КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 475285 томов
Объем библиотеки - 701 Гб.
Всего авторов - 221331
Пользователей - 102910

Последние комментарии


Впечатления

Михаил Самороков про (Sascha_Forever_21): Убийца яутжа (СИ) (Эротика)

Просто ради интереса начал. Хорошего ничего не ожидал, если честно.
И ничего хорошего я не прочитал.
Бросил. Написано вроде без грамматических ошибок, но ... сука, невкусно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Сварщик Сварщиков про Любич: Лепила. Книга третья (Альтернативная история)

два комплекта 2/3
а первая книга-то, где?!
---
ржака полная

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Мархуз: Детище - 2 (Альтернативная история)

Мархуз пишет замечательно и легко читаемо!

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Rusta про Кири: Мир, где мне не рады (Юмористическая фантастика)

Весьма неплохо

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Сварщик Сварщиков про Ищенко: Город на передовой. Луганск-2014 (Политика и дипломатия)

какой бред несет эта баба.
и явно, не луганчанка, или писалось со слов, а аффтор, не зная местной специфики употребления слов, воткнул/ла отсебятину.
нечитаемо. и учить историю по этому опусу я бы детям не давал.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
vovih1 про Бурмистров: Антология фантастики и фэнтези-23. Компиляция. Книги 1-13 (Боевая фантастика)

Спасибо за релизы произведений отличных авторов

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Тишанская: Проклятье старинного кольца (Альтернативная история)

Ежели есть желание, задайте вопрос автору на Литнет)))

https://litnet.com/ru/book/proklyate-starinnogo-kolca-b374998

RE:сходил...
В тегах нет, я и не вписывал, а в жанрах - есть
«Литнет Фантастика Альтернативная история Проклятье старинного кольца»

«Текущий рейтинг:
#85 в Альтернативная история
#38 в Научная фантастика»

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Лето страха [Т Паркер] (fb2) читать онлайн

- Лето страха (пер. В. Акимов) (и.с. Мастера) 737 Кб, 368с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Т. Джефферсон Паркер

Настройки текста:



Т. Джефферсон Паркер Лето страха

Этот роман — плод авторского воображения. Все события, персонажи, имена и места тоже плод авторского воображения или полностью вымышлены. Читатель должен иметь в виду, что все утверждения, сделанные в этом романе, или описанные события в реальной жизни не имеют под собой реальной основы.

Посвящается Кэт

Глава 1

Иной дурной ночью ветер дует с такой силой, что кажется, мой дом вот-вот рухнет.

Он, построенный на сваях, примостился на краю крутого восточного склона каньона Лагуна. Снизу, с дороги, сваи похожи на ножки москита, и непонятно, как они могут удержать целый дом.

Когда же ветер сильный, он может менять направление сто раз в минуту, попав в ловушку между стенами каньона. Когда же собирается слишком много сумасшедшего ветра на слишком маленьком пространстве, он меняет направление, в отчаянной ярости пытаясь найти выход из ловушки. Тогда налаженный распорядок и покой жизни взрываются. Мой дом раскачивается при каждом новом безумном натиске стихии, стекла дребезжат, норовя разлететься на куски, а балки стонут. В самые жуткие моменты я жду знака от Создателя. Чувствую: Вечность разверзается передо мной, чтобы поглотить меня.

Такими ночами, когда ветер — сумасшедший, я сажусь на открытой веранде, чтобы всем своим существом ощутить стихию, раскачивающую хрупкое строение, в котором живу. Я пытаюсь сквозь тридцать футов тьмы, далеко внизу, разглядеть песчаник и восхищаюсь способностью природы мгновенно переходить от покоя к хаосу.

Многие считают, что мир природы в высшей степени организован и систематизирован и лишь бесцеремонное вторжение человека может разрушить равновесие и гармонию. Но это неправда. Когда я сижу на веранде своего дома во тьме штормовой ночи, то чем сильнее шторм, тем острее я осознаю: на самом-то деле мир природы отнюдь не так хорошо организован, не так безупречен и не так совершенен, как об этом любят говорить. Порой он в высшей степени напоминает нас самих, простых смертных, способных к неожиданным переменам. Ни с того ни с сего мы начинаем злиться и ни с того ни с сего жаждем что-то немедленно разрушить.

Люди хотят «вернуться назад к природе». Похоже, и природа тоже хочет порой вернуться назад к человеку — расслабиться до состояния полной раскрепощенности, до состояния безудержной жестокости, превосходящей самое себя. На примере этой темной ночи с бесконтрольным ветром, беснующимся в каньоне, ярко видно, какой жестокой она может быть.

В следующем месяце мы с женой отправляемся в Мексику, значит, у меня остается всего тридцать дней на то, чтобы закончить этот роман, упаковать вещи и поехать в аэропорт.

Зовут меня Расс Монро, и пишу я о преступлениях и преступниках. Когда-то мне довелось побыть полицейским, но вот уже десять лет, как я ушел в отставку, чтобы писать — сначала статьи в газету, потом — книги. Первая из них, «Путешествие вверх по реке, или История маньяка-убийцы», имела определенный успех, была сразу же, до публикации, принята ко второму тиражу. О двух моих последних романах вы, возможно, даже и не слышали. Порой я встречаю их у букинистов, среди подержанных книг, часто с дарственными надписями первым читателям, которые после прочтения отправляли их в корзины. Я затаиваю в себе обиду на этих людей. И это мое качество является одним из тысячи моих недостатков. Продолжаю пописывать в газету, потому что сильно нуждаюсь в деньгах.

Эта история — о лете страха. Название придумал я сам. Не очень уж оно и новое, я знаю, но скажите, сколько смысла можно втиснуть в заголовок большой книжки?

Есть несколько вещей, которые я хотел бы сообщить вам до того, как вы начнете читать. Я предлагаю их как фон к книге и — по той простой причине, что впервые в моей практике автора детективов (и молю Бога, чтобы в последний!) я сам играю главную роль в этой истории. Это ужасное бремя для автора вообще. Но оно не идет ни в какое сравнение с тем бременем, которое прошлым летом легло на меня лично, так как я оказался в самом центре произошедших событий, и на всех жителей нашего Апельсинового округа, в количестве двух с половиной миллионов душ. И лето это сделало всех нас совсем другими людьми.

* * *

Мне сорок лет. Я англосаксонского происхождения. Высок, темноволос. Моя семья живет здесь, в этом округе, с 1952 года, с того времени, когда количество апельсиновых рощ намного превышало число жилых массивов и когда Лагуна была еще прекрасным местом для жизни. Во время золотой лихорадки на Аляске мой прадед женился на танцовщице, проживавшей на Юконе. Его сын был специалистом по части подрывного дела и изобрел взрыватель для динамита, который был запатентован и используется по сегодняшний день. Втайне от всех мой дед писал научно-фантастические истории. Их я обнаружил в сундуке с его личными вещами, переданном мне уже его сыном, то есть моим отцом. Страшными оказались дедовские произведения, но, очевидно, написаны они были скорее с целью изгнания из души многочисленных демонов, чем для развлечения или для того, чтобы опубликовать их. Одно из его названий я использовал для моего второго романа — «Под знаком Скорпиона», который, если вы читали отзывы критиков, следовало бы с глаз долой убрать, запрятать в тот самый старый и громоздкий сундук, где покоилась оригинальная дедова рукопись.

Мой отец был управляющим — для большей точности, должность его называлась «директор полевых работ в отделении цитрусовых» — на ранчо, принадлежавшем компании «Санблест», что находилось в нашем же Апельсиновом округе. За время пребывания его в этой должности произошло превращение «Санблест» из чисто фермерского хозяйства в компанию по сдаче земли в аренду для обработки. Позднее, в шестидесятых годах, хозяева стали распродавать цитрусовые рощи. Со все растущей горечью наблюдал отец за тем, как гибнет его королевство. Я хорошо помню отца уже в последние дни рабочей деятельности — высокий, жилистый, он все так же объезжал на лошади свои владения. В седле он всегда возвышался гордо, был по-военному подтянут, хотя это и не производило уже ни на кого никакого впечатления. Но он упрямо хотел всем, и прежде всего себе самому, показать, что постепенный распад его империи не заставит его почувствовать себя незначительным и униженным.

Однако в глубине его души это все же происходило: с каждым сезоном ему становилось все тяжелее и все больше узлов завязывалось в нем.

Пять лет назад отец наконец вышел в отставку и со всей семьей перебрался в самый уединенный каньон. Каньон назывался Трабуко (испанское название примитивного огнестрельного оружия, завезенного в наш округ поселенцами в 1700-х годах).

Сейчас отец живет в маленькой холодной хижине, приютившейся в глубине Трабуко, под сенью любимых вековых дубов.

Материнская ветвь нашей семьи несет по жизни способность к сосредоточению в себе, склонность к чему унаследовал и я, как, впрочем, и тайную тягу к беспорядку, а также недоверие к той власти, которая в данный момент управляет страной, причем все эти качества, должен признаться, прячутся не очень глубоко за мирной, кроткой внешностью (следует отметить, что именно эти качества существенно осложнили мою карьеру сотрудника правоохранительных органов). Воспитывалась мать на ферме и была единственным ребенком. Часы проводила она в одиночестве, питаясь собственным воображением и довольствуясь обществом козленка по имени Арчи. Сказать, что она воспитала в себе черты человека, надеющегося только на себя, было бы явным преуменьшением: большинство из происходящих в жизни событий моя мать считала бесцеремонным вторжением в ее внутренний, тайный мир, в котором в течение долгих лет своего детства она обитала лишь со своим Арчи. Среднюю школу закончила сравнительно рано. Сразу после получения аттестата она закрыла глаза, ткнула пальцем в карту Соединенных Штатов и обнаружила, что попала им в Денвер. С семнадцати лет и жила там, в помещении Христианского союза женской молодежи, работая секретаршей и время от времени подрабатывая манекенщицей в универмаге Дэниелса и Фишера. Однажды в полдень отец увидел ее через окно магазина и влюбился. Через два месяца они поженились и перебрались в Калифорнию, к месту его работы. А еще через год на свет появился отпрыск — Рассел Пол Монро. Я уверен, свыше было предначертано — то, что родители разошлись и стали жить каждый сам по себе, хотя и отделяло их друг от друга всего несколько миль. Разъехавшись, оба стали утверждать, что наконец-то обрели счастье и вполне довольны жизнью, чего никогда не говорили, пока жили под одной крышей. Мне хочется думать, что, расставшись, они все же почувствовали себя одинокими, но вполне возможно, это всего лишь мои сыновьи надежды на то, что и по сей день родители любили бы друг друга. Мать умерла три года назад, в возрасте пятидесяти пяти лет, спустя ровно год после развода. Умерла во сне, скорее всего от аневризмы. Все равно я не дал бы согласия на вскрытие. И отец просил не вскрывать. Сама мысль, допускающая возможность вторжения врачей в мозг этой в высшей степени замкнутой женщины, казалась нам с отцом зверством. Да и потом, с давних пор она страдала от гипертонии.

* * *

Сейчас на дворе зима, но эта зима совсем не такая, какими были прежние зимы, — ни здесь, в доме, где я живу со своей женой, ни двумя милями южнее отсюда — в городке Лагуна-Бич, где произошло так много всего в это лето, ни где-либо в другой части нашего округа, жители которого до этого лета гордились местом своего проживания: тем, что в нем процветает военная промышленность (называют это «производством аэрокосмического оборудования»), тем, что есть у нас «Диснейуорлд», тем, что аэропорт назван в честь Джона Уэйна[1], и тем, что здесь едва ли не самые высокие цены на недвижимость.

Все изменилось теперь: лето страха открыло нам истину о нас самих — во всех нас таится что-то такое, не зависящее от нашего сознания, что постепенно зреет в нас и разрастается в нечто ужасное, ужасное...

Полуночный Глаз — я обнародовал его имя в печати — был отнюдь не первым нашим порождением подобного рода. Апельсиновый округ имеет солидный список преступников, совершивших много убийств. Но раньше... мы всегда позволяли себе относиться к ним как к каким-то хищникам, которые навязывали себя и свои жуткие поступки обществу. Вы наверняка слышали о подобных чудовищах. Наверняка читали о взломах жилищ, удушениях, резне, об оглушающих дозах наркотиков, подмешанных в пиво, предложенное случайным встречным, о пентаграммах на ладонях бродяг, об отравленных и поруганных останках тел военнослужащих, порубленных на части как говядина, а затем засунутых в сумки и выброшенных на обочины дорог или за территорию национального парка, который является естественной границей нашего округа (близко к нему живет сейчас мой отец).

Конечно же, вы слышали о них — о Душителе с автострады (на счету которого предположительно десять жертв). Ночном Бродяге (четырнадцать), Рэнди Крафте (семнадцать). Кстати, сейчас они играют друг с другом в бридж, сидя в самом охраняемом крыле Вакавильской исправительной тюрьмы. Данный факт официально подтвержден во всех печатных органах, в том числе и на страницах журнала «Вэнити фейр». (Крафт обычно выигрывает. Он терпеть не может Душителя с автострады и обращается с ним как с испорченным мальчишкой. Ночной Бродяга мстителен и порой нарочно делает дурацкие ходы. Крафт в восторге от его агрессивности.)

Всех этих людей принято считать пришельцами. Даже Крафт, кроткого вида компьютерный программист, выросший в нашем округе, всем всегда казался чужаком. Возможно, это происходило потому, что все его жертвы — молодые мужчины, многих из которых он тем или иным способом совратил, изнасиловал, а потом убил. Сама по себе гомосексуальность Крафта заключала его в некий странный, загадочный мир. Он обитал в таком мире, в котором честные люди не могли бы представить себя. Во время суда над Крафтом я неоднократно беседовал с ним и был буквально поражен его интеллектом, умом, смирением, кажущейся его правдивостью. Могу добавить: взят он был в собственных своих владениях, как говорится, с поличным — с мертвым телом моряка на переднем сиденье его автомобиля и записной книжкой с адресами и описаниями внешности нескольких мужчин. Позже выяснилось, многие из них были одурманены наркотиками, изнасилованы, разрублены на куски и выброшены на свалку; другие из этого списка в полицейских отчетах проходили как «пропавшие без вести». Несмотря на все это. Крафт никогда не проникал в подсознание жителей нашего округа в такой степени, как проник Полуночный Глаз в это лето страха. Полуночный Глаз явился из нашей среды. Он был создан нами, взлелеян нами. В конечном счете, я думаю, люди поверили в то, что он был нами самими и, в меньшей степени, конечно, что мы были им, этим самым Глазом.

Сейчас на дворе зима, и люди могут наконец начать забывать.

Но одну вещь я не смогу забыть никогда: правда далеко не всегда делает нас свободными.

Глава 2

Не могу вразумительно объяснить, почему в ту субботнюю ночь третьего июля я позвонил Эмбер Мэй Вилсон. Да, когда-то я был близок с ней, но с тех пор прошло почти двадцать лет. Да, я думал о ней — время от времени — на протяжении всех этих двадцати лет. Но я женился и живу с женой счастливо, без капли сожаления — вот уже пять лет.

Возможно, дело в том сне, что приснился мне прошлой ночью: маленькая Эмбер Мэй Вилсон стоит голышом на крыльце моего дома и говорит мне: «Меня зовут Эмбер Мэй. Мне три года. Я живу в белом доме. Можно мне взять пирожок?»

Это абсолютно правдивая история, я верю — Эмбер рассказала мне все о себе давным-давно, когда мы были влюблены друг в друга. Я говорю, я верю, что все это — правда, потому что во сне моем сконцентрировалось сразу несколько сущностей Эмбер: ее смелость, ее невинность, ее решимость изменить окружающую действительность, ее беззащитность. Но, как я постепенно стал понимать, в те два коротких года, что мы жили вместе, Эмбер постоянно пребывала в процессе созидания собственной личности. Она выдумала себя и, основываясь на этой своей выдумке, превращала себя в такую личность, которая могла бы удовлетворить ее. Истина для нее никогда не была чем-то статичным или абсолютным, необратимым или обязательным. Скорее она считала ее похожей на некий гардероб, благодаря которому можно измениться в любую минуту так, как ей понадобится.

Я позвонил ей из бара в ту ночь, в ночь — влажную и душную, и со мной заговорил ее автоответчик, который потребовал от меня назвать мое имя. Часы показывали двадцать минут первого, и почему-то я почувствовал, что должен встретиться с ней во что бы то ни стало.

Я поехал к ее дому, находящемуся в южной части города.

Какое-то время просидел в машине, глядя на калитку из кованого железа, подсвеченные снизу пальмы и внутренний дворик, открывавшийся фонтаном в образе взмывающего вверх дельфина, с бьющей изо рта струей воды. Неясно вырисовывался позади него высокий дом, погруженный в темноту. Он возвышался на прибрежном холме и смотрел своими окнами на Тихий океан. Как писали местные газеты, за сам дом, а также за три с половиной акра окружающей его земли она заплатила без малого три миллиона. Ближайшие соседи проживали от нее по меньшей мере за несколько сотен ярдов.

Это был мой третий за последнюю неделю визит к ее дому.

Эмбер жила в этом доме уже пять лет — своего рода рекорд для нее! Мне также достоверно известно, что она трижды меняла вид своих владений. Поначалу здесь были кирпичные дорожки и масса деревянных цветочных ящиков, повсюду торчали модные флюгера — просто какой-то взбесившийся Кейп-Код. Затем их сменила безводная панорама засухоустойчивых растений, бессистемно разбросанных, тропинки из гранитной крошки и кактусы. И наконец, наступил черед нынешнего калифорнийско-средиземноморского ландшафта. Я знаю это лишь потому, что благодаря своей службе постоянно мотаюсь по всему округу. Некоторые вещи просто невозможно не заметить.

Как я уже сказал, ночь выдалась на редкость душная. Я опустил стекла и откинул голову на подголовник, чтобы немного отдохнуть. Я думал о своей жене Изабелле. Изабелла — самая искренняя любовь во всей моей жизни. Она не только научила меня любить, но и позволила мне познать эту любовь. Должно быть, сейчас она спит. Должно быть, сейчас на ней, несмотря на жару, красная вязаная шапочка, сохраняющая голову в тепле. Инвалидное кресло и ее четырехгранная деревянная палка, должно быть, близко к кровати. Ее лекарства, должно быть, как всегда, в образцовом порядке — на тумбочке, под рукой, каждая порция содержится в белой бумажной чашке, чтобы полусонная и оглушенная прошлой инъекцией Изабелла смогла бы без труда взять их.

Изабелле двадцать восемь лет. В ее мозгу образовалась злокачественная опухоль. Она жила с ней немногим более года, тогда как сам я в ту ночь третьего июля в третий раз за одну неделю оказался у дома Эмбер Мэй Вилсон в Южной Лагуне, спрашивая себя, хватит ли у меня смелости подойти к ее калитке и нажать на кнопку звонка.

Ты можешь, читатель, потребовать прямо сейчас, чтобы этот Рассел Монро тебе кое-что объяснил.

Но, возможно, ты даже вообразить себе не можешь, как много всего он должен объяснить тебе.

Могу сказать лишь то, что во влажную, душную ночь третьего июля мне чертовски не хотелось ничего объяснять, в первую очередь — самому себе. Не хотел бы я делать это и сейчас. Но это было бы вопреки предначертанию судьбы, благодаря которому я оказался там: в ту ночь, третьего июля, я находился на подступах — во всяком случае, надеялся на это — к началу тайной жизни.

Я открыл «бардачок», достал фляжку (плоскую, серебряную, с выгравированной на ней надписью: «Со всей моей любовью. Изабелла») и в очередной раз хлебнул виски. Изабелла. Я убрал фляжку, закурил, снова откинулся на подголовник и снова стал смотреть во двор Эмбер. Я попытался выбросить из головы все мысли. Я заменил их воспоминаниями об Эмбер, о тех днях нашей юности, когда весь мир, казалось, существовал только для нас и радовался самому факту нашего существования. Разве не найдется в жизни каждого нескольких лет, в воспоминаниях представляющихся близкими к совершенству?

Я думал об этом, когда... входная дверь дома Эмбер неожиданно открылась. И — закрылась. И кто-то двинулся через дворик к калитке.

Это был мужчина. Он протер что-то платком, прежде чем позволил калитке распахнуться перед ним и — захлопнуться за ним. Он шел с опущенной головой. Большие пальцы его рук цеплялись за карманы джинсов, правая рука все еще продолжала сжимать платок. Уверенно повернув к югу, он шагнул к краю тротуара, пересек улицу, сел в черный «файрберд» последней модели и укатил.

Меня он не заметил, тогда как сам я очень даже хорошо видел его!

Это был Мартин Пэриш. Помощник шерифа Апельсинового округа. Капитан из отдела по расследованию убийств. Сначала он был просто моим знакомым, потом — другом и, наконец, — ближайшим, самым близким моим другом в течение двадцати лет.

Марти Пэриш — мужчина крупный, с добрыми голубыми глазами. К тому же он страстный охотник.

Мы с ним одновременно окончили школу шерифа — зимой 1974 года.

Именно Марти Пэриш представил меня Эмбер Мэй Вилсон.

Марти Пэриш был единственным мужчиной, за которого Эмбер вышла замуж. Пятнадцать лет назад. Но брак их оказался непрочным — продлился всего один год. И вот сейчас Марти выходит из ее дома после полуночи и стирает с ручки калитки отпечатки своих пальцев.

Я смотрел вслед его «файрберду», пока не исчезли в ночной темноте огни, и раздумывал над тем, не для того ли Мартин Пэриш приходил сюда, чтобы почерпнуть из того же самого колодца, из которого пришел почерпнуть я? Правда, мне всегда казалось, Мартин — сильный человек и способен устоять перед подобными соблазнами.

В тот же миг меня захлестнула волна стыда — но за кого? За Мартина? Или за себя самого?

Я в очередной раз позвонил Эмбер из машины и снова услышал записанный на пленку текст автоответчика. Но какой же это был зовущий, заговорщический голос!

Еще раз глотнув из фляжки, я убрал ее в «бардачок», поднял стекла и вышел из машины.

«Не делай этого, — услышал я слабый голос, — ведь никаких причин делать это у тебя нет, и потом ты не найдешь оправдания этому», — но ноги уже несли меня к ее калитке. Она оказалась незапертой.

Дом утопал в темноте, если не считать слабого свечения, идущего, вероятно, из кухни. Я постучал, позвонил, снова постучал. Дверь — заперта.

Я пошел по дорожке из круглых бетонных плит, обогнул дом и попал на задний двор.

В небе висела половинка луны, и в ее слабом свете я мог различить лишь холмистую лужайку, апельсиновые деревья, сбившиеся в рощицу в самом дальнем ее конце, бледный бетонный островок. Через щель из закрытого люка вырывался парок.

Раздвижная стеклянная дверь была задвинута до отказа. Сетчатая — отодвинута на пару футов. Отодвинута! У меня екнуло сердце, но я заставил себя сохранить спокойствие. А может, именно так и начинается тайная жизнь? Занавески на окнах — не задернуты. Ага, догадался я, это чтобы в дом проникал ночной воздух: от кондиционера у Эмбер всегда болит голова. Но незапертая сетчатая дверь! Не этим ли путем Мартин проник в дом? Я чуть надавил пальцами на сетку, тут же выше и слева от замка образовалась щель, вертикальная, в шесть дюймов. Впрочем, такую прозрачную сетку вполне можно разрезать самым простым кухонным ножом.

Внутри меня заметались демоны; я ощутил, как стремительно двинулись они по артериям, вдоль позвоночника. Они представлялись мне морскими чудищами, живущими глубоко внизу, под толщей воды, там, куда не проникает свет, — бесцветные, с головами странной формы и зубами-ножами. На моем лбу забилась жилка.

То, что я сделал в следующий момент, полностью шло вразрез со всем, чему меня выучили в полиции, с моим писательским инстинктом, с логикой сложившейся ситуации, даже вразрез с собственными моими эмоциями, кипящими внутри. Сам не понимаю, как это случилось, но эмоции, обычно сдерживаемые, вырвались наружу — я запаниковал, позволил страху овладеть мной и, нарушив все выработанные веками, известные мне с детства законы, прыгнул внутрь дома, нашел выключатель, щелкнул им и громко крикнул:

— Эмбер! Эмбер! Эмбер!

Ответа не последовало.

Я обошел все комнаты первого этажа. Пусто. Волей-неволей я всюду зажигал свет. Поднимаясь по лестнице, споткнулся о собственную ногу и больно ударился голенью о ступеньку. Мне определенно не хватало воздуха. Свет казался мерцающим, неестественным и, скрещиваясь с темнотой, образовывал на стенах и потолке предательские выступы, грани, блики. Все вокруг пребывало в движении. В комнате, в которой не помню как оказался, буквально врезался во что-то. Это «что-то» оказалось маленьким столиком. С него на пол соскользнули журналы, светильник покачнулся и упал, с мягким хлопком лопнула лампочка и разлетелась на мелкие осколки.

Тут же с криком «Эмбер!» я бегом бросился по длинному коридору к полуоткрытой двери. Мимо проносились картины, висевшие на стенах, потолок готов был рухнуть мне на голову. Сердце мое билось с такой частотой, что между ударами почти не было пауз. Наконец я остановился в дверном проеме. Выключатель оказался там, где ему и положено быть. Вспыхнул свет, и моему взору предстала вся комната. Ничто не предвещало того, что я увидел.

В первый момент я решил: это — кровь. Вторая мысль сменила первую: не кровь, это красная аэрозольная краска. Громаднейшие слова сияли на дверце встроенного зеркального шкафа: «SO JAH SEH»[2]. Поперек стены, прямо над изголовьем: «AWAKEN OR DIE IN IGNORACE»[3]. На дальней стене: «MIDNIGHT IS RETURN»[4]. И всюду, где только можно, заключенные в красные круги, начертанные неверной, неуклюжей рукой — искупительные символы, отвратительные выверты шестидесятых годов: цыплячьи лапки, модифицированные кресты и все в том же роде, указывающее на связь с нечистой силой.

Эмбер, в голубом шелковом халате, лежала на полу рядом с кроватью. Лицом вверх. Руки и ноги вывернуты. Ее волосы — густые темно-каштановые волосы — рассыпались по ковру. В них — вязкие клочья белого и розового, вырванные, как я понял, из того, что некогда было ее головой. А лицо!.. Милое, нестареющее, очаровательное лицо Эмбер — сейчас запрокинуто, расплющено, скособочено на одну сторону, вывернуто наверх, словно специально для того, чтобы предоставить ей возможность созерцать собственные, плавающие в луже крови волосы.

За десять лет работы в полиции я еще никогда не...

За десять лет писательской деятельности я никогда не...

Никогда. Ни единого раза. Даже ничего похожего.

На всю жизнь я запомнил, как стоял там: всей тяжестью своей придавленный к полу, дрожащий, с задранным к потолку лицом, с широко разинутым ртом, рвущимся на свободу воплем ужаса, который мог бы облегчить меня, но вместо этого мертвой тяжестью сдавил горло. Лишь едва слышный звук просочился сквозь эту тяжесть, вырвавшийся из самой глуби. Походил он на жуткий выхлоп и вызвал сильную пульсацию в глазах и ужасную боль, пронзившую меня от живота до рта. Вокруг меня заплясали, закружились символы.

Я подошел к Эмбер с той стороны, куда было обращено ее лицо. Нагнувшись и присев рядом, вгляделся в ее блеклые серые глаза. Они были безжизненными и потусторонними, не глаза — тусклое стекло.

Никогда еще за все десять лет...

Вырываясь из затопившей меня красноты — все, что я видел вокруг, было красным, окрашено в красное, очерчено красным, вымочено в красном, пропитано красным, — я прикоснулся пальцами к собственным губам и сразу потянулся к ее. Казалось, рука никогда не сможет преодолеть... расстояния от моего рта — до ее... как же далеко ее рот от моей руки! И какой же холод — кончики пальцев мгновенно оледенели соприкоснувшись с ее губами!

Я встал. В ванной взял пачку туалетной бумаги, вернулся к Эмбер и снова бегло оглядел комнату. Только теперь, рядом с дверью, заметил упакованные, но еще раскрытые чемоданы. Куда же Эмбер собралась?

Буквально заставил себя снова посмотреть на нее. Потом встал на колени, протянул руку, отдернул и все-таки провел бумагой по ее губам.

Перед тем как погасить свет, вытер выключатель в ее спальне. То же самое проделал со всеми остальными выключателями, даже с теми, к которым не прикасался. Потом занялся сетчатой дверью, протер ручку и все те места, до которых дотрагивался, открывая ее, и наконец, через несколько кровавых, похожих на сон мгновений, — последнюю, ледяную, медную, ту самую ручку калитки, которую незадолго до меня протирал Мартин Пэриш.

От машины меня отделяли десять тысяч миль.

* * *

Я приехал на Центральный пляж, зашел по пояс в воду и побрел вдоль берега. Погружал руки в песок, снова и снова бросал в лицо пригоршнями воду, отмывал руки от грязи, налипшей, как казалось мне, в доме Эмбер. Но сколько ни отмывался, продолжал ощущать застрявший в ноздрях запах убийства.

Ну и что теперь? Можно, конечно, сообщить в полицию — анонимный звонок. Можно прямо сказать полицейским, кто я такой и что Мартин Пэриш убил свою бывшую жену. Можно вообще ничего не делать, а просто ждать, как будут развиваться события. Впрочем, одного я делать определенно не собирался, а именно — признать то, что я был внутри дома! Эмбер Вилсон.

«Никогда. Ради Изабеллы, — твердил я себе. — Ради нас с Изабеллой».

И еще... я подумал... И, хотя то, о чем я подумал, показалось мне таким помрачением рассудка, какого я еще никогда не испытывал, вынужден признать: сильнейшее волнение охватило меня, сквозняком прошлось по позвоночнику и внесло еще большее смятение в мое сердце. Пока стоял в воде, яростно перемалывая пальцами мелкий тихоокеанский песок, я осознал: а ведь я наткнулся на самый потрясающий сюжет из всех, что встречались мне в жизни. Золотой материал, бесценный и — принадлежит лишь мне одному.

«Только разыграй эту мистерию умно», — сказал я себе.

Здесь больше чем тайная жизнь. Больше чем трагедия. Здесь, прямо на тарелочке с голубой каемочкой преподнесено мне событие — событие! — которое, если умело подойти к его раскрытию, может сыграть роль в моей карьере намного большую, чем дюжина второстепенных детективов. Я знал всех этих людей. Я был на месте происшествия!

Но неожиданно ощутил хищническую сущность, истинное лицо собственных амбиций, и мне стало тошно.

Но в тот момент какой стыд мог прокрасться в душу, все еще содрогающуюся от ужаса, в котором явилось мне лицо Эмбер?

Океан омывал мои руки и ноги, помогая прийти в себя...

В конце концов я сдвинулся с места и в скудном свете месяца побрел к своей машине. Мимо, держась за руки, проходили парочки. На набережной целовались влюбленные. Слева от меня промчалась собака.

So Jah seh.

Так говорит Господь.

Внезапно меня словно громом поразило — так страстно захотел я очутиться дома, в одной постели с Изабеллой, около нее! Словно плотина прорвалась, на меня обрушилась жуткая тоска. Боже, верни меня поскорее домой! Я стремительно вылетел из каньона, помчался вверх, по извилистой дороге, в конце которой высился наш дом на сваях, выглядевший вполне надежно.

На кухне я осмотрел колени — нет ли следов крови. Не обнаружил ничего подозрительного, но на всякий случай протер брюки пятновыводителем. Раздевшись наверху, побросал одежду в корзину с грязным бельем.

Потом целую вечность стоял под душем — сначала горячим, потом холодным.

Изабелла положила мне на грудь свою ладонь, когда я наконец улегся рядом с ней. Ее лицо было близко к моему, и я мог ощущать ее сонное дыхание.

— Как сильно бьется твое сердце! — прошептала она.

— Это оттого, что ты рядом со мной.

Она хмыкнула. Я знал ее реакцию: легкая улыбка, нежная и беглая. Изабелла уже снова уплывает назад, в сон, из которого ненадолго вынырнула.

— Сейчас очень поздно, Р-р-расс.

— Я только три стаканчика пропустил.

— Гм-мм...

— Я люблю тебя, Изабелла.

— Я тоже тебя люблю.

— Нет, я правда по-настоящему тебя люблю.

— Гм-мм. Ты м-м-мой герой.

Сердце в груди забилось чаще и громче. Я помню, что его удары становились все сильнее и сильнее, и наконец что-то подхватило меня и понесло, вместе со звуком шагов, спускающихся по ступеням вниз, в тишину снов.

Глава 3

Следующее утро я провел в полицейском участке Лагуны в ожидании звонка. Я собирался попросить их взять меня с собой на место происшествия. Несмотря на то что формально дом Эмбер находился за чертой города, контракт обязывал власти Лагуны выезжать по звонкам при несчастных случаях и уголовных преступлениях.

Поэтому я явился к шефу, который тут же сообщил мне, что хочет написать книгу. Я польстил ему, но тут же вынужден был прервать разговор и поспешить в туалет, где меня вывернуло наизнанку, для маскировки чего я несколько раз подряд спустил воду. До этого дня ни разу в жизни меня не рвало, а сейчас рвало от одного лишь жуткого отвращения ко всей моей жизни.

Необходимость рассказать о том, что я видел, исповедаться превратилась в острую боль, охватившую целиком область груди, на дюйм правее сердца. Лишь теперь я начал понимать, что чувствует подозреваемый во время допроса. О, как же это тяжело — знать!

Меня тянуло к людям. Я поболтал со следователями — кажется, речь шла о засухе в Калифорнии. Но снова пришлось нестись в туалет, где меня в очерёдной раз вырвало. Потом я перебросился шуточками с одним из сотрудников отдела по борьбе с наркотиками. Потом приставал с разговорами к начальнику охраны, к диспетчеру, к девушкам-контролерам платных автостоянок. Все они поглядывали на меня с подозрением.

Звонок так и не раздался. Никто не доложил об убийстве, совершенном в Риджкресте, в доме 1316. Утро выдалось спокойное, несмотря на то, что день был праздничный — Четвертое июля[5].

«А ведь Эмбер могут не найти еще в течение нескольких дней», — подумал я неожиданно.

Честно признаться, полицейский участок Лагуны не то место, где мне нравится проводить время. Больше всего я хотел бы сейчас оказаться лицом к лицу с Мартином Пэришем — да-да, заглянуть прямо ему в глаза в тот самый момент, когда он получит сообщение об Эмбер.

К полудню я не выдержал и — поехал к нему. Наконец-то я в административном здании в Санта-Ане.

Пэриш сидел за столом и подстригал ногти, когда я вошел. Я знал, что даже Четвертого июля он будет на работе. Марти всегда был чокнутый по части «заработать»: за один праздничный или воскресный день он отхватывал плату как за два рабочих. Делал он это для того, чтобы взять отгул во время охотничьего сезона.

Я положил свой кейс на его стол и вынул из него три коробки новеньких патронов двадцатого калибра. Мои руки были ледяные и — дрожали.

— Вот, купил по случаю, — сказал я, что, кстати, являлось сущей правдой. — Почему-то подумал, они как раз подойдут к твоему браунингу.

Он кивнул, отложил ножницы, встал и пожал мне руку.

Глаза у него голубые. Но сейчас — налиты кровью. Левое веко — чуть ниже правого, что придает ему выражение полусонного состояния. Его кожа, как и всегда, загорелая и слегка обветренная, что свидетельствует о том, что он по-прежнему много времени проводит на свежем воздухе. Ему сорок два года, хотя выглядит он на все пятьдесят. Марти — прирожденный хищник. У него идеальное зрение, отличный слух, сильное мускулистое тело, позволяющее ему при случае действовать с удивительной скоростью и проворством. К тому же он в высшей степени меткий стрелок, обладает, по-видимому, врожденным чутьем дистанции, траектории полета и отклонения пули. Много лет назад, в годы наших общих охотничьих увлечений, мы подарили друг другу по морозильнику и ежегодно заключали пари, чей к концу сезона будет полнее набит дичью (Марти всегда выходит победителем!). У Пэриша — плотные ладони и тупые пальцы плотника, хотя я никогда не видел его с молотком или пилой.

Мешки под налитыми кровью голубыми глазами Марти черны и тяжелы. Бреясь сегодня, он слегка порезался, и маленькая горизонтальная царапинка проходит теперь прямо через острую точку кадыка. Кровь испачкала ворот его рубашки, и потому он сегодня распахнут.

Даже в административном здании, оснащенном кондиционерами, в этот день, Четвертого июля, очень жарко.

— Как Изабелла?

— Держится. Она очень сильный человек.

— Удивительная женщина. Ты недостоин ее.

— Мне часто говорят это.

— Я полагаю, химиотерапию уже провели?

— Осталась еще одна процедура, а потом уже наше дело ждать, каковы окажутся результаты.

— Я восхищаюсь тобой, Рассел. Тем, как ты держишься все это время.

— У меня нет выбора.

— Большинство людей уже давно сдалось бы.

— В поход собираешься или что-то отвлекло тебя?

— Нет.

Марти и в юности говорил негромким голосом, а после того как Эмбер много лет назад оставила его, казалось, стал говорить еще тише. Правда, в возбужденном состоянии или в подпитии он выражает свои чувства громко и бурно. Временами он кажется окружающим — и мне в том числе — чуть ли не тупицей. Но если Марти Пэриш и соображает порой хуже других, он не нуждается в том, чтобы ему что-либо повторяли дважды. Некоторые убеждены, что его мрачная задумчивость, тяжеловесная молчаливость — знак некоего глубокого проникновения в суть вопроса. Лично я в этом не сомневаюсь. Больше того, я всегда верил в то, что в Мартине Пэрише заложена определенная нравственная сила.

После Эмбер он женился на очень симпатичной женщине по имени Джо Энн. Они прожили вместе четырнадцать лет. У них две дочери. Если известное безразличие к женщинам вообще — его отличительная черта, то по отношению к своей семье его поразительная преданность просто удивляет.

Мартин Пэриш довольно замкнутый человек. И к тому же крепко зашибает.

Он указал мне на стул.

— Ну, что у тебя?

Я приготовил себе прикрытие, хотя мое любопытство по-прежнему не ослабевало.

— Эллисоны, — сказал я. Как же странно, как ужасно было то, что я видел и что, как я знал, Марти видел тоже и — не обмолвиться об этом ни единым словом!

— Это было неприятно, — кивнул он.

— Слушай, а вы это серьезно — насчет два-одиннадцать?

— Так оно и было — началось, по крайней мере, именно так.

— Гм-гм.

— Брось ты эти свои «гм-гм», Монро. Ограбление есть ограбление, не зависимо от того, как оно закончилось. Хочешь посмотреть снимки?

— А я думал, ты не предложишь.

Он бросил мне на колени коричневый конверт, и я открыл его.

Мистер и миссис Эллисон — Седрик и Шарин — даже после своей смерти не расстались. Смерть настигла Шарин на середине комнаты — щекой она прильнула к полу. Ее муж отошел в мир иной, припав к ней сверху. Оба они были голые. С их головами и лицами — проделано то же, что и с головой Эмбер. Ледяная волна хлестнула меня по лицу, и на лбу бешено запульсировала жилка.

В фотографиях, запечатлевших последствия преступления, всегда есть что-то даже более непристойное, чем в самом процессе преступления. Масштаб изображения бесконечно уменьшен, но ужас, сконцентрированный на малом пространстве, может быть, из-за обезличенности, становится более личным для каждого разглядывающего фотографии. И при этом всегда возникает ощущение, что ты бесцеремонно вторгаешься в громадный несчастный интимный мир людей. Непосредственно на месте происшествия, по крайней мере если ты полицейский, срабатывает — искупительная, спасительная вера в то, что ты оказался там, как это ни странно прозвучит, лишь для того, чтобы успеть помочь. Что же касается этих фотографий... к восприятию их добавляется еще одна тайна: где именно начинается кровь и кончается плоть, ведь Эллисоны оба — черные...

Позы их молодых сильных тел показались мне зловеще грациозными.

— Как ты думаешь, один пресмыкающийся действовал или двое?

— Двое. Слишком много работы для одного, чтобы быстро управиться: ловили двоих!

— А есть какие-нибудь медицинские... заключения... указывающие на двух убийц?

Марти пристально посмотрел на меня и снова стал орудовать ножницами.

Мы подошли к больному для него месту, и оба прекрасно понимали это.

Одним из последствий моего ухода из полиции и превращения в богатого и известного (ха!) человека явилось то, что полицейские вроде Марти стали утаивать от меня особенно важные факты. Это словно в игру превратилось: если я подозревал что-то такое, о чем им не хотелось бы прочитать в прессе (в то время я подрабатывал репортером в «Журнале Апельсинового округа»), они делали все возможное, чтобы увести меня прочь от этого «чего-то». Если я знал что-то наверняка, они принимались категорически отрицать это. Если же я начинал копать в нужном направлении, они неизменно поворачивали меня в противоположную сторону. Одним словом, игра.

Но данное конкретное обстоятельство — то самое, к которому, как мы оба знали, я подгребал, — было совсем не игрой.

— Да, черт побери, у нас есть медицинские заключения.

— Но если — ограбление, то что именно они взяли?

— Эту информацию я не могу выдать тебе сейчас.

— Не можешь?

— Не могу.

— А что в отношении супругов Фернандез?

— А что в отношении их? — в тон мне спросил Пэриш.

— Могу я взглянуть на их снимки?

Даже если Марти и не захочет показать мне фотографии по делу Фернандезов, то помощник судмедэксперта должен будет показать, и Марти знает об этом.

В воздух взмыли еще два конверта. Я принялся изучать сделанные экспертом снимки Сида и Терезы Фернандез. Возраст обоих — по двадцать шесть. У обоих размозжены головы. Ни один из них не успел даже выбраться из постели. Простыня страшно измята. Сид был укутан в нее, как делает это любой работяга после долгого рабочего дня в мастерской, — Фернандез красил машины. Его голова буквально расколота пополам, и ее содержимое — тут же, на подушке. Терезино — громадной лужей растеклось по полу, голова свисает с постели. Мне показалось, их головы чудовищно увеличились в размерах, и я невольно подумал об Изабелле, представил себе, какая большая должна быть у нее теперь опухоль. Тринадцать месяцев назад она походила на мяч для игры в гольф.

Ну и что лучше: когда умираешь вот так, сразу, или — постепенно, по одной клеточке в единицу времени? Снова мое лицо окатила холодная волна, и, несмотря на то что утром я, как и вчера вечером, принял душ, к этому моменту нашей беседы я успел основательно провонять, как человек, который слишком много знает.

— Совершенно очевидно, действовал один маньяк, — сказал я. — И у тебя наверняка есть медицинские свидетельства, подтверждающие это.

— Мы ничего не доказываем, это делает окружной прокурор.

— Ты уклоняешься от темы разговора.

— И что же это за тема, Расс?

— Речь идет об убийце, совершившем серию страшных убийств.

— Два случая еще не создают серии убийств. Возможно, ты видишь в этих убийствах свою новую книгу, поэтому и надеешься найти чем поживиться.

— Ну сам посуди, Мартин. За один месяц четыре размозженные головы. Все — в одном округе. Все в районе полуночи. Способ проникновения в дом один и тот же — через раздвижную стеклянную дверь, которую из-за жары оставляют открытой. По твоим словам, Эллисоны — ограблены, но никто так и не установил, что именно взято у них. На прошлой неделе я разговаривал с несколькими сотрудниками, и они сообщили мне, что нашли в тумбочке около кровати жемчужное ожерелье длиной в восемнадцать дюймов.

— Наши сотрудники должны держать язык за зубами.

— И ты продолжаешь утверждать: случившееся с Эллисонами — типичное явление? Дело Фернандезов ты уже не называешь ограблением. Взгляни на Эллисонов. Сначала маньяк бьет мужчину дубинкой — чтобы тот не сопротивлялся. Женщина оказывается проворнее, чем он рассчитывал, — вскакивает с постели и пытается бежать. Вспомни, она найдена на полу. Он успевает перехватить ее и начинает избивать. Внезапно на него набрасывается Эллисон, но он раздет, уже избит, а главное — безоружен. Он падает прямо на тело жены.

В эту минуту я увидел Эмбер Мэй на полу кабинета Марти. Совсем близко ко мне... я даже смог снова коснуться ее губ. И такой спазм перехватил мое горло, что мне пришлось откашляться, чтобы справиться с ним.

Марти выглядел не намного лучше меня. Глаза — того тусклого, почти матового оттенка, который появляется от сильного недосыпания. Он уставился точно на то же место на полу, на которое смотрел я.

В самой отдаленной точке сознания возникла догадка, и я позволил ей укрепиться: это Мартин Альберт Пэриш убил Эмбер, и не только ее, но и Эллисонов, и супругов Фернандез.

Жуткое, ужасное предположение, одно из тех, что зарождается глубоко внутри, но постепенно овладевает сознанием и проникает в самое сердце, и сердце начинает биться резче, словно пытается избавиться от страшной ноши. Точно так же сердце реагирует, когда осознает, что ужасное — не сон, не плод больного воображения, а реальное, настоящее.

«Сломанный значок», «От полицейского к убийце». Автор — Рассел Монро.

Боже правый!

— Ты собираешься писать об этом в своем «Журнале»?

— Пока нет. — Я помолчал. — А может, ты и впрямь окажешься прав, — четыре убийства никак не связаны между собой.

— Но чего же ты тогда хочешь?

— Познакомь меня с результатами экспертизы.

— Не могу.

— Потому что у тебя их нет, так?

— У нас они есть, и, если нам удастся увязать эти убийства друг с другом, ты обо всем узнаешь. Рассказать тебе — значит рассказать всему округу. А я, Монро, не собираюсь орать «Пожар!», пока лично не удостоверюсь, действительно ли пожар. Два инцидента, Расс. Я располагаю массой улик, красноречиво свидетельствующих — в деле Эллисонов участвовали два, а может, и три бандита. У Фернандезов — еще один. Мы отрабатываем эту версию. Мы уже предали огласке все, что можно было огласить, и пока нам больше нечего сказать. Неразумно ввергать людей в панику из-за совпадения, быть может, случайного.

— Неразумно позволять им продолжать спать с раскрытыми настежь дверями, когда где-то поблизости бродит маньяк.

Из багрово-загорелого лицо Марти стало болезненно-розовым. Он снова уставился на то место на полу, где «лежало» тело Эмбер. Снова схватил свои ножницы. Щелкнул ими громко.

— Вот черт! — Поднес ко рту большой палец левой руки. — Спасибо за патроны, Расс. Может быть, в октябре вместе постреляем куропаток? У меня к тому времени как раз наберется несколько отгулов.

Марти явно выпроваживал меня, но я даже не шевельнулся.

— О'кей. Держи при себе свои доказательства. Но, по крайней мере, Марти, будь со мной честным. Остался в тебе хоть какой-нибудь здравый смысл или на тебя давит герр шериф?

— Хватит, Расс. Если хочешь знать, чем занимается полиция, возвращайся сюда работать.

— Но что подсказывает тебе твой внутренний голос?

— И где же я прочитаю о том, что говорит мне мой внутренний голос?

— Нигде. Не забывай, что я еще никогда не подводил тебя, равно как и никого другого из тех, кто носит значок полицейского.

— Ты подвел Эрика Вальда.

— У него нет значка.

— Как, впрочем, и у тебя. Ладно, слушай. Группа по связи с общественностью действительно считает дела Эллисонов и Фернандезов однотипными, но я скажу тебе следующее: мы имеем дело с совершенно разными случаями, по крайней мере с двумя разными убийцами, а отнюдь не с одним. Хотя, если быть честным, тот, кто убил Эллисонов, на самом-то деле ничего не похитил.

Догадка переросла в убеждение — Марти просто играет со мной, выдавая мне никуда не годную информацию, чтобы толкнуть меня на неверный путь либо поскорее выпроводить из своего офиса. Мне вдруг пришло в голову и показалось очень странным, почему на всех снимках, которые он показал мне, совершенно отсутствуют стены комнат. Одни лишь тела.

— Ну дай мне хотя бы одну-единственную зацепку об этом парне, Марти.

— Об этих парнях.

— Ну хорошо, об этих парнях.

— Я дал тебе все, чем располагаю сам.

— Но если это произойдет еще раз, как ты тогда будешь чувствовать себя?

— До встречи, Расс. И учти, если я прочитаю хоть строчку о том, что ты здесь узнал, больше никогда ничего не получишь. Надеюсь, я не должен предупреждать тебя об этом.

— Можешь не волноваться.

Я встал, собираясь уходить. Марти рассматривал капельку крови, выступившую на кончике его пальца.

— Ты не видел Эмбер в последнее время? — спросил я.

Не глядя на меня, Пэриш покачал головой.

Зазвонил телефон. Он протянул руку, но прежде чем взять трубку, согнутой в локте рукой смахнул со лба пот.

Я чуть задержался, желая узнать, не об Эмбер ли это сообщение.

— Привет, дорогая, — сказал Марти.

Глава 4

Из машины я позвонил в «Журнал» моему редактору.

Телефоны в машинах предназначены для людей, которым кажется, что они представляют собой большую ценность, чем они есть на самом деле. Но также они нужны и тем, кто не хочет, чтобы их увидели звонящими куда-то или кому-то. Как прошлой ночью не хотел я, чтобы кто-то увидел меня звонящим Эмбер. Или вот как сейчас.

Моего редактора зовут Карла Дэнс. Это невысокая, коренастая женщина, чертовски умная и неизменно уравновешенная. На протяжении десяти лет она выдает мне деньги именно в те моменты, когда я особенно нуждаюсь в них.

Мне она очень нравится, и, думаю, я нравлюсь ей тоже.

Ее отец болен раком, и Карла ухаживает за ним, кроме тех часов, которые проводит на работе. Когда девятнадцать месяцев назад врачи поставили Изабелле диагноз, мы с Карлой провели несколько мучительных часов в баре, расположенном над офисом «Журнала». Кое-какие из ее взглядов, приобретенных собственной тяжелой практикой, помогли мне. Карла уже тогда знала то, что мне лишь предстояло узнать: если у любимого человека запущенный рак, граница между надеждой и отчаянием настолько узка, что пересекать ее приходится в обоих направлениях тысячу раз в день. Подобное способно свести с ума любого.

Также я понял, мы представляем собой закрытое от постороннего глаза общество. Мы — те, кто любит больных раком и ухаживает за ними. Вырываясь из своего замкнутого мира в нормальную жизнь, при встрече со здоровыми людьми, мы надеваем маски оптимистов с дежурными улыбками. Но друг с другом мы можем быть самими собой — слабыми, нуждающимися в поддержке, подавленными из-за того, что любимый нами человек пробудет с нами не так долго, как нам хотелось бы. Мы представляем собой сообщество беспомощных помощников. И все же есть в нашей взаимной связи нечто от веры бойцов, каждый из которых находится один в своем окопе, и что-то очищающее, что я испытал много лет назад в церкви.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал я.

— Воскресный журнал заплатит намного больше, если, конечно, не очень жуткая история.

— Очень жуткая. Я бы назвал мои новости трагичными. Действительно трагичными.

— Убийство?

— Да.

— Эллисоны?

Я не упомянул, что Карла Дэнс, помимо всего прочего, еще и ясновидящая.

— Да.

— По какой причине?

— Он сделал то же самое, что с Фернандезами.

— Расовые проблемы? Они вызывают бурную реакцию. Нам надо быть осторожными.

— Пусть эта история просочится, а там посмотрим, какая будет реакция.

— Меня беспокоит и сама история, и реакция.

— Но сначала мне нужно кое-что другое — пространство для очередного материала о «Дине». Не обязательно на первой полосе.

— Опять «Дина»?

— На следующей неделе ожидается большая игра.

«Дина» — это солидный агрегат, предназначенный для идентификации личности по генетической структуре, который окружная криминалистическая лаборатория купила годом раньше. Он стоил восемьсот тысяч долларов, но пока не выдал и толики серьезных доказательств. Хотя с ним начали проводить эксперименты. За последние два года было два случая отмены приговора высшими калифорнийскими судами и один случай, когда подсудимого оправдали присяжные, поверившие, без тени сомнения, генетической информации. Совершенно ясно предполагалось, «Дина» должна стать ярчайшей звездой в правоохранительной практике округа. Однако ее сияние померкло еще до того, как дело дошло до массовых судебных разбирательств, и никто ни в криминалистической лаборатории, ни в управлении шерифа, ни в команде прокурора не смог поднять голос, чтобы подавить все нарастающий хор критических выпадов. Первый суд, на котором предполагалось ее официально использовать, — дело против насильника Балларда, — должен состояться на следующей неделе. Перед судом предстанет не только обвиняемый, но и сама «Дина». А статья, под именем Рассела Монро, напечатанная в «Журнале», должна поддержать аппарат и помочь создать благоприятную атмосферу для подобной его апробации. Да и лично для меня это довольно выигрышный материал.

— Есть много такого, что позволяет увязать убийство Эллисонов с делом первой пары, да? Из нашей сегодняшней статьи этого не видно.

— Следователи могли бы сделать это, но пока... не хотят.

— Мы опубликуем материал тут же, если и как только они захотят признать это. А для «Дины» я сохраню местечко.

— Спасибо.

Она посоветовала мне поберечь себя и — повесила трубку. Я знал, про Изабеллу она спрашивать не станет, точно так же, как и я не спросил ее об отце: тема рака явно не из тех, которые можно использовать в качестве довеска к деловой беседе, даже если речь в ней идет об убийстве. Для таких разговоров существует другое время.

Затем я позвонил шефу Мартина Пэриша — шерифу Дэну Винтерсу и предложил ему маленькую сделку: основательная, солидная статья про «Дину» в обмен на выигрышную позицию в... я едва было не обмолвился — деле о Полуночном Глазе.

Я развил ему свою мысль.

Он повел себя со мной так, как я и думал, он поведет себя, — словно я дурак: сделал вид, что собирается отклонить мое предложение. Но семена были посеяны и попали в благодатную почву, и это было тем, что имело в данный момент значение. Два года назад я великодушно предложил Даниелу Винтерсу свою не столь уж знаменитую персону (и еще менее солидные денежные ресурсы) во время проводившейся тогда кампании по его очередному переизбранию на пост шерифа. Сейчас он по колени увяз в критических публикациях в свой адрес: тюрьмы переполнены, один судебный процесс за другим, преступность растет, бюджет лишь урезают.

Винтерс умеет помнить добро. Да и мое предложение написать комплиментарную статью заползает под его политиканскую шкуру. И стоить это ему будет не много. В конце концов он произносит те слова, которые я жду от него: что он подумает об этом.

Я включил полицейский сканер, чтобы сразу же услышать сигнал 187 — об убийстве Эмбер.

Когда-то я встроил сканеры в каждую комнату моего дома — сомнительная роскошь, которую я смог себе позволить, получив деньги за экранизацию моего «Путешествия по реке». И в первые годы успешной писательской деятельности я оставлял их включенными постоянно, пока бодрствовал, а частенько даже когда спал. Изабелла быстренько положила конец этому, сразу же после того, как мы поженились. Впрочем, особого труда ей это не стоило — любой мужчина на земле с гораздо большей готовностью предпочел бы слушать сумеречный бархатный голосок Изабеллы, чем гудящий голос диспетчера, называющего индексы совершенных преступлений.

Однако сигнал сто восемьдесят седьмой по-прежнему не поступил. Часы показывали половину шестого, и я начал беспокоиться.

Поэтому я позвонил лос-анджелесскому агенту Эмбер и представился Эриком Вальдом. Эрик, как и я, некогда был приятелем Эмбер.

Я познакомил их, точно так же как ранее Марти познакомил нас.

Знакомство Эмбер с Вальдом произошло шесть лет назад, много позже того, как между мной и Эмбер все было кончено, но я время от времени сопровождал ее на светские мероприятия, впрочем, без всякой романтической заинтересованности с моей стороны. Это была довольно жалкая моя попытка оставить мосты несожженными, но изо всех сил я старался держаться с таким достоинством, словно находился на работе.

Эмбер и Вальд сблизились. Я немного ревновал, но их роман оказался весьма скоротечным, а к тому времени, как он закончился, я влюбился в Изабеллу. Я прочитал заметку о разрушенных отношениях этой пары в колонке светской жизни «Лос-Анджелес таймс». Из профессиональных контактов с Эриком и от случайных знакомых я узнал, что Эмбер удалось основательно окунуть его в болото своих финансовых дел, причем сделала она это столь же уверенно, как в свое время утопила меня в трясине моей собственной страсти.

Эрик Вальд никогда не относился к числу моих кумиров, хотя в данном вопросе я оставался в явном меньшинстве.

Как и большинство тех, кто ведет полусветскую жизнь, Эрик сформировал некий внешний имидж своей личности, который, подобно медной оболочке пули, укрывающей более мягкую свинцовую начинку, помогал ему проходить через все опасности, исходящие от бесцеремонной прессы, от политических деятелей и — в уникальном конкретном случае Эрика — от часто непредсказуемых научных кругов.

Он был профессором в местном университете, читал курс криминалистики. Эту должность он занял двенадцать лет назад, в возрасте тридцати одного года от роду, и случилось это вскоре после того, как ему удалось на практике применить принципы своей диссертации — «Тяга к злу: изменение самосознания в жестоком преступнике» — в успешном разоблачении преступника, успевшего изнасиловать в северной части округа за шесть коротких месяцев восемь женщин. Суть исследования Вальда сводилась к тому, что из-за мании величия некоторых параноидных типов (установленный факт) эти всеми гонимые «гении» склонны к созданию «сценариев», в которых они преднамеренно играют роли, полностью противоречащие нормам поведения, принятым в обществе. Фактически, по мнению Вальда, они творят свое собственное «зло», которое не раз созерцали в повседневной жизни. В то же самое время они стремятся удовлетворить свои внутренние потребности, утверждающие их превосходство над людьми, которые постоянно преследовали их.

По словам Эрика, создается определенный образ подозреваемого. Это представитель среднего класса, с безупречной репутацией (возможно, даже прихожанин церкви). Он начитан. Стремится к более высокой позиции в жизни, чем сумел достичь. А не сумел достичь, вероятно, из-за глубокой аномалии своего характера, а возможно, и из-за внешности.

Все восемь изнасилованных женщин были преклонного возраста, а некоторые и совсем старые. Пока полиция и шериф объединенными усилиями ловили многочисленных подозреваемых, Вальд вдалбливал тезисы в амбициозного чернокожего лейтенанта из управления шерифа по имени Винтерс. Он сумел доказать Винтерсу, что две жертвы насильника как-то связаны с выездной столовой, обслуживающей церковь, которая расположена в северной части округа. Изучение личностей добровольцев-водителей ничего не дало, но Вальд буквально заставлял Винтерса заняться прихожанами, и наконец было установлено, что один из поваров этой столовой идеально подходит к составленному им психологическому портрету.

