

– Он будет очень рад!

Алин спешит к лифтам. Рецепционистка ее окликает:

– Столовая – на первом этаже, мадам!

– Возьму у него в комнате куртку и шарф, – поясняет Алин несколько неуверенным тоном. – На улице тепло, но немного ветрено, и мне бы не хотелось, чтобы он простудился.

Пока не закрылись двери лифта, Алин успевает заметить, что дама сочувствующе ей улыбается.

– Господи, что я делаю? – бормочет она себе под нос.

На четвертом этаже она выходит, подбегает к комнате отца, заходит и запирается на ключ. Она отлично знает, где что лежит, поэтому не теряет времени зря: открывает платяной шкаф, выбирает кое-какую одежду, переходит в маленькую ванную, чтобы взять туалетные принадлежности, и запихивает все это в рюкзак Тео. Перед уходом выдвигает ящик прикроватного столика и вздыхает с облегчением: документы отца и связка ключей на месте! Она выгребает содержимое ящика, выходит в коридор и повторяет свой путь, только уже в обратном направлении.

Столовая обустроена в просторной комнате, но интерьер лишен всякой индивидуальности, акустика – слишком сильная, так что каждый звук отдается эхом, освещение – неоновое. Порядка тридцати стариков и старух сидят за круглыми большими столами, перед каждым – горячий напиток (кофе или чай на выбор) и тарелочка с куском яблочного тарта. В углу, у самого потолка, работает телевизор, но без звука, и никто на него не смотрит. Обстановка в комнате гнетущая: несколько фигур застыли, как манекены в витрине, еще несколько – качаются взад-вперед, а некоторые еще едят, уткнувшись носами в тарелку, и движения у них при этом судорожные. И над всем этим – неясный гул из голосов, стонов и шепота, время от времени нарушаемый странными возгласами…

У Алин сжимается сердце, пока она ищет глазами отца. Находит, пробирается между столами и обнимает его за плечи, сообщая тем самым о своем приходе.

– Папа, здравствуй! – шепчет она ему на ухо.

Старик поднимает на нее удивленный взгляд. И всматривается несколько долгих, слишком долгих секунд, прежде чем выразить свою радость:

– Эжени! Как хорошо, что ты пришла!

– Нет, папа, я не Эжени. Я твоя дочка.

– Моя дочка? У меня нет дочки…

– Не будем сейчас об этом. Хочешь на прогулку?

– Нет, спасибо. Мне и тут хорошо.

Алин прикусывает нижнюю губу. Смотрит на наручные часы. Понимает, что нужно сдерживаться, чтобы не растревожить старика.

– Папа, там, в машине, Тео, и он тебя ждет! – продолжает она настойчиво. – Он очень хочет с тобой повидаться!

– Так пусть придет сюда. Тарт сегодня отличный!

Расстроенная Алин готовит новый довод, когда отец вдруг хмурит брови:

– Кстати, а Тео – это кто?

– Мой сын, папа! И твой внук.

– У меня что, и внук есть? Так это же замечательно!

На этот раз Алин жестом выражает свое нетерпение: просовывает руку ему под мышки и заставляет встать.

– Вам обязательно нужно увидеться! Идем!

Старик бормочет что-то под нос, но позволяет себя поднять. Алин вздыхает с облегчением и ведет его к выходу. Возле администраторской стойки она кивает рецепционистке:

– Через час мы вернемся!

– Хорошо, мадам Верду! Франсис, приятной вам прогулки!

Не замедляя шага, Алин подходит к двери, ведущей в маленький холл. Там ей приходится подождать, пока рецепционистка наберет код. Только после этого она тянет входную дверь на себя. Мгновение – и они с отцом выходят из пансионата.

– Нам сюда! – говорит она старику, подводя его к машине.

Открывает заднюю дверцу, чтобы убедиться, что все в порядке. Ни Жермен, ни Тео даже не шевельнулись.

– Подвиньтесь-ка! – приказывает она старухе, намереваясь усадить на заднее сиденье еще одного пассажира.

– Вы что, все семейство решили собрать?

Алин не спешит с ответом. Она помогает отцу устроиться на сиденье, сама защелкивает на нем ремень безопасности, как это обычно проделывают с маленькими детьми. Тео поворачивается, встречается с дедом глазами и машет рукой.

– Привет! – сдавленным голосом произносит он.

Они не виделись уже много месяцев. Слишком интересная у него жизнь, чтобы тратить несколько драгоценных часов на старика, у которого к тому же память как решето. А ведь было время, когда дед называл его «карликом» и считал невежей, потому что в свои восемь Тео не имел представления, кто такие Виктор Гюго, Эдмон Ростан и Уильям Шекспир. А когда Тео исполнилось десять, научил его плутовать в покер несколькими разными способами. Научил его плавать, безжалостно столкнув в большой бассейн – без надувного круга, без предупреждения… Позволял ему допивать остатки спиртного из бокалов, пока никто не видит. Брал с собой на скачки – с условием, что Тео не расскажет матери… Мог запросто дать сотню евро, но систематически забывал купить внуку подарок на день рождения и Рождество…

Но от этого деда – не совсем обычного, неформатного – мало что осталось.

Именно так: дед, вышедший из употребления.

Он переменился и внешне. Когда-то солидный и крепкий, он умел произвести впечатление, и в его исполнении все обретало ясность и смысл – слова, жесты, намерения. Он умел вдохновлять и увлекать за собой. Энергичное тело, возвышенный ум… Но сегодня Тео видит перед собой обычного старика, если и не тщедушного, то, по меньшей мере, выцветшего, как бы увядшего, печальным образом поблекшего. Черты лица – в упадке. Организм – поле под пáром. Душа обросла жирком. Жалкая тень того, кем он когда-то был.

Тео отводит глаза. Сердце у него сжимается, наполняется неясными страхами, в горле царапается дурнота, в душу, как шильца, впиваются угрызения совести. Непоправимое влияние времени воспринимается им как боль, а ведь еще сегодня утром казалось, что жизнь расстилается перед ним насколько хватает глаз…

Боль при виде увядания другого, горечь осознания, что ничто не вечно.

Хотя мальчик с ним и поздоровался, Франсис Вилер, похоже, его даже не заметил. Все внимание старика обращено к Жермен Дэтти, которую он с любопытством разглядывает. Сварливая мадам притворяется, что ничего не замечает. Поджав губы, она смотрит прямо перед собой – надменная, готовая вот-вот вспыхнуть.

– Надо же! Здесь дама! – восклицает Франсис, не сводя со старухи глаз.

– Папа! – устало одергивает его Алин.

Она управилась с ремнем безопасности, и теперь закрывает дверцу, чтобы обойти машину и сесть на водительское кресло.

Но Франсиса не так-то легко смутить. С галантной улыбкой на устах он протягивает Жермен руку и представляется:

– Франсис!

Старуха и бровью не ведет. Она смотрит в одну точку, изображая полнейшее безразличие.

Алин заводит двигатель, и скоро пансионат скрывается из виду.

Франсис не опускает руки́, и через некоторое время Жермен бросает в его сторону раздраженный взгляд.

– Опусти, а то устанет! – бурчит она, принимая неприступный вид: подбородок вздернут, взгляд блуждает в голубой дали.

Но и старик не сдается. Он так и сидит, держа руку на весу, ладонью к ней. Он ждет. Ему некуда спешить.

– У него не все дома, да? – громко интересуется Жермен, на этот раз с явной досадой в голосе. Свой вопрос она обращает к Алин.

– Пожмите ему руку, неужели так трудно? – нервно откликается та, бросая на старуху молниеносный взгляд в зеркало заднего вида.

Старая гарпия воздевает очи к небу, но в конце концов протягивает старику холодную влажную ладошку.

– Жермен! – бормочет она неохотно.

Франсис хватает ее руку и с благоговением подносит к губам.

– Жермен! – повторяет он нараспев. – Прелестное имя!

Глаза его подергиваются поволокой.

– Мадемуазель, я очарован!

Лейтенант Небель

Жильбер Делкруа, управляющий мини-маркетом, вскорости прибывает на место происшествия. Он осознает масштаб трагедии, узнаéт, что его сотрудник ранен, предоставляет свой кабинет и записи камеры видеонаблюдения в распоряжение полиции и, разумеется, ставит крест на сегодняшнем семейном празднике.

Судебная машина запущена. Софи Шене и Тома Пессен по отдельности подвергаются допросу, и их свидетельства полностью подтверждают друг друга. Они подкреплены также и первыми выводами медэксперта. Причины смерти трех человек, чьи трупы обнаружены в магазине, таковы, какими их представляют потерпевшие, а именно: инфаркт в случае домашней помощницы, выстрел в спину – у налетчика и асфиксия – у молодой матери.

Лейтенант Небель выслушал свидетелей, и теперь ситуация представляется ему более понятной. Просмотр записей камеры наблюдения помогает уточнить роли, сыгранные всеми участниками драмы, – роли жертвы, палача или же и того и другого. Небель тут же запускает механизмы идентификации всех задействованных лиц. За это время эксперты успели снять и оцифровать отпечатки пальцев, причем в первую очередь те, которые были взяты на местах, где произошли ключевые события происшествия. Отпечатки спешным образом переданы для идентификации в FAED – Автоматизированной картотеке отпечатков пальцев. Небель рассчитывает получить ответ до конца дня.

В настоящее время приоритетом властей является розыск беглецов – матери и юного убийцы, и, соответственно, пожилой дамы, которая остается заложницей. Черно-белая видеозапись, пусть и плохого качества, не оставляет сомнений в том, как разворачивались события. Отчетливо видно, как подросток хватает пистолет, пока налетчик развязывает одну из женщин, – по показаниям свидетелей, мать этого юноши. Он наставляет пистолет на грабителя, и тот спешит подчиниться. С этого момента налетчик не представляет ни для кого опасности. Но юноша все еще угрожает ему оружием.

Звука нет, поэтому лейтенант Небель может только догадываться о намерениях того или иного участника этой сцены. Итак, заложники остаются связанными, налетчик под контролем, а женщина, которую освободили, делает грузной пожилой женщине специальный массаж – вероятно, в надежде, что сердце удастся запустить. Потом, по неизвестной еще причине, подросток наставляет пистолет на заложницу. Небель задается вопросом почему. Допускает на мгновение, что налетчик с пареньком могли быть в сговоре, но это предположение опровергается показаниями Софи Шене и Тома Пессена, а также дальнейшими событиями, зафиксированными на пленке: грабитель встает и пытается скрыться в глубине магазина, и в тот же миг подросток поворачивается и стреляет в него.

Факт убийства установлен, хотя Небель сомневается, что оно было умышленным. Он запрашивает ордер на арест юноши и его матери, причем по мере просмотра к обвинению добавляются все новые пункты: убийство налетчика, огнестрельное ранение, неоказание помощи людям, пребывающим в опасности, неумышленное убийство молодой матери, захват заложников.

Учитывая принцип сложения наказаний, перспективы у этой парочки незавидные.

В распоряжении у лейтенанта много информации, но особого оптимизма он не испытывает. Данные на налетчика, скорее всего, найдутся, а вот на остальных жертв – вряд ли, что значительно затруднит их идентификацию. А время не ждет. Нужно как можно скорее разыскать пожилую даму-инвалида и ее похитителей, а также трехлетнего малыша, который, по словам Софи Шене, сидит в квартире один и ждет свою маму.

Гонка начинается.

На месте преступления работают криминалисты. Они собирают любые улики и информацию, которые могут помочь расследованию. Портреты участников трагедии с видеозаписи и образцы биологических жидкостей, из которых теоретически можно выделить ДНК, срочно доставлены в лабораторию двумя жандармами на мотоциклах. В некоторых случаях анализ ДНК проходит быстро, поэтому лейтенант Небель надеется получить результаты в течение ближайших суток.

Дабы не упустить ни единого шанса идентифицировать жертв, он объявляет их в национальный розыск, с описаниями и фотографиями. На быструю обратную связь Небель не рассчитывает, но знает, что каждая минута на счету, поэтому свои усилия сосредотачивает на установлении личности молодой матери.

Исходя из предположения, что жертвы, скорее всего, проживают в том же квартале, Небель отправляет бригаду полицейских опросить местных жителей. Если мать рискнула оставить ребенка дома одного и выйти за покупками, ее квартира должна находиться в непосредственной близости от магазина.

Каждый член разыскной группы получает фотографию молодой матери. Понимая всю важность момента, полицейские работают быстро и тщательно: посещают все дома без исключения и прислушиваются, не заплачет ли где-нибудь малыш. Они стучат в дверь каждой квартиры, показывают фото Леа Фронсак жильцам, интересуются, нет ли по соседству семьи с трехлетним сыном.

Проблема в том, что в это время дня, да еще в пятницу, многие на работе, что значительно замедляет поиски.

И вот через сорок пять минут после начала разыскной операции один жилец узнает Леа Фронсак.

– Это молодая дама с третьего этажа, ее квартира слева, – заявляет мужчина без тени сомнения. – Она переехала недавно, но я прекрасно ее узнаю́!

Без промедлений полицейские направляются к указанной квартире и тарабанят в дверь.

Ни единого признака жизни.

Небеля моментально призывают на место, благо он находится в соседнем доме. Через несколько минут лейтенант стучит в дверь и, не дождавшись ответа, решает вызвать слесаря и вскрыть квартиру. Слесарь прибывает через несколько минут, взглядом профессионала окидывает замок, выбирает подходящий инструмент и приступает к работе.

Пара секунд – и дверь открыта.

Тишина встречает полицейских, порождая сколько вопросов, столько же и опасений. Ласковым и успокаивающим голосом Небель зовет ребенка, не желая его пугать, если он прячется где-нибудь в квартире.

– Привет! Кто-нибудь дома? Мой хороший, я пришел тебя забрать! Твоя мама сказала нам, что ты здесь…

Жестом приказав коллегам молчать, лейтенант прислушивается, не выдаст ли себя ребенок каким-нибудь звуком.

Полная тишина…

Небель снова зовет мальчика и не получает ответа. Мало-помалу полицейские рассредоточиваются по квартире, переходят из комнаты в комнату, исследуют каждый закуток, где может затаиться трехлетний ребенок.

Спальни в квартире две, и в одной, родительской, на экране включенного телевизора застыло меню DVD-диска с мультиками.

На лице лейтенанта появляется гримаса тревоги.

– Мне все это не нравится, – шепчет он угрюмо.

Небель, в чьем сознании, как паразиты, множатся предположения, гипотезы и догадки, внимательно осматривает комнату. На прикроватном столике обнаруживается фотография. Он сразу узнаéт лицо молодой женщины с ребенком на руках.

Теперь он точно знает, что попал по правильному адресу, и, следовательно, один из трех трупов в мини-маркете идентифицирован.

Но куда подевался ребенок?

Эмиль Фронсак

Действовать нужно быстро.

В квартире мальчика нет, но где-то же он должен быть! Полицейские осматривают входную дверь и приходят к заключению, что изнутри достаточно нажать на ручку, чтобы она открылась. А вот со стороны лестничной клетки дверь можно открыть только ключом. Небель делает предположение, что ребенок, испугавшись одиночества, вышел поискать маму на площадку. Дверь захлопнулась у него за спиной, так что вернуться он просто не смог бы.

Не теряя времени, лейтенант собирает своих людей и объясняет ситуацию: трехлетний мальчик бродит по кварталу один. Если учесть, в котором часу Леа Фронсак вошла в магазин (это зафиксировано камерой наблюдения) и сколько времени она могла потратить на покупки без того, чтобы сын заметил ее отсутствие, Небель заключает, что прошло порядка полутора часов, максимум два часа, с тех пор, как малыш вышел из дома. На карте квартала полицейские очерчивают периметр вокруг здания, прикидывают расстояние, которое мог преодолеть трехлетний мальчик. Количество задействованных в поисках лиц удваивается, и первая бригада немедленно отправляется прочесывать улицы.

– Поройтесь в ящиках и найдите мне недавнюю фотографию мальчика! – приказывает Небель другой команде полицейских – той, что остается в квартире. – Ее нужно будет распространить в квартале, может, его кто-то видел.

Полтора часа. Это очень долго для такого малыша. Куда он мог пойти? Как повел себя, оказавшись один на тротуаре? Встретил ли кого-нибудь по пути? Должен был встретить, даже если в окрестностях сейчас и не очень людно. Значит, нужно учитывать вероятность, что нашелся сознательный взрослый, который что-то предпринял, чтобы забрать малыша с улицы.

И надеяться, что это взрослый без пагубных наклонностей.

По спине Небеля проходит холодок, но он отмахивается от дурных предположений.

Он справляется в центральном комиссариате, не заявлял ли кто-нибудь об обнаружении маленького мальчика, оставшегося без присмотра, и, получив отрицательный ответ, переходит на реактивную скорость.

– Свяжитесь со всеми организациями по защите детей. Спрашивайте, не заявлял ли кто-нибудь о потерявшемся ребенке примерно трех лет от роду. И найдите мне наконец фотографию! Сколько можно ждать?!

– Это единственное, что мы нашли на данный момент, инспектор, – заявляет полицейский, протягивая ему детскую фотографию.

Небель хватает ее, вглядывается в пухлое личико ребенка. На этой фотографии мальчику года полтора, не больше.

– А чего-нибудь посвежее не нашлось?

– Пока нет. Сейчас, со всеми этими смартфонами и цифровыми камерами, фотографии печатают нечасто. И если нам нужно свежее фото мальчика, лучше поискать в компьютере у матери.

– Где ее компьютер?

– В гостиной мы нашли ноутбук.

– Вызовите Байера, специалиста по цифровым технологиям. Я хочу, чтобы он немедленно проверил жесткий диск. Но с условием, что Паолу он с собой не приведет!

– Какую Паолу? – недоумевает женщина-полицейский.

– Свою собаку! Он таскает ее за собой повсюду. Обычно я разрешаю, но сегодня не тот случай: нельзя допустить, чтобы она натрясла шерстью в квартире!

– Будет исполнено! Только, боюсь, это займет время, если мы хотим сохранить все данные…

– Уж эти мне современные технологии! – вздыхает Небель невесело. – Ладно. Раз уж ничего другого у нас пока нет, распечатайте сто экземпляров этой фотографии, и пускай их разнесут по всем магазинам и коммерческим лавкам в квартале. Продолжаем прочесывать квартал и опрашиваем всех жильцов в домах по соседству!

Двум полицейским, включая женщину, которая принесла фотографию, он дает особое поручение:

– Вы и вы! Перерыть квартиру сверху донизу, особенно ящики в шкафах и комодах. Должен же у мальчика быть отец! Или дед с бабкой, тетя, дядя… Мне нужны координаты родственников. Так, все за работу! Время не ждет. Трехлетний ребенок заблудился и ждет, когда же мы его разыщем!

