КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг - 385397 томов
Объем библиотеки - 482 Гб.
Всего авторов - 161814
Пользователей - 87161
Загрузка...

Впечатления

IT3 про Юллем: Серж ван Лигус. Дилогия (Фэнтези)

весьма неплохо,достаточно реалистично,как для попаданческого фэнтези и рояли умерены,только перебор с гомосексуализмом.у автора какая-то болезненная зацикленность на изображении гомиков абсолютным злом.эх,если в жизни было так просто,в конце-концов книга ничего не потеряла бы,если бы содомитов(как любит повторять автор)вобще там не было.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Иэванор про Назипов: Гладиатор 5 (Космическая фантастика)

В общем есть моменты где автор тупит по черному , типо где гг без общения превратился в животное , видимо графа Монте Кристо не читал нуб

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Шорр Кан про Саберхаген: Синяя смерть (Научная Фантастика)

Лучший роман автора. Роман о мести, месть блюдо, которое надо подавать холодным, человек посвятил большую часть жизни мести машине, уподобился берсеркеру, но соратники хуже машины.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Касслер: Тихоокеанский водоворот (Морские приключения)

Это 6-й роман по счёту, но никак не первый в приключениях Питта.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
ZYRA про Оченков: Взгляд василиска (Альтернативная история)

Неудачная калька с Валентина Саввовича Пикуля "Три возвраста Окини-сан". Вплоть до того, что ситуация с отказом от рикши, который из-за этого отказа остался голодным, позаимствована у Пикуля практически слово в слово. Не понравилась книга, скучно и серо. Автор намекает на продолжение, кто как, я читать не буду.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Sozin13 про Шаравар: На краю 3 (Боевая фантастика)

почему все так зациклились на системе рудазова. кто читал бубелу олега тот поймёт что цикле из 3 книг используется примитивнейшая система.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Sozin13 про Шаравар: На краю (СИ) (Боевая фантастика)

самое смешное что эта книга вызывает негатив на 0.5%-1.5% если сравнивать с циклом артефактор. я понять не могу у автора раздвоение то он пишет нормально то просто отвратительно.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

Дорога к звездам (fb2)

файл не оценён - Дорога к звездам 1989K, 456с. (скачать fb2) - Борис Захарович Фрадкин

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:




Борис Фрадкин ДОРОГА К ЗВЕЗДАМ

«Великий человек велик… тем, что у него есть особенности, делающие его наиболее способным для служения великим общественным нуждам своего времени…

Великий человек… видит дальше других и хочет сильнее других.»

Г. В. Плеханов

Часть первая БЕСПОКОЙНОЕ ДЕТСТВО

1

Окно выходило на улицу, на белый четырехэтажный дом, залитый ярким весенним солнцем. С крыши дома падали капли. Они блестели, как стеклышки, и звон их падения на мокрый асфальт был тоже стеклянным.

Небольшая узкая комнатка вмещала только кровать и стол. В беспорядке расставленные по столу пузырьки издавали острый, тяжелый запах лекарств. На потолке дрожали светлые пятна — отраженные первыми лужами лучи солнца. Стены оставались в тени, с них смотрели серьезные лица Буденного, Чапаева и Маяковского.

Пятна иногда исчезали — легкое облачко набегало на солнце, — потом появлялись снова. Яша застывшими глазами следил за движениями светлых пятен на потолке. Дышал он тяжело; поверх одеяла лежали его похудевшие вытянутые руки. Мальчик болел крупозным воспалением легких. Хотя опасность миновала, чувствовал он себя еще очень плохо.

Утомившись от созерцания пятен, Яша повернул голову. Его воспаленные глаза остановились на строгом лице Чапаева. Мальчик сдвинул густые брови.

— А мне уж и не больно, — произнес он вслух, — пустяки.

Он принялся разглядывать полки, укрепленные вдоль стены. На них стояли различные самодельные приборы: электромагниты, зуммер с ключом для передачи азбуки Морзе, водяная турбина. Там же лежали мотки проволоки, жесть, напильники, плоскогубцы и еще много всяких предметов, необходимых в мальчишеском обиходе для изготовления моделей.

На двух крайних полках находились только книги. На них взгляд мальчика задержался. Яша глазами смерил расстояние, отделявшее его от книг, и, убедившись, что до них с кровати не дотянуться, с огорчением вздохнул. Вздох вызвал острую боль в груди. Лицо мальчика болезненно сморщилось, на глазах выступили слезы. Он полежал немного, сомкнув веки. Затем стал смотреть в окно. Для этого ему пришлось повернуться на бок и слегка приподнять голову. Чистые капли сверкали в лучах солнца. Смуглое, пожелтевшее от болезни лицо Яши прояснилось, глаза оживились.

На улице уже началась весна!

И до чего ему не везло… Ребята сейчас в школе, все вместе, а он еще долгие дни должен лежать в постели и, самое главное, ничего не делать.

Час назад приходил доктор Подкорытов, полный и грузный мужчина с одутловатым лицом.

— Ну-с, Яков Якимов, — приветствовал он мальчика, усаживаясь на стул, — как мы сегодня себя чувствуем?

— Хорошо, — ответил Яша, поглядывая на стул и ожидая, что он вот-вот развалится под грузным телом Подкорытова. Но и на этот раз все обошлось благополучно.

Подкорытов взял тонкую, исхудавшую за время болезни руку мальчика, вытащил из кармана золотые массивные часы и принялся считать пульс.

— Сердце-то, сердце-то какое, — произнес он с удовольствием, обращаясь к матери Яши, которая стояла за спинкой кровати. — Вот оно-то нас и выручает. Сердце не хуже моих часов, но что касается остального — феномен! Дышать теперь не больно?

— Только чуть-чуть, — ответил Яша, чувствуя на себе пристальный взгляд матери, — почти прошло.

— Почти, — усмехнулся Подкорытов. — Какой прыткий. Вот мы сейчас послушаем, что у нас в легких творится.

Он вынул старую деревянную трубку, отполированную долголетним прикосновением пальцев, и пересел со стула на край кровати. Кровать тяжело заскрипела и прогнулась.

— Дело идет на поправку, — сказал доктор, выслушав Яшу, — но в легких еще шумовой оркестр. Случай был крайне тяжелый.

— Совсем он себя не бережет, — пожаловалась мать. — Выскочил на улицу потный, да еще в снегу свалку с товарищами устроил.

— Что же это ты, Яков Якимов? — Подкорытов укоризненно посмотрел на Яшу добрыми отекшими глазами. — И себя не бережешь, и мать не жалеешь? Давно уж пора понять, что здоровьем ты не как все. Организм у тебя слабый, восприимчивый к заболеваниям. А вы, Анна Матвеевна, одевайте его как можно теплее. Одевайте так, чтобы никакой ветер не пробрал.

…Восемь лет назад семья Якимовых перебралась на Урал из далекого Приморья. Работал Филипп Якимов сцепщиком вагонов на небольшой железнодорожной станции близ Сучана. Там когда-то партизанил, бил японцев.

Японцы захватили станцию, и кто-то донес на семью партизана. Анну Матвеевну пытали, хотели узнать, где муж, и, ничего не добившись, бросили в погреб. В полубессознательном состоянии она скатилась вниз по деревянным ступеням и до самой ночи лежала на мокрой заплесневелой соломе, сквозь которую просачивалась снеговая жижа.

Ночью в поселок ворвались партизаны.

Простуда и изощренные побои японцев подорвали здоровье крепкой до того женщины. Долгое время она не покидала постели, мучалась от болей в пояснице. Врачи сказали, что она не будет больше иметь детей. Анна Матвеевна ответила: «Лучше умереть. Только не верю я этому. Порода у нас жилистая».

Ее слова оправдались. Через год она справилась с недугом, а вскоре семья Якимовых увеличилась на одного члена.

Мальчика назвали Яковом. Рос он хилым и, не в родителей, слабым ребенком. Видно, наложил на него отпечаток перенесенный матерью недуг.

От отца Яша унаследовал необыкновенную деловитость. Он постоянно что-нибудь мастерил, подолгу и терпеливо выполняя самые тонкие паяльные работы, наматывал катушки, умел обращаться со слесарным инструментом.

Частые заболевания приковывали Яшу к постели, но и тогда он не оставался в бездеятельности, приводя этим в отчаяние мать. Сколько раз отнимала она у него припрятанную под подушку книгу! Яша читал даже когда лежал с самой высокой температурой, если только ему не становилось уж совсем плохо. Оставшись без книг, он давал волю своей фантазии. Кто же в четырнадцать лет не мечтает о кругосветном путешествии, о военных походах, о необыкновенных изобретениях? Воскресало все прочитанное, а читал Яша много, читал запоем, жадно проглатывая книгу за книгой. Поэтому пищи для фантазии было более чем достаточно. Он мог грезить часами.

Но сейчас была весна. Капли звенели о мокрый асфальт. Звуки не проникали сквозь двойные рамы, но Яша чувствовал, что звоном наполнена вся комната, и от этого звука в нем самом все громче, все радостнее поет неведомая струнка. Предметы в комнате казались обновленными, ярче, чем прежде.

Наступало выздоровление.

Яша снова перевел взгляд на полки с приборами. Сегодня они звали его к себе особенно сильно. Так хотелось поскорее покинуть постель, разложить на столе инструмент и что-то делать…

Яша попытался сесть. Голова кружилась от слабости, в груди все горело. Но сидеть он все-таки мог. Тут открылась дверь и в комнату вошла мать.

— Яша! — испугалась она. — Что же ты делаешь? Разве забыл, что говорил Подкорытов? Хочешь нажить осложнение?

— Я на улицу хочу. — Мальчик сдвинул брови нехотя опустился обратно на подушку.

Вечером с работы пришел отец. Яков услышал его тяжелые шаги и вопрос к матери: «Ну, как?» Анна Матвеевна ответила: «Был Подкорытов. Яше лучше». Отец долго плескался под краном, громко, с наслаждением фыркая. Мать звенела посудой, готовя ужин.

Поднявшись из-за стола, Филипп Андреевич направился в Яшину комнату. Был он высок ростом, смуглый, с проседью в черных волосах и не то чтобы широкоплечий, но мускулистый. В каждом его движении чувствовалась уверенность, немигающие глаза смотрели немножко исподлобья, в упор. Говорил он негромко, глуховато.

Филипп Андреевич сел на стул у изголовья кровати, уперся ладонями в колени.

— Ну, как дела?

— Дела идут, — ответил Яша.

— Дела лежат и болеют. — Филипп Андреевич покосился на дверь и запустил руку в карман штанов. — Держи, изобретатель.

Перед глазами Яши появилась дрель — неоценимая вещь, с помощью которой можно сверлить отверстия не только в дереве, но и в металле.

— А вот тебе и сверла про запас. По дороге купил. Спрячь-ка покуда под подушку, Мать увидит — разворчится.

— Я себя совсем хорошо чувствую, — сказал Яша. — Если бы мама разрешила, так и встал бы даже.

— Лежи, лежи, храбрец. В зеркало себя видел? Один нос остался. Уж очень тебя крепко на этот раз скрутило, Яков. Беда прямо с тобой…

— Я-то тут при чем? Подкорытов говорит, что у меня особая восприимчивость.

— Да уж конечно. Против медицины ничего не скажешь.

Филипп Андреевич полез в другой карман, вытащил свернутую газету, В комнату, вытирая руки полотенцем, вошла Анна Матвеевна.

— Что там пишут? — спросила она.

— Японцы пошаливают, очухались после двадцать второго года. — Филипп Андреевич развернул газету. — Опять пограничный инцидент, на заставу напали. Силы наши прощупывают.

Он стал читать вслух. Даже-в голосе его звучала внутренняя сила. Суровую жизненную школу прошел Филипп Якимов. Начиналась она на Ленских приисках. Там он родился, с детства работал на англичан, во время расстрела, всколыхнувшего всю страну, был ранен в бедро. Отлежавшись, Филипп бежал с Ленских приисков, добрался до Приморья, там женился на дочери сучанского шахтера, помогал подпольным большевистским организациям, дрался в партизанских отрядах.

Теперь Филипп Андреевич работал на железнодорожной станции Южноуральск, формировал составы. Работа была по нему, он любил постоянное движение, любил ощущать четкость и слаженность огромного механизма станции.

— Володя не приходил? — спросил отец.

— Нет, не приходил, — ответила Анна Матвеевна.

Володя был старший брат Якова. Он кончал танковую школу…

2

На этот раз выздоровление, действительно, затянулось. Прошло еще полмесяца, прежде чем Яше разрешили покинуть постель, да и то после долгих слезных упрашиваний.

Соображения Подкорытова насчет возможных осложнений, к которым, безусловно, склонен такой ослабленный организм, пугали Анну Матвеевну, делали ее неуступчивой. Она прислушивалась к каждому слову врача, следила за каждым движением Яши, придумывала для него особую пищу, одевала теплее, бледнела при одном виде царапины на его теле. Филипп Андреевич постоянно ссорился с женой, но встречал такой решительный отпор с ее стороны, что поспешно соглашался.

Анна Матвеевна помогла Яше одеться. Обняв ее за шею, Яша поднялся на ноги. Комната закачалась под ним, все поплыло куда-то. Он поспешно схватился за спинку кровати и сел обратно.

— Те-те-те… — покачал головой Подкорытов, сидевший тут же. — Ослабли мы, ослабли, что и говорить. Окрепнуть бы еще нужно.

— Ты слышишь, что говорит доктор? — Мать умоляюще посмотрела на Яшу. — Приляг, неужели ты не можешь потерпеть еще день-другой?

— Не могу, мама, — Яша снова спустил ноги с кровати. — Я здоров? Здоров. Тогда в чем дело?

Подкорытов собрался уходить. Анна Матвеевна пошла проводить его. Оставшись один, мальчик поспешно ухватился за спинку кровати одной рукой, другой уперся в стул и снова встал на ноги. Пол сразу превратился в палубу корабля, плывущего по бурному морю. Пошатываясь, Яша добрел до стола. Здесь отдохнул, оглядел комнату. Затем он с трудом одолел путь от стола до окна и прижался лбом к прохладной освежающей поверхности стекла.

Яркий весенний день ослепил его. Снега уже не было, на газонах зеленела трава, набухали почки кленов и тополей. Улица выглядела необычно людно. Голубое безоблачное небо, зелень, вымытые стекла в четырехэтажном доме на той стороне — все казалось мальчику необычным, красочным, зовущим.

— Яша! — испугалась Анна Матвеевна, появляясь в дверях. — Ты у окна?

— Ах, да ничего же не случится, мама, — рассердился Яша. — Окно у тебя так проклеено, что ветер скорее сквозь стену пройдет, чем…

— Я эти разговоры давно слышу. Тебе просто нравится мучить меня.

Возвращаясь на кровать, Яша успел по дороге прихватить книгу. Это была «Тайна двух океанов» в отличном тисненом переплете, подарок Володи. Книгу Яша прочел еще до болезни, но он любил перечитывать интересные места или заново просматривать иллюстрации.

Впрочем, от книги его вскоре отвлек условный стук в двери квартиры. Сердце мальчика радостно вздрогнуло. Так умел стучаться только один человек на свете — Борис Сивков, лучший друг Яши.

— Мама, открой! — закричал Яша. — Скорее!

— Спешу, прямо с ног падаю, — проворчала недовольная Анна Матвеевна. — Лежи и жди.

Борис Сивков жил вдвоем с дядей в том самом доме, который стоял через дорогу. Ни отца, ни матери у Бориса не было. Умерли они в один год от туберкулеза. Но Борис рос крепким, отлично сложенным, румяным мальчиком. Дядя его, инженер-строитель, часто ходил на охоту и брал с собой племянника. Борис хорошо плавал, еще лучше стрелял из, ружья, любил бродить по лесу, лазать по деревьям, увлекался рыбной ловлей. Был он очень мирного нрава, уступчив, редко спорил с товарищами. Его по-девичьи голубые глаза смотрели приветливо, ходил он вразвалку, не вынимая рук из карманов.

Борис пришел не один. Следом за ним в дверях показался Михаил Огородов, староста группы, очень серьезный мальчик, с ежиком пепельных волос и суровым взглядом зеленоватых глаз. За спиной Огородова Яша увидел рыжего Алешку Быкова и Кузьму Лекомцева, которого в классе называли просто Кузей.

Огненные вихры Алешки походили на застывшую пену морских волн, его широкое скуластое лицо постоянно ухмылялось, плутоватые глаза не сулили ничего хорошего. Он был мастер выдумывать прозвища.

Борис, сдержанно улыбаясь, подошел к самой кровати и протянул Яше руку.

— Здравствуй, — сказал он, — в гости к тебе пришли. Мы и раньше приходили, да твоя мать не пускала.

— Строгая у тебя мать, — заметил Алешка, разглядывая потолок комнаты.

— Вы садитесь, — попросил Яша. — Прямо на кровать можно.

— На улицу еще не пускают? — спросил Кузя.

— Куда там! Я только на ноги встал.

— Плохо.

— Борька сегодня по математике кол заработал, — сказал Алешка.

— Выскочил, — нахмурился Борис, — доложил…

Алешка вскочил на ноги и отдал Борису честь.

— Так точно, доложил. А ты в следующий раз пойдешь к доске, спичкой в ухе поковыряй — тебе всем классом подсказывали.

— Подсказывали… У Ольги Михайловны много подскажешь. На охоте с дядей проходил, — пояснил Борис Яше. — Целую неделю по лесу шатались. Такая красота!

— А как в технической?

— В технической-то? — Борис смутился и отвел глаза в сторону.

— Да он туда не ходит, — сказал Алешка. — Говорит, без тебя скучища.

— А что, не скучища? — вскрикнул Борис. — Надоело мне одни кораблики строить. Хоть бы еще моторные, а то все парусные, на которых Петр Первый воевал.

— Борис прав, — подтвердил Михаил Огородов, все время рассматривавший модели на полках, — какая это техническая станция? Мне тоже кораблики надоели. Вон, смотрите, какие интересные штуки у Яши стоят, совсем другое дело. А Григорий Григорьевич, кроме корабельных моделей, ничего знать не хочет.

— Как же быть? — спросил Яша.

— Другого руководителя нужно. Друзья помолчали.

— Ты что читаешь? — спросил Михаил, протягивая руку к раскрытой книге. — Ух, какая красивая! «Тайна двух океанов»… Дашь почитать?

— Что ж… возьми. А пионерские сборы были?

— Были, — протянул Борис, — только давно. Уж и не помню когда. Как ты заболел, так, по-моему, один раз всего и собирались. Вожатый тоже хорош.

— Вася-то? — подхватил Алешка. — Ему с нами скучно. Иду это я вчера по улице, а он идет мне навстречу. Заметил меня и сразу за угол свернул, будто туда ему и нужно. Хорош, да?

— Наши вчера шестому «А» в футбол саданули, — сказал Кузя, — восемь — два в нашу пользу. Любо-дорого!

Друзья долго бы еще обменивались новостями, но появление в комнате Анны Матвеевны положило конец разговору. Она объявила, что на сегодня хватит. Протесты Яши не возымели на нее никакого действия.

Встреча с товарищами взбудоражила мальчика. Он снял с полки последнее свое творение — водяную турбинку и, положив на колени, долго размышлял над нею. Брови его при этом все время были в движении, на лбу собирались морщинки — признак напряженных поисков. Забывшись, он жестикулировал и шептал что-то, кивая головой. Можно было подумать, что Яша обсуждает свои замыслы не в одиночестве, а в кругу товарищей, которые только что ушли.

3

Когда Яша подошел к дверям класса, уже прозвенел звонок и все ребята сидели за партами. Яша осторожно приоткрыл двери, в классе наступила тишина. Мальчики и девочки думали, что входит учитель. Увидев Яшу, они загудели: «О-о-о!», повскакали из-за парт и обступили его. За сорок дней болезни Яша отвык от школы и теперь стоял смутившийся, точно новичок.

— Яшка-дохляшка пришел! Яшка-дохляшка пришел! — загудел Колька Чупин, первый драчун в школе и капитан классной футбольной команды. Он хлопал крышкой парты и притоптывал ногами, создавая половину всего шума. — Ура Яшке! Качать дохляшку!

— Окончательно выздоровел? — спросил Мишка Огородов.

— Как дела на том свете? Все в порядке? — высовываясь из-за спины Огородова, спросила Томка Казанская, полная и хитроглазая девочка.

— Для порядка тебя там не хватает, — отрезал Яша. Класс отозвался одобрительным хохотом. Тут кто-то заметил входящую Ольгу Михайловну. Точно по мановению волшебной палочки класс оказался на своих местах. Наступила тишина.

Ольга Михайловна, преподавательница математики, полная краснощекая женщина, степенно подошла к столу и медленно, с достоинством, опустилась на стул. Ученики ее побаивались.

— Начнем урок.

Шорох раскрываемых тетрадей, и снова тишина.

На перемене, как и прежде, Яша задержался, кончая заданные примеры. Он обладал медлительностью, не свойственной никому в семье Якимовых.

Покончив с примерами, Яша направился было к дверям, но тут обратил внимание на сверток, лежавший на окне. Он был завернут в двойной лист из журнала «Техника — молодежи». На отогнувшемся крае листа мальчик прочел жирный заголовок: «Самодельный фотоаппарат». Нечего и говорить, что заголовок заинтересовал Яшу. Отец выписывал ему и «Технику — молодежи», и «Пионерскую правду», но ни в том, ни в другом описания самодельного фотоаппарата мальчику не попадалось. Он остановился у окна и стал осторожно развертывать сверток.

— Ребята! — раздался за его спиной возмущенный голос Женьки Мачнева. — Смотрите: Якимов мой завтрак ворует. Вот ворюга. Смотрите!

Яшу точно обдали кипятком. Он стремительно обернулся и увидел любопытные лица ребят, заглядывающих в класс. Друзей Яши среди них не было.

— Дурак, — сказал Яша, продолжая развертывать сверток, — мне не нужен твой завтрак. Я только посмотрю, что тут про самодельный фотоаппарат написано.

— Отдай! — крикнул Женька.

Он подскочил к Яше и выхватил сверток из его рук. Вокруг спорщиков собрались мальчишки.

— Не стыдно? — продолжал кричать Женька. — Не стыдно, а? Думаешь, за тебя Сивков заступается, так тебе уж и чужие завтраки можно жрать? Тебя, наверно, мать совсем заморила, что ты такой тощий. На пирожные всякий найдется.

— Я только хотел у него посмотреть страницу журнала, — пояснил Яша, с трудом сдерживая нервный озноб и закипающий гнев. — Пирожными меня не кормят, но мне наплевать на них.

— Ага, не кормят… Вот, вот, смотрите. Видите, кусочек откушен?

Он стал показывать всем ребятам пирожное, от которого, действительно, был откушен уголок.

— Эх, ты, не стыдно, а?

Яша стиснул кулаки, он с трудом удерживал себя, чтобы не ударить Женьку. Слабее Яши в классе никого не было, а болезнь довела эту слабость до предела. Колени его дрожали, он еще неуверенно стоял на ногах. Как ни труслив был «маменькин сыночек», он понял, что может совершенно безвозмездно наказать своего противника.

И Женька перешел в решительное наступление.

— Вот как дам в ухо, — сказал Мачнев, поглядывая то на Яшу, то на обступивших их мальчиков и девочек, — тогда будешь знать, как жрать чужие завтраки. Вот стукну сейчас, и все! Подумаешь, тоже, явился.

— Не дашь, струсишь, — поддразнил его Колька Чупин.

— Нет, дам!

Тогда Яша решил сам разрядить напряжение. Он шагнул к Женьке, выставив вперед сжатые кулаки. В глазах Женьки мелькнул испуг, минутная нерешительность задержала его, а когда он собрался снова перейти в наступление, в классе появился Борис Сивков. Он протиснулся к Женьке, схватил его за шиворот и дал такого пинка, что Мачнев отлетел к дверям. По дороге ему подставил ногу Колька Чупин. Женька растянулся, придавив сверток с пирожными. Поднявшись на ноги, он принялся развертывать бумагу. Увы, пирожные превратились в бесформенное месиво и сразу стали несъедобными для брезгливого и привередливого Женьки.

— Ничего, — посочувствовал ему Колька, — так даже вкуснее будет.

Прозвенел звонок, мальчики и девочки сели за парты.

— А что, собственно, случилось? — спросил Борис Яшу. Выслушав объяснения, он мрачно посмотрел в сторону Женьки.

— Болван какой.

— Хуже, — возразил Яша. — Он негодяй.

— Подожди-ка.

Борис вырвал из тетради листок и написал: «Сейчас же передай сюда бумагу, в которую завернут твой винегрет». Записку переправили Мачневу. Тот прочел ее и презрительно поморщился. Он все еще держал в руках сверток с пострадавшими пирожными.

Теперь Женька получил возможность досадить и Яше и Борису. Он развернул журнальный лист и, пока Ольга Михайловна объясняла новую теорему, с огорченным лицом начал выбрасывать под парту содержимое свертка. Борис с Яшей переглянулись: на Женьку это не походило, он был страшно упрям, если только ему не грозила немедленная расправа. А уж во время урока Сивков, конечно, ничего не мог ему сделать. Что касается более далекого будущего, то в него Мачнев не заглядывал, полагаясь на милосердие противника и свои быстрые ноги.

Расставшись с пирожными, Женька приподнял журнальный лист, чтобы Яша и Борис могли видеть, что он делает, и медленно, не производя шума, разорвал лист пополам. Каждую половинку он разорвал еще раз пополам и так рвал до тех пор, пока перед ним на парте не образовалась куча мелких обрывков. После этого он подпер кулаком подбородок и стал внимательно слушать объяснения Ольги Михайловны.

— Г-г-гадюка! — скрипнул зубами Борис. — Ну, ладно!

— Та-ра-ра, — Яша заерзал на парте. — Сейчас мы его попутаем.

Он торопливо оторвал клочок от задней странички тетради и написал на нем только одно слово: «Дунь!» Пока Борис соображал, что это означает, записка перекочевала к Кольке Чупину, который сидел позади Женьки. Прочтя записку, Колька даже зажмурился от предстоявшего удовольствия. Потом он перегнулся через свою парту и неожиданно дунул на Женькину кучку. Над партой Женьки поднялось белое облако. Гул восторга прокатился по классу. Ольга Михайловна прекратила объяснение теоремы и повернулась от доски к мгновенно замершему классу. Она тотчас же заметила на полу обрывки бумаги.

— Кто это сделал? — спросила она.

И хотя фискальство в шестом «Б» считалось позорным, никто не осудил Кольку, ответившего:

— Это Мачнев безобразничает, Ольга Михайловна. При этом лицо Чупина осталось совершенно невозмутимым.

— Кто разрешил тебе сорить в классе, да еще во время урока, Мачнев?

— Я я не сорил… Это…

Женька обернулся к Чупину, но Колька, сладко улыбнувшись, показал ему из-под парты кулак.

— Я нечаянно, Ольга Михайловна, — чуть слышно пробормотал Женька.

— Немедленно собери все до последней соринки.

Женька поспешно опустился на пол и начал собирать обрывки бумаги.

— Эх, — вздохнул Яша, с улыбкой наблюдая за ползавшим по полу Женькой. — Жаль листки. Кроме заголовка, я ничего не успел разглядеть. Придется где-то журнал разыскивать.

— Да чего особенного, — успокоил его Борис, — не иголка же. Найдешь.

Весь день после школы Яша потратил на поиски журнала с описанием самодельного фотоаппарата. Он начал со своих журналов, но ничего в них не нашел. Пришлось пойти в библиотеку. Там ему дали подшивки за два года, только и в них не оказалось самодельного фотоаппарата.

Наконец поиски Яши заинтересовали библиотекаря. Когда он объяснил, в чем дело, она пожала плечами и сказала, что более бестолкового мальчика не встречала. Оказалось, по фотографии в библиотеке имеется целая полка книг. Библиотекарь унесла подшивки журналов и вернулась с кипой книг толстых и тонких, с картинками и без картинок. У Яши глаза разбежались. Тут было все: и как снимать, и как проявлять негативы, и как делать отпечатки, но все-таки описания самодельного фотоаппарата не оказалось.

Вечером приехал Володя. Ростом и внешностью он был в мать: невысокий, светловолосый, с чистым матовым лицом, тонким носом, красивыми изогнутыми губами. Только кулаки у него были отцовские: хоть и небольшие, но тугие, как свинчатки. И ходил он по-отцовски — уверенной хозяйской поступью.

Прежде всего он протянул Яше новую книгу «Повелитель мира» Беляева, потом обнял мать за плечи и провел ее в комнату.

Увидев на столе Яши книги по фотографии, Володя удивился.

— Что это может значить? — спросил он.

— Хочу заняться фотографией, — пояснил Яша, — вот изучаю.

— Тебе, что, отец фотоаппарат купил?

— Еще чего не хватало, — заворчала Анна Матвеевна. — Я их тогда вместе с аппаратом из дому погоню.

— Аппарата у меня нет, — сказал Яша, — но если ты хочешь сделать мне подарок, я тебе могу объяснить, какой аппарат лучше.

— Да? — Володя рассмеялся. — А у тебя губа не дура… Что ж… лет эдак через десять после окончания школы… при благоприятных обстоятельствах, разумеется…

— Он будет у меня значительно раньше, — отрезал Яша. — Я его сам сделаю.

— Температура у него? — с наигранным беспокойством спросил Володя Анну Матвеевну. — Или осложнение на это самое? — он покрутил пальцем над своим ухом.

— Я только не знаю, где достать линзы, — вздохнул мальчик, стараясь не обращать внимания на шутки брата. — Поможешь?

— Что же, линзы я тебе достану, только употреби их на что-нибудь поумнее. Кто же делает самодельные фотоаппараты? Ну, сам посуди: это же такая тонкая штука. И кто только тебя надоумил?

— Пирожные.

— Как, как?

Яша рассказал ему историю с Женькой Мачневым. Ох, уж и смеялся Володя. Он уперся руками в бока и раскачивался, будто у него живот схватило. Глядя на него, не выдержала и Анна Матвеевна.

— Ладно, — сказал Володя, отдышавшись, — принесу я тебе линзы.

4

Районная детская техническая станция помещалась в полуподвальном помещении нового жилого корпуса на углу улиц Карла Маркса и Красной. В двух небольших комнатках работали моделисты под руководством Григория Григорьевича Мохова, бывшего преподавателя Саратовского речного училища. Это был худощавый мужчина среднего роста с маленькой головой и длинной шеей, на которой резко выступал кадык. Люди, близко знавшие Григория Григорьевича, считали его неудачником в жизни, скучным в компании, чрезвычайно неотзывчивым человеком.

С детства Григорий Григорьевич любил реку. Гриша недурно плавал, пересекая Волгу в самом широком месте. Он стал пренебрегать всем, что не было связано с рекой, любил часами сидеть на берегу и наблюдать, как движутся буксиры с плотами и баржами, как торжественно гудят белоснежные пассажирские пароходы, рассекают воду стремительные катера.

Родители (отец Мохова работал счетоводом) приметили в сыне способности к музыке — он мог на слух подобрать любую мелодию на пианино, на гитаре, на гармонии, неплохо пел. Но «Григорий Григорьевич и слышать не хотел о профессии музыканта.

После окончания средней школы он поступил в Ленинградский судостроительный институт. И тут выяснилось, что природа зло подшутила над Моховым — ему никак не давались технические дисциплины, особенно расчеты. От формул у него пухла голова, он терял логическую нить построений расчета и своей непонятливостью выводил из терпения преподавателей.

Кое-как дотянув до третьего курса, он оставил институт, очень обиженный тем, что никто не заметил у него страстного стремления к судовой технике. Было еще не поздно сменить дорогу в будущее. И в институте обратили внимание на его музыкальную одаренность. Но нет, у него сложилось твердое убеждение, что будущее принадлежит только технике, а музыка — это лишь средство развлечения.

Мохов перекочевал в Саратовское речное училище. Здесь оказалось легче, меньше было теории и больше приходилось возиться непосредственно с машинами. Григорий Григорьевич увлекся сборкой и ремонтом, он старательно изучал конструкции, с удовольствием вникал в мелочи. Однако даже с теми теоретическими дисциплинами, которые проходились в училище, у него шло туго, и втайне он опять затаил обиду.

Григорий Григорьевич успокаивал себя тем, что покажет свои способности на практике. Действительно, он быстрее всех научился определять характер неисправности, точнее всех производил сборку и проявлял к паровой машине гораздо больше интереса, чем к товарищам.

После окончания училища Мохов был назначен механиком на пароход. Он пережил счастливейший день в своей жизни, когда встал за управление судовым двигателем. Это было вершиной его желаний. В будущее он уже не заглядывал. Паровая машина в его представлении была движителем всего человеческого прогресса. Подвыпив с товарищами по работе, Григорий Григорьевич принимался вслух размышлять о перспективах развития паровой машины… Он с энтузиазмом доказывал ее преимущество перед всеми другими типами двигателей. Эти его суждения находили противников даже среди самой неквалифицированной части экипажа.

Он решил, что его не понимают, как не понимают люди средние людей одаренных, и потому предпочитал находиться в одиночестве.

Как бы то ни было, но Мохов обожал свою машину. У машины он чувствовал себя сильным и независимым. Его не интересовало, как пароход справится с планом перевозок, как идет соревнование с другими судами. Он никогда не подходил к стенной газете, не подошел даже тогда, когда в ней разрисовали его самого. Во время рейса, у машины, он забывал даже о своей молодой жене, оставшейся в Саратове, о том, что ему скоро суждено стать отцом.

Когда в газетах появилось сообщение о вводе в эксплуатацию речных теплоходов, Мохов принял его с нескрываемой враждебностью. Он слишком свыкся с паровой машиной. Появление дизелей на речном транспорте пробудило в нем непонятную ревность.

А тут, словно в насмешку, ему предложили поехать на курсы по переподготовке на механика-дизелиста. Он наотрез отказался.

Товарищи Мохова становились инженерами, а он все оставался механиком и гордился тем, что никто лучше его не знает паровой машины.

Осенью 1937 года его попросили прочесть курс конструкции паровой машины в том же самом училище, которое он когда-то окончил. Наконец-то его самолюбие было удовлетворено. Не обошлись без Мохова! Он покажет, что такое настоящие знания, утрет нос всем чинушам и теоретикам.

Надежды его не сбылись. Очень скоро выяснилось, что в совершенстве Григорий Григорьевич знает только свой судовой двигатель. Даже паровые машины для речных пароходов сильно изменились за это время, и многие улучшения конструкции были ему неизвестны.

К довершению всего учащиеся стали жаловаться на сухость его лекций, на полное равнодушие к тому, как усваивается преподнесенный им материал.

Неприятности начались и в личной жизни. Жена как-то раз вышла из себя и назвала его живым мертвецом.

— Сколько можно валяться на кровати? — напустилась она на него. — Ты же с утра до ночи в потолок смотришь, даже газеты не раскроешь, книги в руки не возьмешь. Вспомни, когда мы с тобой в последний раз были в театре?… А ребенок… для тебя его будто и не существует.

С преподавания Григория Григорьевича сняли, а в следующую навигацию вдруг не оказалось вакантных мест на должность судового механика. Ему опять предложили переподготовку. Потрясенный чудовищной людской несправедливостью, он оставил Саратов и уехал в Южноуральск. Жена отказалась последовать за ним, о чем он, впрочем, горевал меньше, чем о своем уязвленном самолюбии.

В Южноуральске вакантных мест для механика тоже не оказалось, от другой работы в порту Мохов принципиально отказался и, окончательно обиженный на свою судьбу, потеряв веру в справедливость, устроился начальником детской технической станции.

Станция была неплохо оборудована. Для нее купили два токарных станка — один по дереву, другой по металлу. В четырех шкафах едва умещались инструмент и различные материалы.

Занятия на станции начались живо и интересно и привлекли большое количество школьников. Григорий Григорьевич вспомнил, как он сам в детстве строил модели пароходов и парусных судов. Он увлекся и теперь. Здесь можно было забыться от жизненных дрязг. Модели кораблей получались на славу. Во время их испытаний на берегу реки собиралась толпа зрителей, взрослых и детей. Трехмачтовые бриги величественно выходили на водный простор, вызывая восторженные возгласы зрителей. Это хоть чуточку, да льстило самолюбию Григория Григорьевича.

Яша Якимов принял горячее участие в работе технической станции. Терпеливый и сосредоточенный мальчик обратил на себя внимание Мохова. Объяснения он понимал с полуслова, из-под его рук все выходило точным и аккуратным. Вечерами Яша последним покидал техническую станцию, его порою приходилось выпроваживать почти силой.

Однако Яша не завоевал симпатий Мохова, ибо тот вообще ни к кому не питал симпатий.

Вскоре обе комнаты технической станции украсились искусно выполненными моделями кораблей. Но если модели парусных судов могли передвигаться по воде ветром, то модели пароходов оставались на полках комнаты как наглядные пособия — на реку их не выносили.

Яша как-то спросил Григория Григорьевича:

— А модель паровой машины мы будем делать?

«Действительно! — осенило руководителя технической станции. — Как мне это же не приходило в голову? Паровая машина. Замечательно!» И вслух ответил:

— Будем и непременно.

Ребята стали с нетерпением ожидать, когда начнется изготовление паровой машины, которая приведет в действие одну из моделей парохода.

Мохов пустился на поиски руководства по изготовлению модели паровой машины. Он добросовестно перерыл в читальном зале сотни детских технических журналов и, не найдя там ничего, принялся строчить письма в редакции. Из редакций приходили неопределенные советы и пожелания, но руководств и чертежей он не получил.

Тогда Мохов решил одолеть эту проблему самостоятельно. И вот по мере того как подвигалась вперед разработка модели, пыл его остывал. Слишком много времени отнимали хлопоты из-за какой-то игрушки. Да и справятся ли тринадцати-четырнадцатилетние мальчишки с такой тонкой работой? А сколько придется нервничать, сколько предстоит беготни на завод за помощью. В результате же может случиться, что модель паровой машины не будет работать… Что тогда?

Не хватит ли и того, что он уже пережил? Не пора ли зажить спокойно без всяких ненужных хлопот и треволнений? Мальчишкам и так есть чем заняться, а начальство им довольно, большего с него не спрашивают.

Время шло, наступили зимние месяцы. Строить модели судов не имело смысла. Пришлось заняться изготовлением несложных электрических приборов, ветряных двигателей, бездействующих подъемных кранов.

— А скоро мы начнем паровую машину? — напоминали юные техники.

— Скоро, скоро.

Чаще других приставал к Мохову с подобным вопросом этот смуглый мальчик Якимов. Однажды он осмелился на новое предложение.

— У меня есть описание водяной турбинки, — сказал он. — Давайте сделаем из нее паровую и приспособим к пароходу.

— Нет, — ответил Мохов. — Я сам знаю, чем нам следует заняться.

Вскоре миновало Яшино увлечение водяной турбинкой. Пришло новое желание — сделать самодельный фотоаппарат. Яша поделился своим намерением с руководителем детской технической станции в полной уверенности, что тот похвалит его, подскажет, с чего начать, а может быть, и поможет.

— Это все равно, что делать самодельные часы, — усмехнулся Григорий Григорьевич. Назойливость Якимова начинала его раздражать.

— Нам надоело заниматься одними корабликами, — решительно заявил Яша Якимов.

— Разве ты не видишь, что на этот раз мы делаем совершенно особенный корабль? — чрезвычайно сухо ответил Григорий Григорьевич. — А к тому же я никого не удерживаю здесь силой.

Действительно, отказавшись от паровой машины, Григорий Григорьевич нашел в себе терпение спроектировать модель парохода, колеса которого должны приводиться в движение двумя сильными часовыми пружинами. Пароход имел внушительные размеры — длиной он был около полутора метров.

— А может, сделаем его управляемым по радио? — подхватил Яша Якимов.

— Когда-нибудь — да, попробуем, — неопределенно согласился Григорий Григорьевич. — Сейчас заниматься этим преждевременно. Научитесь сначала владеть молотком и зубилом.

— Все равно, — упрямо повторил Яша, — кораблики мне надоели. Я хочу строить фотоаппарат. Или что-нибудь из электротехники.

— Уж не знаю, чего ты еще хочешь, — развел руками Мохов. — Здесь техническая станция, а не клуб вольных капитанов. Повторяю: не нравится, насильно не удерживаю.

Мысль построить фотоаппарат уже прочно овладела мальчиком. Не имея никаких руководств, он долго размышлял, с чего и как начать. Конечно, прежде всего следовало подержать в руках настоящий аппарат. С этой целью Яша отправился в магазин фототоваров. Сначала он долго присматривался к витрине, соображая, на чем остановить свой выбор, чтобы не перебирать все аппараты и тем не испытывать терпение продавца. Больше всего ему понравился раздвижной «Фотокор».

Яша объяснил продавцу, что отец намеревается сделать ему подарок ко дню рождения и вот послал его прежде выбрать что по душе. Продавец подал Яше «Фотокор». Мальчик долго и методично изучал каждую деталь. К сожалению, он не имел возможности заглянуть в механизм объектива… Но… ничего! Его устраивало уже и то, что удалось посмотреть. В голове начинал намечаться план постройки.

Кончилось тем, что продавец отобрал аппарат и прогнал его от прилавка.

В тот же день юный изобретатель приступил к выполнению задуманного. После долгих дней тишины в квартире вновь раздались стук молотка, шарканье напильника, звон жести. Товарищи приходили к Яше посмотреть, как идет дело, а заодно и помочь ему.

Яша работал, забывая о своих школьных делах. Про домашние задания он вспоминал уже в постели. На следующий день он, опустив глаза в парту и краснея, объяснял Ольге Михайловне или Сергею Петровичу, преподавателю литературы, почему не выполнено задание. С занятиями в школе у него в таких случаях дела шли из рук вон плохо, он скатывался в разряд неуспевающих учеников.

Только что тут было поделать? Увлечение бывало всегда таким сильным, что он уже никак не мог оторваться от своих моделей даже на одну минуту.

Когда однажды майским утром Борис зашел за ним, чтобы вместе идти в школу, он увидел на столе Яши собранный фотографический аппарат.

— Готов? — спросил Борис, осторожно приподнимая аппарат и разглядывая его со всех сторон.

— Ага.

— Меня первого снимешь? — попросил Борис.

— Ясно, кого же еще?

— А пластинки у тебя есть?

— Отец обещал купить, если…

— Что?

— Да вот, если с геометрией справлюсь. А мать сказала, что если ее еще раз из-за меня в школу вызовут, так она все мои модели повыбрасывает.

— Она ведь у вас такая. Сделает, пожалуй… запросто.

— Еще бы!

— Аппарат-то подальше спрячь. Здорово он у тебя получился. Прямо как настоящий.

Филипп Андреевич, действительно, купил и пластинки, и бумагу, и проявитель с фиксажем, и красный фонарь, и даже рамку для печатания снимков. Однако все это он закрыл в комод, объявив Яше, что не даст ничего, пока тот не исправит все двойки.

Пришедший Борис посочувствовал товарищу.

— Давай покажем аппарат Григорию Григорьевичу, — предложил он Яше, — может, ему так понравится, что он сразу достанет пластинки. Мы тогда всей станцией снимать будем.

Яша согласился.

Григорий Григорьевич долго вертел аппарат в руках. Ему не приходилось заниматься фотографией, и потому он не мог оценить всех качеств аппарата. Но все-таки он увидел, что вещь сделана мастерски. Глухое внутреннее раздражение овладело Григорием Григорьевичем.

— Покуда я вижу только блестящую игрушку, не более, не менее, — сказал он, — заберите ее и не отвлекайте ребят от работы.

Руководитель станции кривил душой и оттого еще сильнее росла в нем неприязнь к этому мальчишке, злоба на самого себя, на весь мир.

Яша возвратился домой очень расстроенным. Единственное, что ему оставалось делать, это сесть за уроки.

Филипп Андреевич с папиросой во рту зашел в комнатку сына, постоял за его спиной, заглянул в тетрадь и спрятал в уголке рта улыбку.

У отца было желание поговорить — разговор у них всегда получался задушевным, длинным, но сейчас, увидев, чем занят Яша, он бесшумно вышел обратно.

На повторение теорем ушло немало времени, на задачки и того больше. Как только Яша расставался с моделями, он становился медлительным. Особенно медленно он писал. Иногда он застывал над недописанным словом, будто забыв, какая буква за какой должна следовать. Воображение уносило его далеко. Спохватившись, Яша нехотя возвращался к учебнику.

Выручала хорошая память. Захлопнув, наконец, учебник, Яша мог пересказать все прочитанное или написанное — оно стояло перед его глазами, точно застывший кадр кинокартины.

На другой день в классном журнале рядом с «плохо» Ольга Михайловна вывела против фамилии Яши «отлично». И в тот же день, придя с работы, Филипп Андреевич передал сыну купленные накануне фотопринадлежности.

Не ожидая захода солнца, Яша немедленно занавесил окно и принялся заряжать кассеты. Вскоре он выскочил с аппаратом во двор в поисках объекта для съемки. На первый раз можно было сфотографировать даже дровяник, из-за которого выглядывала береза.

Сделав снимок, Яша бросился обратно в затемненную комнату. Когда на стекле, опущенном в проявитель, обозначились контуры дровяника и березы, мурашки восторга побежали по спине мальчика. Ему показалось, что вдруг он погрузился в мир одной из тех сказок, которые читал в детстве, и добрый маг-волшебник, притаившийся во мраке комнаты, творит чудеса.

Не дав как следует просохнуть негативу, Яша побежал с ним к Борису. Затем они уже вдвоем возились с фотоаппаратом, фотографировали друг друга, фотографировали все, что попадалось на глаза. Пластинки тут же проявлялись и выносились на двор для сушки. Мальчики стояли, подставив стекла под ветер, переступая с ноги на ногу от нетерпения. Потом они занялись печатанием, перепортили массу бумаги.

И, конечно, в этот день им было не до домашних заданий. Зато на другой день все в классе знали, что Якимов сделал сам фотоаппарат, который здорово фотографирует.

Яша не удержался, чтобы не поделиться успехами с Григорием Григорьевичем. Руководитель станции, сумрачно глядя перед собой, повертел в руках снимки. Он сам удивился той антипатии, граничащей с ненавистью, которую вызвал у него этот смуглый, худосочный мальчик с черными живыми глазами. Неприязнь была безотчетной, еще неосознанной. Григорий Григорьевич с испугом прогнал от себя мысль, что он, может быть, завидует этому мальчику. Еще чего не хватало! У него за спиной жизненный опыт, а это пока никто и ничто, желторотый цыпленок.

— Григорий Григорьевич, — попросил Михаил Огородов, — давайте сделаем несколько таких фотоаппаратов, как у Якимова. Тогда мы все научимся фотографировать.

— У меня, дорогие мои, имеется утвержденный Райсоветом план, — хмуро ответил руководитель станции, раздражаясь от того, что ему приходится лгать и вывертываться для оправдания своего упрямства, — нам покуда есть чем заниматься. Взгляните, с каким увлечением трудятся мальчики.

Действительно, за длинным столом, на котором лежал каркас будущей полутораметровой модели парохода, прилежно стучали молотки, шаркали пилки лобзиков. Учащиеся шестых и седьмых классов готовили из фанеры детали палубы. Пахло пригорелым столярным клеем и свежими опилками.

— Да, но здесь почти одни новички, — заметил Михаил. — И эти походят, походят, а потом сбегут.

Григорий Григорьевич пожал плечами. Подобные разговоры портили ему настроение.

— Никого не держу против воли, — сказал он. — Кроме того, здесь не политехнический институт, а детская техническая станция. Моя задача привить детям элементарные трудовые навыки. Впрочем, в мои обязанности не входит давать объяснения вам, друзья мои. Я отчитываюсь там, где это положено.

У Михаила от гнева задвигались ноздри. Но Яша стал дергать его за рукав и тем испортил красноречивую отповедь, вертевшуюся на языке у Огородова. Староста лучше всех в классе умел произносить речи.

После занятий Яша и Михаил вышли вместе.

— Нет, так дальше продолжаться не может, — решил Михаил. — Борис не ходит? Не ходит. Кузя не ходит? Не ходит.

Он пересчитал всех друзей, которые перестали посещать техническую станцию.

— Пойдем к Борису, поговорим детально.

Бориса они застали за работой: он наполнял гильзы патронов порохом, отмеряя его из коробки при помощи специальной мерки, похожей на наперсток. Очевидно, дядя собирался взять его с собой на очередную охоту.

— Да ведь экзамены на носу, — нахмурился Михаил. — О чем ты думаешь?

— Мы только на выходной день, — смутился Борис.

— Знаем мы твои выходные дни! Неделю по лесам проболтаешься и будешь придумывать невероятные истории. А я потом хлопай за тебя глазами перед завучем и перед директором тоже. Знаешь, как меня Нина Романовна пробирает? Рубашка к спине приклеивается. Вот что. А ты другое скажи: в техническую станцию будешь ходить или не будешь?

— Не, — Борис замотал головой, — не буду. Мне Гришенькины пароходики уже во сне мерещатся. Ну их к шуту.

— Понял? — повернулся Михаил к Яше. — И все так говорят. Нужно предпринять что-то конкретное.

— Ну, предлагай.

Михаил пожал плечами и закинул ногу на ногу. Вид у него был очень деловитый. Казалось, что он решает задачу необычайной важности.

Друзья стали молча наблюдать, как Борис набивает патроны. Первым оторвался от созерцания Яша. Однообразие быстро утомляло его. Он перевел взгляд на окно и заметил опорожненные винные бутылки.

— Пьет? — спросил он, кивком головы указывая на бутылки.

— Пьет, — вздохнул Борис.

Борису жилось туговато. Дядя его пил, иногда по нескольку суток не появляясь дома, и мало беспокоился о племяннике. Он часто менял место работы, по его словам, не уживаясь с начальством.

Борис в ответ на расспросы товарищей и педагогов о его жизни с дядей пожимал плечами. Его светлые спокойные глаза скрывали горькие мальчишеские переживания.

— Как живу? — говорил он. — Запросто — как у Христа за пазухой. Кто мне обеды готовит? Приходится обходиться без шефа-повара.

К пище Борис был нетребовательным и зачастую довольствовался одной картошкой. В летние месяцы он уходил с ночевками на рыбалку, увлекая за собой многочисленную ватагу друзей. Он рано привык заботиться о себе.

Яша, перестав разглядывать бутылки, встал, прошелся по комнате, поглядел на знакомую картину Перова «Охотники на привале» и, прикрыв ладонью зевок, снова уселся на стул.

— А пароход все-таки у Гришеньки неплохой получится, — сказал он. — Главное, масштабы большие.

— Хочешь принять участие в его изготовлении? — усмехнулся Михаил. — Нет, я ставлю вопрос принципиально, ребром. Нужен более толковый руководитель.

Яша не ответил. Он пристально смотрел на руки Бориса, отмерявшие порох в гильзы. Вдруг он встрепенулся, глаза его прищурились, заблестели озорными огоньками.

— Ребята, — громким шепотом произнес он, не двигаясь, словно опасаясь спугнуть замечательную мысль, пришедшую ему в голову, — ребята, что я придумал! Ух! Мы можем проучить Григория Григорьевича на его пароходиках! Да еще как здорово!

Борис оставил работу и выжидающе посмотрел на Яшу. Михаил перестал болтать ногой и скрестил руки на груди. Оба они по опыту прошлого знали, что Яков скучных вещей не придумывает.

— Когда пароход закончат, его обязательно будут испытывать на реке. Так! А мы… мы возьмем и… торпедируем его!

— То есть как торпедируем? — Михаил медленно поднял голову.

— Мы построим торпеду, ну, вроде модели, конечно, начиним ее порохом, засядем в кусты и, когда пароход отойдет подальше от берега, выпустим в него торпеду.

— Запросто! — закричал Борис. — Взрыв — и пароход вдребезги!

— Да неужели можно такую торпеду построить? — усомнился Михаил. — Где мы найдем ее устройство?

— Придумаем, — заверил его Яша. — Главное — только достать пороха и патрон с капсюлем.

И вопросительно посмотрел на Бориса.

— В чем дело! — Борис с удовольствием потер руки. — Я не иду на охоту, только и всего. А порох… вот, запросто.

Он начал высыпать содержимое гильз обратно в коробку.

5

Никто в шестом «Б» не был способен на такие выдумки, как Яша Якимов. Затеи возникали в его голове одна за другой, поражая Яшиных друзей своей необычайной романтичностью. Однако доведя до конца одну затею, Яша быстро терял к ней интерес, остывал и хватался уже за что-нибудь другое.

Так было с водяной турбинкой, которую заслонил фотоаппарат, а вот теперь и аппарат отошел на задний план — его заслонила торпеда.

Постройка торпеды велась в совершенной тайне, хотя многие детали заговорщикам приходилось изготовлять в технической станции. С этой целью троица приняла участие в сборке модели парохода.

У друзей не было технического описания торпеды, они имели довольно смутное представление об ее устройстве. И, уж конечно, не могла идти речь о каких-то предварительных работах. Началу работы не предшествовало создание проекта, то есть выполнение чертежей. Правда, друзья пробовали изобразить внутренность торпеды на листе тетради, так, как представлял ее каждый, но все это делалось только для того, чтобы поскорее прийти к общему согласию.

Настоящий проект складывался в голове Яши. Сам того не подозревая, Яша обладал отличным пространственным мышлением. Он не только «видел» торпеду, он мысленно менял ее очертания, придавая механизму наиболее выполнимое устройство.

В конструкции торпеды были предусмотрены все основные узлы: двигатель, хвостовое оперение, взрывательный механизм, о существовании которых в настоящей торпеде Яша догадывался, вспоминая виденные где-то и когда-то картинки и прочитанные романы из времен гражданской войны.

Корпус торпеды мальчики спаяли из жести, для чего пришлось побывать на городской свалке (найденных дома консервных банок для этой цели не хватило). Принесенные со свалки банки издавали такой запах, что Анна Матвеевна потребовала немедленно убрать их из комнаты. Разделку жести пришлось производить во дворе.

Чтобы торпеда во время движения имела достаточную устойчивость, ее сделали приличной длины — метр с четвертью — и диаметром в литровую бутылку. В носовой части помещался взрыватель и заряд пороха — весь наличный запас Бориса, около двухсот граммов. Взрыватель друзья смастерили из гильзы. Заостренный стержень упирался в капсюль и при ударе о мишень должен был разбить его, воспламенив тем самым порох.

В движение торпеда приводилась резиновым жгутом, который вращал четырехлопастный стальной винт, расположенный позади хвостового оперения. Жгут проходил внутри корпуса торпеды, а винт полагалось предварительно закрутить точно так же, как у летающей модели самолета.

Постройка модели задержалась из-за наступающих экзаменов. Учебный год в шестых классах заканчивался. В эти дни Анна Матвеевна и Филипп Андреевич с обоюдного согласия запретили Яше заниматься всем, что не имело отношения к экзаменам.

Впрочем, по тем же причинам задержалось и изготовление модели парохода в детской технической станции. Опасение, как бы постройка торпеды не запоздала, было напрасным. Торпеду друзья собрали прежде, чем закончилась сборка парохода.

Михаил раздобыл красной масляной краски. Окрашенная торпеда имела довольно зловещий вид. Но краска сохла очень долго. Друзья намеревались произвести тренировочные «стрельбы», то есть запуск торпеды без заряда, но когда краска, наконец, высохла, оказалось, что готов и пароход.

Испытание модели парохода, как и прежних корабельных моделей, Григорий Григорьевич решил устроить за городом, около водной станции. Здесь имелся очень удобный тихий заливчик. Кроме того, на водной станции можно было получить лодку и следовать при необходимости за моделью.

Густой кустарник обрамлял оба берега реки. Позади кустарника начинался сосновый лес. Иногда берег становился скалистым, острые камни нависали над водой, и река в их тени казалась чернильной.

Ранним утром Яша, Борис и Михаил доставили торпеду к реке. Прежде всего они поспешили начать учебные «стрельбы». С этой целью мальчики разыскали обрубок дерева и столкнули его в воду. Потом по очереди закручивали винт, ложились у самой воды, целились. У торпеды оказался замечательный ход; небольшие заедания винта были тут же устранены. Подрегулировали и рули торпеды, чтобы она не заворачивала в сторону.

— Знатно! — сияя от радости, сказал Борис.

Друзья спрятали торпеду в кустах и нетерпеливо стали ждать появления Григория Григорьевича с моделистами. Они одновременно заметили знакомую худощавую фигуру, окруженную ребятами. У Григория Григорьевича была неровная, раскачивающаяся походка, и он постоянно вертел головой, будто его шею давил воротничок рубашки.

Михаил скомандовал «боевую тревогу». Друзья присели над торпедой. Прежде всего в носовую часть засыпали порох, отверстие закрыли резиновой пробкой и для большей гарантии залепили воском. Тут уж требовалась полная водонепроницаемость. Просочившаяся вода могла испортить всю затею.

Начали закручивать винт, но уже не как при учебных «стрельбах», а до отказа, на шесть сотен оборотов. Крутить пришлось по очереди — уставали руки. Закрутку кончили как раз в тот момент, когда Григорий Григорьевич с важным выражением лица отталкивал от берега модель парохода.

На пароходе загудела сирена; ее изготовлял Яша. Разрезая носом воду, модель стала описывать большой полукруг по заливчику. Испытание привлекло много любопытных, пришедших сюда загорать и купаться. На берегу собралась толпа, к месту испытания спешили лодки.

— Немецкий линкор у берегов республиканской Испании, — сказал Михаил. — Приготовиться к бою!

— А может быть… подождем? — предложил Яша, невольно залюбовавшись плывущим пароходом.

— Нужно быть последовательным, — возмутился Михаил. — Та же англо-французская политика невмешательства. Мы не в модель, а в сердце Гришеньки пускаем торпеду. Ясно?

— Яшка струсил, — сказал Борис.

— Вот еще!

Они легли на песок у самой воды: в середине — Михаил, справа — Борис, слева — Яша. Низко нависшие ветви ивняка скрывали их от глаз окружающих. Михаил выставил торпеду впереди себя и стал целиться. Но он медлил, откашливался, несколько раз поворачивался с одного бока на другой.

— А ну-ка! — не выдержал Борис. — Тоже мне вояки…

Борис решительно завладел торпедой. Действовал он быстро — прищурил один глаз, тщательно прицелился, тихо свистнул и… выпустил торпеду из рук. Винт закрутился, вода забурлила, торпеда сначала медленно, потом все быстрее поплыла вперед, наперерез модели парохода. Разумеется, она не так уж сильно походила на настоящую торпеду, но в глазах ее создателей представляла собой грозное оружие.

Друзья разом отползли назад и, затаив дыхание, стали наблюдать.

У Бориса был острый глаз. Чем ближе торпеда подходила к пароходу, тем очевиднее становилось, что столкновение неизбежно.

Но с берега уже заметили странный красный предмет, стремительно плывущий к борту парохода. Моделисты закричали, указывая на него руками. Григорий Григорьевич тоже разглядывал торпеду, вытянув шею и прикрывшись ладонью от солнца.

— Кто это еще там хулиганит? — закричал он. — Кто это безобразничает?

Ответа не последовало. В торпеду полетели камни, и это непредвиденное обстоятельство испортило весь замысел друзей. Метко пущенная увесистая галька ударила в хвостовое оперение. Торпеда вильнула у самого носа парохода и устремилась в открытый простор реки, к лодкам с наблюдателями.

— Держись, девушки! — весело закричал парень в ближней лодке и сильным ударом весел толкнул ее наперерез торпеде. — Наш корабль подвергается торпедной атаке. Сейчас пойдем ко дну. Внимание: раз, два…

Спутницы парня ответили ему веселыми возгласами и смехом.

Торпеда ткнулась о борт лодки. Над водой грохнуло, и густое черное облако окутало лодку. Испуганные крики девушек резанули по сердцам притаившихся в кустах «торпедистов».

— Бежим! — крикнул Яша, поворачиваясь к друзьям.

Но тех уже не было рядом с ним, они улепетывали в лес перепрыгивая через корни сосен и поваленные деревья! Яша бежал следом за ними. Мальчики мчались, лавируя между деревьями, бежали до тех пор, пока изнеможение не заставило их остановиться. Они испуганно озирались по сторонам.

— И какой бес дернул тебя выпустить торпеду? — проворчал Михаил. — Выхватил, не дал поразмыслить.

— Поразмыслить… — передразнил его Борис. — А кто сказал: «Немецкий линкор у берегов республиканской Испании»? Попробуй, удержись.

— Да, может, там и не всех поубивало… — сказал Яша.

От этого замечания Борис и Михаил побледнели и уставились друг на друга. Яша задрожал и поспешно сел на пенек.

— Что же теперь будет? — спросил он.

— Известно что, — буркнул Михаил, — жди милицию.

Поеживаясь и все еще оглядываясь, мальчики стали пробираться к городу. Они прятались при виде каждого человека. Очутившись на улицах, друзья поспешно, не прощаясь, свернули каждый к своему дому.

6

В кабинете директора школы происходило несколько необычное совещание. Директор Нина Романовна Белозерова, пожилая худощавая женщина в пенсне, сидела за письменным столом, разглядывая листки бумаги. Напротив сидела Ольга Михайловна, классный руководитель шестого «Б», справа от стола вертел головой вытянувшийся Григорий Григорьевич. Почти рядом с Ниной Романовной, чуть отодвинувшись в глубь комнаты, откинулась на стуле девушка лет семнадцати с серыми умными глазами.

— И вы убеждены, что взрыв этот организовал ученик нашей школы Яков Якимов? — спросила Нина Романовна.

— Совершенно убежден. — Григорий Григорьевич вместе с головой наклонил все тело. — Кроме него, никто в городе не способен совершить такой разбойничий поступок.

— Да, но как предъявить обвинение мальчику, когда он еще не уличен? Вы разговаривали с ним?

— Нет и, простите, не собираюсь. Я человек техники, из меня воспитатель не получится. Оттого я и обратился к вам, товарищ директор.

— Ужасно, ужасно! — проговорила Ольга Михайловна. — Сегодня он взорвал лодку, завтра взорвет школу.

— Именно! — всем телом повернулся в ее сторону руководитель детской технической станции. — Вот почему я требую самого строгого наказания.

— Например? — насторожилась Нина Романовна.

— Вплоть до исключения. Да! Я требую.

— Позвольте, позвольте, но вы же не пострадали? Вы, собственно, находились только в роли наблюдателя.

— Простите — свидетеля. На суде…

— Нужно еще послушать пострадавших.

— Если они живы… — Григорий Григорьевич многозначительно поглядел в глаза директора.

— Ужасно, ужасно… — повторила Ольга Михайловна.

— Ирина, что скажешь? — обратилась Нина Романовна к девушке.

— Но, Нина Романовна, — Ирина развела руками, — я же к вам совсем по другому делу.

— И, как видишь, очень кстати.

— Что я могу сказать? — обратилась девушка к Ольге Михайловне и Григорию Григорьевичу. — Я находилась в той самой лодке.

— Неужели? — ахнула Ольга Михайловна, и ее глаза стали похожими на два стеклянных шарика.

— У нас в райкоме тоже идет об этом разговор.

— Ага! — Мохов качнулся в сторону Ирины.

— Были жертвы? — нервным голосом спросила Ольга Михайловна.

— Ну, полно вам, какие там жертвы! Дыма досыта наглотались. Ну, и струсили, конечно. Товарищ… кажется, Мохов? очень сгущает краски.

— Я настаиваю на самом строгом наказании Якимова, — повторил Григорий Григорьевич.

— Мне непонятно ваше рвение. — Девушка пожала плечами.

— Отчего бы тебе не взяться за это дело, Ирина? — предложила Нина Романовна. — Тем более, что ты была жертвой этого необыкновенного происшествия.

— Я случайная жертва. Торпеда была направлена в другую сторону. — Девушка внимательно посмотрела на Григория Григорьевича. — Хорошо бы установить, с какой целью покушались на благополучие товарища Мохова наши «пираты».

— Я пришел не за тем, чтобы выслушивать шутки. — Мохов поднялся. — Я вынужден буду обратиться в милицию. А вас попрошу освободить меня от присутствия вашего хулигана Якимова. Разбойников мне в технической станции не нужно. Извините. Всего доброго!

Он раскланялся и вышел из комнаты.

— Какой странный человек, — сказала Ольга Михайловна. — Но Якимовым все-таки следует заняться. Такое поведение нельзя оставить безнаказанным.

— Разумеется, — согласилась Нина Романовна и поглядела на девушку.

— Хорошо, — сдалась Ирина, — я займусь Якимовым. Тут все равно одно к одному. С пионерской организацией в вашей школе совсем плохо.

— Это инструктор райкома, — представила Нина Романовна девушку Ольге Михайловне. — Ирина Пескова.

— Очень приятно!

— А какая странная ненависть у этого Мохова к Якимову, — сказала Ирина. — Отчего бы это?

Она направилась в райком комсомола, чтобы рассказать о разговоре в школе. Торпедирование лодки на реке вызвало немало веселых разговоров в райкоме и много споров. Большинство видело в этом поступке только хулиганство, требующее вмешательства милиции.

Ирина выступила в защиту неведомых еще конструкторов торпеды. И вовсе не потому, что оправдывала их. Но она настаивала на необходимости прежде познакомиться с ребятами, а потом уже судить о том, какого наказания они заслуживают.

Побывать в райкоме в этот день Ирине не удалось. По дороге остановилась около редакции областной газеты. В витрине была выставлена карта Европы с залитым черным полем — область германской агрессии: Рейнская область… Австрия… Судетская область…

Ирину привлекла не только карта. Тут же стояли три мальчика-подростка. Они громко возмущались политикой невмешательства и отпускали меткие, не очень лестные словечки по адресу премьеров английского и французского правительств.

— Войны штыкастые щупальцы, — сказал смуглый черноволосый мальчик.

Ирина улыбнулась: «Ого! Маяковским говорит».

Черноволосого товарищи называли Яшкой. Второй, посветлее, с серьезным лицом, говорил особенно убедительным тоном и одергивал третьего мальчика, светловолосого и голубоглазого, когда тот отпускал уж слишком крепкие словечки. Этот третий часто чертыхался и сплевывал.

Обозвав еще раз Чемберлена «английской селедкой», мальчики отошли от карты. Ирина пошла рядом с ними, заглядывая в лицо то одному, то другому. Они умолкли, покосились на незнакомку.

— А я вас знаю, — сказала Ирина. — Это вы пустили торпеду на реке и попали в лодку.

Мальчики переглянулись, изменились в лице. Ира поняла, что не ошиблась.

— Ну и что же дальше? — спросил неуверенно средний, с ежиком пепельных волос.