Им оказался некий Кэри Клаух. Тридцатичетырехлетний холостяк, выпускник юридического факультета католического (!) университета, он трижды нарушал законы штата Калифорния. Казалось, наконец он вернулся к добропорядочной жизни христианина. Жил он со своей бабкой, которая, как выяснилось позже, была подругой трех жертв насильника.

После бесконечных неоплачеваемых часов, растраченных на наблюдение за подозреваемым, Винтерсу наконец удалось захлопнуть ловушку. Однажды рано утром Кэри Клаух приехал на тихую улочку в предместье города, где до восхода солнца просидел в машине. В тот же день, в полдень, Винтерс выяснил: в доме, напротив которого Клаух припарковался, жила одна восьмидесятидвухлетняя старуха, Мэдэлайн Стюарт. Совсем недавно она стала заказывать еду в злосчастной столовой. На следующий вечер Винтерс ждал Клауха в старой развалюхе — «стейшен вэгон» — и, когда в темный предрассветный час Клаух приблизился к дому, задержал его за подозрительное поведение. Добычей Винтерса стали красная лыжная шапочка и пара синтетических перчаток. Он доставил Клауха в управление и после образцовой работы экспертов-криминалистов смог не только установить тождественность волокон лыжной шапочки и тех, что найдены на четырех жертвах, но также и отпечатки зубов Клауха, оставленные им на декоративном деревянном яблоке, которое тот — после изнасилования своей третьей жертвы — по ошибке принял за настоящее!

Эта история, в которой воедино сплелись библейские и научные начала, тут же ожила в аршинных заголовках газет, в телепередачах и даже стала фрагментом программы «Шестьдесят минут». Слава Вальда была стремительна и несомненна.

Годом позже университет штата предоставил ему постоянное место.

Дэн Винтерс был произведен в капитаны — он стал самым молодым в истории штата капитаном и первым среди чернокожих. Клаух же получил сто пятьдесят лет тюрьмы.

Более того, Вальд был утвержден главой резервных подразделений шерифа. Получить эту должность он, не являющийся полицейским, не мог бы ни при каких обстоятельствах: ни купить ее, ни быть на нее избранным. А ему даже выделили кабинет, на том же этаже, на котором сидел только что канонизированный Дэн Винтерс. Он и Вальд тут же развернули кампанию за превращение резервных подразделений во вспомогательные соединения профессиональных полицейских. (Общественность тоже благожелательно отнеслась к этой затее: дополнительные силы правозащитников за те же деньги.)

Я наблюдал за развитием этих событий с неуютной позиции младшего следователя. Неуютной потому, что мне тяжело было ждать того момента, когда я смогу покинуть это учреждение и целиком отдаться творчеству, а также потому, что мое сердце все еще было слишком ранено разрывом с Эмбер Мэй Вилсон. Более того, теперь я часто встречал Вальда во время его поздних визитов в кабинет Дэна Винтерса и находил его — вопреки всем своим предубеждениям — испуганным и симпатичным.

Внешне он производил внушительное впечатление. Принадлежал к числу тех высоких и стройных мужчин, мышцы которых при каждом движении играют, без всяких усилий с его стороны. Он был красив и знал это, но разыгрывал скромнягу, что так нравится телевизионным операторам. Лицо — широкое, мальчишеское, со смешливыми морщинками вокруг рта. Свои волосы — вьющуюся золотую копну — он умудрялся сохранять длинными, хотя и подстриженными аккуратно, что являло собой идеальный компромисс между академической эксцентричностью и консерватизмом учреждения шерифа. По слухам, он имеет черный пояс в довольно сложной разновидности китайско-филиппинского боевого искусства, а также коллекционирует старинное оружие. Но не это производит на людей сильное впечатление, а его ум, который наделен той неожиданной проницательностью, что неизменно сбивает с толку большинство людей, и меня в том числе. Вальд может быть и возмутительно очаровательным, и чертовски противным.

В те давние годы меня особенно поражало одно его удивительное качество, а именно — способность проявлять к людям доверие и получать его в ответ от них. Никогда до него я не встречал человека, который мог бы столь убедительно внушать к себе доверие. По этой весьма специфической причине я предпочитал не очень-то доверять ему.

Когда Эмбер Мэй стала расспрашивать меня о «симпатичном борце с преступностью», я не особенно удивился, хотя и почувствовал раздражение, — тогда я еще не свыкся с мыслью о том, что мне дали отставку.

Эрик Вальд трижды поступал в школу шерифов, и каждый раз приемная комиссия отклоняла его кандидатуру. Об этом прекрасно знали в управлении и даже писали об этом в газете, освещая необычный вклад Вальда в дело идентификации Кэри Клауха. Но сделать никто ничего не мог, так как, оказывается, Эрик страдал пороком митрального клапана сердца, явившимся последствием лихорадки, перенесенной в детстве, хотя по его внешнему виду едва ли кто-нибудь мог бы предположить в нем тяжелую болезнь. В глубине души я даже обрадовался тому, что Вальда отшила медкомиссия. Но его способность компенсировать себе понесенные из-за своего здоровья убытки была просто удивительной — он сам создал себе имидж и должность. И не собирался останавливаться на достигнутом — утверждал, что в один прекрасный день займет штатную должность помощника шерифа, которую занимает Мартин Пэриш. Казалось, его эгоизм и тщеславие не имеют предела.

Что греха таить, меня съедала обида — каких высот он достиг в службе шерифа! Причем не взбираясь с трудом по иерархической лестнице, не проходя всех ступеней, что обязаны пройти простые смертные. Я угадывал в нем дипломата, неуязвимого, непредсказуемого, что ходит выверенными кругами как вокруг меня, так и вокруг сотрудников, способных причинить ему хоть какое-нибудь неудобство и проделавших весь тяжкий путь до занимаемых ими постов. И я вынужден признать также — меня взбесили ум и ясность языка его диссертации. Что скрывать, я попросту завидовал ему.

Правда, при этом я прекрасно понимал, как нелепы его намеки на то, что он станет помощником шерифа, и догадывался: его проницательность в определении характера Кэри Клауха — следствие, по крайней мере отчасти, родственных бурь, происходящих в его собственной, трижды отвергнутой душе.

Четырьмя годами позже, когда я работал над «Путешествием вверх по реке», я убедился в том, что Вальд не так уж и гениален. Он поделился со мной поистине удивительным проникновением в разум убийцы, в тот момент поразившим меня (убийца — сорокаоднолетний полубезработный мясник по имени Арт Крамп), но позже оказалось: большинство «озарений» Вальда лишь запутывают дело, никуда не годятся, просто-напросто отбрасывают следствие назад. Тем не менее я вставил Вальда в свою книгу, чем сильно смутил его.

Зато в процессе долгих бесед с Эриком я понял, почему Эмбер увлеклась им: ее всегда тянуло к мужчинам, которые умеют причинять боль. И с минуты нашей первой встречи с Вальдом я знал: его ярость, если она вырвется на волю, окажется непредсказуемой и неистовой.

...Итак, я позвонил агенту Эмбер Рубену Зальцу, представился Эриком Вальдом и спросил его, была сегодня Эмбер на съемках или нет.

Тот засмеялся, причем так, как могут смеяться лишь очень занятые и очень солидные люди.

— Минутку, — сквозь смех выдавил он, и тут же в трубке зазвучал голос, услышать который я ожидал меньше всего.

— Говорит Эрик Вальд! А вы кто такой?

Я назвался. Эрик тоже захохотал.

У него — низкий, ровный баритон, чем он очень гордится.

Следом за ним снова засмеялся Рубен.

Когда веселье иссякло, я спросил Эрика, была ли Эмбер на съемках или нет.

— Почему ты спрашиваешь?

— Это по поводу Грейс.

Я всегда был неплохим обманщиком. Грейс — дочь Эмбер.

— Почему ты не поговоришь о Грейс с самой Грейс? Она уже большая девочка.

— Я знаю это, Эрик. Только вот найти ее бывает довольно трудно. Я надеялся, Эмбер сможет...

— Найти Эмбер ничуть не легче. Она собиралась работать сегодня, что-то с шампунями... но так и не объявилась. Никто не знает, где она может быть. Рискуя потерять пять тысяч долларов в час, Рубен уже превратился в дрожащий комок тревоги и хищной алчности.

Я постарался придать своему голосу самый безобидный оттенок.

— Может, просто приболела и осталась дома?

— Рубен через каждый час названивает ей. Да и ты, наверное, тоже, если она тебе действительно так уж нужна. Рубен не оставляет попыток. Он даже дома у нее побывал, только что вернулся.

У меня в крови снова заметались демоны.

— Может, проспала?

— Расс, я же сказал тебе, никого дома нет. У Рубена, как у заинтересованного лица, есть ключ от входной двери.

Это было одно из тех мгновений, когда сознание мутится, тяжесть в груди с каждой секундой увеличивается и может раздавить тебя. Возникло ощущение, что мое сердце колотится непосредственно о ремень безопасности. Я врубил кондиционер на полную мощность и направил струю воздуха прямо себе в лицо. Но как же мог Рубен не заметить? Поднимался ли он наверх?

— Ну ладно, — проговорил я, пытаясь контролировать дыхание. — Ты знаешь Эмбер...

— Мы знаем Эмбер, — поправил он меня. — Если я первый разыщу ее, скажу, чтобы она нашла тебя, что ты интересуешься ею. Хе-хе.

— Хе-хе. Я сделаю то же самое.

Попытавшись придать своему голосу нормальный тембр, я сменил тему разговора.

— Что говорит тебе твой внутренний голос по поводу Эллисонов и той мексиканской пары?

— Пока я согласен с полицейскими. Ты с Марти уже поговорил?

— Естественно.

— Я тоже. Еще на прошлой неделе. На мой взгляд, это выглядит ужасно. Травма нанесена тупым предметом. Те, кто делал это, — жестокие люди, очень дерзкие и наверняка безнравственные. Порой они наклеивают бороды. Порой считают себя кем-то вроде туристов, любителей природы. Конечно, у них возникают свои проблемы. Например, с этими самыми тупыми предметами — оставить их или выбросить. Знаешь, что заинтриговало меня? Их жертвы принадлежат к национальным меньшинствам. Чувствую, здесь замешаны расисты, архиконсерваторы, неофашисты из «Общества Джона Бэрча» Апельсинового округа, черт знает кто. В общем, Расс, держись за это дело — может быть, по этим материалам напишешь новую книжонку. Кстати, не далее как вчера я зашел в «Корону». Там твой бестселлер «Под знаком Скорпиона» идет по доллару девяносто восемь центов. В твердом переплете.

Двухдолларовая полка в «Короне»! Да это же просто насмешка! С другой стороны, книга всегда книга — сколько бы она ни стоила, в нее вкладываешь огромный труд, и кое-кто вкладывает свой труд в переплет.

— Не так уж плохо создать книгу! Стоило рискнуть.

— Абсолютно верно. Я купил шесть штук. На подарки, понимаешь?

— Спасибо. Эрик. Ну а ты-то как? По-прежнему наслаждаешься званием финансового короля при Эмбер Мэй?

— Точно. Обсуждение с мистером Зальцом каждой из многочисленных финансовых проблем Эмбер для меня просто бальзам на душу. Неудивительно, что она доверяет мне только незначительные суммы, «жидкую диету», как она сама это называет.

Это мне очень даже понятно. Скаредность Эмбер и ее сверхосторожность во всем, что касается денег, известны мне с самого начала наших отношений — еще когда она была девчонкой и имела все основания именно так вести себя. Я вспомнил едкое замечание Марти Пэриша, сделанное им несколько лет тому назад, после того как Эмбер «оформила» их развод и уплатила ему семьдесят пять тысяч долларов. Со злостью на нее, что она бросила его, Марти в сердцах сказал: «Ее бумажник более тугой, чем ее задница».

Не мог ли он затаить на нее обиду? На то, что бросила его? Или на то, что от своих миллионов отщипнула ему так мало?

И тут же я вспомнил в эту минуту: мне Эмбер тоже предлагала семьдесят пять тысяч — в качестве отступного, лишь бы я отказался от бракоразводного процесса. Впрочем, я и не собирался затевать с ней судебной тяжбы. Но до сих пор помню горько-комичные битвы с ней.

Кстати, что бы не отдал я сейчас, почти двадцать лет спустя, за то, чтобы иметь на своем счету в банке семьдесят пять тысяч долларов!

— Я даже ощущаю исходящий от этих чеков аромат ее духов, — сказал Эрик. — Так и оттрахал бы их, если бы мог задержать у себя. Это поразительно, что такая красивая и яркая женщина может быть такой глупой. Кстати, о красоте. Как Иззи себя чувствует?

— С Изабеллой все в порядке.

— Страховка делает то, что ей полагается делать?

— Да.

— Скажи мне, если вам понадобится моя помощь. Мы, отверженные, должны поддерживать друг друга.

— Мы шибко гордые.

— Только будь поосторожнее, Расс, и больше не пытайся выдавать себя за меня. Для того чтобы тебя боялись, ты недостаточно ловок, красив и опасен.

— Но у меня такой же занудистый характер, как у тебя.

— Мой будет позанудистее. Он исходит из самой моей природы.

— И когда же ты им обзавелся?

Глава 5

В тот вечер я готовил обед для Изабеллы в состоянии угнетения и полнейшего отчаяния.

Наши обеды всегда представляли собой довольно сложные процедуры, потому что Изабелла раньше сама отменно готовила, а сейчас очень любила поесть — стероидные гормоны, которые она принимала, чтобы замедлить развитие опухоли в голове, сильно подогревали ее аппетит. Меню разрабатывала она. Я же лишь следовал ее указаниям, стараясь выполнить их как можно лучше. Служанка обычно готовила завтрак и ленч, после чего уезжала домой. Обеденное время принадлежало нам двоим.

Как и всегда, Изабелла будет сидеть в своем инвалидном кресле и держаться постарается подчеркнуто прямо. К тому времени она уже успеет отдохнуть — в долгом послеполуденном сне, который иногда начинается сразу после ленча. Я стану суетиться, чтобы угодить Изабелле. А когда обед будет готов, откупорю бутылку вина, и мы начнем трапезу с него. И, конечно же, начнется нескончаемый разговор.

Будет все так же, как в старые добрые времена, если, конечно, уместны слова «так же» и «старые добрые времена» после того, как тебя разбил почти полный паралич, почти совсем отнялись ноги, когда тебе поставлен диагноз — «неоперабельная опухоль», когда ты подвергаешься экспериментальным процедурам лечения радиоактивными зондами.

* * *

На самом-то деле все у нас сейчас совсем не так, как в старые времена. Изабелла не может спокойно, даже краем глаза, глянуть на свои фотографии прежних лет. Та улыбающаяся черноволосая женщина, что с них смотрит на нее, кажется ей отмеченной некоей Божьей благодатью, которой она лишилась.

Изабелла никогда не была тщеславна, а если и была, то ничуть не более каждого из нас, и все же собой прежней, такой крепкой и полной жизни, она восхищалась, гордилась, а сейчас эту прежнюю — красивую женщину — видеть не могла.

Она всегда была крупной, но раньше выглядела стройной, несмотря на свои сто тридцать фунтов, теперь же в ней около двухсот, и она выглядит тучной.

В процессе лечения ее иссиня-черные волосы (по происхождению Изабелла мексиканка, и ее девичья фамилия Сэндовал) до плеч, такие красивые, волнистые, выпали — все до последней пряди, а ноги от долгой неподвижности заметно усохли.

Когда-то Изабелла со скоростью сорок миль в час неслась за катером на одной лыже, а сейчас может лишь с большим трудом встать со своего кресла и, опираясь на палку, очень медленно пройтись по комнате. Ни о какой лестнице, что ведет в нашу спальню, и речи не возникает — преодолеть ее она не в состоянии, а потому мы сделали в доме лифт.

Когда в первый раз Изабелла поднималась в нем, она прикрепила к спине пару ангельских крыльев, а над головой пристроила нимб — в этом наряде всего несколько месяцев назад она была на маскараде! На колени положила пластмассовую игрушечную арфу. Стартовала с улыбкой на губах, а выходила из лифта в слезах. Я не сводил с нее глаз, когда она выходила, грудь моя разрывалась от странной смеси любви к этой женщине и страшной ярости от того, что с ней случилось.

Мир Изабеллы находился на грани между необыкновенным юмором и горьким отчаянием. Я был точно в таком же состоянии.

Единственное, чему болезнь не угрожала, так это ее таланту — изумительные звуки пианино наполняли наш дом во второй половине дня, вскоре после того, как Изабелла просыпалась после дневного сна. Она играла Баха и Моцарта, мелодии эстрадных шоу тридцатых годов, Джерри Ли и Элтона Джона, но чаще всего — собственные сочинения, в последний год вызывавшие в моей душе болезненную тоску, какую я когда-либо испытывал при звуках музыки. Когда ее мелодии эхом возвращались к нам от стен и сводов нашего свайного жилья, создавалось впечатление, будто в воздухе парит сама Изабелла, скользит, проплывает сквозь каждую частицу того, что мы называем своим домом. Звучало — ее дыхание, ее сердце, ее жизнь. Она оставила прежнюю преподавательскую деятельность — передвижения оказались слишком трудны для нее, а кроме того, ей не хотелось, чтобы ученики увидели, как она прибавила в весе и что потеряла свои прекрасные волосы. Нет, музыка теперь не являлась профессией для нее, но она была одной из главных вещей, сохраняющих ее рассудок. Вторая, как я понял позже, — я сам.

* * *

В тот вечер она выбрала совершенно невероятный рецепт — бараньи отбивные и кисло-сладкий соус, с которым я так и не смог как следует справиться. Овощи превратились в размазню. Рис сочился влагой, но оставался жестким. Мясо оказалось пережаренным. Всякий раз, заглядывая в свой бокал с вином, я видел перед собой лишь кроваво-красную лужу, растекшуюся по ковру Эмбер.

С бутылкой я расправился довольно быстро.

Мы сидели на веранде, прижавшись друг к другу, и смотрели на море, простиравшееся за южным краем каньона. В тот день Изабелла провела там несколько часов — разглядывала опаленные солнцем холмы.

— Многовато ты сегодня выпил, — сказала она.

— Меня и самого много.

— Но ты уж все-таки будь поосторожнее, Расс, — произнесла она после долгой паузы, — а то получается чуть ли не каждый день... Много больше, чем нужно.

— Я знаю.

— Это меня б-б-беспокоит.

Правда заключалась в том, что в те дни я и в самом деле пил ужасно много. Для меня как бы существовали два изолированных мира — обычный и тот, в который я проникал с помощью алкоголя. Я предпочитал последний. Мир, в котором царят лишь прошлое и будущее и — никакого настоящего, в котором действия одерживают верх над мыслями, а обязанности могут подождать. В нем нет места раку.

Я был пьян, когда прошлой ночью звонил Эмбер. Я был пьян, когда приехал туда. В трезвом виде я никогда бы не сделал этого. В трезвом виде мой мир вообще становился зоной чистого чувства долга и ответственности.

Себя я ощущал чем-то вроде врытого в землю столба. Зато из бутылки неслись мне навстречу голоса сдвоенного мира «вчера и завтра» — мира бездумного ускорения и ничем не сдерживаемой скорости. Я нуждался в движении. Я страстно желал движения.

Поэтому я открыл вторую бутылку. Солнце уже зашло, но сохранялось еще оранжевое свечение. На электрический столб перед домом села огромная птица и уставилась на нас. Мне она показалась омерзительной. Это был гриф, и Иззи назвала его — Черная Смерть.

Она вообще дала имена многим вещам, что окружали нас среди наших холмов. Я бросил, в грифа пустой бутылкой, и он улетел. Бутылка исчезла в зарослях шалфея, разросшегося на наших засушливых холмах.

Как и ожидалось, с развитием строительства к югу и к западу от Лагуны потревоженные дикие звери переселились на наши холмы. Теперь вокруг жило огромное количество оленей и койотов. Олени истребляли розы, койоты — кошек. В небе день-деньской парили соколы и грифы, а совсем недавно я впервые увидел рысь. Прошлым летом я убил на моей стоянке двух гремучих змей и поймал третью, у которой оказалось две головы, ее я подарил лос-анджелесскому зоопарку.

Однажды весенним днем в полдень старая женщина выгуливала своего карликового пуделя, и вдруг ее крохотная собачонка взмыла с тротуара в воздух, зажатая в когтях грифа (не исключено, что это был именно наш знакомец — Черная Смерть). Грифы, судя по отзывам орнитологов, питаются исключительно падалью. Поэтому в местной прессе нападение грифа решили назвать «нападением сокола». Но я знаю старушку, достаточно долго прожившую в каньоне, — уж она-то способна отличить грифа от краснохвостого!

Так как живая природа теснится людьми, сжимается, она пытается сопротивляться — выбрасывает наружу метастазы в виде ужасных, аномальных вещей. Вроде опухоли в черепе Изабеллы. Или Полуночного Глаза.

Я рассказал Изабелле о моем дне — в основном, о толкотне среди полицейских в попытке добыть материал для моей будущей книги — и подошел совсем близко к событиям, произошедшим в доме Эмбер, но эта «близость» все еще оставалась за миллионы миль от случившегося.

— Ты выбрал у-уже тему?

— Нет. Пока что только обдумываю замысел.

— Мне кажется, из тебя получился бы замечательный беллетрист.

— Знаешь, я чувствую соблазн и одновременно боюсь чего-то. Раньше у меня всегда была реальная история под рукой. В беллетристике же я должен выдумывать события и героев сам.

Изабелла надолго задумалась над моей последней фразой.

— Но в этом случае ты можешь закончить ее так, как захочешь, — сказала она наконец. — Герой завоюет сердце своей возлюбленной, а хорошие парни перестреляют всех плохих. И тебе не придется больше навещать жутких преступников в т-тюрьме.

Она попросила добавки. Я готовил еду в кухне и приносил на террасу.

Вне дома Изабелла всегда носила бейсбольную шапочку, чтобы прикрыть наготу своей головы. Мне же ее голова нравилась такой, какая она есть, — ее гладкость и смирение, но, если уж честно признаться, гораздо больше я любил ее, когда на ней были роскошные черные волосы.

Подходя к ней сзади с тарелкой в руках, я замер на какое-то мгновение, в миллионный раз поразившись тому, как все изменилось. Она была похожа на маленького мужчину (возможно болельщика), в лихо заломленной кепке, вглядывающегося в даль — в маячившие на западе холмы. Мне были видны линия ее щеки и неподвижно застывшая в воздухе вилка.

"Боже, я люблю тебя, — подумал я. — Боже, помоги мне любить ее еще больше. Боже, сделай что-нибудь хорошее для нее, или я ручной пилой вырежу твое сердце и скормлю его Черной Смерти. So Jah seh".

— Знаешь, некоторые вещи начинают пугать меня, — сказал я. Вино развязало мне язык. — Документальные истории кажутся мне жуткими созданиями, которые я пытаюсь захватить в плен. Но какое все это имеет значение, даже если я сумею сделать это? Порядка больше нет. Убийцы выбирают своих жертв, повинуясь исключительно воле случая. Хорошие люди, вроде тебя, заболевают.

— Природа вообще жестока, — сказала Изабелла. — Я уже год как оставила всякие попытки разобраться, почему так происходит. Но если бы ты стал писать б-б-беллетристику, то смог бы все это изменить. Например, сделать так, чтобы опухоль появилась в мозгу убийцы, чтобы жена главного героя оказалась красавицей и — стройной, чтобы у нее были черные длинные волосы и чтобы она помогла мужу раскрыть преступление. А еще она могла бы готовить ему еду. Ночами она могла бы ложиться в постель вместе с ним и любить его. Она не превратилась бы в лысую китиху весом в двести фунтов.

— Никакая ты не китиха...

— Ну, похожа на нее. Я смотрю на себя в зеркало и не могу поверить в то, что это действительно я.

— Как только перестанешь принимать гормоны, сразу же сбросишь вес. Это не твоя вина.

— Неудивительно, что ты так много пьешь. Возможно, я тоже пила, бы, если бы мне приходилось так часто смотреть на себя!

Так она и сидела, моя Изабелла, в своем инвалидном кресле, некогда красивая женщина, а теперь искалеченная раком и лечением, и слезы текли по ее щекам и капали с подбородка.

Невропатолог предупреждал нас о перепадах в настроении: вызваны они лекарствами. Перепады — неточное слово.

Я опустился на колени рядом с ней и положил голову ей на колени.

На Центральном пляже начался фейерверк по поводу празднования Четвертого июля, и в небе через ровные промежутки времени, следом за глухими выстрелами из орудий, распускались яркие бутоны огней. Но — на фоне этих огней, в красных всполохах взрывов, я видел лишь лицо Эмбер.

Неожиданно я подумал одновременно об Эмбер и Изабелле, о том, насколько не похожи они были, совершенно не похожи, — необычные обстоятельства привели меня к каждой из них. Что привлекло меня к Эмбер — так это ее таинственность, ее странная эфемерность, ее абсолютное одиночество в этом мире. Она почти никогда не рассказывала о своей семье, и за все те годы, что мы были вместе, я ни разу не встретился ни с ее родителями, ни с ее сестрой, жившей, по словам Эмбер, во Флориде. Лишь однажды она чуть-чуть, и очень неохотно, приоткрыла передо мной завесу — сказала, правда с естественным для нее высокомерием, которое так шло ей, что ее сестра (кажется, звали ее Элис) единственная на земле женщина красивее, чем она. Между ними возникла какая-то размолвка, завершившаяся полным отчуждением, но Эмбер не остановилась на деталях, не объяснила, в чем заключалась эта размолвка. Она никогда не звонила своим родным, даже в праздники, никогда не писала им, никогда не вспомнила, что скучает по ним. Настоящая фамилия ее была Фульц, но, достигнув положенного возраста, Эмбер поспешила заменить ее на Вилсон.

Мне хотелось защитить ее. Хотелось помочь ей, наладить хоть какие-то человеческие связи между нами. Я был уверен, что смогу заполнить чудовищную пустоту, окружающую Эмбер Мэй. И лишь много позже понял: она не хочет, чтобы эту пустоту кто-то заполнил.

Годы спустя, познакомившись с родными Изабеллы, я увидел разительное отличие одной семьи от другой. В семье Изабеллы главное — внутреннее единение, а границы между тем, где кончается Изабелла и начинаются ее родители — Джо и Коррин, — сильно размыты: и там, где Эмбер оставалась одинокой, смутно-неконкретной и постоянно меняющей свою кожу, Изабелла неизменно твердо стояла на ногах, поддерживаемая своими родными, уверенная в будущем, довольная ими и самой собой. Едва влюбившись в Изабеллу, я с чувством безмерной благодарности окунулся в этот океан любви и взаимной нежности, дивясь порой тому, как меня могли увлечь замкнутость и скрытность Эмбер.

И в то время, как я сидел на веранде, уткнувшись в колени Изабеллы, я испытывал гордость за нее и за себя, поскольку мне хватило здравого смысла жениться на ней.

— Когда ты вечерами ездишь в город, ты поглядываешь на других д-девушек?

— Нет. Я думаю только о тебе.

— Тогда зачем же ты туда ездишь?

— Иногда мне необходимо выбираться из дома.

— Меня это задевает больше, чем все остальное. То, что тебе необходимо уезжать от меня. Помнишь, как мы привыкли быть всегда вместе?

— Мы и сейчас вместе. И всегда будем вместе.

— Но ты все же испытываешь потребность иногда уезжать, и я это понимаю. Знаю, ты должен одевать меня по утрам, когда тебе хочется читать, и тебе приходится покупать продукты и выполнять массу других дел по дому, да и за мной тоже приходится убирать. А вечерами тебе приходится г-г-готовить еду, а потом мыть посуду. И никакой светской жизни у тебя теперь тоже нет, потому что мне не хочется, чтобы люди видели, в какую свинью превратилась твоя жена. Да, мне не хочется, чтобы к нам приходили друзья и знакомые. Знаю я и то, что тебе, Расс, хотелось бы иметь детей, — и мне самой, даже больше, чем тебе, хотелось бы иметь их. И еще я знаю, теперь, когда ты заглядываешь в будущее, ты видишь там лишь то, как мне становится все хуже и х-х-хуже. Порой я не могу смотреть на тебя. В твоих глазах так много сожаления и ненависти! Меня это очень пугает.

Я выпил еще.

— Из, моя ненависть относится не к тебе. Это — твоя болезнь. А сожаление — о том, что мы с тобой собирались в нашей жизни сделать.

— Как бы мне х-х-хотелось все это изменить! Я так с-с-старалась быть с-с-сильной. Я хочу сказать...

— Я знаю. Маленькая, ты делаешь все, что ты в состоянии сделать.

Ее речь быстро ухудшалась.

Она еще долго ласкала мои волосы.

Фейерверк взрывался разноцветными огнями, тут же падающими, словно кометы, на холмы. Новые вспышки взметывались сквозь тьму вверх, оставляя после себя дымящиеся следы.

Время от времени взвизгивали койоты, находившиеся на неопределенном от нас расстоянии, их крики безумно звучали в ночи.

Я смотрел на холмы и следил за очертаниями нашей Леди Каньон. Это был один из любимых видов Изабеллы.

Вечерами два холма, расположенные один непосредственно за другим, превращались в беременную женщину, лежащую навзничь на фоне неба; песчаник казался ее волосами, дубы — грудями, а огни города, распыленные между ее ногами, превращались в мягкое свечение в том самом месте, где должно быть лоно. Изабелла сама придумала ей имя. Но в свете дня ее нельзя было увидеть.

Изабелла даже звуку, порожденному ветром, дала имя. А может быть, то был не ветер, а крик потерявшегося, не туда забредшего зверя? Звук этот напоминал пронзительный стон, что ночами порой вырывается из глубин каньона. Иззи назвала его Человеком в Темноте.

— Как красива сегодня наша Леди Каньон! — сказал я.

Всхлипывания прекратились. Изабелла глубоко вздохнула, и я почувствовал, как она содрогнулась.

Она тоже любуется фейерверком!

Трудно описать, что я чувствовал тогда, стоя на коленях около Изабеллы. Знаете ли вы это чувство полной беспомощности, когда тот, кого вы любите, сильно страдает, а вы ничем не можете помочь ему? Проклинали ли вы когда-нибудь Бога за то, что Он сделал? Содрогалось ли ваше сердце от такой сильной любви и одновременно от такой ярости, что чувства эти сливались воедино и вы не в состоянии были отделить одно от другого?

И еще позвольте мне сказать вам следующее: не имеет значения, каково мое отчаяние, я знаю, оно не идет ни в какое сравнение сее отчаянием; я знаю, я следую за ней по надежным сходням, тогда как ее непреодолимой силой влечет в глубокую темную воду. Изабелла — тот человек, с которым все это случилось; Изабелла переживает весь этот кошмар. Изабелле, не зависимо от того, что чувствую и говорю я, суждено пройти через все это в полном одиночестве. И она знает об этом.

— Ну вот и прошла моя вспышка, — наконец сказала она. — Что у нас на д-д-десерт?

* * *

К девяти часам я перемыл посуду, помог Изабелле раздеться, уложил ее в постель и почти прикончил бутылку вина. Сердце мое билось все быстрее и быстрее — с болью ощущал я его сумасшедший ритм. Я представил себе, как морской ветер ударяет мне в лицо, как мимо проносятся различные предметы. Я был ничем не стесненным духом, который вместе с ветром несется по каньону Лагуна. Я был созданием, лишенным всякой совести. И был свободен.

Я поцеловал Изабеллу и пожелал ей спокойной ночи.

— Только не задерживайся, — попросила она. — И не улыбайся грудастым блондинкам.

— Не беспокойся, я буду хорошим.

Глава 6

Я поехал в южную часть Лагуны и припарковался, не доехав сотни ярдов до уединенного особняка Эмбер. Он выглядел точно так же, как и прошлой ночью. По-прежнему из глубин его пробивался лишь один-единственный слабый огонек. Рубен Зальц явно не входил в ее спальню, нет, ну конечно же нет! Он остановился в дверях, позвал ее, ответа не получил, может быть, поднялся до середины лестницы, и тут смутный страх от пребывания в чужом доме без приглашения повернул его назад.

Я отхлебнул из фляжки. «Со всей моей любовью. Изабелла».

Внутренний голос подсказывал мне уматывать отсюда, возвращаться домой, ко «всей своей любви», и вообще попробовать спасти себя. Но голос этот был слаб и заглушен алкоголем. Да, мне нужна любовь Изабеллы, но я хочу и еще чего-то большего. Сейчас мне необходимо заполучить тот самый другой мир — мир скоростей, мир без истории и без совести.

Я вынул из багажника перчатки и надел их.

Вниз по тротуару, через калитку, по круглым бетонным плиткам, за угол дома и — во внутренний дворик...

Та же половина луны, как и накануне, ну, может быть, чуть более яркая.

Стеклянная дверь плотно прикрыта, сетчатая — тоже. Я надавил пальцем на сетку — образовалась щель и тут же плотно сомкнулась.

Оказалось, и дверь и перегородка не заперты. По тому, что их невозможно запереть снаружи, я понял: тот, кто побывал здесь после вчерашней ночи, не хотел, чтобы его увидели выходящим через парадный вход.

Рубен?!

Я отодвинул обе двери и ступил внутрь. Подошел к лестнице и стал подниматься. На лестничной площадке на минуту остановился, чтобы послушать, не посылает ли мне дом каких-то сигналов. Внутренний голос снова велел мне уносить ноги. Я заглушил его и двинулся прямо к двери в спальню. Снова на лбу запульсировала жилка. Я вошел в комнату, щелкнул выключателем.

Постель оказалась убранной.

Стены и зеркало сияли первозданной чистотой.

На том месте, где в последний раз я видел Эмбер, лежал новый половик. Эмбер исчезла.

Внутри меня словно всколыхнулось адское нечто, понеслось вместе с кровью по жилам, испепеляя меня, — ощущение такое, будто все мои клетки разом заработали в отчаянной попытке съежиться, убраться, спрятаться внутрь себя. В нос ударил какой-то сильный запах, но мне понадобилось не более секунды, чтобы понять, что это такое. Свежая краска.

Я заметил новый коврик у себя под ногами. Опустился на колени и приподнял его. Пятно. Но пятно — такое слабое, что оно не видно совсем, если чуть податься в сторону и посмотреть на него под другим углом. А может, это и в самом деле просто тень? Я положил половик на место — в точности туда, где он лежал.

Лишь теперь я осознал, что едва дышу. В ванной включил свет, чтобы увидеть в зеркале свое потное, пожелтевшее лицо. Глаза принадлежали кому-то, кого прежде я никогда не встречал, да и не хотел бы встретить.

В этот миг, когда я смотрел на себя в зеркало, дверь позади меня с грохотом захлопнулась, и я ощутил жесткую сталь револьверного дула, уткнувшегося в основание моего черепа.

— Поворачивайся. Только медленно.

Я узнал этот голос. Одновременно со звуками перед моими глазами возникло лицо его обладателя. Родилось такое ощущение, что моя башка вот-вот взорвется изнутри. Я очень медленно повернулся и развел пустые руки.

— Привет, Марти, — сказал я.

— Монро...

Мартин Пэриш выглядел еще хуже моего. От него пахло джином. На нем были трусы и — больше ничего.

— Прекрасная одежда, — сказал я.

— Ты арестован за... за... за...

— За что, Марти? Опусти пистолет.

— За взлом чужого жилища и...

Я протянул руку. Подчиняясь исключительно интуиции, отвел дуло револьвера от своего лица и, обойдя Марти, вернулся в спальню. Оттуда я взглянул на Марти и не узнал его: он по-прежнему стоял перед зеркалом, плечи его поникли, руки повисли вдоль тела, а на лице застыло выражение полнейшего замешательства.

— Разговоры о взломе и ограблении — чистое дерьмо, — сказал я. — Если уж ты действительно собираешься арестовать меня, то не иначе как за убийство Эмбер. Но в таком случае тебе придется объяснить, что ты делал здесь сегодняшней ночью и — прошлой тоже. Я видел тебя, Марти.

Пэриш повернулся и прямо посмотрел мне в лицо. У него был взгляд человека, который видит не далее чем на фут перед собой.

— Все это не так, как ты представляешь себе. Ты не осознаешь того, что видишь.

Я не смог удержать улыбку.

— И что же такое, черт побери, я вижу, Марти?

— Я не делал этого. Клянусь Богом, не делал.

— Кто же тогда сделал это?

— Клянусь Богом, не знаю. — Он поднял револьвер — «магнум» сорок четвертого калибра с двухдюймовым дулом, который я всегда считал до нелепости громоздким оружием, — и принялся изучать дульный срез.

В какую-то долю секунды у меня в голове промелькнула мысль — он собирается покончить с собой! — но он тут же уронил руку вдоль тела.

В жизни найдется не так уж много ситуаций, подобных этой, которые могли бы так сильно испугать, как пьяный мужик в трусах и с револьвером в руке.

— Марти, где твоя одежда?

— Под кроватью.

— Под кроватью?..

— Да, я был...

В наступившей короткой паузе перед моим мысленным взором замельтешила вереница столь странных предположений, что я едва успевал удерживать их в себе.

— Ну так одевайся и пошли отсюда. Думаю, мы оба нуждаемся в разговоре.

Пока Марти одевался, я проверил душ и ванну: за последние несколько часов ими явно никто не пользовался, если, конечно, после пользования их основательно не вычистили. Персикового цвета полотенца Эмбер были совершенно сухи. И раковина — тоже. И под трубой не оказалось даже следов влаги.

Я вернулся в спальню, оторвал от кончика кисти нового половика пару ниток и засунул их в бумажник между двумя банкнотами. Потом подошел к стене и потрогал свежий слой краски, скрывшей надписи прошлой ночи. Чемоданы Эмбер все так же стояли у порога. Я просмотрел их содержимое. Самые необходимые вещи, какие обычно люди берут в дорогу! Но куда она собралась ехать?

Заправляя рубашку, Марти искоса наблюдал за моими действиями. Снедаемый любопытством, я встал на колени и заглянул под кровать. Ничего не увидел, кроме маленького плоского квадратного предмета, который лежал в нескольких дюймах от моего носа. Взяв его за уголок, я понес его в ванную. Оказалось, это то самое, что я и предполагал: склеенные воедино три эластичные завязки, которые вы получаете вместе с мешками для мусора. Их я тоже спрятал в бумажник. Внезапно меня словно окатило сильным ветром. Пошарив руками по ковру рядом с тем местом, где лежала Эмбер, я на ощупь обнаружил то, чего никогда не разглядел бы глазами. Это был крохотный винтик, вроде тех, которыми пользуются ювелиры и часовщики и который зарылся в волокна берберовского ковра. Кончиками пальцев я извлек его, осмотрел покрытие из красноватой меди и — опустил в футляр для ручки, с которой не расстаюсь. Там у меня хранится уже целая коллекция аналогичных винтиков-шпунтиков, поскольку мои собственные очки то и дело разваливаются и мне частенько требуются запчасти.

Мы спустились с холма и вошли в один из пляжных баров. Он стоит прямо на песке, и из него можно любоваться белой водой, темным горизонтом, чистым, искрящимся звездами небом. Вода, правда, совсем не белая, а бледно-фиолетовая и словно светится изнутри.

Я был под хмельком и протрезвел в тот самый миг, когда припарковал машину у дома Эмбер. Но Марти оставался основательно пьяным и не хотел останавливаться на достигнутом. Он заказал себе двойной бренди. Я предпочел кофе.

— Сначала ты говори, — сказал я. — Как ты оказался там прошлой ночью?

Марти одним глотком опорожнил половину бокала.

— Она никогда не выходила у меня из головы, — сказал он. — Я так и не выбросил ее из своей жизни, — повторил он то же самое, но другими словами. — Он смотрел на меня и держал в поднятой руке бокал. На его большом пальце красовалась нашлепка из пластыря. Бритвенный порез оставался на прежнем месте — косая корочка проходила прямо по кадыку. — Поэтому я позвонил ей, но услышал лишь голос на автоответчике. И тогда я решил послать все к черту и поехать к ней. В последнее время мы с Джо Энн что-то не в ладах. Я привык любить ее, но сейчас не знаю, люблю ли. Извелся весь, постоянно думаю о том, что с нами будет.

«Хорошо, что Марти пьян», — неожиданно подумал я.

— И это через пятнадцать лет после того, как у тебя с Эмбер все закончилось? — спросил я.

— Да. А для тебя и вовсе все двадцать. Признаюсь, Монро, крепко я тебя тогда ненавидел.

— Я знаю. Но замуж-то она все равно вышла не за меня, а за тебя.

— Да. Один счастливый год. А потом она ушла.

— Такова Эмбер.

Марти допил остатки бренди и сделал знак барменше повторить. Он ждал, когда она принесет.

— Прошлой ночью я подъехал к ее дому и некоторое время просидел в машине. Там была еще одна машина, которая стояла прямо перед калиткой, — открытый «порше». Красный.

— Номер ее записал?

— Зачем мне записывать какой-то номер. Это машина Грейс.

«Грейс, — подумал я. — Милая, неконтролируемая, нераскаявшаяся Грейс — подлинное дитя своей матери, начиная от безупречной, оливкового цвета кожи и вплоть до грешной души».

— Где-то в половине двенадцатого она вышла из дома, села в машину и укатила.

— Боже правый, Марти! Значит, она видела то, что видели мы?!

Мартин снова отхлебнул из бокала и стал шарить по карманам в поисках сигарет. Я дал ему прикурить.

— Должна была видеть. Она явно спешила. Проходя через калитку, она резко оглянулась назад — ну как она всегда делала, — после чего направилась прямо к машине. Пару секунд постояла, доставая ключи. Я не хочу верить в то, что она могла убить ее, но — она была там! Была и никому не сообщила об увиденном.

— Ты тоже там был и тоже никому не сообщил.

— Как, кстати, и ты. Может, ты хотя бы мне скажешь почему?

Во многом мой рассказ дублировал рассказ Марти, отчего могло показаться, что я передразниваю его. Чем дальше я рассказывал, тем мое влечение к Эмбер представлялось мне все более ребяческим, сентиментальным и — вероломным... Внезапно мне сделалось стыдно, что я мог поддаться соблазнам, созданным мною самим. На какое-то мгновение я как бы увидел нас со стороны, Марти Пэриша и себя, — двух бывших любовников красивой женщины, лелеявших свои маленькие обиды, холивших свои крохотные надежды, разжигавших старые факелы, выволакивавших на свет Божий каждый потерянный миг идеализировавшегося нами нашего прошлого лишь для того, чтобы мы смогли вспомнить, как же хорошо было жить с сердцем, разбитым Эмбер Мэй! Это показалось мне отвратительным. К концу своего рассказа я возненавидел себя.

— А может, Эмбер и подцепила нас лишь потому, что знала, как мы будем тосковать по ней? — сказал Марти.

— А может, Эмбер была просто эгоистичной стервой, от которой нам нужно было держаться подальше?

Марти пьяно кивнул.

— Смешно все же, что ты говоришь это тогда, когда ее уже нет в живых.

— Марти, скажи, что за чертовщина происходит? Получается, ее кто-то увез?

— Отчистил ковер. Постелил новый половик.

— Покрасил стены.

— Отмыл зеркало.

— Закрыл стеклянную и сетчатую двери.

— Увез ее.

«В мешке для мусора», — подумал я, а вслух сказал:

— Застелил постель.

— Боже мой, Расс, она ведь собиралась куда-то уезжать. Что же мне делать-то? Я ведь женатый человек, я хочу сохранить свою семью. У меня есть работа, на которой я хотел бы удержаться. Я нашел свою бывшую жену мертвой и не могу сказать ни слова, или говно зальет то, что мне дорого. Я не собираюсь из-за Эмбер терять все, что создал за эти годы. Однажды она уже отняла у меня все, что я любил. Я заплатил сполна. Боже, как же мне надо еще выпить!

— Пожалуй, я составлю тебе компанию.

Марти заказал по паре двойных порций. Я знал только одного человека, который мог выпить столько же, сколько выпивал Мартин Пэриш, и при этом оставался на ногах. Я был свидетелем того, как Марти однажды на вечеринке поспорил, что сможет за один присест «уговорить» пятую часть галлона «Блэк лэйбл», сделать сто отжиманий от пола и при этом не сблевать. Он проделал все это и все же пари проиграл, поскольку я выпил целый галлон, сделал сто пятьдесят отжиманий и тоже удержался, чтобы не сблевать. Более того, в тот вечер я смог самостоятельно дойти до дома, тогда как Марти завалился спать со своей подружкой, которую он привел на ту вечеринку. Разумеется, это была Эмбер Мэй Вилсон. Какими же молодыми и глупыми мы были!

Теперь мы повзрослели.

— Марти, ты можешь объяснить... э... ну почему ты был не совсем одет?

Марти снова приложился к бокалу.

— Знаешь, я никак не мог поверить в то, что увидел прошлой ночью. Это подобно тому, как если бы... она...

Я закрыл глаза, с головой забрался под покрывало... и тут услышал: кто-то поднимается по лестнице.

— Ты забрался под покрытию, и тебе показалось... что?

— Что она должна быть там.

— И это твой ответ?

— Да. Так.

— Мартин, ты просто больной пес.

— Да, я знаю.

— Давай немного прогуляемся.

Я расплатился с барменшей, мы вышли на берег. Я повел его на юг, к скалам. Мы повернули к маленькой бухте, которая скрывала нас от остального берега. Когда Марти почти поравнялся со мной, я изо всех сил ткнул его локтем под дых. Он сложился пополам, и я довольно резко ударил его локтем в лоб. Я схватил его за волосы, подтащил к берегу и ткнул головой в воду. Снова вцепился ему в волосы и придавил коленом. Он судорожно заглатывал воздух раскрытым ртом, когда я отпускал его. Но я снова тыкал его лицом в воду.

— Время сказать правду, Марти. Ты убил ее?

— Нет...

— Давай говори, я же твой друг.

— Нет...

Тогда я снова ткнул его лицом в воду, позволив ему на сей раз основательно напиться из океана. Несколько мгновений он даже не сопротивлялся. Он пускал пузыри. Когда я снова выволок его на поверхность, он судорожно вдохнул, и из него полилась вода. Я снова спросил, убил ли он Эмбер.

И снова он повторил:

— Нет.

Очередная порция купания, на сей раз более спокойная.

Течение помогало нам, поднимало нас одновременно и одновременно выталкивало назад на песок. Я снова рванул его за волосы.

— Так какого же черта ты делал у нее в доме прошлой ночью? Но только не говори, что ты должен был увидеть ее.

— Я должен был увидеть ее. Клянусь.

Я еще крепче надавил ему на спину.

— А сегодня ночью ты решил прийти снова, да? Для чего, Марти? Для чего?!

— Я никак не мог понять, почему... не мог понять, почему никто не сообщил... а может...

— Что «может», Марти? Что?

— А может, на самом деле я ничего не видел, а думал, что видел? Может, просто мне все это показалось? Сегодня утром я почти ничего не помнил. Я надеялся на то, что просто упился до чертиков и на самом деле ничего... не видел...

— И тогда ты разделся, забрался в ее постель?..

Теперь Мартин Пэриш стонал, но то был не стон из-за физической боли, а стон ужасной душевной муки.

— Мне было нужно... мне требовалось хотя бы на пять минут пережить все то, что я когда-то чувствовал. Я любил ее. Я не знаю... Это всегда... срабатывало. Я не знаю... понимаешь, я делал это и раньше.

— Что делал? Забирался в ее постель?

— Только когда ее не было дома.

— О Боже правый!

Накатившая волна оказалась более сильной и оторвала меня от него. Я стоял, пытаясь удержать равновесие, и тянул Марти за брючный ремень. Так мы проковыляли по пляжу несколько футов, после чего он рухнул на песок, кашляя и тяжело дыша. Я опустился перед ним на колени и рванул его за воротник рубахи к себе, в результате чего мы оказались лицом к лицу.

— Марти, у нас уже пятеро зверски убитых. Скажи, этот парень так же разрисовывал стены Эллисонов и Фернандезов?

Мартин лишь покачал головой. Он был достаточно пьян для того, чтобы признаться в том, что он голый залез в постель убитой женщины, которой там уже не могло быть. Но он был недостаточно пьян для того, чтобы нарушить установленные правила и допустить утечку в прессу тех сведений, которые преступник оставил после себя на двух — а может, и на трех — местах преступлений. Внутренние тормоза Марти оказались сильнее, чем я предполагал.

— А может, Эмбер просто встала и ушла? — с рыданием спросил он. В лунном свете у него лицо — как у ребенка, как у слюнявого младенца, у которого наконец-то прекратился очередной приступ плача. — Может, все это лишь какая-то инсценировка? Она ведь прекрасно знает все эти голливудские штучки. И это был самый обычный трюк.

Я сильно встряхнул его.

— Марти, она мертва. Но никто не знает об этом, кроме тебя, и меня, и Грейс, и еще того, кто охаживал ее дубинкой. И никто об этом ничего не узнает, если, конечно, тот, кто увез тело, не спрячет его там, где мы сможем найти его.

Теперь Марти исправно кивал. Я решил отпустить его. Он обхватил руками колени и склонился над ними. Некоторое время раскачивался взад-вперед. Он был жалок.

— Нам необходимо поговорить с Грейс, — сказал он. — Нам нужна Грейс.

«Это уж точно», — подумал я. И сказал:

— Я найду ее.

— Ты должен сделать это, Расс.

— Я сделаю это.

— Поскольку она — твоя дочь.

— Да, поскольку она — моя дочь.

Глава 7

Красный «порше» Грейс стоял на моей стоянке, когда я подъехал к дому, а сама она прислонилась к машине.

В груди возникла тихая тревога. Я не видел Грейс уже год. Редкие телефонные звонки... это все, чем она одаривала меня.

Несмотря на то, что ночь выдалась душная и влажная, Грейс куталась в парку с мехом на воротнике. Плечи — приподняты, лицо зарыто в мех, руки — в карманах.

С самого рождения нашей дочери Эмбер предъявила на нее исключительные свои права — захватила ее, присвоила. Не с рождения, фактически до него — на пятом месяце беременности Эмбер сообщила мне эту сногсшибательную новость и тут же... лишила всех прав. Впервые я увидел Грейс, когда ей было уже две недели, а второй раз — лишь два года спустя. Эмбер брала ее с собой в Париж, в Рим, в Нью-Йорк, в Рио, в Лондон, в Сент-Барц, в Киттс и в Томас. Первые слова, обращенные ко мне, Грейс произнесла в возрасте четырех лет. Она сказала, скромно подставив мне щеку для поцелуя: «Очень рада видеть тебя, Рассел». Это был один из наиболее странных и одновременно острейших моментов в моей жизни: я наклонился, чтобы поцеловать это повернутое в профиль лицо, так похожее на мое, а ее карие, с длинными ресницами глаза с подчеркнутым самообладанием и невыразимой скукой смотрели в окно — созерцали небо — и на меня так и не взглянули. В тот момент я почувствовал, как умерла маленькая частица моего сердца. Грейс всегда обращалась ко мне только так — «Рассел» — и никогда, ни разу не назвала меня «отец», или «папа», или тем более «папочка».

Чуть позже, в тот же самый вечер, в ночь, когда Грейс исполнилось четыре года, Эмбер и я пошли прогуляться по холмам, что простираются за Лагуной, и между нами произошла, пожалуй, самая главная во всей нашей совместной жизни схватка. Борьба разгоралась по мере того, как мы удалялись от дома, — каждая из сторон стремилась к победе. Моя позиция сводилась к тому, что Эмбер похитила у меня дочь, и я требовал, чтобы она позволила мне общаться с Грейс. Каким же наивным я был в свои двадцать шесть лет, полагая, что вернуть мне дочь может кто-то, но не сама Грейс!.. В то время в моем распоряжении не было соответствующих инструментов, чтобы определить ту дистанцию, на которую она уже успела от меня удалиться. Эмбер же утверждала, что я имею прав на Грейс не больше, чем пчела, опылившая цветок, и что сам я лишь оставил эту пыльцу. Она так и сказала: «Оставил пыльцу». В тот вечер мы в кровь избили друг друга, хотя, должен признать, Эмбер первая ударила меня. Над каменистой тропой сияла полная, холодная как лед луна, и я до сих пор помню, как поблескивал черной влагой тот камень, который был у нее в руке.

После этого почти пять лет я не видел ни Эмбер, ни Грейс.

* * *

— Привет, Грейс, — сказал я, выходя из машины.

— Привет, Рассел, — откликнулась она. Двинулась ко мне — ее каблуки цокали по асфальту. Как четырнадцать лет назад, она подставила мне щеку для поцелуя. Кожа ее была холодна и источала сильный запах — сугубо женский аромат, смесь духов и нервного напряжения.

Грейс довольно крупная женщина, ростом примерно пять футов и десять дюймов, с телом атлетического сложения и очаровательным лицом. Как и у матери, у нее прекрасные темные вьющиеся волосы.

— Извини, что только сейчас объявилась. Должно быть, кажусь тебе призраком.

— У тебя все в порядке?

— Конечно, нет.

— Заходи.

— Спасибо.

Я оставил Грейс в своем кабинете, а сам поднялся наверх, чтобы посмотреть, как там Изабелла. Она крепко спала. Я постоял около нее, глядя на ее зарывшееся в подушку лицо. Мне была видна изогнутая рукоятка ее прислоненной к постели палки. И в миллионный раз я задал себе вопрос: как мог Господь Бог устроить это для нее, как мог покинуть ее?

Изабелла не обрадуется, если увидит Грейс у нас утром: она уверена в том, что и Эмбер, и моя дочь — худшие разновидности манипуляторов, и на протяжении всех лет нашего супружества ее раздражает, когда я упоминаю о ком-нибудь из них.

В самом деле, лучше не сводить их вместе.

Грейс рассматривала мой книжный шкаф, когда я вернулся в кабинет. В чистом, накаленном добела ярком свете я заметил, что она бледна и производит впечатление какой-то влажно-липкой. На ее висках — росинки пота, а верхняя губа слегка поблескивает.

— Самое время открыть бар, — сказала она.

— Чего бы тебе хотелось?

— Если можно, сухой вермут со льдом. Только как следует перемешай.

Я сделал два коктейля и принес в кабинет. Она расстегнула парку, но так и не сняла ее. Я внимательно разглядывал ее, пока она шла через комнату за бокалом, как всегда испытывая изумление при виде части себя самого в ней.

Грейс красива и молода — ей восемнадцать. Она сильна, спокойна. От Эмбер она унаследовала лицо, разве что оно оказалось немного пошире — влияние кровей рода Монро. Как и у Эмбер, у нее прекрасно отточенные скулы, пухлый расслабленный рот, прямой узкий нос. Но кое-что в ней есть и от меня: густые невыразительные брови, ясные карие глаза, которые порой кажутся беззащитными. И, надо признать, именно мои черты освобождают лицо Грейс от самых выдающихся качеств Эмбер — ее коварства и артистичности, тех самых особенностей, следует добавить, которые так часто позволяют ее лицу появляться на обложках журналов и на телеэкране. Эмбер может изобразить все, что угодно, — от похоти до невинности, от предательства до сердечной боли, — причем умеет весьма удачно увязать все это с конкретной маркой шампуня, грима или бюстгальтера. Но под слоем всех ее «эмоций» неизменно скрывается коварство, что означает готовность к заговору. Вместе с тем она умеет создать ощущение, будто на свете существуют лишь два человека — она, Эмбер, и тот, на кого она в данный момент смотрит. Это исключительно ее, сугубо личное качество. Грейс, несмотря на всю свою красоту, никогда бы не смогла подделать его. «Как, впрочем, и Эмбер никогда теперь больше не сможет сделать это», — подумал я. Ужасное видение ее обезображенного лица явилось вдруг, пока я смотрел на нашу дочь.

— Что случилось? — спросил я.

— Два каких-то типа преследуют меня. Один — толстый, с большими ушами. И другой, довольно стройный, с короткой стрижкой. Я видела их около своего дома, возле работы — они всюду следуют за мной в красном грузовике-пикапе. Мне кажется, они буквально везде.

— И чего они добиваются?

— Откуда я знаю?

— Ты в полицию сообщала?

— Нет, вместо этого я решила приехать сюда в надежде хотя бы одну ночь поспать спокойно.

— Как давно они преследуют тебя?

— Не знаю. Я заметила их несколько дней назад.

— Они ни разу не подходили к тебе?

Грейс смотрела на меня пристально, словно увидела в моем лице что-то такое, чего раньше не замечала.

— Нет. В последние два дня я какое-то время провела со своим приятелем, но не думаю, что он способен... защитить меня.

— Кто это?

— Его зовут Брент.

— А фамилия у него есть?

— Сайдс. Он работает барменом, но хочет писать сценарии.

— В каком баре он работает?

— "Сорренто". Это на Апельсиновых холмах.

Грейс допила свой коктейль, поставила стакан на журнальный столик и присела на кушетку. Она уткнулась взглядом в пол, ее темные локоны падали вперед и почти полностью скрывали лицо.

— Брент влюбился в меня. Но, как я уже сказала, Рассел, он еще ребенок. Без конца осыпает меня подарками.

Она посмотрела на меня чуть повлажневшими глазами.

— Я слышал, ты вчера была у Эмбер? Я думал, вы друг с другом едва разговариваете.

Грейс моргнула, нахмурилась, чем снова сильно напомнила мне меня самого.

Она изучала меня в течение долгого и очень странного периода молчания, причем я почувствовал себя так, будто я сам разглядываю себя, своими собственными глазами. Потом она медленно покачала головой и отвернулась.

— Вчера вечером я с мамой не встречалась, — сказала она.

— Марти Пэриш сказал мне, что видел, как ты в половине двенадцатого выходила из ее дома.

— Отлично. А я тебе повторяю, не мог он этого видеть.

— Но он абсолютно уверен, я имею в виду — прошлой ночью. Это был твой красный «порше».

— Даже и не знаю. Расс, что мне тебе сказать, но меня там не было. Мартин слишком много пьет, чтобы быть в чем-либо уверенным, не так ли? В последний раз, когда я видела Мартина, он в бессознательном состоянии валялся на мамином диване. Правда, это имело место уже давно. А вчера я была с Брентом.

Она снова принялась изучать меня.

Нельзя сказать, что у нее замкнутое лицо — скорее его можно назвать открытым: оно вбирает в себя ровно столько, сколько и отдает. В нем нет никакой хитрости, во всяком случае, я не замечаю ее. Однако в нем явно присутствуют смущение и любопытство, а также небольшое количество того, что я мог бы назвать словом «надежда».

— Что происходит, Расс? Ты снова стал видеться с матерью?

— Нет. Просто я сегодня разговаривал с Марти. И он сказал мне, что видел, как вчера поздно вечером ты выходила из дома Эмбер.

— Значит, это Марти решил снова встречаться с ней.

Я кивнул.

— Никогда не понимала, как ей удается превращать вас всех в пресмыкающихся.

— Возможно, Брент Сайдс просветит тебя на этот счет.

Карие глаза Грейс снова остановились на моем лице.

— Лично я к этому никогда не стремилась.

