КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406264 томов
Объем библиотеки - 536 Гб.
Всего авторов - 147181
Пользователей - 92432
Загрузка...

Впечатления

greysed про Вэй: По дорогам Империи (Боевая фантастика)

в полне читабельно,парень из мира

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Беседин. Второй про Шапко: Синдром веселья Плуготаренко (Современная проза)

Сложный пронзительный роман с неожиданной трагической развязкой. Единственный недостаток - автор грешит порой натурализмом. Однако мы как-то подзабыли, через что пришлось пройти нашим ребятам в Афганистане. Ставлю пятерку.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Чеболь: Лана. Принцесса змеевасов (Любовная фантастика)

неплохо. продолжение будет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Раззаков: Владимир Высоцкий - Суперагент КГБ (Биографии и Мемуары)

складно написано. возможно во многом правда.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Нестеров: Любо, братцы, любо (для 7-струнной гитары) (Партитуры)

Очень интересная обработка, но в нотах совершенно не указана динамика произведения. Начиная с того, что не указан начальный темп исполнения. Вариации явно рассчитаны на темп исполнения выше, чем модерато. Но вообще-то песня о том, как умирает казак, так что, по меньшей мере, тема должна быть в медленном темпе. В общем с динамикой непонятки.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
котБасилио про Вуд: Кулинарная магия. Секс-оладьи для счастливых отношений (Кулинария)

Секс-суп? Секс-борщ? Секс-макароны?!!!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
time123 про Муравьёв: Миры за гранью. Тетралогия (Фэнтези)

После 3-й книги не читаемо, я так понимаю какой-то "негр" допиливал.
Если коротко : Интересное динамичное начало полное неожиданностей, далее занимательная часть длинной в книгу, потом чутка затянутой тягомотины, и с середины третьей книги начинается лютейший пиздец в стиле хуёвого поселягина и прочих высеров выживально-хомячного жанра.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
загрузка...

Шахматы Богов (fb2)

- Шахматы Богов 1.65 Мб, 261с. (скачать fb2) - Дмитрий Николаевич Колотилин

Настройки текста:



Дмитрий Колотилин Шахматы Богов

Вступление

Тени играли внутри магического пламени подобно плавающим в аквариуме рыбкам. Стены пропадали внутри неправдоподобно густого полумрака. Напротив друг друга сидели жуткого вида существо и неописуемо красивая воительница, формы которой неоднократно удостаивались хвалебных од поклонников, готовых без раздумий сложить свои головы с именем ее на устах.

— Вы смеетесь? Вы же сейчас потеряли своего скорпиона! — собеседница соблюдала правила ведения переговоров и обращалась с выдуманным уважением.

— Ничего, отыграюсь, — ревущим басом произнес собеседник.

Между их креслами стояла круглая доска, разбитая на шестигранники, на поверхности рельефно изображены море, горы, пески, болота, леса, обрывистые скалы, замки и другие детали, придающие естественный вид картине. Демон пододвинул своего вампира к Темной башне, хотя, выражение «пододвинул» будет неправильным. Его указательный палец немного дернулся, и фигурка ожила, издала свой клич и побежала по секторам поля, остановившись в нужном месте и снова замерев.

— У вас отменное вино, откуда? — девушка церемонно отпила легкий глоток из бокала — Херин? — спросила она с цинизмом аристократа.

— Сервенд, — стараясь не выдавать своего негодования, произнес демон, но это не сильно хорошо у него получалось.

— Да, да, — с каким-то злорадным наслаждением она произнесла это, — помню, помню. Незабываемые были времена. Какие сражения там проходили, — улыбка на ее устах была поистине демонической. Дьявол в обличии Ангела, нет ничего страшнее и в то же время прекраснее.

— Это было угодно вам, вы разожгли там войны, а потом просто послали туда своего Архангела, и он довершил начатое, теперь это пустой мир!!! — вспылил демон и еле-еле погасил в себе пламя возмущения.

— Гардиил. Это его любимое занятие — очищать мир от грешников.

— Я думаю, что пришло время обсудить то, из-за чего мы здесь. Наша беседа слишком уж затянулась.

— Вы правы. Мы хотим заключить перемирие, если подобное выражение вас устраивает.

— Каковы условия?

— Мы не трогаем ваши миры и выступаем с вами против Иных.

— И что же вы хотите взамен?

— Саатэк. Мы думаем, что это будет приемлемая цена, тем более, если учесть, что он практически не содержит в себе какой-либо выгоды, так…

— Нет!

Недоумение в глазах собеседницы.

— Разговор закончен, можешь так передать своим Хозяевам, — Демон встал и пошел прочь, растворяясь в пустоте.

Глава 1. Гибель Вольных

Обросший мускулистый воин в меховых одеждах жителей Холодных Земель расположился так, чтобы видеть всех, кто был в таверне, которая не отличалась чистотой, но в непогоду даже здесь народа столько, что можно было в воздухе топор повесить. Смрад смешивался с дымом, растекаясь на все внутреннее пространство, но никого в таверне это нисколько не беспокоило. Поданный ужин состоял из зажаренного куска мяса и здоровой деревянной кружки с местным пойлом.

Возле большого окна за столом четверо вояк с заставы. Они выпивали и вели себя, как ведут все из числа «доблестных гвардейцев» местных правителей, имевших наглость именовать тот сброд, что собирали к себе на службу, на манер королевских когорт. Изрядно подвыпив, вояки не обращали внимания на сидевшего в противоположной стороне наемника с Холодных Земель. Хотя и недолюбливали его брата в округе, ой как недолюбливали, что, конечно же, было видно по другим посетителям, косившимся время от времени. И вся эта пьяная братия не обращала более душевного внимания к другим посетителям из числа вольнонаемных, которые не принадлежали к северосам и сидели в общей массе.

Северос — житель Холодных Земель, не обращал внимания на косые взгляды. Наемник, не отвлекаясь от еды, время от времени улавливал отрывистые реплики в общем гуле пьяных бесед посетителей. О нем нелестно высказывались, но в полголоса. Создать кому-то проблем сегодня что-то желания не было, по крайней мере, не хотелось в ночь ехать по холодному дождю, превратившем дорогу в мешанину.

Внезапно, внутреннее чувство тревоги заставило оторваться от ужина и взглянуть на пару посетителей, сидевшие в противоположном углу, и на которых до этого момента он почему-то не обратил внимания, хотя, ему казалось, что никого не пропустил. Слуги! Вдвоем?! Обычно эти убийцы ходили по одному, и тот факт, что эти были парой, должен был насторожить любого, распознавшего их, но видимо, северос был единственным. «Встретить Слугу — к Беде, а встретить двух — к Смерти! Интересно, что их сюда могло занести?» Наемник продолжил ужинать, не выдавая своего интереса, что вроде бы у него получалось, по крайней мере, только эти двое и не косились на него.

— Еще эля? — спросила оказавшаяся рядом бабенка и тут же налила в опорожненный северосом стакан, сразу же протянув руку за монетой.

Не доверяли ему, оно и лучше. Как говорится «Лучше знать, что тебя все ненавидят, чем заблуждаться в том, что тебя все любят».

Ростовщик шумел со своими спутниками возле второго большого окна, жирный купец, вцепившийся в свинью, нисколько не уступающую ему по размерам, рассказывал свои байки двум его охранникам рядом с камином. Бард валялся между двух столов и получал пинки, когда из его зада вырывались газы. Трактирщик стоял за стойкой и, бранившись, обильно одаривал то и дело пробегавшего мальчишку оплеухами. Бабы трактирщика разносили кувшины с пойлом и миски с едой, искусно маневрируя между столами. Подпившие мужики пытались ухватить пробегавшую мимо бабенку. Счастливчики тут же получали сильную оплеуху или пощечину тяжелой бабьей рукой и падали на пол со скамейки, вызывая дружный смех у окружающих.

Северос взглянул на окно — за ним не на шутку разбушевалось ненастье, дождь сменился снегом. Наступила пора разматывать все свои меха, а пока можно сытно отъесться в тепле, с рассветом предстояла долгая пешая дорога. Опытный взгляд распознавал оружие, прилегавшее скрытно под одеждами к телу убийц, продолжавших вести себя подобно остальным посетителям. Гибкие клинки идеальны и смертоносны, даже латная броня от них слабо спасала, когда гибкое лезвие проскальзывало между пластин в зазоры.

Входная дверь заскрипела, ворвался свежий, но холодный воздух, задергалось пламя в светильниках и камине, из уличной темноты в трактир вошел человек в потрепанном дорожном плаще, на который налип мокрый снег. Трактирщик в мгновение ока оказался возле него.

— Чего уважаемый господин желает? — с услужливым выражением спросил.

— Горячего без выпивки, — пробасил вошедший.

— Сюда, сюда, — трактирщик, указывая направление, проводил его к столу рядом со столом североса, при этом косясь по сторонам.

Сидевшие в трактире обратили поначалу внимание, но потом принялись за прежние свои разговоры. Гость сел за стол, но почему-то не стал снимать капюшон. Наемника это сразу же заинтересовало, хотя и не только его. На нового посетителя обратили все же внимание, едва заметно взглянув краем зрения, при этом делая вид, что продолжают свой незамысловатый разговор. Что-то в нем было не так. Этот плащ говорил, что его хозяин был в Ветреных Землях, но при нем не было оружия, лишь только подвязная сумка на поясе, странно, в тех землях без оружия не походишь, хотя, вообще нынче не осталось спокойных мест. Магик? Может быть, но где тогда посох — необходимый для этих шарлатанов, коими считал их почти каждый уважающий себя воин.

Северос, как и многие, недолюбливал магов, о которых ходили разные слухи, но на деле тот ни одного не видел. Говаривали, что те вообще ни на что не способны. Но все же их опасались, т. к. почти все магики состояли либо на службе одного из правителей, либо были Служителями Истинной Веры или принадлежали одному из знатных имен, которые имели достаточную силу, чтобы внушать страх в своих противников и при желании начать войну.

Лица нового посетителя не видно из-под капюшона, тень словно заслоняла его постоянно, даже когда свет, подергиваясь, проскальзывал чуть выше. Ему поднесли ужин, он снял перчатки, и на правой руке блеснуло серебряно-золотое кольцо.

«Законник!», ударила мысль, словно гром среди ясного неба, но остальные посетители словно бы и не видели сидящего законника. Слуги же явно напряглись. Законник протянул трактирщику монету. Тот ее цинично взял, опробовав на зуб и, явно оставшийся недовольным поданной платой, брезгливо бросил ее в карман.

— Карила, где мясо, корова старая?!

— Да не кричи ты, еще немного!

— Факиша! Тащи вино!

Маленькая пухлощекая девчушка побежала к дальней двери, ведущей в погреб.

Купец со своими телохранителями расхмелели. Бард немного проспался и начал наигрывать на своей дребезжалке простенькую мелодию, завывая одну из своих незамысловатых песенок. Солдаты уже еле-еле сидели за столом. Ростовщик беседовал с одним из посетителей трактира. Слуги сделали вид, что забыли о пришедшем Законнике и возобновили прежний разговор. Законник же сидел за столом так, что можно было сказать о его высоком происхождении, и в то же время он не брезговал поданным ему блюдом. Под плащом за спиной все же скрывался меч с длинным средней ширины лезвием, оружие грозное, хотя и выглядело хрупким, но о мечах Законников ходили целые легенды. Странно, что северос сразу не заметил этого оружия.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался предприимчивый трактирщик, обратившись к северосу, тот движением кисти указал на опустевшую кружку.

Трактирщик тут же наклонил взятый заранее кувшин и налил до краев.

Дверь снова заскрипела, и в трактир вошли трое, отряхиваясь от мокрого снега. Молния напряженности беззвучно застонала внутри трактира. Слуги выдали свою цель едва заметным взглядом. Карила проводила троих к столу, что стоял в отдалении за столом с вояками. Весь трактир смотрел на вошедших с большим презрением, чем до этого смотрели на североса. В шелках и мехах, под которыми скрывались узорчатые доспехи; два тонких кривых клинка за спинами двоих, что казались порослее. Огромные капюшоны закрывали их лица, дорогие меха из дальних земель, доспехи, явно дорогие не только из-за их красоты говорили о высоком положении этих троих. Пьяные взгляды косились на них, у некоторых уже зарождались недобрые мыслишки, проскальзывали циничные и завистливые ухмылки. Наемник уже встречался с такими, когда сражался за короля Черных Долин. Два отряда этих воинов оборонялись в маленькой глиняной крепости посреди песков; они дрались свирепо и отважно, сдерживая легион. Их преданность своим идеалам и идолам несокрушима ничем в этом мире.

Сарийцы уселись за стол. Один из них снял капюшон. Морщинистое лицо в шрамах, ветвистый рисунок по контурам, придавая ему своеобразную красоту. Сариец был явно опытным воином, повидавшим многое за свою жизнь. Второй также снял свой капюшон и осмотрелся вокруг — немного моложе, но тоже не из новичков. Его пронизывающий взор заставлял воротить взгляды. Третий, что был меньше других по телосложению, так и не открывал своего лица, его капюшон был настолько опущен, что тень постоянно закрывала черты. Но было понятно, что третий моложе своих спутников.

К этому времени все в трактире уже изрядно напились и начали будоражить обстановку. Солдаты громко орали тосты за своего короля, за своего тысячника, за сотника, за десятника, что стоял сегодня с ними на кордоне, и даже за какого-то господина, что бросил им сегодня два золотых орла, на которые они сегодня так роскошно гуляют. Среди посетителей начались недопонимания, и было ясно видно, к чему это приведет. Ждать долго не пришлось — один из вояк, как всегда, самый бравый в таких случаях, страсть как обожающий похвастаться своим приятелям о былых приключениях в трактире, встал и побрел через трактир к сарийцам, расплескивая свое пойло во все стороны. Добрел до них и, опершись на плечо ближайшего, предложил им выпить «За Короля». На что сразу же полетел обратно через все столы, минуя расстояние за более короткое время, чем сам добирался. Началось зрелище, ради которого стоит иногда заходить в подобные заведения. Солдаты, разгоряченные пойлом и тем, что их товарища ни за что ударили какие-то «пустынные собаки», вскочили и с выхваченными мечами бросились на сарийцев, раскидывая столы в разные стороны, дабы освободить себе пространство для демонстрации обидчикам мастерства «доблестных королевских мечников». К ним присоединились еще несколько из местных и наемников, рассчитывающие разжиться добром.

Северос наблюдал за всем этим, медленно отпивая из своей кружки, Слуги и Законник не проявляли интереса.

Солдаты уже было добрались до столика сарийцев и собрались наказать обидчиков, как вдруг. Крики, визги, звон металла и блеск лезвий заполнили трактир — народ сразу повалил наружу, забыв про ненастье. Один из солдат уже лежал на полу, другого проткнули два клинка — его не спасли ни панцирь, ни кольчуга. Третий солдат махал во все стороны тяжелым бердышом, пытаясь попасть в юркого маленького сарийца. Тот без оружия проскользнул рядом, увернувшись от замаха, подпрыгнул и нанес один единственный удар кулаком по панцирю — панцирь лопнул, а солдат полетел через столы и упал рядом со столом североса мертвым. Остальные продержались не долго, испачкав кровью мебель и пол. Бой закончился стремительно, и не каждый в таверне успел опомниться или заметить, что именно произошло, ведь только что в этом трактире пропели свою смертоносную песню клинки настоящих мастеров. Как только все утихло, народ в мгновение протрезвел и ринулся прочь из таверны. Сарийцы вытащили забившегося в угол трактирщика, сунули ему кошель со звонко играющими монетами и поспешно удалились.

Законник подождал некоторое время, после чего, встал и тоже ушел, за ним удалились и Слуги, выждав некоторое время.

* * *

Нет ничего хуже брести по пустому тракту ночью, тем более, когда холодный сильный ветер бьет тебе в лицо, а проливной дождь норовит промочить твою одежду насквозь. В такую пору встретить кого-нибудь на тракте можно посчитать за удачу. Но есть и своя польза от этого — по тракту ищейки не выискивают вольнодумцев, воров и лихих людей, ведьм и еретиков, беглецов и бунтарей. Можно пройти большое расстояние и ни разу не встретить передвижной кордон, на котором обязательно остановят и спросят «Кто, откуда и куда идешь?».

Он мерно поддергивал уздечку, направляя лошадь, которую взял в поселении, выложив за нее три серебряных льва. Плата непомерная. Лошадка стоила всего лишь десяток халланских серебряников, но хозяин наотрез отказывался отдавать «свою кормилицу», и поэтому пришлось переплатить как за породистого скакуна. Выбор не велик, оставаться на ночь в трактире рискованно, так как вскоре подошли бы дознаватели и с удовольствием представили все так, будто бы виноваты наемники в дебоше и убийстве гарнизонных, а его бы могли записать в главари, северос на эту роль подходил как нельзя лучше.

Наемник сидел в седле, накрывшись широкополым плащом-шкурой, закрывавшим его всего и спину лошади — прекрасная вещь, хорошо защищавшая от воды и холода. Дождь и снег постепенно стихли, всадник въехал в лесной проход, лошадь одобрительно фыркнула. Высокая Луна пробилась через облака и осветила ночным светом дорогу и окрестности. Лес подступал к дороге вплотную, вне дороги местами лежал первый снег.

Постепенно одолевала дрема, и хотелось забыться и заснуть, но этого нельзя было допустить, остановиться на ночлег в диком месте чревато, тем более вблизи Драконьих Нор, о которых народ рассказывает множество историй, смахивающих больше на сказки.

Внезапно из ночной темноты показалась повозка с каким-то грузом, брошенная на дороге.

«Странно», — подумал он, пробудившись от дремоты, — «Брошена и никаких следов».

Всадник миновал повозку, скоро должна показаться застава, перекрывающая ущелье. Северос опробовал прикрепленный к седлу меч — держится на славу, но если понадобится, готов в любой момент вырваться на свободу. Это немного успокоило, любой, даже самый смелый и бесстрашный, боится. Лошадь стала интенсивно посапывать, чувствуя Зверя. Всадник погладил ее, успокаивая и давая понять, что все в порядке.

Впереди показался разъезд, за которым виднелись огни заставы. Всадник подъехал поближе — проход закрыт. Это говорило о том, что в ущелье не стоило заезжать без надобности. Но все же заставу можно было объехать, стоило только принять чуть правее и проехать по склону. Это северос и сделал, времени на объезд по окружному тракту уже не было. Его одолела уверенность, что он должен непременно ехать именно через ущелье Драконьих Нор и никак иначе.

Всадника заметили с вышки и что-то закричали, разобрать нельзя было, но по интонации было понятно, что кричали что-то на тему «куда ты попер, полоумный, там сейчас». Что именно там было, он не разобрал — внезапный порыв ветра приглушил слова. Но каким бы безрассудным сейчас его поступок не был, он никогда не поехал бы напрямик без полного осознания того, что он проедет до конца и не лишиться жизни, хотя иногда были такие времена, что думать было некогда. И все же, он целиком не осознавал. Его что-то гнало вперед, внушало, что ему необходимо как можно быстрее попасть на ту сторону ущелья. Он уже забыл о случае, увиденном ранее в трактире, подобного с ним никогда не случалось, он вообще сейчас не мог и вспомнить даже, как его зовут. Северос не жаловался на память и помнил все в мельчайших деталях, но не сейчас. Была лишь цель и ничего более.

Застава исчезла позади в ночном мраке, в ночной темноте чернели склоны ущелья, шумели ветви качающихся на ветру деревьев. Появилась первая вышка, на которой должны были быть дозорные, но на ней никого не было. Былой воин напрягся, готовясь к внезапному нападению из засады. Мгновения стали тянуться, время замедлилось, ожидание — более ничего. Лишь все тот же шум ветвей на ветру, даже волчий вой, который непременно должен доноситься в этих местах, ни разу не разнесся по ночному ущелью. Лошадь опять начала нервничать, чувствуя что-то неизвестное и угрожающее. Всадник придал ей ходу, та с радостью увеличила шаг.

Две тяжелых повозки с чем-то лежали опрокинутыми на обочине. Бросившие их явно убегали и даже забыли отвязать лошадей, которые вырвались сами, порвав привязь. Следующая вышка также была брошена, тревожный костер, что зажигался на каждой вышки в случае угрозы, давно истлел, лишь только запах чадящей смолы остался и пока не выветрился совсем, значит, горело совсем недавно. В земле то тут, то там торчали стрелы, пущенные стрелками с вышки. Он вглядывался в следы, что-то пришло из пещер, которых в Драконьих Норах бесчисленное множество, и приблизилось к тракту, видимо слишком близко и даже атаковало, поэтому люди бросили повозки и башни. Лошадь не желала находиться здесь, и всадник позволил ей скакать вперед. Старая сельская кобыла, не знавшая долгих утомительных скачек и проведшая свою смиренную жизнь в упряжке в телегу или таща плуг, сейчас неслась, как стремительный степной скакун, не знающий усталости. У североса обострилось ощущение, что за ним Кто-то следит из-за камней и деревьев, но почему-то не осмеливается приблизиться. Но даже на расстоянии ощущалось свирепое и голодное желание убивать, все равно кого, лишь бы настигать свою жертву, разрывать на части и проливать теплую кровь. Это желание, словно дурман, заполняло его, предавая ту же жажду, лишая своей сущности и заставляя схватить оружие и броситься в темноту ночи в поисках неведомых врагов. Но северос держался, еще крепче сжимая поводья и стискивая зубы. Лошадь заметно прибавила ходу, но все же, она не была скакуном и начинала хрипло дышать, то и дело, сбивая темп и наверстывая его. Она сама себя загоняла, лишь бы только не попасться в зубы Страху.

Страх! — внезапная мысль пробудила задремавший разум. Он столько слышал о странных созданиях, что прячутся в глубоких пещерах и выходят лишь только ночью, чтобы поохотиться и снова уйти в глубины.

Ночной Страх ущелья вышел на свою охоту и именно о нем кричали проезжавшему всаднику с заставы, именно это и испугало людей, бросивших свои повозки с нажитым добром, именно это напугало дозорных, бросивших вышки. Именно это сейчас гнало его лошадь и внушало ему свою жажду убивать, приглашая к участию в охоте на слабых, чувствуя в нем такого же хищника.

Лошадь задыхалась и спотыкалась все чаще и чаще. Все-таки, она никогда не бегала так быстро, и хоть внушенный ужас остается сильным, ее тело уже дрожит от перенапряжения. Меч плавно вышел из ножен, северос не знал, чего ожидать, это не был ни волк, ни даже снежный зверь. Северос выжидал, лошадь перебирала копыта, лихорадочно хрипя, но все же она шла и не собиралась останавливаться. Воин не слезал с нее, это бы означало проиграть схватку и обречь себя на верную гибель. Кобыла, как будто это понимая, не пыталась сбросить его со своей спины, как тяжело б ей сейчас не приходилось.

Страх не приближался ни на шаг, северос знал, где тот сейчас был, он даже слышал животное дыхание. Откуда вдруг появились эти чувства, сейчас даже в голову не приходило, все мысли исчезали, едва зародившись, лишь только короткие команды пульсировали в голове, которые он беспрекословно выполнял.

Дорога начала плавно идти в гору, впереди возвышался срединный холм, где виднелись вышки укрепления. Очень густой туман, опустившийся на землю в считанные мгновения, не позволял увидеть желанную цель целиком, но ободрил бы любого, потому что это был признак скорого восхода, и тогда Страх уйдет в свои пещеры дожидаться следующей ночи или же, если он насытился, залечь в спячку.

Кобыла еле плелась по склону холма, делая усилия при каждом шаге, и окончательно обессилев. Главное добраться до укрепления, и она отдохнет. Начало рассветать, солнце нехотя показало свои первые лучи из-за горных вершин. Страх уходил, это воин почувствовал наверняка, лошадь также почувствовала и немного ободрилась. Наверное, сейчас она думала о том, что лучше бы осталась в своем сарайчике, где тепло и сухо и не надо ни от кого бежать.

Они добрались до вершины холма, где тумана уже не было. Укрепление, немного потрепанное, но все же, не брошенное в панике, стояло на пологой вершине. Внутри были люди, всадник крикнул, чтобы его заметили и не подстрелили тяжелыми арбалетными болтами с вышек. Ворота медленно открылись.

Вконец обессилившая кобыла завалилась на разбитую копну сена, с хрипом глотая воздух.

— Загнал ты ее до смерти, — произнес с сочувствием смотревший мужик в простых одеждах.

— Выживет, она сама себя загоняла.

— Да оно понятно, как вы еще добрались, чудо какое-то, народ вон толпой прорывался, а ты на ней и добрался, — развел мужик руками.

За стенами укрепления спрятались десяток обозников с остатками от своего обоза и солдаты, что несли службу здесь в ущелье и с вышек покидали их, когда обозники проходили, заранее поджигая тревожные огни, тем самым, подняв укрепление «в копье». Страх гнал их с вечера и пригнал к стенам к полуночи, где уже ждали. Страх не приближался к стенам, не подставляясь под стальные болты тяжелых дальнобойных арбалетов. Он лишь только швырял валуны по укреплению, проломив стены в нескольких местах и снеся одну из вышек. Потери среди оборонявшихся были: у солдат — двое тяжелораненых, у обозников — потерянные телеги со всем, что было на них и несколько лошадей, которые разбежались в слепом ужасе. Люди перепуганы, кто-то или что-то внушило им такой ужас, что те шарахались от малейшего треска и прятались, кто куда умудрялся залезть.

Северос подошел к копне сена, завалился рядом с хрипящей кобылой и заснул.

* * *

Он проснулся, когда солнце уже было в зените. Кобыла встала на ноги и жевала сен. Собравшись и не заводя разговоров ни с кем, наемник вывел лошадь за ворота и медленно пошел, ведя кобылу за поводья. Еще не прошла обременяющая усталость, отзывающаяся болью, но кобыла брела прочь от укрепления. У животного не было никакого желания оставаться в этом месте. Ударил первый мороз, дорога затвердела, и двигаться по ней стало легче. Небольшой снежок засыпал застывшие пласты грязи, пряча под собой. Вновь встретились смотровые вышки с дозорными, навстречу двигались повозки и разный люд. Северос не обращал внимания на неприветливые, отчужденные взгляды, он шел в равнину, где недолюбливали народ Холодных Земель, если мягко выразиться. Оно и понятно, нет-нет, да и нападут небольшие отряды на одну, две деревни, иногда и на небольшой городок. Грешили этим больше других нордиры, но и северосам иногда была свойственна такая особенность их вольного существования.

Вот и один из непременных атрибутов всех трактов, не исключая и этого — виселица, на которой два тела давно уже висели. Воры или из местных лихих, или еще кто, обыденная картина для Центральных Земель.

Наконец, показалась застава, перекрывающая ущелье с полуденной стороны — точь-в-точь, что и с полуночной. Ущелье заканчивалось, далее пролегала Халланская равнина, вдалеке виднелись шпили высоких башен Осхольдграда — столица Халлана. Северос заметил копейщиков и арбалетчиков, всего около трех десятков. Сотник во главе отряда на лошади, вояка уже в годах выстраивал отряд в строгий строй, используя для этого отборные словечки. Завидев наемника, сотник скомандовал одному из отряда, и тот побежал на встречу, руками жестикулируя, мол, езжай сюда.

Всадник не торопясь, подъехал, выказывая свое почтение, но при этом выражая вольность и своенравие наемника. Сотник сразу же начал показывать, что он тут главный. Последовали обычные вопросы, которые наемник не раз слышал от кордонных, не блещущих особым красноречием. Расспросы, расспросы, расспросы, после всадник уже мог свободно следовать дальше. За заставой в некотором отдалении расположилось поселение, где встретилось большое количество наемников.

По эту сторону ущелья снег уже лежал и большим слоем, спрятав под собой все вокруг кроме постоянно разбиваемой дороги. Деревенская грязь спряталась до Сезона Цветов. Поселение не отличалось от таких же размерами, всего несколько дворов крестьян. Кузница — не каждая деревня или село могли похвастаться своим кузнецом, постоялый двор, по виду походивший на большой сарай с пристройками, церковь Истинной Веры, скорее больше подошло бы определение изба, дом Головы и дом Разъездного Взымателя. Местного люда не видно, оно и понятно, от наемников они ожидали всего самого худшего, и это у крестьян не от предрассудков и недоверия к чужакам. Разношерстные компании головорезов, шнырявшие по землям в поисках легкой наживы, частенько оказывались наемниками у господ, крестьян которых они грабили и убивали.

Северос вошел к взымателю. Небольшое пространство отделялось от остального тонкой стеной из досок, стол, шкаф и сундук. Взыматель, уже не молодой хмурый мужчина, сидел в своем кресле за столом, делая важный вид. В углу сидел охранник — в кольчуге, рядом с ним стоял полуторный меч. За стеной слышались голоса двоих. Взыматель взглянул на вошедшего сверлящим взглядом, — Наемник, — пренебрежительно пробормотал он себе под нос. Рука его начала писать что-то на куске пергамента.

— Откуда, куда, кто такой, для чего в Халлане, — хрипло произнес взыматель, он не переставал царапать пером по пергаменту, при этом, даже не поднимая взгляда, тем самым, показывая свое безразличие.

— Из Селека в Осхольдград, наемник-северос, иду по созыву вашего короля, — металлическим, лишенным эмоций, голосом ответил тот.

— Наемник, — повторил взыматель, как бы переспрашивая, — Осхольдград, десять серебряников.

Монеты со звоном упали на стол, взыматель, не обращая на них внимания, нагрел печать на огне от свечи и поставил восковую печать на пергаменте.

Выйдя на улицу, он оседлал свою лошадь и дернул за поводья, кобыла послушалась. К этому времени движение на тракте заметно оживилось: длинные обозы, одинокие телеги, одинокие всадники, люди шли нескончаемым потоком в обе стороны. Никто почти не обращал внимания на встречных, лишь только нищие попрошайки и всякий «темный» люд. А это уже интересно! Навстречу верхом ехали двенадцать Служителей Истинной Веры в полном сборе: доспехи не последней пробы, восьмизвездная палица и полуторный меч из драконьей стали. Все они были не из последних рангов Церкви, следом пешим маршем шла сотня Серых.

Когда северос поравнялся с ними, то не избежал пристальных испепеляющих взглядов. Для Служителей наемники были почти ересиархами, хотя не раз нанимали их, предпочитая беречь свои сотни и бросать в мясорубку «не угодных Творцу чад своих, отступившихся от Пути Истинного и не имеющих шанса вернуться на Него никогда». В другой ситуации они с удовольствием схватили бы чужеземца и безбожника и вздернули на первом разъезде, «придав Суду Всевышнего». Наемник облегченно вздохнул, на этот раз пронесло. За поворотом тракт выходил на плато, где столица Халлана раскинулась и процветала. Показался кордон, перекрывающий выезд из пролеска. Всадник приготовил пергамент, ему навстречу уже шел копейщик в кирасе королевской армии и с гербом Халлана — корона на фоне щита с крестом.

Всадник молча протянул пергамент — его пропустили без лишних вопросов.

* * *

Величественные белоснежные стены Осхольдграда возвышались над черными домами бедного пригорода, раскинувшегося на подступах. Необычно высокие башни пытались достать облака, и еще более высокие башни и шпили Королевского Дворца и Церкви Истинной Веры, точнее целого ансамбля. Сами стены и внешние башни из белоснежных монолитных блоков размером в десять быков каждый. Поистине, красота города очаровывала, ему равных не было по величию. К главным воротам города вела широкая мощенная серым гранитом дорога. В лиге от ворот сходились все тракты. На отдалении в широком поле стоял огромный лагерь, сотни палаток и шатров разных размеров, регулярные войска Халлана и соседних королевств и баронств, дружины наемнических Братств, орды наемников со всех земель. Знамена Церкви, Короля, Гербы Орденов, баронов и военных сюзеренов Халлана.

Халлан готовился к войне!

Война! Нет слова желаннее для наемника. Это смысл жизни родившегося при звоне металла. Каждый мечтает умереть на поле брани, а не немощным стариком в своей постели. Наемнику все равно: почему он воюет и за кого. Главное, что он может заниматься своим ремеслом и получать за это плату.

Северос радовался как мальчишка, получивший от отца в подарок деревянный меч. Сейчас, в этот момент он позабыл обо всем, что произошло накануне. Все его мысли вмиг улетучились. Сейчас его заполняло только одно кроваво-алое слово, несущее одним радость, другим горе — ВОЙНА!

Наемники стекались со всех сторон, сбиваясь в Вольные Легионы, лишенные каких-либо амбиций и не принявшие ни одной присяги, способные встать под любые знамена, разве что под Знамена Смерти не встанут, хотя зарекаться никто не будет. Сила этой армии страшна, безумна и хаотична, тем самым несокрушима, потому что, если кто-то дрогнет и отступит, его сметут свои же.

Для североса оставался неясным только один вопрос, с кем эта армия собиралась воевать? Всадник подъехал к палаткам вербовщиков, слез с лошади и подошел к ближайшему походному столу. За столом седовласый тысячник из отборного легиона; на его накидке, под которой была тонко-сплетенная кольчуга, красовался герб легиона — красный меч, пронзающий черного дракона. Тысячник оценивающе взглянул своим опытным в этих делах взглядом. Ему не требовалось расспрашивать впервые увиденного воина, на то он и тысячник.

— Какое твое имя, северос? — лишь только это промолвил он своим тяжелым басом.

— Русберг.

— Пойдешь в сотню Кригора, он из ваших, тебе туда, — рукой тысячник махнул по направлению, — Лошадь оставь, вот компенсация, — казначей, сидевший рядом, бросил пять монет.

Русберг снял свои вещи с лошади, и ее тут же увели, удел ее был прост: запрягут в какую-нибудь телегу, нагруженную провиантом или чем-то еще.

Он шел мимо телег и палаток, где расположились такие же, как он наемники. Рядом сидели зверобои Далеких Степей и вольные Черных Долин. Огромный детина из Закатных Земель разрубал своим здоровенным топором бревно толщиной с теленка одним ударом на потеху окружающим. Народ отдыхал, как умел.

Искать палатку сотника Кригора долго не пришлось, вокруг разместились около шести десятков наемников и все из Холодных Земель. Что сказать, настоящая шайка головорезов, про которых не складывают сказки в теплых землях, но это и понятно, славные герои и рыцари в сияющих доспехах не могли быть наемниками без рода и племени, не моющимися иногда месяцами. Наемники — настоящие мастера своего ремесла, ну или хотя бы выжившие в паре сражений, нападений и грабежей поселений, разница невелика. Среди этого сброда нашлись и свои: Халон, самый старший и сильный, Григор, в меткости уступавший только стрелкам из Дождливых Лесов, и Арен — три брата, друзья детства. Завидев Русберга, они набросились с дружескими объятиями, Арен сильно обнял, а после заехал всем своим кулаком в подбородок Русбергу, тот пошатнулся от удара, но устоял. Мужчины ссорятся только из-за золота и женщин. В данном случае был второй вариант. Русберг потер подбородок, удар был знатный, после Арен снова обнял друга. У северосов был обычай забывать прежние обиды после того, как обиженный ударит обидчика. После этого они мирятся и выпивают вместе весь вечер. Тем более, какие могли быть долгие обиды у таких друзей, даже больше, все они могли называться Братьями Крови. На то было много обстоятельств, сплотивших их нерушимыми цепями, которые не разрушит ничто в этом мире, даже Воля Богов Горы Гроз, которым поклонялись северосы.

Друзья выпивали и расспрашивали друг друга обо всем, что могло интересовать друзей, они не виделись семь лет с тех пор, как дороги на время развели их. Но все же, сперва надо было поприветствовать сотника, после можно и отпраздновать встречу с друзьями. В своей палатке сотник валялся на лежаке и вкушал яства, хотя данный оборот использован для предания красочности, потому как северосы не отличались изящными манерами. Завидев вошедшего, Кригор вскочил, расплываясь в масляной улыбке.

— А! Русберг, проходи! Ты еще жив, собака блохастая! — любая ругань из уст этого сотника воспринималась, как комплимент, по-другому он не умел изъясняться, — Зачем пожаловал? Повоевать решил, гнойник на моей заднице!

— Как жизнь? Давно тут?

— Да жизнь, как у солитера в кишках. Вот на службе у этого кобеля блудливого сейчас, платит — нажраться в свинью хватает! — он громко рассмеялся, отбирая свою бороду от пивной пены.

— Вербовщики послали к тебе.

— Такие волки шкирдявые мне всегда сгодятся! Тем более, что я знавал твою матушку и не раз знавал! — он вновь рассмеялся, пустив одну из своих сальных шуток, к тому же отчасти она все же была правдой.

Северосы хоть и связывали себя брачными узами, но все же мужья редко были дома, а бабы просто сидеть и ждать не собирались, тем более, что не все возвращались домой. Так что, таких жестких обязательств и преследований за их нарушение не было. В Халлане за измену сажали на кол и вздергивали на виселице, ну а если попались Служителям — костер.

— Будешь в моей сотне, дам тебе десяток парней наших, проверенных, а то сам видел, сколько испражнений сюда наплыло, не продохнуть, а за ними еще и мухи!!! Ну, давай размещайся, а вечером ко мне, отпразднуем, тут ко мне бабенки местные должны подойти, так что найдем, чем заняться! А теперь пошел вон, не воняй тут своей тушей.

Русберг вышел из палатки, и друзья его тут же встретили с большим бочонком. Выпивка лилась рекой, пило все вольное войско. Северос хоть и был не из слабого числа, но после второго бочонка и десятка освобождений пуза от выпитого, он изрядно захмелел. С приходом темноты лагерь осветился сотнями огней, вольное воинство веселилось и не собиралось останавливаться, лагерь ожил своей настоящей жизнью. В ночи раздавались пьяные крики, смех, ругань, женские голоса, драки. Веселье продолжалось всю ночь.

Утро пришло позднее и ненавистное, шум от горнов раздавался сотнями громов в голове. Он пришел в себя не сразу, обнаружив себя как-то попавшим в палатку Кригора, рядом валялась голая толстая бабенка не очень приятной наружности. Кое-как Русберг отыскал свои одеяния, одеть которые почему-то не получалось. Снаружи раздался крик Кригора.

— Эй вы, псы шкирдявые, а ну подняли свои сраные жопы и принялись делать из себя бравых воинов его императорского сранства! А ну поднялись, мрази говнодельные! Че тут развалились? Как жрать и срать, так первые, а как подыхать во славу хрена имперского, так что? Кто щас не подорвется и не покажет себя, как лучшего из этого стада, того сам же посажу на бочку с маслом и подпалю фитиль, позыркаем на утреннее представление!

Русберг вышел наружу, закрепляя меч.

— Ааа, проснулся, пес блохастый, — улыбнулся Кригор, завидев его и пиная валяющегося рядом толстяка, не желающего просыпаться.

— Ага, птица утренняя разбудила.

— Какая? Ха-ха-ха, уже полдень! Вон крысы имперские давно уже двинулись в дорогу, легионов пять точно ушло, остальные готовятся или же идут объездными дорогами.

Русберг только сейчас заметил, как вокруг еле пробуждающейся орды наемников звонко маршировали легионы регулярных войск.

— И куда это вся эта Тьма?

— Знамо куда, к Селеку, дрить их разом, нам придется переться через Драконьи Норы, и срать, что там, даже ночью приказано идти, мол, вас много, заодно и зачистите в случае чего. А эти мрази ночью не полезут, в обход, а нас не жалко, да чтоб их дочери даровали им гнидовьих потомков!

— Селек, хм, куда же это нас так?

— А там и узнаем, когда в жопу копье вставят и заставят идти на штурм, мол, либо сами, либо мы вас. А ну подъем, свинья навозная! — сильный удар ногой заставил тушу толстяка лишь немного дернуться, — А ну ка, принесите мне алого гороха!

Услышав такое, многие, до этого валявшиеся тут же подорвались и начали собираться, в процессе ища по бочонкам, не осталось ли чего. Кригор взял целый стручок красного гороха, поднесенный ему тут же, и разом запихнул в рот толстяку, тот тут же подскочил и с ревом понесся, словно вепрь, напролом в поисках воды под дружный хохот наемников и матные крики сбитых им.

— Вот так-то лучше! Есть еще спящие добровольцы отведать милости моей? Ну, вот и ладно. Чтобы на тот момент, как я выйду из палатки, все были готовы двинуть, кто не будет — заставлю рыть ямы для испражнения всего легиона!

* * *

Вольные шли медленно, растянувшись на многие лиги, дорогу усугубляла непогода, обыденная для этих мест в межсезонье. Узкое ущелье Драконьих Нор принимало нескончаемую колонну, похожую на горную реку, нашедшую себе дорогу среди горных склонов.

— Слыхали? — произнес один из наемников, подождавший, пока до него дойдут Русберг вместе с шедшими рядом, и присоединившийся к движению.

— Чего слыхали?

— Страхи нападали пару раз, — с особой интонацией сказал он, ожидая верную реакцию.

— Ишь ты! Прям так на колонну?

— Ага, полусотню убили, много ранили, народец разбегался, словно бабы деревенские.

— На то они и страхи, и не такое можно ожидать, лишь бы в ущелье не заночевали, — заключил Русберг.

Вскоре сотня, в которой шел Русберг, приблизилась к укреплению на срединном холме, возле нее суетились. Северос заметил, что охранение значительно усилили, и какие-то странные воины сидели кучкой, рыдая подобно малым детям. Все они поседели, а глаза покрылись беленой.

— Что это с ними? — обратились к стоящему невдалеке гарнизонному.

— В пещеры ходили, Страхов найти, вот такими вернулись, — с нескрываемой жалостью произнес гарнизонный.

— Орды воплощений Тьмы! Неисчислимое множество, и все они ждут того, когда им Смерть даст приказ выйти и убивать все живое! — кричал один из них.

Остальные рыдали и кричали, хватаясь за головы и прячась под повозки.

— И вот так сутра, — пробормотал гарнизонный, — Бедняги.

Русберг с откровенным интересом вглядывался в сбившихся горемык, не последние из сорвиголов, но что такое они там видели, что разом все помешались. Один из них, завидев североса, вскочил и начал рвать волосы на голове.

— Проклятый! Слуга Тьмы! Он принесет смерть, горе и войну всем нам! Он своим мечом тьмы окропит кровью Создателя сущее! — орал истошно он, указывая пальцем на идущего в строе североса.

— Да успокойтесь вы, горемычные, дайте им бочонок разливухи, пусть лучше вусмерть упьются! — прогремел бас седобородого вояки, явно десятника.

— Ишь ты, братки, да мы тут с самой Смертью идем рядом, — подкололи рядом идущие североса, и дружный смех раздался тут же.

— Теперь я не боюсь, за нас все Смерть сделает.

— Ага, только тебе не заплатят!

— Почему это?

— Так ты воевать не будешь, они одного Русберга пошлют, он все там разнесет.

— Эээээ нееее, тогда я тоже в служители Тьмы запишусь, чтобы и меня послали!

Идти стало веселее, взаимные подколки и шутки разбавляли нудность неторопливого марша и разгоняли страх перед опасностью, от которой не спасает каленое железо.

Русберг осматривался по сторонам, отыскивая знакомые детали, которые он так явно видел ночью, когда проезжал здесь. Но следов нападения было не много, даже после последних нападений, видимо, прибрались быстро, дабы не беспокоить народец-то. Но народец шептался и шел с оружием наголо, ожидая внезапного нападения, лишь только он почему-то был уверенным, что даже этой ночью никто не будет нападать. Русберг не задумывался, почему у него была уверенность в этом, последнее время многие вещи для него стали явными, и не возникало подозрение или сомнение в чем-либо. Он почему-то взглянул на зияющую дыру одной из пещер, чернеющей на завидном отдалении от дороги и приличной высоте склона. Что-то было там, и что-то смотрело именно на него, ни на кого иного из бесконечной реки, движущейся сквозь ущелье. Русберг ощутил, как чуждое сознание касалось его, ощущало в нем что-то и звало, звало в пещеру, не как жертву, а как гостя, равного себе или даже больше. Он, было, хотел выйти из колонны, но сильная рука внезапно опустилась на плечо.

— Что ты туда так уставился?

Русберг словно проснулся ото сна и обернулся на положившего руку, следом шел ему знакомый наемник, имени которого он не помнил, но помнил, при каких событиях довелось когда-то вместе сражаться.

— Да вот думаю, а не сходить ли за сокровищами этих пещерок, — Русберг попробовал отшутиться.

— Ага, золотишко это хорошо, может и правду, а ну их всех и повалить туда, что нам в первой? — загоготал рядом идущий, народ дружно подхватил.

Они знали, что пойти в пещеры даже таким числом все равно, что встать без копья против надвигающейся волны стремительной тяжелой конницы. Но про сокровища среди брата ходило много сказок, рассказывать их обожали. Ходили сказания, что когда-то еще в те времена, когда не было империи, а каждая деревушка была настоящей крепостью, смельчаки пару раз собирались в походы к пещерам, но никого после этого не видели.

К вечеру сотня Кригора вышла из ущелья. Прокопченные дымом войны и повидавшие тысячи смертей закаленные в боях наемники с облегчением вздыхали, приговаривали и молились своим богам, радуясь тому, что вышли живыми из этого проклятого места. Движение даже несколько ускорилось, войско окрепло духом и уже торопилось дойти до места ночлега.

Русберг видел огни ночной стоянки, раскинувшейся на огромном поле, земля которого достаточно уже промерзла, чтобы не превратиться в мешанину под ногами. Повозки сгребали в плотную вереницу вдоль тракта, выставляя охрану из числа регулярных войск, скорее всего местного землевладельца.

— Двинем туда, — указал рукой Арен, и Русберг с остальными братьями дружно двинулись к месту, заблаговременно ухватив с повозок по бочонку и кусок мяса на всех.

Что-то, а кормили и поили на убой, видимо, бойня будет такая, что не всем придется выплачивать жалование. С приходом ночи лагерь не утихал, как и должно было быть. Повторялось все, что творилось возле столицы за исключением наличия женщин. Тот, кто выбирал место, специально подобрал его так, чтобы орда головорезов не разнесла деревеньку или иной населенный пункт, до которого могли бы добраться расхмелевшие наемники. Хотя полного отсутствия баб и не было, командиры заблаговременно предвидели такое развитие событий и припасли себе повозку, наполненную бабенками, так что обычным наемникам оставалось только пить и надеется, что им посчастливится, и бабенка вскоре выйдет из палатки тысячника.

* * *

Тысяча Галена, в составе которой была сотня Кригора, спустя трое суток, подошла к Селеку. Русберг неоднократно бывал в этом портовом городе, отсюда постоянно отходили торговые корабли, причаливали другие, бесконечные вереницы торговых обозов уходили и приходили. Но сейчас порт выглядел совсем иначе.

— Это какая же силища здесь скопилась, — удивленно воскликнули в строю.

Все смотрели на несчетное число мачт величественных боевых кораблей различных размеров и барж, предназначенных для переправки войск и осадных орудий, некоторые из которых уже грозно стояли на палубах. Знамена были повсюду, постоянно прибывали войска, когорты маршировали по улицам города к порту, где полным ходом шла погрузка.

Мягкий бриз и ласковое в этих местах солнце делали ожидание более приятным, и вольное войско разложилось под лучами на берегу, позволив себе немного расслабиться. Но пить так, как пили накануне, категорически запретили, позволив довольствоваться лишь подвезенным хлебным пойлом, которое пить только детям, но никак не истинным мужчинам. Имперские и церковники смотрели с завистью на нежившихся наемников. Латы на солнце даже в холодную пору доставляли большое неудобство, но порядок те нарушить не могли и не смели. А наемники даже издевались над латниками, приглашая искупаться и выпить за предстоящие бои и победы, для наемников Холодных земель вода даже в эту пору в этом месте была очень теплой, ведь они привыкли к настоящим морозам, которые были только за Полуденным Пределом.

Погрузка длилась неимоверно долго, столь же долго тянулись отставшие когорты. Спустя еще сутки раздался клич «К борту», и наемники дружно хлынули на баржи подобно рою, проносясь по улицам Селека, наводя ужас на горожан, прячущихся в своих домах. После того как все же сотня Кригора попала на баржу, пришлось еще полдня прождать, пока флот выйдет из гавани.

* * *

Не смотря на всю громоздкость и размеры, баржу бросало на высоких волнах штормящего мора словно дощечку. Наемники в трюмах держались за все подряд, но это не спасало их от качки и резких бросков от борта на борт. Ругань в трюме не прерывалась, хаяли и проклинали все и вся, в том числе и магиков, которые не наслали спокойную погоду. Флотилии, занявшей казалось все водное пространство вокруг, сейчас не увидел бы даже самый зоркий моряк на самой высокой мачте.

— Греби, греби! — командовал паромный, перекрикивая стоящий гул ругани и вой шторма.

Наемники с радостью налегали на тяжелые весла, моля всех своих богов о скорейшем выходе из шторма.

— Да чтоб эти магики ослабели по самый гроб, — в сердцах выругался Русберг, с усилием и стиснутыми зубами налегая на весло, — Чтоб их бабы рожали от конюхов только!

Полы палубы скрипели и трескались, в трюме посматривали на них, ожидая того, что установленные осадные орудия провалятся через полы и потопят это корыто.

— Греби, греби!

Ехохо, не видать тебе,
Ехохо, не вцепится все ж,
Ехохо, меч у меня в руке,
Ехохо, смерть меня не трожь…

Народ подхватил и завыл старую наемничью песню, ругань прекратилась, а дружный вой заглушал шум шторма, и уже не так было страшно помирать.

Ехохо, к черту на рога,
Ехохо, идут наши ряды.
Ехохо, не дрогнет рука,
Ехохо, не стой ты на пути…

Гул шторма словно затихал, и сквозь толстые борта баржи наемникам стало казаться, будто бы они слышат, как на других баржах подхватили их песню. А баржа время от времени то задирала свой нос, будто бы забиралась на гору, а через мгновение срывалась и падала в пропасть. Люди не прекращали петь, и шторм будто бы не мог побороть это, терял силы и отступал.

Все меньше и меньше баржу подбрасывало, все меньше и меньше болтало, народ ободрился и еще сильнее завывал старые простецкие слова заговорной песни, с которой вольные ходили на врага в самые трудные моменты. Шторм уходил.

* * *

По истечении десятых суток на горизонте показались вершины гор. Об этом сразу же оповестил огромный горн на головном фрегате. Попутный ветер сразу же усилился, и корабли понеслись вперед. Флотилия стремительно приближалась к берегам, через некоторое время уже было понятно, что это был остров. У побережья не было ни единого поселения, лишь только деревья и горы, уходившие вглубь острова. Хотя нет, небольшие стены и башни защитного форта скрывались в густом зеленом заслоне.

— На палубу! — прозвучала команда, и наемники, не занятые в гребле, высыпали наверх.

Русберг осмотрелся, флотилии не было конца и края, корабли и баржи неслись борт в борт, гонимые попутным ветром.

— Где эти магики раньше были? — пробурчал рядом сидящий наемник.

* * *

Взлетели первые камни со стороны острова и обрушились на надвигавшуюся флотилию, несколько тяжелых барж и фрегатов стремительно пошли на дно. Корабли ответили, горшки со Слюной Дракона — черное масло, способное прожигать камень; обрисовали небо черными полосами едкого дыма. Десятки пожаров вмиг охватили весь берег, превращая все в пепел. Камни с берега летели все реже и реже, и вскоре последняя катапульта пропала под неистовым потоком всепожирающего пламени. Над островом поднялась огромная черная стена дыма, закрывающая собой солнце, вокруг все померкло. Катапульты с барж не прекращали метать связки горшков, вспыхивающие ярким пламенем. Флотилия подходила к берегу, пламя постепенно оседало, оставляя после себя выжженные пустыри, усеянные пеплом. Корабли и баржи сходились бортами, перекидывались мостики, началась высадка.

Русберг рванул вперед, как только появилась возможность, он перемахнул через несколько бортов и спрыгнул на прокопченный песок. Не дожидаясь высадки остальных, первые начали продвигаться вглубь. Русберг вытащил из-за спины два широких меча, воткнул их в песок и закрепил на спине щит так, как делают северосы.

— Вперед, Псы Войны! — разнесся зов Кригора, и вольная сотня рванула, уходя с пляжа внутрь испепеленного берега.

Под обгоревшими остовами огромных деревьев оказалась широкая дорога, вымощенная камнем, почерневшим и местами расплавившимся. Над головами шуршали пролетающие заряды, оставляя черные полосы едкого дыма.

— Куда нас пригнали-то? — кто-то произнес совсем рядом.

— К Смерти в гости, — ответили ему тут же.

Русберг уже не обращал внимания на других, он просто шел вперед, крепко сжимая эфесы мечей. Его сознание будто бы задурманилось, отстранившись от окружающего мира, глаза постоянно смотрели на сияющий где-то там за деревьями и камнями контур чего-то очень сильного, чего-то очень важного. Внутри раздавались голоса, но северос не слушал, уверенно идя вперед, голоса не стихали, но он не слушал их, стремясь лишь только к завораживающему свету подобно мотыльку в ночи.

— Не похоже на поселения. Что-то тут неладное, пробормотал седовласый нордир, перекидывая свой молот с плеча на плечо.

— А ну живее, крысы канавные! — разнеслось хваткое словечко Кригора.

Дорога вела в самую глубь, тысяча шла с предельной осторожностью, ожидая внезапной атаки. Вскоре они наткнулись на завал из деревьев, перекрывавший дорогу.

Вот оно! Русберг вернулся в суетливый мир, ненадолго позабыв про видимый, похоже, только ему источник света и приготовился к атаке.

За завалом стояли три существа ростом в два взрослых мужчины, сами похожи на медведей, но все в чешуйчатой броне, щупальца в огромном количестве заменяли им лапы, мох и растения покрывали все тело. Они выпрямились во весь рост, грозно издали утробное урчание — зловонное дыхание ощутили все до единого. Бывалые наемники оторопели, но быстро вернулись в чувства.

— Ну! Пронеси нелегкая, забудь, Костлявая!

Существа двинулись вперед, переваливаясь неуклюже и походя на сонных тюленей. Войско готовилось, ободряя себя криками и руганью, полетели стрелы и болты, но те отскакивали, дротики и копья не принесли желаемого результата. Первые смельчаки набросились с мечами и топорами, существа с молниеносной реакцией откинули их, пропустившие стремительные щупальца поплатились. Щупальца разрывали, резали и ломали латы, кольчуги и вообще все, что оказывалось у них на пути. Три кровавых вихря двинулись в разные стороны, не способные воспринять движение щупалец, воины гибли. Через некоторое время на напитанной кровью земле лежали тела нескольких десятков, уже сотни.

«Если так будет продолжаться, то через мгновения от тысячи никого не останется», — единственная мысль пробилась сквозь внутренний гул внутри разума.

Русберг стояла на месте, словно вкопанный, недалеко от существ, но те не трогали его, словно не замечая, но постоянно атакуя других.

Вдруг мощный взрыв остановил один из вихрей, за ним молния ударила прямо в середину, где стояло одно из существ, огненный шар размером с бочонок вина довершил атаку, после существо упало на землю, войско набросилось на тело, орудуя железом для верности. Так Русберг и не только он впервые увидели магию в действии — пять магиков в окружении копейщиков Халлана стояли позади наемников и колдовали очередное заклинание. Два существа, поняв об угрозе, двинулись прямиком к ним. Земля под одним содрогнулась, огромные глыбы сдавили существо, и то издало сверлящий до костей визг. На третье обрушился огненный дождь.

На земле лежали останки наемников и три зловонных тела некогда бывших уродливыми существами. Войско приходило в себя, к этому времени подтянулись основные силы с осадными орудиями. Передовые отряды из наемников двинулись дальше, пробивая дорогу, которая подступала к горам.

Вновь взгляд Русберга устремился к невидимому свету, а голоса внутри стали громче, теперь их слова были различимы, но он словно не замечал их и шел лишь вперед.

* * *

Огромный замок, высеченный высоко в отвесной горе и не похожий ни на один из тех, что строились на землях Халлана. К замку не вела ни единой дороги, тропы, выступа, и попасть в него, казалось, можно было только по воздуху. Башни замка и стены сливались с горой, узкими прорезями виднелись сотни бойниц. И не малейшего движения, как будто замок был пуст.

Армия заполняла подножие горы, десятки орудий нацелили на замок, подкатили осадные башни. Боевые горны завыли своим протяжным гулом, сигнализируя начало штурма. Сотни стрел и десятки огненных шаров взвыли, пронзая воздух и стремясь к своей цели. Вольное войско двинулось всей своей массой, осадные башни сдвинулись к стенам, длинные составные лестницы потянулись к стенам.

Русберг подходил к подножию, когда первые полезли наверх, сопротивление не оказывалось. Наемники молчаливо карабкались и двигали башни, ожидая ответа. Внезапно, подлетающие стрелы вспыхнули в воздухе и пеплом осыпались на головы штурмующих, горящие кувшины со Слюной Дракона разбивались о невидимую преграду, и пламя беспомощно стекало прямо на лестницы и башни. Русберг в последний момент отскочил, и перед ним вознеслась стена пламени. Крики несчастных раздались и тут же стихли. Наемники остановились, смотря, как беспощадное пламя пожирает подведенные башни и лестницы.

Маги предприняли попытку атаки, но незамедлительно последовал ответ: Призрачный Титан поднялся над стенами, в его руке огромный сотканный из тумана меч. Молнии он рассеивал с легкостью, огненные шары игнорировал, но когда поднял меч, сотни воинов упали в приступах — проносившимся над головами мечом он исторгал души. Маги кто умер сразу, кто, обезумев, начал атаковать рядом стоявших, кто посильнее, пытались сдержать или отвести атаку. Титан остановился и растворился в воздухе.

Выжившие наемники пошли на штурм. В этой сумятице они не видели, да и не могли видеть всего. Тем более Призрачного Титана, даже не каждый маг был способен на простое ощущение силы. Не видели наемники и безумства, повальное омертвление войск, они лишь знали, что надо идти вперед. Русберг карабкался по длинной осадной лестнице, шатающейся от десятков карабкающихся. Он ощущал силу, источаемую столь явно видимым им светом, северос не мыслил даже о том, что только он и видит этот свет. Одни голоса в голове буквально орали, требовали остановиться и повернуть. Другие требовали идти вперед и разрушить свет. Но Русберг словно бы и не замечал их, будучи уверенным лишь в том, что он обязан приблизиться к источнику света.

* * *

Внутри замка бесчисленное множество невзрачных переходов между каменными зданиями создавало непреодолимый лабиринт. Строившие его не стремились достигнуть неповторимой красоты, они строили с расчетом на оборону, не знающие внутреннего устройства легко терялись среди одноликих повторяющихся коридоров и одинаковых дверей. Площадка на стене была достаточно большой, чтобы разместить такую же армию, что сейчас осаждала замок, но никого не было видно. На стены забралось порядка трех сотен, и столько же было на подходе. Что творилось внизу, понять нельзя, видно лишь, что часть войск развернулась к лесу и выстраивала строгие порядки, посреди подножия чернела огромная воронка. Понять сейчас что-то нельзя, в такие минуты наемники всегда подчинялись инстинктам, которые их частенько вытаскивали. Разбившись на группы, наемники бросились в проходы и тоннели, по привычке рыская по всем углам, ища, что можно разграбить.

Где-то за стенами прогремели десятки взрывов, все содрогнулось, но никто внутри не обращал внимание. Продолжая беспорядочно бегать от двери к двери, наемники вскрывали, врывались во внутрь и, не найдя ничего, устремлялись к следующей. Внутри замка развязалась битва с появившимися защитниками. Внутри не было ни убранств, ни украшений, ни дорогой посуды, казалось, что хозяевам были чужды мирские ценности, но это противоречило всему человеческому, алчности и жажде наживы.

Это был Оплот Законников!!!

Русберг вбежал в большой зал и увидел, как один защитник стоял против сотни, смертельную песнь его клинка не могли остановить даже десяток одновременно пущенных стальных болтов. Другие защитники вытесняли наемников обратно на стены, звуки сражений доносились отовсюду. Русберг побежал по длинному коридору, куда его внезапно что-то потянуло. Защитников видно не было, лишь только пустотелые доспехи исполинских размеров стояли в углублениях коридорных стен. Еще один пролет, еще, огромная тяжелая дверь в конце была заперта. Перед ней скопилось десятка два наемников, один из них — родом из Черных Долин, с ухмылкой подошел к двери, снял какой-то мешочек, поджог запал.