— Ничего особенного. — Ира покрутила ремешок сумочки. — Вот захочу и милиционера позову.

— А вот это знаешь, чем пахнет? — подскочил к ней светловолосый и поднес к ее носу сжатый кулак.

— Фью, — Ира пренебрежительно усмехнулась. — Драться будешь?

— Мы с девчонками не деремся, — смутился светловолосый, опуская кулак, — а проучим запросто.

— А я защищаться буду, все равно драка получится.

— Да оставь ты ее, — вмешался смуглый мальчик, — цаца какая нашлась. Пусть зовет кого хочет. Ничего она не видела, и вообще никто не видел.

— Да вы в кустах сидели.

— А ты на небе, что ли?

— А я в лодке. Это меня вы взорвали.

Светлоглазый забыл закрыть рот. Мальчики в немом изумлении смотрели на девушку.

— Ну… ну и что из этого следует? — спросил мальчик с ежиком волос.

— Да просто интересно, как вы сумели сделать торпеду. Трудно было? Кто у вас главный? Якимов?

— Все главные, — отрезал светлоглазый. — Осталась живая, так и топай домой. Нечего тут сказки рассказывать.

— Не буду я звать милиционера. — Лицо девушки стало дружелюбным. — Я пошутила. Мне просто с вами познакомиться хочется. Меня Ирой зовут, я в райкоме комсомола работаю, мне поручили вашей пионерской организацией заняться. Якимова я сразу угадала, он такой приметный. А тебя вот как зовут?

— Борис.

— А тебя?

— Михаил.

— Ну вот и замечательно. Попугали друг друга и хватит.

— Не знаю, кто кого тут пугал, — усмехнулся Борис.

— Во всяком случае, я тогда в лодке до смерти перепугалась. А наш молодой человек даже в воду прыгнул. Хорошо, что еще мелко было, а то бы нам пришлось его спасать.

Мальчики переглянулись и заулыбались. Особенно хорошей была улыбка у Яши — сдержанная, но такая искренняя и задушевная, что у Иры возникло невольное желание сказать ему что-нибудь ласковое. Она внимательно присмотрелась к мальчику и подивилась его худобе. Вид у него был болезненный, словно внутри организма таился постоянный недуг.

— Значит, никого не ранило? — спросил Яша.

— Да нет же, нет!

— Это хорошо.

— Ох, а как жарко, — вздохнула Ира. — Идемте вон туда в садик, посидим в тени.

Ира пошла между Яшей и Михаилом. Она оказалась одного роста с мальчиками. Посторонний наблюдатель никак не сказал бы, что она среди них старшая. Старше всех казался Яша. Болезни сделали его не по возрасту серьезным.

Теперь они уже вчетвером вспоминали, как все это случилось на реке, смеялись, перебивали друг друга, отчаянно жестикулировали. Перед входом в садик Ира остановила мальчиков у киоска.

— Мороженое есть будем?

Мальчики смутились и переглянулись. У них никогда не бывало денег. Ира поняла их затруднение.

— Покупать сегодня моя очередь. А то я все равно все деньги одна на мороженое ухлопаю. Такая страшная я обжора. Мне от мамы каждый день за мороженое влетает.

На скамейке, в тени акации, разговор продолжился. Вафельные стаканчики хрустели на крепких молодых зубах. Ребята рассказали, как скучно бывает на пионерских сборах, жаловались, что в технической станции тоже не веселее. Расписали они Григория Григорьевича и объяснили, что подтолкнуло их заняться торпедой.

И вдруг Ира сообразила: ребята явно выросли из пионеров, им пора в комсомол.

Она поделилась этой мыслью с мальчиками. Те широко раскрыли глаза, не зная, что ответить.

— Вот здорово было бы, — первым произнес Михаил.

— Вы подумайте, ребята.

— Подумаем, обязательно.

А когда расстались с Ириной, крепко пожали ей руку. Договорились встретиться на следующей неделе в школе. Яша, Борис и Михаил должны были к тому времени обойти всех ребят и девочек из шестого «Б».

Оставшись втроем, мальчики долго смотрели вслед девушке.

— Она не как все девчонки, — сказал Михаил, — она совсем не такая. Нехорошо, что мы вначале с ней все на «ты» да на «ты».

— И правда, какая она… особенная, — в раздумье произнес Яша.

— Мороженое было знатное, — вздохнул Борис и облизнул губы. — Я бы дюжину съел запросто. А вашу Ирину я не успел рассмотреть. Но пусть поскорее приходит.

— Поди ты к дьяволу! — рассердился на него Михаил.

— Красивая она… — Яша все смотрел вслед девушке. — Я таких еще не видел…

— А главное наша, — подхватил Михаил. — Наша… и все!

7

Из школы Яша пришел необычайно возбужденный. Он ходил по комнате, путая свои и без того перепутанные волосы, и пересказывал Анне Матвеевне, как прошел пионерский сбор.

Впрочем, какой уж это пионерский сбор? Речь шла о вступлении в комсомол. В ком-со-мол! Тут таилось так много необычайного, тут начинались настоящие дела.

Ира увлекла мальчиков и девочек шестого «Б», она умела хорошо рассказывать. Перед шестиклассниками по-новому раскрылся тот мир, в котором они жили, — мир социализма, мир пятилеток. Ира говорила о вещах обыденных, давно привычных, знакомых, но школьники слушали, застыв в напряженной неподвижности.

Девушка рассказывала о том, каким был Южноуральск до революции и каким он станет в недалеком будущем. Это увлекло сильнее всякого фантастического романа. В мальчишечьем воображении вставали корпуса невиданных заводов, город обрастал просторными парками и садами, где в мраморных фонтанах журчала вода; на месте деревянных домишек поднимались светлые многоэтажные здания, улицы одевались в асфальт. Жизнь становилась необыкновенно радостной, красочной. Но всего этого можно было достигнуть только трудом, общим трудом всего народа.

Советский Союз пока одинок. Вокруг него сомкнулось кольцо капиталистических стран. Угроза войны становится все очевиднее. Зарево ее полыхает уже и на востоке и на западе. Манчжурия, Китай, Абиссиния, Испания… Нужно быть начеку. И, главное, трудиться, трудиться, трудиться, сделать все для того, чтобы страна стала могучей, неприступной, готовой к любым испытаниям.

Незаметно Ира перешла к более конкретным вопросам.

А чем занимаются ученики шестого «Б»? Впрочем, почему шестого? Они уже перешли в седьмой класс. Конечно, сейчас лето, но вот и нужно подумать, как лучше провести его всем вместе, отдохнуть, набраться сил для учебы.

Скучно в пионерском отряде? Но виноват не только пионервожатый. Что они сами сделали для того, чтобы оживить работу отряда? Нечего опускать глаза. Теперь следует подумать, как быстрее исправить положение. Она лично считает, что учащиеся бывшего шестого «Б» выросли из пионеров, пора им вступать в комсомол.

А как Ира рассказывала о комсомоле! Оказывается, она замечательно читает Маяковского, знает уйму историй из времен гражданской войны.

Разумеется, вступать пожелали все.

— Да кто же она, Ира Пескова? — спросила мять.

Яша пожал плечами. Ну, как кто? Просто комсомолка, работает в райкоме комсомола Ее слушать, так прямо заслушаешься.

— Рада за тебя, — сказала Анна Матвеевна. — Твой отец с шестнадцатого года в партии. Тебе нельзя отставать от него.

Немножко остыв, Яша сел писать заявление о приеме в школьную комсомольскую организацию. Однако после каждого слова он вскакивал и принимался ходить по комнате. Фантазия и здесь увлекала его вперед. Он уже представлял себе, какие важные поручения будет выполнять, удивляя своим умением самых опытных работников райкома, как восхищенная Ира будет хвалить его при всех ребятах. У него уже сейчас намечаются конкретные планы! Во-первых, борьба за отличную учебу всего класса, во-вторых…

Яша дважды переписывал заявление, потому что от возбуждения ставил кляксу за кляксой.

Ночью он долго ворочался, не мог заснуть.

Впрочем, в эту ночь не мог заснуть еще один человек, потрясенный невиданными переживаниями, — Григорий Григорьевич Мохов. Комиссия из райкома комсомола признала его руководство детской технической станцией весьма посредственным. В его работе с детьми не было необходимого разнообразия, не было инициативы! Инициатива… Весь мир почернел в глазах Григория Григорьевича, едва было произнесено это слово. И кто его произнес? Эта девчонка, от горшка три вершка. Что она может смыслить в технике? Однако с нею согласились все члены комиссии. Да и сам он не мог не соглашаться с критикой девушки… иногда конечно… и только мысленно. Вслух он находил оправдания совершенно объективного порядка, ссылаясь на отсутствие необходимых руководств, инструкций, средств, материалов.

Модели кораблей, заполнявшие обе комнаты технической станции, все же произвели благоприятное впечатление на комиссию и даже на эту… как ее… на Пескову. Девушка с веселым любопытством принялась разглядывать тот самый пароход, который подвергался торпедной атаке. Пока вспоминали этот нелепый случай, Григорий Григорьевич натужно улыбался, но словно стоял на горячих угольях. Он жестоко страдал от незаслуженного унижения.

Его не отстранили от руководства, но предложили дать максимальную возможность моделистам проявлять свою собственную (будь она проклята!) инициативу.

Затем его попросили принять обратно Якимова. Просьба прозвучала так, что он счел благоразумным не возражать. Этот мальчишка… Видно, от него еще не оберешься хлопот. Сколько еще придется терпеть из-за него неприятностей.

Нет, даже на этой, на его взгляд, чрезвычайно незначительной работе не было покоя. А как хотелось…

Ворочаясь с боку на бок, Григорий Григорьевич воскрешал свое прошлое. Что-то в жизни получалось не так, а что именно, он сообразить не мог да и… не желал. Или уж он оказался вовсе бездарен и ни к чему не способен? Разве у него не увлекающаяся натура?

Взять хотя бы его тягу к судовым двигателям, которая началась с раннего детства и не потухла по сей день. Правда, ему не удавалось забраться поглубже в паровую машину, постичь ее теорию. Тогда, быть может, он изобрел бы что-нибудь новое, стал бы современным Уаттом. Что ж… каждому свое. Ему не дали в полной мере проявить свои способности, свое мастерство практика, его затерли, заплевали…

И, вспомнив, как его когда-то распекали в управлении пароходства за крайнюю ограниченность, за пренебрежение к новой технике, Григорий Григорьевич сильнее заворочался на скрипучей кровати.

Нет, его просто никто не хочет понять. Миллионы таких, как он, трудятся на узком участке, не заглядывая в будущее. Разве же они не приносят колоссальной пользы обществу? Да, да, он незаметный, но необходимый труженик.

Найдя, наконец, точку опоры, Григорий Григорьевич успокоился и уснул.

В комнате было душно, грязно, не прибрано.

8

Ирина встретила Яшу на улице. Он разглядывал витрину с книгами.

— Ага, попался! — пропела Ира и схватила его за рукав. — Ты что же это, дружок: получил комсомольский билет и исчез?

— Я не исчез, — смутился Яша. — Я тут новую штуку придумал…

— Почему же с нами в поход не ходил? Мы очень славно время провели: купались, загорали, рыбу ловили, варили уху. А костер какой распалили! Всю ночь около него просидели, так и не спали.

Яша прищурился на небо, будто увидел в нем что-то. Разве он виноват, что его захватила уже новая страсть, новое увлечение?

— Ну? Что же ты молчишь?

— Мне все равно нельзя купаться, — тихо ответил Яша. — Потом вы очень далеко ходили.

Ира поняла. Больше она ни о чем не спрашивала.

— Ты куда-то спешишь?

— Нет, я книги смотрел.

— Пойдем ко мне в гости.

— Ой, что вы!

— А чего испугался? Пойдем, пойдем! Я вот конфет купила, чай будем пить.

Отговорки не помогли. Ира была настойчивой. Не отпуская руку Яши, она увлекла его за собой. Дом, где она жила, оказался недалеко. Это был небольшой двухэтажный деревянный дом, в котором Ира с матерью занимали две комнаты. Почему у Иры нет отца, Яша спросить не решался.

— Мама! — закричала она, втаскивая Яшу в комнату. — Посмотри, кого я привела в гости! Это Яков Якимов, подрыватель лодок. Принимай скорее! Он чай с конфетами любит.

— Ничего подобного, — запротестовал Яша. — Я вам этого не говорил.

— Я и так знаю: конфеты все люди на свете любят.

Из-за овального стола, покрытого зеленой скатертью, поднялась женщина лет сорока, мать Ирины. Выглядела она очень моложаво, ее можно было скорее принять за старшую сестру Иры. Между матерью и дочерью было большое сходство. На стене висел портрет девушки, и Яша сначала подумал, что это Ира. Только приглядевшись внимательно, он, во-первых, заметил, что портрет сделан очень давно, а во-вторых, девушка на портрете была полнее. Стало быть, это портрет матери Иры в молодости.

— Очень рада с вами познакомиться, — сказала мать Иры. — Садитесь, Яша. На Иру не обижайтесь, насмешница она у меня, но сердце у нее доброе. Меня зовут Тамарой Николаевной, я учительница в двенадцатой школе. Знаете такую?

Яша знал каждый дом в своем городе. Двенадцатую школу выстроили у него на глазах. Он со строительства еще дранки таскал: из них обручи хорошие получались.

Ира включила чайник и тоже приняла участие в разговоре. Яша чувствовал себя все свободнее. В этой квартире было особенно просто и задушевно.

Скоро вскипел чайник. Сидя между Тамарой Николаевной и Ирой, Яша уже без всякого стеснения пил чай и поедал конфеты, которые щедро подкладывала ему Ира.

— Чем же ты теперь увлекаешься? — спросила Ира, когда с чаем было покончено.

— Летающую модель самолета строю.

— Смотрите-ка, — удивилась Ира, — в авиацию ударился. А фотография, что же, уже надоела?

Яша, глядя в сторону, улыбался. Да, фотография его больше не интересовала.

— Где модель делаешь, в технической станции?

— Да.

— Григорий Григорьевич помогает?

— Нет. А мне и не нужно. У меня описание есть, я один справлюсь. Ребята с Григорием Григорьевичем сейчас телеграфный аппарат собирают.

— А тебя, что же, телеграфный аппарат не интересует?

— Я его уже делал. В прошлом году.

— Слышишь, мама? Паровой машиной он увлекался, фотографией увлекался. Теперь за авиацию принялся.

— Хорошо, — отозвалась Тамара Николаевна, поднимая голову и прерывая проверку ученических тетрадей. — Такая любознательность похвальна.

— Да, но… — Ира задумалась, а потом неожиданно спросила Яшу: — Ну, а чего ты не любишь? Только откровенно.

— Математику.

— А еще?

— Химию.

Ира засмеялась и захлопала в ладоши. Тамара Николаевна опять подняла голову от тетрадей и с улыбкой поглядела на Яшу.

— Жаль, — сказала она. — Нам придется с вами ссориться на этой почве. Я преподаю химию и очень люблю ее.

Яша покраснел до слез, ему стало жарко. По химии и математике у него дела шли хуже всего. Не то чтобы они не давались ему, а просто не имели никакого отношения к его увлечениям. Другое дело физика, тут все было просто, на виду, сочеталось с постройкой моделей. Физика давалась легко, без всякого напряжения.

С моделей Ира перевела разговор на машины, копией которых были Яшины модели, на историю их изобретения, на их изобретателей. Глубина знаний мальчика удивила Иру. Разумеется, речь шла о тех элементарных сведениях, которыми обладала сама девушка, окончившая десять классов, постоянно бывавшая на заводах Южноуральска.

Яша обстоятельно рассказывал о принципе работы машины. Он называл имена творцов паровой машины, динамомашины, телеграфа, электрической лампы, самолета, знал историю изобретений.

Ирина провела мальчика в другую комнату и показала ему свою библиотеку. Книг у нее была масса, два стеклянных шкафа у стены оказались набитыми до отказа. У Яши заблестели глаза, он с жадностью набросился на книги.

Симпатии девушки к Яше росли. В нем угадывался такой необыкновенно яркий огонек, такая огромная, не по возрасту энергия. Ира с улыбкой наблюдала за мальчиком, торопливо листавшим книгу за книгой, словно кто-то подгонял его. Она разрешила ему взять с собой все, что он пожелает. Яша выбрал Жюля Верна, Джека Лондона и… Маяковского. Выбор удивил девушку, но она решила пока воздержаться от расспросов и советов.

Ира проводила своего гостя до угла квартала. На улице темнело. Было душно и безветренно, в воздухе прозрачным туманом висела пыль.

— Значит, мы друзья? — сказала Ира, прежде чем протянуть ему руку.

— Конечно, — поспешно и охотно согласился Яша.

— Когда будешь испытывать модель самолета, непременно пригласи меня. Хорошо?

— Хорошо, Ира.

— Ну, до свидания… таракан.

Она засмеялась и крепко встряхнула его руку.

9

Проснувшись утром, Яша увидел на своем стуле новый серый костюм. Это был не костюм отца, потому что он никак не полез бы на отцовские плечи. Да и к тому же отец любил порядок и не разбрасывал свои вещи по всем комнатам. Короче говоря, не требовалось особых размышлений, чтобы сообразить, для кого предназначалась обнова.

Мальчик поспешно откинул одеяло и принялся разглядывать отличный серый пиджак на шелковой подкладке с двумя внутренними и тремя наружными карманами, наутюженные брюки.

В комнату, попыхивая папиросой, вошел отец.

— Нравится? — спросил он. — Пятнадцать тебе сегодня стукнуло. Поздравляю.

За отцом, вытирая руки о передник, показалась в дверях мать.

— Это тебе отец ко дню рождения купил, — сказала она. — Через год паспорт будешь получать, взрослым становишься.

— Я одену? — спросил Яша.

— Да уж по такому случаю, пожалуй.

Но, надев костюм, Яша застеснялся. Очень уже нарядно получилось, еще ребята начнут смеяться, скажут: зафасонил.

— Нет, — передумал он, — я пока в старом похожу.

— Ну и зря, — засмеялся отец. — Нечего стесняться. К осени мы с тобой еще по костюму справим да шляпы купим. Купим, а?

Мать забрала старый костюм на кухню, объявив, что будет выдавать его только при выполнении хозяйственных работ.

— Сегодня модель самолета буду испытывать, — сказал Яша отцу.

— Закончил, значит? Дело.

— В степь пойдем.

— Ни пуха, ни пера. Вечером расскажешь, как получилось.

Отец ушел на работу. Яша наскоро позавтракал и побежал за Борисом. Вдвоем они разыскали Михаила, и уже все вместе направились на техническую станцию за моделью.

Станция оказалась на замке: Григорий Григорьевич появлялся точно в девять, и ни минутой раньше. Друзья присели на каменные ступени лестницы. Ждать пришлось долго. Где-то наверху, в чьей-то квартире, послышались сигналы проверки времени, и на улице раздалось знакомое покашливание. Затем в дверях подъезда показалась сутулая фигура Григория Григорьевича. Едва заметным кивком головы он ответил на приветствие мальчиков, ворча, долго возился с ключом в замке.

Когда Яша бережно выносил модель, Григорий Григорьевич хмуро посмотрел ему вслед. Сколько труда стоило ему сдерживать свое раздражение, то есть относиться к Якимову как к другим. Модель самолета получилась такой, что привела Мохова в недоумение. У мальчишки золотые руки… Никто же ничего ему не показывал, он копался в одиночку с таким усердием, какого Григорий Григорьевич еще не встречал у детей. О, имей такие задатки он, Мохов, у него бы в жизни все пошло по-иному.

Едва друзья появились на улице с моделью, как все мальчишки, игравшие поблизости, закричали: «Самолет! Самолет!» — и начали собираться вокруг Яши. Каждый из них старался разглядеть модель поближе, коснуться ее. Борис с Михаилом раздавали тумаки направо и налево, но толпа мальчишек все росла. Яша почувствовал себя в безопасности только тогда, когда скрылся за дверями Ириной квартиры.

— А я жду вас, ребятки, — сказала Ира.

Она была одета в голубую кофточку и белую коротенькую юбку, так что совсем походила на девочку. Только глубокие серые глаза да пышная прическа выдавали ее возраст.

На улице опять появились мальчишки. Они последовали за Яшей и его спутниками в поле, где должно было состояться испытание модели. По пути они шумно спорили, размахивая руками и взбивая босыми ногами дорожную пыль. Одни кричали: «Это планер! Как, знаешь, у нашего Тимки с десятой квартиры. Это с горы надо пускать». Постарше возражали: «Да-а-а, с горы, много ты понимаешь! А резина для чего? Пропеллер видишь?»

Яша прислушивался к их разговору и невольно побаивался, что модель вдруг не полетит. Михаил и Борис ничего не скажут, а вот перед Ирой будет стыдно.

За железнодорожной насыпью друзья выбрали подходящую площадку. Степь здесь была ровной, с выгоревшей от летнего зноя травой. Направо в степи дымил пущенный недавно металлургический комбинат. От него через степь тянулась в город асфальтированная лента шоссе, по которой туда и обратно бежали «эмки», грузовики, громыхали подводы. Налево виднелись вспаханные косогоры, холмы, березовая роща, мелкие овражки.

Площадку, выбранную для запуска модели, пересекали многочисленные тропинки, по которым цепочкой тянулись пешеходы. Поэтому вскоре к толпе ребятишек прибавились и взрослые наблюдатели.

Яша собрался было закрутить пропеллер, как вдруг чья-то рука взяла его за локоть. Оглянувшись, он увидел рослого мужчину в темно-синем кителе и в белой фуражке с кокардой.

— Разреши взглянуть на модель? — попросил мужчина.

— А вы… кто?

— Грачев Дмитрий Васильевич, летчик гражданского воздушного флота. А ты что, моделист? Я, брат, этим делом тоже болел.

Грачев бережно принял у Яши модель и стал поворачивать ее, разглядывать крылья, хвостовое оперенье, шасси, винт.

— Чисто сделано, — похвалил он, — даже очень чисто, старательно. Проверим центровочку. Так… Нормально. На первый взгляд, все летные качества налицо. Прежние-то модели хорошо летали?

— Это моя первая модель.

Грачев с явным недоверием покосился на Яшу, очевидно заподозрив его в желании порисоваться.

— Яша говорит правду, — подтвердила Ира.

— Что ж… — Грачев отпустил завернутый на несколько оборотов пропеллер, который, к неописуемой радости ребятишек, начал вращаться с громким урчанием. — Значит, у тебя золотые руки, паренек.

Он возвратил Яше модель. Вдвоем с Борисом Яша направился к дальнему краю площадки, встал против ветра, легкими волнами пробегавшего по степи, и принялся закручивать пропеллер. Притихшая толпа зрителей молча наблюдала за ним. Все-таки он очень волновался. Его сердце стучало, как молоток.

— У тебя руки трясутся, — заметил Борис, — и лицом ты стал какой-то чудной. Боишься, что ли?

— Сам не знаю…

— Пускай. Тут тебе никто плохого не желает. Как получится, так и ладно.

Яша закрутил пропеллер на два полных ряда узлов. Придерживая модель одной рукой за пропеллер, а другой за хвост, он поднял ее над головой.

— Ни пуха, ни пера, Яша! — донесся до него голос Иры.

Он толкнул модель навстречу ветру и выпустил ее из рук. С рокотом понеслась она вперед, но круто вниз, к земле. Удар пришелся на шасси, упругая проволока подбросила модель обратно в воздух, она взмыла и… выровнялась! И пошла, пошла, пошла вверх, против ветра, все выше и выше. Над толпой зрителей она пролетела так высоко, что мальчишки не могли добросить до нее фуражками. Они завопили «Ура!», засвистели, замахали руками и, сорвавшись с места, помчались следом за моделью.

— Летит, вот это летит! — закричал Борис. — Наша взяла! — И не утерпел, тоже побежал по полю.

Яша счастливо улыбался. Ему казалось, что он сам летит по воздуху и видит сверху весь мир. Впервые его ребячья душа познала вкус славы, очень маленькой и нежданной, но все-таки сладостной.

Модель между тем была уже далеко. Вот она оказалась над вспаханным полем. И тут произошло неожиданное. Вместо того чтобы идти на посадку, модель начала резко набирать высоту.

— Что это? — закричал Яша. — Что это?

— Модель попала в восходящие потоки, — сказал Грачев, подходя к Яше. — День сегодня жаркий, солнце нагрело косогор, и воздух над ним поднимается вверх. Он-то и увлек за собой модель. Но все это могло произойти только потому, что у твоей модели отличные аэродинамические свойства. Такой успех достается не каждому моделисту даже с большим опытом. Поздравляю!

— Ну вот, а ты боялся! — сказала Ира. — Давай-ка руку да побежим ее разыскивать.

Взявшись за руки, Ира и Яша побежали догонять рассыпавшихся по степи ребятишек. Модели не нашли, она затерялась среди кустов. К тому же начало темнеть.

Обратно шли вчетвером: Ирина, Яша, Борис, Михаил. Они оживленно обсуждали полет модели, перебирали подробности этого события.

— Сразу же принимайся за вторую модель, — настаивала Ира, — и ребятам покажи, как ее делать.

— Да, конечно, — ответил Яша, — я теперь фюзеляжную буду делать.

Но когда Яша рассказал о полете модели отцу, он уже не ощущал в себе того энтузиазма, и вообще все событие казалось довольно обыденным. Подумаешь, подхватило ветром. Модель как модель. Такую сделает кто хочешь.

Утром Яше не пришлось вспомнить о модели. Пришел Володя.

— Вот я и командир! — сказал он, обнимая мать. — Конец учебы. Слышишь, отец? Тяжелым танком буду командовать. Не машина, а сухопутной линкор. На войну бы теперь, а?

— Ну, ну, — остановил его Филипп Андреевич, — чего захотел… войны.

— Это в нем дурь молодая, — засмеялась мать, — женится — переменится.

— Э, нет! Пусть по мне девчонки поплачут, а я еще погуляю.

Яша залюбовался братом. Володя был веселым человеком, любую беду мог обратить в шутку. В глазах его постоянно плясали искорки смеха. Сильный, красивый, старший брат был кумиром Яши.

— Яшка! — приказал Володя. — Беги за вином. Выпьем по такому случаю. Да не забудь сфотографировать меня, в пяти видах, по десять штук каждого — всем девчонкам на память раздарю.

10

Ирина Пескова стала душой комсомольской организации десятилетки № 14. Особое предпочтение отдавала она ребятам седьмого «Б». Им казалось, что для Иры они самое главное, что она ими только и живет. Но точно так же думали ребята во многих других школах города. К тому же Ирине приходилось по заданию горкома комсомола бывать в молодежных организациях школ ФЗО, высших и средних учебных заведениях, на заводах. Она бралась за все, работала с азартом, с любовью.

Встретившись с Песковой однажды, в школах, в заводских комитетах, комсорги не упускали случая воспользоваться ее помощью еще раз. Обаятельной была не только внешность Иры, и, откровенно говоря, ей приходилось выслушивать немало объяснений в любви. Обаяние таилось в ней самой. Очевидно, потому что она сама была искренна с людьми, близко к сердцу принимала их судьбы, была бесхитростна, проста в обращении, могла поделиться последним рублем, если видела человека в затруднительном положении, не ждала, пока к ней обратятся за помощью.

Иру постоянно тянуло к людям. В одиночестве она не могла оставаться и часа. Ее редко можно было застать дома. И вообще разыскать Иру представляло известные трудности. Побывав в комитете металлургического комбината, она спешила в педагогический институт, оттуда заезжала в одну из школ, забегала по пути в горком, успевала побывать на заседании. Ирина долго обдумывала свои отчеты. Ее речи на заседаниях были немногословными, но всегда содержали самую суть.

— Смотрите-ка, — слушая ее, удивлялись в зале, — в самую точку попала.

В работе Ирины случались промахи, за которые ей иногда крепко попадало на бюро горкома. Она часто прощала людей, допускавших грубые, порою непоправимые ошибки. Ей казалось, что каждого человека можно исправить хорошим ласковым словом. Благодаря ей удержался на месте и Григорий Григорьевич Мохов, хотя все остальные члены комиссии высказались за его увольнение. Ира уверила, что Мохов безусловно учтет все сделанные ему замечания.

Неудачи в работе причиняли девушке большие страдания. Зачастую, возвратившись с заседания горкома комсомола, она скрывалась в своей комнате, гасила свет, бросалась нераздетой на кровать и, уткнув лицо в подушку, плакала. Но плакала торопливо, глотая слезы, и беззвучно, чтобы не привлечь внимания матери. Для всех, кто ее видел, Ира оставалась спокойной, рассудительной и ласковой девушкой. Даже дерзости, которые зачастую ей приходилось выслушивать, не выводили ее из себя.

В десятилетке № 14 мальчики, а еще больше девочки, в Песковой души не чаяли. Ира встряхнула все старшие классы. Никто больше не жаловался, что комсомольские собрания проходят скучно. Теперь, наоборот, приходилось сдерживать ребячью фантазию. Ира присматривалась к ребятам, стараясь определить наклонности каждого. И каждый становился ей более или менее понятен, кроме… Яши Якимова. Этот походил на огонь, который мечется под порывами ветра: готов взяться за все, сделает — успокоится и уже ищет другое.

Секретарем комсомольской организации выбрали Мишу Огородова, хотя сначала выдвигали Яшу Якимова. Нет, мастер на проделки, в руководители комсомольской организации он не годился — Ира поняла это после нескольких разговоров с Яшей. Конечно, в нем было много энергии, он умел увлекаться. Однако его увлечения были порывистыми, быстро проходящими. Увлечения самозарождались в Яше, не приходили извне, из среды товарищей. Это заставило девушку призадуматься. Нужно что-то ломать в нем, переделывать, а что и как — Ира еще не понимала.

Другое дело — Миша Огородов. В нем была та простота, которую больше всего ценила Ира. Миша был очень хорошим, отзывчивым товарищем, он умел верховодить не только из увлечения, но и просто при необходимости, когда ему это поручали. Никто лучше его не организовывал такие дружные субботники по высадке деревьев или по расчистке спортивной площадки. Он же устраивал футбольные состязания и вечера самодеятельности.

От Иры не укрылось, как болезненно воспринял Яша ее пожелание выбрать секретарем Мишу Огородова. Мечтатель, он уже видел себя руководителем, ему, наверное, чудились необыкновенные дела, о которых не могло быть и речи. И девушке стало очень интересно, во что выльется этот укол самолюбия и надолго ли останется он в сердце Яши.

Нет, Яша оказался не злопамятен.

В июле комсомольская организация школы устроила экскурсию в Копейск, на угольные шахты. Комсомольцы приняли эту идею с энтузиазмом. Еще бы, побывать на угольных шахтах, глубоко под землей, посмотреть, как добывают каменный уголь, увидеть то самое, о чем они знали только из книг, да из рассказов учителей.

Когда Миша Огородов передал Ирине список комсомольцев седьмого «Б», желающих поехать на экскурсию, ей тотчас же бросилось в глаза отсутствие в списке Яши Якимова и Бориса Сивкова. Как, такой любитель техники, как Якимов, не желает побывать на шахте?

— В чем дело? — спросила она Михаила.

— Да дело известное, — ответил комсорг. — Якимова наверняка мать не пустила, боится, как бы он опять не простыл, а Сивкова… а Сивков… — Михаил замялся, — ну, у того дядя скупой до невозможности. Копейки не выпросишь.

Ирина прикусила уголок наброшенного на плечи платка.

— Хорошо, — сказала она, — уточним. Но тебе тоже нельзя этого оставить.

— Да что же я могу сделать? Знаете, какая мать у Якимова? Как скажет, так и отрежет. Лучше не упрашивать.

— Вон что…

В эти дни впервые был нарушен мир в семье Якимовых.

Побывать в шахтах! Посмотреть, как работают стахановцы! Какой мальчишка не мечтал об этом в 1938 году?

Каждый день приносил вести о новых трудовых рекордах. Люди творили чудеса, и при помощи чего? При помощи техники. Это вызывало особый восторг Яши. Ведь он собирался посвятить себя изобретению машин, правда, каких именно — он не знал еще, но во всяком случае таких, с которыми можно будет делать еще большие чудеса. Яша во всех подробностях знал историю кузнеца Бусыгина, текстильщиц сестер Виноградовых… Он вырезал их фотографии из газет и хранил в особой тетради.

Стахановцы — не фокусники. С машиной фокуса не выкинешь. Они новаторы в технике и не просто работают на машине, а учатся понимать ее, как человек понимает человека — умом и душой!

Самая серьезная задача, поставленная партией перед народом: овладеть техникой! — нашла отклик в не искушенном еще сердце мальчика. Он понял ее по-своему, но принял близко к сердцу, как материнский наказ. Техника — его будущая стихия! Придет время и он изучит самые сложные механизмы, научится управлять ими, будет придумывать, изобретать…

А теперь, а сейчас… его не пускают в угольную шахту взглянуть, как работают стахановцы. Разговор об экскурсии Яша нарочно завел после прихода отца, зная, что отец его поддержит.

Филипп Андреевич даже приветствовал желание сына увидеть такие интересные вещи. Анна Матвеевна не замахала руками, не подняла крика. Она только спросила Филиппа Андреевича:

— В шахте такой же воздух, как и на улице?

— Ну что же ты спрашиваешь, Аня? — развел руками Филипп Андреевич. — Ты это не хуже меня знаешь. Твой отец работал в шахте.

— Но мой отец никогда не болел крупозным воспалением легких, не знал, что такое осложнения. Он вообще не представлял, как это болеть… даже гриппами. Я не пущу Яшу. По крайней мере, сейчас. Ему еще надо окрепнуть. Посмотри, на кого он похож? Поездка в Копейск — это двое суток вне дома. Там за ним некому будет ухаживать.

— Ты делаешь из него неженку! — вспылил Филипп Андреевич. — Так, около твоей юбки, проку будет мало. В доме не открываются окна. Это же курам на смех. Проехать в поезде четыре часа, переночевать и вернуться обратно — невелика опасность. Пусть съездит.

— Значит, тебе не нужен ребенок. Ты забыл, что говорил Подкорытов? Яша выжил благодаря чуду. Мне он слишком дорого достался, чтобы так легко рисковать его здоровьем. Но я вижу, что уже не нужна, что я уже не мать.

— М-да… — сдался Филипп Андреевич, — того, Яков… Ничего не поделаешь, придется согласиться с матерью. Видишь, как она вопрос ребром ставит: подует на тебя ветром в поезде, капнет за шиворот в шахте — и опять сляжешь. Давай покуда соглашаться.

С отцом и вовсе нечего было спорить: отец от своего слова не отступал. Наоборот, если он принимал сторону матери, то становился непреклонным и резким.

Яша отошел к окну, заложил руки за спину (отцовская привычка) и стал смотреть на улицу. Глаза его затуманились, губы вздрагивали. Но мальчик не заплакал, болезни научили его молча переносить физические и душевные страдания, скрывая их от окружающих. Однако было очень горько. В Копейск поедут все ребята, вся комсомольская организация школы. Он один должен остаться дома.

Анна Матвеевна занялась шитьем, отец курил и поверх развернутой газеты украдкой поглядывал на сына. Филипп Андреевич остался недоволен собой. Не следовало уступать Анне Матвеевне, она, кажется, того… слишком трясется над мальчиком, чересчур много значения придает словам Подкорытова. Сегодня жена впервые вызвала у него раздражение. Мальчик превращается в юношу, в мужчину, ему нужно больше свободы, больше возможности самостоятельно действовать, привыкать к жизни. Правда, болезни оставили след. Вид у сына неважный. Худоба… На лице ни кровинки, костюм обвис. Только вытянулся Яша, болея, не по годам.

И все же, приглядываясь к сыну, Филипп Андреевич примечал, как зреет в мальчике другая сила, внутренняя. Она заметна и в упрямом изгибе рта, и в сдвинутых бровях, и в разговоре. Несмотря на свою физическую слабость, Яша не переносил покоя, всегда бывал чем-нибудь занят. Тут уж сказывалась якимовская порода.

— Эх, Яков, — не удержался Филипп Андреевич, — вот возьмем мы с тобой да погоним всех докторов, придумаем свое собственное лечение. Как получу отпуск — махнем в тайгу, к брату Василию. Он теперь колхозной пасекой заведует. Говорят, мед лучше всех лекарств человека здоровым делает.

— Не морочь голову, — заворчала Анна Матвеевна. — За тридевять земель ребенка потащит. Чего еще не хватало. Здесь, что ли, нет меда? Пусть лучше он за собой следит, Яков-то. Вот что.

11

Спустя два дня Борис и Яша встретились на улице около водопроводного колодца, внутри которого шел ремонт магистрали. Яша заинтересовался ремонтом.

— Не пустили? — спросил Борис.

— Нет. А тебя? Борис пожал плечами.

— У меня дело известное. Дядька и разговаривать не захотел. Я его спрашиваю, а он молчит. Он все молчит, будто я уж и не человек. Тоска… Удрать бы от него.

— И чего он такой?

— Ха! Известно чего: работать по-настоящему не хочет. Старый режим вином заливает. Ему бы в конторе сидеть да приказывать, пальцем тыкать. Ну да ладно, чего про него толковать. Я к тебе шел. На рыбалку пойдешь?

— Далеко?

— Да уж ради тебя можно и поближе. К Софроновской мельнице.

— К Софроновской мельнице? — спросил за их спиной чей-то голос. — На рыбалку?

Обернувшись, они увидели Женьку Мачнева.

— На рыбалку, — буркнул Борис. — А тебе чего?

— А я тоже с вами пойду, — безапелляционным тоном произнес Женька.

— Очень ты нам нужен. — И, окинув Женьку презрительным взглядом, Борис спросил: — На шахту мамочка не пустила?

— Это Яшку мамочка не пускает. Я сам не захотел. Чего там особенного?

— Трусишь под землю лезть?

Женька сморщил лицо и стал сосредоточенно заглядывать в колодец, где возились рабочие.

— Значит, договорились? — обратился Борис к Яше.

— Да я что… вот как дома.

— Не пустят его, — фыркнул Женька и чванливо добавил: — А меня пустят.

Действительно, мать запротестовала и на этот раз. Но тут не выдержал отец. Он закричал, что в конце концов нельзя из ребенка делать урода. На улице тридцатиградусная жара, а мальчика за тысячу верст к реке не подпускают. И сказал Яше:

— Иди на рыбалку. Разрешаю.

Борис зашел за Яшей в пять часов утра. Анна Матвеевна не хотела открывать ему в такую рань, но вскочил отец и сам разбудил Яшу. Тогда Анна Матвеевна заставила сына дать торжественное обещание не лезть в воду.

— Слово придется дать, — пряча улыбку, сказал отец. — В воду покуда не лазь.

Выйдя на улицу, Яша, к своему неудовольствию, увидел Женьку Мачнева. Женька имел независимый вид и появление Яши встретил презрительной усмешкой.

— Думаешь, я его звал? — кивнул Борис на Женьку. — Он, наверное, всю ночь меня у ворот караулил. Может, ему по шее дать, чтобы отвязался?

— Эх, вы, а еще товарищи, — проговорил Женька.

Борис с Яшей переглянулись.

— Да пусть его, — сдался Яша. — Помешает, что ли?

И трое мальчиков пустились в путь. Очень приятно было идти босыми ногами по мягкой улегшейся за ночь пыли. Где-то скрипели телеги, далеко на станции свистел паровоз. Солнце уже взошло, но еще не припекало. А как хорошо было в лесу! Пахло смолой и цветами. Прохладная роса обмывала ноги, на деревьях перекликались птицы.

У реки было еще лучше. От обилия незабудок поляны казались голубыми. Ивы наклонились так низко, что их ветви почти касались воды.

Рыболовы поставили корзинки с провизией в тени деревьев и стали готовить удочки. Борис все косился на Женьку. У того удочка была настоящая, бамбуковая, купленная в магазине, не то что самодельщина. В Женькиной корзине из-под газеты выглядывала аппетитная поджаристая ножка курицы, сквозь прутья просвечивали белые булки и еще всякая всячина. Ноздри Бориса зашевелились от дразнящего запаха.

У Яши запасы были скромнее. Ему мать положила в корзинку вареной баранины, три яйца и кусок пеклеванного хлеба. В корзинке Бориса лежали мешочек с пшенной крупой, несколько сырых картофелин, краюшка черного хлеба и две луковицы — все это из расчета на уху. Ничего другого при всем желании он взять не мог: дядя запасов продуктов дома не держал.

И вот трое мальчиков стоят по колено в воде с удочками в руках. Борис снабдил Яшу удочкой, подробно объяснил, как насаживать червяка, как подсекать рыбу. Оказывается, все это не так просто. Рыба, как выяснилось, куда хитрее Яши. Борис с Женькой выдергивают одну за другой трепещущие на леске рыбки, а у Яши каждый раз червяк съеден. Вот где требуется терпение! Мальчики стоят как каменные и молчат.

Наконец и Яше выпала удача. Он закричал от радости, когда, выдернув запрыгавший на воде поплавок, увидел подцепившегося на крючок глупого пескаренка.

— Тише, ты, — заворчал Женька, — всю рыбу распугаешь.

— Мало тебе? — огрызнулся Яша. — Вон уже сколько наловили.

— Пожалуй, на уху хватит, — поддержал его Борис, — запросто.

— Нет, нет! — взмолился Женька, — давайте еще. Вон как клюет здорово. Много можно наловить. Домой захватим.

— Жадина какая, — усмехнулся Борис, но на уговор сдался. Он сам питал слабость к рыбной ловле.

Неподвижное стояние в воде, как и всякое однообразие, стало утомлять Яшу. Он уже перестал следить за поплавком и спохватился только от яростных окриков Женьки: «Клюет же у тебя! Клюет! Упустишь, разиня. Ах ты…»

Яша загляделся сначала на отражения в воде — там был такой же мир, как и здесь, наверху.

Потом он прислушался к шуму воды на мельнице. В этом шуме ему почудился гул работающей динамо-машины.

Наконец надоели и эти отвлеченные наблюдения, захотелось движения. Яша оглянулся на берег. За кустами, где были оставлены корзинки с провизией, он заметил что-то темное, шевелящееся.

— Смотрите, что там такое? — обратил он внимание товарищей.

— Корзинку воруют! — крикнул Женька и первым выпрыгнул из воды.

У корзинок сидела огромная взлохмаченная собака. Передними лапами она придерживала на траве Женькину курицу, и косточки аппетитно похрустывали под ее мощными клыками.

— Кыш, ты, кыш! — закричал Женька. — Пошла вон, чертовка!

Он замахал на нее руками. Собака на минуту замерла, устремила на мальчика недобрые глаза, оскалила зубы и издала такое угрожающее рычание, что Женька поспешно спрятался за Бориса.

— Это с мельницы собака, — тихо сказал Борис, — она там на цепи сидит. И чего ее сегодня спустили?

— А может, она сама сорвалась? — высказал предположение Яша.

— Да гоните же ее! — чуть не плача, взмолился Женька. — Она же все сожрет.

— Мама вкусное положила? — съязвил Борис. — Гони ее сам, если жить надоело. Ее на волков пускают. Знаешь, что она из тебя сделает? Манную кашу, запросто.

Покончив с Женькиной курицей, собака поднялась и по-хозяйски запустила морду в корзинку Яши. С вареной бараниной она разделалась в одно мгновение, а потом опять возвратилась к Женькиной корзинке и стала глотать белые булочки, старательно слизывая с травы сыпавшиеся из пасти крошки.

Мальчики стояли, смотрели. Они пробовали кричать, бросать в собаку палками. Собака отзывалась грозным рычаньем, не прекращая пиршества.

Расправившись со всем съедобным, она не спеша удалилась в сторону мельницы. Тогда мальчики бросились к корзинкам. Осмотр поразил их в различной степени. Разъяренный Женька запустил корзинкой вслед собаке. Но корзинка угодила в ствол ольхи и из нее посыпались обрывки газеты, куски сахара, кружка, ложка.

В корзинке Яши уцелели три яйца. У Бориса собака обглодала только краюшку хлеба, а все остальное оставила без внимания.

— Гадюка какая, — ругался Женька, снова заглядывая в пустую корзинку, словно съеденное собакой могло там появиться вновь. — Чтоб она издохла, обжора. Что теперь будем делать?

— В самом деле, — сказал Яша, вспомнив, что он сегодня еще ничего не ел, — есть-то хочется. Может, домой пойдем.

— Думаешь, дома меня ждет обед из трех блюд? — усмехнулся Борис. — Я вот без хлеба из-за вашего мяса остался. У этой собачишки особый нюх на мясное. Я знал. Тут у рыбаков уже случалось такое.

Он повертел в руках мешочек с пшеном, вытер о штаны баночку с солью. Ему было очень жаль и Женькиной курицы и тем более Яшиной баранины — он рассчитывал полакомиться и тем и другим.

— А что же мы будем делать? — спросил Яша.

— Уху варить, запросто.

— Да как же ее без хлеба есть?

— Не знаю, как вам, — с горечью проговорил Борис, — а мне частенько приходится жрать без хлеба уху-то. Я ко всему привык. Пожили бы с моим дядькой, привыкли бы. Рыбы вон сколько наловили, не выбрасывать же. Я сейчас такую уху сварганю, что вы пальчики оближете.

— Ну, хорошо, — согласился Яша, — давайте варить уху.

— Давайте, давайте, — подхватил Женька. — Очень уж я есть хочу.

— Очень… Собирай сучья для костра. Ясно? А то и понюхать не дам.

Вскоре на поляне весело заполыхал костер. По мере того как подвигалось приготовление ухи, мальчики веселели. Борис, удивляя Яшу своей сноровкой, очистил рыбу и побросал ее в кастрюльку с водой. На костре вода быстро закипела. Борис отправился бродить по поляне в поисках какой-то особой травы. Когда он добавил ее в кастрюльку, оттуда пошел такой запах, что Женька сделал круглые глаза и заерзал вокруг костра, а у Яши рот сразу наполнился слюной.

— Вкусно пахнет, — объявил Яша.

— Вот подожди, попробуешь, — пообещал Борис, — не то еще скажешь.

Вскоре уха была готова. Борис поставил кастрюльку на траву.

— Вот сейчас и подзакусим, — сказал он. — Курицу-то жаль, конечно. Я и не помню, когда едал ее. Как-то Яшкина мать угощала. Только рыба, говорят, полезней. Ну, садимся.

Они ближе придвинулись к кастрюльке. Борис первый опустил в нее ложку, помешал уху, зацепил маленько, подул, попробовал и, прищурив один глаз, сказал:

— Есть можно. Приправы, конечно, маловато.

Следом за Борисом, не дожидаясь приглашения, запустил в уху свою ложку и Женька. Обжигая губы, жадно хватая с ложки кусочки картошки и рыбы, он набил свой рот до отказа и так быстро, что Яша еще не успел и попробовать ухи.

— Ну, ну, — погрозил Борис, — набросился, как та собака на курицу. Один, что ли, решил все слопать?

Женька дернулся, и не то ему косточка в горло попала, не то воспоминание о курице пробудило улегшуюся злость, но только он поперхнулся и закашлялся так сильно, что не успел отвернуться. Все содержимое его рта посыпалось прямо в кастрюльку.

Яша поспешно отвернулся в сторону. Большая алюминиевая ложка Бориса с глухим стуком опустилась на лоб Женьки. Громко вскрикнув, Женька на четвереньках отпрыгнул в сторону, с удивительной быстротой вскочил на ноги, и Яша с Борисом увидели его мелькающие пятки.

Борис не стал догонять Женьку. Он только ударил кастрюльку ногой с такой силой, что она футбольным мячом взлетела на воздух и долго катилась по поляне, разливая так и не отведанную уху.

12

Вскоре возвратились ребята из Копейска. Михаил в тот же день пришел к Яше поделиться впечатлениями. Он рассказал о том, как ребят водили по шахте, давали поработать отбойным молотком, катали по подземной электрической дороге.

Яша, откровенно завидуя, глядел на Михаила зачарованными черными глазами. Он не видел товарища, он видел то, о чем рассказывал Михаил.

А когда Огородов ушел, Яша вспомнил об Ире, — значит, она тоже приехала. Он все не хотел себе признаться, что скучает о девушке. Его тянуло к ней. С Ирой можно было говорить о чем угодно и совершенно откровенно. Она понимала с одного слова.

Но пойти к Ире Яша долго не решался. Наконец он уговорил себя, что должен отнести взятые у нее книги. С бьющимся сердцем Яша постучал в дверь знакомой квартиры и еще сильнее заволновался, когда услышал знакомый голос: «Кто там?»

— А, это ты, Яшенька! — обрадовалась Ира. — Молодец, что пришел. Ну, проходи, проходи.

— Я на минуточку, — поспешил объяснить Яша, — вот книги принес.

— Уж это позволь мне решать: на минутку или на две. Как захочу, так и будет.

Ира провела его в комнату и усадила на диван. Одета она была в белую майку и трусы. Лицо ее покрылось бисером пота. Посреди комнаты на табурете стояло жестяное корыто с бельем и мыльной пеной.

— Хозяйственными делами занималась, — пояснила Ира. — Возьмешь еще что-нибудь почитать?

— Если можно.

— Да уж как нельзя. Но прежде расскажи, чем тут без меня занимался, как время проводил.

Яша не знал, о чем рассказывать. Единственное, что пришло ему на ум, была незадачливая рыбная ловля. Ох, как смеялась Ира! Она чуть не задохнулась, слезы градом лились из ее глаз.

Глядя на Иру, не удержался и Яша. Ему еще не приходилось так смеяться.

— Ты… ты… ты так образно рассказываешь, — с трудом выговорила она между приступами смеха. — Собака курицу съела, а Женька… Женька в уху… ох, не могу…

И, согнувшись почти до самого пола, в изнеможении раскачиваясь из стороны в сторону, она снова разразилась хохотом.

Отдышавшись, успокоившись понемногу, Ира и Яша долго еще не могли вымолвить ни слова.

— Этакая комедия, — вытирая слезы с ресниц, проговорила Ира. — И Женьке сильно попало?

— Он успел удрать домой, но Борис пообещал из него котлету сделать. Он же Бориса без обеда оставил.

— Я вот вам покажу котлету. Храбрецы какие отыскались. Пойдем книги выбирать.

Часом позже они вдвоем пили чай. Яша чувствовал себя совершенно счастливым. Он говорил, говорил и говорил о своей семье, о друзьях, о школе, о событиях в Испании, о Гитлере. Еще никто не слушал его так внимательно.

— Скажи, Яша, — спросила Ира, — а кем ты мечтаешь стать?

Яша смешался: над таким вопросом он еще не задумывался.

— Я люблю технику, — сказал он, — буду учиться строить машины, механизмы.

— Но какие именно? Механизмы — понятие широкое. Значит, покуда не выбрал? Ну, а так, о чем ты мечтаешь? Мне, например, страшно хочется побывать на Луне. А? Не плохо же? Как ты считаешь, скоро люди сумеют такой корабль построить?

— Я думаю, скоро.

— А я так в этом прямо уверена. Но хотелось бы, чтобы это сделали наши, советские инженеры. Кстати, ты «Аэлиту» читал? Нет? А «Первые люди на Луне»? Тоже нет? Сейчас же забирай их с собой. Ох, какая замечательная фантазия!

Ира проводила Яшу до угла квартала. Его откровенность пришлась ей сегодня особенно по душе. Он столько перечитал книг! О чем бы она ни заводила речь, ему все оказывалось знакомым. А учится неважно. В чем тут дело? Придется разобраться. А глаза у него какие замечательные! Угли. Да и сам он кажется наполненным раскаленными угольями. Когда говорит, все в движении: руки, брови, каждый мускул тела.


…Лето прошло незаметно. Незаметно промелькнул и первый осенний месяц — сентябрь. Уже не сверкали молнии перед дождем. Ленивые, грязные лохмотья облаков медленно смыкались, затягивая небо. Дождь начинался сначала мелкий, бисерный, потом становился крупнее и лил, лил, не переставая. Вдруг налетал ветер, принимался швырять дождевые пригоршни в окна, в лица людей. Стены домов темнели, в квартирах воздух пропитывался сыростью.

Но что значит для человека осень, если у него есть любимое дело? Каким бы сильным ни был дождь, Яша каждый вечер приходил в детскую техническую станцию. Вместо того, чтобы порадовать, такая аккуратность раздражала Григория Григорьевича.

В двух комнатах станции каждый вечер гудели токарные станки, шаркали напильники и не умолкали оживленные ребячьи голоса.

С телеграфным аппаратом у Григория Григорьевича произошел конфуз. На что, казалось бы, простая вещь, а когда протянули линию за Новым поселком, началась путаница. Ни приема, ни передачи не получилось. Потом появился этот… черномазый. Разобрал, собрал, собственно, ничего не переделывал, а аппарат вдруг заработал. Поди ж ты, разгадай, в чем тут дело.

Вот теперь начали мастерить управление моделью парохода по радио, пришлось уступить общему желанию мальчишек. А кто руководит работой? Да фактически Якимов. Копается себе, не поднимает головы от верстака, может целый день не вставать со стула. А вокруг него и весь народ. Глядя на Якимова, так же деловито наматывают катушки, гнут стальные пластинки, собирают аппарат. И чуть что неясно, сейчас к тому же черномазому: «Яша, почему здесь не получается? Яша, а как это сделать?» Редко кто подойдет с таким вопросом к Мохову, да и то разве только из новичков. Возмутительно! На долю Григория Григорьевича остается только выдавать материалы да инструмент. Мальчишки вырвали из его рук инициативу. Ну, скажем, там, на речном транспорте или на другом предприятии, где ему приходилось работать, он как-то не успевал следить за развитием техники. Так там же кипела настоящая большая жизнь, а здесь… Кто его обгоняет здесь? Смешно! Смешно и нелепо.

Всю жизнь Григорий Григорьевич считал себя человеком техники, а вот мальчишки мастерят сложный агрегат для управления моделью по радио, они отлично разбираются в схеме, словно им преподносили основы радио на первых же страницах букваря. Разумеется, со временем разберется и он, как разобрался в телефонном аппарате. Однако Якимов портит ему все дело. Покуда Григорий Григорьевич получает общее представление об управлении по радио, у Якимова в голове уже созрел весь план изготовления модели. Способности у мальчишки, надо прямо сказать, необыкновенные. Талант! Но, мысленно произнося это слово, Григорий Григорьевич совсем растерялся. Его никогда не хвалили за способности к технике. Но если он сам не талант, так и ничего общего не хочет иметь с талантами. Хватит с него и обыкновенных детей. Таланты к черту! Его в детстве тоже никто не хотел замечать, а в нем, может быть, теплилась искра гениальности.

К черту! К черту!

13

За постройкой моделей мальчики успевали поговорить о своих прочих делах, перебрать все новости.

Однажды Григорий Григорьевич услышал, как ученики из седьмого класса четырнадцатой школы обсуждают последнюю контрольную работу по химии.

— Очень трудная была контрольная, — сказал Мачнев, — но я самый первый ее сделал.

— Да уж как не трудная, раз тебе «отлично» поставили, — усмехнулся Огородов.

— А что, скажешь, легкая? У Яшки-то двоечка.

У Якимова двойка! Мохов подошел поближе и прислушался к спору. Он увидел, как Яша покраснел и, отмалчиваясь, ниже наклонился над верстаком.

По инструкции гороно на занятия технической станции не разрешалось допускать неуспевающих учеников. Григорий Григорьевич почувствовал себя счастливым человеком.

На другой день он, как бы между прочим, спросил Мачнева:

— Помогает вам в школьных занятиях техническая станция?

— Даже очень, Григорий Григорьевич, — ответил Женька. — Очень!

— Я уверен, что Якимов, например, круглый отличник.

— Яки-и-мов? — весело удивился Женька. Он сморщился, словно собрался чихнуть. — Да что вы, Григорий Григорьевич. Самый злостный двоечник. Его болезни выручают. Все справками спасается, а то бы давно из школы вылетел.

— М-да… — Мохов с большим трудом сдержался от улыбки.

Мачнев охотно посвятил руководителя технической станции в школьные дела Якимова. Вначале Григорий Григорьевич и верить не хотел тому, что услышал. Якимов в разряде отстающих учеников! Это талант-то! Экие же бывают на свете парадоксы.

На другой день Мохов побывал в школе. Он объяснил Нине Романовне цель своего посещения: ему необходимо иметь сводку успеваемости учеников, которые посещают детскую техническую станцию. Нина Романовна попросила его задержаться на полчасика и дала задание секретарю сделать выборку из классных журналов.

Григорий Григорьевич поблагодарил за сводку и, не удержавшись, тут же, в кабинете, директора, разыскал фамилию Якимова. Плохих отметок за последние контрольные работы у мальчика оказалось более чем достаточно.

Вечером, когда начались занятия технической станции, Мохов объявил, что отныне будет допускать сюда только успевающих учеников. Он тут же зачитал список тех, кто исключается из числа моделистов, с особенным наслаждением произнеся фамилию Якимова.

— Но я же хочу работать, — сказал Яша.

— А прежде всего нужно хотеть учиться, — ласково ответил Григорий Григорьевич. — Посещение станции отнимает у тебя драгоценное время. На меня и школа в претензии, и твои родители. Мне очень жаль расставаться с таким… таким талантливым моделистом, но… — он широко развел руками, — но лучше тебе посидеть за учебниками. Так-то.

— Якимов исправится, — вступился за Яшу Михаил Огородов. — Мы за него все ручаемся.

— Я, дорогие мои, верю не ручательствам, а фактам. А факты говорят о том, что Якимов никуда не годный ученик. Кроме того, этим ненужным спором вы отнимаете время и у себя и у своих товарищей. Всех, кого я зачитал, прошу немедленно удалиться.

— Ладно, — сказал Яша, — я уйду… только не надолго.

В течение недели Григорий Григорьевич дышал полной грудью, словно с его плеч свалилась огромная тяжесть. Но спустя неделю Якимов снова появился в технической станции с уведомлением от директора школы, что все отметки исправлены на «отлично», а комсомольская организация школы берет его под свое наблюдение.

— Хорошо, очень хорошо, — промычал Григорий Григорьевич, испытывая безумное желание схватить Якимова за шиворот и выбросить вон, — искренне рад за тебя. Теперь у меня на душе спокойней. Учиться, так учиться. Одно другому мешать не должно.

— Конечно, Григорий Григорьевич.

Голос мальчика был сух и тверд. Мохов взглянул в лицо Яши. Плотно сомкнутые губы и прямо смотрящие глаза убедили его в том, что характер перед ним далеко не мальчишеский.

Случай вскоре помог Григорию Григорьевичу избавиться от Якимова на срок гораздо больший. По дороге из дому в техническую станцию он забежал в магазин наглядных пособий посмотреть, нет ли там чего-нибудь подходящего для работы станции. Под стеклами витрин стояли индукторы, разрядники, трансформаторы, химическая аппаратура, астрономические приборы. Все это предназначалось для демонстрации на уроках. Внимание Григория Григорьевича привлекла коробка с наименованием «Флуоресцирующие соли». Обращение с солями не требовало особых навыков, а впечатление на мальчишек можно произвести большое. Григорий Григорьевич купил коробочку и, хотя она стоила пустяки, не забыл попросить у продавца выписать счет для предъявления райисполкому.

Раствором соли на алюминиевых пластинках вывели различные узоры, написали свои фамилии. Когда раствор подсох, пластинки стали совершенно чистыми. Вечером, после наступления темноты, в комнате погасили свет. На пластинках вспыхнули феерические надписи и рисунки.

Ребята восторженно загудели. Молчал только Яша, но блеск его загоревшихся глаз немного уступал свечению солей.

— Вот бы достать щепоточку такой соли, — шепнул Яша на ухо Борису. — Я такую штуку придумал.

— Не даст, — отозвался Борис. — А что ты придумал?

Выслушав Яшу, он сказал:

— Запросто, отсыплем. Копеечная штука.

Отсыпать чудесной соли в этот вечер им не удалось. Только на другой день, выбрав минуту, когда Григорий Григорьевич вышел из комнаты, Яша и Борис приоткрыли шкаф и отсыпали щепотку флуоресцирующей соли.

На следующий день они не пошли в техническую станцию. Борис раздобыл пакли. Из нее смастерили бороду и усы и пропитали раствором флуоресцирующей соли. Затем сделали картонные очки и тоже пропитали раствором.

Теперь оставалось ждать наступления темноты.

Ночь была прохладная, но тихая, без дождя. Яша надел на себя длинный отцовский плащ, приклеил бороду, усы, на голову пристроил шапку, вывороченную мехом наружу. После всех этих приготовлений Яша уселся на плечи Бориса — получился человек необыкновенно длинный и жутковатой наружности.

Мальчишки спустились по лестнице, вернее спустился Борис, а Яша выехал на нем. У подъезда стояли девушки. Друзья подошли к ним и проговорили разом;

— Это кто такие? А?

Девушки с визгом пустились наутек.

Потом ребята пересекли дорогу и под веселые одобрительные возгласы прохожих протиснулись в подъезд, в котором жили Мачневы. Ребята постучали в двери их квартиры. Открыла бабушка Женьки Мачнева, сухонькая, торопливая старушка. При виде странного гражданина с длинной светящейся бородой и светящимися усами старушка затряслась от страха и начала быстро-быстро креститься, приговаривая при этом:

— Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй нас, грешных!

Тут Яша не выдержал. Он чуть не лопнул от смеха. Борис тоже захохотал. Хохот двух голосов, исходивших из чрева одного человека, окончательно перепугал старушку. Ноги у нее подкосились, и она села прямо на порог.

В это время в дверях показалась мать Женьки Мачнева, маленькая, толстенькая, но очень подвижная женщина с заплывшим лицом. Она перепугалась еще больше старушки и заголосила так громко, что в подъезде поднялся переполох. Захлопали двери и внизу и вверху. Прежде чем друзья успели сыграть отступление, на шум из соседней квартиры выбежал незнакомый здоровенный мужчина. Он спустил их с лестницы, а так как плащ был длинный и широкий, то Яша с Борисом запутались в нем и все ступеньки до следующей лестничной площадки пересчитали вместе. Внизу Яше кое-как удалось выбраться из-под плаща. Потирая ушибленные бока, друзья мчались без оглядки под напутствующие крики жильцов, стоявших в открытых дверях квартир. Мальчикам чудилась погоня.


Двое мужчин сошлись у дверей школы № 14, один худой, среднего роста, в серой засаленной шляпе. Другой тоже худой, но низенький и юркий, в синей шляпе. У обоих были высокомерные остроносые лица. Только у низенького голова была покрупнее и глаза побыстрее.

Предупредительно приподняв шляпу, низкий пропустил высокого в двери. Тот принял это как должное, едва наклонив в знак благодарности голову. У кабинета директора школы низкий опять пропустил своего спутника вперед.

Нина Романовна сидела за столом и слушала Ирину, которая забежала только на минутку. Ира стояла около кресла директора и теребила в руках синенькую вязаную шапочку.

— Товарищ Мачнев? — удивилась Нина Романовна, увидев низенького мужчину. — Давненько вас в школе не видели. Проходите, пожалуйста. Садитесь. И вы ко мне, Григорий Григорьевич? Прошу, садитесь.

— Извините меня, Нина Романовна, — сразу приступил к делу Мохов, — я вынужден опять, — он сделал нажим на слове «опять», — опять обратиться к вам с жалобой на вашего, — нажим на «вашего», — на вашего ученика Якимова.

— Позвольте, позвольте, — заерзал на стуле маленький мужчина, — я также пришел жаловаться на этого безобразника Якимова и его соучастника Сивкова. Нет, вы только вообразите: они вчера насмерть перепугали старушку, мать моей жены, то есть мою тещу, особу чрезвычайно чувствительную и суеверную. Я решительно протестую.

Торопливо выбрасывая из себя слова, отец Женьки Мачнева рассказал о проделке Яши и Бориса. Ирина, до боли прикусив губы, стала смотреть себе в ноги. Ей стоило неимоверного труда сдержаться от смеха.

За поблескивающими стеклышками пенсне директора школы тоже появились было лукавые искорки, но Нина Романовна быстро справилась с собой и укоризненно взглянула на Ирину. Над старостью шутить не следовало, поступок Якимова и Сивкова заслуживал, конечно, самого строгого наказания.

Григорий Григорьевич слушал Мачнева-старшего с полнейшим равнодушием. Положив на колено шляпу, он постукивал носком ботинка по полу и казался погруженным в собственные мысли. Однако он переживал трудно сдерживаемое, рвущееся наружу злорадство, к которому примешивалось еще одно чувство — чувство обвинителя на суде, одержавшего после долгой борьбы верх над защитой.

Получив заверение, что виновные будут наказаны, Мачнев-отец покинул кабинет директора. Наступила очередь Григория Григорьевича. Продолжая постукивать носком ботинка по полу и глядя поверх головы Нины Романовны, он сухо произнес:

— Якимов и его сообщник Сивков совершили у меня кражу. Они похитили принадлежавшую мне лично флуоресцирующую соль, чтобы совершить еще один хулиганский поступок — тот самый, о котором вам только что рассказывали.

Мохов кивнул на дверь и выразительно умолк. Ирина переглянулась с Ниной Романовной. Неприязнь руководителя технической станции к Яше Якимову начинала приводить ее в недоумение.

— Вы обвиняете Якимова в воровстве? — поразилась она.

— Совершенно верно!

— Но это немыслимо!

— О, я не удивляюсь, если и вы и рассказ о проделке над старушкой сочтете за вымысел. — Григорий Григорьевич зло усмехнулся. — Я не понимаю, — он вдруг повысил голос, — почему этого будущего уголовного преступника покрывают и поощряют? Меня все это начинает удивлять и… возмущать. Очевидно, мне следует обратиться в более высокие инстанции.

— Очевидно, вы сами не знаете, чего хотите, — вспыхнула Ира. — Ябедник вы отличный, а вот руководитель… никудышный.

— Поп-просил бы вас не забываться! — Григорий Григорьевич вскочил на ноги и вскинул голову. — Д-дев-чонка…

Круто повернувшись, он вышел из комнаты.

— Дела-а-а… — протянула Нина Романовна. — Голова кругом идет. Но из Якимова и в самом деле какой-то технический хулиган растет. Я так часто вынуждена вызывать его родителей, что не знаю, какие теперь принять меры. Родители щадят его из-за слабого здоровья, а мальчик, видно, злоупотребляет этим. Что же… Мохов на этот раз прав: Якимову следует запретить посещение технической станции.

— Нет! — вскричала Ирина. — Только не это!

— Отчего же?

Нина Романовна сняла пенсне и поглядела на Ирину удивленными близорукими глазами.

— Оттого, Нина Романовна, что вы отнимете у Яши самое дорогое для него. Вы лучше меня должны знать, с какой страстностью увлекается он постройкой моделей, как замечательно они у него получаются.