— Эмбер могла бы сказать то же самое.

— И все же у меня создается впечатление, будто ты страстно жаждешь ощутить сердечную боль. Это что, действительно настолько приятно?

— Только пока ты молод.

— Вроде как я сейчас?

— Вроде. Такова жизнь. So Jah seh.

Она снова посмотрела на меня. И встала. Если фраза и испугала ее, то она ничем не выдала себя. Она взглянула в окно и — тряхнула своими темными волосами.

— Так говорит Господь. Послушай, Расс, мне хотелось бы быть с тобой до конца откровенной. Могу я один-единственный раз остаться у тебя на ночь? Я устала от преследований, и я измучена. Я знаю, Изабелла не в восторге от меня, но рано утром я уеду.

— Ну конечно, гостевая постель приготовлена.

— Этот диван мне замечательно подойдет.

— Устраивайся, где хочешь.

Она подняла свой бокал.

— Не составишь мне перед сном компанию? Но только на сей раз чего-нибудь покрепче, чем вермут.

Я приготовил и принес два крепких виски. Мы сели на диван, на довольно большом расстоянии друг от друга. Я стал рассказывать ей об Изабелле и о своей работе; она — о своих делах. Разговор получился какой-то странный — почти официальный и как бы ознакомительный, подобно тому, как порой натянут разговор двух старых друзей, — просто дань тому, что когда-то связывало их. Впрочем, у нас с Грейс никакого прошлого не было. И все же я никак не мог подавить в себе тех мощных нежных, покровительственных импульсов, которые мужчина испытывает по отношению к собственной дочери. Я почувствовал, как они забродили внутри меня, закрутились словно в водовороте, а потом осели и замерли. Так оно всегда и случалось — не на что им было рассчитывать, некуда им было стремиться. Вот и сейчас она сидит на диване, моя девочка, отделенная от меня двумя футами пространства, и рассказывает мне о том, как торгует одеждой, и все, что я могу делать, это слушать ее. Из всех ран, нанесенных мне Эмбер, эта — самая тяжкая: насильственно захватив Грейс, она отняла у меня человека, которого я мог глубоко любить, она украла у меня и у моей дочери то, чего никогда уже нельзя будет возвратить, — время.

Я положил свою руку на ее и поймал взгляд родных карих глаз. Она оборвала фразу на полуслове и снова уставилась в пол. Волосы опять упали на лицо и почти полностью закрыли его.

— Извини меня, Расс. Наверное, мне надо было поехать в какой-нибудь отель или найти себе что-нибудь другое в этом же роде.

— Я рад тому, что ты здесь.

Некоторое время мы так и просидели, рука в руке, ощущая прикосновение, давая друг другу насладиться им, хотя мышцы Грейс так ни на секунду и не расслабились, словно усилием воли она удерживала свою руку в моей.

— Как странно все же, — сказала она. — Всю свою жизнь я провела с мамой, как говорится, веселилась. Побывала на всех континентах, жила в десяти странах. Кроме родного, выучила еще три языка. Но все никак не могу понять, что же не так. Чего-то недостает, чего-то не хватает в моем прошлом, чего-то, что я все равно чувствую, как чувствуют утраченную конечность. Порой у меня создается такое ощущение, будто существует некая часть меня, причем большая часть, которая только сейчас впервые начинает выползать из слизи наружу.

Я нежно сжал руку Грейс и улыбнулся ее самоощущению и одновременно ее непониманию себя — восемнадцатилетней смеси смущения и чистоты.

— Это никогда не изменится, Грейс, — сказал я. — Вплоть до самой смерти ты будешь чувствовать, что на самом-то деле ты совсем не тот человек, которым считаешь себя.

— Хорошее утешение, Расс.

Неожиданно она встала. С болью воспринял я то, что она отняла у меня свою руку.

— Я должна идти.

— Не уходи.

Она подошла к окну и посмотрела в сторону дороги на каньон Лагуна.

— Я все еще ненавижу ее.

Я помолчал, ожидая продолжения, потом сказал:

— Ты всего лишь впервые в жизни видишь ее со стороны.

— Нет, мне действительно нравится ненавидеть ее.

Неожиданно я подумал: в данный конкретный момент Грейс в самом деле верит в то, что мать ее жива: не «я ненавидела ее», но «я ненавижу ее». Марти Пэриш солгал мне — прошлой ночью Грейс не было в доме Эмбер. У меня даже волоски на руках приподнялись.

Марти, что же ты наделал?

— Хочешь рассказать мне об этом?

— Нет. Некоторые вещи просто невозможно объяснить. Я не могу сказать об этом яснее, чем уже сказала. — Она повернулась. — Спокойной ночи. Расс. Боже мой, как же я устала!

Я обнял ее. Но она по-прежнему оставалась напряженной, неподатливой, замкнутой в себе.

— Одеяло в шкафу, — сказал я.

* * *

Некоторое время я полежал рядом с Изабеллой, плотно прижавшись к ней и глядя поверх ее плеча, как на часах одна минута сменяет другую.

В три сорок я с фонарем спустился вниз, увидел, что дверь в кабинет закрыта и свет потушен, бесшумно выскользнул из дома и погрузился в сухой, неподвижный воздух каньона. Меня обволакивал запах шалфея. Далеко внизу петляла дорога, временами выпадая из поля зрения, — пустынная, едва освещенная, мирная.

Я забрался в машину Грейс и нащупал рукой выключатель.

В ее «бардачке» лежали несколько компакт-дисков, автомобильный манометр, обычные документы на машину и страховое свидетельство. Там же я нашел бумажник с шестьюстами восьмьюдесятью долларами наличными, несколько квитанций по кредитным карточкам — в основном из Сорренто, из дома писателя, бармена и влюбленного чудака Брента Сайдса. Пакет с презервативами, как я предположил, предназначенными для тех моментов, когда Грейс соблаговолит одарить мистера Сайдса самым интимным своим даром. Едва ли какому-нибудь отцу придется по сердцу мысль о том, что его восемнадцатилетняя дочь лежит в объятиях мужчины.

Я захлопнул «бардачок», взял фонарь и вылез из машины. В багажнике тоже не оказалось ничего необычного: домкрат, запасное колесо, две банки автомобильного масла, резиновый скребок, маленький набор инструментов. Ближе к крылу лежали стеклоочистители, политура для кузова, силиконовый клей для покрышек, пара губок, а в самом дальнем углу багажника плоской стопкой — упаковка тридцатитрехгаллонных мешков для мусора.

Я провел лучом фонаря по надписи на упаковке: «ОСОБО ПРОЧНЫЕ». Я буквально целиком залез в багажник, вытянул всю упаковку и стал рассматривать ценник, чтобы определить место покупки, но там был выбит лишь товарный код. Я вытащил несколько завязок — пластиковых, склеенных в одну широкую полосу, словно ожидающих, когда их разъединят, — и сравнил с теми тремя, что лежали в моем бумажнике, с теми, которые я нашел под кроватью Эмбер.

Те же самые.

А мешки те же самые?

В начале пятого я наконец добрался до кровати. Я долго лежал и размышлял: неужели Грейс обманула меня?

Если да, то почему? И была ли она способна пойти на убийство? Я не верил в то, что могла. Ближе к пяти я все же погрузился в тревожный сон, из которого меня меньше чем через час вырвало ощущение беспричинной паники.

Спустившись вниз, я увидел, что Грейс уехала. Скорее всего, она, боясь разбудить нас, просто скатилась по склону холма.

В кабинете нашел ее записку: "Спасибо, Расс. Но после всего пережитого мне что-то не спалось. Нашел что-нибудь особенное в моей машине? Поехала забрать кое-что из вещей. Вернусь. Грейс".

Глава 8

В то же утро десять минут девятого мне позвонил шериф Даниел Винтерс и сказал, что ко вторнику ждет от меня большую, ненавязчиво-убедительную и интересную статью про «Дину». По тону его голоса я почти зримо смог представить себе усталые морщины на его чернокожем лице.

Дэн Винтерс — один из тех шерифов, которые понимали неуместность более пространных концепций относительно того, как должна быть выполнена та или иная работа. Поэтому я поступил так, как на моем месте поступил бы любой писатель, лицом к лицу столкнувшийся с заведомо невыполнимыми требованиями, — согласился удовлетворить все их без исключения.

Он долго молчал, потом дал мне адрес дома на Апельсиновых холмах и повесил трубку.

Дом, представлявший из себя великолепное строение из дерева и стекла, прятался в сосновой роще в дальнем конце длинной частной дороги. У дома стояли две патрульные машины, еще две обычные, а на шоссе припарковался фургон следственной бригады. Когда я выбрался из-за руля, прежде всего ощутил, что воздух здесь как на горном курорте. Уже было жарко. В желудке ощущалось что-то похожее на нервное жужжание.

Марти Пэриш встретил меня у заднего крыльца, провел мимо двух сомнительного вида парней в форме, вниз — по длинному коридору, через гостиную, почти такую же большую, как весь мой дом, снова по коридору, как я понял позже, ведущему к спальням. За все время, пока мы шли, Мартин лишь однажды обернулся и взглянул на меня, но ничего не сказал. С прошлой ночи я почувствовал перемену в нем, причем гораздо более существенную, чем тот простой факт, что сейчас он не был пьян. На том месте на лбу, куда я двинул ему коленом, красовалось красное пятно; в то же время у него был странный взгляд человека, который затаил в себе глубокую обиду.

— Извини за вчерашнее, — сказал я.

— Свое ты еще получишь, — пробормотал он и снова бросил на меня взгляд, в котором ясно читалось: он нашел во мне что-то такое, что выставляло и меня и его самого — вообще все — в совершенно новом свете.

— Всегда готов, — брякнул я.

— Ничего, я подожду момента, когда ты не будешь готов.

— Ну как, страшная картина?

— Страшнее еще не видел. Двое детей.

— Итак, Винтерс готов обнародовать факты.

— Ему следовало сделать это сразу после случая с Эллисонами. А что ты дашь ему взамен? Еще один материал про «Дину»?

— Совершенно верно.

Марти буравил меня взглядом.

— Ничего не верно, Монро.

Он остановился около первой комнаты, слева от нас. Из-за его плеча через распахнутую дверь я смог увидеть бледно-голубую стену, заляпанную чем-то темно-красным.

— Познакомься с близнецами Виннами, — сказал Мартин.

Я вошел. Впечатление создавалось такое, что здесь произошла производственная авария: сломалась машина и покалечила человека. В воздухе — тошнотворный запах внутренностей, в первый и в последний раз выставленных на всеобщее обозрение. Казалось, кровью обрызгана только одна стена — большие пятна, подобно краске, стекают на голубой ковер. На противоположной стене будто бы не кровь — краска. Ее широкие густые полосы, мазки кое-где утончаются, как если бы их наносили кистью. Но то оказалась не краска, а кровь, и вместо кисти использовалось тело маленького мальчика — как я предположил, двух-трех лет от роду. Он словно кукла лежал у стены, на которой его же кровью были начертаны корявые слова: все так же с ошибками: «ПОЛУНОЧНЫЙ ГЛАЗ ОЧИЩАЕТ ЗЕМЛЮ ОТ ЛЕЦИМЕРОВ. ТАК ГОВОРИТ ГОСПОДЬ».

Я глубоко вздохнул и, присев на корточки, стал разглядывать игрушки, которые, скорее всего, прежде висели над кроваткой. На полу у моих ног лежали маленькие модели военных самолетов — П-51, Ф-111, реактивный АВАКС. Я еще раз глубоко вздохнул и перевел взгляд в дальнюю часть комнаты, туда, куда, в самый угол, была загнана кроватка, туда, где находился укромный уголок для чтения, — перед окнами в сад. Окна в нише смотрят на три стороны света. В потолок ниши вделан крюк для комнатного папоротника, горшок с которым помешается в конструкции из макраме. Теперь и то и другое валяется на ковре. С крюка же на веревках, стягивающих лодыжки, головой вниз свисает тело второго мальчика, с беспомощно болтающимися ручонками. Он походит на маленького спасателя, кидающегося в воду. Впрочем, под ним и в самом деле нечто вроде водоема. А сам он едва заметно поворачивается из стороны в сторону.

Я снова взглянул на картонные самолетики и мысленно попросил прощения у этих мальчиков за то, что не смог вовремя прийти им на помощь.

Все время я ощущал Марти — за собой и над собой.

— Джастин и Джейкоб, — сказал он. — Мы еще не разобрались, кто из них кто.

В очередной раз я глубоко вздохнул. Ноги свои я перестал чувствовать, а сердце билось еле-еле и — учащенно. Марти крепко взял меня за руку, резко потянул прочь.

— Есть кое-что еще, — сказал он.

Едва ступая, короткими шажками, задыхаясь от удушающе-сладкого запаха бойни, я следом за Марти шел из комнаты.

Мы остановились в коридоре, прижались спинами к стене и закурили. Потолок показался мне ужасающе низким. Также мне показалось, что здесь темно, несмотря на свет, исходящий от ламп, стоящих в нишах. Рядом со мной один из полицейских издал резкий гортанный звук, перекрестился и прошел в детскую.

— Ты зарабатываешь неплохие деньги для того, чтобы не иметь дела с этим бизнесом. Зачем возвращаешься к тому же дерьму? — спросил Марти. — Неужели подобные темы так хорошо оплачиваются?

— Иди ты к черту, Мартин.

— Хотелось бы.

— Бог мой... черт побери...

— Поберет, поберет. Мама с папой в спальне. Есть еще дочка, но она, должно быть, сбежала. Ее кровать застелена, а она нигде не обнаружена.

Я вошел в спальню. Она выглядела так, словно некое существо терзало здесь свою жертву — жестоко терзало, рвало на части. И, может быть, вовсе не для того, чтобы сожрать, а для того, чтобы разрушить и саму комнату, и находящихся здесь людей, — с целью найти что-то очень маленькое, но очень важное и тщательно спрятанное.

Запах — просто одуряющий. Оба тела — некрупные, смуглокожие — распороты и пусты внутри, подобно ящикам письменных столов. Их содержимое повсюду — разбросано по полу, навалено возле стен, горкой возвышается на кровати, висит на лопастях вентилятора, на шторах, на экране телевизора, цепляется за абажуры ламп, за платяной шкаф, разметано по окну, свисает с ветвей растущей под окном пальмы и теперь подсыхает в золотистых лучах утреннего летнего солнца, постепенно меняя свой цвет с красного на черный.

Поперек кровати на спине — выпотрошенное тело мистера Винна, с широко раскинутыми руками. Миссис Винн за волосы подвешена к душу. Часть ее внутренностей забила отверстие, из-за чего ванна превратилась в кровавый бассейн.

Следователи начали снимать катастрофу видеокамерой и искать улики, когда я вышел в коридор, где Мартин все так же стоял у стены.

Я услышал звуки приглушенной суматохи в гостиной, и тут же в коридоре появился шериф с сопровождающими его сотрудниками. В их поступи слышалась твердая вера в собственные силы.

Винтерс — высокий и очень худой человек, носит очки и всегда модно одевается. Виски его тронула серебристая седина, а в черных глазах, поблескивающих за стеклами очков, читаются бдительность и одержимость. Он сутулится, порой вспоминает об этом, распрямляется, но снова возвращается в привычное положение. Его сопровождают трое — два знакомых мне помощника окружного прокурора, полицейский, которого я никогда раньше не встречал, а также — миловидная рыжеволосая женщина, руководитель группы по связям с общественностью из управления шерифа — Карен Шульц.

Винтерс, проходя, кивнул мне, а Мартин, без слов, взял его за локоть и повел в спальню. Сопровождающие двинулись следом за ними. Я услышал, как шериф выругался, еще раз, на этот раз с особой яростью, недоумевающе, с ужасом.

Карен Шульц устремила на меня взгляд своих зеленых, всегда бдительных глаз.

— Рассел, многое из того, что ты увидел здесь, мы намерены скрыть от общественности.

— Только скажи, что именно.

— Я бы хотела, чтобы ты показал мне рукопись статьи, прежде чем опубликуешь ее.

— Посмотреть-то ты посмотришь, только я все равно в ней ничего не изменю. Скажи сразу, о чем не надо писать, и я не буду.

— Вероятно, мы все-таки признаем возможность наличия связи между делами Эллисонов и Фернандезов.

— Поэтому я здесь и оказался.

— Никакой уверенности в этом быть не может, пока не будут завершены все необходимые исследования. Ты должен употреблять выражения типа «возможная связь» и подчеркнуть, что мы работаем над установлением реальной связи. Кроме того, ты не можешь использовать формулировку «убийца, совершивший серию преступлений».

— Ты не находишь: «повторное убийство» звучит несколько банально и неточно?

Она вздохнула, мельком взглянула на раскрытую дверь спальни, снова повернулась ко мне.

У Карен Шульц — роскошные прямые волосы, бледная кожа и веснушчатый нос. Еще одна отличительная ее черта — она никогда не улыбается.

— Хочешь, пиши об этом в своем «Журнале», но, если нам не удастся соединить все эти случаи, именно у тебя будет бледный вид.

— На какое время назначена пресс-конференция?

— Завтра на четыре. У нас два неполных дня, чтобы разобраться со всеми остальными следами. Постарайся как можно лучше подать «Дину».

— Постараюсь. Спасибо.

Она снова посмотрела на дверь спальни.

— Боже, как же я все это ненавижу!

Единственное, что я смог сказать в ответ, было:

— Я тоже.

* * *

Я слонялся по дому, делал кое-какие пометки, записывал факты. А время от времени проскальзывал в маленькую прачечную. Дверь ее выходила на задний двор, поэтому я мог покурить там, глотнуть свежего воздуха и хлебнуть из своей фляжки.

Следователи быстро установили, что мистер Трэн Винн — врач, что ему сорок один год. Его жене Майе — тридцать шесть, и работала она в местной аэрокосмической фирме.

Близнецам — Джейкобу и Джастину — по два года.

Их дочери Ким удалось сбежать. Куда?

Я заглянул в ее комнату. Кровать — застелена, и полицейские нашли дверь в ее комнату открытой в то время, как все другие — и в комнату близнецов, и в спальню родителей — были закрыты.

Карен Шульц потребовала, чтобы дом еще раз тщательно осмотрели — не прячется ли где-нибудь Ким, но поиски оказались безуспешными. После того как Мартин и помощники прокурора растолковали Винтерсу, что захват живой девочки явно противоречит «психологическому портрету» убийцы, он распорядился расспросить о ней всех соседей. Не исключалось использование собак-ищеек.

— Никаких статей до тех пор, пока мы не найдем девочку, — заявила Карен. Ее лицо побледнело настолько, что веснушки, казалось, потемнели.

Им не хотелось, чтобы Ким прочитала в вечернем выпуске «Журнала» о гибели всей своей семьи — всего ее мира. Мне тоже этого не хотелось.

— Не волнуйся, — сказал я. — Кстати, Винны — вьетнамцы, не так ли?

Карен кивнула.

— Их фамилия представляет собой англизированную форму от близкой по звучанию фамилии Нгуен. Ну, а Джейкоб, Джастин и Ким... я полагаю, Трэн и Майя всеми силами стремились как можно больше походить на американцев.

— Много католиков прибыло с севера, — заметил я.

— Пожалуй, Виннам следовало бы остаться на родине. По крайней мере, их бы похоронили в родной земле.

Я снова сбежал в прачечную, но Мартин нашел меня там и велел следовать за ним.

Винтерс, два помощника окружного прокурора, оба следователя и Карен полукругом стояли вокруг впечатляющей стереосистемы Виннов и во все глаза смотрели на нее. Один из полицейских нажал на кнопку, и из динамиков раздалось громкое шипение. Оно продолжалось секунд десять или около того. Не сразу я понял, что это вовсе не шипение — скорее шелест набегающих на песок океанских волн, может, шум движущихся по шоссе машин, а может, и то и другое.

Голос, что послышался следом, был мужской — медленный, размеренный, почти приятный. Слова отделены друг от друга паузами и произносятся очень отчетливо, как если бы ученик слушал и повторял вслед за учителем: «Допинг... браунинг... смокинг... спиннинг... викинг... ринг... Так сказал...»

И снова шум волн. Едва слышные голоса в отдалении. И — дыхание. И наконец тишина.

После долгой паузы снова шум океана. И — прежний голос. Хотя теперь он звучит невнятно. То ли — искажен, то ли — подделан, то ли его обладатель находится в состоянии наркотического опьянения или готов вот-вот заснуть: "Л-лед... д-д-домашний... гены... ложка...

у-у-ужасные в-в-ещи... К-казанит м-м-я... 3-з-зеленый дефл м-м-мня спне. З-з-зееленый дефл м-м-ня спне. З-з-заставлят м-м-мня делть в-вещи. М-м-могу в-в-видть... мальчишка... червяк... от него..."

Голос оборвался, и из динамиков больше не раздалось ни звука.

Мы прослушали снова. А потом — в третий раз.

— "Зеленый дефл", — проговорил помощник прокурора Питер Хэйт.

— "Зеленый дефл у меня на спине", — произнес Винтерс.

— "Зеленый дьявол у меня на спине", — сказал Мартин. — «Заставляет меня делать...»

— "Казнит меня", — предположил я.

Пэриш уставился на меня.

— Мне тоже так показалось, — заметила Карен.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Винтерс обвел стоящих взглядом, всматриваясь в каждое лицо. Карен попросила включить пленку еще раз. Мы снова стали слушать.

Вдруг изнутри моего тела выплеснулась холодная волна изумления и накрыла меня с головой.

Что-то здесь не так. Причем очень даже не так.

Что-то, чему я не могу верить.

Не только в том, что мы сейчас услышали, но и в том, что следователи так быстро наткнулись на эту запись. Дом полон смертью, кровью, тайнами, возможно, отпечатками пальцев, следами ног, наверняка где-то обязательно найдутся волоски и крохотные волокна, а эти парни ни с того ни с сего вдруг решили врубить стереосистему? Похоже, Винтерс заметил сомнение в моем лице. Он посмотрел на помощников прокурора, на своих следователей и заявил:

— Ни слова о магнитофонной записи. — Его удар пришелся прямо по мне.

— Ни слова о надписях на стенах, — добавила Шульц.

— И, конечно же, ни слова о том, что вы, ребята, находили то же самое и в домах Эллисонов и Фернандезов, — в унисон им, с той же интонацией, проговорил я. — Ну и чего вы добились утаиванием правды?

— Мы хотим, чтобы и этот вопрос тоже не возник на страницах «Журнала», — сказала Карен. — В противном случае мы сделаем так, что до конца дней своих ты вообще не будешь допущен ни на одно место преступления, если оно произойдет в нашем округе.

— Но почему?

Винтерс схлестнулся со мной взглядом.

— Мы надеялись схватить его прежде, чем он сделает это снова. Все так просто, Рассел. Мы даем тебе эту тему. Но ты не потопи нас. Помоги нам. И не забудь, что ведро крови, выплеснутой на первую полосу газеты, еще никому не спасало жизнь. Уверяю тебя, это не только моя точка зрения...

В наступившей тишине Пэриш неотрывно смотрел на меня; Карен упорно глядела себе под ноги и кусала губы; Винтерс вздохнул и уставился прямо перед собой в пространство.

Я был слишком ошарашен, чтобы что-то соображать. Единственное, что я догадался сделать, — так это попробовал извлечь из паузы хоть какую-нибудь пользу.

— Но позвольте мне прослушать и остальные пленки, — сказал я. — Дайте взглянуть хотя бы на снимки стен тех домов.

— Не пойдет, — отрезала Карен. — Никогда.

— Хорошо, — кивнул Винтерс. — Согласен.

— Сэр, но Монро ведь репортер... — возразила Карен.

— Именно поэтому он и продаст нам свою совесть за статью в газете, — сказал Винтерс, подлинный мастер искусства приспособленчества. — Правильно, Расс?

Ни один репортер на земле в подобной ситуации не сказал бы ничего другого, как «да». Если бы я ответил отказом, я получил бы возможность «сжечь» их... но лишь однажды. А ведь те же самые газетные полосы, с помощью которых я на всю оставшуюся жизнь закрою себе доступ в управление шерифа и окружного прокурора, уже через пару дней пропитаются мочой в тысячах мусорных баков по всему округу. А меня попросту «посадят на голодный паек». Тогда как тот ущерб, который молчание Винтерса уже нанесло, — определенный, ясный, непоправимый.

Честно говоря, я удивляюсь тому, как сильно изменился Винтерс со времен нашей совместной работы. Сейчас это задерганный политический зверь, думающий лишь о том, что выйдет из каждого его поступка, заботящийся лишь о себе и не заботящийся о деле. Он имел ужасный разговор с подчиненными, разговор, которого никогда не провел бы пять лет назад, и он знает это. Но он также понимает, что в его силах скрыть свои просчеты. И мы с Карен должны проделать за него его работу.

— Хорошо, я на время придержу статью, — сказал я.

— А я обеспечу тебе место в первом ряду, когда мы отправим этого парня в газовую камеру, — сказал Винтерс. — Но вплоть до того момента считай себя нашим должником.

Он повернулся и вышел из комнаты.

* * *

Я снова стоял в прачечной, прислонившись к стиральной машине и глядя в открытую дверь на росший во дворе эвкалипт.

И вдруг услышал рядом с собой чье-то слабое, едва уловимое дыхание. Очень близко.

Мне понадобилось не более секунды на то, чтобы догадаться, чье это именно дыхание. Я замер без движения. Сначала предположил, что пес сопит за бельевой корзинкой. А может, спящий на полке кот? Непонятно почему, я сильно испугался. Даже не моргал.

Звук исходил откуда-то снизу и в то же время откуда-то спереди от меня.

На какое-то мгновение он смолк, но тут же возник снова.

Очень тихо я склонился над сушилкой и потянул дверцу на себя.

"Господи, пожалуйста!" — попросил мысленно.

Внутри камеры вспыхнул свет, и я увидел два человеческих глаза. Я опустился на колени и протянул руки.

— Все кончено, — сказал я. — Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Ты можешь выйти отсюда, Ким.

Она вылезла и — тут же попала в мои объятия.

На вид ей было года четыре, от силы пять. Она судорожно дышала.

С ней на руках я вышел под солнце. Девочка уткнулась мне в шею.

— Мама так кричала, а я слышала удары. Мамочка громко кричала, а потом перестала.

— Ким, ты видела его?

Я почувствовал, как она кивнула, уткнувшись мне в шею.

— Он такой большой, волосатый, и у него красная бита.

— Вроде бейсбольной, да?

— Когда он вышел от папы и мамы... Я хочу к папе и маме.

Я принялся качать девочку. И легонько похлопывал ее по спине. И подставлял солнечным, лучам ее голову. В волосах запутались куски засохшей рвоты, произошедшей в приступе дикого ужаса.

— Ты видела его лицо?

— Он волосатый гигант. И одет в зеленый костюм... Я хочу к маме и папе.

Я понес ее в дом, через коридор и гостиную. Мартин и Карен все еще были там, возле стереосистемы.

— О, Бог мой! — промолвила Карен. Она двинулась к нам через комнату сначала солидным шагом, а на половине пути сорвалась на бег. Выхватила Ким из моих объятий, прижала к себе и понесла к выходу.

Мартин и я остались одни. Сквозившая в его взгляде неприязнь явно действовала мне на нервы.

— В доме Эмбер тоже была пленка? — спросил я.

Он кивнул, и выражение его лица смягчилось.

— Ты прослушал ее?

— Один раз. Тот же невнятный бред, что и на этой. И голос тот же.

— Да. То же самое дерьмо. Он заранее перемотал ее и вставил кассету. А обнаружил я ее потому, что магнитофон оставался включенным, и это показалось мне странным.

— Таким образом, Марти, получается, и Эмбер убил Полуночный Глаз?

— Кому-то надо, чтобы именно так и подумали.

— Но, насколько я понимаю, Полуночный Глаз не увозит свои жертвы в полиэтиленовых мешках.

— Так же, как не застилает кровати и не перекрашивает стены.

— Что же, черт побери, такое творится?

Улыбка, появившаяся на лице Марти после моих слов, показалась мне определенно странной.

— Все не так уж и сложно, Расс.

Сначала я пропустил его фразу мимо ушей, так как в первое мгновение не понял ее смысла и еще не посмотрел на себя глазами Мартина Пэриша. Но неожиданно до меня начало доходить... и легкий спазм страха сжал мое сердце.

— Где она сейчас? Я имею в виду пленку, что была в доме Эмбер?

— Во вторую ночь, когда я застал там тебя, ее уже не было. Как и самой Эмбер.

И тут меня наконец осенило, причем прозрение было внезапным и ярким, как удар кулака под дых. Марти считает: это я убил Эмбер. В его глазах я прочитал уверенность — несокрушимую, как вера.

— Грейс утверждает: в ту ночь ее там не было, — сказал я.

— Значит, один из нас — лжец.

— А возможно, и убийца. Марти?

Когда он заговорил, на его лице снова появилась улыбка.

— Признаюсь, Монро, всех их порешил именно я. Никак, знаешь ли, не могу остановиться — такое приятное чувство всякий раз возникает. А сейчас извини — надо собрать улики, чтобы можно было арестовать самого себя.

Глава 9

Когда я вернулся домой, Грейс и Изабелла сидели на крыльце. Иззи — в своем инвалидном кресле, а Грейс пристроилась на ступеньке. Мое сердце слегка екнуло, несмотря на то что вроде они беседовали вполне мирно. На какое-то мгновение увиденное в доме Виннов как бы растворилось, а единственно важным стало вот это — действие, вершащееся на крыльце моего дома. Я ощутил всех нас — вместе, единой семьей.

Обняв Иззи, я обратил внимание на ее необычный наряд — украшенную блестками тенниску, подобранные в тон ей шляпку и сережки, широченные пляжные брюки, с броским красно-черно-оранжевым рисунком, и привычные теннисные тапочки, но — с блестящими шнурками. На лицо наложен свежий грим, а сама она благоухает духами.

Грейс позволила обнять также и себя.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, — сказал я Изабелле.

— Г-г-грейс помогла мне. У нее вкус лучше, чем у т-т-тебя.

— И наверняка терпения тоже побольше, — добавил я.

— У нее просто потрясающие наряды, — сказала Грейс. Она одарила меня взглядом, в котором светилась невысказанная гордость.

Я был совершенно неспособен с ходу понять, каким образом ей удалось так быстро найти путь к сердцу Иззи, но чувствовал — между ними установилось перемирие. А после этого, по-видимому, возникла потребность привести себя в порядок.

Изабелла посмотрела на меня своими большущими темными глазами.

— Я не хочу оп-п-паздывать.

— Обещаю тебе, мы не опоздаем, — заверил я ее. — Но все равно мне понадобится минимум час, чтобы написать и отправить статью. Сможете обе выдержать без меня столько времени?

— Ни в коем случае, — сказала Грейс.

Изабелла кивнула.

* * *

Час спустя я повез Изабеллу в медицинский центр калифорнийского университета на очередное томографическое обследование. Доктора боялись, опухоль продолжает расти. Нас же с Изабеллой эта мысль приводила просто в ужас. Результаты сканирования должны были прояснить ситуацию и, если все же растет, установить, насколько разрослась и в каком направлении.

Свою первую статью о Полуночном Глазе я отправил по факсу Карле Дэнс в «Журнал», а копию из вежливости послал Карен Шульц. В статье я пользовался тем прозвищем, которое убийца сам себе выбрал.

Мне казалось, смерть бродит повсюду, она — вездесуща как воздух.

Наши вылазки из дома, находящегося среди сухих золотистых холмов, в душные, наполненные смогом индустриальные районы города, в одном из которых располагался медицинский центр, всегда казались мне некоей смесью марша смерти и сценами из «Алисы в Стране Чудес». Имелся какой-то привкус сюрреалистичности в этих унылых путешествиях, к которым примешивалась вера в то, что в любой момент кошмар оборвется и мы превратимся в обычных молодоженов, направляющихся в больницу для обычного разговора с гинекологом. На самом же деле мы всего лишь однажды совершили подобную поездку — это случилось за два месяца до обнаружения опухоли, после того как индивидуальный тест на беременность дал ярко-розовый — положительный — результат. Однако ультразвуковое обследование плода не обнаружило никакого сердцебиения. А на следующий день у Изабеллы случился выкидыш. Второй за шесть месяцев. Через два месяца была обнаружена опухоль, и мы поняли: ее организм попросту отказывается дать начало новой жизни, потому что давно уже ведет тайную войну за свое собственное выживание.

Изабелла сидит рядом со мной, глядит в окно, невидная за солнцезащитными стеклами. Вдалеке на востоке маячит в дымке шпиль стадиона «Эйджил». Где-то под нами извивается опаленная солнцем речка Санта-Ана — красноречивое свидетельство пятилетней засухи и грустное напоминание об очередном благе, которое Господь, кажется, украл с наших столов.

Как и обычно во второй половине дня, на шоссе номер пять случилась авария. Мы попали в затор, подъехав вплотную к осевой линии, и нам оставалось лишь поглядывать на огни, сверкавшие впереди.

— А что, если она стала б-больше?

— Не стала.

— Ты действительно думаешь, что не стала?

— Ни в коем случае. Химия уже все там поубивала.

— В том числе и п-п-половину меня самой?

— К сожалению, это так.

— Но ведь я заслужила хоть немного добрых новостей для того, чтобы зарядиться... для того, чтобы изменить...

— Ты заслуживаешь самых лучших новостей на свете.

Мы как раз проезжали место аварии. Три машины стояли на обочине. Прямо на асфальте сидела женщина, спиной упершись в разграничительный барьер, закрыв лицо руками.

— П-п-почему л-люди всегда притормаживают в таких местах и начинают глазеть?

— Думаю, это дает им удовлетворение, что беда случилась не с ними.

— И мои друзья звонят мне тоже поэтому?

— Иззи, это просто нечестно. Твои друзья звонят потому, что они любят тебя. Они просто не знают, что еще можно сделать в подобной ситуации.

— А моя реп-реп... речь становится все хуже, правда ведь?

— Пожалуй, что так, маленькая.

— Слово вижу, а с-с-сказать не могу.

— По мне — так ты говоришь прямо-таки прекрасно.

— И все равно получается хуже, чем на прошлой неделе. Но м-м-может быть, это от лекарства?

— Может быть, — сказал я.

Изабелла внимательно разглядывала место катастрофы, пока мы проезжали мимо, выруливали на шоссе и увеличивали скорость.

Она долго молчала, а потом сказала:

— Прошлой ночью я слышала женский голос в доме. Мне п-п-приснилось, да?

Я сказал ей, что это была Грейс.

— А почему она не м-м-могла остановиться у своей м-м-матери?

— Я думаю, Эмбер в отъезде, — сказал я.

— Ты хочешь, чтобы она осталась у нас?

Я рассказал ей о проблемах Грейс.

Изабелла на минуту задумалась, а потом сказала:

— Все вполне могло бы образоваться, если бы у нее б-б-была другая марть. Я хочу сказать, другая мать.

Я промолчал. Изабелле всегда доставляло удовольствие разносить Эмбер, и я не считал своим долгом лишать ее этого удовольствия. И снова мне в голову пришла мысль о том, насколько же разными, в сущности, они были — полная противоположность друг другу.

— В п-п-последнее время ты с ней не виделся?

— Нет.

— А Четвертого июля? Во время т-т-того обеда на веранде у тебя был т-т-такой взгляд, почти как у Эмбер.

— Нет, Иззи, я уже несколько месяцев не встречал ее.

— Грейс хочет жить с нами?

— Нет, просто она...

— Я не хочу видеть ее в нашем доме! — Изабелла глубоко вздохнула, и ее подбородок вздрогнул. Из-под оправы очков выскользнула слезинка, размазала грим на щеке. — Извини меня, — сказала она.

— Все в порядке.

— Я т-т-так боюсь, врачи найдут, что она выросла.

— Нет, не выросла. Во всяком случае не сегодня.

* * *

— Мы видим некоторое новое образование, — сказал Пол Нессон, указывая на проступившие на томографическом снимке темные очертания опухоли. — Не скажу, чтобы росла она особенно быстро. Впрочем, примерно этого мы и ожидали. Отчасти это обусловлено эффектом массы.

Доктор Пол Нессон, нейрохирург Изабеллы, — молодой мужчина с негромким голосом. Он человек мрачный и в то же время умудряется быть по-настоящему душевным человеком. На фоне всех остальных хирургов, консультировавших нас, Нессон — единственный, кто заявил, что не считает положение Изабеллы полностью безнадежным. Правда, он также сказал, что лекарства от этого заболевания не существует. Он также — единственный, кто выступил со всей определенностью против оперативного вмешательства. Вместо этого ввел прямо в опухоль сразу десять радиоактивных «зерен». Ввел в понедельник, а к пятнице ноги Изабеллы на шестьдесят процентов утратили подвижность.

В течение долгих часов Нессон просиживал с нами в нейрохирургическом отделении, тогда как ноги Изабеллы становились все более неподвижными — начиная с пальцев и выше. Он сказал нам тогда, что утрата функций, «возможно, не является необратимым процессом», но на сегодняшний момент, то есть год спустя, мы убедились в том, что он ошибся.

Никогда мне не забыть взгляда двадцатисемилетней Изабеллы Монро, лежащей в унылой палате, в просвинцованной шапочке, предохраняющей окружающих от вредоносного воздействия радиации, пытающейся пошевелить пальцами, лодыжками, коленями.

— Ну что ж, — сказала она после бесконечного количества неудачных попыток, — я всегда считала, что инвалидные кресла с моторчиками — замечательное изобретение человечества. Доктор, вы сможете подыскать для меня ярко-розовое?

— Мы предоставим вам кресло того цвета, который вы выберете, — сказал он спокойно.

Мы остановились на черном, без моторчика. К тому моменту, когда возникла настоятельная потребность в подобном кресле, концепция ярко-розового цвета уже утратила свою прелесть и актуальность.

Изабелла взглянула на него сейчас, снова перевела взгляд на цветные томографические снимки. Опухоль выглядела на них темной массой, окаймленной красными и желтыми тонами. Она не была больше круглой, мощные радиоактивные зонды превратили ее в бесформенную, ассиметричную массу.

— И что же мы теперь будем делать? — спросила Изабелла.

— Как функционируют ваши ноги?

— Паршиво.

— Еще более ослабли?

— Да.

— А с речью как?

— Тоже х-х-хуже стало. Хотите полюбоваться моими фокусами?

Нессон провел свои обычные невропатологические обследования: проверил коленный рефлекс (практически никакого), глазное яблоко (судорожные подергивания — в избытке), симметрию лица (в норме). Потом попросил ее пройтись.

Изабелла с трудом встала, обеими руками обхватила рукоятку своей палки и с выматывающей душу медлительностью, терпением и сосредоточенностью сделала несколько шагов по комнате. Нессон и я шли по обеим сторонам от нее, готовые подхватить ее. Она развернулась, подошла обратно к своему креслу и буквально рухнула в него.

— Доктор, почему мне не становится лучше?

Нессон ничего не ответил и стал снова просматривать снимки — руки в карманах белого халата, голова чуть наклонена влево. Несколько секунд он стоял в полной неподвижности.

— Я полагаю, настало время проникнуть внутрь и несколько уменьшить объем опухоли, удалить омертвевшие ткани, — сказал он.

— То есть вы собираетесь продолбить мне голову?

— Да, придется сделать это.

— Но, если вы н-н-не хотели оперировать меня год назад, почему хотите сделать это сейчас?

— Изабелла, сейчас сложилась совершенно другая ситуация. Я верю в то, что теперь мы сможем добиться гораздо большего.

— То есть теперь вам уже н-н-нечего терять?

— Пожалуй, можно сказать и так.

Нессон обрисовал предстоящую процедуру, ее риск и возможную пользу — в общем, все, что мы действительно могли приобрести и что могли потерять.

— А каковы мои шансы превратиться в сип-сип-сопливый овощ?

Нессон сказал, что девяносто процентов этих операций проходят, не нанося какого-либо вреда пациенту.

— Нуда, с самого начала мои шансы заполучить такую опухоль не превышали один из двухсот тысяч. Сейчас же вы говорите об од-д-ном шансе из десяти. Не так уж б-б-блестяще, если посмотреть на это моими глазами.

— Мне бы хотелось, чтобы вы как следует подумали над моим предложением. Любая операция сопряжена с определенным риском. Это не очень срочно. Еще пока...

* * *

К машине я катил Изабеллу в полном молчании. Когда мы уселись, она повернулась ко мне.

— Страховка покроет расходы на операцию?

— Конечно.

— Но я не хочу, чтобы залезали в мою голову.

— Не хочешь и не надо. Как скажешь.

— Мне страшно, Расс. Страшнее, чем когда-либо в жизни. Мне кажется, я вообще из этого не выкарабкаюсь.

— Тогда я не позволю им загнать тебя туда. Наконец мы выехали из темного подземного гаража под слепящие лучи июльского солнца.

— Р-р-асс, ты можешь сделать мне одно одолжение? Давай съездим в нашу рощу. Можем прихватить с собой несколько сандвичей, а?

— С удовольствием, — сказал я, улыбаясь, но на сердце стало еще тяжелее, и я крепко вцепился обеими руками в руль. Мне хотелось рвать и метать, крушить все, что попадется под руку, кричать изо всех сил моих легких и проклинать Создателя, но время для этого было сейчас неподходящее. Всегда для чего-то время неподходящее.

* * *

Роща — апельсиновая. Называется она Валенсия. В действительности это одна из последних рощ, принадлежащих компании «Санблест». Находилась она долгое время под неусыпным контролем моего отца, Теодора Фрэнсиса Монро.

Для нас же с Изабеллой эта роща приобрела особое значение воскресным вечером шесть сентябрей назад, после того дня, когда я верхом на лошади вместе с отцом отскакал по территории ранчо, проверяя состояние ирригационных сооружений, уровень сахара в плодах, а также вред, нанесенный браконьерами и грызунами.

Для нас с отцом это был самый обычный рабочий день, длинный, приятный, наполненный разговорами, включающими и жалобы отца, неизменно сводящиеся к сокращению размеров ранчо «Санблест». Я же в тот день пребывал в довольно рассеянном состоянии.

Я любил своего отца, но в характере отца был цинизм, который он взращивал так же заботливо, как и урожай цитрусовых, а также — некая замкнутость, заставлявшая людей недолюбливать его и избегать его общества. Он пытался передать эти качества мне, словно они — великие дары, и я готов был принять их, особенно в те моменты, когда находился в его обществе. Расставаясь с отцом, я неизменно ощущал себя более сильным, хотя одновременно и более юным. Но, подобно большинству людей, прикрывающих себя от постороннего глаза шитом некоей черствости, мой отец непреднамеренно и незаметно для себя порой обнаруживал свою истинную суть — удивительную мягкость.

В жизни моего отца было три ценности, по отношению к которым я никогда не видел проявления никаких других чувств, кроме как почтения и заботы: моя мать, Сюзанна, росшие на его деревьях апельсины и люди — в первую очередь мексиканцы, — которые на него работали. Разглядывая его из дня сегодняшнего, я могу сказать: он всегда был (и есть до сих пор) одним из тех, кто отечески относится к людям и проявляет это в самых старомодных формах — галантно оберегает собственную супругу, до последнего вздоха охраняет свой очаг, умело руководит своими подчиненными, а также крайне настороженно относится ко всем незнакомцам, в первую очередь к мужчинам, и в особенности — к похожим на него самого.

Скажу также, что, несмотря на все мои попытки возвыситься над отцом, а все сыновья пытаются сделать это, на мне и по сей день лежит отпечаток всех его недостатков и всех его благословенных качеств. Так что можно сказать, я — типичный сын своего отца.

Именно этот факт более, чем что-либо другое, позволил Эмбер одурачить меня. В моей душе вызвало безрассудную, немую ярость то, с какой бесцеремонностью она вырвала из моей жизни Грейс, причем вырвала еще до того момента, как Грейс появилась на свет и стала частицей моей жизни.

Нет особой необходимости говорить о том, что на моего отца все связанное с Эмбер Мэй, за исключением ее ошеломляющей красоты, производило поистине ужасающее впечатление. Довольно скоро они возненавидели друг друга.

* * *

Ближе к вечеру мы с отцом пожали друг другу руки у ограды ранчо, и я уехал. Холостяк Рассел даже в тридцатичетырехлетнем возрасте продолжал оставаться маменькиным сынком — матушка и в тот день прислала мне огромную коробку еды, что дало мне возможность не возвращаться сразу домой. Я поехал по одной из грязных дорог, что тянулась вдоль гребня холма, сворачивала у кромки изумрудно-зеленой рощи и заканчивалась в моем самом любимом на территории ранчо «Санблест» местечке.

Этот уголок апельсиновой рощи — необыкновенен, и работники фермы любят устраивать там ленч, а вечерами в пятницу и обед. Сначала, несколько лет назад, как рассказывал отец, там был всего лишь один стол, сделанный из старой перевернутой кабельной катушки. Стульями служили упаковочные ящики, позаимствованные на складе. Но со временем и — как я позднее узнал — с помощью отца несколько деревьев пересадили на другой участок, а на их месте соорудили большую палапу — нечто вроде павильона: на площадке утрамбованной земли расставили восемь длинных столов и рядом с дорогой, у входа, воздвигли внушительного вида керамический фонтан, изображающий Святого Франциска Ассизского в окружении поклоняющихся ему. Мой отец помог и в укладке трубы, по которой в фонтан подавалась вода.

Мальчишкой я проводил много часов в этой роще — когда с рабочими, а когда и совсем один, — подолгу сидел в тени деревьев, слушал шелест воды, омывающей обутые в сандалии ноги Святого Франциска, и глядел на зеленеющие плантации цитрусовых, простиравшиеся к югу и в сторону иссушенных, изуродованных западных холмов. Именно там, на площадке между столами, я танцевал с первой в своей жизни девушкой, и было это в пятницу, лет эдак тридцать назад. Именно там я впервые в жизни напился — по-моему, это случилось в тот же вечер, когда я впервые танцевал. А еще раньше, когда я учился в четвертом классе, мое сердце было разбито девочкой по имени Кэти, и в течение целых двух месяцев все уик-энды я проводил в тени палапы, строча ей письма, которые, однако, так и не были отправлены, и всей душой сочувствуя самому себе. «Ты можешь покинуть меня, — помню я строчку из одного письма, — но я навек сохраню в себе это чувство».

Конечно, в связи с упадком ранчо «Санблест» сильно изменился и мой любимый уголок. Резко сократилось число рабочих мест, и теперь по воскресеньям никто больше не работает.

В тот сентябрьский вечер, когда после проведенного с отцом рабочего дня я ехал туда, я не ожидал никого встретить там.

Припарковавшись, я направился к теперь уже покосившемуся, покрывшемуся водорослями фонтану, на ходу оглядывая обветшавшую палапу.

К своему немалому изумлению, я увидел, что за одним из столов, в тени деревьев, сидит девушка и смотрит в мою сторону.

Больше всего в тот момент меня поразила белизна блузки на фоне зелени росших позади нее деревьев. Остальные детали ее облика, казалось, сливались с этими деревьями, как если бы сама она была частью их, а деревья лишь позволили ей удалиться от себя ровно настолько, чтобы сесть за стол, но в любую секунду были готовы вобрать ее в себя обратно. По мере моего приближения очертания ее становились все более отчетливыми. Волосы у девушки собраны в небрежно уложенный узел. Перед ней — раскрытая книга. Глаза — спокойные. Очень темные глаза.

— Извините за беспокойство, — сказал я.

— Вы меня совсем не побеспокоили.

— Вот решил наведаться в одно из самых моих любимых мест на земле.

— Мое тоже. По воскресеньям здесь особенно хорошо.

На мгновение я отвел от нее взгляд, быстро оглядел «кантину» и снова стал смотреть на нее. Простенькие серебряные колечки в ушах слабо поблескивали на фоне черных волос и смуглой кожи.

— Что вы читаете? — спросил я, чтобы получить хоть какой-нибудь предлог для разговора.

— Уэллес Стивенс. — Она взглянула на меня и опустила взгляд на раскрытые страницы. С неуместным удовольствием я заметил — на ее левом безымянном пальце нет обручального кольца. Между тем она начала читать:

Медленно плюш на камнях

Сам превращается в камень.

Женщины становятся городами.

Дети становятся полями.

А мужчины — волнами и — сливаются в море.

— "Мужчина с синей гитарой", — сказал я.

Никогда еще я не испытывал такой благодарности к судьбе за то, что я знал эту поэму, и наверняка не испытаю впредь.

Она впервые улыбнулась, скупой улыбкой, но я почувствовал, она довольна, что я знаю эту поэму.

— Мы как раз сейчас изучаем его творчество в университете.

— Я тоже когда-то изучал его в том же университете. Правда, давным-давно.

Она отложила книгу.

— Вы здесь работаете?

— Мой отец — здешний управляющий.

— А мой — один из работников. Джо Сэндовал.

— Я встречался с ним. Меня зовут Рассел Монро.

— Изабелла Сэндовал.

И сразу между нами влезло как живое существо — молчание: никак я не мог придумать, что сказать еще.

Девушка снова улыбнулась и тут же взяла со скамьи и положила на стол довольно внушительных размеров холщовую сумку. Из нее извлекла две банки пива.

— Хотелось бы предложить вам что-нибудь поесть, но это все, что я взяла с собой.

— А я бы с удовольствием предложил вам выпить, но у меня есть только двадцать фунтов еды. Я принесу, хотите? Она в машине. Моя матушка готовила. Обычно у нее получается очень вкусно.

Девушка неожиданно скорчила смешную рожицу и тут же кивнула. Когда я двинулся от машины с объемистой коробкой материнских даров, Изабелла Сэндовал залилась громким смехом, причем смеялась она явно надо мной.

Я как бы взглянул на себя ее глазами: рослый тридцатичетырехлетний лбина несет коробку с едой, изготовленной любящей матерью, чтобы разделить ее с симпатичной девушкой, с которой познакомился две минуты тому назад. Я рассмеялся следом, — покраснев при этом, — и смех исходил из тех уголков моей души, которые я тщательно оберегал от отцовского цинизма, равно как и от собственной тупой убежденности в том, что значит быть настоящим мужчиной.

Я сразу влюбился в смех Изабеллы, а несколькими часами позже начал влюбляться и во все остальное. Буквально глаз не мог отвести от нее. Это было самое чистое, самое громадное и самое простое чувство, которое когда-либо испытывал, и никогда с тех пор мне не довелось испытать ничего даже близко на него похожего. В тот момент я был уверен, что мое опьянение будет длиться целую мою жизнь. Но все это оказалось — когда мы шесть лет спустя возвращались с Изабеллой из больницы — гораздо сложнее и много, много больше, чем целая моя жизнь.

* * *

Я медленно въехал в рощу и развернулся, чтобы максимально сократить путь, который Изабелле предстояло пройти. Следы ее палок оставляли на земле две дорожки ровно очерченных кружочков с обеих сторон от нее. Мне показалось, ушло несколько часов на преодоление нескольких ярдов. Неожиданно она начала падать, но я успел подхватить ее.

Когда мы наконец разместились за одним из столов под палапой, Изабелла сняла бейсбольную шапочку, а я стал доставать еду. Она вопросительно посмотрела на меня, когда я принес из машины свою фляжку и поставил ее на старый, сколоченный из красного дерева стол.

— Ты забыла пиво, — сказал я, улыбнувшись.

Изабелла улыбнулась в ответ. Я отхлебнул из фляжки.

Мы ели, а солнце пока волокло себя над вершинами западных холмов и начинало медленно клониться к закату.

Виски обожгло мне внутренности и тут же с нарастающей скоростью стало растекаться по периферии.

Ни один из нас не проронил ни слова. Мало найдется в человеческой жизни более мучительных вещей, чем волшебное место, потерявшее свою былую магию.

В свете догорающего дня окружавшие нас деревья и холмы приобретали пронзительную отчетливость, а каждый комок земли, каждая крупица почвы казались изолированными друг от друга, совершенно одинокими.

«Виски, — подумал я, — смягчит горечь этой потери».

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Изабелла.

— Нормально.

— Мне не н-н-нужна операция, правда ведь?

— Нет, — сказал я, снова глотнув из фляжки. В этот момент в небо взмыла с гортанным криком пара голубей. Можно было только удивляться красоте и стремительности их полета. Они все уменьшались и уменьшались и вскоре исчезли совсем.

— Я бы не обиделась, если бы ты куда-нибудь уехал — на воду, — сказала она и тут же поправилась, — на время.

— Не хочу я никуда уезжать.

— Если бы я была на твоем месте, я бы уехала.

— Даже если бы я уехал, я все равно остался бы с тобой.

— Как прикованный. Ко мне.

— Нет! — спокойно сказал я, хотя внутри меня этот же голос заорал благим матом: "Да! Да! Прикованный! Прикованный к якорю! Похороненный! Пей же!"

— Помнишь, что ты сказал мне, когда мы в последний раз говорили... о... это...

Я не помнил.

— Ты сказал, что с-ста-ставаться... остаться со мной — благородное дело.

— Я не имел в виду ничего дурного.

— А я не хочу, чтобы ты оставался со мной. Я всегда х-х-хотела сама заботиться о тебе. Потому что у тебя тяжелый характер, и я знаю, тебе кто-то нужен. Мне хотелось, чтобы этим человеком была я.

— Ты и есть этот человек, Изабелла, только ты! — "Лжец! Дешевка! Дурак! Пей свое виски!" — орал голос внутри.

— Как бы мне хотелось снова заниматься с тобой любовью.

— Я в этом виноват.

— Ты бы мог закрыть глаза.

— Я знаю.

— Мне не хотелось бы, чтобы ты ради этого ходил в какое-то другое место.

— Никогда в жизни. Мне нужна только ты. Я сделал большой глоток.

Солнце очень медленно ползло по небу. На мгновение я взглянул на свои руки — какие же сухие, и жесткие, и испещренные жилами!

— Знаешь, что на свете самое х-х-худшее?

Я покачал головой. Слишком много, казалось, на свете таких вещей, из которых можно выбрать самое худшее.

— Потерять тебя.

Я встал и с фляжкой в руке подошел к находившемуся за спиной Изабеллы краю прогалины.

— Я не позволю этому случиться, — сказал я. — Это не может случиться. Это единственное, что они не смогут отнять у нас.

Тут мне глаза словно обожгло, и я закрыл их, но слезы все же вырвались наружу. Я поднял фляжку и осушил ее до дна. Никогда не хватает.

— О, — услышал я позади себя ее голос. — О Расс... вот ведь черт.

Когда я обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, ее голова резко кренилась вправо, лицо дергалось, правое плечо было приподнято и билось в конвульсиях, рука дергалась так, словно ее сотрясало высоковольтное напряжение. Глаза были широко раскрыты.

Этот приступ оказался самым сильным за все время ее болезни — сильнее даже того, первого, который произошел полтора года тому назад. Я подбежал, обхватил ее сотрясающееся тело, прижался лицом к ее сильно дергающейся щеке. Наверняка у нее возникло ощущение, что она — в моих руках — оказалась в плену чьей-то враждебной силы. Слова ее были медленны, едва выдавливались ею, за гранью понимания:

— Так ша-а-ак што с-с-сделать... э... о... тебе... бо-о-олш это не-е-е пов-в-втотс...

Я засек время по часам. Как всегда: одна минута и сорок пять секунд. Вы ни за что не поверили бы, какими долгими могут быть эти минута и сорок пять секунд.

Но вот Изабелла как бы слегка осела, откинулась в своем кресле — демоны покинули ее. Сердце билось учащенно. Она глубоко вздохнула и стала медленно выпускать воздух из легких.

— Я сорась сдеть то.

— Что ты собираешься сделать, Из?

— Операцию. Я собираюсь р-р-разрешить им сделать ее.

По пути домой ее речь стала намного чище. Она спросила меня, понял ли я, что она говорила во время приступа? Я покачал головой.

— А мне самой казалось все таким п-п-понятным. Я сказала, что мне очень жаль причинять тебе такое беспокойство. И что я не хотела, чтобы это случилось.

Я обнял ее, прижал к себе.

— Я знаю, маленькая. Знаю.

Глава 10

В тот же вечер, после того как Изабелла уснула, я прошел в свой кабинет и достал неоплаченные медицинские счета. Это была пачка толщиной в несколько дюймов, с множеством конвертов, окантованных красным, со штемпелями, выбитыми на счетах, — «ВНИМАНИЕ: ПРОСРОЧЕНО». Наша страховка покрывала все расходы, пока не начались радиоактивные процедуры, которые до сих пор не считались апробированным методом лечения. Я уже уплатил что-то около десяти тысяч, но это был предел, на который я оказался способен. Как ни пытался я делать вид, что не замечаю все возрастающего долга, я постоянно ощущал — на мне буквально висят восемьдесят тысяч, о которых настырно пытается сообщить мне страховой агент Тина Шарп, а я регулярно игнорирую ее звонки.

Внезапно меня охватила ярость к стопке счетов, находящихся в моих руках, я достал зажигалку, поднес к уголку одного из них и стал наблюдать за тем, как пламя взбирается по нему все выше и выше.

"Ну и что? — подумал я. — Даже если ты сожжешь их все, не перестанешь быть должником. Чего ты достигаешь тем, что твоя комната плавает в дыму? Вот уж это-то тебе будет труднее объяснить Иззи, чем свою ложь о том, что страховка покрывает ее лечение".

Я бросил пылающую бумажку на ковер, затоптал огонь, а оставшиеся счета швырнул в мусорную корзину.

Потом слушал радио. Полуночному Глазу были посвящены несколько сообщений, передавались они по двум из трех национальных каналов и трем местным.

Ошеломленных соседей Виннов замучили интервью и чуть не протыкали объективами, чтобы снять их крупным планом и точнее ухватить выражение тревоги и страха на их лицах.

Карен Шульц выступала по седьмому каналу и выглядела на удивление спокойной. Она сказала, что в настоящий момент они изучают возможность сходства между делами Виннов, Эллисонов и Фернандезов.

Но явное нежелание Карен прямо увязать все три случая было совершенно оставлено без внимания репортером, который упомянул всех преступников, начиная с Ричарда Рамиреза (Ночного Бродяги) до Ганнибала Лек-тера, выкопал из памяти все ужасы прошлого, которые казались лишь бледной тенью сегодняшних преступлений. Предположив, что все совершенные в последнее время убийства являются делом рук одного преступника, он спросил Карен, сколько времени понадобится полицейским, чтобы поймать его.

— Буквально в эту самую минуту мы работаем над изучением улик, — ответила она. — Расследование продвигается весьма успешно, и это все, что я могу сказать вам.

За этим сообщением последовала короткая информация из крытого тира, находящегося на пляже в Охотничьем павильоне. Его буквально осаждали посетители, особенно женщины, желающие получить навыки в стрельбе из крупнокалиберных револьверов. Инструктор продемонстрировал никелированную «пушку» 357-го калибра, зажатую в его мясистой руке, и сказал, что подобное оружие могло бы "остановить любого преступника — если, конечно, им правильно пользоваться". За один день его рейтинг возрос на шестьдесят пять процентов.