Остальные полицейские быстро покидают квартиру.

– Инспектор! – окликает Небеля один из них. – Из Центрального комиссариата сообщают, что у них на проводе женщина, которая заявляет, что позвонила по мобильному своему мужу, а ответила ей незнакомка и сказала, что на мини-маркет на улице де-Терм было совершено нападение. Еще эта дама заявляет, что ее удерживают в заложниках женщина лет сорока с сыном-подростком. Мальчику пятнадцать лет, зовут его Тео. На момент звонка они ехали в красном автомобиле по департаментальной дороге номер 407.

Небель невольно вздрагивает. Наконец-то в его распоряжении живые факты, которые могут вывести на след беглецов! Он получает из комиссариата номер телефона звонившей и тут же ей перезванивает. Но выясняется, что женщина в истерике и ее нужно сперва успокоить.

Инспектор остро нуждается в информации, но собеседница засыпает его вопросами, едва ли оставляя время для ответов, перескакивая с беспокойства о состоянии мужа – тут Небель заверяет ее, что бухгалтер цел и невредим и скоро вернется домой, – на путаные расспросы, не было ли с ним кого-то из знакомых. Последний вопрос ставит полицейского в тупик, и он отказывается отвечать. Нервы у Небеля на пределе, однако ему удается вычленить из словесного потока перепуганной супруги сведения, которые ему необходимы.

Подозреваемые передвигаются в автомобиле красного цвета.

Подростка зовут Тео.

По департаментальной дороге номер 407 они направляются к отцу женщины.

Небель просит принести карту региона и быстро находит на ней дорогу номер 407, после чего звонит в Центральный комиссариат, чтобы те организовали патрулирование и дорожные заслоны.

– Внизу журналисты, хотят получить информацию, – входя в комнату, сообщает полицейский. – Просят, чтобы вы спустились.

– Передайте, что прокурор Республики скоро даст пресс-конференцию.

Квартира опустела. Остаются лишь двое полицейских, которым Небель поручил провести обыск, и Венсан Байер, специалист по компьютерам, он занимается ноутбуком Леа Фронсак.

– Позвони, как только получишь доступ к данным!

Венсан кивает, не отрываясь от экрана.

Прежде чем отправиться в комиссариат квартала, Небель в последний раз осматривает квартиру. Переходит из комнаты в комнату, изучает меблировку, оценивает общую атмосферу, пытается вычленить деталь, которая каким-то невообразимым пока образом может помочь ему отыскать мальчика.

В ванной в глаза бросается отсутствие мужской косметики. «Неполная семья», – делает он себе заметку на память. Две зубные щетки в стакане, большая и маленькая, это подтверждают. Содержимое туалетного шкафчика заставляет его в удивлении вскинуть брови: обилие лекарств бросается в глаза. Он читает этикетки и приходит к выводу, что бóльшая часть – анксиолитики и другие транквилизаторы. В раздумье Небель выходит из ванной и направляется в следующую комнату.

В детской он на мгновение останавливается. Комната словно сошла со страниц каталога Ikea. Сразу ясно, что обстановка и аксессуары подбирались с большой заботой. Каждый предмет мебели, каждая вещь, каждая игрушка – на своем месте, и небольшое пространство комнаты использовано очень рационально. Все очень чистенько и уютно. На стене – рисунки, или, скорее, каракули. Образчики наивной детской графики. Цвета – пастельные, формы – расплывчатые. И несколько фотографий розового толстенького младенца в рамках.

На кровати – заяц из выцветшей ткани с потрепанными лапками и мягкими ушами. Небель берет его в руки, рассматривает с задумчивым видом, потом кладет на место и выходит из комнаты.

– Я иду в комиссариат, – говорит он коллегам, которые остаются в квартире. – Как только появятся новости, звоните!

У подъезда журналисты, представители разных массмедиа, окружают его, тычут свои микрофоны и диктофоны. Лейтенант повторяет, что очень скоро состоится пресс-конференция прокурора Республики, и воздерживается от каких-либо комментариев. С трудом пробравшись сквозь заслон, он направляется в комиссариат квартала.

Там ему предоставляют стол и компьютер. Небель устраивается на новом месте, разбирает все имеющиеся в его распоряжении данные, прокручивает на экране запись камеры наблюдения, дабы убедиться, что никакая деталь от него не ускользнула.

Через малый промежуток времени телефонная трель отвлекает его от размышлений. Высвечивается номер FAED, и Небель спешит принять звонок в надежде, что кого-то идентифицировали по отпечаткам пальцев.

– Небель.

На другом конце линии мужской голос сообщает, что три группы отпечатков, взятых на месте преступления, имеют соответствия в базе. У лейтенанта есть повод быть довольным: он не ожидал, что исследования что-то дадут, за исключением, разве что, личности налетчика.

– Отправишь мне все по мейлу?

– Уже сделано!

Небель благодарит сотрудника и кладет трубку. И правда, письмо из FAED уже лежит в его электронном почтовом ящике.

Он открывает файл и первым видит лицо грабителя. Это Жоаким Фалле, француз нигерийского происхождения, девятнадцать лет, токсикоман, несколько приводов в полицию за незначительные правонарушения. Информация не вызывает у Небеля особых эмоций. Учитывая прошлое парня, удивляться нечему.

При виде второго лица лейтенант в удивлении вскидывает брови: фотография, несомненно, тридцатилетней давности, но изображена на ней та самая дама, которую до сих пор держат в заложниках беглые мать и сын. Это мадам Жермен Дэтти, в свое время отсидевшая год в тюрьме.

Третье лицо заставляет его вскрикнуть от изумления. Никаких сомнений, это мать подростка-убийцы, только на фото она лет на десять моложе. Небель читает имя и фамилию женщины, а также обвинение: «Алисия Вилер, на протяжении последних тринадцати лет разыскивается за похищение собственного ребенка».

Алисия Вилер

Машина выехала на автостраду и мчится теперь к границе с Германией.

В салоне тишина, нарушаемая лишь гудением двигателя. Умы успокоились, убаюканные мерным покачиванием, взгляды устремлены вдаль, мысли – тоже. Тео уснул от усталости. На заднем сиденье Жермен Дэтти сонно покачивает головой. Она постаралась отсесть от Франсиса как можно дальше, но тот, кажется, больше ее не замечает. Широко открыв глаза, старик рассматривает проплывающий за окном пейзаж. Он наслаждается этим непривычным зрелищем, впитывает его в себя, насыщается до дурноты.

Алин то и дело посматривает на него в зеркало заднего вида. Она пытается угадать, что происходит у него в голове, какие связи возникают в его больном воображении, какие эмоции его обуревают. Помнит ли он хоть что-нибудь из прошлого? Знает, кто он вообще такой? И как оказался в этой машине? Еще недавно у него случались моменты просветления – короткие периоды прозорливости, внезапные, но оттого более ощутимые. Как подарок. Как луч света, упавший с неба, чтобы осветить прошлое и завитки воспоминаний проблеском жеста, слова, запаха, улыбки.

В такие моменты, когда он неожиданно выныривает из мрака забвения, Алин цепляется за мгновение, ведь оно порождает чувства столь же яркие, как и встреча после долгой разлуки. Снова становится девочкой, которая бежит через школьный двор, потому что увидела за стальной решетчатой оградой фигуру отца. Становится ребенком, который со всех ног несется к тому, кто слишком часто отсутствует в его жизни. Побыстрее подбежать, прикоснуться, чтобы он не успел снова исчезнуть, ведь кто знает, когда он вернется снова…

Если вообще вернется.

Ее взгляд почти не отрывается от зеркала заднего вида. И это – взгляд в прошлое. И сейчас Алин задает тот же вопрос:

«Папа, когда ты опять приедешь?»

«Скоро, моя радость. Обещаю. Вот увидишь, придет день, и мы всегда-всегда будем вместе!»

Фальшивые посулы, дешевые клятвы… Слова кружатся, легкие, как благоухание, – как аромат мимолетных обещаний, которые тают, едва сорвавшись с губ. И Франсис, как всегда, исчезает за смутной пеленой прощальных слов.

Сердце Алин сжимается, стоит ей вспомнить свои детские мечты, когда она свято верила, что однажды отец неожиданно явится и заберет ее с собой. Навсегда. Она представляла себе эту сцену снова и снова – неустанно, до тошноты. Сладкая несбыточная мечта… Это непременно случится в школьной столовой – она сама не знает почему, но именно там. И это будет обычный день, из тех, которые тянутся бесконечно, – долгие, вялые, скучные. Но настанет миг, и он появится в столовой и без всяких объяснений, даже не спросив позволения, заберет ее далеко-далеко, и они будут жить вместе до конца времен.

Повзрослев, Алин поняла, что верить бессмысленно. Здравый смысл подчинил себе надежду, а счастливые финалы… они только в фильмах и бывают. Отец так и не явился, чтобы навсегда остаться рядом. Он остался силуэтом, возникающим вдали, приходящим из другой жизни на миг, пока длится поцелуй, – момент, украденный у обыденности, – чтобы тут же исчезнуть в ореоле уверенной улыбки, которая как бы говорит: «Вот увидишь, придет день…»

Машина едет все прямо и прямо, и на этот раз – туда, где мечты все-таки исполняются. Вцепившись в руль, Алин держит курс на возможное будущее для сына и для себя. Их жизнь переменилась безвозвратно, она это понимает. Опрометчивый поступок, случайная оплошность, и твоя неповинность внезапно улетучивается, по-воровски ускользает, лопается, как мыльный пузырь, рассыпается, как карточный домик, – с глухим стуком падающего на пол мертвого тела. Так ребенок, осознав последствия своей случайной ошибки, внезапно взрослеет.

Выстрелив в грабителя, Тео убил и свое детство тоже.

Сейчас, в тишине и покое, Алин пытается разложить все по полочкам. Обдумать последствия своих поступков, решить, что делать теперь, выбрать маршрут, по которому она увлечет за собой двух главных в своей жизни мужчин. Первая задача – уехать из Франции. Туда, где Тео будет в безопасности. До теперешнего момента она действовала инстинктивно, руководствуясь срочностью момента, зажатая между опасностью и здравым смыслом, не имея времени – или она просто не захотела этого делать? – просчитать все риски. Потому что решать нужно было сразу, все происходило так быстро…

Все бросить. Начать с нуля. Еще раз… Алин узнаёт это ощущение – то самое, что родилось в душе тринадцать лет назад и не покидало ее месяцами, годами. Страх. Сомнения. Недоверие. Чувство постоянной опасности. Дурные предчувствия. Когда каждый день становится военной операцией и нужно справляться с трудностями, избегать ловушек, предугадывать опасности, превозмогать отчаяние. Когда будни протекают на лезвии бритвы и ни на секунду нельзя расслабиться. А еще – ты все время должна оглядываться. Опасаться всех и вся. Ни к кому не привязываться.

Руки словно бы приросли к рулю, ноги – к полу. Несясь на скорости по автомагистрали, Алин с горечью осознает, что снова стала Алисией Вилер – матерью, которую жестокосердая судьба вынудила спасаться бегством. Вспоминает, как сбежала из-под супружеского крова с двухлетним сыном на руках и сумкой с вещами через плечо. Тогда они жили в маленьком городке Ф., возле границы с Бельгией. И звали ее тогда Алисия Вилер. Три года жизни с Симоном: сначала он был для нее возлюбленным, потом – мужем, и всегда – палачом. Жизнь наполнилась густым мраком, стала похожей на длинный туннель с тупиком в конце. Выход если и был, то только один – бегство. В случае развода – совместная опека над ребенком, а об этом даже думать не хотелось. А еще – открытая война, психологическое давление, ежедневные угрозы, физическое насилие. И вот однажды после обеда она пошла забрать Тео из яслей и не вернулась. Мать и дитя попросту растворились в воздухе между детским учреждением и домом. Через два часа отец поднял тревогу. Алисия надеялась получить больше времени для маневра, но не учла болезненной подозрительности мужа и его неусыпной бдительности. Несколько часов спустя ее фото и приметы были всюду – на вокзалах, в аэропортах, автобусных остановках и автозаправках. Единственная отличительная примета, о которой супруг как-то «забыл» упомянуть, – это большой синяк у жены под глазом…

С точки зрения закона, жертва превратилась в палача. Она – ужасная мать, отнявшая ребенка у любящего папочки. Он – безутешный отец, с которым поступили жестоко. Хотя какая теперь разница… Алисия не вернулась и с чистой совестью начала строить новую жизнь.

Сельской глуши она предпочла суматоху большого города. Сумела добраться до Парижа, где людей слишком много, чтобы запомнить их лица, и где никто друг на друга не смотрит. Где безразличие становится лучшей защитой. Несколько дней она провела в дешевой гостинице – этого хватило, чтобы все обдумать, изменить кое-что во внешности, а также прическу и цвет волос, сбросить несколько килограммов, хотя она и до этого не была толстой… Как будто бы ничего особенного, но достаточно, чтобы перестать подпадать под собственные приметы.

Мало-помалу жизнь стала налаживаться. Пока не представилась возможности сменить персональную информацию, она жила по поддельным документам и работала без официального трудоустройства. На жизнь едва хватало, но чтобы выжить – вполне. Зато какое наслаждение – засыпáть в одиночестве, не страшась крика, оскорблений и побоев! Снова обрести контроль над своей судьбой. Заново научиться улыбаться. Забыть о карьерных амбициях, о годах, потраченных на учебу, и работать официанткой в баре, мыть посуду в ресторане и прибираться в квартирах у соседей. Ну и пусть! Поставить крест на дипломе медика и светлом будущем в профессии. Знать, что никогда больше не будешь держать в руке скальпель…

Зато каждый день обнимать сына и видеть, как он растет.

Она стала Алин Верду. Присматривала за детьми за плату, давала частные уроки математики и точных наук, работала швеей и гладильщицей. Жила почти в подполье, но зато они с Тео ни в чем не нуждались. А потом пришло время и все наладилось. Появились знакомые и даже друзья, которые ей помогли. Тео пошел в обычную школу, завел приятелей, и их родители тоже вложили по камешку в хрупкое здание, которым являлась тогда их жизнь. Хрупкое – да, но оно существовало, и это главное.

Сейчас Тео уже большой, он совершенно забыл своего отца – человека с взрывным, переменчивым нравом, который если и смотрел на своего отпрыска, то походя и без особого интереса. На вопросы, которые ребенок задавал, взрослея, Алин отвечала более или менее искренне, однако самых мрачных деталей все-таки избегала. Так, о домашнем насилии и бегстве она предпочла умолчать. Нельзя сказать, что мальчик рос без мужского влияния, ведь он общался с учителями, родителями друзей и соседями-мужчинами. И особенно близко – с дедом, ведь, кроме него, других родственников у них не было. Теперь Алин с горечью осознает, что во многом по ее вине детство сына прошло по тому же шаблону, что и ее собственное: в обожании воображаемого папочки, замечательного и недостижимого.

Она снова смотрит в зеркало заднего вида в надежде перехватить взгляд отца. Франсис по-прежнему неотрывно глядит в окно, пребывая в мире, о котором ей ничего не известно. Совсем как тогда, когда она была маленькая. И когда он вдруг поворачивает голову и их взгляды встречаются, она понимает, что даже сейчас, даже когда он рядом, он все равно не тут. Впрочем, как и всегда.

Отец, которого никогда не бывает рядом и который если и смотрит на нее, то походя, без особого интереса.

Дабы защитить Тео от отца-зверя, Алин обрубила все связи с прошлой жизнью – с друзьями, коллегами и немногими дальними родственниками. Ее мать, Эжени, к тому времени уже умерла от рака легких. Еще у Алин была родная сестра, но отношения между ними всегда были сложными, так что сестра никогда и не пыталась по-настоящему ее разыскать. И только Франсис остался. Удивительно, но Алин почему-то верила, что он никому не расскажет, где она, и не проговорится, что они все еще поддерживают отношения. Они с отцом словно воссоединились наконец в этом призрачном мире, сотканном из тайн и секретов… Отныне в жизни обоих была теневая сторона, которую ни она, ни он не желали выставлять на свет.

А потом нагрянула болезнь. Воспоминания стали расслаиваться – и малозначимые, и важные. Прошлое, которое вдруг рассыпается на глазах, угасает, а с ним вместе иссякают и эмоции… Когда отца поместили в пансионат для пожилых людей, нуждающихся в постоянном медицинском наблюдении, Алин стала бывать у него так часто, как ей того хотелось. Теряющий память Франсис превратился в старичка, который несет чушь и которому никто не верит, что бы он ни говорил. Для персонала она – дальняя племянница, из сострадания навещающая пожилого родственника, и в том, что она не носит фамилию Вилер, нет ничего странного.

Уже три года Алин еженедельно посещает отца.

Приезжает в пансионат для престарелых «Три зяблика». И каждый раз ее визит – приятная неожиданность. Ведь когда «вчера» не существует, «завтра» тоже превращается в нечто эфемерное. Силуэт Алин возникает в дверном проеме… Франсис стоит в своей комнате, лицом к окну. Услышав шум за спиной, старик оборачивается и видит женщину, которую не знает. Однако он понимает, что она пришла к нему, и нежность ее улыбки вызывает в нем странные чувства – будто что-то новое и в то же время давно знакомое. Лицо, на которое приятно смотреть. Лицо, которое соединяет клочки разбитого прошлого с настоящим. И вот, наслаждаясь этими недолгими минутами импровизированной близости, Франсис позволяет вовлечь себя в игру, правила которой ему непонятны, но она все равно ему нравится. Ласковые слова, произносимые шепотом… Она говорит с ним, говорит ласковые слова, и они принадлежат ему одному. А когда приходит время прощания, она всегда встает и целует его в щеку, едва ощутимо касаясь губами морщинистой кожи.

– Когда ты приедешь меня повидать? – неизменно спрашивает он.

Алин отвечает не сразу. Смотрит на него так, словно хочет похитить душу. Так, словно как можно дольше не хочет отвечать.

Но и ее ответ всегда один и тот же:

– Скоро, пап. Обещаю. Вот увидишь, придет день, и мы всегда-всегда будем вместе!

Франсис удовлетворенно кивает. И смотрит ей вслед, смутно осознавая, что обещания – всего лишь слова, легкие, как благоухание, как аромат мимолетных клятв, которые тают, едва сорвавшись с губ.

Тома Пессен

Допрос окончен, и, получив предупреждение, что в ближайшее время полиция может с ними связаться, Софи и Тома вольны наконец вернуться домой. На запястьях у бухгалтера – аккуратные повязки.