— Но Григорий Григорьевич так настаивает…

— Вот и странно, что настаивает… исключить Якимова из технической станции… Нет уж! Я решительно против. Буду воевать с вами и с кем угодно, кто будет настаивать на этом.

— Ка-а-ак ты за него вступилась! — засмеялась Нина Романовна. — Я что-то прежде в тебе такого энтузиазма не замечала. Чем тебя обворожил Якимов?

Ирина потупилась и пожала плечами. Не такое уж предпочтение отдает она Якимову. Просто она не хочет, чтобы мальчика лишали того, что может определить его будущность. Яша наверняка станет замечательным инженером, а наказать… наказать надо, разумеется, только не так больно.

— Ох, либерал, либерал, — покачала головой директор школы. — Мало тебе разве самой влетало, когда ты училась в нашей школе?

— Но вы же сами и внушили, Нина Романовна, что главное для нас человек и человеческое отношение к нему.

— Тебя не переспоришь. — Директор надела пенсне, и веселые огоньки в ее глазах спрятались за блестящими стеклышками.

Долго еще они обсуждали, как следует поступить с Якимовым. Было решено, что Нина Романовна все-таки вызовет его родителей, а Ирина поставит в известность комсомольскую организацию школы.

Яша оказался между двух огней. Мать после разговора с директором вернулась домой расстроенная. Директор заявила, что ей уже надоели бесконечные жалобы на проделки Яши, и просила принять самые радикальные меры, покуда дело не дошло до исключения из школы. Но на какие меры могла решиться Анна Матвеевна? Ни она, ни отец и прежде не наказывали его.

До прихода Филиппа Андреевича она ограничилась таким многословным внушением, что слушать ее было невыносимо. Анна Матвеевна, как и раньше, начала с истории появления его на свет, с сетования на то, как он дорого ей обошелся и что вот теперь нисколько не ценит ее забот. Ах, а сколько здоровья отняли у нее и у отца его бесконечные болезни… Отчего же он так неблагодарен?

Еще более тягостным было молчание отца после короткой, но кольнувшей в самое сердце фразы:

— Чего же ты это, Яков? На старости лет краснеть за тебя приходится.

Непривычно и очень болезненно для Яши прошло обсуждение на комсомольском собрании, хотя Михаил Огородов и пытался придать ему мирный ход и свести обсуждаемый случай к пустяку. Больше всех разошелся Женька Мачнев.

— Воровство — факт? — кричал он, словно все тут были глухие. — Факт. Пусть-ка Якимов попробует отпираться. Я сам видел, как он с Сивковым соль отсыпал. Бабушку перепугали так, что с ней потом плохо было? Перепугали. За такие дела из комсомола гнать нужно, вот что. Да еще под суд бы его.

— Ну, уж раскипятился больно, — поднялся Колька Чупин, не давая закончить Мачневу. — Мы Якимова хорошо знаем. Вот он товарищ, а ты, например, слизняк… и доносчик. Ясно? И не украл он, а взял без разрешения. Это вопрос совсем другой. Я предлагаю извиниться Якимову и Сивкову перед Григорием Григорьевичем да купить ему по банке этой самой флуоресцирующей соли. Пусть он в ней купается, тогда от него может в городе светлее станет.

Собрание отозвалось веселым гулом, Яша нет-нет да поглядывал на Иру. Но Ира избегала встречаться с ним глазами. Поступок Яши и Бориса вызвал общее негодование, но когда речь зашла о наказании, голоса разделились. Предлагалось объявить выговор, строгий выговор, поставить на вид, заставить Якимова и Сивкова извиниться, протащить их в стенной газете. Кое-кто считал Якимова и Сивкова вообще невиновными, а Мачнев требовал исключения из комсомола.

— Закругляю, — не выдержал, наконец, Михаил, отказав в слове сразу пятерым из седьмого «А», из которых двое подняли руки, а трое уже вскочили на ноги. — Мачнев пытается из мухи слона сделать. Пусть Якимов и Сивков извинятся перед Григорием Григорьевичем, купят ему по банке соли, а нам сейчас, здесь дадут слово — больше не пугать бабушек, ну… и вообще.

— Пра-а-авильно! — поддержали Михаила десятка два восторженных голосов. — Не пугать бабушек!

— Я не согласен! — закричал Женька Мачнев. И захлебнулся от подзатыльника, которым его угостил Колька Чупин.

— Мачнев снимает свое предложение, — закончил Чупин.

— Кроме того, — продолжал Михаил, — предлагаю поставить перед райкомом комсомола вопрос о замене руководителя детской технической станции… Нам настоящий нужен руководитель, чтобы он… чтобы он человек был настоящий.

— То есть как же это понимать — настоящий человек»? — спросила Ира.

— Как? — Михаил поерошил ежик волос» — А я вот как думаю: чтобы нам дали опытного инженера с завода, который современной техникой занимается. И чтобы этот инженер понимал, что мы тоже хотим стать инженерами, а не бирюльками заниматься.

— Пра-а-авильно! — поддержали его ребята, которые посещали техническую станцию, и гул одобрения долго не утихал в комнате.

— Все ли с тобой согласны? — усомнилась Ира. — В техническую станцию и из других школ ходят.

— Все! Спросите любого… кроме этого, — Михаил ткнул пальцем в сторону Мачнева.

Единодушным большинством голосов собрание восстало против предложения Иры об исключении Якимова из детской технической станции, чем немало порадовало саму Иру. Яша и Борис дали слово больше не совершать таких поступков.

После собрания Яша постарался уйти так, чтобы не встретиться с Ирой.

14

Эти дни Григорий Григорьевич не узнавал самого себя. Откуда только в нем такая энергия появилась? Его худую, выпрямленную фигуру в черном пальто с поднятым воротником и серой засаленной шляпе можно было встретить в райкоме партии, районо, в райисполкоме.

По вечерам, низко склонившись над столом, он с необыкновенным усердием сочинял жалобы в районо на либерализм директора школы № 14, потом в райком партии на районо, не желавшее принимать административных санкций по отношению к тому же директору.

С таким вдохновением Григорий Григорьевич никогда еще не трудился. Жалоба в райисполком, которому он непосредственно подчинялся, заняла восемь тетрадных листов, исписанных с обеих сторон четким бисерным почерком.

Уж здесь-то он решил добиться своего! Нет, Григорий Григорьевич не ставит вопроса о том, кто должен оставаться в станции: он или Якимов. Вопрос поставлен более прямо: Якимова прочь, покровителей его к ответственности! Извинение мальчишек его нисколько не устраивает.

Жалобы продумывались со всех сторон. Григорий Григорьевич переписывал их по нескольку раз, подбирая более удачные, более убедительные выражения. Здесь он проявил необыкновенное творчество. Он и двигался теперь быстрее, и в глазах его появилась жизнь, аппетит стал лучше, сон крепче.

Только придя в техническую станцию и увидев Якимова, он темнел, улыбался через силу и с трудом заставлял себя держаться непринужденно.

Однажды Григорий Григорьевич остался наедине с дежурным по станции Мачневым.

— Скоро вы уберете от нас Якимова? — спросил Мачнев.

— А что так? — Опасаясь подвоха, Григорий Григорьевич исподлобья посмотрел на Мачнева.

— Авторитетом себя воображает, думает, самый умный среди нас и все может делать. Противно прямо.

Григорий Григорьевич уловил в голосе мальчика искренние нотки негодования, так совпадающие с его собственными переживаниями.

— Так вы же сами за него горой стоите.

— Да-а-а… Защитников у него много, — согласился Мачнев. — За болезни его жалеют. В классе как форточку при нем откроют, так он уж на следующий день в постели лежит. Гриппом, наверное, раз сто болел. А один раз я при нем окно вовсе распахнул, и хотя на улице еще тепло было, он, знаете, воспаление легких схватил и два месяца в школу не ходил.

Григорий Григорьевич покосился на белобрысого мальчишку с белесыми ресницами. Ему стало не по себе: не таким ли он сам был в детстве? Он поспешил окончить разговор и выпроводить Мачнева. Его тотчас же охватили другие мысли. Горком партии оставил очередную жалобу без внимания. Ну, ничего. Сегодня же он составит обстоятельное письмо в областную газету. Он всех, да, да, всех выведет на чистую воду. Они еще узнают, на что способен Григорий Григорьевич Мохов. «Они» были для Григория Григорьевича уже неопределенной массой недоброжелателей, число недругов росло, но он был уверен, что «там» разберутся. «Там», где, наконец, признают его правоту.

На следующий вечер он принимал работу от Яши Якимова. Мальчик стоял за тисами и старательно работал напильником, отделывая бронзовую пластинку. Спина и лицо его вспотели, работа напильником всегда требовала много напряжения от его слабеньких мускулов. Яша вытирал пот с лица тыльной стороной ладони, оставляя на лбу и на щеках грязные полосы.

Мохов остановился рядом с Яшей и стал наблюдать за работой моделиста.

— Что-то долго ты возишься с размыкателем, — проворчал он. — Не получается, что ли?

— Как же не получается? — удивился Яша. — Все как в описании. Можете проверить.

Из окна дуло. Холодный ноябрьский воздух просачивался сквозь непромазанные и непроклеенные щели — заниматься этим начальнику станции было некогда. Но Яша был слишком поглощен своим делом, чтобы обращать на это внимание.

Григорий Григорьевич почувствовал, как у него мерзнет плечо, обращенное к окну. Он еще раз взглянул на вспотевшее и сосредоточенное лицо Яши, вдруг вспомнил разговор с Мачневым и открыл было рот, чтобы приказать мальчику перейти на другой верстак. Но тут же отмахнулся от непрошенных мыслей.

«Э, да ничего с ним не случится, — мысленно успокоил он себя, — нежности какие».

И отошел к следующему верстаку.

На улице кружились в воздухе белые мухи — предвестники зимы. Воздух, плотный и беспокойный, пробирался под пальто, которое еще не хотелось менять на зимнюю шубу. Небо казалось совсем темным.


…Весь вечер Анна Матвеевна присматривалась к сыну.

— Ты что сегодня такой скучный? — спросила она.

— Да тебе просто кажется, — заверил ее Яша, с тревогой замечая, как голова его наполняется жаром и тяжелеет.

Когда сели ужинать, Анна Матвеевна уже в десятый раз приложила ладонь ко лбу Яши. На этот раз она изменилась в лице и пошла за градусником. Ничего утешительного от градусника Яша ожидать уже не мог. Столбик ртути переполз роковую черту 39 и поднялся еще на шесть делений.

— Тридцать девять и шесть! — обомлела Анна Матвеевна. — Сию же минуту в постель!

Яша начал уверять ее, что чувствует себя совсем не плохо, что он даже проголодался и что, наконец, это просто врет градусник. Но мать и слышать ничего не хотела и вела себя решительно, как бывало всегда в подобных случаях.

Филипп Андреевич ходил следом за женой, обеспокоенно поглядывал на Яшу и хмурился.

Покуда мать хлопотала около Яши, укладывая его в постель, он бодрился, шутил и даже попросил кушать. Его аппетит постоянно огорчал родителей, поэтому такая просьба несколько успокоила Анну Матвеевну. Она приготовила яичницу, которую мальчик съел без остатка. Это было сделано для успокоения матери и потребовало от него неимоверного напряжения.

Повздыхав около кровати, мать сказала: «Дай бог, чтобы все обошлось», — выключила свет и оставила Яшу одного.

Вот с этого момента и началось самое страшное. Болезнь будто только и ждала, когда в комнате выключат свет. В темноте она схватила мальчика в свои жаркие объятия. Яша сразу же захотел пить, в висках застучали молоточки. В голове нарастал тяжелый, глухой шум. Яше стало не просто жарко — тело пылало огнем. Он переворачивал подушку с одной стороны на другую, но она нагревалась тотчас же, едва он касался ее головой.

И потом так неудобно было лежать. Яша поворачивался с боку на бок, ложился на спину, пробовал подгибать ноги. Ничто не помогало. Неприятная истома ломила все тело, хотелось вытянуться еще, еще и еще…

Время шло бесконечно медленно. Наконец Яша уснул или, вернее, забылся. Очнулся он от какого-то постороннего звука в комнате. Звук испугал его. Открыв глаза, Яша долго прислушивался. Мешал стук молоточков в висках.

Звук повторился, когда он попытался сделать глубокий вдох. Это был его собственный голос. Яша застонал от острой боли в груди. От страха перед этой болью жар на одно мгновение сменился ознобом, пробежавшим по всему телу. Боль была такой знакомой, что Яша уже и без врача мог сказать, чем она вызвана: начиналось воспаление легких… Четвертое воспаление легких!

Яше становилось все хуже, очень хотелось пить, но он никак не мог ни позвать кого-нибудь, ни подняться с кровати.

Вдруг он убедился, что находится внутри металлического шара, фантастического межпланетного корабля, того самого, на котором путешествовал Кэйвор с Земли на Луну. Шар почему-то вращался, и Яшу с большой силой прижимало к его гладкой раскаленной поверхности. Кроме того, все предметы расплывались в волнах розового тумана, застилавшего глаза.

Неожиданно туман рассеялся. Яша увидел свою комнату, в ней горел огонь. Около кровати сидел Подкорытов, а за его спиной стояли мать с отцом.

— Не могу скрыть от вас истинной опасности. — Это были единственные слова, которые удержались в памяти Яши.

Подкорытов выслушивал Яшу бесконечно долго. Яша совсем изнемог от осмотра, хотя в действительности на него ушло не более двух минут. Яше не хватало воздуха, он не мог дышать из-за острой боли в груди. Он глотал воздух короткими судорожными глотками. Едва Подкорытов оставил его в покое, как перед глазами мальчика опять начал сгущаться розовый туман. В нем замелькали большие радужные круги. Потом круги поблекли, туман исчез, и Яша с удивлением заметил, что находился вовсе не в комнате, а среди каменистых гор. Это была странная местность — без всяких признаков растительности и воды. Она не походила на те места Урала, которые знал Яша, хотя все это он уже где-то видел. Вот только где? И тут он понял, что находится… на Луне!

В черном небе горели необыкновенно крупные звезды. Они не мерцали и были так же ярки, как и солнце, висевшее над острыми гребнями скал.

Яша в страхе оглянулся вокруг и увидел шар, на котором прилетел. Около шара стояла Ира. Она делала Яше таинственные знаки, манила к себе. Яша подошел к ней, и она зашептала:

— Бежим! Скорее бежим, иначе мы погибли!

У мальчика мурашки забегали по телу, хотя никакой опасности он не замечал. Она скрывалась где-то здесь, рядом, в этом таинственном лунном мире.

Яша и Ира бежали рядом, схватившись за руки. Они мчались мимо скал, по краю ущелий, дно которых терялось в черной глубине.

Неожиданно беглецы очутились в пещере. Как это случилось, Яша не заметил. В глубине пещеры виднелось начало туннеля, куда-то уходящего вниз, вниз, вниз…

— Не нужно туда! — закричал Яша. — Мне страшно!

— Со мной тебе нечего бояться, — прошептала Ира и потащила мальчика за собой.

Они очутились в полной темноте. Яша не видел Иры, он только чувствовал рядом ее плечо и цепко, держался за ее руку. Свод, стены и пол туннеля обдавали их сыростью и холодом.

Внезапно рука Иры выскользнула из Яшиной ладони. Он не видел, но почувствовал, что кто-то страшный схватил и унес его единственного друга. Он понял, что туннель наполнен враждебными обитателями. Похитив Иру, они теперь добираются и до него, до Яши. Ему почудились сотни невидимых рук. Вот они тянутся к нему, касаются его лица, хватают за одежду.

— Ира! — закричал Яша дико и страшно. — Ирочка!!!

— Тише, Яшенька, тише, милый, — услышал он ласковый голос Иры. — Я здесь, с тобой. Тебе нельзя кричать.

Темнота на мгновение разомкнулась, и Яша увидел над собой лицо Иры.

— Нужно лежать спокойно, — сказала она.

Но лицо Иры тут же превратилось в злое вытянутое лицо Григория Григорьевича. Он вцепился обеими руками в плечи Яши, повалил его на верстак и зашипел ему в уши:

— Я тебе пок-к-кажжу технич-ч-чессссскую станц-ц-цию! Проч-чь! Пш-ш-шел вон!

Когда мальчик окончательно пришел в себя, за окном светало. Мимо дома грохотали трамваи, неясные тени проплывали по стенам и потолку. Открыв глаза, Яша долго наблюдал за движением теней. Потом он повернул голову.

У изголовья на стуле сидела Ира. Она спала, уронив голову, и рассыпавшиеся волосы закрывали ее лицо. Сначала Яша подумал, что это тоже бред: откуда же могла тут появиться Ира?

От легкого шороха девушка проснулась. Она подняла голову и отвела с лица волосы. Ира похудела, под глазами появились темные пятна. Увидев раскрытые глаза Яши, Ира вскочила на ноги.

— Ну, как, Яшенька? — шепотом спросила она. — Как ты себя чувствуешь? Лучше, да?

Яша утвердительно опустил ресницы.

— Ты целую неделю не приходил в себя. — Ира легкими движениями поправила вокруг него одеяло. — И знаешь, какой ты, оказывается, сильный? Без помощи Филиппа Андреевича я никак с тобой не могла справиться. Ты все по Луне путешествовал. Ну, теперь дело пойдет на поправку. Я тебя в два дня на ноги поставлю. У меня много не наболеешь. Понял… таракан?

Открылась дверь, в комнату вошла Анна Матвеевна. Она тоже осунулась, потемнела.

— Очнулся? — шепотом спросила она Иру.

Ира оглянулась на звук ее голоса и кивнула головой.

— Ах, Яша, Яша, — сказала мать, — что ты наделал…

Из глаз ее покатились слезы. Яше тоже стало горько, но он так ослаб, что не мог и заплакать.

— Не нужно расстраиваться, Анна Матвеевна, — обняв ее за плечи, ласково проговорила девушка. — Успокойтесь, пожалуйста. Все будет отлично, уверяю вас. Идите лучше отдыхать. Вы же сегодня вовсе не спали. Идите, идите!

И она вывела Анну Матвеевну из комнаты.


Часть вторая ВЕТЕР НАДУВАЕТ ПАРУСА

1

Анна Матвеевна отказалась отправить Яшу в больницу. Она сама выполняла все предписания Подкорытова, вплоть до впрыскивания камфары. Где она научилась этому, ни Яша, ни Филипп Андреевич представления не имели.

От банок тело Яши стало пестрым, бутылки из-под микстуры, как и прежде, заполняли весь стол. На лбу Яши, не успевая согреться, лежало смоченное полотенце.

Спали ли мать и Ира — это оставалось для Яши неизвестным. Когда бы ни открывал он глаза, он видел подле себя ту или другую, а чаще обеих вместе.

На исходе второй недели температура резко упала до нормальной, Яше стало легче. Лица родителей посветлели. Ира назвала Яшу молодцом. Она заверила Анну Матвеевну и Филиппа Андреевича, что теперь не пройдет и недели, как мальчик будет уже на ногах.

Однако Подкорытов самым безжалостным образом нарушил эту кратковременную радость. Он не сказал ничего особенного. Просто его строгое дряблое лицо с мешками под глазами не прояснилось, как обычно, когда в болезни Яши наступал благоприятный перелом.

— Кризис, — пояснил Подкорытов, поворачиваясь от кровати к столу. — Будем надеяться на благоприятный исход болезни.

— А мы ни на что другое и не надеемся, — вскинулась Ира. — Зачем вы так говорите?

Подкорытов медленно, всем телом, повернулся в сторону Иры. Его узенькие припухшие глаза неприязненно окинули девушку, но ответом он ее не удостоил.

— Что же еще можно сейчас ожидать? — со страхом в голосе спросила мать.

— Абсцесс легких, — ответил Подкорытов.

Должно быть, Анна Матвеевна знала, что такое абсцесс легких. Она покачнулась и вцепилась обеими руками в спинку стула.

— Неправда! — возразила Ира. — Не будет у Яши никакого абсцесса.

На этот раз голос девушки был таким злым, что Подкорытов не мог оставить ее без внимания.

— Вы — медик?

— Я не медик, — отрезала Ира. — Но если у Яши и будет абсцесс, он справится с ним так же, как справлялся с воспалением легких.

Подкорытов начал писать рецепт, но при последних словах Иры застыл с занесенной над ним рукой. Яша видел, как на кончике пера набухает капля чернил. Она становилась все больше и, отделившись от пера, шлепнулась на бумагу. Вокруг нее рассыпались по бумаге крошечные синие брызги.

— С абсцессом справляется только крепкий организм, — спокойно отозвался Подкорытов, — однако и в последнем случае люди остаются с туберкулезом.

— У Яши не будет ни туберкулеза, ни абсцесса. А говорить такие слова вы, как врач, не имеете права.

Подкорытов покраснел от возмущения. Он дважды принимался писать рецепт и оба раза ставил на нем чернильные кляксы. Он ушел, сухо простившись с отцом и матерью Яши и вовсе не простившись с Ирой.

— Мне не нравится ваш Подкорытов, — сказала Ира после его ухода. — Он слишком домашний. Конечно, у него есть опыт. Только лечит он все по-старинке. Не позвать ли нам кого-нибудь посвежее?

— Нет, нет! — запротестовала мать. — Его знает весь город. Я верю только ему. Он уже столько лечил Яшу и всегда ставил его на ноги.

Через день температура у Яши сделала резкий скачок вверх. Его стало знобить, как во время приступа малярии, в груди опять появились боли. Они были совершенно невыносимыми при дыхании. В легких что-то хрустело, словно снег под ногами, в висках снова застучали молоточки.

Анна Матвеевна и Филипп Андреевич приуныли. Они пришли в отчаяние, после того как Подкорытов выслушал мальчика и сказал:

— Плеврит, и очень некстати.

Анна Матвеевна первая справилась с собой. Лицо ее сжалось, окаменело, а глаза зло посмотрели на Подкорытова, словно это он был виною появления плеврита.

— Что нужно сделать? — спросила она тихо.

Подкорытов безнадежно покачал головой и сел выписывать микстуру. Анна Матвеевна сосредоточенно следила за движениями его руки. Яша, глядя на нее, испугался. Он видел, как она перебирает пальцами, готовая вцепиться в этого безразличного к чужой судьбе человека.

— Мама, — сказал Яша.

Он заставил ее нагнуться к себе и обхватил руками за шею. Яша почувствовал, как мелким ознобом содрогается тело матери, и понял, что, действительно, помог ей сдержаться от безрассудного гнева.

Едва закрылась дверь за Подкорытовым, Ира набросила на голову платок, надела пальто и убежала куда-то. Спустя полтора часа она привела молодого курчавого мужчину, такого сосредоточенного, словно он все время думает о чем-то важном. Это был врач городской поликлиники. Он присел к столу и начал с того, что внимательно перечитал все выписанные Подкорытовым рецепты. Иногда он приподнимал брови и шевелил при этом губами, разговаривая сам с собой. Часть рецептов он решительно отодвинул в сторону.

Потом он начал осматривать Яшу. У врача были костлявые пальцы, такие холодные, что Яша вздрагивал от их прикосновения.

— Мальчик очень слаб, — сказал врач, приведенный Ирой, — ему нужна эффективная поддержка.

— Какая? — спросила Анна Матвеевна. Филипп Андреевич стоял позади нее и только часто моргал глазами.

— Я считаю необходимым переливание крови.

Лицо Анны Матвеевны стало испуганным.

— Переливать чужую кровь?

— Разве это для вас новинка? — удивился врач. — Чрезвычайно эффективное средство, мы внедряем его во всех больницах. Ваш ребенок очень слаб, болезнь будет протекать изнуряюще и долго. Боюсь, что могут сбыться слова моего коллеги.

— Сергей, — Ира положила руку на плечо врача, — кровь можно взять у меня. Только не медли, пожалуйста.

— Ну… хорошо, — сдалась мать, — вам я, Ирочка, доверяю. Делайте, как знаете.

Ира ушла вместе с врачом, чтобы проверить какую-то группу. Возвратилась она вместе с Сергеем и двумя медицинскими сестрами. Они принесли с собой блестящую металлическую коробку, которую наполнили водой и поставили на электрическую плитку. В коробку положили шприц с длинной иглой.

Ирину посадили на стул подле Яши, закатали рукав платья на левой руке, протерли руку спиртом, перетянули резиновым жгутом выше локтя и смазали йодом… Вода в коробке вскипела. Коробку поставили на стол, вынули из нее шприц. Вторая сестра в это время оголила левую руку Яши и тоже протерла ее спиртом и смазала йодом. Затем сестра, кипятившая шприц, взяла его с салфетки и села рядом с Ирой. Она свободной рукой ухватила руку Иры, а правой стала вкалывать в нее иглу шприца. Яша вздрогнул, ему показалось, что это в его руку вонзилась игла.

— Вроде комар укусил, — ободряюще улыбнулась ему Ира.

Яша завороженными глазами наблюдал, как таинственная жидкость, кровь Иры, наполняет стеклянную трубку шприца.

Сестра быстро пересела на кровать к Яше, схватила его руку и, прежде чем он успел вскрикнуть, точно рассчитанным движением ввела иглу в вену. Теперь он, не дыша, наблюдал, как убывает в трубочке темно-красная жидкость. Кровь Иры переходила в его кровь.

Процедуру переливания повторили дважды.

Вдруг Ира медленно повалилась на бок, сестра едва успела подхватить ее. Голова девушки запрокинулась, бледность разлилась по щекам и шее.

— С ней дурно! — сказала сестра.

Сергей торопливо раскрыл маленькую бутылочку и поднес к носу Иры. Девушка судорожно вздохнула. С трудом выпрямившись, она виновато улыбнулась.

— Фу, — вздохнула она, — раскисла.

— Ира четвертую ночь от кровати Яши не отходит, — оправдала ее Анна Матвеевна, — и совсем не спит.

— А молчала, — рассердился Сергей, — будто, кроме тебя, не нашли бы у кого взять кровь.

Яшу начало сильно знобить, зубы застучали, но Сергей успокоил Анну Матвеевну, объяснив, что это нормальная реакция организма и ничего страшного тут нет.

2

Как всегда, приходил Подкорытов, хотя его больше и не приглашали. Таков его долг — объявил он Анне Матвеевне. Яшу он называл пациентом.

Но Анна Матвеевна заметно охладела к нему, микстуры, выписываемые им, никто не заказывал.

— Конечно, — сказал Подкорытов, в последний раз выслушав Яшу, — переливание крови многообещающее нововведение, но кто знает, какие оно таит в себе неожиданности? Просто у мальчика необыкновенное сердце. Прямо-таки железное сердце. Только этим и можно объяснить, что ему удалось выкарабкаться.

Анна Матвеевна благоразумно промолчала. Ира скромно заметила:

— Мы многим обязаны вам, доктор. Вы были так добры и внимательны.

— Феномен, феномен! — покачал головой Подкорытов. — В моей практике ничего подобного не встречалось. Необыкновенный случай! Перенести четыре раза воспаление легких!

— Крупозное воспаление легких, — поправила Ира.

— Да, да, совершенно верно! — охотно согласился с нею Подкорытов. — Без всяких осложнений к тому же.

— И без абсцесса.

Он развел руками и шумно поднялся со стула.

Потянулись дни вынужденного пребывания в постели. Но они не были так томительны, как прежде, потому что около Яши постоянно находилась Ира. Она передавала ему школьные новости: лыжники седьмого «А» заняли первое место на школьных соревнованиях; по инициативе комсомольцев организован драматический кружок; выпущен третий номер комсомольской стенной газеты.

А однажды Ира сообщила, что в технической станции теперь… новый руководитель.

— Неужели? — вскричал Яша. — Кто?

— Ну, ну, не подпрыгивай, — засмеялась Ирина. — Кого хотели, того и получили. Прикрепили к вам инженера-конструктора с металлургического комбината. Хорошо?

— Еще бы… — мечтательно глядя в потолок, отозвался Яша. — Теперь дела пойдут.

— Только выздоравливай скорее.

По мере выздоровления Яши Ира стала реже бывать в квартире Якимовых. Днем она забегала только на минуту, приоткрывала дверь в комнату Яши и спрашивала:

— Как самочувствие, таракан?

— Отличное! — отвечал Яша, поглядывая на разрумяненное морозом лицо и такие хорошие, ставшие дорогими серые, глубокие глаза. — Только лежать надоело.

— Я тебе покажу надоело! Смотри, матери слушайся.

Вечерами Ира приходила чаще, иногда оставалась ночевать. Она продолжала помогать Анне Матвеевне, которую последняя болезнь Яши потрясла особенно сильно.

Покончив с приготовлением ужина, с уборкой квартиры и другими хлопотами, Ира заставляла Яшу принять положенную дозу лекарств, а затем садилась у изголовья с книгой в руках.

Это были счастливые часы! Ира читала очень хорошо, ее можно было слушать всю ночь. Она читала из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», поэмы Пушкина, рассказы Лавренева. Однажды Яша попросил, чтобы она почитала Маяковского.

— Тебе нравится Маяковский? — спросила Ира.

— Очень.

— А почему?

Яша задумался.

— У него так… горячо, так… особенно, — Яша не находил слов, чтобы точно выразить свою мысль. Маяковский возбуждал мальчика, страстность поэта, его темперамент действовали на воображение Яши.

А больше всего читала Ира фантастические произведения. Она выбирала повести о путешествиях в неведомые миры, о необычайных открытиях, о полетах в космическое пространство.

Кончив одну из таких повестей (это была «Маракотова бездна» Конан-Дойля), она в раздумье посмотрела в окно, за которым мелькали огни трамваев да перемигивались ночные звезды. Глаза ее стали мечтательными.

— Ах, до чего это интересно побывать в какой-нибудь экспедиции, — вздохнула Ира. — В таком месте, где еще не ступала нога человека.

— Так в чем же дело? — удивился Яша. — Вы уже совсем взрослая. Вас мама держать не будет.

— Взрослая… А здесь мне, думаешь, не по душе? Вот смотришь, как наш Южноуральск меняется, так даже дух захватывает. В книгах не расскажешь.

В субботу Ира прибежала к Якимовым в полдень. Яше разрешили встать с постели.

Несмотря на категорические протесты Яши, Ира помогла ему одеться. Пока Ира натягивала на него одежду, он с ненавистью смотрел на свои тонкие руки, впалую грудь с выпиравшими ребрами. Кожа стала совсем желтой, точно копченой.

Поддерживаемый с одной стороны матерью, с другой Ирой, Яша встал на ноги и… тотчас же сел. Ноги не держали его. Перед глазами мальчика пошли круги, на лице появилась такая жалкая, такая виноватая улыбка, что Ира отвернулась и проглотила подступивший к горлу комок.

— Нет, — сказала она решительно, — этого больше не повторится. Анна Матвеевна, как только Яша окрепнет, он поступает в мое распоряжение.

— Пожалуйста, — улыбнулась мать. — Только что же вы намерены с ним делать?

— Он должен стать здоровым человеком.

— Я желала этого с первого дня его рождения.

— Да, но понимаете, в чем тут дело… Яша слишком мало двигается, он постоянно находится в комнате, не закаляет себя. Я не замечала, чтобы он занимался спортом.

— Спортом!? — ужаснулась Анна Матвеевна. — Хватит с него четырех воспалений легких. Спортсмена из Яши уже не получится.

Вечером разговор на эту тему повторился в присутствии Филиппа Андреевича.

— Правильно! — Филипп Андреевич решительно встал на сторону Иры. — Мать очень уж трясется над Яшей, а получается больше вреда, чем пользы. Яше нужны физический труд, воздух, вода, солнце.

— Значит, вы доверяете его мне? — спросила Ира.

— Да как же вам его не доверить? — отозвался Филипп Андреевич.

— Но что вы все-таки задумали? — забеспокоилась Анна Матвеевна.

— Мы с ним начнем ходить на лыжах.

— На лыжах! — Анна Матвеевна всплеснула руками. — Это немыслимо!

Филипп Андреевич тоже в сомнении покачал головой.

— Я советовалась с Сергеем. Он знает много примеров, когда лыжи преображали человека. А для Яши, по его мнению, лыжи просто необходимы. И как хотите, но я уж теперь не отступлю. Разумеется, мы не будем сразу же брать рекорды, а так… потихонечку. А, Яша?

Яша не знал, что ответить, и пожал плечами. Вообще-то он готов был теперь за Ирой пойти в огонь и воду, только какой же из него лыжник?

Прошла неделя, и Яше разрешили выйти на улицу. Уже давно наступила зима, легкий мороз холодил лицо, снег похрустывал под ногами.

Вот он, наконец, снова среди друзей, снова в школе. Все ему казалось необыкновенно интересным; и реакции обмена на уроке химии, и строение клетки на уроке естествознания, и уравнения с двумя неизвестными на уроке алгебры.

Конечно, Яша и Борис, соседи по парте, не удержались от того, чтобы в первый день не пошептаться и на уроке. Ведь так много нужно было рассказать друг другу, о многом расспросить.

Кроме того, Яша просто соскучился по школе. Он ходил с этажа на этаж, заглядывал в другие классы, почитал стенную газету.

В тот же день он побывал на занятиях в технической станции. Новый руководитель инженер Гоберман Аркадий Исаевич, молодой и веселый, ему понравился. Под руководством Гобермана ребята собирали первый школьный радиоузел. Все они уже дважды побывали на экскурсии в цехах металлургического комбината. Замечательно! У Яши глаза разгорелись. Совсем, совсем не то, что кораблики Григория Григорьевича.

Дни замелькали быстрые, заполненные с утра до вечера. Среди новых увлечений Яша забыл об обещании Иры. Поэтому он был удивлен, когда, возвратившись однажды из школы, увидел в углу прихожей две пары лыж. Ирина сидела в кухне и разговаривала с Анной Матвеевной. На Ире был коричневый лыжный костюм, лыжные ботинки, кругленькая пуховая шапочка, чуть прикрывавшая уши, и цветной вязаный шарф, перекинутый назад вокруг шеи.

— Здравствуй, здравствуй, таракан! — приветствовала она Яшу. — Совсем забыл обо мне? А ну-ка шевелись быстрее.

— Но… — начал Яша.

— Боишься, не успеешь домашние задания выполнить? — Ира прищурилась. — Упущенное нагоняешь?

— Да. И…

— …техническая станция осиротеет? Ничего, как-нибудь сегодня без тебя обойдутся. Обедай, одевайся. Я жду.

Анна Матвеевна усадила Иру за стол, несмотря на ее протесты. Обедали втроем. Девушка щурилась и лукаво поглядывала на Яшу. Он был счастлив уже от одного присутствия Иры.

Когда она принимала от Анны Матвеевны стакан с чаем, Яша вдруг вспомнил, как однажды бросил Володе в стакан обломок химического карандаша. Он проделал это незаметно, и Володя с изумлением наблюдал превращение чая в химические чернила.

— Один раз, — сказал Яша, — на вашем месте сидел Володя, и…

Рука девушки дрогнула, поднесенный ко рту стакан выскользнул из ее пальцев и, ударившись о стол, разлетелся на части. Струя горячего чая понеслась прямо на Яшу, но он успел приподнять край клеенки. Чай обдал сидевшего на табурете в мирном ожидании подачки кота Титуса. Титус громко фыркнул и заметался по кухне.

— Фу, ты, какая я неловкая, — виновато улыбаясь и поспешно вскакивая, сказала Ира.

— Сидите, сидите, — успокоила ее мать, — невелика беда. Не горевать же, что стакан разбился.

Яша посмотрел на обваренного кота, приводившего в порядок свой туалет, и, не выдержав, расхохотался. Анна Матвеевна тоже смеялась, но сдержанно и внимательно поглядывая на виновницу происшествия. И только сама Ира улыбалась смущенной, болезненной улыбкой.

После обеда начались сборы. Анна Матвеевна настаивала, чтобы Яша надел вторые брюки. Ира решительно воспротивилась. Она добрый час убеждала Анну Матвеевну, пока не настояла на своем.

Но когда Ира заикнулась о ботинках, мать замахала руками и всем видом своим дала понять, что не имеет смысла даже обсуждать этот вопрос.

— Или валенки, или пусть сидит дома, — объявила она.

— Ну, хорошо, — поспешно согласилась Ира, — пока можно и в валенках.

Ему пришлось еще надеть теплое зимнее полупальто с большим воротником. Провожаемый бесконечными вздохами матери, Яша вышел следом за Ирой из дому. Очутившись на морозе, он поежился. Все-таки у него не было никакого желания тащиться в лес с этими лыжами и палками. Ничего хорошего он от них не ожидал.

— Пойдемте, пожалуйста, поскорее, — попросил он Иру, — а то еще кто-нибудь из ребят увидит, засмеют тогда.

— Да, вид у тебя действительно не спортивный, — согласилась Ира. — Но все это только временные уступки твоей матери. Я уверена, что ты полюбишь лыжи и в будущем сможешь обходиться без этого маскарада.

Она еще раз оглядела Яшу и, покачав головой, засмеялась. Прохожие оглядывались на Яшу с непонятным для него любопытством, иронически улыбались.

Много хлопот доставили ему лыжи и палки. Они никак не хотели лежать вместе и топырились во все стороны.

Девушка тоже не особенно ловко справлялась со своей ношей и всю дорогу морщилась.

Они выбрали самое безлюдное место. Отсюда начинались заброшенные, присыпанные изморозью лыжные дорожки.

Ира первая бросила лыжи на снег и начала застегивать крепления на ботинках. Яша последовал ее примеру. Он вспотел, пока застегнул как следует ремни на валенках. Выпрямившись, Яша с удивлением увидел, что Ира барахтается в снегу. Лыжи цеплялись друг за друга, руки зарывались в снег. Вид ее был таким комичным, что Яша прыснул.

— Потешайся, потешайся, — сказала Ира, поднимаясь наконец на ноги и отряхиваясь от снега. — Вот сейчас посмотрим, как у тебя получится.

Разведя палки далеко в стороны, Яша сделал первый робкий шаг. Он шел словно ощупывая почву. Ира пошла впереди него. Ее движения были такими же неловкими.

— Так разве вы не умеете ходить на лыжах? — удивился Яша. — А я думал…

— Думал, думал, — передразнила его Ира. — С чего это я должна уметь? Я тоже думала, что это пустяки, а вон что получается.

Яше стало немного не по себе: выходит, это из-за него Ира сама вынуждена встать на лыжи, из-за него она, жертвуя временем, откладывая спешные дела, потащилась в лес.

Лыжная дорожка пошла немного под уклон. Яша, пытаясь сохранить равновесие, закачался из стороны в сторону, замахал палками. Лыжа наехала на лыжу, и он ткнулся лицом в снег. Он пытался встать, но разъехавшиеся лыжи держали ноги, руки не находили опоры в глубоком снегу, который набился в рукавицы, в валенки, залепил лицо. Мысленно Яша проклинал свое бессилие и каялся, что поехал на лыжах.

А Ира стояла над ним и покатывалась от смеха.

Наконец ему удалось высвободить одну ногу. Сначала он сел, мотом встал. Лицо горело. Яша был весь в поту.

— Ну, вот и все, — сказала Ира. — Поехали дальше.

Домой Яша возвратился едва живым. Он набросился на поданную Анной Матвеевной еду с таким остервенением, которое и перепугало ее и обрадовало. Сначала он не различал даже вкус пищи и что он, собственно, ест. Только когда миновал первый приступ голода, Яша с изумлением убедился, что уничтожает самое нелюбимое блюдо: свинину с гречневой кашей.

— Нет, эта девушка прямо волшебница, — проговорила Анна Матвеевна, убирая пустые тарелки. — Какое счастье, что она появилась в нашем доме.

3

Ночью Яша чувствовал себя так, словно его тело было избито палками. Болели мышцы, в особенности поясница, предплечья, бедра.

Утром Яша едва встал на ноги. Такого разбитого состояния у него еще не случалось, он едва мог передвигаться по комнате.

— Больше я ни на каких лыжах не поеду, — заявил он матери.

— А я что говорила? — обрадовалась Анна Матвеевна. — Вот что значит не слушать матери. Разве мыслимо такому слабому ребенку тащиться зимой в лес?

Всю неделю Яша не видел Иры. Дважды он заходил к ней на квартиру, но оба раза не заставал дома.

Она сама появилась у Якимовых. Возвратившись из школы, Яша увидел в углу прихожей знакомые ему две пары лыж. Никакие отговорки не помогли. Ира проявила самое непонятное упрямство, против которого не смогли устоять даже объединенные усилия Яши и Анны Матвеевны.

Опять Яша и Ира бродили по лесу; как и в прошлый раз, бултыхались в снегу, помогали друг другу подниматься на ноги. Они отважились даже покататься с небольших горок, что доставило обоим истинное удовольствие.

После второй прогулки уже не так болела спина, хотя самочувствие все еще было неважным.

Спустя четыре дня Яша и Ира совершили третью лыжную прогулку. С тех пор не проходило недели, чтобы они не побывали в лесу.

Зимний лес имел особую прелесть. Посеребренные изморозью, точно заснувшие сосны плотной стеной теснились вдоль лыжных дорожек. Стройные молодые сосенки мохнатыми хвойными лапами цеплялись за одежду. На фоне нетронутых сугробов зелень хвои казалась особенно темной, почти черной.

А вверху, в просветах между ветвей, голубело небо. Воздух был удивительно чист, он сам вливался в легкие, от него во всем теле появлялась приятная бодрость.

Однажды Ира не смогла прийти к Якимовым, как обещала, и очередная прогулка в лес не состоялась. Яша был так огорчен, что не пошел на занятия в технической станции. Без всякой надобности он заглядывал в прихожую, где стояли оставленные Ирой лыжи, часто подходил к окну, в которое светило не греющее, но яркое зимнее солнце.

На другой день Ира тоже не пришла. Анна Матвеевна, видя сына расстроенным, сказала:

— Ира, наверное, очень занята. Нельзя злоупотреблять ее вниманием. Может быть, ты сумеешь обойтись без нее?

— Одному? — недоумевая спросил Яша.

— Недалеко, разумеется.

Замирая от собственной решимости, Яша оделся, собрал лыжи и отправился в лес. Он испытывал тайную гордость собой, этим необыкновенным поступком.

Так, в одиночку он сходил в лес еще и еще. Вскоре Яша стал замечать, что одежда стесняет движения, отнимает часть усилий. В один из своих самостоятельных походов он решился снять шубу. Та часть леса, где он находился, всегда оставалась безлюдной. Яша повесил шубу на сучок сосны. Движения его сразу стали намного свободнее, сильнее. Он быстрее заскользил по лыжне.

Лыжная дорожка вывела его на край пологого, но довольно длинного склона. Он долго стоял в нерешительности, не отваживаясь скатиться вниз. Потом словно кто-то посторонний подтолкнул его. Сердце в груди Яши остановилось от сладостного и удивительного ощущения нарастающей скорости. Теряя самообладание, он отдался на волю судьбы. Колени его ослабли, в любое мгновение он готов был потерять равновесие и упасть.

Но склон оказался ровным и укатанным, скорость была не так уж велика. Еще прежде чем достигнуть самого опасного места — склона-перехода с крутизны на плоскость, — Яша овладел собой настолько, что исчезла предательская слабость в коленях. Теперь он начал испытывать наслаждение скоростью едва ли представляющей интерес для самого посредственного лыжника.

На переходе Яшу слегка встряхнуло, бросило вперед. Он изогнулся в одну сторону, в другую, растопырил руки, приготовился упасть и… устоял!

Из груди его вырвался невольный крик торжества. Для Яши это была первая большая победа на спортивном поприще. Он еще раз скатился со склона и еще раз устоял. В третий раз лыжи его разъехались, он перевернулся и долго не мог подняться на ноги, потому что при падении растерял палки. Но неудача вместо того, чтобы отбить охоту, еще больше распалила Яшу. До самой темноты он катался то с одной горки, то с другой и домой возвратился с обледеневшими волосами, побелевшей от замерзшего пота спиной и в вымокшей одежде. Усталости не ощущалось, а аппетит был отменный.

…Отшумела весна 1939 года, шестнадцатая весна Яши Якимова. Впервые встретил он весну без простудных заболеваний, у него даже исчез насморк, цвет лица стал здоровым, на щеках появился румянец.

Приближались экзамены за седьмой класс. Филипп Андреевич после работы заходил в комнату к сыну, садился рядом и принимался перелистывать его школьные тетради.

— Ну и неразбериха у тебя, Яков, — удивлялся он, — не отметки, а винегрет из отметок: «посредственно»… «отлично»… «плохо»… «хорошо»… Почему «плохо»?

— Не успел все примеры решить, звонок, наверное, раньше дали.

— Опять не успел… Значит, думал о чем-нибудь другом. Ты все мечтательный какой-то. О чем ты мечтаешь?

Яша смущенно пожал плечами.

— А что же ты на заводе будешь делать? Там, брат, не будут ждать, пока ты с небес спустишься. Седьмой кончишь, куда тебя? В техникум? Или десятилетку будешь кончать?

— Не знаю. Я об этом еще не думал.

— А кем ты хочешь стать? — спросил однажды отец.

Яша сдвинул брови и долго смотрел себе в ноги. Этот вопрос всегда заставал его врасплох.

— Не знаю…

— Мы с матерью решили, что тебе надо кончить десятилетку. Потом сможешь пойти в институт, хоть куда. Ну, что скажешь?

— У нас никто в техникум не уходит. И я не хочу с ребятами расставаться.

— Расставаться — что. У каждого своя дорога. Рано или поздно все равно во все стороны рассыплетесь. Страна большая. Ладно. Пока седьмой закончи, да так, чтобы за тебя краснеть не пришлось. Что повторяешь?

— Географию.

— Ага, ясно. Хорошая наука, — Филипп Андреевич посмотрел на карту полушарий, занявшую добрую половину стены. — Видишь, вон Гитлер и Муссолини собираются всю географию по-своему устроить.

— И японцы тоже, — подсказал Яша.

— Ну, с японцами разговор будет короче.

Беседа отца с сыном была прервана появлением Анны Матвеевны, которая позвала их ужинать.

4

Летом началось затяжными дождями. Детскую техническую станцию закрыли на ремонт. Последние дни экзаменов Яша не вставал из-за стола. Повторял он за день не так уж много, но подолгу размышлял над каждой фразой, над каждым рисунком в учебнике.

Русские былины оживали в его воображении. Илья Муромец мчался на печенегов с поднятой палицей, опустошая ряды врагов, оставляя за собой переулочки и улочки… Святослав шел со своими дружинами на Царьград…

География оживала походами Пржевальского на восток, Амундсена к Северному полюсу, раскрывала перед Яшей просторы бурных океанов, недоступные горные хребты, мрачные дебри лесов.

Только теоремы никак не трогали живого воображения мальчика. Они оставались мертвыми и неподвижными формами углов, окружностей, многоугольников.

В общем, экзамены за седьмой класс прошли с недурными для Яши результатами: по математике «посредственно», по химии — тоже, зато по остальным предметам одни «отлично». Разумеется, если уж очень сильно постараться, можно было бы вместо «посов» получить что-нибудь повыше, но только Яша никак не мог себя заставить сделать это. Он отдавал силы только тому, что вызывало в нем искренний интерес.

Ира пришла в школу поздравить комсомольцев с окончанием седьмого класса, а после этого забежала к Якимовым.

— Молодец, молодец, Яшенька! — весело крикнула она. — Хоть и очень хочется тебя за «посы» поругать… Но уж как он по литературе, по географии, по истории отвечал — блестяще! Поздравляю!

Она расцеловала его в обе щеки. Яша смутился, но не выдержал и тоже обнял Иру. Так они стояли — одна посмеиваясь, другой — смущенный от счастья.

— Вот тебе подарок от меня за успехи. — Девушка сунула, ему в руки завернутую в газету очень толстую книгу.

— Что это?

— А ты взгляни.

Яша осторожно развернул газету. Книга называлась «Небесный мир». Она была в роскошном тисненом переплете с золотой хвостатой кометой на темно-голубом звездном небе. Текст был напечатан на плотной глянцевой бумаге, с множеством иллюстраций. Кроме того, в книге имелось много вклеек и среди них цветные фантастические пейзажи Луны, Марса, Венеры…

— Астрономия, — сказал отец, взглянув на книгу. — В десятом классе будет как раз кстати.

Подарок нисколько не обрадовал Яшу, но глаза девушки блестели: наверное, сама она придавала книге большое значение. Поэтому Яша принялся благодарить.

— Ну, хватит обниматься, — сказала Анна Матвеевна, — идемте пить чай. Яша, не мучай ты Иру, дай ты ей отдохнуть.

Оставшись один, Яша запрятал «Небесный мир» в стол, чтобы больше не доставать его. А Иру он любил и без всяких подарков — это может понять только тот, кто во время тяжелой болезни, надолго прикованный к постели, ощущал на себе заботу настоящего друга, всегда видел его рядом с собой.

В первых числах июля в Южноуральске установилась жаркая солнечная погода. Михаил, Борис и Яша часто уходили в лес, на берег реки. Однажды Яша отважился выкупаться. Потом он всю ночь со страхом ожидал, что у него поднимется температура. Но все обошлось благополучно. Тогда он стал купаться каждый день. Борис и Миша учили его плавать. Тело Яши покрылось загаром, окрепло.

В июле закончился ремонт технической станции. Яша уже томился нетерпением. Конечно, он мог бы мастерить что-нибудь и дома, но его тянуло работать вместе с ребятами. Там как-то все выглядело по-серьезному, по-настоящему… Под руками были токарные станки, электропаяльник, слесарный и столярный инструменты. И, главное, — теперь ребятами руководил настоящий инженер-электрик Аркадий Исаевич Гоберман, успевший сразу же найти с ними общий язык.

Яшу Аркадий Исаевич встретил очень радушно, обнял за плечи, встряхнул.

— Как дела, бригадир? — спросил он. — Чем заниматься будем?

— Разве я бригадир? — удивился Яша.

— А как же? Раз ведущий, значит бригадир. Это у нас на заводе такой порядок заведен — в бригадиры застрельщиков назначать. Станцию хорошо отремонтировали?

— Очень.

— То-то. Комсомольская организация завода над нами шефство приняла. Теперь у нас не станция, а свой маленький завод будет — все для нас сделают…

— Шлифовальный бы станок…

— Будет и шлифовальный!

Моделистов технической станции Аркадий Исаевич разбил на секции: авиамодельную, электротехническую, механическую, корабельную. Яша выбрал электротехническую, но по-прежнему случалось, что он вдруг увлекался постройкой модели экскаватора в механической секции или вмешивался в сборку модели самолета с бензиновым моторчиком.

Аркадий Исаевич вначале относился к этому неодобрительно, пока не убедился, что во всех случаях Яша не оставляй начатого, не доведя его до конца. С интересом присматриваясь к мальчику, Гоберман все более убеждался, что перед ним очень способный и любознательный подросток. Разумеется, было бы куда лучше, если бы он увлекался чем-нибудь одним, определяющим его будущность.

Аркадий Исаевич попробовал определить, кем же может стать Яша. Если судить по любви мальчика к слесарным работам, из него выйдет неплохой лекальщик. Но Яша хорошо ориентировался также в чертежах и схемах; начиная изготовление модели, он заранее и до мелочей продумывал весь процесс. Это говорило о задатках конструктора… или технолога.

«Так или иначе, — мысленно сделал вывод Гоберман, — а производственник из мальчика выйдет отличный».

…Однажды вечером Яша вспомнил о подарке Иры. Он выдвинул ящик стола и достал «Небесный мир». До сих пор ему как-то не приходилось читать книг научно-популярного содержания. А эта была к тому же непривычно объемистой. Об астрономии Яша знал только то, что рассказывалось в фантастических романах.

Но книга пестрела картинками, а вечер оказался свободным.

Яша сел к столу и принялся листать. Первый раздел о методах исследования, применяемых в астрономии, был опущен полностью. Строение вселенной и теории о происхождении небесных тел тоже не остановили на себе внимания Яши, хотя фотографии Пулковской обсерватории, иллюстрации, рассказывающие о драматических эпизодах из жизни Галилея, Коперника и Бруно, он рассматривал долго и вдумчиво.

Больше всего Яшу заинтересовали описания Луны и Марса. На этот счет у него имелся уже некоторый запас знаний, почерпнутый из фантастических романов. Ему вспомнились «Аэлита», «Первые люди на Луне», «Прыжок в ничто». Красочные пейзажи в «Небесном мире» как бы дополняли эти произведения. Они тоже были фантастическими. Видно, художник сам находился под впечатлением фантастики и вложил в картины плоды своего взволнованного воображения.

Яша несколько раз возвращался к пейзажам Луны и Марса. Особенно пристально он рассматривал лунный мир, хаотичное нагромождение скал, ущелий, кратеров.

Закрыв книгу, Яша немного посидел в раздумье. Затем положил ее в стол и запер на ключ.

Спустя несколько дней он опять вспомнил о «Небесном мире». Книга была словно заколдована, она влекла к себе. На этот раз Яша не только просмотрел заново картинки, но немножко прочел о Луне и о Марсе. Изложение было понятным и увлекательным. Автор переносил читателя с Земли в космическое пространство и вместо сухих, не укладывающихся в сознании астрономических чисел, давал образные сравнения, заставлял работать воображение.

Еще и еще раз ожили все фантастические романы о космических перелетах, прочитанные Яшей. Их давала ему Ира. Она же останавливала его внимание на том, что более всего волновало ее самое, и это почему-то наиболее цепко держалось в его памяти. Не потому ли, что оба они мечтали слишком страстно, слишком много?

«Небесный мир» взвихрил всю эту осевшую в глубине души массу впечатлений.

Из стола Яша переложил книгу на полку. Теперь она постоянно находилась перед его глазами. Он читал ее беспорядочно: то о Сатурне, то о происхождении Вселенной, то снова о Луне, иногда начинал просто с первого попавшегося ему на глаза абзаца.

Раздел «Есть ли жизнь на других планетах» испортил ему все впечатление. Как на других планетах нет и не могло быть разумных существ, подобных людям? Но именно к мысли, что они есть хотя бы на Марсе и на Венере, приучили его фантастические романы и его собственные размышления. И вдруг… Не верить книге Яша не мог. Обескураженный, с таким чувством, словно у него похитили что-то очень ценное, Яша захлопнул книгу.

«Небесный мир» снова перекочевал в самый дальний ящик стола.

…В конце июля горком комсомола направил Ирину Пескову в Москву на курсы. Яша отмечал по календарю дни, оставшиеся до ее возвращения. До сих пор чувство разлуки с близкими людьми было ему неведомо. Ожидание Иры с каждым днем становилось для него все более томительным.

Ира возвратилась в середине сентября. Яша вместе с Тамарой Николаевной пошел встречать ее на вокзал. Последние минуты перед приходом поезда он нервно переступал с ноги на ногу, надоедая Тамаре Николаевне все одними и теми же вопросами: «С этим ли поездом приезжает Ира?», «Не опаздывает ли поезд?», «А может, в телеграмме перепутано число?»

Поезд пришел с опозданием на восемь минут, которые Яше показались восемью часами. Наконец он услышал далекий паровозный гудок, заставивший его радостно вздрогнуть. Паровоз, пуская вверх струйки пара, важно проплывал мимо. Мелькнул первый вагон, второй, третий… В тамбуре четвертого вагона Яша увидел Иру с чемоданом в руках. Он вскрикнул и бросился вслед за вагоном, продираясь сквозь толпу встречающих.

Тамара Николаевна осталась сзади. Яшу толкали, ругали, он смял чей-то букет, больно ударился о чей-то чемодан, но ничего не слышал, не замечал и видел только тамбур четвертого вагона.

Ира заметила Яшу, она улыбалась и махала рукой.

— Ира!

— Яшенька, таракан, здравствуй! Ну, что же ты стоишь? Давай поцелуемся. Я страшно по тебе соскучилась.

Он неловко и неумело ткнулся в ее губы, схватил за руку, никак не хотел отпускать и мешал ей обняться с матерью. Пунцовый от счастья Яша нес чемодан Иры и все поглядывал на ее лицо. У Яши не было сестры, но если бы его спросили, какую сестру он желает иметь, он, не задумываясь, ответил бы, что только такую, как Ира.

Всю дорогу до дома Ира делилась своими впечатлениями о Москве: рассказывала о метро, о Большом театре, о Третьяковской галерее, об огромном строительстве в столице и во всех городах, мимо которых проезжала.

Яша слушал не перебивая. Впечатления Иры становились его собственными впечатлениями. Потом она расспрашивала Тамару Николаевну и Яшу об южноуральских новостях. Яше нечего было рассказывать: занятия в школе идут хорошо, его класс пока один из первых по успеваемости. Две стенных газеты выпустили. В технической станции получили два новых станка: шлифовальный и строгальный. Их собрали заводские комсомольцы из отходов производства во внеурочное время. Теперь авиамодельная секция сможет изготовить модель двигателя внутреннего сгорания для летающей модели самолета.

— Да это же замечательные новости! — обрадовалась Ира. — Из вас Гоберман еще до института инженеров сделает. И ты очень изменился, Яшенька. Правда, мама, Яша изменился? Загорел, поправился, в плечах раздался.

— За два-то месяца? — засмеялся Яша.

— За год.

— Помню, когда ты первый раз к нам пришел, — сказала Тамара Николаевна, — я даже испугалась. Такой худой… Теперь уж совсем не то…

— А знаете, кто в этом виноват? — спросил Яша, крепче сжимая руку Иры.

— Ой, лучше мы в другой раз будем угадывать! — засмеялась Ира.

Войдя в комнату, она сняла берет, встряхнула волосами.

— Давайте чай пить, — предложила она. — Я привезла московских конфет и яблок. И тебе, Яшенька, тоже кое-что привезла.

Ира раскрыла чемодан и начала выкладывать подарки на стол. Яше она протянула длинный круглый предмет, упакованный в плотную желтую бумагу. Яша тут же развернул подарок. В руках его оказался… телескоп! Настоящий телескоп, изготовленный на фабрике наглядных пособий. В печатной, приложенной к нему инструкции говорилось, что с его помощью можно производить очень многие астрономические наблюдения, как-то: изучить кратеры Луны, видеть каналы Марса…

— Нравится? — спросила Ира.

— Ага…

Яша так и не догадался поблагодарить за подарок, он был слишком ошеломлен. Да Ира и не обижалась. Радость смуглого друга была ей дороже всяких благодарностей. Телескоп стоил несколько дороговато для ее заработка. Пришлось отказаться от многого, даже от искушения купить модную блузку с ришелье. После покупки телескопа и билета до Южноуральска ее денежный резерв составил… восемьдесят три копейки! Беда, подумаешь. Ира удивляла спутников по вагону своим воздержанием от пиши и неистощимым юмором. Смех не утихал там, где находилась Ирина.

Юмор — признак душевного здоровья, аппетит — признак физического. Ира в достаточной степени обладала тем и другим. Она не отказывалась от приглашений разделить трапезу, ибо ее приглашали не из жалости, а от чистого сердца.

5

В тот же вечер с помощью Бориса Сивкова Яша установил телескоп на треноге от самодельного фотоаппарата. Телескоп вынесли во двор. Уже стемнело, на небе высыпали звезды, над крышей сарая висел ущербленный диск луны. Телескоп, пристроенный на высокую треногу, походил на пушку.

— Как бы нам Луну не разбить, — пошутил Борис, — запросто. Уж тут, как от торпеды, не отвертишься.

Яша присел у окуляра и стал наводить трубу на желтый полумесяц. Луна все время ускользала из поля зрения, прыгая то вправо, то влево, то вверх, то вниз. Наконец, желтое сияние заслонило собой все поле объектива. Теперь оставалось отрегулировать резкость.

И вот по мере того как Яша поворачивал регулировочный винт, перед ним все более отчетливо вырисовывалась необычайная картина. Он знал, что именно должен увидеть: в «Небесном мире» имелись фотографии Луны, заснятые через объектив большого телескопа обсерватории. Но то, что Яша увидел, поразило его. Вместо привычного плоского диска перед его глазами возник повисший в пространстве шар, затененный с одной стороны. Он был в складках, как печеное яблоко — и эти складки были горы! Горные ущелья, среди которых бродил Кэйвор, среди которых бродил и он, Яша, в своих мечтах.

Яша долго не мог оторваться от окуляра, чтобы уступить место Борису. Восторженные возгласы Яши так разожгли Бориса, что тот волчком вертелся вокруг телескопа.

— Ну, что ты там увидел? — удивлялся Борис, то размахивая руками, то засовывая их в карманы штанов. — Не понимаю, что можно увидеть в такие стекла. Сильно увеличивает? А? Не лунных ли жителей ты разглядел?

Пристраиваясь на место Яши, Борис едва не перевернул телескоп. Потом он долго не мог сообразить, что видит, а когда после объяснений Яши понял, что перед ним горная поверхность, он громко ахнул и, подняв голову, принялся смотреть на Луну просто так, мимо телескопа.

— Чудеса! — произнес он и опять прильнул к окуляру.

И так несколько раз: то посмотрит на Луну через телескоп, то просто невооруженным глазом. И все ахал и хлопал себя по коленям, пока Яша снова не занял его место.

Утомившись от наблюдений, они долго обсуждали виденное. Яше казалось, что он заглянул в таинственный мир через крохотное волшебное окошечко.

Борис ушел домой, а Яша никак не мог оторваться от телескопа. Ночь словно прислушивалась к смятению, охватившему Яшу, к его восторгам. Было очень тихо и очень темно. Звезды перемигивались разноцветными огоньками. С едва слышным шуршанием ложился на землю опадавший лист тополя.

Возвратившись в комнату, Яша присел к столу и задумался. Какой же необычный мир скрывается там, в бездонной глубине космического пространства! Мир еще неизведанный, наполненный тайнами. Яша хотел знать о нем все, все!

Он поспешно открыл ящик стола и достал недочитанную книгу, подарок Иры.

Но в комнату вошел отец.

— Уроки сделаны?

— Нет еще…

— Когда же ты собираешься их делать? Уже десять часов. Дай-ка я пока книгу полистаю.

Пожалуй, так быстро домашних заданий Яша еще не делал. К двенадцати часам было готово все: и математика, и русский, и химия.

— А теперь спать. — Филипп Андреевич захлопнул книгу и сам положил ее в стол. — Только не копайся. Тебе нужен отдых. Я смотрю, Ира немножко не в ту сторону тебя направляет. Для чего ей понадобилось покупать телескоп… — Он покачал головой. — Книги еще куда ни шло. Ну, спать, спать!

Огорченный Яша подчинился. Потушив свет, он слушал, как укладываются в соседней комнате родители. В квартире наступила тишина. Но Яше не спалось, возбуждение гнало сон. Услышав богатырский храп отца, он откинул одеяло, спустил ноги и нащупал на стене выключатель.

Утром Анна Матвеевна заметила, что в комнате Яши горит свет. Она приоткрыла дверь и поманила к себе Филиппа Андреевича. Яша спал, сидя за столом, уронив голову на книгу и обхватив ее руками. На лице его, не успев погаснуть, застыла улыбка.

Филипп Андреевич покачал головой.

— Не пойму я ни Ирину, ни нашего Якова, — сказал он Анне Матвеевне. — Время сейчас такое, что не астрономией надо заниматься, а заводы строить и себя к этому готовить. Сама-то Ирина с новостроек не вылазит. Чего же она ему в голову вколачивает? И Яков — ухватился за астрономию. За все хватается. Кем он у нас в конце концов будет?

— Ира ему плохого не желает, — возразила Анна Матвеевна.

— Это верно. — Филипп Андреевич осторожно прикрыл двери. — Да только она сама-то еще девочка.

«Небесный мир» был дважды прочитан от корки до корки. Пришедшая как-то к Якимовым Ирина увидела книгу раскрытой на столе.

— Что, все картинки рассматриваешь? — спросила она Яшу.

— Как так картинки? — обиделся Яша. — Прочел я вашу книгу.

— Всю? — Ира с недоверием посмотрела на Яшу и провела ладонью по переплету «Небесного мира»: в книге было шестьсот двадцать страниц.

— Всю.

— Ой, не говори мне неправды, Яша! А то вот возьму и проверю. Ты ведь знаешь — я хвастунов терпеть не могу.

— Была нужда, — уже рассердился Яша. — Проверяйте.

Ира села на стул и положила книгу на колени. Яша стоял перед нею, прислонившись спиною к столу и засунув руки в карманы.

— Хорошо, Яков Филиппыч… — Ира придала своему лицу строгое, официальное выражение и наугад раскрыла «Небесный мир». — Ну-ка, вот… падающие звезды…

— …небесные гости и бомбардировщики! — подхватил Яша. — Метеориты!

Он говорил легко и просто. Содержание раздела без особого напряжения удержалось в памяти. Ира, разумеется, не собиралась устраивать никакой проверки, но первые же объяснения Яши показали ей, что он отлично усвоил то, о чем говорил. Между тем книга была открыта наугад.

Следуя за рассказом Яши, Ира перелистнула страницу. Рассказ был безошибочным и… подозрительно исчерпывающим.

— Уж очень тебе метеориты понравились, — пошутила Ира. — Здесь и картинки такие, что засмотришься. «Дождь падающих звезд в ноябре 1866 года». Рисунок современника… А что ты еще читал?

— Да я же сказал — всю книгу.

Она раскрыла «Небесный мир» в другом месте. Попался самый трудный раздел: «Методы исследования, применяемые в астрономии». Но, опустив голову и сдвинув брови, Яша вспомнил понятия о параллаксах, азимутах, аберрации, явление Доплера, принципы работы рефракторов и рефлекторов.

Тогда Ира стала листать страницу за страницей, ожидая, когда, наконец, собьется Яша. Астрономия была для него наукой новой, разобраться самостоятельно в четыре месяца даже в таком популярном изложении… нет! Не верится.

Они добрались до описания Луны. Тут Яша дал себе волю. Он не просто рассказывал, он читал в своей памяти строчки «Небесного мира».

— Зубрил? — Ира с досадой захлопнула книгу.

— У нас только девчонки зубрят.

— Не умничай, пожалуйста. Не мог же ты наизусть выучить целые страницы.

— А я их и не выучивал, они сами… запомнились.

— Хорошо, очень хорошо, — Ира покусывала губы. — Сейчас еще попробуем. Вот — Марс. Ну-ка!

Опять она угадала на самое интересное. Яша чеканил слова, как монеты, и, по мере того, как он говорил, росло его собственное возбуждение. Голос его срывался, Яша наслаждался тем, что память так легко и так обильно возвращает ему прочитанное. Рассказывая, он видел перед собой не только книжные строки, перед ним раскрывался неведомый и таинственный небесный мир. Он овладевал воображением подростка все сильнее, все глубже проникал в его душу.