— Тикайте! — успели остальные только услышать, как тот бросился в стенной проем.

Через несколько мгновений прогремел мощный взрыв, заставивший содрогнуться многовековые стены. За развороченной дверью зал, посреди которого стоял обелиск, на его вершине сиял ослепительным светом кристалл. Русберг смотрел прямо внутрь сияния, от которого остальные отворачивались, не способные стерпеть яркого света. Наемники, закрываясь от света, высыпали внутрь. Их встретил Законник в кроваво-черных доспехах, на изукрашенном зеленом лице клыки выступали белеющей угрозой, в руках огромный топор. Законник вышел на середину между кристаллом и развороченной дверью и замер.

Наемники застыли в ожидании, но все же, терпения у них всегда хватало на пару мгновений, с криками двое ринулись на защитника, за ними остальные. Законник ушел от первых ударов, размахиваясь топором, и завертелся в своем смертоносном танце, тела падали от каждого оборота. Русберг поначалу помедлил, но потом, выхватив свои мечи, вступил в игру. В голове гром голосов заглушал звуки сражения и крики погибающих, но он не замечал их, лишь только одна фраза засела в разуме, заставив на мгновение замешкать, но после броситься все же в бой. Лишь только «Если ты погибнешь, то наша надежда погибнет».

Атака, контрудар, блок, обманный взмах, подсечка, прыжок, удар с развороту. Блок, еще блок, уход, снова блок, прогиб, взмах, блок, уход…

Все.

Тело моментально ослабло, мечи потяжелели, ноги перестали слушаться, в глазах помутнело. Русберг упал на колени, мечи со звоном упали на каменный пол рядом, теплая кровь вмиг окрасила холодный камень в алый цвет. «Рана смертельна, осталось совсем немного, достойная смерть, но все же хотелось пожить еще немного». Мириады голосов в голове тонули в тишине горечи поражения. Он руками уперся в пол, но силы улетучивались.

«Вот и все».

Бездыханное тело упало в лужу крови, вокруг лежали еще тела. Смерть настигла всех. Лишь только зеленокожий Законник удалялся через развороченный выход в длинный коридор.

* * *

Темнота. Кругом одна темнота. И ничего больше.

Как будто ужасающая пустота поглотила все сущее. Где Великие Поля Битв, на которых доблестные воины после смерти могут продолжить сражаться за Богов? Где город Богов, что на вершине Горы Гроз? Где?!…

Междуглавие 1

Свет исходил из пустоты и в ней же рассеивался, сгущающийся мрак вокруг протекал подобно бесконечному течению. В деревянном кресле сидел человек в начищенных до блеска доспехах, испещренных изображениями и рельефами Креста. Отвращение на его лице скрывалось за спокойствием к демону, сидевшему в огромном кресле из костей и черепов.

— Что ж, многоуважаемый, — с церемониалом дворянина, выказывающей почтение при видимой ненависти, обратился человек к демону — Позволю себе повториться. Как видите, мы все же смогли вынудить вас пойти с нами на переговоры. Я вправе сказать, что это нам нелегко далось, в чем мое почтение к вам, как врагу. Если данное выражение вас не заденет и не сорвет нашу беседу.

— Нисколько, меня бы оскорбило, если б вы назвали меня другом, — равнодушный голос демона не походил на тот, который описывают во всех религиозных летописях и рассказывают на церковных службах.

— Вы, конечно же, знаете, что мы потеряли-таки один из своих миров, прискорбно, Иные становятся сильнее. Нам остается только объединиться, мы уже не просим о прежней цене, потому как, если вы меня понимаете, не то наше с вами положение, чтобы вести торги. Сначала Они Нас, после Им ничего не будет стоить, как бы так мягко выразиться, отстранить и Вас.

— Я понимаю, что вы предлагаете, — произнес демон, и на его рогообразной коже вспыхнули рисунки, тут же угасшие.

— Рад, что вы идете нам на встречу, — человек улыбнулся, — Мы предлагаем выступить в некоторых мирах вместе. Они как раз все нейтральные, так как не интересовали до этого момента, но сейчас все находятся на периферии с Иными, — он протянул список.

— Но ведь они мертвы и пустынны, даже если мы что-то там создадим, то я пробовал.

— Мы знаем, как их возродить, — он улыбнулся, — Мы нашли способ, вы согласны?..

* * *

Демон стоял в зале, посреди которого мерцала неосязаемая карта созвездий.

В зал вошел орк в алых доспехах.

— Мы отбили, правда…

— Он погиб, — отрезал я.

— Да, мне пришлось остановить его и еще нескольких смельчаков, они подошли слишком близко, продержался он подольше, чем остальные, — на клыкастом лице орка появилась ухмылка.

— Что ж, это его шестой круг, — времени осталось мало.

Глава 2. Нерожденный

— Ну как там?

— Худо дело, может и не выжить.

— А ребенок?

— Будем молиться.

Помощница повитухи схватила подготовленный кувшин теплой воды и скрылась за шторой, откуда доносились стоны и крики роженицы, бедная мучилась уже сутки. Муж не находил себе места. Он сквозь слезы слушал доносящиеся крики жены и каждое мгновение ожидал, как кто-либо появится из-за импровизированной стены и скажет, как обстоят дела, превозмогая самого себя и поглядывая на мечущиеся по ткани тени от тусклого света.

— Ой, мамочки!

— Тужься, тужься, — донесся твердый голос повитухи, — Терпи, Бог терпел и нам велел.

Помощница вновь выскочила из-за шторы и схватила чистые простыни, подготовленные загодя.

Сильный мужчина, способный одним ударом завалить быка, не мог стоять на ногах, подкашивающихся при каждом крике. Его разум уже не мог выносить звуков, сердце колотилось, стремясь вырваться из груди. Шум донесся из сеней, муж привстал, потянулся к дверной ручке, чтобы посмотреть, кто так поздно пожаловал. Дверь сама открылась, и мужчина замертво упал на пол, кровь ударила из проткнутой груди. Внутрь вошел человек в черных плотных одеждах, в одной руке окровавленный короткий клинок, в другой небольшой черный камень, источающий иссиня-черный дым. Убийца тихо шагнул к шторе, откуда продолжались доноситься крики роженицы, рука с камнем отодвинула штору, женщины обернулись, на их лицах отразились недоумение и страх.

Короткое движение клинка, второе, третье, женщины безжизненно попадали на пол, заливая пол кровью, брызжущей из глубоких ран. Роженица, изнеможенная от мучительных родов, посмотрела прямо в глаза, не произнося не слова и теряя сознание. Убийца подошел к ней, камень принялся еще обильнее источать дым, рука спрятала его и вытащила острый нож, лезвие скользнуло вперед, брызги из вскрытого горла. Роженица захлебывается в собственной крови, воздух вырывается сквозь рану, вспениваясь алыми пузырями. Руки и ноги свисли с кровати. Наступила тишина.

Убийца взглянул на большой живот, медленно поднес нож. Два росчерка крестом, он достал из вспоротой утробы не дышащего младенца, перерезал пуповину, положил его в подготовленную корзину. После накрыл и пошел прочь, по пути обернув масляную лампу. Огонь быстро уцепился за тряпки по растекающемуся пылающему маслу, набирая силу и поглощая под собой безжизненные тела…

* * *

…Три тени склонились над корзиной с младенцем, не издающим ни единого звука. Лишь только камень под корзиной, чернота которого заставляла мрак вокруг чувствовать себя вечерним сумраком. Отмеченное дитя — последнее такое было тысячелетия назад, и тогда мир содрогнулся, а боги пали, став смертными рабами. Именно его и ждали в своей тюрьме те, кто когда-то правил этим миром. Нерожденный будет наделен их силой и вернет им былое господство.

Тени отступили прочь, мириады искр вырвались из плоти камня, вся его поверхность покрылась вспыхнувшими одновременно витиеватыми знаками, воздух, задрожал, пытаясь сбежать прочь, но частицы его погибали, поглощенные плотью искр. Крошечные всполохи иссиня-черного дыма поднимались от монолитной плоти камня все выше и выше, на мгновения застывая над корзинкой, символы вспыхивали ярко-салатовым светом, и дым устремлялся к младенцу, проникая сквозь его кожу и затягивая за собой мерцающие образы. Младенец не просыпался, лишь только на мгновение по его тельцу проступили черные витиеватые рисунки…

* * *

…По стенам стекает вязкая слизь, все дно кишит червями, ползунами и жуками. Малыш нескольких месяцев от роду отстраненно сидит на холодном дне, игнорируя ползающих по телу мерзопакостных существ. Иногда что-нибудь заползало ему в приоткрытый рот, он тут же смыкал губы и пережевывал. Нерожденный не издавал ни звука, сидя в темноте, которая не могла победить источаемый десятками испещренных символами камней в стенах темный дым. Тень, даже здесь явно видимая, не смотря на мрак, возвышалась над малышом, подергиваясь, словно бы повторяла резкие движения. Малыш продолжал молчаливо сидеть, изредка пережевывая добычу…

* * *

…Иногда малыш прохаживался по дну ямы, которая со временем становилась для него меньше. Он уже пробовал вскарабкаться по стенке, но раз за разом срывался. После очередной неудачи Нерожденный садился на холодное дно и так проводил долгие периоды медленно тянущегося времени, иногда его правая ручка приближалась к полу, и пальцы словно что-то вычерчивали на поверхности, тень подергивалась в темноте. Камни с символами постоянно источали черный дым, стремящийся к Нерожденному и впитывающийся сквозь кожу.

Еще одна попытка, цепкие пальчики ухватились за отступы, впились в промерзлую стену, малыш карабкался, поднимаясь все выше и выше. Раз за разом малыш приближался к заветной вершине ямы, ручонка потянулась и ухватилась за край, он подтянулся, вторая ручка уперлась, тельце послушно последовало, и малыш перевалился на сухой пол в сторону от зияющей ямы. Некто поднял его и молчаливо понес прочь…

* * *

…Холодный промерзлый пол, который слегка покрывает застарелая солома, крошечная дыра в углу чернеет в слабом свечении ползающих по стенам слизней. Мальчик неподвижен, грязь на его тельце затвердела, но это нисколько не беспокоило. Слабый писк раздался из дыры, показался темный силуэт, малоразличимый в темноте. Силуэт застыл на мгновение, приподняв переднюю часть своего тела, в тишине почти неслышно прошуршал звук вдыхаемого ноздрями воздуха. Силуэт рванул прямо на ребенка, маленькие, но цепкие коготки цеплялись о камень. Мгновение, рука Нерожденного резко рванула вперед, пальчики сцепились, раздался писк, хруст ломающихся позвонков, и пушистое безжизненное тельце обвисло в крепко сжатой ручке. Он поднес к себе тельце, обнюхал, и двумя руками оторвал голову крысы, после принялся разрывать зубами и жевать сырое мясо.

Крысы регулярно приходили, пытаясь полакомиться детской плотью, но Нерожденный каждый раз с большей легкостью убивал их. Периодически малыш вставал посреди его обители и с предельной точностью повторял движения, удары, развороты, как будто бы он обучался этому долгие годы. Камень стен его каземата содрогался и крошился, покрываясь трещинами. Его ноги двигались так, что на полу прочерчивались символы, оживавшие на мгновение и тут же истаивающие. И только тень, даже здесь присутствовавшая постоянно, могла видеть все его телодвижения, повторять и быть безмолвной соседкой…

* * *

…Заросшая плесенью дверь со скрипом отворилась, свет полумрака ослепляющей силой ударил в привыкшие к темноте глаза. За дверью стоял некто в черном балахоне, скрывающем его с головы до ног. Нерожденный вышел, изрядно обросший и грязный. Некто указал направление, и ребенок молча пошел вперед по узкому глухому коридору.

Шли долго, за это время мальчик ни разу не обернулся. Он шагнул в небольшую комнату, и позади в этот же момент захлопнулась тяжелая дверь, напротив его со скрипом в стене поднималась проржавевшая толстая створка, открывая нору. Никаких эмоций, лишь только хладнокровное неподвижное ожидание хищника. Из норы донеслось рычание, блеснула пара глаз. Кулачки сжались, в комнату вышел пес, его скалящийся рот пенился, острые клыки блестели зловещей белизной. Глаза свирепо смотрели прямо в глаза Нерожденного, рывок — пес раскрыл пасть в полете, чтобы вцепиться. Правая нога вытянулась в сторону, руки рванули навстречу и ухватили пса за выставленную лапу, резкий изгиб, ребенок дернул за лапу на себя — пес заскулил, пролетел мимо, провернулся в воздухе несколько раз и грохнулся спиной о противоположную стену. Не успел он подняться, как Нерожденный прыгнул навстречу, выставляя в полете колено и приземляясь им прямо на пса. Еще более сильно заскулила псина, руки ребенка вцепились с небывалой силой, раздалось скуление сквозь раскрывающуюся пасть. Пес пытался вырваться, но ноги ребенка обвили шею, сжимаясь сильнее с каждым мгновением. Треск нижней челюсти, лапы последний раз дернулись, и тело пса обмякло, лишь только остаточные конвульсии в мышцах. Кровь стремительно растеклась по полу.

Нерожденный сел рядом, тень продолжила повторять движения, рука ребенка водила по полу, вырисовывая витиеватые символы…

* * *

… Дверь отворилась, поддавшись силе. На полу спиной к двери сидит грязный юнец. Вокруг десятки останков животных, одно из тел еще свежее, величиной в несколько раз больше взрослого мужчины. Стены комнаты испещрены бороздами от острых когтей, местами камень выбит и расколот.

Некто в балахоне молчаливо ждал за дверью, тот встал. Некто пошел впереди, Нерожденный последовал за ним, проходя по узким коридорам, лишенным света, лишь только все те же слизняки, обильно живущие на склизких стенах. Внезапно коридор и Некто истаяли, и юнец оказался в совершенно незнакомой пещере. Он огляделся, ничего особенного — камень, капающие протоки воды, тут же промерзающие, сталагмиты изо льда, и вездесущая тишина. Жуткий холод сразу же пробирал до костей, но Нерожденный не сжался, волосы на теле не вздыбились. Лишь только вырывающийся при дыхании пар, и нарастающий иней на теле. Юнец шагнул вперед, под босой ногой раздался слабый хруст льда. Он еще раз осторожно шагнул, после пошел уже уверенным шагом. Полная темнота лишала возможности видеть, закрытые глаза позволили сконцентрировать другие чувства и быстро двигаться вперед, время от времени уверенно сворачивая из одного ледяного коридора в другой. Бесконечная тишина бессильно отступала от хруста шагов по ледяному полу, каждый даже самый слабый звук разносился протяжным эхом. Внезапно Нерожденный остановился, вслушиваясь, его дыхание замедлялось, сердце билось все тише и реже. Он чувствовал, подобно хищнику, ощущающему нутром, что совсем рядом притаилась жертва. И юнцу ведомо, что жертвой как раз был именно он, перенимая ощущения того, что таилось там во мраке за поворотом. Сердца хищника бились быстро, тяжелое дыхание, вонь пасти.

Нерожденный шагнул, но тут же прогнулся в сторону — режущий свист раздался смертельно близко, холодный воздух ударил в плечо. Юнец прыгнул, изогнувшись подобно струне, мимо пронеслось несколько свистов. Приземляясь, отскочил от ледяной корки пола руками, та покрылась трещинами, обрушиваясь вниз и обнажая бездонную пустоту. Вертясь подобно сверлу, подросток уходил от летящих навстречу невидимых свистов, каждое его движение приближало к тому, кто посылал эти смертоносные семена. Очередной прыжок с переворотом, правая нога выпрямляется в полете, и пятка врезается во что-то ворсисто-панцирное. Раздался хруст, выдох, Нерожденный, не медля ни мгновения, наносил удары, уклоняясь от постоянных ответных ударов когтистыми лапами и хвостом.

Подросток с легкостью уходил от ударов, постоянно молотя по толстому панцирю, и с каждым ударом он ощущал, как тварь отступала, выдыхалась, как удары ломали броню, повреждая внутренности, как сбились сердца твари, как брызнула внутри кровь из разорвавшихся сосудов. Раздалось харканье, и тварь перестала пытаться зацепить слишком быструю жертву. Последний удар прямо в толстую лобную пластину, и тварь упала. Сердца остановились, Нерожденный пошел дальше, безжизненное тело шипастой панцирной твари осталось лежать позади. Если бы в этот момент, кто-нибудь шел рядом с ним и видел бы его словно при свете дня, то обязательно заметил бы, как на теле проступали тут же пропадающие рисунки, и тонкие струйки черного дыма срывались с его кожи, истаивая в темноте.

Он вновь остановился, кулаки сжались, костяшки слегка хрустнули. Твари не стали выжидать, почувствовав свежую кровь. Распахнувшаяся в полете пасть встретила резкий удар кулаком, несколько острых зубов хрустнули, тварь отлетела в сторону. Другая тварь попыталась напасть сзади, но удар локтем остудил ее пыл на некоторое время, лишая сознания. Юнец завертелся, нанося встречные удары по хищникам. Твари не отступали, голод превозмогал боль, кровь била из рваных и размозженных ран, нанесенных жертвой, которая должна была давно уже умереть и стать пищей для них. Каждый короткий удар подростка ломал кости, разрывал мышцы тварей, по испачканной кровью коже все более явно бегали черные пятна, проявляя рисунки, каждый удар был сильнее прежнего, от кожи срывался черный дымок. Очередная попытка вцепиться раскрошенной пастью, и удар кулаком вмял тварь в ледяной пол, кровь и мозги брызнули из раскроенного черепа, густея на холоде. Тварь будто бы не заметила смерти другой и также атаковала. Но Нерожденный двигался гораздо быстрее, он развернулся навстречу к застывшей в воздухе туше. Его веки поднялись, открывая заполненные мраком глаза, обе руки потянулись навстречу, схватились за горло и резко дернули назад — тварь, не успев издать и звука, резко улетела мимо него и, ударившись о стену позади, разорвалась, превращаясь в окровавленный бесформенный мешок мяса и шерсти.

Нерожденный пошел дальше, но тут же все истаяло, и он оказался в своей коморке, а на полу стояла миска с едой…

* * *

…Нерожденный закрыл глаза и застыл словно монолит, неподвижный с момента сотворения всего сущего. Так продолжалось некоторое время, после чего он, словно молния, сорвался с места и устремился вперед. Сотни свистов и звон от ударов о стены разогнали тишину. Юноша подпрыгивал и взлетал вверх, неестественно изгибаясь. А вокруг все обрушивалось, из мрака разносились эхом звуки падающих глыб, ломающихся копий, отскакивающих от стен звезд смерти, стальных дротов.

Вскоре он оказался у проема в стене и проскользнул в него, через несколько шагов начался лабиринт. Юноша бежал в полной темноте внутри огромного лабиринта, напичканного бесчисленными ловушками: обрушивающиеся потолки и полы, сдвигающиеся стены, шипы, скорпионы, плотоядные растения и насекомые, существа уродливые и кровожадные. Лабиринт петлял, разрастался в тысячи ходов, похожих на бесконечные норы гигантских червей, внезапно врывающиеся в огромные пустоты. И всюду безгранично царящая темнота.

Нерожденный шагнул, яркий после темноты свет ударил со всех сторон. Юноша невольно заслонил рукой закрытые глаза. Постепенно привыкнув к свету, он открыл их и осмотрелся. Высокое подземелье, древнее: колонны держали своды, пара колонн обрушилась и лежала каменными обломками и глыбами. Вокруг валялись останки оружия, ржавые и гнилые, некогда грозное оружие превратилось в труху. Он ощущал присутствие. Что ж, вперед.

Исполинский скорпион прятался за лежащей колонной, почуяв добычу, он вышел из укрытия. Огромные клешни методично стучали, буркалы елозили внутри панциря, угрожающий хвост вознес ядовитое жало. Первый удар — жало стремительно пронеслось рядом, юноша в последний миг сумел ускользнуть от него, жало ударило в камень. Следующий удар — клешня сомкнулась в попытке ухватить, юноша подпрыгнул. В следующий момент он отпрыгнул от стены — сразу же жало ударило в то же самое место. Скорпион бил молниеносно и сильно, но все же, это было неразумное существо, ведомое обычным голодом. Юноша уловил момент и, проскользнув перед угрожающе близко смыкавшимися клешнями, удар пришелся прямо в буркалы скорпиона — стрекот, брызги жижи из расколовшейся глазницы, и скорпион рухнул в конвульсиях. Нерожденный подошел к раскинувшемуся некогда смертоносному хвосту усилием отвернул ядовитое жало, после приспособил к лежавшему невдалеке обрубку древка.

Он огляделся, вокруг лежали останки менее удачливых предшественников. Вдалеке гигантский паук свил целое гнездо прямо в центре пещеры. Десятки рыскающих буркал постоянно выискивали вокруг. Юноша встал за колонной, отделявшей его от почти чистой залы до паука. Нерожденный замер на некоторое время, после чего улыбнулся, и в улыбке его проскользнуло то, что пугает доблестных вояк, стоящих у городских ворот при виде наемника из чуждой земли. Паук испускал липкую паутину, пытаясь попасть в мечущуюся жертву. «Муха» никак не хотела попасться в липкую паутину, отскакивая в самый последний момент. На лице юноши уже проступали морщины от переутомления — паук не давал передохнуть. Стремительный прыжок, отскок от лежащей колонны, отскок от другой, кульбит — древко с жалом скорпиона пробило прочный панцирь, и яд моментально парализовал паука.

Юноша спрыгнул и пошел прочь к большой двери, статуи у выхода зашевелились — шесть каменных големов, похожих на различных существ, двинулись на Нерожденного. В руках они держали тяжеленые топоры, которые не способен поднять ни один человек. Ближайший голем взмахнул — громоздкость и неповоротливость каменных истуканов была обманчивой. Юноша еле-еле уклонялся от веера ударов, искры высекались, и куски камня откалывались от ударов о пол. Силы уходили, Нерожденный отпрыгнул из последних сил на приличное расстояние, давшее ему возможность. Он произвел несколько пассов руками, складывая их в жесты — мощный огненный шар возник между големами и превратил их в пепел, пол оплавился. Юноша упал на колени, из носа и рта брызнула кровь, руки дрожали. Боль овладела всем телом, но Нерожденный попытался встать и сквозь все вспышки боли его предательского сейчас тела побрел к выходу…

* * *

…Он стоял посреди бескрайнего зала, растрескавшийся пол темного камня, стены казались одновременно близкими и в то же время недосягаемыми, потолок растворялся во мраке. В покрытой рисунками правой руке двуручный фламберг. Черное волнообразное лезвие которого испещрено знаками, играющими зеленоватыми отблесками в черном пламени, вырывающемся из плоти меча. Пульсирующая жизнь внутри меча, жизнь, несущая смерть, лишающую послесмертия. Черные изорванные одеяния, под которыми черные пластины испещренных царапинами доспехов. Уродливая левая рука, покрытая ороговевшими наростами, сияющими алым. Он более не был самим собой — нечто другое, сильное и пугающее тех, кто был там во мраке. Он будто бы вечность неподвижно стоял, время словно и не текло для него, отстраняясь при всем своем всесилии.

Раздался гул, все содрогнулось, пол и недосягаемые стены исчезли во мраке, все померкло. Рука сдавила эфес, огромные когти пронеслись рядом, утробный тошнотворный рев раздался на смертельной близости. Пылающий росчерк во тьме, и туша упала рядом, потекла зловонная жижа из раны. Второй взмах остановил такую же тварь. Ни единого лишнего движения, меч послушно рассекал любую сущность, питаясь ей, воздух стремился избежать лезвия, мрак отстранялся. Твари выскакивали из мрака, лишенные страха, и сразу падали на гору туш, дергаясь в последних агониях боли — меч вырывал лишенную разума сущность, впитывая ее силу и источая черное пламя с каждым разом все сильнее и сильнее.

Тварей с каждым мгновением становилось все больше. Но он просто размахивал мечом, создавая вокруг себя вихрь из смертного пламени и брызг жижи. Внезапно твари нахлынули огромной волной, накрывшей смертный вихрь и похоронившей его под собой. Мгновение — очищающее пламя вырвалось из-под горы тварей, испепеляя все, алый свет озарил пустоту, разрушая царство мрака.

* * *

Нерожденный очнулся, лежа на холодной земле. Левая рука сильно болела, будто бы внутри ее что-то чуждое пыталось вырваться наружу, сосуды пульсировали, мышцы сводило. Он взглянул на руки, те были прежними, но все, что привиделось, было настолько явным, что даже тело давало понять о реальности пережитого.

Вскоре пришло осознание того, что он не был в привычной для него каморке. Он поднял голову и увидел, что находился внутри какой-то старой сколоченной из подгнивших досок коморке, вокруг валялись какие-то предметы, названия которым он вроде бы и знал, но никогда прежде не видел. Снаружи доносились звуки, голоса, сквозь цели меж досок пробивался свет.

Нерожденный продолжал сидеть и вслушиваться, пытаясь понять, где он оказался. Выглянуть наружу ему почему-то казалось сверх сложной задачей. Доносящиеся голоса его пугали больше, чем рев самого страшного существа, с которым приходилось сражаться. Вдруг ноздри его расширились, и юноша жадно стал вдыхать долетевший до него запах. Живот заурчал, глаза расширились. Голод, животный голод заставил вскочить и прислониться к большой щели, ноздри жадно вдыхали воздух, слюна пробилась сквозь губы.

Он почувствовал себя очень голодным, как будто бы никогда не ел. А запах, которого он никогда не ощущал, заставлял действовать. Нерожденный выскочил из коморки и оказался на небольшом переулке между невысоких домов. Ноздри вдохнули, и он быстро пошел вперед, туда, где было больше света, и ходили люди.

Народ, безучастно стремившийся по своим делам, внезапно остановился и с изумлением мгновения смотрел на вышедшего из переулка грязного юношу лет 16 в лохмотьях, ни сколько не скрывающих его наготу. Дружный смех раздался вокруг, пальцы указывали на безумного, коим посчитали мечущегося и не обращающего на них внимания юнца. Он быстро пошел по улице в сторону лавок. Народ дружным смехом провожал его, к дружной хохме присоединялись новые, завидевшие голого юнца, некоторые бабенки и девушки торопели, охали, пара даже грохнулись на зады, смеша еще сильнее толпу.

Нерожденный подскочил к мясной лавке, на входе которой висели колбасы и куски жутко вкусно пахнувшего мяса. Он схватил одну палку и начал жадно ее поедать, еще больше смеша народ.

— Смотрите, смотрите, словно собаке кость кинули, — раздалось в толпе.

— Ах ты, ворюга! — мясник выскочил из лавки, замахиваясь большой палкой.

* * *

Почему этот человек на него бросился, Нерожденный не знал, голод еще больше усиливался после нескольких укусов этой жутко вкусной еды, отличающейся от той, что он ел, не говоря уже о мясе убитых им существ. Но большой человек, попытался его ударить. Поэтому, сработали инстинкты, так хорошо знакомые. Юноша лишь шагнул навстречу, и его ладонь рванула вперед — человек, круша собой вставленные стеллажи, пролетел несколько шагов, сильно ударившись о стену.

Народ завизжал, мужики с руганью бросились на него, юноша наносил удары одной рукой, другой жадно держа кусок еды и пожирая ее. Народ постепенно расступался, смех сменился криками, взрослые мужики разлетались в стороны с переломанными костями, вывихнутыми конечностями, разбитыми лицами. Сквозь толпу протиснулись несколько вооруженных мужчин, пролилась первая кровь, рассеченные облаченные в доспехи тела, отрубленные головы и конечности внушили в людей жуткий страх и те с криками ужаса бросились прочь. А безумный юноша сел возле валяющихся в грязи кусков мяса и жадно их поедал.

* * *

Раздался звон железа, Нерожденный не обращал внимания, он и так знал, что к нему приближается десяток облаченных в доспехи людей подобно тем, что сейчас лежали рядом, истекая кровью. Десяток остановился и выстроился, отцепляя улицу. С другой стороны такой же десяток делал то же самое. Но его это не заботило, юноша продолжал пожирать неописуемо для него вкусное мясо. Рядом покалеченные люди пытались отползти прочь, боясь потревожить пожирающего грязное мясо юношу.

Свист и воткнувшийся рядом в грязь стальной болт заставили Нерожденного очнуться от наваждения, резкая боль в животе намекнула о том, что он явно переел. Юноша взглянул в сторону, откуда прилетел болт — на крышах домов, в окнах вторых этажей стояли люди с арбалетами, целившимися в него. С двух сторон улицы медленно, выставив копья, двигались шеренги облаченных в латы воинов. Нерожденный встал, недоеденный кусок мяса упал в грязь, кулаки сжались, он не прятался от стрелков, но те не выпускали болты, ожидая приказа.

* * *

— Вперед! — скомандовал сотник, стоящий позади шеренг вверенной сотни, — Забоялись что ли голого юнца? Вперед, псы дворовые, иначе отправлю всех на выгребные работы!

Две сотни подобно тискам смыкались в попытке зажать безумного юнца, голыми руками убившего более двух десятков людей и сейчас неподвижно стоявшего возле разбитой мясной лавки среди трупов убитых им.

— Пли! — прокричал кто-то сверху, и десятки стальных болтов просвистели, вырвавшись по команде.

Юноша слегка дрогнул, так показалось многим, но ни один из пущенных болтов в него не попал, а некоторые почему-то отскочили, так и не поразив. Вояки оторопели, копья вышли вперед еще на два локтя, щиты сомкнулись еще плотнее.

* * *

Нерожденный выжидал подобно хищнику, которого охотники загнали в ловушку и рассчитывали взять живым на потеху. Кулаки сжимались, глаза не моргали, зрачки отстраненно смотрели куда-то за тех, кто сейчас наступал. Еще несколько мгновений, арбалетчики перезарядились и вновь пустили болты по приказу.

* * *

Юноша вновь слегка дрогнул, и вновь ни единого болта не попало в цель. Стрелки на крышах бранились.

— Товсь! — прокричал сотник.

Две сотни хлынули на голого юнца подобно стальной пасти, сжимающей кусок мяса. Тут же раздались крики и звон металла, вверх брызнула кровь, облаченные в доспехи воины начали падать, и их поначалу свои же затаптывали в грязь, но все будто бы опомнились и дернулись назад.

* * *

Он выхватил одно из устремившихся в него копий и переправил в противоположного солдата, уходя в немыслимом изгибе от других копий. Облаченным в доспехи двум сотням на маленькой улочке не было места для маневров. Выроненное первой жертвой копье тут же нашло себе цели, пронзив сразу же двоих. Обломок третьего копья скользнул по щиту и угодил меж пластин плечевой защиты, воин закричал от боли, его подмяла под себя волна соратников. Нерожденный подпрыгнул и в прыжке ударил в шлем одного из подошедших слишком близко, кровь ударила из-под прогнувшегося шлема, копья устремились вверх подобно иглам на спине шипохвоста. Приземление лишило жизни еще двоих, и только после этого облаченные в доспехи солдаты отринули прочь, но просвистевшее по кругу копье нашло и для себя несколько целей, зацепляя острием замешкавшихся.

* * *

Окружающие встали в построение из сомкнутых в три ряда стены щитов и растопыренных копий подобно шипам. В окнах и на крышах суетились. Но юноша продолжал стоять посреди неподвижно, будто бы чего-то выжидая и насмехаясь своим бездействием над вымуштрованным воинством. Вдруг позади прозвучала команда. Часть окружающих расступилась, пропуская в сквозь кольцо мужчину в белых одеяниях с алым крестом в черном кулаке на груди. В руках у него короткий меч. Юноша устремил свой взгляд, и пришедший смотрел ему прямо в глаза.

— Сир, это какой-то сумасшедший, — кто-то не выдержал в строю.

— Какой же он вам сумасшедший, дикий да, а сумасшедший он меньше, чем кто-либо из нас, — холодным голосом произнес мужчина, после обратился к юноше, — Ну что, звереныш, сейчас мы тебя приучим.

Он воткнул свой меч в землю и зашагал к юноше, продолжавшим стоять неподвижно.

* * *

Нерожденный чувствовал, что этот мужчина не такой слабый, как остальные, сила, исходящая от него, велика, и она враждебна настолько, насколько это могло бы быть. Перед взором проскакивали образы и символы, рассказывающие об опасности, о вражде его учителей с теми, кто обучал этого врага. Он уже был уверен, что перед ним именно враг, почему им ставший — не имеет значения. Враг опасен, и он знает это, а враг не знает, насколько он опасен, и в этом сила.

* * *

Стремительный удар, который мало кто заметил из наблюдающих, прошел в опасной близости, но юноша лишь слегка сместился, и в то же мгновение ответил, коротким, но точным движением локтя, заставившим мужчину проехать на ногах по грязи несколько шагов, оставляя борозды. На мгновение на лице мужчины проскочило удивление, которое он постарался скрыть под лишенной эмоций маской безразличия.

Он вновь атаковал и на этот раз не так беспечно, удар за ударом встречали отражающие встречные, грязь взлетала под ногами и замедлялась, не успевая за движениями бившихся. Люди вокруг застыли словно статуи, смотрящие в одну точку. Удар за ударом не давал времени на раздумья, не позволял осмотреться, мешал образам, что кружились перед глазами.

Захват, бросок, прыжок, удар ногой в полете, блок, вновь удар, приземление, захват, блок, двойной удар руками в грудь. Враг остался на ногах, но отступил. На лице уже не было такой уверенности, а солдаты еще сильнее расступились, переговариваясь и смотря широко открытыми глазами.

Одежды мужчины уже не были столь белыми и чистыми, самодовольный взгляд пропал. Он подошел к мечу и взял его.

— Как твое имя? Кто тебя обучал, звереныш? — попытался он завести разговор, но обнаженный покрытый грязью юноша молчал.

Мужчина вновь атаковал, но теперь юноша уклонялся от ударов, наносимых мечом. Стремительные и смертоносные взмахи он избегал с легкостью, успевая отвечать ударами, на которые мужчине приходилось отвлекаться слишком часто. Хоть он и был взрослее, и, следовательно, по людским понятиям, опытнее во всем, этот юнец заставлял его защищаться чаще, чем атаковать. Обманный удар, от которого никто ранее не мог уйти, и которым он славился среди братьев, встретился с захватом лезвия ладонями, юношеские пальцы вцепились в острейшее лезвие и с легкостью сломали его.

* * *

Мужчина отступил, с удивлением смотря на юнца, не обращающего внимания на текущие струи крови по зажатому в руках лезвию. Юнец почему-то не атаковал, будто бы игрался, и это еще сильнее выводило из себя. Он вновь атаковал.

Тайные приемы ордена, способные лишить защиты любого противника, останавливались с виду нелепыми движениями, стремительно переходящими в ответные атаки, большинство которых ему не удавалось остановить. Очередная атака, защитный захват, внезапный кувырок и сильнейший удар в грудь. Мужчина взлетел и рухнул в десятки шагов прямо на щиты окружающих. Его тут же подхватили, но встать он не мог.

— Убить его! — смог лишь прохрипеть он, сплевывая кровь, тут же из-за окружения к юноше устремился десяток в белых одеяниях.

* * *

Нерожденный не стал ожидать, в голове проскользнула команда «беги», и он выполнил ее. Юноша рванул в противоположную сторону, запрыгнул на повозку, с нее прямиком в окно второго этажа, где сбил с ног оторопевшего арбалетчика. Выскочил через окно в другой стороне дома на небольшую крышу, побежал по ней до переулка. Оттуда по крышам домов устремился к центру города, где уже поднимали мост через широкую реку. Преследователи позади не отставали. Очередная крыша, прыжок в воду.

В это же мгновение он очутился в своей каморке, затухающие символы на стенах дымились…

* * *

…Тяжелый камень словно усмехался, капли пота, казалось, впитывались в черный монолит. Неподъемная глыба с виду похожая на обычный перекрестный камень, но от этого не легче. Нерожденный, весь испачканный землей, мокрый, в лохмотьях стоял перед камнем, вымотался, ему тяжело, руки сбиты, но все же, ноша хоть и тяжела, но он должен, непременно должен затащить этот камень на возвышавшуюся рядом гору из таких же камней, один в один похожих друг на друга. Гора немаленькая, сельская мельница даже была ниже ее.

Еще одно усилие, мышцы судорожно натянулись, зубы сжались в молчаливом крике, соленые капли пота просачивались и текли по лицу вниз, сосуды набухли от навалившейся тяжести, но камень сдвинулся, поддался и, нехотя, стал подниматься вверх. Еще одно усилие, кровь кипит, мышцы стонут, зубы стиснулись до боли, пытающейся приглушить другую, более непереносимую боль во всем теле. Глухой стук, камень перекатился на другой, лежавший чуть выше прежнего.

Он сейчас отдохнет немного, самую малость, и снова обнимет этот ненавистный булыжник, и вновь все мышцы в теле застонут от боли, и снова стиснутся зубы. Но сначала он чуточку передохнет… самую малость…

* * *

«Мягкая луговая трава ласкала загорелое детское лицо, маленькая гусеница карабкалась по стержню. Пчелка жужжит над распустившейся луговкой. Солнышко греет своими лучами, безмятежность, спокойствие и природная чистота во всем вокруг. Босой мальчонка растянулся по луговой траве.

— Сынок…

— Мама? — глаза открылись, мальчик был сильно удивлен.

— Сынок! — раздалось вновь.

— Мама?! — не успев вскочить, он закричал во всю силу.

— …

Маленькая детская головка, что есть силы, крутилась во все стороны, пытаясь рассмотреть свое родное… но зоркий детский взгляд никак не мог уловить. Миг назад стоявшие деревья и колыхавшаяся трава предательски расплывались, на их месте начинал стелиться холодный туман, тени хаотично бродили в нем.

— Мама!!! — вырвалось из детского горла.

Тени словно отшатнулись, а потом двинулись на него со всех сторон мрака, окружившего луг и сужавшегося вокруг. Тени шли медленно, не спеша, но ребенок словно не замечал их. Он искал голос, что позвал его, он пытался отыскать ту, что звалась «Мама» всем его детским сердцем. Он искал.

Мрак рвался к мальчику, но ему — всемогущему мраку — давалось это с трудом. Тени брели, все ближе и ближе. Туман пытался накрыть траву волной, но растворялся, словно мощные волны разбивались о береговые скалы, тщась искромсать, растворить, расколоть монолит. Тени вырывались из пелены, они все больше приобретали форму и…

Злобный оскал, ряды острых зубов, неистовый голодный взгляд — уродливое чудище вырвалось из пелены и рвануло на мальчика, замахиваясь рукой-косой.

Мальчик вдруг заметил его и с ужасом крикнул, но в крике его не слышался страх. Словно тысячи гроз разом раздались в небе, Гневный Раскат Грома прокатился от центра поляны во все стороны к горизонту, все Сущее и Несущее содрогнулось. Чудище попятилось, пытаясь защититься, и рассыпалось прахом, мигом подхватившимся ветром…»

Нерожденный очнулся, пальцы рук вдавливались в камень, мышцы наливались, глаза горели от внутреннего гнева, злость первородная поглотила боль. Юноша забыл обо всем, внезапно накатившее чувство вливало силы. Он еще больше сдавил камень и подкинул его вверх, как будто все это время в руках его был пуховой шарик, каким забавляется ребенок. Камень взмыл вверх и с грохотом упал на вершину горы, откалывая от других камней кусочки.

Ярость постепенно утихала, и вместо нее возвращалась боль, ужасная, наполнявшая каждую частичку тела, разрывая ее и снова собирая в новую. Каждый миг времени казался вечностью, каждый шаг к выходу отзывался звуком фанфар в ушах и новыми волнами нестерпимой боли. Но это не пугало, это не было Страхом из наваждения о несбывшейся жизни. Чувство победы, преодоления, это его триумф над камнем, это отныне часть его. Все было его частью, даже боль, тем более боль — значит, он еще жив, значит, он не тень, которая вырвалась на него из мрака. Значит, он — человек, лишенный многого ради многого…

* * *

…По кругу сплошная стена, уходящая вверх и скрывающаяся во мраке. Камень на полу старый, но лишенный трещин, босые ноги не осязали зазоров или отскоблен. Нерожденный ощущал, что где-то там, за стеной находится что-то, когда-то жившее на этом свете, что-то ныне неживое. Мечущиеся по сознанию знаки предупреждали об опасности. Он остановился, руки опустились. Дыхание замедлилось, пропадая совсем, сердцебиение затихло, кровь застыла. Образы говорили, что лучшая защита от чего-то неизвестного — стать тем же неизвестным. Тело стремительно холодело, еще более бледнея, будучи до этого бледным.

Где-то далеко внутри проявившегося тоннеля заскрипели ржавые прутья решетки, неизвестные медленно двинулись вперед, потянуло тошнотворной вонью гниющей плоти, но Нерожденный не замечал, принимая за должный знак присутствия хищника. Очертания силуэтов в темноте приближались, скребя по стенам и полу, прихрамывая и спотыкаясь. Несколько десятков полусгнивших останков людей и животных ввалились в залу, разбредаясь по сторонам, их лишенные жизни глаза, буркала и глазные ямы пытались отыскать что-то, не замечая стоящего посредине парня.

Вдруг один из мертвецов остановился, приподнимая дыру отсутствующего носа, будто бы пытаясь вдохнуть воздух, его полусгнившая голова резко повернулась в сторону Нерожденного, и он двинулся к нему навстречу, протягивая костлявые останки рук.

Внезапный рывок с места, будто бы он долгое время готовился к нему, сильный размашистый удар рукой, и голова мертвеца полетела в сторону, тело сделало несколько шагов и упало. Мертвецы словно пробудились, почуяв живую плоть. Их движения ускорились, неловкая ковыляющая походка исчезла, беззвучные пасти распахнулись в желании вцепиться в полную жизни плоть.

Каждый удар наполнялся мощью, заставляющей навсегда умереть даже когда-то умершего. Мертвецы утрачивали былую неповоротливость, их цепкие непропорционально вытянутые руки пытались ухватить слишком быструю жертву. Не замечая гибели других, те неумолимо приближались, сужая кольцо. Но живой, не останавливаясь в своем танце смерти, с каждым своим движением заставлял окончательно умереть оказавшегося рядом мертвеца. Вскоре он остановился, тяжело дыша, от рук его исходил черный дым, символы по всему телу мгновение оставались на коже отчетливыми рисунками и, истаивая, исчезли…

* * *

…Ледяные столпы идеально чисты настолько, что в полумраке их сложно заметить. Каждый из них в несколько обхватов, и высотой до сводов обледеневшей пещеры, остроконечные конусы угрожающе свисали вниз, острые как лезвие ледяные грани не казались таковыми. В глубине пещеры за столпами на постаменте лежали останки, рядом посох, сиявший так, словно его чистили постоянно.

Осторожный шаг — нога предательски заскользила, но Нерожденный не потерял равновесие. С осторожностью он шел к цели, вокруг в глыбах льда застыли тщетно пытавшиеся достигнуть цели. Поверхность столпов отразила внутренние возмущения, судорога прошла витиеватыми трещинками, мельчайшие льдинки посыпались сверху. От столпов накатывал мерный нарастающий гул, вокруг задрожали своды и ледяные монолиты, пещера не была рада вступившему в ее границы. Юноша осторожно шел мимо острых ледяных конусов, гул заставлял содрогаться всю пещеру. Внезапно гул исчез, столпы ощетинились ледяными иглами, Нерожденный остановился, свист пронзил застоявшийся пещерный воздух. Сотни ледяных игл пронзили воздух, но он не пытался увернуться от смертельной угрозы, кулаки сжались, из носа потекла струйка крови — иглы встретили огненный щит. Столпы вновь загудели, стены пещеры содрогнулись. Стены позади столпов треснули и обрушились, из зияющей дыры показались ходячие глыбы: ледяные стражи — создания магии изо льда и камня. Они шли на противника, круша все перед собой, осколки разлетались по сторонам.

Нерожденный остановился в ожидании удара, пять созданий двигались быстро для своих размеров, их руки-кувалды крушили все вокруг. Расстояние до первого резко сократилось, ледяной пол треснул под ударом об него каменного кулака, куски льда разлетелись в стороны, второй удар раскрошил ледяной конус. Юноша уходил из-под удара в последний миг, когда ледяной кулак был смертельно близко. Существа крушили все вокруг, проскальзывать между ними приходилось с неимоверным усилием, на лице выступал пот, мышцы сводила судорога, и не секунды, чтобы перевести дыхание. Осколки льда разлетались в стороны, прыжок, и вновь пролетевшая в смертельной близости каменно-ледяная глыба. Падение на спину, кувырок на ноги, Нерожденный сжал кулаки, на лице отразилась внутренняя боль, руки прижались к груди и резко раскинулись в стороны — возникший огненный шар ударил в одного из существ, огненные брызги разлетелись, растопляя лед. Существо с ревом разрушалось, пожираемое пламенем, оставшиеся четверо не обратили внимания, они наступали. Юноша поднял валявшийся рядом огрызок от меча, прочертил им на стене фигуру и отошел в сторону. Фигура вспыхнула, из нее вырвался поток пламени и ударил по двум стоящим перед ней существам. Растопленная вода мгновенно превращалась в лед, как только пламя оставалось в стороне. Мгновение, и фигура угасла, оставив шрам на ледяной стене. Оставшиеся два противника и не собирались останавливаться и бежать в приступе страха. Очередной прыжок в сторону от стремительного неостановимого удара. Пещера уже не выглядела безмятежной и вековой, глыбы льда раскрошены и валяются грудой осколков, ледяные статуи исчезли, стены покрылись трещинами.

Вновь удар, почти зацепил, боль заставляла тело предать и не выполнить приказа. Правая рука сжимала огрызок меча, левая нависла над ним, капли крови стекали с нее широкой полоской прямо на лезвие. Клинок сразу же вспыхнул и удлинился, обретая форму метрового пылающего меча. Юноша подпрыгнул, нанеся два удара мечом, и существа расползлись на части, охваченные всепожирающим пламенем. Он упал на землю, дымящийся оплавленный огрызок меча прозвенел в стороне. Кровь вырывалась из носа и рта, невыносимая боль накатывала разом, мышцы судорожно дрожали, немели. Нерожденный встал, борясь со своим телом, его шаги уже не были так уверены, но он шел. Столпы гудели, они ощущали усталость противника. Столпы пропустили Победителя.

Он шагнул на постамент, окровавленная рука потянулась к посоху, дотронулась — яркий свет, и все исчезло…

* * *

…Холодный камень испещрен письменами, непонятными для него, но мощь в камне Нерожденный чувствовал всем своим существом. Он присел на рифленый гранит, пелена окутала глаза, над ним слабо засветился шар размером с голову ребенка. Из шара просочился туман, который, оседая, кружился вокруг и уплотнялся вокруг камня. По туману проходили мельчайшие молнии, стремящиеся вниз. Там, где они касались камня, тот начинал светиться, и с каждым мгновением молнии все больше и больше касались, свечения расширялись, письмена вспыхивали. В тумане пролетали еле различимые образы, они ускорялись и кружили. Их бесчисленное множество сливалось и расходилось, в одних мелькали какие-то сцены, другие, словно масляные рисунки, мерно растекались, лениво переплывая в третьи. Некоторые образы вспыхивали и исчезали, иные растворялись, остальные словно листки бумаги разрывались, обрывки схлестывались с другими и создавали новые образы.

На коже проступали рисунки, темнеющие с каждым мгновением, туман втягивался в них, делая еще темнее. Глаза чернели от наполнившей их пелены мрака.

Руны арахриков полыхали магическим огнем, Нерожденный теперь уже знал, что именно было выбито на камне, для чего Древние создали этот монолит, вырастили на крови Драконов Миров… Теперь он знал все.

* * *

Вихрь тумана и образов иссякал, туман истаивал, молнии истончались, камень затухал. Пелена с глаз спала, он встал, пошатываясь, и побрел к незримому выходу, камень дымился, едкий дым одурманивал и наводил забытье. Сквозь нахлынувший морок юноша сделал несколько шагов и растворился во мраке, не освещенном магическим шаром, свечение от которого затухало, пока не померкло, и шар не рассыпался прахом…

* * *

…Старая дверца заскрипела, в каморку вошел Некто. Нерожденный встал с настила и пошел за ним. Узкие коридоры были уже изучены наизусть, они шли во внутренний дворик, что был на поверхности. На выходе во дворик их ждали. Снаружи вечер — несколько минут, когда Солнце спряталось за горизонтом, а Смертный Холод еще не подступил. Четверо вышли на небольшую открытую площадку, на которой чернели два столпа. Не единого слова, Нерожденный снял с себя накидку и положил ее на испепеленную землю перед столпом, сел на нее. Двое подошли по бокам и приковали цепи к столпам руки мужчины. Они стали перед Нерожденным, их руки были спрятаны в рукавах, лиц не видно, безмолвно простояли некоторое время, развернулись и ушли.

Нерожденный остался наедине со своими гнетущими мыслями, в этот раз не нужно было никуда бежать, проходить бесчисленные ловушки, сражаться с марионетками и тенями, добывать бесполезные вещи. Сегодня нужно было самое малое от него. Это было единственное место, где не валялись останки неудачливых предшественников, не убираемые то ли для назидания, то ли для нагнетания страха. Хотя последнее навряд ли, здесь учили ничего не чувствовать, тем более не знать страха и вообще забыть обо всем людском. Годы упорного «Обучения» для того, чтобы создать беспрекословных убийц, с которыми даже выкормыши церковников и магов не смогут сравниться. Но не об этом сейчас, ибо не одну ночь проводил он в обдумывании назначения обучения для школы, целей «Теней».

* * *

Подступал холод.

* * *

Со временем к нему у «Наставников» появился необычный интерес. Он учился всему быстро, может и слишком быстро или медленно, судить об этом он не мог, так как не сталкивался с другими учениками ни разу, что тоже создавало много вопросов, в объяснении которых было потрачено достаточно времени, но так и не был получен ответ. Да, он помнил себя изначально в этих стенах, но видения, приходящие подобно снам, последние годы нахлынувшим столь часто и сильно, говорили об иной жизни, об иных временах, другой жизни, которой у него не было, потому что ее отняли…

* * *

Ледяная корка начала покрывать окрестности.

* * *

…Но даже, если Их что-то в нем пугало, почему Они не прекратили его обучение и не убили просто — это было бы логично. Странность местных Хозяев не укладывалась в голове, его продолжали обучать. Хотя бы тот самый камень, он содержал в себе огромнейшее количество знаний, и не каждый смог бы справиться или воспользоваться их силой. Ему же это стоило многого, не слишком, но все же он был на грани. Первородная сила, которую может высвободить человек, способная разрушить все вокруг, но при этом тот погибает, отдав всего себя. Оружие страшное, и ему дали к нему ключи, открыли все тайные знаки. И еще много чего вместе с этим, все сразу не усвоишь, но все-таки, не это главное. Главное то, что ему открыли все замки, хотя и боятся его, странно, не поддается здравому смыслу и логике. Они вырастили в нем то, чего добивались долгие столетия, но при этом его же и боятся. Боятся и дают все свои знания, надеясь, что именно Нерожденный сможет их освободить из этой тюрьмы, сотворенной ими же самими в попытке выжить в той битве, которую когда-то была проиграна…

* * *

Ледяной панцирь захватил весь внутренний дворик, лишь только вокруг Нерожденного лед остановился на некоторое время и после мгновенно покрыл его всего, заковав в ледяную броню. Земля к полуночи промерзла вглубь, Смертный Холод сковал все…

…Наступало утро, на горизонте появилось зарево, Холод ослабевал, его время заканчивалось. Лед пока что сковывает двор, он еще продержится до первых лучей. Воздух постепенно нагревается, минуты затишья, после которых придет Испепеляющей Огонь. Лучи окрасили небо в кроваво-красный цвет, несколько случайно ночью прилетевших облачков попали под них и в считанные мгновения истаяли. Солнце поднималось выше, и лучи коснулись запекшейся крыши, камни отозвались дымком. Лед начал истаивать, воздух стремительно нагреваться, низкие колонны освобождались от панциря, крыша дымилась от гнета лучей, дворик за короткое время лишился льда, прикованный к столбу Нерожденный не пошевелился с того момента, как сел у подножья, и его заковали в цепи. Время неминуемо текло, воздух нагревался, солнце поднималось все выше и выше. С каждым мгновением становилось жарче, пустыня, что растянулась до Бушующих Берегов, показалась бы оазисом, о котором мечтают путники, преодолевая величественные горы из песка.

Солнце достигло зенита, все внезапно обнялось пламенем. Крепость, крыша, камень стен не прогорали, а лишь раскалялись добела. Столп сиял, как огромный кристалл, в который вдохнули магический свет. Цепи оплавились, раскаленный металл закипел на горящей земле и испарился подобно воде. Огонь овладел всем, но не мог овладеть дерзнувшим на его величие. Языки пламени пытались схватить человека, лучи неистово выжигали все сущее, даже воздух пылал от их гнета. Но Нерожденный сидел все также, языки пламени охватывали его, но не причиняли вреда.

* * *

Вечером за ним вернулись. Нерожденный открыл глаза, попытался встать, но это ему далось с трудом. Его небрежно подхватили и поволокли внутрь…

* * *

…— Эй, че тут расселись, свиньи вонючие! — гаркнул на тут же оторопевших разномастных вояк пузатый мужик в потрепанном кафтане и с саблей на поясе.

— Смотрите мне, а то погоню прочь с вольницы, пойдете побираться или вон обратно к господину на поклон, — непонятно почему, но от этих слов он засмеялся с надрывом.

Вояки, бывшие неделю назад обычными крестьянами, бормотали между собой и в сердцах посылали удаляющегося прочь пузатого мужика на всю длинную дорогу, желая от души тому мужской слабости.

Пузатый мужик с важным видом прогуливался по лесному лагерю, гордясь всем своим важнецким видом. Его взгляд заставлял всех, на кого тот поглядит, наклонять головы и отворачиваться. Но мужик словно бы этого не замечал, горделиво шагая к большому шатру, возле которого двое караульных из тех же крестьян, но вооруженных получше, изобразили какое-то подобие стойки смирно на манер вояк из регулярных войск. Мужик подошел, в расплывающейся улыбке посмотрел на них, похлопал одного по плечу и зашел в палатку.

— Ну что тут у нас? — проворчал с надменной гордостью он, завидев склонившихся над столом людей.

— Вот, тут, — один из них ткнул пальцем в самописную карту, мы сожгли амбар Сивара Косого.

— Хорошо, так его, скоро пойдем на его крепость, — прокомментировал мужик.

— А тут, — палец переместился в сторону, — разобрали мост, теперь обоз от Артога Косматого пойдет через наш лес.

— Замечательно, — потер ладоши мужик, — А где мой бокал? — внезапно возмутился он.

Ему тут же протянули бокал, наполненный вином, мужик понюхал.

— Аааа, хорошие все-таки запасники в монастыре были.

Он сделал пару больших глотков и поставил тот на стол так, что капли вина расплескались по карте, вызывая тем самым скрытое недовольство среди стоящих.

— Ну а что у нас еще?

— Хотим пару деревенек шевельнуть, а то что-то народец не спешит помогать их заступникам, — пробасил рыжебородый.

— Ага, надо бы, надо бы. А то как мы их защищать от беспредела вельможного будем на голодные желудки? — с серьезным лицом одобрил мужик.

— А, что у нас… ой, — схватился мужик за живот, — Прихватило, я щас.

Он в момент вылетел наружу и побежал по лесному лагерю, отталкивая не успевших отойти прочь и держась за животину. Все провожали его с некоторым недоумением и вскоре, поняв, в чем дело, с удовлетворительными улыбками начинали обсуждать это между собой, тыкая пальцами вдогонку.

Дощатая дверца скрипнула, открыв отхожее место. Мужик влетел, захлопнув ее и сразу же принявшись снимать портки, живот громко урчал. Вот-вот, и он сможет облегчиться, еще чуть-чуть.

Он застыл, на лице появилось недоумение, глаза опустились вниз на окровавленный кафтан, из которого торчало острое рельефное лезвие, окропленное его же кровью. Резко завоняло…

* * *

…Он очнулся от громкого ржания лошади. Предательское наваждение, чуть было не прозевал!

* * *

Тяжелая карета со скрипом дребезжала на разбитой дороге, что очень сильно нервировало сидящих внутри знатных особ, то и дело бранящихся на всю свою свиту. Десяток тяжеловооруженных всадников плелись за каретой позади, гнетеные долгой дорогой и промерзлым дождем. Лошади от усталости склонили головы и медленно перебирали копытами.

— Вот приедем, прикажу высечь конюха, чтобы делал свою работу, а не валялся на соломе изо дня в день, — ворчал господин, и ему согласно кивали разодетые не по месту дамы.

— Как же все это утомляет, — вздохнула дама, что моложе, и взяла своей не очень уж и изящной, но нагруженной кольцами и перстнями рукой яблоко, лежащее в походной корзине.

— Скоро прибудем? — гаркнул господин, приоткрывая шторку так, чтобы увидеть, что делается снаружи, но и при этом избежать падающих капель дождя.

— Нет, господин, к вечеру разве что поспеем, — поспешил ответить управляющий каретой слуга.

— А побыстрее нельзя? — проявил недовольство господин.

— Не можем, карета не для этой дороги, развезло все. Поедим быстро, потеряем колеса, а то и всю ось, — постарался разъяснить слуга, ожидая мгновенного упрека.

— Да что б вас всех! Вот приедем, прикажу всех выпороть! — гаркнул господин, хватая серебряный фужер, в который тут же сидящий позади в специальном закутке мальчик слуга поспешил налить вина и скрыться обратно.

Внезапно карета остановилась, все внутри дернулись, пролилось вино. Раздалась брань, не присущая господам.

— Что такое? — бранился высунувшийся из оконца кареты господин в дорогих одеждах.

— Змея, господин, прямо посреди дороги, — поспешил ответить сидящий на карете слуга.

— Так в чем же дело? Растопчите, или мне за вас…

Среди деревьев мелькнула тень, спрыгнула и устремилась прямо на них. Всадники дернули за поводья, стремясь окружить карету. Тень стремительно приближалась по крутому склону, уклоняясь от коротких арбалетных дротиков, подпрыгнула, и один из всадников упал на землю, истекая кровью. Господин слышал звон клинков и крики, суета снаружи пугала, он схватился за кинжал. Женщины дрожали от страха, вскоре все затихло.

— Ну что там? — чуть слышно произнес господин, думая, что его голос сейчас казался лишенным страха, но слуга не ответил.

Снаружи стояла мертвая тишина, даже звуков леса не было, докучающий стук капель дождя куда-то пропал. Внезапно раздался стук копыт, который стремительно отдалялся, карета продолжала стоять.

— Выгляни, — схватил за шкирку мальчонку слугу господин и вытащил его из закутка.

Мальчонка, испуганный не менее господ, с дрожащими руками, убрал шторку и высунулся, после чего его тело внезапно обмякло и повисло на каретной дверце, струйка крови устремилась по стенкам, растекаясь по полу. Женщины завизжали, лица господ побледнели, и тень мелькнула в оконце. Одна из дам не выдержала и рванула в дверцу напротив, распахнув ту и бросившись прочь в лес. Меч всадника со свистом пронзил спину, тело грохнулось прямиком в придорожную канаву.

Почувствовался запах гари, дымок пробился через богатую ткань внутреннего убранства, господин и оставшиеся бросились наружу, тень промелькнула рядом, безжизненные тела падали одно за другим, пока очередь не дошла до господина.

Толстяк бежал без оглядки по дороге, задыхаясь и хрипя, ноги заплетались, спотыкались. Ему казалось, что он бежит вечность, и вот-вот покажутся стены его неприступного замка. Вот-вот… тень внезапно возникла ниоткуда прямо перед ним, тот, не успев остановиться, ударился о возникшую преграду, словно о стену, и упал на грязную дорогу. Глаза сами посмотрели на стоявшего перед ним: человек в черной плотно сидящей одежде с короткими клинками и покрытой черными рисунками кожей возвышался над валяющимися в грязи. Короткое движение клинка, и кровь смешалась с грязью…

* * *

…Он стоял посреди пустоты, вокруг ничего, лишь только мрак и пустота, тишиной отсутствия всего давящая на слух. Никаких мыслей, чувств, он даже не дышал. Лишь только одно — он это не он. Попытки посмотреть на руки лишены смысла, даже все его знания не позволяли видеть и собственного тела, не говоря уже об окружающем. Спокойствие и безразличие ко всему. Время бесконечно долгое медленно текло, мгновения растягивались, но и это его не беспокоило. Он просто смотрел в пустоту.