Я вышел на веранду, в темную духоту, и снова выпил. Попытался помолиться, но молитва превратилась в какую-то нудную тираду. Я почувствовал необходимость действовать — меня звал мир скоростей и движений! Пошел к поленнице, взял топор и принялся рубить дрова. Рубил их до тех пор, пока на руках не выступила кровь. Боковым зрением я видел через окно Грейс, наблюдавшую за мной. «Да, — подумал я, — в твоем отце действительно есть семя безумия». С силой вонзил я топор в последнее полено и поплелся по тропе, ведущей от стоянки машин до самого гребня холма. Бутылку, естественно, тоже не забыл прихватить. На полпути остановился, чтобы снова бросить вызов ополчившимся против меня силам.

Я едва держался на ногах. Стал спускаться по узкой тропе к индейским пещерам, возле которых мы с Изабеллой часто устраивали пикники, а иногда и спали — в жаркие ночи, подобные этой, сегодняшней.

Сложенные из песчаника стены освещены лунным светом, а зияющие входы в пещеры так и манят к себе, причем чертовски трудно устоять перед их приглашением.

Я прикончил бутылку, швырнул ее в пещеру и стал взбираться по тропе вверх, чтобы снова попасть на главную тропу. Когда я забрался на самую вершину, неожиданно для себя пустился бежать вниз сквозь невысокие пряные заросли шалфея, продираясь между их сухими ветвями, покуда не выбрался на главную дорогу. Я побежал еще быстрее, по направлению к городу. Все, что мог слышать, — это лишь свинцовый топот башмаков по пыльной дороге да резкий ритм моего дыхания.

Заболели ноги, поэтому я прибавил скорости. Легкие казались слишком маленькими, и потому я побежал еще быстрее. Где-то в стороне замаячили красные контуры зарослей шалфея и толокнянки. Это был тот же самый ужасный красный цвет, который двумя ночами ранее ослепил меня в спальне Эмбер, — подрагивающая, искрящаяся краснота. Весь ландшафт колыхался в красном мареве.

Я обогнул последнюю высоту, и подо мной раскинулся Тихий океан — мерцающие прерии воды и света. Я кинулся вниз, к городу. Бежал, поскальзывался, тормозил, пока не выскочил на первую мощеную улицу. Помчался теперь по ней, мимо высоких домов и безмятежных ароматных эвкалиптов, все ниже спускаясь к тихим улицам, вливающимся в Прибрежное шоссе, и наконец — по самому шоссе, даже в этот поздний час представляющему собой сплошную реку из проносящихся мимо постанывающих машин. Стук сердца ощущал даже в кончиках пальцев. На Прибрежном шоссе я повернул на север, споткнулся, распластался у пешеходного перехода, но заставил себя подняться и снова побежал.

Остановился у бара «Рона», чтобы промочить горло, но меня не впустили. У «Адольфо» — впустили, и я в один присест выдул две кружки пива. Еще одну — в «Спортивной таверне», другую — в «Салуне». Таким образом, в час ночи я оказался в центре города — взмокший, провонявший, изнемогший, пьяный и — без всяких надежд вернуться домой. Позвонил Изабелле, но к телефону подошла Грейс. Едва дыша, я сказал ей, что люблю Иззи и что все образуется.

— Передай ей это, — потребовал я.

Грейс спросила меня, где я нахожусь, и я сообщил ей свои приблизительные координаты.

Я стоял на пересечении Прибрежного шоссе и Лесного проспекта — на главном углу нашего маленького приморского поселка — и глазел на проносящиеся мимо машины. Перед перекрестком все они плавно сбрасывали газ, что в хмельных глазах действительно могло быть воспринято как желание вступить в переговоры. Шорох их шин, проскальзывающих буквально в нескольких футах от меня, казался чавканьем галош по залитой водой дороге. Я невольно подивился: неужели за время моего пребывания в телефонной будке прошел дождь?

Я поднял большой палец и наблюдал, как мимо проносились машины. При этом я стоял настолько близко к шоссе, что при желании мог даже встретиться взглядом с теми водителями, которые смотрели в мою сторону. Свет возвышающегося рядом со мной фонаря холодно и отчетливо освещал интерьеры машин, а пассажиры глазели на меня, как с театральной сцены. При этом в их глазах светились лишь самодовольный отказ, зарождающийся страх и страстное желание, чтобы я как можно скорее убрался из их поля зрения.

А я не убирался. Я стоял где стоял, тянул палец вверх, словно бросая вызов каждому, проносящемуся мимо и скрытому лобовым стеклом от меня.

Все произошло в том самом месте, где я находился пару минут спустя, когда серый «крайслер» — такой удивительный, что невольно приковывал к себе внимание, — проехал мимо и прямо перед моим поднятым вверх пальцем повернул направо, на Лесной проспект. Лишь краем глаза я заметил прилепленную к правому бамперу желтую наклейку компании по прокату машин. Но что я разглядел прекрасно, так это лицо водителя, уставившегося на меня в тот самый момент, когда машина замедлила ход и фонарь ярко осветил ее.

Под аккомпанемент сумасшедшего сердцебиения я с уверенностью определил личность водителя. Сделать это было нетрудно. За рулем машины сидела — несомненно, совершенно определенно, без малейшего намека на какие-то сомнения — Эмбер Мэй Вилсон собственной персоной. И выглядела она очень даже испуганной.

Я шагнул было следом за исчезающей машиной, но недооценил высоту бордюра и потерял равновесие. Правда, мне все же хватило ума сделать вид, будто я просто решил присесть на край тротуара. Поэтому я так и остался сидеть на нем. Люди обходили меня. Обходя, перешептывались. Машина Эмбер повернула на Третью улицу и скрылась из виду.

Я протер глаза, посмотрел на подпрыгнувшую крышку канализационного люка и прислушался к резким шлепкам морских волн, смешивающимся с шелестом шин проезжающих мимо машин.

В следующую секунду передо мной оказался красный «порше» Грейс, и я почувствовал, как сильные руки дочери поднимают меня, позволяя встать на почти бездействующие ноги.

— Рассел, садись.

Я почувствовал, как где-то подо мной включилась трансмиссия, услышал рев выхлопных газов, увидел мелькающие витрины магазинов, находящихся на Лесном проспекте. И стал рассказывать Грейс все, что случилось третьего и четвертого июля. И вроде снова, непонятно как, оказался в комнате Эмбер, восстановил даже мельчайшие детали тех страшных ночей. Признался в своей одержимости страстью к бывшей жене и даже рассказал о стычке с Мартином Пэришем. Я пытался объяснить дочери, что тело ее матери исчезло. И что я сильно, очень сильно любил Изабеллу, по-настоящему, больше, чем кого-либо другого из живущих на земле людей. И что все, чего мы хотели, это лишь нормальной жизни и, может быть, ребенка...

— И клянусь тебе, Грейс, — сказал я своей дочери, — что не далее как пять минут назад я видел Эмбер, проехавшую в машине по этой...

Ладонь дочери зажала мне рот.

— Заткнись, Рассел. Этим ты еще больше сбиваешь себя с толку.

Я заткнулся, полностью растворившись в скорости несущейся машины Грейс, поворачивающей на Бродвей.

Грейс посмотрела на меня.

— Послушай, — сказала она. — Не имеет значения то, что ты думаешь, будто видел ее, Эмбер в самом деле жива. Все это полностью вписывается в привычную норму ее жизни. Уж кто-кто, а ты-то должен бы знать это в первую очередь! Ты был так же пьян в ту ночь, как пьян сейчас? Да откуда, черт побери, ты знаешь, что ты видел, а что тебе показалось? Относительно же тебя и твоей жалкой навязчивой идеи в связи с Эмбер... знай: ты всего лишь один из миллионов других мужиков, которые тоже лишились из-за нее рассудка. Вы с Марти переплюнули их всех. Правда, Марти поглупел от нее еще больше, чем ты. Он вообще настолько одурел, что ему показалось, будто в ту ночь он видел меня, когда на самом деле я вместе с Брентом Сайдсом смотрела какое-то дурацкое кино.

— И ты можешь это доказать?

— Когда и если захочу доказать, докажу, — отрезала она. — И еще кое-что скажу тебе, Рассел. Моя мать настолько переполнена ложью, настолько привыкла обманывать и манипулировать людьми, что я вовсе не удивилась бы, узнав, что она попросту сыграла с вами со всеми грандиозную шутку. Уж я-то ее знаю. Ни один человек на земле не пострадал от ее ненависти больше, чем я.

— Я и предположить такого не мог.

— Естественно, не мог. Пока ты вкалывал в управлении шерифа, мы с мамочкой мотались по свету и от души веселились.

Грейс свернула на Прибрежное шоссе и устремилась к северу. Она врубила вторую передачу и пулей проскочила перед самым носом у пешехода, пытавшегося перейти на другую сторону шоссе, да еще и по стеклу стукнула, чуть не по носу его, чуть не по лицу, с широко раскрытыми удивленными глазами.

— Я пытался разыскать тебя, — сказал я.

— Да не об этом сейчас речь. Пытался или не пытался. Все равно, ни в коем случае не нашел бы меня. Может быть, ты думаешь, я в самом деле посылала тебе открытки из Рима? Я писала их в интернате, находившемся не далее чем за двадцать миль от твоего дома, пересылала их Эмбер, а она уж отправляла их тебе из Италии. К тому моменту, как ты получал их, Эмбер уже была в Париже. Мы часто дурачили тебя подобными фокусами. Эмбер не хотела, чтобы ты встречался со мной, и делала все возможное для этого. Таковы правила ее жизни. Может быть, и смешно, но ты был одним из тех немногих людей в мире, с которыми я не смела видеться, потому что она не хотела этого.

— Я не понимаю.

— А ты знаешь, как она выворачивала меня наизнанку, когда мне было всего десять лет? Ну, может, и не в шлюху пыталась превратить меня, но во... взрослую женщину это уж точно! Заставляла напяливать нейлоновые чулки, и мазаться, и надевать туфли на высоком каблуке, и буквально принуждала меня, как какую-то цирковую лошадь, гарцевать на всевозможных вечеринках. Она подбивала меня дружить с мужчинами, которые были чуть ли не втрое старше меня. А если я отказывалась делать то, что она хотела, чтобы я делала, если я одевалась так, как одеваются все нормальные девочки, если отшивала всех ее распрекрасных друзей и вообще вставала и уходила, когда мне самой хотелось, о, тогда она выказывала свое презрение ко мне! Буквально каждая мелочь, которую я делала по-своему, в ее глазах выглядела настоящим предательством. Она попросту перекрывала для меня кислород. А потом и вовсе стала обвинять меня...

— В чем?

— В том... что я пытаюсь отбивать у нее мужиков. Или в том... что я краду у нее деньги. Лет пять назад обвинила меня в том, что я украла у нее ту дурацкую фигурку, нэцкэ, которую подарили ей Джон Леннон и Йоко Оно, когда мы жили в Нью-Йорке. Она была влюблена в эту уродливую безделушку, поскольку именно они подарили ее. Я же к ней даже пальцем не прикоснулась. Но она вот уже пятый год ходит как одержимая этой безделушкой.

требует, чтобы я вернула ее, утверждая, что я украла ее лишь для того, чтобы причинить ей боль. Да мне никогда и не нужна была эта чертова безделушка, хотя и стоит она где-то около двадцати тысяч долларов. Но Эмбер убеждена: это я запрятала ее в сейф-депозит какого-нибудь банка. И угрожает мне, что из-за этого вычеркнет меня из своего завещания.

— И как ты на это отреагировала?

— Послала ее куда подальше, сказала, чтобы держала свои деньги при себе, а меня оставила в покое. Я могу работать. У меня есть работа. Или по крайней мере была, пока Эмбер не подослала ко мне тех громил, которые вертятся около магазина. Вот они меня действительно испугали. Очень даже испугали.

— Эмбер подослала к тебе тех людей?

— Ну конечно, она. А все для того, чтобы напугать меня и заставить снова броситься в ее объятия. Разумеется, она отнюдь не собирается вычеркивать меня из завещания. Единственное, чего она хочет: чтобы я лизала ее подметки.

Грейс повернула направо — к Утесу — и поехала к Каньон-роуд.

— Знаешь, Рассел, у меня много проблем, но это не твои проблемы. Я признательна тебе за то, что ты приютил меня на несколько дней. Позаботься лучше об Изабелле — вот ей ты действительно сейчас нужен. И выброси из головы мою мамочку. Это только пустая трата времени. Поверь мне.

Я задумался над ее словами, и они показались мне наполненными высшей мудростью. Устами младенца...

— Давай побыстрее, — сказал я.

Мой затылок впаялся в подголовник кресла, и мотор заревел где-то сзади.

— Я хочу видеть Иззи. Я хочу любить свою жену.

— Хорошая мысль, Рассел.

Прежде чем улечься рядом с Изабеллой, мне хватило ума вытащить из мусорной корзины в кабинете неоплаченные счета и положить их в ящик стола. Мне показалось, я сделал шаг в нужном направлении. По крайней мере, это было что-то позитивное, насущное, дарящее надежду.

Глава 11

Грейс как раз понесла Изабелле завтрак, а я второй раз за последние шесть часов забросил в рот пригоршню аспирина, когда зазвонил телефон.

Часы показывали семь утра, столбик термометра уже достиг восьмидесяти градусов по Фаренгейту, но в любом случае было еще слишком рано для деловых звонков. Я почти ожидал услышать голос Эмбер. Облик ее являлся мне в ту ночь, даже во сне, тысячу, а может, и много больше раз, повинуясь необъяснимым фокусам памяти, что теперь представляется совершенно немыслимым.

Видел я ее или не видел? С одной стороны, это казалось совершенно невозможным, с другой же — я ощущал реальность вчерашней встречи.

Я был разъярен. Я был окончательно сбит с толку.

Я прочитал и перечитал свою статью о Полуночном Глазе в «Журнале», на первой полосе, в верхней ее половине, и мне она понравилась. Теперь-то судебные работники и охочие до сенсаций репортеры с полным правом могут скрежетать зубами и на чем свет проклинать Карен Шульц. А широкой общественности захочется как можно скорее приобрести оружие.

Я доковылял до телефона, преодолевая головную боль, пробормотал «хэлло».

Последовала долгая пауза, но я очень хорошо слышал дыхание.

— Да говорите же, — сказал я. — Жизнь и так коротка.

— Это уж точно. Рассел?

— Он самый.

— Я — Полуночный Глаз.

На какое-то мгновение, правда на очень короткое, я поверил, что это чья-то шутка. Но тут же вынужден был признать: на шутку это не очень похоже. Никак не мог я допустить, чтобы Мартин Пэриш, Эрик Вальд или даже Арт Крамп стали бы звонить мне в такую рань, чтобы продемонстрировать столь идиотское чувство юмора.

Да к тому же что-то в новой паузе, последовавшей за первыми словами, что-то в жестком тембре голоса, что-то из того, что я припомнил из магнитофонной записи, оставленной на месте бойни в доме Виннов, что-то затаившееся в глубине моей души подтвердило мне: никакая это не шутка.

— Иди ты в задницу, Джек, — сказал я и повесил трубку.

Он перезвонил тотчас же. Голос звучал ровно, неспешно, разве что, пожалуй, чуть ниже, чем средний мужской голос. Мне лично показалось, говорит он без малейшего акцента, — то бишь с калифорнийским акцентом.

— Жена Винна была еще жива, когда я подвязывал ее к душу. Ни с кем, кто весит больше ста фунтов, я никогда не стал бы проделывать подобных фокусов. Кровь огибает экватор по часовой стрелке, как вода, если, конечно, не перекрыть водосток. Этого я тоже делать не стал. Он засорился сам, раньше. У Седрика Эллисона болталось левое яйцо, а член его оказался много меньше, чем молва приписывает неграм. При виде Христа над кроватью Сида и Терезы меня от смеха аж слеза прошибла. Между прочим, глаза у меня голубые. Вот тебе, Рассел, и зацепка, хотя надо сказать, ты был не очень-то вежлив, когда так зациклился на моей персоне. Ну как, убедился?

Теперь настала моя очередь дышать, не имея возможности произнести хоть слово. Ни одна живая душа на земле, кроме нескольких сотрудников управления шерифа и нескольких следователей, не могла знать тех фактов, которые только что выдал мне этот голос, за исключением того, кто действительно сделал это. Даже обладай он громадной интуицией и богатейшим и невероятным по силе воображением, ему не удалось бы вытянуть их лишь из той информации, которая была представлена в моей сегодняшней утренней статье.

— Нет, — сказал я.

— А как у тебя вообще по части интеллекта?

— Получше, чем у тебя.

— Мой на тридцать шесть баллов, согласно тесту Стэнфорда — Бинета, больше, чем было нужно в школе. Правда, в младших классах. Я думаю, я мог бы пройти его и получше, но в тот день мои мысли были сосредоточены на соседской кошке. Я тогда от-т-твлекался. Так я тебя в самом деле не убедил?

— Ни чуточки.

На линии снова воцарилась тишина. Его заикание на букве "т" напомнило мне оставленную на месте происшествия невнятную, загадочную магнитофонную запись. Но сейчас, в этом живом телефонном голосе, не ощущалось никакой бессвязности или невнятного бормотания, которые отличали автора записи.

— Ну так спроси что-нибудь.

— Что у тебя на спине?

— Зеленый дьявол.

— Кого видит Полуночный Глаз?

— Лицемеров.

— Скажи по буквам.

— Учти, Рассел, возможно, это наша с тобой последняя такая долгая беседа, поскольку я знаю, ты сразу же доложишь о ней шерифу. Винтерс тут же установит телефонный перехватчик, который я, по его предположениям, не смогу услышать, и нам с тобой придется ограничиваться короткими разговорами. Так что эта наша беседа, можно сказать, настоящая роскошь. Давай не станем превращать ее в школьный конкурс на знание орфографии.

Линия, по которой он разговаривал со мной, отличалась поразительной тишиной — ни фона, ни гула, идеальная чистота. Создавалось впечатление, будто он говорит из гробницы.

— Чего ты хочешь?

— Хочу сказать, мне понравилась твоя статья. Спасибо, что назвал меня по имени.

— Как тебя зовут на самом деле?

Впервые за весь наш разговор он позволил себе рассмеяться — это было странное, приглушенное ш-ш-ш-ш, прозвучавшее как-то влажно, словно вдох и выдох задерживаются при прохождении между зубами или губами. Смех его напоминал звук, при котором что-то чешуйчатое выползает из своей норы.

— Как Изабелла?

Снова настала моя очередь замолчать. Я не могу найти в себе слов, чтобы выразить вспыхнувшую в тот момент в моей груди ярость.

— Чего ты хочешь? — наконец спросил я.

— Чтобы округ смог понять цель моих поисков.

— В чем она заключается?

— В чистке.

— Расовой?

— Совершенно верно. Я помню еще те времена, когда апельсиновые рощи простирались на целые мили, а лица людей были белые, здоровые, бодрые.

— Ну и что? Все со временем меняется.

— А потом снова меняется, Рассел. И я играю свою роль и сигнализирую о новой перемене. Скажи, в каких терминах определил Эрик Вальд мой психологический портрет?

— Пока ни в каких.

— Наверное, несет все ту же чушь насчет бороды, громадных размеров и неонацистских пережитков в голове?

— Вальд здесь ни при чем. Существует самый обычный здравый смысл.

— Ш-ш-ш. Здравый смысл. Я завяжу Вальда и ему подобных в один узел. Их высокомерие просто поражает меня.

— Где ты находишься?

— Рассел, да ты что, смеешься надо мной?

— Ну, я имею в виду, в нашем округе? Вне его? Хотя бы в нашем штате?

— Я нахожусь именно в той местности, к которой принадлежу. Я здесь родился. Вот тебе второй ключ к разгадке.

— То есть ты здесь сейчас, в округе?

— Да, Рассел, в округе. А ты, похоже, по-прежнему мыслишь как полицейский, которым когда-то был. Это, должно быть, чертовски трудно — писать сложные книги, когда твой рассудок такой... плоскостопый. Впрочем, «Путешествие вверх по реке» получилось довольно неплохо. Правда, твой Крамп — ужасный хвальбушка, что-то вроде клоуна. Каким же соблазном было для тебя описывать все его глупое позерство! Но у Арта Крампа не было иной Цели, кроме как демонстрировать собственные сексуальные позывы. Вот почему у него все получалось так грязно. Нелегко сохранять светлую голову в середине интимного акта, даже если тебе предстоит совершить убийство.

— Тебе, однако, удается.

— Ты не вправе так говорить. Ни в одном случае не было даже капли спермы. Твои же эксперты скажут, что тела не имеют следов изнасилования.

Разумеется, он прав.

У меня в голове зудела одна мысль, но я предпочел промолчать.

— Дело вовсе не в человеческой похоти, — продолжал он. — Речь идет о восстановлении старых мест, достоинства века, мы не можем позволить себе так просто отбросить прочь все, составляющее суть жизни. Я очень доволен, что именно ты опишешь мою историю, Рассел. Для округа. Я тебе нужен. Это и в самом деле будет самая грандиозная история из всех, которую ты когда-либо опишешь.

— И все же я до сих пор не понимаю, чего именно ты хочешь.

— Первое. Не дай Винтерсу поставить на твой телефон п-перехватчик. Если тебе хочется, записывай наши разговоры на магнитофон — в конце концов, в репортерском деле важна точность, не так ли? Это позволит мне свободно, без всяких сложностей и волнений, связываться с тобой, да и ты в ходе непосредственной беседы узнаешь гораздо больше, чем в поспешном обмене репликами. Второе. Я хотел бы, чтобы ты сообщал Эрику Вальду обо всем, о чем мы с тобой говорим. Меня интересует его... ум. Выдающийся, я бы сказал, ум. Третье. Очень скоро я сделаю новое драматическое заявление. На твоем месте я заранее предупредил бы общественность, хотя это в твои намерения и не входит, не так ли?

— Нет. Что за драматическое заявление?

— Рассел, а сам что ты думаешь? Прозондируй пока почву от моего имени.

Я на секунду задумался.

— Я хочу, чтобы ты кое-что прояснил.

— Интересно, что же?

— Третьего июля кто-то убил женщину по имени Эмбер Мэй Вилсон. Бейсбольная бита, надписи на стенах, магнитофонное послание. Потом все исчезло. Тот, кто убил, постарался все это скрыть. Убрал тело. Зачем тебе понадобилось убивать Эмбер Вилсон?

Я услышал его резкий вздох.

— Н-нет!

— Да.

— А ее г-г-голова?

— Как у всех остальных.

— И м-мой голос, м-м-мой почерк?

— Одно к одному.

Он застонал — протяжно, низко, подавленно.

— А потом... ты говоришь, тело... исчезло?

— Куда ты отвез ее?

— Она была белая?

— Куда ты отвез ее?

Внезапно его речь превратилась в сплошную череду полувнятных, заикающихся слогов:

— Я не д-д-делал этого с ней я п-п-понятия не имею кто мог убить белую женщину мой п-п-поиск не имеет никакого отношения ко всем этим под-д-дражателям и п-п-передергивателям и я з-з-запрешаю тебе писать об этом в газете я не убиваю белых!

Я вслушивался в его учащенное дыхание.

— Я верю тебе.

— О... о! — вздохнул он, и облегчение, вырвавшееся из его груди, проникло мне прямо в ухо. — О...

— Запиши номер моего автомобильного телефона.

— Он у меня уже есть, — почти кротко проговорил он.

— Где именно ты сделаешь свое «драматическое заявление»?

Последовала долгая пауза. Я мог слышать уже более размеренное дыхание.

— Я тебе нужен, — прошептал он и повесил трубку.

Глава 12

Еще никогда в жизни мне не доводилось видеть в работе управления шерифа такой активности, а может, и смятения, которые я застал полтора часа спустя, незадолго до девяти часов того же утра, когда меня наконец допустили в святая святых шерифа Дэна Винтерса, где уже маячили потные Винтерс, Мартин Пэриш и Эрик Вальд.

Разумеется, в самый разгар горячки кондиционер окружного административного здания оказался перегруженным и вырубился напрочь. Как и в любом другом современном здании, в этом имелось всего лишь несколько окон, которые можно открыть. Плававший снаружи смог походил на дым. Внутри воздух мгновенно стал затхлым и душным.

Ожидая, когда меня примут, я слушал беспрестанные звонки телефонов, наблюдал за удвоенной суетой помощников шерифа и канцелярских служащих, всматривался в вытянутые, напряженные лица сотрудников, нескончаемыми потоками входящих в берлогу шерифа и выходящих из нее.

В какой-то момент, неожиданно и, как мне показалось, совершенно некстати, появились сам мэр нашего «апельсинового» города Ориндж и один из инспекторов округа, они тут же проследовали в конференц-зал. Я двинулся за ними.

В зале я увидел Карен Шульц, осаждаемую репортерами. И тут же я был обстрелян дюжиной разгневанных взглядов журналистов, бросившихся по тому же следу, что я — несколькими часами раньше.

Пятый канал попытался взять у меня интервью, но я сбежал, воспользовавшись тем, что журналистка позволила себе пройти в дамскую комнату — проверить, все ли у нее в порядке с косметикой. Карен пронзила меня ледяным взглядом, увидев, что я сбегаю.

Но в кабинете шерифа Винтерс, Пэриш и Вальд чувствовали себя чуть ли не Божьими избранниками. Я буквально ощущал энергию, витавшую в душной комнате, — энергию организации и жажды действия, порядка, методики, целеустремленности. Однако под прикрытием этой энергии залегал пласт совсем иных чувств, возникших от душевного хаоса и смятения как защита от некоей безмолвной и всепроникающей силы их таинственного противника — Полуночного Глаза. Именно эти чувства и заставили всех этих людей собраться вместе.

Винтерс с силой опустил трубку на рычаг и посмотрел на меня.

— Рассел, у нас мало времени. Первое: забудь про «Дину». Сейчас ситуация выглядит следующим образом. Мы представляем интересы всего округа, призываем граждан внимательно наблюдать друг за другом и сообщать нам обо всем подозрительном, что они могут увидеть, услышать, унюхать и даже просто подумать... обо всем том, что может помочь нам поймать этого типа. Мы назвали это гражданской группой поддержки. Возглавит ее Вальд, будет исполнять функции помощника шерифа. Мы создадим условия для принятия телефонных сообщений, распространим майки и кепки с соответствующими надписями и попытаемся вовлечь в группу каждого. Возьми у Вальда интервью на эту тему. Если тебе не удастся сделать материал достаточно интересным, а значит, и собрать людей в помощь нам, мы подыщем кого-нибудь еще, у кого это лучше получится. Второе: ты можешь получить результаты судебно-медицинского исследования у Карен Шульц, но только при ней ты можешь ознакомиться с ними. Она сама определит, что из них можно публиковать. Третье. Мы уже столкнулись с самым настоящим чудом — соседка Виннов снимала на видео свою семью накануне того дня, как Винны купили дом, и мы получили подозреваемого прямо на эту пленку. Кимми Винн узнала его — разумеется, с поправкой на то, как находящийся в шоке ребенок вообще может кого-то узнать. Но в любом случае это уже чертовски хорошее начало. Документы еще изучаются, появятся на моем столе в течение часа, и получат их те газеты, те каналы ТВ, которые захотят. Твоя задача — помочь нам осуществить идею с группой поддержки, — повторил он. — Твоя задача — сделать нас посимпатичнее, чтобы люди пришли к нам. Рассел, мы просим тебя о помощи. Мы молим тебя о ней. Вальд, стоящий у окна, посмотрел на меня.

— Как ты думаешь, справишься или нет? — спросил Пэриш.

— Ты забыл еще четвертый пункт, — сказал я Винтерсу, проигнорировав вопрос Мартина.

— Какой четвертый? Какого черта ты...

— Он позвонил. Полуночный Глаз. Я только что разговаривал с ним.

В комнате воцарилась гнетущая тишина, как если бы кто-то взвел курок револьвера.

— Мне нравится это, — ровным голосом сказал Вальд.

Пэриш взглянул на меня из-под своего слегка опущенного века.

— Да! — заорал Винтерс и взметнул в воздух свой кулак. — И что же сказал этот сукин сын? Ты уверен? Это был именно он? У тебя не сложилось представления, откуда он звонил?

Я пересказал им все, о чем мы говорили, кроме нашего разговора об убийстве Эмбер.

— Драматическое заявление, — пробормотал Винтерс. — Проклятое животное. Эрик, ты у нас числишься психотолмачом, как по-твоему, что все это значит?

Вальд пересек комнату и остановился перед Винтер-сом.

— Взгляни на это следующим образом: что бы ты сделал, если бы захотел получить от меня двадцать баксов?

— Я сказал бы: «Дай мне двадцатку!»

— И я ответил бы: «О чем речь». — Вальд достал свой бумажник, помахал им перед носом Винтерса, демонстрируя значок волонтера управления шерифа, приколотый внутри. — И при этом я добавил бы: «Тебе крышка, Дэн». Так мы с ним и поступим. Дадим ему все, о чем он попросит. Разыграем его. Отпустим ему столько веревки, сколько необходимо для того, чтобы затянуть ему шею.

— Чушь собачья, — сказал Пэриш. И покраснел. — Мы можем сколько угодно плясать вокруг этого подонка и — не приблизиться к нему ни на дюйм. Я бы предложил установить на телефон Рассела электронный перехватчик, держать наготове все наши силы и надеяться на лучшее. Когда его фотография попадет в газеты, мы получим, что хотим: весь округ будет ждать лишь того момента, когда он высунет наружу свой нос. Я бы не стал униженно вести переговоры со всяким дерьмом или тратить на него хоть каплю чернил. Мы будем выглядеть идиотами и в его глазах, и в глазах общественности.

Винтерс улыбнулся и кивнул, потом посмотрел на меня.

— Монро, коль скоро он решил позвонить именно тебе, каково твое мнение на этот счет?

— Разыграть его, — сказал я. — Я поддерживаю Вальда. Идея с перехватчиком кажется мне никудышной — он предположил, что мы именно так и поступим. Почему бы нам не попытаться установить с ним некое подобие доверительных отношений, успокоить его, разговорить. Если он хочет знать, чем занимается Эрик, почему бы не поработать над этим вопросом? Он требует, чтобы я выступал как бы от его имени. Я смогу отвлекать его внимание, задавать ему всякие вопросы и, может быть, даже направлять его.

— Ну да, конечно, — кивнул Пэриш.

— Он абсолютно прав, — сказал Вальд. — До тех пор, пока этому типу от нас что-то нужно, мы должны внимательно выслушивать его.

— Ты опять порешь чушь, точно школьник, Эрик, — взорвался Пэриш.

Вальд улыбнулся.

— Я что-то не заметил, чтобы ты сумел хотя бы на дюйм приблизиться к Кэри Клауху. Если мне не изменяет память, ты все пытался снять отпечатки пальцев, оставленные служанкой, пока сам Клаух сидел перед домом Мэдэлайн Стюарт в своей машине, в своей лыжной шапочке, в резиновых перчатках и со стоящим членом наперевес. Будь реалистом, Марти. Двадцатый век уже действительно наступил.

Зазвонил телефон. Винтерс снял трубку.

— Да. Нет. Немедленно тащи сюда, — сказал, надавил на кнопку внутренней связи и распорядился, чтобы секретарша в течение десяти минут отвечала сама на все звонки. — Итак, договорились, — резюмировал он. — Словесный контакт с ним будем поддерживать. Перехватчик поставим, но... Кэрфакс сможет подключить такую штуковину, какую Глаз никогда не засечет, — этот парень просто волшебник. Работать с ним будем так, как сказал Вальд. Эрик, ты должен проинструктировать Рассела, что ему говорить. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы этот тип лег на дно. Сделай так, чтобы он ждал... наживку, которую мы дадим ему. Но слишком много тоже не давай. Надо же, сраный расовый чистильщик! Боже ж ты мой, а я-то приехал в Апельсиновый округ, чтобы избавиться от подобного дерьма. Мартин, я знаю, ты и на тысячу слов не променяешь один хороший отпечаток пальцев, и Чет Сингер в данную минуту просиживает штаны над уликами. Уже сегодня, во второй половине дня, фотография этого гада будет во всех газетах. Держи свою свору наготове.

Винтерс перевел взгляд на дверь, в которую постучали.

— Входите!

В кабинет ворвалась растрепанная Карен Шульц с объемистым пакетом в руках. Вытащила из него пачку глянцевых фотографий размером восемь на десять дюймов.

— Лопес говорит, это — лучшее из того, что он смог сделать, — сказала она.

На снимках, сделанных с соседской видеопленки, запечатлен в разных позах бородатый белый мужчина, сидящий за рулем «форда-тауруса». На трех из них он смотрит прямо в объектив; на других — на дорогу, поэтому к нам повернут в профиль. Цветопередача — никудышная, но все же можно определить, что машина — белая, рубашка — скорее всего красная, фланелевая, а борода и всклокоченные волосы, соприкасающиеся с бородой, — рыжевато-каштановая масса, но почти сливается с затененным интерьером кабины. Глаза скрыты солнцезащитными очками. Левая рука, свисающая из открытого окна машины, с закатанным рукавом рубашки, — мощная. Короткие пальцы, без колец, — широко растопырены на фоне дверцы.

— В точности как его описала Кимми Винн, — сказал Вальд. — И полностью соответствует психологическому портрету.

Несколько секунд я всматривался в этого человека. Он показался мне демоном, вырвавшимся с затемненных полотен Караваджо. Борода ли, явная громадная сила ли — причины его сходства с тотемом, или же подобное ощущение возникает исключительно из того, что он натворил, это не имеет значения. Но волосы у меня на голове встали, а по спине стремительно пробежала волна легкой дрожи, когда я собрал в целое размытые черты его лица.

Возможно ли опознать его по этой фотографии? — вот что имеет сейчас значение, вот что действительно сейчас важно!

— Копии готовы? — спросил Винтерс.

— Будут в течение часа.

— Продолжай заниматься ими, отбери лучшие и передай в газеты. Укажи номер, по которому могут звонить все, кто захочет сообщить нам какую-либо информацию по данному снимку. С этим все ясно.

— Линии и так перегружены, поэтому с телефонами пока заминка, к тому же кондиционеры не работают, и каждый злится на меня за то, что информацией мы снабжаем одного лишь Рассела.

— Он наш должник, — сказал Винтерс, уставившись на меня своими черными глазищами. — Карен, спускайся в «катакомбы» и жди Рассела. Ты сама знаешь, что попридержать, а что можно передать ему. Марта, прокрути Монро эти кадры.

Пэриш неуклюже склонился над одним из трех видеомониторов, стоявших в ряд справа от громоздкого стола Винтерса, вставил кассету в средний и нажал на кнопку.

— Ты сейчас увидишь первую реальную, чрезвычайно важную улику, предоставленную нам группой поддержки, — сказал Винтерс. — Чистая случайность. Сущее золото. Соседка — Лиза Нолан — сама принесла ее Вальду.

Экран ожил. Дворик перед домом. День. В правом верхнем углу маячит дата и время съемки: третье июля, 4.26 пополудни. Три ребенка — две светловолосые девочки и рыжий карапуз — носятся на поросшей травой лужайке, пытаются загнать друг друга в новенький красный четырехскоростной джип. Следом за детворой гоняется, тяжело дыша, золотистый охотничий пес. Вот камера сместилась к капоту джипа, на мгновение задержалась на сверкающем бампере, на рекламном значке продавца машины, прикрепленном на панели, предназначенной для номерного знака, на сверкающем в лучах солнца передке. Впереди на пассажирском месте — улыбающаяся женщина лет сорока. Она машет рукой. В это время на улице появляется точно такая же машина, но только она — белая. Останавливается перед местом съемки, и водитель, приятного вида азиат лет сорока с небольшим, высовывается из окна.

— Рик, а может, махнемся!

— Да ты что, Трэн, Лиза убьет меня, — вопит оператор. Он чуть опускает объектив, пока отвечает и смеется.

Лиза кивает и шутя грозит в камеру пальцем.

Водитель белого джипа с явным восхищением смотрит на новенькую красную машину. Из-за его плеча выглядывает женщина. Всем телом она подается вперед, чтобы лучше видеть.

К заднему стеклу припали лица трех ребятишек — двух маленьких мальчиков и девочки.

— Узнаешь девочку в белом джипе? — спросил Пэриш.

— Кимми Винн, — сказал я.

— Точно, — подтвердил Вальд. — А теперь посмотри на ее тень.

Из-за белого джипа вывернулся и попал в кадр белый «таурус» в тот момент, когда джип огибал стоявшую на месте новую машину Ноланов. Водитель «тауруса» объехал джип Винна. Завершив свой маневр, быстро заглянул в объектив и так же быстро отвернулся. Он был повернут к зрителю в профиль, когда его машина исчезла из виду.

Пэриш шагнул вперед, отмотал пленку назад и снова прокрутил эту сцену. При втором просмотре я разглядел его более отчетливо: могучую громаду тела, застывшую за рулем, рубаху из красной шотландки, густые космы рыжевато-коричневой бороды и спутанных волос, явно загорелое лицо, темные очки, свисающую из окна руку и кисть — широкие и сильные, как у крестьян на картинах Риверы, а также растопыренные пальцы, четко обозначившиеся на белом фоне машины. В третий раз Мартин прокрутил ту же сцену. Картинка оказалась прекрасно сфокусированной. «Таурус» проезжал от снимавшего ее Рика примерно в пятидесяти футах. На протяжении почти целой секунды косматый тип — вполне возможно, в самом деле Полуночный Глаз — был в центре всей мизансцены, можно сказать, кинозвездой.

Глядя на погасший экран, Винтерс лишь покачал головой.

— Рассел, обыграй в своей статье о группе поддержки тот факт, что гражданка — эта самая Лиза Нолан — поступила очень умно, принеся эту пленку Эрику Вальду, помощнику шерифа и одновременно руководителю группы. Мы не можем прямо призывать население участвовать в расследовании. Я молю Бога, чтобы кто-нибудь опознал по снимку эту обезьяну. Если же нет, у Чета имеются кое-какие улики, которые, может быть, нам помогут. Карен ждет тебя в патологоанатомическом отделении. После нее поговори с Четом. А когда получишь полную информацию, приступай к работе. И сделай все возможное, чтобы не дать округу сорваться с тормозов.

— Он — большой, грузный и сильный, — сказала Карен, глубоко вздохнув и вводя меня в патологоанатомическое отделение, в так называемые «катакомбы».

Стоящий здесь запах — характерный, как и во всех моргах, — сладковато-зловонная смесь формальдегида, крови и плоти. Висящие над головой лампы горят ярко, но не излучают ни чуточки тепла. По полу стелется зябкий сквозняк, цепляется за колени, обволакивает суставы.

Я всегда ненавидел это место — не только в связи с тем, что оно предоставляет мне возможность увидеть, но и за то, как это место воздействует на меня. А оно создает ощущение, подобное сну, — нереальности происходящего. Лично для меня работать в «катакомбах» значит — гнаться за уликой, за доказательствами сквозь безмолвный, слабо светящийся туман, что окружает мертвецов. А во-вторых, как только я вступаю в это помещение, потолок разом начинает снижаться, будто стремится свалиться мне на голову, свет тускнеет, а находящиеся в нескольких ярдах от меня стены становятся едва различимыми. Чем дольше находишься там, тем более гнетущим становится это ощущение.

— Рост — шесть футов два дюйма, вес — два десять, — продолжила она, когда мы оказались внутри. — Скорее всего работает правой рукой, но это пока лишь предположение. Йэи сказал мне, что преступник ударил мистера Винна бессчетное количество раз уже после наступления смерти. Даже на потолке обнаружены частицы десен Винна и куски коренных зубов.

Я спросил ее, как они определили рост и вес.

— В луже крови отпечатался след очень широкой ноги — двенадцатого размера, глубоко вдавленный. Нанесенные аэрозолем надписи сделаны на высоте примерно шести футов и двух дюймов. Ну, плюс-минус. Ты сам знаешь, как все это считается.

— Группа крови?

— Никакой крови. Но у нас есть его волос.

— Отпечатки пальцев?

— Размечтался. Там, где мы надеялись найти их, мы нашли лишь несколько волокон акриловой ткани черного цвета.

— Перчатки?

— Перчатки.

— Сперма?

— Ее он держит пока при себе. Или сбрасывает там, куда мы пока не добрались.

Мы остановились очень близко от сделанного из нержавеющей стали стола, на котором патологоанатом Глен Йэи работал над трупом миссис Винн. Мне показалось, свет совсем померк, а я — продолжал добровольно вбирать в себя смесь запахов химикалиев и человеческой плоти. В этот момент тебе кажется, никогда и никакими силами ты не отмоешь от этих запахов свои волосинки в носу. В горле жутко першило.

Йэи, по локти увязший в теле, посмотрел на меня и сердечно улыбнулся.

— Сплошная РТП, — сказал он. — Не мистер Винн а РТП!

Я кивнул. РТП — рана, нанесенная тупым предметом. Меня ошеломило, что для установления этого факта требуется вмешательство доктора. Но я был также удивлен, как Полуночный Глаз опять умудрился одной лишь битой уложить двух взрослых.

Я взглянул на Карен, но она смотрела себе под ноги, скрестив на груди руки и беспрестанно сжимая и разжимая ладони.

Йэи потянулся к находящемуся в изголовье стола пластмассовому корытцу и кончиками пальцев что-то подцепил там. Этим «чем-то» оказалась пуля от длинноствольной винтовки двадцать второго калибра, слегка сплющенная, покореженная и изогнутая примерно на середине.

— Извлекли из головы мистера Винна, — не глядя сказала Карен.

— У него и от головы-то ничего не осталось, — заметил я. Прозвучали мои слова не совсем так, как я рассчитывал, хотя в них заключалось всего лишь бесстрастное наблюдение.

— Ну что ты, очень даже много осталось, — возразила мне Карен. — Она разлетелась по комнате, но экспертам удалось собрать ее в пакеты. Доктор Йэи употребил все свое мастерство, чтобы разложить все по местам. Черт бы все это побрал!

Карен, бледная как полотно и вспотевшая, пересекла прозекторскую, подошла к просторной раковине из нержавейки, и — ее вырвало. Йэи посмотрел ей вслед и тут же — на меня, пожал плечами и чуть смущенно улыбнулся. С подчеркнутой аккуратностью он положил пулю обратно в корытце. Кондиционер, в случае отключения электроэнергии работающий от генератора, обдавал меня ветерком, в котором чувствовалось дыхание самой смерти. Потолок спустился еще на один фут.

— За семнадцать лет работы, — со вздохом сказал Йэи, — мне еще не доводилось видеть подобных увечий, если, конечно, не считать автокатастроф.

По-прежнему стоя к нам спиной, Карен мотала головой, откашливалась, плевалась.

— Гильзу от этой пули ты тоже получил?

— Мне не приносили никакой гильзы. Может быть, стреляли из револьвера? Или это был единственный выстрел? Тела он потрошил с помощью ножа.

Я кивнул, тупо уставившись на выпотрошенное тело Майи Винн.

— Я получил все, что мне нужно здесь, и, если у тебя ничего больше нет...

— Побудь уж еще немного, — сказала она. — Чего же комкать такое милое занятие?

— Я сказал тебе, я получил все, что мне нужно.

Мы прошли через раздвижные двери и оказались в коридоре. Сладкий запах формальдегида в носу, к счастью, начал постепенно рассеиваться.

Каблуки Карен Шульц с поспешной решимостью цокали по линолеуму пола.

— Про пулю пока ни слова, — сказала она. — Мы не хотим, чтобы он поспешил избавиться от оружия. И про нож — тоже. Причина та же самая. Не пиши также о надписях на стенах и о магнитофонной пленке — не стоит подбрасывать эту идею другим шизикам. В данный момент мы пытаемся получить от Ким более подробное описание его внешности, но она вообще не в состоянии хоть что-нибудь рассказать. Она повторила мне то же самое, что сказала тебе там, в доме, после чего словно онемела. Я еще ни разу в жизни не испытывала такой жалости по отношению к какому-либо человеку.

— Где она сейчас?

— Нет, только не это.

— Я не собираюсь разговаривать с ней, пока ты не разрешишь.

— С ней невозможно разговаривать. Прямо проклятье! И тебе не удастся. Ей предстоит всю оставшуюся жизнь прожить с воспоминаниями о том, что произошло прошлой ночью. Ее нет здесь. О ней вообще не нужно упоминать. Прошу, ни слова о ней в своем «Журнале». Это самое меньшее, что ты можешь для нее сделать.

— Может, я мог бы...

Карен остановилась, ткнула пальцем мне прямо в лицо и посмотрела на меня своими усталыми зелеными глазами.

— Нет. Нет. Нет. С Ким ты разговаривать не будешь. И хватит об этом. Пойдем, в отделе волос и волокон у меня кое-что для тебя есть.

Я поднял руки в шутливом жесте полной капитуляции.

— О'кей, Карен. Я очень сожалею обо всем этом.

— От твоей жалости Виннам теперь никакого прока.

— Ты не единственная, кому плохо сейчас.

— Остановись, Расс. Я знаю. Я знаю. Только, пожалуйста, хватит об этом.

Глаза Карен были полны отнюдь не гнева и не грусти, а лишь жуткого, неприкрытого страха.

— Мы должны были бы раньше связать вместе два первых случая. И, может быть, тогда этого не случилось бы.

* * *

Отдел волос и волокон возглавлял пожилой толстяк по имени Честер Фэйрфакс Сингер, для краткости просто Чет. Он носил подтяжки, белые сорочки, галстуки-бабочки и действовал с профессиональной неторопливостью, которая могла показаться признаком некоторой надменности и тупости. Он вообще был медлительным, спокойным человеком.

С годами я хорошо изучил его. Неторопливость Чета была следствием не высокомерия, академического превосходства или глупости, а искренней и необъятной доброты. Закоренелый холостяк, он никогда не упоминал о семье, казалось, все свободное время проводил в полном одиночестве, и, хотя никому в округе, насколько мне известно, не признавался в этом, существовало единодушное мнение, что он — гомосексуалист. Но Чет никогда не становился объектом ни явных, ни скрытых насмешек, которые неизменно преследуют людей этого рода, особенно в столь очевидно специфическом миро грубого насилия, в котором он провел почти всю свою жизнь. Мне всегда казалось, что это меньше связано с безупречной репутацией Честера, чем с исходившим от него ощущением ранимости. Чет был единственным, кто открыто плакал, когда погиб «Челленджер». Чет был единственным, кто помнил дни рождения всех сотрудниц службы судебных экспертиз и отмечал каждый, даря новорожденной одну белую розу, выращенную им самим в простой белой вазе. Чет был единственным, кого каждый вечер провожали до машины, чтобы он не брел в полном одиночестве по темной стоянке служебных машин. Чет был единственным, кто, несмотря на все свои немалые причуды, вызывал к себе уважение. Чет был единственным, кто, как я со временем понял, носил в себе тайну и вел тайную жизнь. Я не имел возможности узнать его достаточно хорошо, чтобы проникнуть в эту тайну.

Когда мы с Карен вошли в его кабинет, он сидел на табурете за небольшим столом и через навесную лупу разглядывал какой-то предмет в пластиковом пакетике. Он положил пакетик на стекло, развернулся вместе с табуретом, протянул мне руку. Как всегда, был он бледен и вял, хотя еще со времени работы в управлении шерифа я знал, что для него двенадцатичасовой рабочий день — обычное явление.

— Один из моих самых любимых учеников, — сказал он улыбнувшись.

Это была часть фразы, которую он выдал мне однажды, много лет назад, во время работы над особо сложным делом об изнасиловании, и я частенько напоминал ему о ней. Вторая часть звучала так: «Все мы ученики несовершенства». Еще один афоризм Чета, который я никогда не забуду, он выродил как-то по пьянке, стоя над чащей с пуншем на рождественской вечеринке управления в далеком 1982 году: «Насилие есть тайный язык расы, а мы — его переводчики».

Честер и Карен обменялись настороженными взглядами, и Карен кивнула.

— Винтерс сказал, мы можем рассказать ему. Я предупрежу, о чем не надо писать.

— Хорошо. Итак... с чего начнем?

Чет сложил ладони на своем шарообразном животе и взглянул на меня через толстые стекла очков.

— Позвольте мне нарисовать вам картинку, а вы скажете, что увидели в ней.

Из «картинки» Честера выходило: Полуночный Глаз — высокий белый мужчина, примерно тридцати пяти — сорока лет, с длинными, прямыми, рыжевато-каштановыми волосами и окладистой бородой чуть более темного оттенка. Работает правой рукой.

— Если воспользоваться термином, который применила Ким, — «весь волосатый», — то можно предположить, он — лохмат, неопрятен, что придает ему несколько диковатый вид, — сказал Чет. — Три из имеющихся у нас пяти волосинок имеют длину около восьми дюймов каждая. В них содержатся некоторые полимеры, которые, по моим предположениям, являются составными одного из фиксаторов для волос. Местами их слой довольно толст.

— Лак?

— Очевидно.

— Прямо-таки герой-любовник, — сказала Карен. Она все еще была необыкновенно бледна, отчего веснушки на ее носу проступили с особой отчетливостью.

Чет кивнул.

— Не имея корневой ткани, содержащейся в волосяном мешочке, мы не можем рассчитывать на то, что «Дина» выдаст нам генетический код волоса с указанием группы крови. Я до сих пор так и не смог ничего найти. Мне кажется, у нас шаткая позиция, мы не в состоянии определить тип волос.

— К тому же у нас пока и самого подозреваемого нет, — заметил я.

— И все же я остаюсь оптимистом, — сказал Чет. — Хотя порой и не понимаю, с чего бы это.

Основываясь на отпечатках ног, оставленных Полуночным Глазом в огороде Эллисонов, он носит двенадцатый размер обуви.

— Теперь почва...

Грунт, прилипший к его подошвам, — смесь гранитной крошки и обычного пляжного песка. Следователи обнаружили его на местах всех трех происшествий — в квартире Фернандезов, в загородном коттедже Эллисонов и в просторном доме Виннов. Один из наблюдательных следователей проверил кровавые пятна, мазки на стенах дома Виннов и нашел в них гранулы песка, смешанные с кровью, а также с частицами акрилового волокна, оставшегося, скорее всего, от перчаток Глаза. На полу около той половины кровати, на которой спала Шарин Эллисон, также обнаружена небольшая горка гранитной крошки, смешанной с песком. При слове «горка» я представил себе, как она оказалась там.

— Непонятно только, почему — «горка»? — спросил меня Чет.

— Он встал на одно колено, чтобы перед началом атаки посмотреть на миссис Эллисон. Одно колено — опущено, другое — приподнято. Песок высыпался из брючной манжеты.

— Но каким образом он оказался в этой манжете?

— Пляж. Это ведь песок с пляжа, верно?

— Именно так.

Следующая находка оказалась полной неопределенностью для всех и противоречила тому, что сказала Ким, хотя ее ошибка вполне понятна. Орудием убийства являлась вовсе не бейсбольная бита, но тяжелая палка, сделанная из относительно мягкого металлического сплава, обычно используемого для изготовления водопроводных труб. Йэи нашел микроскопические частицы его в черепах мистера Эллисона, обоих взрослых Виннов и Сида Фернандеза. И не было даже намека на дерево или алюминий, которые могли бы указать на бейсбольную биту. На основании того, что ярость, с которой Полуночный Глаз расправлялся со своими первыми жертвами — Фернандезами и Седриком Эллисоном, — еще относительно контролировалась им, Йэи смог сделать вывод о том, что на одном конце трубы был скорее всего стандартный навинчивающийся наконечник, делавший края оружия более округлыми, чем острыми.

— Я подозреваю, на другом конце есть аналогичный наконечник, — сказал Чет. — Или, по крайней мере, резьба для него.

Мы с Карен выжидающе помалкивали. На лице Чета застыло то самодовольное, почти кокетливое выражение которое у него всегда появляется, когда ему удается совершить трудный прыжок и мягко приземлиться.

— Картина такова, — продолжал он. — Убийце необходимо найти способ пробираться в дома своих жертв. С квартирой Фернандезов ему явно повезло — дверь оставалась открытой. К Эллисонам он забрался через окно. У Виннов прорезал в сетчатой двери пятифутовую щель и протиснулся в нее. Мы также думаем: до всех трех жилищ он добирался на машине или мотоцикле. Трудно предположить, что он мог бы преодолеть такие большие расстояния и при этом остаться незамеченным. Но в любом случае ему приходилось идти пешком какое-то расстояние от транспортного средства до дома.

Я продолжал хранить молчание.

— И где же при этом он держит свою дубинку, как я представляю себе, — двух-трех футов длиной и полутора дюймов в диаметре? — спросил Чет, глядя на меня. — Открыто в руке, рискуя обратить на себя внимание? Нет. На один ее конец он накидывает петлю. Кожаную или, может быть, из бечевки, даже, может быть, из обрывка ткани. Он затягивает ее вокруг наконечника или, может быть, использует для этого специально просверленное в нем отверстие — не забывайте, такая труба делается из относительно мягких и нержавеющих сплавов, потому что она чаще всего закапывается в землю. Петля проходит поверх его левого плеча, а орудие оказывается прижатым к боку. Оно спрятано, оно не на виду, но в то же время его можно быстро достать.

— Прямо Раскольников какой-то, — сказал я. Карен нахмурилась.

— Да, — кивнул Чет. — Будто со страниц Достоевского взялся, хотя и сомневаюсь в том, что он читал «Преступление и наказание».

— Откуда вы знаете, что он читает? — поинтересовалась Карен.

— Человек, который с ошибками пишет самые простые слова, например «лицемер» или «невежество», едва ли читает классиков, — с оттенком раздражения в голосе сказал я. Я надеялся вызвать доброе расположение Карен к себе демонстрацией эрудиции, но тон, которым сказал все это, выбрал неправильный. Она покраснела и от меня отвернулась.

Чет же посмотрел на меня странным взглядом в тот момент, когда я произносил свои напыщенные слова, однако кивнул сначала мне, потом Карен, а потом снова изучающе уставился на меня.

— Пожалуй.

— Все это прекрасно, Чет, и все же болтающуюся на плече мужчины метровую трубу нельзя считать спрятанной, — возразила Карен.

— Совершенно верно. Именно поэтому, как сказала Расселу маленькая Ким, Полуночный Глаз и носит зеленый халат.

Зеленый халат оказался одеялом — дешевым акриловым одеялом, волокна которого Честер обнаружил на местах всех трех преступлений. Одеяло, вероятно, старое. И — очень грязное. Его волокна найдены в спальне Виннов, чуть левее двери, смешаны они с гранитной крошкой и песком с пляжа.

— Удержать одеяло на плечах можно только свободной рукой, — сказал я. — Если, конечно, вы собираетесь удержать его на плечах.

— Он сбрасывает его сразу, едва переступает порог спальни, всегда слева от двери, чтобы свободнее было орудовать вверх и вниз правой рукой, — волокна, которые следователи обнаружили во всех трех случаях, плотно сгруппированы.

— Вроде того, как снимают теплую куртку, — заметила Карен. — Интересно, не протирает ли он конец своей палки канифолью, как говорится, для лучшей хватки.

— Следов канифоли, Карен, нет. Но я отправил парням в отдел расследований сетчатую дверь Виннов, чтобы повнимательнее рассмотрели место разреза. Дело в том, что на зазубренных концах сетки очень много акриловых волокон зеленого цвета — в верхней части, где протискивались плечи, и внизу, где он протаскивал одеяло за собой.

Карен посмотрела на меня усталым взглядом.

— Ни слова пока об одеяле, Расс. Ему ничего не стоит выбросить это и купить новое. Винтерс дал добро только на описание его внешности и способа проникновения в жилище.

Честер негромко кашлянул.

— Карен, исходя из тех же соображений, я не стал бы пока упоминать об особенностях его волос и бороды. Гораздо легче обратить внимание на человека с большой бородой, чем на гладко выбритого.

— Слишком поздно, Чет. Мы уже дали его фотографию.

Честер пожал плечами.

Тень сомнения мелькнула в глазах Карен. И наконец-то, только теперь, до меня дошло: она все время сильно насторожена. Причина — мое присутствие, потому что, даже несмотря на все ее «Винтерс разрешил» и «Дэн запретил», именно она, Карен Шульц, отвечает за меня и за то, что я напишу в своей статье. Именно потому она и давит на меня — любой промах в моей статье будет приписан ей, и только ей одной.

Чет снова кашлянул, прикрыв рот ладонью. Мне показалось, он немного нервничает. Я предположил: на него подействовало то напряжение, которое в моем присутствии испытывала Карен.

— Нам известно, он носит при себе нож с коротким лезвием и, как я предполагаю, с довольно внушительной рукояткой, чтобы использовать ее в качестве своего рода... рычага. Скорее всего это охотничий нож или — для свежевания туш, — сказал он. — Такова картинка, которую мне хотелось нарисовать для вас. Ну и что же вы в ней разглядели?

Я долго собирался с мыслями, анализируя сообщенную Честером информацию. Возникали предположения. Я пытался прийти к каким-нибудь логическим выводам.

— Пляжный бродяга, — заговорил наконец я. — Один из бездомных, которые часто встречаются в прибрежных городах. У него длинные волосы и борода, потому что он не может позволить себе роскошь стричься и бриться. Одеяло он носит не только для того, чтобы скрыть дубину, но и для тепла. Много времени проводит на берегу, потому что вход на пляжи — бесплатный. Он может там попрошайничать, пользоваться общественными туалетами, рыться в мусорных баках в поисках съедобных отбросов и подворовывать у туристов. На тех пленках, что он записал, слышны шум волн и голоса. Он бывает в тех местах, где полиция проявляет к подобным типам относительную снисходительность, где собираются такие же бездомные. Там он не особенно выделяется, что при росте в шесть футов и два дюйма довольно сложно, там можно избежать подозрений. Не исключен пляж «Венеция», хотя это и слишком далеко к северу. В Хантингтоне или Ньюпорте полиция наверняка стала бы гонять его, так что Лагуна для него просто идеальное место. Лично я бы поискал его именно в Лагуне. Он ворует машины, чтобы передвигаться, поскольку сам слишком беден, не в состоянии купить свою собственную. Угоняет их в Лагуне, там же и бросает, когда она послужит ему. На резиновых половичках этих машин наверняка обнаружится песок с пляжа, на обивке сидений — акриловые волокна, а если повезет, то на подголовниках найдутся следы загадочного полимера, о котором сказал Чет. Судя по частому упоминанию Jah в надписях на стенах, он скорее всего религиозный фанатик или считает себя таковым. Подобные типы обычно заядлые курильщики наркоты — это часть их веры, а потому можно предположить, что и он этим балуется. Опять же купить ее ему явно не по карману, во всяком случае в достаточном количестве, а потому он ошивается возле тех, кто может угостить его. Нам известно, он пользуется магнитофоном, вполне возможно, украл его у какого-нибудь туриста, пока тот купался и вещи оставались без присмотра. Видимо, он страдает каким-то дефектом речи либо во время записи находится под воздействием наркотиков. Возможно и то и другое. Не исключена эпилепсия. Мы пока разобрали лишь половину из того, что он наговорил, хотя и в этой половине толком ничего не поняли. Наконец, можно предположить: он далеко не дурак, еще что?.. Носит перчатки и прячет под одеялом свою трубу. Он смел. И раз от разу становится все смелее. Сначала напал на пару в незапертом помещении, потом на пару — в запертом и наконец на целую семью — в богатом особняке. Он сам не остановится. Чем больше людей он убивает, тем сильнее ощущает потребность убивать еще и еще. Все это не сопряжено для него с сексуальным возбуждением, он делает это потому, что считает себя обязанным поступать именно так. Возможно, слышит глас Божий, который приказывает ему творить всю эту мерзость. Не исключено, именно этот глас и вещает нам с пленок. Так я представляю себе все это.