Не выдержав, Ира захлопнула книгу и швырнула ее на стол. Прижав ладони к порозовевшим щекам, она долго и внимательно смотрела в лицо Яши, смотрела так, словно видела его впервые.

— Я никогда не думала, что у тебя такая удивительная память, — проговорила она после долгого раздумья. — Я знала… мне говорили, что ты способный мальчик, но… но ничего подобного я не ожидала. Нет, этого я не ожидала. Просто невероятно.

Она прижала пальцы к глазам и еще о чем-то думала. Восторг Яши между тем прошел, возбуждение остыло. Он с недоумением смотрел на Иру и слушал ее бессвязные рассуждения.

— Скажи, Яша, — спросила Ира, отнимая пальцы от глаз, — ты с увлечением читал «Небесный мир» или просто так… ну, как, например, какой-нибудь учебник? Откуда у тебя хватило терпения одолеть такую объемистую книгу?

— Сначала она мне показалась скучной, — сознался Яша, — а вот как дошел до Луны и Марса… И самое главное, тут виноват ваш телескоп. После телескопа я сразу прочел все.

— Я очень рада за тебя, Яша, — сказала Ира. — Ты даже представить себе не можешь, как я рада.

В ее голосе, в ее взгляде было столько тепла и заботы, что Яша порывисто схватил руку Иры и доверчиво прижался к ней, как прижимался к руке матери.

6

Друзья Яши удивились: он перестал ходить в техническую станцию. Удивлен и огорчен был Аркадий Исаевич. Он решил, что, вероятно, чем-то обидел Яшу.

Но Яша никем не был обижен. Придя из школы, он садился за уроки, делал их торопливо, не поднимаясь из-за стола. Освободившись от домашних заданий, он, раскрывал принесенную из городской библиотеки книгу. Борис Сивков немало подивился, застав его за чтением «Курса астрономии».

— Да мы же ее и так изучать будем, — сказал Борис. — Чего это ты придумал?

— Чего… Просто интересно.

— Какую-нибудь модель придумываешь?

Яша покачал головой. Нет, на этот раз моделей не предвиделось. Вот если бы по-настоящему полететь на Марс, как в «Аэлите», или на Луну, как летал Кэвор… А пока ему хочется узнать то, что уже известно ученым.

Но чем больше Яша читал, тем сильнее чувствовал неудовлетворенность. В книгах не было рассказов очевидцев, которые сами исходили бы ущелья Луны, купались в каналах Марса и вообще побывали бы за пределами тяготения Земли. Фантазия начала утомлять.

Что бродило в душе Яши? Какой сложный процесс шел в его беспокойной голове? Яша подолгу сидел над книгой в раздумье, сны становились тревожными. Иногда его томило беспричинное беспокойство, появлялась грусть.

А над городом уже отшумели осенние дожди. Проснувшись однажды утром и выглянув в окно, Яша увидел крыши домов, деревья, землю — все в снегу. Снег, тяжелый и пушистый, падал весь день. Клейкие тучи висели над самыми крышами, но день был уже не такой серый, как осенью.

…Ночью пришло решение. Яша проснулся от такого ощущения, будто кто-то резко толкнул его. Он долго лежал, глядя в темноту широко открытыми глазами.

Побывать на Луне, на Марсе — мечта. Но что, если побывать не в мечте, а на самом деле? Конечно, сейчас это невозможно, и не только для него, а вообще. Корабли для полета в космическое пространство остаются нерешенной проблемой… Так вот он, Яков Якимов, посвятит свою будущность, всю свою жизнь разрешению этой проблемы. Он создаст первый межпланетный корабль! И он же первым ринется в неизведанные глубины небесного мира!

Яше показалось, что над ним загудел ураган, что земля содрогнулась, мир как-то изменился, а сам он стал уже совсем не таким, каким был вчера.

Утром Анна Матвеевна посмотрела на сына и удивилась.

— Что с тобой? У тебя жар. Не заболел ли?

— Нет, мама, я совершенно здоров, — ответил Яша. — Ты не обращай внимания, пожалуйста. У меня мысли такие.

Однако держать в себе нахлынувший поток новых ощущений Яша не мог. Несколько дней он еще крепился, но потом пошел к Ире.

Девушка внимательно выслушала его сбивчивое и взволнованное объяснение. Ира понимала, что теперь от нее очень многое зависит в судьбе Яши.

Ей сразу же стало ясно, что в этот миг она может навсегда оттолкнуть от себя Яшу одним неосторожным словом. Нужно как-то дать отстояться в нем новому сильному чувству. Постоянно ли оно? Не охладеет ли Яша к новому порыву, как охладевал к своим прежним затеям? Чего только не бывает в переходном возрасте…

— Все это очень серьезно, Яша, — сказала она. — Проблема космического перелета — великая проблема. Вспомни Циолковского. Тут может быть очень много неудач, много разочарований. Тебе придется исследовать, искать, то есть идти непроторенными дорожками.

— Вы считаете, что я не гожусь для этого?

— Я считаю, что ты, именно ты и рожден для этого.

— Ира! — Яша с такой силой сжал ее руку, что девушка поморщилась.

— Только не горячись, дружок. Здесь тебе не удастся достичь чего-либо с такой легкостью, с какой ты строил фотоаппарат или модель самолета.

— Да я же понимаю, понимаю!

— Ой, ничего ты покуда не понимаешь, Яшка! — Ира дернула его за ухо. — Остынь, слышишь! А вообще-то замечательно: полет на Луну. Я тоже часто мечтала об этом. Хорошо бы нам вместе? А? Я полечу, будь уверен! Не струшу. Вот войдем мы в такой корабль, закроем за собой люк, сядем за управление… Потом — представляешь? — рев мотора, нас вдавливает в сидения, дух захватывает. И вот мы уже мчимся над облаками навстречу неизвестности. Сначала берем курс на Луну.

Забыв о своей миссии советчика, Ира сама разволновалась. Опомнившись, она посмотрела на Яшу. У того были строго поджаты губы, опущены глаза. Он не мечтал, он думал.

— Ильюшин, Яковлев… тоже с небольшого начинали, — сказал он. — А сейчас наши самолеты лучшие в мире. Как вы думаете, с чего начать мне?

Вопрос застал Иру врасплох.

— Я думаю, — ответила она, смешавшись, — тебе прежде всего надо закончить десятилетку, а потом пойти в институт.

— А в какой?

Института, где учили бы строить межпланетные корабли, пока не существовало.

— А это уж давай вместе думать, Яшенька, — нашлась Ира. — Такой вопрос сразу не решают.

…Зима. Первые морозы сделали снежный покров плотным, снег сухим. Солнце, низко повисшее над лесом, заставляло искриться сугробы на полянах и просеках.

Хорошо мчаться вниз по укатанной лыжне, подгоняя себя упругими толчками палок. Ветер иглами колет лицо, забирается под куртку. От стремительного движения захватывает дыхание, во всем теле появляется необыкновенная легкость, кажется, вот сейчас оторвешься от земли и подобно птице взмоешь в воздух.

Яша уже не новичок в лыжном спорте, хотя и нельзя сказать, что он владеет лыжами в совершенстве. Быстрее всего сдает дыхание: через пять-восемь минут непрерывного движения Яша вынужден останавливаться и отдыхать. Михаил и Борис терпеливо поджидают его. Борис неутомимый бегун, он может идти без отдыха часами, лыжные походы для него излюбленное дело.

Яша следует за друзьями до спуска к реке. Здесь он остается кататься с гор, а Михаил и Борис продолжают путь вдоль реки по укатанной двадцатикилометровке.

В этом году на Яше настоящая лыжная одежда: костюм, ботинки, легкая «финка». Ира попробовала как-то выйти вместе с ним в лес, но у нее, как и в прошлом году, ничего не получилось. Яше приходилось все время помогать ей подниматься на ноги.

— Нет, нет, с меня довольно, — сказала она, возвращаясь домой, — теперь я тебе в лыжах не товарищ. Понял, таракан? Катайся без меня.

И он бывал в лесу так часто, как только это было возможно.

7

Яша стал постоянным посетителем читального зала городской библиотеки. Он просматривал многие технические журналы, имеющие отношение к авиации, перебирал книги по реактивной технике.

Реактивная техника…

Сведений по ней было и много… и вместе с тем очень мало для Яши. Вся теория ее излагалась с помощью дифференциальных и интегральных уравнений. Понять, о чем ведет речь автор, Яша мог лишь по догадкам да по коротким текстовым отрывкам. Ему стало ясно только одно: реактивная техника находится в стадии зарождения. Конструкторы реактивных двигателей ставят перед собой более скромные задачи, чем Яков Якимов. О межпланетных кораблях речи пока и не велось, о межпланетных перелетах говорилось только в популярных статьях как об очень далекой перспективе.

И еще, что Яша с абсолютной ясностью усвоил из прочитанного, — реактивная техника — это авиация завтрашнего дня. Стало быть, и космический корабль родится из самолета, на который вместо двигателя внутреннего сгорания будет поставлен ракетный двигатель.

В популярных статьях о проблеме космического перелета все авторы ссылались на труды Циолковского, как на первоисточник, от которого должны расходиться нити будущих исследований, в каком бы варианте они ни велись.

Переполненный новыми мыслями, Яша спешил к Ирине. Все прочитанное Яшей они обсуждали подолгу, и часто он возвращался домой уже около полуночи. Едва ли Ира разбиралась в ракетной технике, в авиации и технике вообще. Но ей этого в данном случае и не требовалось. Она была хорошей слушательницей, а главное, она отлично понимала, что происходит в душе Якова. Своим мягким голосом, прикосновением слабой, но дружеской руки, девушка умела внести в хаос его переживаний строгую последовательность.

Ирина согласилась с Яшей: прежде всего Циолковский. Она поняла это из его пересказов, хотя о великом ученом-самоучке читала очень немного.

В городской библиотеке трудов Циолковского не оказалось. Яша пустился в поиски по всему городу, но безрезультатно. Он запросил «Книгу — почтой» в Москве. Ему ответили, что весь тираж трудов Константина Эдуардовича Циолковского распродан полностью еще весной этого года, а переиздание запланировано только на сороковой год.

Помог случай.

Как-то раз Яша и Борис возвращались с лыжной прогулки. На углу улиц Красноармейской и Карла Маркса стоял газетный киоск «Союзпечати». В нем, кроме, газет, продавались журналы, книги и почтовые конверты. Яша и Борис прошли было мимо киоска, но Яшин взгляд привлекла книга с изображением бородатого ученого в очках. Как можно было не узнать Циолковского! И действительно, подойдя поближе, Яша прочел на обложке книги: «Циолковский, его работы и ракеты». Вот какие чудеса бывают на свете: будто узнали о затруднении Яши и специально поставили книгу на виду, чтобы он не прошел мимо. Ведь дороже ее в этот момент для Яши не было ничего.

— Подожди, — попросил он Бориса, и голос у него сразу стал хриплым.

Продавщица подала книгу, но Яша не стал даже ее перелистывать. Он и так знал, что с ее страниц начинается для него настоящая дорога в небесной мир. Книга стоила пять рублей сорок копеек. Яша вывернул все карманы, но едва набрал полтора рубля.

— У тебя есть деньги? — спросил он Бориса.

Но Сивков только свистнул и развел руками. Книга находилась в руках Яши. Ему казалось легче умереть, чем положить ее обратно на прилавок.

— Последняя, — заметила продавщица, прикрывая ладонью коварный зевок. — С утра дюжина была. Быстро разобрали. Интересная книга. Я сама читала. Видно, и в самом деле скоро на Луну полетят. Эдакие чудные машины нарисованы.

— Борис, — попросил Яша, — сбегай, пожалуйста, к нам домой, попроси у матери четыре рубля. Я побуду здесь с книгой. Она мне очень нужна. Понимаешь?

— В чем дело? — Борис пожал плечами. — Добегу, запросто.

Его не было очень долго. Яша стоял, не выпуская книги из рук, морозный воздух вскоре начал пробираться к нему под куртку. Он совсем уже отчаялся увидеть Бориса. Наконец Сивков появился, но только с противоположной стороны улицы. Он мчался, распугивая прохожих, и улыбался Яше за целый квартал. Лицо его блестело от пота, а волосы выбились из-под шапки.

— На! — он сунул Яше в руку пятирублевую бумажку. Дышал он как паровоз.

Яша поспешил заплатить за книгу и, прижимая ее к груди, пошел рядом с Борисом.

— Что же ты так долго? — спросил он Бориса.

— Долго… Деньги искал.

— Разве у матери не было?

— У вас квартира на замке.

— Да ну? А я об этом и не подумал. Мать, наверное, к соседям выбежала. Где же ты тогда нашел?

— Я почти всех ребят обошел — ни у кого не было денег. А может, и дать не хотели. Ну, я подумал, подумал и решил, что, кроме Иры, податься некуда. Она только спросила, для чего нужны деньги, и тут же дала.

— Значит… Ира?

— Ага… Она.

Яша крепче прижал к себе книгу.

Борис, движимый любопытством, зашел к Яше посмотреть, что это за такая особенная книга, ради которой его друг почти час простоял на морозе.

Они поставили лыжи в угол прихожей, погрелись у батареи и сели рядом к столу. Яша провел ладонью по обложке, разглядывая лицо великого ученого-самоучки. Книга начиналась с автобиографии. Яша прочел ее вслух. Его голос звучал радостью, когда он читал строчки о том, как Циолковский в юности страстно мечтал о полете на Луну.

— Читай дальше, — заторопил Борис Яшу. — Чего там?

После автобиографии начиналось изложение трудов Циолковского. Яша прочел страницу, вторую, третью… Потом остановился. Длинная и непонятная формула поясняла текст. Перед формулой стояла закорючка, очень похожая на рыболовный крючок. Яша попробовал разобраться в формуле — ничего не получилось. Пришлось пропустить ее и читать дальше.

На четвертой странице появились уже три формулы. На пятой от них пестрило в глазах. Тогда он перелистал всю книгу. Формул оказалось значительно больше, чем текста. Только по заголовкам Яша мог догадаться, что речь идет о тех интересных вещах, которых он не мог найти в других книгах.

— Ну, — спросил Борис, — что же ты читаешь?

— Тут сразу не разберешься.

— С неизвестными?

— Кроме неизвестных, ничего и нет.

Яша повернул раскрытую книгу к Борису. Тот посмотрел и свистнул.

— Зря купил, — пожалел он. — Нужно десять лет учиться, чтобы в ней разобраться.

Яша ничего не ответил. Он поставил книгу рядом с «Небесным миром». После ухода Бориса он сел к столу, сжал голову ладонями и долго думал.

Вечером на минуту забежала Ира. Она поздоровалась с Анной Матвеевной и Филиппом Андреевичем и, не раздеваясь, заглянула в комнату Яши.

— У-у-у, — протянула она, увидев его лежавшим на постели с закинутыми за голову руками. — Что за обломовская поза? И без света. О чем задумался?

Ира присела к нему на край кровати, положила прохладную ладонь на его лоб и отвела перепутанные волосы. В полумраке комнаты светлело ее знакомое, родное лицо с приоткрытыми маленькими губами. Яша потянулся к ней, зарылся головой в шубе.

— Смешной, смешной, Яшка. Книгу купил?

— Ага.

— Покажи.

Он вскочил, включил свет, снял с полки Циолковского.

— Хорошая?

— Еще бы. Только не по зубам.

— А что такое?

— С высшей математикой.

Ира прикусила губу, понимающе кивнула головой.

— Ничего, — сказала она. — Пока обойдешься. В институте одолеешь.

— Нет, Ира, не обойдусь. — Яша прошелся по комнате, засунув руки в карманы. Девушка подумала: «Совсем как отец».

— Я решил так: буду одолевать сейчас.

— Но…

— Знаю, что вы хотите сказать. Буду сначала учить высшую математику.

Ира поднялась, пристально всматриваясь в его лицо. Да, не только в голосе Яши, но и в его глазах была незнакомая ей решительность. На нее повеяло таким ощущением силы в этом подростке, которое смутило ее. Значит, он уже все обдумал и все взвесил.

— Яша, а как же…

— Школа? Я начну с освоения средней математики. Другие предметы от этого не пострадают. Я уверен в себе. Ждать не могу. Да и зачем ждать, Ира?… Я… я смогу, честное слово.

Ира взяла его горячую руку, он сжал ее пальцы. Собственно, больше говорить было не о чем. Ответное пожатие ее руки сказало все — Ира одобряла решение Яши. Они долго стояли молча посреди комнаты. Ира перебирала его жесткие спутавшиеся волосы, ей хотелось привлечь его, положить его голову на грудь, но она не решалась сделать этого. Яша сегодня немного пугал ее, она не чувствовала себя старше. Сейчас, здесь, в комнате вдруг потеряла значение разница в годах. В Яше поднималась такая внутренняя сила, которая и пугала ее и заставляла сильнее биться сердце от сознания, что именно ей, Ире, суждено направлять эту силу, быть самым близким товарищем встающему на ноги таланту.

8

Из всех предметов в школе у Яши меньше всего душа лежала к математике. Но теперь другого исхода не было. Яша решил посвятить себя созданию межпланетного корабля. Ему, очевидно, предстоит стать конструктором. Как же сможет он конструировать без математических расчетов? Значит, отныне математика становится его любимым предметом.

Нетерпение стало его первым советчиком. Прочесть и понять труды Циолковского он желал не когда-то, а сейчас, поскольку они уже перед ним на столе. Яша не размышлял о трудностях, не прикидывал, с какой стороны удобней подойти к решению задуманного. В шестнадцать лет не выбирают из многих вариантов лучший, а хватаются за первый пришедший в голову и берут его атакой в лоб.

Циолковский — исходный пункт, — решил Яша. Только Циолковский скажет ему, в каком направлении двигаться дальше. Эта уверенность сложилась не только из общих ссылок авторов популярных статей о проблемах полетов в космическое пространство. Циолковскому было несравненно труднее в условиях царского произвола и людского равнодушия. А каких успехов он все-таки добился! У Константина Эдуардовича был и физический недуг, мешавший ему работать в полную силу. Юность ученого перекликалась с юностью Яши, отчего Циолковский казался ему понятнее, чем другие ученые и изобретатели, биографии которых он знал так же хорошо.

Прежде всего Яша запасся учебниками по математике для девятого и десятого классов. Теперь, придя из школы, он немедленно садился за выполнение домашних заданий. Математика оставалась на последнюю очередь, над нею Яша сидел уже весь вечер, порою далеко за полночь. Нельзя сказать, чтобы он делал это с большим увлечением. Его тянуло к другим занятиям — руки просили работы, ему хотелось изготовлять осязаемые действующие механизмы. Впервые он принуждал себя, и тайный дух противоречия нашептывал ему сомнения, уговаривал бросить скучную затею, подождать, пока в голову придут другие решения. Хотелось отвлечься, ну, хотя бы на минутку сбегать к ребятам, заглянуть в техническую станцию.

Кризис наступил в конце первой же недели. Яша со слезами досады на глазах сгреб все учебники и сунул их в стол. Он их ненавидел. От математики ему стало так же нехорошо, как после несвежей, дурно приготовленной пищи.

Однако он не пошел ни к Борису, ни в техническую станцию, Яша не мог выйти из комнаты, более сильное чувство удерживало его, приковывало к столу… Цель, которую Яша поставил перед собой, подчинила его волю. Теперь, если бы он и захотел, так все равно не смог бы забыть мечты о полете в неведомые пространства.

Он принялся листать «Небесный мир», протирать стекла телескопа. Потом долго черкал на страницах тетради, изображая летящие ракетные корабли и вполголоса декламировал:

…Годы —
                 расстояние.
Как бы
           вам бы
                       объяснить
Это состояние?
На земле
               огней — до неба…
В синем небе
                      звезд —
                                    до черта.
Если б я
              поэтом не был,
Я бы
        стал бы
                     звездочетом…

— Яша, громче! — попросила из кухни Анна Матвеевна.

Яша вскочил, черные непослушные волосы торчали во все стороны. Жестикулируя, он зашагал по комнате и заговорил во весь голос:

Поднимает площадь шум,
Экипажи движутся.
Я хожу,
            стишки пишу
В записную книжицу.

Не выдержав, он выскочил в прихожую и стал торопливо одеваться.

— Ты куда, Яша? — спросила Анна Матвеевна.

— К Ире!

Но Иры он дома не застал. Очутившись вновь на ярко освещенной улице, наполненной движением трамваев, автомашин, прохожих, Яша распахнул пальто, подставив грудь под пронизывающий зимний ветер.

…Мчат
            авто
                    по улице,
А не свалят наземь.
Понимают
                 умницы:
Человек
              в экстазе.
Сонм видений
                       и идей
Полон до крышки,
Тут бы
           и у медведей
Выросли бы крылышки.

Люди оглядывались на странного, декламирующего юношу, а Яша читал стихотворение за стихотворением, сам того не заметив, прошел мимо дома, свернул в какую-то неосвещенную улицу. Уставший от ходьбы и от стихов, он вернулся домой, чтобы опять сесть за математику. Теперь ему казалось, что за его спиной стоит неугомонный, вечно бушующий Маяковский, зовущий вперед. И Циолковский был тут же… Люди, на которых так хотел походить Яша.

В феврале Яша проштудировал учебники за восьмой класс. Он устроил себе проверку, а потом сделал небольшой перерыв, чтобы все как следует уложилось в голове. В эти дни передышки он уходил в лес на лыжах, возвращаясь затемно, уставший и освежившийся. Анна Матвеевна только ахала, всплескивала руками, увидев его мокрую от пота и заиндевевшую на морозе спину. Но ничего с Яшей уже не случалось.


В конце февраля войска Ленинградского военного округа прорвали линию Маннергейма. От Володи долго не было писем. Потом письмо пришло и уже из-под Выборга. Танк Володи одним из первых ринулся через размолоченные артиллерией доты и дзоты. Следом уже безостановочно шла пехота. Разгром финской армии становился неизбежным.

Письмо читали в присутствии Иры. Она слушала сосредоточенно, перебирая складки платья на коленях, покусывая губы. А когда Филипп Андреевич, читавший письмо, умолк, она продолжала думать о чем-то своем, глядя перед собой отсутствующими глазами.

— Здорово всыпали финским фашистам! — воскликнул Яша, и Ира вздрогнула от звука его голоса.

— Что? — очнувшись, переспросила она.

— Вот, какой у нас Володя.

— Да, — сказала она. — Так я побегу, пожалуй.

Пряча глаза, Ира торопливо оделась и вышла, будто спасалась бегством. Анна Матвеевна пристально посмотрела ей вслед, но ничего не сказала.

Первые осложнения возникли на уроке той же математики. Яше приходилось теперь часто слушать объяснения уже пройденного им материала. Это было не очень-то весело. Яша долго крепился, не желая быть нарушителем дисциплины, но потом в нем все воспротивилось этой ненужной трате времени. Он стал тайком читать принесенные на урок книги, тоже, правда, по математике, но уже за девятый и десятый классы.

Должно быть, Ольга Михайловна сразу же заподозрила, что ученик занимается посторонними делами. Когда Яша слишком увлекся спрятанной в парту книгой, Ольга Михайловна вызвала его к доске.

— Попробуем решить задачу, — сказала она. — Сотри с доски, Якимов.

Однако, прежде чем стереть с доски, Яша пробежал глазами написанное и, призвав на помощь память, сообразил, о чем идет речь. Задачу он решил довольно быстро.

— Может быть, ты попытаешься повторить и вывод теоремы?

Яша повторил вывод теоремы.

— Са-адись, — протянула Ольга Михайловна и проводила его озадаченным взглядом.

В следующий раз она вызвала сначала Михаила Огородова. Когда Михаил решил задачку, она заставила его начисто вытереть доску.

— Якимов!

Борис толкнул локтем в бок товарища. Яша вскочил на ноги.

— К доске.

Он вышел. Перед глазами его еще плыли тригонометрические функции — материал десятого класса.

— Может быть, ты повторишь вывод теоремы?

— Какой теоремы?

— Той, которую я только что объяснила.

Яшу выручила Томка Казанская, сидевшая на самой первой парте. Она показала ему раскрытую тетрадь. Текста Яша прочесть не мог, но заголовок и чертеж оказались достаточно крупными. Остальное пришлось вытаскивать из своей памяти. Она и тут не подвела Яшу. Очень медленно, морща лоб, шаг за шагом восстанавливал он вывод теоремы. Решил и задачу, которую ему тут же предложила Ольга Михайловна.

— Покажи тетрадь.

Последняя запись в ней была сделана в конце октября.

— Странно… Ты ничего не записывал?

— Нет.

— Но как же ты доказал теорему?

— Я запомнил ее.

— Вот как?

На этот раз Ольга Михайловна осталась в еще большем недоумении. Но Яша, не желая более искушать судьбу, стал записывать объяснения. Лучше уж подальше от греха.

9

И все-таки с математикой у Яши шло не так уж блестяще. Он много времени проводил просто сидя за столом и ничем не занимаясь. Яша раскачивался на стуле, мурлыкал песенки, поглядывал с ненавистью на раскрытые учебники. Он не мог заставить себя встать из-за стола, как не мог часами сдвинуться с того места учебника, на котором остановился.

Он ничего не говорил Ире о своих затруднениях, однако тусклый вид Яши, его неохотные ответы на расспросы бросались в глаза.

— Не получается? — спросила она.

— Нет, почему же, — вяло ответил Яша. — Только помаленьку. За восьмой и девятый проработал.

— За восьмой и девятый?! Быть не может!

На взгляд Иры, это казалось слишком много. Разумеется, она верила Яше, знала, что он не станет преувеличивать свои успехи, а тем более хвастать ими. Наоборот, его постоянно приходилось расспрашивать. Тогда чем же он недоволен?

Поняла она это далеко не сразу. Дело заключалось в том, что Яша не расходовал и десятой доли своей энергии, она бродила в нем, рвалась наружу и… не находила приложения. Яше не хватало точки опоры.

— Знаешь, давай с тобой вот что сделаем, — предложила Ирина. — Составим план: что к какому числу ты обязан выучить. Ты будешь приходить ко мне и как бы сдавать экзамены.

— Принято! — согласился Яша.

Теперь за столом его удерживала необходимость отчитаться перед Ирой, а он не хотел ударить лицом в грязь. Пусть Ира всегда будет им довольна.

Дела пошли быстрее, Яша опять стал засиживаться за полночь.

Но однажды застучало в висках — упруго и болезненно. Боль расползлась по всей голове. Некоторое время он в недоумении прислушивался к этому новому ощущению — до сих пор он не знал, что такое настоящая головная боль. Он ждал, что вот сейчас все пройдет, что это просто так, случайно. Но голову все сильнее сжимало в тисках. Яша лег в постель. Боль стала такой невыносимой, что он застонал. Каждое незначительное движение головы отдавалось в ней огненной волной. На вопросы перепуганной матери он мог отвечать только шепотом. Анна Матвеевна заставила его принять какой-то порошок. Боль стала утихать, через полчаса от нее остался только глухой отголосок в самой глубине мозга. Однако воспоминание об этом внезапном и непонятном приступе несколько дней пугало Яшу. Неужели болезни оставили в его организме неизгладимую печать на всю жизнь? Неужели не хватит с него того, что он уже перенес?

…В марте капитулировала Финляндия. Беспокойство за Володю не омрачало больше мирной жизни семьи Якимовых. Филипп Андреевич подошел к карте, воткнул красный флажок в то место, где был Выборг, и сказал:

— Всё! Отвоевались маннергеймы.

Бурная весенняя распутица смыла следы зимней военной тревоги.

В мае Яша одолел среднюю математику. Но, закрывая последнюю страницу учебника за десятый класс, он почувствовал, как опять в висках упругой болью застучала кровь.

Анны Матвеевны не было дома. Надеясь, что полная неподвижность остановит приступ, Яша лег на кровать. Боль нарастала. Он стиснул зубами подушку, чтобы не застонать, — от этого стало еще хуже. На глазах выступили слезы, первые слезы, вызванные физической болью. К тому же его начало мутить. Чувствуя быстро нараставшую тошноту, Яша сделал попытку добраться до кухни. Но, едва поднявшись на ноги, он тут же упал на колени, и его вырвало.

Боль стала утихать. Яша осторожно заполз обратно на кровать, в изнеможении разбросав руки. Наконец он заснул.

Много дней Яша ходил испуганный, напряженно прислушиваясь, не начинается ли головная боль. Его бесила эта несправедливость природы. Почему голова подводит именно в такой момент, когда он полон планов и жаждет по-настоящему трудиться? Но голова опять стала ясной, и он успокоился, снова сел за математику.

Освоение начал высшей математики опередило все сроки, намеченные Ирой. Ненавистный прежде предмет начал нравиться Яше. Последние разделы стереометрии, где требовалось хорошее воображение и пространственное мышление, дались ему особенно легко. Так же легко пошла теперь и аналитическая геометрия.

Устраивая зачеты, Ира была теперь пассивным слушателем. Она просто не представляла, о чем идет речь. Но это не имело особого значения. Яша в сущности отчитывался перед самим собой, а Ира делала заключение: «Выполнено!» Вслушиваясь в голос Якова, доказывающего ту или иную теорему, Ира каждый раз поражалась памяти своего друга.

— Послушай, Яшенька, — взмолилась она как-то, — ну признайся же, что ты только механически запоминаешь прочитанное. Зубришь, ну?

— А как бы я стал решать задачи? — удивился Яша. — Я же всего Рыбкина перерешал.

— И тебе это не в тягость?

— В тягость, что не могу быстрее. До Циолковского еще вон сколько…

— Яшенька… значит у тебя… талант. Ты понимаешь, что это такое?

— И понимать не хочу. Куда хватили… Талант — это Циолковский, Ломоносов, Фарадей.

— Но ты не очень-то задавайся, Яшка. Слышишь? Я вот еще тебя за уши, если захочу, оттаскаю.

Ира сделала попытку привести свою угрозу в исполнение, но Яша перехватил запястья ее рук. Ей не удалось освободиться, его пальцы сомкнулись, точно стальные кольца.

— Какой ужас! — удивилась Ира. — Когда ты успел стать таким сильным? Яша? Когда?

— А лыжи? Вы забыли? Кто виноват, что я стал на лыжах кататься?

Он посмотрел на нее такими глазами, что Ира почувствовала желание привлечь его к себе. Но она не сделала этого. Прошло то время, когда она была его старшим товарищем.

10

Наступило лето 1940 года. Жаркими днями Яша уходил с компанией друзей далеко вверх по реке Широкой в сторону тракта. Там выше и круче были берега, плотнее стояли друг к другу вековые сосны.

Яша похвастался своими походами перед Ирой, и она вдруг обиделась.

— Вы не очень-то внимательны, молодой человек. — Тон, каким она проговорила это, был сухим и даже официальным. — Разве не следовало пригласить меня, Яков Филиппыч? Вам надо было знать, что Ирина Пескова — любитель пешеходных прогулок и тем более с ночевками у костра.

— Простите, Ира! — взмолился Яша. — Вы так всегда заняты, что мне и в голову не приходило… Я думал…

— Он думал. Мы думали. Они думали.

— Завтра же мы зайдем за вами.

— Хорошо, посмотрим.

Ира действительно оказалась прекрасным спутником в странствиях друзей по окрестным лесам. Во-первых, она умела варить такую уху, что даже Борис приходил в восторг. Во-вторых, она была ходячим запасом интереснейших историй, которых могло хватить на тысячу многочасовых привалов.

У реки строили шалаш, перед ним разводили костер. Ночью друзья плотнее садились к огню, и Ира начинала рассказывать о юных следопытах, о молодых участниках революционного подполья и гражданской войны. Таинственный притихший лес со всех сторон окружал лагерь, его темнота пугала. Спали они в шалаше, тесно прижавшись друг к другу: ночью от воды тянуло прохладой. Последнюю ночь в лесу Яша долго лежал с открытыми глазами, наблюдая за отблесками пламени, прыгавшими по скатам шалаша. Он ни о чем не думал, просто ему не спалось.

— Почему ты не спишь? — шепотом спросила лежавшая рядом Ирина.

— Не знаю. Так.

Девушка помолчала и спросила снова:

— Хочешь пройтись по лесу?

— А зачем?

— Ночью лес совсем особенный. Не как днем. Ну?

— Хочу.

— Только осторожно, ребят не разбуди.

Они выбрались из шалаша. Костер погас, но в нем еще тлели угольки, то бледнея и подергиваясь седой пленкой пепла, то ярко разгораясь от легкого дуновения ветра.

Взявшись за руки, Яша и Ирина вступили в спящий лес. Уж такая была эта фантазерка Ирина, в ней самой постоянно бродило желание необычных ощущений. Она завороженными глазами смотрела в темноту леса. Яше стало жутко. Теперь, действительно, все выглядело не так, как днем. Глубина леса казалась неизмеримой, в ней таилось что-то неведомое, предостерегающее. Вершины сосен терялись в темноте неба, хруст сучка под ногой пугал своим слишком громким звуком.

Решили спуститься к реке. Спуск был крутым, ноги скользили по камням. Яша придерживал Иру за талию, и она охотно доверялась его теперь таким крепким рукам. Они разом перепрыгивали с камня на камень, иногда падали, смеялись, тихо переговаривались, будто поблизости в темноте их кто-то подслушивал.

В необычной ночной прогулке Яша испытывал непонятную радость от близости Ирины. Без всякой необходимости он вдруг порывисто прижимал к себе девушку, но та истолковывала это как прежнюю привязанность. Тихая безлунная ночь, загадочный лес, дрожащие отражения звезд в воде — все это взволновало и ее впечатлительную натуру.

Очутившись, наконец, у реки, они остановились перевести дыхание.

— Хорошо, — сказала Ирина. — Правда?

— Еще бы, — согласился Яша и подумал, что ему еще никогда не было так хорошо рядом с Ирой.

Девушка нагнулась, ощупью отыскала гальку и, размахнувшись, бросила ее в воду. Спустя несколько минут в темноте тихо булькнуло.

— Вот, — сказала Ирина.

Она села на камень, а Яша опустился прямо на песок у ног девушки.

— Ах, Яша, Яшенька, — вздохнула Ира и положила его голову к себе на колени. Он уловил в ее голосе грусть.

— Что, Ира?

— Ничего, хороший… — девушка помолчала, думая о чем-то своем. На минуту она забыла, где она и что с нею. Яша замер, чтобы не мешать ее думам. — Ну, ничего, — неожиданно бодрым голосом произнесла Ирина, — ничего. Все минует. Правда, таракан?

— Я не знаю, о чем вы это.

— О глупостях, голова непокорная. — Она принялась путать его волосы. — Да, послушай-ка, маленький, что происходит с этой головой?

— Запачкана?

— Не паясничай! — неожиданно рассердилась Ира. — Я встретила сегодня Анну Матвеевну. У тебя случается даже рвота от головных болей. Ну?

Действительно, последние дни не то от жары, не то от непривычного напряжения мыслей, у Яши опять начинало стучать в висках каждый раз, как только он садился за высшую математику. Это крайне раздражало его, все чаще появлялось желание оставить занятия, к которым его никто не принуждал.

— Ах, вот вы о чем? — воскликнул он весело. — Так это я перегрелся. С утра сидел под солнцем.

— С утра не было солнца, Я тоже собиралась загорать.

— Все равно на улице было страшно жарко.

— Не выкручивайся, Яков. У Циолковского не было четырех крупозных воспалений легких и прочих твоих бессчетных болезней. Осваивая высшую математику, Циолковский не занимался одновременно в школе. Не так ли?

— Ну чего вы на меня набросились? — возмутился Яша. — Я и в десятую долю не тружусь так, как трудился Константин Эдуардович. Да!

— Если ты завтра же не сходишь к врачу, я приду с врачом к тебе на дом. Понял?

— Хорошо, схожу.

И он действительно отправился на следующий день в городскую поликлинику. В регистратуре Яша долго выспрашивал про мужчину-врача, которого зовут Сергеем, и записался только тогда, когда убедился, что попадает именно к нему.

Сергей внимательно выслушал жалобы Яши, осмотрел его, подумал.

— Вот что, — сказал он, — пройдем-ка с тобой к невропатологу. Я тебе ничем помочь не могу. Легкие, сердце у тебя теперь весьма неплохие.

Невропатолог, пожилая женщина в больших роговых очках, долго колола Яшу иголками, стучала молоточком по коленям, заставляла стоять, закрыв глаза и вытянув перед собой руки.

— Отвратительная нервная система, — сказала она в заключение.

— Так я и думал, — согласился Сергей. — На лыжах ходишь?

— Хожу.

— Понимаешь, в чем тут дело: болезни расшатали тебя. Пока не окрепнешь, про высшую математику забудь. Хватит с тебя школьных забот. А с нервами давай поступим так: зимой лыжи, летом — вода, солнце, лес. Во все четыре времени года — зарядка по утрам, обтирание. Хорошо бы тебе вообще по-настоящему спортом заняться, под наблюдением специалиста.

Прямо из поликлиники Яша отправился в библиотеку за пособием по физкультуре. О том, чтобы бросить высшую математику, не могло быть и речи.

Стоп! А откуда в поликлинике стало известно о высшей математике? Сам он не сказал о ней ни слова. Ира, ну, конечно же, это Ира! Она уже побеседовала с Сергеем.

Дома Анна Матвеевна спросила Яшу:

— Что тебе сказал врач? Что выписал?

— Вот, микстуру.

Он показал матери учебник по физкультуре.

11

Яша продолжал одолевать «Аналитическую геометрию». Головные боли повторились еще несколько раз, но Яша по едва уловимой тяжести в голове научился угадывать их приближение. Тогда он откладывал книгу в сторону и шел к реке. Освежающая прохлада реки останавливала боль.

На исходе июль… Борис ушел с дядей на озера, на рыбную ловлю, исчез куда-то и Михаил. Оставаться дома в одиночестве не хотелось. Яша пошел к Ире.

— А где же Борис, Миша, Кузя? — спросила Ира.

— Никого дома не застал, все разбрелись.

— Экая беда! Бедный Яшенька. А одному скучно, а одному не хочется.

— Ясное дело не хочется! Какая прогулка в одиночку!

— Сочувствую. Я, конечно, в счет не иду.

Опять Яше пришлось краснеть. До чего же он недогадлив. Он тотчас же объявил, что ни о чем так не мечтает, как пройтись вместе с Ирой.

— Ну, хорошо, — согласилась Ира, — принимаю приглашение. Только ты присядь и поскучай, пока я дела по хозяйству улажу. Мы с тобой на край света заберемся. Согласен?

И вот Яша с Ирой за городом. Они направились вдоль реки по едва заметной тропинке. Берег местами покрыт такой высокой травой, что в ней можно заблудиться, как в лесу. Потом он постепенно становится круче, каменистей, лиственные деревья совсем исчезают, уступая место сосне.

До сих пор так далеко они не уходили. У реки ни души. Раздевшись, Яша первым бросается в воду. Он плывет под самыми скалами, где особенно глубоко. Ира плавает неважно. Бултыхая по воде ногами, она делает небольшой круг и выходит на берег. Уставший Яша плывет обратно и бросается на горячий, обжигающий песок.

Едва ощутимый телом ветер несет с лесных полян терпкий запах цветов. Высоко в небе, над самой рекой, повисла цепочка курчавых облаков. В воде видны их легкие отражения.

Скалы, лес, трава — все застыло в неподвижности, все млеет под палящими лучами солнца. Яша останавливает глаза на замершей в неподвижности Ире. Облитая ярким солнечным светом, она стоит у самой воды, запрокинув лицо, сомкнув веки и переплетя пальцы на затылке.

Тишина. Яша глядит на Иру, глядит так долго и пристально, что сам обращает на это внимание. В нем растет то непонятное волнение, которое появлялось во время ночевок в лесу, когда девушка спала рядом с ним и он согревался теплотой ее тела, а особенно в ту необыкновенную ночь, когда они лазали по скалам и он, поддерживая, обнимал ее.

Что же такое случилось? Разве он видит ее впервые?

Яша не может отвести глаз от Иры, он готов, кажется, смотреть на нее весь день. Конечно, он и раньше видел, что она красива, но сегодня Ира была хороша какой-то особенной и непонятной красотой.

Вдруг ему почудилось, что вовсе это и не Ира стоит перед ним, а незнакомая девушка, и сам он — непрошенный зритель. От такой мысли Яшу обдало жаром. Сердце заколотилось.

Яше захотелось встать, подойти к Ире, коснуться ее. Странное желание… Он понял, что скорее умрет, чем решится на это. Почему? Опять загадка. Они же сто раз купались вместе и сто раз грелись на солнце, сидя плечом к плечу.

Наконец Ира опустила руки и направилась к Яше. Какая у нее, оказывается, удивительная походка, как была хороша она вся, да, да, именно вся. Яша спрятал глаза, словно его могли уличить в чем-то запретном.

— Ух, как поджаривает! — сказала Ира и, подойдя к Яше, вытянулась на песке.

Ее рука коснулась его руки. Яша так вздрогнул, что вздрогнула и сама Ира.

— Что? — испугалась она.

— Нет, ничего, — пробормотал Яша.

Он лежал не смея пошевелиться. Тело его было сковано все тем же волнением, оно стало словно деревянное.

Спустя полчаса Ира предложила снова искупаться. Яша поспешно бросился в воду и поплыл прочь от берега.

— Опять ты меня одну оставляешь? — обиделась Ира. — Думаешь, мне очень весело любоваться на собственное отражение в воде?

Яша должен был вернуться.

— Вот тебе за это! — девушка ударила ладонью по воде, и фонтан брызг, угодивший в лицо Яше, на мгновение ослепил его. — Вот! Вот!

— Ах, так? — он ответил залпом воды, не попавшим, однако, в цель. Солнце и метко посылаемые Ирой фонтаны мешали ему хорошо видеть.

Они расшалились как дети. Брызги сверкали в лучах солнца. В потревоженной воде вздрагивали отражения облаков.

Первой утомилась Ирина.

— Ох, больше не могу. — Она закрыла лицо ладонями.

— Агрессор должен быть наказан, — торжественно объявил Яша и схватил ее за кисти рук. — Хочешь, утоплю?

Он не заметил, что назвал ее на «ты».

Прежде чем девушка успела ответить, Яша рывком привлек Иру к себе и поднял на руки. Внезапная близость девушки сначала испугала его. Он задрожал, но вместо того, чтобы отпустить ее, обнял еще крепче.

— Яшка, сумасшедший, — голос Иры срывался от волнения, — сейчас же пусти. Слышишь, сейчас же!

Она попробовала вырваться и невольно удивилась силе сжимавших ее рук. Это не были руки того мальчика, которому она помогала когда-то одеваться после выздоровления. Время превратило его в юношу. Она сама хотела этого, она отдала ему свою кровь, чтобы вместе с нею влить в его тело здоровье. Когда же это было? Ох, давно, наверное, очень давно…

Поцелуй в губы заставил ее застонать. Это был уже совсем не тот поцелуй, которым выздоравливающий мальчик проявлял когда-то к ней свою безграничную благодарность.

Девушка рванулась с такой силой, что Яша уже не смог удержать ее. Тяжело дыша, не глядя друг на друга, они медленно вышли на берег. Ира отжала волосы и опустилась на песок.

Над лесом пробежал порыв ветра, зашумели потревоженные сосны, заволновалась трава на полянах.

— Яша, — глухо проговорила Ирина, — разве ты не догадываешься, что я люблю Володю, твоего брата?

— Володю, — машинально повторил Яша. — Как… Володю?

Ира устало кивнула головой. Может быть, ей не следовало рассказывать этого Яше.

Она встречалась с Володей еще задолго до того, как появилась в десятилетке № 14. Володя стал первой любовью для семнадцатилетней девушки, немного взбалмошной и мечтательной. Ирина верила каждому его слову, а говорил Володя много и так взволнованно, что, пожалуй, и сам верил в свои слова. Случалось, что он бывал грубоват и невнимателен, случалось, что он не считался с ее стыдливостью, но… Но, сильный, веселый, начитанный, он казался ей самым хорошим человеком на свете. Ира соглашалась с ним во всем, прощала ему все. Еще не став для него невестой, стала… женой. Конечно, никто не знал этого. Володя уверял, что увезет ее с собой после окончания училища. Как Ира ждала этого дня!

Его назначили на Украину, он уехал даже не простившись. Письма его становились все более холодными, потом и вовсе перестали приходить. А она… она и сейчас любит. Она все на что-то надеется. Смешно, конечно…

Яша сумрачно смотрел себе под ноги.

— Он еще приедет. Я еще увижу его, — сказал Яша, — и сумею поговорить, будьте уверены. Вы… вы мне так же дороги, Ира, как если бы были сестрой. Дороже вас у меня нет человека на свете. Вы извините меня за то, что сегодня случилось. Я сам ничего не понимаю. Но ради вас… я морду ему набью… честное слово!

— Яшенька, хороший мой, — она положила свои руки на его руки. — Разве можно так говорить? Тут уж ничего не поделаешь. Давай лучше забудем все это и останемся такими же друзьями, какими были до сих пор. Хорошо?

— Зачем же спрашивать? — Яша сдержанно улыбнулся. По его лицу мелькнула тень. Немножко помолчав, он спросил: — Значит, все что вы делали для меня, вы делали как для брата Володи?

— Только вначале, Яша, только вначале, пока я тебя не узнала по-настоящему. А уж потом ты стал мне дорог сам по себе. Конечно, я никогда не забывала, что ты брат Володи.

— А наша мама знает… про это?

— Нет, что ты, Яшенька! — испугалась Ира. — И, пожалуйста, не вздумай рассказать ей. Слышишь? Иначе я поссорюсь с тобой, навсегда поссорюсь.

Ни Ира, ни Яша не чувствовали уже больше той простоты и непринужденности, какая была прежде. Время подвело черту под их прошлыми отношениями. Домой они возвратились с тяжестью на душе, старательно пряча друг от друга глаза.


Часть третья ЛЮБА ГРАЧЕВА

1

Несколько дней Яша старался избегать встречи с Ирой, она же, занятая в райкоме, не имела возможности бывать в семье Якимовых. Борис вернулся с рыбалки и теперь Яша вместе с ним часто ходил в лес и на реку.

Однажды, уже направляясь домой, они вышли на Восточный тракт. По широкой усыпанной гравием дороге изредка пробегали грузовые машины. Тракт, точно гигантская застывшая волна, поднимался на холм, окаймленный хвойным лесом, и опять падал вниз. Борис и Яша оказались как раз у подножья холма.

Далекий рокот мотоцикла привлек их внимание. Они стали вглядываться, прикрыв глаза ладонями. Солнце опускалось, касаясь гребня холма в том месте, где его пересекал тракт, и оттуда словно из ослепительного яркого пламени мчалась машина.

Мотоцикл промчался мимо. Ребят обдало ветром и гарью. Яша успел только заметить, что за рулем сидит девушка в белой кофточке с короткими рукавами и в сатиновых шароварах. Кофточка трепетала от встречного потока воздуха.

На заднем седле была тоже девушка. Она громко смеялась и что-то кричала подруге.

— Видал? — Борис кивнул головой на мотоцикл. — Девчонки.

Ребята зашагали по тракту, до города было довольно далеко. На одном из поворотов они снова увидели мотоцикл и присевших около него на корточки девушек.

— Ездоки, — фыркнул Борис. — Докатались. Наверняка авария.

Действительно, девушки возились с передним колесом. По осевшей камере Яша понял, что произошел прокол.

— Приехали? — едко спросил Борис. — И кто только это вам мотоцикл доверил. Смехота!

— Завидно? — не поворачиваясь, спросила девушка в белой кофточке. Вторая только презрительно хмыкнула в сторону Бориса.

От внимательного взгляда Яши не укрылось, что девушка которая управляла мотоциклом, очень уверенно орудует ключами. У нее было свежее тонкое лицо с большими голубыми глазами, золотые волосы, заплетенные в две толстые косы и спрятанные под кофточку, чтобы не мешали при езде. Во всей ее фигуре было что-то мальчишеское, порывистое и угловатое.

— Пожалуй, придется снять колесо, — сказала она подруге.

— Видал, — усмехнулся Борис. — Мастера! Чтобы заплату положить, колесо снимают.

— А ты сумеешь по-другому? — усмехнулся Яша, досадуя на товарища за неуместную придирчивость. — Правильно делают.

Борис насупился и умолк.

Голубоглазая, обнажив от напряжения полоску зубов, пыталась отвернуть ключом гайку. Гайка не поддавалась. Девушка разыскала камень и стала им бить по ключу.

— Разрешите-ка, я вам помогу, — предложил Яша.

Девушка молча уступила ему ключ и поднялась на ноги. Она оказалась только чуть пониже Яши. Кофточка плотно обтягивала ее маленькие уже оформившиеся груди.

Потом она снова присела, и они вместе с Яшей сняли покрышку, вынули камеру. Найти прокол оказалось не так-то просто. Его обнаружил Яша.

— Вот, — сказал он.

— Ага, — кивнула головой девушка, — вижу.

Остальную работу она проделала сама, молча, но красноречиво отвергая помощь Яши. Вмешиваться, пожалуй, не имело смысла, девушка была упрямой, это чувствовалось и по ее лицу, и по интонации голоса. Только завернуть гайку она снова разрешила Яше.

— Ваш мотоцикл? — спросил Яша.

— Отцовский.

— А как вас зовут?

— Это не имеет значения.

— Лесные феи — фыркнул Борис. — Сейчас: фрр-р-р, и исчезнут.

— Фр-р-р! — передразнила его вторая девушка, пониже ростом и пополнее, с прищуренными карими глазами. — Сам-то, наверное, только на самокате умеешь ездить. Ворчишь, как баба-яга.

— Ну их, — сказала девушка в белой кофточке. — Садись, Катя.

Она по-мальчишечьи забросила ногу, устроилась в седле и дважды рванула педаль. Мотоцикл отрывисто зарокотал. Девушка положила руки на руль, но прежде чем тронуться с места, обернулась к Яше.

— Спасибо, — сказала она. — А ваш товарищ — невежа. Я на водной станции как-то видела, как он плавает. Не лучше нашего козла.

— Ох, ты — вскинулся Борис, — стрекоза. Я тебя, знаешь…

Он обернулся в поисках чего-нибудь такого, чем можно было бы запустить в девушку, но мотоцикл уже мчался по тракту, оставляя шлейф пыли. Машина легко преодолела новый подъем и исчезла за гребнем.

— Эх, — позавидовал Борис, — до чего везет людям. Какие-то тетери на мотоцикле. А тут всю жизнь проживешь и близко его не увидишь.

…Мотоцикл оставлял позади километр за километром. Упругий ветер хлестал в лица девушек, от него разлетались во все стороны волосы Кати, надувалась парусом белая кофточка сидящей за рулем ее подруги.

— Люба, споем! — крикнула Катя.

— Давай! — отозвалась Люба. — Нашу…

Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой…

затянула Катюша, улыбаясь оттого, что в песне пелось тоже про Катюшу. Люба подхватила. Голоса девушек, оба сильные и чистые, вплелись в рокот мотоциклетного мотора.

Люба развила предельную скорость; казалось, машина не едет, а вместе с песней стелется над землей. Они обогнали грузовую машину, заставили испуганно шарахнуться в канаву идущих с корзинами женщин, проскочили деревянный мостик, пронеслись по улице небольшого села, оставляя за собой остервенело лающих собак, и снова очутились на пустынном тракте, но уже прямом, как линейка.


… Соседи Дмитрия Васильевича Грачева, летчика Гражданского воздушного флота, давно привыкли к мальчишечьим выходкам его дочери Любы. Она с раннего возраста недолюбливала общество девочек и с полным безразличием относилась к куклам, которые отец щедро доставлял ей из самых различных концов страны. Люба росла подвижной, неусидчивой девочкой. Её всегда тянуло на улицу, ей нравилось бегать с мальчишками, перелезать через заборы, играть в лапту, в «чижика», в «красные-синие», «в Чапаева».

Вместе с мальчишками она бегала на реку, в семь лет уже научилась плавать и лазать на деревья за птичьими гнездами, отлично швырялась камнями, а при случае могла надавать таких тумаков, что самые задиристые из мальчишек относились к ней с уважением.

Антонина Петровна, мать Любы, часто жаловалась на нее отцу, но Дмитрий Васильевич молчаливым одобрением реагировал на поведение дочери. Девочка росла крепкой, смышленой — чего еще?

Мать стала отращивать Любе косички, вплетать в них ленты. Волосы у девочки были на удивление густые, вьющиеся. Знакомые Грачева постоянно восхищались ими. Но для Любы косички стали сплошной неприятностью: за них ее дергали мальчишки. Кроме того, каждый день приходилось подолгу стоять перед матерью, терпеливо ожидая, пока она расчешет волосы. Люба взяла как-то и отхватила их ножницами. Впервые по ее спине прошелся отцовский ремень.

В девять лет Люба переплывала реку туда и обратно, без передышки, брала первые места по прыжкам в высоту среди девочек своего возраста, еще лучше бегала на шестьдесят и четыреста метров, лазала по канату.

Однажды Дмитрий Васильевич взял ее с собой в рейс до Москвы, и с тех пор Люба объявила, что станет летчиком. Никто из взрослых не придал значения ее словам, считая, что с годами увлечение девочки еще неоднократно переменится. Но Люба начала проявлять самый неподдельный интерес ко всему, что связано с авиацией.

Когда отец брал ее на аэродром, она могла часами наблюдать за работой мотористов и механиков, готовивших самолет к вылету. Она бывала счастлива, если ей позволяли забраться на стремянку и посмотреть в раскрытый мотор. Иногда ей разрешали войти в штурманскую кабину. Девочка устраивалась на сиденья, бралась обеими руками за штурвал и воображала себя в полете. Домой в такие дни Люба возвращалась в перепачканном маслом и нагаром платье, приводя в негодование Антонину Петровну. Тут уж доставалось обоим: и отцу и дочери.

Осенью пятый класс, в котором училась Люба, вышел с учительницей ботаники на прогулку в лес, чтобы познакомиться с растительным миром родного края.

Привал устроили возле тригонометрической вышки, с помощью которой делают съемку плана местности. Вышка имела форму усеченной пирамиды и была выше самой высокой сосны в лесу, да стояла к тому же на пригорке. На вершине вышки была площадка, которая сразу же привлекла внимание мальчишек… Туда можно было забраться только по перекладинам, прибитым с наружной стороны устоев пирамиды.

Пока учительница собирала с девочками на поляне цветы, мальчишки столпились у основания вышки и подзадоривали друг друга. Кое-кто сделал попытку полезть наверх. Но стоило только храбрецу очутиться на поскрипывающих скользких перекладинах, вскарабкаться по ним на десяток-другой метров и посмотреть вниз, как тотчас же пропадала всякая охота лезть дальше.

Упрямее всех оказался первый задира в классе — Игорь Федеев. Но и он не смог преодолеть более половины высоты.

— Ага, трусите! — сказала подошедшая к мальчикам Люба.

— Храбрая нашлась какая, — усмехнулся Игорь. — Сама попробуй залезть.

— И залезу!

Люба швырнула на землю собранный букет, сбросила туфли и носки. Затем она решительно ступила на первую перекладину.

Мальчишки переглянулись и заулыбались.

Девочка подняла голову. Она тут же раскаялась в своем опрометчивом решении: казалось, что вершина вышки уходит под самое небо.

«Испугалась, — пристыдила она себя, — воздуха испугалась. А еще летчиком стать хочешь!»

Люба уже не слышала насмешливых замечаний мальчишек. Она лезла, преодолевая перекладину за перекладиной. Перекладины, расшатанные временем, угрожающе поскрипывали. Руки девочки судорожно стискивали их гладкие ребра.

Мальчишки уже молча, с напряженным вниманием, задрав головы, наблюдали за Любой.

— Любка, хватит! — не выдержал Игорь Федеев. — Айда обратно!

Люба поглядела вниз. От страха у нее закружилась голова, занялось дыхание. Такая высота… Обратно? Ну, нет! Она хотела стать летчиком.

Ветер трепал ее серенькое платьице, обнажая крепкие загорелые ноги и сиреневые штанишки. Медленно, перекладина за перекладиной, продолжала карабкаться девочка. В ней боролись два чувства: страх и желание доказать себе, что она способна стать летчиком.

Вот, наконец, и площадка. Собрав последние силы, дрожащими руками Люба подтянулась, на одно мгновенье ее ноги повисли в воздухе. Каким неимоверно тяжелым показалось ей собственное маленькое тело! Девочка медленно, медленно перевалилась через перила и плюхнулась на обомшелый настил площадки. Прижавшись щекой к прохладным неструганным доскам, она лежала минуту неподвижно с закрытыми глазами. Потом открыла глаза, увидела под собой лес, за ним степь, ленту реки. И ею овладела неистовая радость — радость победы. Девочка победила страх.

Вскочив, она сорвала с себя пионерский галстук и замахала им.

— Эге-гей! — закричала она. — Кто за мной?

Но последовать за Любой никто не решился. Она села на край площадки и принялась болтать ногами. Тут только ее заметила преподавательница ботаники, пожилая женщина, видевшая на своем веку много ученических выходок. Но для подобного зрелища ее нервы оказались слишком слабыми. С учительницей стало дурно. Девочки растерялись, подняли визг. Люба поспешила спуститься обратно на землю, что было значительно труднее, чем залезть на вышку. Но теперь в маленьком сердце девочки была твердая уверенность.

Когда по стране прогремели имена Осипенко, Расковой и Гризодубовой, совершивших перелет на Дальний Восток, желание Любы стать летчиком сделалось еще более непоколебимым. Люба повесила фотографии отважных женщин-летчиц над своей кроватью.

В эти дни девочка сделала вторую попытку расстаться с косами. Однако Антонина Петровна вовремя разгадала замысел дочери и отобрала ножницы, пригрозив пожаловаться отцу. Угроза подействовала — Люба боялась, что отец перестанет брать ее с собой на аэродром и в рейсы.

Большие голубые глаза на продолговатом с мягкими чертами лице, две огромные золотые косы делали девочку чрезвычайно привлекательной. Взрослые откровенно любовались ею, вслух восторгались косами Любы, чем приводили ее в страшное негодование. Мальчишки за нею ухаживали, выводя девочку из себя. Ведь она хотела быть летчиком, она признавала только такие похвалы, которые утверждали в ней качества будущего покорителя воздуха.

Мотористы научили пятнадцатилетнюю Любу запускать моторы. Она помогала им менять проводники, трубки самопуска. Случалось, что гибкие и ловкие пальцы девочки быстрее справлялись с установкой детали в местах, к которым было трудно подобраться с инструментом.

— Внештатный моторист, — в шутку окрестил ее инженер отряда. — Быть твоей дочери, Дмитрий Васильевич, летчиком. Уж тут хочешь — не хочешь.

— А я хочу, — ответил Грачев. — Моя Любка из особого теста.

Аэродромные шоферы, работавшие на масло- и бензозаправщиках, помогли Любе освоить еще одну профессию. Широкое поле аэродрома было отличным местом для такой учебы. Увидев свою дочь за рулем автомашины, Дмитрий Васильевич только покачал головой. Теперь ему нечего было возразить, когда Люба стала претендовать на управление мотоциклом. Он разрешил ей кататься на нем, при условии, что она не будет развивать скорость выше тридцати километров.

Весной этого года Любе исполнилось шестнадцать лет.

Мать купила ей туфли на высоких каблуках и сшила модное крепдешиновое платье. Люба проявила полное равнодушие и к тому и к другому. Ее по-прежнему выводили из себя восторженные разглядывания парней, она по-прежнему ненавидела свои косы, которые мешали ей в воде и на аэродроме. Она вообще негодовала на Антонину Петровну, за то, что та родила ее девочкой, а не мальчишкой.

Только вот сегодня, возвратившись с прогулки за город на мотоцикле, Люба впервые посмотрела на себя в зеркало совсем не так, как смотрела всегда. Она долго и пристально изучала свое отражение, перекинула косы из за спины на грудь, повертывала голову то вправо, то влево.

— Ничего особенного, — сказала она вслух, — глаза как плошки. Нос крючком. Фу-ты.

И задумалась. Смуглый высокий юноша, который помог ей отвертывать гайки, был совсем не таким, как все ее знакомые мальчишки. Любе хотелось бы увидеть его еще раз.

2

Ира сама забежала к Якимовым. Она понимала, что Яша стыдится случившегося и не решится теперь прийти, как приходил всегда.

Якимовы только что сели ужинать. Анна Матвеевна тотчас же придвинула стул для Иры. Девушка никогда не заставляла себя уговаривать. Она поужинала с аппетитом, потому что еще не была дома, а проголодалась изрядно.

— Как высшая математика, таракан? — спросила она Яшу. — Не забросил ли?

— Сидит, — ответила за него Анна Матвеевна, — и ночью и днем. Раньше, бывало, не заставишь за уроки взяться, а теперь сам из-за стола не выходит. Чего он нашел в этой математике?

— Это уж не нашего ума дело, Анна, — сказал Филипп Андреевич, попыхивая папиросой и одобряюще глядя на сына. — Пусть изучает. Уж для чего-нибудь да пригодится.

— Аналитическую кончил, — ответил Яша на вопрос Ирины. — За дифференциальное исчисление принялся.

— Голова больше не болит?

— Иногда, но совсем чуточку.

— Зарядку делает, не бросает, — сказала Анна Матвеевна. — С железками какими-то возится.

— С гантелями, — подсказала Ира.

— А на речку, значит, перестал ходить?

— Нет, почему же, хожу, — краснея, произнес Яша.

«Без меня? — укоризненно сказали глаза девушки. — Значит, я тебе уж совсем не нужна стала?»

— Мы все очень далеко ходим, — пробормотал Яша. — На весь день. Я… я ребятам предлагал за вами зайти, а они… они говорят, не стоит вас отвлекать.

Ира, не сводя с него глаз, покачала головой. Яше захотелось схватить ее за руку, но он постеснялся родителей, хотя прежде при них и обнимал Иру.

— Завтра воскресенье, — сказала Ира, — я совершенно свободна.

— Я приду, — заверил ее Яша, — обязательно приду.

Перед тем как уйти, девушка зашла в комнатку к Яше. Здесь она почувствовала себя свободнее. Все предметы в комнате говорили об увлечении Яши техникой. Ира улыбнулась, увидев на столе «Небесный мир» и Циолковского. Появление обеих книг было тесно связано с нею, Ирой. Да и вообще теперь все, что относилось к увлечению Яши, ложилось на сердце девушки, волновало ее больше, чем собственная судьба. Она твердо уверовала в талант своего юного друга. Она уже поняла, что он пойдет большой дорогой борьбы, побед, славы. Ей хотелось идти рядом с ним, помогать ему сделать хотя бы первые шаги.

Ира перелистнула страницу тетради. Почерк страшно торопливый, но без помарок. Записи краткие, последовательные. Правильно! Нельзя полагаться только на память, даже на самую хорошую.

«Дифференциальное исчисление», — прочла она заголовок нового раздела. — Значит, ты перешел уже в институт? Молодец, Яшенька, ой, какой молодец!

Она по привычке перепутала ему волосы. Они стояли рядом. Яша взял ее другую руку и… не выдержал. Он обнял Иру и прижался губами к ее губам. Страшась привлечь внимание Анны Матвеевны и Филиппа Андреевича, Ира не вскрикнула, не попыталась вырваться. Только лицо ее стало жалким, беспомощным. И это поразило Яшу.

— Ира! — вскрикнул он, но девушка прижала палец к его губам, приказывая молчать.

Она тихо вышла из комнаты в прихожую, Яша вышел следом за ней.

— Так я завтра забегу за вами, — сказал он.

Ира отрицательно затрясла головой. Говорить она не могла, потому что боялась разомкнуть стиснутые зубы и разрыдаться. Так она и шла по улице — прижав кулак ко рту. Но крупные капли слез текли из ее глаз.

Больше ей не было дороги в семью Якимовых. Слишком дорог для нее Яша, чтобы она могла дать разгореться в нем этому неожиданному и страшному огоньку. И этот огонек не просто испугал ее. Ира испугалась того, что никак не могла собраться с мыслями. В ней все перепуталось, все перемешалось. Володя… Первая любовь… Яша… Нет, нет, она не могла теперь быть рядом с Яшей. Раньше было совсем другое. Раньше она стояла над ним, вела его. Теперь в нем просыпались такие силы, перед которыми она становилась беспомощной. Его воля оказывалась сильнее, и если она останется рядом с ним, как оставалась раньше, то… Ох, лучше уж не думать об этом!

Но она не могла не сознаться себе, что Яша становится дорог для нее уже не только как самый близкий друг и даже не как равный товарищ. В ней самой просыпалось ответное чувство. Она понимала, что это немыслимо и невозможно.

После ухода Иры никакая математика не шла на ум Яше. Он весь вечер просидел за столом, думая об Ире.

Утром он пошел к ней. Неожиданно девушка согласилась принять участие в прогулке. Они отправились к Дому отдыха, где находилась лодочная станция.

День провели хорошо. Купались, загорали, но с обоюдного молчаливого согласия избегали оставаться наедине.

На обратном пути они зашли в Дом отдыха. Оттуда в город ходили пассажирские автобусы. Между двухэтажными деревянными корпусами для отдыхающих Яша увидел нечто новое для себя. На спортивной площадке был врыт высокий столб, а к вращающемуся на его верхушке кольцу прикреплены шесть длинных канатов с петлями на конце. Усевшись в петли и взявшись за канаты, парни и девушки бежали по кругу, отталкивались от земли и вдруг взлетали в воздух. Так каждый из них то бежал по земле, то летел вокруг столба.

— Что это? — спросил Яша.

— «Гигантские шаги». Ты никогда на них не катался?

— Даже первый раз вижу.

— Подойдем, посмотрим.

Вскоре Яша с Ирой завладели двумя канатами. Это было замечательно! Яша разбегался, подпрыгивал и — летел. Даже дух захватывало. Ира кричала ему, чтобы он поостерегся, но Яша слышать ничего не хотел, он взлетал выше всех, воображая себя на самолете.

Вдоволь накрутившись, Яша и Ира пошли к автобусной остановке. Тут Иру окликнули.

— Я сейчас, Яша, — сказала она.

Он пошел вдоль вырубленной в лесу аллеи. Здесь не было отдыхающих. Яша затянул песню:

Все выше и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц…

но, оглянувшись, умолк. Его догонял мужчина в белом костюме. В руках он держал длинный гибкий прут, которым рассекал воздух.

— Что же петь перестал? — спросил он. — Песня замечательная.

— Слова забыл.

— Тогда, может быть, споем вместе?

И он вполголоса затянул:

Мы рождены,
Чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор.
Нам разум дал стальные руки — крылья,
А вместо сердца —
Пламенный мотор!