Спокойствие обретения защиты родного места подавляло все внутренние инстинкты, разум впервые был освобожден от мириад мыслей и образов, перемешивающихся в огромное море, зачерпнуть которое и поглотить ему не удавалось. Лишь только отдельные частицы приходили в определенные моменты.

И внезапно громом тысяч гроз ударила одна единственная мысль «Кто я такой?».

Пустота содрогнулась, мрак словно бы рассеялся на мгновения, оголяя более темные стены чего-то вокруг, вновь поглотив под собой. Пустота с большей силой надавила, но мысль несокрушимым столпом возвысилась над всем.

И сквозь мрак начали пробиваться обрывки образов, хаотично перемещающихся между собой и стремящихся к сияющему столпу. Мрак стремился их задержать, но образы вырывались и кружили вокруг столпа подобно листьям, захваченным вихрем. Образы, обрывки чего-то, частицы целого, разлетевшегося на бесчисленное множество мельчайшего. Все это кружило вокруг столпа, заставляя мрак отступать, противостоять всесильной пустоте.

Он смотрел на вихрь образов вокруг столпа, возвышающегося над ним, смотрел, как те пытались выстроиться во что-то большее, но распадались и вновь хаотично кружили вокруг, ускоряясь и замедляясь, меняя направление. Он смотрел, и внутри пробивалось что-то, сильное настолько, что исчезала пустота внутри, зарождался смысл чего-то непонятного, но столь желанного. Приходило осознание…

Междуглавие 2

Мощные клыки проступали наружу, зеленая кожа лица в шрамах и рисунках, нечеловеческие глаза смотрели на выстроенные легионы.

— Славная драка намечается, — орк с огромным топором скалился, предвкушая битву.

Он был сыном своего народа, смог объединить некогда враждовавшие племена сородичей и повел их на ненавистных хумов. Его сородичи прошагали неисчислимые длины, победили тьму мерзких хумов, выжгли их города, разрушили их крепости, превратили в пустошь поля и поселения.

Теперь они — три сотни доблестных сынов своего народа, стояли перед самым большим городом их врага. Орки уже были здесь, и тогда их было гораздо больше, да и ненавистных хумов не то, что сейчас.

Лагерь орков раскинулся у выхода из ущелья зубастых вершин, вдалеке построилась в ровные ряды разношерстная кучка в разукрашенных нелепо доспехах и под колышущимися разноцветными тряпками. Хумы никогда не могли воевать малым числом.

* * *

— Зашевелились, — рычал орк со шрамом по всему лицу.

* * *

Тяжелые боевые барабаны ударили протяжным гулом, загудели горны. Песня Войны Орков разнеслась среди гор. Орда хаотично побежала на строгие порядки ненавистных хумов. Когорты легионов стояли плотно, позади копейщиков легкие лучники по команде выпускали сотни стрел навстречу. Орки не замечали падающих соплеменников, да и не достойно воина по крови помочь раненному собрату, тем более принять помощь. До первых шеренг оставалось полсотни шагов, когорты разом сомкнулись и выставили копья, из-за первых шеренг полетели острые пилумы и тяжелые железные болты, пущенные из увесистых осадных арбалетов.

— УгааРааа! — разносилось по полю, глаза орков налились кровью от ярости презрения. Теперь каждый из них не остановится, пока не истребит всех врагов или же не упадет от смертельного удара.

Вожак был впереди всех, несколько стрел торчало из него, тяжелая броня звенела на бегу, кровь сочилась из-под нее. Два грозных меча в руках поблескивали в лучах солнца, рядом бежали братья, стрелы хумов свистели навстречу. Дротики отскакивали и крошились, встретившись с оружием, но болты пробивали броню. Первые орки ворвались в шеренги, на время нарушив их строгий порядок, за ними следующие, свирепые оскалы внушали страх, их тяжелые топоры и секиры крошили щиты, молоты раскалывали и сминали тяжелые доспехи, мечи рассекали плоть.

Но как бы они не сражались, все же, хумов было гораздо больше. Орки падали.

Три брата плечом к плечу прорубали себе путь внутри центральной когорты, их броня обагрилась кровью, их руки стали красными, и вокруг лежали десятки тел, и еще сотни они оставят здесь, обрекая себя на славу среди свободного великого народа.

* * *

— Правая когорта мечников шестой сотни.

— Правая когорта, товьсь! Левый фланг, фронтальным ударом! Вперед! — громогласно с внутренним удовлетворением прокричал Гласящий.

Ровная когорта разом двинулась к правому флангу туда, где зеленокожие разгромили оборону и вошли со стороны.

— Я думаю, можно довершать действие, — цинично и хладнокровно произнес барон Хугальд, наблюдая, как тяжелые бастардники оттесняли остатки зеленокожих обратно к ущелью.

— Вы правы, герольд, прикажите трубить победу?

— Да, и отправьте вдогонку кавалерию, чтобы добила этих нелюдей. Да, вот еще, прикажите принести мне их головы, на трофеи, — барон ухмыльнулся и повернул своего жеребца к городским воротам, за ним последовали приближенные и личная охрана.

* * *

— Уратагорра! — проревел Ош-Тагорг, десять болтов вонзилось в его грудь, он упал на колено, с яростью загнанного зверя озирая окруживших хумов. Его братья лежали среди тысяч тел ненавистных хумов, так и не научившихся сражаться достойно.

* * *

К поверженному зеленокожему подошел закованный в стальную броню мечник с тяжелым бастардом наперевес. Орк свирепо глядел своему врагу в глаза, но силы покидали его. Мечник занес бастард — низринувшееся лезвие довершило течение жизни.

Глава 3. Убийца Теней

Каждый новый день не был тем особенным, чтобы стоило его запомнить. Каждая ночь не приносила спокойствия, сны не переносили в мечты, жизнь не казалась жизнью. Может оно и к лучшему, так проще расстаться с нею, если придет время умереть.

* * *

Ворота закрылись, трое в черных походных плащах стояли на быстро согревающихся выжженных прогалинах. Утро наступало. Длинные плащи накрывали с головы до ног, и капюшоны прятали лица под собой. Солнце стремительно поднималось, истерзанная земля задымилась. Но никого это не беспокоило, трое молчаливо уходили прочь. Вокруг начали вспыхивать небольшие очаги пламени, и чем выше всходило солнце, тем чаще и сильнее разгорались очаги.

Не прошло и часа, все вокруг полыхало. Они шли, словно и не было этого, пламя же пыталось уцепиться и спалить дерзких, но безуспешно — языки пламени бегали по ткани, но та не горела. Всесильное пламя не могло завладеть смертными, вольно идущими по его владению без каких-либо препятствий.

Вскоре трое подошли к границе — невидимая стена защищала остальной мир, ровно очерченная по земле черта, за которой шелестела высокая трава, будто на волоске от нее земля не выгорала. Рядом большой валун попал посередине под границу, одна сторона которого обросла мхом, а другая плавилась от жара. Они шагнули сквозь границу, и в лица ударило мягким потоком степного ветра.

Бескрайние луга перемежались с небольшими скоплениями деревьев, легкий ветерок колыхал высокую траву, лески и луга звучали жизнью. Четверо суток без сна и отдыха, долгая дорога на Закат. Постепенно деревца становились выше и толще, леса шире, луга переходили в холмы, просторы травяных равнин оставались позади. Показался первый дым от печных труб, обнесенный частоколом пограничный хуторок. Дозорные почти сразу заметили идущих с Восхода. На одной из башенок заклубился черный густой дым, взлетающий высоко к облакам. На стенах зашевелились, забегали, раздавались крики, засверкали копья.

* * *

Коград бегал по стене и подгонял замешкавшихся, размахивая мечом. На подступах показались Слуги, и их все боялись, больше смерти. Коград и сам боялся, но показывать страх нельзя. Уж лучше встретиться с тремя армиями, хоть бы только эти прошли стороной.

* * *

До небольшого пограничного кордона осталась сотня шагов, на стенах явно не радостные лица. Одинокая стрела взвыла, вознеслась и вонзилась недалеко. Со стен послышалась отборная брань, которой позавидовал бы десятник из войска какого-нибудь барона. На стенах замерли, трое стояли неподвижно, потом один из них двинулся в сторону, двое других последовали за ним.

* * *

— Пронесла нелегкая, пробормотал под нос Коград, вытирая соленый пот со лба, — А рученьки-то дрожат, совсем старый стал…

* * *

Они шли еще долго по песчаной дороге, заменившей тележную колею от оставшегося позади кордона. Селений не встречалось, насыпная дорога была далеко от основных торговых трактов, а вокруг бескрайние просторы степной земли. Леса и те росли хлипкими и невысокими. И ни единого домишки. Позади на горизонте виднелся все тот столб черного дыма, тянущегося по небу. Редкие облака иногда закрывали собой высокое солнце. Ветер колыхал траву, невысокие деревья и сгонял прочь дорожную пыль.

К вечеру на горизонте показался небольшой городок, обнесенный невысокими каменными стенами. Их вновь встречали, но городские ворота не были закрыты.

Слуги вошли в ворота и неспешно проследовали по главной улице, ведущей от Восходных ворот к Закатным через весь город. Улица пуста, ставни закрыты, лишь тени в переулках. На крышах близлежащих домов, на перекрестках в стороне стояли латники.

* * *

Все получили строгий приказ, прохожих горожан отгородили заслонами. Хотя все здесь и так знали, как поступать в случае появления Слуг, как их называли в здешних землях, все окна на первых этажах, выходившие на центральную улицу, были закрыты ставнями. На вторых этажах и крышах прятались арбалетчики. Во внутренних дворах мечники с копейщиками. Трое в темных плащах до земли шли, молча, по центральной улице, не выказывая ни малейшего интереса. В руках ничего не было. Но все вокруг затаили дыхание, все помнили тот Смертный день, когда на Слуг напал отряд наемников из ста человек. Двое слуг тогда вырезали не только их, но и ввязавшуюся городскую стражу, и всех, кто попал в ту бойню. В крови и телах было полгорода…

Трое беспрепятственно прошли через Закатные врата. Как только они отдалились на пять сотен шагов, ворота сразу же закрыли. Дозорные с башен провожали Слуг, пока те не исчезли из виду.

* * *

Торговый тракт с самого утра заполонили повозки с грузом на Закат. Везли материал для строительства: десятки повозок с камнем, лесом, глиной, большие повозки с мехами и рудой в сопровождении большого числа охраны. По тракту помимо этого шел простой люд, тяжелые колеса повозок скрипели, цепи звенели о дорожные камни, пыль поднималась над трактом. Время от времени несколько всадников проскакивало вдоль тракта. Они не обращали внимания на шедшую троицу среди повозок, здесь вообще никто не обращал внимания, все шли своей дорогой.

— Кхе, кхе, да что это кобыла так тащится, — седой погонщик бубнил себе под нос.

— А что ты прешься-то в Империю-то? — другой старик ворчал на него.

— Да сам дык знаешь-то, деньжат-то тока там можно подскрести.

— Да-а-а, жизнь совсем тяжкая.

— И не говори, еще эти узурпаторы, — он произнес себе это под нос, но второй старик слышал и зашушукал, — Да я уже не боюсь, свое я прожил.

— Не скажи, — пожурил тот, — Они найдут способ забояться.

— Вон, вон!

Навстречу двигался десяток в синих одеяниях с «красными щитами» на плечах, из-за спин виднелись длинные двуручные булавы. Все, кто оказывался на пути, стремились прижаться к обочине, и даже патрульные всадники останавливались и опускали головы, когда на них падал взгляд «синих». За десятком медленно катилась тяжелая крытая повозка, оббитая черным деревом и металлическими прутьями. За ней следовало двое в коричневых одеяниях, под которыми поблескивали доспехи, за спинами длинные двуручные мечи палачей. Один из них обратил взгляд на троицу из-под мантии. Нерожденный также посмотрел, сила встретила силу.

Кордоны пропускали без особых знаков внимания, не переставая осматривать остальных. Все ближе к границам Империи тракт все больше наполнялся, и все больше людей стали обращать взгляды на троицу, идущую налегке.

Шли днем и ночью, не останавливаясь, не обращая внимания на погоду, не заходя на постоялые дворы и в трактиры.

* * *

— Что тут у вас?

Старший караула растолкал столпившихся вояк. Те сначала не отреагировали, но потом будто очнувшись, выправились. Нескольким новичкам стало плохо при виде жуткой картины. Солдаты постарше держались.

В уличной грязи валялись раскромсанные тела пары десятков некогда хорошо вооруженных мужчин. Среди месива четко виднелись плащи городской стражи.

— Эх, вашу мать! — мощный удар кулаком снес одного из крепких солдат с ног, нагрудник немного продавился.

— Что с телами…

— Убрать все и захоронить, зевак подальше. Я сам доложу. Если останусь жив, вам жизни впредь не дам, — старший развернулся и скорым шагом зашагал прочь, — Молите святых о своих задницах.

* * *

Ночь в лесу заставила остановиться и укрыться под большим раскидистым деревом. Дождь, внезапно обрушившись непрерывной стеной, пригибал ветви деревьев и превращал все дороги в грязевые потоки.

Молчаливые сопровождающие не были людьми, точнее когда-то ими были. Теперь же они просто следовали за ним, окутанные плотными полосами тряпи, исписанными древними символами, которые Нерожденный понимал, но связь символов казалась бессмысленной. Видимо, это именно то, чему его Тени не обучили, чему-то, значит, его не стали обучать, стремясь вырастить убийцу, но не угрозу.

Костер не разводили, расположившись под скрывающей кроной. Нерожденный вслушивался в звуки леса, дождя, ветра. Он впервые в своей жизни слышал все это, и его переполняли неведомые доселе чувства, эмоции. Нерожденный раз за разом вспоминал слова, жесты, голоса, что видел и слышал, пока шел среди людей. Он по-настоящему радовался, что вырвался из своей коморки, не смотря на то, что был не свободен, а выполнял задание, которое поручили Тени. До этого дня он даже и не думал, что существует что-то иное, что-то настолько огромное и неведомое. Нет, конечно, знания у него были, но ощущать и знать — разные вещи.

За всю свою жизнь он ни разу не слышал слов, произнесенных кем-то, сам ни разу не произнес и слова и даже не задумывался о том, может ли говорить или нет. И сейчас, находясь здесь, он вслушивался в звуки дождя и ночного леса, улавливая каждое мгновение бытия.

Капли устремлялись с неба бесчисленным множеством, одни разбивались о листья деревьев, другие падали на землю, третьи в воду, и каждая из них звучала по-своему уникально, отличаясь от остальных. И он сидел, проникаясь каждым звуком, отстранившись от мира и впервые ощущая спокойствие внутри.

* * *

Все тот же тракт после долгого дождя на следующий день вновь наполнился людьми и повозками. Бесчисленные потоки не переставали свое движение, сливаясь в две реки, текущие друг другу навстречу. Пешие шли по обочине, время от времени обходя медленно ползущие повозки с камнем и деревом. Ближе к центру быстро двигались всадники, не нагруженные ношей.

Кордоны встречались лишь на мостах и возле городков. Люди к ночи останавливались либо у кордона, либо на постоялом дворе, а если ночь заставала на полпути, то сбивались в группы вокруг большого костра на обочине.

Лишь только три силуэта продолжали идти по тракту даже ночью, растворяясь во мраке.

Насыться, ворон, крови грешной.
Забудь о том, что мы сродни.
И суд церковный в возне поспешной
Запишет мне свои грехи.
А где герои сражений прошлых?
А кто полег у замка лжи?
Да тех не вспомнят в молитвах тошных,
А выживших казнят еретики…

Донеслось от одного такого большого костра, вокруг которого стояло пара десятков людей. Они подхватили песню, звеня чарками, и не заметили, как мимо по тракту прошли силуэты.

Свободы не найти собаке,
Что на цепи с рождения.
И если постучат во мраке,
Не жди от нас прощения…

Очередной день принес с собой небольшой дождь, по сторонам тракта зачернели выжженные поля, пепелища домов. Лес вырубался повсеместно, но на пепелищах уже никто не отстраивался. Все чаще тракт пересекали другие дороги помельче, и на каждом таком перекрестке стояли виселицы, на которых кто-нибудь да висел, а вороны поклевывали тела.

На одном из таких перекрестков они свернули и пошли по менее широкому тракту, по которому в отличие от прошлого пути никто сейчас не стремился ехать. Каменистая дорога не располагала к быстрому и спокойному продвижению, а впереди поднимались чернеющие скалы, которые огибались трактом.

Вскоре скалистый отвес оказался справа, зловеще нависая над трактом, слева же тракт обрывался отвесной пропастью, дна которой не было видно. Не каждый осмелится посмотреть с края пропасти. Может поэтому и шли они втроем, не прижимаясь к обочине, чтобы не мешать всадникам проехать. Даже им пропасть внушала некоторый страх, оттуда внезапно дующим ветром иногда доносилось непереносимое зловоние. Но троица продолжала свое движение, не снижая темпа.

Слуги Теней никогда и ни при каких обстоятельствах не обращают внимания на что-либо, если этого не требует их цель, или мешает достижению. Для них нет ни ситуации, ни стечения обстоятельств, ничего кроме цели. Тракт вдоль пропасти петлял, сужался и расширялся, зверя и птицы словно и не было среди немногих невысоких деревьев. Усилившийся дождь не предоставлял неудобство для пути, в большинстве своем этот тракт был каменистым, поэтому вода просто стекала по вымытым ей за многие годы каналам. Единственное, что могла сделать вода — обвалить камень, после чего куски породы заваливали бы тракт.

— Остановитесь! Сейчас же остановитесь!

Один из нагонявших обогнал троицу в плащах и преградил дорогу перед ними. Имперский рыцарь не из последних смотрел на троих в черных одеждах сквозь цели забрала. Легкие подвижные доспехи, предназначенные именно для всадников, выкованы, скорее всего, из зачарованного металла.

— Почему вы не остановились? — решительным голосом властного и сильного человека спросил рыцарь.

— Вы сами знаете на это ответ, — холодно ответил Нерожденный и впервые услышал свой голос.

— Снимите капюшоны! — не снижал тона рыцарь.

— С какой целью вы нас остановили?

— Капюшоны!!! — латная перчатка на эфесе меча поблескивала на лучах пробившегося сквозь облака солнца. Звуки выдвигавшихся из ножен мечей позади.

— Вы так желаете расстаться с жизнью? — быстрое устранение сдерживало лишь только то, что их смерть пока не мешала целям, также рыцари пока не перешагнули черту, после которой жизни уже нет для любого, кто встал перед Слугой Теней.

Нерожденный и «помощники» сняли капюшоны, нельзя было сказать, что рыцари обрадовались увиденному. Один был человеком, на татуированном лице которого читалось холодное естество убийцы, а вот двое других. Старые чернеющие от символов тряпи, запачканные временем, обматывали целиком, на уровне глаз сверху были не менее старые широкие повязки с алыми символами. Единственное, чего не было на них — червей и жуков, тогда бы полностью походили бы на захороненных в пустыне и древних склепах. Лошади рыцарей неодобрительно зафыркали и попятились, всадникам даже пришлось их попридержать.

— С какой целью вы нас остановили?

— У нас указание сообщить всем Слугам Теней о приказе Императора Сивария проследовать в Осхольград…

— Мы не подчиняемся ему.

— Но! Вы обязаны…

— Рыцарь, вас от того, чтобы сейчас умереть, сдерживает малая черта. Не переходите ее, вы знаете кто мы. Мы подчиняемся лишь Наставникам, прочь с нашего пути.

Рыцари, конечно же, знали их возможности, они также знали, что как бы сами не были сильны, даже десяток лучших не смог бы одолеть Слугу Теней. Также рыцари знали, кто были эти двое перебинтованных. Шептались, что Тени владеют тайнами и воскрешают убитых воинов, превращая их в особых несокрушимых убийц. Они так и не дерзнули остановить, и им пришлось развернуться.

За очередным холмом показался портовый город, в лицо ударил морской солоноватый воздух. Трое вновь оказались на заполненном повозками и людьми тракте, растворившись в толпе.

Выжженные окрестности города смотрелись на фоне морского горизонта удручающе, сам город также зиял черными выгарками давних пожарищ. Закатное солнце освещало красноватым светом, придавая еще большую атмосферу страха.

На лишающихся дневного света улочках суетившийся народ завершал свои дела, сворачивая складные лавки, запирая ставнями окна, прячась за запорными дверьми. Поток с тракта постепенно рассасывался по улочкам, уменьшаясь до небольших групп, которые исчезали в вечернем полумраке.

Портовый город жил особой жизнью, нескончаемые потоки грузов, людей, торговля, воровство, и все это затихало, когда на город надвигалась ночь. Только здесь дуло мягким морским бризом, свежая рыба на прилавках и какая-то своя особая свобода.

* * *

Троица остановилась на пристани, и Нерожденный с нескрываемым интересом смотрел на впервые увиденные корабли, сопровождающие безучастно замерли, словно ожидая команды. Пришвартованные вдоль всей пристани и деловито раскачивающиеся на волнах. Птицы кружили над ними, люди на палубах занимались своим делом.

— Посудину подыскиваете? — хриплый прокуренный голос раздался подобно треску веток в тихом лесу.

Нерожденный не обернулся, продолжая смотреть на пришвартованные корабли.

— До утра никто не выйдет, да и не найдете желающего выйти. Шторм скоро, вот и позапихались в порт, словно сельди в бочку. Кхе-кхе, — продолжал голос за спиной.

Нерожденный взглянул на темнеющий горизонт, действительно собирался шторм, но дойдет ли тот до порта, он не знал. Оставалось лишь ждать, и он развернулся. У пустых бочек возле стены на лавке сидел лысеющий готовящийся к старости человек в старом просаленном камзоле и со шрамом на месте левого глаза. В руке его дымилась трубка, набитая чем-то едким, за сапогом отчетливо виделся нож.

— Завтра отправиться можно, а сегодня никак, если только шальная медуза вцепится в задницу, да и то навряд ли. Кхе-кхе, да и вам, господа хорошие, надо бы где-то переждать, — монотонным скрипучим словно бы и безучастным голосом продолжал моряк, — Знатная трепка ночью будет, вон все аж запираются.

Таверна «Морской Бес» спряталась возле пристани между двух таких же домов, используемых под бордели. По стенам висели морские чучела разных существ, пойманных моряками. Стоял густой едкий дым, за которым не было видно дальше десяти шагов, огромный зал освещался десятком тусклых свечей, и лишь только голоса указывали на присутствие внутри большого числа народа. Все были более заинтересованы в местном пойле и играх на деньги, смех сменялся руганью, звоном бокалов, грохотом падения. Создавалось впечатление, что сюда занесло всех моряков, чьи посудины сейчас стояли в порту. И всем было все равно, что трое в черных одеждах заняли крайний столик в темном углу, от которого резко тянуло местным туалетом.

Подошедший трактирщик не оказался услужливым, не отличаясь внешне от посетителей данного заведения. Он небрежно приволок три деревянных кружки с пойлом и побрел обратно, не спрашивая ничего. Вокруг кружек почти сразу же начал кружиться рой мошек. Нерожденный взглянул на жидкость внутри явно немытой кружки: мутно-желтоватый цвет, верхняя пена уже успела поймать пару мошек.

На вкус пойло оказалось яблочной брагой, разбавленной корабельным ромом и водой. Вскоре на стол встали миски с едой не особо приятного качества для обычного человека, но не для него, выращенного в темной каморке. Сопровождающие ни к чему не притронулись, всю ночь просидев бездвижно за столом. Снаружи не на шутку разгулялось ненастье.

* * *

Солнце показалось несколько позже, чем положено, редким светом выглянув из-за сиреневых грозовых облаков, застеливших все небо. Редкие лучи ненадолго пробивались сквозь просветы, падая на потрепанный ненастьем порт. Десятки разбитых полузатонувших кораблей сжимали между собой посудины поменьше и пострадавшие гораздо сильнее, из воды местами торчали вершины мачт, возвышавшиеся вчера над пристанью. Люди разгребали завалы, разрубали топорами несколько лодок, ветром поднятых и угодивших в ближайшие дома. На причале стояли недавние хозяева и команды кораблей с кислыми лицами, некоторые не скрывали слез, ведь потеряли они многое.

— Дааа, господа хорошие, ударил шторм как никогда, не одной селедины не оставил. А вам нужна посудина вроде как вчера нужна была, — позади вновь, как и накануне, сидел тот же моряк со своей трубкой.

— Нужен тот, кто доставит нас в одно место.

— Куда?

— Берешься?

— Я еще не узнал куда, может, вы к Смерти собрались, а это еще надо подумать.

— Почти туда.

— Хм, оплата какова будет?

— Не обидим. У тебя-то есть, на чем плыть?

— Посмотрим, а посудина моя целехонька, что есть станется? И не такое пережила. Только вы это, оплата вперед…

* * *

Старенький баркас резво подскакивал на волнах, сильный попутный ветер нес его все дальше строго на Полночь. Капитан не переставал покуривать трубку, он не задавал лишних вопросов, ему и так было понятно, кто и куда плывут. Он согласился лишь потому, что ему уже нечего терять, кроме своей дряхлой душонки, на которую не раз зарился морской хозяин.

За все добро, мех и серебро
Заплатит стрела, иль нож под ребро!
После сраженья каждому по бочке.
Наутро похмелье после бурной ночки…

— Вы бы привязались покрепче, господа хорошие, я, конечно же, понимаю, что вас этим не испугать. Но все же, шторм возвращается, кишки мои старые закрутило, ударит ничуть ни хуже, чем давеча, глядишь, не удержитесь…

Старик продолжал шептать себе под нос слова старой песни, время от времени выкручивая штурвал так, что баркас набирал бортом воду и резко вырывался прямиком на надвигающуюся волну. До вечера баркас разрезал растущие волны, и как только солнце скрылось на Закате, погода за считанные мгновения переменилась — море почернело, небо озарилось молниями, волны стремительно выросли, и вскоре небольшая посудина оказалась во власти водной стихии, неистовой и всесильной. Баркас взлетал и падал на волнах бушующего моря, а бывалый моряк лишь еще громче и громче распевал свои песни и боролся со штормом, упорно вцепившись в штурвал. Молнии освещали округу, гром разносился по небосводу, стремительно опустившемуся ближе к земле. Посудина стойко держалась на ревущих валах, сменявшихся один другим. Капитан все громче и громче орал свои песни, словно пытаясь перекричать рев шторма.

Не дьявол моря, не спрут косматый,
Не ты, что смертью назвалась.
Никто из вас не возьмет пирата,
Не испугаете, с глубин грозясь.
Э-ей триста бочек родимых!
Э-ей сотня славных ребят!
Э-ей команда не с пугливых!
Э-ей на смерть плывет отряд!…

Шторм отступил к полуночи также быстро, как и появился, потянув за собой облака. Звездное ночное небо, тишина и покой, полное умиротворение. В ночи не было видно ничего дальше палубы, но бывалый моряк точно знал, куда следует направлять баркас. Пассажиры его сидели на палубе, молча. Старик поглядывал изредка на них, больше взирая на звезды. Он знал, что даже сама Смерть не сунется на его баркас, потому как пассажиры его заставят и ее бояться…

— Ну что, господа хорошие. Во-он ваш остров на горизонте, к утру доплывем.

* * *

Киль зацепился о мель, но не глубоко, старик ловко завел баркас на пологий песчаный берег.

— Ну вот, господа хорошие, я вас доставил, как условились, — старик подковылял к собравшимся спуститься пассажирам, — Мне ждать аль нет?

Нерожденный взглянул в глаза бывалого матроса.

Он одобрительно кивнул, разрисованное лицо покрылась морщинами от старческой улыбки.

Троица подошла к черте, где песчаный берег сменялся непроходимыми зарослями, явно недавно разросшимися, словно природа отвоевала кусок отобранной земли у самого страшного своего врага — человека. И вновь ее враги вглядывались в заросли, преследуя свои мерзкие беспощадные цели. Словно это почувствовав, все живое внутри зарослей стихло, тишина отступала лишь от плеска набегающих на берега волн.

Нерожденный шагнул вперед, и сопровождающие его безмолвно последовали за ним. Пробираться сквозь цепкий заслон растений долго не пришлось, вскоре те расступились, обнажая заросшую каменную дорогу, уложенную кем-то столетия назад и обугленную года до появления здесь новых гостей. Иногда деревья вдоль дороги подступали вплотную, но по большей части они расходились, открывая большие еще полностью не успевшие зарасти поляны, где из-под свежей зелени торчали уже гниющие черные остовы сожженных деревьев и чего-то рукотворного. Холмами среди деревьев топорщились обвалившиеся руины подобно прыщам на молодом лице. Природа забрала все, что у нее некогда отняли, спрятав под собой следы прошлого. Дорога уходила глубоко вглубь острова и все больше пропадала под захватившей ее зеленью, трое вошли в заросли, вступив на зеленый покров по колено. Заросло все настолько, что быстро пройти не было возможным, приходилось пробираться.

Нерожденный шел первым, «помощники» не видели его лица, по которому легко было увидеть внутреннюю тревогу. Он не ощущал ни живых, ни мертвых, и это пугало. Казалось, что остров безжизненен, покинут, но разум давал понять, что это заблуждение. Ловушки тоже не попадались, что заставляло тревожиться сильнее. И все это казалось знакомым, как будто бы он тут уже бывал: образы без конца всплывали в голове, смешивались и переплетались, с каждым новым ведением становясь все явнее. Глаза помутнели, он, словно, погрузился в забытье, продолжая мерно идти по дороге, ведущей сквозь царство растений.

* * *

«Разворачивается огромный лагерь, легионы со всех земель, все вокруг выжжено, впереди на склоне горы цитадель, открывшаяся посреди выжженных деревьев. Отряды отправили в разведку, где они наткнулись на что-то. Невдалеке бой, рядом встали маги, они взялись за руки и что-то бормотали. Другие бежали к месту сражения, что-то вспыхнуло, прогремело и раскидало всех…»

* * *

Он очнулся, когда нога ступила на лежавший в траве старый камень, усыпанный древними символами. Те слабо светились белесым светом. Сопровождающие встали без лишних проявлений внимания, им вообще было все безразлично — бездумные куклы, заполненные смертью. Нерожденный наклонился, рассматривая символы, преподнес ладонь к камню, сначала не касался его, наблюдая, как символы возле руки его начинали вспыхивать желтым пламенем и утихали, когда он отстранял ладонь. Потом все же он осмелился дотронуться.

* * *

…Столп мысли пульсировал серебристым светом, разгоняющим мрак пустоты. Мириады образов кружили, образуя сферу беспорядочного хаоса, сверкающую разными цветами. Мысленный шаг вперед, и среди образов прошла цепная молния, рассекающая их и скрепляющая. Образы выхватывались из хаоса и объединялись в одно кольцевое движение, остальные продолжали беспорядочно метаться, но уже отскакивали от образующегося кольца, обретающего форму и значение. Столп сжался до сияющей точки, вокруг которой крутились беспорядочные образы и кольцо. С каждым мгновением образы в нем становились реальными, понятными, переходя в воспоминания, знания, в жизнь, которой он жил до этой, нынешней, лишенной значения и всего того, что сейчас сливалось, формировалось и вот-вот войдет в него, вернув частицу сущности, продолжающей хаотично вращаться вокруг столпа мысли.

Он попытался дотянуться незримой рукой до кольца, и то ответило — яркая серебристая молния ударила прямиком меж глаз, и все образы прошлой жизни влились. На серебряном кольце проступило слово, начертанное древними символами катакомб Храма Богов Холода. Его имя, дарованное матерью при рождении в пещере на Горе Грома во время Ночного Ужаса. И с именем пришло осознание, пришла цель, пришла суть, пришел покой.

Он не погиб, а значит, сможет отомстить…

* * *

Глаза медленно открылись, сумерки застелили округу, рядом никого. Голова жутко болит, все тело будто бы пропустили через жернова. Сквозь внутреннюю боль, источающуюся от каждой точки собственного тела, он встал, подобрал оружие и осмотрелся.

На месте камня лишь пепел и воронка, словно разорвался бочонок с черным порошком. Его оставили, посчитав погибшим, что ж, это к лучшему. Вокруг стоял незатихающий запах гиблого места, и отсюда бегут все живые существа. Он ощущал всей своей перерожденной сущностью, всем телом пропитавший насквозь запах смерти. Этот запах настолько знаком, что стал частью его и даже не в этой жизни, а за долго до нее. Он вдыхал его не единожды, он был тем, кто порождал его, проливая кровь. Но здесь этот запах пропитал все вокруг, даже замок, возвышающийся над долиной, источал его. Запах Смерти стоял над островом непреступной для всего стеной, поэтому на этом острове так тихо.

Замок Законников выглядел покинутым, как и тогда, когда он был здесь в прежней жизни наемником и погиб, а теперь его послали с этими ходячими мертвецами вновь, послали расколоть Камень Силы, защищающий остров. Бросившие его уже карабкались на стены, когда он заметил тех. Они пока не ощущают его присутствие.

Он шел дальше, но уже другим, уже не Убийца Теней. Он должен был тут остаться навсегда, погибнуть очередной раз. Раньше было полное безразличие, его вырастили таким, идеальным убийцей, лишенным эмоций, чувств, жизни — всего, что делает человека слабым. Теперь же он заново родился и умирать не собирается. Теперь у него есть имя, есть жизнь, есть предназначение, есть судьба. Наемник северос по имени Русберг, рожденный в пещере на Горе Грома во время Ночного Ужаса, вернулся в этот мир, и теперь он сможет отомстить всем тем, кто погубил его народ, его братьев по оружию, кто отнял у него жизнь. Теперь ответят все.

* * *

Отвесная крепостная стена имеет прорехи, за которые можно зацепиться. Клинки бесшумно вошли в гибкие ножны, каждая мышца тела сжалась — прыжок, на который люди не способны, но не он — вольный наемник северос, выросший с оружием в руках, не он — выращенный убийца, познавший тайны тех, кого именуют Тенями. Прыжок от откоса стены, еще прыжок, пальцы крепко цепляются за отколотые края блоков. Последнее усилие, и вот он уже за бойницами. Ломит все тело, мышцы горят, сводит судорога, скоро пройдет.

Ближайшая лестница вела вглубь стены, где один из коридоров шел к главному залу. В прошлый раз тут было много защитников. Длинные коридоры петляли, из зала в зал ни души, замок пустовал не первый день, казалось, что его бросили. Бесшумные шаги по каменному полу, постепенно замедляющееся дыхание, сердцебиение почти исчезло, он становился подобен змее, готовой к одному лишь броску вперед, а до тех пор жертва не должна почувствовать присутствия змеи рядом. Восприятие ускоряется, зрение расширяется, он начинает видеть почти все вокруг, слух улавливает шорохи, но не сердцебиение, которое давно прекратилось у тех, кто был неподалеку. Но после того, как вернется в прежнее состояние, будет почти при смерти. Эта сильнейшая особенность убийц была их проклятием, ведь после использования силы крови те лишались шансов выжить из-за сильнейшей потери, пусть даже не получили ни единого ранения. Видимо, поэтому Тени и давали сие знание, не оставляя шансов выжить в крайних случаях, когда требуется прибегать к тайным знаниям.

Массивная дверь в зал открыта, Русберг подобно молнии влетел внутрь зала. Двое стояли перед обелиском с кристаллом постепенно умедляющееся дыхание, сердцебиение почти не слышно,  их кукловоды. вновь, послали расколо и и пока еще не заметили его. Не успели заметить. Молниеносный рывок, рассекающие воздух несколько ударов вспыхнувшими клинками — рассеченные тела попадали кусками на каменный пол, из них посыпался истлевающий еще в воздухе песок.

Клинки упали на пол, расплавляясь от пожирающего пламени, Русберг еле держался на ногах, кровь просачивалась сквозь одежду, текла изо рта и носа, глаз и ушей. Сквозь раздирающую боль он побрел прочь. В свои удары он вложил всю пробудившуюся ненависть и очень много крови, поставив на кон и так проставленную жизнь.

Опираясь на стены, он брел по коридорам, кровь беспрепятственно просачивалась через одежды, постоянные отхаркивания захлебывающих комков оставляли на стенах и полу кровавые пятна, разорвавшиеся сосуды сделали глаза красными. Мышцы пылали, судороги сковывали до боли, но Русберг продолжал идти, и его лицо скривилось в болезненной улыбке. Разум возвращался постепенно с отходящим опьянением силой крови, вытесняемым жуткой болью. Он понимал, что это его конец, ведь никто не выживает после пресечения черты, за которой на мгновения дозволено все, но плата уже заберется сполна, даже если ничего не сделаешь.

Уже накатывают волны без сознания, теряются мысли, оседает тело, все чаще спотыкаются ноги, не слушаются руки. Но он продолжает идти, выбравшись на крепостную стену, с которой еще надо как-то спуститься. В башне, до которой он добрался с большим трудом, чем забрался на стену, оказалась заботливо скрученная кольцом веревка толщиной с палец. Превозмогая все более усиливающееся помутнение и боль, Русберг обмотал веревку одним концом вокруг поясницы, а другой крепко примотал к зубцу бойницы. На последнем осколке сознания, истекая кровью, он перевалился через кладку просвета и, крутясь подобно юле, ринулся вниз.

Неизвестно сколько длящееся забытье сменяется кратковременным пробуждением, с каждым разом сокращающееся, в котором он вновь осознает, что свободен, и это позволяло преодолевать неимоверную боль и непосильную тяжесть слабеющего тела. Подобно раненному зверю Русберг то полз, то брел на четвереньках, непрерывно следуя бессознательно прочь. И лишь кровавый след стелился, вычерчивая петляющую тропу уходящего из жизни. Он не знал, куда бредет, взгляд не поднимался, сил хватало лишь на перебирание все менее послушными конечностями, побуревшими от крови и грязи.

Вновь помутнение, глаза закрылись, пришла темнота. Такая тихая, спокойная, ничего не болит, ничего не беспокоит. Лишь только тишина и безмятежность. И вдруг внезапная боль, словно молния, ударила, вернув обратно в сознание, глаза немного приоткрылись. Его кто-то куда-то тащил, без церемоний, не заботясь о торчащих в траве камнях старой дороги. Поднять голову нет сил, но он видит, что тащат на большом листе какого-то дерева, руки волочатся следом, ног он не чувствует, боль поглотила все тело, превратив в кусок мяса, попавший под отбивной молоток мясника.

Забытье, вернувшее в царство мрака, лишающего бренных оков. Вновь тишина и безмятежность, вновь все теряет свой смысл. Кто он, где он, зачем — все это где-то там, а здесь лишь спокойствие и тишина. Вновь молния, вернувшая в сознание, кто-то держит за голову и что-то вливает в горло, приходится глотать и терпеть боль от каждого глотка.

— Выпейте это, господин хороший. Выпейте, рано вам еще умирать, не пришло время. А сделали вы все правильно. Теперь отдохните, а я вас доставлю, куда следует, там вас не найдут.

Вновь спокойная накрывающая темнота, сметающая всю боль, всю тягость. Но уже другая, иная, не та, в которой все было безразлично, в этой он уже он. Тот, кто сжег мосты, кто убил марионеток, кто убьет кукловодов. Тот, кого боятся даже боги.

Он сидел на невидимом полу, рассматривая вращающееся серебряное кольцо вокруг сияющей точки, бесчисленные обрывки образов хаотично метались вокруг кольца и стремились к нему примкнуть, но отражались невидимым заслоном.

Русберг вглядывался в образы кольца, все больше осознавая свою прошлую сущность, сливаясь с ней и обретая все накопленное ею. Нынешняя сущность Нерожденного переплеталась с северосом, обретая новые корни, стягивающие две жизни в одну, полную войн, убийств, страданий, горечи, радости, сострадания и ненависти, свободы и плена. Знания сливались воедино, обретая новые формы, усиливаясь, приумножаясь.

Он анализировал все так быстро, как никогда, знания Теней давали огромную информацию, которая сейчас усваивалась целиком, а не залегала где-то внутри разума, выдаваясь порциями, когда это было необходимо. Русберг изучал своего врага изнутри, пленившего себя добровольно в стремлении защититься от победивших завоевателей миров, которые вновь собираются прийти в этот мир, где их встретит он.

Знания Теней огромны, почти безграничны, но все равно оставались огромные пробелы, на некоторые вопросы не было ответов, или же стояла неприступная стена, которую сломить не удавалось даже силой.

* * *

Ресницы приоткрылись, и яркий свет ослепил, причиняя медленно отпускающую боль отвыкшим глазам. Он лежал на палубе баркаса, детали которого явно знакомы. Силуэт в режущем свете расплывался, но запах от него тоже был знаком, как и голос. Он постоянно что-то говорил или пел, не имело значения, главное, что боль ушла, кровь не текла, но одолевала неимоверная усталость.

— Отдохните, господин хороший, вам сейчас нельзя двигаться.

* * *

Сон накатил разом, захватив своими незримыми руками и утянув в океан образов. И Русберг вновь сидел перед серебряным кольцом, всматриваясь в образы. Он продолжал изучать прошлую жизнь, навалившуюся кипу знаний, тайн, языки этого мира, число которых оказалось огромное, одних людских было несколько десятков. И все эти знания зеленоватыми писаниями высвечивались в разуме на отпечатки черного камня Теней, к которому его когда-то допустили, а тот отдал все, что таили внутри его вопреки воле хозяев. Это он узнал сейчас от камня, тот сказал сам, спрятав сказанное глубоко в сознании так, что даже следов для хозяев не осталось. Камень тоже был узником, когда-то разумным существом, народ которого был уничтожен.

За рассказами камня Русберг, казалось, провел вечность, тот рассказывал обо всем, что знал и что утаил от других. Но все равно и этих знаний не хватило, чтобы ответить на все вопросы. Последнее слово, что сказал отпечаток камня, было «отомсти». И он отомстит, непременно, в благодарность за то, что ему дали, за то, на что его обрекли.

Сколько времени прошло, не имело значения, Русберг лишь всматривался в образы и стремился постичь все. Он не хотел упускать такой шанс, ведь до этого все его попытки были малоэффективны, а сейчас все так легко давалось. И скорее всего из-за того, что, будучи на грани смерти, его сущность раскрылась, сломив часть замков, расширилась, сметая некоторые стены. И может быть смела бы все, но его вернули к жизни, удержав в мире живых.

* * *

Когда он вновь открыл глаза, то оказался на какой-то телеге, едущей по какой-то дороге. Рядом шли люди в бедных одеждах больше смахивающих на лохмотья. На него посмотрел худощавый мальчик, увидел, что он открыл глаза, и улыбнулся, и в глазах его блеснуло что-то, зацепившее потаенное внутри.

Небо спокойное, лишь редкие облака бодро неслись, играя вперегонки. И чувство, переполняющее изнутри, греющее и придающее силы жить. Лежа на дребезжащей телеге, он наслаждался мгновениями свободы. Вдыхал воздух, вслушивался в звуки и голоса, пытался улыбнуться, когда лучи солнца падали на лицо. И пусть тело не слушается, пусть руки болтаются, не подчиняясь, главное, что теперь никто не отнимет свободу.

Люди вокруг говорили немного, шли все прочь из имперских мест, стремясь убежать прочь от непосильных налогов, от невыносимой жизни. Шли старыми почти заброшенными дорогами, пугая лесных зверей. Его кормили пару раз, обычно подходила девушка и вливала в горло что-то горячее, походящее на бульон из какого-то зверя или птицы.

Вечером кто-то в длинном плаще подошел и что-то влил в горло, тут же нахлынула дурманящая усталость, и, закрывая глаза, Русберг в расплывающейся картинке успел только заметить серебряно-золотой перстень под миской…

* * *

Бескрайнее черное от пепла поле идеально ровное до самого горизонта, в саже, от малейшего беспокойства срывающейся и взлетающей вверх на безветрии и обнажая скелеты людей, животных, птиц, смешавшиеся в одну костяную мозаику безумного художника. Черная плоскость на горизонте переходит в пылающие очертания лесов, клубящийся дым стеной застилает фиолетовое небо, скрывая разноцветные звезды, бесчисленно вспыхивающие и гаснущие. Завершал картину гибели кроваво-алый свет от сошедшихся в одном параде двух лун и солнца, переставшего сиять живым чистым светом, походя больше на агонизирующее око.

Мертвая тишина усиливала зловещность видимого, он не ощущал присутствия чего-либо живого по близости, будь то жучок в траве или птица в небе.

Впереди далеко на горизонте по ту сторону бескрайнего поля его взору предстали мириады существ, но он видел лицо каждого так ясно, как будто бы смотрел на расстоянии вытянутой руки прямо в глаза. Каждое существо, будь то человек, нелюдь, существо, источающее чистое сияние, от каждого исходила первородная ненависть, презрение, желание опустошить мир.

Среди этой бесчисленной армии некого было жалеть, ни один не был достоин сожаления. Их амбиции, фанатичность, безжалостность, маниакальное стремление к уничтожению всего, не соответствующего критериям идеальности, чистоты, порождали внутри непримиримую злобу. И не было среди них хоть одного менее запачкавшегося в убийстве недостойных, все были равны.

Кулаки сжались, и в них из праха сотворился фламберг, тлен павших на поле поднялся и устремился в кривое лезвие меча, пропитывая то, чернеющее с каждым мгновением. Вся ненависть павших, их боль, страх, скорбь, мучения питали фламберг силой, способной уничтожать миры, сокрушать армии, убивать богов. Лезвие с каждой частицей все сильнее полыхало черным пламенем, неистово бьющимся в порыве схватиться за живую плоть.

Собственное тело было иным, не тем, которое беспомощно лежало на телеге. Силы несравнимо велики, сущность иная, более полная, но все равно неведомая, любые попытки познать себя надвигались на невидимые преграды, которые он не мог сокрушить. Вскоре его окликнули, он обернулся и увидел, что наблюдающий с неба силуэт демона указывал вперед, и на лице его напряженный взгляд. Русберг обернулся, с ухмылкой смотря на продолжающие бездвижно стоять орды врага. Те не спешили идти в атаку. Знамена колыхались, хотя ветра и не было, сияющие доспехи словно насмехались над мирской сажей, поднимающейся в небо. Мир погибал, но еще не погиб, и только он остался, как последний рубеж. Уступи он сейчас, и мир погибнет окончательно подобно тем вспыхивающим и гаснущим звездам, что сотнями гасли на небе.

И там ведь в каждом миру были подобные ему, и в гаснущих на небе звездах означало, что они потерпели поражение. Но почему-то боги смотрели не туда, а на него, почему-то этот мир был важен всем. И вот он стоял здесь ради мира, который погибает, который стремятся погубить, который он когда-то… Стена, иная, отличная от тех, что стояли внутри его сознания, не давая осознать себя даже сейчас. Более сильная, настолько, что даже боги ее не сокрушат, даже Тени не заметили ее присутствия.

Он уже ощутил на себе десятки других взглядов, исходящие со всех сторон. И те были разные, особо внушали страх, именно внушали, сотни буркал, что смотрели во все стороны сразу из-за горизонта слева на границе миров, на них смотрели и легионы врагов, и боги, дергающие за незримые нити кукловодов. И словно, что-то решалось, и лишь пылающий черный фламберг просил пищу, все равно кого, лишь бы это были сущности, наполненные ненавистью и злобой, голодом и жаждой мести. Этот меч не питался тем, что именуют добродетелью, жалостью, бескорыстностью, он не принимал чистые сущности. И сейчас, почувствовав тех, на кого все смотрели, меч безмолвно замолил хозяина, чтобы он атаковал именно их. И тогда мечи обещали насытиться и исполнить свое предназначение, надо только атаковать не успевших еще приблизиться к этому миру и вступить в него.

Но именно сейчас, в эти мгновения Русберг почувствовал, насколько ужасны те, кто пялился своими буркалами, насколько боятся их остальные, насколько те голодны. Он понял, почему гаснут миры, находящиеся у границы миров. Но пока нет еще этих существ в его миру, и нет еще этих легионов, и нет его истинного, все иллюзия, послание. Но уже сейчас есть последний рубеж для этого мира, он есть…

* * *

Он открыл глаза, мерцающие блики от пламени костра прыгали по каменным сводам хорошо знакомой пещеры, рядом на табуретке стояла дымящаяся миска с чем-то жидким. Тот самый моряк, но в других одеждах, молча развернулся и вышел прочь, пустив ненадолго снега с холодным ветром.

Русберг проводил его взглядом и закрыл глаза, погружаясь в мир грез.

* * *

Пламя в очаге потрескивало поленцами, ровно уложенными так, чтобы те прогорали равномерно, отдавая все тепло. Блики поигрывали на невысоких сводах, украшенных старыми рисунками и символами вольного народа, испокон веков обитающих в этих местах. Снаружи завывал сильный ветер, нагоняя засыпающий доверху вход в пещеру и скрывая ту до тех пор, пока не пройдет пора ледяных ветров.

Небольшой дымок поднимался из миски и распространялся по всей пещере, устилаясь густым туманом.

Междуглавие 3

— Святейший, по Вашему Указанию мы отправили десяток обозов герцогу Дироту, он поблагодарил Ваше Святейшество и указал на скорые сроки завершения строительства.

* * *

В тронном зале собрались все бароны, герцоги и прочие властвующие в различных сторонах земель Халлана. Регент Сиварий сидел на троне Правителя, хотя это противоречило Законам Империи, но никто из окружения не мог даже возразить на столь дерзкое посягательство на Трон. Та же Церковь Истинной Веры молчала. Регент Сиварий прославился как жестокий, не проявляющий слабых сторон, он строго наказывал даже за самые малые проступки.

Его методы извели воров и лиходеев в окружных от столицы землях. Чистильщики проходят все дальше во все стороны к отдаленным уголкам разрушенной Империи, восстанавливая имперскую власть огнем и мечом. Служители Истинной Веры ему в этом поспособствовали, разжигая костры даже в самых маленьких деревнях, устроив охоту на ведьм и еретиков, также усиливая церковное влияние. Он взял всю Империю в кулак, погасив сразу смуту сотнями повешенных на площадях, не взглянув ни на сословие, ни на родство, ни на заслуги. Он запугал самых дерзких, создал свой Свод Указаний, который поставил выше Законов Империи. В Своде первым было написано «Не те времена, чтобы мы жили по мирным Законам, проявляя слабину, так и маня наших врагов. И пока мы не возродим былую мощь Нашей Империи, все будут следовать Своду Указаний. Неповиновение — Смерть».

С этим Сводом Присмотрщики начали облагать налогами всех земельных, забирать мужчин на вековые работы. Те, кто остался в деревнях, обязаны были вырубать лес, бревна отправлять, а на месте вырубок расчищать поля и сеять зерно. Вся живность в домах записывалась в книгу Присмотрщика, и если хоть одна голова пропадала, семью обвиняли в воровстве и судили, наказание было жестоким.

* * *

— Гириан.

— Ваше Святейшество, — хмурый бородатый вельможа в толстом сюртуке вышел в центр зала и поклонился.

— Скажи мне, как идет добыча во вверенных тебе шахтах?

— Ваше Святейшество, люд работает вседневно, добыча идет по нормам, подвоз продовольствия и воды, хвала Вашему надзору, бесперебойно. Только вот…

На лице регента приподнялась бровь, взгляд пронзил несчастного насквозь, что у того холод прошел по всему телу.

— Люди опускаются все ниже и ниже за рудой, и все чаще натыкаются на норы, в которых обитают чудища, мы теряем людей, и утрата постоянно растет.

* * *

Сиварий задумался, кулак сжался, морщины покрыли весь лоб. Вельможи невольно зашевелились, всем стало не по себе. Взгляды по сторонам в поисках таких же испуганных выражений. Все боялись, чего? Каждый своего, но все присутствующие думали о том, что может повернуться для них так, что лучше уж в те шахты пусть отправят для зачистки от чудищ.

Гириан покрылся холодным потом, он не мог не сказать о нападениях, иначе его за утайку регент наказал бы страшными муками. Но и сейчас он прощался про себя со всеми сородичами, как будто уже стоял на плахе.

* * *

— Так! — удар кулаком о спинку трона вернул всех в зал, — Указываю, снарядить сотню из Легиона Алых Василисков и под предводительством Дариана отправиться в Закатные Шахты для истребления чудищ и защиты рудокопов. Дариан!

— Сотня выступит на рассвете, Ваше Святейшество, — стальная перчатка ударила в нагрудник сурового Легионного Командора, на его лице нельзя было прочесть ни страха, ни ужаса, ни радости, монолитное лицо.

Вельможи косились на него. Как тот мог так спокойно все воспринимать? Даже если бы его сейчас отправили под топор палача, он бы также прокричал свой ответ.

— Хорошо, продолжим…

Глава 4. Начало Войны

Караван медленно двигался по барханам Пустыни Жгучих Ветров, сотня груженных гаргутов — волосатое животное с шестью лапами-подушками, позволяющими свободно идти по пескам; медленно цепочкой брели под палящим солнцем, не чувствуя никаких неудобств и лишь слегка беспокоя пески. Почти незаметные следы быстро пропадали, заносимые ветром. Большая часть каравана нагружена огромными меховиками с грузом. На остальных шатры, внутри которых прятались люди.

Пустынный ветер подбрасывал горячий и рассыпчатый всепроникающий песок, и спасали лишь многочисленные ткани шатров. Гаргуты же напротив не чувствовали никаких удобств, медленно идя цепочкой по горячему песку. Спускаясь с одного бархана и забираясь на другой, караван продвигался по, казалось бы, однообразной пустыне.

Обычно караваны днем не перемещались, выжидая вечера в одном из оазисов, которых не столь много. Но этот караван спешил добраться быстрее до защищенного города, что раскинулся среди песков желаемой обителью для всех путников. Хотя гаргуты и шли медленно, но именно поход днем делал этот караван малодосягаемым.

Вечные чистильщики пустыни — стервятники постоянно кружили на небе в поисках падали. Караванщики видели, как в нескольких больших барханах от них на небе кружило около десятка. Такие места стремились обойти стороной.

— За следующим барханом, — донеслось из первого шатра.

Навес шатра защищал от солнца и песка, в нем могли поместиться трое взрослых людей. Для жителей пустыни это был своеобразный дом. Один из караванщиков обернулся и посмотрел на небо позади каравана. Ветром по небу растягивало длинную полосу черного дыма. Не того, что был от костра или небольшого пожара — этот с отдалением не истаивал, как должно было быть, а наоборот более густел. Место, откуда он поднимался, караван покинул вчера на рассвете, там стоял пограничный городок, где собирали караваны из тех, кто пришел обозами с товаром.

* * *

Караван под вечер добрался до окрестностей Харгара. Пятиростовые коричневые стены и шестиростовые башни возвышались над желтой пустыней грозной неприступной твердью. Ворота оббиты золотом, украшены узорами. За стенами куполообразные здания, пальмы, листва которых поднималась выше стен. Улицы скрывались в тени тысяч деревьев, чистота и красота посреди безжалостной жаркой пустыни. Смрада подобно имперским городам Халлана, а тем более той городской грязи, не было потому, как люди не испражнялись и не выливали помои, где придется. Самое популярное место среди горожан были общественные бани, где любой за три монеты мог наравне со всеми отдохнуть в больших купелях. Даже бедняки, просящие о подаяниях на улицах, хотя бы раз в неделю посещали сие заведение.

Караван вошел через ворота и расположился на караванной площади. Караванщики принялись распрягать гаргутов, мужчина в черно-алых доспехах подошел к главному караванщику и протянул кошель, тот с почтением принял и поклонился как почитаемому человеку.

— Премного благодарен, да сохранит вас судьба, — караванщик с поклонами попятился назад, отошел несколько шагов и удалился поскорее распоряжаться разгрузкой.

Мужчина подошел к одному из шатров.

— Мы прибыли, — он склонил голову.

Из шатра показался человек в таких же одеяниях, но меньшей комплекции. К мужчине подошли еще четверо, склонив свои головы.

— Пойдемте, — это была девушка, она пошла по улице к дворцу, воины последовали за ней, все встречные почтительно кланялись, некоторые приклоняли колено.

Их явно выделяли одеяния, никого в столь изящных доспехах здесь более не было. Лицо девушки скрывала шелковая вуаль, как и лица воинов. И это не было данью моды, так в пустыне спасались от песка и палящего солнца.

Бедных на центральной улице они не встретили. Бесчисленные торговые ряды благоухали пряностями, сияли золотом, серебром, украшениями и посудой, пестрели фруктами, коврами и одеждой. И каждый торговец, завидев идущую свиту, тут же кланялся и приглашал ознакомиться с его товаром, а он с огромным почтением уступит все, что пожелают, за малую плату. Девушка со свитой шла целенаправленно к дворцу, возвышающемуся над остальными строениями среди самых высоких пальм.

Харгар не был столицей, лишь главным торговым городом, до самой столицы, было еще пять суток пути отсюда. И прибывшие сегодня караваны с закатом выдвинутся дальше в прохладу ночи. Торговля же продолжалась до первых звезд, когда загорались уличные огни, тускло освещающие окрестности.

Никто не стремился запереть двери, закрыть ставнями окна, люди наоборот выходили из домов. Приветствуя всех, кого встречают, горожане прогуливались по улицам, играли под пальмами в настольные игры или же отпивали чай из чашки в кресле под шатрами. Жара уходила с закатом, и город оживал иной более бурной жизнью, полной общения, отдыха и дружеских посиделок. И каждый двор был гостеприимен, зайди пусть даже незнакомый человек, хозяин его с почтением примет, усадит за чай и доброжелательно побеседует.

Дворец несколько возвышался над богатыми домами, окружившими его и городскую площадь, но не сильно выделялся, будучи лишь резиденцией, где в основном находился советник по внешним связям, принимая послов с Заката. Сам же Халиф жил в столице во дворце в разы большем, можно сказать, отдельном городе внутри столицы, не покидая его.

Часовые у дворцовых ворот продолжали стоять смирно, когда подошла свита в черно-алых доспехах. Девушка вошла во дворец, где уже встречали.

* * *

— Мое почтение, Ваше Великолепие, Принцесса Билери, — советник всячески выказывал свое уважение представителю королевской крови. Вся встречающая процессия также принялась выказывать знаки почета, — боги милосердны, что послали в вашем пути столь тихую пору.

— Вы в курсе…?

— Войны? Прошу милости, что перебил. Это всего лишь слухи. Мы видели дым. Но навряд ли это имперцы, скорее какие-нибудь кочевники или разбойники.

— Не стоит так пренебрегать знаками, — резко произнесла Принцесса.

— Великолепная Билери, не всегда необходимо воспринимать знаки буквально, есть же еще и разум, — продолжал мягко беседовать советник, провожая почетную гостью из парадного зала в главный, украшенный еще более изыскано.

Внутри играла музыка, танцевали девушки, в нескольких фонтанах плавали золотистые рыбки, большие столы с яствами, к одному из которых и приглашал жестами советник.

— Это не были разбойники, это были имперцы, и мой телохранитель их видел.

Тот, державшийся позади принцессы, почтенно приложил ладонь к груди и поклонился.

— И что же он видел, — ухмыльнулся советник, выбирая на одном из блюд кусок по вкусу.

Телохранитель, не дожидаясь позволения, начал: — «На городок Сирал напали поутру, никто не ожидал, я насчитал три сотни церковников, среди которых были серые, синие и белые рясы, две сотни всадников властителей земель Халлана и два легиона халланского войска. Могу сказать, что это война. Как только они вошли в городок, церковники принялись сгонять всех на главную площадь, где уже воздвигали столбы. Я не слышал, что именно кричали, но ясно видно было, что церковники требовали принять веру и отречься от наших богов. Позже начали вспыхивать их очистительные костры. Мы не дожидались начала казни и поспешили скорее сюда, вы видели, как долго поднимался дым».

— И они решили нас одолеть этим числом? Ха! Да с благословением богов, мы сметем этих невежд и похороним в песках! — советник сопровождал свои возгласы жестикуляцией.

Вокруг шепот перерастал в бурное обсуждение, никто не стремился скрыть своего беспокойства.

— Наши стены неприступны, — продолжал речь советник, — наши стрелки лучшие! Их порывы утопнут в их же крови!

— Советник, при всем уважении, не стоит недооценивать столь сильного врага, мы неоднократно сталкивались с ним и раньше, и нынешнее перемирие было возможно при определенных условиях…

— Условиях? Скорее диктаторски навязанных поборах, а не условиях торговли, — отмахнулся советник.