– Можно подумать, ты вены себе вскрыть пытался! – шутливо замечает Софи.

Тома молча кивает, взгляд у него мрачный. Версия, которую молодая коллега предлагает озвучить в конторе, его, в общем-то, устраивает, но нужно подготовиться психологически, прежде чем вернуться к семейному очагу и посмотреть в глаза жене. Испытание не из легких, и Тома старается, как может, обуздать своих демонов. Мокрое пятно на штанах высохло, но кожа в той области невыносимо зудит, и он чувствует себя грязным, пристыженным, униженным, достойным презрения, омерзительным.

Служители Фемиды сообщили, что они с Софи вправе рассчитывать на помощь психолога, который помогает жертвам насилия справиться с пережитым кошмаром. На данный момент ни он, ни она не выказали желания прибегнуть к услугам этого специалиста, но координаты на всякий случай взяли. Наконец окончены все полицейские процедуры, в которых молодые люди были задействованы, и они свободны.

Одолжив у полицейского телефон, Софи позвонила патрону, и оказалось, что тот даже не заметил, что их до сих пор нет в конторе. Сначала он слушал ее рассеянно, потом опомнился, пробормотал что-то ободряющее и даже позволил не возвращаться на работу, а вместо этого отдохнуть как следует, тем более что погода на выходных обещает быть солнечной. Похоже, патрон совершенно забыл, под каким предлогом Тома у него отпрашивался, и про отчет, который нужно закончить к концу дня. Конечно же, он ждет их в понедельник на работе, в обычное время. И в отличной форме после выходных!

Софи не без сарказма благодарит его и кладет трубку.

– Он даже не заметил, что нас нет! – восклицает она. – Представляешь? Мы могли умереть в этом магазине, и всем на это наплевать!

Тома смотрит на нее озадаченно, а потом его вдруг посещает сумасшедшая надежда: что, если у него получится вот так просто вернуться в свою неприметную, упорядоченную жизнь с того места, где он из нее выскользнул несколько часов тому назад?

– То есть он не звонил моей жене?

– Думаю, что нет.

Головокружительный прыжок сознания от полнейшего отчаяния к эйфории… Тома задыхается от счастья. Неужели кошмар все-таки закончился? Неужели жизнь берет происшедшее в скобки и можно вернуться к основной теме? И это было просто наказание, предупреждение, способ, который Господь избрал, чтобы сказать: «Я возвращаю тебе твою жизнь, но из случившегося ты должен извлечь урок! Надеюсь, ты все понял и больше это не повторится!»

– Да… Да, я понял, клянусь, я все понял, и больше никогда этого не сделаю, обещаю! – прочувствованно шепчет Тома.

– Что? Что ты сказал? – спрашивает Софи.

– Ничего! Все хорошо. Я… Я еду домой. – Вспомнив, что приехали они вместе, он добавляет: – Тебя подвезти?

– Если тебе не трудно, отвези меня домой. После всего мне не хочется ехать на RER одной.

Тома кивает. Теперь, когда демонические чары рассеялись, он смотрит на хорошенькую рецепционистку и не может понять, как попал в ее сети. Да, он отлично усвоил урок, и если Господь так добр, что позволяет ему отделаться малой кровью, то он, Тома, дает клятву снова стать верным мужем и образцовым отцом, каким всегда был, и оставаться таковым до конца своих дней.

На обратном пути они молчат. Оба еще под действием шока: с одной стороны, радость, что остались живы, с другой – невозможно вот так взять и забыть об испытаниях, через которые пришлось пройти. Вот так просто взять и вернуться в повседневность, которая и не думала останавливаться, кажется странным. Раствориться в анонимной толпе горожан, стать ее частью. Все, что еще несколько часов назад не имело никакой ценности, воспринималось как само собой разумеющееся, казалось банальным или неинтересным, вдруг обретает нюанс исключительности.

Уже возле дома подруги Тома спохватывается: нужно еще раз убедиться, что их версии совпадают.

– Давай еще раз проговорим, как все было.

Молодая женщина устало взмахивает рукой. Она чувствует себя истощенной морально, грязной – физически, и мечтает только о двух вещах – ванне и постели.

– Все обойдется! – возражает она с легким раздражением. – Мы же не в романе «Опасные связи»!

– Почему ты вдруг вспомнила «Опасные связи»? – интересуется Тома, удивленный такой ассоциацией.

– Я хочу сказать, что у нас не самый сложный сценарий. Не такой, как у Шодерло де Ланкло! – поясняет девушка, теряя терпение.

Тома какое-то время молчит, пытаясь связать между собой «Опасные связи» и «сложный сценарий».

– Шодерло де Лакло, – наконец проговаривает он медленно.

– Что?

– Де Лакло. А ты сказала – Ланкло.

Теперь уже Софи с полминуты смотрит на него и, пропустив замечание мимо ушей, повторяет свою версию истории: они вместе поехали к ее престарелой тетушке, и Тома, как опытный бухгалтер и безупречный джентльмен, разрешил все ее противоречия с налоговой. На обратном пути в контору Тома получил сообщение от жены с просьбой сделать кое-какие покупки, и они заехали в мини-маркет недалеко от квартиры пожилой тетушки. Как события развивались дальше, нет нужды повторять: каждый момент этого ужасного дня навсегда останется у них в памяти.

Незадолго до расставания бухгалтер и рецепционистка позволяют тишине витать между ними. Оба стараются навести порядок в мыслях.

– Увидимся в понедельник утром в агентстве? – спрашивает Софи вместо прощания.

– Да… Да, конечно! – смущенно отвечает Тома.

Она кивает, а он отводит глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом. Сам того не желая, он вспоминает, что по-настоящему хотел ее убить – своими руками, своими грязными мыслями. Он гонит картинку из головы, пытается сосредоточиться на чем-то другом, хочет, чтобы она исчезла… Но девушка не спешит выходить из машины, и он сдерживает нетерпеливый жест, проклинает себя за эту нелепую спешку.

– Ладно… Пока! – говорит она и наклоняется, чтобы чмокнуть его в щеку.

– Пока! – отвечает он чуть громче, чем нужно, и слишком поспешно.

Щеки мужчины и женщины едва соприкасаются, хотя еще недавно они были так близки – в любви и в ненависти, в блаженстве и в жестокости.

Наконец Софи выходит из машины, и Тома смотрит ей вслед, отчетливо осознавая, что не сможет видеться с ней каждый день и не испытывать мучительного стыда за то, что был в шаге от того, чтобы ее убить. Лицо, голос, запах – все в ней будет напоминать об этом дне, о беспощадном сражении, развернутом ангелом и демоном в его сердце. Изменив жене – теперь он совершенно в этом уверен! – он провалился в темный мир; ощутил кипение страсти, укус раскаяния, ожог сожаления. И в этот миг, глядя на удаляющуюся фигурку девушки, которая вот-вот исчезнет в подъезде, оказавшись наедине с собой впервые после хаоса, перевернувшего его жизнь, Тома сомневается, что Господь сделал ему подарок, оставив в живых.

Глядя на Софи, он чувствует – он совершенно в этом уверен! – что она уносит с собой последние осколки его прежней личности. Осколки того Тома, которым он был еще сегодня утром.

Того, кем он уже не является.

Он понятия не имеет, как истолковать смятение, царящее в мыслях, но в чем он уверен, так это в том, что отныне молодая и хорошенькая рецепционистка – единственное существо в целой Вселенной, которое в будущем сможет его понять.

А еще она – единственный человек в мире, которого он предпочел бы никогда больше не видеть.

По правде говоря, все, что наполняло жизнь смыслом, все, что заставляло его каждое утро вставать с новыми силами и желаниями, уходить на фронт будней, сражаться, трансформируя время в любовь, в удовольствие или даже в деньги, – все это теперь рассыпалось в пыль. От принципов, убеждений ничего не осталось. Так, нагромождение сомнений и угрызений совести – терзающих, обжигающих; злобный конгломерат вопросов и опасений, которые, как отвратительные насекомые, ползают по нему и от которых хочется избавиться; его сознание вопит – протяжный немой крик; совесть пытается их раздавить, но их слишком много, и как только одну убьешь, возникают еще десять и сосут из него кровь; это пожирает мозг, раскалывает череп, рвет кишки…

Прежде чем войти в подъезд, Софи оглядывается и, не зная, какие страшные муки ее отсутствие (хотя и присутствие тоже) порождает в Тома, машет ему рукой, но ответа не получает.

И вот ее уже нет…

Тома сидит без движения еще несколько долгих минут, собирая, как одержимый, остатки сил, чтобы завести двигатель и ехать домой. Он знает, что это – последнее испытание на сегодня, но силы нужно откуда-то взять… Дома можно будет рухнуть, спрятать свое уродство от мира, укрыться за любовью близких и утонуть в пыли раскаяния.

До своего квартала он добирается за час, а мог бы – за двадцать минут. Подъезжая к дому, смотрит на окна четвертого этажа, где за тюлевыми занавесками его ждут самые дорогие на свете существа, и впервые за день чувствует, как к сердцу приливает теплая волна.

Глушит двигатель. Машинально засовывает руку во внутренний карман пиджака, чтобы взять бумажник, и вспоминает, что лишился всех личных вещей: бумажника, кредиток, паспорта. Открывает дверцу и с трудом выбирается из автомобиля.

Пошатываясь, добредает до входной двери, набирает четыре цифры числового кода и толкает створку.

Как в пропасть, падает в лифт.

Полсекунды уходит на то, чтобы вспомнить номер своего этажа.

Нажимает на украшенную завитушками цифру «четыре».

Прислоняется спиной к стенке кабины, которая наконец идет вверх.

Когда дверцы лифта расходятся на указанном этаже, у Тома такое чувство, что последние движения, которые нужно совершить, чтобы попасть в свою берлогу, отнимут у него всю энергию, до последнего вздоха. Кажется, что из него выкачали всю жидкость, и если бы он не был так близко к цели, то рухнул бы тут же, на пол кабины. Он выходит из лифта, делает несколько шагов к своей квартире…

И видит возле двери чемодан.

Бухгалтер хмурит брови. Кто мог забыть чемодан возле их квартиры? Он подносит руку ко лбу. Он узнаёт эту вещь. Но как такое может быть?

Пытается вставить ключ в замочную скважину, но та категорически отказывается его принять. Движения становятся нервными, нетерпеливыми, неловкими. Он делает еще одну попытку – и с тем же результатом. С обратной стороны в замке торчит ключ жены…

Болезненный выброс адреналина придает ему сил, и он начинает стучать в дверь и звать жену.

Никакого ответа.

Тома ничего не понимает или, наоборот, понимает слишком хорошо, но разницы сейчас никакой. Дрожа всем телом, он колотит кулаком по двери, не обращая внимания на боль в порезанных запястьях, колотит все громче, зовет, вопит, выкрикивает имя жены, становится как сумасшедший, начинает бросаться на дверь, он уже готов ее вышибить…

– Уходи! – доносится наконец из-за двери.

– Валери? Это… Это ты? Пожалуйста, открой!

– Говорю тебе, уходи! Я не хочу тебя видеть.

– Но…

Остатки жизни, и без того разрушенной, рассыпаются у него в сознании, в то время как сердце спотыкается об отказ Валери и пропускает удар за ударом. Обезумев от боли, Тома припадает к двери. Брюки пахнут мочой, и от этого запаха его начинает тошнить. Хотя нет, все в себе ему отвратительно: и то, каким жалким он сейчас выглядит, и собственный извращенный ум.

– Пожалуйста… Впусти меня! – всхлипывает он.

– Только не сегодня! Мне нужно время.

Он слышит, как удаляются ее шаги и дверь в прихожую захлопывается.

Руки безжизненно повисают вдоль тела, и, устремив перед собой невидящий взгляд, он, как робот, идет к лифту…

Эмиль Фронсак

Идентифицировав Алисию Вилер, a fortiori[15] ее прошлое, лейтенант Небель выводит на позиции тяжелую артиллерию: фотографии и словесные портреты рассылаются во все уголки Франции, и особенно – в приграничные области. Она уже сделала это тринадцать лет назад – все бросила и сбежала без средств и с двухлетним ребенком на руках, так что сомневаться в том, что Алисия Вилер может повторить подобное сейчас, в менее сложных условиях, не приходится.

И время не ждет. Время отъезда беглецов зафиксировано на пленке камеры наблюдения, так что небольшой резерв у них есть. Скорее всего, они еще в стране, но проехать успели немало. Небель уже связался с информационной службой национальной полиции, и подозреваемые с минуты на минуту будут объявлены в розыск всеми комиссариатами и жандармериями Франции. Их фотографии уже переданы прессе, а также на радио и телевизионные каналы, и в эфир вышли экстренные сообщения о вооруженном нападении на мини-маркет и захвате заложников с указанием числа погибших и объявлением о розыске сорокатрехлетней женщины и ее сына-подростка. Также в распоряжение нескольких массмедиа переданы данные Жермен Дэтти, в которых она представлена как заложница и последняя жертва адской парочки, уже прозванной журналистами Ма и Жо Далтонами[16]. До сих пор не удалось установить личность женщины, умершей от сердечного приступа. В этом случае расследование также идет полным ходом, хотя персонала в нем задействовано несколько меньше.

Дабы находиться в центре событий, лейтенант обосновывается в комиссариате квартала. Помимо поисков и поимки Алисии Вилер с сыном и идентификации третьего трупа, у него есть и другие заботы: в окрестностях мини-маркета разыскная активность достигла своего пика.

Найти Эмиля Фронсака пока не удается.

Задействованы все ресурсы живой силы, и уже целый отряд мужчин и женщин-полицейских без устали прочесывает окрестности и опрашивает жильцов. Одни общаются с потенциальными свидетелями и показывают фотографию мальчика, другие ходят по улицам, увлекая в своем кильватере возрастающее с каждым часом количество волонтеров, которые, узнав, что трехлетний мальчик бродит в окрестностях один, тут же активно подключаются к поискам.

Новость распространяется со скоростью молнии, и вот уже взбудоражен весь квартал. Зарождаются и начинают циркулировать слухи, которые впоследствии быстро расходятся по прилежащим районам. Призрак соседа-педофила возникает то тут, то там, и некоторые неблагонадежные типы подвергаются преследованию со стороны своих бдительных сограждан. Поступают первые доносы, и количество подозреваемых увеличивается с устрашающей скоростью. Скоро телефонные линии комиссариата буквально разбухают от звонков, обвиняющих всех и каждого, без разбора.

Держать под контролем активность, развернувшуюся вокруг исчезновения ребенка, люди Небеля пытаются, но с переменным успехом. Они сортируют, как могут, звонки и другие сообщения свидетелей, которые якобы видели малыша в разных районах города и что его удерживают против воли (а может, даже накачали наркотиками?) на заднем сиденье некой машины какие-то подозрительные типы. Или еще одна популярная вариация: Эмиля опознаю́т в качестве жертвы в эпизодах педофилии на порнографических сайтах.

И каждый звонок, каждое свидетельство нужно обработать и расследовать, чтобы не пропустить перспективную версию. И вот уже ночь неотвратимо опускается на квартал и изнеможенных полицейских, вынуждая их приумножить усилия, ведь о судьбе мальчика до сих пор ничего не известно.

И наконец среди всей этой суматохи ноутбук Леа Фронсак начинает открывать свои первые секреты. В папке «Мои рисунки» обнаруживаются фотографии, на которых в основном запечатлены радостные моменты жизни Леа и ее родственников. Маленький Эмиль присутствует почти на всех снимках – новорожденный с красным сморщенным личиком, розовый и толстенький младенец, упитанный беззубый малыш…

Небелю нужно недавнее фото мальчика, но в папке их не больше, чем в квартире.

Отсутствие фотографий, датированных не прошлым годом, а более ранних, начинает всерьез его беспокоить. Жизнь Леа Фронсак представляется чередой счастливых моментов: взросление Эмиля, радостные минуты в обществе супруга, семейные праздники, вечеринки с друзьями, каникулы на побережье, свадьба, крещение сына… Моменты, которые все мы так любим увековечивать. Счастливые дни, которые хочется запомнить, – скромные результаты моментальной съемки, которые когда-нибудь всколыхнут в нас воспоминания, отдающие ароматом ностальгии…

Из этих фотографий Небель выбирает одну, на которой, судя по всему, изображен папа маленького Эмиля. Возможность определить наконец личность хотя бы одного персонажа из разыскиваемых подстегивает его к действию.

– Найди все, что можно, вот об этом типе! Любую информацию! – отдает он распоряжение Венсану Байеру. – Скорее всего, это отец ребенка. Просмотри электронную почту, там могут быть координаты. Я должен как можно скорее с ним связаться.

Компьютерщик кивком дает понять, что услышал, и выводит в меню содержимое жесткого диска. Быстро отыскивает папку с электронными письмами и начинает читать темы посланий. Небель прочитывает имена адресатов, и среди часто повторяющихся наконец выделяет два – мужское и женское. С этими людьми Леа Фронсак общалась чаще всего.

Руководствуясь логикой, лейтенант начинает с переписки с мужчиной. Речь идет о некоем Фредерике Карпантье. И быстро выясняется, что он – муж Леа. Вернее, ее бывший муж. Содержимое посланий, которыми парочка обменялась за последнее время, не оставляет сомнений в том, как развивались их отношения. В каждом письме – упоминания о расставании, с жалобами и взаимными упреками. Они ссорятся, угрожают друг другу, друг друга ненавидят. Больше из любопытства, чем по необходимости, Небель заглядывает в переписку с женщиной. Она – адвокат и регулярно осведомляет свою клиентку Леа о состоянии ее дела в суде.

Не теряя времени, лейтенант возвращается к переписке с мужем и находит его электронный адрес. С компьютера, который ему выделили в комиссариате, он отправляет послание с просьбой срочно с ним связаться по такому-то номеру мобильной связи. Никаких подробностей не сообщает. Послание предельно лаконично и не оставляет места догадкам.

В ожидании ответа от Фредерика Карпантье Небель ищет дальше. Среди фотографий, свидетельствующих о забытом счастье, и электронных писем, повествующих обо всех несчастьях, сопутствующих концу любовной связи, он вычленяет информацию, которая может оказаться полезной.

Просматривает архив писем, цепляется за слова, обрывки фраз и заголовки, открывает некоторые вложенные файлы, затаивает дыхание, поудобнее устраивается в кресле…

– Что-нибудь нашел? – спрашивает у него компьютерщик Венсан, который краем глаза наблюдает за патроном.