— Отличные слова! А? Я их в полете часто напеваю. Тут стремление всей эпохи. А ты как живешь, Яков?

— Вы меня знаете?

— А ты меня разве нет?

Яша присмотрелся к тронутому оспой мужественному лицу.

— Товарищ Грачев!

— Он самый. Здорово, дружище!

Яша с радостью пожал протянутую ему руку.

— Ну, расскажи о своих делах. Модели самолетов строишь?

— Нет, уже не строю.

— Что же, в планерном занимаешься или уж на самолет пересел?

— Ни то, ни другое.

— Ты мне, дружище, какие-то загадки загадываешь. Авиация, что ли, надоела?

— Что вы! Разве авиация может надоесть? Я увлекаюсь ею, но только в другом направлении.

— В каком же, если не секрет?

Яша еще раз взглянул в лицо Грачева, в его узкие, глубоко сидящие немигающие глаза и подумал: «А что мне, собственно, скрывать?» Он рассказал о своих планах, о своих занятиях.

— Ого! — Грачев стегнул прутиком по кусту шиповника, и сбитые листья посыпались на землю. — Чего задумал! Полет на Луну… Она, брат, далеко, до нее не скоро доберешься. Циолковский подействовал? Знал я его маленько, знаком был.

— Вы знали Циолковского?

— Так он же в Калуге жил. Ну и я в ней родился и вырос. Однажды был пойман в его саду на месте преступления: за яблоками лазил. Константин Эдуардович мне выговор сделал, а отпуская, столько яблок за пазуху натолкал, что я их еле до дома донес. Потом, уже взрослым человеком, я помогал ему собирать модель цельнометаллического дирижабля. Лучше-то меня пайщика на всю Калугу не было.

— Счастливый вы человек!

— Что же, его учеником стать хочешь?

— Да вот… мечтаю.

— Дело хорошее. Модели самолетов, значит, не строишь? Решил сразу на Луну лететь? На планере, на самолете не хочется?

— Как же не хочется. Это моя тайная мечта.

— О, это уже другое дело. Постой, а почему тайная?

— Потому что летать могут только здоровые люди.

— Больных в авиацию, разумеется, не допускают.

— Вот видите! А я всю жизнь только и делал, что болел.

— Черт возьми! — глаза Грачева открылись чуть пошире. — Ничего не понимаю. Ты считаешь себя больным? Как же ты тогда собираешься лететь на Луну?

Яше показалось, что Грачев вытянул его по лицу тем прутиком, которым сбивал листья с кустов. Почему Ира никогда не приводила ему такого жесткого довода? Вопрос Грачева вернул Яшу с небес на землю. Вот построит он межпланетный корабль, а ему скажут: «За корабль вам огромное спасибо, только лететь вам на нем никак нельзя по состоянию здоровья. Оставайтесь на Земле, товарищ Якимов. Прилетим, все вам расскажем». Ничего себе, заманчивая перспектива…

— Однако я гляжу на тебя, — в раздумье произнес Грачев, — и не замечаю на твоем лице признаков болезни. На туберкулезного ты вроде не похож.

— Какой там еще туберкулез! — рассердился Яша. — Нет у меня никакого туберкулеза.

— Стало быть, легкие здоровые. Это уже хорошо. Сердце, на мой взгляд, тоже не плохое. Видел я, как ты на «гигантских» крутился. Очень неплохо!

— Да, мое сердце врачи хвалят.

— Что же тогда остается? Геморрой? Астма? Желтуха?

— Нет, нет! — заливаясь смехом, закричал Яша. — Я и болезней таких не слышал.

— Знаешь, Яков, а у тебя отличное чувство воздуха. Я наблюдал за твоими полетами на «гигантах». Воздуха не боишься, сердце крепкое, в руках и ногах силенка. У нас на таких «гигантских шагах» летчиков проверяют. Летать, значит, можешь. Вижу, расстроил я тебя своим вопросом. Что ж… очень хочется побывать в воздухе?

— На самолете? Еще бы… — Яша с грустью посмотрел в небо. — Да только кто меня туда пустит?

— Я.

— Вы? То есть как… вы?

— Очень просто — возьму с собой в рейс до Москвы.

— Вы? С собой? На самолете?

— А что ж. И возьму. Если сильно желаешь, конечно.

— Еще бы, спрашиваете! Да я…

— Ясно! Можешь не доказывать. Время у тебя свободное, каникулярное. Живешь-то где?

Яша назвал свой адрес.

— Немножко в стороне, но беда не велика. Сделаем небольшой круг. В общем, собирайся, Яков. Послезавтра я за тобой на машине заеду, утречком, так в половине шестого. Только изволь не проспать. Рейсы у нас точно по расписанию, ждать и минуты лишней не смогут.

Яша и верил и не верил, боялся, что Грачев просто шутит над ним. Но если это даже и шутка, ему все равно хотелось верить. Побывать в воздухе, на самолете!

Тут Яша услышал голос Иры и поспешил проститься с Грачевым. Он рассказал ей о своей встрече. Девушка ничего не сказала и всю дорогу до города, пока они ехали в автобусе, думала. Только когда они прощались, она успокоила Яшу:

— Вот тебе и счастье побывать в воздухе. Кто знает, какой поворот в мыслях произойдет у тебя после этого путешествия. А Грачев не обманет, не бойся.

3

Конечно, Яша проспал бы, не разбуди его Филипп Андреевич. Солнце только что взошло, над горизонтом висела плотная туманная дымка, отчего рассвет казался серым и мутным. Воздух на улице был прохладный и сырой, хотя дождя накануне не было.

Яша поспешно выбежал в трусах на кухню, распахнул окно и стал делать зарядку. Он уже не мог изменить своей привычке даже ради такого случая. Потом он сунул голову и спину под кран, разбрызгивая воду по всей кухне. Он долго пыхтел, растирая тело до красноты. Затем торопливо надел новый костюм.

Анна Матвеевна ходила следом за сыном и вздыхала. Она переживала предстоящий полет не меньше самого Яши. Филипп Андреевич радовался за Яшу. Самому ему летать не приходилось. И все же он отлично представлял, какое необыкновенное впечатление произведет на сына это путешествие в Москву.

В пять часов Яша был уже готов. Одетым он стоял у окна своей комнаты и поглядывал то в одну, то в другую сторону улицы, не зная, откуда должен появиться Грачев. Он ожидал что вот из-за угла вылетит черная блестящая «Эмка» или «Зис», и потому не сразу заметил зарокотавший в глубине улицы мотоцикл. Только когда мотоцикл развернулся у подъезда, юноша узнал сидевшего за рулем Грачева. Еще кто-то находился в коляске, но Яша от волнения уже ничего не видел. Он бросился к двери квартиры и распахнул ее прежде, чем Грачев успел подняться по лестнице.

— Готов? — спросил Дмитрий Васильевич. — Собрался?

— Все в порядке, — ответил Яша. — Да вы зайдите.

— На три минуты, не более.

Грачев поздоровался с Анной Матвеевной, с Филиппом Андреевичем, закурил предложенную ему папиросу.

— Вы не беспокойтесь за сына, — успокоил он Анну Матвеевну. — У меня такая же беспокойная стрекоза. Тоже летит со мной. Машину я вожу хорошую, надежную. На ней лучше, чем в поезде.

Яша с чемоданчиком в руках спустился следом за Грачевым по лестнице. В коляске сидела девушка в белой кофточке и в синих сатиновых шароварах. Увидев Яшу, она от удивления широко раскрыла свои и без того большие голубые глаза.

— Знакомься, Любушка, — сказал Дмитрий Васильевич. — Это и есть тот безызвестный моделист-рекордсмен, о котором я тебе рассказывал.

— Мы немножко знакомы, — смешавшись, ответила Люба. — Он помогал мне камеру заклеивать.

— Ага, тогда все понятно, дорогие товарищи, — Грачев лукаво подмигнул Яше и нажал на педаль. Мотоцикл затарахтел. — Чемодан, Яков, передай Любушке, а сам за мной пристраивайся. Усидишь?

— Усижу, чего особенного.

Они промчались по спящим улицам, вынеслись за город на пустынный еще Восточный тракт. Не доезжая до мукомольного завода, Грачев свернул на проселочную дорогу. Промелькнула мимо березовая роща, прошумели листья над головами и открылось чистое ровное поле, обнесенное изгородью из колючей проволоки. Вдалеке на краю поля виднелись постройки, поблескивали крылья самолетов.

Мотоцикл остановился у входа в двухэтажное здание с прямоугольной башней. Это был аэровокзал. Над башней высился длинный шест с опустившимся полотняным конусом: было безветренно.

Дмитрий Васильевич, Люба и Яша вошли в просторный вестибюль.

— Любушка, — сказал Грачев, — пройдите к машине. — И направился по широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Ему еще предстояло оформить вылет: принять груз, пассажиров, уточнить погоду на трассе.

Яша последовал за Любой. Они вышли в поле. В стороне от аэродрома виднелось два ангара с полукруглыми крышами. На поле стояли два больших двухмоторных пассажирских самолета и три, как большие стрекозы, ПО-2.

— Вот наша машина, — сказала Люба, подводя Яшу к крайнему самолету, у которого стояли стремянки. На земле лежали чехлы, снятые с моторов, на стремянках работали мотористы.

— Алло, Любушка, — крикнули со стремянки. — В столицу собралась?

— В столицу, Петя, — отозвалась Люба. — Кому привет передать?

— Всей Москве поклонись!

— А Маше — молчок?

Мотористы дружно рассмеялись. Люба повернулась к Яше.

— Ильюшинская машина, — по-хозяйски и покровительственно пояснила девушка, всеми силами стараясь не выдать своего смущения. — Сейчас будут моторы прогревать.

— Моторы швецовские? — спросил Яша.

— Да, швецовские. Чьи же еще?

— Раньше на таких машинах райт-циклоны стояли.

— Когда это было? — усмехнулась Люба. — При царе Горохе. Отец только на наших, на советских летает.

И хотя Яша не расспрашивал, девушка стала рассказывать о летной жизни Дмитрия Васильевича. Он был летчиком-миллионером, то есть налетал больше миллиона километров без аварий и катастроф. Грачев летал на всех отечественных пассажирских самолетах. Водил он первенцы советского авиастроения — «АНТ’ы», участвовал в перелетах Москва — Пекин, летал над Гиндукушем, в Заполярье, на морских путях.

Яша выслушал рассказ Любы с большим интересом.

— Я тоже решила стать летчиком, — сказала она в заключение, — интереснее ничего нет. Правда?

— Еще бы, — согласился Яша, — кто будет спорить? Летчиками многие желают стать.

— А ты?

— А я нет.

— Вот как? — Лицо Любы сразу стало неприязненным и холодным. — Отчего же, позвольте спросить?

— Оттого, что я хочу строить… самолеты.

— Ах, вот оно что! Извини… Я уж думала, ты нос задираешь. Строить тоже хорошо.

Вскоре были запущены моторы. Шум оглушил Яшу. Он уже не мог разобрать, что ему кричала на ухо Люба.

Из аэропорта стали выходить пассажиры. Появился наконец и Дмитрий Васильевич. От моторов убрали стремянки, унесли чехлы. Стремянку теперь подвезли к фюзеляжу, к дверке в кабину.

— Лезьте! — приказал Дмитрий Васильевич Любе и Яше. — Быстро!

Ноги Яши стали почему-то деревянными, плохо слушались. Не то чтобы он боялся, но волновался в ожидании неведомых ощущений полета. Ему все казалось ненастоящим. Будто он только залезет в самолет, посидит там да вылезет обратно.

Переход в кабину, последние минуты перед вылетом промелькнули как в тумане. Самолет наполнялся пассажирами. Люба, сидевшая рядом с Яшей, что-то оживленно рассказывала ему. Он делал вид, что внимательно слушает, но не слышал ни одного слова и только ждал, как вот сейчас… сейчас…

Моторы вдруг взвыли, за окнами кабины по траве побежали волны воздуха, трава поползла назад, сначала медленно, потом все быстрее, быстрее…

— Летим! — крикнула ему Люба.

— Как летим?

Яша прижался лицом к стеклу кабины: земля медленно и величественно поворачивалась под крылом самолета. Вот он узнал до смешного маленькое, игрушечное здание аэропорта, спичечные коробочки ангаров, мелькнула блестящая лента реки, открылись окраинные улички города…

Под крылом самолета развертывалась панорама — бесконечная и разнообразная. Море лесов сменилось зеленой скатертью степей, маленькие, как модели, поезда ползли по линейкам железных дорог, мелькали села, подернутые дымкой, появлялись и исчезали города.

Время потеряло всякий счет для Яши. Он не отрывался от окна и его никто не отвлекал. Обиженная его молчанием, Люба, уткнулась в книгу.

Неожиданно самолет вошел в облака. Началась болтанка. Сначала она даже понравилась Яше, но вскоре он почувствовал, как его рот наполняется слюной и поднимается тошнота. Он знал, что в самолетах случаются приступы морской болезни, но ему стало не по себе от мысли, что и с ним случится «такое» в присутствии Любы, на глазах почти двух десятков пассажиров, на машине Дмитрия Васильевича.

Яша крепился изо всех сил, сплевывал в носовой платок.

Появилась слабость, началось легкое головокружение, захотелось лечь. Люба, искоса следившая за Яшей, раскрыла сумочку и подала ему кулечек с конфетами.

— Мятные, — сказала она, — возьми, лучше будет.

— Спасибо.

— Тошнит?

— Так себе, ерунда.

Самолет вынырнул из облаков. Яркое солнце ослепило Яшу. Внизу расползались растущие в размерах улицы большого города.

— Казань, — сказала Люба, — потерпи немножко, на земле сразу все пройдет.

Пока самолет заправляли, Люба и Яша лежали на мягкой траве аэродрома. Рядом с ними сидел Дмитрий Васильевич. Тошнота быстро прошла, и Яша чувствовал себя отлично. Теперь все впечатления полета начали осознаваться с особой остротой, они пьянили Яшу, наполняли его бурной радостью.

Яша говорил больше всех. Обычно неразговорчивый, здесь он не мог оставаться самим собой, не мог сдержать хлынувший из него поток слов. Оказалось, что он недурно знаком с конструкцией самолета, с принципом работы мотора, знает марки машин, основные законы аэродинамики. С Любой у него быстро нашелся общий язык, общие темы оказались неисчерпаемы.

Дмитрий Васильевич прислушался к оживленному разговору молодых людей, глаза его улыбались, он испытывал озорное желание повалить Любку и Яшу на траву, устроить с ними возню. Этакие серьезные лица у обоих, можно подумать, что им поручили решить задачу государственной важности.

В Казани пробыли долго — не принимала Москва.

Только под вечер разрешили старт.

Казань осталась позади. Дмитрий Васильевич выглянул из штурманской кабины и поманил Яшу.

В штурманской кабине было совсем по-другому. Отсюда открывался весь горизонт впереди самолета, тогда как в пассажирской кабине Яша мог смотреть только в одну сторону, да и то мешало крыло.

Перед глазами Яши были приборы управления самолетом.

— Садись, — приказал Дмитрий Васильевич.

У Яши и руки и ноги дрожали от волнения, пока он усаживался в штурманское кресло.

— Самолет сейчас управляется автопилотом, — пояснил Дмитрий Васильевич. — Слышал, что это такое? Я могу спать — машина сама идет по курсу. Только смотри, руками ничего не трогать.

Дав время Яше успокоиться и осмотреться, Дмитрий Васильевич стал объяснять ему назначение приборов и рукояток управления.

4

В Москву прилетели поздно. Яша был изрядно утомлен, чтобы столица в первый момент оставила у него какое-то впечатление. Свет прожекторов, заливавший летное поле, несравненно большее, чем в Южноуральске, здание вокзала, множество самолетов самых различных типов, которые стояли тут и там — все это в другое время приковало бы внимание Яши, но сейчас он хотел только одного — спать.

Дмитрий Васильевич, Люба и Яша вместе с прилетевшими с ними пассажирами сели в большой комфортабельный автобус. Ночь не позволяла видеть что-либо за окном. Город появился лентой огней. Автобус долго вез их по улицам, пересекая площади, стоял у разноцветных светофоров в длинной очереди машин.

Как ни крепился Яша, он стал «поклевывать». Люба и Дмитрий Васильевич чувствовали себя как ни в чем не бывало. Люба, жестикулируя, что-то рассказывала отцу. Дмитрий Васильевич покачивал головой, и оба смеялись. Шум автобуса и одолевающая сонливость мешали Яше понять, о чем они ведут речь. До его сознания долетали только отрывочные фразы: «Нинка ка-а-ак закричит…», «А мы с девчонками весь дом перевернули, и хоть бы что…», «Подумай только, разве так делают?»

Автобус остановился у гостиницы. Яше еще не приходилось видеть таких просторных и так комфортабельно обставленных комнат. Он с удовольствием помылся в ванной, с аппетитом поужинал и уснул, едва коснулся головой подушки.

Утром его разбудила Люба.

— Послушай, — возмутилась она, — сколько ты еще собираешься спать?

— Разве уже поздно? — удивился Яша, с трудом размыкая веки.

— Я думаю. Одиннадцатый час.

— Ух, ты! А где Дмитрий Васильевич?

— В управлении. Можешь одеваться, я не смотрю. Девушка взяла книгу, села за стол спиной к Яше.

— Я зарядку буду делать.

— Хоть две, только побыстрее. Я есть хочу, как волк. Отец не велел мне оставлять тебя одного.

Яша проделал весь положенный комплекс упражнений, принял душ. Освеженный, в самом отличном настроении, он объявил Любе, что готов поступить в ее распоряжение.

— Я только об этом и мечтала, — фыркнула Люба. — Удовольствие… Ну, а копаешься ты, надо сказать, просто ужас.

— А ты давно встала?

— В восемь часов.

— И все ждала, пока я проснусь?

— Отец не велел будить тебя. Нежности какие… Меня так за ноги стащил. Пойдем?

— А куда?

— В столовую, завтракать.

На Любе было оранжевое крепдешиновое платье, то самое, которое она так долго игнорировала. На ногах красовались белые замшевые туфли. Широкополая соломенная шляпа очень шла к ее голубым глазам и золотым косам. Сегодня Люба впервые битый час прихорашивалась перед зеркалом. Ей хотелось понравиться Яше. Наведя туалет, она почти два часа ждала, когда он проснется, пока не иссякло ее терпение. Теперь девушка поглядывала на Якова, пытаясь прочесть в его глазах, какое производит на него впечатление в этом необычном для нее самой наряде.

Увы! Яше было не до того. Он находился еще во власти полета и чувствовал себя где-то под облаками. Конечно, он не мог не заметить, что девушка очень красива, однако это его нисколько не взволновало. Юноша жаждал поскорее очутиться на улицах столицы.

Молодые люди спустились в столовую. Люба заказала завтрак. Яичницу Яша не любил, но… пришлось промолчать… Люба вела себя еще более покровительственно, чем вчера у самолета.

Размахивая сумочкой, она впереди Якова сошла по лестнице в вестибюль и вышла на улицу. От движения транспорта, людей, от мелькания светофоров у Яши зарябило в глазах. Его постоянно оттесняли от Любы, на переходах он часто терял ее из виду.

— Послушай, — сказала ему Люба, — неужели ты не видишь, как здесь ходят все порядочные люди? Возьми же меня под руку.

Он взял ее под руку, сделав это крайне неумело, и покраснел от смущения. Любу еще никто не брал под руку, не считая, разумеется, отца, и она сама смутилась не меньше, хотя постаралась казаться равнодушной. Разговор спутался, они шли не в ногу, мешая друг другу.

Но кругом был чужой для обоих город. Они чувствовали себя земляками, встретившимися вдалеке от родины. Люба не так уж часто бывала в Москве, и столица каждый раз поражала ее своим шумом и движением. Впечатления от большого города захватили их обоих в равной степени. Они глазели на витрины, на троллейбусы, на дома, на рекламы. Все им казалось замечательным.

Люба предложила прокатиться на метро. От станции «Дзержинская» они доехали до Сокольников, оттуда в обратном направлении до Парка культуры и отдыха имени Горького. Там вылезли, час или два побродили по парку, ели мороженое. Опять спустились в метро. Пересели на Киевскую линию, здесь вылезали на каждой станции и рассматривали ее архитектуру. Махнули и до Сокола. Любе больше всего понравилась станция «Маяковская» с ребристыми стальными колоннами. Яша подумал и согласился с нею.

Проголодавшись, зашли в столовую. Обед выбирали вместе и чуть не поссорились, но, в общем, пришли к соглашению и ели одинаковые блюда. От этой трапезы в обществе красивой девушки вдалеке от дома на Яшу повеяло романтикой. Он внимательнее присмотрелся к Любе; ему особенно бросились в глаза ее необыкновенно толстые золотые косы.

Покончив с обедом, оба почувствовали себя друзьями. Яша не вел уже Любу под руку. Это было и неудобно и жарко. Они просто взялись за руки и шли плечо к плечу.

От покровительственного тона Любы не осталось и следа. Она оказалась словоохотливой девушкой, а Яша любил больше слушать, чем говорить.

В гостиницу возвратились уже из цирка в первом часу ночи. Пока ехали в метро, оба «клевали» носом. Люба сидела рядом с Яшей, и их головы касались друг друга.

5

Бориса разбудил грохот от упавшего на пол стула. Он открыл глаза и услышал громкую бессвязную ругань. Дядя Коля долго шарил по стене, прежде чем добрался до выключателя. Вспыхнул свет. Борис увидел знакомую уже в течение многих лет картину: дядя в расстегнутом и запачканном известью пиджаке, в измятых брюках, словно он валялся где-то под забором, стоял, прислонившись спиной к стене. Он широко расставил ноги и пытался поправить съехавший набок галстук.

— Борьк-а-а… — промычал он заплетающимся языком. — Воды. Живее. Ну?

Борис нехотя покинул пригретую постель и, шлепая босыми ногами, вышел на кухню. Там по голому столу бегали тараканы. Им, как и Борису, жрать было нечего. Напрасно они суетились, пытаясь разыскать хотя бы крошку хлеба.

Он налил воды в литровую банку. Дядя Коля пил жадно, не замечая, что вода струится по его подбородку на пиджак, на рубашку, льется на пол. Борис поднял стул и хмуро глядел на своего незадачливого опекуна. Тот, покачиваясь, медленно добрел до стола и плюхнулся на стул. Руки его безвольно повисли, мутные налитые кровью глаза силились разглядеть комнату.

— Ну и нализался, — сказал Борис. — С работы, что ли, опять выгнали?

— Н-н-не твое д-ело… — дядя Коля икнул. — Сопляк. Высокий, хорошо сложенный, Николай Поликарпович Сивков был в свое время довольно привлекательным мужчиной. Сейчас ему было под пятьдесят. Когда-то пышные русые волосы поредели, сквозь них просвечивала лысина. Его обрюзгшее лицо покрывала густая щетина. Брился он редко.

До революции Николай Поликарпович имел репутацию талантливого инженера-строителя. Он любил свою профессию, вкладывал в свое дело всю душу, не щадил сил. Зарабатывал прилично, жил неплохо, ни в чем не испытывал недостатка. Революцию воспринял довольно спокойно: ни за, ни против. И если в чем-то пострадал от нее, так только в том, что его молодая жена сбежала во Францию с каким-то офицеришкой.

Семейную неудачу Николай Поликарпович пережил тяжело, жену вспоминал часто и с надсадой — она была красавица. Больше он не женился и, страшась одиночества, переехал жить к брату. После революции Николай Сивков продолжал заниматься своим любимым делом: строить. Он не саботировал по примеру старых специалистов. Ему было безразлично, для кого строить, лишь бы дали волю его творческой фантазии. В стране началась индустриализация, заводы росли, как грибы. Вначале все шло хорошо, но вскоре его начала раздражать постоянная спешка. Ему хотелось создавать красивые и оригинальные формы зданий. Его проекты браковали, просили делать попроще. Кроме того, его бросали из города в город, из области в область. Питался он неважно, купить в магазинах было нечего. Ради чего он отдавал свои силы? Все равно никто не хотел понять его истинного призвания.

Вначале его назначали на руководящие посты, но потом стали понижать в должности, пока он не очутился в роли самого рядового прораба. Кончилось тем, что Николай Поликарпович плюнул на все на свете. Вкус к жизни пропал, вместо него появилась страсть к вину. На Сивкова очень сильно подействовала смерть брата и невестки. Он сразу опустился, перестал следить за своей внешностью, на работе был рассеян и равнодушен.

Пока Борис был маленьким, дядя Коля заботился о нем, не помышляя отдать племянника в детский дом. Долгие годы они жили довольно дружно: разочарованный инженер и сирота. Однако вино делало свое дело — в Николае Поликарповиче все меньше оставалось человеческого.

Борис из мальчика превращался в юношу, и его отношения с дядей становились все более сложными.

— Чевв-во т-ты на меня уставился? — пробормотал дядя Коля. — Дума… думаешь я… уже ничего не соображаю? Шалишь! — он погрозил пальцем стоявшему посреди комнаты Борису. — Нас-сквозь тебя вижу… да.

— Я жрать хочу, — сказал Борис, — понимаешь ты это?

— А… вон что. Так бы и сказал.

Дядя Коля долго не мог попасть рукой в карман. Он вытащил и положил на стол измызганный кусок колбасы.

— На, жри, полено тебе в печенку.

Борис остался стоять на месте. Хотя он и не ел ничего с самого утра, но дядино угощение вызвало у него чувство брезгливости.

— Не хочешь? Ну и черт с тобой!

От природы добрый и уступчивый, в присутствии дяди Коли Борис все чаще чувствовал нарастающее в нем ожесточение. Ему всегда хотелось есть, не говоря уже о том, что хуже его никто в школе не одевался. Последнее время его все настойчивее преследовала мысль: сколько терпеть, сколько так жить? Хотелось уйти, но куда? Нерешительность удерживала Бориса в этой всегда неприбранной комнате, в которой становилось все меньше вещей. Дядя продавал их одну за другой, когда у него начинался приступ длительного запоя (что для Бориса означало длительную голодовку).

Будь у юноши такой же товарищ, как он, вдвоем бы они непременно удрали. Но вокруг Бориса находились Яков, Михаил, Кузя, Алешка, а теперь еще и Ира. Зачем им бежать?

…Дядя так и уснул, сидя за столом. Борис не выдержал. Он подошел к столу и взял недоеденный дядей кусок колбасы. Что поделаешь? Голод не тетка. Потом, презирая себя за недостаток твердости, потушил свет и лег в постель. Скоро ли все это кончится? Борис чувствовал, что становится взрослым. Прежний страх перед дядей, который становился все щедрее на подзатыльники, проходил. Его сменили презрение и отчасти жалость. Борис сравнивал свое житье с тем, как живут его товарищи, и в нем все громче звучал внутренний голос протеста.

Утром он проснулся с чувством голода и долго с отвращением глядел на спящего дядю Колю. Голова Николая Поликарповича упала на грудь, волосы закрыли лицо, руки висели, как плети.

Борис оделся, все поглядывая на дядю и пытаясь сообразить, где раздобыть хотя бы рубль. Мишка Огородов живет с матерью, у них у самих туговато. Может, они и не откажут, но идти к ним как-то неудобно. Витька Кузьмин? У того больно родители нудные. Начнут расспрашивать, чего да зачем? Нет, как ни крутись, а мимо Яшки Якимова не пройдешь. Если не на рубль, так на верное приглашение к столу всегда можно рассчитывать. Сам-то Яшка недогадливый, но мать у него душа-человек. Не отпустит, пока чем-нибудь не угостит. Она лучше всех догадывается о его житье-бытье.

Выйдя из дома, Борис, однако, с полчаса протолкался около своего подъезда. Одно дело просто так прийти к товарищу и другое дело идти намеренно за угощением. Засунув руки в карманы, Борис прошел по улице, потом под окнами Яшкиной квартиры: может, его позовут. Вид у него при этом был самый беспечный. Не выдержав, наконец, он поднялся по лестнице.

Ему открыла Анна Матвеевна.

— Яша дома? — спросил Борис.

— Нет, — Анна Матвеевна вытерла руки о передник. — Улетел он.

— Куда улетел? — Борис понял ее слова в переносном смысле. — В техническую? Или к Ире?

— Да нет, Боря, в Москву!

— Как это в Москву?

— На самолете. На самом настоящем самолете. У него откуда-то знакомый летчик появился. Ты ведь знаешь нашего Яшу — все что-нибудь да выкинет. Вот теперь у меня сердце не на месте. Ведь в воздухе мало ли что может случиться?

— Значит, в самом деле… на самолете?

— В том-то и беда! А я теперь места не найду!

Это было слишком! Яшка на самолете полетел в Москву. Кто-то ни с того ни с сего взял его с собой. Горькая обида сдавила сердце Бориса. Он уже не сетовал на то, что товарищ не прибежал к нему поделиться своей новой удачей. Нет, его удручала несправедливость судьбы: почему одним все, а другим ничего? Яшка и без того такой способный, у него получается все, за что бы он только ни взялся. Ира интересуется одним Яшкой. У Яшки отец, мать, он ест досыта. И вот теперь он летит на самолете в Москву.

На самолете! Только подумать… Никто в восьмом «Б» не смеет и мечтать об этом. Эх!

Борис не расслышал, что сказала ему Анна Матвеевна, и, только выйдя из подъезда, сообразил, что она приглашала его пройти в комнату. Он оглянулся, но было поздно — наверху хлопнула дверь.

Сивков постоял перед домом. От голода и обиды ему стало совсем тоскливо. Может, вот сейчас взять да уйти куда глаза глядят? Но куда он уйдет голодный, без денег? Потом… потом здесь все-таки его друзья. Как-то примут его в другом месте… А вдруг заставят повернуть оглобли?

Борис возвратился к себе в комнату. У него теплилась надежда, что, может быть, дядя Коля пришел в себя и сам захотел есть. Тогда он выскребет из карманов оставшуюся мелочь и пошлет его, Бориса, за хлебом и картошкой.

Дяди Коли в комнате не было. У Бориса дрогнули и искривились губы. Гад! Ведь впереди целый день. Значит ему все равно, пусть подыхает племянник! Ну, нет, не будет этого. Дядька пропивает вещи, а он, Борис, станет их продавать, чтобы добыть денег на хлеб. Он оглянулся и сразу обратил внимание на опустевшую стену. Там еще утром висела картина Перова «Охотники на привале». Ее любили и Борис и сам дядя Коля. А теперь он и ее унес, чтобы пропить.

Взбешенный Борис поддел ногой стул, на котором накануне сидел дядька. Колебаний больше не было. Ему остается только выбрать вещь на продажу.

Под кроватью дяди Коли он заметил туфли, немножко поношенные, но это даже лучше, не будет подозрений. Борис завернул их в газету и сунул под рубашку. Затем бесшумно выскользнул из комнаты.

Возвратился он часа через полтора, на ходу откусывая прямо от буханки черного хлеба. Карманы его штанов оттопыривались. В одном была банка рыбных консервов, в другом — кулек с сахаром. В этот день Борис устроил себе настоящее пиршество.

6

Два дня в воздухе и три дня, проведенные в столице, показались Яше значительнее, чем несколько лет в Южноуральске. Пожалуй, так оно и было. До сих пор ему не приходилось покидать город и его окрестности. И вдруг сразу Москва! Да еще не как-нибудь, а по воздуху. Путешествие подружило его с Грачевыми. Подобно Ире, они внесли в его мир новую частицу тепла и света. Прощаясь с Яшей, Люба взяла с него слово, что он завтра же придет к ним в гости.

Едва очутившись в объятиях матери и торопливо рассказав ей о своих впечатлениях, Яша побежал к Ирине. Здесь он прямо захлебывался от восторга, рассказывая подробности полета и все, что видел в Москве. Ира увидела перед собой прежнего Яшу-фантазера, у которого самые обыденные события становились романтичными. Он, как наивный мальчик, еще не вполне верил тому, что действительно летал на самолете.

Но, рассказывая о Грачеве, Яша всячески старался умолчать о его дочери и ни разу не произнес имени Любы. Ему казалось, что знакомство с Любой бросает какую-то тень на его взаимоотношения с Ирой, что упоминание о завязавшейся дружбе с другой девушкой может обидеть Ирину.

От Иры он направился к Борису, но по пути забежал за Михаилом, Алешкой и Кузей. По дороге Яша каждому из них успел рассказать о своем приключении, каждый раз дополняя его новыми подробностями.

Михаила больше всего заинтересовал рассказ о метро. Он засыпал Яшу вопросами об устройстве станций, самодвижущихся лестниц, поездов. Его страшно удивляло, как это, несмотря на тяжесть многоэтажных домов, удалось прорыть туннель и он ни разу не обвалился.

Рыжий Алешка раскрыл рот и глаза, когда Яков принялся перечислять картины Третьяковской галереи.

— Завидую, — вздохнул Кузя. — Москва это еще что. А вот на самолете полетать — это да.

Вчетвером они вошли в подъезд, поднялись по лестнице дома, где жил Борис. Они принялись так барабанить в двери, что из других квартир стали выглядывать жильцы. Но Борис все не открывал. Друзья уже решили, что его нет дома, но вдруг услышали щелканье ключа, и дверь распахнулась.

Борис имел очень странный вид: взлохмаченные волосы, яркий румянец на щеках и осоловевшие, как после долгой бессонницы, глаза.

— Ты что, — удивился Михаил, — болен?

— А-а! — неестественно веселым голосом сказал Борис. — Это вы! Пролезайте в мою берлогу.

Яше сразу же бросилась в глаза еще более опустевшая комната. Исчезла картина «Охотники на привале», исчезло зеркало с комода, вместо трех стульев остался только один. Зато на столе красовалась целая батарея бутылок. У Яши как-то сразу пропала охота говорить о счастливых событиях в своей жизни. В этой комнате не было и намека на счастье.

— Устраивайтесь, кто где может. — Борис сделал широкий жест рукой и сам не сел, а плюхнулся на стул.

— Ты чего, Борька? — Михаил вплотную подошел к товарищу. — Ты же пьян.

— Не, — смутился Борис, — не выдумывай. Я… я просто так. Честное слово! Ну чего вы на меня уставились? Я тут с тоски подыхаю. По совести говоря, дядька не допил, а мне… Ну, мне просто интересно стало, какой у нее вкус-то. Проти-и-ивная! — Борис содрогнулся при одном воспоминании. — А зато мне весело. На душе полегчало. Яшке вон что, — в его голосе послышались упрек и раздражение, — он даже на самолете летал.

Друзья растерянно стояли вокруг стола, на котором в беспорядке сгрудились винные бутылки. Впервые они видели своего товарища (не Бориса, а вообще товарища) пьяным. Это всех их поразило одинаково.

— Эх, ты — вздохнул Алешка, — комсомолец.

— Дурак он, а не комсомолец, — подхватил Кузя.

— Ребята, — взмолился Борис, — я и сам не знаю, как это получилось. Просто любопытно было. Но я больше не буду, честное слово. Честное комсомольское!

— Он не будет, — вступился Яша. — Ну мало ли что может случиться с человеком.

— Вы только никому не говорите. Ладно?

— Ладно уж, — буркнул Михаил. — Но если еще раз такое случится — смотри, непоздоровится тебе. Увидела бы тебя Ира.

Бориса так и подбросило на стуле.

— Если вы ей хоть слово скажете, я… я не приду больше в школу. Плюну на все. Ясно? Уеду ко всем чертям, запросто.

— Пошли на реку, — сказал Михаил. — Хватит рассусоливать. Мы вот тебе сейчас ванну устроим.

Борис показался Яше совсем другим, незнакомым, что-то резкое изменилось в нем за эти несколько дней. Глаза его с упреком останавливались на товарищах, но вел он себя по-прежнему непринужденно, был весел, дальше всех нырял, пытался утопить Алешку, валялся на горячем песке.

И за все это время ни разу не спросил Яшу о его полете в Москву. Сам Яков оставался еще во власти своих переживаний и не особенно задумывался над поведением Бориса.

Все-таки самое значительное, самое важное впечатление от полета осталось внутри Яши невысказанным. Он оторвался от земли, впервые увидел ее из-под облаков, и пусть это походило на сон, но все же ощущение полета уже не покидало его ни на минуту. Грачев позволил ему взглянуть на механизмы, которые управляют машиной, большим летательным аппаратом, прототипом межпланетного корабля. И не есть ли это начало будущего стремительного полета в космическое пространство?

Многие люди, не бывавшие в воздухе, разочаровываются в своих ожиданиях, если впервые поднимаются на тяжелой транспортной машине: в ней спокойней и удобней, чем в мягком вагоне пассажирского поезда. Ощущения полета нет. Но фантазия Якова дополнила то, чего не дало само путешествие. И единственным человеком, кто понял все это, была Ирина.

Возвратившись в Южноуральск, Яша как бы убедился в том, что мир действительно больше и прекраснее, чем он думал. Поднявшись в воздух, он уже не чувствовал себя прикованным к земле. У него выросли крылья. Кусочек мечты обратился в действительность. Весь день он носил в себе неутихающее возбуждение. И Люба. Девушка нравилась Яше. В ней тоже бродило это беспокойное, зовущее, очень похожее на то, что испытывал Яша.

…Ночью он долго не мог заснуть, вскочил, распахнул окно, глубоко вобрал грудью посвежевший, хлынувший в комнату воздух.

Ох, сколько он чувствовал в себе силы!

Над крышами домов расстилалось звездное небо. Сегодня звезды сверкали особенно ярко. А может быть, это ему только показалось…

7

Яша все реже бывал у Иры, а сама она почти не появлялась у Якимовых. Да когда они и встречались, уже не получалось прежней задушевности и непринужденности. Разговор становился неинтересным, сводился к простому обмену новостями.

Гораздо чаше Яша стал бывать у Грачевых. С Любой он мог часами говорить об авиации, о перелетах Громова, Чкалова, Осипенко, разбирать конструкции самолетов, их недостатки и достоинства. Усевшись рядом на диване, Люба и Яша листали журналы, читали книги. Дмитрий Васильевич в свободные от рейсов вечера подсаживался к молодым людям, и беседа делалась особенно оживленной.

Частенько Люба и Яша совершали прогулки на мотоцикле. Люба научила своего друга управлять машиной; это оказалось не так уж сложно. За руль они садились поочередно и проезжали иногда по сто, сто пятьдесят километров.

Катя при встрече спрашивала Любу:

— Почему не приходишь? И на мотоцикле больше не покатаешь?

Люба мялась, говорила что-то невразумительное про домашние дела, неисправность мотоцикла.

Однажды Люба и Яша в одной из своих прогулок угодили под затяжной дождь. Это случилось в ста двадцати километрах от Южноуральска, в стороне от тракта. Глинистая дорога, по которой они ехали, начала быстро раскисать. Машина забуксовала.

— Давай спрячемся под деревья, — предложила Люба, — переждем дождь.

Объединенными усилиями они затащили мотоцикл под раскидистые сосны. Но дождь становился все сильнее. На Любе была отцовская кожаная куртка, однако она спасала ее только до пояса, штаны и ботинки ее вымокли, а на Яше и вообще уже сухой нитки не оставалось.

— Смотри. — Люба указала вглубь леса. — Что это? Кажется, какое-то жилье.

— В самом деле, — обрадовался Яша, — избушка.

Шагах в двухстах от них, скрытая стволами сосен и кустарником, виднелась избушка, построенная охотниками или дровосеками. Собственно, это была даже не избушка, а почти землянка. Она чуть возвышалась над холмиком, в который была врыта. Но у нее имелась крыша, что было самым главным.

Войдя в избушку, Люба и Яша увидели даже очаг, сложенный из крупных, уже закоптившихся камней.

— Замечательно! — Люба захлопала в ладоши. — Давай вообразим, что во время дальнего перелета мы совершили вынужденную посадку в глухой тайге.

— Давай-ка сначала разведем огонь, — предложил Яша, вздрагивая от холода. — А кроме того, у нас нет аварийного запаса продовольствия.

— Нам сбросят его на парашюте. Яков, почему ты не поддерживаешь полета моей фантазии?

Яша покосился на кожаную куртку Любы и полез в карман за спичками. Спички отсырели и были совершенно непригодны к употреблению.

— Вот тебе и полет фантазии, — сказал Яша.

— М-м-м… — поежилась Люба. — А дождь, кажется, стал еще сильнее.

Быстро темнело, в избушке темнота была такой плотной, что Яша и Люба почти не видели друг друга. Они нащупали груду сосновых веток, которые, видимо, служили ложем для прошлых обитателей этого примитивного жилья. Сели. Люба сняла кожанку и накинула ее на плечи себе и Яше. Ему стало немножко теплее.

— Ты, наверное, проголодалась, — участливо спросил Яша, потому что у него самого все острее ощущалась пустота в желудке.

— Нет, нет, — ответила Люба, — но вот ты не можешь согреться. Скинь пиджак, он все равно насквозь мокрый. Вот так… А теперь прижмись ко мне сильнее, я все-таки не так вымокла.

Очевидно, время перевалило за полночь. Дождь не переставал. Любу и Яшу начало клонить ко сну.

— Давай ляжем, — предложила Люба, — может быть, теплее станет.

Они вытянулись на колючей, но достаточно мягкой хвое. Люба заботливо накрыла Яшу своей кожанкой и обняла его. Добрый час они еще вздрагивали от холода, прежде чем согрели друг друга теплом своего тела.

В избушке стоял тяжелый запах перепревшего мха. Как отдаленный гром водопада проникал в нее шум дождя. Ни единого звука не добавлялось больше к этому монотонному шуршанию капель о листву кустарника и хвою деревьев.

Яша закрыл глаза. Но, несмотря на усталость и поздний час, ему не спалось. Наверное, оттого, что зрение было выключено, обострились неожиданно другие чувства.

Прежде всего Яков уловил на своем лице дыхание Любы, теплое, беззвучное, сказавшее ему, что лицо девушки совсем рядом и если чуть подвинуть голову, то можно коснуться ее щеки или губ.

Обнаженные до плеч теплые Любушкины руки крепко обвивали его шею и сама она плотно всем телом прижалась к нему. Особенно остро ощутил Яков упругое прикосновение ее грудей, услышал, как стучит ее сердце.

Якову сделалось жарко, не хватало воздуха, — совсем как когда-то при воспалении легких. Он приоткрыл глаза и различил в темноте глаза Любы, широко открытые, настороженные. Люба! Да ведь рядом… Люба! Яков словно сделал открытие. Оно и испугало и обрадовало его. Ему захотелось крепче обнять девушку, сжать ее так, чтобы ей стало больно.

Однако руки не слушались Якова, на него вдруг напала робость. Если бы Люба сделала хоть движение… Но девушка поспешно сомкнула веки, притворилась спящей.

Они лежали боясь пошевельнуться. Хвоя становилась все тверже, ветки вдавливались в тело. Люба отлежала ногу, у Якова затекла рука, на которой покоилась голова девушки. Но все это были пустяки в сравнении с пугающей взаимной близостью. Было не до сна. Они прислушивались друг к другу: к дыханию, к биению сердца, к теплоте тела.

Только когда в окошечке забрезжил рассвет, Люба шепнула:

— Вставать?

— Ага…

Девушка первой вскочила на ноги, но, охнув, тут же опустилась обратно и стала растирать ногу. От ступни к бедру побежали мурашки. Любе показалось, что по ноге пустили электрический ток. Яков в это время поглаживал отекшую шею. Он смущенно поглядывал на свою подругу, чувствуя себя перед ней виноватым, хотя и сам не знал, в чем именно.

— Ух… прошло, — Люба поднялась на ноги. — А теперь скорей на улицу. Побегаем, разомнемся. Дождика, кажется, нет.

В дверях она обронила кожанку. Внимание Яши привлек звук чего-то сыпучего во внутреннем кармане. Он запустил туда руку и вытащил… коробок спичек!

— Ой, — ахнула Люба, — какие же мы с тобой бестолковые, Яшка. Не догадались в карманах пошарить. Папка-то у меня курящий, у него всегда по карманам спички растолканы.

— Ну и пусть, — сказал Яша, — зато есть о чем вспомнить. Правда?

— Правда! — Люба опустила глаза. — Я этой ночи никогда не забуду… Только… только, Яшенька, давай поскорее костер разведем. У меня уже зуб на зуб не попадает.

Они развели огромный костер. Одежда на них дымилась, они поворачивались к пламени то спиной, то грудью, то одним боком, то другим. Потом стали бегать друг за другом. Яша поймал Любу и хотел повалить ее, но девушка оказалась очень сильной, и ему никак не удавалось справиться с ней.

А тут и солнце выглянуло. Ветер начал подсушивать дорогу. К полудню удалось выбраться на тракт. Люба села за управление. Мотоцикл полетел вперед, как ветер, обгоняя колхозные грузовики, везущие продукты на городской рынок.

Дружба Яши и Любы становилась все крепче. Едва разделавшись с домашними заданиями, Яша спешил к Грачевым. У Грачевых часто собирались летчики — знакомые Дмитрия Васильевича. Люба и Яша не принимали участия в разговоре, но жадно слушали рассказы старших.

… Германские войска обошли линию Мажино и устремились во Францию. Немецкие танки двигались на Париж.

Главным предметом обсуждения у Грачевых в эти дни были сообщения о воздушных боях. Немцы объявили себя хозяевами воздуха, они с лихорадочной поспешностью вводили в строй новые армады самолетов. Геринг хвастал тем, что не позволит упасть на Германию ни одной бомбе.

Дмитрий Васильевич, сжав в кулаке подбородок, сосредоточенно изучал раскрытый журнал с фотографиями «мессершмидтов», «фокке-вульфов» и «юнкерсов». Особенно его интересовали «юнкерсы». Он сравнивал их с однотипными тяжелыми машинами советских конструкторов.

— Как считаешь, Васильевич, — спрашивали его сослуживцы, — не придется ли и нам… того… А?

— Придется. — Лицо Дмитрия Васильевича становилось суровым. — Другой вопрос — когда? Гитлер побьет Францию, это неоспоримо, Франция к войне не готовилась. Попытается он и Англию прихлопнуть. А вот тогда разве…

— Что ты говоришь, Дмитрий? — пугалась Антонина Петровна.

А где-то в Эстонии стояли танковые части, в которых служил Владимир Якимов. Но Володя писал, что у них все спокойно, все в порядке.

Люба и Яша вместе ходили в кино, они не пропускали ни одной картины. Антонина Петровна улыбалась тайком, наблюдая за дочерью. Девушка с особой любовью ухаживала теперь за косами, больше обращала внимания на наряды, чаще поглядывала на себя в зеркало.

Особенное удовольствие Яша и Люба находили в том, чтобы договориться о встрече по телефону. Из школы Яша бежал на почтамт, расположенный всего в двух кварталах от дома Грачевых. Он звонил Любе по автомату, причем назначение свидания и вообще весь разговор происходил в таких отвлеченных фразах и полунамеках, будто слышавшая Любу Антонина Петровна не могла понять, с кем и о чем говорит ее дочь.

Телефонный разговор кончался, как правило, тем, что Яшу выпроваживали из кабины автомата.

Выпал первый снег. Яша и Люба стали готовиться к выходу на лыжах. И время, как быстрый лыжник, мчалось вперед.

На залитой солнцем заснеженной и глухой поляне Яша неожиданно остановил идущую впереди Любу.

— Знаешь что, Любушка, — сказал он, поровнявшись с нею.

— Ну?

Вместо ответа он обнял ее и поцеловал в губы.

— Любишь? — тихо спросила она.

Он прижал ее к себе еще крепче. Они долго стояли обнявшись. Ветер осыпал им на плечи снег с деревьев. Вершины убранных снегом сосен отчетливо выделялись на чистом светлом небе. Солнце заглядывало в счастливые глаза юноши и девушки.

А лес, оттого, что здесь была Любушка, казался Яше сказочно красивым. Переплетенные и присыпанные снежком ветви кустарников с обеих сторон окаймляли коридор, по которому пробегала лыжная дорожка. Молодые, стройные елочки стояли в снегу, точно девушки в белых нарядах.

— А тогда в избушке… помнишь? — шепнула Люба, — почему ты меня не поцеловал тогда? Я ведь немножко обиделась.

…Новый, 1941 год договорились встретить вместе у Любы. Грачевы обычно собирали у себя многолюдное общество. Приходили сослуживцы Дмитрия Васильевича, подруги Любы, близкие друзья Антонины Петровны.

Последний день 1940 года показался Яше самым длинным днем в году. Он едва дождался, пока кончатся уроки. А прибежав домой, увидел в своей комнатке… Иру. Она обтирала пыль с книг и приборов, стоявших на полках.

— Ира? — обрадовался и смутился Яша. — Вы?

— Я, таракан. — Голос Ирины был по-прежнему мягок и ласков. — Вот пришла узнать, как у тебя высшая математика подвигается. Да вижу — пыль. — И вполголоса продекламировала:

— Мчат
             авто
                     по улице,
А не свалят наземь.
Понимают
                 умницы:
Человек —
                  в экстазе…

Она покачала головой и, проведя тряпочкой по переплету «Небесного мира», кивнула на тетрадь для записей.

— Дифференциальное не закончил? А читал в газетах: немцы собираются бомбардировать Англию реактивными снарядами?

— Где?!

— Что, газета? У меня нет. Но я это сама читала. А ты разве в библиотеке не бываешь?

Яша, не отвечая, опустился на стул. Со стены на него вдруг осуждающе взглянули серьезные глаза Циолковского. В библиотеке? Он уже забыл, когда бывал там. Немцы собираются бомбардировать Англию реактивными снарядами… Значит, немецкие ученые интенсивно работают над тем, о чем он, Яша, еще только продолжает мечтать. И не безуспешно работают. Перебросить снаряд за сотни километров можно только совершенно новым, не известным пока технике, способом.

Ира тоже села, чуть склонив набок голову и внимательно глядя на Яшу.

Что же, надоела математика? Значит, чем-то другим увлекся? А?

Яша мысленно оглянулся. Люба? Да нет, он не переставал мечтать о полете в космическое пространство. Конечно же, ничего не изменилось в его стремлениях. Ничего? Но много ли он сделал за это время?

Серые добрые глаза Иры жгли его. Ему бы очень хотелось остаться одному, подумать, решить. Но Ира ждала, что он скажет, и сказать что-то было необходимо.

— Мне больше нечем увлекаться, — глухо проговорил Яша, — это мое будущее, вы знаете.

А я пришла пригласить тебя, Анну Матвеевну и Филиппа Андреевича вместе с нами встретить Новый год. Выпьем за твои будущие успехи. Хорошо, таракан? Мы же еще ни разу не встречались за праздничным столом. А что касается высшей математики, то я в тебе твердо уверена. Передышка тебе очень необходима. Голова теперь не болит?

— Ни в какой передышке я не нуждаюсь! Так уж просто получилось, и очень хорошо, что вы пришли, Ира… Я… я просто стал лентяй. Некому было подталкивать меня.

— Знаешь что?

— Что?

— Давай составим план номер два на высшую математику.

— Давайте, Ира! Сейчас же, хорошо?

— Согласна.

Они сели рядом за стол.

— А Новый год не забудь: вместе.

Следовало сказать о приглашении Любы, но рядом с Ирой ее образ отступил, поблек. Ира и мечта были неотделимы. В присутствии Иры ни о чем другом ни думать, ни говорить он не мог.

До встречи Нового года оставалось больше восьми часов. После ухода Иры Яша немедленно сел за дифференциальное исчисление. Однако по мере того как день сменялся вечером, по мере того как стрелки часов продолжали свое движение, на душе Яши становилось неспокойно. Он знал, что очень обидит Любу, и ему самому хотелось провести праздничный вечер вместе с нею.

Его колебания решила Анна Матвеевна. Войдя в комнату, она заговорила о сегодняшней встрече у Иры. Оказывается, мать решила сделать Ире новогодний подарок. Они, Якимовы, видели от нее столько хорошего.

Анна Матвеевна стала вспоминать о воспалении легких, перенесенном Яшей, о бессонных ночах, проведенных Ирой у его постели, о переливании крови.

Он устыдился своих колебаний. Да разве можно не пойти к Ире, если она приглашает? Нет, пусть лучше обидится Люба, но к Ире, к хорошей, родной Ире он пойдет.

8

Всю первую неделю января Яша никуда не выходил — он сидел над высшей математикой. Никогда еще не работал он над ней с таким увлечением. Математика начинала оживать, формулы приобретали физическую сущность. Яша вдруг стал видеть в индексах, в буквенных обозначениях, в длительных процессах выводов формул динамику, движение, то есть то самое, отсутствие чего до сих пор угнетало его. Упал занавес, открылся еще один уголок яркого многоцветного и многозвучного мира.

К девятому января Яша покончил с дифференциальным исчислением и немедленно перешел к интегральному. План, намеченный вместе с Ирой, стал лишним, потому что сроки в нем оказались чересчур растянутыми.

Пришли Борис и Михаил, подивились странному увлечению товарища, пожалели, что он редко бывает вечерами в школе, где собираются все ребята. Михаил увлекся драматическим кружком. Алексей ходил в кружок живописи при городском Доме пионеров, а в школе руководил оформлением выставок и рисовал карикатуры в стенную газету. И только Бориса больше тянуло к природе — в лес, на охоту. Последнее время он охотился самостоятельно, часто жаловался на дядю, в школе появлялся невеселым. Но уж свободные вечера он тоже предпочитал проводить с ребятами, а не сидеть за книгами.

Каждый раз, когда Борис приходил к Якимовым, Анна Матвеевна усаживала его обедать. Борис не отказывался, он по-прежнему всегда бывал голоден.

— Перебрался бы ты к нам, Борис, — сказал Филипп Андреевич, — что это за житье?

— Да житье у меня нормальное.

Борис посмотрел на Яшу, но тот, отправляя в рот ложку за ложкой, думал о чем-то своем и не принимал участия в разговоре.

— Еще пить, пожалуй, научишься, — пошутил Филипп Андреевич. — Дурной пример очень заразителен. — И, не заметив внезапного смущения Бориса, продолжал: — Так что, смотри, невтерпеж станет — шапку в охапку да через дорогу. Не объешь, не бойся.

Время летело незаметно. К вечеру десятого января Яша почувствовал знакомое тиканье крови в висках, голова начала медленно тяжелеть.

Он тотчас же поднялся из-за стола и выглянул в окно. Солнце еще не закатилось, хотя и висело уже над линией горизонта. Яша переоделся и отправился в лес на лыжах.

У опушки он надел лыжи и пошел так быстро и так легко, что на него оглядывались идущие из леса лыжники.

За просекой навстречу Яше вышла группа девушек. Он сделал шаг в сторону под низко нависшие ветви сосен. Первая девушка, поровнявшись с Яшей, неожиданно подняла палку и ударила по ветке, под которой он стоял. Снежный дождь обрушился на его голову и плечи. Девушки дружно рассмеялись.

— Так, так его! Правильно! — крикнул знакомый голос. Последней шла Люба. Поровнявшись с Яшей, она остановилась.

— Люба?

— Узнал? И это хорошо, Девочки, я вас догоню.

Они остались вдвоем.

— Люба, ты на меня сердишься?

— И ты спрашиваешь?

— Я тебе все расскажу, ты должна понять.

— Постараюсь. Но, по-моему, ты не в ту сторону путь держишь.

— Я только что пришел, Любушка.

— Поздновато. Может быть, и меня пригласишь с собой?

— Конечно! Если ты не устала.

— Нет, не устала.

Девушка пошла впереди, что-то напевая. Иногда ома поднимала палку и ударяла ею по стволу сосенки. С ветвей шурша осыпался снег.

Люба свернула к Лисьей горе, лыжня извивалась между буреломом, кустарниками и скалистыми обрывами. Почти три километра продолжался подъем.

Яша несколько раз пытался заговорить с Любой, но она продолжала напевать и делала вид, что не слушает его.

Начало смеркаться.

— Может быть, повернем обратно? — предложил Яша.

Люба опять промолчала. Поведение ее было странным и непонятным. Они вошли в узкий коридор между вековых сосен и очутились на краю спуска с Лисьей горы. Лыжня круто падала вниз, змеей скрываясь в густом лесу и в сплошных зарослях кустарника. Отважиться в сумерки скатиться с Лисьей горы было небезопасно. Но прежде чем Яша успел предупредить об этом Любу, она решительно оттолкнулась и помчалась вниз! Ему ничего не оставалось, как последовать за нею.

Упругий обжигающий ветер ударил Яше в лицо. На глазах выступили слезы. Они мешали видеть лыжню и мчавшуюся впереди девушку. Каждое мгновение лыжи могли соскользнуть с укатанной, вдавленной в снег, колеи и швырнуть лыжника на ствол дерева. К тому же стало довольно темно. Люба мелькала перед Яшей неясным исчезающим пятном.

Вдруг он услышал шум падения, треск подминаемых сучьев, стук лыж о дерево и болезненный крик Любы. Яша едва успел опрокинуться на бок, чтобы не налететь на девушку. Он так ударился грудью о ствол сосны, что на минуту потерял сознание. Снег облепил его с ног до головы.

Едва открыв глаза, Яша вскочил на ноги. Во рту появился неприятный солоноватый привкус крови. Но какие это пустяки в сравнении с тем страхом, который переживал он за Любу! Яша скинул лыжи и, проваливаясь в снегу, поспешил к девушке. Она лежала на боку, не делая попытки встать. Глаза ее были закрыты, она тихо стонала.

— Люба! — перепугался Яша. — Любушка! Что ты?

Девушка болезненно поморщилась. Яша стал освобождать ее ноги от лыж. Когда он снимал лыжу с правой ноги, Люба громко вскрикнула.

— Нога?

Люба молча кивнула головой. Опираясь на руку Яши, она попыталась встать, но с громким криком рухнула обратно на снег. Наконец она села и прислонилась к стволу дерева.

— Вот что я наделала, — сказала она, почти плача, — дура такая… Ты езжай, я как-нибудь доберусь одна.

— Доберусь! — возмутился Яша. — Больше ничего не могла придумать?

Он растерянно смотрел на свою подругу. Что делать? Лисья гора — пустынное место, никаких проезжих дорог поблизости нет, жилья тоже. Кричать? Никого не докричишься, особенно в такой поздний час.

Выход был один: нести Любу на себе. Для этого прежде всего надо выбраться обратно на вершину горы. Яша оглянулся. До вершины не так уж далеко, но склон крутой, деревья почти вплотную подступают к лыжне.

— Я понесу тебя, — объявил Яша.

— Ой, что ты, Яшенька! — испугалась Люба. — Я же такая тяжелая.

— Пожалуйста, без разговоров. Как я сказал, так и будет.

Попытка подняться с Любой на одетых лыжах закончилась полной неудачей. Узкий, стиснутый лесом коридор не позволял ступать «лесенкой» или «елочкой». Яша попробовал пойти прямо по лыжне, но, сделав несколько шагов, скатился обратно, подмяв под себя Любу.

Лыжи пришлось снять. Теперь ноги вязли и проваливались. Тяжелая ноша сковывала движения, оттягивала руки.

Когда Яша добрался до вершины, он дышал, как загнанная лошадь. Его лицо блестело от пота, рубашка прилипла к спине, руки и ноги дрожали от непривычного напряжения.

Яша посадил Любу на пенек и плюхнулся рядом с нею. Отдышавшись, он вернулся за лыжами.

— Оставь меня здесь, — жалобным голосом попросила Люба. — Сходи, позови кого-нибудь на помощь.

— Как я могу тебя оставить, — возмутился Яша. — Ночью, да еще одну. А потом мороз. Пока я прохожу, ты превратишься в сосульку. Сказал — донесу, значит донесу. Теперь легче будет. Но мне кажется, на ногу нужно наложить лубки. — Он вытащил из кармана складной ножик и стал оглядываться по сторонам в поисках подходящих веток. — Похоже, что у тебя перелом.

— Уж не собираешься ли тащить меня до самого дома? — поразилась Люба.

— Нужно будет, так до Луны донесу.

— Яшка, милый мой, хороший, Яшенька!

Люба стала раскачиваться из стороны в сторону и уже неестественно громко стонать и вскрикивать. Вдруг она разразилась громким смехом.

— Любка, что с тобой? — испугался Яша.

— Ничего, уже ничего.

Она вскочила, схватила прислоненные к сосне лыжи, бросила их на лыжню, и сунула ноги в крепления. Быстро намотав на рукавицы тесемки палок, она повернулась к опешившему Яше.

— Ау, Яшенька, не отставай!

— Люба, а нога? А нога, Люба! — закричал Яша.

— Я же сказала — прошла.

С хохотом она побежала по лыжне. Одураченный Яков долго не мог застегнуть крепления, ронял и поднимал палки. От гнева его бросало в дрожь, он боялся, что если догонит Любу, то отдубасит ее палкой.

Но, пробежав метров триста, Люба сама остановилась. А Яша, едва очутился рядом с нею и взглянул в ее озорные глаза, почувствовал, как гнев его гаснет, точно костер под ливнем.

— Это тебе за Новый год, — сказала Люба. — Запомни: я не прощаю обиды. Ты… ты мне весь вечер испортил. Новогодний вечер — и без тебя.

— Любушка…

— Квиты? Говори?

— Любушка…

Они бросились друг другу в объятия, целовались, смеялись и снова целовались.

— Ох и вредная, — шепнул ей Яша, — мне так хочется тебя побить.

— Бей, я разрешаю. Только… только ты тоже хорош. Рассказывай, почему не приходил.

Только теперь он рассказал ей о своих настоящих планах на будущее. Не мог не упомянуть и об Ирине. Да, упомянуть…

Они шли рядом, медленно передвигая лыжи. Лес окутывался ночной мглой. Лунный свет пробивался сквозь ветки деревьев и зелеными феерическими пятнами ложился на поблескивающий стеклом наст. Млечный путь вытянулся вдоль дорожки, по которой шли юноша и девушка.

— Так вот о чем ты мечтаешь, — проговорила Люба, — и ничего не сказал сразу. Думал, не пойму? Или стану смеяться? Смешной… Смешной и хороший. Давай, Яшка, всю жизнь, понимаешь, всю жизнь быть вместе. Вот ты когда-нибудь построишь межпланетный корабль, а я… я поведу его! Я же непременно стану летчиком. Думаешь, я просто так говорю? Ты еще меня не знаешь.

— Поженимся, да? — спросил Яша.

— А ты меня по-настоящему любишь?

— Очень, Любушка.

— Ну, тогда… тогда я согласна. Только ведь не сейчас, правда? Кончим школу, потом ты кончишь институт, а я стану летчиком.

Незаметно лес расступился, вдали показались огни города.


… В феврале Яша уже мог разобраться в первых главах Циолковского. Продолжая изучать интегральное исчисление, он теперь с жадным нетерпением подгонял себя. Теории Циолковского, раскрывающие законы полета в космическом пространстве, и в самом деле явились откровением для Яши. Яша постиг самые азы реактивной техники, но они ему казались уже величайшим теоретическим оружием, с помощью которого он теперь сам будет делать другие, еще не сделанные открытия.

Головные боли иногда напоминали о себе, но уже как далекие отголоски прошедшей бури. Утренняя зарядка, гантели, холодная вода и лыжи стали привычкой. Тело Яши, словно освобожденное от оков, наливалось силой, обрастало бугорками мышц, раздавалось в плечах.

Высшая математика — ключ к реактивной технике — осталась позади. Он не просто познакомился с нею, нет, он изучил ее самым добросовестным образом. Эта наука превратилась для него в увлечение, вытеснив все другие, и, значит, легла на сердце, прочно осела в памяти.

В апреле Яша мог решить любое интегральное уравнение из задачника для технических вузов.

Теперь он начал брать в библиотеке ту техническую литературу в инженерном изложении, которая отпугнула его прежде. Яша полетел вперед, что называется, на всех парусах.

9

Циолковский, «Небесный мир», с десяток других научных трудов были теперь пройденным этапом. Знания юноши становились все обширнее, все разнообразнее. Понемногу он приводил их в систему, отбирая наиболее важное для себя. В специальной тетради Яша записывал наиболее интересные положения, которые излагали советские и зарубежные исследователи в области реактивной техники.

Но странное дело, чем больше становился объем его знаний, тем неувереннее он себя чувствовал. Все чаще его охватывало томящее беспокойство. Разумеется, в трудах Циолковского Яша нашел то, что искал. Константин Эдуардович — основоположник общей теории полета космического реактивного корабля. Он дал вывод всех соотношений, необходимых будущему конструктору таких кораблей: соотношение между весом горючего и весом самого аппарата, расчет скорости, необходимой для того чтобы преодолеть земное притяжение, расчет скорости истечения газа как исходный параметр для выбора горючего и многое другое. Смерть оборвала дальнейшие исследовательские работы великого ученого. В практическом отношении он не успел сделать еще очень многого.

Инженерная практика, используя основные разработки Циолковского, значительно способствовала дальнейшему развитию реактивных двигателей. Но полет в космическое пространство был все же отнесен в область фантастики. Реактивный двигатель приспосабливали для земных целей, то есть для полета в атмосфере, однако со скоростью, какой уже не способен развить поршневой двигатель. Все это было очень незначительным шагом к преодолению той пропасти, которая отделяет проблему полета в атмосфере от проблемы полета в космосе.

Авторы, посвятившие свои труды последней проблеме, единодушно сходились на одном общем выводе: они считали ее неразрешимой при современном уровне науки и техники.

Неразрешимой!

И это не было, разумеется, пустыми рассуждениями. Доводы подтверждались с помощью языка высшей математики, которому теперь Яша доверял не меньше, чем всем своим органам чувств вместе взятым.

Что можно было возразить против такой истины, как отсутствие горючего, способного обеспечить даже четвертую часть необходимой скорости?

Но если даже будет найдено такое горючее, говорят исследователи, какой же известный на земле металл или сплав выдержит развиваемую им температуру в четыре-пять тысяч градусов?

Одно за другим следовало еще несколько подобных «невозможно». Яша старательно выписывал их в свою тетрадь, и каждое новое «невозможно» камнем ложилось ему на сердце.

Он начал размышлять, над первым «невозможно», то есть над задачей выбора горючего. Несколько вечеров он провел в библиотеке за подбором литературы. Нужно было познакомиться с теми видами горючего, которые уже существуют на свете.

Вопрос о горючем привел Якова в… химию. Без химии он оставался слепым и несведущим человеком. Значит, прежде следовало изучить еще одну науку, которую так недолюбливал Яша.

У него опустились руки.

Если бы юный мечтатель Яков Якимов оказался более терпеливым и не стремился сразу же решить проблему полета в космическое пространство, его внимание наверняка было бы привлечено более существенным «невозможно», вокруг которого шла напряженная борьба в авиации, решались насущные практические вопросы.