Позади его кое-кто из свиты кивал в согласие, кое-кто пылко не соглашался.

Знатные люди пылко обсуждали уже между собой, не обращая внимания ни на кого, доходило до ругани и кулаков. Советник с одурманенным взглядом еще пару раз взглянул на принцессу и потянулся к кувшину.

— Пусть приходят, в песках и останутся, — заключил он, — а Вас я прошу быть у меня гостями. Покои уже подготовили, располагайтесь и не отказывайте себе ни в чем.

С этими словами он налил огромный фужер и сделал несколько больших глотков.

Принцесса кивнула в знак благодарности и пошла прочь из зала, в котором не стихали горячие обсуждения. На выходе служанка с покорностью проговорила, что госпожа может следовать за ней, если желает отправиться в покои.

— Сиригал, мы не найдем более здесь союзников, — с неподдельной горечью произнесла принцесса.

— Вы правы, похоть и алчность подобно проказе разносятся по миру с ветром, и в этих местах они давно уже пустили свои корни. Самодовольные властители не заботятся ни о чем, кроме своих животов. И боги их за это покарают.

— Но как же так? Они ведь веруют в святые письмена, а в них строгие заветы наших предков!

— Веровать и следовать им — давно уже различные вещи. Роскошь затуманивает разум, власть извращает сущность. А здесь забыли, что такое война, лишения, горечь.

— И что же? Нам придется вернуться в Пески ни с чем?

— Отсутствие результата тоже результат, теперь мы знаем, что не следует питать надежд и придется забыть про давние соглашения. Слова на них давно занесло песками времени.

— И к Халифу не стоит обращаться?

— Он — всего лишь ребенок, над ним стоит Визирь, а он еще алчнее, чем эти псы. Он скорее спрячется за стенами столицы, чем пошлет часть своей армии на помощь.

— А как ты думаешь, устоит этот город при осаде? Стены вроде добротные, войск достаточно.

— Нет…

* * *

Ночь в пустыне приносит умиротворение, чистое звездное небо вдохновляло поэтов к созданию своих творений. Ночные улицы освещались факельными столбами, по улицам ходили лишь сторожа, следящие за тем, чтобы никто не бродил без особой нужды. Принцесса стояла на балконе и любовалась вечерним видом города, готовящегося к ночному сну. Она обдумывала, как поступить. Ей не раз приходилось сталкиваться с трусостью и алчностью среди людей. Такая картина знакома всем — нет безгрешных и бескорыстных. Счастлив лишь бедняг, потому как ему не о чем жалеть при смерти, все свое уже с собой. Тяжелая роль выпала ей быть послом своего царства в поисках союзников. Билери не раз слышала от стариков, что некогда пустыня была едина, сила народов пустыни была безгранична. Но алчность, ложь и трусость свершили свое дело, союз племен распался, теперь же вся пустыня была разделена мелкими царствами.

На балкон вошел Сиригал, склонив голову. Принцесса продолжала смотреть на вечерний город. Сиригал с почтением подошел и встал рядом.

— Достопочтенный Сиригал, почему все именно так складывается?

— Моя Принцесса, такова воля звезд и богов. Я прожил уже достаточно долго, чтобы узнать людские сущности. Когда я был столь же молод, как вы, один старик мне произнес такие слова: «чем больше у человека власти и богатств, тем меньше его сердце».

— Теперь я даже не знаю, как нам поступить. Отец отправил нас найти союзников, но теперь же надвигается еще одна война.

— Этот мир никогда не успокоится и не умиротворится. Таково его предназначение в общем течении времени. Нам остается лишь уповать на наши силы.

— Вы всегда были мудры, и слова ваши направляли нас, Достопочтенный…

— Ну не надо так уж, я всего лишь изъясняю некоторые моменты бытия, вы же вправе сами решать: каким путем пойти.

— Я благодарна Вам, что не покинули нас, — Принцесса припала на колено и попыталась ухватить руку Сиригала, чтобы поцеловать ее.

— Не стоит, а то кто-нибудь заметит, глаза у всего есть, — попытался остановить ее Сиригал.

— Но…

— Помни, дитя, я всего лишь твой телохранитель. Не более.

— Вы — мой учитель, вы обучили меня всему, что я умею. Вы обучили мой народ быть сильными…

— Я всего лишь направил вас. А все остальное вы избрали сами. Ну, все, пора спать, моя маленькая Билери, — Сиригал почтенно поклонился и последовал за принцессой в покои.

Черный ворон расправил крылья и упорхнул с затемненного карниза прочь.

* * *

Сон нарушило содрогание стен, все ходило ходуном, принцесса сразу же сквозь сонные глаза взглянула на арку, ведущую на балкон — в просвете густым облаком клубился черный густой дым.

В ее покои не врывались, никто не смел потревожить сон наследницы правителя царства Сарий. Телохранители стояли у входа в покои, на втором балконе кто-то был. Принцесса быстро оделась в одежды и доспехи. Верные клинки послушно повисли за спиной. Билери поспешила выйти на балкон — там стоял один из телохранителей, наблюдавший за происходящим. Тут же в покои через двери вошли остальные, словно получив подтверждение о готовности Принцессы.

У стен, через врата которых они вчера вошли с караваном, прогремел взрыв, на улицах бегали люди, повсюду возводили баррикады и устанавливали метательные орудия. Войска города в спешном порядке выдвигались к стенам, на которых бегали передовые отряды стрелков.

— Началось, — холодно произнес один из телохранителей, не обращая внимания на хозяйку и не прося дозволения что-либо сказать.

— Мы должны уходить, — принцесса всматривалась в силуэты, — А где Сиригал?

— Мы не знаем, Госпожа, он всего лишь сказал, чтобы мы следовали вашим указаниям.

— Уходим домой.

Телохранители покорно поклонились и вышли в коридор, готовясь в любой момент отразить любую атаку. Принцесса вышла почти сразу и в окружении охраны последовала коридорами прочь из дворца. Именно сейчас от местных властителей следовало ожидать чего угодно вплоть до безумства. Куда проще обвинить ее в навлеченной беде, чем признать ошибку из-за собственной слепоты. Их предупредили о надвигающейся войне, и было предостаточно времени для подготовки к осаде, эвакуации людей и отправки гонцов. Но навряд ли что-то было сделано, судя по бегающим в панике людям, тащащим все, что попадается под руки, и за что в ту же минуту раньше непременно отрубили бы те самые руки. Вчерашняя прислуга, нисколько не страшась, выгребала из дворца все, что способна была унести. Даже дворцовые охранники, призванные охранять, сейчас занимались тем, что складывали золото на шелковые шторы. Завидев идущих сарийцев, разорители сторонились, тупили взгляды, но поняв, что те уходят, и им нет дела до творящегося, принимались вновь к разорению. Советника и его свиты не видно нигде, наверное, те все же образумились и принялись организовывать защиту города. Бежать им было некуда, кстати, о бегстве. Горожане бежали прочь, бросая свои дома и то, что не могли унести.

У стен все чаще и чаще раздавались взрывы, в разных частях города поднимались черные клубы дыма. Никто сейчас уже не обращал внимания на почтенную особу, пытаясь спасти свою жизнь. Горожанам было что терять, роскошь и благополучие, уверенность в завтрашнем дне — все это буквально сейчас рушилось, их маленький идеальный мирок погибал в огне и разорении. И каждый его обитатель бежал без оглядки, прихватив с собой часть нажитого. Кто-то, покидая дом, поджигал его, не желая оставлять что-либо на разграбление. Кто-то напротив разграблял брошенные дома, особо этим промышляли вчерашние слуги богатых и знатных. Менее удачные хозяева в некоторых таких домах лежали безжизненными телами прямо в собственном дворе.

Принцесса с телохранителями спешно следовали к противоположным воротам, которые еще не были осаждены, и вскоре оказались среди толпы бегущих из города. Ворота пока были открыты, но продвижение сквозь них затруднялось столпотворением. За воротами беженцы цепочкой уходили в пустыню. Позади все сильнее гремели взрывы, несколько улиц обнялись пламенем, дым пожарищ поднимался черным загораживающим солнце столбом. Пылающие заряды, пролетая по небу, оставляли черные полосы клубящегося дыма. Новые объятые пламенем горшки пролетали над стенами, вычерчивая новые полосы, падали на городские дома, и яркие вспышки начинали новое пожарище.

Народ еще больше паниковал от каждого приближающегося падения, давка у ворот усиливалась. Все стремились поскорее унести ноги из осаждаемого города. И уже никто не обращал внимания на тела затоптанных и раздавленных в нарастающей давке.

Пустыня готова была принять всех, кто стремился уйти в нее, невзирая на нарастающий дневной гнет. Пустыня всех примет, но не всех отпустит.

* * *

Палящее солнце нагревает пески настолько, что даже особая обувь из толстой кожи не спасает от жара. Ветер гонит гнетущий воздух пустынь, заставляющий прятаться в многочисленных слоях одежды, оставляя лишь небольшой прорез для глаз и тот закрываемый полупрозрачной тканью. Лошадей в пустыне нет, ни одна лошадь не способна выдержать больше часа, падая и не имея сил больше встать. Даже подготовленный и живший всю жизнь в песках человек с трудом справляется с дневным жаром. Поэтому никто не перемещается по пескам днем, отправляясь в дорогу с вечера в ночь. Но не сегодня.

Из-за далеких барханов, оставшихся позади, поднимались столбы черного дыма, соединяясь в черную реку, гонимую ветром и застилающую большую часть неба, скрывая временами солнце. Цепочка бредущих по безжалостным пескам растянулась на несколько барханов. Принцесса следовала с телохранителями впереди цепочки, не обремененные ручной ношей. Не смотря на свое положение и силу оружия, она не потребовала освободить для себя и охраны гаргутов, идущих в цепочке беженцев. Напротив, заставив одного дельца выбросить погруженные вещи и погрузить в шатры детей. Впереди на горизонте появились черно-белые вершины далеких гор, местами над пустыней поднимались песчаные столбы, уносящиеся прочь от беженцев. Небольшие стаи стервятников пролетали над бредущей цепочкой, направляясь в сторону клубящегося дыма. Солнце безжалостно, и никакого оазиса со спасительными раскидистыми деревьями на пути. Горячий ветер подбрасывает песчаные крупинки, забивающие все открытые места и складки одежды.

Люди, шедшие рядом с груженными гаргутами, пытались спрятаться в тени от их массивных тел и шатров. Стариков и детей вскоре спрятали в шатрах, взрослые не могли перенести невыносимые условия, но все же держались, отдавая последние силы пустыне. Предстояла еще долгая дорога, но когда наступит вечер, солнце скроется за барханами, придет умиротворяющая ночь.

Вчерашние жизнерадостные лица наслаждавшихся жизнью сменились лицами потерянных людей, переживших разрушение их благостного существования, утрату благополучия и домов. Ранее приветливые люди скрывали свои лица под накидками и не разговаривали друг с другом, держась особняком. Недавние соседи шли своими домами порознь, словно боялись окружающих. И лишь сарийцы, идущие впереди колонны не давали цепочке распасться и перегрызть друг другу горла в безумстве страха и безысходности своей участи.

Многие бежавшие из города ушли в надежде на спасение за высокими стенами столицы. В том направлении двигалась живая река, но идти до столицы куда дольше, чем до границ сарийских земель. Но в Сарии не многие искали спасения, хоть и не сравнится с воинами этого крошечного королевства легионы пустынных воинов. Порядки и законы сарийцев не сказать, что суровые, но там не допускали распутства и зажиточности. От каждого жителя требовалось по его возможностям и давалось по потребностям, ни более, ни менее. Сарий торговал с соседями, но внутри торговли не было. Хоть и не изолировались сарийцы от другого мира, жили они замкнуто.

И вот сейчас за отрядом шли те, кто не рассчитывал на спасение в другом месте, кто знал, что спасения в другом месте не сыскать, что никому они не нужны. И лучше уж под крепкий кулак сарийского диктата, чем под нищенский шатер кочующего бедняка.

* * *

Закат принес долгожданное облегчение, с последними лучами солнца уходило невыносимое пекло, и теперь пески стремительно отдавали тепло. Люди ободрились, зашагали по расползающимся пескам чуть быстрее, ожили и начали переговариваться, переварив утреннее потрясение. Появились обособленные группы, которые в будущем постараются держаться сообща.

Песок не держал тепло подолгу, и долгожданная прохлада быстро сменялась промозглым холодом. На быстро охлаждающемся песке появлялись соляные скопления, создающие местами причудливые узоры. Беженцы иногда наклонялись и подбирали наиболее большие скопления, бережно складывая их в мешочки. Холод с течением времени все более усиливался, и люди еще больше укутывались в свои многослойные одежды. И только гаргуты, почувствовав ночной холод, одобрительно порычали и ускорились. Горы уже были не столь отдаленными, возвышаясь над чернеющими барханами. Беженцы вступили в пределы Пустыни Черных Песков и вскоре ноги ощутили твердую поверхность — затвердевшие пласты песка, сложенные в дорогу, ведущую к подножиям гор. Вокруг обычный песок смешивался с черными песчинками, разносимыми ветрами от склонов огромного вулкана, вершина которого скрывалась в облаках. И чем дальше шли беженцы, тем более пепельно-черным становился песок вокруг.

— Скоро дойдем, — с нескрываемым облегчением произнесла Билери.

В ночном свете от бесчисленных сияющих на безоблачном небе звезд стали различаться очертания небольшого оазиса. Небольшие огоньки мелькали среди теней деревьев. Навстречу приближающимся уже вышло несколько человек.

Принцесса не остановилась, продолжив путь, ее телохранители не проявили опасения, последовав за госпожой. Они шли прямо на стоящих неподвижно встречающих, чьи силуэты все более отчетливо проявлялись в ночи. Пятеро сарийских воинов подобно статуям стояли неподвижно и, увидев идущих к ним, словно ожили и поклонились с почтением, хотя и не скрыли своего удивления неожиданной встрече.

— Принцесса, Вас ожидали не так скоро, — произнес впереди стоящий, открывший свое лицо, оказавшееся старым с седой бородой.

— К сожалению, мы не успели, церковники уже здесь.

— На все воля звезд. Но вы не все…

— Он сказал, что нагонит. Помогите беженцам, они с трудом пережили переход, среди них много стариков и детей, женщины не показывали, но очень устали. День пробудьте здесь, а вечером уходите, если раньше не увидите врага.

Принцесса с телохранителями набрали воды и двинулись дальше, оставив идущих с ними в оазисе. Теперь их движение заметно ускорилось, не сдерживаемое медленно бредущими беженцами, понадеявшимися на помощь от их народа.

Ночь, как и все ночи пустыни, спокойна и безоблачная, во мраке пустыня жила своей ночной жизнью. Панцирь пустынной дороги петлял между барханами, в ночи становящимися еще более черными. Оазис остался позади, где-то в пустыни бегали ночные зверьки, прячущиеся днем от жары в песчаных норках. Звезды ярко поблескивали на ночном небе. Одна из лун освещала ночные просторы, наверное, в эти мгновения один из поэтов вдохновляется красотой этой луны и сплетает красивые строки, которые посвятит какой-нибудь красавице. Наступит завтра, придет новая ночь, и на небе будет другая луна, которая столь же красива, как и эта, но более отдалена и кажется меньшей. И так из ночи в ночь одна луна сменяет другую, лишь очень редко те оказываются вместе. И это случается лишь тогда, когда заканчивается один круг жизни, и начинается другой, и так круг за кругом.

Все выше и выше на горизонте поднималась цепь отвесных гор, увенчанных снежными шапками. Сарийское Царство располагалось вдоль подножия цепи гор, раскинувшихся от Полудня до Полуночи, исчезающей в бескрайнем море подводной цепью рифов. Отвесные и неприступные горные стены, словно чья-то воля возвела их и обтесала, не давая заглянуть по другую сторону гор, и есть ли вообще что-либо там. Смельчаков, пытавшихся преодолеть цепь, никого так и не видели. Сарийцы же поставляют металл, которого нет ничего прочнее, и за него те получают все, что им необходимо. Завышать цену им никогда никто не смел, те смогут прожить без запрошенного товара, а вот без их металла навряд ли кто-то долго сможет простой сталью сдерживать своих соседей, которые с радостью заменят в торговых отношениях с сарийцами на выгодных для последних условиях. Черная сталь ценится выше, чем любое золото, а доспехи и оружие из них стоят столько, сколько не стоит вооружение всей армии.

Время бесконечно протекало подобно его безучастности ко всему от него зависящему, дорога монотонная и неживописная все ближе подводила к твердыне сарийцев, единственному городу их королевства. Путники шли, не снижая темпа, телохранители молчали, так как молчала их госпожа. За горными вершинами уже пробивались лучи утреннего солнца. Утро здесь из-за гор позднее, но воздух из-за черноты песка жарче, а сам песок горячее. А пока что только зарево за склонами, рассеивающее темноту на небе и рисующее прекрасные пейзажи, достойные мольберта художника.

Впереди показался Харр Аддуг, крепость, возведенная у подножия спящего вулкана, пепельно-черные стены и башни. По всей верхней половине в стенах и башнях чернели сотни бойниц-прорезей. Высокие отвесные стены без каких либо признаков ворот. Столица не походила ни на один город, будучи созданной не как город, но как крепость, причем неприступная. Принцесса с телохранителями шли прямо на стену, в которую упиралась дорога, и как только они подошли, огромный пепельно-черный монолит сразу же утонул в песке, открывая дорогу. За стеной по команде выстроился караул сарийцев. Монолит вновь поднялся, закрывая проход за вошедшими.

— Наконец, мы дома, — произнес один из телохранителей, после, опомнившись, поклонился принцессе, — Прошу прощения за сию дерзость, госпожа.

— Ничего, ты прав, это путешествие утомило всех, я тоже рада вернуться домой. Все свободны, проведайте свои семьи, сегодня у вас выходной.

Телохранители покорно поклонились и, попятившись несколько назад, развернулись и пошли прочь. Принцесса же пошла по главной улице, окруженная почетным караулом.

Пепельно-черные здания украшены кристаллами, источающими голубоватое сияние, освещая все вокруг, алые убранства подчеркивали изящность минималистской архитектуры, лишенной напыщенности. Одна прямая дорога, служившая главной и единственной улицей, шла к подножию вулкана и упиралась в литые ворота дворца, больше походившего на внутреннюю укрепленную цитадель, но все же, это был дворец.

Горожане в алых одеждах кланялись при виде принцессы, не скрывая радости на лице. Многие не страшились произнести теплые слова о радости для них, что их принцесса вернулась во здравии. Некоторые бросали все, вбегали в свои дома и кричали, что принцесса вернулась, домовые тут же дружно выбегали наружу все, кто был, и кланялись ей, приветствуя. И если бы те шли рядом с ней, то отличало бы их разве что только то, что Билери была в доспехах подобно воинам, сопровождавшим ее, среди которых были и женщины.

Врата Дворца открылись, принцесса Билери вошла, караул остался снаружи. Изученный до каждого уголка огромный дворец нисколько не изменился со дня ее последнего присутствия, хотя прошли годы, внутри все также до самого главного зала вдоль огромного коридора возвышались монументы воинов, человекоподобных и иных существ, имена которых она знала наизусть. Знала все сказки, рассказанные про них ее отцом, знала и не сказки, прочитав все книги библиотеки. В главном зале на черном троне из древних мечей сидел Царь Гирдиал.

— Дочь моя, ты вернулась раньше времени, — произнес без лишних эмоций Гирдиал, когда принцесса вошла в пустующий зал.

— Да, мой отец, звезды распорядились иначе, прервав мою миссию. К сожалению, я с плохими вестями…

— Война, которую предрекали Великие, наступила. Мы знаем, Слепой Пророк сказал накануне.

— Еще, я вернулась одна. Достопочтенный…

— Такова воля, мы не вправе препятствовать, ты же знаешь. Ну, подойди поближе, дай хоть, тебя обниму, — кем бы ни был мужчина, всем присущи отцовские слабости, и то, что он не мог позволить себе в зрелости, он вправе позволить себе в старости.

Отец со всей нежностью, останавливающей мужскую силу, обнял свою некогда хрупкую дочурку, которая выросла прекрасной женщиной, но остается все той же маленькой девчушкой для него. Он не видел в ней женщину, не видел воина, но видел все ту же улыбающуюся девчушку, радостно срывающую цветки с распустившегося куста.

— Ну все, пойдем. А то мне тут сидеть одному наскучило. Да и дел у нас теперь прибавилось. Некогда отныне рассиживать, грядет тяжелое время.

— Скоро прибудут беженцы, что пошли за мной, нужно будет всех принять.

— Примем, конечно же, скоро много будет беженцев.

Зал опустел, остались лишь монументные стражи, молчаливо и постоянно охраняющие дворец.

* * *

— Отец! Отец! Смотри! — маленькая смугленькая девчушка бежала по зеленеющему внутреннему саду, огороженному узорными стенами.

— Что у тебя там? — молодой Гирдиал в праздных одеяниях присел на одно колено, чтобы рассмотреть, что там принесла его любимая дочь.

Детская ручонка раскрылась, на ладошке лежала зеркальная ящерка. Красивая и поблескивающая на солнечных лучах. Дочь очень радовалась, маленькое девичье личико сияло, глазки блестели.

— Молодец, Били. Красивая ящерка, а теперь отпусти ее.

— Зачем? Она мне очень нравится, я хочу ее оставить себе!

— Дочур, ты же любишь бегать по саду.

— Да, — кивнула Билери.

— Вот и ящерка любит бегать. Она тоже любит свободу, как и птички, и звери и рыбки. И мы не должны их держать не по их воле. Отпусти ящерку.

— Хорошо, — девочка немного расстроилась, разжала кулачок, ящерка тут же спрыгнула, побежала в кусты, поблескивая, и через мгновение скрылась.

— Вот и умница, ты правильно сделала, помни всегда — никого нельзя держать вопреки его воле.

— Да, папа…

* * *

Воспоминания о детстве нахлынули сами собой. Билери стояла посреди выцветшего сада, в котором в детстве любила играть. Листва на растениях пожелтела и завяла. Скоро все старые листья слетят, и растения зацветут новыми красками, распустив разные соцветия и красные листья. Она обожала наблюдать за этими чудесами природы. Растения посадил ее отец тогда, когда она родилась, и ей всегда казались подрастающие кустики огромными деревьями, в которых она любила прятаться. Жаль, что мама не видела, как она росла.

Слеза предательски пробилась и потекла по щеке. Треклятая слабость, она не должна показывать ее. Она — Воин, она — Страж, она — Принцесса. Хорошо, что никто не видит это, иначе бы она не простила себе такой позор никогда. Отец ушел, у него теперь очень много забот. Она же пока может отдохнуть, точнее, Отец приказал отдохнуть. Но она не устала, если бы не слово Отца, не послушалась бы. Рука осторожно прошла по старой мертвой листве, та тут же осыпалась, оголяя ветви. Ничто не вечно, ничто не стоит на месте в бесконечном течении времени. Не время стоять на месте!

Быстрыми шагами Билери удалялась из старого сада, скрываясь в длинном полутемном коридоре.

* * *

Звуки за дверью усиливались, по низкому коридору быстрым темпом шли несколько сарийцев. Принцесса была в своих покоях, не меняя походных одеяний с того момента, как вступила во дворец. В дверь постучали, Билери привстала с мягкого пухового табурета около небольшого журчащего внутреннего фонтанчика, в воде которого плавали причудливые двухвостые рыбки. Принцесса открыла дверь, снаружи стояло трое стражей в черно-алых одеяниях. Они тут же поклонились, принцесса без лишних слов пошла по коридору, стражи последовали за ней. Доспехи под изящными шелками мягко звенели при ходьбе. Красные шелка почти полностью закрывали черные замысловатые рисунки. Гибкие темные клинки свободно висели за спинами стражей в полупрозрачных ножнах.

Билери шла по длинным витиеватым низким коридорам, как и все, лишенным излишнего убранства. Лишь только сияющие голубоватым светом кристаллы, и в некоторых местах в коридорах встречались каменные статуи. Камень стен коридора становился все старше и старше, все чаще на камнях встречались древние символы мертвого ныне языка. Смысл символов давно утрачен, многие из них затерлись, почти исчезли, но и сейчас любой человек, прислонивший к ним ладонь, ощущает идущее от тех тепло, заставляющее отринуть руку и не потому, что та нагревалась, а наоборот замерзала. И никто не мог объяснить сию особенность, как и понять смысл знаков.

Через некоторое время кладка сменилась на монолитные блоки, размеры которых постоянно росли. Грани между кладками были настолько малы, что зачастую и распознать нельзя было, словно коридор высечен внутри породы. Коридоры вели глубоко вниз внутрь вулкана, у подножья которого и стоял город. Билери это знала, лабиринты ей были хорошо знакомы, когда-то отец заставил ее выучить здесь все, играя в, казалось бы, детские игры. Лишь только позднее она узнала, что ее род был поставлен на защиту этих лабиринтов, став пограничниками Предела, и не пуская недостойных за его пределы. И шедшие за ней не были простыми воинами, поэтому они шли следом. Коридор плавно расширился, гладкие стены перешли в вытесанные в горной породе стены шахты.

Впереди чуть глубже границы коридора стоял правитель и несколько старцев в украшенных теми же символами рясах, что и на стенах. Стражи, молча, остановились на границе, и принцесса дальше пошла одна. Ее ждали, Билери подошла к старцам и почтительно поклонилась, старцы кивнули, выказывая почтение и не более. Здесь они были главнее ее, если можно так выразиться.

Вообще царь у сарийцев выполнял лишь роль организующего звена в огромной взаимосвязанной цепочки иерархии. Так или иначе все решал круг людей, представлявших народ или определенную группу, равноценно значимую для всех и зависящую ото всех. Единоправия не было, как и правления определенной группы. Но выше всех стоял Закон, написанный неведомо кем неведомо когда на черном граните, вокруг которого был построен город.

— Почтенные, — обратился к ним правитель, — я думаю, нам осталось выждать немного времени до прихода нашего друга.

— Я уже здесь, — тяжелый мужской голос раздался в тени, где свет кристаллов уже не мог проникнуть.

Все разом повернулись к силуэту в тени и с выраженным уважением приложили правую ладонь к груди, после немного склонив голову.

* * *

— Мы уже в курсе, началось то, к чему все мы готовились. Что ж, мой народ надеется на вашу помощь, — басистый тяжелый голос от силуэта в тени в узком коридоре не распространялся эхом, как должно было бы быть.

— Наш народ, дав клятву, никогда не отречется от нее. Но мы не успели найти союзников среди нашего рода. Я уверяю вас, наша цель превыше наших жизней, поэтому мы будем стоять до конца, — произнес правитель.

— Громкие слова, но мы вам верим. Те, кто вас сюда поставил, неоднократно подтвердили свой выбор.

— Достопочтенный, — произнес один из старцев, — Наши жрецы чувствуют надвигающуюся беду, и она не идет от тех, кто вторгся в пределы пустыни…

— Мы знаем, — силуэт немного приблизился, стали различимы его очертания, — Горы нам шепчут, горы волнуются. Но ваша цель удержать именно тех, кто пришел с Заката, дабы они не смогли пройти через Врата Предела.

— Тогда мы сосредоточимся на обороне. Предполагаем, более торговли с другими землями у нас более не будет.

— Верно. Ваших запасов хватит надолго?

— Десятилетия, если ограничиться, то и столетие.

— Этого не потребуется, все решится гораздо раньше. По крайней мере, горы так говорят. Оружие и доспехи мы вам поставим в кратчайшие сроки, также кое-что новое, что поможет сдерживать врага, но это чуть позднее. Наши пока доводят до ума механизмы и отлаживают новую систему доставки, что ускорит сообщение с нами.

— Хорошо, любая помощь нам не помешает. Враг с нашей стороны сильный и многочисленный.

— Это еще не враг, это часть его слуг, не более. Когда с Заката придут те, кого придется сдержать, вы поймете. Надеемся, что это произойдет гораздо позже, чем на то указывают горы.

— На все воля звезд.

* * *

Силуэт был гораздо ниже взрослого человека, но в ширину как два взрослых, полумрак размывал детали, лишь общие черты. Обсуждения были долгими, силуэт больше назидал, как стражам поступать в тот или иной момент.

Сарийцы испокон веков охраняли врата в подгорное царство, поколениями стоя на страже. Столетия они оборонялись, не посягая на соседние царства, хотя обладали мощью, с которой не сравнятся многие. Но их удел иной.

* * *

— Что ж, на этом завершим нашу беседу, — басистый голос силуэта спокойно завершил долгие разговоры.

— До встречи, Достопочтенный, — рука вновь прильнула к груди.

— Нет, нет, мы не так приветствуем тех, с кем горды биться рядом с общим врагом, — силуэт протянул руку.

Огромная в две мужских ручища вышла из тени, толстые пальца с большими кольцами, украшенные символами. Принцесса знала, что это за символы, на некоторых статуях во дворце они также были — руны, так их называли жрецы.

Правитель также протянул руку, мощная ручища с осторожностью пожала менее выразительную и уступающую в размерах человеческую руку.

— До встречи, — произнес силуэт, — Да хранят вас горы.

— Да прибудут с вами звезды.

Междуглавие 4

Восковая свеча догорала на медном подсвечнике, сделанном в форме королевской лилии. Расплавленный воск слегка потрескивал от жара пламени. Несколько капель застыли рядом с донцем подсвечника на деревянном столе. Несколько запачканных свитков из кожи с побледневшими символами беспорядочно лежали на столе. Вокруг огромные полки с бесчисленными свитками и другими артефактами, наполненными различными знаниями.

Старческая рука машинально держалась за череп примата, стоявший на столе и выполнявший роль чернильницы. Пальцы изредка сдавливали его. Палец правой руки время от времени перемещался от одной строки символов к знаку на свитке, к другому знаку, пентаграмме, обратно к символам. Глаза бегали, ища взглядом то в одном свитке, то в другом, то в третьем. Морщинистое лицо старого хранителя библиотеки магистрата побледнело, исхудало за годы, проведенные в самозаточении, не выспавшиеся покрасневшие глаза метались в провалившихся глазницах.

Его звали Хирладом, он некогда был подающим надежды аколитом магистра Сирла, как и многие другие, но время распорядилось так, что он оказался в этой библиотеке и провел большую часть своей жизни внутри ее. Поначалу он просто вел учетные записи, потом ему поручили инспектирование, что, по сути, было банальной рутиной по сортированию всего, что было в пределах библиотеки. Так шли годы, безликие и однообразные, никакой романтики приключений, о которых он в юности мечтал. Практическая магия со временем прекратилась, знания постепенно истаивали под волнами всех тех потоков информации, которую он узнавал в прочтенных свитках, открываемых им от скуки.

Но однажды все переменилось, когда он взял в руки один из древних свитков, заваленных кучей других. То, что там прочел, лишило его сна на многие месяцы. Он скрупулезно начал искать, перебирая аккуратно одну полку за другой. Постоянные поиски, отсутствие сна, нежелание есть и пить, сводили его силы на нет, но Хирлад не мог остановиться…

Свеча догорала и должна была вот-вот потухнуть, старик уже привычно протянул руку к полке, где лежало несколько десятков таких же свечей. Он поднес конец свечи к догоравшему остатку в подсвечнике, потом другой, оплавив немного, и поставил поверх старой. И вновь принялся искать.

Бесконечные древние символы не стояли упорядоченно, как нынешнее письмо, все хаотично. Тексты шли в разных направлениях, несколько языков переплетались в одну сложную систему письма. Одновременно нужно было читать один и тот же текст в разных направлениях, получая конечное изложение. Хирлад не сразу до этого дошел, ему пришлось перечитать горы всего, что могло хоть на шаг приблизить. Хотя, не раз он заблуждался и шел по неверному пути…

Руки задрожали, дыхание участилось, глаза заблестели, он привстал.

— Нашел!

Глава 5. Северос

Смертная вьюга, казалось, длилась вечно, всевластно заметая снегами все, до чего не успела еще добраться. Высокогорные белоснежные просторы опоясывались полукольцом скрывающейся за кажущимися здесь досягаемыми облаками. Чернеющие островки каменных великанов проглядывали в огромном застывшем океане снегов. Постоянные ветра гнали снежные массы, застилающие и выглаживающие каменистые просторы, скрывая под собой острые вершины, расщелины, русла горных рек, зеркала озер. И каждый раз новые ветра изменяли местные пейзажи настолько, что те отличались от предыдущих.

Бесчисленные вершины в снежных шапках обретали еще большие шапки или же напрочь лишались их, сорвавшихся под собственным весом лавиной, сметающей все на своем пути и превращающей горные подножия в гладкие белоснежные поля. Мощные ветра останавливались лишь перед горными стенами предела, не пускающего их в более теплые земли. И огромные снежные склоны прятали под своей толщей коварство горных зубцов, расщелин и каменных глыб, готовых сорваться при малейшей тревоге камнепадом.

Стена вихрящегося снега не давала рассмотреть что-либо дальше десяти шагов, заслоняя непроглядной белой стеной. Ветра старались сбить с ног, замести снегом, сбросить со склона. Один неверный шаг грозил вызвать обвал, обрушить тонкую ледяную корку, скрывающую под собой пропасть.

Облака, гонимые постоянными ветрами, казалось, цеплялись своими брюхами за зубцы гор и, разрываясь ими подобно брюхам угодивших на крючья рыб, напарывались, оставаясь навсегда. С вершин раскинувшееся внизу высокогорье походило на спрятавшегося в снегу дракона, жар которого заставлял снег испаряться. И всем этим способны были любоваться лишь сильные духом люди, выросшие в столь суровых условиях и по-настоящему ценящих свободу.

Постоянные оковы льда и снега даровали этим землям свободу, которой лишены более теплые земли, где человек чувствует себя хозяином. Холодная пора властвует большую часть года, теплая — коротка, но в эту пору снега освобождают каменистые просторы от белых оков, в считанные дни утопая в серебристом покрывале горных цветов. Горные речки вырываются из своих тюрем и бушующими потоками срываются с мест, прокладывая себе дорогу среди не успевших растаять снежных пролежней. Вольный народ, который нарек себя «северосы», не занимался ни земледелием, ни скотоводством, хотя и разводил дегралов — огромных могучих рогатых существ, покрытых шерстью, дающих шерсть, мясо и жирное молоко. В короткий теплый период северосы на протяжении столетий совершали набеги на Полуночные Земли. Во времена войн северосы выступали наемниками за того правителя, кто больше платил. Их не интересовали причины войны, убеждения, доводы, цели — главное война и оплата. Воины не могут жить без войны, достойная смерть лишь в битве.

Внутри старой небольшой пещеры, приспособленной под жилище, потрескивали дрова в очаге, подогревая заполненный тающим снегом котел. Вход добротно заделан каменной стеной и тяжелой плотно сколоченной дверью из железного дерева, оббитого поверх панцирями каменистых броненосцев. С внутренней стороны подвешенная длинноворсная шкура заслоняла дверь, великолепно защищающая от безжалостного холода и ветряных свистов. Потрескивающие угли в очаге разгоняли тишину и мрак пещерного внутреннего обихода в ожидании прихода хозяина.

Снаружи непогода разыгралась не на шутку, вьюга становилась все сильнее, словно Хозяин Льдов осерчал и в гневе выпустил из ледяной темницы все ураганные ветра. Сквозь неистовые порывы по засыпанной тропе медленно пробирался человек в меховых одеждах, лицо пряталось за маской. На плечах человек тащил тушу пойманного лохматого зверя. За поясом висели два коротких топорика, сбоку на бедрах ремнями закреплены два охотничьих ножа. Ноги утопали в снегу, туша вдавливала еще глубже, каждый шаг требовал усилий. Встречный ветер стремился сбить с ног, завалить на спину, смести прочь дерзкого смертного. Вход пещеры заметает снегом, пряча его под толстым слоем. Несколько шагов по заваленной снегом тропе, и человек проваливался в снег по пояс, но продолжал идти вперед, сражаясь с неистовой природой. Туша рухнула с плеч на снег, почти целиком погрузившись в белую массу. Перед человеком стояло четверо в плотных одеяниях, на тех не было мехов и масок, старые полусгнившие бинты прятали лицо и ладони, короткие гибкие мечи. Их не беспокоил холод, не смотря на легкие для данных мест одежды, их не беспокоили ветер, снег. Незримые взгляды устремились на человека, бездвижно стоявшего перед ними, снег, гонимый ветром, цеплялся за тела, обволакивая в белые доспехи. Никто не рвался начать.

Мгновения ожидания растянулись в бесконечность, четыре непрошенных гостя неподвижно стояли у входа в пещеру, с одной стороны тут же покрывающиеся снежным покровом. Человек спереди также стал походить на белую статую. Вдруг, словно по приказу, четверо одновременно выпрыгнули из снега и побежали по его поверхности, словно под ногами была твердая дорога. Малые частицы поднимались ступнями, остальные даже не приминались. Падающие снежинки, замерев, разбивались о тела бегущих на человека. Вырвавшиеся из ремней ножи разорвали воздух и вонзились в тело одного из противников, не причинив желаемого вреда. Клинки, просвистев и разрубая хлопья снега, с искрами встретили лезвия ножей. Мгновенные удары встречали столь же мгновенные преграды лезвий, и ветер уже не был столь быстр и всесилен, и вихри снега рассекал еще более сильный вихрь ударов. Первый приблизившийся попытался зацепить мечами, но, получив сильный удар ногой в голову, отлетел на десяток шагов, ударившись в скалу и вминаясь в нее. В это же мгновение посыпались вереницы ударов, напавшие раз за разом пытались зацепить острыми лезвиями клинков ускользающего в последний момент противника. Уже не осталось ни одной снежинки, не рассеченной лезвиями в бессильно застывшем порыве, воздух не успевал отстраниться от беспощадного металла. Уходя от острых клинков, он успевал наносить столь же стремительные удары, ворс меха с каждой атакой становился короче от проскользнувшей на смертельном расстоянии холодной грани. Его ножи продолжали торчать из груди напавшего, а топоры достигали цели, но не могли заставить навсегда припасть к мерзлой земле. Сильные удары отбрасывали в сторону, мгновения для атаки остающихся переходили в ответные удары вновь вернувшимся атакующим. Бинты и одеяния убийц местами разорвались, и из рваных лохмотьев сыпался пепел, застывающий в воздухе подобно снежинкам, стоило только на волос отлететь в сторону. По меху одеяний человека пробилась небольшая струйка, мгновенно придавая ворсинкам красный цвет. Он отскочил в сторону, течение времени возвращалось к прежнему темпу, снежинки ускорялись. Силы покидали изнеможенное тело, струйки крови становились все шире, капли падали все чаще. Атаки на мгновение прекратились, враги готовились к последнему удару. Капли крови падали на лезвия топоров и вспыхивали в тот же момент. Раны раскрылись, и кровь брызнула, покрывая все тело, стекая по рукам и окропляя лезвия, вспыхнувшие белым пламенем. Пламя перекинулось по всему телу, сжигая одежду, но не трогая человека. Он шагнул навстречу летящим врагам и проскользнул между просвистевшими лезвиями, нанеся ответный удар по стоящему впереди противнику, тот мгновенно вспыхнул. Оставшиеся трое будто бы не обратили внимания и вновь атаковали. Лезвия ближайшего разлетелись, ударившись в пылающее тело человека, его топор рассек тому голову, и пламя тут же перекинулось на бинты, пожирая целиком. Человек выхватил из пожираемой пламенем изнутри груди до сих пор торчащие и тут же вспыхивающие ножи и метнул их в оставшихся. Они проигнорировали принимающиеся гореть летящие ножи и остановились, пожираемые пламенем. Пылающие топоры через мгновение прекратили подобие существования оставшихся противников. Человек упал на истаявший снег, кровь не переставала пульсировать из ран, фонтанами окропляя снег. Сил встать уже не было.

— Время еще не пришло.

Мужчина поднял голову — перед ним стоял человек в ало-черных доспехах.

— А ты еще кто? — успел он только произнести, утрачивая последние отблески сознания.

* * *

Ничего вокруг, лишь мрак и тишина. Он был здесь уже и не раз, на краю. Стоит сделать один шаг, и возврата не будет, все утратит смысл, придет умиротворение и безразличие ко всему. Стоит сделать один лишь шаг. Все просто, предельно просто. Не будет боли, не будет страха, не будет ничего. Лишь свобода и вечность. Стоит сделать лишь один единственный шаг навстречу небытию.

* * *

Непереносимая пожирающая боль в каждой частице тела, разрывающая изнутри, напомнила, что он еще жив. Глаза болели, когда были закрыты, и при любой попытке открыть боль была еще сильнее. Еле слышимое завывание ветра снаружи отзывалось в ушах всесокрушающим громом, треск хвороста в очаге порождал сильнейшую боль в голове, словно ее поместили в огромный колокол, и ударили по нему. Пошевелиться невозможно, любое малейшее напряжение заставляет забыть о прежней боли сильным всплеском новой еще более сильной. Даже мысли, обрывающиеся и смешивающиеся в новые мысли, тонущие в бесконечном потоке все тех же беспорядочных мыслей, порождали непереносимую боль.

Кто-то подошел, и шаги его грохотали в голове тысячью громов, залил что-то горячее в рот. Жар, глотки — новая боль. Боль в животе, нахлынувшее забвение. Боль стихла.

* * *

Деревянные игрушки разбросаны вокруг, маленькие мальчишечьи ручонки схватили бережно обструганный деревянный меч. Он словно сиял в детских глазах, почему-то именно этот кусочек дерева ему сейчас был дороже всего среди всех этих игрушек, бережно разложенных вокруг. Солнце немного припекало, грея голые ножки и землю, на которой он сидел голой попой прямиком на траве, издавая звуки радости при игре с «палочкой».

«Какие-то дяди подошли и смотрят, большие дяди, солнце загородили. Они что-то говорят, но ему все равно, у него есть «палочка», которой он так интересно играет. Что это блеснуло на солнышке? Один из дядей достал что-то большое и длинное, как интересно блестит, эта штучка поинтереснее «палочки». Дядя, дай! Другой дядя плохой, остановил того дядю, когда он хотел поднести мне штучку и подарить. Куда они пошли? А штучку? Мама-а-а-а-а!»

* * *

Вновь боль вернула из забытья, на этот раз эта иная боль, пожирающая внутреннюю снаружи, впиваясь своими незримыми когтями, обжигая кожу. Хочется встать, но тело продолжало предательски отказываться подчиняться.

Глаза с огромным усилием немного приоткрылись, сквозь пелену дурмана и дыма проступили расплывающиеся очертания жилища. Некто стоял возле него, держа в руках раскаленное лезвие, от которого исходило зеленоватое пламя. Он сжал зубы, когда лезвие коснулось ноги, потянуло паленой кожей, зашипело. Делавший это бормотал какие-то слова, не понятные, не смотря на знания Теней.

— Твои татуировки, так они тебя выследили, — продолжая водить лезвием, некто в черно-алом произнес так, чтобы его услышали, — Придется терпеть, работы еще много.

Боль нахлынула новой волной, захватывая с собой в глубины забытья.

* * *

Тысячи воинов в разных доспехах на пологом склоне нагорья, собранных в один легион. Над легионом возвышались штандарты «Черной Короны на Алом Солнце», развивающиеся на ветру. Позади несколько легионов в одинаковых доспехах стояли ровными рядами под теми же штандартами. Впереди возвышались стены и башни города.

Он узнавал в тех, кто стоял рядом, но не помнил, не мог вспомнить их имен. Все лица вроде бы и живые, но давно уже неживые. Прозвучал сигнал, и легион двинулся вперед быстрым шагом. Стоявшие позади, оставались на месте. Движение ускорялось, наемники начинали бег, никакого строго порядка, масса бежала, растягиваясь и сжимаясь подобно набегающей на берег волне. Навстречу небо пронзилось бесчисленными чернеющими полосками, стремительно приближающимися к быстро сбегающей толпе. Бегущие рядом, кто имел, выставили щиты. Донесся свист, и тучи стрел вонзились в землю, щиты, ноги, руки, незащищенные доспехами участки тела. Тела падали, через них перепрыгивали и бежали дальше, в воздух поднялись новые тучи стрел. Падающие словно обращали свои взоры к продолжавшему бежать, их взгляды представали перед ним. Каждый павший на мгновение застывал перед лицом и исчезал, гонимый несуществующим ветром. За спиной надежно висел двуручный топор, в руках секиры, которыми он с завидной легкостью отбивал стрелы. Не каждый из рядом бегущих наемников также сможет отбить. Новый свист, новые тела упали, тут же втоптанные толпой, в разбухшую от недавнего дождя землю. Новые павшие представали перед взором и исчезали в небытие.

По небу в сторону замка вычерчивались черные дымные полосы, завершающиеся около земли вспышками огня среди строгих порядков защитников города. Воины ускорили бег, оставалось пять сотен шагов. Каждый из бежавших готовился побыстрее умереть, утащив с собой побольше врагов. И каждый павший представал перед ним, словно ожидая участи и исчезая в то же мгновение.

Первые шеренги врага — такие же воины, среди которых виделись и те, кого он знал. И сейчас он видел явно, что все также были мертвы, хоть и их живые глаза сейчас смотрели вперед на бегущих. Все было знакомо, все переживалось второй раз, но знание участи и видение смерти лишь сейчас проявило себя в этом давно прошедшем сражении, ставшим не последним для него и последним для тысяч.

Две волны сошлись в едином всплеске, звуки металла смешались с криками, земля мгновенно окрасилась, оружие вкусило кровь, броня покраснела. Секиры наносили удары, тело постоянно уклонялось от встречных. Кто-то погибал рядом или далеко на другом конце поля, кто-то умирал от его рук, и каждый вставал перед ним на мгновение прежде, чем истаять подобно туману. Поющее в вихре смерти лезвие безжалостно разрубало доспехи, не оставляя шансов и даруя все больше крови земле, изрядно разжижившей под ногами. Взмах за взмахом забирал чью-то жизнь, шаг за шагом лишал кого-то надежды. Временные соратники рядом падали один за другим, сраженные врагом, враги падали, сраженные соратниками. Никаких мыслей, лишь бесконечная песня сокрушающего оружия, и пока она звучит, он будет жить. Сотни смертей сменяли предыдущие сотни, кровь окрасила траву в алый, смешалась с грязью и побурела от нее. Тела падали поверх тел, заваливаемые новыми телами. Смерть порождала смерть, безликие тени кружили над полем брани подобно коршунам.

Донеслись звуки труб — выдвинулись первые строго построенные ряды. За ними обязательно сейчас выдвинется рыцарская сотня, сметающая остатки на своем пути. Он весь покрылся кровью, походя на древнего демона, описываемого в старых писаниях. Еще шаг, и замешкавшиеся упали на землю, истекая кровью, представая на мгновение перед ним. Еще шаг, новые безжизненные тела и новые тени. Смерть сегодня ликует, за нее делают работу другие.

Донеслись звуки надвигающейся волны. Рыцари сокрушат всех, им все равно, они не будут разбираться кто за кого. Последний взмах и быстро собраться, чтобы нахлынувшая волна не смела, втаптывая копытами останки в грязь. Рядом обломки метательных орудий и укреплений. Он подбежал к ним и сразу же присел — десятки тяжелых рыцарских всадников пронеслись мимо, сметая и затаптывая попавшихся на пути.

Передовые позиции обороняющихся усеялись изувеченными и разрубленными телами. Со стен взмыли тучи стрел, прозвучал сигнал к отходу. Он оказался посреди поля, усеянного телами, и над каждым стояла тень, лишающаяся прежних очертаний некогда жившего. И каждая тень смотрела на него своими отсутствующими глазами.

* * *

Тело все еще не слушалось и отвечало на команды лишь болью, меньшей, но все еще сильной. Глаза словно запечатало, веки не поднимались, будто были неподъемными от веса. Он лежал, отдавшись на поруки бытию и неизвестному, кто все это время был рядом, не добив, а позаботившись о ранах. Неизвестный встал, подошел и влил в рот немного горячего варева, вкус которого уже был знаком, он приподнял голову, помогая так глотать порциями. Вскоре вернулось забвение.

* * *

Огромное серебряное кольцо продолжало вращаться так же, как и тогда, когда он был в глубинах своего подсознания последний раз. Но что-то все же изменилось, и сейчас он пытался это разглядеть. Вокруг все также вертелись бесчисленные обрывки образов и воспоминаний, одни стремились сомкнуться, другие продолжали хаотично метаться. В центре сияла точка, вокруг которой вращались все образы, но что-то все-таки было не так.

Он раз за разом пытался заметить, уловить ускользнувшую деталь, но не мог. Любые попытки удержать взгляд на чем-то одном срывались хаотично мечущимися образами, будто бы специально налетавшими поверх этого места.

И в тот момент, когда он, казалось бы, нашел ту мельчайшую частицу, беспокоящую его, приметив срывающиеся с кольца тончайшие сеточки черной материи. Как друг в отдаленной точке окружающей пустоты появилась сияющая точка света, из которой стремительно надвигалась чуждая враждебная непосильная сущность, она была далеко, но двигалась быстро, и расстояние не мешало рассмотреть всю надвигающуюся фигуру в деталях. Кроваво-пепельный плащ закрывал от головы до пят, под капюшоном мрак, наполненный страхом и ужасом бесчисленных жертв, в руках окропленный кровью миров и покрытый вереницами неизвестных символов меч, из спины торчали кровоточащие обгоревшие обрубки от чего-то нечеловеческого.

Страх проник в каждую частицу сущности, первородный страх, зародившийся во времена небытия всего сущего, способный сломить любого мыслящего, не смотря на всю потаенную мощь — страх невозвратной смерти, которая не приведет ни к чему кроме забвения. Он хотел убежать прочь от надвигающейся угрозы, но не мог ничего сделать, кроме как смотреть во мрак под капюшоном и видеть моря чужих смертей и ужасов. Он уже приготовился умирать, но что-то потянуло его прочь, вырывая из оков, нарушая планы ужасающей фигуры.

* * *

— Очнулся, — раздался знакомый голос.

Блеклый свет в этот раз не заставил глаза болеть, когда он открыл их. Боль ушла, слабость осталась, но она была уже не столь сильной, как раньше. Он сел, опираясь руками в толстые доски настила. Напротив за столом сидел поседевший смуглый мужчина в черно-красных доспехах, отпивавший с удовлетворением горячее варево.

— Я тебя где-то видел, — с невольными запинками произнес Русберг.

— В прошлом.

— Ты меня вытащил, зачем?

— Ты же сам знаешь ответ на этот вопрос, а задаешь его.

— Голова раскалывается, еще видения всякие.

— Травы варева оказывают интересное действие, — улыбнулся он.

— Как твое имя? — Русберг встал, стараясь все еще на что-нибудь опереться, покрывало спало.

Старые и новые рубцы покрывали все тело, перемежаясь с нательными рисунками, проступившими явно накануне, прежних же рисунков не было, лишь свежие шрамы. Новые раны давно зарубцевались и не отличались от старых, видимо, он долго был без сознания.

— Имен много, но истинные имена опасны, так легче тебя отыскать врагами. Ты сам найдешь в памяти имя.

— Ты удалил старые рисунки и нанес новые, зачем?

— Старые я, они служили для контроля и поиска, сам знаешь, кем. А новые, они сами проступили.

— Что они означают? Впервые такие вижу.

— Я тоже хотел бы знать. Я провел много времени в их изучении, пока ты летал внутри своего сознания.

Он встал и обнял Русберга, который в свою очередь немного опешил.

— Как же долго я тебя не видел. Хотя и не привычно видеть тебя в этом теле.

— Ты обо мне знаешь больше, чем я о себе.

— Это пока, еще отопьешь? — он протянул горячую чашу с варевом, Русберг охотно взял и начал пить.

— Долго же ты пролежал на грани.

— Как долго?

— Три луны.

— И все это время ты возился со мной, Сиригал.

— Да, одно из имен. Что-то помнишь же.

— Обрывки образов.

— Ну это пока, ты просто расколот на части и пока не собрал себя. Все со временем.

Русберг сел за стол, Сиригал налил из котелка в очаге горячую похлебку и дал ее.

* * *

— Правильно, что попытался тут скрыться. Холод значительно уменьшает способности Лишенных.

— Меня сюда привезли.

— Кто?

— Законник.

— Они еще есть? Это дает надежду.

— На что?

— На то, что боги, создавшие нас, не сдались.

— Боги, все уповают на них. Но в итоге побеждает лишь Смерть. Ты почему не вмешался в бой?

— Тогда меня бы заметили и предприняли бы все, чтобы уничтожить нас обоих одним разом. Слишком много врагов ведомых и неведомых жаждут нашей смерти. А так они увидели, что ты победил, но сам стремительно умирал, так что у нас есть сколько-то времени, пока они поймут, что ты все же жив.

Сиригал сидел возле потрескивающих углей, подбрасывая короткие поленья. Отблески огня поигрывали на потолке и стенах пещеры, местами украшенных древними символами и рисунками.

За дверью вьюга усиливалась. Ночи в Холодных Землях приносили немало дурного, сквозь бушующее снежное ненастье в округах бродили страхи, которых не увидишь днем. Люди не покидали в такие времена своих укрепленных домов. В ночах исчезали десятки вооруженных людей, и никто никогда не мог их сыскать. Дверь сотрясалась, словно кто-то стучал снаружи по ней и завывал от негодования. Русберг взглянул на символы над дверью, полустертые древние обереги не реагировали на содрогания двери, значит снаружи лишь ветер.

— Я тебе нужен для войны.

Он всегда без слов поймет, что зовут на войну. Далее здесь обитать ему не с руки, Тени пришлют еще марионеток, которых будет гораздо больше, и они будут гораздо сильнее. И тогда он не выйдет из битвы победителем. Странно, что они этого сразу не сделали, раз знали, где он прячется. Не рассчитали, решили проверить, есть и другие заботы?

Он доверял полностью сидящему напротив темнокожему воину. Тот если бы хотел убить его, убил бы сразу, а не возился. А если тому требовалось бы доставить его куда-то, то проделал бы с легкостью подобно тому, как Русберга доставил сюда прикидывавшийся старым моряком Законник. Но сариец наоборот его выходил, очистил тело, убрал рисунки Теней, и сейчас Русберг чувствовал, как это освободило тело, пылающее изнутри силой, неведомой доселе и заточенной внутри до снятия печати Теней.

А еще сейчас почему-то вспомнилась та девчушка, не проронившая ни слова, когда была рядом с ним, беспомощно лежащем в повозке. Когда она подходила и брала его кисть, то Русберг ощущал облегчение, тревога уходила. Он понимал, что не все потеряно, что он не погиб. И именно в такие моменты он осознавал, для чего должен выжить и противостоять всем врагам, пожелавшим разрушить этот мир.

Других людей из той поездки он даже лиц не запомнил, словно и не было их, лишь тени в огне костра посреди леса. А девчушка словно и сейчас стояла рядом и улыбалась, наблюдая, как он есть и пьет, вернувшись в очередной раз из мира пустоты.

Сиригал же молчаливо сидел напротив, церемониально отпивая малыми глотками. Шрамы на его лице говорили бы простому человеку о многом, но Русберг почему-то подумал, что это всего лишь маска подобно маске моряка.

* * *

Ветер в эту пору настолько часто обрушивает свою силу в этих землях, что со временем кажется, будто бы он дует бесконечно. Но сейчас он несколько стих. Порывы не были уже столь сильными, ночное небо скрывалось за облаками, что также обычно, и лишь идеально белый снег позволял что-то увидеть, отражая скудный ночной полумрак. Но даже в такую пору никого не встретишь на засыпанной снегом тропе, которую Русберг определял подсознательно, так как вокруг стелился лишь гладкий снежный ковер. И лишь одинокие звериные завывания в ночи разносились по местности, многократно отражаясь от гор. Снежная пустыня, подобно песчаной, бескрайная и беспощадная, столь же беспощадна, хотя и забирала свою дань иначе.

Шли почти налегке, лишь небольшие заплечные мешки, чтобы было проще пробираться по снегам и молчаливо стиснув зубы от всепроникающего холода. Останавливаться нельзя, движение согревало, только широкие снегоступы на ногах не позволяли проваливаться под снежный покров, позволяя хоть сколько легче идти по норовящим поглотить сугробам.

Русберг не обращал внимания на холод, пытающийся сковать его тело, который нисколько не сравнится со смертным холодом ночи возле обители Теней. Сиригал же держался достойно для жителя жарких песков, одев заранее поверх кое-что из мехов, найденных в закромах пещеры. Вообще северосы всегда делали запасники во всех мало-мальски подходящих для убежища местах. Ведь кто знает, куда загонят снега, поэтому в пещере нашлись аккуратно сложенные свертки с теплой одеждой. Вообще не понятно, как Сиригал в своих одеяниях смог добраться до пещеры тем более в такую сильную вьюгу. Сейчас же его не узнать, сариец стал больше походить на североса, правда малость нелепого, местами торчали его алые шелка.

Бескрайние белоснежные просторы, лишь изредка встречающиеся следы недавно прошедших животных, по следам схожих со снежными псами. Небольшие засыпанные тонкие стволы деревьев, сбившихся в небольшие пролески. Иногда по пути встречались верхушки каменных руин некогда возвышавшихся сооружений. Камень старый, источенный ветром и водой, все еще сражался, оставаясь непогребенным под снегом подобно его собратьям, проигравшим эту бесконечную битву до следующих теплых дней, когда бесчисленные снега превратятся в журчащие бушующие потоки, прокладывающие себе русло между горными склонами к Ледяному морю. Густые низкие облака подобно ленивым черепахам нехотя волочились по ночному небу и вспарывали свои брюха острыми горными вершинами.

Русберг взглянул на противоположный хребет, там на одной из малых пологих вершин мерцали немногочисленные огоньки Риграда, неприступно возвышавшегося над снежным царством. Никакое людское войско не способно осадить его, любой враг, дерзнувший заявиться, попадал под пристреленные тяжелые арбалеты на узком огрызке, по сторонам которого разверзалась пропасть. Город Риград считается оплотом силы северосов, потому как даже в Чумную Пору не был повержен и предан огню подобно всем другим городам.

* * *

Горные склоны, словно кем-то небрежно нагроможденные отвесные гигантские глыбы и подточенные ветрами, неприступны ни для человека, ни для зверя, ни для птицы. Почти вертикальные отполированные ветрами монолиты, лишенные уступов и растительности уходили высоко в небеса, вспарывая облака и доставая, казалось, до звезд. У подножия посреди снежных насыпей идеальная гладь, не предвещающая ничего хорошего.

Предательская тишина, лишь хруст снега при малейшем давлении разносится подобно звону колоколов. Сиригал всматривался в идеально ровное полотно, внушающее опасение. Объяснить это нельзя, оно идет изнутри, но это чувство сильнее запоздалой тревоги, приходящей обычно в тот момент, когда от опасности не уйти. Но впереди единственный короткий путь, другой же более длинный и безопасный давно стоял перекрытым военным лагерем, чтобы ни один северос не смог проникнуть в земли Халлана.

Шаг — хруст снега подобно лавине эхом разлетелся вокруг. Лед, скрываемый толстым слоем снега, реагирует на любые посягательства в пределы не так, как в иных местах. Еще один шаг — эхо от хруста разнеслось в тот же момент, в ответ донесся протяжный тяжелый рев. Клинки вышли из своих ножен, застыли в воздухе, готовясь упиться кровью. Двое медленно пошли вперед, и каждый шаг разносился гулом тревожного негодования ледяного панциря, словно тот кричал и требовал убраться с него прочь. Навстречу доносились звуки надвигающейся угрозы, и с каждым мгновением звуки усиливались, походя на волны прибоя, раз за разом бьющие в берег все сильнее и сильнее. Они приготовились, пальцы еще сильнее сжали эфесы, во мраке нарастало надвигающееся размытое темнотой пятно. Готовясь встретить надвигающую угрозу, лезвия направили острия навстречу, но воины разом отскочили в стороны — мимо пронеслось огромное существо, покрытое белой шерстью, из-под которой местами торчали остроконечные роговые наросты.

— Вот значит, где они прячутся! — успел выпалить в кувырке Русберг, но Сиригал будто бы не услышал.