Небель молчит, но его поведение красноречивее любого ответа. Такое впечатление, что находка его ошарашила. Стиснув пальцами мышку, он кли́кает по мейлам, прочитывает вопросы и ответы, потом открывает текстовые документы, потом снова возвращается к переписке с адвокатом…

Пропасть, некогда разделившая супругов, разверзается у него перед глазами – боль, заключенная в юридические формулировки, претензии, обвинения, угрозы. Одиночество, прикрытое словами. Обида, помноженная на отвращение. Как будто ненавидеть другого становится единственным способом, позволяющим выжить…

Небелю с трудом в это верится, но очевидность – вот она, перед глазами. Он вытаскивает на свет божий тоску по ушедшему, догадывается, насколько тяжелым оказалось бремя вины.

То, что он только что обнаружил в этой череде страданий и принесенных жертв, не вписывается в рамки развода, пусть и проблемного.

– Я знаю, где мальчик, – заявляет он мрачно после недолгой паузы. – Поиски можно прекращать.

Фредерик Карпантье

Когда письмо лейтенанта Небеля приходит на электронную почту, Фредерик как раз сидит за компьютером. И он почти сразу его открывает. Послание из криминальной полиции – всегда неприятная неожиданность, да и заголовок у письма необычный, такие в долгий ящик не откладывают. Фредерик хмурится, несколько раз перечитывает простую фразу. И, чтобы покончить с неопределенностью, которая его раздражает, хватает телефон и набирает номер лейтенанта.

После первого же гудка сухой и резкий, как удар хлыста, голос отвечает:

– Небель! Я вас слушаю.

Фредерик спешит представиться и уже готов изложить причину звонка, когда лейтенант заявляет, что им необходимо встретиться, и немедленно. Удивляясь все сильнее, Фредерик соглашается, сообщает Небелю, где он сейчас находится, и они останавливаются на том, что через десять минут Фредерик явится в комиссариат своего квартала. Он пытается узнать детали, но полицейский старательно уходит от ответа.

Не теряя времени, он выключает компьютер и отправляется в комиссариат.

Лейтенант встречает его в холле, проводит в кабинет и закрывает за собой дверь. Вся эта спешность начинает беспокоить мсье Карпантье, тем более у него есть кого подозревать.

– Это из-за Леа, да? Что еще она натворила?

Раздражение в голосе Фредерика несколько озадачивает Небеля, который испытывает соблазн с ходу сообщить ему о смерти молодой женщины, бросить в лицо хлесткую фразу – что-нибудь вроде «Вряд ли она могла что-то натворить. Она мертва!» – но ситуация и без того запутанная. Этому человеку пришлось пережить сильную боль, и она еще напоминает о себе, так что незачем усугублять его страдания. Лейтенант по опыту знает, что в таких делах, как это, не бывает одного виноватого. И обе стороны обречены на ежедневные мучения, которые не умеряет время.

– Разговор действительно пойдет о вашей бывшей супруге, Леа Фронсак, – просто отвечает Небель. – Но для начала мне нужно получить от вас подтверждение одного факта. Ваш сын Эмиль…

При упоминании мальчика Феликс мрачнеет. Коротко кивает и тут же опускает голову, как если бы ему было неприятно это слышать.

– Вы можете объяснить мне, что произошло? – просит полицейский.

– Зачем?

Тон напряженный, на грани агрессии. Оно и понятно: это деликатная тема, и она будет оставаться таковой еще многие годы, подпитывая тоской искалеченные сердца. Деликатность – не его конек, однако информацию нужно получить очень быстро, поэтому инспектору все же приходится прибегнуть к дипломатии:

– Леа Фронсак оказалась в числе заложников при ограблении магазина на улице де-Терм, недалеко от своего дома, – коротко поясняет он. – Это случилось сегодня после обеда. Вынужден вам сообщить, что, к сожалению, она этого не пережила. Она… Вскоре после полудня ее не стало.

Фредерик ошарашен известием. Его лицо застывает, пока он пытается осознать всю жестокость услышанного. Приоткрыв от изумления рот, он смотрит на полицейского и силится вдохнуть.

– Приношу свои соболезнования, – добавляет лейтенант вместо заключения.

Он выжидает, пока собеседник соберется с мыслями, – тот минимум времени, который натура полицейского в состоянии на это выделить. По прошествии пяти мизерных секунд Небель продолжает:

– Можете рассказать мне, при каких обстоятельствах скончался ваш сын?

Фредерик смотрит на него так, словно к нему обратились на незнакомом языке.

– Что, простите?

– Ваш сын, – повторяет лейтенант, едва сдерживая нетерпение. – Как его не стало?

Взгляд Фредерика затуманивается, блуждает между мертвецами, усеявшими его путь, – исчезнувшими существами, которые, вне всяких сомнений, были для него очень дороги. Он смотрит на Небеля и не видит его, слушает не слыша, выглядит совершенно потерянным. И вдруг, словно чудо или какая-то случайность возвращает его в реальность, отвечает:

– Это был несчастный случай. Трагическая случайность. С тех пор прошло полтора года. Леа с Эмилем гуляли в парке по тротуару, малыш семенил с ней рядом. Она на несколько секунд отвлеклась. Какие-то пять секунд смотрела в сторону, а он в это время пробежал между двумя припаркованными машинами и выскочил на проезжую часть. И идущая на скорости машина его сбила.

Фредерик произнес эту тираду, как робот, у которого в аккумуляторе заканчивается заряд.

– Она… Она так после этого и не оправилась, – добавил он с таким вздохом, словно это последний.

Небель жестом дает знать, что удовлетворен.

– И она не хотела верить, что мальчика нет в живых? – задает он следующий вопрос. – Когда она была в магазине, в числе прочих заложников, то все время твердила, что оставила сына одного и ей нужно домой. Когда мы разыскали ее квартиру, оказалось, что там обустроена детская. И все выглядит так, как будто… как если бы мальчик был жив.

Фредерик кивает – коротко, сдержанно. Взгляд его устремлен в небытие, оставленное после себя гибелью их ребенка, и это – взгляд в пустоту, всепоглощающее одиночество жизни, отныне лишенной всякого смысла. Воспоминания проносятся в уме, как ледяные снаряды, застывшие в замороженном погребе его памяти. Он вспоминает, как жизнь проваливается в кошмар из-за одной секунды невнимания… Боль. Непонимание. Отрицание. А потом, когда думаешь, что ты уже в аду, начинается долгий и головокружительный спуск в глубины бесконечного ужаса – когда выясняется, что Леа попросту не способна смириться со смертью мальчика, в которой винит только себя. Проходят дни, и страшно смотреть, как она мало-помалу возвращается к прежним привычкам – как если бы сын был жив, был рядом. Смотреть, как она разговаривает, склонив голову, со своим воображаемым маленьким собеседником. Наблюдать, как угасает разум, наотрез отказывающийся признать очевидное, и знать, что ничего не можешь с этим поделать. Замечать, что в определенное время дня она упорно исполняет ритуалы матери маленького ребенка: готовит супы и кашки, поет детские песенки, каждый вечер заходит в детскую пожелать доброй ночи, покупает детскую одежду…

– Казалось, она живет в каком-то параллельном мире, – проговаривает он шепотом и, скорее, обращается к себе, а не к Небелю. – Не все время, но чаще и чаще. Из состояния глубокой депрессии переходит к наигранной радости – как будто играет роль…

Роль образцовой матери.

Измученная женщина упорно не желает исполнять партию, которую отныне ей навязывает жизнь… Фредерик вспоминает абсурдные дискуссии, в ходе которых она упоминала сына, говорила о нем в настоящем времени, старалась организовать их будни с учетом потребностей мальчика. И как она злилась, когда он не хотел подыгрывать, когда заставлял посмотреть правде в глаза. И поток ядовитых, невыносимых обвинений, который за этим следовал: «Ты – отвратительный отец! Монстр, отвергающий своего ребенка!»

– Я старался, как мог, помочь ей выкарабкаться, но и мне было очень плохо. И я не смог. У меня не вышло. Мне стало казаться, что она и меня утащит за собой в сумасшествие. И тогда я от нее ушел. Для меня это был вопрос выживания.

Фредерик воскрешает в памяти болезненное расставание, за всем этим последовавшее: как он съехал, оставив Леа среди воспоминаний, которые больное воображение заставляло ее переживать снова и снова. Позже, когда стало ясно, что молодая женщина не может платить за апартаменты, потому что для нее одной они слишком велики, ей тоже пришлось переехать в квартиру, более приспособленную под новые обстоятельства.

– Я не получал от нее новостей неделю или две, а потом она прислала мейл, в котором речь шла об опеке над Эмилем. Я якобы потребовал права единоличной опеки над ребенком. Я зашел к ней поговорить, надеялся, что удастся затушить конфликт, который пока только зарождался у нее в голове. И тогда увидел, что она устроила в новой квартире комнату для Эмиля – такую, как у нас была.

Это настолько потрясло Фредерика, что он потребовал официального развода. Начался обмен электронными посланиями. В некоторых письмах Леа поражала его почти картезианской рассудительностью, в других несла полнейшую чушь.

– Но в последнее время она совсем погрязла в фантазиях. Целыми днями сражалась с ветряными мельницами, все мысли были только о предстоящем суде за право опеки над Эмилем. Ее адвокат из сил выбивалась, чтобы ускорить слушания и добиться для нее хороших условий после развода, но возникали все новые проблемы. Стало ясно, что ее придется взять под медицинское наблюдение, как только формальности по разводу будут улажены.

Фредерик умолк. Он все еще смотрел в воображаемую точку, где-то на уровне пола, но у Небеля появилось ощущение, что он понемногу успокаивается, что у него становится легче на душе. Хотя, конечно, тоска, глубинная боль и давящее одиночество никуда не делись. Фредерик глотает всхлип – это свидетельство душевной муки, которая таким образом вырывается наружу, – и останавливает внезапно просветлевший взгляд на лейтенанте.

– А может, так даже лучше, – говорит он сдавленным голосом. – Они с Эмилем теперь вместе…

Алисия Вилер

– Я хочу есть!

Голос у Жермен Дэтти неприятный – такой же, как она сама, – бестактный, грубый и решительный.

– Передай ей пакет печенья, – тихо просит Алисия Тео, который недавно проснулся.

– Никакого печенья! – возмущается пожилая дама. – Я хочу настоящую еду!

– Ешьте что дают!

Тео вопросительно смотрит на мать, и та кивком подтверждает, что старой гарпии придется довольствоваться печеньем. Порывшись в пакете для мусора, подросток извлекает на свет пачку «Petit Beurre» и протягивает ее Жермен Дэтти.

Та преспокойно берет пачку, опускает стекло на своей дверце и выбрасывает ее наружу.

– Эй! – У Тео глаза округляются от возмущения. – Она выбросила печенье!

– Я сказала, что хочу нормальную еду! – не уступает старуха. – Еду для нормальных людей, а не для умственно отсталых подростков!

– Вам придется меня простить! – отвечает Алисия сухо. – У меня нет ни времени, ни намерений в ближайшее время останавливаться. Если проголодались, берите то, что дают.

– Вы не имеете права так со мной обращаться!

– Мне надо попи́сать! – вставляет свое слово Франсис и при этом карикатурно подмигивает Жермен.

Пожилая дама смотрит на соседа по сиденью с презрительным раздражением, однако он отвечает ей лукавой полуулыбкой – как смотрит мужчина на даму, которую хочет очаровать.

– Папа, прошу, не вмешивайся! – вспыхивает Алисия, которой все большего труда стоит сдерживаться. – Я не могу сейчас остановиться!

– Значит, никто не обидится, если я схожу прямо тут, – грозит старик и продолжает улыбаться, заговорщически глядя на Жермен.

Одной мысли, что кто-то начнет рядом с ней пýдить на сиденье, хватает, чтобы старая гарпия тут же выразила свое недовольство: она поднимает глаза к небу и морщится от отвращения.

Франсис продолжает улыбаться.

– Хочу есть! – повторяет старуха уже громче.

– Мне нужно в туалет! – добавляет старик тем же тоном.

– Заткнитесь вы оба! – взрывается Тео.

Крик заставляет стариков вздрогнуть, и на какие-то секунды они замолкают. По телу Алисии тоже невольно пробегает дрожь.

– Мир сошел с ума, – бормочет она, вздыхая.

Перепады в настроении сына ей не в новинку, равно как и его вспышки ярости, и характерное для его возраста неумение справляться с жизненными неурядицами даже в спокойной обстановке. Что уж говорить о теперешней ситуации, когда все взвинчены до предела?

Проходит несколько минут, никто даже не шевелится.

Раз Тео уже не спит, Алисия решает включить CD-проигрыватель. Звуковые колонки возле заднего сиденья не дадут старикам услышать их разговор.

– Тео, нам нужно поговорить.

Подросток моментально мрачнеет. Но кивает, по-прежнему глядя в одну точку.

– Нужно обсудить то, что произошло, – уточняет Алисия тоном, который не предвещает ничего хорошего. – И что нам нужно сделать.

– Я понимаю.

– С чего предлагаешь начать?

– С того, что нужно сделать.

Алисия поджимает губы. Она бы предпочла другой вариант.

– Хорошо. Но и от разговора о том, что произошло в магазине, ты тоже не увильнешь.

– Мам, это был несчастный случай!

– Никто не стреляет «случайно» в спину человеку, когда он не представляет никакой угрозы!

– Это из-за той дуры, которая все время кричала! – пытается оправдаться мальчик. – А потом все стали кричать на меня, и никто не видел, что…

Он умолкает. В горле пересохло, сердце сжимают тиски вины. Тео прекрасно осознает, что никакими словами нельзя оправдать то, что он сделал. Он молчит еще и потому, что умирает от страха. С момента, когда прогремел фатальный выстрел, его рассудок отчаянно старается смягчить факты, пригасить бальзамом неосознанности рану, которую элементарная порядочность растравляет, как инфекция. Напрасный труд… Чувство вины мучит его сильнее, чем любое наказание, которое могут придумать люди. Когда он отнял жизнь у того парня, его собственную непоправимо засосало в бездонную трясину вечного страдания.

Алисия ждет, когда он опять начнет оправдываться. Ей хочется узнать, что у сына на сердце, чтобы он освободился хотя бы от малой частицы бремени, для него слишком тяжелого. Она понятия не имеет, что будет с ними дальше, не знает, что думает сын о хитросплетении событий, грозящих ему бедой, и как он представляет свое будущее. Пока он согласен говорить, поддерживать с ней контакт, она цепляется за надежду, что, по крайней мере психологически, он когда-нибудь сможет со всем этим справиться. Она знает, что звук выстрела навсегда останется у него в памяти, равно как не забудется и падение, и безжизненное лицо совсем еще юного паренька, вчерашнего подростка. Знает, что это лицо будет сниться сыну по ночам, и воспоминания об этом дне испортят все остальные воспоминания, которые у него еще появятся. Знает, что отныне безвестность станет для него убежищем, тишина – союзником, а одиночество – возможностью расслабиться.

Она знает, что с сегодняшнего дня его будни превратятся в ад.

– Куда мы едем? – спрашивает наконец Тео, кивая на расстилающееся впереди шоссе.

– Еще не решила. Но из Франции мы должны уехать как можно скорее.

– Из Франции? – Мальчик смотрит на нее с нескрываемым ужасом. – Насовсем?

Реакция сына Алисию почти не удивляет. Она подозревала, что он еще не до конца осознает серьезность положения, в котором они оказались.

– А ты что думал? – с ноткой раздражения интересуется она. – Что все будет, как раньше? Что мы вернемся домой и ты снова сядешь за свою приставку? Тео, ты только что убил человека!

– Я знаю! – восклицает он, с трудом справляясь с паникой. – Но я же не нарочно! Я хочу сказать: я НЕ ХОТЕЛ его убивать!

– Факты свидетельствуют об обратном! – возражает мать твердо. – Грабитель тебе не угрожал. Ты застрелил его в спину.

– Это был несчастный случай! – юноша срывается на крик. – Все на меня кричали, а я ПРАВДА не хотел его убивать!

– Но ты это сделал. И в глазах закона ты совершил преступление, которое карается тюрьмой. В лучшем случае ты попадешь в исправительное учреждение для подростков.

Этот приговор вызывает у подростка уже настоящую панику. Он обхватывает голову руками и издает душераздирающий стон.

– Малыш решил разыграть перед нами сценку? – насмешничает Жермен Дэтти с заднего сиденья.

У Алисии начинают сдавать нервы. Однако она старается сохранить безмятежность и не отвечает на реплику старухи.

– А если я сдамся? – предлагает подросток дрожащим голосом. – Если я все расскажу фликам, скажу, что это несчастный случай, объясню, как все случилось? Может, они поймут, ты ведь всегда говоришь, что повинную голову меч не сечет… И ты не должна страдать из-за моего идиотизма, и дедушка тоже. И даже если я попаду в тюрьму, то ненадолго. По крайней мере на меньший срок, чем если нас поймают, и тогда…

Тео умолкает, задавленный отчаянием. Теребит пальцы, громко шмыгает носом, с трудом сдерживает дрожь в руках и ногах.

Алисия на мгновение закрывает глаза. Предложение Тео ее взволновало уже потому, что исходит оно от подростка, чья энергия до настоящего момента была всецело направлена на собственную персону, сосредоточена на своей жизни, своем благополучии, своих удовольствиях, и всегда – в ущерб другим, потому что слишком большую власть над ним имеют желания, которые он, по своей молодости и беззаботности, считает чем-то само собой разумеющимся и спешит удовлетворить…

И вдруг услышать, что он хочет пожертвовать собой, чтобы спасти остальных, – этого она никак не ожидала.

Но если бы все было так просто! Кроме ужасных событий дня сегодняшнего, есть и ее собственная история – щупальца ее судьбы явились, чтобы сжать тиски опасности, затаившейся во тьме ее прошлого, чтобы сегодня внезапно возникнуть во всей своей разрушительной силе. Сдаться полиции подразумевает, что ей придется ответить за прошлые поступки, заплатить по счету, к которому добавятся неподъемные проценты. В ее жизнь вернется муж и, представляясь жертвой, потребует право опеки над сыном, чего она просто не может позволить. И страшно представить, как на это отреагирует сам Тео! Алисия содрогается при мысли, как отреагирует мальчик, когда узнает, что его биологический отец и поныне здравствует, а заодно и правду о том, что произошло тринадцать лет назад.

Как бы Алисия ни волновалась, она вынуждена признать: она пустилась в бега не только потому, что хочет спасти сына от пугающего призрака Правосудия.