Среди немецких и французских конструкторов, считавших свои самолеты лучшими в мире, распространилось убеждение в том, что развитие авиации имеет предел, и предел этот неизбежен. В борьбе за скорость конструкторы добивались все более мизерных результатов. Если пятнадцать лет назад различные усовершенствования давали прирост в сотни, а пять лет назад — в десятки километров, то ныне уже каждый километр увеличения скорости давался ценой неимоверных усилий, ценой изнурительной экспериментальной работы. В конце концов был установлен практический предел скорости, с которой самолет способен передвигаться в атмосфере — звуковая скорость. Теоретические исследования не указывали способов ее преодоления.

Но вот появились исследования Чаплыгина, талантливого ученика отца русской авиации Жуковского. Он разработал новую аэродинамику — аэродинамику сверхзвуковых скоростей. Многочисленная плеяда советских конструкторов, используя работы Чаплыгина, взялась за разработку принципиально новых форм крыла и фюзеляжа — рождалась машина для полетов со сверхзвуковыми скоростями.

Однако для такой машины потребовался и принципиально новый двигатель, по своей мощности превышающий в десятки раз самый мощный поршневой мотор. Появился реактивный двигатель.

Стали известны имена советских конструкторов Люлька, Болховатинова, Тихонравова. Лихорадочную деятельность развертывали и те зарубежные конструкторы, которые пророчили тупик в развитии авиации.

Но Яша прошел мимо этой борьбы за скорость полета в земных условиях, он мечтал о другом.

В школе между тем начались экзамены. Яша решил отложить пока реактивную технику, чтобы подготовиться к ним как следует. Он обманывал себя. Дело заключалось вовсе не в экзаменах. У него теперь хватило бы сил заниматься одновременно и тем и другим. Его пугала химия, и пугала куда сильнее, чем когда-то математика. Она казалась ему нуднейшей и скучнейшей наукой на свете. Опять нужно сворачивать в сторону, заниматься чем-то таким, что не имеет прямого отношения к его мечте.

В этот день сдавали устную геометрию. Яше она казалась настолько простой, что он не задумывался над тем, какие трудности испытывает самый лучший его товарищ Борис Сивков. Ответив первым, Яша вышел в коридор, чтобы подождать Бориса и вместе с ним и другими ребятами отправиться на реку.

Ребята появлялись один за другим, а Бориса все не было.

— Сивков застрял, — сообщила Томка Казанская. — Я ему хотела подсказать, да чуть не попалась. Ольгушка глаз с него не сводит.

— Разве вы к экзаменам не вместе готовились? — спросил Михаил Яшу, и тому стало стыдно. Последнее время он почти не виделся с Борисом, каждую свободную минуту Яков проводил с Любой.

Коридор опустел, около дверей класса, в котором шли экзамены, остались Яша, Михаил, Кузя и Алешка.

Борис вышел последним. Его расстроенное лицо сказало друзьям все. Можно было не задавать вопросов. Михаил все-таки спросил:

— Ну?

— Пара, — буркнул Борис и быстрыми шагами пошел вдоль коридора.

— Борис, подожди! — крикнул ему вдогонку Яша, но тот уже бежал по лестнице.

— Нехорошо получилось. — Серьезное лицо Михаила стало совсем озабоченным. — Это называется головокружением от успехов. Стали мы лучшими и успокоились. Комсомольцы называется. Только почему же все-таки Борис сорвался?

Пока друзья обсуждали неожиданный провал Бориса, тот медленно брел в тени заборов и домов. Дела были дрянные. Скрепя сердце, он заставлял себя терпеть дядю Колю, желая только одного: закончить школу, выбиться на дорогу. А теперь и в школе дела пошатнулись.

Зимой Николай Поликарпович как будто образумился, устроился на работу в жилищно-коммунальное управление прорабом по ремонту квартир. Должность не ахти какая, но все-таки лучше, чем сидеть без всякого дела. Каждое утро, собираясь на работу, дядя Коля проклинал себя: не оказалось туфель, исчезли рубашки, даже галстуки. Он и не пытался припомнить, когда успел спустить все это, и только приходил в раздражение. «Напиваюсь, как свинья, — частил он себя, — уже ум за разум заскакивает. Нет, пора стать человеком».

Его выдержки на новой работе хватило только до весны. Затем он послал к черту текущие и капитальные ремонты квартир и запил, на этот раз крепко, проводя все дни в компании самых сомнительных личностей. Он становился все менее разборчив в людях, считал за друга каждого, кто его угощает. Пьянел он теперь быстро от самых ничтожных порций алкоголя. Проснувшись утром, он думал только о том, где бы ему опохмелиться, забывая о пище.

А Борис в это время лязгал зубами от голода. Какая уж тут подготовка к экзаменам? Все вещи были проданы, в его собственности оставалась только двустволка, единственная память об отце. Свое ружье Николай Поликарпович сбыл еще зимой. Но Борису казалось легче мучаться от голода, чем расстаться с ружьем. Дядя успел пристрастить его к охоте, к бродяжничеству по лесу.

Новый приступ запоя начался у дяди Коли за полтора месяца до экзаменов племянника. В течение трех недель Борис жил тем, что сдавал винные бутылки, да тем, что ему изредка перепадало от дяди. Потом не выдержал. Он нарушил дядин запрет и, когда того не было дома, вскрыл ящики стола. Там хранились реликвии Николая Поликарповича: фотографии построенных им домов, купеческих дач, театров, заводов, фотографии друзей и родственников, свертки строительных чертежей, альбомы с набросками зданий. В одном из ящиков отдельно от прочих вещей лежал завернутый в кальку портрет и рядом с ним большая готовальня. Это было самое ценное, самое дорогое для Николая Поликарповича, Борис видел, как, таясь от него, дядя изредка достает портрет, и когда рассматривает, у него смешно вздрагивают губы, а глаза становятся узенькими, узенькими, будто ему приходится сдерживать боль.

Готовальню он не вынимал уже много лет.

Движимый любопытством, Борис развернул кальку. Он увидел портрет молодой женщины: большеглазое лицо, затейливая пышная прическа, обнаженная красивая шея. Борис долго не мог оторвать глаз от портрета. Последнее время он стал заглядываться на девушек, они приходили к нему в сновидениях. Проснувшись утром, он выдумывал себе романы, но в действительности не решался подойти даже к тем девушкам, которые учились с ним в одном классе. Встретив как-то Яшу с Любой, Борис был потрясен очередной удачей товарища. Яков в его глазах стал наисчастливейшим человеком. Сильное впечатление произвела на него Катя, подруга Любы, полненькая, востроглазая девчонка с чудесным румянцем на щеках, с перепутанными черными волосами, будто никогда их не расчесывала.

Положив, наконец, портрет, Борис взял готовальню. На обтянутой кожей крышке красовалась тисненная золотом надпись: «Дорогому Николаю от верной Нины». Поскольку драгоценная готовальня хранилась рядом с портретом, Борис мог заключить, что на портрете изображена сбежавшая от дяди Коли жена Нина.

Готовальня была изготовлена в Швейцарии. В бархатных гнездах лежало множество инструментов, назначение которых было неизвестно Борису. В лучшие времена готовальня редко убиралась в ящик стола. В комнате стоял станок с чертежной доской, и Николаю Поликарповичу ничего не стоило провести за ним ночь, чтобы утром с чувством радости и наслаждения увидеть рожденные на бумаге формы нового здания.

Но Борис смутно помнил эти времена. Дядя Коля уже не испытывал творческих порывов и наверняка забыл о существовании готовальни. Станок и чертежная доска давно отправились в комиссионный магазин.

Сверкающие никелем инструменты, их чудесные костяные ручки вызвали у Бориса благоговейный трепет. Он испугался того, что собирался сделать. При всей неопытности юноша понимал, что готовальня представляет для ее обладателя большую ценность. «Представляла», — поправил он себя. Рано или поздно ее постигнет участь остальных дядиных вещей.

Борис захлопывал и открывал крышку, вертел в руках изящные планиметры, циркули, рейсфедеры. Ему было жаль выносить все это из дома. У него вдруг возникло острое желание начертить что-нибудь с помощью разложенных в гнездах инструментов. Борис заглянул в средний ящик стола, разыскал там небольшой лист бумаги. Подумав немного, он стал вычерчивать дом, который был виден в окно. Работа увлекла. От напряжения он даже высунул кончик языка. Борис разыскал еще лист бумаги, вычертил стол, эскиз кровати, катушку для ниток. С помощью циркуля, измерителя и треугольников чертежи получались так точно, что Борис с удивлением и недоверием смотрел на свое творчество. Его охватил странный, еще неиспытанный трепет. От бумаги не хотелось отрываться.

Утомившись, Борис уже совсем другими глазами посмотрел на готовальню. Он и сам не понимал, что она пробудила в нем, какую задела струнку. На минуту его испугала мысль: ведь дядя Коля давно мог пропить такую чудесную вещь.

Готовальню следовало оставить себе. Но тут до его сознания дошла давящая боль в желудке, которая мучила с утра. Борис был голоден. Оставить готовальню или… На этот раз колебания были совсем иного рода. Прежде он чувствовал угрызения совести, теперь возникло какое-то раздвоение желаний. Одно желание было мучительным — он хотел есть. Другое — смутное, оно уходило в будущее. В самом процессе черчения Борис ощутил что-то притягательное, многообещающее.

Несколько часов второе желание преобладало над первым. Борис завернул готовальню в тряпицу и спрятал под свой матрац. Сидя на, кровати, согнувшись и придавив живот руками, чтобы заглушить сосущую боль под ложечкой, он ломал голову над тем, где бы сегодня перекусить. Когда до ухода в школу осталось часа полтора, он не выдержал. Идти голодным в школу нельзя, там уже вовсе нечем разживиться. А потом будет вечер…

В скупочном пункте ему заплатили невиданно большую сумму — сто восемьдесят пять рублей. Теперь целый месяц можно было жить независимо от дяди.

Но уж если человеку не повезет, так не повезет.

В тот самый день, когда удрученный провалом экзамена по геометрии Борис медленно плелся домой, дядя Коля возвращался словно на крыльях. Сегодня из него вышибло все остатки хмеля. В правой руке он судорожно сжимал местную областную газету «Южноуральский рабочий». Иногда он, будто натолкнувшись на препятствие, останавливался и дрожащими, увы, не только от волнения, пальцами разворачивал ее, впивался глазами в короткое сообщение: «Архитектурный отдел при горисполкоме объявляет конкурс на лучший проект Дворца культуры…» Далее шли условия конкурса, перечислялись денежные премии. Николай Поликарпович даже не поинтересовался их размерами. В его голове вертелись только два слова: «Проект Дворца…» Дворца! Вот это совсем другое дело. Он рожден строить дворцы.

Лестница на четвертый этаж показалась ему невыносимо длинной. Одышка заставляла замедлить шаги. Здоровье было в конец расшатано. Изможденное небритое лицо его покрылось потом. Николай Поликарпович и сам не знал, куда он, собственно, спешит. В те далекие счастливые времена, он спешил, чтобы поделиться своими удачами с женой… Сейчас его ждала пустынная квартира. Ему хотелось скорее очутиться за своим письменным столом, за которым он привык думать, собираться с мыслями, прежде чем приниматься за трудную работу.

Сегодня он словно очнулся от сна. Проектировать дворец… О, если бы это поручили ему с первых же лет советской власти или даже в двадцатых годах, тогда бы он не потерял вкуса к жизни. Он бы поспорил с самим Варфоломеем Растрелли. Ему не нужна была слава, черт с ней, с известностью, он просто жаждал отвести душу.

Прежде чем открыть двери квартиры, Николай Поликарпович немного постоял: надо было отдышаться. Тут он вдруг увидел, до чего опустился. Края брюк превратились в бахрому. Когда-то черные, брюки имели теперь грязный серый цвет, пятна неизвестного происхождения красовались на самых видных местах. На мятом пиджаке уцелела единственная пуговица. Грязная рубашка вызвала у Сивкова отвращение. На босых ногах были потертые тапочки.

И комната ужаснула его сегодня своей грязной пустотой и заброшенностью. Но тем сильнее всколыхнулось в нем желание вернуться к жизни. Он будет проектировать Дворец! Вот она последняя и настоящая точка опоры. Николай Поликарпович почувствовал ее, как утопающий внезапно чувствует под ногами дно. Чтобы удержаться головой на поверхности, нужно встать на самые кончики пальцев, нужны еще отчаянные усилия, но все-таки это уже спасительное твердое дно, которое непременно выведет на берег.

Николай Поликарпович опустился на стул, открыл ящик стола. Вытащив портрет жены, он долго вглядывался к красивое холеное лицо. Губы его искривились, с неожиданным ожесточением он разорвал фотографию на мелкие кусочки. С минуту он сидел, закрыв лицо ладонями, потом вздохнул глубоко и судорожно, опустил ослабевшие руки на стол и обвел глазами комнату. На минуту перед ним возникли образы прошлого. Николай Поликарпович встряхнул головой. Нужно начинать сызнова.

Прежде всего придется где-то хотя бы на время раздобыть чертежную доску, рейсшину, ватман, тушь и прочую мелочь. Денег нет, а надо питаться, жить до того времени, пока не будет закончен проект. Выход один — устроиться на работу. У него останутся свободные ночи.

Он снова заглянул в ящик стола, чтобы вытащить самое дорогое, что теперь у него было, — готовальню. Но где же она? Николай Поликарпович удивленно приподнял брови и заглянул в другой ящик, хотя не имел привычки перекладывать вещи. Так он обшарил все девять ящиков, лицо его становилось все сосредоточеннее, воспаленные глаза забегали, пальцы с лихорадочной быстротой принялись переворачивать бумаги.

Николай Поликарпович замер, поглаживая пальцами переносицу. Не переложил ли он готовальню в другое место? И хотя это было мало вероятно, он прошел к комоду. Но там в ящиках, почти пустых, валялись дырявые носки, грязное, заношенное белье и прочий ни к чему не пригодный хлам.

Лишиться готовальни в такой момент казалось ему немыслимым. Она была его сердцем, его руками, была тем проводником, который переносил рожденные в душе и в мозгу замыслы на бумагу. Правда, уже много лет он ею не пользовался, но сейчас нужна была именно она, талисман его успехов.

Потирая виски, Николай Поликарпович возвратился к столу, сел, и в третий раз просмотрел все ящики. Он пришел в бешенство, проклиная себя и свою страсть к алкоголю. Но нет, в душе его шевелилось сомнение. Случалось ли у него такое невменяемое состояние, чтобы не сохранилось в памяти то, что он сделал? Можно еще допустить мысль, что он не помнит, как унес из дома многие крайне необходимые вещи, над чем в свое время недоуменно ломал голову. Но продать готовальню… Нет, нет, этому должна предшествовать только полная потеря разума.

И вдруг его осенило: Борис! Не причастен ли тут Борька, этот краснорожий бездельник, до сих пор сидящий на его шее? От гнева у Николая Поликарповича спазмой сдавило горло. На пути к мечте, к любимому делу встал отъевшийся на его хлебе здоровяк, которому давно пора жить собственным трудом.

Николай Поликарпович сразу прозрел. Так вот кто, пользуясь его состоянием, втихую сбывал вещи. Так вот кто оставил его без белья, без обуви. Да, да, это его рук дело, племянничка. Но готовальня…

Налитые кровью глаза дяди Коли расширились. Холодная ярость свела его пальцы. Лучше сейчас не появляться Борьке, лучше бы он исчез, растворился, не встречался ему на дороге.

Именно в этот момент дверь распахнулась и Борис вошел в комнату. Он поморщился, увидев дядю, — ему хотелось побыть одному.

Дядя Коля встретил его взглядом исподлобья. Затем он медленно, упираясь кулаками в стол, поднялся на ноги.

— Ага, явился, — произнес он глухо.

Борис ничего не ответил. Ему было не до дяди, иначе он заметил бы необычайное состояние своего опекуна. Засунув руки в карманы, Борис прошел к окну и стал смотреть на крыши домов. Он не слышал, как к нему приблизился дядя Коля, и очнулся только тогда, когда сильная рука схватила его за шиворот.

— Куда девал готовальню… выродок? — прохрипел дядя Коля. — Куда? Говори!

Прежде чем Борис успел обернуться, Николай Поликарпович рванул его с такой силой, что юноша не устоял. Но в сердце Бориса не было страха. Вскочив на ноги, он с ненавистью посмотрел в испитое лицо дяди. Ага, хватился! На водку денег взять негде — и дошло до готовальни. Да еще руки на него поднял, гад.

— Вот она где, твоя готовальня. — Борис похлопал себя по животу. — Съедена. Понял?

— А-а-а! — взвыл дядя Коля и бросился на племянника с поднятыми кулаками. Тот не успел увернуться. Удар, от которого в глазах его завертелась вся комната, опрокинул Бориса на пол. Будь Борис послабее, он лишился бы сознания. Но положение становилось опасным. Юноша откатился в сторону и тем спасся от пинка, которым дядя Коля наверняка переломал бы ему ребра.

Борису удалось подняться на ноги и увернуться от брошенного в него стула. Путь к дверям был отрезан, да Борис и не думал о бегстве. Сейчас в нем вспыхнули все обиды, перенесенные за многие годы. И разве он, Борис, не чувствовал унижения, продавая его вещи на рынке? Разве не дядя сделал из него вора? Разве не из-за него он стал совсем плохо учиться и получил сегодня двойку по геометрии, а послезавтра получит то же самое по химии, провалит все экзамены и… что тогда? Прощай, школа…

Несмотря на свой мирный нрав, Борис еще никогда не бывал битым. Он жестоко расправлялся с теми, кто пытался воздействовать на него физически. Он мог переносить насмешки, прощал причиненные ему обиды, но всегда очень болезненно переживал любую попытку ударить его.

Увернувшись от нового нападения, Борис вскочил на кровать и сдернул со стены двустволку…

— Ах ты… — Николай Поликарпович выругался грубо и зло. — Гаденыш…

Подняв над головой стул, он бросился на племянника. Борис нажал сразу оба курка. Короткие язычки пламени и дыма ударили в грудь Николая Поликарповича. Он выронил стул, взмахнул руками и рухнул на пол. Ружье выпало из рук Бориса. Побелев от ужаса, юноша несколько минут смотрел на скорчившееся тело дяди. Потом, перемахнув через него, опрометью бросился к двери, едва не сбив с ног поднимавшихся по лестнице Михаила и Яшу.

На звук выстрела распахивались двери в соседних квартирах.

10

На место происшествия сбежались все жильцы подъезда. Кто-то вызвал «скорую помощь». Мимо Михаила и Яши пробежали врач и сестра с носилками. Потом носилки появились вновь, их несли двое мужчин, соседи Николая Поликарповича. Яша с ужасом посмотрел на запрокинутое лицо дяди Бориса, на его прикрытое простыней застывшее тело.

Друзья стояли в дверях, не решаясь войти в комнату. Там было полно народа. Из возбужденного говора людей Михаил и Яша без расспросов поняли, что случилось.

Молча они сбежали по лестнице, вышли на улицу.

— Пойдем, — шепнул Яша.

— Борьку-то за это арестуют, — сказал Михаил.

— Ну как же это он, — чуть не плача, отозвался Яша. — Зачем?

Анна Матвеевна, узнав о случившемся, не ахнула, не всплеснула руками. Она поспешно накинула платок и вышла из комнаты.

— Куда она? — спросил Михаил.

— Не знаю, — ответил Яша. — Что-нибудь придумала.

— Борьку выручать нужно, — сказал комсорг, — в беду он попал. Не иначе его дядька до точки довел. Борька зря стрелять не станет. Он тихий. Найти его надо. А?

— А где?

Мать возвратилась вместе с Ириной. Обе уже побывали на квартире Бориса и в больнице, куда увезли дядю Колю. Жизни Николая Поликарповича опасность не угрожала, но Борис изрядно начинил его внутренности бекасиной дробью.

— Вот что, — сказала Ира, увидев Яшу и Михаила, — соберите всех ребят из своего класса и отправляйтесь на поиски Бориса. Побывайте на вокзале, обегите город, сходите в лес. Только побыстрее.

Собрать восьмой «Б» оказалось нетрудно. В период экзаменов школьники далеко от дома не отлучались. Ребята разделились на шесть партий по три человека в каждой. Яша, Михаил и Кузя взяли на себя вокзал, пробыли на нем минут сорок, а потом двинулись в лес. До самой темноты они бродили по знакомым местам, расспрашивали встречавшихся им людей, принимались кричать.

В десятом часу вечера, уставшие и голодные, они возвратились в город. Сбор был назначен в школе. Туда же пришла Ирина. Бориса никто не встретил. Ира позвонила в милицию, которая тоже искала Сивкова, но и оттуда ничего утешительного не сообщили.

У Яши сердце сжималось от горя и страха за судьбу Бориса. И хотя никто не упрекнул его, он чувствовал раскаяние. Ведь сколько раз Борис вступался за него, Яшу, не ожидая, когда его позовут на помощь. Это был настоящий товарищ. А Яков не помог ему даже подготовиться по геометрии, хотя прежде они часто готовились вместе. Яша догадывался, почему Борис выстрелил в дядю. Ведь напрасно он и муху не обидит.

В школу неожиданно пришел Филипп Андреевич.

— Не нашли? — спросил он Ирину.

Девушка отрицательно покачала головой.

— А что с Николаем Поликарповичем?

— Да теперь уже все в порядке. Но недели две пролежит в больнице.

— Все-таки Борис где-нибудь в лесу, — сказал Михаил.

— Ружье у него с собой? — спросил Филипп Андреевич.

— Нет, — ответила Ирина.

— Ну, тогда не пойдет он в лес. Не забывайте, что Борис охотник.

До двенадцати ночи не расходились восьмиклассники. Они сами не знали, что им теперь делать. Ждать Бориса? Но не придет же он в школу.

— Шляпы мы, а не комсомольцы! — обругал Михаил себя и товарищей. — Такое допустили. Эх!

И первым вышел на улицу.

…Уже подходя к дому, Ирина заметила чью-то сгорбившуюся фигуру под окнами своей квартиры. Это был Борис Сивков.

— А, это ты, — произнесла Ира, стараясь не показать своего радостного удивления. — Проходи, Боря.

Она пропустила его впереди себя, вошла следом и включила свет. Тамары Николаевны дома не было. Это облегчало разговор.

— Знаешь, — Ира поправила свою прическу, — я сегодня целый день в беготне, проголодалась — ужас. Сначала займемся приготовлением ужина. Возражений нет?

Девушка набрала в кастрюльку картошки, сунула в руки Бориса нож и попросила:

— Почисти, пожалуйста, а я сейчас плиту затоплю.

В плите скоро весело запрыгали языки пламени. Ира взяла второй нож, чтобы помочь Борису.

— С дядей все в порядке. — Девушка посмотрела в лицо гостя. — Ты его больше перепугал, чем поранил. Дробь, говорят, такая была… как ее называют, не помню. — У Бориса радостно дрогнули губы. — Но мне очень хочется отшлепать тебя, Бориска. Допустим, что я — человек ужасно бездушный — не догадалась побывать у тебя дома, познакомиться с твоим дядей. Но и ты хорош, бука этакая. Разве не мог прийти ко мне раньше и рассказать о своей беде? Сели бы мы с тобой да вместе и подумали, как быть дальше.

Борис молчал. Картофельная шелуха быстрой ленточкой выбегала из-под его ножа — ему так часто приходилось чистить картошку.

— Что у тебя произошло с дядей?

Борис ниже опустил голову. Нет, его трудно было вызвать на откровенность. Это не Яков. Ира поняла, что жестоко ошибалась, считая Бориса за простоватого парня, у которого все мысли на виду. Вот он пришел сам, но с чем пришел — не угадаешь. Ведь это очень страшно — в семнадцать лет считать себя невольным убийцей.

Девушка так и не дождалась от него рассказа. Ей приходилось вытягивать из него слово за словом. Он отвечал отрывистыми короткими фразами. На вопрос: «Чем эти дни занимался Николай Поликарпович?» последовало односложное: «Пил».

— Он ударил тебя?

Борис сжал губы и опустил глаза.

— Я не могу, когда меня бьют… — тихо проговорил он. — Я себя не помнил.

Девушка сочувственно кивнула головой. Вскоре ей удалось выяснить, чем питался Борис. Внутренне ужаснувшись, она упрекнула его:

— Почему ты ни разу не обратился ко мне за помощью?

Борис вертел в руках нож и молчал.

— Ты же прибегал как-то занять пять рублей.

— Так то для Яшки, на Циолковского…

Отвязаться от Иры было невозможно. Пока варилась картошка, пока они вдвоем ели ее, запивая кислым молоком, девушка узнала все. Мысленно она твердила себе: «Дура, дура, бездушная дура! Сколько ты еще будешь ошибаться в людях?»

Их разговор был прерван стуком в окно. Ира выбежала открыть двери и увидела Анну Матвеевну.

— Я не вытерпела, прибежала, — извинилась Анна Матвеевна. — Душа не на месте. Борис-то все-таки на моих глазах сиротой вырос. Я уж знаю, вы тоже не успокоитесь, пока ему не поможете. Ну как, Ирочка?

— Идемте, Анна Матвеевна.

Девушка взяла ее за руку и провела в комнату, где Борис, услышавший знакомый голос, сразу перестал есть, выпрямился, опустил глаза. Он подумал: «Не удрать ли? В окно… запросто». Но остался, прикованный к стулу. Ира была его единственной надеждой. Он вспомнил о ней сразу, едва немного пришел в себя, и целый день крутил около ее дома. Ничего плохого не мог он ожидать и от Яшкиной матери.

Анна Матвеевна сразу перешла к делу.

— Вот что, — сказала она, — сегодня ты переспишь у нас на диване, а завтра мы купим кровать и поставим в комнату к Яше. Места у нас достаточно и заработка Филиппа Андреевича тоже на всех хватит.

— Так меня, наверно…

— От нас тебя никуда не возьмут. — Анна Матвеевна повысила голос. — Я не отдам. Слышишь? Я очень жалею, что ты своего преподобного дядю на тот свет не отправил. Туда бы ему и дорога. Вещи твои я уже забрала, они у нас.

Борис вопросительно поглядел на Иру.

— Тебе от чистого сердца предлагают, — сказала девушка.

— А наш-то Яков-то, — в голосе Анны Матвеевны зазвучали и смех и ласка, — ревет, за него переживает. — Она кивнула на Бориса. — Подумать только — никогда не плакал, болел, одной ногой в могиле стоял — и крепился. А здесь… нюни распустил.

— Это Яшка-то? — голос у Бориса дрогнул, широко раскрытые глаза стали быстро влажнеть. — Яшка?

— Он, он, твой неразлучный.

Борис вдруг уронил голову на руки, на стол и громко разрыдался. У Иры сначала задрожали губы, заморгали глаза. Она обняла Бориса и, не выдержав, тоже разревелась.

— Э, да ну вас! — закричала на них Анна Матвеевна. — Не с чего теперь. Все утрясется. Еще как заживем, любо-дорого.

Так произошло переселение Бориса к Якимовым.

Ира и Анна Матвеевна бегали на другой день в милицию, в прокуратуру. Какие они там приводили доводы, неизвестно, но только Бориса за его выстрел к ответственности не привлекли.

Первые ночи Борис и Яша подолгу не спали, ведя разговоры. Присутствие Бориса удерживало Якова от занятий реактивной техникой, но зато подготовку к экзаменам они начали вместе, и это подталкивало обоих.

К Любе Яша приходил тоже вместе с Борисом. Нехорошо было оставлять товарища одного. У Грачевых Борису понравилось. Туда же приходила краснощекая хохотушка Катя, поглядывавшая на Бориса. Вчетвером они ходили в кино, на водную станцию. Борис только крякал от восхищения, наблюдая, как Люба прыгает с вышки в воду. Подруга Яши бросалась с самой верхней площадки. Ласточкой мелькало ее бронзовое от загара тело и с коротким плеском, точно клинок, исчезало в воде.

Потом они вчетвером брали лодку и отправлялись далеко вниз по реке.

На воде Люба не уступала Борису ни в умении, ни в выносливости. Но ей больше нравилось сидеть на веслах с Яшей. Плечо к плечу, они одним взмахом опускали и поднимали весла и оба, поглядывая друг на друга, улыбались чему-то, наверное, воображали себя где-то посреди океана… на вынужденной посадке самолета.

Борис за последнее время заметно изменился. Он стал сдержаннее, серьезнее, хотя по-прежнему был добродушным и стеснялся Кати. По глазам было видно, что он без ума от девушки, но всеми силами старается подчеркнуть свое равнодушие и пренебрежение.

А Яков по ночам, когда засыпал Борис, долго лежал с открытыми глазами и все думал о тех «невозможно», которые были выписаны в его тетради.

Он уже решил после окончания десятилетки пойти в авиационный институт. Конструктором межпланетного корабля мог стать только конструктор самолетов — к такому выводу пришли Ира и Яша.

Но какой же межпланетный корабль полетит без соответствующего горючего? А чтобы искать горючее, необходимо знать химию. Что же тогда получается: нужно поступить не в авиационный, а в химико-технологический институт?

Однако и горючее — не решение вопроса. Сплав, который будет способен выдержать температуру горения нового горючего, сможет найти только металлург.

А там еще нанизывались, как бусы на нитку, астрономия, термодинамика, электротехника…

Яше казалось, что от таких мыслей у него пухнет голова и все его мечты превращаются в мыльный пузырь, что он, действительно, взялся за непосильную задачу, неразрешимую даже в ближайшие сто лет.

Но он уже никак не мог вот так взять и перестать думать обо всем этом. Теперь мечта была в нем сильнее всех желаний, она впиталась в кровь, превратилась в хроническое и совершенно неизлечимое заболевание.

Яша осунулся, глаза его совсем потемнели, уголки плотно сжатых губ опустились. Только рядом с Любой ему становилось легче, в разговорах с ней рассеивались сомнения. Он иногда завидовал Любе: девушка мечтала о реальном и выполнимом. Каждый знал, что существует школа, где можно стать летчиком. Кончи ее — и мечта осуществилась.

И хотя Яша обещал Любе полную откровенность, однако не решался заговорить о своих сомнениях. Тут понять его могла только Ира. Но пойти к Ире он тоже решился далеко не сразу. Все у него находились для себя различные отговорки.

В полном разгаре были экзамены. Не будь рядом Бориса, Яша отдался бы унынию. Но перед товарищем ему не хотелось показать себя раскисшим, опустившим руки. Ему впервые приходилось вести такую изнуряющую борьбу с самим собой. Сколько на нее растрачивалось понапрасну энергии! На повторение предметов Яша тратил втрое больше усилий, чем они требовали в действительности.

В тот день, когда Яша решил разыскать Иру, было особенно жарко. Накануне Борис и Яша легли во втором часу, заканчивая подготовку к предпоследнему экзамену — физике. Проснулись они поэтому поздно, в десятом часу. Яша сделал зарядку, Борис почистил двустволку. Анна Матвеевна готовила обед.

Перед обедом она послала Яшу за хлебом в магазин. Это было кстати. Яша решил прежде побывать у Иры.

Озабоченный предстоящим серьезным разговором, он не сразу обратил внимание на что-то странное, происходившее в городе. На улицах было необычно людно. Встревоженные люди собирались у репродукторов.

Странную взволнованность заметил он и на лицах Иры и Тамары Николаевны. Ира торопливо причесывалась перед зеркалом. Повернувшись к Яше, она сказала рассеянно и почти равнодушно: «А, это ты?» и, присев, начала зашнуровывать туфли.

— Что это сегодня в городе случилось? — спросил Яша. — Словно все ослепли, тычутся друг в друга.

— То есть как это что случилось? — Ира выпрямилась и удивленно посмотрела на Яшу. — Тебя-то разве это не беспокоит?

— Умер кто-нибудь?

— С ума сойти! — рассердилась Ира. — Мама, ты слышишь? Можно подумать, будто он только что с Луны возвратился. Война же!

— Какая война?

— Настоящая. С Германией. Немецкие войска сегодня перешли границу.

— Киев бомбили, — сказала Тамара Николаевна. — Одессу… Только что передавали речь товарища Молотова.

Обратно Яша летел как ветер. Ворвавшись в квартиру, он смог выкрикнуть только одно слово:

— Война!!

11

Слезы были только на глазах Антонины Петровны. Люба, необыкновенно серьезная, принимала от нее белье отца и укладывала в чемодан. Дмитрий Васильевич с папиросой во рту расхаживал по комнате.

— Беспокоиться нет совершенно никаких оснований, — успокаивал он жену. — Я же гражданский. Ну, буду перебрасывать грузы, почту, боеприпасы. Возможно, придется водить санитарные машины. Но все это будет связано с тыловой работой, о воздушных боях не может быть и речи.

Провожать Дмитрия Васильевича с Антониной Петровной и Любой пошел и Яша. До вокзала он нес его чемодан. На вокзале, выбрав удобный момент, Грачев шепнул Яше:

— Ты уж, дружок, почаще забегай к нашим. Все-таки одни женщины остаются. Да от Любушки не отходи, знаешь ведь, какая у нее буйная головушка. Я уж по глазам вижу — решилась на что-то. Понял, Яков? Как на сына рассчитываю.

— Что за вопрос, Дмитрий Васильевич? Вы же знаете, Люба для меня…

— Знаю, знаю, — Грачев дружески потряс Яшу за плечо. — Мне Любушка все рассказала. Вот дела каковы…

На другой день после отъезда Дмитрия Васильевича Люба отправилась в военкомат. Она с трудом протиснулась в переполненное мужчинами помещение. Попасть в следующую комнату, где шло оформление мобилизованных и производилась запись добровольцев, было еще труднее. Мужчины, в особенности молодые парни, с любопытством разглядывали работавшую локтями голубоглазую девушку и безропотно пропускали ее вперед.

— Ты что это, красавица, — рассердился на Любу капитан, принимавший заявления от добровольцев, — в романтику играть задумала? Не успела паспорт получить — и воевать собралась? Что у нас — детский сад? Каким местом думала? Не видишь, сколько тут и без тебя народа?

— Я же в летную школу прошусь, — попробовала доказать Люба. — У меня отец летчик, с четырнадцатого года летает. Можете вы это понять? Не хочу я дома оставаться.

— Слушайте, товарищ Грачева! — капитан сунул ей заявление обратно. — Не отнимайте у меня время своей родословной. Ясно? А ну, кру-угом, марш!

Выйдя из военкомата, разгневанная, с пылающими щеками, Люба столкнулась с Яшей. Он молча взял ее под руку и повел прочь.

— Не берут? — спросил он.

Люба отрицательно покачала головой.

— Что же мне ничего не сказала, побежала одна? Думаешь, мне, Борису, Михаилу, Кате, всем ребятам не хочется пойти на фронт? — обиженно проговорил Яша.

— Я в школу летчиков просилась…

— А я пришел к вам, спрашиваю Антонину Петровну: «Где Люба?» Она говорит: «Не знаю». Ну, так я сразу и подумал, что ты в военкомат побежала. Такая нетерпеливая. Почему отказали?

— За девчонку еще считают…

Люба и Яша медленно зашагали по улице. Дойдя до моста, остановились. Лениво текущая река, разрезанная быками моста, глухо бурлила, а за мостом опять текла спокойно. Девушка стиснула руку Яши и о чем-то задумалась.

— Пойду в райком комсомола, — сказала Люба.

— Вместе пойдем.

Там, как и в военкомате, было людно, шумно, встревоженно. У наклеенных на витрине сводок Совинформбюро толпились юноши и девушки. Все они говорили одновременно, спорили, тыкали пальцами в карту с флажками и развивали всевозможные варианты контрнаступления.

Второй секретарь выслушал сначала Любу, потом Яшу, спросил, какого они года рождения, в каком классе учатся.

— Ваш возраст в резерве, — пошутил он, дружески улыбаясь. — У нас и взрослого народа более чем достаточно. В школу летчиков у меня вон сколько заявлений, — он с удовольствием положил ладонь на кипу аккуратно сложенных бумажек, — двадцать на место. А вообще-то и не двадцать, а сто, тысяча! Да я уж и заявления принимать перестал.

В семье Якимовых с тревогой ждали писем от Володи.

Немцы хлынули в Прибалтику, они захватили Литву, Латвию, Эстонию. Танковые армии немцев двигались на Москву, на Ленинград. Гитлер рассчитывал к зиме быть в Москве. Бои шли уже под Смоленском.

Писем от Володи не было. Ира забегала будто затем, чтобы поговорить с Яшей, с Анной Матвеевной, но разговор неизменно сводился к Володе. Узнав, что от него так ничего и нет, она умолкала, испуганно переглядывалась с Яшей и поспешно уходила.

Немцы вели наступление по всему огромному фронту от Ледовитого океана до Черного моря.

Осень наступила тревожная.

Не было писем от Володи, не было писем от Дмитрия Васильевича. На фронте происходили события, непонятные не только для молодых, горячих сердец Любы, Яши, Михаила, Бориса… Хотелось, чтобы Красная Армия погнала врагов с первого же выстрела, чтобы в сводках Совинформбюро говорилось не о сданных советских городах, а о взятых немецких.

Люба и Яша по-прежнему уходили на реку, в лес, но и там разговор не клеился. Чувство любви среди общей тревоги и озабоченности как-то потускнело, отступило на задний план. Люба, обегавшая все военные организации в городе, размышляла, через какую еще лазейку можно получить путевку в школу летчиков. Яша вообще хотел попасть на фронт, куда стремились все его друзья и где был брат Володя.

Побывавшая сегодня у самого горвоенкома Южноуральска с тем же безрезультатным исходом, Люба была сумрачна и раздражительна. Антонина Петровна вышла к соседям. Люба вдруг закрыла лицо ладонями и, уткнувшись в колени Яши, разрыдалась.

— Ну, хоть бы я была парнем, — проговорила она сквозь слезы, — убежала бы к папке. А так ведь что же… на первой же остановке за косы из вагона вытянут…

Яше ее слова показались упреком.

— Ты считаешь, что я должен самовольно уехать на фронт? — спросил он.

Люба, размазала слезы по лицу, хмуро посмотрела в сторону.

— Я не знаю, кому что делать. Я знаю, что мне хочется делать. Мне стыдно в такие дни разгуливать бездельницей. Папка-то, думаешь, в самом деле на перевозках работает? Дудки! Знаю я его. Ночью, пока он спал перед отъездом, я у него все документы обшарила. На тяжелые бомбардировщики его перевели…

Последний день августа Люба и Яша провели на берегу реки, на своем любимом месте. Было пасмурно и ветрено. Люба, обхватив колени, смотрела на потемневшую даль реки и пела вполголоса:

Плещут холодные волны,
Бьются о берег морской.
Мечутся чайки над морем,
Крики их полны тоской…

— Слушай, Яша, — сказала она, обрывая песню. — Сегодня я была в горкоме партии.

— До чего же ты надоедливая, — улыбнулся Яша.

— Не надоедливая, а упрямая. Ты думаешь, мне не удастся стать летчиком? Дудки! Я добьюсь своего. Но дело сейчас не в этом. Я там разговор один подслушала. Понимаешь, как получилось? Я ворвалась к секретарю, ну, без очереди, понимаешь? Он попросил меня присесть, а сам продолжал разговор с каким-то мужчиной, таким крепким, плечистым и… и, ну как бы тебе пояснить, с командирским лицом. Этот мужчина говорит: «Понимаешь, Степаныч что значит легированная сталь для фронта: броня, снаряды, детали самолетов? А народу у меня все меньше и меньше. Чем компенсировать? План мне сначала удвоили, а вот теперь собираются утроить». «Ищи, — отвечает секретарь, — молодежь привлекай, женщин. Резервы у нас богатые, патриотизма побольше, чем у немцев. А сталь нам вот так». — И провел ладонью по горлу.

— Что же было дальше?

— Я, знаешь ли, на цыпочках вышла, чтобы не мешать такому разговору. Тот мужчина — директор металлургического комбината, я у машинистки узнала. Вот. Так я по дороге все думала, думала и решила.

— Ну? — насторожился Яков.

— Нечего зря болтаться, пойду воевать… в тыл. Работать пойду, вот что.

— На комбинат?

— Хотя бы.

— А школу? Бросать?

— Не бросать, а отложить.

— Но как же институт? Ты же знаешь… я хотел… рассчитывал…

— В авиационный институт? Строить межпланетные корабли? — Люба презрительно поморщилась. — Уж очень много ты говоришь, да дела не видно.

— Да?

Яша встал, заложил руки за спину и холодно поглядел на Любу.

— Постараюсь исправиться, будущий король воздуха. Твои-то собственные желания тоже на глиняных ногах.

Они стояли друг против друга, оба задетые за живое, готовые поссориться.

— Ой, Яшка, — первая овладела собой Люба, — прости меня. Я эти дни прямо сама не своя стала. Никто меня понять не хочет. Вот ты один у меня только…

Она положила ему на плечи руки, потом переплела за его шеей пальцы и долго смотрела в его глаза.

— Тебе, разумеется, нужно кончать школу и институт не откладывать. У тебя, Яшенька, дорога будет длинная и трудная.

Яша прижал ее к груди. Они оторвались друг от друга, услышав чьи-то голоса.

А Южноуральск жил обычной размеренной жизнью, будто войны и не было. Где-то грохотали сражения, где-то гибли люди, пылали города и села, танки мяли созревшие хлеба. Где-то прятались в ночи прифронтовые затемненные города, отбиваясь от налетов вражеской авиации.

Для южноуральцев война существовала сводками Совинформбюро, письмами с фронта, возрастающей напряженностью заводов, да тревогами за судьбу Родины, которая решалась там, на полях сражений.

По дороге домой Яша остановился перед картой у редакции городской газеты. Рядом с ним стояли люди, все они смотрели на отодвигавшуюся к востоку линию фронта. Пал Смоленск… Совсем недалеко от Москвы. Бои идут под Вязьмой.

Каждый раз, как Яша смотрел на карту, внутри у него словно что-то обрывалось, расползалась неприятная гнетущая пустота. Где же Володя, почему, в самом деле, от него нет писем?

Дома никого не было. Яша прошелся по безлюдным комнатам, не зная, чем заняться, остановился у своего стола и тут заметил записку, написанную крупным почерком Бориса:

«Где ты шатаешься? Приходила Ира, очень хотела видеть тебя перед отъездом. Она уезжает на курсы ЦК ВЛКСМ в Москву. Мы с Анной Матвеевной пошли ее провожать. Поезд уходит в 6–24. Если успеешь, приезжай прямо на вокзал.

Борис»

Яша выскочил на кухню, взглянул на ходики: шесть часов восемь минут. До отхода поезда шестнадцать минут, до вокзала три километра. Грохнув дверью, Яша скатился по лестнице и выскочил из подъезда.

Трамвай — удача! Яша запрыгнул в него на полном ходу, извинился перед кондуктором, которая собралась было остановить трамвай и позвать милиционера, поспешно взял билет.

И все мучительно пытался сообразить: на какие курсы? Почему? Во время войны не может быть иных курсов, кроме как для подготовки фронтовых работников. Значит, Ира, будет на фронте. А он рискует не увидеть ее перед отъездом.

Трамвай полз нестерпимо медленно. На перрон Яша выскочил в шесть двадцать шесть. Поезда на перроне не было, расходились провожающие. Его окликнул Борис, он вел под руку Анну Матвеевну и Тамару Николаевну. Обе женщины плакали.

Яше стало тоскливо, захотелось укусить себя за руку, закричать. Комок подкатился к горлу, говорить он не мог.

12

Михаил созвал комсомольское собрание.

— Такое дело, — сказал он. — Был я сегодня в райкоме. Пришли там при мне ребята и девушки из восьмой школы брать направление на работу на металлургический комбинат.

— Слышишь? — Борис толкнул локтем Яшу. — Это Любушкина работа. С косами была? — спросил он Михаила. — С глазами такими большущими?

— Ну, да, Грачева, — ответил Михаил. — Говорил бы по-русски. Была. Первая заявление подала. Так вот дело в чем. На металлургическом комбинате с людьми туго. Сами понимаете — многие в армию ушли, а сталь нужна для фронта, для вооружения. Парни и девушки из восьмой школы решили оставить учение и пойти работать. Все. У кого будут вопросы или предложения?

Яша глотнул слюну и поднял руку. Сделать это было ему тяжело. Ему казалось, что он отрезает себе путь в небесный мир, путь к мечте. Он должен был идти в институт, а идет на завод. Но иначе поступить нельзя. Поезд уносит Иру на фронт. Люба идет работать.

— Слово Якимову, — сказал Михаил и с гордостью посмотрел на Яшу: он верил в своих друзей.

— А я выступать не буду, — сказал Яша. — Просто хочу сказать, что нам нельзя отставать от восьмой школы.

— Дело, конечно, добровольное, — пояснил Михаил. — Никто нас не заставляет, не уговаривает. И хотя война — все условия для учения нам сохраняют, это факт. Но тут надо подумать каждому. Положение сложное, нужно ориентироваться.

— А ты сам-то как ориентируешься? — спросил Женька Мачнев. — Говорить красиво ты умеешь.

— Сам я так же, как и Якимов. Ясно? У кого еще есть вопросы? Кто хочет выступить?

— Я, — сказал Борис Сивков. — Поддерживаю предложение Якимова. Раз мы можем принести пользу заводу в такой трудный момент, нужно идти работать… запросто.

— Пра-а-авильно! — закричал Колька Чупин. — Идем на комбинат. Немцы под Москвой, мне все равно ни черта в голову не полезет.

— И мы с вами, ребята! — вскочила Томка Казанская.

Алешка Быков, чья рыжая шевелюра выделялась среди плотно сидящих в комнате юношей и девушек, прокартавил:

— А я рыжий, что ли? — и под дружный хохот комсомольцев объявил: — Я снаружи только рыжий, а внутри у нас рыжий один Женька Мачнев.

Из школы Яша и Борис направились к Грачевым. Они застали у Любы всю компанию девушек, поступающих на металлургический комбинат.

— Внимание, девушки! — закричала, увидев их, Катя. — Витязи из четырнадцатой школы прибыли.

— Не задавайтесь, — сказал Яша. — Мы тоже идем на комбинат.

— Правда? — у Любы радостью блеснули глаза. — А нас, знаешь, уже оформили. Я и Катя в литейный цех попали, регулировщицами. Мы даже в цехе побывали. Немножко страшновато, но ведь это только сначала, а там привыкнем.

— Значит, и мы будем в литейный проситься, — объявил Яша. — Борис, ты как, не возражаешь?

— В литейный, запросто.

— В плавильное отделение, — уточнила Катя, а то цех-то большой.

— До чего я рада, что мы с тобой будем вместе работать, — шепнула Люба. — Слышишь, Яшка? Я папке напишу, он так хочет, чтобы мы не разлучались. Он… он разрешил мне потом за тебя замуж выйти.

— Не утерпела, рассказала.

Яша сжал руку девушки, но поймал на себе лукавый взгляд Кати и, застеснявшись, повернулся к Борису.

— Пойдемте бродить по городу, — предложила Люба.

А в квартире Якимовых в это время появился неожиданный и едва ли желанный гость. Анна Матвеевна застыла посреди кухни от удивления, когда увидела Николая Поликарповича Сивкова.

— Добрый вечер, — сказал Николай Поликарпович.

— Добрый вечер, — ответила Анна Матвеевна, — раздевайтесь, проходите.

Гость не спеша стянул с себя пальто и, покашливая в кулак, прошел за Анной Матвеевной в комнату. Там за газетой сидел Филипп Андреевич. Он не меньше жены был удивлен столь неожиданному визиту.

— Отвратительная погода, — сказал Сивков, присаживаясь на край стула.

— Что поделаешь, осень, — Филипп Андреевич с шумом свернул газету. Всем видом своим он подчеркивал полное неуважение к бывшему опекуну Бориса.

— Мне бы хотелось увидеть Бориса.

— Он ушел с Яшей, — сухо объяснила Анна Матвеевна.

— Надолго?

— Кто их знает? Молодежь. У них свои дела.

— Я подожду… если вы ничего не имеете против.

— Пожалуйста, — Анна Матвеевна поправила скатерть, переставила пепельницу. — Ждите.

Тихий, будто извиняющийся голос Сивкова раздражал Филиппа Андреевича. Он и прежде органически не переносил пьяниц, а тут перед ним сидел не просто пьяница, а заведомо плохой человек.

Однако Анна Матвеевна приметила, что на худом лице Сивкова нет признаков опьянения. Его по-прежнему запавшие глаза были прозрачны, а волосы причесаны. Чистая рубашка, аккуратно повязанный галстук и не очень дорогой, но нарядный темно-коричневый костюм, неумело выглаженный, удивили ее еще больше. Прежде Николай Поликарпович одним видом вызывал у нее отвращение.

— Вы… работаете? — спросила Анна Матвеевна.

— Да, — оживился Николай Поликарпович, — я поступил сразу, как вышел из больницы.

— Где? — заинтересовался и Филипп Андреевич.

— На строительстве Дворца культуры. Сначала меня взяли десятником, а как началась война, доверили руководство. Пока и не верится. И дело пришлось по душе. Я всю жизнь мечтал строить такие вещи. Боюсь, только война не помешала бы. Очень боюсь.

— За Дворец?

— Да, конечно.

— И только-то? — Филипп Андреевич возмущенно заворочался на стуле. — Кому он сейчас нужен, ваш Дворец-то? Тут судьба всего народа решается… Люди на фронтах жизнь отдают.

— Это так. Это да, — согласился Сивков.

Наступило неловкое молчание.

— Мне хотелось бы поговорить с Борисом. — Николай Поликарпович откашлялся. — Мне очень стыдно перед ним за прошлое, за то зло, которое я причинил ему. Сознаюсь, — я был свиньей, негодяем. А все проклятая водка. От нее у человека разум теряется.

— И совесть, — добавил Филипп Андреевич.

— Увы, да, и совесть. Я знаю, вам неприятно меня слушать. — Сивков взглянул сначала на Анну Матвеевну, потом на Филиппа Андреевича. — Я и сам себя презираю. Но, слава богу, Борис проучил меня. Пока я лежал в больнице, многое передумал. Стыдно мне… Перед людьми стыдно, перед сыном моего брата стыдно. Как вы думаете, Борис согласится снова жить со мной?

— А ему и здесь не плохо, — отрезал Филипп Андреевич.

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь. — Сивков с грустью покачал головой. — Но одиночество меня угнетает. У меня тут кое-какие планы появились — устроить Бориса к себе на строительство. Теперь война, все равно не до учебы. У нас молодежи много.

— Это уж как он сам пожелает. Материальной необходимости в этом нет. На мой взгляд, ему лучше закончить школу.

— Вы передайте ему, — Николай Поликарпович поднялся на ноги. — Я очень хотел бы его увидеть. Просто увидеть. Прошу вас.

Борису рассказали. Он насупился, засунул руки в карманы.

— Нечего мне у него делать, — буркнул он. — На улице увижу, за квартал обойду.

— Ну, ну, — остановила его Анна Матвеевна. — Все-таки он тебе родной дядя.

— Черту он дядя, а не мне.

Борис круто повернулся и ушел к себе в комнату. От прежнего благодушия сейчас в нем не осталось и следа.


Часть четвертая ЛИТЕЙНЫЙ ЦЕХ

1

Из дома Яша и Борис вышли чуть свет, сегодня им не спалось. Еще не прозвучал семичасовой гудок, и на трамвайных остановках было пустынно.

— Давай пока побродим, — предложил Борис.

Яша утвердительно кивнул головой, и друзья отправились вдоль улицы. Неизвестность томила. Как все это повернется, как их примут на комбинате? Юноши решили проситься электромонтерами, надеясь на свои знания, полученные в технической станции и на уроках физики.

Они слонялись по улицам до тех пор, пока не услышали мощный бас гудка металлургического комбината. Тут они сразу заспешили, хотя впереди был целый день. Уж очень хотелось Яше и Борису поскорее узнать, куда и кем их примут.

На трамвайной остановке собрался народ. Трамвай подошел, плотно набитый людьми, а по пути до завода в нем становилось все теснее и теснее.

Но вот трамвай остановился у металлургического комбината. Выйти оказалось тоже не так-то просто, в дверях образовалась давка. Парни и девушки толкались не потому, что опаздывали, а уж так, ради развлечения. Бориса оттеснили от Яши, его светловолосая голова уплыла вперед, а Яшу прижали к окну.

Тут его окликнул голос Любы:

— Яша!

Он попытался обернуться, но ничего не вышло. Его протащили к выходу и, как пробку, вытолкнули из вагона. Вскоре выскочила Люба, за ней Катя и еще две девушки, подруги Любы. На девушках были темно-синие сатиновые халаты.

— Вот, — сказала Люба, — видишь? Мы уже в спецовках, сами сшили. Сегодня начинаем работать.

— Не забыли? — спросила Катя. — Плавильное отделение.

Инспектор отдела найма усадил Яшу и Бориса напротив себя за стол и даже протянул им пачку папирос. От папирос отказались, но радушный прием их сразу успокоил.

— Так кем бы вы хотели к нам поступить? — спросил инспектор, прочитав направление райкома комсомола.

— Электромонтерами, — сказал Яша.

— Дело. В электромонтерах у нас нужда большая.

— Только нам бы в литейный цех, — поспешил предупредить Борис, — в плавильное отделение.

Инспектор вынул изо рта папиросу и удивленно посмотрел на молодых людей. Он хотел что-то сказать, но, видимо, передумал и только карандашом почесал за ухом. Взяв со стола бланки, он переспросил:

— Так, значит, в литейный? — и, получив утвердительный кивок Яши, поинтересовался: — Да вы бывали в литейных цехах?

Яша подумал, что если ответить отрицательно, так их, пожалуй, направят в другой цех.

— Бывали, — поспешил он заверить.

— Это уже другое дело.

Борис и Яша получили направление к начальнику литейного цеха и заявку в бюро пропусков. Из отдела найма они вышли в приподнятом настроении. Им уже не терпелось побывать в литейном цехе и скорее приступить к работе. Но пропуска на комбинате заказывались за два дня и потому предстояло вооружиться терпением.

— Пойдем пешком, — предложил Борис, — у меня голова кругом идет. Путь до города лежал через степь, где Яша пускал когда-то модель самолета. Они шли по краю широкого асфальтированного шоссе, более оживленного и людного, чем улицы города. По обе стороны асфальта двумя рядками зеленели молодые тополи, высаженные во время молодежных субботников.

Спустя два дня Борис и Яша получили пропуска на металлургический комбинат и побывали в литейном цехе.

Прежде всего они разыскали кабинет начальника цеха. Войдя в него, друзья увидели сидевшего за столом плотного коренастого мужчину лет пятидесяти с длинными седыми волосами, широким лицом и выступающим вперед приплюснутым подбородком. Уголки его тонких губ были круто опущены вниз, узкие глаза казались шлифованными полосками стали. Он встретил юношей взглядом исподлобья, молча расчеркнулся в поданных ему направлениях и так же молча отодвинул их к краю стола, около которого стояли оробевшие Борис и Яша. Начальника непрерывно отвлекали телефонные звонки, и он так и не сказал ребятам ни слова. Росчерк его на уголках направлений оказался таким неразборчивым, что, выйдя из кабинета, Борис и Яша вынуждены были обратиться к секретарю-машинистке.

— Идите в плавильное отделение, — сказала она, — разыщите старшего электрика Кашина и передайте ему направления.

Она объяснила, как пройти в плавильное отделение. Борис и Яша спустились в цех. Сначала они шли вдоль центрального пролета, конец которого терялся в густой завесе дыма и пыли. Здесь из огромных ящиков выколачивали стальные, еще дымящиеся отливки самых разнообразных форм. Отливки с глухим звоном падали на пол, следом за ними сыпались спекшиеся куски разбитой формовочной земли. Едкая пыль клубилась в воздухе и тянулась в широкие колпаки вентиляционных труб. Солнечный свет резко очерченными конусами с трудом пробивал насыщенное ею пространство и бледными пятнами ложился на покрытый чугунными плитами пол.

Несколько минут друзья стояли неподвижно, не решаясь пройти сквозь завесу пыли. Потом решились и пошли. От пыли у них запершило в горле, во рту появился привкус горечи.

Вдоль всего пролета по железным каткам, которые вращались между стальных балок (все это сооружение напоминало железнодорожный путь с круглыми шпалами), передвигались черные металлические ящики, наполненные расплавленной сталью. Дорога с ящиками тянулась к чему-то пылающему огнем.

По мере того как ящики подвигались навстречу Борису и Яше, сталь в них, остывая, из золотисто-желтой становилась ярко-красной, рубиновой…

На высоте нескольких метров вдоль цеха тянулся рельс. По нему, прямо над головами юношей проехало странное сооружение — какая-то кабина с крюком. На крюке было подвешено железное корыто, доверху наполненное коричневой землей, в кабине сидела молодая женщина и непрерывно звонил а, в колокол. Она погрозила Борису, когда тот собрался подтолкнуть корыто, и жестом приказала ему отойти в сторону.

В цехе гудело, ухало, громыхало, дробно стучали пневматические молотки.

Дойдя до конца пролета, друзья повернули в другое отделение. Теперь перед их глазами появилось нечто такое, что походило на описание ада. Здесь все было наполнено пламенем, снопами искр, гулом, очень похожим на гул растопленной печи, только в тысячу раз сильнее.

Под самой крышей со скрежетом перекатывался настоящий железнодорожный мост. Он перетаскивал подвешенный к тросу огромный ковш с расплавленной сталью. Люди бесстрашно сновали среди этого огня и грохота, среди передвигающихся механизмов, и звуки их голосов четко выделялись в общем шуме цеха.

Очень скоро Яша осознал, что здесь командует человек, что все здесь подчинено его разуму. Цех представился ему огромным, как Вселенная, и таким значительным, что на фоне всего виденного мечты Яши сразу поблекли, потеряли свое величие. До сих пор он не бывал на заводе и сегодня буквально был оглушен и ослеплен. По одну сторону широкого пролета, на высоких бетонных фундаментах, похожих на огромные усеченные пирамиды, стояли шесть плавильных печей. Две из них не работали (очевидно, находились на загрузке), а над остальными поднимались клубы рыжего дыма, из которых вырывались языки пламени. Дым улетал в колпаки, а из них по железным трубам на улицу.

За печами, вдоль стеклянной стены цеха, виднелась ровная высокая площадка, выложенная из металлических плит.

Озираясь по сторонам, не столько из любопытства, сколько из опасения угодить под ковш или под фонтан искр, сыпавшихся отовсюду, Борис и Яша поднялись на площадку, а с нее по узкой железной лесенке на второй этаж, где находились служебные помещения.

Пройдя несколько прокуренных комнат, они вдруг очутились в химической лаборатории, да еще в такой, что Яша оторопел от восхищения и забыл, зачем он сюда попал.

— Послушай, послушай, — заволновался Борис, — смотреть потом будем. Давай старшего электрика искать.

В одной из комнат за столом, спиной к юношам сидел худощавый мужчина с маленькой головой и что-то писал.

— Скажите, пожалуйста… — начал Яша, но мужчина обернулся и оказался… Григорием Григорьевичем!

Бывший руководитель технической станции удивился не меньше Яши и Бориса. Он смотрел оторопело, вытянув длинную, такую знакомую друзьям шею.

— Здрасте, Григорий Григорьевич, — сказал Борис.

— Экскурсия? — крикнул Мохов. — Почему без руководителя?

— Нам бы старшего электрика.

— Вот старший электрик.

В комнату вошел невысокий и рыхлый, но подвижной мужчина лет сорока пяти. У него было полное, румяное лицо и припухшие бесцветные глаза.

— Ко мне? — Мужчина протянул руку за поданными направлениями, прошел за свободный стол и, шумно вздохнув, словно только что поднялся на десятый этаж, сел. — М-да, м-да, — произнес он, прочтя направления. — Сырец. Куда я вас? Ведь два дня поработаете и к маме запроситесь. С испытанием на две недели. Поняли? Завтра к восьми утра без опозданий, а то сразу от ворот поворот.

Старший электрик хлопнул пухлой ладонью по направлениям, сказал: «Все!», потом воскликнул: «Ах, черт!», вскочил из-за стола и выбежал из комнаты.

Друзья ждали его больше часа, но старший электрик так и не появился. Григорий Григорьевич занимался своими делами, не обращая на них ровно никакого внимания.

— Пошли. — Борис дернул товарища за рукав.

Они спустились на площадку плавильного отделения. Где-то здесь им предстояло работать.

— Смотри, что это? — закричал Борис, хватая Яшу за руку.

Одна из печей начала медленно наклоняться в сторону пролета. Если бы не люди, спокойно стоявшие около нее, можно было бы подумать, что печь потеряла равновесие и опрокидывается.

Часть людей была одета в пропыленные брезентовые штаны и куртки, в широкие войлочные шляпы. Другие — в обычных костюмах. Но у всех на глазах были синие защитные очки.

Над печью замер передвижной мост. На тросе под ним висел ковш. Друзья поняли: сейчас будут выпускать расплавленную сталь. И действительно, золотисто-желтая, ослепительная струя хлынула из узкого отверстия печи. Стало так светло, будто в цехе вспыхнуло солнце. Брызги металла взлетали высоко вверх, бились в металлические фермы цеха и рассыпались каскадами искр. Где-то внизу, под площадкой, гудели электромоторы.

— Кра-а-асота-а! — протянул Борис.

Яша тоже залюбовался невиданным зрелищем.

Около каждой печи находилась стеклянная кабина. Яркий блеск расплавленного металла, отражаясь от стекла, не позволял видеть ее внутренность. Яша заглянул в двери. У пульта с переключателями, кнопками, штурвалами, вольтметрами и рубильниками стояла девушка. Это была Люба. Она довольно ловко орудовала всем, что находилось у нее под руками. За ее спиной стояла пожилая женщина, повязанная синим платочком. Она внимательно следила за движениями Любы, иногда что-то кричала ей.

Присутствие Любы сразу успокоило Яшу. Среди необычной и потому удручающей обстановки серьезное, но очень спокойное лицо подруги вселило и в него уверенность, что все пойдет отлично.

Выпуск металла между тем закончился. Печь стала на свое место, мост увез ковш, свет, исходивший от струи, погас. Люди в брезентовых куртках засуетились, забегали по площадке. По плитам загрохотали электрокары с коробками, нагруженными железным ломом.

Яша и Борис зашли в кабину.

— Это вы, ребята! — обрадовалась Люба. — Я все ждала, ждала, думала, вы уж и не придете. Вы садитесь вот сюда, на сундучок, а я сейчас, одну минуту.

Она подбежала к щитам, стоявшим вдоль всех стенок узкой кабины, и принялась щелкать рубильниками. На мраморных панелях гасли красные сигнальные лампы, вместо них вспыхивали зеленые огоньки. Яша и Борис сели на продолговатый железный сундучок, стоявший в углу, у пульта.

— Что же, и вы к нам работать? — спросила женщина.

— Да, — ответил Яша, — электромонтерами.

Женщина участливо покачала головой.

— Разве же в другой цех мест не было?

— Ой, я вас и не познакомила! — спохватилась Люба. — Это Лидия Семеновна, я у нее пока ученица.

— Да-а… — протянула Лидия Семеновна, все с жалостью поглядывая на юношей, будто им грозило что-то неприятное.

— Лидия Семеновна, — Люба указала на стекло кабины, — вон Кашин идет, вы его, кажется, искали.

— В самом деле, — спохватилась женщина и вышла.

— Ну вот мы и вместе, — сказала Люба. — Здесь, конечно, трудновато, сами видите, да ведь на фронте еще труднее. Там люди жизнь отдают.

Люба еще хотела что-то сказать, но с площадки раздался оглушительный, прямо-таки разбойничий свист. В стекле кабины показалась огромная мужская фигура в брезентовой куртке.

— Пора включать. — Люба повернулась к щитам и защелкала рубильниками.

2

Первый день работы в литейном цехе навсегда остался в памяти Яши.

Он и Борис приехали на завод к восьми часам. Едва они поднялись на площадку плавильного отделения, как увидели бегущего навстречу молодого мужчину в черном пропыленном комбинезоне.

— Вы — новички-электромонтеры? — закричал он и, не ожидая ответа, приказал: — Получите спецовки в кладовой. Только быстрее пошевеливайтесь.

— А где кладовая? — спросил Борис, но мужчина уже побежал обратно.

— Узнаем у Любы, — сказал Яша. — Это, наверное, и есть сменный мастер.

— Там, там, — Люба ткнула пальцем в пол. — Скорее, ребята. Беда у нас.

— А что случилось?

— Шины горят. — Она указала на верх печи. — Видите, как раскалились? Если сгорят — плавка пропала, и на сутки простой.

Печь представляла собой большую круглую коробку, высотой примерно в полтора Яшиных роста и около трех метров в диаметре, склепанную из железных листов и выложенную внутри огнеупорным кирпичом. Коробка закрывалась сводом тоже из кирпича.

С одной стороны в печи имелось отверстие для загрузки стального лома, оно закрывалось заслонкой, а с другой стороны — отверстие для выпуска стали. Во время работы печи его заваливали песком.

Через три большие круглые отверстия в своде спускались и поднимались угольные электроды. Они походили на черные полированные бревна. Их верхние, выступающие над сводом концы удерживались металлическими каретками. Каретки с помощью тросов и электромоторов передвигались по высоким металлическим колоннам.

Из трансформаторной кабины, к которой примыкала кабина управления, тянулись к кареткам гибкие кабели. Кабели крепились на свободном конце каретки через специальное изолирующее устройство, откуда ток поступал к электродам по гибким медным пластинам. Люба назвала их шинами. Они были раскалены докрасна.

— Что с ними нужно делать? — спросил Борис.

— Менять, — ответила за Любу вошедшая в кабину Лидия Семеновна.

— У-у, так это же целую неделю придется ждать, пока этакая махина остынет. Непонятно, почему все так суетятся, — пожал плечами Борис.

— Хоть бы плавку успеть выпустить, — вздохнула Люба, глядя мимо Бориса.

— Пошли за комбинезонами, — сказал Яша.

Когда Борис и Яша возвратились на площадку, на ходу застегивая новенькие темно-синие комбинезоны, сменный мастер сидел перед раскрытым железным сундучком и выкладывал на пол различный слесарный инструмент. Тут же лежали три пары валенок.

— Надевайте. — Мастер подтолкнул две пары друзьям, третью надел сам. Потом он подал им по паре брезентовых рукавиц, схватил молоток и зубило. — Пошли!

У печи, тревожно поглядывая на раскаленные шины, стояли сталевар, подручные, начальник отделения, старший электрик Кашин.

— Полунин! — закричал Кашин на мастера. — Ну, чего вы там целую вечность возитесь? Все подготовили? Где новые шины? Силу тока сбавили? Дотянуть нужно.