Существо уперлось своими массивными когтистыми лапами в белоснежную массу и развернулось — из-под шерсти на добычу смотрят десяток кроваво-красных буркал, пасть скалится рядами острых клыков, исторгая невыносимую вонь. Существо быстро пошло на Сиригала, кроша лед своими когтями, поднимая снежные массы и издавая внутриутробный рев. Не ожидая ни мгновения, Русберг и Сиригал атаковали, состригивая клинками шерсть в попытке пробить броню зверя. Клинки высекали искры, встречаясь с наростами, но не могли поразить пытающееся схватить и растерзать их существо. Лед не выдерживал под тяжестью, разнося вокруг эхом тяжелые звуки треска. Зверь молниеносно размахивал лапами, смыкал и размыкал пасть, перескакивал с места на место вслед за целью. Но жертвы двигались еще быстрее, их клинки рассекали снежные хлопья быстрее, чем те успевали разлететься на части и упасть. Каждый взмах когтистой лапой приближал смертный конец жертве, Русберг в последний момент уходил от когтей, прогибаясь настолько, что кости хрустели от напряжения, а мышцы рвались, порождая жуткую боль. Сиригалу было нелегче, зверь бросался на обоих разом, и лишь то, что ему нужны были мгновения для атаки обоих, позволяло тем жить. Трещины на льду разрастались во все стороны. Зубастая тошнотворная пасть блестели острыми рядами клыков, клацающими раз за разом в близости. Клинки высекали искры и лишь изрубали поднявшийся снег.

Тварь не страдала от холода или недостатка пищи, и скорее всего, напала на вторгшихся в пределы ее территории только ради забавы или стремления защитить свое. Хотя, все же просто ради убийства. И то, как она легко вертелась, изворачивалась, стремясь ранить жертву, было ясно, что существо знало, как убить так, что жертва даже не успеет среагировать. Два архивоина успевали совершить лишь постоянные уклонения и ответные попытки найти слабое место.

Русберг отпрыгнул, упал на колени, выгнув спину — зубастая пасть захлопнулась над ним в том месте, где мгновение назад он завершал прыжок через себя. Острые лезвия со свистом ударили куда-то в бока огромной морды зверя. Раздался лязг лопающегося лезвия, и отлетел кусок, но правое прошло. Жуткий рев и еще большая вонь от сразу же потекшей на Русберга слизи даровали мгновения. Сиригал вскочил на спину застывшей твари и принялся орудовать клинками, покрываясь все той же слизью и не останавливаясь, пока тварь не попятилась и не упала. Весь в слизистой тошнотворной массе Русберг встал, опираясь на уцелевший клинок.

Поверженная тварь растянулась на потрескавшемся льду, слизь растекалась из превратившейся с одной стороны в мешанину морды и раскрытой в последний раз пасти. Вдалеке раздались несколько почти одновременных завываний.

— Надо уходить, а то мамочке не понравится.

— Это что за тварь вообще?

— Никогда не видел, но слышал много историй про то, что ходят белые твари, и не спасают от них даже каменные стены.

Завывание усилилось.

Они бежали изо всех ног. У подножия отвесной горы чернел вход в заброшенную шахту. Грохот нарастал позади, рев приближающейся твари пробирал до мозга костей, лед под ногами содрогался и покрывался трещинами, оставались мгновения до того, как ледяной панцирь не выдержит, и идеальная гладь превратится в перекореженную ледяными торосами долину. Рывок на пределе сил, и два силуэта исчезли во тьме пещеры. Но они не остановились, продолжая бежать подальше от входа в широкую, хоть и полу заваленную шахту. Бренная слабость тела, наконец, взяла верх, пришлось остановиться и из последних сил встретить преследователей.

В такие моменты каждое мгновение невыносимого ожидания были хуже самой страшной встречи с врагом, так как само время уничтожало, разрывая изнутри не хуже приноровившегося палача. Своды содрогнулись, сверху посыпались камни и прогнившие перекрытия, плотное облако тлена и пыли ударили в лицо, внутрь ворвался рев. Тварь не прошла, лишь сильнее обрушив проход. Обратной дороги нет. Обессилив после боя, ранее несравнимого ни с одним его прошлым, Русберг дотронулся рукой до стены шахты — холодный и безжизненный камень, покрытый леденевшей пеленой, потрескался местами, но оставался гладким.

Воздуха не хватает, сердце как будто вырывается из оков груди, мышцы дрожат и сокращаются в лихорадочном жару вскипевшей крови. Разум мутнеет, но забытье не могло победить в этот раз, и сквозь уже привычно нахлынувшую боль и бессилие Русберг некоторое время продолжал идти, перебирая рукой по стене. Помутнение бессилия вскоре отступило под натиском внутренней силы, превозмогшей внутренние слабости и поборовшей телесное несовершенство. Шаги давались с трудом, как и разы до этого, но в именно этот раз он шел, не лишаясь сознания, не теряя смертельно много крови, которая не стремилась покинуть тело при малейшем случае. Его тело хоть и горит изнутри, но это было пламя вспыхнувшей силы восстановления после схватки. Конечно же, он не должен был в то же мгновение пойти бодро вперед, словно и не дрался только что. Это только в сказках герой с легкостью справляется с непобедимым врагом, а потом весело идет дальше на поиски новых приключений. В жизни же всегда приходит бессильная слабость после того, как истрачиваются все ресурсы тела, и оно требует возмещения, напоминая о себе одним единственным способом, знакомым тому и понимаемому любым — болью. Рука, подрагивая, полезла за пазуху, и достала оттуда вяленый кусок мяса. Русберг попытался прожевать, что давалось с трудом, мясо плохо поддавалась неуверенным разжевываниям. Но он жевал и даже не задумался о том, что Сиригал ушел немного вперед и не выглядел столь же истощенным, хотя так же сильно выкладывался в сражении. Русберг не задумался ни о чем, что касалось его спасителя, словно так и должно было быть. Он безгранично тому доверял, верил каждому слову, соглашался со всем, что тот предложит. И стоило бы задуматься, но даже зародыш такой мысли не появлялся в океане единовременно рождающихся сомнений, и главным сейчас была лишь та мысль, что заставляла осознавать себя.

Впервые ему удалось превозмочь человеческую слабость, которая ранее неоднократно подвергала опасности, ввергая из-за истощения жизненных сил в забытье и оставляя на краю жизни. Он ощущал, как тело освобождалось от прежних бренных оков и лишалось внушенных тому запретов. В следующий раз он сможет сделать чуть больше, и каждый новый шанс позволит увеличить пределы его возможностей. Эта уверенность заставляла идти вперед и не задумываться ни о чем-либо, кроме своих возможностей. Русберг чувствовал каждую частицу тела, рождавшуюся заново, лишаемую оков бренности. Мрак был яснее дня, внутренний жар благостно расплывался по перерожденным частицам, впитывая силу шахт впитавших в себя бесчисленные смерти. Именно это ощущение силы, исторгаемой телом при смерти, будь то растение, животное или разумное существо, именно эта оседающая, впитывающаяся в неживое и таящаяся веками сила привлекла его. Он ощутил каждую смерть, случившуюся некогда здесь, почувствовал силу посмертия. Столько воинов покоится под этими каменными сводами, столько некогда живших нашли свое погребение в чертогах, ставших для их сущностей тюрьмой, что вся их собранная воедино мощь способна сокрушать не то что богов, миры падут перед единой силой умерших. Пронизывающими волнами били их призывы, голоса давно умерших прорывались сквозь монолитные заслоны. Он шел и слушал, внимал каждому слову, принимал их, и те говорили, учили, делились.

* * *

Сиригал не оборачивался, идя впереди и ощущая, как горы содрогались где-то там наверху, как волновались потоки бытия и времени от вмешавшейся в их неведомое течение силы. Он знал, что с ним теперь будет и рад, все в мире проходит гораздо быстрее, но это и лучше, быть может он еще успеет что-нибудь сделать. Шаги позади его становились увереннее и тяжелее, хотя их было уже невозможно уловить, Сиригал просто знал это. Он теперь был уверен, что поверженная тварь вскоре уже бы не справилась с тем, кого когда-то звали иначе, и это имя ввергало в страх не только смертных. Но все это уже не имело значения, прошлым жить самоубийственно. Времена изменились, боги иные, люди другие, а мир уже не новорожденный, а престарелый.

* * *

Русберг догнал ушедшего вперед Сиригала и стоявшего неподвижно.

— Началась, — он еле слышно произнес, ноздри надулись, жадно вдыхая воздух.

— Война, — североса всегда радовало сие событие, он как никто другой ощущал зарождение войны, будучи далеко за дни конного пути подобно волкам, чувствующим свою жертву.

Тлен рождающейся войны распространялся быстрее ветра. Еще не поднялись в небеса новые столпы мертвого дыма, но уже ощущалась нависшая над миром пелена трупного смрада будущих полей сражений. Рожденные в войне ощущали присутствие незримых знамен, за которыми пойдут собиратели душ, опустошающие мир, лишающие его жизни. Война началась, хотя еще и не обратила города в пепелища, не поглотила локальные междоусобицы, не объединила былых врагов. Но это вопрос времени, которого с каждым мгновением оставалось все меньше.

* * *

Шахта лишь иногда сворачивала в сторону, но вскоре возвращалась на обратное направление. Все стены гладкие, местами покрытые трещинами, иногда встречались древние рисунки и заваленные проходы с явными следами умышленного завала, попросту запечатанные дополнительной кладкой из монолитных блоков, весящих на вид достаточно много. Каждый такой блок был также исписан, рядом с ними чувствовалась гнетущая сила, лишающая любых помыслов дотронуться и тем более разобрать завал. Внутри шахты оказалось намного теплее, ледяные оковы оставались далеко позади у самого входа. Чем дальше вглубь они продвигались, тем сильнее прогревался воздух. Вода внутрь пробиться не могла, скорее всего монолитные пласты горы не позволяли протиснуться тончайшим струйкам, способным впоследствии подточить неприступную породу и в итоге победить, образовав потоки водной массы, разрушающей горы изнутри.

Русберг отстраненно следовал за Сиригалом, их молчаливое путешествие наполнялось многократным отражением звуков шагов от стен шахты. Создавалось ощущение присутствия кого-то другого, идущего то ли следом, то ли впереди, и иллюзия была настолько сильна, что у обычного смертного мог бы помутнеть рассудок.

Спустя бесконечно долгое время, измеренное лигами шагов, впереди, разгоняя мрак, мелькнул свет, точнее точка, источающая его. При приближении мрак отступал все сильнее, не в силах противостоять свету, с непривычки сначала немного ослепившему, заставляя прищуриться. Ровные стены сменились на обрушенные за время, повстречались кости нескольких старателей, решивших попытать счастья. Прогнившие подпорки покрылись древесным грибом, съедающим остатки древесины, и вода здесь текла мелкими струйками прямо из трещин в потолке.

Свежий весенний воздух ударил в лицо и сразу же одурманил после запертого веками тяжелого не хуже разливного пойла какого-нибудь трактира. Дневное солнце все еще не поднималось столь высоко, как в пору Плодов, а лучи уже отвоевывали земли у залежавшегося снега. С полуночной стороны горной цепи девственный лес подступил прямо к обрывистым склонам гор, так же оттесанным, как и по другую сторону. Деревья высокие и большей частью хвойные. Под кронами, куда еще не добрались солнечные лучи, лежит снег. На солнечных местах появлялись лесные цветы. Словно и нет по другую сторону гор холодной заснеженной земли, прочных оков льда и снега.

— Ну вот, — Сиригал жадно вдохнул теплый воздух, — Можно и отдохнуть.

Русберг снял с пояса небольшую походную сумку, которая по форме была сделана так, чтобы огибать весь пояс, прочно держась на ремне и не провисая под тяжестью содержимого. Он покопался немного в ней, достав несколько кусков вяленого мяса, кусочки которого жевал внутри пещеры, борясь со слабостью. Присели на камни около шахты и медленно стали жевать тугие кусочки мяса, слушая звуки весеннего леса, позабывшего топор лесоруба. От шахты в лес уходил небольшой пролесок, на месте которого когда-то была уложенная камнем дорога. По сторонам деревья более рослые. Здесь давно не было людей, места одичали, а когда-то по этой дороге шли караваны, и не было необходимости огибать горную цепь до первого перевала по Каменистому Тракту, тратя на это несколько дней пути.

Внезапное рычание вблизи разрушило идиллию окружающего спокойствия, и перекусывающие невольно развернулись, опешив от неожидаемой атаки. Волчица смотрела с оскалом прямо в глаза, рыча и показывая острые зубы. Русберг было приготовился, готовый атаковать без оружия так, как это делал неоднократно, но Сиригал его опередил — кусок вяленого мяса полетел прямо волчице в пасть. Та сразу же схватила и убежала прочь.

— Не убивай если сыт.

— Забрать жизнь ради жизни.

Сиригал улыбнулся и продолжил жевать свой кусок мяса. Внезапное гнетущее ощущение пронзило все естество обоих. Сиригал закрыл глаза ненадолго, на небе сгущались облака. Сиригал резко встал.

— Нужно торопиться, — бросил он, собираясь.

Русберг последовал за уходящем в пролесок Сиригалом.

* * *

Лесная просека изрядно заросла, отличаясь от леса лишь меньшей высотой деревьев и кустарника. Настил из камней оброс мхом, лишь местами виднеющимся из-под залежалого снега. Иногда просеку пересекали следы животных. Массивные деревья грозно возвышались над просекой, закрывая ее своими кронами, но при этом все деревья росли на определенном отдалении друг от друга, будто бы кто-то их так посадил специально, чтобы те не мешали расти своим собратьям. Тихий и нетронутый лес вселял временное спокойствие. Чистый воздух, наполненный запахом хвои, заставлял дышать полной грудью.

К вечеру лес уступил место подлеску, переходящему в равнинный луг, огибаемый с одной стороны каменистым валом. С другой стороны огибал Каменистый тракт. Снег на открытом лугу пропал, земля еще не успела высохнуть, и лишь прошлогодняя трава не позволяла утонуть в весенней грязи. Каменистый тракт, словно борозда посреди нетронутого луга, врезался в лесной массив, уходя далеко на Полночь. Весь тракт вымощен из каменных пластов различной формы и размера, лишь иногда сменяясь обычной грунтовой насыпью — явным свидетельством необузданности природы, время от времени сметающей людские творения. Странно видеть самый главный тракт и единственный ведущий в Холодные земли пустым. Следы на дороге застарелые, последний раз тут проходили давно, а следы животных говорили о том, что зверь стал утрачивать боязнь в этих местах.

Темнело, но останавливаться на пути они не собирались. В диких местах даже на дороге останавливаться было всегда не самым умным решением даже и для большого числа людей. А здесь зверь вдобавок и не особо опасливый, и навряд ли его испугает огонь костерка.

— Надо бы заночевать.

— Недалеко должен быть хутор.

— Странно тихо как-то вокруг.

— Я тоже заметил, да и дорога пустеет, словно забросили ее.

— Что-то творится в мире, и мы скоро узнаем, что именно.

Первый разговор за долгое время, даже на привале они не завели беседу, все больше прислушиваясь к окружающему миру. Да и вести заправские беседы во время ходьбы — лишь тратить больше сил, отвлекаться на разговор, чем могут воспользоваться решившие напасть на двух пеших путников, не смотря на их оружие.

* * *

Над оградой из бревенчатого частокола по углам возвышались несколько пустеющих дозорных башенок, массивные ворота имели небольшие прорези-бойницы.

Стук по воротам услышали сразу, над воротами кто-то стал подсвечивать фонарем, за воротами послышалась возня. В прорези показались чьи-то глаза.

— Слушаю вас, люди добрые, — пробасили из-за ворот.

— Мы идем из Халлана, ночь застала в пути рядом с вашим хутором, вот и решили попытать у вас, пустите ли на ночлег. С оплатой не обидим.

— Пустить, а чего же не пустить, коль просят. Только это, оружие придется сдать, мало ли чего, сами понимаете.

Заскрипели затворы, и ворота открылись. Внутри стоял рослый мужик в крестьянских одеяниях с ножом на поясе. Позади его в полумраке двора еще пара мужиков кто с чем.

— Заходите, гости дорогие, коли принесла вас нелегкая. Оружие свое тут оставьте. За постой и еду просим только золото.

— Золото, так золото.

Завидев золотой сарийский чекан, сразу же стали более доброжелательными к столь почтенным гостям.

Предвратное пространство отделено от остального хутора стеной и вторыми воротами, что свойственно для здешних мест. За вторыми дверями гости вновь не оказались в открытой части хутора, а лишь на так же отгороженной площадке, на которой размещались загон для лошадей и вход в небольшую двухэтажную рубленую избу с закоптившимися оконцами. Справа от избы в примыкающей стене так же были ворота. В воздухе висел какой-то тяжелый смрад, малозаметный среди скопившегося запаха кучи навоза.

— Прошу в избу, она у нас как раз для постояльцев.

— Чего же вы так оградились и снаружи, и внутри, — любопытство нездешнего не вызвало у хозяев подозрения.

— Дык, места же дикие. Вот и огородились от зверя всякого, от иной напасти. А внутри огородили на случай, если принесет кого лихого, чтобы не смог сразу прорваться к избам и дворам.

— А иной кто же может напасть?

— Да мало ли кто, вылезет страх какой из леса или гор и позарится к нам. Бывало, сидели по хатам, а он ходит кругами и забор скребет своими когтями. Жуть.

Внутри избы пара длинных столов, вместо стойки оконце в бревенчатой стене и крутая лестница на второй этаж. Гости сели за свободный стол, за соседним столом сидели хуторяне, больше беседующие, чем пьющие и евшие. Еду и выпивку вынес мужчина, что казалось несвойственным — обычно подносили женщины. Вообще было странным, что с момента входа за ворота они ни разу не увидели хотя бы одну женщину.

Мясо оказалось сыроватым, хуторяне за соседним столом ели такое же с виду мясо и не понять, нравится оно или нет, между собой они вели разговор о прошлой охоте в лесу. Русберг взял чарку, чтобы отпить, и заметил молчаливый взгляд Сиригала. Тот смотрел так, что давал понять о своих сомнениях, но Русберг слегка моргнул и отпил из чарки с видом жажды и удовлетворения.

Яд, он с легкостью распознал, хотя и пытались его замаскировать травами. Свойства этого яда не проявляются сразу, а лишь тогда, когда употребивший его засыпает. Но спать уже никто не собирался.

— Надеюсь, все господам понравилось, если же нет, не обессудьте. Стряпуха приболела, вот и приходится за нее вертеться. Да и остальные бабы болеют, словно порчу кто-то навел на них, вот и приходится мужикам всю работу делать.

— Все хорошо, — Сиригал постарался не выдавать голосом напряжения.

— Ну и славно, а комната ваша первая сразу, как поднимитесь по лестнице.

Гости одобрительно кивнули, встали из-за стола и поднялись наверх, первая из дверей в комнату была приоткрыта. Как они вошли, та проскрипела и закрылась за гостями.

Комнатка с двумя лежаками, небольшое оконце, в которое даже ребенок не пролезет. Русберг медленно снял все сковывающее, Сиригал жестами указал на свои действия, но северос его поправил, показав, что сделает все сам, и лучше не мешаться. Все же он был выращенным Убийцей Теней, Нерожденным, который безоружный столь же смертоносен, как и вооруженный. Он указал Сиригалу, чтобы тот ложился, поворочался некоторое время и притих, словно бы заснули. Сиригал так и сделал, а Русберг все это время стоял застывшей статуей перед дверью.

* * *

Слабая вибрация половых досок в полнейшей тишине выдала идущего по лестнице. Когда тот встал перед дверью и приготовился открыть ту, ударом ноги, сорвавшись с места, Русберг разнес дверь, щепки разлетались и замедлялись в полете. Удар растопыренной ладонью по горлу опрокинул стоявшего за дверью через перила, и тот столь же медленно, как и куски двери, стал падать вниз. Русберг двигался быстрее, чем мог это сделать раньше, и все вокруг казалось очень медлительным, даже течение времени словно бы увязало вокруг него. Второй, что стоял рядом с дверью не успел даже измениться в лице, как его грудная клетка разорвалась от локтевого удара прямо в сплетение, прибивающего к стене, кровь вырвалась фонтаном и тут же замедлилась в воздухе.

Прыжок через перила, внизу вялые попытке атаковать размытую тень. Приземление на третьего, смотрящего прямо на низринувшуюся на того угрозу, в глазах его были удивление и страх, хруст костей, всплеск крови из рваной раны на горле, и вновь капли вырвались и застыли в воздухе. Прыжок через стол, свист сопротивляющегося воздуха и удар кулаком в лоб попытавшемуся почему-то пригнуться, хруст черепа и брызги крови. В глаз последнего воткнулась наполовину простая вилка, подлетевшая от стола.

Сиригал вышел из комнаты, осматриваясь вокруг, Русберг еле стоял на ногах, опираясь окровавленными руками о стол, из носа текла тонкая струйка крови, рядом лежало истекающее тело с расколотым черепом. Сариец медленно спустился по лестнице.

— Сила Смерти, — произнес Сиригал, — Что они сотворили с тобой?..

Тяжелое дыхание.

— Кто это, как думаешь?

— Кто бы ни был, зря они так поступили с хуторянами. Я еще на входе почувствовал.

— Я понял по твоим глазам. Что же они из тебя сотворили-то?

— Идеальное оружие, которое им было необходимо. Всего лишь.

* * *

Они вышли во двор, Русберг подошел к воротам в стене-перегородке и распахнул их. Смрад шел от брошенных в кучу тел хуторян: мужчины, женщины, дети, старики.

— Нам следует переодеться, — Сиригал где-то отыскал одежду убийц, — Так будем менее выделяться.

— И не стоит показывать не местные монеты.

* * *

Через пару минут Сиригала было не узнать, темная кожа скрывалась под большим плотным капюшоном и добротными походными перчатками. Он был прав в том, что уж слишком выделялись — северос в мехах и сариец в доспехах и шелках. Спутать с кем-либо невозможно, разве если не найдется еще одна такая парочка в этих землях.

Покидая хутор, Русберг поджог его, дабы тела погибших хуторян не достались зверям, которые вокруг за это время собрались, прячась в окрестных лесах. Да и какие никакие похороны. Русберг даже почувствовал, как гнетущий смрад стремительно исчезал с дымом погребального кострища. Вся посмертная энергия невинно убиенных покидало это место, грозившее стать гиблым для всего. Поэтому церковники и обожали очистительные костры, сжигая на них всех неугодных и обвиненных, дабы их проклятия исчезали бы в пламене вместе с ними.

Двое удалялись на Полночь, позади огонь поднимался все выше и выше над хуторскими крышами, озаряя тихую ночь. Дым устремлялся в безоблачное небо, скрывая собой звезды. Где-то в лесу раздался вой одинокого зверя. Лошади покорно брели по ночной каменной дороге прочь от уже гиблого, но помеченного смертью, места, везя на себе новых хозяев. Ночь выдалась спокойной и тихой, лишь цоканье подкованных копыт по камням дороги наполняло ночь.

* * *

Смерть. Чего хочет от него эта костлявая старуха? Куда бы он ни пошел, все вокруг умирают, даже в безлюдных местах она находит способы с его помощью забрать чью-то жизнь. Почему она не позабудет о нем? Почему? Ведь столько раз он умирал, но так и не достался ей. А может именно поэтому? Он до сих пор постоянно ускользал из ее цепких лап, как бы ни пыталась заполучить его. Интересные доводы, Смерть не может убить смертного. Ирония, не более, но совместив его с образами из прошлого, выходит, что это уже истина. Хотя, также может быть и заблуждение, которое рано или поздно все равно бросает в цепкие когти костлявой.

— О чем задумался? — промолвил Сиригал.

— Да так…

* * *

Пепелище на месте недавно стоявшего хутора прогорало до тлена. Вокруг стоял сильный запах пепла, звери убежали прочь и не стремились приблизиться. И лишь одинокий черный ворон сидел на ветви старого дерева, стоявшего в стороне, и молчаливо наблюдал своими бездонными глазами.

Междуглавие 5

Богатые убранства из белого золота, белоснежных шелков и боевых трофеев украшали мраморный зал. Неотразимая воительница и мужчина в одеждах, испещренных изображениями креста, сидели в громоздких изящных креслах, увлекшись настольной игрой, занимающей круглый стол больших размеров. Вокруг гуляли причудливые красивые создания. На раскидистых ветвях невысоких деревьев многоголосые птицы и создания распевали мелодичные песни.

На столе изображен рельеф разрушенной бесконечными войнами местности: пустые русла, обрушенные горы, потрескавшиеся от бесконечного испепеления некогда населенные земли, извержения вулканов, высушенное дно морей и бесчисленные фигурки марионеток по всему полю. С одной стороны располагались фигурки похожих на людей великанов, крылатых существ, драконов, уродливых и страшных существ. С другой стороны стояли сияющие войска тех, кем играли двое.

Воительница с ухмылкой сделала жест, и многочисленное войско двинулось на малочисленные позиции противника. Драконы разом ударили по выдвинувшимся войскам вперед, испепеляя всю передовую.

— Неплохой ход, — ухмыльнулся мужчина.

Воительница ехидно улыбнулась и вновь отдала команду, перед драконами из пустоты появились аморфные существа, накинувшиеся на тех и буквально облепляющие их сотнями щупалец. Невидимый противник приказал остаткам отступить к сгруппировавшемся у подножия разрушенной горы.

— Ну зачем же ты так быстро, я не успел повеселиться. Что ж. Пора завершать, — уже нетерпеливым тоном проворчал мужчина. Он провел рукой, все бесчисленные легионы разом устремились на противника, уничтожая остатки.

— Ну вот, все удовольствие испортил, — воительница надула пышные губки.

Сияющие фигурки с успехом сметали все оборонявшиеся фигурки, особо успешно это получалось у фигурок, похожих на людей с крыльями. Вскоре игра закончилась. Мужчина с удовлетворением откинулся на спинку кресла, потирая руки.

— А я так хотела поиграться, — она скрестила руки на пышной груди и насупила носик.

— Ну, перестань дуться, еще наиграешься. Главное, эту игру мы выиграли.

* * *

В зал вошел крылатый человек, капли крови стекали по перьям. В руках у него был огромный копье-меч, увенчанный крестом, по лезвию текла кровь. Пачкая белоснежный пол, он шел к сидевшим.

— Как успехи Гардиил? — ради начала разговора задал вопрос мужчина.

— Мир очистили от Грешной Гнили, теперь он безгрешен, Руфир, — с удовлетворением и надменной гордостью произнес Гардиил, — Немного отдохну и снова в бой, столько еще миров освобождать предстоит.

После этих слов он удалился, Руфир и воительница остались вновь одни.

— Ну что? Еще одну игру, Сайри?

* * *

В окно влетел черный ворон и сел на корону фонтана, направив свой взгляд на Руфира.

— Ныне все складывается как-никак лучше, — откинулся он с улыбкой полного удовлетворения происходящим, — Мы нашли его.

Глава 6. Одержимый

Тяжелые повозки с трудом волочились по песку, постоянно увязывая колесами настолько, что приходилось их откапывать. Даже замена на более широкое полотно колеса не решала проблему. Приходилось людям постоянно толкать, лошади не выдерживали, изливаясь потом и выдыхаясь. Гаргуты почему-то не желали волочить за собой телеги. Пешие колонны церковников страдали от жары, к которой они не привычны и сейчас всячески проклинали эти места, сетуя на Создателя, который правильно сделал, что поселил в этом адском месте иноверцев, даровав верующим более благодатные просторы.

Доспехи нагревались на солнце и невыносимо натирали всяческие места, кожа словно плавилась, открытые участки тела в считанные часы покрывались волдырями и облезали, причиняя горящую боль. Воды немного, есть вообще не мог никто: попытавшихся почти сразу же рвало.

За строгими порядками по пескам волочились четыре сотни в до блеска начищенных доспехах из резервов. Между первой сотней легионеров и остальными тремя сотнями брели несколько сотен ополченцев, кого выловили ищейки по разным закоулкам подвластных земель. По бокам колонны каждые десяток шагов шел особый церковник с бастардом наперевес. Позади резервов на небольшом отделении брели надзорные и простой люд.

Какой бы война не была, но народ всегда ищет лучшей доли, давали вольную всем последовавшим, освобождали от налогов в новых землях. Обыденное дело, иначе народ не пошел бы. А так, нет-нет, да и попробует кто-нибудь свои силы в слабине господской. Особо туда шел лихой и вороватый народец, а также гулящие женщины, на это церковники не столь строго следили, имея особые указания. Вот и тянулась за войском вереница всякого люда.

* * *

Старые сандалии утопали в песке, старческое восприятие вскоре перестало реагировать на режущие песчинки в силу привычки к хроническим болям. Поношенные одеяния мало чем отличались от тряпья простого люда, разве что на рукавах просматривались затертые символы принадлежности. Но никто не обращал внимание на малоразличимые следы от символов. Старик брел в общей веренице, старая походная сумка висела через плечо. Сыпучие пески угнетали, палку для опоры применять бесполезно, и поэтому он попросту нес ее в руках, машинально поглаживая рифленую древесную поверхность.

Пески неизменны, но он не так молод, как десятилетия назад, когда первый раз выступил в это безжалостное царство. Тогда он был в числе особых десятков магов, он был молод и силен, иная жизнь. Людей в то время было гораздо больше, но ими не разбрасывались, как ныне, используя для атак наемников. Тогда он впервые осознал силу малочисленного народа, способного завоевать другие царства, но почему-то ограничившегося самоизоляцией. Легионы сталкивались с сотней защищавших. Магия была на высшей ступени своей значимости, но это было давно, в первой половине его уже затянувшейся жизни.

Оставалось лишь тянуть старческое бремя и жить воспоминаниями, переставшими быть собственными задолго до того, как он впал в старческие бредни, самоустранившись из окружающего мира. Предательская старость, все больше и больше кусочков вырывает из памяти, но все же не все, кое-что все же еще помнится. Иначе он был бы уже давно обычным стариком, просящим подаяния у прохожих. Странно, почему же на него некоторые так косятся и пытаются сделать вид, что не обращают внимания? Странно, быть может, у него разыгралась старческая фобия, или как ее там? Хотя, не удивительно, одинокий старикан еле бредет среди таких же нищих, каждый второй из которых с удовольствием лишил бы его жизни ради лишь того, чтобы попробовать найти в его старой сумке хоть что-то стоящее, что можно было бы перепродать или обменять на еду. Единственное, что сдерживало всех этих озлобленных на жизнь людей, так это те самые церковники, которые и начали всю эту войну.

Как же здесь невыносимо жарко!

Старик иногда оглядывался и не мог различить ничего дальше пары десятков шагов, но все же знал, что даже за последним барханом, чьи очертания могли бы увидеться отсюда, вереница не прекращалась. В пустыню уходили чуть ли не последние силы Халлана и все ради той цели, что появилась сотни кругов назад. Улыбка появилась на ссохшемся лице, оказывается, он стал размышлять о высоких целях целой империи. Раньше и не думал о таком, когда также шел в цепочке в былые годы. Но вот зачем он сам брел по горячим пескам в город, в котором никто из ищущих лучшей доли не найдет ничего кроме новой надежды. Зачем? Вопрос, который каждый из людей не раз задает себе в течение своей короткой жизни.

Зачем он шел?

Ответ был внутри старой походной сумки в манускриптах, что лежали там. На кожаных лоскутах начертано то, что он так долго искал, то, что было смыслом остатков собственной жизни. И сейчас рука крепко держала сумку, чтобы никто не смог отобрать эту ценность и лишить тем самым всех надежд.

* * *

Врата в город валялись в песке грудой обломков дерева и металла, понемногу растаскиваемые на ночные костры караульных. Золото еще во время осады исчезло с останков от ворот, оставив о себе только напоминания в виде форменных вмятин. Во многих местах крепостной стены и башнях зияли дыры, оплавленный камень и копоть вокруг. У каждой бреши возились люди. Вся прежняя пышность убранства пропала, на месте остались лишь напоминания о прежних украшениях в виде торчащих гвоздей и отпечатков в глиняных стенах.

В арке движение сильно замедлялось дозорными десятками войск и церковников, осматривавших все, что везлось в город. По сторонам стояли шатры, под которыми укрывались вербовщики. Каждый прибывший, кроме войск, обязан был записаться и по желанию спросить работу у вербовщика. Платить ничего не надо, что, несомненно, привлекало бедняков, дошедших до этих мест ни за день пути.

Войска проходили через арку в город в первую очередь, далее могли следовать те, кто шел налегке, после уже груженные. Хотя, стоило заплатить караульным, и тебя пропускали вне очереди со всем твоим скарбом, оставался лишь вопрос в тяжести кошелька.

* * *

— Проходи, проходи, чего застряли?! — во все горло кричал один из караульных, то и дело толкая кого-нибудь попавшегося в спину, словно от этого все остальные поспешат пройти через арку.

— Расступись! Прочь! — донеслось позади.

Два гаргута с ревом и явным нежеланием тащили к арке большую стальную клетку на массивной телеге, за клеткой и перед ней шли три десятка церковников в красных рясах. Народ, как только увидел тех, кто кричал, поспешил посторониться на значительное расстояние. В арке усилилась давка. Народ искренне боялся тех, кто шел в красной рясе с гербом черный крест на золотом щите, больше чем любого иного церковника. Люди пытались отойти подальше, спрятаться за другими, скрыть своих лиц, но алые не обращали внимания, не поднимая лиц под большими капюшонами.

* * *

Инквизиция — слово, коего боялись все. Никто не осмелится взглянуть в глаза инквизитору. Они были судьями Всевышнего, они были главными палачами Веры, они были Законом. Когда была создана Инквизиция, никто уже и не помнит. Лишь в писаниях упоминания о первых Воинах Инквизиции появились в текстах про Времена Мрака. «Когда над миром воспылали тысячи костров очищения, а Ведьмы, Ересиархи и прочие приспешники Тьмы овладели душами людей». После того роль Инквизиции увеличивалась, спустя много времени та перестала быть веткой Церкви, став отдельной армией вершащих свое правосудие.

* * *

Инквизиторская колонна медленно прошла через арку, даже церковники потупили свои взгляды, вспоминая различные молитвы восхваления сынов Создателя.

Народ явно занервничал, все уповали на слободу, но если инквизиторы здесь, то не бывать этому. Народ шептался, но так, чтобы не услышал кто лишний. Вскоре движение возобновилось, и вновь началась давка, ведь не смотря на последние события, никто не желал оставаться на ночь снаружи стен города, хотя и закрывать ворота никто не собирался. Старый имперский менталитет и порядки впитались в каждого настолько, что даже здесь все стремились их исполнять. Взять хотя бы для примера порядок запирания городских ворот на ночь.

* * *

Взору город предстал не в лучшем виде, большинство домов в ближайшей части города к разрушенным воротам превратились в закопченные руины. Обгоревшие деревья срублены под самый корень. Водные каналы засорены, от воды, углов и стен источалась вонь халланских городов. Вся прежняя чистота утонула под бесчисленными нечистотами. Полуразрушенные дома по большей части уже кем-то были заселены, обрушенные руины разгребались, и на их месте строились подобия хибар.

Торговали прямо на старых уцелевших торговых рядах, продавалось вяленое мясо, вода, вещи из разграбленного города. И никому не было дела, что и откуда пришло на торговые ряды. Появились и игроки, обманывавшие зевак и халдеев, не способных здраво мыслить, забирая у тех последнее. Городская стража не обращала на развивавшиеся торговые ряды никакого внимания, разве что время от времени подходя к тем за данью.

На главной площади возвышались несколько виселиц с повешенными прямиком напротив дворца, местами чернеющего от копоти пожарища. В нескольких местах крыши зияли дыры. Рядом с виселицами зловеще чернели прогалины от кострищ, для чего те были, никому объяснять не надо. Повсюду стояли бесчисленные палатки и шатры войск Халлана и церковников. Полуразрушенный дворец занят новыми хозяевами города, большая телега со стальной клеткой стояла во дворе дворца.

Простой люд зачастую ютился в хибарах, наспех сооружая из всего, что принесли с собой или нашли среди обломков города.

* * *

Старик постелил около стены подстилку и присел на нее, осматриваясь вокруг себя. Старые ноги гудели, болело все тело, напоминая о своей бренности. Заветная сумка ночью заменит подушку, сейчас он немного посидит и ляжет, накрывшись старой тряпью, что нашел среди обломков одного из домов. Сейчас передохнет, прожует кусок вяленого мяса, запьет водой и ляжет спать. Как же болят ноги, неминуемая старость все больше и больше овладевает телом. Как хотелось бы продлить молодость. Но ему, некогда сильному магу, это непосильно, пока. Руки дрожат, странно, только сейчас это заметил.

Мимо прошли двое церковников, с пренебрежением взглянувших на сидевшего в уголке старика.

Усмехнулись, над чем? Над тем, что обнищавший старик забился, словно уличный пес в угол? Или над тем, что вот так ведет свое существование последний из некогда сильного ордена, погибшего в одной из войн, или над бросившим архивы библиотеки, которая никому более не нужна была, и подавшимся в скитания? А может и над тем, что считают любого простолюдина ничем, мусором, вот и ухмыляются над чужой нуждою. Но ничего, все еще изменится, все будет по-другому…

* * *

Долгие вчерашние размышления побороли бессонницу и незаметно погрузили в крепкий сон, так хорошо давно он не спал. Старик приподнялся с настила и присел, пытаясь прогнать необычно тяжелую утреннюю усталость после сна, как будто бы он и не спал вовсе. Покряхтывая от утреннего замления всего тела, он пытался размять пролежни. Солнце уже припекало, и нельзя уже сказать, что утро.

«Нужно немного перекусить и двинуться дальше в путь, в сумке должно было еще остаться немного вяленого мяса. Сумка! Где она? А вот! Но!»

Руки судорожно схватили старую сумку, старик распахнул ее и…. пара кусков вяленого мяса лишь валялась на дне опустевшей сумки. Руки задрожали, лицо покрылось морщинами, глаза истерично забегали.

«Украли! Как так?»

Он никогда не спал спокойно, но тут один раз заснул, и украли! Стоп, успокоиться, он уже давно не безумный юнец, все нужно проанализировать, не в первый раз.

«Украли, когда я спал. Еще до сих пор мутит. Сонное снадобье, заклинание или что-то подобное».

Собраться, вспомнить все, что он знал раньше.

«Поиск! Да, это поможет. Старое простое заклинание. Но нужен кристалл, надо поискать, вроде бы был в карманах».

Старые руки принялись перебирать все, что было в карманах. Среди всего вскоре нашелся кристалл, точнее его осколок, совсем небольшой и тусклый. Старик встал, собрал пожитки и повернулся лицом к стене — никто не должен видеть его колдовство. Кристалл лежал на ладони, старик смотрел на него и тихо произнес заветные слова, кристалл засветился и взлетел над ладонью. После чего кристалл истаял, и лишь видимое для старика свечение указывало направление. Тот поспешно пошел по улице, следуя направлению свечения. Шаги вновь отзывались небольшой болью, но медлить нельзя было. Главное догнать воров, а потом, потом…

* * *

— Сия пентаграмма должна быть соблюдена согласно расположению всех светил и сторон небесных. Иначе у вас ничего не получится. Данная фигура предназначена для усиления ваших сил и сил ваших соратников.

Голос магистра писклявый и высокий разносился по аудитории подобно писку комара, он похаживал вокруг только что нарисованной им на полу фигуры. Ученики сидели за трибунами полукругом на ступенчатых ярусах. Над потолком на балконах наблюдали слушатели из числа уже получивших дипломы факультета.

На лекциях магистра всегда было много людей, его труд о боевом применении основ магии был крайне популярен. Вот и сейчас на этой лекции он обучал применять обычные для магов магические предметы для усиления собственных сил и более сильного воздействия, как он любил выражаться.

Магистр Сирл преподавал теорию применения магических сил. Но молодой аколит Хирлад всегда с упоением конспектировал все лекции, заучивая и готовя свою работу по анализу трудов прикладного применения магии для экзамена.

— Сейчас я продемонстрирую вам, как сия пентаграмма увеличивает силу простого заклинания.

Магистр встал в центр пентаграммы.

— Все из вас могут создавать простой сгусток магии, будь то огненный шар или молния. Я покажу вам, как повлияет сия фигура на простое заклинание по вызову дождя.

Магистр пальцами в воздухе прочертил фигуру заклинания, пентаграмма вспыхнула — над одной из трибун в воздухе появилось черное облако, из которого, словно из ведра, вырвался поток воды и облил задремавшего слушателя, тот мокрый вскочил — вся аудитория раздалась дружным смехом.

— Молодой человек, потрудитесь на моих предметах не спать…

* * *

Воспоминания на некоторое время отринули внимание от непереносимого жара песков, палящего солнца и ноющей боли во всем теле. Старые добрые времена, как давно это было. Молодость и безмятежность. Пятнадцать славных лет обучения на факультете Практической Общей Магии в Академии. Но это уже просто воспоминания, а сейчас он брел по горячим пескам под палящим солнцем по следу воров. Откуда у него еще силы были на это, хоть он и маг, но он уже давно не юнец. Старик брел, медленно, но брел, почти у цели. Он так долго держал древние свитки в руках, что даже с завязанными глазами мог легко определить вблизи, где они лежали. И сейчас чувство присутствия с каждым шагом усиливалось. Уже и магического указателя не требовалось, старик и так знал, куда идти, но в силу старости даже и не вспомнил о том, что огонек нужно убрать. Через несколько часов он просто перестал обращать внимание на мерцающее сияние, ковыляя вперед и вперед.

Жара давила, постоянная жажда душила, старые глаза подводили. Уже казалось, что несколько черных теней кружат вокруг, словно кто-то в небе кружил над ним. Но и это было безразлично, потрескавшиеся губы бормотали лишь «манускрипты, мануксрипты, мнаукрсипты, манукрипсты, макристы». Ссохшиеся пальцы крепко вцепились в отполированную годами палку, служащую опорой ранее, но не сейчас, когда старик, не взирая на изнуряющую жару, горячий песок, карабкался на бархан подобно мальчишке, взбирающемуся на заснеженную горку.

* * *

— Вот смотри, если взять вот корень Сарха, размолоть его и смешать с твоим снадобьем, то эффект возрастет, — рыжеволосый юнец доброжелательно улыбался, пытаясь убедить в искренности.

— А по-моему эффект будет совершенно обратный.

— Ты мне не веришь? — будто бы искренне удивился он, — Я вычитал это в родовой книге, а в ней есть такие секреты, о которых не учат.

— Но…

— Я тебе говорю, добавь, и эффект усилится.

Он размолол черный корень, открыл колбу с фиолетовой жидкостью и всыпал ее. Жидкость резко стала алой, забурлила, пошел розовый пар, и прогремел хлопок, разгоняющий во все стороны облака розового тумана. Все ученики в лаборатории засмеялись, особенно сильно рыжеволосый.

— Я же говорил, что эффект усилится, а ты не верил, — сквозь хохот прогремел он.

— Мистер Парнис! — раздался женский голос из подсобки, — Живо сюда!..

* * *

Вечно палящее солнце, казалось, в одной точке неба мучительно медленно смещалось в сторону Заката. Одиноко идущая фигура по изнуряющей пустыне словно бы и не замечала кружащих над ней птиц, жара накаленного песка под ногами, гнетущего ветра.

Фигура брела строго по прямой, словно бы под ногами была вычерчена линия, по которой следовало идти, не взирая на многочисленные барханы, невесть откуда взявшиеся останки полузасыпанных руин. Фигура брела, не смотря ни на что, хотя и одежды на ней не подходили под условия жаркой пустыни, седовласая полу облысевшая голова вообще ничем не накрыта.

И когда солнце наконец пропало с небосклона, пришло вечернее облегчение для всего мира песков. Но фигура будто бы и не заметила этого, продолжая идти все так же прямо, а вокруг просыпалась жизнь.

Вылезали насекомые, мелкие зверьки, змеи и ящерицы, которым днем приходится прятаться от смертельной жары глубоко в песках. Идущий по пустыне игнорировал ползающих рядом ядовитых насекомых, змей, словно бы их и не было. А теми пески все больше и больше кишели, и не одно существо не бросалось на бредущую фигуру, почти наступающую на ползающих под ногами.

* * *

«За следующим барханом, они там, не ждут, это хорошо. Что теперь? Главное, все правильно обдумать, чтобы быстро и внезапно всех убить».

Другого пути старик не стал даже и обдумывать. Как это не похоже на старого слабого почти все позабывшего мага. Хирлад никогда не убивал, но почему-то сейчас все его мысли направлены для того, чтобы вспомнить заклинания быстрые, эффективные и смертоносные.

Не зря он провел большую часть своей жизни среди гор свитков и книг, старик мало что помнил из того, чему обучали в академии, но вот сейчас отчетливо вспоминал те письмена, что читал и изучал в библиотеке. Вспоминал древние и страшные символы, ужасную магию, запретную и забытую. Но сначала нужно убрать магический огонек, о котором он позабыл. Шелушащиеся пальцы вычертили фигуру, и огонек истаял. Забирался на бархан осторожно, что заняло большее время, чем если бы он был помоложе. Кругом уже ночь, звуки ночных существ разгоняли тишину, все время кто-то совсем рядом издавал шорох, но Хирлад не обращал никакого внимания, все его мысли были заняты расправой.

* * *

Небольшой оазис посреди пустыни — несколько деревьев и кустов вокруг защищенного от песков колодца. Тени вокруг костерка, не ожидают нападения. Громко беседуют и смеются. Вроде бы и не выставили никого в дозор.

Старик палкой принялся вычерчивать на песке символы и фигуры, не схожие с тем, чему обучали когда-нибудь в Академии. Магистры даже и не смогли бы понять, что они означают, тем более применить. Хирлад с предельной точностью вычерчивал символы, которые видел лишь один раз и не понял тогда их значения. Но почему-то сейчас именно эти символы и фигуры выбрал из всего набора того, что вспомнилось. В темноте ночи он безошибочно водил своей палкой, ни на крупицу песка не ошибаясь, словно что-то иное управляло его рукой. Но старик не задумывался ни о чем ином, кроме одной мысли, впившейся в сознание с самого утра.

Вычерчивать пришлось почти всю ночь, воры уже заснули. Старческое морщинистое лицо еще больше сморщилось от улыбки, старик в полный рост встал рядом с начертанным на песке и произнес древние звуки, казалось, громко и не своим голосом. Что они означали, старик не знал, но символы и знаки на песке вспыхнули темно-бордовым пламенем, и донеслись крики из оазиса.

Почти истлевший костерок внезапно вспыхнул выше деревьев, языки пламени хватали лежащих рядом и утаскивали в полыхающий столб одного за другим, те успевали только вскрикнуть от ужаса. Длилось не долго, закончив, пламя поглотило само себя, оставив лишь несколько маленьких потухающих уголька на месте костра. Символы на песке исчезли, оставив лишь чернеющие следы копоти, из песка под которыми полезли сотни червей, которых и не должно было быть здесь.

Хирлад, словно юнец, съезжал по пологому спуску бархана в опустевший оазис. Из следов пребывания остались лишь несколько вещей, лежавших в стороне от костерка. Его не интересовали остальные сумки, старик хотел лишь вернуть свое. Они там, около дерева среди всякого хлама, они непременно там. Старик подбежал к наваленным балунам и стал разбрасывать, ища нужную сумку, вскоре распахнув ее и найдя там заветные свитки. Радость от вновь обретенного наполняла все старческое тело. Хирлад радовался, словно маленький ребенок подаренным сладостям, прыгая и танцуя. От эйфории он не заметил, как упал на землю в забытье и заснул, свитки лежали рядом и источали фиолетовое свечение. А в это время по небу пролетела черная птица, в ночи которую выдавали лишь шелестящие перья порхающих крыльев.

* * *

Солнце перевалило за полдень, он лежал под раскидистой листвой от кустарников, и то нисколько не беспокоило спавшего старика. Вокруг валялись чужие вещи, свитки рядом. Хирлад, открыв глаза, не помнил буквально ничего, что произошло ночью. Он вообще не помнил прошлый день, как тут оказался, что за вещи, где он вообще — старик был в недоумении.

«Треклятая старость, вот и провалы в памяти, дальше очередь за старческим безумием».

Хирлад долгое время ходил среди разбросанных вещей, подбирая себе подходящее. Где хозяева всего этого, он так и не понял. Зато, наконец, нормально поел: в одном из балунов было много разнообразной еды. Первый нормальный завтрак за долгое время, даже теперь идти нет сил, от жары спасала лишь листва. Он прикрыл глаза и блаженно задремал под раскидистой листвой.

Проснулся старик, когда солнце заходило за горизонт. Жара спала, Хирлад наполнил кожух водой, собрал вещи побрел дальше к цели в пустыню, не зная, где сейчас находится, но будучи уверенным, куда идти. Чистое небо с россыпью звезд, помогающих путникам найти дорогу. Старик бы вгляделся в маленькие огоньки на небе и нашел те, которые поведут его к заветной цели, но зрение давно уже не то.

* * *

Фигура удалялась вглубь пустыни, куда не вели не один из торговых путей. Куда не летали птицы, откуда уползали гады и насекомые. Жизнь бежала из Песков Ужасов. Ходили легенды о ужасных песчаных существах, о погребенных под песками городах, жители которых теперь по ночам скитаются по окрестностям, ища живые души.

Но фигура целеустремленно шла в ночи, одиноко бросая вызов всем тем, о ком ходили сказки, и о которых она не слышала. И звезды с чистого небосклона смотрели на нее, идущую строго на Восход к Горному Пределу, возвышающемуся отвесной стеной с Полудня на Полночь подобно Пределу, защищающему от холодных ветров центральные земли, но более высокому настолько, что у его подножий солнце не освещало до самого полудня.

* * *

Дни в стенах библиотеки среди сотен стеллажей с книгами, свитками и скрижалями текли мучительно медленно. Постоянное сортирование по тематике, предметности, исторической датировке высасывали силы не слабее, если бы он работал в каменоломнях. Постоянная нагрузка на разум угнетала, необходимая перечитка всего того, что он брал с полок, напряжение глаз от тусклого света свечи — все это заставляло проклинать каждое мгновение своего существования. Библиотечные мозоли от пера и пятна от чернили с каждым новым знаком при переписке все сильнее разжигали презрение к ранее любимому занятию. Восстановление старых свитков заставляло безмолвно завывать подобно лесному зверю. И все это повторялось каждый день, став единственным занятием предательски медленно тянущейся жизни.

За что ему такое наказание, ведь одного из лучших магов своего выпуска, спустя несколько кругов службы Империи, загоняют в архивы никому не нужной библиотеки. Вся эта масса навалилась с такой неподъемной тяжестью, что пребывание среди всех этих свидетельств тех или иных событий, забытых методик и прочей ереси превращали работу архивариуса в сплошную каторгу.

Каждая новая полка предрекала бесконечные дни возни с перечиткой, расшифровкой, восстановлением, переводом для последующего каталогизирования всего находящегося на ней. И работы в библиотеки было до самого судного дня.

Поначалу он задавался вопросами: почему никто не посещает, почему только он один, почему им никто не интересуется. Но спустя бесчисленные дни, он смирился со своим заточением и продолжал работать, время от времени отвлекаясь на еду и прочие надобности. Еда кстати поступала через особый лифт, приезжая откуда-то сверху.

Это позднее он понял, что его камера, которой он стал называть все огромное помещение библиотеки, на самом деле оказывалась глубоко под чем-то другим, а мозаики окон были лишь ширмой, за которой имитировались смена дня, ночи и погоды. Вскоре догадки подтвердились, когда на одной из очередных полок он нашел свитки полуистлевших чертежей всего здания библиотеки со всеми подземными залами.

Сменялись круги, за которые он успел бы прославиться, как хороший маг, может быть, получил бы магистра. Может даже стал бы приближенным императора, его магическим заступником. А может, успел бы и еще что-то, но все это истлевало подобно свечам, тающим на его столе в попытке осветить небольшой островок порядка в хаосе бесчисленных гор свитков и стеллажей наваленных книг. Вся его жизнь превратилась в монотонную рутину архивариуса, и с приближением старости он все меньше и меньше жалел об утраченной возможности. Горы переработанной мусорни, как он стал называть окружающее его, не всегда несли в себе ненужные сведения, которые он вскоре начал распознавать, стоило только взять в руки книгу или свиток. Иногда в руки попадались и довольно таки интересные экземпляры о том, чего бы он никогда не смог узнать, став практикующим магом.

Так вскоре появился отдельный стеллаж с тем, что было ему интересно: древние как мир языки, непонятные и от этого более интересующие изображения, трактаты, рукописи, манускрипты и много чего, зародившее и развивавшее внутри его вопросы и неподдельный интерес. А позднее к первому прибавилась еще пара стеллажей, и он уже занимался не сортировкой, а поиском. Незаметно для самого себя, он перестал тщательно переписывать то, что требовало того, что он и делал раньше, безмерно высказываясь по поводу всех тех, кто был до него и не обеспечил должные условия хранения и вообще бездарно так сваливал все в одну кучу.

Он начал мало спать, почти не ел, постоянно изучая мертвые языки, расшифровывая письмена и рисунки и узнавая то, чего никто не должен был знать. Именно это разжигало внутри его пламя давно потухшего интереса ко всему. Его захватывали старые описания событий, проходивших еще в те времена, когда мир был молод, и людей в нем не было. Бесконечные сражения существ, величественных и ужасных одновременно. Их врожденная магическая сила поражала по своей мощи, их культура прекрасная и в то же время кровавая заставляла отдельно изучать каждый ритуал, его предназначение и последствия. И в то же время эти существа не несли внутри себя те пороки злобы и алчности, которые были в человеке. Существа не убивали потому, что так хотелось им, не истребляли никого живого по малой прихоти. Они были настолько высоко духовны, что даже воздвигаемые ими города не причиняли ни малейшего вреда окружающему ареалу, сливаясь с ним.

А потом он узнал и про других существ, обитавших в мире, закрытом ото всего внешнего. И все эти существа с рождения обладали магической силой. Но однажды скорлупа мира треснула, и магические потоки мира нарушились, постепенно истощаясь из-за постоянной утечки сквозь трещины мирской скорлупы. И это привлекло тех, кого сейчас называют богами.

Они уничтожали все, не щадя ничего, оставляя за собой лишь пепел. Существа мира не смогли противостоять их силе, чуждой магии, и отступали. Теряя последний оплот, они воздвигли врата миров, за которыми таилась сила, способная сокрушить и богов, и всех тех, кто попытается встать на пути. И сила эта достанется тому, кто откроет врата.

Прочитав последние строки обрывающегося полуистлевшего манускрипта, он словно заново родился, в глазах запылало пламя азарта. Вот! Вот тот, что он так долго искал, не осознавая этого! Сила, с помощью которой он возвысится над всеми! Сила, с помощью которой он станет богом!

Осталось лишь найти сведения о вратах, и как их отпереть.

* * *

Воды и еды мало, руки и лицо обгорели от лучей безжалостного солнца и шелушатся. Он не щадил себя, тратя последние силы на переход, останавливаясь лишь тогда, когда идти уже не мог. Старик брел, падал, вставал и продолжал брести, все его мысли были устремлены к цели. Останки руин подобно рифам в море словно поднимались из песков при приближении старика и вновь скрывались в песках при отдалении. Изредка в таких местах Хирлад останавливался, садился и чего-то ждал, спустя какое-то время также резко вставал и продолжал идти. Постоянно доносились звуки, от которых простого человека и зверя бросает с первородный страх. Совсем рядом пески вздымались буграми, словно кто-то шевелился под ними, поднимая своим телом песчаную массу.

Но старик словно бы и не замечал ничего вокруг, слепо идя строго на Восход и крепко держа сумку со свитками. Сменялись дни и ночи, одна песчаная буря приходила на смену другой, и каждая новая была сильнее предыдущей. Песок сбивал с ног, забивался в глаза, уши и рот, но он продолжал идти вперед.

* * *

Внезапно Хирлад споткнулся о какой-то камень и упал. Резкая боль от падения отозвалась во всем теле, старик с большим трудом смог собрать все силы и, немного приподнявшись, сесть. Рядом из песка вылезла часть каменной плиты. Старик вгляделся, и его глаза расширились, руки судорожно полезли в сумку, достав небольшую метелочку, которой обычно раньше сметал пыль в библиотеке.

— Неужели?! — дрожащими руками он начал расчищать плиту от песка.

Почти стертые, местами отколотые символы занимали всю поверхность плиты. Ничего схожего с теми, что когда-либо видел Хирлад за время изучения архивов. Лишь в нижней части он смог распознать несколько символов, но перевода не знал — символы были схожи с теми, что были в свитках, но все же лишь схожи. Несмотря на это, Хирлад был уверен, что нашел именно то, что искал. Некоторое время он рассматривал символы, после чего дотронулся до некоторых символов, бурча себе под нос. После чего вытащил один из свитков и положил его на плиту.

Старый нож полоснул по ладони, и капли крови просочились из раны. Алые сферы упали на лежащий свиток и, соприкасаясь, тут же впитались, свиток через мгновение вспыхнул. Плита задрожала и начала сдвигаться в сторону, раскрывая чернеющее чрево тоннеля.

Старик спустился по обсыпающимся ступеням осторожно, руками нащупывая опору на холодных песчаных стенах, осыпающихся при малейшем воздействии. Факелов с собой у Хирлада не было, он шел практически на ощупь. Да и не помогли бы факелы давно уже полуослепшему человеку. Ногами то и дело он натыкался на лежавшие по полу предметы, обступал и шел дальше. Вскоре он привык к темноте и пошел, опираясь лишь на свою палку. Шел, словно наступил день — шаги медленные, но уверенные, ноги сами обступают преграды на полу. Он шел, не думая уже ни о чем, как это было и раньше, отстранившись от окружающего мира.

* * *

С момента познания тайны, в которую никого ни в коем случае нельзя посвящать, особенно, тех, кто зайдет в его владения, прошли десятки кругов. Все стеллажи вокруг его стола были завалены различными древними свитками, громоздкими и большими. Многие из них из человечьей кожи и написаны кровью. Позади стеллажей настоящая свалка из когда-то составляемых по его системе упорядочивания книг и свитков.

С того момента, как он, уже давно пожилой, попал сюда молодым амбициозным, никто так и не посетил и не сменил его или даже просто пришел ассистировать. Можно было бы сказать, что о нем просто забыли, но тот факт, что еда на лифте приезжала регулярно, говорило об обратном. Но все это давно уже не имело значения и воспринималось, как должное. Главное, что никто не посягал на его владения, на его тайны, на его труды.

Постоянные поиски, переводы, изыскания и новые поиски, пока он не найдет, не раздражают, как прежняя лишенная смысла возня, а наоборот. Он настолько стал одержим идеей, что перестал спать, почти не ел, постоянно изучая трактаты на уже ставших родными древних языках, незаметно для себя забывая людские языки.

Оно и правильно, работы по архивам он забросил, общаться не с кем, а мысли постепенно перестраивались именно под те языки, которыми он регулярно пользовался. Но это умозаключение он не мог вывести для себя, так как вообще не задумывался ни о чем, кроме того, что подводило к результату.

Поиск поглотил целиком, все мирское отринуто, позабыто, как никчемное, осталось лишь первичное и то, что потребуется в грядущем путешествии. Даже знания по магии, которые он получил во время учебы, стерты из памяти, казалось, навсегда, как бесполезные и малоэффективные в достижении цели.

Зато он знает, что ожидает этот мир и населяющих его существ, и нисколько их не жалеет. Так им и надо!

* * *

Безграничное царство мрака, одинокие шаги разносились звонким эхом по лабиринтам подземелья, создавая впечатление бесконечности катакомб и прогоняя безмолвие. Бесконечные трапецеидальные тоннели перекрещивались с такими же тоннелями, создавая огромную систему катакомб, ведущих от одного подземного города к другому, вымерших задолго до появления в пустыне людей. Останки некогда сильной цивилизации сокрыты глубоко под песками с какой-то целью, о которой Хирлад не задумывался.

Он лишь безразлично шел по тоннелям, пересекал города, проходя насквозь огромные пирамидальные здания, минуя огромные статуи каких-то то ли богов, то ли существ, которым поклонялись. И всюду подобие посуды стоит на своих местах, ничего не валяется, как бывает при бегстве, словно хозяева отошли ненадолго и скоро придут. Но старик проходил мимо, игнорируя предстающие картины его взору, приноровившемуся к мраку взору, как будь то день. Он шел дальше, проходя мимо поблескивающих золотом предметов, которые для своего предназначения были гораздо больше людских, словно это был дом великанов, о которых он когда-то слушал сказки на ночь.