– Так не пойдет, Тео, – шепчет она едва слышно. – Ты не представляешь, что будет, если мы сдадимся полиции. Тебя будут судить за умышленное убийство. Даже если ты не хотел его убивать, будет так, как я говорю. Ты выстрелил человеку в спину. Здесь оправданий быть не может. Знаешь, сколько лет дают за умышленное убийство? И если ты думаешь, что возраст позволит тебе выкрутиться, ты заблуждаешься. Даже при наличии смягчающих обстоятельств тебя могут упечь на пятнадцать лет. Только представь: когда ты выйдешь из тюрьмы, тебе будет уже тридцать! В тридцать лет остаться без работы, без жилья… И это не говоря уже о клейме судимости, которое придется носить всю жизнь и которое будет мешать тебе найти заработок. Тео, на кону вся твоя жизнь!

Подросток слушает мать, и страх его растет. С тех пор, как все это случилось, он если и пытался представить, как может измениться его жизнь, то только смутно. Последствия, как ударная волна, грозят смести все на своем пути. В изложении матери будущее представляется преисподней, внушает ужас. На этот раз он уже не на краю пропасти. Он в состоянии свободного падения. Он летит в бездну, которая, в буквальном смысле слова, готова его поглотить. Он совсем пал духом. Как будто какая-то черная пропасть высосала всю надежду, и нет шансов, что она когда-нибудь вернется…

Алисия в это время тоже сражается со своими демонами. Перечислив, пусть и в общих чертах, возможные последствия ареста, она толкнула Тео в самое сердце урагана отчаяния. Злое решение, и теперь ее мучит раскаяние. К гнетущей тревоге прибавляется чувство вины. Оно впивается в сердце, и без того истерзанное: обстоятельные описания несчастий понадобились для того, чтобы сын понял наконец всю серьезность содеянного, или же она просто пытается убедить себя, что действует из альтруистических побуждений? Другими словами, не пустилась ли она в бегство, чтобы защитить себя от цепких когтей полиции, а вовсе не ради будущего для Тео?

– Поэтому нужно как можно скорее уехать из страны, – тихо говорит она сыну. – Тео! Нам нужно сохранять хладнокровие. Мы не выберемся, если не будем действовать слаженно, как команда.

Подросток молчит. Он еще какое-то время сидит, обхватив голову руками, и сотрясается от немых рыданий. Плечи у него дрожат, совесть противится наплыву сожалений, душа пытается сохранить шаткое равновесие на тончайшей струне разума. Мать дает ему время выплеснуть страх, ждет, пока он успокоится. Глядя вперед, на линию горизонта, она стискивает зубы и сосредотачивается на дороге.

Ехать им еще долго.

Поглядывая время от времени на сына, Алисия колеблется. Может, взять и все ему рассказать? Предотвратить катастрофу, пока это возможно? Время не ждет, их могут арестовать в любой момент. Конечно, не при таких обстоятельствах она предпочла бы сообщить сыну правду о его прошлом, о настоящем имени, о его отце. Но жизнь распорядилась по-своему, и Алисия предчувствует, что шанс поговорить может улетучиться в любой момент.

Счетчик показывает на сорок километров больше, когда мальчик наконец поднимает голову. Глаза у него красные, лицо осунулось, зубы сжаты. И все же он отчаянно старается успокоиться. Одного взгляда на это расстроенное лицо хватает, чтобы Алисия передумала что-либо рассказывать. Ни к чему усугублять, он и так с трудом удерживается на поверхности. Детство – теплая шубка, с которой так жалко расставаться, когда в мире взрослых свирепствует метель…

– Зачем было увозить дедушку? – внезапно спрашивает Тео, как если бы сейчас это было важно.

Алисия вздыхает. Она задает себе тот же вопрос, хотя точно знает, что заставило ее втянуть в этот ад и отца.

– Много лет назад мы дали друг другу слово, – отвечает она шепотом. – И это был единственный способ его сдержать.

– И что это было за обещание?

Алисия сглатывает комок в горле.

– Мы обещали друг другу, что придет день – и мы больше никогда не расстанемся.

Произнося эти слова, Алисии приходится сделать над собой титаническое усилие, чтобы не расклеиться окончательно. И вдруг она с горечью думает о том, что сегодня, быть может, и есть тот самый день, из тех, которые тянутся бесконечно – долгие, вялые, скучные. А потом она вдруг появляется в столовой и без всяких объяснений, даже не спросив позволения, обнимает отца и уводит его к машине. И, оставив по ту сторону дверцы обыденность, которая вышла из-под контроля, увозит его далеко-далеко, где они будут жить вместе до конца времен.

Жермен Дэтти

Дорога тянется, разворачивая свои умиротворяющие пейзажи, радуя перспективой – этим огромным горизонтом, который открывается взору Жермен Дэтти, расцвеченный приятными закатными тонами. Очень давно мир не представал перед ней в таком ракурсе.

Мир, который когда-то принадлежал ей.

Пожилая дама невольно наслаждается панорамой, простирающейся за пределами автострады: тонущими в сумерках холмами, похожими на волны, и мерцающими вдали огоньками населенных пунктов, и даже обшаривающими асфальт лучами автомобильных фар. Все это создает атмосферу праздника, словно отправляешься куда-то на каникулы. Жермен закрывает глаза. В ее воображении изгибы рельефа продолжают свой чувственный танец, ветер колышет травы, воспоминания трепещут, вальсируют под аккомпанемент картинок, которые всплывают и тонут, становятся все ярче, все четче. Счастливая улыбка появляется на лице старой гарпии, хотя она сама этого и не замечает…

Но стóит Жермен открыть глаза, и ее лицо спешит принять прежнее выражение, словно застигнутое с поличным на месте преступления. Выражение, больше подходящее случаю: презрительное, злое, нервное, раздраженное. И все же ощутить эхо давно забытых эмоций ей приятно, они – как луч удовольствия, проникающий в самую душу.

Возникает еще одно ощущение – тиранического характера, непривычное, можно сказать, даже редкое…

– Я хочу есть! – громко заявляет Жермен Дэтти с таким чувством, будто готова проглотить целого быка. Хотя обычно аппетит у нее, как у птички.

Она получает пакет печенья, которое терпеть не может, и поэтому вышвыривает из окна. Мальчишка возмущается, жалуется матери, но эта ослица, разумеется, останавливаться не собирается. Упрямая ослица, которая так напоминает ей саму себя. И даже это злит Жермен – необходимость признать, что она видит себя в ней: то же несговорчивое упорство, та же проросшая в сердце принципиальность… Язва, а не женщина.

Жермен не сдается и требует нормальной пищи, но ее не слушают. Хуже того, на нее не обращают внимания, и, в довершение всего, этот мерзкий старикашка, который сидит с ней рядом, начинает отпускать глупые шуточки на тему туалета!

И тут у нее за головой включаются динамики. Только не музыка, она ее терпеть не может!

А парочка на передних сиденьях тем временем затевает серьезный разговор…

Жермен возвращается к созерцанию пейзажа. Местность осталась холмистой, но ее рельеф несколько переменился, очертания объектов на фоне горизонта начинают понемногу расплываться. Подступает головокружение – от этого бескрайнего пространства и его глубины, которую она скорее угадывает, чем видит…

Ну и денек!

Громкое восклицание заставляет ее вздрогнуть. Мать и сын снова сцепились. В общем, как обычно – больше всех орут те, кому лучше бы помолчать… Жермен отпускает язвительную реплику с целью немного осадить мальчишку. В зеркале заднего вида она перехватывает удрученный взгляд матери, изнемогающей под гнетом обстоятельств. Как ни странно, это щекочет ей нервы, и Жермен приходится сделать над собой усилие, чтобы справиться со злорадством, – ей, которая не привыкла сдерживаться. Ее так и подмывает высказаться вслух: «Брось парня, пока он сам тебя на помойку не отправил! Материнское самоотречение – дурь, тебе от этого не будет ничего хорошего, одни неприятности!» Она спрашивает себя, почему большинство матерей повинуются абсурдному инстинкту и защищают свое потомство даже в случае, когда это грозит им гибелью. Чувство долга играет свою роль, конечно, но не главную. Это гораздо глубже, заложено на генетическом уровне – бремя наследственности, гильотина атавизма. В лучшем случае – ловушка для совестливых, в остальных – пагубные чары, которые окутывают женщину в момент родов и превращают ее в производительницу, непоправимо преданную своему потомству и готовую на все, лишь бы оно выжило.

– А если я сдамся? Если я все расскажу фликам, скажу, что это – несчастный случай, объясню, как все случилось? Может, они поймут, ты ведь всегда говоришь, что повинную голову меч не сечет… И ты не должна страдать из-за моего идиотизма, и дедушка тоже. И даже если я попаду в тюрьму, то ненадолго. По крайней мере на меньший срок, чем если нас поймают, и тогда…

У Жермен комок подкатывает к горлу. Предложение мальчишки разит в самое сердце. Эти слова, которые ждешь всю жизнь и которые наконец звучат, когда ты уже в шаге от беспомощности, заставляют засушливую землю несбывшихся надежд породить нежный росток…

Слова, которые ей так хотелось бы услышать от своей дочери.

Жермен закипает. Она знает, что ничем не лучше этой матери, которая в критический момент положилась на инстинкт, а не на свое здравомыслие. Всю жизнь стремиться к независимости в поступках и мыслях, воспитывать в своей дочке понимание, что она не должна собой жертвовать, что нужно уметь противостоять правилам и приличиям, не поддаваться тирании мужа, который обращается с тобой, как с домашней прислугой…

Жермен Дэтти родилась в тридцать втором году и принадлежит к поколению женщин, чьи интересы и чаяния были принесены на алтарь семьи. Мать, сестры, подруги – все выбрали эту дорогу послушания и прошли все ее этапы, соблюдая условности и приличия, наперекор своим личным устремлениям. Жермен предпочла другой, более тернистый путь, хотя, став замужней дамой, материально была вполне обеспечена. К замужеству ее подтолкнуло желание поскорее покинуть лоно семьи и избавиться от родительской опеки. Но увы! Очень скоро обнаружилось, что она попала из огня да в полымя и что столь желанную для нее независимость будет очень трудно получить: муж, человек властный, обидно высокомерный и не слишком восприимчивый, желал видеть ее послушной и услужливой супругой и даже не думал делиться с ней не только сокровищами мира, но и элементарными жизненными удовольствиями. Он заставил Жермен облачиться в одежду, которая очень скоро стала ей тесна, тем более что сшита была уж точно не по ее мерке. На первых порах этого склерозирующего союза она еще пыталась соответствовать ожиданиям, но бунтарская натура свела на нет все ее попытки подчиниться мужу. Узнав, что беременна, она вдруг осознала, что ловушка неумолимо захлопывается и пора прощаться со всеми надеждами на свободу. Она представила, что, как матери и сестрам, ей придется днями и ночами подтирать зады целой ораве детишек, воспитывать их и кормить, чтобы по прошествии десятка лет они разбрелись кто куда, оставив ее обессиленной и поблекшей. И вот, прежде чем беременность стала явной, она взяла ноги в руки и сбежала из дома, предпочтя хаос внешнего мира постылому комфорту ничем не примечательного существования. Переехала в другой город – подальше от жизни, казавшейся такой унылой. Побег осудил не только ее супруг, но и семья. Никто не собирался ей помогать.

Череда испытаний подвергла проверке ее волю: сначала нужда, потом одиночество, наконец унижения. Она бралась за любую работу, которую могла исполнять, будучи беременной, хотя ее состояние, надо признать, очень усложняло жизнь. Много раз Жермен была в шаге от того, чтобы вернуться, понурив голову, к мужу и просить принять ее обратно.

Выстоять ей помогло чудо.

Доктор Жереми Кертон, гинеколог, который принял у нее роды и подарил ей первый настоящий шанс. Тридцатилетнего врача тронуло мужество, с которым эта молодая одинокая мать борется с жизненными трудностями, и, когда Жермен восстановилась после родов, он предложил ей работу секретаря и ассистентки. Она с благодарностью согласилась. Скоро стало очевидно, что новая помощница умна и у нее золотые руки. Сначала она занималась кабинетом: назначала встречи с пациентами, дезинфицировала инструменты, убирала и мыла полы. И это не считая секретарских обязанностей. Но вот настал день, когда роды у пациентки оказались такими сложными, что Жермен пришлось активно помогать доктору извлекать на свет божий малыша и спасать роженицу, чья жизнь висела на волоске. Она не только помогла доктору Кертону своими действиями, но и поддержала решение, которое он принял в этой сложной ситуации, хотя большинство коллег с ним вряд ли бы согласилось.

После этого случая Жереми Кертон посоветовал своей молодой ассистентке – ни много ни мало – поступать на медицинский факультет. Она не восприняла этого всерьез, но доктор не отступал. Он предложил помочь с оплатой обучения, которое обещало быть длительным и затратным, и даже согласился при необходимости присматривать за ее дочкой, двухлетней малышкой Астрид.

И для Жермен настали чудесные времена. Десять прекраснейших лет ее жизни, наполненных захватывающими событиями в профессии и не менее приятными – в личной жизни. Идиллические отношения между ней и доктором переросли в глубокое чувство, многократно усиленное общей страстью к медицине. Как только Жермен получила диплом, они стали работать вместе. То было начало шестидесятых. Контрацептивные таблетки только-только появились в Америке, произведя переворот в отношении женщин к материнству, и первые службы по планированию семьи стали появляться и во Франции. Жермен самым естественным образом включилась в это движение: ратовала за право женщины свободно распоряжаться своим телом и, не будучи феминисткой в узком смысле слова, в профессии придерживалась тех же принципов, проведя несколько абортов. Она получала от работы огромное удовольствие, отдавала ей и пациенткам все силы в ущерб семейной жизни, которая, надо признать, всегда была у нее на втором плане. И если Жереми это понимал, потому что видел, насколько его спутница жизни увлечена своим делом, то Астрид ревновала мать к работе и весьма эмоционально это демонстрировала. Было бы несправедливо утверждать, что Жермен не любила дочь, но желание преподать ей пример и привить правильные ценности – уверенность, что мужчина и женщина равны во всем и что женщине необходимо иметь работу и хорошо ее выполнять, чтобы чувствовать себя уверенно и независимо, – всегда определяло ее решения и профессиональный график.

Этот прекрасный период закончился внезапно – с анонимным доносом об аборте, который она сделала несовершеннолетней дочке судьи. Жереми поддерживал ее, как мог, но мир Жермен рухнул за какие-то жалкие недели: суд приговорил ее к крупному штрафу и годичному тюремному заключению. Кроме того, ей запретили заниматься медицинской практикой. Пожизненно. Она думала, что не переживет этого, и трудно сказать, которое из трех наказаний казалось ей тогда самым жестоким. Четвертое не заставило себя ждать, и оно оказалось убийственным: процесс освещался в газетах, и супруг Жермен, с которым она все еще состояла в официальном браке, узнал, где она теперь живет. Как говорится, беда не приходит одна… Муж явился, когда Жермен уже была в тюрьме, и узнал о существовании Астрид. Девочке на тот момент было почти тринадцать, и она была так похожа на биологического отца – почти точная копия, – что, едва увидев ее, он уже не сомневался в своем отцовстве.

Меч рубанул Жермен по шее, когда она была не в состоянии защищаться. Жереми пытался воспротивиться решению суда, которое последовало: ввиду того, что Жермен отбывает тюремный срок, права опеки над дочерью передаются ее родному отцу. Все напрасно. Скоро было объявлено о разводе, и теперь уже бывший муж Жермен стал единственным опекуном ребенка. Астрид переехала жить к отцу, о чьем существовании до этих событий не подозревала, и очень скоро душевная травма переродилась в глубокую обиду и даже враждебность по отношению к матери – за то, что скрывала правду об отце и что бросила ее в момент, когда она больше всего в ней нуждалась. То, что мать в это время была в тюрьме, ничего не меняло.

Отбыв наказание, Жермен поняла, что потеряла все. И только Жереми по-прежнему был рядом и был ей верен, хотя очарование первых совместных лет давно ушло. Клиентуру нужно было сохранить, поэтому он убрал из объявлений и документов имя своей компаньонки, чье присутствие могло повредить репутации кабинета. Разумеется, она могла бы остаться с ним, вернуться на место ассистентки и получать свою долю дохода от консультаций, и, учитывая судимость, это было лучшее, на что она могла рассчитывать. Жермен прекрасно это понимала, благо ее характер не допускал компромиссов даже для себя самой, и все же такая жизнь представлялась ей ужасающе пустой. Все, что заставляло ее сердце биться, у нее отняли, ничего не осталось. Вернувшись к работе ассистентки, она могла бы, по меньшей мере, общаться с миром медицины – этой вселенной, которая заполняла собой ее лучшие годы, занимала собой все ее мысли… Быть может, в жизни случались бы и счастливые моменты, она бы чувствовала себя кому-то полезной…

Несмотря на потребность в самостоятельности и мятежный нрав, Жермен была готова воспользоваться этим шансом, если бы не цена, которую за это нужно было заплатить. Она ужасно скучала по дочке, и несправедливость этой разлуки казалась просто невыносимой. Астрид шел пятнадцатый год, она перестала быть ребенком и на всех парах входила в трудный подростковый возраст. Жила она теперь у отца, в сотне километров от кабинета. И если бы Жермен вернулась на должность секретаря, то работа и все, что с ней связано, заставило бы ее поставить крест на возможности общаться с дочкой, сблизиться с ней эмоционально.

Поэтому-то она и отклонила предложение Жереми, предпочтя еще раз взвалить на плечи бремя судьбы, чем довольствоваться жалкими крохами счастья. Решила направить всю свою энергию на исправление ошибок, которые еще можно было исправить, и открыто признать свои прегрешения. Она покинула любимого мужчину, свой дом, свой город, свой мир и вернулась обратно по той же дороге, что и пятнадцать лет назад, в надежде восстановить утраченную связь с ребенком.

К несчастью, оказалось, что результат не стоил такого отречения. На первых порах Астрид отказывалась от общения с матерью, которая, как ей представлялось, испортила ее детство своим чрезмерным и даже противоестественным стремлением к независимости. Жермен уверяла себя, что девочка попросту попала под влияние отца, и цеплялась за идею, что скоро придет день, когда Астрид станет совершеннолетней и сможет сама принимать решения. Вот тогда-то они и воссоединятся, наверстают упущенное…

Но ничего подобного не произошло. Ни годы, ни жизненный опыт не сделали Астрид снисходительнее по отношению к матери. Да, Жермен Дэтти с некоторых пор стала получать от дочери некоторые знаки внимания, однако отношения между женщинами навсегда остались прохладными и отстраненными, лишенными нежности и взаимопонимания.