Полунин хмуро посмотрел на Кашина и перевел спокойный взгляд на печь.

— Дотянем, — уверенно отозвался он. — Грачева знает, что делать.

По сигналу сталевара один из подручных приподнял заслонку над отверстием, через которое загружалась печь, второй подручный подхватил с пола длинную стальную клюшку с ковшиком на конце. Опустив на глаза защитные очки, он сунул ковш в самую середину расплавленной массы металла.

Взятую пробу вылили в металлическую банку с водой. Струя пара ударила вверх. Охлажденный образец разломили, мастер-металлург осмотрел его, передал обратно подручному. Тот метнулся по лесенке в химическую лабораторию. Спустя несколько минут мастеру передали листок с анализом. Мастер что-то сказал сталевару, тот подошел к окну кабины и подал условный сигнал Любе. Загудели электромоторы, электроды с каретками поползли вверх, зазвенел колокол подошедшего мостового крана.

— Дотянули, — облегченно вздохнул Кашин и, вытащив из кармана огромный носовой платок, вытер лицо и шею.

— А что мы будем делать? — спросил Борис у Полунина.

— Жариться, — усмехнулся мастер, — шины менять, вот что. Борис переглянулся с Яшей, а мастер, прикрыв ладонью глаза от света хлынувшей в ковш стали, смотрел, как ползут электроды.

— Да нет, тут что-то не то, — сказал Борис. — Печь наверняка остудят. А так-то кто же на нее осмелится полезть? А? Как ты думаешь?

— Конечно, — согласился Яша.

Сталь слили в ковш, кран увез его вдоль пролета, торжественно позванивая сигнальным колоколом, а печь начали загружать новой порцией лома. Полунин подошел к друзьям в сопровождении Кашина.

— Ну, новички, держитесь, — сказал Кашин. — Сейчас вам тепленькое дельце предстоит. Посмотрим, какие вы храбрые.

— Наблюдайте за мной, — приказал Полунин. — Я полезу первым. Нужно срубить гайки, которые держат шину.

— А разве отвернуть их нельзя? — спросил Яша.

— Нельзя. Они пригорели.

Полунин надел брезентовые рукавицы, повертел молотком и по скобкам, приваренным к колонне, по которой ползла каретка, быстро вскарабкался наверх. Балансируя и прикрываясь локтем от палящего жара печи, он прошел по каретке к зажиму электрода. Там присел, приставил зубило к гайке и стал бить по нему точными и сильными ударами молотка. Срубив лишь одну гайку, Полунин сбросил на площадку молоток с зубилом и поспешно слез сам. Лицо его покрылось крупными каплями грязного пота. Он тяжело и часто дышал.

— Лезь! — приказал Полунин Борису.

Борис в нерешительности посмотрел на Яшу.

— Лезь, лезь! — прикрикнул на него Кашин. — Смерти, что ли, испугался? Не бойся, живым останешься. У нас туда девчонки лазят.

Последний аргумент сразу возымел действие на Бориса. Он подобрал молоток с зубилом и стал карабкаться на колонну.

— Быстрее, быстрее!

Борис заторопился. По каретке он прошел смелее Полунина. Он когда-то лучше всех ребят по заборам бегал. Добравшись до электрода, Борис присел на корточки. Лицо его исказилось от боли, он прикрылся рукавом куртки, приставил зубило к гайке на ощупь и стал наугад бить молотком. Ему удалось ударить всего три-четыре раза. Швырнув вниз молоток и зубило, он задом, на четвереньках отполз от электрода к колонне и стремительно, как кошка, соскользнул на площадку.

— Шляпа! — выругался Полунин и опять полез на печь.

Он дорубил гайку Бориса.

Теперь пришла очередь Яши. Из печи через отверстия в своде, в которые были опущены электроды, устремился вверх, прямо в лицо, раскаленный поток воздуха. Он не только обжигал, он нес с собой окалину металла, превратившуюся в пыль, слепя глаза и затрудняя дыхание…

Сначала Яша вообще не мог разглядеть, где находятся гайки, потом так же, как и Борис, на ощупь попал зубилом на гайку, размахнулся молотком и… так огрел себя по руке, что у него в глазах потемнело. Неизвестно, каким чудом он удержался на каретке. Зубило выскользнуло из разжавшихся пальцев и, угодив между электродом и краем отверстия в своде, исчезло в печи.

— И что это за тюленей мне дали? — проворчал Полунин. — Принеси другое зубило.

Яша побежал в кабину, но в дверях столкнулся с Любой.

— Вот, — сказала она, подавая ему зубило, — возьми, Яша.

Полунин срубил третью гайку и, не слезая с печи, принялся за четвертую, последнюю. Яша с Борисом смотрели на него снизу, Яша вспомнил, что он когда-то преотлично работал зубилом в технической станции. А здесь оконфузился… На работу электромонтеров с нетерпением и тревогой поглядывали сталевар, подручные, мастер, начальник отделения. Что все они подумали, когда наблюдали за ним, Яшей, и за Борисом?

— Здесь нам больше делать нечего, — сказал Борис, словно угадав мысли товарища. — Это ад какой-то, а не работа. Пусть меня бросают в печь, но на печь я больше не полезу. Мне жить не надоело. Жариться заживо и слепнуть я не желаю.

— Сейчас мы сдадим комбинезоны обратно в кладовую, — тихо ответил Яша. — Только исчезнуть надо незаметно. Еще стыдить начнут.

— Все-таки мы добровольцы, — успокоил свою совесть Борис. — Нам должны пойти навстречу. Пусть переведут в другой цех. И все эти сороки: «В литейный цех! В литейный цех!» Им-то что, сидят в кабинах, как на даче: «Это вы, ребятки?» — Он сделал гримасу, передразнивая Любу.

— Ой, ребятки, — произнес около них голос Любы, — загрузка кончается, скоро печь включать.

— Хоть сейчас включай, — огрызнулся Борис, — нам не жалко.

— Но шины…

— Отстань, пожалуйста! А хочешь, так сама лезь на печь… запросто.

— Струсили? — тихо ахнула Люба. — Вы глаза раскройте. Здесь сталь варят.

— А мы думали, кисель. Мерси за консультацию.

— А куда она идет? Знаете, сколько из одной плавки брони для танков получается? Мы с Катькой подсчитали. На десять с половиной машин. Вот!

Яша не вмешивался в разговор. Он молчал и, глядя в сторону, покусывал губы.

В это время с печи слез Полунин. Лицо его было совсем черным от пыли, смешавшейся с потом.

— Несите новую шину, — прохрипел он, — она в кабине.

Яша с Борисом, точно сговорившись, бросились за шиной, быстро вскарабкались на печь, общими усилиями отодрали наполовину сгоревшие полосы меди. Поочередно работали напильниками, зачищая нагар с посадочных мест. На юношах дымилась одежда, раскаленные каретки даже сквозь валенки жгли подошвы ног.

Установка новой шины заняла не более пяти минут, но Яше показалось, что они находились на печи целую вечность. Он чувствовал себя так, словно его опалили и снаружи и изнутри.

На площадку друзья спустились чуть живые. Тяжело дыша, они так и плюхнулись на железный сундучок в кабине. Полунин чувствовал себя не лучше. Он сидел с Яшей и поминутно сплевывал черную, как тушь, слюну.

С площадки раздался свист, в окне появилась фигура сталевара с поднятым вверх большим пальцем руки. Он довольно улыбался.

— Какие вы молодцы, ребятки! — похвалила друзей Люба. — Всего на восемь минут задержали. Это пустяки, это я нагоню.

— Работай, работай, — проворчал Полунин, — за приборами следи.

— Ладно, — обратился он затем к Борису и Яше, — сбрасывайте комбинезоны. Давайте христианский вид примем, а то мы и в самом деле на чертей похожи. По пальцу здорово саданул?

— Пустяки, — смутился Яша, — уже прошло.

— Ну-ка, сними рукавицу.

Рука распухла, пальцем было больно пошевелить.

— Ничего, пройдет. Придется вам на тисках с зубилом потренироваться.

Став под освежающие струи душа, Яша испытал необыкновенное наслаждение. С его плеч спадала многопудовая тяжесть, по телу разливалась приятная истома.

— Скажите, — спросил Борис, — часто эти самые горят… как их… шины?

— Да, частенько. Раньше редко горели. А война началась, людей на ремонт не хватает. Хоть разорвись. Да вы не трусьте, ребята, — становясь совсем добрым, сказал Полунин. — У нас не так уж трудно.

— А мы и не трусим, — бодро ответил Борис, — это мы с непривычки такие неловкие были.

— Идите, отдыхайте. Знакомьтесь с народом, с печами.

Но сегодня им было не до знакомства. Остаток смены они просидели на железном сундучке и ушли домой, едва прогудел гудок.

3

Через две недели кончился испытательный срок. Яше и Борису присвоили четвертый разряд дежурного электромонтера. За это время они еще дважды меняли сгоревшие шины, но уже не собирались удирать из плавильного отделения, хотя на раскаленных печах не чувствовали себя лучше. Оправдание было одно: «Война!»

У Любы тоже закончилось ученичество, и она теперь самостоятельно управлялась с кнопками, штурвалами и рубильниками.

Понемногу молодые люди свыклись с заводской обстановкой. Работа их была не такой уж сложной. В обязанность регулировщицы входило включать печь, следить за показаниями вольтметров и амперметров во время плавки металла и выключать аппаратуру, когда сталь была готова. Весь процесс плавки от включения печи до выпуска стали протекал автоматически. Сложная система реле-автоматов обеспечивала необходимый режим в печи, то есть поддерживала постоянную дугу между электродами и металлом. Автоматика работала надежно, с нею дежурным монтерам сталкиваться почти не приходилось.

Круг обязанностей Яши и Бориса также был не широк. Вместе с Полуниным они меняли шины, перегоревшие лампы освещения, ставили новые предохранители, притирали искрившие щетки на электромоторах.

Цех работал в три смены. В двух других сменах плавильного отделения было еще четыре дежурных электромонтера и двенадцать регулировщиц, в основном молодежь.

Михаил, Алексей, Кузя, Колька Чупин и другие ребята попали в различные цехи завода. Первые дни друзья собирались за проходными завода, делились впечатлениями, удачами и неудачами, подбадривали друг друга. Они в одном трамвае ехали до города и слезали на одной остановке, хотя это не всем было удобно. Но по мере того, как каждый из них втягивался в свою работу, встречались они все реже, каждый задерживался на заводе после гудка.

Если случалось, что электрооборудование работало бесперебойно, Яша заходил в кабину третьей печи, к Любе. Он останавливался около пульта. Люба сидела на кругленьком винтовом стульчике, не отводя глаз с приборов. И они беседовали о положении на фронтах, о том, что пишут Дмитрий Васильевич и Володя, вздыхали, хмурились.

Потом Люба неизменно переводила разговор на боевые действия авиации. И хотя Яков не пропускал ни одной сводки Совинформбюро и читал газеты, девушка оказывалась куда осведомленнее.

— На фронте целый полк наших летчиц действует, — вздыхая от зависти, сказала она как-то. — Не читал разве? В «Красной звезде»… Евдокия Бершанская командует. Вот счастливая.

После каждого сообщения о воздушных боях, о новых таранах, на которые отваживались только советские летчики, Люба появлялась на работе с блестящими глазами. У пульта она стояла прямая, молчаливая, плотно сомкнув губы. Вопросы Якова в таких случаях зачастую оставались без ответа. В работе печи появлялись перебои. Обеспокоенный сталевар заглядывал в кабину, громко кашлял в кулак, и Люба, опомнившись, принималась крутить ручки контроллеров, лицо ее становилось виноватым.

При передаче смены в кабине третьей печи собирались и регулировщицы, и сталевар с подручными. Беседа становилась общей. Яше нравился невысокий, но необыкновенно широкоплечий и мускулистый сталевар Стешенко. Говорил он не спеша, рассудительно, словно взвешивая каждое слово. Правая рука его с растопыренными пальцами находилась в непрерывном движении.

— У тебя один брат на фронте, — сказал он Яше, — а у меня их там четыре. И все четыре пушкари. Порядок? А? А что пушкарям, что танкистам нужна такая добрая сталь, чтобы ее немецкие снаряды не брали, а немецкая броня от нее в порошок рассыпалась. Ясна моя мысль?

Кончалась смена. Яша принимал душ и ждал, пока освободится Борис. Потом уже вдвоем они ждали Любу и Катю. Без девушек из цеха не выходили, особенно в ночные смены. Однако «случалось», что у Любы появлялись еще срочные дела в цехе или происходила «задержка» при передаче смены. Люба советовала Кате не ждать ее, а Яша, конечно, не мог оставить свою подругу одну. После часа ночи им не всегда удавалось захватить последний трамвай, и зачастую Люба с Яшей шли до города пешком, о чем они, впрочем, не особенно горевали. По дороге они могли поговорить о своем сокровенном. Там, где дорога бывала безлюдной, шли обнявшись и целовались. Очутившись у дома Любы, не спешили расставаться и, спрятавшись за дверями подъезда, переговаривались шепотом или стояли молча, но крепко прижавшись друг к другу. И только заметив, что уже гаснут звезды, ахали от удивления, жали друг другу руки на прощание, но проходил еще час, два, а они все прощались.

От смены до смены оставался большой промежуток времени. Яша не был любителем поспать. Если он ложился даже в четыре утра, то в девять обязательно бывал на ногах. Больше семи часов он никогда не спал.

После месяца работы, когда Яша привык к цеху, вошел в колею, его опять потянуло к книгам, к реактивной технике. Нет, мечта не погасла. Никакие тревоги и встряски не заслонили от него небесного мира.

В свободные часы он перелистывал книги по астрономии, авиации, реактивной технике. Листал и учебники по химии, но углубиться в нелюбимую науку не отваживался.

В одном из сборников статей «Реактивное движение» Яша нашел указание на водород, как на возможное топливо для реактивного корабля. Правда, в статье была оговорка о том, что для использования реактивного топлива надо создать такую конструкцию, при которой корабль весил бы меньше, чем запас топлива, — задача совершенно невыполнимая для современной техники.

Все же Яша заинтересовался водородом. Он прочитал о нем все, что мог найти в учебниках для технических вузов. Сведения не были обильными, авторы повторяли друг друга. Однако ряд подстрочных сносок привел его в физическую химию, о существовании которой он и не подозревал. Физическая химия оказалась такой же недоступной для Яшиного восприятия, как в свое время высшая математика.

Он посидел в раздумье над первым томом «Физической химии» Тэйлора, более пухлым, чем «Небесный мир», подержал в руках второй том, чуть поменьше, и решительно отодвинул их оба в сторону. Нет, уж тут он заставить себя не мог, к химии у него душа не лежала.

Но мысль, что без химии топлива не найти и, значит, не решить проблемы космического перелета, вынудила Яшу через несколько дней снова вернуться к двухтомнику физической химии. Он решил одолеть только раздел о водороде. Прочел его и… ничего не понял. Прежде надо было усвоить предыдущие разделы — о спектрах, о квантовых числах, уравнения Шредингера.

Его рассеянный взгляд искал на страницах что-нибудь ясное и вдруг задержался на нескольких абзацах, поясняющих атомарное состояние водорода. Яша уже из пройденного в седьмом и восьмом классах знал, что все газы состоят из молекул, то есть из определенной группировки атомов. Под влиянием достаточно высокой температуры или под действием электрического разряда молекулы можно разбить на атомы и тогда получится уже не молекулярный, а атомарный газ. При обратном соединении атомов в молекулы выделялось тепло, затраченное на их разделение. Для расщепления молекул водорода требовалось громадное количество теплоты: одна тысяча больших калорий на килограмм газа. Это же количество энергии выделялось при обратном соединении атомов. Если бы удалось удержать водород в атомарном состоянии, то тем самым было бы получено топливо с колоссальной теплотворной способностью.

Яша вспомнил, что подобного количества тепла не выделяет ни одно известное топливо. Он мысленно применил к атомному водороду формулу Циолковского и получил такую величину скорости космического корабля, что дрожь пробежала по телу. Яша схватился за карандаш, опасаясь самообмана.

На бумаге получилась огромная цифра. Атомарный водород давал скорость почти вдвое больше той, которая необходима, чтобы преодолеть земное притяжение. У Яши тряслись руки.

Это случилось уже в первом часу ночи. В квартире все спали. Яша заметался по комнате. Он боялся поверить себе. Похоже, что он совершил открытие. Недаром же Ира говорила, что у него талант! Вот когда, наконец, начинают проявляться его способности. Он, никому не известный восемнадцатилетний электромонтер, сделал величайшее открытие.

Не чувствуя под собой ног, словно пьяный, Яша оделся и вышел на улицу. Его пылающее лицо не чувствовало холодного октябрьского ветра. Не застегнув пальто, бормоча что-то, пугая редких прохожих, он брел из улицы в улицу.

Ему казалось, что содрогается весь мир, загрохотала, затряслась Вселенная. Замелькали, сменяя одна другую, волшебные картины — последствия его открытия. Яшу то обдавало холодом, то бросало в жар.

Он и сам не заметил, как очутился под окнами Иры. Он готов был уже постучать, но тут вспомнил, что Ира далеко. Иры не было…

Взвинченный до невозможности, Яша долго бродил по городу. Утомившись от ходьбы, он остановился на мосту. В воде колебались отражения редких электрических огней.

И внезапно простая и ясная мысль разом разрушила иллюзии Яши. Почему он решил, что никто из исследователей в области ракетной техники не знает о существовании атомарного водорода? Конечно, тот, кто работал над созданием топлива для ракетного корабли, не мог пройти мимо столь хорошо известного химикам вещества. К тому же атомарный водород давно применяется в сварочном деле, его использовали как отличный восстановитель в химических реакциях.

Обратно Яша бежал. Он одетым прошел в комнату, нащупал на стене выключатель, торопливо раскрыл книгу. Так и есть! За пестрыми рядами химических и эндотермических реакций следовало пояснение: в свободном состоянии атомарный водород мог существовать только сотые доли секунды. И, разумеется, никому не могло прийти в голову, кроме него, Яши, наполнить им баки межпланетного корабля.

Возбуждение уступило место гнетущей пустоте. Яша казался себе ни к чему не способным, бездарным неудачником, пустым мечтателем. Не раздеваясь, в пальто, он бросился на кровать и долго лежал, уткнувшись лицом в подушку, без движений, без мыслей.

Борис засопел, заворочался. Свет разбудил его. Приподнявшись, он в недоумении посмотрел на Яшу.

— Ты чего?

— Так. Спи…

Несколько дней после этого Яша не садился за стол и не раскрывал книги.

А сводки о боях под Москвой становились все тревожнее. Бои шли уже в пригородах. Весь мир, затаив дыхание, следил за исходом решающих сражений.

Опять не было писем от Володи, замолчал Дмитрий Васильевич, не давала знать о себе Ирина. Вечерами семья Якимовых собиралась у репродуктора. Филипп Андреевич курил папиросу за папиросой и тяжело расхаживал по комнате. На коленях у Анны Матвеевны лежало забытое шитье. Она напряженно вслушивалась в неторопливые слова диктора, опасаясь проронить хотя бы одно слово. Яша и Борис стояли по обе стороны репродуктора, переглядываясь и покусывая губы…

С запада продолжала надвигаться грозная черная туча.

И вдруг радостным событием прозвучала весть о параде на Красной площади. Парад в то время, когда немцы под самой Москвой. Значит, Москва уверена в своих силах, значит, не бывать в ней немцам. Следовало ждать ответного удара.

Перед сном Филипп Андреевич решил еще раз послушать сводку Совинформбюро.

— Аня! Борис! Яша! — закричал он. — Слушайте, скорее! Наши наступают!

Начался разгром немцев под Москвой.

Теперь пламя в печи и сияние льющейся стали казались ярче, куда легче стало на сердце. Стешенко, швыряя в зев печи пудовые болванки, как бросают березовые веники, крикнул подошедшему Якову:

— Дали немцам жизни, а? Из нашей стали им снаряды на головы сыпались! Вот оно как оборачивается.

Стешенко думал об одном: как бы побольше выжать стали из печи. Когда регулировщицей в его смене поставили неопытную девушку-новичка, он целую неделю смотрел на людей волком, но не стал требовать замены. Не все ли равно, кому этот новичок достанется?

Девушка оказалась с огоньком. Она громко поддакивала Стешенко, когда тот спорил с Кашиным, требуя повысить силу тока, чтобы хоть немножко раньше срока закончить плавку.

— Ну ты, смотри у меня, — ворчал потом старший электрик на Любу, — не вздумай еще тут самовольничать.

Стешенко нет-нет да и заходил в кабину. Поглядывая на контрольные приборы и откашливаясь в кулак, он спрашивал Любу:

— Нельзя ли, Любовь Дмитриевна, все-таки того… еще подбавить жарку? Минуток бы пять хотя сэкономить.

— Ой, нет, Федор Петрович, — Люба с сожалением покачивала головой. — Мне уж и так от Кашина влетает, трансформатор перегревается.

— Чтоб его, тот трансформатор!

«Подбавить жарку» просили у электриков все сталевары. Это значило повысить силу тока в цепи электродов. У Любы стрелки амперметров лежали на красной черточке, и, оглядываясь на реле-автоматы, она вздыхала. Это были более строгие контролеры, чем даже Кашин. Стоило еще только совсем чуточку прибавить силу тока, как автоматы, наказывая регулировщицу за самовольность, выключали печь. На включение уходило непроизводительное время.

Яша сочувствовал и Стешенко, и Любе, но не мог ничего посоветовать. Он только-только начал разбираться в сложном технологическом процессе варки стали.

На комсомольском собрании Люба весьма недвусмысленно заметила, что у дежурных электриков бывает свободное время — роскошь абсолютно непозволительная.

— Интересуюсь, — возмутился один из монтеров, — как это дежурить, если и другим делом заниматься? Мы что, монтажники или ремонтники?

— Может, ты конкретно разовьешь свою мысль? — сухо спросил Борис и добавил сумрачно: — Сначала бы слазила на печь шины менять, а потом и философствовала.

— У меня конкретного ничего нет, — отрезала Люба, — но только очень неприятно смотреть, как вы иногда без дела болтаетесь.

— Даже на Якимова? — фыркнул кто-то из девушек, и Люба залилась румянцем.

Яша обиделся на Любу. И слова ее, и эта реплика задели его очень больно. Он — лентяй? Только этого еще не хватало! В течение недели Яша избегал заходить в кабину третьей печи и в цехе с Любой разговаривал сухим, официальным тоном.

Однако в глубине души он признавал правоту за Любой. Дежурство дежурством, но если имеется избыток времени, отчего же не использовать его там, где у других времени не хватает?

— Слушай, — сказал он однажды Борису, — давай помогать сталеварам.

— Это как же?

— Да хотя бы на загрузке печи. Дело простое.

— Простое… — проворчал Борис. — Мало мы с шинами жаримся? А принципиально я не возражаю. Давай.

После выпуска металла сталевар осматривал под печи, присыпал песком изъеденные места. Затем начинали загрузку, она производилась вручную. В печь забрасывали куски стального лома, чугунные чушки, а на самый верх стальную стружку. Завалка, действительно, не представляла ничего хитрого. Единственное, что требовалось тут от сталевара, это правильно распределить шихту по поду. Основная трудность состояла в том, что бросать чушки приходилось в раскрытый зев печи, который полыхал жаром.

После первой же загрузки, по примеру сталевара и подручных Яша и Борис сняли рубашки, пропотевшие до такой степени, будто побывали под проливным дождем. Впрочем, высушить их ничего не стоило у той же печи.

Полунин, поглядывая на ребят, скептически улыбался. Кашин говорил: «Молодцы, молодцы! Большое дело делаете», — и так пристыдил электромонтеров из других смен, что те поспешили последовать примеру Яши и Бориса. В стенной газете на друзей нарисовали дружеский шарж.

4

Работа на заводе все больше становилась по душе Яше Якимову. Даже в своих несложных обязанностях он умел находить увлечение, удивлявшее и Бориса, и Любу, и Полунина. Яша с особой старательностью притирал щетки в электромоторах, будто собирал часовой механизм. Даже перед тем, как завернуть в патрон обыкновенную лампочку, он протирал стекло до зеркального блеска, заглядывал в патрон, а включив лампочку, проверял, достаточно ли ярко она горит. В поведении Яши на каждом шагу сказывалось какое-то странное и непонятное для посторонних хозяйское отношение к тем предметам, с которыми он обращался. Это раздражало Полунина, считавшего, что Якимов излишне копается над каждым пустяком. Как бы то ни было, но сделанное Яшей переделывать не приходилось. Кашин вслух хвалил его, похлопывал по плечу, приводил в пример.

А Яша все чаще приглядывался к автоматике. Ему нравилось слушать деловитое перещелкивание реле, он мог часами наблюдать, как ползают то вверх, то вниз черные бревна-электроды, следуя за тающими воском чушками стального лома. Вид мраморных щитов с рядами поблескивающих медью рубильников, с глазками сигнальных ламп, с черными коробками реле — все это действовало на его воображение.

Яша попросил Полунина рассказать, как работает автоматика. Тот сделал это с большой охотой, но Яша убедился, что знания мастера скудны. Полунин имел одиннадцатилетний стаж электрика, однако он был только практиком и не смог подкрепить свои объяснения самыми элементарными набросками схемы. Мастер не задумывался над сутью аппаратов, которые ему приходилось обслуживать, и удовлетворялся тем, что знает наперечет все возможные неисправности и рецепты для их устранения. Он обеспечивал бесперебойную работу своего участка, чего же еще?

Поверхностное объяснение Полунина только сильнее разожгло любознательность Яши. Как-то, пользуясь свободной минутой, он снял крышку реле и с немым восхищением стал наблюдать, как покачиваются полированные коромысла, как вздрагивают, точно от укола, сердечники электромагнитов и часто хлопают друг о друга кругленькие ладошки платиновых размыкателей.

За этим занятием его и застал Кашин.

— Немедленно закрой реле, — произнес он раздельно. — И если еще раз увижу, что подходишь к автоматике, — выгоню. Запомни.

— Но должен же я знать все это. — Удивленный Яша указал на щиты с автоматами.

— Что положено, то узнаешь. Повторяю: еще раз увижу — выгоню.

Высокий голос Кашина, его рыхлая фигура с бабьим румяным лицом производили отталкивающее впечатление. Он ходил растопырив руки, точно у него под мышками были положены подушечки.

Яша поделился своим негодованием с Полуниным.

— Автоматика, знаешь, дело хитрое, — сказал Полунин, — сам не заметишь, как что-нибудь разрегулируешь. А потом ломай голову, почему плавка не идет. Время военное, скидки на неопытность не дадут.

В словах сменного мастера заключалась известная доля правды.

— Но если я хочу знать устройство реле?

— Хотеть всякое можно. Только это ни к чему. С автоматикой нам не придется иметь дело.

— А если она сломается или разрегулируется?

— Специалисты ей тогда займутся. Тот же Кашин. Он в автоматике бог. А ты сам не лезь. Раз он пообещал выгнать — берегись. Кашин к автоматике и нашего брата не подпускает.

— За посторонних считает?

— Нет, просто порядок любит.

— Порядочек! — фыркнул Яша. — Из помощников неучей делает.

Желание изучить реле было так велико, что устоять против него Яша уже никак не мог. Он продолжал потихоньку открывать коробки, выбирая для этого ночные смены, когда Кашина в цехе не было, а Полунин дремал, забравшись в укромный уголок. Помня предупреждение Полунина, Яша ничего не трогал руками, опасаясь и в самом деле нарушить слаженную работу механизма. Он ограничивался одними наблюдениями, мысленно определял назначение и взаимодействие отдельных частей. Вот когда пригодилось увлечение моделями! Тут же на листке блокнота Яша набросал схему реле. Затем он закрыл автомат и перечертил схему начисто. Два других автомата ничем не отличались от того, который рассматривал Яша.

Люба, сидевшая за пультом, время от времени поворачивалась в сторону Яши. Даже она не совсем понимала такое назойливое любопытство. Ему категорически запретили касаться реле, пригрозили, а он опять за свое. Вот упрямый!

В технической библиотеке Яша взял несколько книг по устройству электропечей и автоматическому управлению ими. Литература была несколько устаревшей, не соответствовала системе автоматики на металлургическом комбинате, но Яше важно было изучить самый принцип управления.

Решив, что реле более или менее освоено, Яша принялся за изучение всей системы электрооборудования печи. Для этого понадобилось разобраться в паутине проводов, соединяющих отдельные узлы. В те же ночные смены Яша пролезал за щиты, замечая начало какого-нибудь провода и следовал за ним, пока не добирался до его конца. На листе блокнота это соответствовало карандашной линии, соединяющей контакты переключателя с контактами электромотора или контакты реле с контактами пульта и так далее. Так, провод за проводом, линия за линией, все определеннее возникала перед юношей цельная схема электрооборудования.

Дважды Яша попал под напряжение. Первый раз встряска была внезапной и потому очень сильной. Отпрыгнув от щита, он ударился головой о его каркас, до крови рассадил кожу и, не удержавшись, вскрикнул, но Люба, сидевшая за пультом и напевавшая песенку, ничего не услышала. Крик Яши затерялся в гуле электрических разрядов работающей печи.

Он еще не представлял достаточно хорошо, какой опасности подвергается. Более опытный электрик не рискнул бы на его месте разбираться в проводах, которые находятся под напряжением в двести двадцать вольт. Яша нарушал правила техники безопасности, не говоря уже о приказе начальника. Но… в восемнадцать лет ошибки осознаются только после того, как наступает расплата. После первой встряски Яша стал осторожнее, а второй раз попал под ток только самыми кончиками пальцев, которые успел мгновенно отдернуть.

Январь был особенно труден для Яши и Бориса. Каждую неделю горели шины, а в последнюю неделю они перегорали четыре раза. Несмотря на все старания электромонтеров, это обошлось в общей сложности в три с половиной часа простоя печей.

— Почти целая плавка, — заметил Яша старшему электрику, — пять тонн стали.

— А если за сто лет подсчитать? — усмехнулся Кашин. — Еще не то получится.

— А сколько лет нам еще на печи лазить?

— Что, невмочь?

— Невмочь, — нахмурился Яша. — Невмочь на нерадивость смотреть. Неужели нельзя придумать хорошие шины?

— Скажите, пожалуйста, — Кашин развел руками, его круглые бесцветные глаза, в которых нельзя было прочесть никакого чувства, заставили Яшу глядеть в сторону, — какими мы стали взрослыми! Может быть, гениальная мысль зародилась? А?

— Мне подобная заносчивость Якимова и прежде была известна, — произнес за спиной Яши скрипучий голос. — Он, изволите видеть, талантом себя мнит.

Обернувшись, Яша увидел улыбающегося Григория Григорьевича.

— Значит, шины так и будут вечно гореть? — спросил он Кашина, оставляя без внимания реплику бывшего руководителя детской технической станции.

— С тобой я такие вопросы обсуждать не собираюсь. — Кашин повысил голос. — Занимайся тем, что тебе поручено.

Заложив руки за спину, старший электрик пошел прочь.

— О чем же вы говорили? — спросила Люба, увидев расстроенное лицо своего друга.

— А да ну его. — Яша опустился на сундучок. Он все же передал Любе суть разговора со старшим электриком.

— Почему же Полунин не возмущается, как ты?

— Возмущается. Только втихую от Кашина. И потом у него сложилось убеждение, что с шинами ничего не поделаешь и что, мол так оно и должно быть. О! Вот о чем я вспомнил! — Яша хлопнул себя кулаком по колену. — Конструкторское бюро. Кто мне о нем говорил? Не помню. А ведь точно кто-то говорил. Даже слова в ушах звучат. Конструкторское… Там-то наверняка умные люди найдутся, может, и помогут. А так-то мы или пропадем с Борисом… или сбежим.

— Перед вами электромонтеры были, — сказала Люба, — на фронт удрали. Я уж вам ничего не рассказывала. От Кашина и от шин бегут.

— Нет! Мы не побежим! — Яша решительно сжал кулак. — Не побежим, и все тут.

Откладывать задуманное он не любил. В тот же день Яша побывал в конструкторском бюро, разыскал группу электриков.

— Кто у вас начальник? — шепотом спросил он молодого человека, работавшего у крайней чертежной доски.

Молодой человек указал карандашом в сторону стола, окруженного целым морем чертежных досок. Яков тотчас же узнал сидевшего за столом мужчину с черными курчавыми волосами. Это был Гоберман Аркадий Исаевич. Теперь Яша вспомнил и о том, от кого слышал про конструкторское бюро. Его посвящал в секреты конструкторской работы тот же Аркадий Исаевич еще в детской технической станции.

Увидев Якова, Гоберман наклонил голову набок, развел руками.

— Вот так встреча, — удивился он. — Ты на комбинате? Каким образом?

— И ребята тоже: Огородов, Сивков, Быков… Я в литейном работаю. — Яша рассказал, как он очутился на комбинате, и Гоберман, слушая его, одобрительно покачивал головой и выпячивал полные губы.

Потом Яша объяснил, что его привело в конструкторское бюро. Черные выпуклые глаза Гобермана радостно блеснули.

— Ага, отлично! Садись-ка, Яков, садись! — Аркадий Исаевич пододвинул стул своему бывшему воспитаннику. Ему припомнилась неутомимая изобретательность Яши в детской технической станции. Очень хорошо, что судьба снова сводит их вместе. Мальчик превратился в юношу, весь вид его свидетельствует о настоящей мужской зрелости, лицо дышит уверенностью, упрямством.

— Понимаешь, в чем дело, Яков, ты попал, можно сказать, в самую точку. Я давным-давно предлагаю заменить шины более совершенной конструкцией. Шины устарели, хотя и применяются на всех зарубежных электропечах. Они проще, это правда, но как с ними людям приходится мучиться.

— Вот именно! — вырвалось у Яши. — Однако…

— Однако цех не идет на замену.

— Кто не идет? Кашин?

— В него все и упирается. Старший электрик. У Кашина серьезное обоснование: война. Нельзя останавливать печи. А без остановки такую замену, конечно, не сделаешь.

— Останавливать, это действительно…

— Десятки тонн легированной стали.

— А можно мне взглянуть на чертеж этой новой конструкции? — попросил Яша.

Гоберман встал из-за стола и сходил за чертежом. Яша тоже встал. Склонившись над развернутым листом кальки, он выслушал неторопливые и очень обстоятельные объяснения Гобермана. Мощные зажимы с постоянным креплением гибкого кабеля выглядели куда надежнее примитивных медных пластинок.

— Мне нравится, — сказал Яша. — Давайте воевать.

— Давай. — Гоберман крепко встряхнул ему на прощание руку. — Присмотрись у себя в отделении к обстановке, подумай, как можно с максимальной быстротой произвести замену.

— Хорошо. А потом я зайду к вам.

— Буду ждать.

Воевать! Яша и не представлял, как это делается в условиях огромного цеха. Но что он будет воевать — в этом уже не оставалось никакого сомнения. Все существо его восставало против бессмысленного лазанья на горячую печь, тем более, что выход из положения имелся.

Яша передал Борису и Любе содержание своей беседы с Гоберманом. Борис сказал:

— После каждой замены шин я чувствую себя печеной картофелиной.

— А я, когда смотрю на вас за этой работой, — призналась Люба, — мне реветь хочется.

— Как же быть? — спросил Яша.

— Я вот что предлагаю. — Люба отбросила косу с груди на спину. — Давайте поставим вопрос об этом на комсомольском собрании.

— Ясно? — По торжествующему лицу Бориса можно было подумать, что высказанная Любой мысль принадлежит ему.

Яша задумался. Цеховая комсомольская организация — не то что школьная, — это деловитая, боевая, многочисленная, настоящая армия. Тут уж если поддержат, так поддержат. Но и осадить могут тоже — будь здоров…

— Принято!

5

В плите весело потрескивали сухие дрова и плясали языки пламени. Очень хорошо после длительной лыжной прогулки по крепкому морозцу собраться плотным кружком друзей и сесть вокруг пышущего теплом очага. Серьезный и заметно похудевший Михаил сидел рядом с Яковом. Последнее время он зачастил к Якимовым. Здесь жили самые лучшие его друзья. Особенно нравилось ему беседовать с рассудительным Яковом, который так быстро осваивался у себя в литейном цехе. Михаила приняли на работу слесарем в электроцех. Ему трудно давалась эта универсальная профессия, требующая большой сноровки, терпения, острого глаза. Немало пришлось потерпеть Михаилу, прежде чем вытянуть на третий разряд. Но осваивал он свою профессию с ожесточением, не щадя сил, жертвуя обеденными перерывами, не стесняясь обращаться за помощью, краснея от насмешек соседей по верстаку и все-таки не унывал. Он старался сохранить невозмутимый вид. Однако огорчение против воли Михаила появлялось на его лице, особенно, когда мастер разносил его за испорченную деталь.

В цехе Михаил сейчас же записался в кружок по изучению истории партии. Его выбрали в редколлегию стенной газеты; уж очень откровенен был он в своих замечаниях, — говорил людям все, что о них думал. Вскоре в цехе заметили, что газета стала интереснее, злее к нерадивым, запестрела карикатурами. После первых же перевыборов редколлегии Михаила сделали редактором.

Оттого и сидел он сегодня у плиты прямее, чем прежде, немножко торжественный.

— Миша в начальники пошел, — заметил рыжий Алешка. — Теперь с него можно портрет писать.

— Видели мы твою писанину, — буркнул Михаил. — На самом видном месте лозунг висит, а в нем грамматическая ошибка: в слове «иной» два «н» вкатил.

— У Алешки головокружение от успехов, — пояснил Кузя.

Действительно, в инструментальном цехе, куда приняли Быкова, приметили его художественные способности и передали Алешку в распоряжение заводского художника. Теперь Алешка писал лозунги, разрисовывал витрины, Доски почета. Жизнь у него по сравнению с товарищами стала куда легче, и те на него за это немножко дулись. Затем ли пошли на завод?

— Ну, а когда у вас будет обсуждаться на комсомольском собрании вопрос насчет замены шин? — поинтересовался Михаил, обращаясь к Якову.

— И на заводе решил выдумывать? — удивился Алешка.

— Его сам начальник цеха поддерживает, — ответил за Якова Борис, раскрывая дверцу плиты, чтобы помешать в ней кочергой. Жар пламени заставил друзей отодвинуться вместе со стульями. По лицам их заплясали багровые отсветы. — А о девчонках и говорить нечего — глаз с него не сводят.

— Особенно та, глазастая? Да? — Кузя подтолкнул Якова.

— Заказ-то на новые устройства к вам в цех поступит, — сказал Яков Михаилу, не обращая внимания на Кузю.

— Нет уж, ты сначала про глазастую расскажи, — не отступал Кузя. — Мы с Алешкой сколько раз видели, как вы вместе с завода под ручку топаете и никого вокруг не замечаете. Любовь, что ли?

— Отстань, пожалуйста.

— Отстань, Кузя, — нахмурился Михаил. — А с заменами шин наши ребята тебя поддержат, Яша. Это уж точно. Тут и я постараюсь, как смогу.

— Видал? — Яков подмигнул Борису. — Союзников-то сколько.

— А ракеты забросил? — неожиданно спросил Михаил.

— Нет, не забросил.

— Даже война не мешает? А что ты изучаешь?

Об этом Якову не хотелось сегодня рассказывать. Но друзья сидели очень плотным кружком, работа на заводе сделала их дружбу еще более прочной и задушевной. Подшучивая над самим собой, Яков рассказал, как чуть было не совершил «открытие».

— Все-таки тяжело тебе одному над такой проблемой трудиться, — посочувствовал Михаил. — Завидую твоему терпению.

— Действительно, — согласился Алешка.

— А на Луну я все-таки полетел бы, — Михаил погладил подбородок, который приходилось теперь брить почти каждую неделю.

— Полетел бы?

— Честное комсомольское!

И тут Яше пришла мысль предложить товарищам работать вместе над созданием межпланетного корабля. Как бы это было замечательно! Их дружба проверена годами, сомневаться в ней не приходится. Такие все настоящие ребята. Особенно по душе был ему строгий и рассудительный Михаил. Тот ничего не обращал в шутку.

Яков высказал свою мысль вслух.

Его слова не были встречены радостным шумом, как случалось в школе, когда он предлагал новую затею. Борис принялся подбрасывать дрова в плиту. Береста на поленьях затрещала, ожила, начала свертываться в кольца.

— Не-е-ет, — потягиваясь, первым отказался Алешка. — Я на Луну не полечу, я боюсь высоко подниматься, у меня голова кружится. А потом чего там делать?

— Я бы полетел, — повторил Михаил, — ни черта не побоялся бы. Но вот насчет научной работы… ты это напрасно, Яков, нам предлагаешь. Тут, понимаешь, надо, чтобы душа к ней лежала, чтобы от нее в тебе все горело, как… вот в плите. Ну сам полюбуйся: что за исследователи из Кузи и Алешки? Кузе уже выговор по цеху за опоздание на работу вкатили. Война идет, а он все хи-хи-хи, да ха-ха-ха. Станок вчера сломал.

— Ладно, — огрызнулся Кузя, — не в твоем цехе работаем.

— Ясно? — Михаил многозначительно посмотрел на Якова.

— Станок неисправным был, оттого и сломался, — начал оправдываться Кузя.

— Перед запуском осмотреть полагается, грамотный человек.

Друзья продолжали препираться, а Яков, вздохнув тайком, уставился на пламя в печи. Ему стало грустно. Как хорошо было бы иметь товарища с общей мечтой… Ну, ничего, когда-нибудь будут и такие друзья.

…Перед комсомольским собранием Яков еще раз побывал у Гобермана. Они долго беседовали над раскрытым чертежом контактного приспособления.

— Значит, борьба пойдет за остановку печей. — Гоберман рассеянно перебрасывал в руке карандаш. — Серьезная задача, очень. Тут не только цех, весь завод против нас поднимется. Потеря стали, а выигрыша в продукции никакого.

— Используем остановку печей для загрузки, — заметил Яков.

— Пятнадцать минут. — Гоберман подчеркнул число «15» на поле чертежа. — Но при самой интенсивной работе на одну печь потребуется не меньше двух, трех часов.

— Верно, — Яша растерянно посмотрел, как ловко перебрасывают карандаш толстые короткие пальцы Гобермана. — Что же делать?

— Думать. — Гоберман бросил карандаш на стол и начал свертывать чертеж. — Думать, Яков, нужно. Необходимо произвести замену вообще не останавливая печей.

— Не останавливая печей! На ходу! — У Яши загорелись глаза. — Правда, вот же выход.

— Выход… Еще далеко не выход. Чтобы снять шины, необходимо выключить печь. Тут как ни вертись, самого себя за волосы не поднимешь.

— Правда…

Яша зашел в комитет комсомола и сказал, что снимает с повестки дня сегодняшнего собрания вопрос о замене шин.

В отделении Яша посоветовался с Полуниным. Мастер сказал: «Задумано хорошо, только лучше и не просить. Печи останавливать никто не даст», — то есть, собственно, ничего не сказал, Стешенко, слышавший этот разговор, с беспокойством посмотрел на Яшу и на Полунина.

— Вы бы вот подумали, как на час раньше плавку давать, — проворчал он, — а переделка не к спеху.

«Не останавливая печей…» Мысль пришлась по душе Яше. От нее веяло героизмом. Но как это сделать? Гоберман сказал — это все равно, что поднять самого себя за волосы… Для того, чтобы поставить контактные устройства, нужно снять шины. Ток по воздуху к электродам не подашь, печь по щучьему велению работать не будет.

Мысль о замене шин без выключения печи завладела Яшей настолько, что на время заслонила даже ракетную технику. С этой навязчивой идеей он ходил по городу, по цеху, по комнатам квартиры. Он видел каретки с электродами во сне и в тарелке супа за обедом, в книге, которую читал.

Однажды, сидя в кабине третьей печи, он вдруг оборвал разговор с Любой, посмотрел на нее ошалелыми глазами и, хлопнув себя по коленям, тихо засмеялся. Смех его был счастливым, на щеках расцвел румянец, появились ямочки.

— Любка, — сказал он, — нашел! Честное слово, нашел!

— Неужели? — Любе не нужно было расспрашивать, она не поняла. Выскочив из кабины, Яша стал смотреть на печь.

Да, все это было не только возможно, но вместе с тем до смешного просто. Снимать шины? А для чего? Бог с ними, пусть себе стоят на здоровье. Вот, пожалуйста, обе стороны каретки совершенно одинаковы. Шины идут по правой стороне, а контактное устройство они поведут по левой, не трогая шин и, значит, не выключая печи.

Яша возвратился в кабину и в двух словах объяснил Любе свою мысль.

— Какой ты у меня необыкновенный, Яшка, — девушка посмотрела на Якова с гордостью. — Можно, я тебя поцелую? И пусть все смотрят. Яшка, ты куда? — она схватила его за рукав.

— В конструкторское — к Гоберману!

— Яшка, ой, Яшка, и я с тобой! Слышишь? Я тоже хочу. Все это так замечательно! Борис! Бо-о-орька! — завопила она, высунувшись из кабины.

Борис, стоявший на дальнем краю площадки, подошел к третьей печи.

— Чего тебе? — спросил он. — Трансформатор взорвался, что ли?

— Вставай к пульту! — приказала Люба. — Яше плохо, я его в здравпункт отведу. Постоишь, ну?

— А чего брешешь? — Борис покосился на нетерпеливое лицо товарища. — Вид у него нормальный. Задумали чего-нибудь?

— У меня идея, — пояснил Яша.

— Так бы сразу и сказали.

Он похлопал глазами вслед Яше и Любе, которые, взявшись за руки, уже затопали вниз по железной лесенке. «Хорошо, вас Кашин не видит, — подумал Борис, — а то бы он показал вам идею».

Гоберман усадил Яшу и Любу за стол и попросил разрешения закончить работу.

— Ничего, мы немножко подождем, — сказал Яша.

У Любы глаза разбежались от множества чертежных досок на ажурных металлических подставках. От наколотой на доску чертежной бумаги и от двух рядов широких окон по обе стороны длинного зала в помещении казалось светлее, чем на улице.

Поверх ближайшей к столу доски на Любу уставился белобрысый плечистый парень с завитыми волосами. «Модник… — девушка презрительно усмехнулась, — ротозей». Она повернулась в другую сторону. Но оттуда на нее смотрело сразу четыре пары мужских глаз. А девушки-чертежницы с безмолвным восхищением рассматривали ее косы.

— Итак? — Гоберман расписался в чертеже, который проверял. — Придумал?

— Он такое придумал, — ответила Люба за Яшу, однако с досадой убедилась, что растеряла все слова, которые собиралась выпалить конструктору, — такое придумал… Мы, девушки, его поддержим. По ночам будем работать.

— Посмотрим, — Аркадий Исаевич сдержанно улыбнулся.

Выслушав Яшу, он стал очень серьезным и побежал за чертежом печи. Вернулся он с ворохом синек. Тут были чертежи кареток, электродержателей и других узлов печи.

— Правильная мысль, — похвалил Гоберман Яшу, — безусловно выполнимая. Теперь наши позиции обеспечивают выигрыш сражения, как говорят военные. Когда у вас комсомольское собрание? Послезавтра? Ну так слушайте, что я вам подскажу… Впрочем, девушка, — он взглянул на Любу, — уже догадалась. Предложите организовать комсомольскую фронтовую бригаду. Борьба за безаварийную работу механизмов цеха.

— Правильно! — подхватила Люба. — Мы организуем бригаду! Вот это идея. За регулировщиц я ручаюсь, они все запишутся. Сгорим на печи, а сделаем.

— Зачем же гореть? Продумать нужно будет, как не гореть и лучше организовать работу. Мы в свою очередь возьмем над вами шефство. Вместе будем пробивать препятствия.

6

По совести сказать, Яша изрядно робел, входя в кабинет Андронова. Если бы он только забежал сюда на минутку за визой на спецовку или на однодневное увольнение… Нет, его пригласили на деловое совещание. А комсорг, Саша Агеев, формовщик, узкоглазый, удивительно жизнерадостный юноша, у которого на все случаи жизни имелись прибаутки и народные пословицы, сказал накануне:

— Ты заварил кашу, тебе и пробу снимать. Будешь информировать Андронова. За поддержку не беспокойся, обеспечим.

Вместе с Яшей в кабинет зашли Глазков — начальник плавильного отделения — человек пожилой, в больших роговых очках с полными растянутыми губами, старший электрик Кашин, Полунин, Гоберман, Саша Агеев.

Андронов разговаривал то по одному, то по другому телефону, на кого-то кричал, кому-то приказывал, обрывал разговор коротким окриком и швырял трубку на рычаг аппарата. Одновременно он успевал читать и подписывать бумаги в раскрытой папке.

Освободившись от телефонов и захлопнув папку, он провел ладонью по лицу и поднял усталые глаза.

— Садитесь.

Вошедшие сели вокруг длинного стола для заседаний, Андронов встал и перешел тоже к нему. Был он широк в кости, ступал твердо, неторопливо.

Всем видом своим Андронов вызывал у Яши острое чувство антипатии. Из начальника цеха так и выпирала наружу грубая подавляющая сила. Яша понял, что никогда бы не решился отказаться выполнить приказание Андронова.

— Итак? — спросил он, глядя сразу на всех собравшихся. — Кто докладывает?

Саша Агеев толкнул локтем Якимова. Яша встал.

От волнения он даже заикался. Сердце у него застучало. Яша вдруг пожелал очутиться за стенами этого кабинета, вдалеке от холодных, сверлящих глаз Андронова.

Рассказ оказался настолько бессвязен, что Гоберман, откинувшись на спинку стула, сделал круглые удивленные глаза.

— Яснее, яснее, — нетерпеливо перебил Андронов Яшу, — я не кусаюсь. Шины, контактное устройство… Ничего не понимаю.

Окрик и немигающие прищуренные глаза совсем спутали мысли Яши, он опустил голову и стал теребить конец скатерти. Кашин затрясся от смеха, но Глазков спокойно и внимательно смотрел на оплошавшего докладчика, словно все шло так, как должно было идти.

— Я понял так, что Якимов предлагает заменить шины более совершенной и надежной конструкцией, разработанной в конструкторском бюро нашего завода, — сказал Глазков.

И его спокойствие, как это ни странно, стало передаваться Яше. В Глазкове Яша угадал друга и союзника.

— Да, — сказал он уже тверже, — я предлагаю заменить шины, они горят все чаще. К тому же конструкция эта устарела…

Юноша дал успокоиться своему разошедшемуся сердцу, собрался с мыслями. Он говорил теперь, глядя только на Глазкова, будто больше никого и не было в комнате. И все пошло совсем по-другому. Гоберман облегченно вздохнул, ближе придвинулся к столу.

— Вот оно что, — буркнул Андронов, — шины выбросить… На горячую печь надоело лазить, сразу решили сгореть, сообща. А хитрая затея. — Андронов посмотрел на Кашина. — Как ты думаешь, старший?

— Хитрая, — согласился Кашин. — Шины горят — полбеды. А если эдакая штуковина сгорит — беда большая будет. Тут за пятнадцать минут не заменишь.

Удар был очень точный и сильный. Яша растерянно посмотрел на Гобермана, но тот подмигнул в ответ: «Не падай, мол, духом».

— Умная затея, — возразил Глазков.

— Нет в ней ничего умного, — настаивал Кашин. — Площадь контакта останется той же самой, значит, нарушение контакта будет, как было и на шинах.

— Но вы не учитываете метод крепления, — заметил Гоберман.

— Идея, разумеется, умная, — сказал Андронов, — и глупо с ней не соглашаться.

Обрадованный Яша покосился на Кашина. Нет, в бесцветных глазах старшего электрика не видно ничего: ни смущения, ни гнева. Сидит спокойный, бесстрастный.

— Рискованный эксперимент, — процедил он только сквозь зубы.

— Вот еще, — возразил Яша, — эксперимент… Без всякого эксперимента сделаем. И без риска.

Андронов метнул на него грозный взгляд, словно негодуя, что такой мальчишка вмешивается в разговор взрослых. Яша понял и не решился продолжать.

— А ты что скажешь, комсорг?

— Единодушно поддерживаем предложение Якимова, Валентин Трофимович. Хорошо придумано, своевременно. Совсем невмоготу становится дежурным электрикам — легче к чертям в ад лезть, чем эти шины менять. А проверить можно. Тут полный контакт науки и практики. Из комсомольцев в плавильном фронтовую бригаду организуем.

— Выдержат ли ваши «фронтовики»? — усмехнулся Андронов. — Не сдрейфят ли? За неделю такой работы не провернуть.

— Раньше провернем, — набравшись храбрости, заверил Яша Андронова. — Мы подготовку проведем, под колпаком будем работать.

— Под каким там еще колпаком?

Вместе с Андроновым на Яшу посмотрели все сидевшие за столом.

— А я вот в книгах нашел совет ремонтникам на горячих печах: над кареткой укрепить колпак из листового железа, а в него сверху сжатый воздух направить. Намного легче будет.

— Вот чего мы до сих пор сообразить не могли! — воскликнул Глазков. — Сколько люди мучаются во время этой проклятой замены. Кашин, слышишь? Ты-то в книги не смотришь, что ли?

— У него глаза моложе, — отшутился Кашин, — зорче.

— Та-ак, — узенькие глаза Андронова вовсе сомкнулись. Из-под густых бровей на Яшу поблескивали две серые черточки. — Полунин, слово за тобой.

— Не выдержат, Валентин Трофимович, — неожиданно для Яши заявил сменный мастер, который накануне горячо одобрял контактное устройство. — Печи все равно останавливать придется. Якимов сгоряча да по неопытности вас убеждает. И вообще весь этот шум напрасно. Шины больше горят от того, что монтеры у нас неопытные…

— Как это не выдержат? — крикнул Яша. — Как это сгоряча?

— Якимов, тихо, — Андронов положил ладонь на стол. — Не перебивай, когда начальство говорит. Продолжай, Полунин. — В голосе его послышалась насмешка.

— Монтеры, я говорю, неопытные, — уже не так уверенно продолжал Полунин, бросая вопросительные взгляды на Кашина. — Тот же Якимов. На заводе без году неделя, молоток в руках держать не умеет, а туда же… — Кашин утвердительно наклонил голову. Полунин продолжал: — Хоть с колпаком, хоть без колпака больше пяти минут на печи не выстоять. Конечно, ежели охота кровь носом пускать…

— Кончил? — перебил его Андронов. — Или имеются более веские доводы? Черт знает, какую чепуху ты городишь, Полунин. Можно подумать, что замена шин для тебя самое дорогое дело. Гоберман, покажи чертежи своего изобретения.

Развернутый чертеж положили перед Андроновым. Он потребовал объяснений. Вот у кого следовало поучиться Яше! Гоберман шел от узла к узлу, от детали к детали. Ни одного лишнего слова, будто книгу читал.

Затем началось уже чисто техническое обсуждение: как оформить заказы на изготовление в электроцех, и без того перегруженный срочными заданиями, как обезопасить работающих на включенной печи людей, кому поручить изготовление колпака.

А когда и с этим разобрались, Андронов сказал Яше:

— Бригаду ты будешь организовывать.

— Я?! — ахнул Яша.

— Обсудишь совместно с Кашиным план работы. Когда все будет подготовлено, доложишь.

Он так и сказал: «доложишь», а не «доложите», возлагая основную ответственность на него, на Яшу.

Яше стало не по себе, он испуганно оглянулся на Глазкова, на Гобермана — и увидел их спокойные, ободряющие лица.

— Порядок, — шепнул ему Саша Агеев, — вон какое тебе доверие.

Яша вспомнил, что и в отделении у него есть друзья: Люба, Катя, Борис, Стешенко…

— Хорошо, Валентин Трофимович, — сказал он негромко, но твердо.

— Справишься?

— Справлюсь.

Андронов поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен. А за дверями кабинета Кашин взял Яшу под руку.

— Что ж, душа горячая, — сказал он, — давай вместе дело делать. Чувствую, что ссориться мы с тобой будем частенько, да лишь бы на пользу общему делу. Так, а?

7

В бригаду записалось четыре электромонтера, три регулировщицы и три подручных сталевара — всего десять человек. Вообще желающих было больше, но на первое время и для десяти человек дело нашлось не сразу. Яша, бригадир, был одиннадцатым. Он вместе с Кашиным составил очень подробный план работ. Решили попробовать сначала на одной печи, прикинули, кому что поручить.

Кашин взялся провернуть заказы на изготовление контактных устройств Гобермана. Он проявил немало энергии, чтобы получить визу главного инженера завода. Без этой визы электроцех заказа не принимал, отговаривался срочной работой.

Эти дни Якимова и Кашина часто видели вместе: то у печи, за обсуждением предстоящей замены шин, то за столом — за изучением чертежей устройства. Яша мог только позавидовать технической грамотности старшего электрика. Кашин видел в чертеже все, он читал его как раскрытую книгу. Тут было чему поучиться.

К замене первой шины приступили только в середине марта — электроцех задержал изготовление контактных устройств.

Предсказание Полунина почти оправдалось. Колпак и сжатый воздух намного облегчили работу при замене шин. А вот когда ставили устройства, колпак работал слабо и находиться на печи больше десяти минут не удавалось: глаза забивало пылью, которую вздымала струя сжатого воздуха. От пыли перехватывало дыхание. Одежда превращалась в раскаленную жесть и начинала дымиться, ключи и напильники накалялись и жгли пальцы сквозь брезентовые рукавицы.

Самой выносливой оказалась Люба. Она могла оставаться на печи больше четверти часа, ухитряясь выполнять работу, которая была не для ее девичьих рук. Она первой закончила разделку отверстия под болт крепления устройства. Яше понадобилось подправлять после нее очень немного.

— Хороша у тебя помощница, — говорил Кашин Якимову, — со всех сторон хороша. Не перевести ли мне ее из регулировщиц в монтеры? А? Как ты считаешь?

— Нет уж, — пугался Яша, — хватит с нее и этого. Не девичья это работа.

Между Якимовым и старшим электриком установились если и не дружеские, то, по крайней мере, очень неплохие отношения. Они укрепились после неприятного случая, который произошел во время вечерней смены.

Смена уже подходила к концу, шел двенадцатый час ночи. Печи работали нормально. Яша договаривался с Любой о том, чтобы завтра пойти в лес на лыжах. Вдруг прибежал подручный с первой печи. Там регулировщицей работала Катя.

— Иди скорее, — попросил он Яшу, — печь стоит.

— Что случилось? — спросил Яша, входя в кабину первой печи.

— Смотри, — Катя включила рубильник и повернула рукоятки на пульте.

Стрелки крайних амперметров поползли плавно, а у среднего стрелка сразу скакнула до упора. Сигнальная лампа замигала и погасла, за стеной глухо ударил сработавший масляный выключатель.

— Выключай! — приказал Яша. — Электрод лег на шихту, короткое замыкание. Видно, с мотором что-то случилось.

Но мотор оказался в полной исправности.

— Что такое? — спросил подоспевший Полунин.

Яша объяснил.

— Мотор проверил?

— Проверил, все в порядке.

Вместе они осмотрели проводку к мотору. И в ней повреждений не было.

— Не врет ли амперметр? — усомнился Полунин.

Тогда бы масляный выключатель не сработал.

Все-таки снова включили печь. Снова мигнула сигнальная лампочка, и пол слегка вздрогнул от удара масляного выключателя за стеной. Якимов оказался прав: реле работало только на опускание электрода, который уперся теперь в не расплавленную еще шихту и создал короткое замыкание.

— Вот так история. — Полунин почесал за ухом. — Нет чтобы днем такому случиться. Теперь, наверное, и Кашина не найдешь.

— Реле, — сказал Яша.

— И без тебя вижу, — огрызнулся Полунин.

Яша схватил отвертку и шагнул к щиту.

— Куда?

— Искать неисправность.

— Стой! Не смей!

— Да ведь печь стоит.

— Не твое дело. Сивков! — крикнул Полунин подошедшему Борису. — Поищи Кашина.

— Он еще два часа тому назад домой ушел.

— Вот черт! Звони тогда ему по телефону.

Борис побежал вверх по лесенке в служебное помещение.

— А мы будем сидеть у моря и ждать погоды? — усмехнулся Яша. — Пока еще наш старший доберется до комбината, добрый час пройдет.

— Ты еще сопляк, — огрызнулся сменный мастер. — А мне нет расчета ссориться с Кашиным. Знаешь, что он со мной сделает?

— Ну?

— Прямой дорогой на фронт. И на года мои не посмотрит, и что семья, ему тоже наплевать.

— Так вот в чем дело… — протянул Яша и вновь рванулся к щиту.

— Башку размолочу! — Полунин схватил молоток.

— Какого черта печь не включаете? — ворвался в кабину сталевар.

За ним ввалились подручные. Полунин, широко расставив ноги, загораживал собой щит. Перед ним лицом к лицу стоял Яков. Один сжимал в руке молоток, другой — отвертку. В позе их было нечто такое, что заставило замолчать сталевара и подручных.

— Сейчас придет Кашин и все будет в порядке, — сказал Полунин сталевару.

В это время появился Борис.

— Не дозвонился, — сказал он. — Никто не отвечает.

— Ну? — У Якова дергались губы. — Продолжаем ждать? Или я сейчас вышвырну тебя из кабины?

— Что здесь происходит? — спросил вдруг знакомый густой голос.

Все, кто был в кабине, разом обернулись. В дверях, заложив руки за спину, стоял Андронов.

— Я спрашиваю, почему печь остановили?

— В автоматике неисправность, Валентин Трофимович. — Полунин поспешно опустил молоток. — Кашина ждем.

— Где он?

— Н-не знаю…

— То есть как это не знаешь? — спросил Андронов негромким, но таким голосом, от которого Яша поежился. — Рехнулся, что ли? Да, может, твоего Кашина давно собаки съели?

— Валентин Трофимович, — обратился Яша к начальнику цеха, — я могу устранить неполадку в реле, но… вот… Полунин не разрешает.

Андронов исподлобья посмотрел на сменного мастера, подумал, потом перевел глаза на Якимова.

— Устраняй, — бросил он коротко.

Яша решительно оттеснил плечом Полунина и подошел к щиту. Он знал, что на него смотрят все, кто находится в кабине. Он чувствовал на себе и стальные полоски глаз Андронова. Конечно, Яша очень волновался, но недаром же он столько времени потратил на изучение системы автоматики. Вот теперь ему дают возможность проверить свои знания, что ж, он рад и этому, он попробует. А если неисправность найти не удастся, не убьют же его за это.

Снимая крышку реле, Яша мысленно пробежал по схеме автоматики. Он помнил ее, ибо вычертил своими руками. Характер неисправности уже позволял ему догадываться, в каком узле она скрыта.

И догадка не обманула его.

Приказывая себе не спешить и не волноваться, Яша стал прощупывать деталь за деталью. Коснувшись контактной пластинки, он чуть не вскрикнул от радости. Пластинка не прижималась к пятке. На пружинке, которая была чуть потолще бумажной полоски, ослаб крошечный винтик — только и всего. Смешно, что такая ничтожная деталь наделала столько хлопот. Два поворота отвертки — и неисправность устранена. Даже Борис, стоявший рядом с Яшей, не сумел заметить, что, собственно, тот сделал.

Яша закрыл крышку реле и крикнул Кате:

— Включай!

Печь заработала нормально. Стрелка среднего амперметра вела себя мирно, и сигнальная лампа горела не мигая. Андронов, не сказав ни слова, пошел вдоль пролета. Сталевар, обозвав Полунина «шляпой», тоже вышел из кабины вместе с подручными.

До самого конца смены Полунин избегал Якимова, а при встрече отводил глаза в сторону. Да и Якову было как-то не по себе, словно он в чем-то виноват перед сменным мастером. Ведь до сих пор юноше не приходилось противопоставлять свою волю воле человека, который старше его и выше по положению.

Только сдав смену и направляясь к выходу из цеха, Полунин бросил обиженно:

— Ну, видать, и характер у тебя.

— Какой же?

— Да не как у людей.

— Плохой, что ли?

Полунин презрительно махнул рукой и поспешил затеряться в толпе, выходившей из ворот цеха.

На следующий день Андронов вызвал Яшу к себе. Он посмотрел на юношу долгим испытующим взглядом.

— Садись. Рассказывай, как у тебя с заменой шин. Слушая, он барабанил пальцами по столу.

— Та-ак… хорошо. Так вот, Якимов, назначаю тебя сменным мастером-электриком. Примешь смену у Полунина.

— Меня?! — Яша вскочил со стула.

— Нет, Илью-пророка. Глухой, что ли? Приказ уже подписан. Можешь идти.

Яша направился к дверям кабинета.

— Самого главного не сказал, — остановил его голос Андронова. — С работой справишься? Не боишься?

— «А чего мне бояться? — Яша пожал плечами. — Люди кругом хорошие, помогут, если что. Работу я люблю, лучшей не сыщешь.

— Ишь ты, какой влюбленный. Автоматику кто тебе рассказал? Кашин? Гоберман?

— Ни тот, ни другой, Валентин Трофимович. Я ее контрабандой освоил.

— Голову морочишь? Что это за контрабанда?

Яша, запинаясь на каждом слове, рассказал. Андронов опять забарабанил пальцами по столу, губы его чуть дернулись в улыбке:

— Иди.

В тот же день к Андронову был вызван Кашин. О чем беседовали начальник цеха и старший электрик, осталось неизвестным, но только, возвратившись в отделение, Кашин на виду у всего народа крепко встряхнул руку Якимова, сказал: «Спас ты меня, молодец. Не исправили бы реле — пропали. Поздравляю с назначением, искренне рад за тебя». Но на лице его не было и тени радости. Наоборот, оно показалось Яше очень странным, угрожающим. Да ведь не задумываться же над таким пустяком?

Когда Полунин узнал о назначении Якимова мастером и о своем понижении, он бросил Яше только одно слово:

— Напросился?

Больше всех назначению Яши обрадовалась, разумеется, Люба. Она так сияла от счастья, будто это не Яшу, а ее назначили мастером.

— Яшка! — всплеснула она руками. — Ты теперь мой начальник? Ой, как мне поздравить тебя, даже не знаю.

— Кра-со-та, — протянул Борис.

На душе у Яши было светло и немножко бестолково.

8

На заводе Григорий Григорьевич Мохов устроился механиком литейного цеха.

Вначале его поставили старшим механиком, но Григорий Григорьевич проявил такую пассивность, что очень скоро его понизили в должности и поставили рядовым дежурным механиком по плавильному отделению.

Будь на его месте человек помоложе, ему больше доставалось бы от начальства. Но тридцать пять лет Григория Григорьевича и его сумрачное лицо, лицо человека, много пережившего, смущали старшего механика цеха, человека сравнительно молодого.