Но Хирлад не думал ни о чем, что могло бы прийти на ум прожившему долгую для человека жизнь. Он просто шел вперед, время от времени сворачивая то в одну, то в другую сторону. Все, что происходило, он воспринимал как должное, даже внезапно улучшившееся зрение считал данностью. И лишь одно чувство его переполняло целиком — каждый шаг отдавался внутри вспышкой радости, что он все ближе и ближе к цели. И это блаженство напрочь сметало любые сомнения и лишние мысли, мешающие сделать следующий шаг навстречу судьбе.

Спустя бесконечное количество шагов, он остановился, кромешная тьма и тишина, долгие медленно текущие кусочки времени. Он выжидал нужного момента, того единственного момента, упустить который он никак не мог, потому как другого шанса не будет в его жизни.

* * *

На звездном небе, не знающем облаков, ярко светили звезды, лун не было на небе совсем. Это была единственная ночь за сотни веков над пустыней, когда луны не покажутся над ней. Лишь звезды, которые выстраивались в малозаметную фигуру, занимающую все ночное небо. Образуемые звездами прямые и кривые повторялись фигурой, которая была отображена лишь на самых древних каменных глыбах, созданных теми, кто жил во времена после рождения мира, кто видел первое построение, кто знал силу этого парада, кто использовал эту силу…

Хирлад конечно же не видел всего этого, он продолжал стоять, молчаливо ожидая момента. Но он стоял не молча, а наизусть зачитывая именно тот манускрипт, в котором описывалось то, что сейчас началось. Он произносил древние слова, что были написаны кровью на коже, вымеряя по мгновениям все точно, как и что происходит вокруг. Вот и сейчас ждал начала главной фазы древнего содрогания мироздания, после которого одни миры умирают, другие появляются. Заканчивался очередной круг мироздания, и происходила фаза перерождения, после которой начинается новая эпоха. Одни боги исчезнут, другие появятся подобно мирам, что вспыхивали и появлялись неизмеримо далеко от этого мира, в котором смертный произносил наполненные древнейшей силой слова.

«Сейчас последние звезды занимают свои места, еще мгновение, вот», — комната озарилась красным светом от одновременно вспыхнувших в полу, потолке и стенах отражений звезд ночного неба.

Он стоял посреди зала, по периметру пирамидальных сводов которого возвышались десятки статуй, по кругу вокруг центра тринадцать саркофагов исполинских размеров. Всюду сияли бесчисленные кристаллы-отражения звезд, свет не рассеивался по комнате, а сходился в центре, поглощаясь кроваво-алой сферой, разрастающейся под вершинным сводом перед стоявшим старцем. Хирлад вытащил из сумки оставшиеся свитки и произнес «Атхаа, Архарааа, Сааатда» — комната затряслась, со сводов посыпались куски, пол покрылся трещинами, свитки вспыхнули в руках, но огонь не обжигал до этого обгоревшую на солнце кожу.

Сфера на мгновение замерла, ее цвет сменился на черны. По поверхности пробежали мириады трещин, и она низринулась с гулом вниз, разбившись на мельчайшие осколки о камень пола. Все погасло, комната вновь погрузилась во тьму.

«Звезды расходятся».

Хирлад присел, напротив горки неестественно алого пепла, ощупывая крошки на полу.

«Не должно было вот так все закончиться, он нигде не ошибся. Сила, заточенная в неосязаемом мире, должна была освободиться от запирающих оков. И все ведь было сделано правильно. Нет, искать, надо искать».

Рука наткнулась на что-то твердое, ощупывая рифленую поверхность. Старик быстро схватил и прижал к груди — это оно. Цель всей его старческой жизни у него в руках, теперь он сможет воплотить все свои мечты, теперь он возродит погибший орден, теперь все будет превосходно.

Фиолетовый рифленый камень, напоминающий сердце, источал огромную силу. Он словно пылал, обдавая теплом державшего старика, и тот с большим усилием прижимал его к груди. Пальцы рук все крепче сжимали камень, и успевшая зажить на ладони царапина приоткрылась.

Малая капля крови выдавилась наружу и соприкоснулось с каменной плотью, та словно ожила и тут же впитала ее. Каменные прожилки расправились будто бы сосуды живого сердца, фиолетовый камень забился подобно живой плоти. По рукам старика проступили сосуды, поднимаясь выше по всему телу, он ощутил, как сила протекает сквозь него, сметая всю старческую боль и бренность. Голова запрокинулась, и глаза его заволокло фиолетовой пеленой, руки раскинулись и одним размахом ударили каменным сердцем в грудь, проломив ее. Ни единой капли крови не брызнуло из разбитой груди, фиолетовый камень вошел внутрь, и рана тут же затянулась, словно и не было ее.

Он встал, не подбирая ничего, что ранее нес с собой. На всем теле проступали фиолетовые сосуды, старческие мышцы вновь наполнились силой молодого человека, Хирлад словно помолодел, но он уже не был Хирладом, магом забытого ордена, забытым архивариусом, немощным стариком.

Некто развернулся и побрел прочь, продолжая идти на Восход все дальше по подземным лабиринтам. И от шагов его вечный камень покрывался трещинами, будто бы наступал великан, а не невысокого роста старый человек.

Междуглавие 6

Старая заброшенная дорога постепенно исчезала под наступающими пределами лесного царства. Молодые деревца поднимались из дорожных трещин каменного полотна некогда тщательно уложенного из булыжников. Большие деревья разрушали своими корнями уложенное очень давно каменное полотно. Трава все больше и больше скрывала под собой свидетельство варварства. Лес привык к тому, что люди давно не ходят по этой дороге, звери уже не боятся и вновь чувствуют себя хозяевами. Скоро упоминания о былом совсем скроются под лесным покровом, и все забудет о недавнем господстве угрожающего всему живому человека.

День выдался солнечный, что не было свойственно этому периоду круговорота. Еще вчера шел проливной дождь, дарующий силы бесчисленным ручьям, сливающимся в одну бушующую лесную реку, сокрушающую все преграды перед собой. И по всем приметам должен был лить дождь еще несколько дней, даруя речке все больше сил для сотворения собственного пути жизни, именуемого русло.

Лес внезапно умолк, звери затаились, птицы стихли, листва перестала шелестеть, будто бы все живое вмиг прекратило свою жизнь, даже ветер прекратил будоражить кроны.

* * *

По дороге налегке прогуливался старец в поношенных, но чистых одеяниях. Морщинистое лицо, глаза полностью белые, лишенные зрачков, кои присутствовали у всех живых существ за исключением самых страшных творений. Руки не лишены дряблости прожившего свой век. Беловолосый старец без какой-либо опаски шел по зарастающей дороге. Посох в правой руке причудливо искривленной формы, обвитой веточками, по ходу движения постукивал по камню дороги, и травинки будто бы пытались отстраниться от него. Старец не опирался на посох всем своим телом, как должно было быть. Он попросту шел, игриво переставляя посох, словно это была легкая прогулка по городскому парку.

При его приближении все вокруг еще сильнее затихало, деревья и кустарники будто бы наклонялись своими ветвями в сторону. А старец попросту прогуливался спокойным шагом, на лице его маленькая улыбка от обретаемого блаженства природной идиллии и спокойствия.

Вдруг он остановился, улыбка с лица пропала, лицо нахмурилось.

Погода тут же начала портиться, небо быстро заволокло тяжелыми тучами, в лес ворвался вихревой ветер, раскидывающий листву. Деревья раскачались резкими порывами ветра, который становился все сильнее и сильнее. Грянул гром, тяжелые крупные капли дождя низринулись на землю, с каждым мгновением их становилось больше и больше, пока не слились в один сплошной поток воды.

Старец постоял немного, после чего развернулся и, сделав шаг, растворился в идущем дожде.

* * *

Дождь не переставал идти, размывая дорогу и заболачивая местность. Вихрь заваливал многовековые деревья. По размокшей дороге с другой стороны шел человек в черных кожаных одеяниях путников степных пределов, лицо укрывалось под большим капюшоном. Он подошел к месту, где совсем недавно стоял старец, постоял некоторое время. Старая потертая кожа перчаток проскрипела от напряжения сжатых кулаков. Непогода затихала, оставался лишь небольшой дождь.

Путник прошел несколько шагов и также исчез, словно его и не было.

* * *

Небольшой моросящий дождь сходил на нет, лишь несколько заваленных деревьев напоминали о недавней бушующей стихии. Но лес не оживал долгое время, лишь одинокий ворон пролетел над вершинами деревьев, осматривая все под собой.

Глава 7. Осада

В темноте проглядывались тела, тысячи тел, облаченных в доспехи и лежащих в посмертных позах. И не было среди тел в иных доспехах и под иными знаменами, покрывшими тела знаменосцев. Останки разрушенных осадных орудий возвышались над песками подобно могильным крестам. Безжалостное солнце лишило мертвые тела влаги, но песок отказывался принимать их, не стремясь засыпать собой, падальщики не притрагивались к столь обильному яству. Смрад разлагающихся тел застилал местность, лишенную возможности быть убереженной от оного малым ветерком. И должно было бы убрать тела павших, как то требует и порядок, и понимание мирского устоя. Но их не убирали, оставляя лежать разлагающимся полем до самих крепостных стен, на штурм которых и были посланы легионы.

Время от времени по заволокшемуся черным дымом небу проносились раскаты грома, за следующим барханом сверкали кратковременные вспышки, и в небо устремлялся еще один столб клубящегося густого дыма. Темнота расползающегося по небу дыма продвигалась все дальше, прогоняя солнечный свет, неспособный пробиться сквозь тяжелые облака поднявшегося пепла. Холодало стремительно, и до этого угнетающие жарой пески принимались угнетать холодом, словно все их призвание с момента сотворения — угнетение всего живущего в них вопреки трудностям.

Сотни шатров сбились вместе за барханами, десятки осадных орудий за самыми высокими скрывались так, чтобы враг не вычислил их расположение. Многочисленные знамена свисали на флагштоках на вершинах барханов, показывая тем самым, что никто не ушел, и войск предостаточно. Военный лагерь стоял на расстоянии залпа перед пепельно-черными стенами города-крепости у подножия спящего вулкана. Темень непроглядная, одни только бесчисленные костры освещали расположение и периметр лагеря осаждающих войск. Периодически осадные требуши метали подпаленные огромные запечатанные бочки, те проносились по небу и падали где-то за стенами города, в то же мгновение вздымались языки пламени, а в небо принимался клубиться еще один столб клубящегося дыма.

В лагере все занимались чем-то своим, не обращая внимания на привычные залпы. По расслабленному поведению простых вояк любому со стороны было бы ясно, что идет длительная блокада.

* * *

Две фигуры растворялись во мраке на высоком бархане среди черных песков. И никто не замечал тех, хотя и стояли по периметру караулы, старательно всматривающиеся во мрак окружающей пустыни.

— Ощущаешь?

— Да.

— Ловушки повсюду.

— Если прямиком идти, то получится громко.

— Усыпить тоже не получится, у них там маг на маге и магом погоняет. Почти что сотня, и где столько набрали-то?

— Пойдем иным путем.

Силуэт во мраке припал на колено, коснувшись рукой черного песка, холодного словно лед. Тихие неслышные постороннему звуки подхватились внезапно подувшим ветерком и ударились о песок. Ранее гладкий песок принялся расползаться волнами в стороны, открывая спускающиеся ступеньки в непроглядное чрево тоннеля. Двое спустились вниз, и песок вернулся на свое место. Мгновения спустя на это место прибежал сторожевой пес, за ним несколько караульных. Пес повертелся немного и пошел прочь, караульные забрехали на бестолковую псину, погнавшую их в темень попусту, заставив в доспехах пробежать добрую сотню шагов.

* * *

Тоннель цилиндрической формы вел прямо, никуда не сворачивая, ни с чем не перекрещиваясь. Идеально гладкие стены из расплавленного песка до однородной камнеподобной массы лишены изъянов подобно зеркалу. Тоннель пролегал прямо под лагерем, ведя в сторону города, но его форма и стены не позволят обнаружить тот и идущих по нему из-за способности рассеивать магию. Что-то подобное имелось в каждой крепости, но те крысиные норы именовались так именно потому, что не шли в сравнение с этим чистым и широким тоннелем, по которому можно провести телегу.

Сверху было все по-прежнему: орудия продолжали метать болиды, войска выжидали. Время от времени тоннель содрогался, и чем дальше они проходили, тем сильнее содрогалось. Вскоре они дошли до конца, упершись в монолитную стену из черного монолитного камня. И если бы осаждающие решили вырыть подкоп или обнаружили этот или иной тоннель, то уперлись бы в тот же камень, уходящий глубоко в землю.

Рука коснулась камня — символы проступили на монолите, камень провалился, открывая путь. Двое вошли, и камень вернулся на свое место, словно и не беспокоило его ничто, не оставляя ни единого намека на зазор.

Они оказались внутри большого погребального зала, десятки надгробных плит ровными порядками лежали по всему полу и в стенах. На каждой плите высечены символы, вчитываться в которые вошедшие при всем желании не успели бы. Почти в то же мгновение, как они вступили в границы, послышался шум, и в внутрь через входные двери вбежали вооруженные черно-алые воины. Завидев чужаков в плотных одеждах с закрытыми лицами, они приготовились атаковать.

— Остановитесь, — произнес на сарийском один из чужаков.

Сарийцы остановились, но не убрали оружие, выжидая. Произнесший медленно развязал защищающую лицо тряпь и показал себя.

— Простите, Достопочтенный, мы не ведали, что это вы, — сарийцы тут же припали на одно колено, пряча оружие.

— Встаньте. Проводите нас, — произнес Сиригал, — Время не терпит.

Стражи встали и пошли обратно к дверям, скрываясь в длинном коридоре, гости последовали за ними, проходя через весь зал между надгробиями, лишенными излишней пафосности, коей богаты были могильные места иных царей и знати. Гладкий камень, на котором высечены несколько слов, Русберг чувствовал, что под плитами погребены не простые люди, истинные воины, чьи сила и мужество сдерживали врагов долгое время, и каждый из них погиб в бою, что особо почетно. Как только он проходил по центру склепа, что-то заставило посмотреть на одну из плит, Русберг немного замешкался, но окликнутый Сиригалом, быстрым шагом пошел на выход, оставив в сознании ненавязчивое чувство потребности прикоснуться к могиле.

Стены содрогнулись, с потолка посыпались песчинки, потревожив таящуюся под плитами силу послесмертия, которую ощутить могут даже простые люди на курганах захороненных воинов, о которых складывали легенды. В таких местах хранили оружие, потому как оно никогда не ржавело и становилось еще более острым. Сила последнего выдоха умершего существа хранилась в этом месте нетронутая временем. И этот зал был тем священным местом для сарийцев, в котором нашли свое упокоение самые достойные из достойных лежать среди собратьев. И сейчас сила, скопившаяся под плитами, тревожилась, жаждая вырваться наружу, чтобы уничтожить дерзнувших ее потревожить.

Уходя, Русберг почувствовал на себе десятки незримых взглядов, пронизывающих сущность насквозь, изучая чужака. И взгляды исчезли лишь в тот момент, когда тяжелые двери погребального зала плотно закрылись. Стражники доброжелательно указали ему рукой, приглашая присоединиться к уже отдалившимся Сиригалу и сопровождающим его. Не стоит хозяев заставлять нервничать.

Никаких излишних убранств роскоши, лишь тусклое освещение синеватыми кристаллами, ни единого окна. Стены гладкие, ни единого зазора между блоками, местами чем-то сделанные идеальные символы, непонятные Русбергу. Время от времени стены содрогались, доносился гул, но никто не обращал внимания. Казалось бы, незнакомые коридоры подсознательно были знакомы, он интуитивно предугадывал, куда сейчас свернут, что будет за следующими дверьми. И это чувство вызывало тревогу, которая всегда появляется в местах, в которых ранее не был, но кажущихся знакомыми. Русберг помнил, что в жизни наемника однажды оказался поблизости в подобном осадном лагере. В жизни же нынешней он не был здесь. Но почему же так все знакомо, даже язык, на котором говорят, хотя он и не понимает, о чем?

Но сейчас это не главное, его призвали не для выяснений собственных тайн. За стенами города осадные легионы, а это означает только то, что вскоре они начнут осаду, и тогда понадобятся все его способности. Ведь сколько бы хороши ни были сарийские воины, сейчас они не способны отразить столь серьезную атаку. А он сможет сколько-нибудь склонить весы сил в их пользу, не даром Сиригал позвал его.

После очередного поворота они оказались перед тяжелыми дверями, которые медленно распахнулись. Сопровождавшие воины с почтением поклонились, оставаясь в коридоре, Сиригал с Русбергом прошли внутрь.

— Мое почтение, Достойные, — обратился Сиригал к находящимся в зале.

— Мы уже и не наделись снова увидеть тебя, Достопочтенный, — с радостью откликнулся Царь Гардиал, направляясь навстречу к вошедшим, — Ты так внезапно исчез…

— Как всегда, — произнес Сиригал, — Так же и появился.

— Да, так же, — улыбнулся Гардиал, — А кто это позади тебя?

— Позволь представить тебе того, кто поможет нам в этой нелегкой войне, — Сиригал указал рукой на Русберга.

— Убийца, — резко отрезал Царь.

— Гость, он пришел защитить город. Он — Архаат.

— Прости, Достопочтенный, мои глаза видят только то, что видят.

Гардиал пристально смотрел на чужака, который дерзнул не поклониться Правителю Сарии, как на то должно быть. Русберг глядел прямо в глаза правителю и, осматривая боковым зрением зал, игнорировал видимое негодование хозяев. Он заметил, что в зале присутствовали в основном пожилые мужи, среди которых одни были в доспехах, другие в рясах. Много пожилых как воинов, так и явно жрецов. Сама зала казалась знакомой. Старцы не отрывали взгляда от чужака на протяжении всего времени, пристально изучая. Стража также смотрела, ожидая опрометчивого движения.

— Мы видели легионы, какова ситуация?

— Первые две атаки мы отбили, правда потери большие.

— Насколько?

— Осталось три сотни стражей.

— Не хорошо.

— Да, но их потери гораздо выше, под стенами лежат три легиона, два не успели добежать даже до стен.

Гардиал рассказывал на сарийском, полагая, что чужаку этот язык не известен. Все это время Русберг стоял неподвижно, игнорируя враждебные взгляды и вслушиваясь: содрогания стен со временем учащались и усиливались. Среди присутствующих Русберг заметил одно лицо: молодое красивое девичье за забралом легкого шлема.

— Что наверху происходит? — спросил Сиригал.

— Почти всюду бушует пламя, имперцы используют вязкую горючую жидкость, которая просачивается через щели и горит очень долго. Жар плавит все, но наши стены держатся. В бойницах стрелки не дают подступить к стенам. Мы готовы атаковать неверных в любой момент, пусть даже это будет последняя наша атака.

— Надо взглянуть, — Сиригал произнес, немного обдумав слова Гардиала.

— Это возможно, — с этими словами царь Гардиал жестом пригласил Сиригала и его гостя на выход.

За ними следом пошли несколько стражей, остальные же остались в зале и принялись что-то обсуждать, как только гости скрылись за дверьми.

— Я полагаю, пойдем подземными коридорами.

— Да, снаружи невозможно пройти из-за пожарищ, можно сказать, мы тут запечатаны.

— Давно они бомбардируют?

— Вторые сутки непрерывно.

— А достать их орудия пытались?

— Несколько уничтожили ценой жизни атаковавших, а потом они усилили охрану. А напрямую не достать, барханы скрывают те, поставили они выгодно для себя.

Войдя в один из коридоров, проходящих под землей, они тут же почувствовали духоту скопившегося жара. Тот проходил непосредственно под площадью, на которой явно полыхали пожары, так что стены и потолок сильно нагрелись.

— Поспешим, долго здесь быть нельзя.

Прикрыв лица, все поторопились преодолеть расстояние длинного коридора и с облегчением вздохнули менее жаркого воздуха, когда поднялись по ступенькам уже внутрь крепостных стен, где из бойниц тянуло холодным воздухом, хоть и с привкусом гари.

Узкие горизонтальные бойницы позволяли видеть всю панораму: костры осадного лагеря и бесчисленные обгоревшие тела под стенами среди пылающих останков осадных башен и воронок упавших болидов. Передовая проходила на линии выстрела из тяжелого осадного арбалета, пробивающего латы насквозь. И на ней лежали сотни тел с явно одинаковыми причинами смерти. Осадные орудия били из-за бархана, прячась от прицельных ответных выстрелов во мраке. Лишь свет от костров позволял что-то разглядеть. В отблесках пламени играли тени на верхушках шатров, также спрятавшихся за песчаными холмами. Численность врага не посчитать, но по теням возле костров любому было понятно, что ни один легион осаждал крепость.

Русберг внимательно осматривал еле отличимые тени, бродящие в проблесках костров. Переводил взгляд на очередной взлетающий огненный болид и снова возвращался к теням. Сарийцы улавливали каждое его телодвижение, все же они не доверяли, и их можно понять — впервые за многие столетия в их городе находился чужак, тем более столь опасный. Сиригал стоял рядом и с хмурым лицом смотрел в темноту. Очередной болид взмыл в небо и с ревом устремился прямо в ту часть стены, где стояли они. Сарийцы зашевелились, некоторые напряглись — яркая вспышка в небе со стекающими полосами пламени по невидимой преграде на мгновения осветили окрестность, свет вспышки ворвался в бойницу, заставив многих прищуриться. Некоторые сарийцы в рясах упали, но их подхватили и отволокли в сторону, уложив на тут же стоящие лежаки.

— Завтра будет атака, — холодно произнес Русберг.

— Ты уверен? — спросил Сиригал.

— Да… завтра будет атака перед…

— Чем?

— Перед сокрушением, они ждут подкрепление. Среди костров не пьют, а это верный признак.

— Сообщите Правителю, — сказал Сиригал одному из сопровождавших, — Пусть готовится к штурму. Ну а нам нужно отдохнуть.

— Его словам нельзя…

— Я его словам верю, как своим, — отрезал Сиригал, — Или вы уже и мне не верите?..

* * *

В небольшой комнате из мебели присутствуют только каменные застеленный лежак, стол и полированная глыба. Свет исходит из все тех же синеватых кристаллов в стене, коими освещалось буквально все. Окна, как и всюду, где Русбергу довелось быть, не было. Но все же сия обитель не походила на тюремную камеру, по крайней мере, дверь не запирали, оставив гостя наедине.

Он потрогал идеально отполированную стену, камень оказался теплым, поверхность почти зеркальная, не видно ни трещин, ни зазоров между блоками, словно комната была высечена прямо в скальной породе. И данная мысль имела право на существование, ведь по всем наблюдениям, он находился как раз под землей, точнее предположительно в скале, поэтому взрывы в городе лишь слегка содрогались помещения, не вызывая обвалов. А если они в скале, то скорее всего именно внутри вулкана, у подножия которого и стоит город. Отсюда и чернота обстановки, и теплые стены, и неспособность имперских болидов проникнуть внутрь укрепления из-за неспособности прожечь то, что было рождено пламенем.

Он сел на камень перед столом, на котором стояли большая миска местного супа, кусок лепешки и чаша с каким-то напитком. Экзотический вкус и сильно острые специи пробрали нутро, очищая разум и распыляя аппетит. Все показалось настолько вкусным и знакомым, о котором он тосковал, что миска опустошалась стремительнее того, как в ней разбегались волны от погружающейся ложки. Отпитый из чаши напиток был безалкогольным и тем сильнее желаемым — сок фруктов как нельзя кстати. Еда впитала силы, снимая усталость, о которой он как всегда и не думал. Специи очистили разум, дыхание стало более свободным, послевкусие приятное и свежее.

Нет, все же это был самый лучший стол за всю его память. Все эти трактирные похлебки, походные котлы и подачки Наставников никогда не сравнятся с этой миской истинно мастерски приготовленного супа. И именно с первыми ложками он осознал, что питался подобно дикому зверью и зачастую гнилой падалью. И именно эта миска заставила задуматься о своем будущем, о том, что стоит ценить и за что стоит сражаться. Эта миска показала, как можно жить, не будучи обремененным ненужными вещами и быть поистине счастливым.

Теперь он понимал, почему вокруг все так просто и в то же время лишено ненужного, тленного. Человеку достаточно лишь семейного уюта и хорошей пищи, чтобы быть довольным своей жизнью, а золото хоть и не ржавеет, им не наешься в голодное время. Странно конечно, что все мысли пропали за раздумьем о том, как он питался и как будет после этого питаться. Вообще странно, что он думает о мирском, о доме, уюте, но почему-то сейчас хотелось думать именно об этом, отстранившись ото всего остального. Не вечно же думать о мести, сражениях и расплате. Сейчас приятно думать именно о том, чего ему не доставало всю свою дорогу бытия. Жизнь вольного наемника изначально была лишена всего, а нынешняя до поры вообще была лишена самого понятия смысла жизни. Ведь он был хищным зверем, убивавшим, чтобы выжить, чтобы есть, чтобы убивать.

И эта еда, приготовленная настолько вкусно даже для него, чужака, показала, как могут относиться к тебе. Не все в мире такие же звери, не все алчущие смерти и падкие до золота. И некоторые достойны на существование без боязни всеобщего истребления. Именно поэтому он должен был сюда прийти и встать на защиту этого народа.

* * *

Силуэты, лишенные очертаний и лиц устремляли свои незримые взгляды, окружив со всех сторон незримой пустоты. Среди толпы лишь эти тени, зачем-то пришедшие и молчаливо смотрящие на него.

«Кто они, откуда? Чего они хотят»?

Он посреди небытия, под ногами лишь бездна мрака. Чувство отсутствия течения времени, безразличие отсутствия плотского мира. Взгляд ловит бесчисленные силуэты, конца и края нет этому морю послесмертия. Безликие взоры смотрели прямо в глаза, пронизывая сущность насквозь, выворачивая ее и изучая. Мгновения растягивались в вечность, силуэты, казалось, пришли переворошить его всего, но вдруг силуэты развернулись и истаяли во мраке. И лишь один оставался стоять на месте, продолжая смотреть.

Попытка окрикнуть утопала в тщетности издания малейшего звука или хотя бы хрипа. Силуэт просто стоял напротив, и казалось, что он стоит рядом, хотя расстояние до него было беспредельно. Внезапно появилось гнетущее чувство, что все вокруг сжимается, стремясь уменьшиться до точки, волной захлестнуло ощущение висения вверх ногами и внезапного продолжительного падения. Ни стен, ни неба, ни дна. Лишь гнетущий пристальный взгляд силуэта перекраивающий сущность по-иному, заново, во что-то новое. Все мысли истаяли в один миг, все стало не важно, утратило смысл. Важен лишь этот взгляд, важно лишь одно слово, простое, но отзывающееся внутри небесным громом. Важно лишь «Я».

Сквозь пелену пробились малые черты лица, взгляд повсюду: рядом, далеко, сверху, снизу. Силуэт схватил за невидимые руки, и жар новой силы ударил штормовой волной, сокрушающий прибрежные скалы, сметая заслоны сознания. От обжигающей силы хочется кричать, но звуки даже не зарождаются в попытке вырваться. Но уже собственные руки еще сильнее вцепились, не желая отпускать, и сила с еще большим жаром нахлынула, и сознание принимало ее, новую, чистую, утраченную, родную.

* * *

Русберг проснулся в холодном поту, зрачки глаз скрылись под белой пеленой. Все тело покрылось распухшими сосудами, пульсирующими при каждом частом ударе сердца. Он приподнял голову, преодолевая прижимающую к полу боль от тяжести собственного тела.

На плите выбиты символы, понятные, сарийский язык, имя, его имя, но написано иначе, те же буквы, но написаны «Суг Берр», его могила. Руки опустились на холодный камень — склеп содрогнулся, с потолка посыпались куски камня, плита потрескалась. Символы вспыхнули, озарив весь склеп ярким светом, очертания склепа задрожали, сворачиваясь подобно скручиваемой тряпи. Русберг закричал, глаза налились кровью, сосуды разбухли, пальцы проскребли вековечный камень, оставляя борозды. Яркая вспышка, отбросила в сторону, он упал без чувств, все разом прекратилось.

* * *

Кольцо вращалось столь стремительно, что, казалось, сливалось в единую серебряную сферу, вокруг которой образы метались подобно разворошенным пчелам вокруг улья. С поверхности кольца время от времени срывались кусочки какой-то сетки и вспыхивали, едва отлетали в сторону. Это было именно то, что он пытался заметить, та неуловимая частица чуждого, след от печатей Теней. И вот теперь, когда последние нити сгорали в пламени, он почувствовал, как наконец освободился от оков. Но это не главное.

Сотни ранее хаотичных обрывочных образов срывались и врезались друг в друга, смыкаясь с теми воедино. Объединившиеся вновь захватывали другие и принимались вращаться в одной плоскости, связываясь, стягиваясь разрастающимися частями. С каждым мгновением, все больше образов присоединялись, заполняя сочленения, между ними раскидывались новые нити, захватывая пролетавшие мимо образы. И в тот момент, как последняя прореха заполнилась, по поверхности прошли языки алого пламени, спаивающие чернеющую поверхность воедино. Серебряное кольцо замедлилось, оказавшись внутри черного, вращающегося на той же оси. Между ними проскакивали разряды, а беспорядочно мечущиеся обрывки стремились прицепиться, но отлетали прочь.

Внезапное чувство тревоги заставило оторвать взгляд от колец и посмотреть в сторону. Кроваво-пепельный силуэт стремительно приближался сквозь безграничность небытия. Разрывая то всепожирающим мечом, по лезвию которого непрерывно стекала кровь.

Непреодолимое чувство страха заполняло изнутри, и скрывающийся под плащом, приближаясь, преумножал страх. Неизвестный и от этого более сильный враг стремительно сокращал бесконечное расстояние между ними. То, что приближалось, несло лишь одно. И это уже совсем рядом, вот-вот уцепится и разорвет, растерзает, уничтожит. Еще чуть-чуть и…

* * *

Раздался стук в дверь. Сиригал встал с постели.

— Входите!

Дверь открылась, и вошел страж, приклонив голову.

— Достопочтенный, Правитель просит вас срочно.

— Хорошо.

Сиригал быстро собрался и последовал за стражем. Время от времени стены содрогались, на сводах местами появились паутины трещин.

— Вы позвали…?

— Гость исчез.

— Исчез? — недоуменно спросил Сиригал.

— Да, Достопочтенный. Его нет в покоях.

— И никто не знает, куда он пропал?

— Нет, мы не оставляли охрану, как вы и просили.

— Его кто-нибудь ищет?

— В пределах, далее опасно.

— Согласен, снаружи все еще горит?

— Да, бомбардировки не прекращаются, пожарище по всему городу.

— Внутрь не проникает?

— Пока своды держат.

— Хорошо, поспешим тогда…

* * *

— Размещаем стрелков вот тут и тут, и они будут отсекать пехоту на подступах. Далее, выдвигаем сотню лучших в тыл и атакуем осадные орудия, а после и остальных, — водя рукой среди фигурок по одной из разбросанных на широком каменном столе карт, твердым голосом произносил царь Гардиал.

— Не выйдет, — произнес седовласый воин, — Там очень много сильных магов, они отсекут нас сразу же.

— Что же тогда предложишь?

— Пока ничего, любая попытка атаковать приведет к одному результату, и он будет для нас не самым лучшим.

— Но и сидеть мы не можем, своды пока еще сдерживают, но насколько их хватит?

— А если мы атакуем, то после врагу ничего не помешает начать штурм.

— Вдобавок к ним подошло еще пять легионов, причем один инквизиторский, — влез в разговор другой седовласый воин.

В зале вообще не было молодых воинов, все уже давно мужи, побывавшие во многих сражениях. Самые возрастные старцы сидели и молчаливо наблюдали за происходящим, и в глазах их не было старческого малоумия, наоборот, накопленная мудрость. Но сейчас даже их опыт был малополезен, когда враг многократно сильнее, и шансы многократно малы.

— Приветствую сынов народа.

Все в зале обернулись на слова вошедшего Сиригала.

— И мы приветствуем, Достопочтенный, — присутствующие почетно поклонились, старцы слегка наклонили головы.

— Как и сказал Гость, — начал Гардиал, как только Сиригал подошел к столу, — они начинают штурм. Мы готовы отразить их атаки.

— Мне сказали, что он пропал.

— Да, он не выходил, за пределы коридора к его покоям, но когда утром зашли разбудить, внутри никого не оказалось.

— Так стража была? — Сиригал попытался выразить удивление.

— Нет, но мы наблюдали, — произнес один из Старейшин.

— Все же вы мне не доверяете.

— Не Вам, ему, тем более, что он был выращен Сатхалами.

— Он же Отрекшийся, Восставший.

— Но все же он Убийца, причем не простой, а Нерожденный.

— Но в первую очередь он Архаат, и я заглянул в него, в нем истлели путы Сатхал.

— Но все же мы не доверяем ему, сколь бы сильно мы не принимали твои слова, Великий. Извини нас, но время сейчас не располагает к доверию.

— Что ж, пусть это будет на вашей совести.

Стены содрогнулись и покрылись трещинами, десятки взрывов раздались над головами. В зал вбежал страж, низко кланяясь.

— Достойнейшие, штурм, — переводя дух, сказал он.

— Началось. Всем на стены и ждать дальнейших приказов.

Воины поспешно удалились из залы, остались лишь старцы, Гардиал и Сиригал, пристально изучающий карты, некоторые из фигурок самостоятельно перемещались по рисованной местности, обозначая передвигающиеся вражеские легионы.

— Сколько осталось стражей? — спросил Сиригал, смотря на немногочисленные фигурки на изображении стен.

— Пять сотен, но мы отобьем любые атаки.

— Не отобьете.

Все обернулись, в полутемном углу стоял сарийский воин, но его доспехи были несколько иные, что в полумраке различалось едва, лишь только слегка мерцающие символы выдавали различие.

— Вы не сможете отбить, сколько б не приложили усилий, пусть даже на стены выйдут женщины.

Его голос был знаком, но он говорил на чистом сарийском языке, что вводило в смятение. Но доспехи по телу, символы которых знал каждый сариец наизусть, говорили то, что перед ними стоит тот, увидеть кого здесь никто не ожидал.

Он шагнул на свет. Он смотрел каждому встречному в глаза, и те сразу прятали их, встречая непреодолимую силу, видя его второй раз в жизни. На нем черные доспехи, украшенные витиеватыми узорами, литой по голове шлем, за спиной два парных черных клинка, которые были лишь у Тринадцати. Русберг подошел к столу и оперся руками, осматривая карты. На пальце его правой руки перстень с древним символом Первых.

— Не отобьем, как бы не старались, и все здесь давно это знают, только боятся признаться.

— ?

— Я понимаю ваше удивление, никто из вас не подозревал, кто я на самом деле. Но времена изменились, и теперь даже враги должны знать.

— Великий, есть ли шанс на спасение? — превозмогая внутренний страх, произнес один из старцев.

— Есть, и вы его знаете. Но цена будет высока. Они пришли за тобой, — обратился Русберг к Сиригалу.

— Кто? — тихо произнес Сиригал.

— Ты знаешь о ком я. За стенами не простое войско, какие мы отбивали веками. Среди легионов стоят равные мне, и никто из вас не сможет им противостоять даже с сотней, даже с легионом.

— Как ты смеешь…

— Смею! Гардиал, сын Сирагира, сына Аргирора, сына Бартишора. Смею! И ты это знаешь, и знал, слова Пророка ты помнишь до единого, и ты понял это, как только я вступил сюда. И Подгорный Друг тебе сказал обо мне. И ты знаешь о Долге. Но не об этом сейчас. А сейчас прикажи принести Саркофаг Ночи.

Тихий шепот раздался среди старцев, в котором чувствовалось возмущение и страх.

— Ничего уже нельзя избежать, Мудрые. Пришло время Великой Войны. И именно сегодня Врата должны быть запечатаны. Вам же следует подготовиться к последнему испытанию.

— Ты призовешь Первых?

— Мои собратья помогут мне остановить врага, иначе все падут, стены содрогнутся в последний раз, и замки рухнут. И смертная ночь — малая плата за выполнение клятвы.

— Мы знали, что этот день когда-нибудь наступит.

— Но в мыслях надеялись, что он наступит не при вашей жизни. Гардиал, ты достойный правитель, и лишь с тобой народ сможет выдержать предстоящие испытания.

— Но ведь ты…

— Я призван не для того, чтобы занять твое место.

— Когда мир утратит себя, придет воин праха, чтобы им очистить мир…

— Отринем пафос слов пророков, у каждого свое предназначение.

Десятеро стражей внесли огромный тяжелый саркофаг из монолитного камня.

— А ведь ты знал, — проговорил Русберг, обращаясь к Сиригалу.

— Знал.

— И не сказал.

— Ты сам должен идти своим путем, я лишь указал место.

— Поэтому они и пришли.

— Знаю. А теперь прошу оставить меня, запечатать двери и ждать сигнала.

— Рожденные в пламени мрака с тобой!

Все поклонились Русбергу, в том числе царь Гардиал и Сиригал, и вышли, запечатав снаружи двери.

— Что ж, я надеюсь, вы готовы ко встрече со Смертью, — произнес он и подошел к саркофагу.

Стены содрогались все сильнее и сильнее, заставляя откалываться и осыпаться вековые своды. Огни, освещающие зал, мерцали, реагируя на возмущения. Русберг подошел к саркофагу и приложил руки, произнося «Хаатх хе рахиид дархигада риах ра».

Малозаметные языки темного пламени срывались один за другим с его одеяний. Лицо потемнело, покрываясь пеленой тени, знаки на доспехах и мечах вспыхнули алым пламенем.

«Великие сыны народа, вечные братья по крови. Враги вернулись и стали сильнее, пришло время вернуть ваши долги.

Тьма вечная и всесильная, верни на время сынов своих, дабы защитить твой мир, надели их силой прежней, дабы они уничтожили врагов твоих.

Смерть всевластная, освободи на время Безликих, дабы они вновь встали рядом со мной и отплатили за это тебе новыми душами заслуживших тебя».

Мир содрогнулся, мрак истинный поглотил черные облака над пустыней. Между крепостью и осаждающим войском земля расступилась, открывая бездну, в которую обрушились некоторые башни и десятки людей. Надвигающиеся легионы отринули прочь, многие припали на колени в молитвах Создателю, над легионами разнеслись песнопения церковников.

Объятый черным пламенем Первый, поднялся из песков между разломом и войском, его руки сжимали также пылающие мечи. Черные молнии ударили в пески сквозь застлавшие небо пепельные облака, и там, куда они ударили, из земли вставал в воин сарийский. Но не было у него тела, не было лица, лишь пылающие черным пламенем доспехи и мечи, и мрак внутри.

— Спасибо, Смерть, а теперь прими оплату за услугу.

Древние медленно шли на пятящиеся легионы. Тучи стрел взмыли в небо и обрушились на них, беспомощно втыкаясь в пески и рассекаясь молниеносно просвистевшими черными лезвиями. Передовые ряды легкой пехоты ускорили темп, сзади наседали поспешившие резервы. Еще мгновения, и первая волна нахлынула на чернеющие пятна в темноте. Брызги крови ударили фонтанами вверх, раздались крики, и Безликие принялись оставлять вокруг себя лишь безжизненные тела. Черные мечи рассекали доспехи, не оставляя шансов и сливаясь в алые сферы от крови врагов. Попытки магов поразить молниями и огнем поглощались черным пламенем. Волна за волной захлебывалась в своей крови, смерть получала плату сполна.

Русберг шел строго вперед, кровь не текла по пылающим лезвиям, словно те и не лишали никого жизни мгновения назад. Фантомы его собратьев по крови, сойдясь по центру, молчаливо присоединились к нему, образовывая клин. И налегающие легионы умирали в попытке поразить иного врага.

Они умирали, но не отступали, ведь позади были те, кто привел все это воинство на погибель сюда. И боялись их больше, чем лишающих жизни воплощений Смерти. Пусть они погибнут, но это будет быстро, и Создатель примет их, и воздаст по страданьям.

«Шаг, попытка ударить копьем, режущая молния, все, свобода».

Впереди враг, прячущийся среди всех этих смертных, последовавших в угоду своим амбициям и алчности. Теперь они все умрут. Каждый взмах забирал чью-то жизнь, и оплата росла, перед Смертью должником лучше не оставаться.

Тринадцать вестников Смерти клином рассекли людское море, облаченное в сталь и умирающее десятками, оружие и доспехи врага распадались. Первые легионеры Халлана полегли, телами застилались черные пески, как и в те времена, когда легионы также стояли перед Вратами Предела, и тринадцать защитников выступили в посмертный бой.

Взмах за взмахом прокладывал путь, унося чью-то жизнь, черный вихрь рассекал, рубил, пронизывал наседающую массу, разрежая ряды. Войско всей своей многочисленной мощью не способно остановить то, что движется столь стремительно, чье движение не каждый способен был уловить. И даже не каждый успевал понять, что уже мертв.

Тени промелькнули среди легионеров, и черные мечи встретили преграду. Инквизиторы в белых одеяниях и серебристо-золотых доспехах. Вот они, слуги Хозяев, погнавших все эти легионы на цитадель, защищаемую сарийским народом. Раздался рев горна, на мгновения приглушая звон металла и крики. Среди изрядно поредевших и утративших строй легионов из песка подобно пикам ловушек встали сарийские воины и вступили в бой, сея панику. Легионеры падали десятками прежде чем упадет тот или другой сарийский воин, сраженный числом, но не силой.

* * *

«Что ж, пора показать себя. Смотрите, Хозяева этих марионеток, выращенных ради мнимых идеалов! Смотрите и ужасайтесь!»

Каждого из них тренировали противостоять убийцам, сарийцам, наемникам, демонам и всем, кто встанет на пути Инквизитора, но их не тренировали против него.

Трое атаковали одновременно, их удары сливались в единую песнь металла, не оставляя мгновения противнику. Лезвия полуторных мечей пели свою песню, рассекая воздух, каждый их удар был смертельным, но. Русберг вертелся подобно торнадо, нанося удар за ударом и уходя от столь же стремительных ударов Инквизиторов. Сквозь черные глаза он видел таящуюся во врагах силу, и угрозу всему сущему, скрывавшегося палача под белыми одеяниями, забравшего не десятки или сотни жизней. Он видел истинную сущность каждого инквизитора среди тысяч приведенных ими, видел сияние света, видел отсутствие души, видел утопающие в крови деяния. Смерть шла по следам каждого и собирала плоды их трудов, и числу не было значения. И за это он должен покарать тех.

Уход, удар, прыжок, удар. Танец среди медленно двигающегося людского моря. Достойный враг, несравнимый с Убийцами Теней, и именно не Убийца Теней. Враг, которого стоило бы уважать, но именно этот враг не достоин уважения. Его сила велика, но не настолько, чтобы противостоять ему, трижды возрожденному, тому, кто способен сражаться без оружия, будучи самим оружием. И они начинают понимать, их лица меняются, в глазах насмешка сменяется страхом. Да, вы осознали, но уже поздно, для вас уже поздно.

Кровь в ладонях сгустилась, сжалась и выплеснулась сквозь перчатки на лезвия мечей, обнявшихся ослепляющим истинным пламенем сгорающей жизненной силы. Тут же запылали мечи двенадцати, ударили, превращая в прах преградившие путь сияющие серебряно-золотые лезвия, рассекая доспехи, испепеляя тех, кого боялись все ныне живущие, и лишая посмертия. Белые палачи в пламени в мгновение испепелились, не оставив и праха. И двенадцать призванных стражей, словно туман на утреннем ветру, истаяли отмщенные и навсегда упокоенные. Смерть получила оплату сполна.

* * *

Остатки имперских войск бежали, побросав большую часть провианта, шатры и утварь, осадные орудия. Никто их не преследовал, безжалостные лучи пустынного солнца заберут слабых, а ночные ужасы истребят остальных в жажде утопить свою жажду мести в крови. И когда те покончат с потревожившими их длительное заточение и выжившими сегодня, они вернутся, чтобы расправиться с заточившими их на многие круги. Бестелесные обязательно придут, и тогда сарийцам понадобятся все их знания некромантии, используемой только ими. И теперь им придется лишь защищаться, лишившись большей части своих воинов, и о заточении фантомов отдаленных миров обратно в скрижали затерянного храма речи уже нет. Но это всего лишь малая часть платы за высвобождение части заточенной в черный саркофаг силы первородной, чистой, безграничной. Теперь она привлечет беды, которым придется противостоять, пока те не доберутся до саркофага, погруженного глубоко в проснувшийся вулкан.

Русберг еле стоял посреди усеянного телами поля брани, его руки побурели от крови, кожа побледнела. Слабость накатывала тяжким грузом, боль, вновь поглощающая каждую частицу тела, разрывала тело с каждым движением. Но он держался, теперь он сильнее и способен перенести смертную отдачу небезграничных возможностей тела. Что ж, цена почти всесилию равноценна, перетерпеть, не дать вида и готовиться к новым сражениям с марионетками неведомых врагов, успевших заочно стать личными.

Среди живых лишь десятки, обходившие поля мертвых в поисках соплеменников, собратьев по оружию, по крови. В воздухе летал пепел, забивающий горло и нос. Вулкан проснулся и не намерен уснуть, из его жерла принимались сквозь клубы пепла фонтаны лавы. Скоро он окончательно наберется сил, и тогда реки лавы запечатают навсегда Врата, сметая останки города и крепости и низвергаясь в бездну разлома.

— Великий, вы ранены? — спросил рядом стоявший страж, увидев текущие по рукам ручейки крови.

— Не обращай внимания, достойный, позаботься о своих ранах, раненных и телах павших, — холодно произнес Русберг, — Времени мало.

— Слушаюсь, Великий, — страж тут же побрел прочь, оглядывая тела.

— Прощайте, друзья, и спасибо вам за помощь, — еле слышно произнес Русберг.

Он побрел назад в крепость по наспех перекинутому помосту через разлом, внизу чернела пропасть, подобная той, что рассекала земную плоть возле Драконьих Нор. По сторонам разлома в полупесчаной породе зияли отверстия круглых тоннелей, исходивших из города, обнаженных и разорванных навсегда.

Тела никто не убирал, даже не скидывал в пропасть, псы войны не достойны почетных похорон. Тела своих давно унесли, и их погребут внутри вскоре погребенного города. А эти будут лежать, пока их не поглотят раскаленные реки и низвергнут прах в бездну пропасти. А те, что по другую сторону, пусть станут для следующих упреждением, если их не заметут пески, или не скроет пепел.

— А где Достопочтенный Сиригал? — опомнился он, когда вошел через врата в город.

— Его забрали, Великий, — произнес Гардиал, встречавший на входе.

— Покарать…

Междуглавие 7

Механизм с тяжестью прокрутился внутри массивной двери, намертво запирая Покои Императора Халлана. Охрана осталась в коридоре, окна закрыты наглухо, снаружи прочные решетки. Дымоход в камине витиеватый и узкий настолько, что даже ребенок не смог бы протиснуться. Вдобавок повсюду охранные печати, защищающие от любых магических посягательств.

Император Сиварий упал в мягкое кресло, развалившись на нежно мягкой опоре.

«Теперь можно расслабиться».

Только тут он чувствовал себя в полной безопасности, это была его личная крепость, убежище, куда никто не допускался. Никаких тайных ходов, о которых бы он не знал, никаких тайных комнат, о которых бы знал кто-то еще. Такая власть не исключает заговоров и подосланных убийц, и нельзя оставлять им лазейку, чтобы те во время сна нанесли свой смертельный удар. От любого можно ждать ножа в спину, все могут предать, лишь верные телохранители не придадут, ведь каждый из них обязан ему жизнью.

Власть далась с трудом, пришлось испачкаться кровью всех, кто вставал на пути. Теперь они по ночам стоят у его постели и проклинают. Но все это ничто по сравнению с тем ощущением, что присуще при осознании власти.

«Да, тиран, безжалостен, но только так и поднять былую силу империи из пепелищ, и ничто не остановит, ничто не страшит, пусть даже вся империя усеется садами виселиц и очистительных костров Церкви. Я — Мессия, Я — Спаситель Мира!!!»

— Занятные мысли.

Сиварий вскочил, на его лице выскочил пот, и читался неподдельный страх перед неминуемой участью. Руки дрожат, рот дергается в попытке что-то произнести, но от этого он больше задыхался.

В руках убийцы ничего, положение тело выказывало спокойствие, но это ничего не значило. Слуга Теней, скрывал свое лицо под черной тряпью, через которую ничего нельзя увидеть.

«Как так? Как он смог сюда проникнуть? Через кольцо личной стражи императора, через решетки…»

— Не стоит беспокоиться, я пришел не для того, чтобы убить Ваше Величие. Наши Цели свели путь их достижения с Вами. У нас есть предложение.

— Какое? — Сиварий осмелел, вытирая капли холодного пота золоченым платочком.

— Мы хотим помочь Вам избавиться от всех помех для достижения Ваших целей, также будем отдаленно охранять, при этом не Вы, не Ваши выкормыши не будут подозревать о нашем присутствии. Мы гарантируем Вашу неприкосновенность, откроем Вам всех заговорщиков, всех нанятых убить Вас, избавим от всех проблем, — слуга Теней говорил спокойно, стоя неподвижно и скрестив руки на груди.

— Хм, а взамен что вы требуете? — император прищурился, пытаясь разглядеть лицо сквозь темную ткань.

— Взамен, самая малость. Нам нужны некоторые люди.

— Зачем тогда пытаться договариваться со мной, если вы способны и без моей протекции убить их? — рассмеялся Сиварий, наполняя бокал крепленым густым как кровь вином.

— Мы не просим протекции, мы попросту хотим, чтобы Вы были в курсе. Вот список имен, прочтите, и вы все поймете, — тот протянул свиток, на котором стояла Печать Теней.

Сиварий медленно развернул и начал его просматривать, лицо его немного сморщилось, брови нахмурились, на мгновение проступил злобный оскал.

— Ясно, вот вы чего хотите, но… — он отвел глаза от свитка, чтобы посмотреть на непрошеного гостя, но рядом никого не было.

Император вскочил, отбросив свиток на столешницу. Пробежался по покоям, заглядывая за каждую штору, на каждое окно, проверяя тайный ход, который также был нетронут. После он подбежал к камину, в котором высоко поднималось пламя. Оглянувшись еще раз, никого не увидел, подошел к столешнице и, взяв бокал, большими глотками стал пить вино. Лишь после этого вспомнив про свиток, обратил внимание на столешницу — небольшие кусочки дотлевали, оставляя после себя пепел, но пламени не было.

Сиварий рванул к тяжелой двери и открыл ее, за дверью стояло трое его личных телохранителей. Те, молча, стояли на своих местах, не обращая взоров на взъерошенного Императора. Сиварий бросил взгляд на них и громко хлопнул дверью, замки тут же закрылись сами собой. Он вновь наполнил бокал и стал пить вино большими глотками. После на его лице проскользнула надменная ухмылка.

«Все-таки, эти Убийцы также хороши, как о них рассказывают. Даже Его верные телохранители не смогли распознать присутствие постороннего. Что ж, а это даже ничего, они еще могут и пригодиться. Теперь-то страшиться нечего, а всю грязную работу можно будет поручить им, а сам как бы и не причем. Заманчиво, очень даже заманчиво.

Ах да. Список, ну что ж, придется пожертвовать. Все равно их не остановило бы ничего. Только вот не понятно, что за имена были среди тех знакомых? Никогда не слышал о них. Хм, об этом стоит задуматься, очень даже стоит».

Глава 8. Путь домой

Ничто не проходит бесследно, каждый поступок имеет последствия, каждая война отзывается эхом долгие годы. Нет ничего страшнее бесконечной войны, нет ничего ужаснее бессмысленной смерти. Но когда остается лишь выбор между смертью и долгой расплатой, то он очевиден, хоть и безумен, умирать никто не хочет, когда есть хотя бы малейший шанс выжить.

Еще одна битва в вечном противостоянии выиграна, но война не окончена, а цена этой победы непомерно высока. Нет более единственного сарийского города, сметенного потоками лавы проснувшегося вулкана и погребенного навечно под застывшей черной массой. Непрерывно падают черные липкие капли дождя, пропитанного пеплом и разъедающего все живое, и пропитывая еще больше чернеющие пески. Все повторяется, как в Темное время. Еще не скоро наступит рассвет, черные пепельные облака не торопятся освободить небо.

Сарийский народ ушел в подгорные катакомбы, кои для них заранее были изготовлены подгорным народом, знавшим о том, что когда-нибудь тем придется уходить из города. Здесь конечно не было солнечного света, но столь же тепло и светло за счет вулкана и огромных кристаллов, коими были усеяны все неестественно высокие своды. Горный народ умел делать внутри гор настоящие города не в сравнение людским шахтам, где не всегда можно было встать в полный рост. Вода текла из многочисленных каналов, была даже теплая из бьющих тут же гейзеров, способствующая быстрому заживлению ран. Народ по большей части задействовался на выращивании овощей и фруктов, кои росли в отдельных залах, особо освещаемых для таких целей. Воины же вставали на охрану тоннелей и подводных шахт в ожидании скорого появления врага живого и неживого.

* * *

Русберг сидел на лежаке в сумраке в своих покоях, сжимая в правой руке эфес черного клинка, рядом на полу валялось изрубленное тело Убийцы Теней, из ран которого сыпался блеклый песок. Как всегда кукла была неразговорчивой, но кое-что все же от него северос смог узнать, хотя та не произнесла ни слова. Русберг принялся медленно собираться, тщательно пряча под старыми одеждами черные доспехи, выкованные сотни кругов назад подгорным народом в знак признания первого из тринадцати Безликих, ставших первыми на защиту Великих Врат. Лезвия гибкие бесшумно вошли в заплечные ножны, тряпки на эфесах надежно скрыли те, превращая в рукояти обычных мечей. Более здесь находится нельзя, привлекая к ни в чем неповинным людям беды.

Он вышел и пошел по коридору вдоль таких же комнат, в которых спали изрядно уставшие за день люди. Хотя и не было здесь смены дня и ночи, но кристаллы, коими были усеяны своды, со временем самостоятельно сменяли интенсивность, имитируя тем самым утро, день, вечер и ночь. Особенность этих кристаллов была именно в том, что они словно ощущали, какое освещение на поверхности. И никто не мог объяснить, как это происходит.

— Великий, Вы нас покидаете? — за спиной раздался женский голос.

Русберг обернулся, позади стояла девушка, которую он уже видел еще тогда в тот день в зале, когда все просверливали его своими взглядами. Он узнал эти глаза, ее лицо красивое и такое молодое, хотя и он молод для этой жизни.

— Да.

— Но почему? — в этом вопросе прозвучало столько наивности, словно его задала маленькая девочка, у которой из-за неверного ответа мог рухнуть весь мир.

— Так будет безопаснее для Вас.

— Мы сможем себя защитить, — опять оттенок детской наивности.

— Сможете, но не от тех, кто придет сюда только потому, что я здесь.

— Но без Вас мы не устоим!

— Как тебя зовут?

— Билери, — она осеклась, — Принцесса Билери, дочь Царя Гардиала, Великий.

— А меня Русберг, и я не скрываю, и враги мои знают, как меня зовут, и придут сюда непременно, и я не смогу всех защитить, кто-нибудь погибнет. А я этого не хочу.

— Но…

— И мир просит меня помочь ему. А ты, можно я буду звать тебя на ты? Ты сильная, в тебе сильная кровь, я сражался с твоим прадедом.

— Я знаю. Ой! Простите, что перебила.

— Прости. Мы с тобой ровесники, по крайней мере телесно. Так вот, ты должна будешь защищать их и выучить всех женщин так, как учили тебя. Слишком мало выжило, чтобы пренебрегать остальными.

— Да, Ве… Русберг.

— Вот и хорошо, а теперь попрощаемся, мне надо идти, дорога длинная.

— Погоди, возьми это, — она протянула маленький конверт, в котором что-то лежало, — Подарок, оно раньше принадлежало моей матери. Я хочу, чтобы оно было с тобой и защищало тебя. Возьми! Я настаиваю!

— Хорошо, да хранят тебя звезды, принцесса, — Русберг взял конвертик, развернулся и пошел, пряча его за пазуху.

— До хранят тебя, — прошептала она про себя.

Он пошел дальше, удаляясь от застывшей в сумраке освещения девушки. Все же она что-то внутри зацепила, и непонятно почему так быстро бьется сердце, как будто у молодого паренька. Хотя может показаться странным, что он себя так не воспринимал, но здесь все воспринимали его также.

Каждый сариец знал, кто такие Великие воины, и каково их предназначение. Они искренне верили в перерождение сущностей лучших воинов, встающих каждый раз на защиту своего народа. И доспехи, что были на нем, этому подтверждение. Но все же, эта встреча зацепила что-то внутри, и Русберг не переставал думать о разговоре до того момента, как достиг границы убежища.

Трое часовых стояли возле тяжелых ворот и, увидев приближающегося к ним человека, сначала в сумраке не разобрали, кто бы это мог быть. Но различив идущего, тут же отдали приветствие почитающих воина.

— Тихой ночи вам, — поприветствовал их Русберг.

— И тебе, Великий, — отозвался один из них, не поднимая взора еще несколько мгновений, — покидаешь нас?

— Да.

— Открыть ворота, — тут же скомандовал тот.

Когда Русберг вышел, ворота тут же закрылись, и послышался мягкий шорох задвигающегося засова.

— Доброго пути, — послышалось из-за ворот.

Он быстро удалялся во мрак тоннеля, оставляя позади вновь ставших своими людей, возлагавших на него огромные надежды. Но иначе нельзя было поступить, что может быть и лучше.

Конечно же, он правильно поступал, и иначе поступить не мог. Битва раскрыла его, Тени знают, что он не погиб, и, следовательно, предпримут все, чтобы добраться и уничтожить его уже наверняка. И этот убийца, пришедший из мрака теней, тому подтверждение. Прислать ходящего во мраке ради проверки, что это действительно он, попытаться убить его, кажется очередной глупостью, или же Тени преследуют какие-то свои цели. В этом предстоит разобраться.

Но, так или иначе, уйти было необходимо. Здесь его боготворили, а это бы повредило всему: и его планам, и народу. Иерархия начала бы разрушаться, все бы слушали только его, а он не управленец, он воин, точнее архивоин, умеющий лишь убивать. И его присутствие привлекло бы лишние взоры к затерявшемуся среди бедствия народу. Им и так придется не сладко из-за саркофага, в котором он потревожил силу, спавшую слишком долго и теперь очень злобную и голодную, силу, появившуюся еще до сотворения мира. Бестелесные будут стремиться к ней, потянутся и другие существа, долгое время прятавшиеся от людских глаз, и о которых складывали лишь страшилки для детишек.

Все, что не делается, все к лучшему. Все, что не мыслится, все к одному.

Но все это лишь малая толика проблем, надвигающихся волнами вселенского прибоя бед. Малая толика того, что этот мир ожидает, а он тот риф, о который эти волны будут разбиваться.

* * *

Долгие раздумья в, казалось бы, бесконечном тоннеле оборвались пропастью, уходящей в непроглядный мрак. Разлом распахнул свою зубастую пасть и оборвал тем самым десятки подземных шахт. Стены ненадежные и тонкие, в любой момент способные обрушиться. Непрекращающийся смертный дождь грозится отравить живую плоть, в мгновения превращая в гнилую отслаивающуюся тошнотворную массу.

«Что ж, достаточно эффективная защита от непрошенных гостей, живые уже точно не полезут, по крайней мере, по пескам, а под землей остановит эта пропасть в тридцать шагов шириной». Расстояние достаточное, чтобы отбить желание попытаться преодолеть его, вид разверзшейся пропасти это желание снижает в разы. Но иного пути нет, остается лишь преодолеть его, не взирая ни на что.

Он осмотрел скрывающие тело одежды, чтобы ни единой открытой щели. Руки проверили шлем, сокрытый в нашлемнике из толстой кожи, зазор для глаз минимальный, капли яда не попадут. Необходимо отойти на несколько шагов для разгона.

Тело сгруппировалось, мышцы сжались, кости затрещали от напряжения. Рывок с места выдавил воздух из тоннеля, порождая хлопок, стремительный бег, резкий прыжок с края в неизвестность, полет, тело изогнулось, ускоряя взлет, верхняя точка, падение, приземление на небольшой выступ, прыжок, отскок от потолка и кувырок, гасящий скорость. Тоннель под ногами трескается, куски выступа падают в пропасть.