Хуже того, в свои двадцать два Астрид вышла замуж за офисного служащего и до двадцати семи лет успела произвести на свет троих детей. И бросила работу, чтобы заниматься семьей. Подобное вопиющее отсутствие у дочери амбиций и скудость устремлений Жермен воспринимала весьма болезненно и на каждом этапе взрывалась возмущением, пыталась наставить ее на единственно правильный путь – путь личной независимости, который проходит, в числе прочего, через финансовую независимость.

Усилия, потраченные зря…

И Жермен Дэтти превращается в противную пожилую даму, которая вечно всем недовольна и к тому же постоянно на взводе. Но, по крайней мере, у нее еще остались спасительные силы, чтобы питать постоянные конфликты – мелкие стычки и масштабные идеологические сражения, море поводов для ворчания, порицания, протестов и критики; и она все еще была женщиной, танцующей с жизнью, пускай и невпопад.

Но вот настал день, когда после жесточайшей перепалки с Астрид Жермен вдруг осознала весь масштаб катастрофы. Незыблемые принципы, определявшие ее поведение после выхода из тюрьмы, – те самые, что помогали ей держать удар в эти трудные времена, – разбились вдребезги: жить ради дочки; учить ее не терять надежду, какие бы испытания судьба ни посылала; воспитывать в ней силу и мужество перед лицом трудностей; доказывать ей свою любовь не словами, а делами; высоко держать голову при любых обстоятельствах; твердо стоять на ногах в любую жизненную бурю…

В тот день, оставшись одна в своей квартире, она долго стояла в гостиной и не могла найти стóящей причины, чтобы двигаться вперед.

И тогда она села в кресло и в нем осталась.

С тех пор Жермен Дэтти встает от случая к случаю, когда того требуют обстоятельства. Она стала мертвым грузом для общества, бременем для социальных служб и объектом постоянной заботы для своей дочери. Ее инвалидность так и не была подтверждена докторами, поэтому Астрид ежемесячно выделяет деньги из своего бюджета, чтобы оплатить домашнюю помощницу для матери. И если каждое утро она приходит к ней, чтобы поднять ее с постели и одеть, то делает это из чувства долга, а вовсе не потому, что любит.

За несколько лет Жермен Дэтти окончательно замкнулась в себе, своей обиде и враждебности ко всему миру.

Но сегодня, сам того не осознавая, просто высказав предложение сдаться полиции, чтобы оградить мать от адских мук панического бегства, Тео пробудил в ее душе лучик надежды – по мнению Жермен, навсегда угасшей.

Может, сегодня – и есть тот день, когда она сможет наконец поквитаться с судьбой?..

Небель

Лейтенанту улыбается удача: минуту назад он получил телефонный звонок из пансионата для престарелых, расположенного в пятидесяти километрах от того места, где сейчас находится. Рассылка примет Алисии Вилер и ее сына приносит первые результаты: какой-то служащий в доме престарелых узнал на фото племянницу одного из пансионеров, мсье Франсиса Вилера. Эта дама побывала в заведении вскоре после полудня и увезла своего дядюшку на прогулку.

Само собой разумеется, дежурной рецепционистке она пообещала, что к вечеру привезет старика обратно, но с тех пор о них ничего не известно.

Наконец-то Алисия Вилер допустила ошибку! Небель потирает руки и в который раз всматривается в карту региона. Быстро находит пансионат и, руководствуясь логикой, выбирает маршруты, по которым могут следовать беглецы. Если исходить из предположения, что Алисия Вилер хочет уехать из страны, – то, что она забрала с собой отца, только подтверждает эту гипотезу, – перед ней открываются две дороги: одна ведет в Бельгию, другая – в Германию.

По распоряжению лейтенанта дорожные службы увеличивают количество людей на контрольных постах, в то время как приметы и фотографии Франсиса Вилера распространяются по стране наряду с данными об Алисии, Тео и Жермен Дэтти. Кроме того, полицейским приказано уделять особое внимание автомобилям красного цвета.

С минуты на минуту беглецы будут задержаны – Небель в этом совершенно уверен.

Франсис Вилер

За окном – ночь. В салоне автомобиля темно, и Франсис начинает понемногу скучать. Он не помнит точно, зачем он здесь, и даже не задается таким вопросом, потому что, сказать по правде, ему все равно. Здесь или там – какая разница? Хотя пройтись, размять ноги было бы очень кстати. И сходить в туалет по-маленькому. И поесть. Но, наверное, скоро их всех позовут к столу. И где Эжени? В этой машине ее нет, это точно. Может, его везут домой? И который теперь час?

Франсис вертит головой, силясь найти ответ на множество вопросов, которые проносятся у него в уме. Сидящая рядом дама, кажется, тоже теряет терпение. Это не Эжени, и все же Франсис находит ее очаровательной. Вот только забыл, как ее зовут… Ах да, Жермен! Они разговаривали недавно… Вчера или, может, сегодня после полудня? Нет, наверняка это было сегодня утром! Он не уверен, но тут ничего не поделаешь. Да и какая разница?

Жермен.

Очень красивое имя… Он бы с удовольствием познакомился с ней поближе: время за приятной беседой идет быстрее. Постойте-ка, а какой сегодня день недели? Это очень неприятно, когда ты не знаешь, какие запланированы мероприятия. Нужно будет обсудить это на ближайшем координационном совете и, быть может, даже ввести систему оповещения о семинарах, которые проходят в течение недели… Его коллега Виктор Лебран уже поднимал этот вопрос на прошлом собрании. Почему никто его не поддержал? Франсис вздохом выражает свое раздражение – вот уже много месяцев он возмущается неповоротливостью бюрократической машины, но никто его не слушает. В конце концов, это не только его проблема, он устал повторять, что организационные вопросы касаются всех служащих отдела, но если…

Какой же все-таки сегодня день?

Франсис хмурится и пытается отыскать в памяти хоть какой-то ориентир, подсказку, которая поможет определиться с днем недели. Он уже готов задать вопрос своей очаровательной соседке, но одергивает себя: разве может дама заинтересоваться мужчиной, который понятия не имеет, какой сегодня день? Не то что бы он рассчитывал за ней приударить – на этой стадии еще рано решать. Франсис уверен в своем обаянии и, в общем и целом, любит производить приятное впечатление. Поглядывая на соседку украдкой, он приходит к мнению, что она очень даже в его вкусе. Он не очень хорошо понял, почему они оказались тут вместе, но говорят же: не клади плохо, не вводи вора в грех… Как бы то ни было, долгое путешествие на заднем сиденье автомобиля – это чудесная возможность познакомиться поближе.

– Вы, случайно, не знаете, когда мы будем на месте?

Прекрасное начало беседы – сдержанное, вежливое, дающее простор для ответа. Франсис знает, что в повседневной жизни он не слишком тактичен, хотя и нахалом не был. Но к женщине он всегда умеет найти правильный подход… Вот и сейчас он улыбается и ждет, пока дама ответит.

Однако она, кажется, не услышала вопроса.

– Прошу меня простить, – предпринимает он еще одну попытку. – Вы, случайно, не знаете, когда мы будем на месте?

Наконец Жермен реагирует: поворачивается к Франсису, заставляет себя улыбнуться и произносит слащавым тоном:

– Конечно знаю, мсье! Мы прибудем на место точно через сорок две минуты и двадцать три секунды!

– Благодарю, дорогая мадам! – с очевидным удовлетворением откликается старик. – Вы очень любезны.

– Рада быть вам полезной, – отвечает Жермен, передразнивая великосветскую учтивость своего спутника.

Довольный Франсис всматривается в нее с еще бóльшим интересом. Похоже, между ними пробежала искра. По меньшей мере, дама находит его общество приятным. И, приободрившись, он придвигается поближе.

– Мой дорогой друг, мы, кажется, уже встречались?

– Не думаю, – отвечает она все тем же медоточивым тоном. – Я бы запомнила!

– Оставьте его в покое! – обрывает ее Алисия, которая следит за разговором и, конечно, понимает, что Жермен над ним насмехается.

– Хорошенькое дело! – бормочет старуха уже своим обычным недовольным тоном. – Двум старикам и поговорить нельзя!

Франсис огорчен, что им мешают, и, хмуря брови, переводит взгляд на Алисию. Ее лицо кажется знакомым, но ни фамилии, ни даже имени ее он вспомнить не может. Неприятная женщина, злючка! Какие-то обрывки воспоминаний и сожалений вертятся в уме, играют с ним в прятки… Он старается понять, что же все-таки происходит, и скоро на него снова накатывает раздражение.

Старик намеревается подхватить нить разговора, нарушить молчание, которое почему-то его пугает, вернуться к тому месту, где их прервали. Потому что с неожиданной остротой он предчувствует, что слова – это последнее оружие против своеволия окружающих, которое у него еще остается. Он открывает рот, чтобы осадить нахалку, но ничего не выходит. Мысли внезапно перемешиваются, скользят между сознанием и горлом, и кажется, что картинки-воспоминания ставят друг другу подножки, разбиваются о стены воспоминаний и разлетаются тысячей осколков, лишенных всякого смысла… Франсис созерцает разруху, его мысли разбегаются кто куда, прежде чем он успевает поймать какие-то обрывки намерений, подхватить несколько кусочков суждений, уцепиться за пару фрагментов мнений, которые в итоге приходится отпустить, потому что непонятно, что со всем этим делать… Он уже не знает, что хотел сказать, и по какому случаю, и в какой форме… И только раздражение остается – это послевкусие ссоры, только вот вспомнить, что это была за ссора, тоже не получается.

В этой сумятице нити-мысли перепутываются до такой степени, что скоро Франсис уже не может их развязать, и он закрывает рот и отказывается от сражения, которое для него, он это смутно предвидит, все равно бы обернулось проигрышем.

Алисия Вилер

Они только что проехали Верден и теперь находятся в сотне километров от германской границы. Если повезет, через час с небольшим наконец можно будет вздохнуть с облегчением. Сделать остановку, поесть и поспать несколько часов в какой-нибудь гостинице. Алисия снова начинает надеяться или, по крайней мере, допускает мысль, что все может закончиться благополучно. Если повезет. Если очень повезет… Она впивается пальцами в руль, сдерживается, чтобы не выжать педаль до упора. Было бы глупо попасться на превышении скорости. Мысли теснятся в голове, и она пытается их упорядочить, найти решение для каждой проблемы, которая вырисовывается на горизонте и кажется, вопреки всему, совершенно нерешаемой, неприступной.

Нельзя расслабляться ни на секунду…

Было бы уместно послушать новости, узнать, объявлено ли уже о нападении на мини-маркет, но радиоприемник в авто сломался несколько месяцев назад, а покупку нового она пока не может себе позволить. Алисия надеется всей душой, что заложников обнаружили не слишком быстро и у них будет возможность въехать на территорию Германии без специальных проверок.

Для начала нужно решить, что делать со старой гарпией. Пора ее отпустить, и сделать это нужно до пересечения границы. Не может быть и речи о том, чтобы тянуть с собой дополнительную обузу, положение и без того сложное. Она жалеет даже, что втянула в это сумасшествие отца… Она сожалеет о многих вещах: о том, что действовала слишком импульсивно, что не обдумала все как следует, хотя обстоятельства и не оставили ей выбора. Допущенные ошибки бродят по кругу в голове – нестройная литания, чье эхо резонирует в бесконечности, не давая ни секунды передышки. Выстрел Тео все еще неутомимо вибрирует в ней – мгновение, когда судьбу заело, как поцарапанную виниловую пластинку, которая все никак не хочет останавливаться.

Лучше бы она оставила старуху в мини-маркете…

Нужно как можно скорее от нее избавиться.

Но как? Алисия понимает, что, как только она освободит заложницу, та немедленно свяжется с полицией и флики легко вычислят их местонахождение и намерения. Она понятия не имеет, какие договора заключили между собой Франция и Германия со времен объединения Европы, не знает даже, имеет ли смысл эта сумасшедшая гонка… С того времени, как было разрешено свободное передвижение в шенгенской зоне, имеет ли французская полиция право преследовать их вне границ страны? Если нет, сколько понадобится времени, чтобы немецкие силы правопорядка получили законное право их задержать?

Столько вопросов и так мало ответов!

Глядя на дорогу, Алисия думает, что между ней и фарами авто есть сейчас определенное сходство – так же, как и они, женщина пытается пронзить окружающий ее мрак, отчаянно стремится к будущему, которого еще не видит, потому что оно погрязло во тьме. Что ждет ее там, за лучом света? Что за чудовища поджидают ее, притаившись в ночи? Что за ловушки рассеяны у нее на пути, куда она по наивности или незнанию может угодить?

Столько сомнений и так мало гарантий…

И, в довершение ко всему, призраки прошлого вернулись, чтобы ее помучить. Если их поймают, помимо преступлений, совершенных ею и Тео в магазине (а они сами по себе настолько тяжелы, что надежды на искупление нет), ей конец. Как только будет установлено ее подлинное имя и факт похищения ребенка тринадцатью годами ранее, приговор за эти годы, украденные из адской, зато вполне законной жизни, обещает быть неподъемным.

Столько страхов и почти никакого утешения…

Нужно поговорить с Тео! Объяснить то, что никто другой ему никогда не скажет. Рассказать, как все было на самом деле, прежде чем полицейские не изложат ему свою версию фактов.

Полиция и, может статься, его биологический отец.

Она подавляет нервную дрожь. Перспектива новой встречи с мужем пугает ее не меньше, чем пожизненное заключение. Показательная кара… Ей не хочется даже думать о том, что этот человек, возможно, получит какие-то родительские права по отношению к Тео. Это невыносимо – хуже, чем тюрьма. Она готова на все, лишь бы ее сын никогда не узнал этого отца, о существовании которого не догадывается. Но если дела пойдут совсем плохо, он должен знать. Слишком большой риск – допустить, чтобы он услышал все от кого-то другого, а не от нее.

Грудь у Алисии сжимается, она подавляет всхлип. Ну не может же она выложить ему всю правду в таких условиях! Такие разговоры обычно ведут в спокойной обстановке, без свидетелей, когда ни на что не нужно отвлекаться. Сама того не замечая, она жмет на газ, чтобы поскорее проехать границу – этот рубеж, по ту сторону которого неизвестность станет ее единственным спасением. Незнание – единственной передышкой. Полнейшая неопределенность – судьбой…

Асфальт катится под колеса автомобиля, без отдыха и остановки пожирающего километры. Только бы добраться до Германии! Они остановятся в гостинице, и она сразу все расскажет Тео. Об отце и о том, что он за человек. Объяснит, что толкнуло ее к бегству из их с мужем дома и почему она все это время скрывала, что его отец жив и здоров. Она расскажет все. И пусть он сам решает, хочет или нет восстанавливать связь с прошлым, разъедающим ее саму, как раковая опухоль, которую она прятала, чтобы метастазы не дай бог не просочились наружу.

Да, сегодня ночью она все расскажет. А потом будет видно. Освободившись от тяжкого груза тайны, она обретет новые силы, чтобы улаживать проблемы по мере их поступления. Ее признание послужит броней против всех опасностей, поможет обойти препятствия, преодолеть испытания…

Алисия как может успокаивает себя. Остается придумать, как избавиться от старухи без риска моментально себя выдать. Она смотрит на цифровые часы на приборной панели, потом – на счетчик километров. У нее есть еще полчаса, чтобы найти решение.

И вот в момент, когда она утверждается в мысли, что проблемы наконец разложены по полочкам и в конце туннеля забрезжил слабый свет, сердце замирает у нее в груди. Машин на автостраде становится больше, и идущие впереди как будто бы притормаживают. Что происходит? Судя по дорожным знакам, города впереди нет… Приходится последовать общему примеру и снизить скорость. Алисия чувствует, как внутри сжимаются тиски страха. Она не может ехать быстрее, а сердце в груди, наоборот, набирает обороты. И когда вдали, пробивая мрак этой адской ночи, возникают шесть вращающихся «маячков» из тех, что обычно устанавливают на крышах машин, Алисия понимает, что это – полицейский кордон.

Тео Верду

Тео замечает оранжево-синие огоньки одновременно с матерью. И так же, как и она, чувствует, что сердце взрывается в груди.

– Что это такое? – спрашивает он неожиданно тонким голосом.

Испуганная Алисия медленно качает головой.

– Понятия не имею.

У них за спиной Жермен Дэтти тоже внимательно смотрит на дорогу. Она заметила, что машины впереди и рядом притормаживают, и даже привстала на сиденье и всматривается вдаль – туда, где мерцают огоньки.

– Какие симпатичные мигалки! – наигранно восхищенным тоном замечает она.

Алисия нервничает, оглядывается по сторонам. Налево, направо, быстрый взгляд в зеркало заднего вида… Она ищет выход, способ выбраться из вереницы автомобилей, которая неотвратимо увлекает ее за собой.

– Без паники! – шепчет она, стараясь справиться с острым приступом отчаяния. – Возможно, мы тут ни при чем…

И только Франсис совершенно равнодушен к происходящему. Он смотрит прямо перед собой, и если бы не открытые глаза, то можно было бы подумать, что он спит, – настолько абсолютна его безмятежность.

Но сколько бы Алисия ни думала, она не может принять решение. Тревога парализует ум, заставляет сокращаться мышцы, ощущение удушья становится все более давящим. Через несколько секунд их авто окажется зажатым между другими машинами, и тогда уже не получится ни сдать назад, ни съехать на обочину. В то же время она опасается, как бы попытка выбраться из очереди не привлекла внимания полицейских и не принесла больше вреда, чем пользы.

И вот в момент, когда идущий впереди автомобиль останавливается, вынуждая ее сделать то же самое, она пытается свернуть вправо, но и с той стороны подъезжает авто. Алисия смотрит в зеркало заднего вида: свет фар на мгновение ее ослепляет, и она понимает, что еще одна машина остановилась сзади.

Они в ловушке.

– Мам, нужно выехать из очереди! – умоляет Тео, который уже поддался панике.

– Не могу! – срывается она на крик, потому что нервы сдают и у нее.

Пятнадцать метров отделяет их от полицейского кордона, так что уже можно различить в темноте фигуры людей в униформе, передвигающиеся от машины к машине. Уверившись, что полицейские проверяют каждый автомобиль, Алисия больше не в силах сдерживать поток волнения, который моментально ее захлестывает. Это не простая проверка: она видит в руках у водителей документы, полицейские их принимают и внимательно изучают.

– Идентификационные карты! – восклицает она, обращаясь к Тео. – Достань из пакета бумажники, собранные грабителем, и вынь все идентификационные карточки, и наши тоже!

– Что ты с ними будешь делать?

– Делай, что я говорю!