Появление в цехе Якимова было для Мохова неприятным событием. С мальчишкой связывались такие воспоминания, которые остро задевали больное самолюбие Григория Григорьевича. Он старался не замечать Якимова, так нет же — тот постоянно торчал перед глазами. Правда, вначале Григорий Григорьевич испытал даже некоторое удовольствие, увидев Якимова в должности электромонтера. Значит, талант из мальчишки не получился. Его не хватило и на окончание десятилетки. Мальчишка сбился с дороги, из него выйдет такой же неудачник, каким стал он, Григорий Григорьевич, а может быть, и что-нибудь похуже. Завод — не школа, уж тут-то не дадут своевольничать.

Три месяца Григорий Григорьевич добросовестно «забывал» о Якимове, пока однажды не увидел в стенной газете дружеский шарж на него и на Сивкова. Их хвалили за хороший почин — помощь в загрузке печей, что сокращало время на одну плавку.

Механик поморщился — невидаль! Бросать чушки в печь — ума не нужно, а золотых рук тем паче. Вскоре он услышал, как старший электрик наказывал Полунину:

— Этот мальчишка сует нос в каждую щелку. Присматривай за ним. Наделает беды, нам с тобой по шее нахлопают. А наказание нынче, сам знаешь, простое — на фронт.

— Да, да, — вмешался в разговор Григорий Григорьевич, — будьте осторожны с Якимовым. Я его преотлично знаю — любитель производить всякие опыты.

Оставшись наедине с Кашиным, он рассказал о своих злоключениях из-за Якимова. Юноша своенравен, заносчив, убежден в своей одаренности. Сколько крови перепортил он ему, Мохову!

Рассказывая, Григорий Григорьевич и сам уже искренне верил, что все несчастья пошли у него только из-за Якимова.

Кашин внимательно выслушал механика.

— Бывает, что и поганая букашка в глаз попадет, а из-за нее света не взвидишь, — посочувствовал он Григорию Григорьевичу. — Я сразу понял, что дрянь этот Якимов.

Впервые Григорий Григорьевич испытал чувство благодарности. Старший электрик своим состраданием завоевал его симпатии.

А спустя еще месяц с небольшим до слуха Григория Григорьевича дошли разговоры о замене шин. Он остался бы равнодушным к этой ничего не значащей для него проблеме, если бы в разговорах не упоминалось имя Якимова. Затем он узнал о совещании у начальника цеха. Андронов, при виде которого Григорий Григорьевич старался исчезнуть, страшась одного его взгляда, назначил Якимова руководителем комсомольской бригады. Такому зеленому юнцу позволили возглавить работу и где — не в технической станции, а на заводе, на ответственнейшем участке!

Больше Мохов не мог не замечать Яшу. Он теперь спешил на завод, чтобы услышать, наконец, что Якимов провалил всю работу и Андронов выгоняет его из цеха.

Увы, замена шин проходила очень успешно. Назначение Якимова сменным мастером ошеломило Григория Григорьевича. Что происходит на белом свете? Ему казалось, что все вокруг него рушится, день становится ночью, мир наполняется сплошной нелепицей и несправедливостью.

Вот когда Григорий Григорьевич ощутил в себе настоящую ненависть. Ведь бывают же на свете несчастья? Отчего же с Якимовым ничего не случается?

Каждый раз, когда Мохов видел Якимова, ему становилось душно. Золотые руки… Талант… Чтоб он провалился!

— А знаете, — сказал как-то Григорий Григорьевич старшему электрику, — что-то Якимов все к вам присматривается.

Кашин резко повернулся к Григорию Григорьевичу. От рыбьих глаз его Мохову стало не по себе. Он уж и не рад был своей выдумке.

— То есть как это присматривается?

— Да все поглядывает, поглядывает. И чего он за вами замечает? Скорее всего уже о должности старшего электрика мечтает.

— А-а-а… — протянул Кашин и сел за стол перебирать бумаги. Григорий Григорьевич видел, что он думает совсем о другом.

«Задело! Задело! — обрадовался механик. — Теперь-то он по-настоящему возьмется за Якимова».

— А я вам другое скажу, — произнес Кашин после долгого молчания. — Я слышал, как он вас разрисовывал.

— Кто?

— Да тот же самый Якимов!

— Позвольте, но… но что же он мог обо мне рассказывать? И кому?

— Да всему отделению. Сегодня в красном уголке, во время обеденного перерыва. Что, вы не слышали — хохот на весь цех был?

— Кажется, н-нет… не слышал, — пробормотал потрясенный Мохов. — И что же он говорил?

— Ну, знаете, я не сплетник. Но если он и Андронову вас в таком свете представит… Не завидую. Валентин Трофимович по шее даст. Прямая дорога на фронт.

Внутри у Григория Григорьевича все оборвалось. День был вконец испорчен, все у Мохова валилось из рук. Какая низость, какая низость! Оклеветать перед людьми его, незапятнанного, и без того несчастного человека…

После конца смены Мохов и Кашин впервые встретились в трамвае. Оказалось, что Кашину нужно сойти на той же самой остановке, что и Григорию Григорьевичу.

— Вы холостяк, Григорий Григорьевич, и я холостяк, — сказал Кашин. — Отчего бы нам не провести вместе сегодняшний вечерок? Зайдемте в ресторан и поболтаем за кружечкой пива. Если вы затрудняетесь с деньгами, — добавил Кашин, заметив нерешительность Мохова, — так не беспокойтесь. Я больше вашего получаю, меня это не разорит.

Григорий Григорьевич согласился. Сегодня он боялся остаться наедине со своими мыслями. В его голове все перепуталось, все перемешалось, можно было с ума сойти.

Он никогда не позволял себе такой роскоши, как пиво. Правда, даже после отчислений по исполнительному листу на содержание сына у него оставалась вполне достаточная для этого сумма, но он старался откладывать кое-что про запас. Мало ли что может случиться. Ему помощи ждать неоткуда.

За бутылкой пива разговор опять перешел на Якимова. Немножко захмелевший Григорий Григорьевич ни о чем больше и говорить не хотел.

Кашин терпеливо слушал, прихлебывая пиво, поддакивал, сочувствовал, щедро подливал в стакан Мохова.

— Из него вырастет деспот, — сказал Кашин, — самовлюбленный человек, зазнайка.

— Именно, именно, — Григорий Григорьевич простер руку над столом. — Нынче это сущее наказание! Кругом кишат Якимовы, именуют себя творцами новой жизни. Тоже мне творцы… А я за среднего человека…

Мохов еще говорил о чем-то, говорил много, чего потом и сам не мог припомнить. Он оживился, почувствовал в себе силу.

— Якимова может урезонить только тюрьма, — заметил Кашин.

— Совершенно правильно! — Григорий Григорьевич хлопнул ладонью по столу, мысль понравилась ему. — Сломать его нужно, сбить гордыню.

— Я бы на вашем месте так и сделал.

— Простите, не понял. — Григорий Григорьевич лег грудью на стол и вытянул шею. — Я… его… в тюрьму?

Кашин равнодушно размял в руках папиросу.

— Нужно искать случай. Вся наша жизнь построена на случайностях, на удачах или неудачах. Представьте себе: регулировщица выключила печь, начала выпуск стали, дорогого дефицитного сплава, а кто-то над ней взял и подшутил — включил за спиной рубильник. Идет мимо старший электрик, смотрит — что такое? На щитах красные сигнальные лампы! Ротозейство! Более того — вредительство. Печь под током, людей может побить. Полное право отдать под суд. Ну, а в худшем случае выставить за ворота завода, а там и… на фронт. Это я к примеру, разумеется.

— М-да… — Мохов пожевал губами, — м-да, конечно.

Он с наслаждением выпил еще один наполненный Кашиным стакан пива. У него появилась цель, это хорошо. Пусть в цехе работают обыкновенные люди. Этого хочет не он один. Вот уважаемый в цехе человек, старший электрик, богатейший знаток своего дела, разделяет его мнение.

Из ресторана Кашин и Мохов вышли друзьями. Григорий Григорьевич поддерживал своего собеседника под руку, и улыбка не сходила с его лица.

9

Еще зимой на металлургический комбинат начало поступать оборудование, эвакуированное с Украины. Вместе с ним прибывали эшелоны с людьми. И оборудование и люди поглощались уже работающими цехами. Но к весне комбинат начал расширяться. Рядом с литейным цехом, в котором работал Яков, спешно возводились стены нового литейного цеха. И еще много цехов строилось в степи, заводской забор был перенесен к самой железнодорожной насыпи. Территория комбината удваивалась, утраивалась… К концу сорок второго года выплавка стали на комбинате должна была повыситься в пять раз.

Южноуральск вместе с другими городами Урала работал не только на себя, он с лихвой возмещал выведенные врагом из строя заводы западных районов страны.

С каждым утром все громче звучал над Южноуральском хор гудков, ибо в него почти каждый день вплетался новый гудок недавно введенного в эксплуатацию еще одного завода.

Придя с работы, Филипп Андреевич, прежде чем умыться и поужинать, раскрывал газету. Сводку Совинформбюро прослушивали всей семьей еще утром, но он перечитывал ее вслух. Потом, так же вслух, читал о новых заводах.

— Как грибы растут, — делился он своими впечатлениями с Анной Матвеевной. — Все пути эшелонами забиты, полгорода на разгрузке работает, а работе конца-краю не видать. — И, тыча пальцем в газету, заключал: — Вот она где настоящая выдержка. Это, мать, называется диалектика. А Яков еще не приходил?

— Прибегал, поел да обратно.

Комсомольцы литейного цеха объявили себя мобилизованными до пуска второго литейного цеха. Каждый день, окончив смену, они отправлялись на субботник. Впрочем, это были не просто комсомольские субботники. Глядя на молодежь, выходили на строительство и пожилые люди. Уж такие были дни, что неприличным казалось оставаться не у дел, не помочь заводу, не дать ему больше положенного.

Девушки и женщины подносили кирпич, доски, известь, работали на очистке помещения. Мужчины, вооружившись ломами, передвигали по каткам формовочные машины, фермы мостового крана, металлические основания печей — все то, что когда-то действовало и двигалось на других заводах, за тысячи километров от Южноуральска.

Еще не готова была крыша, а на бетонном полу уже выстроились ряды формовочных машин, прикрытых брезентом от мокрого мартовского снега.

Весенняя сырость пронизывала хуже мороза. Промокала обувь, трескалась обветренная кожа на руках. Особенно трудно было после ночных смен. Тянуло ко сну, тело становилось тяжелым и непослушным. Но Стешенко, бригадир плавильщиков, не признававший никакой усталости, подгонял всю бригаду.

— Р-р-ра-азом взяли! — гремел его высокий раскатистый голос. — Еще-о, взяли!

Лом гнулся в мощных руках сталевара.

Яша очень уставал после субботников. У него бывало только одно желание: спать. В трамвае, опустившись на сидение, он засыпал мгновенно. Рядом с ним дремала Люба, напротив — Борис. Дремал почти весь вагон.

Один раз кондукторша растолкала друзей на конечной остановке у парка.

— Батюшки, — спохватилась Люба, — куда меня занесло!

— Пойдем, к нам, Любушка, — предложил Яков, — отсюда до нас рукой подать, а то тебе придется снова через весь город тащиться.

— Запросто, — подхватил Борис. — Сегодня Анна Матвеевна мясные пирожки обещала. Знаешь, как она их делает? Пальчики оближешь.

— Я бы не пошла, — простонала Люба, — но если я останусь в трамвае, он меня укачает и опять сюда же привезет. Вы меня, ребята, под руки возьмите.

— Хочешь, понесем?

— Ох, — вздохнула Люба, — я так люблю мясные пирожки.

Дом Якимовых находился вовсе не «рукой подать», а кварталов за девять от трамвайного парка. По дороге троица развеяла сон. Люба возмущалась, что ее тащат в такую даль, и грозилась съесть все пирожки.

Ветер вдруг разметал облака, брызнули лучи весеннего солнца. Люба щурилась, бранила Бориса за то, что он все время идет не в ногу, шлепает своими сапожищами и обрызгал ей пальто.

В прихожей Люба отдала Яше пальто, застеснявшись Анны Матвеевны, долго стягивала комбинезон, в котором работала на субботнике, и, отвернувшись в угол прихожей, тщательно оправляла платье и волосы.

— А теперь знакомьтесь. — Яша взял Любу за руку и подтолкнул к матери. — Мама, это та самая девушка, с которой я в Москву летал. Она моя невеста, — сказал он довольно храбро. — Как разобьем немцев, так и поженимся.

Люба вскрикнула, закрыла лицо руками. Румянец покрыл даже ее шею. Между пальцев выглядывали испуганные голубые глаза. Но бежать было не в ее характере. Слова Якова против воли озарили счастьем лицо девушки, выдали ее радостным блеском глаз.

— Вот уж погуляем, — крикнул Борис. — Пирожки, Анна Матвеевна, остыли?

— Если остыли, на себя пеняйте. Нужно было раньше приехать. А вы, Люба, проходите и не обращайте внимания на этих увальней. Мужчины, сапоги снимать в прихожей.

Это был и не завтрак, потому что время перевалило на третий час дня, и не обед, потому что ели только мясные пирожки и пили чай вприкуску.

Любу Анна Матвеевна увела спать в большую комнату, на свою кровать. Девушка ей понравилась: разговорчивая, простая и такая светлая, голубоглазая.


Второй литейный цех выглядел совсем не так, как первый. Особенно это бросилось в глаза Борису Сивкову. Стены цеха еще не были облицованы, в окнах зияла пустота (со стеклом завод испытывал острый дефицит), а глаз уже радовала строгая пропорция линий. И хотя новый цех имел ту же площадь, что и старый, он создавал ощущение объема, простора.

После субботников Борис иногда бродил в пролетах, среди не работающих пока механизмов. Выходил наружу и оглядывал цех со всех сторон. Да, все здесь было и то же самое и вместе с тем какое-то другое. Борис никак не мог сообразить, откуда в простом заводском здании вдруг появилось ощущение красоты.

Во время одного такого осмотра Борис столкнулся с двумя мужчинами, которые, держа чертежи в руках, обследовали здание. Он не сразу признал в одном из них своего дядю. В новом черном пальто, аккуратный, подтянутый, Николай Поликарпович вовсе не походил на прежнего пропойцу дядю Колю.

— Борис? — удивился Николай Поликарпович. — Ты?

— Я.

Встреча вовсе не обрадовала Бориса.

— Как ты сюда попал?

— Здесь работаю.

— В каком цехе? Кем?

— Это не имеет значения.

Борис повернулся к дяде спиной и поспешил скрыться среди формовочных машин. Встреча всколыхнула притупившуюся было боль. Воспоминания об украденных вещах только терзали совесть. И потому Борис как-то не подумал: а что делает на стройке сам дядя?

Внимание Бориса привлекло не только строительство второго литейного цеха. Ему вообще нравилось наблюдать, как из земли поднимаются красные кирпичные стены, как они постепенно освобождаются от лесов, начинают одеваться в светлые наряды облицовок, сверкать стеклами окон — и вот уже в них закипает жизнь.

По дороге от цеха к проходным он иногда сворачивал в сторону и останавливался перед строительством новой компрессорной, замысловатого здания с множеством выступов. Почему-то раньше он не обращал внимания на то, до чего ловко каменщики пришлепывают кирпич к кирпичу. Удивительно: миллионы кирпичей образуют идеально плоскую вертикальную стену. Ни один кирпичик не вылезет вперед, не искривится стена. Юноше это казалось загадкой.

Потом его начало интересовать и другое. Такое огромное здание, а выходит, будто его строит один человек. Почему, например, правое крыло не получается выше или ниже? Наверное, это дьявольски трудное дело подгонять одно к другому.

Торчащая на стройке одинокая фигура Бориса обращала на себя внимание. Женщины, приготовлявшие раствор, однажды «нечаянно» обрызгали его. Сверху, с лесов, кто-то просыпал на него мусор. Но такие мелочи не смущали Бориса.

— Чего тут глаза пялишь? — спросил его бригадир. — Работы, что ли, нет?

— Я после смены.

— Так и шел бы домой.

— Ну, это уж мое дело. Смотреть никому не запрещается.

— Смотреть… Кино здесь не показывают.

— А может, еще лучше что показывают.

Бригадир недоверчиво окинул с ног до головы парня в потертом, уже явно не по росту пальто, взглянул в его спокойные голубые глаза.

— Чем без дела тут маячить, — предложил он, — помог бы кирпич таскать, либо вон девчонкам раствор месить.

Борис покосился на бригадира, двумя пальцами вытер уголки рта. Его вовсе не прельщала возможность делать то или другое. Он без этого устал в своем цехе. Но тут представлялась возможность пройтись по всей стройке, чего он не догадался сделать, когда рядом строили второй литейный цех. Пройтись — не руки в карманы (так бы его сразу прогнали), а с носилками, с кирпичом.

— Давай, — к большому удивлению бригадира согласился Борис. — Время у меня есть, потаскаю. Вроде субботника.

На стройке было очень туго с людьми. Стройтрест задыхался от нехватки рабочей силы. В другое время Бориса посчитали бы за чудака, но сейчас ему обрадовались и вовсе не задумывались, чего ради он согласился таскать кирпич.

Домой Борис вернулся в полном изнеможении. Анна Матвеевна ахнула, увидев, как он отделал свое пальто и брюки. Узнав, что он помогал таскать кирпич, она только развела руками.

— И какая нелегкая тебя занесла гуда? — удивилась Анна Матвеевна. — В цехе тебе работы не хватает? Или субботники не надоели?

Борис, виновато улыбнулся, но промолчал. С трудом умывшись, он степенно сел за стол, на котором уже дымилась тарелка вкусно пахнувшего супа. Но как ни был голоден Борис, он не позволил себе наброситься на пищу в присутствии Анны Матвеевны, ел степенно, не спеша.

— А где Яков? — спросил он.

— С Любой и Катей в кино ушли.

— И Катя была? — у него дрогнул голос.

— Да, и Катя. Тебя ждали.

Борис пожалел о потерянном времени. С обидой он подумал, что впереди еще два сеанса и, конечно, можно было все-таки его дождаться. Но это все Катя, такая нетерпеливая, непонятная. С нею у Бориса сложились очень странные отношения, в которых он все больше запутывался. До сих пор ему никак не удавалось набраться храбрости назначить ей свидание, а уж о том, чтобы признаться в своих чувствах, и говорить не приходилось. Катя пугала его своей смешливостью. Девушка была вся начинена смехом. Она смеялась громко и заразительно, смеялась как над своими шутками, так и над любым промахом друзей, над всем, что в ее представлении выглядело комичным.

Катя любила шум и веселье. В компании у Грачевых громче ее никто не смеялся, никому не удавалось ее перетанцевать. Она вмешивалась во все разговоры и умела вставлять очень острое словцо. Другая на ее месте показалась бы пустой и болтливой, но Кате прощали и шумный смех, и безудержную говорливость, ибо в ее присутствии всем становилось весело, она могла расшевелить самого мрачного человека. К тому же у Кати был очень добрый характер. Катя умела себя вести. Если Люба отмахивалась от ухаживаний парней довольно грубо и зло, то Катя отшучивалась, отделывалась безобидным смехом.

Поскольку Катя больше всего предпочитала общество Любы, а Борис всегда сопутствовал Якову, то встречались они довольно часто. Чтобы скрыть свою застенчивость и не сделать ее предметом насмешек Кати, Борис изображал из себя человека во всем равнодушного, немножко грубоватого.

Проводив Катю до дому, он, вместо того чтобы спросить: «Когда встретимся?», небрежно бросал: «Пока, до завтра» — и, насвистывая, пускался в обратный путь. «О чем я буду с ней говорить? — спрашивал он себя уже не в первый раз. — Она увидит, что я скучнейший человек, и пошлет меня ко всем чертям».

Катя действительно недоумевала: «Что за парень Сивков — под руку не берет, как вдвоем останемся, так на него молчанка нападает».

Когда же по дороге из цеха к проходным Борис вдруг покинул Катю и принялся глазеть на строительство компрессорной, девушка всерьез обиделась. Она даже решила, что просто в тягость Борису. Он ей нравился, но уж не настолько, чтобы она могла приносить ему в жертву свое самолюбие.

Единственное, на что был способен Борис, это мечтать о Кате. По ночам, перед тем как заснуть, он принимался выдумывать необыкновенные приключения. На Катю напали хулиганы и он спешит ей на помощь, «запросто» разделываясь с обидчиками. Или вот они вдвоем оказались в лесу, на охоте. На Катю бросается разъяренный зверь, но меткий выстрел Бориса опережает его прыжок. Мысленно Борис обнимал Катю, осыпал поцелуями. Он придумывал для нее ласковые слова.

Но теперь к этому примешалось еще одно, безотчетно тревожащее.

Прошло еще несколько дней. В ожидании Якова Борис вышел из цеха на заводской двор. Начиналась весна. Солнце согнало снег с асфальтированных пролетов, только на газонах еще слезились грязные бесформенные кучи. Было довольно тепло. Борис расстегнул пальто, подставил грудь ветру и стал насвистывать.

— Здорово, орел, — сказал ему остановившийся рядом мужчина.

Борис взглянул на него и узнал десятника, который предлагал ему таскать кирпичи.

— Привет.

— Ты здесь работаешь? — десятник кивнул на двери литейного цеха.

— Ага.

— Коптилка. То ли дело у нас — свежий воздух. — И, подмигнув, неожиданно предложил: — Давай мы из тебя каменщика сделаем.

Борис усмехнулся. Еще, чего: уйти от товарищей, от привычной работы. Была нужда.

— Шутишь? — Борис сдвинул кепку на самые глаза. Но десятнику было не до шуток — людей нехватка, хоть разорвись. А работу требуют без всяких скидок: война. За невыполнение так трясут, что только зубы лязгают. На строительство народ идет с большой неохотой, все норовят в цеха, где одинаково тепло и зимой и летом. Да и заработок в цехе больше, работа куда интереснее.

Вышел Яков. С ним были Люба и Катя. Забыв о десятнике, Борис зашагал рядом с Катей.

— Какой день замечательный! — сказала Люба. — Предлагаю пешком.

— Правильно, — поддержала ее Катя, — а то в трамвае теснота, косточки трещат.

Обходя широкие лужи талой воды, молодые люди направились вдоль шоссе. Рабочий поселок, через который лежал их путь, почти не строился. Только три начатых еще перед войной дома были в строительных лесах. Их решили довести до конца, потому что некуда было девать эвакуированный в Южноуральск народ.

И Борис к неудовольствию Кати опять начал «зевать» по сторонам. Снова его привлекла четкость линий выросших уже до пятого этажа домов. Они отличались от прочих зданий поселка. Их строили с особой любовью. Если бы их отделать розовым мрамором… Борис вздохнул. Видение было настолько реальным, что он замотал головой.

— Укусил кто-нибудь? — спросила Катя и залилась смехом.

— Да, — ответил Борис, — отодвинься, пожалуйста, подальше.

Катя надула губы. А Борис вдруг вспомнил предложение десятника. Он оглянулся на дома, которые уже остались позади. Да ведь это замечательно — укладывать кирпич к кирпичу, видеть как из-под твоей руки поднимается стена и ты поднимаешься вместе с нею! Там, где был пустырь, вдруг оказывается новый дом или цех.

Всю остальную дорогу Борис молчал. Он думал, опустив голову и не слушая, о чем беседуют его друзья. Ему нужно было время, чтобы совершенно четко сформулировать свое желание. Борис знал, что покажется смешным с таким маленьким, нелепым намерением. Ему самому было как-то не по себе. Лезет дурь в голову, да и только. То ли дело Яков, тот настоящие дела делает. Он у самого Андронова авторитетом пользуется.

Потребовалось еще две недели, прежде чем желание было произнесено вслух. Дома за ужином Борис отважился посоветоваться с Яковом. Яков застыл с поднесенной ко рту ложкой супа.

— Вот тебе раз! — удивился Яков. — Разве в отделении не интересно?

— Интересно.

— Ну?

— А что ну? Ты хочешь на Луну лететь, так тебя никто не отговаривает.

— Посмотрите-ка на него: война идет, мы за каждый килограмм стали бьемся, а он что задумал — из цеха удирать!

Яков взглянул на отца, ища у него сочувствия. Филипп Андреевич покачал головой.

— Ты не прав, Яков, — сказал он. — В желании Бориса нет ничего зазорного. Кроме вашей борьбы за сталь, идет строительство новых заводов.

— Ясно? — обрадовался Борис.

— Ему просто на свежий воздух захотелось.

— Ну, это ты брось!

У Бориса от обиды дернулись губы, он решительно отодвинул от себя тарелку с супом и встал. Лицо его стало злым и холодным, глаза сузились, ноздри задвигались от учащенного дыхания.

— Садись, Боря, садись, — сказала Анна Матвеевна, — Яков свое переживает, ты — свое. Такие дела сразу не решаются. Успокоитесь и разберетесь, кто прав, кто виноват.

— Да они оба правы, — усмехнулся Филипп Андреевич, — только Яков напрасно обижает Бориса. Ишь, распетушились.

Ужин закончился в полном молчании. Яков и представить себе не мог, как это Борис вдруг уйдет из цеха. Впервые между друзьями легла тень. Дело было не только в обиде. Обиды Борис забывал быстро. Но он и сам понимал, что получается как-то неладно. Всегда были вместе с Яковом — и станут работать порознь. Борис чувствовал, что ему трудно доказать свою правоту. Его мечты были скромнее. Ему просто понравился процесс кладки стен, понравился больше, чем автоматика печей… вот, собственно, и все. Правда, нравился уже так, что выбросить из головы было невозможно.

На другой день все пошло по-прежнему. Борис не заговаривал больше о своем намерении уйти из цеха, а Яков не напоминал об этом.

— Вы чего это друг от друга глаза прячете? — удивилась Люба.

— Придумала, — попробовал рассердиться Яков. — Нечего нам прятать.

Люба прищурила один глаз и выпятила губы, передразнивая Якова, но тот, круто повернувшись, вышел из кабины.

По мере того как день уходил за днем, желание работать на стройке поднималось в душе Бориса, как вода у запруды. Вот-вот прорвет преграду. Преградой оставался Яков. Нужно было начинать с него, как с непосредственного начальника. И это оказалось очень трудным: попробуй говорить официально с другом детства.

Вечером к Якимовым пришел Михаил. У него было взволнованное лицо, воинственный блеск в глазах.

— Секретарем цеховой организации избрали, — выпалил он, не ожидая расспросов. — Я уж доказывал, доказывал, что не гожусь для такого дела, не справлюсь. Все-таки в цехе-то я еще без году неделя работаю. Давно ли на четвертый разряд перевели.

— Справишься, запросто, — сказал Борис.

— Эх, кабы здесь Ира была, я бы со спокойной душой взялся за такую работу, а так-то страшно, ребята. Хочется справиться.

— Раз хочешь, значит, справишься, — заключил Яков. И невольно улыбнулся: вид у Михаила стал деловой до невозможности. — А вот нашему Борису захотелось с завода удрать.

Борис сразу вспыхнул, а Михаил вопросительно посмотрел на Якова.

— Ты это серьезно?

— Спроси его самого.

— Ну-ка?

— Ничего плохого я не собираюсь делать, — пробормотал Борис. — Хочу на стройку перейти… только и всего.

— Вот и рассуди, секретарь.

— Расскажи подробнее, Борис, что у вас с Яковом происходит.

Борис объяснил не очень складно, но с необычной для него горячностью. Михаил подумал, заложив руки за спину, прошелся по комнате.

— Я бы на месте Якова отпустил тебя.

— А я его и не держу.

— Ну да, понимаю — на двери показал. Выметайся, мол. Это не по-товарищески, Яков. Тут понять нужно.

Теперь смутился Яков. Он отошел к окну и стал смотреть на улицу.

— Давно собираюсь сказать тебе, — продолжал Михаил, — ты на весь свет сквозь свою мечту смотришь. По-моему, она тебя ослепляет.

— Ослепляет? — Яков резко повернулся от окна.

— Ну да. Доказать? Помнишь, ты как-то предлагал нам объединиться вместе с тобой для решения проблемы полета на Луну? И обиделся, когда мы отказались. Наверное, ты так и не подумал, что у каждого из нас есть своя мечта. Вот, по-моему, в чем тут дело. Нужно уважать друг друга. И это хорошо, что один из нас мечтает стать строителем, другой художником, третий… ну, третий, скажем, слесарем и так далее.

Слова Михаила звучали жестко, но в них заключалась такая правда, против которой возражать было нелепо… Якову стало стыдно. Следовало немедленно извиниться перед Борисом, но вот заставить себя сделать это он уж никак не мог.

— Борис, — сказал Михаил, — иди на стройку, раз она тебя завлекла по-настоящему.

На другой день Борис, пряча глаза, подал Якову заявление об увольнении. Яков, так же не глядя на товарища, расписался и сухо обронил:

— Иди к Андронову. Я уже ему все объяснил, он согласился.

И отвернулся. Ему больно было видеть радостный блеск в глазах Бориса. Яков так хотел видеть в нем товарища в своих будущих исследованиях, но вспомнились слова Михаила. Видно, не забыть их уже никогда. От товарища такое не забывается.

Без Бориса в отделении сразу стало пустынно. До конца смены Яков ходил злой, придирался к регулировщицам, накричал на Катю, которая пританцовывала у пульта, сделал вид, что не замечает сигналов Любы, которая приглашала его к себе в кабину.

Вечером он едва дождался возвращения Бориса. Утром Яше казалось, что Борис для него вообще исчез, растворился. Нет, привязанность к товарищу стала еще крепче.

Каково же было его удивление, когда он увидел Бориса расстроенным.

— Что, неужели отказали? — спросил Яша.

Борис с остервенением отмахнулся и в сердцах швырнул кепку в угол прихожей.

— Видно, мне всю жизнь будет солоно, — сказал он. — Чтоб оно провалилось все на этом свете…

— Да ты объясни толком.

— Принять-то меня приняли с распростертыми объятиями, да вот начальником у меня знаешь кто будет?

— Ну?

— Дядя Коля.

Яков даже отшатнулся от Бориса. Действительно, его прямо какой-то злой рок преследует.

— Давай обратно, — посоветовал Яков. — Я все устрою.

— Обратно? — Борис сжал кулаки. — Дудки, Марья Ивановна. Мы еще посмотрим, кто кому дыхание вышибет. Со стройки я теперь только в могилу.

Рослый, широкоплечий, Борис сегодня удивил Якова. От него веяло такой силой и таким упрямством, что лучше было не становиться у него на пути.

Вскоре стремительное течение новых дел захлестнуло Якова, отвлекло от мыслей о Борисе.

Третьего апреля отменили очередной субботник. Глазков собрал обе смены в служебном помещении. Выражение лица, с каким он ожидал наступления тишины, многих заставило насторожиться.

— Так вот, друзья мои, — сказал он, — дирекция комбината и партийная организация просили меня довести до вашего сведения, чрезвычайно важную весть: наш комбинат получил задание от Государственного Комитета Обороны освоить выплавку специальной бронебойной стали…

На другой день цех запестрел плакатами и призывами в срок и на «отлично» выполнить ответственное задание, которое поможет одержать победу над врагом.

— Это будет сталь победы, — сказал Глазков на совещании.

Освоение нового сорта стали решили поручить Стешенко. Сталевар повеселел, еще шире расправил свои и без того широкие плечи.

— Держись, Дмитриевна! — сказал он Любе. — Великое дело будем делать. Может, эта сталь всю войну обратным ходом повернет. А?

Люба поджала губы, пригладила завитушки волос за ухом: нам, мол, этого разъяснять вовсе не требуется.

У третьей печи рядом со сталеваром теперь бывали технологи, приходил главный металлург завода. Анализ следовал за анализом. Образцы испытывали и на механическую прочность, и на химический состав. В печь давали уже незнакомые Любе присадки редкоземельных элементов.

Первую плавку принял сам Глазков. Сигнал на выпуск стали подал Любе главный металлург завода. От Глазкова не отходил и Кашин. Старший электрик проявил необыкновенную деловитость, интересовался результатами анализов, вместе с Любой стоял за пультом, покрикивал на Якимова, приказывая ему не отходить от электромоторов.

А тут в новом литейном цехе начался монтаж оборудования.

«Вот когда можно по-настоящему освоить автоматику», — решил Яков и отправился к главному металлургу за разрешением. Ему охотно позволили и присутствовать при сборке и непосредственно участвовать в ней.

Монтажом руководил Гоберман. Он очень одобрительно отнесся к намерению Якова, объявил, что сам будет консультировать его по всем вопросам конструкции. Между юным монтером и старшим конструктором с первого дня их встречи на комбинате установились дружеские отношения.

Но, пожалуй, Яков слишком увлекся. Следовало щадить себя, помнить о головных болях, которые нет-нет да и давали о себе знать.

В тот день, когда третья печь поставлена была на пробную плавку специальной стали, Яков вышел в ночную смену, хотя день провел на сборке автоматики. Для увлекающегося человека время идет незаметно. Якову едва удалось выкроить полтора-два часа, чтобы съездить домой пообедать. О сне уже нечего было и думать. Впрочем, Яков особенно и не горевал об этом. В работе ночь проходит незаметно, быстрее, чем дневная смена, а уж завтра он отоспится сразу за все.

На комбинат Яков приехал в половине первого ночи. С мастером Юркиным он пошел из кабины в кабину, от печи к печи. В приеме смены Яков был очень придирчив. Он научился замечать малейшие технические неполадки.

— На второй печи искрят щетки среднего мотора, — сказал он Юркину. — Притирайте.

— Да они и до нашей смены искрили, — оправдался Юркин.

— Притирайте! — упрямо повторил Яков. — Иначе смену не приму.

— Ч-черт… — пробормотал Юркин.

На третьей печи все было в порядке. Люба уже стояла у пульта. Странная неподвижность девушки, ее окаменевшее лицо с мутными заплаканными глазами сразу привлекли внимание Яши.

— Что с тобой, Люба?

— Ничего, ничего, — тихо и торопливо ответила Люба.

— Ты уж со мной сначала покончи, — заворчал Юркин. — Ребята спать хотят.

— Люба, слышишь? — Яков взял ее за руку. — Ну?

— Отец… — шепнула она, и из глаз ее покатились слезы.

— Дмитрий Васильевич? Что? Говори же!

— Над Берлином…

— Любушка! — Яков порывисто прижал девушку к своей груди. — Любушка моя…

— Сбили, значит? — негромко спросил Юркин.

— Антонина Петровна знает?

Люба утвердительно кивнула головой.

— Зачем же ты ушла от нее? — Голос Яши стал хриплым, он никак не мог проглотить комок, вставший в горле. — Тебе нужно идти домой. Справимся без тебя. Я сам постою у печи. Иди, Любушка.

Попросив Юркина остаться у пульта, он проводил Любу до ворот завода.

10

Вся эта ночь походила на тяжелый кошмарный сон. Гибель Дмитрия Васильевича потрясла Яшу. Только теперь он с полной остротой осознал, что такое война. До сих пор он воспринимал ее как-то одним умом, сейчас она задела его сердце. Ненависть к убийцам этого замечательного человека жгла его мозг. Погиб близкий, дорогой ему человек, отец Любушки.

Неожиданно у Яши разболелась голова. Он ходил по кабине, пробовал стоять неподвижно, дважды бегал в душевую и подставлял голову под кран с холодной водой. Боль угрожающе нарастала. Яша знал уже, что теперь она сама по себе не пройдет. Пришлось оставить у пульта монтера-новичка, поступившего вместо Бориса, тридцатилетнего болезненного мужчину, и отправиться в здравпункт. От принятого порошка боль утихла, но в голове осталась тяжесть. Яша забыл, что позади сутки без сна.

Доверять новичку управление печью, на которой шла опытная плавка, было рискованно. Яков опять встал к пульту.

Обычно ночная смена проходила у Якова в беготне, в хлопотах, — он всегда умел находить себе и своим помощникам работу. Хозяйство было большое и сложное. Но в эту ночь, точно по заказу, все шло совершенно спокойно. Монотонно гудели печи, неподвижно замерли стрелки амперметров.

И Яшу неудержимо потянуло ко сну. Неподвижное стояние у пульта было не для него. Оно утомляло несравненно больше, чем перетаскивание мостовых ферм на субботниках или ювелирная работа на монтаже автоматики в новом литейном цехе.

А тут еще голова… После приступа боли мозг требовал сна.

Яша тер глаза, ходил по кабине, размахивал руками и проклинал свою физическую слабость. Вон Стешенко довольно насвистывает, каждую минуту через синее стекло заглядывает в печь, о чем-то советуется с дежурным технологом и показывает Яше большой палец. Шла последняя опытная плавка. Если ее примет государственная комиссия, все шесть печей начнут выпуск особой бронебойной стали.

Яша взглянул на часы: пять часов. Кто работал в ночные смены, тот знает: это самое трудное время, если не выспался днем. Каждое мгновение сон может одержать верх, стоит только ослабить с ним борьбу.

Стешенко заглянул в кабину, посмотрел на приборы.

— Богатая устойчивость! — сказал он довольно. — Что значит — сам хозяин взял вожжи в руки! — и встряхнул Якова за плечо.

Неизвестно для чего заглянул в кабину заспанный Григорий Григорьевич и поискал что-то глазами.

А Яков думал: «Скоро ли кончится эта ночь?»

Без четверти шесть Стешенко засунул два пальца в рот и засвистел так, как еще никто от него не слышал. Плавка закончилась, пора было выпускать сталь.

Теперь надо поднять электроды, выключить напряжение и наклонить печь. У Яши отличная память. К тому же он ни за что на свете не позволил бы себе заснуть у пульта. Но он отвратительно себя чувствовал. Глаза заволакивало туманом, голова кружилась.

В его сознании остались движения, связанные с отводом ножей рубильника, в памяти сохранилось также глухое уханье масляного выключателя за стеной. Кроме того, Яша запомнил свет зеленых сигнальных ламп, вспыхнувших как только погасли красные. Однако все это происходило как во сне. Будто действовал кто-то другой, а Яша только наблюдал его действия сквозь туманную колышащуюся завесу.

Подняв электроды, он стал наклонять печь. Мерно гудел мотор над площадкой, клокочущая струя стали ударила в ковш. Здесь следовало быть особенно внимательным. Чрезмерно поспешный наклон приводил к закипанию стали в ковше. Она разъяренными волнами бросалась на стенки ковша, и ценный металл разбрызгивался по чугунным плитам пола.

Напряжение развеяло сон. С глаз упала пелена тумана, в голове прояснилось. Печь наклонилась плавно, управлять ею Яше труда не составляло.

Высоко поднятые электроды наклонились вместе с печью. Ковш висел на тросе мостового крана. Случалось, что электроды касались троса. Это было нежелательно, но и не страшно, если только… печь не находилась под напряжением. Яша с досадой убедился, что слишком высоко поднял электроды и соприкосновения с тросом избежать не удастся.

Неожиданно между тросом и электродом вспыхнула ослепительная дуга: печь не была выключена! Яше показалось, что он действительно спит и видит самый болезненный, тяжелый сон. Он стремительно обернулся. На распределительном щите горели зловещие огоньки красных сигнальных ламп. Охнув, он бросился к щиту, выхватил рубильник.

Поздно!.. С площадки раздались громкие испуганные возгласы.

Первым в кабину ворвался Кашин, словно его каким-то чудом перенесло из дома в цех. За старшим электриком показался бледный Стешенко, двое его подручных. У Кашина глаза были навыкате, губы дрожали, и он сначала не мог произнести ничего членораздельного.

— И-д-и-о-т! — завопил он. — Ворон ловишь? Разиня! Прочь из кабины! Вон! Прочь из цеха! К чертовой матери, сию же минуту!

Он засуетился у пульта, отшвырнув Якова с такой силой и такой ненавистью, каких от него нельзя было ожидать. Но у пульта уже нечего было делать.

— Что ты наделал? — проговорил Стешенко, не сводя с Якова быстро мигающих испуганных глаз. — Какой металл пролил… Эх!

В дверях собиралось все больше народу. Яша увидел растерянное лицо Кати. Оно больше всего поразило Яшу. Ему казалось, что все внутренности превратились в куски льда.

Трос перегорел, как бумажная нитка, ковш опрокинулся, и расплавленный металл хлынул в пролет разливочного отделения. Что он там натворил — Яша боялся себе и представить. Густой дым, который от блеска расплавленной стали, казался багряным, заволок все пространство над пролетом.

— Вон! — повторил Кашин, но уже таким торжествующим и счастливым голосом, что Яше стало совсем плохо. — Чтобы тебя сию же минуту не было в отделении! Тебе здесь больше делать нечего. Иди, спи на здоровье!

Он хотел сказать что-то еще. Да, да, Яша отлично видел, что из него рвутся потоки слов, его глаза, противные, бесцветные глаза, на этот раз блестели.

Юноша вышел из кабины совершенно ошеломленный. На площадке собралась толпа, сбежались люди со всего цеха. Яшу проводили такими репликами, что ему лучше было бы сгореть в пролитой стали или провалиться сквозь землю…

…На улице подморозило. Плотная ночная мгла еще окутывала завод, поселок, город. После яркого света плавильного отделения она показалась Яше совсем непроглядной.

Он не шел, а почти бежал. Ноги его дрожали, Яша шатался, словно пьяный. Он часто оглядывался и никак не мог осознать случившегося. Казалось, что все это снится…

Если бы это был действительно сон…

— Любушка, Борис, — прошептал он, — Любушка…

Яша с горечью подумал, что будь рядом с ним Борис или Люба, ничего подобного не случилось бы. Вот что значит остаться без друзей, одному.

11

Утром за ним прибежала Катя.

— Тебя Андронов вызывает, — шепнула она Якову, — приказал немедленно приехать.

— Не поеду, — отказался Яков. — Мне страшно его видеть. Не хочу.

— Нет, нет, что ты, Яша, — оглядываясь на дверь комнаты, горячо зашептала Катя. — Непременно нужно ехать. Разве ты преступник какой-нибудь или нарочно это сделал? Андронов поймет, он хороший. И тебя все знают.

— Ну, хорошо… Ну, поеду…

— Сейчас? Да?

Сердце у Яши упало. Встречи с начальником цеха он боялся больше всего. Мать обеспокоенно поглядывала на сборы Яши, хотя ничего еще не знала.

Яков вышел из квартиры и на лестнице увидел Любу. Похудевшая за ночь, серьезная, она стояла на лестнице, положив руки на перила. «Это Катя ее с собой привезла», — рассеянно подумал Яков. Он молча спустился по лестнице и вышел из подъезда. Люба с Катей шли позади.

Девушки проводили его до трамвайной остановки, пытались заговорить, но Яша угрюмо отмалчивался.

Подошел трамвай.

— А ты куда? — удивился Яков, увидев, что Люба входит за ним в вагон.

— С тобой.

— Вот еще новости какие. Что я, ребенок, что ли?

— Нужно… Яша…

Губы ее задрожали, глаза повлажнели, она отвернулась в сторону. Сегодня девушке было больно вдвойне.

Они приехали на завод, вошли в цех. У кабинета Андронова Яша остановился, чувствуя, как деревенеют ноги и замирает сердце.

Яша вошел, и Люба вошла следом за ним. Андронов разговаривал по телефону. Его стол окружили механики и монтеры из обрубочного отделения. Пришлось ждать, пока не освободится. Эти несколько минут ожидания совсем истомили Яшу. Когда он, наконец, остался лицом к лицу с начальником цеха, его начало знобить от нервного напряжения.

— А ты еще зачем? — спросил Андронов Любу.

Люба попятилась к дверям, но из кабинета не вышла.

— Выйти! Ну?

Она прислонилась спиной к стене, заложила руки за спину и вскинула голову. Губы ее плотно сомкнулись. Яша понял, что ее можно удалить только силой. Понял это, видимо, и Андронов. Он резко повернулся к Яше:

— Кто научил тебя сделать это?

— Что… сделать, Валентин Трофимович?

— То, что ты сделал сегодня ночью. Ну?

Губы Яши перекосились, его всего передернуло.

— Не смейте говорить мне таких вещей! — проговорил он срывающимся от волнения, но злым голосом.

— Балбес! Шляпа! — загремел Андронов. — Ты знаешь, что натворил — участок вывел из строя, сколько людей покалечил. И опытная плавка — псу под хвост! Все нужно начинать сызнова. Ба-а-ал-ван… Увольняю тебя и отдаю под суд. Иди!

Яша направился к дверям.

— Стой! Садись. Рассказывай…

— О чем… рассказывать?

— Не знаешь, о чем? Как ворон ловил, рассказывай. Молчишь? Дурень… Достукался.

Андронов вскочил из-за стола и тяжело прошел по кабинету. Пол, казалось, готов был рухнуть под его тяжелыми шагами.

— Здесь что-то не так, Валентин Трофимович, — произнес тихий, но отчетливый голос Любы. — Я не верю, чтобы Яша мог допустить такую оплошность.

— Адвокат! — начальник цеха метнул на девушку грозный взгляд. — Ты-то чего переживаешь? Я тебя за одно заступничество из цеха выставлю. Работнички…

— Мы — комсомольцы, Валентин Трофимович.

— Забыли, что комсомольцы. Тетери вы, вот кто. Ну, убирайтесь!

Проходя по цеху, Яша с болезненной остротой почувствовал, как дорого ему стало все в нем: люди, с которыми он успел подружиться, и машины, ставшие понятными, как смена дня и ночи, и даже пропитанный гарью, насыщенный пылью воздух.

— Еще, может быть, все уладится, — пыталась успокоить Люба Яшу.

Нет, он понимал, что ничего не может уладиться, потому что до отчаяния переживал свою оплошность и не мог бы себе ее простить.


В этот день не вышел на работу механик плавильного отделения Мохов. Он вернулся с ночной смены, содрогаясь от озноба, и поспешно лег в постель. Ему становилось все хуже. Григорий Григорьевич постучал в стену к соседям и попросил вызвать врача.

Под вечер к нему в комнату тихо постучали. Однако это был не врач. Григорий Григорьевич увидел Кашина. Глаза механика заметались по комнате, сразу прошел озноб, его бросило в жар, жар сменился ледяными мурашками, побежавшими вдоль спины.

Кашин плотно прикрыл за собой дверь, постоял, прислушиваясь к тишине в квартире, и, не ожидая приглашения, сел на стул у изголовья кровати.

— Так, — резко бросил он, и Григорий Григорьевич отпрянул к стене, словно его ударили в лицо. — Достукался, любезный? А?

— Я, — начал Мохов, — понимаете…

— Понимаю, — усмехнулся Кашин, — месть. А о последствиях вы, дорогой мой, подумали? Вы подумали о том, что идет опытная плавка, выполняется особое задание Комитета Обороны?

— Ну как же так? — забормотал Григорий Григорьевич. — Вы убедили меня…

— Я вас ни в чем не убеждал.

— Вы обещали сразу же появиться в кабине и…

— Не помню никаких обещаний.

— Нет, нет, это вы подвели меня. Я бы никогда не сделал этого, если бы вы не сказали…

— Ничего я тебе не говорил, сам ты все это придумал. Понял? Вредитель ты, враг народа.

Из груди Григория Григорьевича вырвался болезненный стон и, бледнея, он откинулся на подушку — ему стало дурно. Кашин равнодушно смотрел, как сползает набок голова механика. Впрочем, едва ли сейчас кто-нибудь узнал бы в нем хлопотливого и добродушного старшего электрика. Бесцветные глаза его стали ледяными, лицо, жесткое и бесстрастное, обрело выражение воли.

Когда Мохов стал приходить в себя, Кашин сказал:

— Ладно, успокойся, выдавать тебя не буду. Сам держи язык за зубами. Деньги за работу получишь сейчас. — Он положил на стол пачку сотенных бумажек. И жестко добавил: — В следующий раз получишь больше. Только учти — зря платить не стану. А за отказ выполнять задание… сам знаешь, что тебя ждет.

Григорий Григорьевич застывшими, широко открытыми глазами долго смотрел на дверь, за которой скрылся Кашин.

— О! — простонал он и, схватившись за голову, заплакал тихо, но горько, как плачет обиженный ребенок.

12

За эти дни Яша очень изменился: лицо, и без того скучное, потемнело, на переносице появилась складочка. Яша словно стал старше. Подавленный, слонялся он по квартире, не отвечая на расспросы матери, отворачиваясь от сочувствующих глаз Бориса. Нет, он не думал, что разом все рухнуло. Он терзался тем, что причинил зло людям, которые доверяли ему, уважали его, несмотря на молодость. А еще он ожесточался на свою физическую слабость, клял головную боль, которая так не вовремя подвела его и стала причиной катастрофы. Ну как же это он не мог пересилить себя? Раскис… Подвел комбинат…

Теперь оставалось ждать ареста. Его будут судить, и весь завод узнает об этом. А как он после посмотрит в глаза друзьям? О том, что сейчас переживают отец и мать, лучше уж и не думать…

Каждый стук в дверь квартиры заставлял Якова замирать посреди комнаты и до боли в скулах стискивать зубы. Его начинала бить дрожь. Чего боялся он? Наказания? Нет, это не был страх за собственное благополучие. Его оторвут от любимого дела, оторвут от всего того, без чего жизнь потеряет всякий смысл.

Уже под вечер пришел милиционер и вручил повестку о вызове к следователю.

Яша долго блуждал среди бесчисленных коридоров старинного трехэтажного дома. Раньше в нем помещалось купеческое коммерческое училище. Переходов было много. Женщина, спешившая с кучей папок под мышкой, указала ему нужную комнату.

В комнате за письменным столом сидел молодой смуглый мужчина с худощавым живым лицом. Он указал Яше на стул и положил перед собой желтую папку.

— Якимов?

— Да.

— Имя, отчество?

Затем последовало много вопросов о семье, о работе. Мужчина старательно записывал ответы Яши. Потом он откинулся на спинку стула и сказал:

— Ну, а теперь рассказывай, что у тебя случилось в цехе.

Это было очень трудно рассказывать. Яша с усилием выдавливал из себя каждое слово. Следователь, казалось, и не слушал, он внимательно изучал кончики своих ногтей. Но на каком-то месте рассказа, на каком именно, Яша и сам не заметил, он вдруг встрепенулся, поднял голову.

Когда Яша умолк, следователь начал расспрашивать его о том же самом, о чем только что было рассказано. Яше, в сущности, пришлось еще раз повторить рассказ. Однако отвечая на вопросы, Яша инстинктивно угадал определенную линию, вокруг которой шел допрос и к которой его настойчиво подталкивал следователь.

— А что это значит: зеленые и красные лампочки? — снова спросил следователь. — Печь включена — красные? Так. А выключена — зеленые? Понял.

Яша внимательно посмотрел на молодого мужчину. Его больше всего интересовали в рассказе зеленые огоньки. И чем дальше шел допрос, тем увереннее складывалось в сознании Яши убеждение, что зеленые огоньки, почудившиеся ему в ту ночь, не мираж, не сон.

— Нарисуй-ка мне расположение кабины печи, — потребовал следователь. Он пересел рядом с Яшей и внимательно следил за движением его руки. Затем он очень методично расспросил о порядке выпуска металла, дважды заставил повторить, что включается при этом и что выключается.

— На каком щите находятся зеленые лампочки? — спросил следователь. — На этом? Хорошо. А ты стоял вот здесь?

Он заставил Яшу подняться на ноги. Стол они приняли за печь, один стул за пульт, второй — за щит управления с автоматами.

— Ты должен был смотреть на печь? То есть вот так?

Да, получилось похоже. Следователь отстранил Яшу, встал на его место и стал глядеть на стол-печь. Яша понял: тот убеждается, виден ли стул, представляющий собой «щит».

— Та-а-ак… — внимательный и пристальный взгляд заставил Яшу потупиться.

— Ничего странного, на твой взгляд, в ту ночь не приключилось? — спросил следователь спустя некоторое время.

— Странного? — Яша недоуменно пожал плечами.

— Может быть, присутствие какого-нибудь незнакомого человека?

— Нет, кажется были только свои.

И вдруг Яшу словно кольнуло. Он вспомнил лицо Кашина, его бесцветные, охваченные непонятной и неуместной радостью глаза. Конечно, это не могло иметь отношения к делу, но появление старшего электрика все же оставалось ему не понятным.

— Кашин… — начал он и опять пожал плечами.

— Ну, ну?

— Да нет, это мне уж от страха, наверное, так показалось.

— Что именно?

— Кашин, — набравшись храбрости, закончил свою мысль Яша, — ночью никогда в отделение не приходил. А тут его словно нечистая сила принесла. Он радовался больше всех.

— Радовался, говоришь?

Сосредоточенное лицо следователя даже испугало юношу. В глазах мужчины появился угрожающий блеск.

— Как вел себя Кашин? Расскажи подробней.

В другое время Яша изнемог бы от подобного допроса, но теперь он начал понимать, что вокруг него происходит что-то неладное, что событие имеет какую-то другую сторону. Очень смутно молодой человек уже догадывался, на какую нить наводил его следователь. Впрочем, отпуская Яшу домой, следователь ни словом не подтвердил Яшиной догадки. Яше он велел ждать следующего вызова и ни с кем не делиться своими показаниями.

На другой день Люба, забежавшая к Якимовым после ночной смены, рассказала Яше:

— Ночью пришел к нам в отделение какой-то чудак, торчал на печах до пяти утра, а в пять вызвал Кашина из дома и начал мудрить: то прикажет включить печь, то выключить. Сам смотрит в окно кабины, на щиты оглядывается.

— Кто же это?

Люба пожала плечами.

Спустя два дня Яшу снова вызвали к следователю. Только теперь он не чувствовал себя подсудимым. Юноша верил человеку, с которым разговаривал в прошлый раз. Яша знал: следователь все объяснит, докажет его невиновность, потому что это наш, советский следователь.

— Как живешь, Якимов? — спросил следователь.

— Плохо.

— Что так?

— Без работы, без комбината, какое житье?

— Это правильно! Что ж, завтра можешь выходить на работу. Рад? То-то. Смотри, впредь почаще на сигнальные лампы оглядывайся и… на людей.

— Значит… Кашин?

— Враг. Но не своей рукой он включил рубильник, пока ты боролся со сном. Кто? А вот подумай. Не знаешь? Врага ищи там, где больше людской грязи. Мохов Григорий Григорьевич тебе знаком? То-то и оно. Так иди, Яков Якимов, работай, живи, как жил.

Следователь крепко пожал Яшину руку. Прыгая через несколько ступенек по широкой парадной лестнице, Яша слетел вниз к раздевалке, кое-как накинул на себя пальто, не застегивая его, не надевая кепки, выскочил на улицу к ожидавшей его Любе. Он схватил ее, закружил и, не стесняясь никого на свете, поцеловал в губы, в щеки, в глаза. Потом, глубоко вздохнув, Яша распахнул шире пальто, подставил ветру свою открытую голову и сияющими глазами посмотрел вокруг себя. Вокруг был его мир. Яша любил эту улицу, на которой стоял, любил всю страну свою, любил этот свой мир. Он хотел жить в нем и ради него.

Но сегодня мир был уже немножко не таким, как вчера. Он был не только светлым. Борьба за его будущее шла не только с теми, кто жил по другую сторону рубежа. Борьба шла и внутри, рядом.

Складочка на переносье так и осталась.

Прошла неделя.

Утром Андронов вызвал к себе Якимова. Он встретил юношу насмешливым взглядом, но на его уставшем лице была простая человеческая теплота.

— Пришел, тетеря? — сказал он. — Садись. Время покуда такое, что нужно работать, да оглядываться. Враги орудуют и в тылу, пакостят, где могут… Тоже… комсомолец. Назначаю тебя временно старшим электриком отделения. Ну, ну, глаз не раскрывай. Выскочат, пожалуй. И похудел уже, желтый стал. Переживал, что ли? В кулаке держи себя. Да заходи, о работе будешь докладывать ежедневно.

И кажется Якову, что вертится вокруг него огромное колесо. Мелькают дни, события сменяют одно другое. Несет его вперед бурное, стремительное течение.


Часть пятая СВЕТ, ПРИ КОТОРОМ МОЖНО УВИДЕТЬ ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ

1

Совещание партийного бюро закончилось в первом часу ночи. Глазков вышел в коридор заводоуправления вместе с высоким статным мужчиной, у которого, однако, было желтое, словно истомленное недугом, лицо. Мужчина держал в руке рулон с чертежами.

— Ничего, Николай Поликарпович, — сказал Глазков, — не унывайте. Проект блестящий, этого у вас не отнимешь.

— Легко сказать: не унывайте, — раздраженно отозвался Сивков. — Я столько труда положил на этот проект. Придется пойти выше, раз уж сам директор…

— Кстати, директор не сказал «нет».

— И за то ему спасибо. А я не могу ждать. Может, я завтра помру или бог знает, что со мной случится. Ведь не дачу для себя прошу построить, а мне твердят: «Война… война…» — как будто я дите какое. Вот же все расчеты тут. — Сивков потряс чертежами. — Ясно, как дважды два четыре. Не такие уж большие средства нужны на достройку.

— Дорогой Николай Поликарпович. — Глазков попытался обнять своего собеседника, но велика была разница в их росте, поэтому Марк Захарович привлек к себе Сивкова за талию, как барышню. — Дорогой Николай Поликарпович, вы же сами преотлично понимаете, что главное затруднение вовсе не в средствах, а в людях. В лю-дях! Видели вы, как в цехах работают? До изнеможения, до обморочного состояния. С питанием у нас того… плоховато.

— Значит, и вы считаете достройку Дворца несвоевременной затеей?

— Я считаю ее крайне необходимой и могу повторить то, что уже сказал на бюро.

— Да, да, я очень благодарен вам за поддержку.

— Директор молчал, стало быть, принципиально и он не против. Он не поскупится на средства, в этом я уверен. Но он не знает, где взять людей. Стройтрест их не даст.

Сивков безнадежно махнул рукой.

— Вот видите! Вы надеетесь на комбинат, а у нас у самих дела тяжелые, — покачал головой Глазков. — Нечего и думать, чтобы снимать народ с прямого производства.

— Значит, все-таки безнадежно?

— Вы забыли про общественность.

— Нет уж, нет уж, увольте, — Сивков отодвинулся от Глазкова. — Я агитировать не умею. Я человек беспартийный. Я лучше пойду жаловаться в райком или сразу в горком.

— Э, какой вы, — поморщился Марк Захарович. — Что мы все тут консерваторы какие-нибудь?

В вестибюле они расстались. Глазков редко бывал на свежем воздухе и, выйдя из заводоуправления, пошел медленно, наслаждаясь бодрящим апрельским воздухом. На завод шла смена. Шаркало множество ног по асфальту, перекликались голоса. Из темноты ночи на широкую площадь перед заводоуправлением непрерывным потоком выходили люди. Звонко перехлопывались двери проходных.

Вопрос о Дворце показался членам бюро нелепым и неуместным. Немцы готовили новое наступление на юге. Фронт требовал танки и снаряды во все возрастающем количестве. Южноуральский металлургический комбинат принял на свои плечи основные тяготы в изготовлении броневой стали. Напряжение в работе комбината достигло, казалось, своего предела. Люди иногда сутками не выходили из цехов. И вот пороги райсовета и парткома вдруг начинает обивать какой-то чудак из строительного треста с предложением продолжить строительство Дворца культуры.

В начале разговора на бюро этот человек произвел на Марка Захаровича самое неприятное впечатление. Кроме своего проекта, Сивков и знать больше ничего не хотел. Его монотонный глуховатый голос наводил скуку. Члены бюро знали, что Сивков в течение недели надоедал секретарю заводской партийной организации, пока не добился разбора его предложения на бюро. Сомнения не было — Сивковым вовсе не руководили какие-либо высокие мотивы — отдых трудящихся или желание дать рабочему поселку свой театр, приличное кино. Нет, его интересовал только Дворец как таковой.

Марк Захарович начал понимать Сивкова лишь после того, как директор спросил: «Не вы ли проектировали второй монтажный цех?» Сивков пробурчал что-то вроде «У-гм». — «А четырнадцатый жилой дом?» Оказалось, что и четырнадцатый дом проектировал Николай Поликарпович. Оба проекта были выполнены в невиданно короткий срок.

Глазков любил живопись, немного разбирался в архитектуре. Он с любопытством посмотрел на Сивкова. Спроектированный им новый литейный цех имел прекрасную планировку, был светлым, просторным помещением и вообще задуман талантливо.

Марк Захарович с особенным вниманием просмотрел разложенные по столам чертежи проекта.

— Позвольте, позвольте! — удивился он. — Насколько я помню, принятый проект выглядел иначе.

— Зачем бы мне потребовалось приносить вам то, что уже принято? — насупился Сивков. — Я изменил по-своему. Так будет и красивее и дешевле. Мой проект дает экономию на двадцать процентов. Это почти три с половиной миллиона рублей.

Но вся поза Сивкова и выражение его лица говорили: «Плевать мне на экономию. Вы посмотрите, какую красоту я вам предлагаю. Не каждому суждено увидеть такое. Я хочу строить Дворец. Дайте мне его закончить!»

— А ведь очень неплохо получилось! — вырвалось у Глазкова, и Николай Поликарпович почувствовал в нем союзника.

Пока шло обсуждение — оно сводилось к тому, что члены бюро ломали головы над тем, как бы растолковать упрямому Сивкову невыполнимость его предложения, — Глазков все более заражался идеей достройки Дворца. Но им руководили иные мотивы. В поселке непрерывно прибывал народ, хотя очень много молодежи ушло на фронт. Однажды вечером Марк Захарович заглянул в клуб и был приятно удивлен: там оказалось полно. Молодежь пела песни и танцевала. И как ни было трудно в цехе, трудно с питанием, жильем, одеждой (да и с чем только не было трудно!) старый деревянный клуб не вмещал всех желающих отдохнуть. Война не заглушала песни, не наводила уныния. Песня! С ней люди идут на смерть, на подвиг!

Среди многих десятков новых многоэтажных жилых домов поселка причудливое здание клуба, похожее на барак, выглядело нелепым, оно торчало, как бельмо на глазу.

А разве труженики комбината не нуждались в настоящем отдыхе? И меньше всего для этой цели подходил клуб с единственным зрительным залом, в котором было сыро и холодно. Танцы устраивались в фойе. Пол там шатался под ногами. С низкого потолка осыпалась известка.

Дворец был нужен, как хлеб, как снаряды, как выступление артистов на фронте. И главное — строительство Дворца уже было начато. Из окон квартиры Глазкова открывался вид на серый дощатый забор, за которым среди холмов мусора и кирпича возвышались красные кирпичные стены. Их едва успели поднять над землей до половины первого этажа. Оконные перемычки напоминали разрушенную колоннаду среди древних раскопок. В строительство уже вложены сотни тысяч рублей. Все это будет теперь подвергаться разрушительному действию времени.

— Здравствуйте, Марк Захарович!

Глазков очнулся от размышлений. Подняв голову, он узнал Бориса Сивкова.

— А, беглец, здравствуй, — приветствовал он Бориса. — Как работается на новом месте?

— Ничего, Марк Захарович, не плохо. Уже наружную кладку доверили. Норму даю, запросто.

— Молодец, Сивков. Постой… Сивков? Так это не твой ли родственник в строительном тресте работает?

— Ага. Мой дядя.

— Так, так, так… По его стопам пошел?

— Ну, нет, дядя тут ни при чем. У меня своя дорога.

— Только что на бюро обсуждали его проект достройки Дворца культуры. И, знаешь, очень толково сделано. Светлая голова у Николая Поликарповича. Он настоящий художник. А ты чего усмехаешься? Проект отклонили: некому заниматься достройкой.

— Ну и правильно сделали.

— Однако смотрю я на тебя и думаю: зря проект отклонили.

— Как так?

— Да очень просто. Ты комсомолец?

— Ясное дело.

— Сегодня сильно устал?

— Ничего, изрядно. Кому мало, могу поделиться.

— А если бы тебе сейчас дали срочное задание выложить эдак еще сотни четыре кирпичей?

Борис сдвинул кепку на глаза.

— Ну, если уж очень срочное…

— Так вот — дядин проект в твоих руках. Ишь, глаза раскрыл. На стройке сколько гавриков вроде тебя? Тысячи! Что вам стоит три, четыре часа отдать на Дворец? А тут еще и комсомольцы нашего комбината поддержат. Выход? — Выход.

Марк Захарович и сам обрадовался: как этого сразу не сообразил? Молодежи только подскажи — горы своротит.

А Борис хлопал глазами, открыл рот от удивления. Последнее время он всячески избегал встречи с дядей, хотя словно нарочно попадал ему на глаза. Он не мог не заметить происшедшей перемены со своим бывшим опекуном, но вовсе не думал разбираться в ее сути. Совесть так и не простила Борису украденных когда-то вещей. Пусть поневоле, но все-таки он был вором. И каждая встреча с дядей воскрешала в нем эти унизительные воспоминания.

Слова Марка Захаровича оглушили Бориса. Строить Дворец! Да тут наплевать и на дядю. У юноши сперло дыхание, не зная, куда девать руки, пришедшие в движение, он то засовывал их в карманы, то поправлял кепку, ощупывал пуговицы. Глазков словно указал ему цель жизни — выстроить такой красивый Дворец, чтобы весь город ахнул!

— Я… я подумаю, Марк Захарович.

— Давай заранее по рукам, Борис.

Юноша и начальник отделения пожали друг другу руки. Борис долго смотрел в темноту, которая поглотила невысокую, медлительную фигуру Глазкова.

С кладкой у него, Бориса, идет очень неплохо. Давно ли он работает на стройке? И двух месяцев не прошло. А ему уже поручают самую сложную работу. Конечно, с одной стороны, это потому, что все равно другому поручить некому, но с другой стороны, десятник все же хвалит его за быстроту, за умение.

На площади стало безлюдно, перестали хлопать двери кабин, часы на водонапорной башне показывали без семи час. Семь минут — целая вечность! Очень хотелось есть, так хотелось, что Борис поеживался от боли под ложечкой. Его смена закончилась в восемь часов, вот он уже пятый час бродит по поселку. Можно было бы успеть съездить домой поужинать, так нет же, ноги сами несут его к проходным комбината.

В час ночи над комбинатом взвыл могучий бас гудка, возвестивший конец смены. Снова захлопали двери проходных кабин. Но теперь народ выливался наружу, темнота поглощала людей, как перед тем выпускала их на площадь.

Борис переступал с ноги на ногу от нетерпения, напряженно следил за кабиной с крупным номером «8» над притолокой двери. Когда оттуда появилась девушка в темном халате, он рванулся вперед. Это была Катя. С тех пор, как Борис уволился из цеха, он ни разу не вид