Мышцы горят, кости ноют, зубы стиснуты от боли. Тяжесть накатывает вновь, но нельзя отдыхать, надо идти, надо двигаться, иначе мышцы одеревенеют, и каждое движение сопроводит новая боль.

«Вставай».

Сквозь накатывающую боль он поднялся с пола и медленно побрел вперед, преодолевая самого себя. Это только в сказках герои могут без усилий преодолевать такие расстояния, летать по воздуху, бегать по воде. А в жизни он уже давно перешагнул черту возможного, и тело каждый раз напоминает ему об этом. Оно кричит, что, сколько бы ты силен не был, насколько бы не превосходил кого бы то ни было, всему есть пределы.

Боль можно стерпеть, раны заживут, силы вернутся, но на это нужно время, а его нет. Русберг медленно пошел внутрь уходящего вглубь пустыни тоннелю. Постепенно свет сходил на нет, и лишь уменьшающаяся позади точка еще некоторое время напоминала, что он входит в царство мрака. Но Русберг подсознательно был даже рад темноте вокруг, в ней он чувствовал себя спокойнее, видя даже лучше, чем днем, благодаря развитым способностям и чувствам, подскакивающим в такие моменты до предела. Появляется время поразмыслить, пока он идет по гладкому полу в нежной прохладе тоннеля, ведущего в лабиринт из таких же, расходящихся в разные стороны мира.

В лишенном дневного света замкнутом пространстве восприятие времени утрачивается, каждое мгновение становится вечностью. Бесконечные спуски и подъемы в лабиринте однообразных тоннелей, низкие потолки, внезапно распахивающие пасти бездонных разломов безжизненной породы, очаги жизни, идущей по пятам или притаившиеся под ногами, в норах, щелях, и не лучика света в этом бескрайнем царстве темноты.

Русберг остановился, ощутив иного преследователя. Это не был зверь или иное существо, избравшее своим домом царство темноты. Нет, иное, неживое, но учуявшее его и теперь неотрывно следующее. Но оно почему-то таилось, хотя Русберг и чувствовал, как голод гонит вперед, требуя напасть. Но оно слишком слабо и понимает своим искаженным разумом, что не одолеть столь опасное живое существо, за которым оно идет. Русберг пошел дальше, и существо принялось следовать вновь. Он ощутил, как мелкие твари, почуяв следовавшего, стремились скрыться, убежать прочь. Значит, они тоже чувствовали угрозу, но большую, чем он.

«Кто бы это мог быть?»

Магией воспользоваться нельзя, иначе его быстро найдут, ведь любая доступная ему относится либо к магии крови, либо к некромантии. И та, и та очень явные и особенные. Первая выдаст его, как слугу Теней, что, конечно же, даст тем понять, другая как некроманта, а, следовательно, сарийца. Что даст понять и Теням, и церковникам, и тем, кто за ними стоит. Что ж, по крайней мере, преследователь не атакует хотя бы сейчас. Хотя, атакуй он, зачарованное черное лезвие лишит его жизни, в какой форме она бы не была воплощена.

Сколько было пройдено, сколько прошло времени? Эти вопросы лишаются смысла после долгого пребывания в темноте. Но даже он иногда должен отдыхать. Русберг присел прямо посреди тоннеля, невзирая на застилавшую все пыль. Камень прохладный, как в каморке, в который он прожил большую часть этой жизни. И здесь, как и там кто-то желает напасть, чтобы поживиться.

Нечто скрывалось за выступом, который недавно Русберг миновал. Он не смотрел туда, но ощущал явное присутствие того. Его голод и злоба наполняли нечто, но страх перед живым был гораздо сильнее. Но даже он не мог заставить нечто убраться прочь и поискать добычу попроще. Это было бы странным для живого существа, но не неживого. Оно слабо, а ниточка связи с живым давало силы следовать, голод толкал, и, скорее всего, нечто надеялось напасть на спящего или же кого иного, повстречавшегося по пути.

Запасенный вяленый кусок мяса прожевывался долго, его солоноватость заставляла прикладываться к бурдюку с водой. Но такая еда в походах была наилучшим способом восстановить силы, ведь засоленное вяленое мясо хранилось долго в любых условиях, при этом оно питательно, а соль восполняет утраченную с потом. Поэтому такой набор был обыденным особенно в пустыне, где жара заставляет потеть постоянно.

Нечто так и не пыталось приблизиться, оставаясь за выступом. Русберг продолжил путь, и оно последовало за ним, держась на расстоянии. Вскоре показалось, что стало прохладнее, и увеличилась влажность, стали встречаться пробивающиеся сквозь породу водные протоки. Путь по подземелью заканчивался, повеяло свежим воздухом, донеслись звуки шелеста травы. Русберг незаметно для себя даже ускорил шаг, покидая темное царство бесконечных лабиринтов подземных тоннелей, по которым можно уйти туда, куда и живущие в этом царстве не стремились.

Он обернулся, вход в тоннель больше походил на обрушенную временем и полузасыпанную каменными глыбами колодезную яму среди заросших кустарником развалин. Нечто, следовавшее по пятам почти все его подземное путешествие, вроде бы ушло. Видимо, оно не было любителем света. Выяснять же, было ли это побеспокоенным происходящим в пустыне фантомом, или же это был Бестелесный, желания не возникало, а хотелось продолжить свой путь.

Взору открывалась бескрайняя степь, ветер гулял среди пологих холмов, разглаживая высокую траву. Бескрайнее зеленое море раскинулось от Восхода до Заката и от Полуночи до Полудня. Ветер обдувал мягким, пропитанным запахом травы воздухом, каждое дуновение заставляло вдыхать, расправляя грудь. И новые ощущения переполняли Русберга, придавая желания сражаться за всю эту красоту, заставляя полюбить эти просторы, на которых по настоящему почувствуешь себя свободным. Он видел, как дикие, не видевшие человека зверьки скакали в траве, видел, как облака красивые, белоснежные неслись по чистому голубому небу. И казалось, что нет войны, нет нависшей над миром смертной угрозой, нет ничего, только свобода и единение с миром.

Идти, утопая в траве, было приятно, казалось, что плывешь в море, в котором нельзя утонуть. Трава приятно шелестела и пахла, причудливые растения радовали глаз разномастными соцветиями, среди которых летали насекомые. Не обращая внимания на проходящего мимо великана, в сооруженной ими куче копошились мелкие насекомые. Царство благоденствия и первозданности жило своей независимой нетронутой никем жизнью, невзирая на вторгшегося в его пределы чужака.

Небольшая колейная дорога, на которую Русберг вышел, появилась как-то внезапно, перерезая зеленое море двумя бурыми бороздами от колес. Русберг пошел по ней в сторону Заката, другой же конец терялся в степи, уходя куда-то на Восход. Идти по ней было проще, трава не норовила запутаться под ногами, то и дело заставляя снимать с сапог собравшиеся снопы. Но ощущение бескрайней свободы истаяло, и теперь это был просто путь, а не прогулка по царству мирского спокойствия. В один момент земляная колея сменилась наезженной и укатанной мелким камнем, впереди показалось перепутье, от которого в стороны расходились еще две дороги.

За ним следовали, Русберг это почувствовал, на этот раз живые, он слышал дыхание. Притаились и наблюдали неподалеку среди высокой травы. Он пошел по дороге, приближаясь к городку, показавшемуся на горизонте. Степи и были хороши тем, что на больших расстояниях все было, как на ладони, лишь редкие деревца и холмы могли сужать дальность обзора.

Городок небольшой, окружен невысокой стеной, ворота прикрыты, как подобает делать с наступлением сумерек. Рва вокруг городка нет, лишь воткнутые в землю заостренные колья. На башнях никого из дозорных, видимо, горожанам некого страшиться, либо они слишком уверены в недосягаемости за стенами. Русберг подошел к вратам и постучал, спустя некоторое время, небольшое окошечко в воротах открылось, и там показалось морщинистое лицо старика, пристально рассматривавшего гостя.

— Кто таков? С чем пришел? Надолго? — проскрипел старик.

— Странник, с миром, на постой.

Небольшая створка дверцы в воротах открылась, впуская за ворота. Внутри встречал старик с парой караульных из местных ополченцев.

— А что так занесло тебя, Странник, в нашу глухомань? — поинтересовался старик.

— Искал лучшей доли, в охране караванов ходил, вот теперь возвращаюсь обратно, — внешне с равнодушием на вопрос ответил он.

— А ну да, многие ищут, это да. Ну идти тебе вот по этой улице прямо, а там увидишь гостиницу.

— Спасибо.

— А чего же ты без лошади-то? — окликнул его вновь старик.

— Степные собаки загрызли, сам только отбился.

— А ну да, напасть еще да, ну да, ну да, — провожая взглядом, пробормотал старик и пошел внутрь караулки, куда уже ушли караульные.

Городок не относился к ремесленным или рабочим подобно тем, что строились около добыч породы или дерева, а больше служил перевалочным пунктом для караванов, проходящих здесь. Самое большое здание — Постоялый Двор, раскинулось со всеми своими дворовыми постройками прямо в центре, около на небольшой площади под навесами стояли распряженные караваны. Темнело в это время года быстро, улочки в городке почти не освещались, да и улочек как таковых не было, лишь центральная и закоулки.

Русберг потянул на себя тяжелую трактирную дверь, сильный пропитанный копотью и хмелем воздух вырвался наружу, десятки голосов прогнали тишину, обитавшую на улице. Обычный трактир, почти все столы заняты разным людом, большинство проездом, сопровождая караваны со своим грузом или охраняя их. По небольшим группкам можно распознать люд с разных земель, каждая держалась особняком. Русберг медленно направился к небольшому свободному столику, стаявшему в дальнем углу трактира. Как только он сел, тут же рядом оказалась миловидная деваха круглых форм и тяжелой рукой на случай, если кому из посетителей вздумается что-то бесцеремонное. Она с вопросительным взглядом смотрела на нового посетителя.

— Поесть чего-нибудь горячего, воды и комнату на одного на ночь, — на засаленный стол со звоном упала серебряная монета Халлана.

Деваха взяла ее и торопливо пошла к двери рядом с местом трактирщика, наливавшего в кувшины и деревянные чушки местное пойло. Русберг, молчаливо наблюдал за шумной обстановкой. Народ уже изрядно подпил, разговоры постепенно переходили от обсуждений цен и прелестей гулянок в том или ином городе к более смелым даже для этих мест рассуждениям и мыслям по поводу нынешней жизни. Еду принесли быстро, разогретая баранина с несколькими белесыми вареными клубнями не удостоились бы внимания знатного гурмана, но были не столь плохи для обычного человека. Русберг не стал снимать перчатки, взяв гнутую железную вилку, и принялся ужинать.

Оказывается, он успел отвыкнуть от подобной пищи, показавшейся не доготовленной. Но все же это была еда, какая никакая, но еда. За окном уже стало довольно темно, кое-где зажглись уличные фонари. Неожиданно раздались стуки в стекло — полил сильный дождь. Кое-кто из народа, заприметив усилившийся стук по крыше, проворчал, негодуя о непогоде и завтрашней скверной дороге. В таверну вошли еще четверо, подмокших и проклинавших небо с порога, громко требуя бочонок для согрева. Русберг молчаливо ел и вглядывался в посетителей.

Народ активно спивался, хотя это была не его вина. Дабы усыпить негодование угнетаемого налогами и повинностями простого люда, сильные мира сего частенько прибегали к упразднению налогового обременения браговаров, которые в свою очередь засеивали поля дурным зерном вместо пшеницы, вываривая и снабжая грошовым пойлом окрестности. Мужики, дабы уйти от нарастающей повинности местных ставленников власти, начинал каждый вечер напиваться до состояния неспособности передвигаться. В свою очередь, давался приказ не хватать загулявших и не бросать в тюрьмы, как это было ранее, а складывать под навесы вместе со скотом и лошадьми для просыпания.

* * *

— Да что ты! Не уж то так и было? — донеслось до Русберга из всех сливающихся в единой шум хмельных разговоров.

— Даетить, тебе вот знак, — один из мужиков за недалеким столом окрестил себя, сложил руки на груди и пробормотал под нос, — Народ просто так говорить не будет.

Несколько подвыпивших мужиков, сгорбившись к центру, вели бурную беседу.

— Да ясен-красен, ты слыхивал, сколько собралось на вольницу? Они без боя заходили из городка в городок. И все больше и больше людей шли следом, бросали все и уходили. Всем же невмоготу стало быть, уходили все на Восход, где и зверь в лесах водится. И может, продержались бы они, построили вольницу, да нет. Легионы пришли и раздавили всех. А люди еще поговаривают, что и не легионы это были, а страхи смертные нелюдские пришли по ночи и вырезали всех, истерзав на куски.

— Тише ты. А то кто нить услышит, — зашушукал один из собеседников, в его глазах отражался неподдельный страх.

— Да что уже, мне не страшно, я пожил свое. Разве что с этими страхами не хотел бы повидаться.

— А стоило бы, ты слыхивал про церковных? Никто у них еще не умер, молча.

— Так может Император просто не ведает.

— А что Император? Церковники поддержали его, дабы свою силу приумножить, вон как развернулись. Сами ходят своими войнами, и никто им не указ. Да и Император не лучше, сколько народу погубил, сколько вздернул. Костры горят чуть ли не каждый день, виселиц по дорогам. А чуть что, задавят, сожгут, распнут. А ты говоришь, не ведает.

— И не говори, да и земельные хозяева не лучше, мало того, что сборщики и церковники обложили повинностями, так еще и эти свое требуют. Простому люду не продохнуть, так и дохнем не от казни, так от работы.

Собеседники взялись за деревянные чушки с местным пойлом и выпили, морщась от горечи и жжения. За другим столом велась иная беседа.

— Помнится, было это в том году, когда случился большой мор. Есть тогда нечего было, жара сожгла все поля, сами помните, как худо было. Ну вот, мы кое-как собрались и ушли в свободные земли. Построили хутор. Начали возделывать землю, с каждой порой появлялись новые дома. Не сказал бы, что жизнь беззаветная была, то зверь скот перережет, то кочевники, то страх невиданный. Но недавно пришли церковники, за ними мздоимцы и вербовщики, жить стало и там тяжко… — мужчина взял чушку и с горечью на лице отпил.

— Да уж, и не знаешь теперь куда деваться, — вздохнул его сосед.

— А слышали ли вы, чего это поперлись в пустыню-то?

— Слыхивал, подтвердил второй, протягиваясь к свободной чушке. Рассказать что ли?

— Дык само понятно же.

— А поперлися, народ говорит, за золотом тамошним. Говорять, есь там городец малый, у вулкану тамошнего сразуть, ну воть в нем-те и золота ентого как сама гора.

— Да ну ты брешешь.

— Да ты и не верь, мож и брешу, но народ сказывал. И войска туда пошло, стока не видано было с той поры, как на остров демонский хаживали.

— А там же в городе этом дык вроде демоны черные живут.

— Они самые нто и живуть.

— И не взяли ведь?

— Взяли почти, дуже войска было много, усю пустынь подмяли, иноверцев пожгли тады многати. Тока полегло у города почти усе воинство.

— Как так?

— Дык знамо как. Взяли, значить осадую, начали жечь пламенюгою праведной и освященную. Горело тама, выгорала знамо так, шо никто не выжил бы из люда простого. А тама знамо нелюди же обиталище свое устроили. Ну воть и наколдовали они магию свою чернющую злобную, да так наколдовали, аж вулкан проснулси, земли разверзлися, и пришло воинство неживое.

— Как это неживое?

— Да так! Трынадцать черных чернее ночи прямо из земли вылезло, все у черных доспехах, а лиц нет, ничего нет, тьма тока. И начали они рубать, кто попалси, кровищи брыжило, крики, гром гремит, все трясется. А эти вот вертятся, словно вихри, и тока падают люди. И ничего их не спасаеть.

— А дальше шо?

— Шо, шо. Инквизиторы лучшие выступили на защиту, значить. И было их больше, тридцать три шо ли. Не знаю, бряхать не буду. Ну воть и началося рубилово такое, шо и не разобрать, кто там кого и как.

— И?

— Да шо ты заикал тута? Не мешай! И короче не суздали, один черный как успыхнет и как начнет косить, а другие тоже успыхнут, и испепелили усех инквизиторов тех. Ну и оставшиеся бежали, они-то и порассказывали, тока говорят, что многие из тех потом умом тронулися, орут по ночам и серутся.

— Страх то мирской.

— И не говори.

— Вот где зло то все засело. Все от этих-то и насылается на нас, и мор, и войны.

— Знамо, что от них, не от кого же более.

Русберг закончил ужинать, встал и пошел между столами к лестнице на второй этаж, ведущий к комнатам для ночевки. Трактирщик окликнул паренька. Который тут же выбежал из кладовой со связкой ключей и, опережая посетителя, застучал деревянными ботинками по лестнице. Русберг поднялся следом, паренек уже перебирал ключи возле двери прямо по балкону, наконец, нашел и отворил дверцу.

— Слышь, а ентот вон, шо поднявси щас, не из ихних ли? — почти шепотом проговорил один.

— Да нее, те вон черные, а ентот белый, больше на вольных похож.

— Ну да, а то мне показалося, шо у него под одеждами железо черное оденто.

— Ты еще стока же выпий, тебе и демоны причудятся.

Дружный смех заполнил все пропитавшееся хмелем пространство.

Дверь со скрипом закрылась, и Русберг остался один в небольшой комнатушке. Столик, табурет, настил на лежаке, который кроватью нельзя было бы назвать, если бы не его неприхотливость, как говорится «и не на таком спали». В стене-крыше небольшое оконце, ночной дождь постоянно барабанит. Ночь окутала городок, лишь небольшие огоньки кое-где мелькали маленькими точками подобно звездам на небе. Он снял плащ и небрежно бросил на стол, клинки в ножнах поставил рядом с оголовьем лежака и сел, медленно снимая перчатки сначала с правой, потом левой руки.

* * *

Небольшие покраснения проступили по всей ладони, уходя под скрываемые одеждой черные наручи. Кожа местами подсохла и потрескалась, в трещинах темнела запекшаяся кровь. Русберг не стал раздеваться дальше, чтобы посмотреть всю руку. Он и так знал. Вот она плата за помощь Древней дремлющей Силы, некогда властвовавшей в этом мире. С ним это уже было, воспоминания набегают одно за другим, предрекая незавидную судьбу. В них и тогда он ушел из народа, дабы те не видели, как он будет меняться, становясь жаждущей крови тварью, стать которой желают лишь в проклятиях. Времени остается немного, но он успеет сделать намеченное им же, дабы отсрочить время гибели всего.

«Боги, да будут они прокляты за их игры со смертными! Да будут они прокляты за то, кем они его делают! Да будут они прокляты за то, что они делают с миром! Да будут они прокляты за все!»

* * *

Он вновь вернулся в царство мрака собственного разума, Границы Небытия, казалось, подступили гораздо ближе из безграничной пустоты. Ощущение, как нечто растет по левую сторону в незримой ныне руке, поглощая мрак словно пищу и пытаясь поглотить сущность, в которую заточили. Он всматривался в пролетающие обрывки образов, полный в эти мгновения уверенности всевластия. Остались лишь небольшие препятствия, обусловленные поиском оставшихся прошлых жизней, чтобы обрести себя цельного. И когда он найдет их, то… в отдаленной точке небытия появилась точка света, уже знакомая. Сущность, которая всем своим видом внушала страх каждой частицы, даже пустота стремилась отстраниться прочь, боясь перевоплотиться. Кроваво-пепельный плащ покрыт слизью, сочащейся изнутри, капюшон колышется, меч сломан и истекает кровью, обрубки крыльев пылают. Он ощутил внутреннюю злобу и жажду, показавшиеся знакомыми, но лишь на мгновение. Сущность стремительно приближалась, он последний раз взглянул, медленно развернулся и ушел прочь.

* * *

Утренние лучи солнца осветили комнатушку, нагревая воздух. За окном слышались голоса, за дверью шаги. Русберг встал, взглянув на левую руку — метки увеличились, некоторые стали походить на зарождающиеся чумные язвы. Он закрепил мечи, накинул плащ. Подошел к тазу с водой, стоявшему в углу над ночным ведром, плеснул на лицо, одел перчатки и вышел из комнаты.

Вчерашний паренек мыл полы между столами, развозя застарелую грязь и превращая в своеобразную чистоту. Девахи возились на кухне, трактирщик стоял на входе в проеме открытой двери на улицу и покуривал трубку. Больше никого, Русберг спустился и вышел из трактира, хозяин на выходе приветственно кивнул, не отрываясь от трубки. Снаружи отъезжали повозки, суетился народ, готовясь отправиться в путь, хозяева погоняли работников, чтобы те поспешили. Ночной дождь подпортил дорогу, о чем ворчали повозники.

— Да что такое, на что мне такие муки?! — возмущался громогласно один из купцов, топчущийся возле нескольких тяжелогруженых крытых повозок, — Откуда вы на мою голову взялись-то?! Вон с моих глаз! И ни гроша не получите!

Прочь пошли пара охранников, хотя, лучше сказать, что они еле волочили ноги, не отойдя от ночной попойки. Еле перебирая ноги, они забрели в таверну, упираясь руками во все попадавшееся на пути, стараясь не упасть и отправляя слова напутственные пожеланий доброго пути и большого здоровья бывшему нанимателю. Купец, не снижая громкости голоса, перекинулся на остальных, подгоняя и вычитывая каждого попавшегося в поле видимости. Русберг подошел, купец оглянулся с надменным взглядом.

— Тебе чего? — с презрением и небрежностью считающего себя выше обронил он.

— Куда направляетесь?

— А тебе зачем?

— Если по пути, то вызовусь в охрану до дороги.

— А кто ты такой вообще?

— Пилигрим.

— Хм, не похож ты на вольника, я бы сказал. Больше на халланца смахиваешь, только одежда у тебя не соответствующая. Звать, как?

— Странник.

— Ну ладно, Странник. Мы идем до Рыночного Пригорода Осхольдграда, но я плачу 10 серебряников, груз у меня скудный, камень да известь. Оружие-то есть?

— Оружие есть, я согласен, все равно одному идти скучно.

— Скучно! Слыхивали! — купец рассмеялся, рот заблестел всеми золотыми зубами, за ним засмеялись другие, — Так и скажи, что боязно по землям с лихим людом, да и лошадки, как погляжу, у тебя нет.

— Чего нет, того нет.

— Садись на переднюю повозку рядом с повозником. Все отправляемся!

* * *

Телеги дребезжали и скрипели на разъезженной дороге, иногда колеса вязли, но выносливые лошади вытаскивали их и тащили дальше, недовольно пофыркивая при ударах кнутом. По сторонам от повозок верхом ехали охранники явно из постоянных на службе у купца. Они с недоверием посматривали на новоявленного наемника, да и повозник попался немногословный, изредка выдававший ворчливые реплики в адрес запряженных лошадей. Но ехать на дребезжащей телеге все равно легче, чем преодолевать этот путь пешком. Русберг молчаливо смотрел на проплывающие по небу пасмурные облака, хватаясь одной рукой за подпорку, когда телега очередной раз наедет на придорожный камень и подскочит на нем. В такие моменты в телегах за тканью навеса что-то звенело, явно не походившее на камни.

Видимо не доверяет всяким встречным, либо купец не желает платить достойную плату за более ценный груз. Последнее более походило на истину. Да и охранники у него не были простыми провожатыми из вольнонаемников, что ошиваются на торговых и караванных площадях, пытаясь завербоваться в охрану. А эти все сидят в седлах с выправкой, не сутулятся, оружие у них развешано как нельзя удобно, да и само оружие достойное.

Но все это не столь важно, да и не за монетой он записался в охранники. Главное было даже не то, что путь преодолеет пешим, а то, что на одиноко идущего человека всегда больше внимания проявляют, чем на сопровождающих тот или иной караван. Хозяева таких вот обозных команд обычно уже не раз проверены, да и связи свои как-никак имеют. Так что никто не и не обратит должного внимания на неопрятно разодетого охранника на одной из телег, хоть тот явно выделялся среди остальных.

Одежды, должно сказать, на Русберге были не очень-то и добротные, старая рвань, заплатанная во многих местах. Даже те, в которых он пришел в черные пески, были лучше, но в них бы он слишком уж выделялся, походя больше на североса, а их в Центральных землях даже собаки не очень-то и жалуют. Раньше да, их наемнические отряды пользовались успехом, каждый норовил заиметь во служение себе несколько десятков, а цари так и сотню другую. Но тогда были иные времена, иные нравы, иные войны.

Тракт начался незатейливо, сделав послабление лошадям после размытой ночным дождем и превращенной в две грязевых канавы дороге. Только трактом называть присыпанную мелким булыжным камнем колейную дорогу достойно лишь фантазий барда, сочиняющего новую песнь про того же повозника, нахмурившегося от постоянного подскакивания его повозки. Тот уже сейчас думал о том, как будет ночью возиться под телегой с разбитыми осью и колесами, пытаясь залатать трещины так, чтобы телега смогла доползти до пункта назначения. Булыжники с треском отскакивали в стороны от оббитых железом колес, скрываясь в шелестящей траве. Но все же, лошади стали тянуть шустрее, прибавив темп.

— Так и ось, не ровен час, лопнет к чертям поганым, — пробурчал повозник на очередном угодившем под колесо булыжнике.

Купец сидел в центральной с деревянным фургоном телеге, не нагруженной столь тяжело, как остальные. Из узких оконец фургона он коротко отдавал поручения бригадиру охраны, когда тот время от времени объезжал караван. По тракту, шедшему меж холмов, заросших пожелтевшей на солнце травой, караван никого не встречал долгое время, и лишь к полудню впереди показался первый встречный караван — десяток легкогруженых телег возвращались обратно.

— Ей, скирда подвальная, как торганулся? — высунулся купец и заорал встречному каравану, как только приблизились достаточно близко.

— Да сам ты мошна жидовская! — в ответ донеслось из схожего фургончика, — Торганулся плохо, дерут всюду мздоимцы, хоть и не езди вовсе.

— Тихо там на дороге-то?

— Тихо, никого не встретили.

Караваны разошлись по обочинам узкого тракта. Охранники после слов о тихой дороге впереди немного расслабились. Купец окликнул бригадира, дал ему указание и скрылся за узким оконцем фургона. Но даже самый мало-мальски ведущий в таких делах понимал, что это ничего не значило. Тихо не всегда не лихо, поэтому бригадир гаркнул пару раз, чтобы никто не расслаблялся, крича так, чтобы все услышали. Но все равно расслабились, хоть Русберг и не смотрел, что делалось позади, но по начавшейся беседе среди люда было понятно. Напряжение спало, и люди начали вести беседы на разные темы.

Тракт постепенно перешел в более широкую мощенную камнем дорогу, но еще не походил на внутрихалланскую, уложенную обтесанными пластами каменных глыб. Желтые холмы сменились небольшими пролесками, сменяющимися на горизонте высокими лесами. Караван приближался к пограничному форпосту, за которым начиналась Халланская Империя. Часовые стояли на башенках и направили в сторону каравана тяжелые осадные арбалеты, закрепленные на подпорках и способные пробить толстую доску. Один из часовых окликнул солдат внизу, те зашевелились, готовясь ко встрече.

— Кто такие, откуда, куда, с чем? — громко пробасил бородатый десятник, пристально осматривавший остановившуюся перед ним первую повозку, за которой остановились остальные.

— Караван из Хирунда, владеет титулованный Купец Аримонд Сируандский, везем в Осхольдград камень и известь для строительства Святейшего Града во благо всего Халлана, — с заученной четкостью ответил по предписанию бригадир охраны.

Десятник махнул рукой своим солдатам, и двое из них стали осматривать по сторонам телеги и людей, не заглядывая внутрь. Десятник медленно зашагал к фургону, бросив взгляд на сидевших на первой телеге повозника и отличающегося от остальных по одеждам, прищурился и пошел дальше. Дойдя до фургона, стукнул в него кулаком, облаченным в кольчужную перчатку. Окошечко открылось, оттуда высунулась рука с тяжелым мешочком. Десятник взял мешок и пошел обратно.

— Пропускай! — крикнул он команду стоявшему вояке на заградном столбе, тот отпустил веревку, и столб поднялся под грузом.

Двое проходивших по каравану отошли в стороны, прекратив осмотр, караван двинулся вперед. Солдаты провожали взглядом мимо проезжающие телеги и всадников охраны.

— Странные у них камни, звенят громко, — шепнул один солдат другому стоявшему рядом.

— А тебе не все равно? Заплатили, получишь свою монету, а что там на самом деле, не наша забота. Нам же спокойнее, камень так камень, — проворчал в ответ ему другой, — Оно нам это надо? Нет.

Вдоль тракта лес вырубили на тридцать шагов, пограничный форпост постепенно удалялся. Караван продолжил свой путь, лошади с облегчением волочат тяжелые телеги, покачивающиеся на небольших неровностях по нормальной дороге. Небольшое укачивание нагоняло дремоту, теплые лучи солнца ее усиливали.

— Спрячешься под телегой.

Повозник очнулся от дремы и с недопониманием посмотрел на Странника, который смотрел на лесные пределы.

— Чего? — проворчал повозник.

— Спрячешься под телегой за колесом, — холодно произнес Русберг и резко толкнул повозника в плечо с такой силой, что тот вылетел на обочину, ударившись лицом и ошалело уставившись на еще немного проехавшую без него телегу.

Раздался свист, и в телегу воткнулись несколько стрел, одна угодила в колесо рядом с оторопелым мужиком. Лошади заржали от испуга, несколько задремавших охранников и повозников упали на землю или остались сидеть, сгорбившись и уже не шевелясь. Русберг спрыгнул с телеги, черные клинки вышли из ножен, блики на их лезвиях приобретали неестественные цвета.

С двух сторон из лесу на караван бежали несколько десятков вооруженных людей. Стрелы, вылетая из лесного предела, периодически просвистывали, Русберг уклонялся, стараясь показать себя обычным и удачливым воином. Из окна фургона показалась труба, из которой вырвалось пламя, и между лесом и трактом раздался взрыв, разбросавший нескольких в стороны, другим на головы посыпались комья земли. Охранники окружили фургон, забыв про остальные телеги. Повозник, которого Русберг сбросил, забился под осью между колесами, скуля, словно дворовая шавка, в которую бросили полено, и мотая головой в обе стороны от дороги, гадая, откуда придет смерть.

Первые достигли каравана, Русберг с легкостью парировал и блокировал удары, при этом заставляя себя не срываться с места в танце смерти. Шестеро одновременно пытались его зацепить, при этом постоянно крича и ругаясь, похоже, чтобы себя еще больше раззадорить. Короткий взмах, и тело одного из решивших атаковать охранявшего первую повозку в каких-то лохмотьях, упало на землю. Повозник издал похожее на писк, когда тело рухнуло, и лицо убитого почему-то уставилось на него всей своей искривленной гримасой.

Пятый не успел заметить, как меч проткнул его, и сделал несколько шагов и взмахов, после чего упал рядом, но повозник уже не скулил, почувствовав, что может еще и сможет вылезти живым. Уход в сторону, четверо оставшихся оторопели, попятились, но Русберг не стал ждать. Клинки просвистели и пустили новую кровь, рассекая грудь замешкавшегося мужика, тот только смог разинуть рот, опустив голову и смотря на огромную рану, в которой виделось, как сердце замедляет свой стук.

Охранники отражали атаки большей части напавших с мастерством, не присущим простым наемникам. Русберг во время сражения смотрел в их сторону, и видел, как те с явным превосходством в мастерстве расправлялись с набежавшей толпой. Атака захлебнулась в собственной крови, оставшиеся бежали обратно в попытке скрыться в лесу. Охранники проходили между телегами и цинично добивали. Купец приоткрыл дверцу и выкрикнул команду всем собраться, погрузить своих и следовать дальше. Русберг не отрывал взгляда от лесных зарослей, всматриваясь, но лихие людишки бежали без оглядки, прячась в чаще леса. Повозник спешно выполз из-под телеги и принялся осматривать лошадей, его руки дрожали, пот проступал на лице, спине и подмышках. Он улыбался, панически, зубы лихорадочно постукивали, и на него набегала эйфория от того, что он выжил и даже не ранен.

— А ты счастливчик. Даже повозника умудрился не потерять, — ухмыльнулся проезжавший рядом бригадир охраны, — А то сам бы взялся за поводья. Сколько у тебя тут тел?

Бригадир с интересом осмотрел тела, лежащие рядом с телегой.

— Искусно ты их исписал.

— Да и вы не хуже, — холодно ответил Русберг, садясь обратно на телегу.

— Ну да, не первый день по этой дороге катаемся, — бригадир повернул лошадь обратно, бросив напоследок повознику, — Давай быстрее трогайся.

— Сейчас, сейчас, во-о-от только по-о-одпругу проверю, и по-оедем.

Повозник поклонился и спешно осмотрел лошадей, те явно нервничали. К его облегчению, стрелы в тех не попали в отличие от других телег. На паре пришлось снять подстреленных лошадей, заменив на охранных и резервных, на трех повозках вместо повозников сели охранники, на одной охранника не было. Потери в итоге не столь большие, у напавших гораздо больше. Колеса заскрипели, телега тронулась, зазвенев на камнях, груженными «камнями».

— Спасибо тебе, я уж думал, вот она смертушка. Ты еще так приложил меня, что я даже ошалел. Ух, синяк будет, но это пустяк. Меня кстати Ардил зовут.

— Странник.

— Да я знаю, предупредили, сказали присматриваться к тебе, вот поэтому я и не разговаривал. Мало ли кто подсел, знаешь, какой народ ведь бывает. Страшно вот так в караванах постоянно, сколько нашего мужика сгинуло на моей памяти, жуть, а деваться некуда, семью кормить надо-то.

— Сам откуда?

— Я-то, с Черных Болот, из масловаров, да ушел оттуда, загнобили крохоборы. Работали сутра до ночи, а на хлеб иной раз не было. Да и потом пришли еще туда Палачи.

— Палачи?

— Так зовем убийц наемных, что приходят с огненной земли, логово у них там. Раньше мало их видели. А теперь они как бы в договоре с Императором, так заняли некоторые города, заправляют там.

— А что за договор? — Русберг постарался не выказать своего интереса.

— Да поди узнай. Но мужики шептали, что они выполняют всю грязную работу за Имперские Легионы, взамен получили право убивать неугодных им. Говаривали, даже список какой-то смертный есть. Там люда много написано всякого, — еле слышно прошептал повозник.

— А мне не боишься рассказывать?

— Тебе, да Всевышний с тобой, ты не спас бы меня поди, коли было бы на то твое усмотрение или приказ кого. Вон Халира и Судрога Кривого не спасли их охранники, а их телеги были около фургона.

— Что так звенит-то?

— Не знаю, нам строго-настрого запретили смотреть внутрь, камень и все тут. Хорошо, что платят хорошо и половину сразу отдали. А то бывает, пригонишь телеги, а хозяин гонит прочь, не заплатив, таких запоминаем и потом уже не связываемся. В гильдии потом обмениваемся именами, дабы не попадаться.

— У вас и гильдия своя?

— Ага, в таверне как наберемся толпой перевозочной, к нам тогда соваться побаиваются, вот и гильдия сразу тут, а по одному забили бы нашего мужика. Вот и держимся вместе, а по-другому никак нынче… Вон поворот видишь? Два каравана назад на нас там напали, я тогда вез масла. Досталось сильно, а сейчас уже и не боюсь, пока ты рядом.

— Пока я, бояться нечего. Договор есть договор. Довезти надо.

— Ага, вот и я про то же. Не все так дело свое делают. А у тебя вон и мечи какие-то особенные, чернющие. Я заметил.

— В песках достал.

— От кедь?

— Да достались от одного, убить правда пришлось.

— А ну и то бывает. А как ты бился, я видел, это да. Достать с таким мастерством можно.

— А что там творится.

— Там-то? — повозник указал на горизонт, куда вел тракт, — Там совсем худо, жгут, вешают, обдирают, вербуют. Да скоро сам и увидишь, скоро начнутся.

— Что?

— Да висилки, где по одной, а где целая аллея. Жуть еще та. И так на усех трактах.

— Поглядим.

Караван двигался по уже халланской части тракта несколько медленно. Движение ожило: в обе стороны со всех примыкающих дорог шли караваны, конные и пешие. Леса сменились полями и появились обещанные виселицы, на которых болтались где свежие, где уже подгнившие и обклеванные тела повешенных. На некоторых висели железные клетки, в которых сидели умершие в муках от жажды и истощения. Картина не приятная, особенно для простого люда, не видевшего более жестоких смертей.

Русберг смотрел почти на каждого, узнавая, почему тот умер именно так, и зачастую все было однообразно: украл, что-то сказал, обвинили в измене мужу, попытался бежать.

Впереди показался городок.

— Во, сейчас прикажут оставаться на ночлег тут.

— Так погода вроде бы спокойная.

— Дык по ночам не ездють, только дурные гонят в ночь. А ночью и зверь нападет, и что пострашнее. Костей не найдут.

Перед городом на перекрестке стоял кордон, уже знакомая картина. Остановились, отчитались, заплатили, поехали дальше. К вечеру уже распрягали лошадей в городке, после выставили охранение из регулярных, остальные же пошли в трактир. Русберг же последовал за ними, дабы не привлекать лишний раз ненужного внимания. Ночь обещала выдаться спокойной.

Междуглавие 8

Сильный проливной дождь превратил дорогу в малопроходимую грязевую массу. Тяжелые повозки снабжения вязли по самые оси колес, и людям приходилось налегать на задние борта, чтобы лошади могли сдвинуть с места и протащить несколько шагов до следующего застрявания. Все войско, состоящее из трех сотен пеших легионеров, вторые сутки пробиралось по бездорожью. Грязь порядком забилась под металлические поножи, попадая даже в скрученные ремнями сапоги. Перед колонной верхом на лошадях ехал барон Урдинг и его телохранители.

— Сколько еще? — проворчал изрядно промокший под походным плащом барон.

— Две версты, сир, — доложил едущий рядом рыцарь.

— Что за захолустье, дождь все льет и льет.

— В этих землях в эту пору часто дожди, сир.

— Знаю, передовой отряд вернулся?

— Нет еще, сир.

Колонна еле волочилась, увязнув в грязи, если бы сейчас напало небольшое войско мятежников, то с легкостью бы разбило славные легионерские сотни. Но откуда среди простолюдинов найдутся стратеги? Все вожаки трясутся за свои душонки и не способны предпринять никаких серьезных действий. По крайней мере, он, барон Урдинг, сын Рульдага Бесстрашного, командующий десятым легионом армии Халлана, думал так, даже был уверен в этом.

— Увеличить шаг и смотреть в оба! — скомандовал барон, и тут же по всей колонне передался его приказ.

Легионеры устали и озлоблены, они уже не представляют, как будут штурмовать мятежный городок, и надеются лишь на то, что командующий отдаст приказ об осаде, не рискуя людьми для штурма. Головы никто не поднимает, тяжелые шлема, давяще, заставляют смотреть в землю, ноги месят грязь, мечи гремят на поясах, щиты болтаются на спинах, древки копий опускаются все ниже и ниже и зачастую служат опорами в преодолении бесконечной грязевой массы. А тут еще команда ускориться и смотреть по сторонам, ворчание еле слышно проскользнуло среди тянущейся колонны. Солдатские ноги еще глубже увязли в грязи, лошади недовольно зафыркали, но колонна ускорилась, как то требовали.

— Передовой отряд, сир, — произнес рыцарь, указывая рукой на небольшой пролесок.

Среди нескольких деревьев, растущих отдельно от всего остального леса, мелькали силуэты.

— Туда, — отрезал барон.

Он пришпорил лошадь, и та постаралась скакать галопом, как только вылезла из грязи на пока еще не тронутый склон, разбрасывая комки земли за собой и звеня навешанными на нее доспехами. За ним тут же последовали несколько рыцарей, остальные продолжили путь, управляя колонной.

— Сир, — командир передового припал на колено перед приблизившимся верхом бароном.

— Доклад, — произнес барон.

— Сир, город открыт.

— Ворота открыты, они не ожидают нас, замечательно.

— Нет, сир, ворота распахнуты, ни часовых, ни караульных, ни людей. На стенах тоже никого, вокруг стоит полнейшая тишина. Внутрь мы не осмелились войти.

— Либо они что-то замыслили, либо бросили город. Выдвигаемся маршем к воротам, — заключил барон.

* * *

Ворота городка были распахнуты настежь, ни единого человека нигде: ни на стенах, ни на башнях, ни около ворот перед мостом через ров. И вокруг стояла зловещая тишина, птицы, обычно облюбовавшие городские свалки и крыши, пропали и не летали над городом и в округе. Передовой отряд наблюдал долгое время, но ничего не менялось. По прибытию барон долго всматривался в бойницы стен и башен, не мелькнет ли огонек или блеснет металл. Через несколько часов потянулись три сотни обессиливших легионеров.

— Ваши распоряжения, сир.

— Первая сотня входит через ворота…

* * *

Сомкнув ряды и прикрывшись щитами, легионеры медленно зашагали к воротам, минуя мост и наблюдая за бойницами. Бывалые легионеры боялись, словно новички, вытачивающие свое мастерство на походах по окрестным кабакам вместо тренировок на чучелах. Страх нагнетался тем, что они впервые видели такое, чтобы никого нигде не было видно. Звон доспехов и стук шагов разносился в этой тишине, словно звон колоколов. Но легионеры шли, превозмогая страхи, шли внутрь ворот и вскоре скрылись за ними. За сотней последовало несколько рыцарей.

Оставшиеся две сотни и барон с рыцарями ожидали на отдалении выстрела со стен. Мгновения ожидания тянулись, тишина удручала. Внезапно из ворот выскочил рыцарь и помчался в их сторону. За ним выбегали остальные, некоторые легионеры падали на колени, их выворачивало, другие более сильные бежали прочь. Рыцарь скакал, словно ветер, лошадь неслась изо всех сил, всадник еле держался. На это ожидавшие смотрели с недоумением.

— Сир! — рыцарь свалился с лошади и словно не имел сил подняться, — Все мертвы!!!

— Кто?

— Весь город, мы вошли внутрь и увидели всюду тела, части тел, все были искромсаны там, где стояли. Мы шли дальше, входили в дома, множества тел, искромсанных настолько, что всюду останки растеклись сплошным ковром, все в крови, всюду смрад. И ничего не тронуто. Непонятное ощущение ужаса от места, и стремление поскорее убежать прочь подальше, лишающее сил. Город целиком вырезали на корню…

Глава 9. Убийца Убийц

Наросшие подобно грибам на гнилом пне кварталы перед высокими городскими стенами изобиловали смрадом и грязью процветающей нищеты. Черные закоптившиеся покосившиеся домики вплотную друг к другу, улочки узкие и кривые. Кое-где полусгнившие настилы из досок, под которыми расползались зловонные лужи. По краям зеленели сточные канавы, повсюду гнили кучи мусора. Над домами стелился густой дым от коптящих труб, и лишь ветер мог сорвать едкие облака, ненадолго очистив воздух от непереносимого смога.

Кварталы, ставшие для бесчисленного войска отбросов людского общества оплотом их существования, превращались по ночам в самое опасное место империи. Нищая грязь, как называли пригород столицы, подступала к серым камням поднятой на рост человека каменной дороги, толстые перекладины ограждения вдоль дороги отделяли более достойных людей от черни, которой строго настрого было запрещено ступать «своими грязными ногами на освященный камень». Но с приходом ночи все запреты истаивали во мраке неосвещенных кварталов. И поэтому врата столицы на ночь запирали, в других больших городах следовали такому же порядку.

А пока день, чернь проходила под дорогой сквозь загаженные ей же дурно пахнущие проходы. Вдоль дороги около ограды стояли караульные, готовые убить любого попытавшегося вскарабкаться. Но сколько бы ни стояло караульных, чернь проскакивала своими лазейками за стены столицы, попрошайничая повсеместно и не страшась никакой кары.

Днем по этой дороге плотными рядами двигались навстречу друг другу два потока тех, кому было позволено проходить ворота столицы. Никто не желал задерживаться для любования красотами черных кварталов, а тем более наслаждения ароматами, тянущимися оттуда непрерывным позывным потоком. Поэтому потоки в обе стороны двигались предельно быстро, и не понятно было, как могли столь долго выдерживать стоявшие по обочине караульные, хоть их лица и закрывали специальные маски с вшитыми в них ароматными травами.

В толпе никому ни до кого не было дело, среди всей этой массы легко терялись карманники, теребящие карманы зазевавшихся. И никто не обращал внимания на идущего рядом, поэтому Русберг спокойно двигался в потоке, сливаясь с движущимися рядом и ни разу не посмотревшими на него. Караван распустили на караванном развале, откуда те уже без излишней охраны разъезжались, куда требовалось. Плату не удержали, но и не переплатили, не смотря на нападение. Но не ради десятка монет и медленной езды на телеги он записался в охрану. Каждый охранник каравана получал на развале специальную бумагу, согласно которой тот имел право в течение суток находиться в столице. Простая бумажка с гербовой печатью позволяла пройти без особых осложнений через городские ворота, что могло быть невозможным при иных обстоятельствах, особенно, если что-то не понравится проверяющим превратным.

Русберг внезапно свернул с дороги, спрыгнув в грязь нищего квартала, и встал за небольшой сарай. По дороге медленно шли трое в темных одеяниях с королевским гербом на рукавах, но лица их были скрыты под черными непроглядными тряпками. Через некоторое время он выглянул, провожая их взглядом, и, прождав, пока те скрылись, пошел по нищим кварталам.

«Это усложняет абсолютно все».

Он этого не ожидал. События разворачиваются стремительно, и его действия должны быть еще более резкими и неожиданными. Все идет слишком быстро, и надо действовать немедленно и жестко. Слуги Теней свободно ходят по столице Халлана, а это означает только одно. Русберг шел быстро, время от времени сворачивая то в один переулок, то в другой. Вокруг стояли, валялись, сидели спившиеся калеки, старики, гулящие женщины и прочие представители людского дна. На него косились, пытались заговорить, предлагали себя, но Русберг шел, отстраняя жесткими движениями каждого встречного. Вслед слышались недовольные выкрики, бранная речь, но это не имело значение, никто не смел попытаться его призвать к ответу.

Вскоре он остановился, сделав порядочный крюк и оказавшись возле возвышающейся дороги перед воротами. Нужно было на нее вернуться и менее заметно, чтобы не привлечь ненужного внимания. Прыжок, и он оказался на крыше небольшой пристройки, выжидание, неслышимый для человека свист, и пара лошадей на дороге встали на дыбы. Люди засуетились, караул отвлекся, прыжок, и он незаметно для отвернувшихся на лошадей приземлился на дорогу.

Два десятка латников в золоченных доспехах стояли у ворот с двух сторон, из-за их спин время от времени выглядывали пятеро церковников в серых одеждах и указывали то на одного, то на другого входившего. Его тут же хватали и уводили в караулку внутри городской стены за воротами. Проскользнуть между ними никто не мог — церковные ищейки, изучавшие магию и тайные науки для того, чтобы находить неугодных людей, которые еще даже не успевали ничего предпринять. Справлялись они с этим на славу. Люди зачастую боялись даже подумать о чем-то, чтобы не быть схваченными.

— Подайте монетку, — раздалось возле Русберга, тот оглянулся — рядом сидел старый калека.

Русберг вытащил десять монет, что дал ему купец, и бросил в протянутую кружку.

— Держи, вояка.

— Благодарствую, темный полководец, да хранит тебя ночь.

Русберг обернулся, но рядом старика уже не было, словно и след простыл. Он сильно удивился, но тут же позабыл об этом, вновь посмотрев на стоявших у ворот и уже зная, как ему надо поступить для свершения задуманного. Левая рука жутко зачесалась, Русберг пошел вперед уверенным шагом, народ перед ним старался сразу же расступиться, покорно кланяясь. Караульные, завидев его, зашевелились, выстраиваясь в ровные шеренги, церковники засуетились. Как только он подошел, караульные отсалютовали, церковники опустили головы, народ по сторонам кланялся, из караулки выбежал десятник: — Да хранит вас Создатель, Мессир, не серчайте на нас, но мы никак не ожидали Вашего Верховенства, нас не предупреждали…

Русберг отмахнул рукой и прошел через ворота, оставшиеся позади народ и караульные с церковниками сразу же стали вести себя, как и прежде, будто бы ничего до этого не происходило. И люди вновь стремились быстрее миновать врата, стараясь прятать взгляды от церковников. Телеги досматривали тщательно, выискивая все, что было запрещено или утаено. И никто уже не обращал внимание на удаляющуюся фигуру в старых одеждах, пропавшую через несколько мгновений в суетливой толпе столицы.

Главная улица широкая и мощенная гладким камнем, дома по улице с богатыми фасадами, изгородями. Деревья высокие и подстриженные, всюду чистота. Но следовало свернуть с главной улицы на любую примыкающую, будь то торговая или иная, чистота оставалась позади, появлялись менее роскошные фасады, обычные деревья. А дальше от главной и вовсе простые улочки, коих в любом городе предостаточно. Единственное, что отличало от менее богатых городов, так это отсутствие явной вони выгребных ям и канав, смрад исходил лишь возле решеток канализации. И ни единого свободного места, всюду либо торговая лавка, либо мастерская, либо трактир, либо гостиница, либо дом какого-либо горожанина, не занимающегося ранее перечисленными делами.

* * *

Высокий худощавый мужчина в длинном тонком плаще и необычной шляпе с большими полями прохаживался по улицам Осхольдграда. Прохожие сторонились, не поднимая лиц и не обращая внимания на странного незнакомца. Он медленно шел, не заглядывал в лавки, а лишь иногда сворачивал в переулки и закутки, где обычно обитали обнищавшие и спившиеся, переходя с одной улицы на другую. Его не смущала ни городская тошнотворная жижа переулочных канав, ни другая грязь, он просто шел, наступая на все, что попадалось под ногу. Медленные прогулочные шаги и небольшая самоуверенная улыбка. Мужчина свернул в очередной проулок, загороженный полусгнившими ящиками. Крысы разбегались прочь, пытаясь попрятаться. Оказавшиеся рядом спившиеся людишки начинали внезапно кричать и махать руками, пытаясь прогнать от себя что-то невидимое. Смрадный переулок опустел, немногочисленные окна захлопывались одно за другим, шум сменился гробовой тишиной. Мужчина остановился, повернулся к стене справа и без промедлений шагнул в нее, пройдя насквозь.

Полуподвальный притон для нищих переполнен провонявшими немытыми озлобленными на мир отребьями. За десятками грязных столов выпивали не добродившее полу разбавленное пойло, над котором норовили виться мухи. Тошнотворный запах смешивался с вонью от испражнений и дымом коптильных светильников. Уродливые бабы разбивали своими тяжелыми кулаками напившиеся морды всем пытавшимся схватиться за что-нибудь. Мужчина замер в углу, затемненным в полумраке освещения, некоторое время понаблюдал и пошел прямо. Как только он проходил рядом, начиналась ссора с разрастающейся дракой, в ход шло все подручное. Он вышел через дверь и пошел прямо по главной улице к Центральней Площади, позади доносились крики и шум драки.

Он медленно шагал посреди пепелища, оставшегося от сотен очистительных костров, поднимавшийся под его ногами пепел, словно подхватываемый ветром, уносило прочь. Рядом готовились новые кострища, на виселицах болтались растерзанные птицами полусгнившие тела, недалеко чернела плаха.

Над почти пустующей площадью возвышался белокаменный собор, шпили и кресты которого стремились зацепить облака. Мужчина направился прямо к главной арке. Белоснежные статуи молчаливо стояли на страже самого Главного Собора Церкви Истинной Веры, расписные узоры, украшенные золотом, статуи крылатых посланников Создателя, венчающие башни и балконы, сияющие золотые кресты. Роскошь и богатство среди нищеты и страданий народа.

Он шагнул на белые ступени лестницы, белый камень под ногами почернел, вверх от камня вырывались и поднимались частицы истлевающего пепла. Следы истаивали, как только мужчина отходил на пять шагов. Статуи заплакали кровавыми слезами, церковная стража падала на пол, в судорогах корчась от боли. Люди на улицах падали наземь и начинали молиться. Внутри собора раздались громкие молитвенные песнопения, усиливающиеся огромными белоснежными сводами.

Мужчина шел по собору беспрепятственно, церковники при его приближении падали с истошными воплями. Он свернул с главного коридора на винтовую лестницу и стал спускаться вниз под землю. Вскоре белоснежные стены сменились простым тесанным камнем и лишились убранств. При его приближении факелы вспыхивали ядовито-зеленым пламенем, из стен начинала сочиться кровь. Небольшие залы и открытые кельи вскоре сменились темницами и пыточными, из которых доносились крики с мольбами о снисхождении и быстрой смерти. Мужчина подошел к тяжелой золотой двери, покрытой письменами, его рука медленно прикоснулась, та покрылась трещинами, задымилась и распалась прахом. Он вошел внутрь небольшой кельи, в углу которой был прикован золотыми цепями обросший переживший десятки пыток человек. Тот поднял опухшую голову и посмотрел затекшими глазами на пришедшего.

— Сам Экзекутор удостоил меня своим вниманием, — еле-еле пробормотал тот с ухмылкой, изо рта тут же потекла тонкая струйка крови.

Экзекутор медленно подошел.

— Не тяни, каков Приговор?

— Вечность, — келья засияла белым светом, руки Экзекутора прикоснулись к лицу приговоренного, тот вскинул голову и закричал из последних сил.

Глаза провалились, щеки впали, кожа постарела. Тело лишилось влаги и рассыпалось в прах, смешавшись с землей на полу. Золотые цепи испарились. Экзекутор развернулся и медленно пошел обратно.

* * *

На небольшой улочке стояла гостиница «Три Путника», к которой Русберг и подошел. На пороге его встретил хозяин гостиницы, сразу же предложивший гостю комнату и обед. Русберг отказался от еды.

— Как вас записать, господин? — поинтересовался хозяин, раскрывая гостиную книгу и макая перо в чернила.

— Странник, — произнес Русберг и бросил монету с золотым орлом.

— Замечательно, господин Странник, а не будете ли вы так любезны показать мне дозволительную бумагу?

Русберг вытащил бумагу с гербовой печатью и показал хозяину гостиницы. Тот с удовлетворением ознакомился и отдал ее.

— Все просто замечательно, не сочтите мои просьбы за дерзость. Но порядки нынче такие. Ваша комната на втором этаже в конце коридора, вас никто не побеспокоит до завтрашнего дня. Если не соизволите откушать или еще что. Что-то понадобится, позвоните в звоночек, возле двери найдете шнурочек, просто дерните, и сразу же все будет исполнено.

— Благодарствую, ничего не понадобится, вот сразу плата, дабы не беспокоились. Я с дороги, так что просплю весь день, прошу не тревожить.

— Конечно, конечно, никто вас не потревожит. Тихого вам отдыха, господин Странник.

Он поднялся по лестнице и прошел по коридору, открыв ключом дверь со знаком, как на ключе. Зайдя, Русберг закрыл дверь на засов и сел на кровать. Комната располагалась прямо под крышей, большое окно с видом на соседние крыши и улочку. Солнце садилось, озаряя городской пейзаж алым закатом. Ножны с клинками послушно легли рядом на кровать, Русберг снял одежду и доспехи, обнажая покрытое шрамами и ставшими более отчетливыми рисунками тело.

Кожа на левой руке по локоть запеклась и покрылась твердой коркой-наростом, уродующей ту. Ногти непропорционально изменились, пятна стали проступать выше локтя, подступая к плечу, потемневшие вены вздулись и пульсировали. Русберг смотрел на нее и чувствовал, как чуждое росло внутри. Времени оставалось мало, он должен был успеть завершить начатое, иначе все случится слишком быстро, и уже никто не успеет подготовиться к грядущему. И ничего уже не имеет цены, даже его собственная жизнь. Пускай он превратится в Зверя, пускай чуждое овладеет его сущностью, но он исполнит задуманное насколько успеет, ведь от него зависит, как скоро мир погибнет.

Солнце скрывалось за горизонтом, небо по горизонту окрасилось в густой алый цвет, сегодня прольется много крови.

* * *

Черный ворон сидел на деревянной перекладине и наблюдал, как вокруг суетились люди, стуча молотками и топорами, сооружая деревянные настилы и поднимая к небу столбы. Некоторые поглядывали на птицу и переговаривались между собой. Ворон время от времени поправлял треплющиеся на ветру перья или же обтачивал клюв о перекладину.

Бездонный взгляд птицы заставлял рабочих сторониться подальше от нее, перекрещивать себя всеми знаками-оберегами, пришептывать дедовские заговоры, дабы ворон не посмотрел прямо в глаза и не накликал беду. Мурашки проступали по телу, холод подступал к сердцу, становилось тяжелее дышать, будто кто-то хватал за шею, пока человек не отходил на приличное расстояние от черной птицы.

Когда зазвенели окрестные звонницы, и вокруг стали разноситься песнопения, люди тут же бросали работу и, встав в полный рост, начинали перекрещивать себя по сторонам света, после приседая и кланяясь в сторону Главного Собора Истинной Церкви.

Ворон взглянул на белоснежное творение рук людских, после чего расправил крылья и взмыл вверх, облетая площадь, на которой словно деревья над землей поднимались эшафоты. Он поднялся выше и повернул в сторону дворца. Под парящими крыльями краснели крыши домов, сменялись переулки и улочки, мелькали фигурки людей. Небо обволакивалось дождевыми тучами, поднимался сильный ветер, приближалась Непогода.

* * *

За окном загорались уличные фонари, все чаще и чаще по примыкающей улице проходил патруль, проходящих людей становилось меньше, окна закрывали ставнями. Солдаты все чаще останавливали каждого встречного, некоторых после уводя с собой. В переулках и между домами мелькали тени, появились странные люди в черных плащах, подходящие к каждой двери и окну, останавливаясь на время и всматриваясь в щели ставень или вслушиваясь в доносящиеся разговоры.

Небо заволокло тяжелыми чернеющими тучами, время от времени доносились раскаты нарастающего грома. Где-то далеко мерцали молнии, предвещая сильную грозу.

Русберг, сидя на кровати с погашенной свечой в полумраке наступающей ночи, медленно перематывал руки черной тканью, чтобы доспехи не звенели. Дорожный плащ валялся на полу, клинки лежали рядом на кровати. За дверью иногда кто-то проходил — половые доски немного поскрипывали. Время от времени с улицы доносились звуки, Русберг отвлекался на них, потом вновь возвращался к приготовлениям, тем временем на снаружи стремительно темнело. Закончив с последней тканью, он встал, закрепил ножны с клинками за спиной, закрыл лицо черной тканью так, что лишь глаза были видны, и встал на стул, достав засапожный нож. Лезвие медленно прочерчивало черту за чертой по потолочным доскам. Линии пересекались, дуги соединялись и расходились. Вскоре Русберг закончил и, еле слышно открыв окно, шагнул на крышу.

Городские крыши плотно примыкали друг другу по одной улице, закрывая собой небольшие подворья и переулочки. Древесная крыша сменялась черепичной, малые домовые трубы большими, от крыши до крыши лежали доски, используемые трубочистами. Он быстро и бесшумно бежал по тем, не привлекая внимания ночных патрулей, появлявшихся все чаще при приближении к центральной площади города. Дома строились не выше второго этажа, при этом уровень крыш у всех домов был предельно одинаков. Над городом возвышались лишь Дворец Империи и Собор Истинной Церкви со своими прорезающими небо шпилями.

В темноте набирающей силу непогоды никто из ходивших по улице не видел, как тень прыгала с крыши на крышу, стремительно направляясь ко Дворцу, обнесенному высокой крепостной стеной. Каждого, кто сегодня обязан был ходить по улицам, заботило то, что вскоре грянет гроза, и придется мокнуть. Первые капли принимались падать с неба, раскаты грома усиливались и все чаще сопровождались сверканием молний.

Русберг остановился и присел. Внизу раскинулась центральная площадь, за которой возвышались дворцовые стены с башнями. Широкие штандарты колыхались на усиливающемся ветру. На площади покачивались исклеванные птицами тела висельников. Вдоль площади строевым шагом ходил десяток легионеров в белых одеждах поверх лат. По сторону от площади у подножия Собора стояло два десятка церковных воинов в рясах, среди которых Русберг ощущал сильных магов.