Пока Тео роется в пакете с добычей, она открывает бардачок, вынимает пистолет и обойму, вставляет ее на место. Сухой щелчок привлекает внимание подростка, и тот с изумлением смотрит на мать.

– Ты же не собираешься…

– Занимайся документами! – отвечает она жестко.

И, повернувшись к Жермен Дэтти, показывает ей пистолет, на этот раз заряженный. Она ощущает, как тело с ног до головы покрывается холодным потом, в то время как в горле, наоборот, пересохло за какую-то долю секунды.

– Слушайте меня внимательно! – приказывает она, не сводя со старухи враждебного взгляда. – Нам с Тео нечего терять. Если нас схватят, это тюрьма. Поэтому я выстрелю в ту же секунду, как вы шевельнетесь. Это ясно?

Старуха не мигая смотрит на нее секунду или две.

– Вы хорошо меня поняли? – спрашивает Алисия еще более жестким тоном.

– Не надо мне угрожать, – отвечает Жермен Дэтти спокойнее, чем можно было ожидать. В голосе – ни намека на иронию, что само по себе странно. – Я ничего не стану делать. Вы не обязаны верить мне на слово, но дело в том, что я не уверена, что хочу домой.

Это экстраординарное заявление обескураживает Алисию. Какое-то время она смотрит на старуху вопрошающе, пытается угадать, какие эмоции та испытывает, потом у нее на лице отражается недоверие, что вполне понятно – уж слишком неожиданный это поворот.

Сигнальный гудок возвращает женщину к реальности: очередь продвинулась на одно авто, и водитель той машины, что стоит позади, похоже, спешит пройти проверку.

– Вы правы, я не обязана вам верить, – отвечает Алисия, беря свое волнение под контроль.

Она включает двигатель и переезжает на пару метров вперед.

Секунды летят незаметно – как будто в программе произошел сбой и время стало идти быстрее обычного. Притом что этого никто не замечает… Теперь только четыре машины отделают их от контролеров. Сердце готово разорвать грудную клетку. Алисия дрожит всем телом. Если не взять себя в руки, полицейские могут посчитать ее поведение подозрительным… Она делает глубокий вдох и пытается создать в мыслях пустоту.

– Ты достал документы? – спрашивает она у Тео.

Подросток протягивает идентификационные карточки, и она быстро их просматривает. Выбирает карты кассира Гийома Вандеркерена, помощницы по дому Мишель Бурдье и Леа Фронсак. На то, что обман сработает, надежды мало, но если кордон все-таки выставлен в связи с захватом заложников в мини-маркете, полиция разыскивает Алин Верду (или Алисию Вилер, если опасения оправдаются и они уже установили ее настоящее имя), Тео Верду и Жермен Дэтти, а не тех людей, чьи имена указаны на идентификационных картах. Она надеется, что в темноте внешность человека рассмотреть трудно и никто не обратит внимания, что на фотографиях изображены совсем другие люди.

– Пересядьте на переднее сиденье! – приказывает она Жермен Дэтти. – А ты, Тео, садись на ее место.

– Зачем? – спрашивает подросток.

– Ни о чем меня не спрашивай! – вспыхивает Алисия. – Делай, что приказано, и молчи!

Тео расстегивает ремень безопасности и протискивается между сиденьями, чтобы занять место посредине задней банкетки. Он помогает Жермен Дэтти отстегнуться и перебраться на переднее кресло. Мать поддерживает пожилую женщину, как может, потому что в ее годы этот маневр не так-то легко осуществить.

– Что происходит? – спрашивает Франсис, и кажется, будто он только что проснулся.

Он наблюдает за происходящим с любопытством и некоторой долей волнения.

– Ничего серьезного, папа, – убеждает его Алисия тоном, который свидетельствует об обратном.

Машина сзади снова сигналит, и Алисия с Тео вздрагивают, хотя они и без того как на горящих угольях. Мать спешит подъехать к передней машине.

До заграждения остается всего два авто. Алисия засовывает пистолет себе под сиденье и смотрит на Тео.

– Вполне может быть, что ищут не нас, – говорит она, как только Жермен устраивается на новом месте. – Самое главное – вести себя спокойно, что бы ни случилось. Ты меня слышишь?

Подросток кивает. Он бледен как смерть и смотрит на мать расширенными от ужаса глазами. Видеть его таким перепуганным больно, и сердце у Алисии мучительно сжимается. Чтобы его успокоить, она превозмогает собственный страх и говорит уверенно и спокойно, как только может:

– Чтобы все прошло гладко, мы должны нормально себя вести. Я передам полиции идентификационные карточки кассира, той грузной дамы, что умерла от инфаркта, и молодой матери, которая оставила сына дома одного. Если, как я надеюсь, они проверяют только фамилию и год рождения – совпадают они или нет с данными тех, кого они разыскивают, – мы, может, и выкрутимся. Лица в темноте не так-то просто рассмотреть, а учитывая, что на фотографиях в документах люди часто сами на себя не похожи…

– А как же документы дедушки?

– Это единственный риск. Если из пансиона уже сообщили об исчезновении пациента, что вполне возможно, мы пропали.

Она молчит секунду или две, потом продолжает:

– О том, чтобы выйти из машины, речи не идет. Если нас об этом попросят, цепляйтесь, кто за что сможет, я давлю на газ!

Она обращается к Жермен:

– Вы слышали меня? Если по какой-либо причине нас попросят выйти из машины, я попытаюсь прорваться. Пистолет у меня под сиденьем, и я ни секунды не стану думать, если вы попытаетесь привлечь к себе внимание!

– Вряд ли мне захочется. Вести с фликом светскую беседу – только зря расстраиваться!

Алисия не понимает, отчего отношение Жермен к происходящему могло так перемениться, но у нее нет времени ни думать об этом, ни требовать объяснений.

– Могу я узнать, что происходит? – сухо спрашивает Франсис.

– Папа, ни о чем не волнуйся. Все будет хорошо. Позволь мне поступить, как я считаю нужным, и ничего не говори.

Старик озадаченно смотрит на нее. Он находит эту манеру современной молодежи называть представителей старшего поколения «папами» и даже «папашами» возмутительной. И хочет уже ответить, хмурится, даже открывает рот, но потом решает промолчать и вздохом демонстрирует свое раздражение.

Всего одна машина между ними и заградительным кордоном… Алисия не может сглотнуть – до такой степени она встревожена. Такое чувство, словно внутри все высохло, а снаружи, наоборот, из каждой поры сочится жидкость. Она кладет руки на руль и крепко сжимает его, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

– Тео! Сделай вид, что спишь! – приказывает она сыну. – И не шевелись ни под каким предлогом!

Подросток поглубже устраивается на заднем сиденье, прижимается щекой к стеклу, закрывает глаза и притворяется спящим.

Машина впереди медленно отъезжает, давая им возможность приблизиться к полицейским.

– Наша очередь! – шепчет Алисия и выезжает вперед.

Франсис Вилер

– Проверка полиции! – объявляет мужчина в форме, наклоняясь к окну. – Пожалуйста, ваши документы!

Алисия кивает. Сейчас, если бы ее попросили произнести хоть слово, она бы не смогла. Она протягивает полицейскому три идентификационные карты, выбранные из числа принадлежащих клиентам мини-маркета. Карточка отца так и осталась в рюкзаке: показывать ее слишком рискованно. Полицейский принимает документы, заглядывает в салон и быстро просматривает карточки.

– Одной не хватает, – говорит он не слишком приветливо.

Алисии снова хватает только на кивок.

– Я…

Она сглатывает несуществующую слюну, изображает улыбку, которая моментально застывает на лице, и делает еще одну попытку.

– Мне очень жаль, но отец… Отец оставил свой бумажник дома.

Полицейский строго смотрит на нее.

– Пожалуйста, подождите! – И он снова просматривает карты.

Алисия затаивает дыхание. Следующее мгновение удлиняется, как это обычно происходит в bad trip[17], трепещет, как струна времени, как резинка, растянутая до предела, до точки разрыва…

С заднего сиденья Франсис прислушивается к этому странному диалогу. Обрывки фраз, которые ему удается уловить, путаются в голове, но он догадывается, что происходит нечто необычное. Поворачивает голову и обнаруживает рядом с собой спящего подростка. И это тоже кажется ему странным. Что-то упорно от него ускользает, но знать бы, что именно… Атмосфера в этом авто угнетающая, вот это совершенно точно. Смутный образ возникает перед глазами, и он пытается его удержать. Картинка возвращается, снова исчезает, ускользает, потом появляется, все в каком-то странном ритме – похоже, что в такт миганию полицейских маячков, освещающих салон…

И вдруг на него снисходит озарение. Картинка выкристаллизовывается в сознании, и старик наконец понимает, что его так взволновало: дама, которая еще недавно сидела рядом! И с которой так приятно было беседовать…

– Жермен! – зовет он.

На переднем сиденье Алисия вздрагивает. Потом оборачивается к отцу и шепотом умоляет его помолчать.

Франсис смотрит на нее с удивлением. Эту женщину он уже где-то видел. Ах да, это та самая злючка, что недавно все испортила! Смутные реминисценции о словесной перепалке между Жермен и женщиной-водителем выскальзывают из-за кулис памяти, но они пока не на авансцене, освещенной прожекторами воспоминаний. Ощущения неясные, и эта неопределенность приводит его в раздражение. Другие образы примешиваются к воспоминанию о ссоре, но когда это было?

Какой сегодня день недели?

В попытке сосредоточиться старик вызывает в памяти лицо Жермен. Они обменялись всего парой фраз, но знакомство обещало быть приятным, и Франсису хотелось бы его продолжить. Может, они работают в одном отделе? Если так, почему никто не предупредил, что на работу приняли новенькую? Очень неприятно… Если он правильно помнит, она дала точный ответ на вопрос, когда они приедут, а это означает, что и место назначения ей тоже известно. Ей – да, а ему – нет. Просто возмутительно! И тут в памяти всплывает эпизод, когда Жермен разговаривает с женщиной за рулем и та размахивает у нее перед носом… Неужели это был пистолет? А потом она сказала…

«Я выстрелю в ту же секунду, как вы шевельнетесь!»

Сердце подпрыгивает у старика в груди. И он с ужасом смотрит на Алисию. Как он сразу не заметил? Эта злючка – совсем не та, за кого себя выдает. Она вовсе не водитель по найму и не служащая их конторы. Вообще непонятно, кто она такая, однако он уверен, что она…

Стоящий возле машины полицейский обращается к Алисии:

– Будьте добры съехать на обочину!

Алисия закрывает глаза. Черная бездна разверзается под ногами и готова ее поглотить… До Германии остаются считаные километры. Возможность выдохнуть, расслабиться – так близко. И если она сейчас сглупит, все пропало. Если подчинится, все будет кончено. У нее нет выбора. Придется нажать на газ. Она знает, что не выкрутится, что все это очень плохо закончится. Но если остается хотя бы мизерный шанс скрыться от правосудия, она обязана попробовать.

Она попросту не в состоянии подчиниться и сдаться. Просто не в состоянии. Ощущение такое, будто она стоит на краю непреодолимой пропасти, и, веля ей съехать на обочину, полицейский в то же самое время приказывает: «Прыгай!»

Но никто, будучи в здравом уме, не прыгнет по собственной воле в пропасть. Это противоестественно. Ее тело отказывается подчиняться. Она не может навязать ему свою волю, потому что и воли-то не осталось. Некоторые полагают – и даже утверждают! – что выбор есть всегда. Неправда. Бывают обстоятельства, когда ни одна из опций не обещает спасения.

Печально, но это так…

– Хорошо! – говорит она с таким видом, будто согласна выполнить требование.

За спинкой водительского сиденья Франсис с огромным интересом рассматривает мужчину в униформе, стоящего возле передней дверцы авто. Того самого мужчину, который разговаривает со злючкой-террористкой.

Он испытывает огромное облегчение.

Сейчас флики ее задержат, и славненько! Все снова встанет на свои места, и он снова увидит Жермен.

Алисия поднимает стекло и готовится выжать до предела педаль газа.

– Держитесь крепко, я стартую! – говорит она громким шепотом, чтобы пассажиры на заднем сиденье услышали.

Подросток внезапно выпрямляется и тихонько охает от страха. Франсис вздрагивает. Мальчишка возник рядом из ниоткуда, как чертик из коробочки! И когда он поворачивает голову, чтобы его рассмотреть, то замечает Жермен. Теперь она сидит впереди, на пассажирском месте.

Она здесь!

Она здесь, но почему-то молчит. Сидит очень прямо, и ее лицо кажется таким напряженным…

«Держитесь крепко, я стартую!»

Фраза Алисии резонирует у него в голове, пугает.

Недавние воспоминания внезапно выстраиваются в правильном порядке: пистолет, угрозы террористки, появление полицейского. Шок провоцирует настоящий фейерверк мыслей, перепутанных слов и образов, а где-то в глубине раздается мощный сигнал тревоги. Франсис ощущает опасность, предчувствует, что ловушка вот-вот захлопнется, иначе почему бы мальчику быть таким испуганным, почему так напряглась прелестная Жермен…

Он должен что-то предпринять! Он единственный, кто еще способен действовать!


И пока Алисия готовится утопить педаль акселератора, Франсис резким движением открывает свою дверцу, обхватывает сидящую на водительском месте женщину руками и тянет на себя, вынуждая отпустить руль.

– Помогите! – кричит он во весь голос. – У нее пистолет под сиденьем! Она нам угрожала! Она хочет сбежать! Помогите!

Алисия не успевает ничего сделать, даже высвободиться, а четверо полицейских тем временем окружают машину, наставляют на них оружие и приказывают пассажирам выходить с поднятыми руками.

На следующий день

В больничной палате Гийом просыпается, страдальчески кривится. После общего наркоза (его сразу прооперировали) все тело занемело и болит. С его губ слетает хриплый стон. Язык едва ворочается во рту, голова весит не меньше тонны, шея занемела так, что кажется каменной. Он хочет открыть глаза, но не может. В левой руке торчит капельница, по которой в кровь поступает обезболивающее, и он вдруг осознает, как сильно она ему мешает. И холодный свет неоновой лампы над кроватью тоже. И это невыносимо – лежать в одной позе и чувствовать, что все, что ниже пояса, тебя не слушается… Каждый жест, каждое движение порождают массу неприятных ощущений – антология изощренных мучений, что называется, на любой вкус: от тошноты до невыносимого зуда, от ломоты до раздражения, от судорог до мышечных болей.

Кассир мучительно пытается вынырнуть из искусственного сна, обрывки которого все еще сковывают сознание. Однако инстинкт берет свое, и Гийом заставляет себя вернуться в реальность, хотя затуманенный рассудок еще пребывает в апатии. Но если воспоминания и прячутся в химическом тумане, этом коктейле из медикаментов и телесного оцепенения, шестое чувство подсказывает, что рядом кто-то есть.

Собрав остаток сил, Гийом открывает глаза.

Справа, на краешке кровати, сидит Камий и с любопытством смотрит на него. Как только она замечает, что взгляд у парня стал более осмысленным, она ласково ему улыбается.

– Привет!

Гийому требуется еще минута, чтобы определиться во времени и пространстве, подчинить себе мышцы, память, мысли.

– …вет…

Голос тоже не очень его слушается. Он делает новую попытку шевельнуться, хотя бы чуть-чуть привстать, но быстро сдается. Двигается только голова, и то плохо. Правда, посмотреть по сторонам он может.

– Как ты себя чувствуешь? – участливо интересуется Камий.

Не отвечая, Гийом быстро закрывает глаза – чтобы избежать испытания говорением. Не зная, как понимать эту лаконичную реакцию на вопрос, девушка сочувственно улыбается и вздыхает.

– Я хочу сказать… Мне очень жаль, что с тобой такое случилось.

– С… Спа… Спасибо! – получается у Гийома выговорить.

Между ними повисает молчание, но Камий, которая чувствует себя неловко, спешит его нарушить:

– Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Гийом окидывает ее взглядом и молчит. Может ли она что-нибудь для него сделать?

Да.

Могла бы, к примеру, сказать, ждет она от него ребенка или нет. В суровой схватке между силами витальными и тлетворными что восторжествовало – жизнь или смерть? Творение или Разрушение – кто вышел победителем из этой ожесточенной дуэли? Или он пережил все это зря? И если бы она оказалась на его месте и была бы беременна, потеряла бы она ребенка?

Растворяясь в созерцании этой подруги на один вечер, этой маленькой женщины, способной подарить жизнь, Гийом хочет видеть в ней причину, ради которой он прошел через весь этот ужас.

– Ты…

Слова не хотят слетать с губ. Парень сглатывает, его взгляд упирается Камий в живот – цепляется за надежду, которую источает это неповрежденное, в отличие от его собственного, тело. Уж лучше жертва во спасение, чем хаос пустоты…

Когда он поднимает глаза, то встречается взглядом с Камий. Они молча смотрят друг на друга: он – измученный, она – сконфуженная. И девушка снова спешит заговорить.

– Ах, это… – восклицает она, давая понять, что догадалась. – Нет, можешь не беспокоиться! Ложная тревога. Задержка месячных. Я звонила тебе вчера, но никто не брал трубку. Потом я узнала почему…

Голос у нее звонкий, тон – невесомый. Так вспоминают о несущественной детали, о чем-то неважном. Легко, мимоходом… Гийом впитывает информацию, ничем не выдавая своих чувств. Едва заметный кивок – вот и вся реакция.

Потом опускает глаза.

Сама того не зная, Камий только что искалечила его второй раз за сутки. Только на этот раз не тело Гийома кричит от боли, а его душа.

* * *

В номере гостиницы Тома выныривает из нескончаемой дремы. Сознание, опустошенное катаклизмом, разрушившим его жизнь, старается удержаться на плаву в потоке терзающих сердце образов. Он хочет открыть глаза, но боится. Сомневается, что хватит сил посмотреть по сторонам. Чтобы увидеть что? Чтобы найти кого?

Он решается открыть глаза – приподнимает веки, и несколько слезинок бесшумно катятся по щекам.

Комната, в которой он сейчас находится, холодна и безлика. Пустая. Чужая. Совсем как жизнь, куда его катапультировало вчерашними событиями. Исторгло из привычного бытия. Выбросило из повествования. И теперь он – хуже бомжа. Лицо без определенной судьбы…

А ведь он уже привык просыпаться под дочуркин лепет, a fortiōri в субботнее утро, когда не надо вставать на работу. Тома нравилось понежиться под одеялом с женой и ребенком. Может, иногда он и вспоминал с ностальгией времена, когда в уик-энд можно было поспать подольше, но к мягкой тирании детского распорядка так легко приспосабливаешься…

Сегодня утром первым, что он увидел, открыв глаза, были обломки собственной жизни, и тишина не дала ему снова заснуть.