Несколько секунд Чет продолжал молчать. Наконец взглянул на Карен. Она стояла спиной к нам, глядя в вертикальную щель в окне. Кстати, щель эта — единственная связь Чета с внешним миром в течение двенадцати часов.

— Неплохо, — сказал Чет. — Насколько мне известно, ты говорил с ним самим?

— Новости разлетаются здесь мгновенно, — обронил я.

— Ты закончил? — спросила Карен.

— Закончил. Спасибо, Чет. Я постараюсь как можно осторожнее обращаться со всем этим.

— Хорошо, что заглянул, — сказал он. — А жаль все же, что мы потеряли тебя.

Карен уже прошла через дверь, когда Чет негромко попросил меня задержаться. В очередной раз устремив на меня все тот же странный взгляд, будто именно я — экземпляр для расследования под микроскопом, сказал:

— Ты проявил наблюдательность, обратив внимание на то, что Глаз неправильно пишет самые простые слова, и заметив некоторое сходство с ситуациями из Достоевского.

Я ждал продолжения, мысленно прогоняя весь наш сегодняшний разговор и пытаясь вспомнить, что конкретно я сказал.

— Спасибо.

— Но нигде, ни в одном из мест совершенных им преступлений он не писал слова «невежество» — правильно или с ошибками.

Ясно видел я на стене дома Эмбер слово — «нивежиство», пока мой мозг лихорадочно искал более ли менее правдоподобное объяснение тому, о чем говорит Чет. Стоя перед Четом, возможно, даже с отпавшей челюстью, я внезапно понял, как можно воспользоваться собственным замешательством. Что и говорить, это была отменная ложь, преподнесенная скромно, но не без некоторого апломба.

— Часами приходится заниматься писаниной и редактированием, — сказал я с легкой ухмылкой. — Видимо, что-то случилось с моими глазами.

Честер несколько минут продолжал изучать меня, наконец улыбнулся.

— Ну что ж, — сказал он, — у нас у всех, конечно, полно предположений, в которых мы завязли...

В течение следующего часа я брал интервью у Эрика Вальда и Дэна Винтерса, собирая материал для статьи о группе поддержки. Насколько я мог понять, сама формулировка названия группы носила ярко выраженный рекламный характер и преследовала цель не столько в самом деле обеспечить помощь полиции, сколько помочь самому Винтерсу в его карьере, то есть прибавить ему голосов на следующих выборах, до которых, впрочем, оставалось еще целых два года. Я попытался подавить в себе голос циника. Также я понял, эта группа — своего рода искупление — а возможно, и сверхискупление — того факта, что его управление так долго искало связь между убийствами Эллисонов и Фернандезов. И все же теоретически создание группы поддержки — явно неплохая затея, особенно если принесет положительные результаты. Правда, тенниски и кепки, по-моему, уж слишком!

Вальд же, казалось, просто купался в лучах славы: он был искренен, боек, серьезен, высокомерен. Я снова вспомнил, что Вальд здесь — посторонний и, как бы он ни старался лезть во все дыры, ему все равно никогда не стать законным сотрудником управления шерифа и тем более — помощником шерифа. Но в данный момент Вальд мог торжествовать: возглавляемая им группа поддержки уже представили ему улики — видеопленку и вполне сносную фотографию с нее. Кроме того, Карла Дэнс немедленно прислала фоторепортера, который заснял Вальда в последние минуты нашего разговора. Прежде чем раздался щелчок фотоаппарата, Эрик успел пройтись пятерней по своим курчавым волосам, чуть ослабить узел галстука и сказать:

— Поспеши, у меня еще масса дел.

Последнее, что я сделал перед тем, как отправиться домой и засесть за статью, — заскочил в бар «Сорренто» на Апельсиновых холмах.

Брент Сайдс и в самом деле оказался барменом. Это был высокий и загорелый парень, с густой гривой белокурых волос и выгоревшими почти до белизны бровями, нависшими над его голубыми глазами подобно застывшим кометам. Но, несмотря на весь свой загар, он тотчас же покрылся пунцовым румянцем, стоило мне представиться отцом Грейс.

— Мне нравятся ваши книги, — вымученно произнес он. — И сегодняшняя статья об убийствах — тоже. Наши официантки после нее от страха чуть с ума не посходили.

Прежде чем заговорить, я еще какое-то время смотрел, как он чистым белым полотенцем протирает стаканы. Но вот я заговорил. Сказал, что Грейс попала в довольно серьезную неприятность с очень недружественными ей людьми. Его мои слова, как мне показалось, ничуть не удивили.

Я спросил его, где он был вечером третьего июля, и он сказал, что вечер они провели с Грейс — сначала пообедали, потом поехали в кино, а потом выпивали. Под конец он отвез ее домой, уже довольно поздно.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать три.

Он покраснел и снова отвел взгляд.

— Ты любишь ее?

Брент кивнул.

— Постели у нас еще не было, если вы это имеете в виду, но я люблю ее.

Официантка заказала ему несколько напитков, и Брент с явным облегчением принялся готовить их — сбежал от моего испытующего взгляда. Наконец он поставил бокалы на стойку и принялся выбивать на кассовом аппарате результаты только что проделанной работы. Когда официантка, загрузив поднос бокалами, наконец отчалила, он снова подошел ко мне.

— Вы видели этих типов? — спросил он. — Ну тех, которые следят за ней?

— Нет. А ты?

— Ага. Здоровенные такие. Впрочем, у меня тоже друзья найдутся.

— Сейчас не об этом речь, Брент. Опиши мне их.

Он описал. Их портреты оказались довольны близкими к тем, что нарисовала Грейс: один — толстый, с большими ушами, другой — потоньше, совсем молодой, с короткой стрижкой и в темных очках.

Я молчал, пока он протирал стойку, явно погруженный в свои мысли.

— Я никогда не причинил бы ей боли, — сказал он наконец.

— И вообще, наверное, сделал бы для нее все на свете.

Он кивнул.

— В том числе и солгал бы?

— Возможно. Если бы она попросила меня об этом.

Он как-то внезапно понравился мне этой своей бесхитростностью, мальчишеской застенчивостью по отношению к моей дочери и очевидной любовью к ней.

— Пожалуйста, попросите ее позвонить мне, — сказал он.

— Попрошу.

Я расплатился, потряс холодную и влажную, как у любого бармена, руку Сайдса и снова шагнул навстречу жаркому послеполуденному солнцу.

Глава 13

Когда я вернулся, ни Изабеллы, ни Грейс дома не оказалось. Зато на моей подушке лежала записка:

"Дорогой Расс. Извини, но я не могу больше оставаться дома одна. После ухода служанки я упала в ванной. Не ушиблась, но сильно испугалась. Грейс к тому времени уехала. Мама с папой примчались ко мне, подняли меня и теперь собираются отвезти к себе. Как же мне хотелось быть твоей маленькой, но никак не беспомощным младенцем. Уже начала скучать по тебе. Люблю.

Твоя Изабелла".

Какое-то время я простоял в нашей спальне, вслушиваясь в тишину, царящую в доме... Солнце уже клонилось к холмам, и сквозь разрисованное окно пробивался яркий, пронзительный луч света. Он расплескивался по ковру, вис на дальней стене и косо цеплялся за угол нашей кровати. И сразу так о многом я начал скучать! Об инвалидном кресле Изабеллы — хитроумном изобретении, которое поначалу я презирал, но, так как с каждым днем оно все больше становилось частью ее, я стал относиться и к нему со странной любовью; о пузырьках с лекарствами, постоянно теснившихся на ее тумбочке; о палке, опирающейся на свою четырехпалую лапу, всегда ожидающей Изабеллу около кровати; о журналах, каталогах, поваренных книгах, романах и путеводителях, что всегда валялись у Изабеллы на кровати; и даже о ее любимом одеяле.

Сейчас всего этого не было, и сама комната — наша комната — казалась отвратительно опрятной и прибранной, как номер в мотеле. Меня охватило чувство жестокого, ужасающего одиночества, когда возник призрак — и не в первый раз — этого дома и всей моей жизни без Изабеллы. Внутренний голос тут же напомнил мне, что бар с напитками совсем неподалеку, на первом этаже. Но я не двинулся с места. Продолжал стоять, залитый лучами безжалостного солнца, пронизывающего мир, — уже без моей жены.

Я оглядел комнату, думая о том, не заключается ли самое простое и... верное мерило человеческой личности во всех тех вещах, которые он любит, и не есть ли вся человеческая жизнь по сути дела — лишь время, которое требуется, чтобы открыть, что это за вещи, что он любит, и кто те люди, которых он любит? И здесь, в этой комнате, было так много того, что Изабелла нашла в своей жизни, чтобы любить: свисавшая на ниточке в окне хрустальная фигурка колибри; дешевая стеклянная фигурка ацтекского воина, которую мы купили в Мексике и которая теперь стояла стражем на нашем телевизоре; ее пианино — у дальней стены, во всей своей полированной, ухоженной красоте; ее книги — Неруды, Стивенса и Мура; сотни кассет — начиная от Генделя до звуковой дорожки «Твин Пике». Все это было залито лучами солнца, но по-настоящему высветилось и превратилось в бесценные сокровища лишь благодаря Изабеллиной любви.

И, пока я стоял перед ее пианино — оглушительно безмолвным сейчас инструментом — и разглядывал фотографии в рамках, расставленные на нем, я впервые осознал: из всего, что Изабелла любила в этой жизни, больше всего она любила меня.

Мы произносим наши клятвы, садимся в машину, разрезаем торт, вальсируем в нашем первом танце...

Я смотрел на все эти фотографии тысячу раз — возможно, каждый день — но смотрел походя. Они казались мне милыми и... совсем обычными, по своему чарующими в нашей обычной рутинной жизни. В конце концов, едва ли вообще найдется такая пара, у которой не оказалось бы пачки подобных фотографий. Однако в тот день, стоя один в нашей комнате, я увидел и действительно понял с пронзительной ясностью, что именно я, Рассел Монро, был главным достоянием Изабеллиной жизни.

Я, Рассел, который пять миллионов лет назад случайно наткнулся на нее, читающую в апельсиновой роще томик стихов.

Я — тот, кто поклялся вечно любить и почитать ее.

Я — тот, кто сидел в машине напротив дома Эмбер Мэй Вилсон, причем не единожды, а целых четыре раза, и — мучился вопросом, имею ли право войти, и знал, что однажды ночью все-таки в него войду.

Я — тот, кто вечно таскал с собой фляжку, чтобы никогда не быть слишком далеко от своего возлюбленного виски.

Я — тот, кто оставил ее одну, чтобы она упала в своей собственной ванной.

Я — тот, кто оказался отнюдь не первым, кого она по радиотелефону, который всегда в кармане ее одежды, позвала помочь подняться с пола ее страдающему, беспомощному телу.

Все равно именно я оставался ее главным сокровищем.

Солнечный свет продолжал прожигать комнату, прорывался в глубины моих глаз. Из-за него я чувствовал себя еще более одиноким, раскрытым, разоблаченным.

Когда я взглянул в зеркало, вмонтированное в створки платяного шкафа, то не увидел никакого Рассела Монро, а — лишь силуэт чего-то человекоподобного и — пустого блестящую оболочку, и только. Интересно, не то ли это было, что видела Изабелла, когда смотрела на меня: всего лишь контуры человека — там, где должна была бы находиться его сущность.

Я пошел вниз, с особой остротой реагируя на звук собственных шагов в опустевшем доме.

* * *

Джо Сэндовал, широколицый и дюжий, делал что-то со своей входной дверью, когда получасом позже я подъехал к его дому.

Он и Коррин жили в Сан-Хуан-Капистрано, в тихом городке, к югу от Лагуны, известном главным образом своей церковью, к которой ежегодно в марте прилетает огромное количество ласточек, в результате чего и церковь и ласточки превратились в легенду и — в место паломничества туристов. В этой же церкви венчались мы с Изабеллой — в знойное сентябрьское воскресенье, так похожее своей одуряющей жарой на сегодняшний день.

Сделав глоток из серебряной фляжки, я взглянул на выгравированную на ней надпись — «Со всей моей любовью. Изабелла».

Прервав свою работу, Джо молча наблюдал за тем, как я приближаюсь к нему.

За долгие годы работы на ранчо «Санблест» лицо его потемнело и испещрилось морщинами. Глаза его всегда, даже в сумерки, настороженно прищурены, что никак не вяжется с его в общем-то добродушным характером. По обыкновению его черные, с проседью волосы гладко зачесаны назад и стянуты на затылке в маленький хвостик.

Отложив отвертку, Джо протянул мне тяжелую, мягкую руку, сказал:

— С ней все в порядке.

— Сильно ударилась?

— Да нет, просто синяк, хотя порядочно напугалась. Входи. — Он обнял меня и ввел в дом, распахнув передо мной дверь. И только теперь я заметил, что он устанавливает второй засов, — определенно на случай появления Полуночного Глаза. — Коррин расстроилась, — прошептал он, когда мы вошли. — Ну, ты сам понимаешь...

Гостиная у них — маленькая, но уютная, обставлена недорогой мебелью от Сирса, имитирующей стиль времен первых американских колонистов. На дощатом полу — овальный плетеный коврик; на одной стене — семейные фотографии, а в углу над телевизором — простенький алтарь Девы Марии. Диван и кресла укрыты турецкими коврами ручной работы. На кофейном столике — томик Библии. В окне шумно гудит кондиционер. А рядом с ним стоит дробовик для охоты на оленей.

Коррин сидела в качалке, но встала, когда я вошел. Я обнял ее с искренней нежностью, чуть омраченной некоторой опаской, с которой большинство мужчин относится к своим тещам. Поначалу она приняла меня безоговорочно как мужа своей дочери, но постепенно, в течение последнего года, ее уважение ко мне колебалось в зависимости от того, как я заботился — или не заботился — об Изабелле. Никогда ни единым словом не обмолвилась она ни о чем таком, но я чувствовал: по мнению Коррин, я уделял ее дочери внимания много меньше, чем мог бы. Меня, в свою очередь, начало обижать такое ее отношение, хотя, признаться, не раз мне самому приходила в голову мысль: ведь и перед самим собой я выгляжу не очень-то красиво и если должен обижаться, то лишь на себя. Мужчина вообще устроен так, что его собственная совесть стремится предать его.

Для мексиканки Коррин — довольно высокая. Ей, как и ее мужу, пятьдесят лет, всего на десять лет больше, чем мне. Несмотря на свой рост, она очень изящна, одевается с безупречной аккуратностью, а когда улыбается, становится ослепительно красивой. У нее такая улыбка, за которую можно и жизнь отдать. На животе у Джо белеет ножевой шрам — свидетельство одной из тех битв, в которых он участвовал на пыльных темных улочках Лос-Мочиса, чтобы защитить ее честь и добиться ее руки. Сразу после свадьбы, летом шестьдесят четвертого года, они подались на север, а год спустя у них появилась дочь — Изабелла. Она оказалась их единственным ребенком.

Коррин обняла меня и снова опустилась в свою качалку.

— Спит пока, — сказала она. — Садись, пожалуйста.

Я продолжал стоять и смотрел в коридор.

Джо опустился на диван, мельком взглянул на жену, потом на меня.

Сейчас именно тот самый момент, когда решится, выиграю я или проиграю. Дело чести, а может быть, даже и гордости — выиграть битву здесь, в этом доме.

Поэтому я прошел мимо дивана, на котором сидел Джо, двинулся по коридору и открыл дверь в комнату Изабеллы.

Она лежала на спине. Крепко спала. Ветерок от свисавшего с потолка вентилятора легко колыхал простыню на ее шее.

В комнате, затененной раскидистым перечным деревом, росшим за окном, на заднем дворе, — прохладно.

Со стены, что в головах Изабеллы, кажется, прямо на нее смотрит агонизирующий пластмассовый Христос.

Дешевизна его почему-то рассердила меня, как и Его равнодушие к раковым клеткам, необузданно и, как я полагал, с Его благословения, растущим в прелестном теле Изабеллы. Попросить Его о помощи — значит унизиться перед Ним.

Я осторожно притворил дверь и вернулся в гостиную, где опустился на диван, рядом с Джо, и стал смотреть через окно на улицу.

— Хотел бы ты, чтобы Изабелла некоторое время пожила у нас? — спросила Коррин.

— Конечно, нет.

— Почему, Рассел?

— Потому что она — моя жена, и мой долг — заботиться о ней.

Осуждающее молчание Коррин смешалось с гулом кондиционера. Джо поднялся, прошел на кухню, вернулся с кувшином ледяного кофе и тремя стаканами.

Все наши разговоры с Джо проходили исключительно за холодным кофе, из чего я сделал вывод, что Изабелла рассказала им о моем пристрастии к выпивке. Или от меня все еще пахло виски и пивом?

— Ну раз уж ты заговорил о долге, Расс, почему бы не расценить ее временное проживание у нас своего рода передышкой — для тебя?

— Не нужна мне никакая передышка. Я уже скучаю по ней.

— Иногда бывает очень даже неплохо поскучать, — заметила Коррин.

— Это явно не тот случай.

Джо налил кофе и протянул мне стакан. Коррин не отреагировала, когда он протянул стакан ей, хотя он, как я заметил, внимательно посмотрел на нее при этом. Я понял. Он разрывается между безусловной убежденностью в том, что муж должен жить с принадлежащей ему женой, и мощными материнскими инстинктами собственной супруги. И, судя по всему, он не хочет спешить с выводами на сей счет.

— Но это высвободит тебе много времени, — сказала Коррин. — Ты сможешь наконец работать.

— Я работаю, когда приходит служанка.

Коррин согласно кивнула, и я понял, Изабелла рассказала ей и об этом.

— Но я же знаю, как нелегко тебе приходится.

Ясно, она догадалась, что все это время я не пишу.

И действительно, я не пишу вот уже... — и я мысленно подсчитал, — год, два месяца и одиннадцать дней. Но Изабелла никогда не сказала бы матери об этом, возможно, из уважения к странному и подчас неуместно священному отношению многих писателей к своей работе. (Именно так отношусь к работе я.) Не призналась бы... испугалась бы произнести вслух подобные слова, потому что все священное — в том числе и неуместно священное отношение к творчеству — под воздействием болтовни лишается своего величия и своей святости.

— Изабелла сказала мне: за последний год ты ничего не написал, — бесцветным голосом произнесла Коррин. — Она сказала это с надеждой на то, что мы — она сама, Джо и я — сможем тебе как-то помочь. Из всех ее страданий самое мучительное — именно это: из-за нее ты не можешь писать!

«Черт бы побрал меня! — подумал я. — Еще недостает услышать мне об этом по телевизору, от Чарльза Джако, ведущего репортаж „живьем“ из моего свайного жилища, из моего кабинета».

И тут же, из совершенно другого уголка моего сознания, выскочила мысль — а ведь мы почти остались без денег! — и связалась, столкнулась с той, что это потому, что я в самом деле в течение долгого времени не написал ни строчки, если не считать статей.

Не раз я собирался проверить баланс всех наших банковских счетов — если там, конечно, вообще имелся еще хоть какой-нибудь баланс, чтобы проверять его. Придерживаясь теории — то, чего не видишь, не может навредить тебе, — я вот уже целых полгода не вскрывал банковских уведомлений и скопил их уйму. С некоторым запозданием я заметил: подобная корреспонденция из банка стала приходить не в привычных бежевых, а — в белых конвертах. Как же мне захотелось в этот момент приложиться к своей фляжке!

— Я работаю, — сказал я, почувствовав, как бурлящий гнев перерос в чувство стыда, от которого сразу же вспыхнуло мое лицо. Мне самому была отвратительна та дерзость, которая прозвучала в моем голосе.

— Я же говорил тебе, хоть что-то, да он пишет, — вмешался Джо с ноткой сострадания в голосе, которое Коррин оставила без малейшего внимания. — Да и страховка покроет все расходы по операции, так ведь?

— Да.

Коррин глубоко вздохнула и устремила на меня взгляд своих очаровательных темных глаз.

— Расс, меня тревожит не столько твоя работа, сколько моя дочь.

Джо уставился на зажатый в коленях стакан, тогда как взгляд Коррин оставался прикованным ко мне.

— Изабелла могла бы и не упасть сегодня, — сказал я. — Но ведь никто не в состоянии находиться рядом с ней все двадцать четыре часа в сутки.

— Мы в состоянии, Расс. Джо и я. Пусть она останется у нас. Ты тоже оставайся. Она наша дочь, а ты наш сын.

Сказав это, она посмотрела на Джо, продолжавшего глядеть в свой стакан, но он, должно быть, почувствовал на себе ее взгляд. И кивнул.

— Так будет лучше для нас всех, — сказал Джо. — На протяжении целого года ты ухаживал за Иззи. Ты нуждаешься в передышке. Тебе нужно подработать немножко денег. Кто знает, сколько понадобится после операции?

Кондиционер продолжал гудеть. Я чувствовал себя так, словно ограблен ворами, только вместо пистолетов вооруженными — добротой. В глубине души я знал, они абсолютно правы.

Но почему же тогда мне так трудно согласиться с ними?

Мне понадобилось время, чтобы понять это. Когда же понял, сделал то единственное, что мог сделать, — снова уставился в окно, лишь бы избежать умоляющих взглядов этих хороших, скромных людей.

А если уж быть до конца честным, я страшился самой мысли о том, что они — а вместе с ними и я сам, и Изабелла — поймут, сколь притягательна сама по себе эта идея — оставить Изабеллу у них! Потому и не хотел делать этого.

Противоречивые чувства клокотали во мне, били друг друга, рвали друг друга, претендуя на единоличное господство над моим сердцем. Никогда еще мне не доводилось испытывать такого внутреннего дискомфорта, быть настолько не в ладах с самим собой. Состояние такое: словно сначала меня разрезали на множество кусков, а потом собрали, но — собрали неправильно. Да и вообще, собрали ли все мои куски вместе? Я снова ощутил в себе потребность двигаться с огромной, необузданной скоростью. Но в тот же самый миг ощутил зияющую пустоту, такую же, как часом ранее, когда я стоял в нашей залитой солнечным светом спальне. Это была свобода от всякой ответственности за другого человека, от обязанности каждое мгновение прислушиваться, что бы я ни делал, к звукам наверху, зовет ли меня Изабелла, которая постоянно нуждается в том, чтобы я помог ей решить очередную задачу — проводил к душу, или вымыл стоящий рядом с кроватью горшок, или подкатил к ней инвалидное кресло, или выполнил любую другую работу из числа тех, которые человек по тысяче раз на дню совершает не задумываясь, не осознавая. Как легко, например, постричь себе ногти на ногах, когда ноги не парализованы, как легко добраться до туалета, когда можешь ходить, и как легко стоять перед своим собственным шкафом и выбирать себе одежду на сегодня, не ломая себе голову над тем, достаточно ли наряд этот длинен для того, чтобы скрыть прикрепленные к ногам скобы! И как прекрасна возможность — просто стоять, не падая на пол!

Какое же блаженное чувство — быть свободным!

Но... какую же гнетущую тоску начинаю я испытывать, когда Изабелла уходит из моей жизни хотя бы на несколько минут!

Перед глазами то и дело возникает кровать, в которой ее уже нет. Я начинаю слышать тишину, что осталась после нее. Я ощущаю безбрежную грусть бытия без нее в мире, и охватывает эта грусть меня только потому, что в этом мире есть Изабелла и она могла бы быть со мной!

Мой желудок сжался и заболел; я перестал чувствовать биение собственного сердца.

Вскоре я поплыл наперекор всем этим мощным течениям. Мне было необходимо преодолеть их и попробовать найти единственное решение, за которое я смог бы ухватиться без каких бы то ни было сомнений. И я кинулся сквозь них, стал продираться сквозь них в поисках этого решения.

И... я нашел его! Я настиг его, погрузил в него пальцы и что было сил прижал к груди. Конечно же, я хочу того — наконец-то и без всяких условий понял я это, — что явится наилучшим для Изабеллы. Не для меня. Не для Коррин и Джо. Для Изабеллы.

— Она довольно сильно вывихнула себе ногу в колене, — снова стал наступать на меня Джо.

— Хватит, — сказал я. Закрыл глаза и положил голову на спинку дивана. А влажный ветер из кондиционера обдувал меня, правда, лишь половину моего лица.

Я услышал, Коррин встала, и через секунду моей щеки коснулись ее пальцы, легко похлопали, что выражало ее благодарность, утверждало полную мою капитуляцию и раскрывало ее радость от моего решения, которое Коррин считала правильным.

— Может быть, тебе хотелось бы пойти ненадолго к ней, — сказала она, — а я пока приготовлю обед.

* * *

В маленькой комнате я прилег рядом с Изабеллой. Она чуть шевельнулась, когда я устраивался у нее под боком, улыбнулась, когда я потянулся и взял ее руку в свою.

— Значит, убежала от меня? — сказал я.

— Я никогда от тебя не убегу. Но так будет л-л-луч-ше... пока.

— Я знаю. Это была всего лишь еще одна из моих неудачных шуток.

— Все снова будет о'кей, правда ведь?

— Да.

Я поцеловал ее, а она погрузила свою руку в мои волосы и притянула меня к себе поближе. Поцелуй был долгим. Когда я уткнулся лицом в ее грудь, она коснулась и мягко надавила на переднюю часть моих брюк. Моя рука скользнула под простыню и коснулась ее теплого сухого лона. Какое-то время мы полежали так, очень медленно отыскивая то, что обычно происходило само собой. Потом Изабелла снова дотронулась до моего лица. Я взял ее руку в свою.

— Может, после операции у нас опять будет все, как раньше? — сказала она.

— Да, все будет так, как раньше.

— Я люблю тебя, Расс.

Я лежал с ней почти час, нежно поглаживая ее гладкую круглую голову, пока она спала, уткнувшись лицом мне в грудь. Я смотрел на перечное дерево за окном и наблюдал за пересмешником, прыгающим с ветки на ветку. А в какое-то мгновение я стал им. Это я — проворный, покрытый перьями. Я способен летать. Наконец-то я слетел с дерева. Взмыл ввысь, пронзив телом горячее голубое небо. Я пронесся через звезды не наступившей пока ночи. Я скользнул мимо солнца, вылетел из галактики, углубился в зияющий, раскинувшийся беспредельно бесконечный космос, и из глаз моих хлынули очистительные слезы, и заискрился в тугой атмосфере мой клюв, запылали мои перья, стали плавиться лапы. Вскоре я превратился в скелет, в кучу позвонков, в подрагивающий атом кальция.

Движение. Скорость. Быстрота. Свобода.

Когда Коррин позвала нас обедать, я помог Иззи одеться и усесться в кресло.

А потом я уехал.

* * *

Дома я прежде всего налил себе привычную порцию виски, побродил немного по веранде, прослушал записанное на автоответчик довольно краткое послание Тины Шарп. Перезванивать ей не стал. Предпочел усесться на заднем дворике в кресло, в котором любила сидеть Изабелла, лицом к юго-западу, туда, где раскинулся город. Наша Леди Каньон все так же возлежала на верхушках холмов, все так же между ее ног разливались огни Лагуны, а ее беременный живот отчетливо возвышался над горизонтом.

Зазвонил телефон. Я пошел в дом, поднял трубку, но сразу после моего «алло» звонивший повесил трубку.

Очень мило.

В кабинете я включил компьютер и начал работать над статьей о группе поддержки.

Первым делом я обрисовал общую идею, раздумывая над тем, как бы сделать, чтобы читатели не просто прочитали о существовании этой группы, но почувствовали себя сопричастными к ней. Но пока получались одни словеса.

Я снова выпил, потому что мне не понравились мои манипуляции с первым абзацем. А еще потому, что я все время видел Изабеллу, лежащую на узенькой кровати в родительском доме. А еще потому, что газетная статья — дело достаточно трудное, чтобы справиться с ним без подобных вливаний, — мне кажется, именно поэтому так высок процент алкоголизма в среде журналистов.

В конце концов, подумал я, можно довести статью лишь до этого абзаца, чтобы предоставить Карле Дэнс право швырнуть мне ее обратно в лицо. Правда, не «Журналу», а запуганным читателям решать, как им относиться к этой самой группе поддержки.

Телефон зазвонил снова, и опять неизвестный положил трубку, как только я ответил.

«Точь-в-точь как Эмбер любила делать двадцать лет назад, — подумал я, — когда тайком от Мартина Пэриша назначала мне свидание». Правда, тогда мы три раза вешали трубку. Это был наш код. Это означало, что сейчас она — с Марти, но жаждет встретиться со мной. Марти она при этом говорила: у подруги занято. Три звонка означали: встреча состоится в тот же вечер. Вечера, приходившиеся на четные числа, подразумевали свидание в верхнем баре ресторана «Башня». Нечетные — в одном из кабинетов китайского «Мандарина». Два поздних звонка — о, как же я ждал этих двух вечерних звонков! — возвещали о том, что она приедет ко мне домой. Я всегда чувствовал себя неуютно — почему это именно Марти? — но, возвращаясь в те далекие времена, когда все мы были молоды, я вижу: любая, самая высокая цена за встречу с Эмбер всегда была оправдана. Всегда.

Телефон зазвонил снова, и, к моему изумлению, звонящий снова повесил трубку. Три звонка. Исключительно из любопытства я открыл календарь: шестое июля, четное число, значит — бар в «Башне».

Я уставился на экран компьютера, пытаясь найти первую определяющую фразу. Эта первая фраза обеспечивала пятьдесят процентов успеха статьи. Если она удачна, остальные ложатся прямо в точку. Наконец я написал: «Что, если она и в самом деле в баре „Башни“?»

Нет.

Передо мною возник образ размозженного черепа Эмбер: кровь, свалявшаяся масса темных волос, мертвые глаза. Я очистил экран.

Но тут же увидел ее в машине, взятой напрокат, на мгновение освещенную огнями Прибрежного шоссе, испуганно смотрящую через лобовое стекло на меня.

Даже из могилы, где бы она ни находилась, Эмбер являлась ко мне.

Снова я подумал об Изабелле. Я так сильно хотел любить ее! Но пальцы сами напечатали: «Один или два коктейля в баре „Башня“ могут оказаться весьма кстати. Ты их вполне заработал».

Нет. Это я тоже стер. Еще некоторое время посидел и — одним махом набрал три первые страницы статьи.

Сделал перерыв, заглянул в холодильник, хотя еще не был голоден. Снова посидел на веранде. Потом полежал на нашей кровати, совершенно по-дурацки и чуть ли не благодарно тоскуя по Изабелле.

Вернулся в кабинет, закончил статью и отправил ее по факсу.

Наконец спустился вниз, сел в машину и поехал в бар «Башни».

Вечерами зеркала и окна «Башни» подчас сбивают с толку, создавая в помещении затемненную атмосферу. За стеной из дымчатого стекла, внизу, одиннадцатью этажами ниже, уходит в бесконечность океан. Блеск его глади отбрасывается зеркалами на тебя, где бы ты ни сидел в этом зале, в каждом уголке, ты видишь его. Даже на потолке, который, кстати сказать, тоже в основном из стекла. Правда, изображение — до головокружения — перевернутое. Точнее, ты не можешь быть уверен в том, что действительно видишь, а что тебе кажется...

Столы сделаны из обрезного стекла — прямоугольные кусочки океана отражаются от потолка, который, в свою очередь, подхватывает изображение от окон.

Ножки ламп — в виде нарядных дам, настенные светильники — за зеркальными раковинами, пепельницы — на изящных бронзовых подставках. В центре бара — черный рояль-миньон.

За ним в тот вечер восседал молодой человек. Голос у него — того певца, чью песню он в данный момент исполняет. Манера игры — прекрасная. Но Изабелла, по-моему, играет гораздо лучше.

Бар был переполнен, и все же мне удалось отыскать в дальнем углу свободное место.

Слева от меня зияла одиннадцатиэтажная пропасть — в черный океан. Справа раскинулся зал. А прямо против меня сидели мужчина и женщина, любезно позволившие мне разделить с ними столик.

Публика здесь собралась самая разношерстная, как в баре любого отеля. Среднего возраста американские туристы. Озабоченные иностранцы. Несколько местных щеголей. И явно молодящиеся женщины, рыскающие в поисках обычных развлечений. В одном углу страстно целовалась парочка. Двое мужчин, судя по всему гомосексуалисты, старались выглядеть непринужденно. В противоположном от меня конце зала сидела женщина. Она курила сигарету, вставленную в мундштук, по меньшей мере около фута длиной. У нее были прямые блестящие белокурые волосы и довольно-таки нелепая шляпка, по форме напоминающая коробку из-под пилюль, — определенно дань окружающим декорациям.

Двое, сидевшие за одним столиком со мной, производили впечатление всего среднего: среднего возраста, среднего местожительства (они со Среднего Запада), со среднеотточенными манерами, и, как оказалось впоследствии, именно таковыми их манеры и оказались. Успев уже основательно накачаться, оба без умолку болтали. Рядом с ними, сквозь стекла, простиралось пространство черного поблескивающего океана.

Мы одновременно потянулись к нашим напиткам, и мужчина улыбнулся мне.

— Вы — «лагунатик»? — спросил он, явно намекая на наше прозвище.

— Он самый.

— Приятный милый городишко.

— Это хорошее место для жизни.

— И чем же вы занимаетесь?

— Слова выпекаю. А вы?

— Инженер-конструктор из Дес-Мойна. Приехал познакомиться с «Диснейуорлдом» и полюбоваться китами.

«Полюбоваться китами» он опоздал на шесть месяцев, но теперь уже слишком поздно говорить ему об этом.

Его жена одарила меня улыбкой и подняла свой бокал.

Это — стройная женщина, с волосами песочного цвета, миловидная, когда улыбается.

Мы еще несколько минут поговорили, потом беседа внезапно заглохла.

Секундой позже они оба уставились на меня чуть не в упор.

— Скажи ему, Майк, — сказала дама, явно подзуживая своего мужа.

— Нет, ты скажи ему, Дженис, — парировал он беззлобно. — Сама скажи.

— Ну хорошо, я скажу. — Женщина наклонилась ко мне. — Это место — худшее из всех, где нам довелось побывать. Билеты обратно и недельный номер в отеле, в котором мы не хотели бы жить, нам обойдутся много больше чем две тысячи долларов. У вас есть яркое солнце, «Диснейуорлд» и — убийца, потрошащий спящих. Вот я и подумала, раз вы здесь живете и раз это — туристский город, вы должны бы все знать об этом.

Я был не в настроении слушать об их порушенных планах на отпуск.

— Что и говорить, не повезло. Всех нас подстерегает какое-нибудь разочарование, — сказал я.

Майк натужно хохотнул.

— Послушай-ка, приятель, можно было бы ответить и повежливее.

— А могли бы вы выброситься из этого окна? — спросил я. — Почему бы вам не дать этому местечку отдохнуть от вас?

— Черт бы меня побрал, — воскликнула Дженис, грохнув бокалом по столу и вставая. — Майк, к черту, немедленно уходим отсюда. Сплошные убийцы и пьянчуги вроде этого типа. Поганое место, и я хочу, чтобы ты знал об этом, — сказала она мне.

— Спасибо, — откликнулся я.

— Надеюсь, он доберется до тебя.

— Это кто же?

— Полуночный Глаз.

После того как Майк и Дженис ушли, я окинул взглядом публику и выхватил из нее бородатого мужчину в опрятном итальянском пиджаке и в дорогих круглых очках. Он был такой же громадный, как и Полуночный Глаз, достаточно волосат и бородат, но я бы принял его за преподавателя университета или врача-психиатра. Он сидел с рыжей девицей, которая надула губки и глядела в окно.

Я изобразил на своем лице улыбку — подобие улыбки, — отвернулся и стал смотреть на черный океан.

Полуночный Глаз как средство устрашения туристов, пронеслось у меня в голове, и нанесения ущерба «Диснейуорлду» и серым калифорнийским китам. А что, если сегодня ночью он обрушит на Лагуну свой очередной удар?

Было уже поздно, и публика в зале поредела. Эмбер, конечно, не появилась. Я испытывал облегчение. Вместе с тем чувствовал себя измученным и глубоко, яростно опечаленным тогда, когда начинал думать об Изабелле, а думать о ней я начинал чуть не каждую секунду.

Поможет ли операция? Не станет ли эта операция настоящей катастрофой? Один шанс из десяти...

Пианист умело исполнял песню «Путь как он есть».

Мужчина с конским хвостиком, казалось, оправдывался в чем-то перед все еще угрюмой рыжеволосой девицей.

Я расплатился с официантом, прошел в туалет и плеснул воды в лицо. Вытираясь бумажным полотенцем, посмотрел на собственное отражение в зеркале и с явной тревогой заметил тяжелые складки, появившиеся под челюстями и подбородком. Нос чуточку расплющился и, возможно, слегка порозовел, а глаза, показалось мне, уменьшились. «В общем, не человек, какая-то морская корова, — подумал я. — Проклятье!»

А все пьянка. Пора с этим завязывать. Я распрямился, выпятил грудь, сбросил напряжение с плеч, развернул их, откинул голову. Уже лучше.

Проходя по залу к выходу, я перехватил прямо на меня, в упор направленный взгляд блондинки, сидящей в углу, и... уловил ее манящий жест. Она вытащила сигарету из своего нелепого мундштука, сунула ее в рот и всем своим видом показывала мне, что будет вовсе неплохо, если я дам ей прикурить.

Ну разумеется, почему не дать?

Я подошел, склонился, держа наготове зажигалку. А когда крутанул колесико, выбил пламя и поднес его к губам дамы, вдруг понял: я смотрю в глаза очень хорошо знакомого мне человека.

Сердце остановилось. Желая убедиться в том, что я не ошибся, я буквально впился взглядом в серые глаза. Они мне были хорошо знакомы.

К тому моменту, когда большой палец уже убрал свет зажигалки и лицо Эмбер снова окунулось в сумрак бара, я наконец начал — робко, очень неуверенно — соединять разрозненные части случившегося вместе.

Глава 14

Сквозь жаркую тьму я вел машину к югу. Эмбер буквально вжалась в дверь. В донельзя умело подобранном парике и в темных очках, по стеклам которых, подобно каплям дождя на ветровом стекле, рассыпались огни города, она была неузнаваема. Ветер пронизывал ее волосы, когда она высовывалась в открытое окно. Она была очень бледна, а на ее щеках поблескивали мокрые дорожки слез.

В воздухе пахло океаном, выхлопными газами и дурманящим ароматом паслена — одного из нескольких сладковатых и ядовитых красавцев, растущих на нашем побережье.

Всю дорогу до мыса Дана мы проехали молча. Я беспрестанно сжимал и разжимал пальцы, держащие руль подчиняясь попеременно сменявшим друг друга позывам — страха и надежды, которые я не только не контролировал, но и осознавал-то с немалым трудом. У меня было такое ощущение, будто мое хаотично вращающееся тело летит в бездну, стремится к столкновению с ней, а столкновение это сулит одновременно неминуемую смерть и разгадку всего происходящего. Время от времени я все же поглядывал на Эмбер.

Она плакала беззвучно, и этот ее талант всегда поражал меня. Единственное, что выдавало ее состояние, так это слезы на щеках и редкие, почти незаметные вздохи, когда она переводила дыхание.

Наконец она заговорила — голосом на тугой, высокой ноте, словно натянутой поверх произносимых слов.

— Я... о Боже!.. — Она достала из сумки сигарету и зажигалку, склонилась вперед, чтобы защититься от ветра. За волной ее белокурых волос я увидел слабое свечение, и тут же появилось облачко дыма. Она снова выпрямилась и впервые с тех пор, как мы сели в машину, посмотрела мне прямо в глаза.

— Домой я планировала вернуться четвертого — часа в два или в три. У Рубена в Малибу была назначена утренняя съемка. Рекламировали какое-то средство от загара, и ему хотелось, чтобы на заднем плане маячили праздничные толпы отдыхающих. Сначала я согласилась. За работу в выходные дни мне платили двойную ставку, так что за одно утро я могла получить около двадцати тысяч.

Я прибыла накануне и остановилась в отеле в Беверли-Хиллз. На следующий день надо было ехать в Малибу, и тут я внезапно передумала. Погода стояла чудесная, а для работы — все-таки довольно жаркая, поэтому я позвонила Рубену, немного поругалась с ним и отправилась вдоль побережья в Санта-Барбару. Я постаралась убедить Рубена в том, что на съемку все же приеду, но он всегда верит лишь в то, во что хочет верить, и для него не имеет значения то, что ему сказали. На пляже в Санта-Барбаре я сняла комнату, в которой и провела почти весь день четвертого июля. Ну, там был один мужчина, друг короче, которого я только-только начинаю узнавать. Не спрашивай его имени, потому что все равно не скажу.

— Под комнатой на пляже подразумевается его жилье, — встрял я. — Было уже слишком поздно, чтобы четвертого июля искать в Санта-Барбаре отель.

— Да. В общем, в тот же вечер, где-то часов в одиннадцать, я оттуда выехала и к двум вернулась домой. Зашла в дом, но Элис к тому времени уже была мертва. О Боже, Рассел, — Элис! О Боже!

И тут Эмбер окончательно сломалась — уткнулась лицом в ладони, и тут же по ее пальцам заструились слезы. В окно сочился дым от ее сигареты.

— Эмбер, о чем, черт побери, ты вообще говоришь? — спросил я.

— Ты помнишь Элис, так ведь?

— С какой стати я должен помнить Элис? Я никогда не встречался с Элис. За те два года, что мы прожили вместе, ты лишь дважды упомянула о ней. Ты сказала, что она единственная в мире женщина — красивее тебя.

Она снова посмотрела на меня — лицо бледное, по стеклам очков мечутся огни.

— Неужели я так сказала?

— Именно так.

— Боже, ну что я за мерзкая тварь! Она ведь была моей старшей сестрой, Расс! Моей единственной старшей сестрой.

Я молча ждал, пока Эмбер смотрела в окно. Она сняла очки, кулаком вытерла глаза, подавила рыдания и глубоко, протяжно, взволнованно вздохнула.

— Я знаю, Расс, ты был у меня. Мартин сказал мне. А сейчас сердишься. Это потому, что тебе пришлось оплакивать меня?

За те два года, что я прожил с Эмбер, ее попытки раскрыть причины моего гнева, как правило, не приводили ни к чему, лишь увеличивали мой гнев. Ее словно притягивали к себе мои яростные выходки, подобно тому, как громоотвод притягивает молнию. Впрочем, не так уж много времени понадобилось мне, чтобы понять: она просто наслаждается подобными сценами и буквально жаждет довести меня до точки кипения. Я понял, мой гнев — выставленный напоказ и необузданный — был для нее чем-то вроде награды: он являлся подтверждением ее власти надо мной. И лишь много позже, когда я уже познакомился с Изабеллой, я понял, что вся эта моя ярость чаше всего оказывалась лишь безответным воплем моего истосковавшегося по любви сердца.

Изабелла разряжала меня, не допуская взрыва, действуя в четко очерченных рамках и обращаясь со мной с такой осторожностью, с какой бригада саперов обращается со смертоносной бомбой-самоделкой. Я не стал бы даже пытаться описать чувство, вспыхивающее во мне в тот момент, когда мой гнев сталкивается с человеческим пониманием. Могу только сказать, что Изабелла словно в себя вбирала все самые ожесточенные и неконтролируемые вспышки моего гнева, гением своего сердца превращая их в простое горение любви. Как же много времени прошло с тех пор, когда я в последний раз в присутствии посторонних позволил себе подобную вольность.

Но сейчас все мои отрицательные эмоции вернулись вновь — необузданные, рычащие — и закружились в машине вокруг меня подобно призракам. Я потянулся к окну — раскрыть его еще ниже, чтобы выпустить их наружу, но оно и так было уже полностью открыто. Тогда я врубил на полную мощность вентилятор. Не хотел я снова поддаваться на эту приманку.

— Скорее потому, что это оплакивание оказалось явно преждевременным, — сказал я.

— Не чувствуешь ли ты себя обманутым? Пожалуй, так оно и есть. Ты в самом деле стал бы счастливее, если бы я умерла? Можешь признаться мне в этом, Расс. Боже, ну что ты за порочный, мелкий человек!

Я оставил без внимания ее провокацию. Изо всех сил я старался придерживаться избранной линии поведения.

— И когда ты ожидала приезда Элис?

— Надо же, каким терпеливым ты стал! Могли бы мы использовать это твое качество в период нашей жизни с тобой?

— Когда ты ожидала приезда Элис?

— Сначала пятого. Но третьего она позвонила и сказала, что приехала в Лагуну на два дня раньше. Как я тебе уже сообщила, я в это время была уже в Беверли-Хиллз. Поэтому я позвонила ей в отель, где она остановилась, с приглашением — ехать прямо ко мне и устраиваться как дома. А меня ждать на следующий день. Служанка в это время уже неделю отдыхала у своей семьи в Сан-Диего, поэтому, естественно, не смогла подготовить комнату для Элис. Я и предложила ей лечь в моей спальне. Мне действительно хотелось, чтобы она почувствовала себя совсем как дома. Мы с ней как раз собирались начать... мы пытались... ну, во всяком случае, я... очень хотела наладить с ней отношения. Эти отношения были крайне важны для меня... могли явиться чем-то вроде частички моего нового, что ли, естества. Боже, как же омерзительно пошло это звучит!

Эмбер шмыгнула носом и провела кулаком сначала под одним глазом, потом под другим.

"Новое естество Эмбер", — подумал я. Весь мой гнев мгновенно улетучился, выскользнул из машины подобно струйке дыма. Я как раз огибал мыс Дана.

Гавань поросла тысячами яхтовых мачт; темная вода сияла клиньями огней, которые то вспыхивали на волнах, то гасли.

— Но в Санта-Барбаре я наслаждалась общением с моим другом, спохватилась довольно поздно и выехала только в одиннадцать часов. А когда добралась до дома, ее не было. Чемоданы стояли, а рядом с кроватью лежал новый половик. Под ним я обнаружила какое-то пятно, а стены оказались покрашенными. В моем кабинете кто-то свалил на пол настольную лампу и несколько журналов. Сердце мое скакало как сумасшедшее. Единственное, что я смогла придумать, так это позвонить тому, кому я полностью доверяла, тому, кто мог разобраться в таких... в подобных вещах.

— Марти, — сказал я. Это объясняло внезапную перемену в его поведении: в доме Виннов он был совсем другим, чем накануне.

— Да.

— И ему, когда ты позвонила, понадобилось много времени, чтобы поверить в то, что это действительно ты.

Поначалу он и не поверил! Он настаивал на том, чтобы ты встретилась с ним сразу, в ту же ночь, точнее уже утром, — неважно. С пьяным или трезвым.

Эмбер слегка затянулась, причем сделала это с таким неприкрытым отвращением, что я удивился — как удивлялся и раньше, — зачем она вообще курит. Как же это было похоже на Эмбер — уметь флиртовать с пагубным влечением к табаку и никогда на самом деле не пристраститься к нему. По нашей общей жизни я знал: она не притрагивалась к сигаретам по нескольку дней.

— Никогда я еще не видела Мартина таким подавленным, — сказала она. — Никогда. А ведь он, бедняга, был целый год моим мужем. Он сказал мне, что Элис убита и что судя по всему кто-то заново покрасил... мою комнату.

Эмбер снова пыхнула сигаретой, пристально оглядывая водную гладь.

Ветер пробивался сквозь ее платиново-белокурый парик, а лицо, в густо-фиолетовых отблесках уличных фонарей, походило на маску покойника, только что подготовленного к погребению.

Перед моим взором за мгновение прошли все смерти минувших дней. Фернандезы. Эллисоны. Винны. Их очаровательные близнецы — Джейкоб и Джастин. И наконец сестра Эмбер — Элис Фульц. И тут же я, почти воочию, увидел раковые клетки, бесконтрольно разрастающиеся в мозгу моей Изабеллы, — крохотные, черные, звездообразные поганцы, запрограммированные на бесконечное воспроизведение самих себя, нацеленные не на что иное, как на скорейшее уничтожение собственного хозяина. В одно мгновение я увидел и чудовищных грифов, с устрашающей легкостью кружащих над нашим с Изабеллой домом. Я увидел Черную Смерть, восседающего на телефонном столбе, — лениво-самодовольного, терпеливого, вонючего.

Машина свернула с узкого шоссе.

Я закурил и глотнул из фляжки, стараясь загнать поглубже в себя свои видения — со всем усердием молодого американского переселенца, загонявшего пулю в ствол своего мушкета.

— Ты пахнешь как-то смешно, — сказала Эмбер довольно дружелюбным тоном.

— Мне лично все это не кажется смешным. Ну и что было после того, как Марти рассказал тебе о том, что видел?

— Я смогла сосредоточиться только на одной-единственной идее, потому что Мартин повторял снова и снова одно и то же: «Кто бы ни убил Элис, он пытался убить тебя!» Меня охватил ужас, Расс. Ты знаешь меня достаточно, чтобы понять: не очень-то... хорошо я реагирую на подобные вещи. Поэтому я и согласилась сделать все так, как мне сказал Мартин.

— То есть исчезнуть.

— Да. И ждать, пока он не выяснит, кто убил Элис.

— Имея при этом в виду меня.

— Тебя и Грейс.

— Он до сих пор верит в это?

Эмбер долгое время изучала меня, наконец отвернулась.

— Да.

— Как сильно вы с Элис похожи друг на друга?

— Очень похожи. Особенно если представить себе темную спальню и исходить из того, что это именно я сплю в собственной постели.

Я задумался. Мы в очередной раз объехали гавань, теперь уже медленно.

— Тогда почему же ты, черт побери, пришла ко мне? — спросил я.

Она снова пристально посмотрела на меня.

Эмбер всегда обладала даром отсутствовать там, где она находилась в данный момент, способностью исчезать, оставляя вместо себя лишь свое тело. Часто происходило это тогда, когда на нее оказывали какое-то давление. Иногда она пользовалась этим приемом в тот миг, когда я любил ее, — своеобразная форма наказания и способ лишний раз помучить меня, хотя и прибегала она к нему, как и к курению, довольно редко.

Сейчас я ощутил ее отсутствие.

Медленно, почти зримо, она стала воссоздавать себя.

— Из-за Мартина. Он сказал: в ту ночь он оказался возле моего дома лишь потому, что услышал по рации в своей патрульной машине сигнал вызова и, поскольку находился в этом районе, решил ответить. Сначала я поверила ему — он все повторял «мы», словно имел в виду себя и своего напарника и вообще будто все это происходило вполне официально. Когда он рассказал мне о том, что увидел там, я слишком испугалась, чтобы заметить, до чего же странно звучит эта история — о том, как удачно он оказался поблизости от моего дома! Я имею в виду... сколько времени прошло с того времени, когда Мартин в последний раз выезжал патрулировать город? Сколько времени прошло с тех пор, когда он ездил с напарником? В общем, я стала давить на него. На это не понадобилось много времени. Он буквально сломался — все двести фунтов камня, из которого он всегда был сделан, рухнули — он сделал это, это... признание: сообщил, что пришел в мой дом по собственному желанию, что бывал в нем и раньше, но исключительно в мое отсутствие, что ложился в мою кровать и вспоминал нашу с ним жизнь. Расс, его признание испугало меня почти так же сильно, как и смерть Элис. Поэтому я и пришла к тебе.

— Но ты ведь знаешь, я тоже был внутри твоего дома.

Она посмотрела на меня сквозь темные очки.

— Я поверила тому, что ты сказал Мартину: ты увидел его выходящим из дома, нашел стеклянную дверь открытой. Расс, я понимаю, что ты делал в ту ночь перед моим домом. Порой я вспоминаю о тебе и... мечтаю о тебе. И я знаю: ты так же думаешь обо мне и мечтаешь обо мне. Мы вспоминаем с тобой о том, как мы были вместе, и понимаем, что ни с кем другим мы никогда уже не будем так... вместе. Но ты, Расс, не способен на верную страсть — как, впрочем, и я. Ты всегда был безобидным. Считай, другими словами я сказала... я доверяю тебе. В настоящий момент, я думаю, ты один из тех немногих людей на земле, которым я по-настоящему верю.

— А что ты скажешь об Эрике Вальде?

— Эрик все еще опечален нашим разрывом. Не думаю, что он хотел бы увидеть меня сейчас.

— Десятилетие безудержной гонки за тобой, и бедный Эрик получает лишь один несчастный год — в твоих жарких объятиях.

Я просто не мог упустить возможность уколоть Эмбер именно потому, что знал — мое оружие всегда было совершенно бессильным перед ее сверкающей, безупречной броней.

— Рассел, ну почему, черт побери, ты никак не повзрослеешь?

Итак, недоросль, безобидный и к тому же неспособный на верную любовь, я повел машину назад, к Прибрежному шоссе, к северу, к Лагуне. Гнев, который, как я полагал, должен был бы охватить меня после этих слов — Эмбер, так и не возник. Вероятно, потому, что на протяжении вот уже долгого времени я мог думать только об Иззи, спавшей в девичьей кровати в доме своего отца. Я пытался послать ей самые что ни на есть безмятежные и обнадеживающие сны. И Эмбер мне тоже казалась странным порождением сна — она находилась рядом, но оставалась по-прежнему недосягаемой, присутствовала — но была недоступна.

А потом во мне начало накапливаться уже новое чувство, хотя сначала я никак не мог определить, какое именно. Но по мере того, как оно все больше заполняло пространство, высвобождающееся от смущения и шока при виде Эмбер, тем больше я распознавал это чувство. Оно — радость. Я действительно рад, что эта женщина жива. Фактически даже больше чем рад, я счастлив. Я благодарен судьбе. И где-то в глубине, под всеми этими вполне приятными истинами, уже проросло вновь, уже ухмылялось мне — простое, неразрешенное, незваное, даже запрещенное чувство, которое я всячески старался проигнорировать, но — не мог: я был просто потрясен близостью этой женщины ко мне. Да, тайно, дико, безумно потрясен.

— Могу я довериться тебе? — спросила она.

— Да.

— Скажи, что мне теперь делать?

— Твою сестру убил Марта?

— Кроме него некому. Именно поэтому, Расс, я и не обратилась в полицию. Именно поэтому я и пришла к тебе. Думаю, он убил ее не преднамеренно. Решил, дом пуст. А тут — она в постели. Она запаниковала. Он запаниковал. Когда убил, растерялся. Попытался представить ситуацию так, как если бы здесь побывал Полуночный Глаз. Но потом испугался и решил вообще скрыть все следы преступления. И саму Элис тоже. Во вторую ночь, когда ты застал его там, он как раз закончил свою работу. Выдумал историю о том, что накануне видел Грейс, выходящую из дома. Если кто-нибудь как следует прижмет его, он окончательно лишится рассудка и обязательно постарается свалить все на тебя и на Грейс. Ну какое же тут может быть объяснение?

— Об этом я как раз и думаю.

— То есть ты не считаешь, что это сделал он?

Я въехал на стоянку «Башни», жестом руки отказался от помощи лакея и припарковался рядом с серой машиной Эмбер.

— Куда ты ехала, когда прошлой ночью я видел тебя на Прибрежном шоссе?

— В отель «Лас-Бризас». Туда, где Мартин приказал мне отсиживаться. Он запретил мне даже из номера выходить. Но мне стало просто невыносимо сидеть взаперти. Когда ты увидел меня, я как раз возвращалась из «Белого дома», где весь вечер просидела за столиком, самым близким к оркестру.

Я слушал ее, продолжая смотреть вперед, через лобовое стекло. На город опускалась бледная дымка — легкий налет росы, который исчезнет с первыми же лучами солнца. Казалось, машины и улицы потеют, превращая свое тепло во влагу.

— Когда ты в последний раз видела свою дочь?

— Месяца два назад, может, три. Я писала ей. Вообрази меня пишущей письма, Расс! Я звонила ей. Она игнорирует меня.

Эмбер замолчала, тихо вздохнула — как все же странно и одновременно неотразимо притягательно было услышать из ее уст даже малейший намек на собственное поражение! — после чего она сложила руки на коленях и уставилась на них.

— Я знаю, я совершила несколько ошибок, Расс, и делаю сейчас все, чтобы исправить их. Я пыталась... я действительно пыталась наладить отношения. С моей семьей. С моими старыми друзьями. С моей дочерью. Я сожгла за собой столько мостов, что сегодня уже тяжело отыскать дорогу назад. Чувствую, мне придется идти в дыму. И теперь... Элис. Бедная, бедная, прелестная девочка.

Так это было в ту ночь — впервые за те двадцать лет, что я знаю Эмбер Мэй, она приоткрыла передо мной такие свои чувства, как сомнение, вину перед кем-то, сожаление, и сделала это явно искренне. Я простил ей все ее тысячи тщательно разыгранных сцен. Я был просто ошеломлен.

— Так что мне теперь делать? — спросила она снова.

— Со своим агентом ты разговаривала?

— Рубен — мой управляющий. Да, разговаривала. Он знает: со мной все в порядке, просто в данный момент я не работаю, никому не звоню и вообще меня ни для кого нет. Он поклялся мне хранить молчание, а свое слово Рубен держать умеет. Он — единственный, с кем я вообще говорила. Он и Марти. Это все.

Эмбер действительно дрожала, хотя вечер был жаркий и влажный. До меня донесся ее характерный запах, напоминающий запах Грейс, который исходил от нее во время нашей последней встречи: смесь запахов — женщины, духов, страха. Но больше всего именно страха.

— Куда же мне теперь ехать?

— Ты уже выписалась из отеля?

— Нет. Не хотелось кого-то настораживать, что собираюсь съезжать. Мартин наверняка каждые пять минут названивает. Или просто ждет в номере. Он настоял на том, чтобы я дала ему ключ. Но все необходимое для жизни — в машине. Владею особняком в восемь тысяч квадратных футов в двух милях отсюда, а живу в «крайслере». Жалкая, мерзкая судьба, не так ли?

— Тебе это подсказал Марти?

Она кивнула, потом снова посмотрела на меня.

— Как Изабелла?

— Превосходно.

— Мне так жаль, Расс... Если бы в моих силах было как-то все изменить, я бы обязательно сделала это.

Я помолчал и сказал нарочито небрежно:

— Она — сильная.