Стена воды низринулась с небес, тяжелые капли разом ударили по крышам, барабаня песнь проливного дождя. Легионеры в раз обмокли, и одежды на них стали облипать доспехи, церковники спрятались под арками Собора. Набирающие силу ручьи забурлили по улицам и площади, устремляясь в решетчатые колодцы канализации.

В любой неприступной крепости есть одно слабое место.

Он спрыгнул с крыши дома, соскочив на утопающую в водных потоках улицу. Что-либо увидеть в этом дожде стало невозможным далее, чем на десять шагов. Уже не стоило опасаться быть замеченным, все поспешили спрятаться. Потоки воды омывали проржавевшую решетку, закрывавшую сточную яму в переулке, из мрака канализации доносился шум бушующих стоков. Русберг взялся за прутья и постарался ее сорвать без лишнего шума, скрежет металла о камни заглушался барабанной дробью капель дождя и журчанием потоков воды. Старый металл поддался, освобождая путь в царство мрака и смрада.

Большой сточный тоннель наполовину утопал в бурлящем потоки смешавшейся с испражнениями и помоями сточной водой. Зловонная жижа неслась подобно реке, стремясь прочь из города. Он, не обращая внимания ни на вонь, ни на то, что пришлось погрузиться в эту жижу по пояс, двигался по тоннелю против течения, преграждая путь врезающейся в него массе. Через определенное расстояние к тоннелю примыкали такие же, из которых также били потоки стоков. Словно вся эта масса только и ждала, когда он спустится, чтобы встретить именно его.

Смрад от сточных вод наполнял воздух вытесняя все неспособное ему противостоять, находиться здесь было настоящим испытанием. Русберг мог длительное время не дышать при весьма интенсивном движении, что и спасало его от нахождения здесь столь долгое, растягивающееся в вечность время. Он ощущал, как над его головой на поверхности, не смотря на проливной дождь, проходили патрули, как у ворот почти задремал часовой под звуки барабанящего дождя. Его сознание захлестывала сила, накапливаемая перед Собором и внутри его, и это была сила Смерти, тысяч умерших. Каждый камень площади и Собора пропитался исторгаемой силой в момент гибели, и сейчас вся эта мощь искала лишь того, кто использует ее. Страшная и в то же время манящая сила притягивала, хотелось бросить все, что задумано, вцепиться в нее незримыми простым смертным магическими связями и обрушить своды Собора, и Дворца, где обитали повинные в стольких смертях. Но он все же сдержался и продолжил свой путь.

Чувства обострились настолько, что он мог видеть малейшие вибрации магии, ощущать ее источники, это помогало обходить ловушки внутри тоннелей. Кровь внутри жил пульсировала, прогоняя по телу остатки кислорода, выдох и сразу же глубокий вдох — смрадный запах наполнил легкие, глаза почти заслезились, шаг ускорился. Но желание вернуться, вцепиться в посмертную мощь городской площади и разом покончить со всем, что так ненавистно, не отпускало. Дурман от притягательной силы смешивался с выворачивающим изнутри смрадным запахом.

Полусгнившая ржавая лестница поднималась из канализационного потока вверх прямо в узкий желоб колодца, служившего для спуска, рядом в потолке чернели отверстия сливов, из которых вырывались потоки воды. Карабкаться по лестнице приходилось с осторожностью, опасаясь сорваться вместе с отлетевшими проржавевшими насквозь кусками металла. Тяжелая мелко ячеечная решетка покрылась наростами плесени по периметру, ее не беспокоили долгое время, и она от этого стала еще более неподатливой. Сверху никого не было, Русберг уперся спиной в решетку, ногами в проемы между камнями кладки, напрягся от усилия — решетка поддалась, отрываясь частями приварившегося к камню проржавевшего металла.

Выбравшись, Русберг осмотрелся — небольшая каморка со стоками верхних уборных, приспособленная под хранение всяческой утвари. Тишина. С ног стекала зловонная жижа, пропитавшая всю одежду, он снял намотанные тряпки, взял висевшие здесь робы и тщательно обтер поножи. Но запах, все равно оставался, даже кожаные штаны под поножами и сапоги источали зловоние. Переодеваться не во что, поэтому придется идти так. Обтерев тщательно сапоги, чтобы те не оставляли следов, он вышел в коридор и пошел по нему, по сторонам встречались запертые двери, за которыми раздавались голоса. В этом крыле жила прислуга, за дверями обсуждали придворные слухи и события. Русберг свернул на появившуюся винтовую лестницу и поднялся по ней на следующий этаж, более чистый и немного украшенный убранствами.

Коридор на этом этаже шире, вдобавок с одной стороны были сделаны небольшие оконца, которые в случае осады можно применить как бойницы. Внезапно дверь открылась, и из нее вышла молоденькая девушка, морща нос и, опешив от неожиданности, наткнулась на стоявшего перед ее дверью мужчину. Русберг без малейшего промедления и жалости схватил ее за горло и вошел в открытую ею комнату, пальцы сдавили тонкую девичью шею, так раскрыла рот и обмякла. Русберг медленно положил тело на пол комнатушки и вышел, закрыв за собой дверь.

Запах выдавал, как бы он не пытался быть бесшумным. Промедление чревато, он ускорил шаг и выскочил в проем окошка, повиснув на каменных узорчатых выступах — по коридору прошагали трое караульных.

— Чувствуете?

— Ну и вонь!

— Опять уборная засорилась, наверное, надо камердинеру сказать.

— Пойдемте от сюда быстрее, а то вырвет!

Русберг сгруппировался, подпрыгнул, ухватился за выступы выше, подтянулся, заглянул в широкое окно — никого не видно. Он влез на подоконник широкого расписного окна. По бокам на выступах сидели каменные стражи-горгульи, молчаливо всматривающиеся в открывающийся вид на ночной город. Перешагнув через подоконник, Русберг оказался в большом зале дворца, в котором проводились празднества и церемониалы. Вдоль стен стояли пустотелые железные доспехи, на стенах висели картины прежних правителей, бархатные стяги и штандарты, шелковые шторы. Под сводами среди опорных колонн поблескивали украшенные золотом люстры.

Черные лезвия бесшумно вышли из ножен, послушно застыв в холодных руках. Русберг шагнул вперед к большой золотой двери в дальней стороне зала, левая рука вдруг стала тяжелеть и ныть, наросты словно обожгло, причиняя боль, пальцы еще сильнее сжали эфесы. Но почему он никого не ощущал там за дверью? Некогда думать. Нужно действовать и решительно, боль в левой руке прогоняла прочь все мысли. Бесшумные шаги приближали к цели, клинки готовились рассечь все вставшее на их пути. Он подошел к дверям и слегка потянул ее на себя — мощный поток воздуха ударил, распахнув двери и отбросив Русберга к центру зала.

* * *

В зал вошел Сиварий, окруженный двенадцатью телохранителями в лучезарных доспехах с фениксами на кирасах и полуторными мечами наперевес. На лице Императора красовалась издевательски надменная улыбка, он презирал всех, и все свое презрение он обрушит на того, кто пришел убить. И теперь этот неудачник лежал посреди зала, теперь он умрет самой мучительной смертью.

— Да, да, да, я знал, что ты пришел убить меня, — ухмыльнулся Император, всем своим голосом показывая ликование.

Русберг отрешенно встал, подняв мечи.

— Молчишь? Это не имеет значение. А вот запах от тебя сильный, я даже за дверями почувствовал, еле сдержался.

Русберг застыл подобно статуи, смотря в одну точку сквозь императора.

— Тебя тут хотят видеть. Они ждали давно и очень мне признательны…

Из теней от колонн вокруг Русберга появилось девять сокрытых в длиннополых плащах. Лишенные сущностей высшие убийцы Теней, палачи, чьи тела стали прибежищем тем, кто не мог покинуть иначе тюрьмы, в которую себя заточили.

Русберг не слышал, что там говорил император, он вообще ничего не слышал, его сознание истаяло с самого момента открытия дверей, дыхании прекратилось. Исходящее от левой руки внутреннее пламя по всему телу поглощало боль, отстраняло от мирского, говорило.

«Сейчас, именно сейчас настал тот момент, ради которого ты скитался. Проникни, взгляни, осознай, и прими».

Пальцы впились в эфесы, время замедлилось настолько, что мгновение стало сравни вечности. Все вокруг перестает быть осязаемым, и он видит, вокруг девять колышущихся во мраке аморфных сущностей, чьи щупальца сливаются воедино и расходятся в беспорядочном шевелении. Он увидел их злобу и страх, их жажду мести и смирение с заточением.

Палачи атаковали одновременно, воздух застонал, искры срывались и застывали во времени. Они нападали одновременно и поочередно, Русберг уклонялся, уходя в последний момент, лезвия рассекали воздух, но тот избегал каждого удара, следующего за предыдущим. Он взмывал к потолку, отпрыгивал от колонны и камнем обрушивался сверху, рассекая воздух клинками. Лезвия сливались в черную сферу, отражающую удары Палачей. Русберг все же двигался быстрее, его защита переходила в атаку, палачи начинали пятиться.

Рука обжигала, но этот жар перестал причинять боль, напротив, он вливал силы, ранее недоступные. С этой силой Русберг ощущал себя более быстрым, мечущиеся тени казались ему медлительными, их удары предсказуемыми и слабыми. Удар за ударом его все сильнее заставлял тех осознать их ошибку, очередную и последнюю для них.

Кувырок — один из Палачей отлетел в сторону, ударился о колонну и больше уже не встал, истлевая черным прахом, тут же подхваченным несуществующим ветром.

— Чего вы встали? Помогите им! — закричал император.

Десять телохранителей по команде атаковали. Мечи проскакивали через черные клинки и встречали под рвущимися одеждами броню. Русберг не обращал внимания на атаки этих смертных, как бы те не были выучены. Кровь в жилах пылала, и пламя жаждало вырываться наружу, сила в левой руке слилась с сущностью, став ее частью, и отныне боли больше не было, лишь капля нового, частица былого. Атаки Палачей и телохранителей участились, кольцо сжималось, но было уже поздно.

Само время остановилось, Русберг открыл глаза, наполненные Тьмой. Не черной пеленой Смерти, а именно Первозданной Тьмой, той самой, что появилась в момент зарождения Первородного Света. Черное пламя объяло его, испепеляя клочки одежды, символы на доспехах и мечах засияли ядовито-зеленым пламенем. Он шагнул вперед. Палачи, осознав неизбежное, подобно черепахам замедленно двигались прочь. Пылающие клинки с легкостью рассекали их, пламя перекидывалось на тела и тут же испепеляло. Все, к чему прикасалось пламя, каждый следующий удар лишал жизни обреченного.

Император стоял в недоумении, все происходило слишком быстро, он видел лишь мелькающие размытые силуэты. И вдруг вспышка пламени разом поглотила всех кроме убийцы. Два оставшихся телохранителя готовы были расстаться с жизнью, защищая его, но приказа не было.

Русберг направился к императору, телохранители шагнули навстречу, но они были слишком медлительны. Пылающие клинки рассекли сияющие доспехи, словно теплый нож вошел в масло. Клинки зависли над императором, удар — звон сотен колоколов разнесся по округе, черные осколки с затухающими символами упали на каменный пол. В руках остались лишь эфесы с обломанными лезвиями.

Император засмеялся, и его смех не походил на смех человека.

— Ты думал, что сможешь меня убить? Меня? Ты обречен, как и все, ты ничего не изменишь!

— Изменю, — громогласный голос заставил дрожать стены, трещины пошли по камню, с потолка посыпались куски.

Левая покрытая твердыми темно-алыми наростами когтистая рука схватила императора за горло. На его груди засиял ярким пламенем деревянный крест посреди золотой звезды в кольце.

— Ты думал — тебя защитит твой Создатель? — Русберг сорвал амулет, который тут же начал плавиться в его руке, древесный крест гнить и рассыпаться в мелкую труху, — В этом мире нет Богов, здесь есть только их убийца!

Когти впились в толстую шею, на темно-алых наростах вспыхнули проступившие рисунки, Император издал утробный крик, из его глаз, ушей, рта, носа брызнула кровь, тут же превращающаяся в тошнотворную зеленую слизь, глаза впали, все тело затряслось.

— Передай от меня приветствие Смерти, — произнес Русберг и бросил безжизненное превращающееся в сгусток зловонной слизи тело.

Пламя внутри стихало, черное пламя истаяло, глаза вновь стали обычными, он осмотрелся, вокруг разлетевшийся пепел, колонны покрыты большими трещинами, сгусток слизи и обломки от его клинков, которые Русберг сразу собрал. Левая рука более не болела, наросты затвердели, пятна не поднимались выше предплечья. Древние доспехи еще дымились, вокруг смрадный запах сожженной плоти. Внезапно вернувшийся слух захлестнул доносящимися звонкими ударами колоколов посреди дождливой ночи, он услышал, как сюда пытались пробиться через заклинившие двери. Вновь вернулись чувства, сколько же умерло в этих стенах и катакомбах под дворцом. И теперь они безмолвно ликовали, их лишенные покоя сущности, пропитавшие посмертной силой камни, обращались к нему и благодарили. И каждый из умерших произносил сливающееся «только призови».

Слабость навалилась тяжким грузом, из-под доспехов сочилась кровь. Русберг подошел к окну и выглянул — снаружи внизу бегали десятки легионеров с факелами, придворные маги творили заклинания. Он встал на подоконник, ухватился за выступы и принялся карабкаться вверх на крышу дворца. Пальцы соскальзывали, но он держался и лез вверх, из окон донесся шум, и повалил едкий дым.

Русберг забрался на крышу, присел на холодную черепицу и осмотрелся. Звуки колоколов с нарастающей мощью раз за разом ударяли, заставляя прижаться к холодному камню, внушая желание упасть и молиться о снисхождении, вымаливая все свои грехи. Он с усилием встал и взглянул в сторону Собора, он видел тот иначе: белые сияющие светом стены и башни стояли посреди кроваво-красного круга, все подножие Собора словно испачкано в крови, статуи на нем словно устремили свои ненавистные взгляды на него. Столп света устремлялся в небо, откуда над миром медленно распространялась красная пелена, скрывающая звездное небо.

Что ж, он сделал свое дело, может, теперь появится немного времени на подготовку, и мир не падет. Марионетка Врагов погибла, они найдут новых марионеток, а пока он разберется с другими врагами, которым задолжал уже давно. А после примется и за остальных, в том числе и этих…

Сил сражаться уже не осталось, верное оружие кусками звенит в связке на поясе. Кровь медленно просачивается через щели в доспехах. Но все это лишь препятствие к достижению цели. Русберг встал и осторожно пошел по крыше, стараясь держаться на темной стороне. Внизу бегали сотни людей с факелами, маги запускали яркие шары, освещающие округу, молнии били из небес в окружные флюгеры, высекая мириады искр.

«Медлить нельзя, нужно выбираться отсюда».

Он спрыгнул вниз, стремительно падая, но перед самой землей исчез, оказавшись на полу в съемной комнате гостиницы. Вычерченная на потолке фигура запеклась, капли упали на пол. Силы были на исходе, но оставаться здесь нельзя.

«Вставай и беги».

* * *

Беззвездная ночь раскинулась черной пеленой над городом, пряча округу в темноту, лишь городские фонари немного освещали главные улицы. Ветер посвистывал между улочками, бил в ставни, плохо закрепленные на ночь, раскачивал вывески таверн, торговых лавок и гостинец. Капли дождя барабанили по крышам, ручьи бежали по улицам, смывая всю грязь города. Смрад городских переулков заглушался запахом грозы.

Спившийся немытый старик в драных лохмотьях сидел на голой земле под аркой в переулке, куда с соседних домов сбрасывали мусор. Рядом валялась пустая глиняная бутыль, крысы боязливо выглядывали из щелей и тут же прятались обратно. Старик беспорядочно бормотал что-то себе под нос, пальцы его рук скрючились. Когда же мимо проходили солдаты, он с ухмылкой смотрел на них, не замечающих его буквально в нескольких шагах. Старик приподнял голову, вслушиваясь, на его лице расплылась гнилозубая улыбка.

Раздался звон колоколов, разносящийся по городу, в закрытых ставнях замелькали огоньки, по улицам забегали легионеры, люди начали выглядывать из домов и тут же прятались обратно, запирая двери на засовы. Старик встал и медленно поковылял к площади, мимо пробегали солдаты и церковники, но никто не замечал его, а старик шел прямо посередине улицы, истерически смеясь во весь голос.

Он медленно шел по улице, а вслед позади все накрывало темнотой, словно пелена мрака падала на округу. Дворовые псы тут же скулили и прятались в свои конуры в подворьях, крысы бежали прочь, растения вяли. Старик шел, опираясь на кривую палку, которая, лишь только коснувшись камня улицы, покрывала тот трещинами, земля превращалась в мертвую гниль.

Старик вышел к площади и взглянул на Собор Истинной Веры, тот сиял среди ночи, но свет не каждый мог видеть, во все стороны волнами разлетались удары колокола, столп света устремился в небо. Перед Собором стояла сотня церковников, источавших небольшое свечение. Старик взглянул на Дворец, тот был словно во мраке, сверху летали силуэты, похожие на больших птиц. А вокруг площади стояли нищие, такие же старики, как и он, и лица у всех были одинаковы. Каждый из них смеялся, смех соединялся в центре площади и с силой ударялся о невидимую преграду перед Собором, камень площади трескался, из трещин поднимались небольшие черные дымки.

Земля затряслась, Собор покрылся незримыми трещинами, и вдруг внезапно все закончилось. Нищие развернулись и пошли обратно, растворяясь во мраке улиц.

* * *

Колокола звонили три дня и три ночи, на площади вывесили черные штандарты с гербами, люди молились. Император умер, да здравствует Церковь Истинной Веры! Во Славу Всевышнего! Аминь!

Междуглавие 9

Старая коса с легкостью скашивала сочную луговую траву. Крепкие широкие ладони уверенно держали косу, высокорослый и не по возрасту сильный широкоплечий седовласый мужчина взмахивал косой и с легкостью опытной руки скашивал по утренней росе очередную полосу.

Над пологим лугом у склона холма еще не успел полностью сойти туман. На Восходе поднималось утреннее солнце, по чистому голубому небу бежали небольшие белые облачка, птицы заливались чарующими песнями, просыпались насекомые, бабочки и пчелы начинали летать от цветка к цветку. Неподалеку журчала небольшая речушка, в которой весело плескалась рыба, и мать медведица привела медвежат на песчаный бережок учить ловле.

Седовласый мужчина с умилением смотрел, как мишки плескаются в воде, пытаясь поймать жирных медленно плавающих рыб. Он любовался малыми детьми, продолжая выкашивать покрытую росою траву и лишь время от времени поднимая косу, чтобы подточить ее камнем. Медведица со спокойствием сидела на берегу, не опасаясь за своих детишек. Неподалеку в высокой траве прошмыгнули юркие зайцы, испугавшие перепелов, тут же взмывших в небо.

Идиллия и спокойствие царило в этих местах. Скосив пол поля, мужчина сел на немного нагревшийся камень, перед этим попросив у него разрешения. Достал мешочек, развязал его, забил трубку табаком и закурил, пуская небольшие облачка дыма и с умилением наблюдая за окружающей природой. А между тем медвежата радостно плескались в чистой теплой воде. Под одетыми в лапти ногами бегали полевые мышки, нисколько не боящиеся человека. Недалеко на соседнем лугу паслись несколько лошадей с панцирными наростами, жеребята не отходили от них, коровы с мощными дугообразными рогами не забредали в недалекий лес и не норовили залезть на покос или в уже собранные стога сена.

Мужчина медленно попыхивал раскуренной трубкой до тех пор, пока солнце не поднялось достаточно высоко.

Он встал, взял лежащие рядом грабли и начал переворачивать скошенную и немного подсохшую траву. Кузнечики выпрыгивали перед граблями и скрывались в траве, небольшая черная змейка проползла между лаптей, не думая даже о том, чтобы ужалить потревожившего греющуюся на солнце. Ящерка заползла на тот камень, где сидел мужчина и застыла, раскрыв рот.

— Греешься, — улыбнулся мужчина, посмотрев на ящерку, и продолжил переворачивать скошенную траву.

Вскоре он закончил, подошел к камню, поднял с земли косу и медленно пошел к избушке, стоящей под кроной огромного дуба, раскинувшего свои могучие ветви в стороны над холмом и даруя хорошую тень, в которой отдыхал, разлегшись на небольшой травке большой обросший дворовый пес, а белый кот сидел на лавке и облизывался. Мужчина подошел к стропилам и поставил на них грабли, косу же опустил лезвием в заполненное водой корыто. После этого он сел на скамью возле избы, достал засапожный нож, взял в руки деревянную чурку и начал выстругивать.

День выдался прекрасный.

Глава 10. Пламя Войны

Неуклюжие бриги, похожие больше на огромных панцирных рыб, рассекали накатывающие волны. Массивные щиты по бортам принимали на себя удары стихии, зловещие тотемы из черепов на носах смотрели вперед, бросая вызов морской бездне. Штормовые волны накатывали раз за разом в попытке затопить уверенно плывущую флотилию строго на Полдень. Тяжелые кривые весла ритмично погружались в воду и загребали, бриги разрубали накатывающие навстречу валы своими зловещими носами. Непохожие ни на какой-либо людской корабль непонятно как плывущие при такой форме бриги пересекали море во время сильнейшего шторма.

Сильные зеленокожие руки крепко вцепились в толстые рукояти весел. Разодетые по-разному орки усердно гребли, они никогда не любили воду и рычали при попадании соленых капель на кожу, многие бы и по колено не вошли бы в нее, но сейчас обязаны терпеть. Но это все ничего по сравнению с тем, что предстоит потом, когда они встанут на твердую почву. Когда возьмут в руки оружие и погонят мерзких хумов, сожгут их дома, будут резать и рвать на части всех, кто попадется. Они перетерпят эту пытку ради мести хумам за всех своих павших сородичей, прославив себя, и каждый из них заберет ни одну жизнь слабых тонкокожих выродков, уничтожающих окружающий мир.

— Уххх…

Орки разом рванули на себя весла, харга, так орки звали эти корабли, перевалила через высокую волну, соленые брызги окатили палубу, ворчание прошло среди гребцов.

— Уххх…

Орки вновь загребли веслами, следующая большая волна преодолена.

— Гахх…

Гребцы по команде подняли весла, харга с ревом сбежала с гребня волны и ударила в следующую не менее высокую, брызги ударили внутрь харга, окатив каждого сидевшего внутри из пяти десятков.

— Ухх…

Харги бросало то вверх, то вниз, но те не опрокидывались вопреки бушующему морю, уверенно прорезая штормовые волны и следуя к своей цели. Широкие паруса из кожи скрипели от постоянных ударов ветра, но никто и не думал их убирать. Флотилия шла клином один харг за другим, как научил их Бог Войны.

Сыны островов шли по Его указу, орки знали, что именно сейчас нужно нанести свой визит хумам, именно сейчас ослабленным и неготовым к войне с великим народом воинов. Хумы воюют между собой, орки давно не воюют, они теперь единый вольный народ.

Низкие тучи опустились так низко, что казалось, соприкасались с волнами, вспышки молний мелькали среди извергающих потоки дождя великанов, время от времени ударяя в воду. Ни один хум не выйдет в такое неспокойное море, боясь потерять свое судно и сгинуть в смертной пучине. Но это жалкие хумы, а орки не ведают страха, они не испугаются какого-то ветерка, наоборот, воспользуются им, дабы неожиданно напасть. Орки знают, что их ведет Бог Войны, и не страшатся пасть, так как Он примет их к себе в легионы, где те будут вечно сражаться.

Изукрашенные озлобленные лица скалили клыки. Собранные из кусков разбитого металла, костей и кожи доспехи изрядно намокли, переделанное оружие постоянно бренчало за спинами, но харги стремительно шли сквозь шторм к берегам хумов. Гребцы взглянули в стороны и увидели, как под большими волнами утопали острые конусы подводных скал-зубцов, служивших в штиль защитой для побережья хумов. По харгам раздался ликующий рев, весла заработали сильнее, харги набрали ход. Бог Войны их ведет, и прольется кровь, море крови, и вспыхнут города, и люди вспомнят, что такое страх!

* * *

Темнота пришла на побережье прежде времени, штормовые облака поглотили небо, яркие вспышки молний время от времени на мгновение освещали очертания портового города. Шторм не стихал, набирающие силу волны разбивались поясом камней волнорезов, раз за разом пытающиеся сокрушить рукотворную преграду. Небольшие огоньки мелькали на горизонте, и предательский в этот вечер маяк направлял верным курсом эскадру харг, скрываемую темнотой разбушевавшегося ненастья.

Портовый город утопал во мраке и проливном дожде, мелькающие точки огоньков были одинокими уличными фонарями, в которых кто-то заботливо, не смотря на ненастье, зажег масляные лампадки. В портовой темноте чернеют суда различных размеров, покачиваясь на волнах более спокойной гавани. Лишь ветер заставляет те тереться бортами о соседние пришвартованные судна, и ветром по порту разносилось скрежетание дерева.

Первая харга с поднятыми веслами на приливной волне влетела в гавань, не сбавляя скорости, с сильным треском врезалась в деревянный причал. За ней врезались в первую попавшуюся преграду и остальные, одна угодила на заградительный вал гавани, разбившись в щепки. Уцелевшие орки выскочили и побежали по камням в сторону примыкавшей башни портовой части.

Орки высаживались тихо, полновластно пользуясь случаем, они выхватывали оружие и выжидали команды, озираясь по сторонам. К нескрываемому огорчению, хумы попрятались в своих жилищах. Даже их грозно возвышающиеся в темноте корабли своими чернеющими формами сейчас были всего лишь силуэтами, которые скоро поглотит пламя. Ставни домов возле причала и портовых мест забиты досками, флюгера на крышах постоянно вертятся от ветра, пытающегося уцепиться обо что-либо и оторвать то с корнем. Дождь барабанил по крышам, приглушая топот орков.

В удачное время они высаживаются в сердце хуманского города, их не готовы встретить, потому больше крови врага прольется, и ярче запылают их жилища.

Последняя харга высадилась, и тут раздался гул рога, слившийся с завыванием ветра и плеском волн, орки тут же с ревом бросились, выламывая двери ближайших домов, факелы полетели на палубы пришвартованных кораблей, за ними подпаленные бочонки, оказавшиеся кстати на причале, приготовленные для погрузки. Яркое зарево осветило окрестности стремительно нарастающим пожарищем, перекидывающимся с борта на борт. Раздались крики, сразу же исчезающие в ненастье, показалось пламя из окон и дверей портовых зданий. Ветер с успехом скрывал гул орды и раздувал пламя, и вскоре портовая часть города осветилась пожарищами, не потухающими даже под сильным проливным дождем.

— Агааахааааарааааааа! — разнеслось по пристани, и ликующая орда двинулась дальше.

Хумы, заметившие пожарища и бегающие в темноте тени, бросали дома, и бежали в панике прочь из города. Очередная улица, и распаленные кровью орки принимались выламывать двери, врываясь внутрь, откуда вырывались крики, вскоре прекращающиеся. Очередной дом принимался разгораться, а наружу выходили еще сильнее покрывшиеся кровью и еще более распаленные убийцы хумов, тут же срывающиеся к следующему дому. Из некоторых окон хумов выбрасывали подобно ненужным вещам, и те с криками разбивались о камни улицы, где их затаптывали бегущие дальше по улице.

— Агаахаа!

— Архарааа!

Темнота штормового вечера сгинула под светом пожарищ, столбы пламени поднимались над портом, разгоревшиеся корабли взрывались, и гром от взрыва сливался с громом штормового неба. Город очнулся и паниковал. Все больше хумов бежало прочь, бросая все нажитое и не стремясь противостоять захватчикам. Крики приближались к центру города, тени, надвигались со стороны пылающего порта.

Поднимающуюся вверх узкую улочку перегодила пара десятков облаченных в доспехи хумов, выставив копья в два ряда. Банда орков, идущая этой улицей, оскалила клыки в предвкушении.

— Хаар, — орки расступились.

Вперед вышел выдающийся размерами орк с одним глазом, в руках он держал окровавленную костяную дубину с торчащими из нее металлическими гвоздями. Его глаза налиты кровью, оскаленные клыки блестят в полумраке, ноздри раздуты.

— Архаааааа! — проревел вожак, и орки вторили ему.

Он рванул с места, закидывая дубину, хумы нацелили копья на надвигающегося орка. Дубина рухнула вниз, ломая слабые древка, вожак ударил ногой в выставленные щиты, и несколько хумов повалились, разбивая порядок. Второй взмах, и хум впечатался в стену дома, кровь потекла из-под шлема. Орки медленно подтягивались, ожидая команды, но вожак без помощи расправлялся с хумами, очередной раз доказывая свое превосходство. Доспехи не выдерживали, головы лопались подобно раздавленным овощам, кости трещали и ломались, кровь смывалась дождем.

Тела лежали вокруг вожака, и он, отдышавшись, развернулся к сородичам, скалясь от переполняющего его чувства превосходства.

— Ухааргааа! — он занес дубину над собой, орки подхватили его рев, и в этот момент яркая вспышка ударила его в спину, опрокидывая на землю.

Орки ринулись к обгорающему вожаку, первые озлоблено посмотрели вперед — выше по улице стоял магик, разводящий руками какие-то фигуры. Первые ринулись на него — разряд молнии ударил по бегущим, усиливаясь стекающей по дороге водой. Тела забились в конвульсиях, но это не остановило, а лишь озлобило остальных, ринувшихся вперед, позабыв о павших. Магик засуетился, выводя руками новые пасы, но не успел. Кривое лезвие неказистого меча рассекло его грудь наискосок, могучие орочьи ноги принялись раздавливать и втаптывать, кровь брызнула, тут же подхватываясь потоками воды.

* * *

Город был обречен, орда стремительно выжигала его, в гавани тонули догорающие корабли, пылающие башни освещали город подобно огромным городским фонарям. Кровь лилась по улочкам, тела валялись всюду изрубленные, обгоревшие, раздавленные. Орки ликовали, растерзывая очередной десяток хумов в доспехах, пытавшихся удержаться в плотном построении среди наспех сооруженных баррикад. Тут же оружие и доспехи шли в ход на трофеи и спонтанное улучшение орковской брони. Через некоторое время многие орки выглядели нелепо в шлемах и кирасах хумов, испачканных хумской кровью, с хумским оружием за поясами. Группы сбегались к местам ярких вспышек, где ордой налетали на магиков, разрывая их на куски, и более ничто не могло ныне остановить их.

* * *

Зазубренное лезвие огромного топора разрубало толстые дверные доски, деревянные щепки разлетались в стороны, но дверь вновь не поддалась, лишь тяжелые петли сотрясались, каждый новый удар глубже проникал в дерево, дверные доски трескались. Огромный широкоплечий орк в латно-костяных доспехах упорно пытался разнести тяжелые двери в Церковь Истинной Веры. Его ноздри растопырились, торчащие клыки белели, глаза красные от залившей их крови. Удар, дыра увеличилась, еще удар, кусок разбитой двери отвалился. Орк не останавливался, позади его другие бегали от дома к дому, громя и поджигая их. Из окон с криками вылетали хумы и разбивались о каменные улицы. Дома вспыхивали и стремительно разгорались, не смотря на постоянный дождь.

Орки не грабили, а брали лишь то, что могло им пригодиться. Среди них ценились оружие и трофеи для своих доспехов, показывающие силу носившего их, все его величие, как воина.

Удар топора наконец-то заставил двери поддаться. Орк вбежал внутрь, озираясь по сторонам и плюнув на стоящую рядом статую. Взмах топора, и статуя разлеталась на осколки, взмах, колонна пошла трещинами. В залу вбежали хумы в рясах, размахивающий остроконечными посохами. Зала осветилась светом, идущим от статуй, орк прищурился, зарычал и размахнулся топором — бездыханное разрубленное тело упало на пол, кровь разлилась по белому мрамору. Ударом ноги орк запустил в другого скамью, сбив того. Выхваченный кривой нож из клыка зверя со свистом пролетел через залу и проткнул грудь, пригвоздив хума к деревянной стойке. Свет ослаб, орк опрокинул подсвечник с горящими свечами, расплавленный воск тут же расплескался вокруг и вспыхнул. Огонь быстро перекинулся на скамейки и стремительно распространился дальше. Тела хумов поглотило пламя, орк, не обращая внимания на огонь, подошел к большой статуи и с ухмылкой размахнулся — куски белого камня разлетелись по сторонам. Он вышел наружу из горящей церкви, перекрытия трещали, пламя поднималось все выше и выше, вырываясь через оконные проемы. Черепица на крыше начинала лопаться от жара.

Орда покидала объятый пламенем пожаров вырезанный город, продолжая уничтожать окрестные поселения. Зарево освещало округу, глубокая ночь сменилась утром. Позади каменные стены Церкви Истинной Веры с грохотом обрушились вместе с башней звонницы, пламя пожарища вспыхнуло, и с места обрушившейся церкви в небо устремился столп света. Орки озлобленно смотрели на поднимающийся к небесам столп, чуя недоброе. Но, не взирая на это, они продолжали сжигать дома и вырезать не успевших убежать хумов.

* * *

— Славно погуляли, хумы надолго запомнят визит. Куда дальше, Архага? — проворчал орк в костяном рогатом шлеме рядом с более высоким и широкоплечим орком, отличающимся от остальных одетыми пластинчатыми алыми доспехами с огромным узорчатым пилообразным широким двуручным мечом.

Архага вглядывался во мрак горизонта, где также поднимался столп света, и скалил клыки от гнева. Его ноздри раздулись, из них вырывался пар, кровь стекала с лезвия меча.

— Сбор! — прокричал он, — Орда! Сбор!!!

Барабаны рядом застучали, орки остановились и начали сбегаться к холму, откуда доносился барабанный гул. Разделенная на банды, она вновь набирала силу единой зеленокожей массы. Никто не задавал вопросов, все и так знали, что это был зов на битву.

Орда стояла, выжидая, все чувствовали дыхание смерти вокруг себя, но все были готовы его вдохнуть. Внезапная гробовая тишина спустя мгновения истаяла в сильном взрыве на месте пожарища.

Из мрака вышли трое хумов в сияющих белым светом доспехах с красными крестами внутри звезд на кирасах и двумя мечами в руках. Они молчаливо смотрели на орду зеленокожих, но лиц хумов никто из орков не мог разглядеть, словно те расплывались. Хумы медленно шли на зеленокожих, расходясь по кругу.

Первые не выдержали и с ревом бросились вперед, быстро подбежав и замахнувшись, но тут же упали, истекая кровью. Остальные озлобились и бросились разом. Хумы остановились, волна орков нахлынула.

Взмах сияющего клинка рассек грудь приблизившемуся орку в рваной кольчуге, алая кровь брызнула, тело упало перед ногами. Взмах другим мечом рассек голову другому, попытавшемуся свалить собой с ног. Отступ назад, разворот, еще одно тело упало под ноги. Удары короткие, но точные, латы окропились орочьей кровью. Каждый новый шаг оставлял тела позади, орда окружала, но орки гибли от клинков, рассекающих любые доспехи. Орки падали в кровяно-земляную жижу, все их попытки заканчивались смертью.

Архаг смотрел, как убивали его собратьев, но не предпринимал ничего, лишь время от времени поглядывая на горизонт, где в небо поднимался столп света. А тем временем его собратья умирали один за другим славной смертью от непобедимого врага, которого пожелал бы себе каждый вольный зеленокожий воин, ибо лишь такой смерти достойны лучшие сыны своего народа.

Сияющие доспехи потускнели от запачкавшей крови, мечи продолжали рассекать доспехи и плоть, верша Высшее Правосудие Верующих. Внезапно сильные раскаты грома прокатились по небу, срывая с мест густые облака, вереницы ярких молний осветили горизонт. Небеса покраснели на горизонте, столпы света, исходящие вверх, содрогнулись.

Ахраг улыбнулся и быстро пошел вперед, смеясь все сильнее и сильнее, его наполненные кровью глаза зловеще пылали, огромный меч в сильных руках готов был низринуться и рассечь врагов. Орда расступалась перед Богом Войны, идущим к одному из Бессмертных, беспрерывно с легкостью наносящему смертельные удары. Архаг подошел на расстояние удара, свист окровавленных мечей и бесчисленные высеченные искры о преградивший путь огромный меч орка. Хум сделал шаг назад, принимая оборонительную стойку, Архаг уверенно шагнул навстречу. Огромное лезвие его меча прорезало воздух и с ревом ударило о скрещенные мечи, яркая вспышка отбросила обоих в разные стороны. Орки опомнились и с явным удивлением смотрели на битву их предводителя похода.

Бессмертный вскочил на ноги и бросился на Архага, но мощный встречный удар огромного меча заставил его упасть в грязную жижу.

— Все-таки, вы не настолько быстры, когда вас не оберегает ваш Создатель, — ухмыльнулся Архаг, с презрением смотря на рассеченное пополам тело.

— Агххх! — пронеслось над Ордой.

Орки с большей силой после увиденного навалились на оставшихся. Первые десятки пали, но следующие смогли достать, нанеся смертельные раны. Орки разрывали на куски, жаждая урвать себе кусочек великого врага, дабы принять часть его силы.

* * *

Кроваво-красное зарево поднималось над побережьем, пепельно-черные облака сгущались над горизонтом, освещающимся бесчисленными молниями, рассекающими небеса подобно трещинам. Море беспокоилось, посылая высокие волны на берега, ветра сталкивались, создавая вихри.

Три силуэта стояли в ночном мраке на высоком предгорье возле обрывающегося склона, возвышающемся над прибрежным городом. Буйные ветра трепали плащи, оголяя черные драконьи доспехи. Они молчаливо наблюдали за происходящим.

Вмешаться? Время не пришло.

А между тем внизу тяжелые неуклюжие баркасы орков причаливали в гавани главного берегового города людей, откуда те недавно предприняли поход на остров Хранителей Древнего Мира. Вспыхнули первые дома, донеслись крики и рев, звон оружия. В отблесках огней мелькали тени, люди оказались не готовы к столь внезапному нападению, за что и поплатились своей кровью. Проливной дождь не мог затушить пожарища, перекидывающиеся от дома к дому, тела валялись всюду, куда успели дойти орки. Люди в панике бежали прочь из города, побросав все нажитое. Городской гарнизон попытался дать отпор.

Вспышка, еще одна, молния ударила прямо в центр площади. Маги, причем не из самых бездарных, способных лишь на показ различных нелепостей для народа или разгон саранчи на полях. Орки поначалу отступили кое-где, но ненадолго.

Вскоре их взор устремился на идущего в алых доспехах несколько позади общей массы, орками руководил не простой смертный, наблюдавшие чувствовали в нем небывалую силу. Значит, Война перестала быть скрытной в этом мире.

Маги пали, теперь город обречен, орки завершали уничтожение, город пылал, посланники Смерти летали над городом, собирая души.

— Вышли-таки, — произнес один из наблюдавших, обращая внимание на появившихся из неоткуда сияющих воинов, — занятно. Они ведают, кто ведет смертную орду?

— Нет. Иначе бы не вступили в мир без ангелов.

Орки атаковали и понесли большие потери, столкнувшись с Бессмертными. Те свободно сражались с ордой, защищенные силой своего Создателя. Орки умирали один за другим, истекая кровью под ногами сородичей.

— Не понимаю я их, — произнес другой наблюдавший, — Идут на смерть с радостью.

— Чего он ждет? — в ответ спросил первый наблюдавший, указывая взглядом на «красного» орка.

— Этого, — обернулся третий, смотря в далекое небо, где поднимался вверх столп света, — Им ответили.

Облака сорвались с места, гонимые волной грома, небо вдали осветилось алым, а красный орк пошел вперед. Вскоре первый Бессмертный пал, сраженный в мгновения, за ним пали и остальные от рук смертных, коим Бог Войны влил частицу своей силы в оружие, дабы те смогли поразить полубогов.

Орки не стали дальше наступать, они потеряли слишком много сородичей. Но и убили много людей, нападение дерзкое и от того неожидаемое, пришедшие в шторм, они смогли смести любые попытки обороны.

Трое еще понаблюдали, как орки по команде без промедления погрузились обратно в свои баркасы, забрав тела сородичей, которых в награду за их славную жизнь похоронят на своей земле. Баркасы отплыли и столь же быстро скрылись за хребтом штормовых волн, как и пришли оттуда. Пожар постепенно затухал, появились первые люди в окрестностях, начавшие сразу же мародерствовать.

Вскоре Наблюдатели развернулись и пошли прочь.

Дождь не прекращался, на небе мерцали молнии, низкие облака, гонимые ветрами, сталкивались друг с другом в эпицентре шторма. На горизонте поднималось зарево вокруг столпа света, уходящего за облака.

* * *

Застарелое пепелище чернело выгоревшим пятном среди нетронутых лесов, ни единой травинки. Обугленные мертвые деревья стояли, молчаливо поскрипывая ветвями на ветру, не способном поднять пепел, раскинувшийся сплошным одеялом повсюду. Лишь покрытые сажей печи напоминали о том, что когда-то здесь стояла большая деревня. Дорога, ведущая сюда, желтела посреди выжженной земли. В канавах и колодцах вместо воды стояла гнусно-зловонная зеленая жижа. Гиблое место звери обходили стороной, лишь вороны не боялись приближаться, но не приземлялись, пролетая на высоте. Посреди пепелища, как напоминание, возвышалась почти не тронутая пламенем полусгнившая церковь Истинной Веры, каркас которой покосился, и издали стал походить на скрученного старика. Никого из погибших не похоронили, как того требуют устои, белые кости так и лежали, не присыпанные пеплом.

Русберг, одетый в одежды церковного воина, стоял посреди пепелища, ощущая всю накопленную силу гибели невинно убитых в этом проклятом месте.

«Нет ничего сильнее жажды отомстить даже после смерти, эту силу ничто не сможет остановить, пока месть не свершится. Поэтому неупокоенные стали олицетворением наказаний за деяния».

Опять мысли отвлекли, заставляя ввергнуться в бескрайнее море рассуждений. Русберг взглянул под ноги и увидел в пепле, деревянный крест в золотой звезде.

«Если бы только все люди знали. Если бы они знали, во что веруют, кому молятся».

Он перешагнул крест и пошел дальше, не переводя взгляда от одного места. Отовсюду на него накатывали волны силы, стремясь уцепиться, найти воплощение, найти орудие. Но от этого места исходила иная, более сильная, родственная, греющая по-иному. Русберг остановился перед останками большой печи, возле которой, как и вокруг других расстилался пепел. Но пепел иной, каждая его частица притягивала, источала тепло родного места.

Он смотрел, не отводя взгляда, и в глазах впервые за неисчислимое время проступили слезы. Среди пепла лежали белесые кости, одни широкие крепкие принадлежали взрослому мужчине, другие женщинам. Но среди них были те, которые были именно теми, что принадлежали той, чьей любви он не познал, на чьем молоке не вырос, чьей ласки не ведал. Она лежала, в отличие от остальных в вытянутой позе, руки раскинуты, вокруг шеи небольшая ниточка с серебряным колечком.

Его родной дом, в котором не суждено было вырасти, отец, лишенный шанса воспитать сильного сына, мама, лишенная счастья видеть его каждый день и заботиться. Женщины, не успевшие помочь ему родиться на этот свет. Челюсть сводило от дрожи, руки тряслись, слезы текли ручьями.

Русберг не сдерживался, и капли его слез смачивали пепел, пропитывая тот. Он рыдал, не сдерживая нахлынувших чувств, и не обращал внимания, что там, где слезы соприкасались с пеплом, проникая вглубь его, показывались молодые зеленые всходы. Он подошел осторожно к костяку, сел на колени и тихонько поднял колечко, оно в руках будто бы заблестело, он смотрел на него и рыдал. И даже ветер притаился, словно понимал, что мешать не надо в эти мгновения. Не надо мешать давать волю чувствам, не надо мешать хотя бы сейчас.

Вскоре слезы иссякли, он прикоснулся рукой к черепу, поглаживая его.

— Я еще вернусь, мама, а сейчас мне надо идти, но я ненадолго. Обещаю, — Русберг встал и пошел в сторону навеса поодаль на взгорке.

Обвалившийся навес закрывал собой плавильную печь и наковальню. Все мешающее откинулось в сторону. Наковальня нисколько не заржавела, будто бы на ней прекратили работу час назад. Рядом молотки, возле печи лопата для угля. Он разделся по пояс, высвобождая шрамы и рисунки на теле, иные, не схожие с теми, что усеивали его тело когда-то, наделенные иным смыслом. Левая рука, покрытая затвердевшими наростами, походила на зловещую лапу страха подземелий, о которых на каждой воскресной службе упоенно рассказывали церковники мирянам, чтобы те еще больше боялись не веровать. Уголь, лежавший слева от печи, не промок от дождей, словно только что его подвезли. Лопата в руках загребала тот и закидывала глубже в печь, отзывающуюся глухим шорохом. На цепи поскрипывала металлическая пластина с выбитым на ней изображением молота, побеспокоенная внезапно подувшим слабым, но пронизывающим до костей ветерком. Живой потревожил и не боялся их, столько лет безлюдья, и теперь этот смертный вторгся в их пределы.

Русберг ощутил присутствие, они пришли, придется воспользоваться всей накопившейся силой гиблого места. Места, родного и отнятого, и от этого оно идеально, и поэтому его влекло именно сюда, хоть и были сосредоточения большей силы. Бестелесные силуэты стояли вокруг кузни, но не смели приблизиться, лишь молчаливый призрак кузнеца стоял около наковальни и наблюдал, не препятствуя.

Вскоре Русберг достал из свертка один из черных кусков от клинка и начал вычерчивать фигуры от наковальни, тщательно выводя кривые и прямые, сводящиеся в разных точках. Он видел как, призраки приблизились к кузнице, четче проявившись и походя уже на отражения людей в блике побеспокоенного пруда. Призрак рослого широкоплечего кузнеца с закинутым на плечо призрачным тяжелым кузнечным молотом не отводил взгляда, попытавшись вглядеться в очертания которого, увиделось бы что-то напоминающее улыбку.

Из бестелесной толпы вперед вышло отражение силуэта небольшого роста в одеждах и палкой. Оно словно кивало, наблюдая за тем, как живой рисует, и в одном месте своей бестелесной палкой словно поправило того, указывая в место, немного в стороне от того, куда выводилась черта.

— Спасибо, — спокойно произнес Русберг, силуэт вновь словно кивнул и отстранился, продолжая наблюдать.

* * *

Огонь в печи давал должный жар, свет пронзал сумрак, отражаясь в бестелесных силуэтах окруживших кузню. Расплавленный металл растекся из чушки по заготовленной форме, заполняя ее и тут же твердея. Не осталось обломков оружия и части доспехов, защищавшей ранее левую руку, обросшую собственной броней. Раскаленная заготовка поигрывала пепельными оттенками в державшей руке, не причиняя вреда и только бессильно шипя, когда ту опустили в воду, клубящийся пар вырывался, стремясь улететь вверх к облакам. Русберг достал почерневший прут и положил обратно в огонь.

Ночь полновластно овладела округой, и лишь свет от печи прогонял прочь темноту, а потрескивание углей прогоняло мертвую тишину. Призраки во мраке ночи проявились, и можно было разглядеть, кем тот был при жизни. Среди их стояло много небольшого роста — дети, держащиеся возле своих родителей.

Русберг вытащил накалившуюся заготовку из пламени, та вновь сияла переливающимся светом. Он повернулся к наковальне.

— Отец, теперь мне нужна твоя помощь, — произнес он, призрак кивнул и перехватил свой призрачный молот.

* * *

Искры от удара небольшим молотом брызнули во все стороны. Призрак кузнеца замахнулся и ударил своим — звон тысяч колоколен разнесся по округе, пришедшие взялись за руки. Удар — еще больший звон разнесся, фигуры на земле засветились зеленым светом. Удар — звон вновь разнесся в стороны, засветились призраки домов, ограды, животных, церкви, призрачные колокола зазвонили, и звон этот раскатами грома разбегался во все стороны, прогоняя облака. На небе проявились мириады звезд, одна ярче другой, небо никогда не было столь ясным и кажущимся так близко, будто звезды спустились ниже, чтобы лицезреть рождение символа смерти.

Искры разлетались в стороны, черный металл все сильнее проявлялся из раскаленного сияния, лезвие обретало свою форму. Призраки один за другим подходили к наковальне и клали ладонь на лезвие, призрачный молот ударял в это место — призрачные искры сливались с явными, металл чернел еще сильнее. Сила смертной ненависти невинно убиенного вливалась в тело рождаемого меча, освобожденная от тягости сущность с улыбкой и облегчением на лице отходила в сторону, ее место занимала следующая.

Остальной мир словно исчез, и ничто не имело значения, лишь наковальня и два кузнеца: сын и отец. Удар за ударом призрак сменялся призраком, удар за ударом металл принимал в себя силу. Удар за ударом меч обретал свою форму, удар за ударом он приближался к завершению.

Череда призраков истекла, и самым последним подошел призрак в старой изношенной рясе с сжатыми на груди руками, он по внутреннему повиновению было начал крестить Русберга, но тут же сам себя остановил и положил обе руки на черное лезвие, сжимая что-то в них. Кузнец замахнулся и ударил, гул раскалывающихся колоколов разом разнесся, призрак церкви пошатнулся и рассыпался, пламя в печи вспыхнуло ярким светом солнца и тут же притухло. Призрак старика разжал руки — на лезвии лежал разбитый крест со звездой, который он когда-то носил и во что он когда-то верил. Старик улыбнулся, смотря, как на черном лезвии истлевал вечный металл и кусочек дерева. Русберг продолжал ковать, все рисунки на его теле мерцали кроваво-красным светом, глаза заволокло пеленой мрака, молот объяло темным пламенем. От ударов искры не высекались, призрак кузнеца остановился и лишь смотрел, как нерожденный кузнец выковывал черный фламберг, как искривленное лезвие само причудливо формировалось под ударами, как символы проступали на металле.

Черная дымка поднялась с земли, захватывая пепел и устремляясь к лезвию на наковальне. Удары участились, отзываясь раскатами грома где-то вне деревни, рисунки на теле запылали, поглощая шрамы, удары нарастали тяжестью, задрожала земля, звезды на небе померкли. Удар за ударом со всей земли в лезвие стекалась черная дымка, поглощаемая металлом, земля, деревья оголялись, освобождаясь от оков пепелища.

Объятый черным пламенем молот, завис на мгновение, пламя вспыхнуло в печи, тот ударил последний раз, черная волна разлетелась в стороны, колыхнув молчаливо стоящих призраков, пламя в печи погасло, наковальня раскололась пополам, молот рассыпался прахом, уносимым ветром.

Все завершено, напротив стояли призраки матери с отцом из этой жизни, вокруг никого более, лишь зеленеющие деревья и трава. Русберг привстал, не выпуская свой новый меч из рук, рядом в зеленеющей траве лежали останки развалившейся печи. Призраки родителей внимательно смотрели на своего сына, выросшего сильным мужчиной. Тот не знал, понимают ли они, что он лишь частично их сын. Понимают ли что-либо, но он видел, как теперь спокойны стали родившие его в этой его жизни. Шрамы на теле пропали, остались лишь рисунки и нечеловеческая левая рука.

«Прощайте, теперь вы можете уйти, я все сделаю».

Призраки развернулись и растаяли в лучах восходящего солнца. Теперь они упокоены.

Русберг оделся, закрепил за спиной черный фламберг и пошел по зеленеющему спускающему к журчащей чистой речушке полю впервые с легкостью внутри. Земля приняла кости, и теперь это более не гиблое место. Сюда вскоре вернется жизнь, лес поглотит последние свидетельства пребывания человека.

* * *

Необъятные стволы исполинов возвышались подобно башням великанам, заслоняя раскидистыми ветвями вечнозеленой кроны небосклон, выросшими до немыслимой высоты. Ветви толщиной больше обычных стволов, привычных для людских лесов, не редко свисали до самой земли, врастая в нее и становясь дополнительными корнями для исполина. Солнечные лучи с трудом пробивались, озаряя первозданные леса золотистым светом. Толстые корни расходились в стороны, образуя сплетения, покрытые местами мхом и тем самым похожие на лесные домики. Между корнями раскинули свои зеленые веера огромные папоротники, в тенях которых разрастались грибные полянки. Где-то среди листвы пели птицы чарующими голосами, в папоротнике бегали быстрые мелкие зверьки, которых не то, что поймать, заметить не всякий раз удавалось. Троп, не говоря уже о лесных дорогах, в этом лесу, раскинувшемуся на огромной территории по эту сторону Горного Предела, недоступную для людей, никогда не было.

Одержимый Хирлад с прытью, несвойственной для человека, перескочил через врастающий в землю корень. Старые одежды изрядно поистрепались, превратившись в лохмотья, потемневшая от грязи сумка свисала на бок. Обувь на его ногах превратилась в несколько еще держащихся кусков материи, ноги покрылись грязью, смешавшейся с кровью. Он уверенно шел по незнакомому загадочному лесу, ничего не опасаясь. На лице слабо различались прежние черты: фиолетовые буркала вместо глаз старика выпучили, челюсть выступила вперед, из-за губ проглядывались клыкообразные острые зубы. Одержимый сутулился, но это была иная сутулость, звериная, руки постоянно разведены в стороны, пальцы скрючены, когти нечеловечьи. Мышцы тела иные, и сила в них сосредоточена нелюдская. Хирлад перемахнул еще через один корень прыжком подобно лягушке, не сменяя своего направления и не обращая на преодолимые высоту и размеры корня.

Ничто в этом сказочном месте не удостаивалось его внимания, он шел к цели, миновав по бесконечным пещерам, холодным отвесным горным тропам, Горный Предел. Существа, встававшие на пути, погибали мучительно, разрываемые на куски настолько быстро, что до последнего оставались живы и чувствовали боль и ужас.

Хирлад перемахнул через очередной огромный корень, и перед его взором появилась огромная отвесная каменная глыба, стоящая между исполинов и уходящая вверх за крону, где взгляд еще мог что-либо различить. Насколько уходила в стороны глыба, понять нельзя, ибо она обросла цепкими растениями, с успехом заполнившими собой все разломы и щели, прямиком из огромных дыр в глыбе, поднимаясь вверх и закрывая собой.

* * *

Одержимый протиснулся сквозь узкий зазор между каменной породой и многочисленными сплетенными стеблями вьюна, цепляющегося острыми отростками за любую опору, впивающимися в другие растения, паразитируя на них. Внутреннее пространство, в которое лишь местами через разломы пробивался слабый свет, заросло, скрывая под зеленью стены зал и гигантских колонн. Витиеватые лестницы уходили вверх вдоль внешней стены, скрываясь за каменными плитами. Полуразрушенного каменного гиганта медленно поглощала природа, круг за кругом отвоевывая все больше и больше.

Хирлад пробирался сквозь заросли в полумраке, удаляясь внутрь башни, вдруг пол под ним с треском обвалился, он упал в неглубокий тоннель. Падение недолгое, он встал, будто бы не упал только что, ударившись о каменные куски ушедшего из-под ног пола, не поднимая вывалившееся из сумки, пошел вперед в темноту. Витиеватой лестнице спускалась вниз, ступеньки широкие, кромешный мрак и тишина. Рядом проползало что-то по земле, по сторонам из мрака углублений в стенах слышалось чье-то утробное дыхание и поблескивали буркалы, но он без внимания шагал вперед, спускаясь все ниже и ниже вглубь. Он без сомнений и раздумий прыгал вперед или приседал в тот момент, когда срабатывала ловушка. Двигаясь все глубже, Хирлад принялся бормотать все громче и громче, и его слова отражались от стен, разносясь нарастающим эхом в содрогающемся каменном исполине.

Сколько прошло времени, сколько он прошагал по полным мрака коридорам, насколько глубоко он спустился — не имело более смысла. Одержимый стоял у жертвенного камня перед высокой аркой, упирающейся в черную каменную глыбу. Когтистая нечеловеческая рука провела по гладкой поверхности камня, стирая залежалую пыль, рельефные борозды от ритуальных ножей словно ожили. Казалось, они пытаются сомкнуться в попытке ухватиться за живую плоть. Слова забытого языка сами вырывались из уст, раскатисто разносясь по коридорам, своды все сильнее содрогались от каждого отраженного от тверди слова. Рука выставилась вперед внутренней частью вверх, разбухшие сосуды пульсировали. Коготь с легкостью прорезал поперек плоть, высвобождая побуревшую кровь, хлынувшую из раны пульсирующими ручьями, окропляя жертвенный камень.

Бесчисленные ленты полустертых символов засияли фиолетовым светом повсюду, освещая залу круглой формы, низкий потолок покрывался трещинами, вдоль стен зашевелились статуи жутких существ. Хирлад все громче и громче читал, голос его перестал быть человеческим, тело начало разрастаться, конечности вытягивались и изгибались. Последние черты человеческого лица пропадали. Свет сливался в центре, проникая сквозь изменяющееся тело жуткого существа с уродливо изогнутыми когтистыми конечностями, таращащего во все стороны десятки буркал из-под рогов и наростов.

Арка загудела, и внутри ее открылся портал, излучающий темно-фиолетовый свет. Из портала поползли червеобразные существа, за ними более большие с щупальцами и когтями, огромными усеянными бесчисленными зубами пастями, за ними следующие…

Послеглавие

Седовласый мужчина закончил курить трубку, постучал ей по скамейке — на землю посыпались остатки дотлевающего табака; после положил ту в карман и встал. Рядом на скамье сидел кот и умывался лапой, мягко мурлыкая, возле стояло блюдце с жирной сметаной. Мужчина зашел на крыльцо и открыл входную дверь — большая летняя кладовая нагревалась через боковое окно, десятки бочек и полок с кувшинами вдоль стен, мощная лестница на чердак. Он поправил висящие на стене инструменты и открыл избовую дверь — светлица освещалась от двух широких окон, большая печь в углу, внутри потрескивали дрова, и доносился приятный запах домашней каши, жар очага не шел в светлицу, как то должно было бы быть. Большой стол с лавками по бокам стоял возле окна, по полу стелены половики, прямо на которых сидели светловолосые мальчик и девочка и игрались.

Между ними на полу расстилалось небольшое облачко, в котором кружились мелькающие образы. Над облачком синхронно вертелись сотни небольших светящихся разными цветами шариков. Дети по очереди дотрагивались до одного из шариков, тот погружался в облачко, в нем сменялись движущиеся образы. Ребенок водил руками по облачку, внимательно вглядываясь в отображающееся в нем, потом проводил пару жестов и откидывался, опираясь руками. Шарик из облачка взлетал обратно на свое место. Наступала очередь другого проделывать подобное.

Ребятишки дружно громко смеялись от веселья своими звонкими голосами. Мужчина с умилением смотрел на них, почесывая бороду, а потом медленно подошел.

— Дедушка! Как ты вошел? Мы не заметили! — одновременно воскликнули тут же подскочившие ребятишки, сразу же обхватившие седовласого мужчину.

— Заигрались, мои дорогие, — улыбнулся мужчина, поглаживая детские светловолосые головы, — Ну и как тут у вас? Кто нынче выигрывает.

— Никто пока, в этот раз игра веселее у нас, погляди, — с гордостью звонким голоском ответила девочка.

— Вижу, вижу, и вправду интересно, ух как тут у вас все заворачивается, прям таки и не скажешь, кто и что, разбираться надо, чего вы тут наиграли. А эта точка, совсем интересно, надо же как, а я и не думал о таком варианте, похвально, похвально, чей это? — с неподдельным интересом мужчина внимательно осматривал вертевшиеся шарики.

— Это мой, — с детской гордостью улыбнулась девочка.

— Умничка, да смотрю, и не только он такой интересный. Постойте-ка, а этими кто играет?

— А это не наши…


Оглавление

  • Вступление
  • Глава 1. Гибель Вольных
  • Междуглавие 1
  • Глава 2. Нерожденный
  • Междуглавие 2
  • Глава 3. Убийца Теней
  • Междуглавие 3
  • Глава 4. Начало Войны
  • Междуглавие 4
  • Глава 5. Северос
  • Междуглавие 5
  • Глава 6. Одержимый
  • Междуглавие 6
  • Глава 7. Осада
  • Междуглавие 7
  • Глава 8. Путь домой
  • Междуглавие 8
  • Глава 9. Убийца Убийц
  • Междуглавие 9
  • Глава 10. Пламя Войны
  • Послеглавие