Понадобилось много долгих минут, чтобы собрать силы и сесть на постели, что он в конце концов и сделал: жесты отрывистые, намерение машинальное, тело движется скорее по привычке, чем повинуясь волевому импульсу.

И что теперь?

Внимательнее изучив интерьер, он приходит к выводу, что тот до омерзения напоминает номер, который он снял вчера после полудня и где на считаные мгновения забыл о двух дорогих существах, по которым теперь так сильно скучает. И которые теперь занимают все его мысли… Рассеянный взгляд бухгалтера падает на прикроватный столик. Он протягивает руку и выдвигает ящик. Внутри Библия, она скользит по днищу и останавливается у него перед глазами.

Тома невесело усмехается. Вне всяких сомнений, Господь продолжает его испытывать, и жестоко. Он с благоговением берет этот сборник догм и кладет себе на колени. Какое-то время мрачно созерцает обложку, потом опускает на нее обе ладони. Рассматривает тисненый переплет, переводит взгляд на свои перевязанные запястья, свидетельствующие о ранах, которые он получил по божьей воле. Шрамы от них останутся надолго – и на коже, и в его душе. Божья кара. Безжалостная и немилосердная.

И нет надежды на искупление.

Вчера вечером он несколько раз звонил жене. И сегодня утром тоже. Она не сняла трубку. Осталась глуха к его призывам. Если он ждал снисхождения, отпущения грехов, то зря. Она вынесла приговор, даже не выслушав объяснений, не дав возможности попросить прощения. Отшвырнула, отреклась от него, отняла всякую надежду.

И в этот момент Тома кажется, что он заслуживает бóльшего презрения, чем последний подонок, и что именно так к нему и относятся. Как к ничтожеству, которое хуже дерьма. Нечто, ставшее ненужным, – с истрепавшимися бинтами на запястьях, обгаженными штанами, щетиной на подбородке в тех местах, которые он обычно подбривает, и с темными кругами под глазами, подчеркивающими угрюмость взгляда.

«Можно подумать, ты вены себе вскрыть пытался!»

Голос Софи Шене звучит в голове, перекривляемый мириадами глумливых чертенят. Сидя на кровати с Библией на коленях и вытянутыми вдоль тела руками, он напоминает героя картины Эдварда Хоппера.

И вдруг он медленно встает, прижимает книгу к сердцу и направляется к окну. Распахивает обе створки и смотрит вниз.

Пять этажей между ним и тротуаром.

Кажется, это так просто…

Забыться на секунду. Не насиловать себя, а просто отпустить. Отдаться головокружению. Сложить оружие. Уронить…

Глядя перед собой невидящими глазами, Тома наклоняется ниже.

Делает глубокий вдох.

И широким жестом швыряет Библию в пустоту.

Падая, томик открывается – на мгновение, как птица, расправившая крылья. Словно застывает в невесомости на долю секунды, как будто хочет взлететь. И тут же, схваченный безжалостной гравитацией, кубарем летит вдоль стены вниз и жалобно распластывается на земле.

* * *

Время близится к обеду, когда Жермен привозят наконец домой. Представители сил правопорядка долго беседовали с пожилой дамой, и как бы та ни пыталась приуменьшить серьезность проступков Алисии Вилер и Тео, она не уверена, что получилось хоть немного облегчить тяжкую ношу, которая давит сейчас им на плечи.

Ночь была трудной, и поспать ей позволили всего пару часов между изнурительным допросом и навязчивыми приставаниями сотрудников психологической службы помощи жертвам насилия (которых она с пренебрежением отправила восвояси), так что в свою квартиру Жермен Дэтти попала около полудня.

И оказалось, что там ее ждет дочка. И инвалидная коляска тоже, целая и невредимая.

Видя, что мать передвигается без всякой поддержки, Астрид удивленно вскидывает брови.

– Ноги уже не болят? – спрашивает она с ехидцей.

– Я тоже очень рада тебя видеть! – отвечает старуха таким же безразличным тоном.

В своей язвительности, как в броне, Жермен Дэтти стискивает зубы. Сказать правду, дочь – последняя, кого она хочет сегодня видеть. Но, вопреки обыкновению, ею движет не потребность в одиночестве. Не обида и не враждебность. И даже не равнодушие, хотя за гипертрофированной бесцеремонностью обычно прячется именно оно.

Ей приходится призвать на помощь все свое терпение – что невероятно трудно для женщины, чьи слова и мысли не признаю́т преград, – чтобы убедить Астрид уйти. Она провожает дочь к двери, но та настолько поражена происшедшей переменой, что пытается восстановить обычный порядок вещей: она должна жаловаться, что не может уделить матери больше внимания, потому что у нее масса дел; а мать обязательно должна ответить что-нибудь язвительное.

– Ты уверена, что тебе ничего не нужно?

– Мне нужно поспать – и все! – отвечает пожилая дама, подталкивая Астрид к выходу.

Наконец дверь за ней закрывается. Жермен Дэтти спешит вернуться к себе в спальню. Открывает платяной шкаф, встает на цыпочки и тянется к верхней полке. Кончиками пальцев вслепую водит по полке в поисках газет, повествующих о биржевом крахе 1929 года. Ее тайное сокровище, реванш над жизнью, пинок в нос поскупившейся на счастье судьбе. Если найти настоящего ценителя, можно получить приличные деньги. И даже если не получится снять с Алисии и Тео обвинения в совершенных ими преступлениях, по меньшей мере она попытается помочь им деньгами. Можно нанять хорошего адвоката, чтобы сделал для них все, что можно. Хоть как-то смягчить испытания, которые им предстоят. Или положить сумму, полученную от продажи газет, в банк на их имя, и тогда, выйдя из тюрьмы, они их получат. Когда деньги будут им особенно нужны…

Жермен еще не решила, как будет действовать. Единственное, в чем она уверена, – ее «военный трофей» наконец сослужит свою службу и выручит тех, кто, вопреки всему, боролся до последнего. Остальное для нее неважно – их семейная история, их надежды, вчера, завтра…

Пальцы скользят по деревянной полке и ничего не находят. Нетерпение понуждает старую гарпию сходить в гостиную и вернуться, таща за спинку стул. Она ставит его перед открытой дверцей, с трудом влезает на сиденье и встает так, чтобы заглянуть на верхнюю полку.

Убедившись, что газет нет, она каменеет. За удивлением следует шок, за ним – недоумение. Куда они могли подеваться? И как давно? Неужели это штуки старческой памяти? Но ведь она прекрасно помнит, как сама их туда положила! Впервые за много месяцев Жермен Дэтти чувствует, как сердце начинает быстро-быстро биться в груди – эта старая мышца, которая давно уже сжимается больше из чувства долга или же по привычке… Она спускается со своего насеста и обводит комнату растерянным взглядом. Потом выходит из спальни и несколько минут бродит по квартире в поисках объяснения таинственному исчезновению газет. Может ли быть так, что они случайно попались Астрид на глаза и она их тайком унесла? Жермен в этом сомневается. Эта идиотка понятия не имеет, насколько они ценны.

Пожилая дама замирает посреди гостиной. По центру стоит ее инвалидная коляска, оставленная там словно по ошибке. И вдруг ее взгляд случайно падает на мусорную корзинку с обрывками газет, пропитанных средством для мытья окон, – ну, или с тем, что от них осталось. Темное, расползающееся месиво… Жермен Дэтти охает от неожиданности. Потом с пронзительным криком хватает корзину и извергает ругательства, каких даже черти в аду не слышали. Дрожащей рукой она вытаскивает обрывок страницы и поднимает на уровень глаз, чтобы убедиться, что злодеяние необратимо.

У нее не осталось ничего.

Только глаза, чтобы плакать.

И она плачет – горько, безудержно.

Словно прорвало плотину, которая много лет стойко держалась, а теперь уступила бурному натиску реки… Поток эмоций захлестывает Жермен. Испытываемая ею растерянность так сильна, что панцирь безразличия в ней попросту растворяется. Обезоруженная яростью своих чувств, пожилая дама как может сдерживает слезы, но они все равно текут по щекам. С тоской ей тоже не справиться, как и с плеядой других эмоций, которые толпятся у дверей ее сердца, колотят в старушечью грудь в такт ее страданиям.

И тогда инстинктивным движением – быть может, из страха рассыпаться совсем или по какой-то другой причине, известной только ей одной, – Жермен Дэтти хватается за поручень инвалидного кресла и медленно в него соскальзывает.

* * *

Для Алисии и Тео день начинается с объявления об аресте. Их по отдельности расспрашивают о вчерашних событиях, и ни мать, ни сын не пытаются опровергнуть факты, которые им ставят в вину. Запись камеры видеонаблюдения слишком недвусмысленна, чтобы пытаться смягчить драматизм ситуации. И запас надежды у обоих истощился настолько, что они уже не верят в чудеса. Лейтенант Небель допрашивает подозреваемых сам. Вопросы и ответы, перемежающиеся приступами оцепенения, вызванного сожалениями, сплетаются в рассказ об одной огромной неприятности…

Еще до обеда Небель предъявляет им обвинение по нескольким пунктам. Для Тео это умышленное убийство, а для Алисии – неумышленное убийство, огнестрельное ранение и… похищение собственного ребенка.

Когда Алисии сообщают о гибели Леа Фронсак, которая также вменяется ей в вину, и правду о судьбе малыша Эмиля, последние силы ее покидают. Опустошенная обвинениями, которые обрушиваются на руины ее жизни, Алисия постепенно оседает на стуле. Ей больно вспоминать слова, брошенные молодой мамочке в лицо, – обвинения в том, что она недостойна своего чада. Притом что она in fine[18] привела сына к верной гибели! Набросила веревку на шею своему мальчику… И вот теперь, когда у нее не остается сил бороться с собственными демонами – а они, она это чувствует, не оставят ее в покое! – она вдруг ловит себя на мысли, что завидует участи этой молодой женщины в спортивном костюме, которая каких-то двенадцать часов назад умоляла ее о сочувствии и снисхождении.

Далекие от реальности, тянутся часы. А может, наоборот, слишком реальные. Утром Тео подвергся полному медицинскому обследованию, после чего его отправили в камеру. Чуть позже за ним снова пришли, на этот раз – чтобы допросить. Объявили о праве попросить адвоката, он ответил отказом, но посреди допроса, совершенно измотанный, потребовал, чтобы его все-таки пригласили. Подростка снова препроводили в камеру, и полицейские запросили государственного адвоката, поскольку никакого конкретного имени Тео назвать не смог. По правде говоря, не так уж он и стремился заполучить защитника; единственное, чего ему хотелось, – это побыть одному, отстраниться хотя бы на несколько минут от обременяющих его обвинений, собраться с мыслями в тишине тюремной камеры.

И вот, растянувшись на лежанке, он прячется в тишине, как в убежище, – от своего проступка, от груза прошлого и своего ничтожного будущего. Реальность слишком сурова, чтобы посмотреть ей в лицо. Он сжимается в углу и пытается хотя бы мысленно вырваться из кошмара, который с некоторых пор подменил собой его судьбу.

По прошествии часа за Тео приходит полицейский.

– К тебе посетитель, – говорит он и ведет его куда-то по коридорам.

Тео следует за своим провожатым спокойно, безразличный ко всему окружающему. Через несколько мгновений его вводят в комнату без окон, освещенную неоновыми лампами, с одним столом и двумя стульями. Лейтенант Небель беседует с мужчиной, которого Тео до этого никогда не видел. Стоит ему войти, как они замолкают.

– Оставлю вас на две минуты, – тихо говорит Небель незнакомцу. – Но только на две.

И без лишних слов покидает комнату.

– Вы мой адвокат? – спрашивает Тео, обращая на незнакомца потухший взгляд.

– Не совсем, Тео, – отвечает мужчина, разглядывая его с волнением, которое пытается скрыть, но не слишком успешно. – Я не чужой тебе человек…

* * *

Франсиса утром тоже препроводили в родные пенаты. В спокойной обстановке, в сопровождении полицейского конвоя, который и передал заблудшего пансионера в заботливые руки персонала. Учитывая возрастное расстройство ума и родственную связь с обвиняемыми, никто и не думал его допрашивать.

Но и у себя в комнате старик выглядит несколько растерянным. Более растерянным, чем обычно. Сиделка Мирей, которая вызвалась его проводить, – женщина исключительной доброты и очень внимательная к пациентам, – как может, старается его успокоить.

– Вам чем-нибудь помочь, мсье Вилер? Говорят, вы были на прогулке?

– Не знаю, можно ли назвать это прогулкой… – немного подумав, серьезно отвечает старик. – Кстати, вы не подскажете, на какой день назначен координационный совет? У меня есть замечания по поводу персонала.

Мирей знает о его болезни и о том, что Франсис верит, что все еще полон сил, активен в профессии и в личной жизни.

– Разве вы не записали дату в своем ежедневнике? – спрашивает она, словно это – самая естественная вещь в мире.

Франсис, который не привык, что его воспринимают всерьез, теряется.

– В ежедневнике? Конечно, я должен был записать… Проблема в том, что я где-то его оставил. Может, в машине? Или в гостинице.

Мирей, которая в это время расстилает для него постель, произносит ободряющим тоном:

– Что ж, я уверена, он очень скоро отыщется.

Замечание сиделки приводит Франсиса в сильное волнение. О чем это она? Он роется в памяти и вдруг вспоминает, что еще недавно ехал в машине, на заднем сиденье, и рядом с ним сидела чудесная дама. Они обменялись парой фраз… Смутное ощущение опасности на мгновение омрачает его мысли. Несколько коротких образов-вспышек возникают в памяти: сине-оранжевые огоньки мигалок, на которые наслаивается встревоженное лицо женщины за рулем…

– Вам что-нибудь нужно, мсье Вилер? – спрашивает сиделка, когда постель готова.

Мишель – приятная женщина, но стоит ей заговорить, как он сбивается с мысли, а их и без того так трудно удержать… Старик уже готов ее отпустить, и вдруг его лицо светлеет от радости.

– Да, я кое о чем хотел у вас спросить, – говорит он с подчеркнутой любезностью.

– Я вас слушаю.

– Не могли бы вы сказать, какой сегодня день недели? Я был бы вам бесконечно признателен!

Мирей улыбается.

– Сегодня суббота, мсье Вилер.

– Благодарю вас, Жермен!

Сиделка никак не реагирует на ошибку и, убедившись, что в комнате все на своем месте, выходит и закрывает за собой дверь.

Франсис устраивается в кресле. На губах у него играет благостная улыбка. Сам не зная почему, он испытывает чувство выполненного долга.

Слова признательности

Спасибо Жан-Полю Маранинчи за то, что, где бы он ни был, в Нумеа или на Кальви, он всегда готов ответить на мои вопросы.

Спасибо Олливье Боге за его ценные советы, важные замечания и снисходительность к моему полнейшему незнанию полицейских реалий.

Спасибо Дельфине Наоэ за ее добросовестную вычитку и проницательность.

И еще спасибо Кассии.

1

«Путешествие и мечта» (англ., досл.). (Здесь и далее примеч. пер.)

(обратно)

2

RER – система скоростных наземных железнодорожных линий, обслуживающих Париж и пригороды.

(обратно)

3

Человек, утративший прежнее положение, способности, красоту (англ.).

(обратно)

4

Эмоциональное выгорание (англ.).

(обратно)

5

Период с 1945 по 1973 год, когда во многих европейских странах был отмечен активный рост экономики и уровня жизни.

(обратно)

6

Инкунабулы (от лат. incunabula – «колыбель», «начало») – книги, изданные в Европе от начала книгопечатания и до 1 января 1501 года. Издания этого периода очень редки, так как их тиражи составляли 100–300 экземпляров.

(обратно)

7

Выдаются работодателем и частично им же оплачиваются. Принимаются в качестве платежных единиц в ряде торговых точек.

(обратно)

8

Кадр, который показывают очень короткое время (англ.).

(обратно)

9

От итал. Capisci? – «Понятно?» (амер., сленг.)

(обратно)

10

Игра закончена (англ.).

(обратно)

11

Единый номер телефона для получения экстренной помощи в странах Евросоюза.

(обратно)

12

Ритурнель – инструментальное вступление, интермедия или завершающий раздел в вокальном произведении.

(обратно)

13

Во Франции порядка 30 населенных пунктов под названием Курсель, и во избежание путаницы в названии многих присутствует указание на географическое положение: напр., Курсель-сюр-Сэн, Курсель-лё-Семюр.

(обратно)

14

HS – термин из компьютерной игры Counter-Strike, обозначающий прицельный выстрел в голову.

(обратно)

15

От латинского выражения «a fortiori causa» – досл.: «из более сильного основания».

(обратно)

16

Банда Далтонов – персонажи комиксов о Диком Западе «Hors-la-loi» и «Lucky Luke», имевшие реальных прототипов.

(обратно)

17

Сленговое выражение, описывающее психоделический кризис (англ.).

(обратно)

18

В итоге (лат.).

(обратно)

Оглавление

  • Жоаким Фалле
  • Ранее, в тот же день Алин Верду, 43 года, и Тео Верду, 15 лет
  • Жермен Дэтти, 83 года, и Мишель Бурдье, 59 лет
  • Леа Фронсак, 27 лет
  • Гийом Вандеркерен, 24 года
  • Жеральдин Марбо, 36 лет, и Феликс Марбо, 8 лет
  • Тома Пессен, 32 года, и Софи Шене, 22 года
  • Мини-маркет
  • Жоаким Фалле
  • Леа Фронсак
  • Жоаким Фалле
  • Гийом Вандеркерен
  • Алин Верду
  • Мишель Бурдье
  • Тео Верду
  • Алин Верду
  • Гийом Вандеркерен
  • Леа Фронсак
  • Тео Верду
  • Тома Пессен
  • Тео Верду
  • Гийом Вандеркерен
  • Софи Шене
  • Жермен Дэтти
  • Алин Верду
  • Феликс Марбо
  • Алин Верду
  • Леа Фронсак
  • Жермен Дэтти
  • Феликс Марбо
  • Жермен Дэтти
  • Тома Пессен
  • Софи Шене
  • Мадам Пессен
  • Франсис Вилер
  • Лейтенант Небель
  • Эмиль Фронсак
  • Алисия Вилер
  • Тома Пессен
  • Эмиль Фронсак
  • Фредерик Карпантье
  • Алисия Вилер
  • Жермен Дэтти
  • Небель
  • Франсис Вилер
  • Алисия Вилер
  • Тео Верду
  • Франсис Вилер
  • На следующий день
  • Слова признательности