— Она, должно быть, чертовски сильная. Я не думаю, что она позволила бы мне пожить у вас хоть несколько дней? Я могла бы готовить еду, прибираться и держаться подальше от...

— Нет.

И только тогда, когда прозвучала отчаянная мольба, я вдруг во всей полноте осознал всю глубину охватившего Эмбер ужаса.

— Нет, — сказала она, — в самом деле было бы нехорошо. Прости. С моей стороны это самое настоящее нахальство.

Я задумался. Мартин Пэриш — или любой другой, вознамерившийся найти ее, — прежде всего проверит все местные отели, после чего расширит зону поисков, постепенно начнет удаляться от города. Оплата наличными и чужое имя помогли бы ей скрываться лишь на первых порах, но она не сможет прятаться очень долго, ни с машиной, взятой напрокат, ни — будучи Эмбер Мэй Вилсон. Но кому придет в голову искать ее в моем мире? Марти, может быть, и придет. Однако я знаю одного человека, который мог бы справиться с Мартином Пэришем. Проблема заключается в другом: он не любит Эмбер, и Эмбер уже много лет назад устала расходовать на него силу своих чар. Я перебрал с десяток других возможностей, но вернулся-таки к Теодору Фрэнсису Монро и его маленькому домику под тенью раскидистых дубов в каньоне Трабуко.

— Я хочу тебе сказать что-то, Рассел. Я не позволю, чтобы все это сошло Мартину с рук. Я позабочусь о том, чтобы он заплатил за жизнь Элис. Не знаю пока, как и когда, но я сделаю все, чтобы это случилось.

— Езжай за мной, — сказал я.

* * *

Мой отец, в джинсах и со старым «Ремингтоном-870» в руках, уже стоял на крыльце своей хижины, прежде чем я успел заглушить мотор. Стоял в центре — в ореоле желтого света, исходящего от лампы над дверью.

Я дождался, когда сзади меня остановится «крайслер». И лишь тогда вышел из машины. Сделал знак Эмбер оставаться на месте, а сам, похрустывая гравием, направился по дорожке к отцу.

Тысячи стрекочущих сверчков издавали странное, беспрерывное, исходящее отовсюду жужжание. Лошади шаркали ногами в темноте загона.

Ступени были влажны и мягки, когда я поднимался по ним. Большое сильное тело, черные волосы, слегка тронутые сединой, глаза, сделавшиеся от долгой работы на ранчо властными и настороженными, загнутые книзу непрощающие губы человека, успевшего узнать, что такое разочарование... — омываемый желтым светом лампы, мой отец выглядел чужаком, пришельцем из другого мира.

— Привет, пап.

— Привет, Расс.

— Понимаешь, проблема возникла.

— Я уж вижу.

Он прислонил винтовку к стене, пожал мне руку, обнял. От него исходил запах человека, который только что очнулся ото сна. Глянув поверх отцовского плеча, я увидел в окне машину Эмбер.

— Папа, что с твоим дробовиком?

— Это все Полуночный Глаз нагнал на меня страху. Старею, наверное. Тебя-то что принесло в такой час? Или с Иззи что стряслось?

— Она сейчас с Коррин и Джо. С ней все в порядке.

— А в машине та, о ком я подумал?

— Ага. Кто-то пытался убить ее. Вместо нее пристукнули ее сестру. Она совсем обезумела от страха и нуждается в убежище.

Он взглянул на машину, потом снова на меня.

— Потому что они снова попытаются сделать это?

— Вероятно.

— Ну так загоняй этот чертов «крайслер» в сарай и проводи ее в дом.

— Спасибо, пап.

— А что еще мне остается-то?

Он взглянул на меня подчеркнуто спокойно и пытливо.

— Это не то, о чем ты подумал, пап, — сказал я.

* * *

В отделанной сосновыми досками гостиной я рассказал отцу о случившемся. Разумеется, я не все сказал ему и, уж конечно, опустил даже намек на свое собственное присутствие в доме Эмбер в ту жаркую ночь третьего июля. Не мог бы никогда я признаться ему в этом. Слушал он почти спокойно, хотя наверняка понимал, что это уже отредактированная версия случившегося.

Эмбер устроилась в уголке дивана, с покаянным видом скрестив руки и ноги. Ее платиново-белокурый парик вдруг показался на фоне скромной обстановки хижины донельзя нелепым. Она почти не открывала рта.

Ближе к часу, когда ночь казалась наиболее глубокой, мой отец приготовил себе солидный кофейник, который должен был бы помочь ему продержаться до утра. Мы договорились: спать они будут по очереди. Он показал Эмбер вторую спальню. Потом я прошел с ней до машины, из которой она взяла вещи.

В сарае стоял запах гниющего дерева, плесени и машинного масла, однако сарай был очень чистым. Чистота — пунктик отца.

Эмбер открыла багажник и посмотрела на меня.

— Я взяла все, что Марти собрал у... Элис. Улики, доказательства... пакетики всякие, отпечатки пальцев, снимки, его записи. Все лежит здесь. Я даже сама толком не знаю, что это такое. Просто подумала, тебе может пригодиться...

— Бог ты мой, Эмбер...

— Я сделала что-нибудь не так?

Я немного покопался в содержимом картонной коробки. Там оказались: пластинки с отпечатками пальцев: дюжина, а может и больше, пакетиков с волокнами и волосами, кусочками краски, образцами почвы; портативный магнитофон, с которым он скорее всего ходил по месту происшествия и записывал найденные вещи; одна кассета без упаковки; стопка «полароидных» снимков: аккуратная пачка фотографий, сделанных обычным фотоаппаратом. Была даже записная книжка, содержащая перечень всех этих улик. В коробке также оказалось несколько папок, которые в окружных полицейских участках используют под досье, некоторые — пустые, тогда как в других находились бумаги. Я открыл одну из них. «Личное дело сотрудника управления шерифа Рассела Монро, 1976 — 1983».

— А что, Эмбер, неплохая работа.

— Все это он возит в своей машине, — сказала она. — Пожалуйста, забери это себе. Он сказал, что нашел эту кассету в моем магнитофоне, в ночь, когда Элис... умерла.

Я сунул пленку в боковой карман пиджака.

По пути к дому положил коробку в багажник своей машины. Отец, теперь одетый, сидел в кухне за столом, попивая свой кофе.

Я проводил Эмбер в маленькую спальню. На тумбочке у кровати стояла лампа, отбрасывавшая теплый свет на противоположную стену из сучковатых сосновых досок.

— Можно мне задать тебе вопрос? — спросила она.

— Конечно.

— Ты полюбил меня больше, когда подумал, что я умерла?

Вопрос удивил меня и вызвал чувство неуверенности. Я не знал, что ответить, но тем не менее мне удалось остаться спокойным. Казалось, в маленькую комнату проникла глубокая тишина ночи и окутала нас.

— Нет, — сказал я.

Эмбер смотрела на меня, пока снимала парик и выпускала на свободу свои роскошные волнистые каштановые волосы. Они упали ниже плеч. И снова я был поражен, как был поражен раньше, но никогда так сильно, как сегодня, — до чего же Эмбер похожа на Изабеллу! И в тот момент, когда собственные волосы наконец окутали ее, мне показалось: в тусклом свете хижины Эмбер излучает сияние.

— Спасибо, — сказала она. И одарила меня тем самым взглядом, что проник с сотнями продуктов в биллион домов, тем взглядом — невинным и в то же время чувственным, приглашающим, нет, даже умоляющим тебя принять участие в том, что тебе предлагается, убеждающим тебя в том, что эта сделка, как бы к ней ни отнеслись окружающие, была и навсегда останется заговором только двоих.

Что она прочитала в моих глазах, мне так и не суждено узнать.

— Пожалуйста, — сказал я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Рассел.

Глава 15

Я зашел в «Морской ресторан», заказал две порции виски и два пива, уселся у окна и стал смотреть на проходивших мимо людей. Над берегом начинал сгущаться предрассветный туман. Я следил, как постепенно он распространяется над береговой линией, над пляжем, над набережной, как растекается по Прибрежному шоссе, окутывает здания, подбирается к Океанскому проспекту, хоронит под собой уличные фонари, укрывает мужчин, и женщин, и младенцев в колясках, бродяг и уличных псов, голубей и чаек, прячущихся от людского глаза, кошек, эвкалипты и бугенвиллеи, парковочные столбики, таверну «Хеннеси», художественный салон, магазин по продаже солнцезащитных очков, патрульную машину, развернувшуюся и поехавшую направо по шоссе, тротуар, и трещины на нем, и пробивающиеся сквозь него растения. И, хотя туман подкрался совершенно неслышно, я был не единственным, кто осознал его появление. Словно по мановению палочки дирижера возникла случайная всеобщая пауза, какой-то провал в сознании каждого на этом оживленном летнем тротуаре. Туман обволакивал лица, и люди замедляли шаг, как бывает это в фильмах, когда герои разом замедляют шаги или останавливаются совсем, словно реагируя на мощную невидимую психическую стремительную атаку, разом обрушившуюся на них, ни о чем не подозревающих. Что-то промелькнуло в выражениях их лиц в тот самый момент, какой-то вопрос. Муж взглянул на свою жену; жена взглянула на мужа; влюбленные прижались еще крепче друг к другу; одиночки обернулись, чтобы бросить взгляд через плечо, неожиданно перешли на другую сторону улицы, остановились и принялись оглядываться по сторонам. И на всех лицах — один и тот же вопрос: "Что это было? Я? Кто-то другой? Кто? Или все же я?" И точно в то же самое мгновение оркестр, игравший в глубине ресторана, оборвал свою песню, и рухнула тишина — один из редких моментов, когда замирают все разговоры, когда тишина именно обрушивается, чтобы напомнить нам: тишина была — вначале и тишина будет — в конце. Тишина пронзает все вокруг подобно тайне, которую никто не хочет разгадать. На каждом лице возникло мерцание страха. Страх каждого слился в общий страх. Казалось, выражение лица каждого обнажает чрезмерность всех наших претензий, дерзкую наглость утверждения, что жизнь всегда — и со следующим ударом пульса — будет такой же веселой шуткой, какой притворяется сейчас.

Глубоко в этой тишине я услышал голос — скорее даже стон, похожий на низкочастотный рев-приказ, но не смог разобрать смысла этого приказа. Я не имел ни малейшего представления о том, слышит ли кто-нибудь еще этот голос. И тут же раздался оглушительный взрыв смеха — наступательного, фальшивого, отчаянно показного — отменяющего тишину и отвергающего все те истины, которые тишина несла с собой. Снова врубилась музыка. Я вышел из ресторана.

Несколько минут просидел в машине, не включая двигателя, — слушал запись на пленке, украденную Эмбер у Мартина Пэриша. Это был голос Полуночного Глаза. Он заикался и мямлил что-то, выдавая совершенно невразумительные фразы: «Вжу... ярую... шкарусерву... тепло... ползущу из... он...»

Я не смог понять ничего. Ведь если Эмбер права и Мартин хотел бы приписать убийство Элис мне, эта запись должна была бы давным-давно быть уничтожена. Когда я прослушал ее во второй раз, я заботливо спрятал пленку в такое место под половиком машины, до которого никак не смог бы дотянуться ногой.

* * *

В каньоне, сразу при выезде из города, движение сильно замедлилось, машины буквально ползли, и мне понадобилось минут двадцать передвижения с черепашьей скоростью, чтобы понять, в чем дело. Оказалось, дорожная полиция установила один из своих проверочных «постов трезвости» с целью отлова пьяных водителей. Я мог видеть вспышки сигнальных огней, оранжевые пограничные столбики, сводившие движение полос в одну, и фигуры полицейских, светивших фонарями в лица водителей. В глубине души я поддерживал активность тех, кто оспаривал необходимость создания подобных контрольных постов. Может быть, потому, что суды всегда солидарны с борцами за трезвость — утверждают конституционность подобных действий, чем и вызывают во мне недоверие к власти вообще и раздражение от ее карающей десницы. Как-то я подумал: вероятно, мне больше подошла бы карьера грабителя банков, чем сотрудника правоохранительных органов, но эта мысль, естественно, ни свежа, ни глубока. Писательская же деятельность предоставляла прекрасную возможность достигнуть некоего компромисса между обеими этими позициями.

Я открыл окно, закурил и стал ждать.

Впереди острые лучи фонарей били в салоны машин, полицейские склонялись к раскрытым окнам, а поток автомобилей с прошедшими проверку водителями вяло набирал скорость в направлении к северу. В зеркальце заднего вида я видел клочья тумана.

Через десять минут наконец подошла и моя очередь. Я направил машину между рядами оранжевых столбиков, кивнул — вместо приветствия — полицейскому и... позади него, около патрульной машины... увидел знакомый мне человеческий силуэт. Но не успел присмотреться — мне в глаза ударил луч света.

— Как самочувствие сегодня, сэр?

— Прекрасное.

— Пили вечером, сэр?

— Пару пива.

— И это все?

— Так точно.

— И все же сколько именно, сэр?

— Я недавно проверял: слово «пара» по-прежнему означает «два».

Полицейский помолчал, скользнул лучом фонаря по заднему сиденью моей машины, осветил пассажирское место рядом со мной, снова уткнулся лучом в глаза.

Из-за его спины послышался знакомый голос, но все, что я мог видеть, — это лишь сноп белого света.

Скрытые слепящей завесой полицейские немного посовещались. Обладатель фонаря отошел в сторону, слепящий свет исчез, а в мое окно чуть не по пояс влез Мартин Пэриш.

Глаза налиты кровью, массивный подбородок, явно символизирующий моральное превосходство, небрит, вязаный галстук свисает вдоль дверцы. А чуть в стороне за ним — машины управления шерифа, целые три штуки!

— Видишь, Монро, я все правильно рассчитал, именно здесь мы тебя и подловим, — сказал Мартин.

— Нетрудно рассчитать, если знать: это — единственная дорога к моему дому.

— Сказать им, чтобы они хорошенько проверили тебя? Этот умник почти уверен, что ты хватанул отнюдь не пару пива.

— Как хочешь, Марти. Но два пива — это все, что я выпил сегодня.

— Что-то мало в это верится.

Мартин обошел мою машину спереди, и свет фар отбросил на асфальт длинную его тень. Он открыл мою правую дверцу, уселся и захлопнул ее.

— Я провожу тебя до дома, Рассел. А то эти «трезвенники» и так уже записали твой номер.

— Чувствую, тайная мысль движет тобой.

— Я и сам большая тайна, Расс. Давай, трогай.

— Назад тебе придется довольно долго чапать, Марти.

— Об этом я уже позаботился.

Полицейский направил меня между столбиками по длинному коридору, который вскоре вывернул на основную дорогу.

Поворот к моему дому был меньше чем через милю. Я остановился у почтового ящика, достал почту и — двинулся вверх по крутой, извилистой дороге, что вела к моему свайному домику.

Когда мы поднялись на вершину склона, на моей стоянке я увидел машину управления шерифа. Почему-то на ум пришла мысль — она здесь не только для того, чтобы доставить Мартина Пэриша обратно, к его посту на шоссе. Я обогнул ее и двинулся к гаражу.

Опершись на капот, стоял незнакомый мне субъект в форме и наблюдал за тем, как мы подъезжаем. Я подумал: а не решил ли Марти отплатить мне за то, что я избил его на пляже ночью четвертого июля? В таком случае он, пожалуй, переборщил.

Я поставил машину в гараж.

Мы вышли и двинулись назад по дорожке к патрульной машине.

Представитель управления высок, широкоплеч, коротко подстрижен. У него массивный нос и высокие скулы. Чем-то он походит на индейца. На его форменном значке выбита фамилия: Кейес.

Марти представил нас друг другу. Но Кейес ничего не сказал и руки мне не подал. Глаза у него были черные, маленькие и при этом очевидно выражали злобу и подлость.

— В чем дело? — спросил я.

— Никакого дела, в общем-то, нет, — сказал Марти. — Во всяком случае такого, которое ты мог бы обсуждать с нами.

— Звучит так, будто ты поймал меня с поличным.

— Именно так. Каждый должен быть пойман именно с поличным, Расс. Значит, так, мы намерены провести здесь одну довольно нестандартную процедуру, но если ты не согласишься на нее, я отвезу тебя в участок по подозрению в убийстве Элис Фульц.

— А кто это, черт побери, такая?

— Кейес, — сказал Мартин, — давай начинать.

Кейес достал с переднего сиденья своей машины видеокамеру. Марти отошел от меня. Сразу вспыхнул свет и нацелился прямо мне в лицо.

— Ты что, Марти? — сказал я. — Иди-ка сюда.

— Не беспокойся, я подредактирую то, что ты изгадишь.

— Любишь свою камеру, Кейес? — спросил я. — Так же как и работу в управлении шерифа Апельсинового округа?

Кейес не проронил ни слова, но все же отвел взгляд от окуляра и выключил лампу.

В момент короткой слепоты, обрушивающейся на глаза, когда исчезает яркий свет, Марти своим мощным кулаком изо всей силы ударил меня в грудь. Резкий вздох вырвался из моего горла, голова закружилась, и я услышал визгливый вой сирены. Согнувшись пополам и ожидая, когда в легкие снова попадет воздух, я тем не менее попытался сохранить равновесие. Мартин схватил меня сзади за волосы и за ремень и швырнул на землю лицом вниз. Асфальт был теплым, а в локти и в щеки впились острые края гравия. Но дыхание восстановилось. Я лежал, давая возможность воздуху входить в меня.

— А теперь, Расс, ты сделаешь следующее. Ты войдешь в свой гараж, зажжешь свет, встанешь перед своим морозильником и откроешь его. Затем мы на минутку прервемся, и я скажу тебе, какой будет следующая сцена. Я — режиссер, ты — звезда экрана. Врубился?

— Ага, — откликнулся я слабым и каким-то писклявым голосом.

— Повтори.

Я повторил.

Он снова потянул меня за волосы, поставил на ноги и толкнул по направлению к гаражу.

— Действуй!

Нетвердо ступая, я стал спускаться по крутой дорожке. Лампа видеокамеры высвечивала не только меня, но и пространство по обе стороны от меня. Я взглянул в сторону города, от которого продолжал расползаться туман, подобно белому одеялу, натягиваемому невидимыми руками. В том месте, где склон холма переходил в площадку перед гаражом, я споткнулся и чуть не упал. В ушах по-прежнему стоял пронзительный звон.

Дверь в гараж была поднята, и я вошел внутрь. В спину мне бил яркий луч света, но я, как мне было предписано, щелкнул выключателем. Потом повернулся вправо, спиной к машине, лицом к морозильнику. Остановился перед ним, посмотрел на Марти, протянул руку и приподнял тяжелую рукоятку. Дверь послушно последовала за ней, чмокнув резиновыми прокладками, в воздух взметнулось легкое облачко ледяного пара. Когда оно рассеялось, я увидел то, что почти ожидал увидеть с той самой минуты, как Марти обрисовал мне свой сценарий.

Скрюченное, окаменевшее, сине-черное и покрытое кровью, с волосами, накрепко прилипшими к задней стенке, с изуродованным до неузнаваемости лицом, застывшим в ужасе, внезапно родившемся и оставшемся навеки, вмерзло в мой морозильник тело Элис Фульц. Она по-прежнему была в голубом атласном халате. В ее волосах все еще сохранялись белые и розовые крупицы мозга, брызнувшего из размозженного черепа. Ноги подогнуты по размерам морозильника, но руки так и остались раскинутыми, какими были на полу в спальне Эмбер. Распростертые, раскрытые навстречу, застывшие на полпути, они как будто звали меня: "Иди же, иди сюда, любовь моя, возьми меня, обними меня, овладей мной, принадлежи мне. Я — твоя".

Глава 16

Кейес подошел ко мне сзади и встал чуть левее, направив объектив камеры в глубь морозильника. Я повернулся направо, нашел Марти, пронзил его взглядом, в котором должны были отразиться ярость и отвращение. На ум почему-то пришла мысль, что выражение моего лица может с гораздо большей убедительностью подтвердить мою невиновность, нежели целая тысяча слов оправдания, но в тот миг, когда я снова повернулся к Кейесу, камера уже была опущена, а Кейес изучающе смотрел на меня своими черными неумолимыми глазами.

— Я полагаю, мы оба знаем теперь, что ты убил не ту женщину, — сказал Пэриш.

— Я не убивал ее.

— Хорошо. Грейс убила не ту женщину. Это была та самая ошибка, которую могла допустить даже родная дочь, — темная комната, постель, в которой должен лежать лишь определенный человек, да бурлящие внутри эмоции. Послушай, как представляю себе это дело я: Грейс, судя по всему, думала, что убила свою мать, до тех пор пока не зашел туда ты, чтобы перевезти тело, и не обнаружил путаницу. Ты тут же все вычислил — ведь именно это было предусмотрено запасным планом, — но ты не мог сунуть тело в мой морозильник, потому что у тебя не было тела Эмбер. Поэтому ты решил временно «заморозить» ошибку Грейс, до тех пор пока не придумаешь, что с этим делать. В кровати же лежала сестра Эмбер — Элис! Это я говорю на тот случай, если ты сам до этого еще не допер.

Я искал в лице Мартина признаки помешательства, которое, в чем я нисколько не сомневался, охватило его, но смог разглядеть лишь мрачную, тупую убежденность в том, что он открыл ужасную истину. Это встревожило меня почти так же глубоко, как и лежащая в моем морозильнике женщина.

— Все, что ты вбил в свою башку, — чушь собачья, — сказал я.

— Ну так просвети меня.

— Увы, не могу. С уверенностью могу сказать лишь то, что я не убивал ее и Грейс не убивала ее. И вообще я не понимаю, что здесь происходит.

Мартин кивнул — усмехнувшись снисходительно.

— Ну, дружище, в суде такие штучки не пройдут. С телом в морозильнике. Не пройдет это и со мной.

— Я использую свой шанс, — сказал я, протягивая вперед обе руки, чтобы на них надели наручники.

— Нет.

— Нет? И это говоришь мне ты, шеф отдела по расследованию убийств целого округа? Ты захватил меня с трупом в моем гараже и даже не собираешься арестовать меня? В чем дело, Мартин?

— Дело в том, что я люблю две вещи, которые ты, по-видимому, не любишь, — свою жену и работу. Если я сейчас отвезу тебя в участок, обе они попадут под удар. Будь я проклят, если допущу, чтобы Джо Энн услышала твои показания о том, что две ночи подряд я провел в доме Эмбер. И будь я уже совсем проклят, если подведу Винтерса, ибо он попадет в очень незавидное положение. И поспешит подставить мою голову, чтобы спасти свою, что, кстати, ему тоже так просто не пройдет! Нет, ты не стоишь этого. Так же как и Элис Фульц — да упокой Господь ее душу. Ты удивляешь меня, Монро, своим непонятным поведением. Я не мог и представить себе, что ты допустишь, чтобы Изабелла прошла через все это. Мне кажется, последнее, в чем она нуждается сейчас, — увидеть тебя за решеткой по обвинению в убийстве. Впрочем, человек, который свихнулся настолько, что убивает женщину из-за денег, вполне способен погубить и свою собственную жену. Или дело идет к тому, чтобы обеспечить себе защиту подлым хитроумным способом: взять и вкатить в зал суда Изабеллу в инвалидном кресле?

Я пристально разглядывал массивное самодовольное лицо Мартина, а внутри бушевало пламя ярости. На какую-то секунду я почти ослеп.

— Ну как, Расс, все еще жаждешь нацепить на себя наручники?

Мартин Пэриш достаточно хорошо знал меня, чтобы легко понимать мои чувства, и заранее подготовился к этому. Мою атаку он предотвратил резким ударом в пах, а следом и кулаком по шее, отчего я снова рухнул на землю. Все время я ощущал леденящую сталь револьвера Кейеса за ухом, пока пялился на пляшущие передо мной масляные пятна на полу гаража. Долго пребывал я в состоянии той дикой боли, которая начинается у мужчин где-то в яйцах и вызывает такое чувство, словно одновременно ты опорожняешься изо всех дыр разом, и блюешь, и кричишь. По непонятной причине я сосредоточил все свое внимание на шнурках исцарапанных коричневых башмаков Мартина.

Наконец Мартин потянул меня за воротник рубахи. Револьвер, приставленный к моему затылку, сопровождал все мои вынужденные действия.

— Ради Бога, Рассел, я же предоставляю тебе поистине уникальную возможность.

Я едва стоял, ощущая, как по всему телу растекается боль. В ушах от удара звенело, шею ломило.

— А теперь вытаскивай ее и неси вверх по холму, — сказал он. — Я брошу камень тебе в спину, когда захочу, чтобы ты повернул.

— Зачем?

— Лучше не спрашивай зачем, Монро. Делай то, что тебе сказано, или я брошу твою задницу в тюрьму, и ты будешь сидеть и слушать, как тикают часы, — день за днем. У тебя появится предостаточно времени, чтобы подумать о своей защите, и об Изабелле, и о том, как ты оплатишь адвоката и эту свою хибару на сваях. Или — вытаскивай Элис, взваливай ее себе на хребет и при на тот чертов холм.

Револьвер оставил в покое мою голову. Мартин указал мне на морозильник. Я посмотрел сквозь дымку на лицо Элис.

Если богоявление есть миг открытия или понимания сути жизни, то открытие, которое я в себе обнаружил, вовсе не явилось ни богоявлением, ни озарением, — а еще большей слепотой, чем любой род видения, ибо не прояснило ничего и не принесло мне никакого облегчения. И пришло это открытие не через мозг, а из каких-то глубин моего естества — из земли и камня, из крови и рождения, из плоти и крови. И вовсе не из страха перед нашей системой уголовного судопроизводства я предпочел избежать той последовательности событий, которую подбросил мне Мартин и которая фактически диктовалось бы верой, близкой к религиозности, — в общем-то, я готов бросить себя в пасть нашего общества с целью доказать собственную невиновность! Но в тот момент я раскрыл в себе гораздо более примитивное существо, чем ощущал обычно: волею обстоятельств я возмечтал о насущном. То, в чем я нуждался больше всего, чего всего сильнее хотел в тот конкретный момент, сводилось лишь к отысканию практичного и действенного способа спасти свою собственную дрожащую шкуру.

Едва ли на сердце Иуды было тяжелее, когда он запечатлевал свой прощальный поцелуй, нежели у меня в тот миг, когда я приступил к выполнению приказания Мартина.

Я принялся извлекать из морозильника Элис Фульц. Когда я дернул ее к себе, прядь заледеневших волос отломилась и, щелкнув, стукнулась о стенку. Я взвалил Элис себе на плечо и, с трудом передвигая ноги, стал подниматься в гору. Ее талия покоилась на моем левом плече, и мне пришлось вытянуть обе руки, чтобы ухватиться за ее твердые ледяные лодыжки. Я видел ее правую руку, покачивающуюся в темноте. Ее левая рука постукивала меня по затылку, как жуткое напоминание о том, что с ней случилось, а где-то далеко справа от себя, уголком глаза, я видел ее бледные пальцы, упруго покачивающиеся при каждом моем движении.

С каждым новым шагом, пока я восходил на вершину, я все более отчетливо понимал: многое в моей жизни после этой ночи должно будет измениться. Это ужасное шествие — та четкая разграничительная линия, которая отделит мое будущее от всего, что было ранее. Две жизни, две силы не смогут одновременно сосуществовать во мне, это я знал точно. Придется выработать новые правила, придется создать какие-то альтернативные системы, необходимо будет внести значительные поправки, вступить в выгодные сделки, предложить уступки, подписать соглашения. Отныне моя душа будет принадлежать уже не мне, но и этой женщине, и этим мужчинам, и этой ночи. Никогда я даже представить себе не мог, что буду вынужден за столь ничтожную цену пройти подобное испытание.

Я молился, пока всходил по склону холма (если, конечно, может быть названо молитвой мое невнятное, отчаянное бормотание), лишь о том, чтобы во мне сохранилось хоть что-то из моей старой жизни, что-то, что я смог бы потом распознать и вспомнить, а если понадобится, в минуту крайней необходимости смог бы уцепиться за это «что-то», а не только за ужас и стыд.

С талии Элис мне на плечо скатилась струйка ледяной жидкости — ничего более холодного этот мир мне еще не предлагал.

С юга катился к нам туман, и вскоре мы погрузились во мрак каньона. Восходя все выше и выше, все больше углубляясь в густые сухие заросли кустарника, я все отчетливее слышал звуки шагов трех пар наших ног. При каждой новой капле влаги, которая падала с подтаивающего тела Элис, я всякий раз ощущал острую боль и — вздрагивал.

Прямо передо мной все так же маячил фонарь видеокамеры.

Наконец галька ударила мне в спину, и я свернул влево, шагнул в глубь оврага, в заросли дубов, бузины, шалфея и опунции. Мои ноги горели. Я ступил под полог зеленых ветвей. И тут же споткнулся и упал. Элис сорвалась на землю и сразу замерла, подобно громоздкой детской игрушке, — уткнувшись лицом в заросли кактусов. Лампа над видеокамерой погасла, и я, стоя на четвереньках, наконец получил возможность немного отдышаться.

— Ну что ж, Монро, для начала неплохо, — услышал я позади себя голос Мартина. — А теперь вставай и пошли назад, к гаражу. Нельзя же копать могилу без лопаты.

* * *

Я копал не меньше двух часов, и все еще было неглубоко. Марти предложил мне перчатки, которые и в самом деле немного помогли. Пришлось сходить в гараж за киркой, поскольку почва оказалась настолько твердой, что лопата попросту отскакивала от нее.

Нас окутал туман. Луна исчезла. Вокруг Элис образовался темный круг. Кейес снимал на пленку почти все. Ощущение было такое, что я попал в ад, и я потратил минут двадцать на то, чтобы определить — стоя по пояс в яме и долбя киркой камень — точный момент собственной смерти. Как мог я пропустить его? Оставалась какая-то толика веры, что происходящее — просто жесточайший ночной кошмар, от которого я очень скоро пробужусь.

«Лихорадка, — подумал я. — Это, должно быть, лихорадка».

Но чем глубже становилась яма, тем, как ни странно я лучше чувствовал себя! Происходящее становилось все более реальным, и, пока пот заливал меня, затекая даже в перчатки, я пытался разрешить один вопрос: а что если — вдруг, — когда последний ком земли упадет на то, что было когда-то Элис, Мартином и Кейтом, и погребет всю эту проклятую жизнь, я снова стану самим собой, снова обрету себя?! Волна небывалого оптимизма захлестнула меня. И позволила мне сосредоточиться на отдельных фрагментах кошмара — на том безумии, которое заставило Мартина Пэриша — несомненно помимо его воли — засунуть тело Элис в мой морозильник, на его убийственной страсти к Эмбер Мэй, на том способе — каком-то способе — любом способе, — которым я мог бы добиться, хотя бы в малой степени, искупления за все случившееся этой ночью. Именно в тот момент И в том самом месте я поклялся, что не позволю ни малейшей частице всего этого бреда и ужаса коснуться Изабеллы, что, если я должен буду отдать свою жизнь — и уж конечно, любую чужую, — отдам, но не допущу, чтобы ее поразило смертоносное безумие этой ночи. В тот момент мне казалось совершенно ясным, что Изабелла — единственное светлое пятно, оставшееся в моем мире, и что она должна быть — во что бы то ни стало — ограждена от этой заразы, от этой длящейся вот уже два десятилетия болезни, поразившей и Эмбер, и Мартина, и Грейс, и — с очевидностью — меня самого. Я взглянул на заляпанные грязью туфли, почти ожидая увидеть вместо них копыта.

«Никогда, — подумал я, — никогда, Иззи, я не позволю, чтобы все это испачкало тебя. И, даже если я умру, не совершив ничего другого, кроме приготовления могилы для жертвы зла, я умру с тайной улыбкой на устах. Клянусь тебе. Обещаю. Клянусь».

Едва я произнес эту безмолвную клятву, как на меня словно прозрение нашло, и я осознал, что существуют вопросы, на которые мне необходимо получить ответы.

К тому времени я уже на четыре фута опустился под землю. Рукавом окончательно провонявшей рубахи смахнул пот со лба. Кейес сидел на камне, положив видеокамеру на колени. Я посмотрел на Мартина.

— Итак, за какую же кучу денег я убил ни в чем не повинную женщину? — спросил я.

С верхотуры на меня взирало чуть затуманенное лицо Мартина.

— Как тебе известно, она стоит около шести миллионов. Я полюбопытствовал, когда подумал, что она умерла.

— В самом деле?

— Зато тебе, черт побери, делать это было ни к чему, ты всегда знал, сколько у нее денег. Грейс вошла в долю, как только ей исполнилось восемнадцать. Вот чего ты ждал.

— А какова доля Грейс?

— Пять миллионов, — ответил Мартин. — Да хватит тебе, ты и так все знаешь. Мне отслюнявили полмиллиона и столько же бывшему любовнику, другу и обожателю Расселу Монро. Если до смерти Грейс кто-либо из нас умрет или попадет в тюрьму, другой получит целый миллион. Если сначала помрет Грейс, то пять миллионов оттяпает компания «Юнайтед вэй». Еще немного покопавшись в бухгалтерских делах, я установил, что ты задолжал больнице кругленькую сумму и что страховка не покроет даже половины ее. Тина Шарп оказалась весьма разговорчивой, особенно после того, как подумала, что говорит со своим начальством. А ведь это — мотив, Рассел. Здесь, в воздухе, витает целая стая мотивов.

Я лишь с огромным трудом смог поверить в то, что Эмбер и впрямь включила меня в свое завещание. Впрочем, в данном случае моя вера была не столь важна.

— Кроме того, десять лет назад она застраховала свою жизнь в пользу Грейс. Сумма страховки — два миллиона, подлежащие выплате в течение двух лет. Вы с Грейс собирались поделить эти деньги?

— Я не знаю, — пробормотал я.

— Когда же ты понял, что порешил не ту красотку?

Честного ответа я ему дать не мог, не признавшись в том, что Эмбер переметнулась в мой лагерь. То, что я знал, где она сейчас, и располагал целой коробкой собранных им, Мартином Пэришем, улик, — собранных, как я теперь понял, для того, чтобы уберечь от газовой камеры свою собственную задницу, — было моим единственным козырем в этой игре. Но как мог Мартин не сообразить, что она придет ко мне?

Я долго и с трудом раскидывал в уме, как лучше разыграть свою партию. Ни один из очевидных вариантов не казался мне достаточно перспективным. И тогда до меня дошло: лучшее, что я могу сделать, копая могилу для Элис, поспособствовать тому, чтобы Мартин выкопал такую же точно и для себя самого.

— Когда увидел ее, — ответил я. — Ее тело.

— Я должен знать, Расс, собирался ли ты сунуть Эмбер в мой морозильник или спрятать ее где-нибудь еще?

Я усмехнулся ему в лицо. Моя собственная наглость — или это было всего лишь отчаяние? — испугала меня не только потому, что играть с Марти — опасно, но и потому, что я испытал от своей игры острое удовольствие.

— Ну конечно же, Марти, в твой. Куда же еще?

Мартин хлопнул в ладоши, откинул голову и взвыл в тьму каньона, как громадный койот.

— Так я и знал! Догадываешься, куда я заглянул прежде всего, когда две ночи назад наведался в твой дом? В морозильник! В тот самый морозильник, который я же тебе и подарил! Черт побери, какой же я молодец!

Он снова взвыл, надрывно, и я напрягся, обдумывая план, благодаря которому мне удалось бы обрушить лопату на этого лишившегося рассудка полицейского и тут же похоронить его вместе с Элис. Хотя остается проблема — Кейес, которую тоже нужно как-то решить, на что Марти очень точно и рассчитывал. Я подумал, не шарахнуть ли киркой и Кейеса, но это была явно ошибочная идея, потому что — глупая: его глаза неотрывно следили из темноты за каждым моим движением.

— Почему ты ничего не скажешь, мудило? — спросил я его.

Он нацелился в мое лицо указательным пальцем, а большим взвел невидимый курок.

— Насколько я вижу, много мозгов в этом экспонате, — сказал я Марти. — И где ты только берешь подобных парней?

— Вальд присылает нам самые сливки.

Кейес не отводил от меня взгляда.

— А ты копай, — сказал Мартин. — Уже немного осталось.

Мимо него пронесся клок тумана. Я повернулся к своей яме и возобновил работу.

— А знаешь, Рассел, это была неплохая идея — создать видимость, будто там поработал Полуночный Глаз. Но зачем все эти ужасы, если ты собирался увезти тело?

— Сам догадайся, — сказал я. — Тебе за это деньги платят.

— Честно говоря, я пытался. И вот что надумал. Ты сделал все, чтобы комната Эмбер выглядела так, будто там побывал Полуночный Глаз, точнее, Грейс подделала все так... прежде чем я появился там. Грейс убила ее еще перед твоим приходом. Легко было понять, что смерть Элис наступила недавно. В ту же ночь, увидев, как я выхожу из дома Эмбер, ты вернулся, чтобы проверить, сделано ли дело, и обнаружил: убита вовсе не Эмбер. Как я предполагаю, ее обращение к Элис на автоответчике оказалось для тебя достаточно красноречивым доказательством этого. И тут ты подумал: зачем привлекать к дому полицию трупом убитой по ошибке женщины (пусть даже и убил ее якобы Полуночный Глаз), если дело не сделано? Слишком рискованно. Тебе нужно было сохранить шанс — использовать тот же трюк, но уже по отношению к нужной женщине. Лучшее, что ты смог придумать, — это убрать за собой всю грязь, с чем ты и справился прекрасно во второй половине дня четвертого июля. Ты подумал, я буду сидеть сложа руки, особенно после того, как тело исчезло. Прошло бы еще несколько дней, ты закопал бы Элис где-нибудь здесь, как делаешь это сейчас, или попросту выбросил бы ее тело в мусорный бак, а то и с пирса столкнул бы.

— А как насчет той ночи, когда я застал тебя в спальне Эмбер в одних трусах?

— Ты всего лишь совершал последний обход, прежде чем Эмбер должна была вернуться домой. Может быть, собирался нанести еще один слой краски, чтобы она не увидела твои росписи в стиле Глаза.

— Ну какая же ты умница, Мартин!

— А вот тут ты абсолютно прав, я и в самом деле умница. Ну ладно, приятель, глубина достаточная. Поменяйся с Элис местами и бросай землю обратно. Время — деньги, солдат.

Тяжело дыша, я выбросил лопату и теперь стоял, пытаясь хоть немного расслабиться. Потом начал вылезать наружу. Оба надзирателя наблюдали за тем, как я цепляюсь за кромку могилы. Внезапная мысль пронзила меня — сейчас Кейес выстрелит мне в сердце и оставит меня в компании Элис, — но исчезла так же стремительно, как и появилась: разве кому-то взбредет в голову снимать на пленку им же совершенное убийство?

Когда я вылез, Мартин улыбнулся и приказал мне вытянуть обе руки ладонями кверху. Я был все еще в перчатках. Сбоку подошел Кейес, и дуло его револьвера уткнулось мне в шею.

— Как любят говорить врачи, небольшой укольчик на память, Монро. Вот сюда...

С этими словами по моей правой ладони прошелся кулак Мартина, зажатый в нем нож разрезал перчатку, и из раны просочилась кровь.

Я резко отдернул руку, как только ощутил боль, но Кейес дернул меня за рубаху, я поскользнулся и ударился головой о дерево. Кейес выдрал клок моих волос и веером разбросал их по дну свежевырытой могилы. Я понял, зачем он сделал это.

— Для «Дины» стараешься? — спросил я.

— Для нее, — кивнул Мартин, складывая свой нож. — Чтобы подкинуть ей хоть что-то, что напомнит о тебе.

Я стащил с правой руки разрезанную перчатку — разрез оказался довольно длинный, хотя и неглубокий — и тоже швырнул ее на тело Элис. Какое-то количество крови для «Дины», чтобы ей было с чем поработать, если, конечно, дело дойдет до этого.

— Так, ладно, Монро, — сказал Пэриш. — А теперь опусти ее в яму и поплотнее утрамбуй землю. И поскорее, а то скоро ночь кончится.

Кейес запечатлел на пленку несколько первых минут похоронной процедуры. С каждым взмахом лопаты Элис Фульц все глубже уходила в песчаную землю каньона. Моя ладонь чертовски болела, кровоточила и горела.

В моих яйцах бешено пульсировала кровь. В животе было такое ощущение, словно он пытается переварить самого себя. К тому моменту, как средний палец руки Элис, манящий меня к себе, окончательно скрылся под слоем песка и камня, ноги мои подкашивались, а руки ныли. Прошло еще полчаса, и я закончил работу. Даже выровнял дополнительный слой земли. И даже посадил на могилу три чахлых кустика дикого крыжовника, которые по приказу Пэриша выкопал в самом начале работы. Я также уложил на могилу несколько валунов и крупных камней, позаботившись о том, чтобы их чуть влажные бока прилегали к земле, из которой они были извлечены. В довершение нарвал немного сухой травы и раскидал ее поверх могилы.

Осветив землю, Пэриш проверил, как я заровнял наши следы лопатой.

Койот мог бы рассказать, что мы были здесь, может быть, олень, или Черная Смерть со своими приятелями, но люди, я уверен, никогда не смогли бы предположить даже...

Спускаясь по склону холма, я шел первым. Некоторое время передо мной метался луч света видеокамеры, однако вскоре и он погас, оставив меня в полной темноте. Нас по-прежнему окружал туман. Лопата и кирка балансировали на моем плече. Запасы адреналина в крови полностью исчерпали себя, и потому, волоча ноги в сторону своего дома, я испытывал лишь одно чувство безмерной усталости.

— Кстати, Мартин, удовлетвори мое любопытство. Кто будет считаться оператором, если вдруг эта пленка попадет кому-то в руки?..

— Грейс.

— Почему?

— Потому что вы оба — психи. Откуда я знаю почему. Люди снимают фильмы, в которых девушкам во время полового акта перерезают глотки. Шагай к своему гаражу, Монро.

Я сложил инвентарь в углу. Затем Пэриш знаком приказал мне подойти к моей машине. Указал на багажник.

— Открывай, — приказал.

— Что еще надумал?

— Сегодня вечером я потратил целый час в твоем доме на поиски того, что принадлежит мне по праву. Я думаю, все это в багажнике. Открывай, а не то я взломаю его.

Изодранной, покрывшейся волдырями рукой я выудил ключи и открыл багажник. Пэриш улыбнулся. Проглядел содержимое своей коробки с уликами. Вынул ее, опустил на пол.

— Эмбер — дура, — сказал он, и на его массивном лице снова появилось безмятежное тяжеловесное выражение. — Красивая рехнувшаяся дура. Она всегда обожала мужиков, которые обращались с ней как с дерьмом. Я тоже пытался делать это, но похоже, эта задача оказалась мне не по плечу. Судя по всему, она снова втюрилась в тебя. Но и ты, Монро, не умнее ее. А вообще-то, вы с ней просто идеальная пара — будете до конца своих дней постоянно вставлять друг другу палки в колеса. Вы стоите друг друга. Впрочем, мои денежки пока что у Эмбер, чего-чего, а силы воли и коварства ей всегда хватало. А ты? Ты — ничто!

— Но с чего вдруг такая перемена, Мартин? Не далее как несколько ночей назад ты в одних трусах стоял в ее спальне, готовый кончить прямо в них от одних воспоминаний о ней.

Пэриш прислонился спиной к моей машине, блуждающим взглядом его голубых, налитых кровью глаз остановился сперва на мне, потом на коробке с уликами, потом — на окне, за которым, словно змеи, двигались клочья тумана.

— Эмбер пришла ко мне, когда увидела всю твою идиотскую маскировку — новый половик, пятно крови под ним, свежую краску на стенах. Я понадобился ей. И мне вдруг захотелось выложить ей все начистоту. Тут меня, как и всегда, подвело собственное сердце. Я должен был бы раньше научиться держать его в узде. Я показал ей, как ты и Грейс пытались убить ее. Я предложил ей, что разведусь с Джо Энн и мы попробуем начать все сначала. Мы вдвоем — Эмбер и я. Она слушала. Она согласилась. Разумеется, она всегда со всем соглашается, а потом все равно делает так, как хочет, правильно? В общем, несмотря на согласие, она в очередной раз сбежала. К тебе. К сукину сыну, который пытался убить ее.

На какое-то мгновение на лице Пэриша появились смущение и недоумение. Но тут же внутренняя сила — или, как я предполагаю, чистое безумие — стерла последние остатки сомнений и заставила мозг подчиниться тому, что могло сойти за доводы разума.

— И, когда я понял, что она опять сбежала к тебе, я как бы увидел себя со стороны. Словно кто-то зажег свет. Я увидел себя — в одних трусах, в точности таким, каким меня увидел ты. И мне стало стыдно. Даже не просто стыдно — я ощутил себя полнейшим ничтожеством. А потом я возвысился над всем этим и внезапно ощутил себя свободным. Во мне словно что-то щелкнуло.

Щелкнуло.

Сколько же Арт Крамп использовал этот жутковатый глагол? Внезапная мысль пронзила меня: а вдруг Мартин уже выследил меня в отцовской хижине и сделал с Эмбер все то, что собирался сделать ночью третьего июля?

— И я понял, Расс, если человеку нечем больше наполнить чашку, надо просто выбросить эту чертову чашку. Я свободен и собираюсь оставаться свободным и впредь. Идти по своему пути.

Свободен — потому что смог наконец добраться до Эмбер?

— Что ты хочешь от меня, Пэриш?

Он улыбнулся — гнусно, ехидно.

— Если Эмбер постигнет та же участь, что и Элис, будь уверен, я постараюсь сделать так, чтобы мои парни получили копию этой видеопленки. От самой Эмбер я и в самом деле уже освободился, но мне все же не хочется, чтобы ты проломил ей череп. Ее жизнь я предпочитаю ее деньгам. Не нужны мне ее деньги! Но если я услышу, что ты что-то там бормочешь насчет Мартина Пэриша и Эмбер Мэй Вилсон, я немедленно вытащу на свет Божий эту пленку. Копии с нее и соответствующие объяснения положу в сейф-депозит, а своего юриста проинструктирую, как ему поступить в случае моего внезапного... исчезновения. И, если ты, Монро, хоть как-нибудь побеспокоишь меня, если до меня дойдут слухи о том, что ты затеваешь что-то против меня, то, что мне не понравится, я всем продемонстрирую эту запись. Ты существуешь лишь для того, чтобы писать хвалебные статьи о Дэнс и обо мне. Ты не существуешь больше ни в каких других вариантах. Попробуй хотя бы перднуть в одной комнате со мной, и я достану эту пленку. Я владею тобой. Теперь ты принадлежишь мне одному. И я владею твоей дочерью. И запомни, если я придам ход этому делу, то ни один человек на земле не поверит ни в то, что я когда-то входил в дом Эмбер, ни в то, что на пару с безмолвным полицейским заставил тебя совершить обряд бесплатных похорон. И это вовсе не потому, что в твоем морозильнике оказался труп.

— А почему же еще?

Мартин сделал шаг вперед и ткнул меня пальцем в грудь.

— Потому что ты, Монро, — рехнувшийся, отчаявшийся мерзавец. У тебя это на морде написано. А я запечатлел это и на пленке.

На секунду я задумался. Но, с точки зрения практического применения, безумная логика Пэриша не показалась мне такой уж безумной. Он тоже может потерпеть неудачу, но может и заставить свой план сработать. За ним стоят целое управление и добрая репутация. Любой рядовой полицейский за один день может доказать логику и мотивацию моих действий — мечта о полумиллионе долларов, ожесточившееся сердце, мстительная брошенная дочь. В могиле Элис покоятся мои волосы и капли моей крови. Для подтверждения алиби у Пэриша есть Кейес и — точная дата «моего преступления», зафиксированная встроенными в видеокамеру часами. Что и говорить, Мартин состряпал хорошенькое дельце.

— Где она? — спросил он.

— Понятия не имею. Вручила мне коробку, поведала о случившемся и укатила.

— И не сказала куда?

— Это ведь так на нее похоже, ты не находишь?

— Пожалуй.

— Ну и получай то, что имеешь.

— А ты, Монро, получи вот это. — С этими словами его кулак вонзился в нижнюю часть моего живота. Все, что я смог сделать, это лишь чуть повернуться, чтобы хоть немного ослабить силу удара. Но меня подвела реакция, и я получил полную порцию — в следующую секунду я понял, что падаю и качусь под машину. Чуть не носом ткнулся в проржавевший глушитель.

— Это тебе за ту ночь на пляже, — сказал Пэриш.

Когда я немного пришел в себя и поднял голову, чтобы оглядеться, увидел две пары ног, взбирающихся по моей подъездной дорожке — к патрульной машине.

Я повернулся на бок и подтянул колени к желудку — именно это движение подсказала мне сделать острая боль.

Я попытался оценить масштабы нанесенного мне ущерба. Закрыл глаза и пролежал так довольно долго. Картина начала проясняться.

Ох уж эта ясность, которая приходит вместе с болью!

Итак, первое. В ту ночь Мартин убил Элис, приняв ее за Эмбер. От дубинки он впоследствии избавился. Второе. На месте происшествия он создал видимость того, что там поработал Полуночный Глаз. О действиях маньяка-убийцы знали лишь Винтерс, Пэриш, Шульц и, возможно, Чет Сингер. Третье. Он изменил свое решение, когда увидел возможность заткнуть мне рот. Он ввел меня в свой сценарий и — разыграл интермедию с телом Элис, которое вплоть до сегодняшнего дня — как я предполагаю — находилось в точно таком же морозильнике, только принадлежащем самому Мартину. Четвертое. Он навел порядок в спальне Эмбер. Пятое. В настоящий момент он вернул себе все те «вещдоки», которые оставались в квартире Эмбер и уличали его. Шестое. В непосредственной близости от моего дома было захоронено тело, появление которого там я никак, при всем своем желании, не мог объяснить.

Наконец я выбрался из-под машины и, войдя в дом, подошел к телефону. На четвертом звонке трубку снял отец. С ним все в порядке. С Эмбер вроде бы тоже, хотя я все-таки попросил его пойти и заглянуть в ее комнату.

— А с тобой-то все в порядке? — спросил он, снова взяв трубку.

— Я, папа, совсем в лоскутах.

— Могу через полчаса быть у тебя.

— Не надо. Ты не сможешь мне ничем помочь.

— Что-то с Иззи?

— Хуже. Вчера она разговаривала как малое дитя. Так... так больно было видеть это.

На меня снова нахлынул весь мой страх за Изабеллу и весь тот ужасающий кошмар, который обрушил на мою голову Мартин Пэриш. Я испытал тот же дикий, выворачивающий наизнанку все внутренности ужас, который однажды пережил в десять лет, когда безнадежно заблудился вместе с отцом и матерью в походе. Правда, сегодняшний страх оказался много сильнее, чем тот, далекий. Я не хотел ничего больше, как только заплакать. Но я не стану плакать. Не по причине, которую указывают модные психологи, оспаривающие расхожее мнение, будто слезы являются уделом одних лишь девчонок, это здесь ни при чем. Я не стану плакать потому, что действительно боюсь: слезы унесут из меня мою ярость, мои эмоции, которые со временем смогут мне очень даже пригодиться. Я же твердо вознамерился припрятать в себе все, что впоследствии можно будет использовать как оружие.

— Мне кажется, нож — плохая идея, — сказал мне отец.

— Согласен. Но больше-то ничего не работает. Ей все хуже.

Последовала долгая пауза.

— Сегодня ночью ко мне опять приходила твоя мать. Она по-прежнему предсказывает какое-то несчастье. Ты же знаешь, она уже подкинула мне несколько мудрых мыслей. Чувствует она себя отлично. Если ты хотя бы ненадолго угомонишься, она и к тебе придет.

— Да брось ты, пап. Я знаю, ты скучаешь по ней, но нельзя же переживать одно и то же всю жизнь.

Новая пауза, за время которой я успел пожалеть о том, что сказал. Но вот он заговорил снова:

— Сынок, не позволяй урагану унести тебя с собой. Любым способом, но постарайся сделать так, чтобы ты сумел над всем этим сохранить свой разум. Я знаю, что похожу на безумца или пижона-сектанта, но, когда... мама приходит, я... я действительно чувствую ее.

— Как там Эмбер ведет себя?

— Помогает. Даже весьма любезна. Правда, она подолгу сидит в гостиной — названивает кому-то. Она сильно испугана.

— Это очень важно, что ты сейчас с ней.

— "Ремингтон" всегда под рукой, хотя, по правде сказать, мне бы понравилось нечто иное, чем то, с чем я столкнулся лицом к лицу сейчас.

— Схватиться с капитаном из управления шерифа и, возможно, с парой его помощников, да?

— Против них мне не устоять.

— Ладно, оставайся пока в доме. Если вдруг нагрянут, преимущество на твоей стороне. Не бойся даже в полицию позвонить — я имею в виду местных полицейских, а не управление шерифа. Больше всего этому типу хотелось бы избежать огласки.

— Нет тут у нас никаких местных полицейских. Не забывай, мы ведь провинция!

— Черт, это так. Черт побери! — Я почувствовал, как все мои внутренности снова напряглись в очередном спазме боли.

— Как его хоть зовут-то, сынок? Уж это-то ты можешь сказать мне.

— Мартин Пэриш.

— Марти?

— Он самый. Обделался по уши. В случае смерти Эмбер ему светят немалые денежки, хотя я и не вполне уверен, что он охотится именно за деньгами. И все же одно могу сказать с уверенностью: он — в ярости.

— Он пристукнул ее сестру, думая, что это она?

— Именно.

— А с Винтерсом ты уже говорил?

— У меня нет никаких доказательств. Пока.

— Да, дела...

Несколько секунд отец хранил полное молчание. Наконец сказал:

— А в общем-то, мне нравится видеть ее у себя.

— Как только почувствуешь, что-то не так, немедленно звони мне.

— Я люблю тебя, сын. Помолись за мать. Она там тоже будет на твоей стороне.

Я повесил трубку. «Винтовки и призраки, — подумал я, — вот и все, что осталось у моего стареющего отца».

Я прилег на диван в моей берлоге и какое-то время смотрел на колышущийся за окном туман. Пережитые ужасы проходили передо мной снова. Вероятно, самый страшный из всех — прикосновения ледяного тела Элис.

Но даже это жуткое ощущение вскоре вытеснилось образом Полуночного Глаза, выглядывающего из окна краденого «форда-тауруса». С немым превосходством, которое светилось в его лице. Могучей массой и властью его предплечья и рук.

Мое тело стала бить дрожь. Каждый удар Мартина породил свою собственную, особую боль.

Из каньона донесся вой — тот самый, который, по мнению Изабеллы, издает Человек Тьмы.

Изабелла! Как же далеки от меня ее руки, ее голос, успокаивающая нежность ее бьющегося сердца. О, женщина, только не покидай меня!

Все-таки я заплакал.

А потом встал и закрыл все окна и двери, намертво задвинул засов, на два деления, чтобы быть уверенным, что он встал на положенное место. Свет выключать не стал. Я проверил барабан своего револьвера, положил его под подушку, которой за последние пять лет не касалось ничто, кроме красивой головки моей спящей жены.

Глава 17

Если страх, дарованный Богом, есть начало познания, то что же тогда — начало страха?

У меня есть ответ на этот вопрос, по крайней мере для меня самого. Начало страха есть осознание того, что ты не имеешь ни над чем власти, что ты бессилен. Мне понадобилось полжизни — целых сорок лет, — чтобы понять это. Ну, разумеется, я и сейчас слышу протестующие вопли тех, кто сам на себя берет ответственность за свою собственную жизнь или вешает эту ответственность на Господа. Но я не говорю о таких мирских понятиях, как счастье, успех, самовыражение, потеря веса, жизнь без спиртного или попытка понять, кто — в порядке, а кто — нет. Я говорю о беспомощности перед лицом смерти, равно как и перед лицом жизни, перед лицом безумия, болезни, страсти, перед лицом всех тех прекрасных и ужасных понятий, которые ежесекундно управляют нами вне зависимости от того, знаем ли мы об этом или не знаем, догадываемся или нет. И еще я говорю о страхе перед подлинным осознанием того факта, что кажущееся тебе самому наилучшим на самом деле может таковым и не быть и что ничего такого уж хорошего, в сущности, и нет. Понять это — значит свободно овладеть языком кошмара, в мельчайших, подробностях разглядеть контуры бездны. Это — высшая мудрость человека, стоящего перед взводом, который сейчас расстреляет его. Но страх — это еще не повод для того, чтобы человек отказывался от борьбы. Нет. Поступки, совершенные в состоянии полной беспомощности, принадлежат к тем немногим проявлениям благородства, которые еще сохранило человечество. Чувствовать, что ужас стягивает твой желудок в тугой узел, и все же продолжать идти — есть нечто большее, чем просто мужество. Страх есть красота.

Про себя же могу сказать лишь то, что, пока я лежал в кровати утром в среду, седьмого июля, избитый и измученный жуткими событиями прошлой ночи, я пытался разделить мой мир на те ситуации, над которыми у меня нет никакой власти, и на те, которыми я пока могу управлять. Против холодной логики Мартина Пэриша я действительно временно оказался бессилен: в связи с тем, что существует видеозапись, нет никакого смысла мне избавляться от тела Элис. Все, что я смог бы доказать пустой могилой, так это лишь то, что сам убрал оттуда труп! Я был жестоко и весьма эффективно нейтрализован, и, по-видимому, именно в этом и заключалась цель Мартина Пэриша. У меня нет власти над раковыми клетками, плодящимися в мозгу Иззи. Над действиями Полуночного Глаза моя власть, по-видимому, и того меньше. Страх начал свою работу внутри меня.

Но я знаю, кое на что я еще способен. Даже лишенный возможности спасти Иззи, я могу любить ее. Я могу защитить мою дочь от опасностей, которые, как правило, подстерегают молодых женщин. Я могу начать работу над книгой о Полуночном Глазе. Я могу принять душ, побриться и наконец поесть.

— Рассел, кофе не хочешь? — Грейс появилась на пороге спальни с чашкой дымящегося кофе в руках.

Я не слышал, как она подъехала, хотя меня это, в общем-то, и не удивило: как бы мало я ни проспал, сон мой был поистине мертвецким.

— Рассел, а где Изабелла?

Я ей объяснил.

Она поставила чашку на столик и изучающе уставилась на меня своими карими глазами Монро.

— Извини, что я уехала, — сказала она. — Могла бы помочь.

— Где ты была?

— Так ли это важно?

— Да, это важно.

— Не будь глупым. У тебя такой больной вид! Да, около часа назад парень из телефонной компании приделал к столбу что-то. Ты в это время спал.

Я застонал. Сел в кровати и вцепился в чашку с кофе.

— Скажи мне, если я могу что-нибудь сделать для тебя, — сказала моя дочь.

— Спасибо.

— Изабелла ведь не из-за меня уехала, правда?

— Она любит тебя. Скорее всего она уехала из-за меня.

— Не надо так уж терять веру в себя, — сказала Грейс, повернулась и пошла к выходу.

Я позвонил Коррин. Иззи спала после беспокойной ночи — жара, кошмары, постоянные позывы в туалет.

— Спасибо тебе за твои вчерашние слова, — сказала Коррин. — Сейчас так важно не опускаться до взаимных упреков. Я начинаю понимать, через что тебе пришлось пройти в течение этого года. Она... мы все так многим обязаны тебе.

— Спасибо. В это просто трудно поверить.

— Надеюсь, ты сможешь использовать передышку для того, чтобы немного расслабиться. Поработаешь, по крайней мере. Удалось вчера отдохнуть хотя бы самую малость?

Я вернулся к ошеломляющему воскрешению Эмбер. Вернулся к событиям прошлой ночи, к явному помешательству Мартина и — к трупу, который я похоронил не более чем в ста ярдах от входной двери своего дома.

— Да, очень хорошо отдохнул, — сказал я.

— Рада слышать это. Где-то через час Иззи должна проснуться.

— К тому времени я подъеду.

— Храни тебя Господь, Рассел Монро.

— Хотелось бы.

Моя статья, посвященная группе поддержки, была помещена на первой полосе «Журнала» вместе с цветной фотографией Дэна Винтерса и Эрика Вальда. Главная мысль в ней сфокусировалась на Полуночном Глазе, устрашающая фотография которого — та, переснятая с видеофильма, — заняла три колонки в верхней части полосы. В тени кабины краденой машины можно было разглядеть темное бородатое лицо, оценить величину свесившейся из окна руки, габариты его фигуры, почувствовать беспардонную хищническую его натуру. Карла Дэнс не изменила ни слова в моей статье, хотя и поместила маленькую врезку про Рассела Монро — добровольца группы поддержки, пишущего специальную серию репортажей для «Журнала». Я сразу почувствовал ловкую руку Дэна Винтерса в этой маленькой манипуляции — сам я никогда не говорил ему о своем намерении присоединиться к группе, а также в слове «серию», которое навело меня на вполне конкретную мысль о том, что повлечет за собой эта моя публикация в «Журнале». Я не смог удержать улыбки, увидев выражение лица Эрика — такое жестокое, такое настороженное, такое... ну просто незаменимый человек.

Одному лишь Богу известно, какое количество телефонных звонков раздавалось в это утро в управлении шерифа, в особенности на столах Эрика Вальда и группы поддержки. Я чувствовал, статья принесла нам успех.

Я позвонил Джону Кэрфаксу, работающему в группе телефонного контроля, и он подтвердил мне, что действительно установил у меня на столбе электронное перехватывающее устройство. Оно определяет номер звонящего и включает в себя звукозаписывающий аппарат. По его словам, потребуется не более тридцати секунд на то, чтобы все это зафиксировать. Согласно особому распоряжению Винтерса, полученной информацией он будет делиться со мной лично.

Я позвонил своему литагенту — Нелл. Я сказал ей, что располагаю уникальной возможностью получать конфиденциальную информацию о самом жутком, самом страшном и самом диком убийце, какой за долгие годы появлялся на калифорнийской земле, и что нуждаюсь в деньгах для работы над книгой.

— Не так-то много мы пока от тебя получили, — сказала она. — С тех пор, как ты работаешь в «Журнале», ты не написал для нас ни строчки.

— Но я же не миллион долларов прошу, а столько, сколько ты сможешь организовать для начала работы. Мне просто позарез сейчас нужны деньги.

— Я попробую.

— И учти, на фоне этой книги всякие там «Врассыпную» и «фатальное видение»[6] покажутся вам детским лепетом.

Она помолчала. Глубоко вздохнула.

— Похоже, в Калифорнии каждый или пишет романы об убийцах, или собирается поразвлечься убийством.

— У каждого свой собственный особый дар, — заметил я.

— Я попробую, Расс. Это все, что могу обещать.

После такого воодушевляющего разговора я набрался смелости и позвонил в свой банк, чтобы проверить три моих счета, — за последние полгода я был не в состоянии сделать это. Сумма, остающаяся на них, сократилась до восьми тысяч долларов — примерно нашего двухмесячного прожиточного минимума. Мысленно я уже готовился продать машину Иззи, мой грузовичок (почти не использующийся), а также ликвидировать наши пенсионные вклады. Все это — после уплаты налогов и с учетом прочих вычетов — позволило бы нам продержаться еще год. В более отдаленной перспективе маячила идея продать наш дом, хотя сейчас неподходящее время для продажи недвижимости. Про те восемьдесят тысяч, которые я задолжал медицинскому центру, мне даже вспоминать не хотелось.

Я начал подумывать о том, смогу ли вообще написать что-то близкое к реальности в условиях существования видеозаписи Мартина, когда на расстоянии броска от моей пишущей машинки в земле покоится тело Элис Фульц, а сам я фатально зациклился на Эмбер Мэй, которой суждено стать ключевой фигурой нового романа.

«Нет, — сказал я себе, — не сможешь. В таком случае ты напишешь роман о Полуночном Глазе. Остальное так и останется похороненным в темных анналах твоей тайной жизни. Может быть, когда-нибудь потом ты сделаешь из этого целый роман».

Я предложил Грейс поехать со мной навестить Иззи, но она отказалась.

— Мне вовсе не страшно оставаться здесь одной, — сказала она. — Не думаю, что эти типы догадаются, куда я исчезла. Более того, если разобраться, это вообще единственное место, где я даже в одиночестве чувствую себя в полной безопасности.

— Понимаю, — сказал я.

Кроме того, есть кое-что в моей машине, в чем я должен бы разобраться, и это не то, что мне хотелось бы, чтобы услышал хоть кто-нибудь, даже моя дочь.

По пути к дому Джо и Коррин я прослушал пленку еще раз. Все так же невнятно гудел голос Глаза, а я не смог извлечь из этой пленки ничего. Тогда я начал размышлять над тем, как вообще появилась на свет эта пленка и как она попала в магнитофон Эмбер. А не подделка ли это? Записанная с оригиналов, которые Пэриш не внес в список «вещественных доказательств» по делу Полуночного Глаза?

В конце концов я выключил невнятную белиберду, перемотал пленку на начало и сунул кассету в карман.

«Несомненно, — подумал я, — для хранения таких вещей нужно найти местечко понадежнее, чем машина».

* * *

Изабелла сидела в постели, опершись на подложенные под спину подушки, а на коленях у нее лежали портативный магнитофон и коробка с кассетами. Из-под бейсбольной кепки виднелись наушники — маленькие черные подушечки на каждом ухе. Она услышала, как я вхожу, открыла глаза и одарила меня улыбкой такой теплоты и счастья, что мне тут же захотелось лечь рядом с ней, заключить ее в свои объятия и рассказать ей, как сильно я ее люблю. Так я и поступил. Она тоже, как могла, — сидя — обняла меня. Сняла наушники. Снова надела свою кепку.

— Ты очень плохо выглядишь, — сказала она без малейшей запинки. Должно быть, я довольно странно посмотрел на нее, потому что она тут же выдала: — Я хочу сказать, ты... выглядишь... хорошо. В эти дни у меня все п-п-получается как-то не т-т-так. И все же, Рассел, ты очень плохо выглядишь. Хотя и н-н-надел мою любимую красную веревку.

Она указала пальцем на мою красную ветровку и снова улыбнулась.

— Хорошо провел без меня время?

— Хорошо... — сказал я, не зная, как закончить фразу. Я почувствовал, внутри меня разверзается пропасть, темная зияющая бездна, в которую летят две маленькие куклы, похожие на Изабеллу и Расса Монро, — руки и ноги раскинуты в стороны, а сами они медленно крутятся, низвергаясь в картонную преисподнюю.

— О, маленький, только не надо на м-м-меня так смотреть, — сказала она. — Я знаю, что говорю с-п-п-плошную чушь.

— Ничего подобного, — возразил я. — И я польщен тем, что тебе понравилась моя красная веревка.

Она снова улыбнулась.

В этом мире нет ничего лучше улыбки Изабеллы.

— Т-ты... ты просто п-п-подсмеиваешься надо мной.

— Я знаю.

— Но к-к-когда-нибудь я тоже до тебя доберусь.

— Все равно не поймаешь.

— П-п-пока нет. Но после о-о-операции сразу же поймаю.

— После операции я стану проявлять большую бдительность.

— Все равно поймаю, и ты за все заплатишь, сосунок!

— Типичная темпераментная латиноска, — сказал я. — Только и думает об отмщении.

— Я и так уже о-о-отомстила тебе, когда ты покалечил меня.

— Я не покалечил тебя. Я женился на тебе.

— В-в-вот именно.

Несколько секунд я держал ее в своих объятиях, пока она не успокоилась и не улыбнулась мне. Это была все та же, немного застенчивая, почти виноватая улыбка, которая возникала на ее лице каждый раз перед тем вопросом, который она тут же и задала мне.

— Догадался, чего мне сейчас хочется?

— Ты проголодалась, — сказал я.

— Не с-с-спросишь, что там сегодня на завтрак?

Я выбрался из кровати и отправился на кухню.

Джо сидел за столом перед вентилятором, попивая холодный чай. Коррин стояла у плиты. Мне показалось, их молчание слишком затянулось. Такое всегда чувствуешь.

Я доложил Изабелле, что в меню значится «хуэвос ранчерос». Она улыбнулась и кивнула.

Вернувшись на кухню, я понял причину их молчания: не только речь Изабеллы, но и все ее состояние стало намного хуже. Я проследил за взглядом Коррин. Она смотрела за окно, в небо.

В голубой выси реактивный самолет оставил после себя белесый след, и я даже разглядел слабый мерцающий клинышек серебра перед ним. Он казался символом того, как высока и опасна может быть человеческая жизнь, но по сути это был всего лишь парящий в небе реактивный самолет. Издалека, с запада, надвигалось на нас темное одеяло облаков, раскинувшееся над горизонтом подобно савану, скрывающему утро.

— Сегодня звонил доктор Нессон, — заговорила Коррин, повернувшись ко мне. — Операция назначена на шесть утра. Продлится около шести часов. Он не хочет, чтобы мы ждали ее окончания. Похоже, он встревожен. И я — тоже.

Мне показалось странным, что Иззи не обмолвилась ни словом об этом, и Коррин поняла, о чем я подумал.

— Она не может правильно выразить свою мысль, — сказала она. — А сегодня утром даже забыла, как ее зовут.

Я присоединился к их молчанию.

Картины прошлой ночи — ледяные руки Элис, обнимающие мою застывшую шею, — мешались в моем сознании с образом моей жены, лежащей в тридцати футах от меня. Как бы мне сейчас помогла «Кровавая Мэри»!

— Знаешь, Рассел, — заговорил Джо, — Коррин уронила Иззи (Иззи была маленькая), и та сильно ударилась головкой. Врачи тогда сказали: вроде с ней все в порядке. Тебе не кажется, что, может быть...

— Нет, — отрезал я. — Это полнейшая нелепость.

Я пытался растолковать Джо и Коррин: никакой их вины в этом нет, опухоль возникла сама по себе. Но мои слова не доходили до них, я чувствовал, их плечи сгибаются не только под гнетом реальности, но и под гнетом их собственного воображения. Я сразу понял это, потому что занимался тем же самым — на протяжении долгих месяцев — сразу после того, как Изабелле поставили диагноз. В своей беспомощности мы часто укоряем себя и верим: тем самым мы облегчаем участь любимого нами человека. Нелегкой оказывается эта ноша вины перед близким, но она не идет ни в какое сравнение с той, которую приходится нести на себе жертве.

Самое ужасное в раке — то, что страдальцам кажется, будто они сами повинны в своей болезни. Многие модные мыслители (могу добавить, у некоторых из них у самих рак) уверены: в психике раковых больных таится что-то такое, что позволяет им самим «создавать» себе опухоль.

Изабелла — как и тысячи других, попавших в ту же ситуацию, — начала бороться за свою жизнь — читать книги, слушать лекции, смотреть видеозаписи (кстати сказать, чертовски дорогие, с рекламными наклейками, призывающими покупать их), и все эти книги, лекции и видеозаписи обещали научить ее — сотворить, создать собственное лекарство от болезни, так же как она в себе сотворила, создала саму болезнь. Изабелла занималась медитацией. Представляла себе, как здоровые ее клетки пожирают ее опухоль. Сидела на макробиотической, якобы способствующей долголетию диете. Делала специальные упражнения. Она прошла курс иглоукалывания, акупрессуры, энергетических вливаний. Ей разблокировали срединную артерию. Бесконечными клизмами ей истерзали прямую кишку. Ее желудок наполняли хлораллой, женьшенем, мумие, маточным молочком, астрагалом, эхинацеями, аминокислотами, двухфазовыми ферментными и взаимоактивными добавками, лошадиными дозами витаминов, тоннами минеральных веществ. Короче говоря, проводили все мыслимые и немыслимые экспериментальные виды лечения и — явно мошеннического свойства медицинские процедуры. Все вместе превратило ее в охваченную хронической лихорадкой и страдающую поносом груду мяса, которая не могла выносить запаха собственного тела. Но, как и полагалось по инструкции, она продолжала твердить себе, что по-прежнему красива. Когда же ничто не помогло, она мужественно повторила все виды лечения сначала. Однако опухоль продолжала разрастаться. И тогда она решила: это вина — ее. Конечно, ее собственная. Такой вывод явился вполне естественным порождением ее ослабевшего мозга: она сама создала опухоль, сама подпитывает ее, она заслужила ее, чуть ли не сама возжелала ее.

Но потом что-то в ней начало меняться.

Она перестала смотреть видеокассеты, на которых врачи увещевали ее мысленно представлять свою опухоль, брать на себя ответственность за собственное заболевание и менять оборонительную тактику в связи с изменением хода болезни. Стала в меньшем количестве принимать свои таблетки, пилюли и всевозможные добавки. Начала есть не только тофу и фальшивый сыр, сделанный из соевых бобов. Стала подолгу над чем-то задумываться. Несколько дней промолчала, не слышала моих вопросов, а потому и не отвечала на них.

Я понял, что происходит с ней: она продолжает обвинять лишь себя, а от этого медленно сходит с ума.

Молчание сменилось бурной реакцией. Изабелла стала часто плакать, нередко кричала.

И вот однажды вечером... заговорила:

— Знаешь, Расс, все это — чистейшей воды ложь, — сказала она мне. — Сплошная ложь.

— Что именно?

— Что будто бы я сама накликала на себя эту болезнь. Ничего подобного я не делала с собой. Я была счастлива. Моя мать любила меня. Мой отец любил меня и никогда не обижал. Никто не обижал меня. Я была счастливым ребенком. Я старалась быть хорошей девочкой. В четырнадцать лет выкурила несколько сигарет, но на этом все и закончилось. Немного выпивала. В шестнадцать попробовала покурить травки, но, когда на другой день прослушала запись собственной игры на пианино — играла в состоянии опьянения, — ни разу больше не прикоснулась к ней. Когда мне исполнилось двадцать три года, я вышла замуж за человека, которого полюбила. А однажды утром произошел приступ, и я почувствовала, что у меня в мозгу что-то растет. Это был рак. И я скажу тебе: я ненавижу его. Я ненавижу само это слово «рак», так и норовящее слететь с языка, такое легкое в произношении. И вовсе я не создала его, что бы там ни говорили эти... эти... эти блаженные дурни, заставляющие меня в это поверить. Знаешь, что они делают? Они продают змеиный жир в современной упаковке. Они из рака делают бизнес. Торгуют несбыточными надеждами. Я готова принять наказание за что угодно, в том числе и за то, что я — мексиканка и католичка. Но я отказываюсь брать на себя вину за рак. И я намерена выиграть это сражение. Я добьюсь победы над страшной тварью... Черт бы побрал всех этих людей, этих... паразитов. Расс, что вообще происходит с нашей страной? Мы думаем, мы контролируем весь мир, и все — в нем, и даже все — за его пределами: луну и... звезды, — контролируем все, начиная с небес и кончая раковыми метастазами в наших телах. Ну откуда у нас такое самомнение, чтобы безапелляционно верить в подобное свое могущество? Разве это наше... «могущество» принесло нам хоть какую-то пользу? Что дало всем нам, кроме места, насильно отнятого у коренных жителей, кроме неба, заполоненного спутниками и летающим мусором, кроме целой нации несчастных, поверивших в излечение от рака с помощью правильного питания? Как можно быть такими самонадеянными? Как можно морочить голову больным, что рак — их собственная вина? Я хочу жить, Расс. Я собираюсь победить эту мерзость. Но я не собираюсь принимать на себя ответственность за болезнь. Я чувствую себя так, будто в меня вселился кто-то посторонний. Я чувствую себя обманутой. Я люблю тебя и люблю жизнь, но я ненавижу свою болезнь. И сражаться с ней я буду тем самым оружием, которое у меня есть, — любовью и ненавистью. Другого у меня просто нет. Знаешь, что такое — рак? Рак — это мелкие злые клетки, которые растут там, где им не надо расти. Никто не знает, почему они начинают расти и как их остановить, но ведь точно так же никто не может вылечить простуду. Рак — это не симптом. Рак — это не метафора. И не тема для дискуссии. Мейлер сказал, что рак — опухоль отвергнутого безумия. Дурак этот Мейлер. На самом деле рак — это всего лишь чертовское невезение. Это некий маленький злобный мерзавец, и я хочу, чтобы его удалили из меня. Надеюсь, операция не станет путешествием внутрь себя с единственной целью обнаружить там потаенное желание — умереть. Наоборот, я хочу выжить.

И, когда я услышал размышления Изабеллы, я сделал вывод, обратный тому, что она говорила: если человек, по всем научным теориям, может возбудить рак в себе самом, почему же он не может возбудить его в ком-то другом? Была ли моя вина в болезни Изабеллы? Я почувствовал ее с новой, резко возросшей силой.

Я знаю человека — ему сейчас шестьдесят, — у которого от рака умерли три жены. Он верит в то, что это он — причина их заболевания и смерти, что он сам является канцерогеном. И вот уже десять лет, как он не встречается с женщинами, так как убежден: его любовь ведет к смерти его любимых. Он играет в гольф. Он пьет. Но живет он один. У него восемь собак.

* * *

Сейчас, глядя, как с виноватой сосредоточенностью Коррин колдует над плитой, я вспомнил размышления Иззи и мои собственные размышления на этот счет. Я поцеловал Коррин в голову и сказал:

— Это не более чем чертовское невезение. Но это случилось с ней. Это не должно было случиться ни с Джо, ни с тобой, ни со мной.

Она взглянула на меня. Потом медленно кивнула. Джо бросился из-за стола, чтобы ответить на телефонный звонок. Я снова уставился в окно на чистое, жаркое утро и задумался, как же все в этом мире закончится.

— Это тебя, — сказал Джо, передавая мне трубку радиотелефона. — Эрик Вальд.

— Ну как, Эрик, ты теперь у нас знаменитость?

— Ш-ш-ш-ш. Привет, Расс. Это была ложь во спасение.

Я ничего не сказал, но вышел на крыльцо и притворил за собой дверь.

Солнечный свет буквально ошеломил меня, хотя и не так сильно, как тот факт, что Полуночный Глаз с такой легкостью выследил меня в доме родителей Изабеллы.

— Чего ты хочешь?

— Мне нравится читать про себя статьи. Эта группа поддержки — абсолютно потрясающий боевой отряд. Я настолько струхнул, что и носа теперь высунуть не могу. Кстати, о физиономиях. Неплохой снимок вы дали на первой полосе. Пожалуй, мне немного не повезло, что именно в тот момент я проезжал мимо. Я еще подумал тогда, не запечатлели ли соседи и мой образ?

Что-то пыталось пробиться в мое сознание в тот момент, но у меня не было возможности подумать, что же это такое, поскольку я пытался запомнить каждое произнесенное им слово. Я предпочел оставить на потом...

— Теперь каждый житель округа знает, кого ему надо искать, — вставил я.

— Ш-ш-ш-ш... Я же сказал, меня просто ужас охватил. Кстати, Вальд уже создал мой психологический портрет?

— Нет.

— Очень занят? Спешит стать легендарной личностью?

— Это просто удивительно... такие свиньи, как ты, готовы пойти на что угодно, лишь бы о них написали хоть пару строчек в газете.

— А почему ты не упомянул о нашем последнем разговоре? Ни слова не сказал о моей цели: я занимаюсь расовой чисткой.

— Всему свое время.

— Ты сильно ошибаешься, думая, что у тебя так уж много времени. Возможно, свое сенсационное заявление я сделаю намного раньше. Или... существует и другая возможность...

— Какая?

— Такая, что я уже сделал его. Ш-ш-ш-ш.

Я глянул на часы — было девять тридцать шесть утра.

— Винтерс установил на твоем домашнем телефоне электронный перехватчик?

— Мы решили не делать этого. Предпочитаем разговаривать с тобой.

— О, какая же убедительная, благопристойная ложь! Я восхищаюсь тобой, Рассел!

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, линия чиста.

— Эта линия действительно чиста.

— Зачем ты позвонил сюда?

— Я хочу, чтобы ты, педик сраный, всему округу поведал о моей цели: я провозку расовую чистку. Я же говорил тебе это! Ты что, оказался еще глупее, чем я думал? Или полагаешь, что я звоню тебе ради собственного удовольствия? И не вздумай играть со мной, Монро!

— Никто с тобой и не собирается играть. Более того, мы намерены дать тебе то, чего ты добиваешься.

— За т-т-твоими словами мне слышится нежный академический подход Эрика Вальда. Винтерс приказал ему поднатаскать тебя, да? Похоже, действительно я имею дело с тобой и Вальдом вместе, так?

— Да.

— Отлично. Я так и понял. Идея заключается в том, чтобы стравить мне побольше веревки, на которой я смог бы повеситься. Готов поспорить, ниггер Винтерс употребил именно этот словесный штамп. А теперь слушай, Рассел, я хочу, чтобы в очередной статье ты процитировал следующее мое высказывание. Г-г-готов записывать? «Цель действий Полуночного Глаза — предупредить все расовые меньшинства о том, что они больше не желательны в этом округе». Повторить?

— Не надо, я успел записать.

— Тогда прочитай.

Я прочитал.

— Ш-ш-ш. Даже на душе полегчало. Освободился. Стало легче дышать. И вообще у меня сегодня хорошее настроение. Так вот. Я тут немного пораскинул мозгами насчет твоих вопросов по поводу смерти этой манекенщицы — Эмбер Мэй. Правильно? Абсолютно очевидно, совершил убийство и решил приписать мне эту доморощенную попытку кто-то из работников вашего управления. Правильно?

— Думаю, что так.

— Ты знаешь кто?

— Нет, — солгал я. Идея воспользоваться содействием Глаза для того, чтобы избавиться от преследований Мартина Пэриша, показалась мне нелепой, но тут же я подумал: а ведь у меня не так-то много союзников! И мне стало интересно, понимает ли Глаз что-то такое, что пока ускользает от моего внимания?

— Ты установил, кто знал о моих первых двух заявлениях — о латиносах и паре ниггеров?

— Думаю, да.

— Так, Рассел. Перечисли их.

— Винтерс, Пэриш, Сингер, Йэи, Карен Шульц. Ну, еще три-четыре ближайших помощника Пэриша. Может, кто-то из экспертов — в общей сложности наберется полдюжины человек. Раньше я на Вальда грешил, но он не был включен в официальный список.

— Так-так.

Я вслушивался, пытаясь разобрать какие-нибудь фоновые звуки, но ничего не услышал.

Мне показалось, кто-то смотрит на меня. Повернулся и увидел любопытство на лицах Джо и Коррин, стоящих у кухонного окна и смотрящих на меня.

— А ты сам, Рассел? Ты числишься в этом списке?

— Нет.

— Они ужасно медлили, так не хотелось им признаться в случившемся, верно?

— Да.

— Знаешь, это одна из причин, по которой я решил разговаривать именно с тобой. Полицейские... такие бюрократы, такие... неповоротливые. Скажи, кто-нибудь из перечисленных тобой людей был как-то связан с этой самой Эмбер?

— Пэриш и Вальд.

— И, разумеется, ты сам.

— Да.

— Опиши мне денежный аспект этого дела. Особенно то, что связано с ее недвижимостью.

Я в общих чертах сообщил Глазу, как Эмбер собиралась распорядиться своим состоянием в случае ее безвременной кончины. Он слушал не перебивая.

— Забудь про Винтерса, Сингера и Шульц. Причины очевидны, — наконец заговорил он. — Про Вальда, впрочем, тоже. Он — ученый, дилетант, трус. Зато капитан детективов Мартин Пэриш мог бы стать очень даже интересной возможностью. Ш-ш-ш-ш. Как все же весело — быть полицейским!

— Может, ты и сам запишешься в группу поддержки?

— Получу майку с кепочкой! Ну надо же, до какой степени идиотизма дошел этот Винтерс. Как хочет возвеличить себя! Впрочем, ничего другого я от ниггера и не ожидал — форма всегда превыше содержания.

Я промолчал.

— Скажи, Рассел, может быть — я говорю это лишь на тот случай, что действительно: а вдруг? — ты и сам уже начал кого-нибудь подозревать, ну хотя бы самую малость, а?

— Да.

— И объектом твоих подозрений является — позволь мне самому догадаться — Мартин Пэриш?

— Да.

— О, это уже на самом деле становится интересным. Что и говорить, трудные времена тебя ожидают, потому что Пэриш может... состряпать против тебя весьма убедительное дельце — в сущности, из одного лишь воздуха.

Слова Глаза жутко прозвучали после слов Пэриша, сказанных им не далее как двенадцать часов назад, когда он руководил мрачной процедурой похорон Элис Фульц.

— Я учитываю это.

— Как Изабелла?

— Это не твое дело.

— Она ведь тоже... мексиканских кровей, не так ли?

— Если ты хотя бы пальцем прикоснешься к ней, я убью тебя. Это я тебе обещаю.

— Ну какие же мы вспыльчивые! Ш-ш-ш-ш. Значит, так, Рассел, помести мое заявление в завтрашней газете, а не то я устрою тебе такую жизнь... тебе тошно станет. Процитируешь меня слово в слово. Можешь еще раз дать мою фотографию, если, конечно, считаешь, что это поможет делу. Винтерсу я позвоню сегодня ровно в полдень. То есть у тебя еще есть время. Это на тот случай, если тебе захочется при сем присутствовать.

С этими словами Глаз повесил трубку. Я услышал отчетливый щелчок, после чего в телефоне воцарилась полная тишина.

У меня возникло ощущение, словно и сюда, в дом Джо и Коррин, где я чувствовал себя в полной безопасности, проник кто-то посторонний. Глаз выследил меня с поразительной точностью, как если бы он наблюдал за мной с высоты или у него имелись еще более надежные способы следить за моими передвижениями. Меня прошиб пот. Я поспешил вернуться в приятную прохладу дома.

* * *

Я помог Изабелле пересесть в инвалидное кресло.

— К-к-какой-то ты тихий сегодня, — сказала она.

— Думаю.

— А знаешь, у н-н-него такой у-ужасный голос.

— Какой голос?

— Ну, на той п-п-пленке, которая выпала из твоего кармана.

Я про себя чертыхнулся, разозлившись на свою небрежность. Вот уж чего мне никак не хотелось прибавить ко всем несчастьям Изабеллы, так это болтовни Полуночного Глаза.

— Извини, Иззи, я не хотел, чтобы ты...

— Мне к-к-кажется, он был в к-к-каньоне Лагуна и в-в-видел нашу Л-л-леди Каньон.

Я аккуратно усадил ее в кресло.

— Что?

— Он видел ее, Расс.

— Как ты можешь утверждать это? И что же, по-твоему, он сказал?

Она усмехнулась чуть лукаво.

— Воз-з-зможно, я заставлю тебя подождать д-д-до после обеда.

В голове у меня вдруг словно просветлело, а сердце забилось с нарастающей быстротой.

— Не надо, девочка моя. Пожалуйста... Мне хотелось бы знать... Скажи, как ты об этом узнала?

— О'кей! Он с-с-сказал, что в-в-видел яркую, шикарную стерву.

Я вспомнил фрагмент той совершенно невнятной фразы «я-я-я вжу ярую, шкарусерву...»

— "...яркую шикарную стерву"?

— Р-р-рассел, да это же очевидно! Для того чтобы разобраться в подобных заиканиях и б-б-бормотаниях, надо, как и я, так же бормотать и з-з-заикаться. То есть работать с ним в одном ключе.

— Значит, он побывал в каньоне, — сказал я.

— Но ты же и сам это с-с-слышал. Кто это был? Глаз, да?

От той легкости, с какой Изабелла произвела расшифровку речи Глаза, в голове у меня все закружилось.

— Да, любовь моя. Это был Глаз. И он видел нашу Леди.

— Ты должен подключить меня к этому д-д-делу.

— Лейтенант, считайте себя при исполнении.

— Слушаюсь, шеф.

— О'кей, шеф.

Я завтракал вместе с женой и ее родителями. И никогда не думал, что буду так безмерно рад их присутствию за столом. Руки мои била дрожь.

— Т-т-ты сегодня вернешься ночевать?

— Ну конечно, любовь моя.

— Х-х-хорошо. Мне надо о стольком расспросить тебя.

Наши нежные и чистые взгляды устремились на Изабеллу. Она по очереди посмотрела на каждого из нас, после чего снова уткнулась в свою тарелку. По ее щеке скатилась слеза. Задрожали плечи.

— Ты понял, что я имею в в-в-виду!

— Я прекрасно понял, что ты имела в виду!

Несколько минут спустя я попросил Джо проводить меня до машины. Как можно более спокойным тоном я попытался объяснить ему, что час назад в его дом звонил не кто иной, как сам. Полуночный Глаз.

Джо кивнул в свойственной ему стоической манере — ради своей любви этот человек всегда готов был сделать все, что угодно.

— Я единственный, с кем он желает разговаривать, — продолжал я. — Не думаю, что он снова позвонит вам. Но говорю все это потому... я хочу попросить, чтобы вы оба были очень, очень осторожны.

— У меня есть два дробовика, два ружья на оленей и два пистолета.

— Держи их... под рукой. Коррин умеет ими пользоваться?

— Пистолетами — да.

— Пусть кто-то один из вас постоянно бодрствует. Не допускай того, чтобы все заснули.

— Мы и так из-за Иззи спим по очереди.

— Хороший ты человек, Джо.

— Она — моя единственная дочь.

Глава 18

Казалось, бедлам в управлении шерифа достиг своего апогея. Парни из ремонтной службы осаждали лифты, направляясь вниз, в недра здания, чтобы оживить мертвую систему кондиционеров. Наугад были содраны обои, чтобы обнаружить вентиляционную систему, и перед проплешинами штукатурки, скрестив руки на груди, стояли техники в оранжевых комбинезонах с полнейшим недоумением на лицах. У дальней стены следственной комнаты четверо добровольцев из группы поддержки, в синих теннисках с портретами Кимми Винн на груди, отвечали на звонки. Полицейские то входили, то выходили, огибая сидящих у телефонов, словно те — больны заразной болезнью. Всюду болтались репортеры, явно не желая ограничить себя рамками выделенной для прессы комнаты. Полицейские демонстративно игнорировали их.

Карен Шульц, прижав к груди стопку досье, пыталась заставить газетчиков убраться к себе.

Я прошел в лабораторию, где Чет Сингер рассматривал в электронный микроскоп кусок какого-то волоконца, найденный на месте убийства Фернандезов. Я протянул ему пленку, изъятую из коробки улик Мартина Пэриша и так блестяще расшифрованную Изабеллой.

— Можешь ты сказать мне, что не так в этой записи?

Принимая кассету в свою широкую ладонь, Чет одарил меня скорбным взглядом.

— Опять Глаз?

— Может быть, — ответил я. — Мне кажется, ты должен прослушать это. Но только ты.

— Ну что ж, я послушаю. Как выдастся свободная минутка. Я попрошу Карен позвать тебя. А видок у тебя сегодня, Рассел, хреновый.

— Ночь такая долгая.

— О, могу себе представить.

Когда я вошел в кабинет шерифа, Винтерс, Пэриш и Вальд расположились вокруг стола Дэна. Прямо напротив Винтерса, рядом с Вальдом, сидела женщина лет шестидесяти с небольшим, с седыми, чуть клубничного оттенка волнистыми волосами, с воспаленными голубыми глазами и гладким, не особенно привлекательным лицом. Раньше я ее никогда не встречал. Взглянув на меня, она промокнула один глаз бумажной салфеткой.

— Рассел Монро, познакомься с Мэри Инг. Она опознала человека на снимке, опубликованном сегодня. Наш подозреваемый — ее сын.

Вальд улыбнулся мне и кивнул, тогда как Пэриш вперил в меня откровенно враждебный взгляд. И, хотя голос Дэна прозвучал вполне спокойно, в глазах его можно было увидеть удовлетворение.

Мэри Инг протянула мне руку, и я пожал ее. Она высморкалась в салфетку.

— Я все еще до конца не уверена.

— Мы понимаем. Восемь лет прошло, как вы видели его в последний раз, — сказал Винтерс.

Эрик потянулся через стол, подхватил пачку любительских снимков и передал мне.

На одной — угрюмый мальчик. Две другие датированы: 12.24.82 и 12.25.80. Хотя и разного возраста мужчина на них, но, по всей видимости, это тот же самый человек: белый, с довольно длинными рыжевато-каштановыми волосами, с окладистой бородой и усами. И очень он похож на того, кто запечатлен около дома Виннов.

— Билли, — тихо сказала Мэри. — Вильям Фредерик Инг.

— За ним тянется целый список, — заговорил Пэриш, — который я уже имел возможность изучить. Получается интересная картина. Шульц как раз сейчас делает копии.

В этот момент в дверях появилась Карен — с увесистым досье в руках.

— Только что закончили копировать, — сказала она, подойдя к столу Винтерса и плюхнув перед ним пухлую папку. — Боже, как же мне надоели эти газетчики!

Вальд представил Карен Шульц Мэри Инг. В кабинете на секунду воцарилась тишина. Наконец Дэн заговорил:

— Миссис Инг, возможно, вам не хотелось бы присутствовать при нашем разговоре, дела сугубо служебные, и наверняка нет ничего такого в жизни Билли, чего вы не знали бы, но если бы вы могли остаться и рассказать нам то, чего еще не знаем мы, мы были бы благодарны вам. Любое ваше дополнение к имеющейся информации помогло бы нам. Вполне возможно, миссис Инг, самим фактом своего прихода к нам вы спасли несколько человеческих жизней.

Мэри Инг разгладила на коленях складки своего узорчатого хлопчатобумажного платья.

— Конечно, я останусь, — она бросила на меня мимолетный взгляд, снова опустила свои голубые глаза, — и сделаю все, что смогу.

Карен дала каждому из присутствующих по экземпляру.

Винтерс кивнул Пэришу.

— Мартин, вкратце введи нас в курс дела — у тебя ведь было время подробно ознакомиться со всем материалом. Карен, пусть Рассел останется, только посматривай за ним.

Я достал мини-диктофон, отмотал пленку и включил. Приготовил блокнот и ручку. Мэри Инг посмотрела на меня с грустным любопытством.

— Вильям Фредерик Инг, — начал Пэриш, — белый, тридцати девяти лет, рост шесть футов два дюйма. Проживает в районе мыса Дана, хотя это сведения четырехлетней давности, и патруль уже доложил: никто в этом районе даже не слышал о нем. С детства болен эпилепсией, в зрелом возрасте — алкоголизмом, и у него имеются некоторые... э... семейные проблемы. Список преступлений кажется не совсем точным, пока не соберешь их все вместе и не оценишь с точки зрения временной перспективы. Если добавить еще тот факт, что за последние дни он убил восемь человек, то его послужной список можно прочитать: «Как создать пособие для убийцы».

— Не цитируй эти его слова, — предупредила меня Карен.

Слушая Пэриша, я просматривал лежащие передо мной бумаги. Первое знакомство Инга с системой исправления малолетних правонарушителей состоялось четырнадцатого июля 1966 года, когда ему было двенадцать лет, — в связи с «охотой» за двумя девочками, в которых он стрелял из малокалиберной винтовки. Дело происходило в летнем лагере для подростков. По непонятным причинам девочки пытались спрятаться от него в стеклянной телефонной будке. Огнем своей винтовки Инг целый час держал их там, до тех пор пока один из старших парней не схватил его за шиворот, не двинул ему как следует и не разбил винтовку. Ремонт изрешеченной телефонной будки обошелся матери Инга в восемьдесят девять долларов. Девочки, правда, не пострадали. Их родители не стали сообщать о случившемся. Билли был вызван на совет в палату по делам малолетних преступников, и... с него сняли все обвинения.

Спустя год, в начале июля, он снова дал о себе знать — когда соседи в его поселке, Санта-Ана, забросали полицию заявлениями о том, что исчезают их домашние животные, и прямо указали на «сумасшедшего Билли» как на главного подозреваемого. Билли категорически отвергал все их обвинения, утверждал, что о пропавших животных ничего не знает. Через месяц в неглубоких могилах, выкопанных около апельсиновой рощи, обнаружили обезглавленные трупы трех собак и шести кошек. Чуть позже полиция нашла и головы, «грубо законсервированные в бензине и начиненные газетами», — в самодельной пристройке под мостом, в канаве, вырытой на случай наводнения. В той же пристройке были найдены тиски, укрепленные на обломке фанеры, ручная пила с оставшимися на ней следами крови, две банки с едой — одна для собак, другая для кошек — и окровавленная бейсбольная бита с маркировкой команды «Луисвилл слаггер». Полицейским так и не удалось найти улики, подтверждающие, что это логово принадлежит именно Билли, хотя канава проходила сразу за его домом и в ней же, тянущейся к апельсиновой роще, были обнаружены тела животных. После состоявшегося разговора с Ингом и сноса постройки домашние животные больше не исчезали.

— Похоже, он активизируется именно в это время года, — заметил я. — Взгляните на даты.

— Как гремучая змея, — сказал Пэриш, смущенно отвернувшись от грустного лица Мэри Инг.

— Он всегда любил теплую погоду, — пробормотала женщина.

И вдруг что-то ударило меня — так ведь Инг оставляет нам свое имя на местах всех совершенных им преступлений.

— "Допинг... смокинг... викинг... ринг..." Эти слова записаны на пленке Виннов. Везде «Инг».

— Правильно. Рассел, — сказал Эрик. — Психическое воздействие на противника. Скажите, миссис Инг, Билли любил надувать, ну, обманывать людей?

Мэри взглянула на Вальда своими воспаленными глазами.

— Даже и не знаю, мистер Вальд, любил ли. Но он... был... ну... он был... я бы назвала его прирожденным лжецом. Врал по любому поводу и без повода, просто так. Нравилось ли ему это? Не знаю. Билли вообще почти никогда не... выражал своих эмоций.

Я взглянул на один из глянцевых снимков, сделанных с видеокассеты. Бородатое лицо Инга, с торчащими волосами, вселяет в человека страх именно потому, что оно лишено даже самого слабого намека на страх собственный. Спрятанные под низко нависшими бровями, его глаза выражают лишь твердую решимость, наглость, хитрость. Я также разглядел в нем еще одну характерную особенность — чувство превосходства и явное высокомерие. На меня смотрело лицо человека, определенно гордящегося ужасом, который он собой олицетворяет, и специально всю жизнь работающего над тем, чтобы вызывать в людях этот ужас.

— До восемнадцати лет каждое лето у него возникали различные проблемы с полицией и с правоохранительными органами, занимающимися делами подростков, — продолжал Пэриш. — В восемнадцать лет он бросил школу и устроился на работу — кем-то вроде сторожа при ветеринарной лечебнице с правом проживания в ней.

— Отлично, — сказал Вальд. — В тот период он жаждал накопления...

— Накопления чего? — спросил Пэриш.

— Ненависти, направленной на беспомощных животных. Он пытался отыскать способ сосуществования с этой ненавистью, пытался научиться управлять ею. Если бы он смог сделать животных частью своей жизни... хотя бы на поверхностном уровне!.. — это стало бы для него своего рода началом...

— Может быть, так. А может быть, он просто подыскивал себе новые жертвы для убийства, — упрямо сказал Пэриш.

— Нет, — возразила ему Мэри Инг. — На эту работу он устроился из-за того, что боялся собак. Мистер Вальд прав — Билли пытался преодолеть этот страх.

— Ну конечно же, — сказал Эрик. — Я уверен, отнюдь не с легким сердцем он поступил именно на эту работу.

— Почти сразу он заболел гриппом, — сказала Мэри Инг.

— Ну что я вам говорил, — сказал Вальд и с улыбкой повернулся к Пэришу: — Продолжайте, капитан.

На этой работе Инг продержался целых четыре года Его уволили после ссоры с доктором, который обвинил его в краже медикаментов. Случилось это в 1976 году, разумеется, летом. Доктор также утверждал в своем заявлении директору, что Инг «изымал», по его выражению, из больничного морозильника тела животных, хотя «так и не смог предположить», что именно ночной сторож «делал с ними». Полиция допросила Билли, но тот полностью отрицал свою причастность к подобным «актам». И опять никаких обвинений против него не было выдвинуто.

При упоминании Пэришем слова «морозильник» я мрачно посмотрел на него, а он — туповато — на меня. Теперь мне стало совершенно ясно, на что были направлены его действия в спальне Эмбер: окровавленные стены, до смерти забитая женщина, оставленная в магнитофоне пленка — более чем достаточно улик, указывающих прямо на Полуночного Глаза. Пэриш буквально начертал имя Глаза на месте преступления. А потом по причинам, которые я был не в силах понять, изменил свой план и попытался возложить вину на Грейс и меня, подложив труп в мой дом и зафиксировав на пленке ее похороны. Но почему он изменил свой план? Что такого нового узнал Мартин в промежуток между третьим июля, когда он убил Элис, и тем моментом четвертого, когда вывез свою жертву и уничтожил улики, указывающие на Полуночного Глаза? Почему повесил это дело именно на меня?

Я вспомнил одно из высказываний Чета Сингера: «Преднамеренное убийство всегда требует определенной дерзости». Только что сказанные Пэришем слова о том, что доктор «так и не смог предположить, что делал Инг с трупами животных, выкраденными из морозильника», — звенят в моей голове.

А ведь по сути лишь узость воображения мешала доктору понять истину. И то же самое — невозможность предположить — всегда можно отнести к любому убийце, совершившему серию убийств, например к тому же Рэнди Крафту, разъезжавшему по городу с последней своей жертвой на сиденье рядом с ним; или к Артуру Крампу, который каждый раз аккуратно возвращал в бюро проката цепную пилу, взятую им на сутки, заляпанную кровью и волосами; или к Ричарду Рамиресу, запросто входившему поздней ночью в тихие пригородные дома; или к тому же Джеффри Дамеру, распиливавшему тела своих жертв электрической пилой прямо в своей маленькой квартирке, из-под двери которой выползал запах разлагающейся человеческой плоти и заполнял все лестничные пролеты.

Дерзость! Поистине за гранью воображения — нормального человека.

Поэтому, встретившись со взглядом Пэриша, я понял тот секрет, что он в себе хранит: за спокойным фасадом его внешности таится человек, способный — в буквальном смысле слова — на невообразимое, человек, для которого дерзость — привычное дело.

Он улыбнулся мне и спросил:

— А ты как считаешь, Расс, что Инг делал с телами животных, вынутыми из морозильника? Ведь у вас, писателей, воображение развито особенно хорошо.

И в тот же самый миг мне пришла в голову мысль, что единственный способ свершить над Мартином Пэришем хоть какого-то рода правосудие — это превзойти его по части того самого воображения, о котором он упомянул, превзойти его — в дерзости. Но как сделать это?

— Может, у него был друг, который закапывал их в землю, а сам он в этот момент снимал похороны на видеокамеру? — сказал я.

Мартин скрылся за своей невыразительной улыбкой, тогда как Вальд, Шульц, Винтерс и даже Мэри Инг сошлись взглядами на мне, потом скользнули друг по другу и снова — уставились на меня.

— У Билли никогда не было друзей, — сказала Мэри Инг со всей серьезностью. Она явно не владела языком «невообразимого».

— В то время, в 1976 году, еще не существовало видеокамер, — оповестил нас Вальд, явно тоже незнакомый с понятием «дерзость».

— Да кто, к черту, интересуется тем, что он там делал с собачьими телами? — не выдержал непонятного разговора Винтерс. Он посмотрел на часы. — Продолжай, Мартин. Глядишь, где-нибудь к концу года Рассел нам состряпает новую историю.

Мартин посерел, но тем не менее усмехнулся мне в лицо.

В зрелом возрасте Инга трижды арестовывали, в трех других случаях допрашивали, и в результате он провел за решеткой в общей сложности сто двадцать три дня. В двадцать два года он попался на какой-то мелочи, а нашли у него целый карман наркотиков, хотя обвинения за хранение наркотиков ему не предъявили и обыска дома не сделали. Двумя годами позже, когда он работал сторожем в частной школе, его снова допросили, на сей раз после жалобы ее хозяина, что из школьного зоопарка исчезают животные. И снова все ограничилось лишь внушением. Еще через два года на него пожаловался хозяин дома, в котором Инг жил: Билли вломился в три квартиры и украл... женское белье. Обвинение опять же не было предъявлено. В 1984 году, когда ему было уже тридцать лет, его осудили за первое «настоящее» преступление — он разделся догола перед женщиной на Центральном пляже Лагуны. Трехмесячное тюремное заключение было заменено курсом амбулаторного психиатрического лечения — всего было проведено семь сеансов. Годом позже Инг попался на краже автомашины, на чем хлопотал четыре месяца тюрьмы. Машина была угнана с боковой улочки Лагуна-Бич, а двумя днями позже брошена в жилом квартале, расположенном на холмах. В 1987 году его допрашивали в связи с попыткой изнасилования на лагунском пляже «Тысяча ступенек», а через два года — в связи с выброшенными волнами на берег пирса Алисо, чуть южнее Лагуны, трупами кошек и собак, забитых до смерти.

— Рассел, — прервала Карен, — все эти подробности личной жизни вряд ли вызовут интерес у наших читателей. Большинство их взято из материалов психиатрических больниц и телефонных разговоров, проведенных нами с сотрудниками специальных учреждений по условно-досрочному освобождению. Данные психиатров цитировать нельзя — они предназначены для служебного пользования, особенно то, что говорил сам Билли Инг. Ты можешь цитировать Мартина, шерифа Винтерса, Вальда и меня. Если миссис Инг не возражает, и ее. С этим все ясно?

— Ясно.

Родился Инг в Анахайме, в Апельсиновом округе, в 1954 году. Его отец, Ховард, работал чертежником на аэрокосмическом предприятии в Рокуэлле; Мэри в то время работала в столовой той самой больницы, где и появился на свет Билли. Это был их единственный ребенок.

— Вроде бы все нормально, — сказал Вальд, отрывая взгляд от своих бумаг. — Но пока мистер и миссис Инг усердно работали, в мальчике, росшем с нянькой, начали, как я полагаю, зарождаться все качества несчастного человека. Не так ли, Мэри?

— Да, он не был счастливым ребенком, — ответила она, уткнувшись взглядом в страницу текста. — Даже поверить не могу в то, как много материала вы собрали на него... то есть на нас.

— Миссис Инг, — сказал Эрик с видом глубокой торжественности, — вам абсолютно нечего стыдиться. Вы сами пришли к нам, и этим вы спасаете человеческие жизни. Вы очень хороший человек.

Карен, а вслед за ней и Мартин Пэриш неловко заерзали на своих местах. Если Винтерс и обратил внимание на грубую снисходительность, прозвучавшую в тоне Вальда, то виду не подал. Как, впрочем, и сама Мэри. Она лишь густо покраснела и снова, в очередной раз, промокнула глаза скомканной голубой салфеткой.

Пэриш продолжал читать.

Инг от рождения был крупным ребенком, рыхлым и неспортивным, застенчивым и одиноким. Агрессивные мальчики часто поколачивали его; девочки либо посмеивались над ним, либо вовсе не замечали; учителя недолюбливали его за медлительность и упрямство. Его эпилепсия была предметом шуток и издевательств. По тесту, определяющему уровень умственного развития, разработанному Стэнфордом и Бинетом, он получил сто тридцать шесть баллов. За то, что он часто прогуливал уроки, отец избивал его. По словам самого Билли, Ховард «был всегда пьян» и жесток, иной раз набрасывался с кулаками и на Мэри. Часто Ховард говорил сыну: он и Мэри — гири, прикованные к его шее, и если бы не они и необходимость ради того, чтобы прокормить их, вкалывать от зари до зари, он свою жизнь посвятил бы, не ощущая проклятия их присутствия, любимому делу — изучению права.

Я посмотрел на Мэри, которая по-прежнему не поднимала глаз от бумаг, и словно услышал немой вопль безудержного, безутешного горя, который она издала Почувствовав обращенное на нее внимание, она быстро взглянула на меня своими беспомощными голубыми глазами и снова уткнулась в бумаги. Все так же сжимала она в руке салфетку.

Пэриш перевернул страницу и продолжал чтение.

Если верить Билли, Ховард был «таким толстым и таким глупым», что мальчик с детства предпочитал обществу людей — общество животных.

— Я ожидал этого, — заметил Вальд. — Прекрасно вписывается в общую картину.

— Может, ты все же позволишь мне дочитать? — спросил раздраженно Пэриш.

— О, прошу прощения, капитан.

Пэриш что-то буркнул и продолжал. Опять же по словам Билли, у Инга всегда жили три собаки (стаффордширских терьера) и три кошки. Одна из обязанностей Билли в доме была кормить их и убирать за ними, причем делать это нужно было до возвращения отца с работы. Мальчик всей душой ненавидел своих домашних животных, с отвращением относился к тому, что «они везде слюнявят и гадят», а также совершенно не мог понять, почему отец, как ему казалось, с гораздо большей нежностью и любовью относится к ним, чем к нему. Однажды вечером, когда Билли было восемь лет, собаки дружно напали на него, в результате чего пришлось наложить сто тридцать пять швов. Став взрослым, он специально отпустил бороду, чтобы скрыть уродливые шрамы, избороздившие его лицо.

— Шериф, как вы относитесь к этим шрамам? — перебила его Карен. — Можно об этом писать или все же лучше попридержать?

— Зачем писать о них? — спросил Вальд. — Он же все равно носит бороду.

— А я считаю, хуже от этого не будет, — заметил Пэриш. — Он ведь может побриться, и что тогда? Кстати, после того, как мы опубликовали его фотографию, это вполне возможно.

Винтерс ненадолго задумался и наконец сказал:

— Про шрамы, Расс, пока ничего не пиши. Будем надеяться, бороду он не сбреет. Кстати, миссис Инг, есть у вас снимки без бороды, на которых заметны шрамы?

Та лишь покачала головой.

— Бороду и усы он носит с неполных двадцати лет. Не думаю, чтобы он захотел сбрить, шрамы смущают его.

Винтерс кивнул.

— Ладно, Монро, про шрамы можешь оставить.

Пэриш покачал большой головой, как если бы имел дело с непослушными детьми, и продолжил.

По словам Билли, нападение собак, несмотря на охватившие его при этом ужас и страшный гнев, были для него не таким потрясением, каким явилось событие, непосредственно предшествовавшее нападению.

В этом месте Пэриш посмотрел на Мэри Инг и с необычной, удивившей меня мягкостью в голосе спросил:

— Миссис Инг, я могу прочитать об этом?

Она кивнула, но глаз не подняла.

Билли услышал крики из-за закрытой двери спальни и решил, что, по-видимому, отец в припадке ярости избивает мать. Отец, по его словам, что-то «бормотал» и чем-то — или кем-то — бил о стену, тогда как мать лишь громко всхлипывала. Билли не выдержал, бросился спасать мать — ворвался в спальню. И застал следующую картину. Ховард стоял спиной к нему — он был в плаще, но брюки его были спущены и болтались возле лодыжек. Он почти загораживал собой мать. Единственное, что Билли мог видеть, — это ее руки с растопыренными, прижатыми к стене пальцами и профиль ее — «странно повернутый» — словно припечатанный к стене, «будто она пытается прислушаться к тому, что происходит с другой стороны». Билли сказал, что ему «было больно видеть мать в таком положении», поэтому он и набросился на отца сзади. Ховард легко сбросил сына с себя, а когда мальчик кинулся за помощью к матери, получил от нее пощечину и как вкопанный замер на месте. Билли признавался, что прикосновение материнской ладони к его лицу было «единственной и самой сильной болью, которую он когда-либо испытывал». Он бросился вон, через заднюю дверь своей спальни, выбежал в темный двор, пересек его, кинулся к забору, за которым пролегала канава, вырытая на случай наводнения, и попытался забраться на забор, но попытка оказалась безуспешной, ибо собаки Ховарда, рычащие от ярости на мнимого чужака, стащили его на землю.

— Обратите внимание на дату, — сказал Вальд. — Четвертое июля 1962 года.

Окружной психиатр отмечает, что собак, по-видимому, возбудил праздничный фейерверк, устроенный соседями, — в шестьдесят втором это было разрешенное и весьма популярное развлечение.

— Смотрите-ка, Билли даже помнит, что слышал яростный лай собак, когда кинулся к забору. Вот вам и ответ, почему он поступил работать именно в ветеринарную лечебницу. Впрочем, это не столько ответ, сколько вопрос к самому себе: сумеет ли он победить свой страх, подчинить его себе, удастся ли ему слиться с ним в единое целое, или же страх будет продолжать существовать в нем самостоятельно?

— А так ли это важно? — спросил Мартин.

— Если мы поймаем его, мы сможем помочь ему, — сказал Вальд.

— Я думаю, в первую очередь мы должны остановить его, — сказал жестко Пэриш.

Вальд, явно пытающийся подстроиться под чувства Мэри и заранее завоевать ее доверие на тот случай, если нам в дальнейшем понадобится ее помощь, улыбнулся Пэришу и покачал толовой.

— Помогая Билли, Мартин, мы помогаем каждому жителю нашего округа. Именно за это нам и платят деньги.

Карен посмотрела на меня.

— Расс, это явно не тот материал, который мы хотели бы увидеть в твоей следующей статье. Отнесем его к нашим внутренним делам.

Пока Пэриш читал, я не мог избавиться от ощущения, что испытываю нечто вроде жалости к Билли Ингу, ставшему именно таким, каким он стал. А кроме того, я не мог ответить на вопрос, на который мне очень нужно было ответить: сможет ли кто-либо — в первую очередь окружной психиатр — установить причину того, почему человек превращается в охотника за другими людьми, в жуткого убийцу, в ходячий кошмар? Каждому ясно, история жизни Инга ужасна сама по себе — жестокое обращение в семье, неприятности в школе, нападение собственных собак, но существуют же тысячи людей со схожими, а порой еще более тяжелыми судьбами, которые не сломались, не согнулись и не сорвались с обрыва, за которым начинается падение в бездну глухой, беспощадной ярости, наполненной жалостью к себе, в сущности, и составляющей отличительный признак убийцы-социопата. Но почему именно Инг, если действительно он и есть тот самый Полуночный Глаз? Почему не кто-то другой, кому довелось вынести даже большие страдания?

На этот счет у меня есть своя теория, хотя, возможно, ее следовало бы назвать не теорией, а просто точкой зрения. В общем-то, я не религиозный человек, хотя вера имеет кое-какое отношение к моей теории, как, впрочем, и бесстрастная математическая вероятность. (Меня также посетила мысль: похоже. Бог и математика составляют единое целое.) В глубине души я все же всегда верил в то, что Бог и вправду существует и что существуют люди, которые к Богу ближе остальных. Именно эти люди связаны неким «предназначением», ниспосланным откуда-то извне, можно сказать, «свыше». К ним относятся Соломон, Будда, Джерард Мэнли Хопкинс, Мухаммед, Блейк и, разумеется, Иисус Христос. По статистике получается, избранным (избранником) является один из каждого миллиона рожденных. Он почему-то оказывается ближе к Богу, чем все остальные, и становится своего рода репортером, мечущимся между небом и землей: на небе ему передают послание, которое он должен донести до живущих на земле. Дипломатия высшего порядка. Похоже, точно так же существуют и другие избранные, которым суждено исполнять лишь самую черную работу — играть роль ниспосланного на нас вечного Божьего проклятия. Или же назовем это по-другому. Тем, кого забавляет сама идея существования Бога, надлежит реализовать ту самую математическую истину, которая гласит: на каждый миллион живущих в данный момент на земле людей обязательно найдется один — безжалостный хищник, кто уничтожает этих самых людей. Соломон стал избранником за свой поэтический дар, Полуночный Глаз — за свой дар ярости. Один воспевает неземную благодать, другой несет смерть, таща на себе чудовищное проклятье. Но и тот и другой выполняют свою работу, освобождая таким образом всех нас от необходимости выполнять ее. Глаз стал убийцей многих людей с той простой целью, чтобы позволить мне стать писателем. В некотором смысле я даже чем-то обязан ему. И свое чувство признательности (мне позволено делать то, что я люблю делать) я распространяю на страдающих от какой-то болезни, в частности на Изабеллу, которая, в чем я абсолютно уверен, приняла на себя свою болезнь, чтобы я остался здоровым.

Говорю я все это отнюдь не для того, чтобы усомниться в простой истине — Полуночной Глаз заслуживает казни на гильотине или на электрическом стуле. Место ему именно там. И, если мне будет предписано опустить на его голову топор, я, конечно же, опущу, хотя не столько из чувства мести, сколько из чувства долга. Я опущу топор и тем самым избавлю других от необходимости сделать это. Рак тоже есть убийца бесконечного числа людей. И ни то, ни другое не выбирают.

Пэриш изложил историю заболевания Инга эпилепсией. Интересно, его заикание, записанное на пленку, начинается именно во время приступов или это симптом подступающего помрачения сознания? Кроме того. Инг сам признает, что с восемнадцати лет, с той минуты, как он покинул родительский кров и устроился ночным сторожем в ветеринарной лечебнице, он прикладывается к бутылке. После скандала с доктором он стал вести жизнь бродяги. Все больше отдалялся от родителей. И, как ни странно, все реже попадал в поле зрения правоохранительных органов.

Еще одно обстоятельство показалось мне поразительным, если не сказать жалким: с ранних лет Инг пытался обрести веру в Бога. Делал все, что было в его силах. Будучи еще мальчишкой, перебрал и лютеранскую, и методистскую, и баптистскую церкви (мать часто меняла объект семейной веры). Став взрослым, испробовал католицизм, ортодоксальную веру, иудаизм, буддизм, ислам, конфуцианство, розенкрейцеризм... По его же словам, он «искал простые ответы на сложные вопросы». В конце концов сделал вывод: «Все религии, которые я открыл для себя, основываются на одном и том же — мошенническом — утверждении, что есть Отец, который о тебе позаботится. Едва ли существует на свете большая ложь».

После этого в кабинете воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь звуками ремонтных работ по восстановлению системы кондиционеров.

Винтерс откинулся на спинку кресла, скрестил на груди руки и принялся созерцать свой письменный стол.

— Миссис Инг, — наконец заговорил он, — хотели бы вы что-нибудь добавить к сказанному?

Женщина чуть расправила согбенные плечи и глубоко вздохнула.

— Ну... я думаю... я полагаю, большая часть из прочитанного — чистая правда. Когда десять лет назад умер Ховард, Билли словно набрался... смелости, что ли? Могу сказать только... на протяжении всей моей жизни с Билли я видела в нем двух совершенно различных людей: один находился внутри него, а другой — где-то еще. По правде сказать, в глубине души он неплохой. Я понимаю, сколь нелепо это сейчас звучит, но правда... он никогда не был... я имею в виду... сама толком не знаю, что имею в виду.

— Вы имеете в виду то, что он ваш сын, и то, что вы любите его, — пришел я ей на выручку.

— Спасибо, да, именно это.

— Скажите, были ли у него какие-то влечения, интересы? — спросил Пэриш.

— Он любил всякие электрические штуковины, электронные устройства. Как-то разобрал наш телефон и попытался собрать его снова.

— И как, получилось? — спросил я.

— Да. Правда, это потребовало некоторого времени. И Ховард очень сердился. Он был... можно сказать, довольно талантливым в этой области... Он собирал радиоприемники и портативные рации. Он всегда был увлеченным радиолюбителем.

— А ему не нравилось наряжаться? Ну, в вашу одежду, например, Ховарда или в какие-нибудь другие костюмы? Устраивать маскарады, одним словом? — спросил Эрик.

— О, ну конечно же. Все это было. А уж Хэллоуин (канун Дня Всех Святых) был его любимым праздником.

— Да кому это вообще может быть интересно? — брякнул Пэриш.

— Мне интересно, — сказал я. — Вальд определенно что-то имеет в виду.

— Что именно?

Я вспомнил, Чет нашел волос с заметным слоем лака. И еще вспомнил — точнее, начал вспоминать — ход собственных мыслей во время разговора с Глазом в доме Джо и Коррин: почему он был так счастлив увидеть в газетах свою фотографию?

— Например, тот факт, что и борода, и эти космы — всего лишь маскировка, — сказал я, глядя на Эрика. — Он носит что-то вроде маскарадного костюма. Он специально покрывает свои волосы лаком, чтобы они... торчали.

Вальд улыбнулся.

— А что, мне представляется вполне вероятным подобное допущение. Кстати, оно и в психологическом плане кажется мне вполне убедительным. Определенная часть того, что делает этот человек, представляется мне неким ритуалом. Он как бы заново восстанавливает, проигрывает сцены детства и полученные в ходе них травмы для того, чтобы выйти из них победителем, а не жертвой. А космы и борода — часть этого ритуала. Скажите, Мэри, у Ховарда...

— Да! У него были длинные волосы, по крайней мере какое-то время, и он всегда носил бороду.

Вальд стрельнул в Пэриша взглядом.

— Имеется и еще одна причина маскарада. Маскарад дает Ингу возможность, позволяет ему вести относительно нормальную жизнь. Он получил работу. Он получил собственную личность. Разумеется, фальшивые. Но в течение дня, пока он еще не Полуночный Глаз, он ходит без бороды и его волосы скорее всего нормальной длины.

— То есть мы заставили весь округ разыскивать совершенно не того человека, так получается? — спросил Винтерс.

— Точно так, — кивнул Вальд. — Полную ему противоположность. Если же вы хотите получить его лицо, попросите художников из отдела экспертизы убрать волосы. Это хоть немного приблизит вас к подлиннику.

В который уже раз меня поразила степень понимания Вальдом сути происходящего — возможно, лишь потому, что понимание это было очень близко к моему собственному.

— Вальд совершенно прав, — сказал я. — В телефонных разговорах его речь почти всегда звучит четко и здраво. И когда он ходит на работу, то наверняка не напяливает дурацкое одеяло. Он оставляет после себя пленки с невнятным бормотанием лишь для того, чтобы мы думали, что имеем дело с каким-то идиотом, переживающим очередной припадок. И подписывается он всегда левой рукой.

Снова воцарилась тишина. Наконец Винтерс встал из-за стола и протянул руку миссис Инг.

— Большое вам спасибо.

Она тоже встала и ответила рукопожатием.

— Как бы мне хотелось быть полностью уверенной в том, что на том снимке изображен именно он, — сказала она. — Мне кажется, это и в самом деле Билли, хотя я по-прежнему не уверена. Разумеется, я очень надеюсь, что это... это... не он.

— Мы будем поддерживать с вами контакт, — сказал Винтерс.

Я тоже встал и проверил время.

— Дэн, я полагаю, миссис Инг лучше бы еще ненадолго остаться.

— Зачем?

— Час назад я разговаривал с Полуночным Глазом. Он сказал, что будет звонить сюда ровно в полдень.

По лицу Винтерса проскользнула кривая ухмылка.

— Прямо сюда?

— Это что-то насчет «сенсационного заявления», — сказал я.

— О Боже! — промолвила Мэри Инг.

— Миссис Инг, не могли бы вы задержаться еще на сорок минут и послушать его голос?

— Ну конечно же.

Затем Винтерс обратился к Пэришу:

— Мартин, пригласи сюда Кэрфакса, чтобы он установил здесь электронный перехватчик. У него будет целых сорок минут, чтобы подключиться.

Пэриш что-то пробурчал себе под нос, кинул на меня испепеляющий взгляд, а потом на Вальда.

— Сейчас же.

— Расс, — сказала Карен, уже держась за ручку двери. — Чет хотел бы, чтобы ты заглянул к нему в лабораторию.

* * *

Как и всегда словно помятый, Чет сидел на своем табурете, а его массивная челюсть стремилась книзу, как если бы не только закон земного притяжения, но и долгие годы знакомства с темными сторонами человеческой натуры тянули ее к земле. Глаза, поблескивающие за толстыми стеклами очков, были, как всегда, остры. Он взглянул на Карен и словно каким-то невидимым сигналом отослал ее из комнаты.

— Садись, — сказал он.

На столе перед Четом стоял магнитофон и возвышалась стопка кассет. Рядом с ними, отдельно, лежала та самая пленка, которую ему дал я. Пока я садился, Чет каким-то унылым, беспомощным взглядом осматривал все это богатство.

— То, что я обнаружил, не доставило мне никакой радости, — сказал он. — Бессмыслица какая-то получается. Причем когда я взглянул на твою находку, как говорится, в более широком плане, то и тогда картина отнюдь не прояснилась. — Он повернулся и в упор посмотрел на меня поверх очков.

— Ученики, постигающие несовершенное знание? — спросил я.

Он снова поднял на меня свои печальные и проницательные глаза.

— Рассел, то, что содержится на этой пленке, вызывает гораздо большую тревогу, чем просто несовершенство наших знаний. Боюсь, вполне возможно, мы смотрим в самое сердце некоего зла. Причем зло это находится совсем близко от нас.

— Ты прослушал мою пленку.

— Да, и мне хотелось бы знать, где именно ты достал ее и почему она не числится в официальном перечне улик.

— Я взял ее из багажника машины Мартина Пэриша. Сингер долго не отводил от меня своего взгляда. Я почти зримо прочитал мысли, метавшиеся в глуби его глаз, и без труда почувствовал за его нарочитой неторопливостью ту расчетливость движений и жестов, с которой Честер Фэйрфакс Сингер систематизировал собранную информацию.

Наконец он кивнул.

— Давай вернемся чуточку назад. Как тебе известно, в нашей криминалистической лаборатории я возглавляю отдел исследования волос и волокон, хотя немало времени провожу также и в других ее отделениях. Получилось так, то ли по причине чьего-то недосмотра, то ли благодаря моему старшинству, а возможно, и большому опыту, что я возглавил все исследования здесь, проводимые ежедневно. Таким образом, я располагаю информацией практически о каждой улике, проходящей через нашу лабораторию, начиная с отпечатков пальцев, образцов спермы, следов почвы на подошвах и кончая отстрелянными гильзами. В итоге. Рассел, я обратил внимание на то, что моя лаборатория занимается расследованием некоего преступления, которое не имеет ни своего досье, ни порядкового номера и о котором вообще не было никакой информации. То есть получается, что некое... высокопоставленное лицо, работающее в этом управлении, занимается расследованием... чего-то... по собственной инициативе. Человек этот не является экспертом в техническом отношении, но тем не менее обладает завидным терпением, когда ему требуется получить достоверные доказательства. На протяжении некоторого времени я пристально слежу за ним — в начале и в конце рабочего дня. Улики включают в себя волосы и отпечатки пальцев, принадлежащие подозреваемому, взятые с места какого-то неизвестного мне преступления, степень тяжести которого я не могу определить. Также там присутствуют соскобы краски, образцы волокон с половика машины подозреваемого, которые соответствуют образцам, взятым, опять же по моим предположениям, — с места совершенного «преступления». Мне удалось установить имя этого подозреваемого, если в данном случае уместен подобный термин. Обо всем этом я пока не рассказал ни одной живой душе, кроме тебя. А теперь, Рассел, сам попробуй назвать имя этого подозреваемого.

— Если не ошибаюсь, их два.

Чет поднял брови и улыбнулся.

— Грейс Вилсон и Расс Монро, — сказал я.

— Насколько мне известно, Грейс — твоя дочь?

— Совершенно верно. Ты расшифровал ту пленку, которую я дал тебе?

Он мрачно кивнул и снова уперся взглядом в явно вызывающую его недоумение кассету.

— Эту запись сделал не Полуночный Глаз. Голос — его. Слова тоже его собственные. Но кассета, которую ты дал мне, представляет своего рода композицию, коллаж фраз с пленок, оставленных в домах Фернандезов и Эллисонов. Я полагаю, тебе это также известно.

— Я был почти уверен в этом. Я запомнил некоторые фразы из тех, что слышал раньше.

— И эта пленка находилась у Мартина?

— Да.

— А сейчас, Рассел, я попрошу тебя быть со мной максимально откровенным — я ведь не утаил от тебя ничего! — и рассказать мне, что, ради Бога, здесь происходит?

— Все очень просто, — сказал я. — Третьего июля Мартин Пэриш убил женщину и попытался создать видимость того, что сотворил это Полуночный Глаз. Но потом он передумал — сам пока не знаю почему — и теперь использует твою лабораторию для того, чтобы сфабриковать дело против Грейс и меня.

Честер слушал меня с неким восторженным, я бы сказал ошеломленным выражением лица, пока я излагал ему мрачные события, разворачивавшиеся две ночи подряд, третьего и четвертого июля. Я рассказал ему обо всем — и о своем желании встретиться с Эмбер Мэй, и о том, что увидел Мартина, выходящего из ее дома и вытиравшего ручку калитки, и об изуродованном теле якобы Эмбер, и о произведенной потом уборке места происшествия, о свежем слое краски, о половике, об исчезнувшем теле, о появлении полуголого Мартина в спальне Эмбер и его утверждении, будто Грейс также была там третьего июля.

Честер внимал мне, как человек, впервые услышавший непроизносимое имя Иеговы. Когда я наконец закончил, он тихо застонал.

— Чем действительно располагает Пэриш? — спросил я.

В глазах Честера заполыхала самая настоящая, неистовая ярость, чего раньше мне никогда еще не доводилось видеть.

— Нет, эту информацию ты от меня не получишь. Ты заберешь назад свою пленку и немедленно покинешь этот кабинет. И я не позволю, чтобы Мартин Пэриш, ты или кто-либо другой использовал мою лабораторию и вообще все управление в личных интересах. И ты, Рассел, и твой капитан — вы оба заставили меня испытать поистине мерзкое чувство. И еще я скажу тебе, прямо сейчас скажу, что до последнего вздоха я буду отстаивать ту высокую репутацию, которой неизменно добивалась эта лаборатория. Мы не намерены попадать в зависимость от вас и ваших примитивных страстей. Вам не удастся использовать нас в своих интересах.

Его подбородок дрожал.

Я был не вправе упрекать Честера ни за его смущение, ни за его вспышку ярости. Единственное, что я мог, — это лишь восхищаться его честностью.

— Рассел, — сказал он. — Будь максимально бдителен. Речь идет о предании человека суду. И я прошу тебя не выдать меня и всего того, что доверил тебе. На каком-то этапе я стану защищать только себя самого и репутацию этого управления.

— Я понимаю.

— Зато я абсолютно ничего не понимаю. А сейчас, пожалуйста, уходи.

* * *

Точно в полдень Полуночный Глаз позвонил шерифу Дэну Винтерсу. Сам Винтерс, Пэриш, Вальд, Карен, Мэри Инг и я слушали его голос по выносному динамику, тогда как Джон Кэрфакс сидел на перехватчике.

— Привет, ребята, — начал он. — Привет, ниггер Дэн. Говорит Полуночный Глаз. Поищите избалованных любимых животных, которые не прочь побаловать всяких извращенцев. Я там приготовил для вас небольшой сюрприз. Насладитесь им во всей его красе и запомните, я не остановлюсь до тех пор, пока последний ниггер, «смазочник»-мексиканец, «чинк»-китаец и жид — все эти жопники и пидоры — не соберут свои манатки и не уберутся из моего дома. На вашем месте я бы напечатал что-то вроде этого. До встречи в аду.

Глаз повесил трубку.

— Что, черт побери, он хотел этим сказать? — спросил Пэриш.

Каньон — понял я.

Кэрфакс изумленно покачал головой.

— Он обошел все системы нашего перехватчика — буквально все. Ума не приложу, как это ему удалось.

Винтерс посмотрел на динамик, потом на Кэрфакса и наконец на Мэри Инг.

— Итак, миссис Инг? — спросил Вальд.

— Это Билли, — сказала она.

— Он имел в виду «Дворец избалованных любимых животных», который находится в Лагуна-Бич, — сказал я. — Это в каньоне.

Глава 19

Шоссе, ведущее в каньон Лагуна, пересекают лишь семь небольших улиц, основная часть которых, в свою очередь, разветвляется на еще более мелкие дорожные «протоки», змейками разбегающиеся в разные стороны и в конце концов теряющиеся среди холмов. По общепринятому мнению, люди, живущие в тех местах, — настоящие чудаки, и я могу повторить это, причем без малейшего желания оскорбить их, ибо сам являюсь одним из них.

История царящего в каньоне беззакония восходит к тем дням, когда бандиты на лошадях охотились за теми, кто пользовался этим путем. В то время путь этот выглядел всего лишь грязной тропой, извилистой и ухабистой, но он был единственной артерией, связывающей город с глубинными районами острова.

Много позже, примерно в шестидесятых годах, в Вудлэнде основалось братство Тимоти Лири, люди которого развозили по всему континенту тысячи и тысячи таблеток ЛСД. В конце концов Лири был арестован патрульным полицейским из Лагуна-Бич, что и привело к раскрытию сети его операций, а его самого за решетку.

Патрульный же после этого стал очень хорошим начальником местной полиции. Лири, конечно, и поныне остается ярким примером злостного врага правопорядка, и его имя регулярно упоминается в лекциях, которые читают студентам колледжей.

Позже противозаконные традиции каньона трансформировались в приглушенно-подозрительное отношение его жителей к властям, в колючий тон независимости и гордости по поводу того, что «мы-де живем не в городе».

Прошло всего четыре года с тех пор, как мы, обитатели каньона, позволили властям превратить нас в свою вотчину, хотя и этот шаг был совершен не без бесконечных, казалось, заседаний, бесконечных торгов за различные «уступки». Теперь каньон — одно из немногих в Лагуне мест, где жизнь пока еще по карману художникам, а ирония судьбы заключается в том, что процветающий город гордится — кстати, с немалой выгодой для себя — своей колонией представителей искусства.

В каньоне — мешанина всевозможных построек, если судить по стандартам Апельсинового округа. Пещероподобные дома соседствуют с храмом Свидетелей Иеговы. На ровных настилах стоят дорожные фургоны, скрытые эвкалиптами, и рядом — дорогие особняки. Художники живут дверь в дверь с налоговыми инспекторами. Есть и семейные люди, и парочки «голубых», и лошадники, и любители птиц, и мастера по выращиванию бонсаи, и даже коллекционеры змей — в общем, все в нашем каньоне дружелюбно, неназойливо, уединенно и необыкновенно. Вдоль узеньких улочек теснятся вереницы ветхих коттеджей, каждый размером действительно не больше комнаты, но сдаются они за относительно невысокую плату и дают желанное уединение.

Мне хочется сказать, что, пока мы поднимались по крутой, извилистой дороге, именуемой Тропой Красного Хвоста, я ощущал людей, живших в разбросанных вокруг домах, своими соседями, чувствовал родство с ними и верил в то, что мы создали прекрасную общину, если вообще может существовать такое понятие, как «община».

Неожиданно я задал себе вопрос: а не выбрал ли Полуночный Глаз это место исключительно из-за его близости к моему дому, не хотел ли таким образом показать мне, что с необычайной легкостью может нанести следующий свой удар именно здесь, чуть ли не на заднем дворе моего дома?

Безличных жертв вообще не бывает, но в каждом из обитателей этого каньона есть частица меня самого. И в этом смысле Глаз рассчитал правильно: я почувствовал ответственность за каждого из них. И — желудком ощутил непередаваемый ужас, когда представил себе жуткую картину разгрома «Дворца избалованных любимых животных». Его владельцы — Элси и Леонард Штейн — очень добрые люди. Помогают всем, кто просит их. И как-то нам помогли — взяли на себя заботу о любимой собачке Изабеллы, когда мы уезжали в Мексику.

Почему-то, поднимаясь по крутой дороге, я вспомнил — со всей отчетливостью, — что миссис Штейн носила на шее цепочку с маленькой звездой Давида.

* * *

Многое можно сказать о благодати забвения, хотя я действительно почти ничего не забыл из того, что увидел во «Дворце» по адресу — 1871, Тропа Красного Хвоста, Лагуна-Бич, в два часа тридцать пять минут пополудни, в среду седьмого июля. Не забыл, нет. Разве что... несколько отредактировал. Организовал. Выстроил.

Я и по сей день помню каждую деталь этого страшного преступления, хотя едва ли эти воспоминания могут оказаться полезными в жизни — скорее вредными.

Время от времени та или иная деталь — например, настенный календарь в прихожей с изображенной на нем июльской собачонкой (болонкой), к которому прилипли кусочки человеческого мозга и закрыли даты 17, 18, 24 и 25 июля, — выскальзывает из памяти и ее приходится загонять обратно, как сбежавшую кобру в коробку. Но бывает, хоть и редко, что эти детали умудряются выбраться наружу все сразу. И тогда меня охватывает отчаяние.

Так что потерпите немного, мы вместе вспомним некоторые трагические картины, похороненные в моей памяти, но порой оживающие с неумолимой силой. Я так и унесу их с собой в могилу.

Такую, например, как тело женщины (Элси Штейн, пятидесяти одного года от роду), распластавшееся, словно куча лохмотьев, в углу приемной за письменным столом — лицом вниз, череп размозжен и опустошен, цепочка по-прежнему на шее, но золотая звезда утопает в красно-черной луже, по которой от крутящегося на потолке вентилятора пробегает легкая рябь. Все это освещено настольной лампой, продолжающей гореть днем.

Или такую, какая застыла в первой комнате слева по коридору, на двери которой написано — «Только для очень важных крошек», где прямо в центре на полу сложены в виде треугольного колодца тела маленьких собачек, а на вершине — пудель и миниатюрная такса. Шпиц выпал из общей конструкции и откатился в сторону... Сладковатая смесь запахов мочи и крови кружит голову.

Или такую... какая открывается в комнате под названием «Кошкин дом». Шесть обитательниц ее — две полосатые, одна сиамская, две ситцевые и одна черная — распростерлись в углу с такой кошачьей грацией, что, если бы не их размозженные головы, можно было бы подумать, что они — спят, а не расстались со своими шестью, а может, и с пятьюдесятью четырьмя жизнями[7].

Или такую... которая возникает перед домом, где над дверцами выстроившихся в ряд собачьих конур — шести по одной стороне от цементной дорожки, шести по другой, — висят, подобно сохнущим на цепочках полотенцам, более крупные собаки, избитые, сочащиеся кровью. Шлепок каждой капли крови о цемент слышен отчетливо и тут же отдается эхом. Все капли сливаются в узенький ручеек, и он бежит по водостоку, что прорыт вдоль каждого из рядов, и забивает невидимыми красными и черными частицами осадка круглые зарешеченные отверстия, в которые упираются водостоки.

Или такую... какая открылась нам в притулившемся под эвкалиптами, непосредственно за конурами, желтом домике, приземистом и изящном, с крыльцом, украшенным анютиными глазками и гвоздиками, растущими в горшках. Дверь в него распахнута настежь, а в спальне — лицом вниз — лежит, раскинув руки, подогнув под себя тонкие белые ноги, голый Леонард Штейн (ему всего лишь пятьдесят шесть лет) и все еще сжимает длинноствольный револьвер тридцать восьмого калибра. От его головы тянется слегка мерцающая, удивительно ровная цепочка черных муравьев, которые исчезают с награбленной добычей в щели между половицами.

Или такую... какая явилась нам на кухне, в узком пространстве между стеной и холодильником. Собачка-полукровка Дорси чудом избежала бойни и теперь, одинокая, жалобно скулит. Дрожащую, несчастную, с немалым трудом рукояткой половой щетки извлек из щели не кто иной, как мужественный Мартин Пэриш, чуть ли не шепотом оповестивший всех, что эти звуки сведут его с ума.

Впрочем, в этой ситуации все прекрасно понимали состояние Мартина, ненадолго вынырнувшего из гнетущей пучины смерти и столкнувшегося с очумелыми воплями единственного оставшегося в живых существа.

Или такую... как — большая людская толпа, собравшаяся часом позже у ленты, натянутой полицией поперек дороги от мирта к тополю, обозначившей границу между живым миром и местом преступления. На лицах людей — один лишь страх, ибо все они прекрасно понимают, что именно произошло по другую сторону ленты. Мрачны и подавлены старые, невзрачные супруги. Мальчик, лет десяти, горько плачет и беспрестанно повторяет один и тот же вопрос: где сейчас Тигр и как он чувствует себя? Его мать — застыла в безмолвной позе ужаса, одна рука прижата ко рту, как бы сдерживает готовый вырваться крик, другая лежит на светлой, цвета бледных кукурузных рылец, голове сына.

Или такую... изумившую меня, как — масса моложавых женщин и пожилых мужчин, в синих майках с надписями «ГРАЖДАНСКАЯ ГРУППА ПОДДЕРЖКИ» и личиком Кимми Вин на груди, портативными рациями в руках. Совершенно явно, каждый из них понимает, как ненужно, как второстепенно, как нелепо, как абсурдно их участие в этой группе поддержки и как сильно, хотя и без их вины, бьет по нервам окружающих само их присутствие. На их лицах без труда можно прочитать страдание и стыд, смешанные со слабо искупляющей их бездействие решимостью лезть на рожон, стоять до конца, сделать все, что в их силах, пусть даже не более того, как стать свидетелями собственного великого бессилия и признать, что путь их в этой битве — бесцелен потому, что от них отвернулся Господь, который — как они верили — должен был бы поддержать их.

Или такую... как — не похожие на себя — Винтерс и Вальд с пепельно-серыми лицами, застывшая на ступеньках заднего крыльца Карен Шульц, с закрытой руками головой, с локтями, упершимися в колени, со вздрагивающей спиной.

Или такую... как — свирепо режущий небо вертолет, который, кажется, не производит никакого впечатления на грифов, спустившихся на более низкую орбиту, так что их тени, мечущиеся по земле, приобретают особую отчетливость и даже позволяют разглядеть темные контуры крыльев, падающих поперек дороги и — углами — на стены старого дома, застывающих на деревьях лишь для того, чтобы снова сорваться и снова закружить над местом катастрофы.

Или такую... как — Лабрадор, о которого я чуть не споткнулся в дальнем конце огороженной территории, где среди кустарника стоит маленький домик: животное жестоко избито, но все еще дышит, правда очень судорожно. Оно слишком искалечено, чтобы делать что-нибудь еще. Гладкие зубы старого пса кроваво маячат в раскрытой пасти, и капли крови еще посверкивают вокруг ствола могучего дуба.

Или такую... как... сам я. Буквально рухнул на землю рядом с этим дубом — отказали ноги. Они болели, казались старыми и не могли больше держать меня. Долго сидел я так, поскольку совершенно точно был уверен в том, что это — единственное, что я мог тогда сделать, и сделать хорошо.

Глава 20

Чуть позже, на дрожащих ногах, содрогаясь от отвращения, бушующего в моем сердце, я вернулся домой. Встретила меня Грейс. На ней был фартук Изабеллы, тенниска и шорты.

— Бог мой, Рассел, да ты же весь серый! — сказала она. Кажется, я ничего не ответил ей. Налил солидную порцию виски со льдом, прошел в свой закуток и закрыл дверь. Там я уставился в окно. И глядел, пока не зарябило в глазах.

Просмотрел пачку корреспонденции, которую Грейс положила на мой письменный стол, — обычный набор счетов и рекламных буклетов, а также довольно серьезного вида конверт от Тины Шарп. Не распечатав, положил его к неоплаченным медицинским счетам.

Прошло не меньше получаса, прежде чем я почувствовал себя способным взглянуть на другое человеческое существо. У меня было такое ощущение, будто мою душу протащили сквозь канализационную трубу.

В конце концов я вышел в гостиную.

Грейс, с голыми ногами из-под фартука и с деревянной ложкой в руке, очень напоминала рекламу или заставку к разделу журнала для мужчин — «Секс на кухне». Когда я увидел свою дочь, сработало подсознание — открытками из ада в мозгу замелькали разные ракурсы Элси Штейн.

— Что случилось? — спросила она.

— Погибли люди и много животных.

— Вот почему вертолеты разлетались?

— Да.

— Ужасное, должно быть, зрелище.

— Да, девочка, ужасное.

Я плеснул в стакан новую — щедрую — порцию виски и ушел в кабинет.

Позвонил мой отец, сказал, что Эмбер уехала против его воли. Она утверждает: по каким-то неотложным делам. Судя по его словам, она была спокойна и, похоже, совершенно не боялась остаться одна.

— Извини, Расс, что так получилось. Я был немного под мухой, когда она уезжала.

— Ну теперь-то что говорить об этом. Тут уж делу не поможешь.

— Судя по твоему голосу, случилось что-то ужасное? — спросил он.

— Свой очередной удар Глаз нанес здесь, в каньоне.

— Ты знал этих людей?

— Ну вроде того.

— Мне приехать к тебе?

— Жди Эмбер. Пока, пап.

Первым делом я написал статью про Инга, основываясь на разговоре с Мэри Инг: она опознала его по фотографии и узнала голос, прозвучавший в кабинете Винтерса из телефонного динамика, он принадлежал ее сыну — Вильяму Фредерику.

Часом позже была закончена и статья про последние зверские деяния Полуночного Глаза. Она была буквально исторгнута из меня, как рвота, и я чувствовал себя точно так, как чувствуют себя после самой настоящей рвоты, когда испачкаешься в ней целиком. Оба материала отправил по факсу Карле Дэнс и Карен Шульц.

Приготовил себе очередную порцию спиртного и уселся на веранде.

Над головой в небе, ревели два вертолета, принадлежащие управлению шерифа, и один позаимствованный у ньюпортской береговой полиции. Гул их винтов носился между холмами каньона. Еще две «стрекозы» местной телекомпании зависли низко над землей, делая обзорные снимки для семичасовой передачи новостей.

Позвонила Карла — уточнить некоторые факты: сколько собак висело вдоль дороги, когда Инг окончил школу — в семьдесят втором или в семьдесят третьем — и кто такой Тигр — собака или кошка? По ее словам, ей еще не доводилось читать столь безупречного репортажа с места происшествия и мне за него даже обломится премия.

Лед в моем виски окончательно растаял, а я все еще чувствовал себя больным.

Грейс вскоре присоединилась ко мне — устроилась в тени, хотя само понятие «тень» — весьма условно, когда прибитый к стене дома термометр показывает сто два градуса.

Над головой продолжали жужжать вертолеты.

Грейс была очаровательна и — спокойна. Я чувствовал, ей хочется как-то развеять мое мрачное настроение. Она заметила, что лед в моем стакане растаял, взяла у меня стакан, принесла из дома свежую порцию.

Она не проронила ни слова, пока я рассказывал ей про события на Тропе Красного Хвоста.

Сейчас я даже и не помню, что именно говорил ей.

Закончив рассказ, я наконец ощутил голод — аппетит разгорелся, хотя во рту окончательно пересохло, а лицо покрыла холодная испарина.

Через открытую дверь до меня доносился бубнящий голос теледиктора, сообщавшего о последних злодеяниях Полуночного Глаза в Лагуна-Бич.

Я закрыл глаза, сквозь сомкнутые веки увидел плавающий оранжевый диск солнца и постарался сосредоточиться на медленном и каком-то гулком биении собственного сердца.

— Скажи, Грейс, тебе никогда не хотелось, чтобы что-то большое, вроде Бога, ухватило тебя за пятки парой щипцов и опустило бы во что-то мокрое, вынырнув из чего ты снова почувствовала бы себя чистой и свежей?

— О да. В моем представлении это «что-то» — вроде ртути, такое же серебристое и нежное, оно способно проникнуть в твое тело, а потом через поры выйти обратно и унести с собой все уродливое и мерзкое.

— Да.

Сидя все так же с закрытыми глазами и опершись затылком о твердь красного дерева дома, я нащупал руку Грейс и сжал ее. В отличие от раннего утра пятого июля, когда рука ее была жестка и неподатлива, сейчас она показалась мне нежной и доступной, и я не почувствовал с ее стороны ни малейшего желания отдернуть ее.

В тот момент эта рука казалась мне единственной по-настоящему драгоценной вещью на свете.

В какое-то мгновение она все же напряглась.

— Не убирай, — попросил я.

Рука слегка расслабилась и осталась в моей — плотно прижатая.

— Грейс, мне нравится звук твоего голоса. Расскажи мне какую-нибудь приятную историю, ну, про луга, озера или что-нибудь такое... в общем, о чем-нибудь счастливом, что было в твоей жизни.

— Ну... хорошо, Рассел. Но... только я не знаю ни одной счастливой истории в своей жизни.

— Неужели ни одной?

— Правда, не знаю.

— Ну тогда сама придумай.

— Не могу.

Солнце продолжало горячо ласкать мои веки. И шум транспорта из каньона немного поутих — по-видимому, Винтерс перекрыл дорогу в тщетной надежде перехватить Полуночного Глаза или — по крайней мере — какого-нибудь очевидца случившегося.

Виски продолжало хозяйничать в моей крови, но было совершенно не способно ни подбодрить меня, ни хотя бы успокоить.

Я думал об Изабелле и об операции, назначенной на завтрашнее утро.

Потом стал думать о жизни без нее. Получалось так, что уж тогда-то в моей жизни совсем не к чему будет стремиться.

— Ну... расскажи мне о себе и о своей матери, — сказал я. — Необязательно, чтобы это была счастливая история, просто правдивая.

Грейс вздохнула, и ее рука снова напряглась. Я сжал ее еще крепче.

— Что бы ты хотел узнать?

— Я не понимаю, почему ты так боишься ее?

— Есть очень много вещей, которых ты не понимаешь.

— И все же почему? Ну хоть что-нибудь скажи. Позволь мне слышать твой голос.

— Ну что ж... Рассел. Пожалуй, тебе следует знать, что Эмбер по своей натуре — законченная эгоистка. В то же время она чертовски не уверена в себе, постоянно в себе сомневается. Чем больше я взрослела и созревала, тем сильнее она ощущала во мне соперницу. Это явилось для меня открытием — в мои тринадцать лет моя собственная мать ревнует ко мне мужчин.

Рука Грейс снова напряглась, но я — не отпустил ее.

— Ревнует? — Перед глазами снова замелькали жуткие картины из «Дворца избалованных любимых животных», и голос Грейс показался мне единственным противоядием против них. — Я бы хотел, чтобы ты объяснила мне это.

— Ну, например, как-то осенью мы обе приглянулись одному очень симпатичному молодому официанту парижского ресторана. Он был просто потрясен возможностью обслуживать наш столик — это чувствовалось хотя бы по тому, как он откупоривал бутылку с вином. И почти сразу стало ясно: заинтересовался он именно мной. Следуя своей манере континентальной псевдоизысканности, Эмбер пригласила его — Флорента — на вечеринку в наш номер, которую она устраивала в пятницу вечером. Пока остальные гости развлекались в ее обществе, мы с Флорентом чудесно поговорили на балконе. Он признался мне: до встречи со мной он еще никогда в жизни не был так поражен женской красотой. Я сказала ему, что поняла это и буду ждать его звонка завтра вечером. Тебе не кажется, звучит совсем как у Эмбер — «ждать его звонка»? Все это... так очевидно, так предсказуемо... На следующее утро Эмбер вручила мне билет на самолет до Апельсинового округа, где меня встречал Мартин. До сих пор звучит у меня в голове ее фраза: «Никогда, никогда, вовеки, не пытайся снова встать между мной и одним из моих мужчин. Я тебя не шлюхой воспитала». Она сказала это с заднего сиденья машины, когда я выходила в аэропорту де Голля. Никогда не забуду... агрессию... в ее глазах и голосе.

Я услышал стрекот винтов вертолетов прямо у нас над головой.

— Трудно поверить, что Эмбер увидела в тринадцатилетней девочке свою соперницу.

Грейс с неожиданной силой сжала мою руку.

— Первый ключ к пониманию других людей, Расс, заключается в том, чтобы помнить: другие люди думают не так, как думаешь ты. И, если ты не готов к тому, чтобы с должным уважением отнестись к моему рассказу, то и не надо было ни о чем спрашивать.

— Критика принимается. Продолжай.

— Чуть не силой она запихнула меня тогда в самолет. Без слова объяснения, если, конечно, не считать кудахтанья о ее мужиках. Этот пример, так сказать, типичное явление. Было что-то безжалостное в том, как она таскала меня с собой по свету, словно я была для нее каким-то украшением. При этом я все же пыталась понять ее. Я многое прощала ей — старалась подвести рациональную базу под ее поведение, постоянно повторяла себе, что такая уж она есть. Вообще-то, Расс, по натуре я незлопамятный человек, и все же... когда... тот толстяк и его приятель, с ежиком на голове, привезли меня полюбоваться красотами пустыни, я сломалась окончательно. Я была в ужасе. Я поняла, что меня... ненавидят.

— Прости, не понял.

По тому, как долго тень от ее волос заслоняла мне солнце, я догадался: все это время Грейс смотрела на меня.

— Ну что там понимать, Расс, с этой поездкой в пустыню все оказалось очень даже просто. Толстяк и этот, с ежиком, — они называли друг друга Сэм и Гэри — встретили меня однажды вечером после работы. У Гэри был револьвер — кажется, «глок» девятнадцатого калибра. Произошло это около восьми недель назад. Они засунули меня на переднее сиденье красного «бронко» и зажали между собой. На заднем же сиденье сидела гончая — громадная и страшно слюнявая. Кличка — Текс. Смешно, не правда ли? Пару часов мы ехали в полном молчании и в той вони, которая исходила от тела Сэма. Никаких лапаний и сомнительных намеков не было, и я начала уже думать, что, возможно, обойдется без изнасилования. В районе Джошуа-Три мы свернули на грязную проселочную дорогу в пустыню. Они выволокли меня наружу, правда, сделали это, насколько я помню, довольно мягко, после чего повалили на землю и стали тушить о мои ступни свои сигареты. Дабы успокоить меня, Гэри разрешил мне поцеловать его башмак. При этом ни один из них не сказал ни слова. Хотя нет, они все же произнесли одну фразу, в которой, собственно, и заключалась цель всего мероприятия. Гэри сказал дословно следующее: «Веди себя немного поуважительнее, иначе останешься без денег». Эмбер частенько угрожала мне тем, что вычеркнет из своего завещания. В общем-то, к двадцати одному году мне должна обломиться кругленькая сумма. Вот она и использует свои денежки на манер клея, с помощью которого сможет — так она думает — восстановить наш союз.

На самом же деле мне вовсе не нужны ее деньги. Я могу работать. У меня есть кое-какие накопления. Это чем-то напоминает историю с той дурацкой нэцкэ, которую я, по ее мнению, у нее украла. Сначала она что-то выдумывает, а потом сама же начинает реагировать на собственные иллюзии. Порой она до смерти меня пугает. Впрочем, именно это ей и надо.

— То есть что, запугать тебя? Но для чего?

— Чтобы я полностью подчинилась ей. Чтобы постоянно разговаривала с ней. Звонила ей. Чтобы упрашивала ее снова впустить в свое сердце. Бог мой, я даже и не знаю. Спроси ее. Я пыталась и... больше уже не могу.

Она пристально смотрела на меня. Ее лицо попало в фокус, и на нем застыло выражение, очень похожее на гнев. Зрачки сузились, и я ощутил бездну в их глубине, словно один пласт наслаивался на другой: страх и смелость, правда и ложь, юность и зрелость — все в ее жизни, все прожитые ею годы собрались в одну точку в тот момент, когда она осознала, что мать предала ее. И я понял: для моей Грейс больше уже не существует на земле такого места, где она могла бы упасть и не ушибиться, иметь надежду спастись. Казалось, она, подобно балерине, танцующей на пуантах, балансирует над пропастью, и речь теперь идет уже не о том, что она может упасть, а о том, когда наконец она устанет и упадет. Я ощутил в себе в тот момент ту же зияющую рану, которую оставила в ее теле Эмбер, — то осквернение, которому она подвергла мою дочь, ранило и лично меня.

Если человек и в самом деле способен почувствовать, как в его сердце образуется трещина, то это именно то, что ощутил я в ту минуту.

Прямо над нашей головой, низко, жужжал вертолет — оглушающе, аж стекла звенели.

— Можно мне взглянуть на раны на твоих ногах?

— Как все же приятно, Расс, лишний раз увидеть, что ты доверяешь мне так же, как и Эмбер.

— В таком случае просьба отменяется. Я верю тебе и полностью полагаюсь на твои слова.

— Ну ладно. Тебе и в самом деле надо это видеть.

Она наклонилась, расшнуровала свои теннисные тапочки, сдернула носки и продемонстрировала сначала левую ступню, а потом правую. Пятна поврежденной кожи, рубцы от заживления сожженной плоти казалось кричали от боли. На каждой ноге — ровно по семь ожогов.

— Было так больно, что я скрежетала зубами и сломала три коренных. Если хочешь, можешь взглянуть на новые коронки.

— Почему же ты ко мне не пришла?

— Подумала, справлюсь с этим сама, Рассел. Мне ведь не привыкать самой разрешать свои проблемы. А в общем-то, я пыталась. И до сих пор пытаюсь.

— Могу я тебя обнять?

— Да.

Она прильнула ко мне, уткнулась в изгиб моей шеи. Правда, плакала она недолго и не так уж горько. Молча. Через несколько минут, когда немного успокоилась, встала, прошла в ванную, высморкалась и снова вернулась на веранду.

— Сегодня вечером мне так хочется помочь Изабелле, — сказала она. — Для меня это будет шансом сделать что-нибудь доброе.

— А мы и сделаем для нее кое-что доброе, — сказал я. — Она — самая красивая женщина на земле.

— Красивее даже, чем Эмбер?

— Девочка, их даже сравнивать нельзя.

— Расс, а я тоже люблю ее.

Она посмотрела вдаль каньона, проследила полет вертолета — как низко летит он над холмами.

— Знаешь, Расс, мне очень не хотелось усугублять твое горе, взваливать на тебя новые проблемы. Но я боюсь свою мать и всего того, что она еще может сделать со мной в любую минуту или что ее... дружки могут для нее со мной сделать. Прости за то, что усложнила тебе жизнь. И еще мне очень хотелось бы, чтобы дочь тебе попалась получше, чем я.

Зазвонил телефон. Грейс оказалась настолько любезна, что ответила, и тут же передала трубку радиотелефона мне.

— Дэн Винтерс, — сказала она.

— Привет, Дэн.

— Ш-ш-ш-ш... снова одурачил. Если захочу, могу подражать голосу даже этого ниггера. Ну как, сработал перехватчик?

— Я же говорил тебе, мы решили не пользоваться им.

— Ну ладно, разговор у меня короткий. Я хотел узнать, что ты подумал о моем заявлении?

— Я надеюсь, тебя повесят за него.

— Эрекция и оргазм в момент смерти. Все лучше, чем смертельный укол.

— Ну что ж, Билли, отличная работа.

Последовавшая за моими словами пауза оказалась довольно долгой.

— Ч-ч-что?

— Вильям Фредерик Инг. Билли. Сумасшедший Билли.

— Объяснись.

— Билли, можешь считать себя утопленником. Нам удалось идентифицировать тебя по фотографии и по голосу. И потом... в доме Виннов ты оставил четкий отпечаток правого указательного пальца. — Последнее, конечно же, было чистой ложью. — Нам понадобилось всего лишь два дня, чтобы ухватить тебя за задницу. И никакой ты не Полуночный Глаз. Ты всего лишь маленький, толстый, эгоистичный мальчишка, к тому же покусанный собственными псами. Тебя отшлепали за то, что ты влез в спальню, когда они занимались этим самым... Ты считаешь себя великим расовым чистильщиком, а на самом деле ты всего лишь мелкий жулик. Завтра в это время все в округе будут знать, кто ты на самом деле.

И только теперь я услышал его дыхание — поверхностное, учащенное шипение, донесшееся с другого конца провода.

— Т-т-ты не можешь этого написать. Я з-з-запрещаю тебе делать это.

— И что же ты предпримешь? Опять убьешь кого-нибудь?

— Да! Да! Я с-с-сделаю нечто настолько ужасное, что ты даже не поверишь, что такое возможно. И это, Монро, будет уже на твоей совести. Если ты выдашь свою информацию, именно на тебя, прямо на тебя, ляжет ответственность за то, что я сделаю в следующий раз. Я категорически запрещаю тебе делать это. Поговори с Винтерсом. Поговори с В-в-вальдом. Поговори с Пэришем. Скажи им: они не имеют права опубликовывать эту ложь. Я — Полуночный Глаз! И если ты напишешь что-нибудь другое... моя реакция будет с-с-страшной.

— Ох-ох, к-к-как мне страшно.

— Ну что ж, тогда поговори со своей душой, когда я сотворю нечто невообразимое. Теперь все в т-т-твоихруках!

— Охолонись, парень! Возможно, я и смогу тебе немного помочь. Если ты поможешь мне, возможно, эта статья и не будет опубликована. Но только — может быть.

Последовала долгая пауза. Я услышал, как его дыхание стало замедляться.

— Ты говоришь об Эмбер Мэй?

— Именно.

— Пэриш пытался у-у-убить ее.

— Я это и сам знаю. Сначала он хотел выдать это за дело твоих рук. Теперь пытается свалить на меня. Но сделать это ему непросто — репутация, семья и все такое. Скажи, почему он вообще идет на подобный риск?

— Ни на что он не идет.

— Не понял.

— Он будет подгребать под тебя, но не воспользуется имеющимися у него... доказательствами, если только ты сам не станешь угрожать ему.

— То есть он что, блефует?

— Отчасти.

— А зачем ему все это?

— Ш-ш-ш. Не исключено, он попросит тебя сделать для него что-нибудь этакое, что-то такое, что ему позарез нужно. Вот тогда он и обратится к тебе.

— Что, например?

— Ну это же очевидно. Хочешь поймать свинью, думай как свинья. Напечатай свою статью и поймешь: я заставлю тебя пожалеть об этом!

Он с грохотом бросил трубку на рычаг. Эхо удара все еще колыхалось в моем ухе, когда я нажал кнопку «стоп» и перезвонил Кэрфаксу.

— Опять незарегистрированная линия, — сказал тот. — Все, что мы смогли узнать, это зональный код, он — наш. Звонок из наших мест. Ничего не понимаю.

— Значит, он использует шифратор.

— Можно было бы справиться с этим... Время у нас, в общем, было, но номер засечь мы так и не смогли.

— Джон, но ведь не может же он, черт побери, звонить ниоткуда.

— Разумеется, не может. Просто ума не приложу...

— Соедини меня с Дэном.

Винтерс проинформировал меня о том, что Пэриш и Вальд слушают меня по выносному динамику.

— Инг говорит, если мы обнародуем его имя, он сотворит что-то особо мерзкое.

— Этого ни в коем случае нельзя допустить, — сказал Вальд. — Надо играть как-то не так.

— А по-моему, парни, вы все с ума посходили, — прервал его Пэриш.

Минут через десять мы все же приняли решение. Вальд и я одержали верх над Пэришем. Винтерс в конце концов решил попридержать статью с идентификацией Глаза, возможно, чтобы попробовать повлиять как-то на него, когда он позвонит снова.

— Пора прекратить нянчиться с этим гадом, — резко сказал Мартин. — Мы знаем, как он выглядит. Мы знаем его имя. Боже Святый, Дэн, ну чего же еще можно ждать9

— Мы должны остановить его, и это все, — стоял на своем Вальд. — А этого достичь будет невозможно, если мы станем дразнить его. По крайней мере сейчас нужно переждать. Всему свое время.

— В самом деле? И сколько еще людей должно погибнуть?

Глава 21

Часом позже вертолеты все еще кружили в воздухе: Мы отправились забирать Иззи. В северном направлении шоссе оказалось опять перекрытым. Парни с шерифскими значками пристально всматривались в лица водителей бездействующих машин, между которыми с кипами листовок в руках сновали добровольцы группы поддержки. Ни о каких «постах трезвости» речь на сей раз не шла, все в открытую искали Вильяма Фредерика Инга.

У обочины стояло несколько автобусов ТВ и центральных газет. Репортеры опрашивали случайных прохожих из числа жителей каньона, брали интервью у полицейских. Сумели поговорить даже с нашим мэром. Он щурился от ярких лучей софитов, на его лице застыло выражение потрясения и гнева.

Движение — в город — было полностью перекрыто, ревели клаксоны, шипели радиаторы, грелись кондиционеры, грохотали магнитофоны, из раскрытых окон выглядывали лица одурманенных жарой людей. А жара и не думала спадать. Хотя солнце и уходило на запад, оно оставляло за собой пронзительно чистое, чуть ли не отполированное небо.

Грейс обмолвилась, что ей жаль этого самого Билли Инга. Я порекомендовал ей приберечь свои симпатии для более подходящего объекта. Пожалуй, это были единственные слова, которыми мы обменялись с ней на всем пути до Сан-Хуан-Капистрано.

Через полчаса Джо провел нас в гостиную своего дома, отошел в сторону, и мы увидели Изабеллу. Она смотрела на меня сияя. Ее дорожная сумка была упакована и стояла рядом с креслом. Тут же возвышалась палка. Изабелла надела новую одежду — просторную тенниску, украшенную псевдодрагоценными стекляшками и блестками. Парик был тщательно причесан и уложен, ресницы и щеки подкрашены, губы алели от яркой помады. Встретившись со мной взглядом, она сказала:

— Привет, маленький.

— Ты... — промолвил я и опустился около нее на колени. Заключил ее в объятия.

— Сегодня я возвращаюсь д-д-домой! — возвестила Изабелла.

— Очень уж долго тебя не было.

За моей спиной Грейс и Коррин знакомились друг с другом.

Странно все же, моя дочь ни разу, оказывается, не встретилась с родителями моей жены.

— Какая красивая блузка! — заметила Грейс.

Наступила неловкая пауза, которую нарушил Джо.

— Чай? Пиво? — спросил он.

— Нет, — сказала Изабелла. — Нет. Мы... мы... мы уже едем!

— Часа три назад начала собираться, — сказала Коррин. — А уж радовалась, словно ребенок, отправляющийся в «Диснейуорлд»!

Иззи покачала головой и двинулась к выходу.

— Даже б-б-больше того, мам.

— Она приготовила для тебя сюрприз, — чуть ветревоженно, как мне показалось, сказал Джо.

— О нет! — воскликнул я, мгновенно вспомнив, как Иззи обрушивала на меня грандиозные проекты по усовершенствованию нашего быта: до того стремительно, что я едва успевал от них уворачиваться. Она называла их сюрпризами.

— О да! — сказала Изабелла. — Но сначала д-д-домой.

Потом она долго обнималась и нежно прощалась с Джо и Коррин, словно расставалась с ними навсегда.

И вдруг с пронзительной ясностью я увидел в ее лице страх, что в самом деле это может быть так. Я отвел взгляд.

* * *

Наш дом.

Она колесила по первому этажу, прикасалась к знакомым предметам, периодически издавая удивленные, восторженные, удовлетворенные восклицания. Казалось, она ослеплена — словно присутствует при сотворении мира.

Открыла дверцу холодильника и ознакомилась с его содержимым.

— А кто мясо т-т-тушил?

— Я, — ответила Грейс. — Хочешь попробовать?

— Может быть, п-п-попозже.

На лифте Изабелла поднялась к себе в спальню. Сие хитрое приспособление исторгло из себя привычные скрипы-постанывания. При этих звуках я внезапно осознал, как же мне недоставало их в эти последние несколько дней.

Она продолжала осмотр дома. Немного постояла перед нашей свадебной фотографией. Погладила полированное дерево своего пианино. Легко прикоснулась к хрустальной колибри, отчего та качнулась.

Я услышал голос Грейс, тихо разговаривающей с кем-то по телефону.

— Мне ж-ж-жарко, — сказала Иззи.

— Сегодня больше ста градусов. Ну что ж, любовь моя, с возвращением тебя.

— Я люблю этот д-д-дом. И никогда больше не убегу из него.

Она потянулась к сумке, привязанной между ручками кресла, извлекла из нее маленький комок черной блестящей материи и протянула его мне. Я развернул его. Это был купальник.

— А сюрприз мой в том, что т-т-ты повезешь меня купаться. И тогда з-з-завтра все изменится.

В ее лице светился целый мир надежды, вместе со страхом, и все это отозвалось в моей груди сильными, жесткими ударами сердца.

Она улыбалась и пристально всматривалась в мои глаза.

— А что, неплохая идея, п-п-правда? Н-н-но, Расс, в-в-ведь и в самом деле может же получиться так, что я проснусь завтра и превращусь в с-с-сопливый овощ. Даже доктор Н-н-нессон сказал это, хотя и другими совами... словами. Поэтому я и хочу п-п-поплаватъ.

— Поплавать? Но где?

— Глупенький, да в океане же!

— Вот это да! Малышка, но там — волны.

— Я с-с-специально звонила в службу морского контроля. Никаких в-в-волн. Вода — семьдесят три градуса. В общем, я хочу к-к-купаться.

Молча она продолжала смотреть на меня, но от ее лица исходили волны столь сильного чувства, что они проникали в меня.

Я понимал, на самом деле Иззи боится операции гораздо больше, чем показывает, и ей необходимо съездить, может быть, в последний раз, к своему любимому океану на тот случай, если завтра, после операции, она проснется в еще более тяжелом состоянии или — не проснется вовсе.

— Грейс может с нами поехать? — спросил я.

Она улыбнулась.

— Ну конечно.

— Что ж, тогда давай надевать купальник.

— Нет, я х-х-хочу, чтобы Грейс помогла мне.

Грейс уже стояла на верхней ступеньке лестницы.

— По возможности никогда не позволяй мужчине одевать тебя, если можешь справиться сама, — сказала она. — А то твой муженек обязательно наденет на тебя купальник шиворот-навыворот.

Все рассмеялись. Даже мне удалось сделать это.

* * *

Вода прохладно разбивалась о мои ноги, пока я проносил Изабеллу через скалистый разлом Центрального пляжа.

Вечер оставался жарким, и в тот момент, когда я наклонился, чтобы опустить Иззи, вода показалась мне теплой и гостеприимной.

Иззи громко стонала, пока я погружал ее в морскую пучину, стонала так же, как в минуты, когда мы с ней занимались любовью.

Когда ее голова приблизилась к самой воде, она резко дернулась и с силой вцепилась в мою руку. Ее ноги, почти безжизненные, сначала погрузились, но тут же снова всплыли на поверхность.

С другой стороны ее поддерживала Грейс.

Мы, все трое, замерли на мгновение — в ожидании, как поведет себя тело Изабеллы.

Подложив левую ладонь ей под голову, а правой поддерживая ягодицы, я начал постепенно увлекать ее на глубину. В какое-то мгновение я почувствовал, ее хватка ослабла. Она выбросила свою руку вперед и стала грести, тут же подключила и вторую. И наконец, издав мягкое утвердительное «а-а-а-а», раскинула руки, и ее тело самостоятельно скользнуло вперед.

— О-о-о да!

Мы рассекали телами волны, скорее не волны, а слабые, вздымающиеся водяные бугры, которые почти незаметно прогибались под нами, потом снова чуть приподнимались, чуть колыхались и опять рассыпались, словно от старости, в едва заметную пену, распластывающуюся по берегу.

Поддерживая Изабеллу правой рукой, левой я совершал широкие и резкие движения, при этом ритмично работал ногами, что вместе давало нам плавное и едва уловимое скольжение вперед.

Грейс плыла с другой стороны, почти вплотную прильнув головой к голове Иззи, отчего казалось: ее расстилающиеся по воде темные волосы принадлежат им обеим.

Озаряемые светом звезд, мы плыли к западу.

В какой-то момент Грейс отплыла в сторону и с удивительной красотой, без малейшего усилия скользнула под воду — ее изуродованные ступни беззвучно последовали за ней и тут же пропали из виду. Вынырнула она чуть впереди нас. Очень бледная. Руками она быстро работала под водой. Волосы ее светились в лунном свете.

Я подтолкнул Иззи чуть вперед — легким толчком и отпустил. Руки ее заработали быстрее, ушли глубже под воду.

Я плыл на боку, рядом с ней, так близко, как мог, чтобы не мешать ее движениям, и подстраивался под них, не сводя глаз с ее чуть приподнятого, сосредоточенного лица, с ее широко распахнутых и обращенных к звездам глаз, с ее полуоткрытых губ, через которые она дышала, с ее гладкой белой головы, рассекающей воду с грацией морского создания, с ее уверенных рук, неторопливых, умелых, с ее онемевшей нижней половины тела, лишь слабо напоминающей о своем существовании, — в темных океанских водах тело вообще казалось чем-то лишним, что через каких-то несколько коротких миллионов лет полностью растворится в океане и исчезнет.

— Мне хотелось бы, чтобы это было п-п-похоже...

— Что было похоже?

— Умирание.

— Но ты же не собираешься умирать.

— Ты знаешь, Расс, что собираюсь.

— Ну, мы все когда-нибудь умрем.

— Но я умру раньше тебя. И х-х-хочу, чтобы смерть б-б-была похожа вот на это... Н-н-не на конец, а н-н-на изменение.

— Начало.

— Да. И еще я думаю, было бы лучше д-д-делать это с закрытыми глазами. Т-т-тогда можно будет увидеть, куда ты отправляешься. В-в-вот так.

Она сомкнула веки и продолжала плыть вперед, то разбрасывая, то снова соединяя руки.

Грейс появилась на некотором удалении от нас и снова исчезла.

Где-то вдалеке за профилем Иззи, под уличными фонарями, по Прибрежному шоссе ползли машины, подсвеченные снизу пальмы парка Хейслер склонялись зеленовато-черными кронами перед небесами со звездами расположенными в строгом порядке.

— Рассел, з-з-закрой глаза и плыви со мной.

Я закрыл.

Все звуки мира зазвучали с новой силой. В ушах с пронзительной громкостью зашелестела вода. Назойливее обычного звучал шум машин со стороны города. Даже дыхание Иззи стало громче и ускорило свой ритм.

— Не от-т-ткрывай глаз, как не открываю я. Давай посмотрим, к-к-как далеко мы сможем так заплыть. О'кей?

— О'кей.

Так мы и плыли — полностью ослепшие.

Я перевернулся на спину, чтобы иметь возможность время от времени дотрагиваться до Иззи кончиками пальцев. В какой-то момент я совсем перестал двигать ногами и, следуя ее примеру, позволил им немного уйти под воду. Я прислушивался к ее дыханию.

А потом, как ни странно, начал делать то, чего не делал по-настоящему уже довольно давно, то, чему однажды отдался с необыкновенной убежденностью, и то, что обрубил, не захотел больше никогда делать — в тот страшный период, когда у Иззи отнимались ноги, а я сутками сидел в ее больничной палате и просил Бога остановить ее мучение. Как же я клянчил, как умолял прекратить безжалостное и необратимое (доктора отказывались употребить это слово) разрушение Иззи! Сейчас я начал молиться.

Дорогой Отец Небесный! Я слишком ничтожен, испорчен, полон ненависти, мерзок, низок духом и слишком малодушен, чтобы грешить по-крупному. И вообще я дурак. Услышь же мою молитву. Я знаю, сколь высоко Ты ценишь смирение, а потому сознаюсь во всем этом для того лишь, чтобы уверить Тебя: я знаю свое место в установленном Тобой порядке вещей. Сам я ничего не хочу заслужить. Ничего не ожидаю. Ни на что не претендую. Ни о чем не прошу Тебя. Но ведь сейчас Тебя нет с нами. Ты уступил эту землю нам, и потому Ты должен кое о чем узнать. Мы страдаем. Мы плачем. Мы трудимся в поте лица. К нам приходят болезни. Смерть, с высокомерным видом, бродит среди нас. Мы умираем, трепеща, не зная, что ждет всех нас впереди. Христос однажды уже умер за наши грехи. Теперь мы снова умираем 246

за них. Его муки прекратились. Но наши — продолжаются. Страдание наше — реальное. Помнишь ли Ты, что значит страдать? Я знаю, Твой замысел велик, поэтому я оставил попытки постичь его. В Твоих могучих руках мы оставляем всякие помыслы о крупных деяниях. Моя забота — та жизнь, которую Ты дал нам. Я слишком глуп, чтобы поверить: она — лишь прелюдия к жизни истинной. Я слишком слаб, чтобы быть счастливым от надежды, что в конце ее меня ждет награда. Я слишком прозаичен, чтобы верить, будто смысл жизни находится где-то еще. О, этот смысл жизни! Не думай плохо обо мне за то, что я цепляюсь за жизнь, которую дал мне Ты. Я лгал Тебе, когда говорил, что ни о чем не хочу попросить Тебя. Хочу. Очень хочу просить Тебя: я хочу, чтобы Ты взялся вылечить Изабеллу, чтобы отнесся к ней с вниманием. И еще хочу... просить — чтобы Ты дал мне такую сильную любовь к Изабелле, какая сможет служить ей в эти идущие к нам — тяжкие дни. Дай же мне любовь, чтобы я мог отдать ее Изабелле. Я прошу Тебя: сделай меня Твоим представителем здесь. Не оставляй нас без любви. С уважением склоняюсь перед Тобой в этот час нужды. Аминь.

* * *

Двумя часами позже я лег в постель рядом со своей женой. Мы перешептывались, и целовались, и обнимались. И мы — занимались любовью. Там, где ей не удавалось какое-то движение, я пытался совершить его за нее. Когда недоставало какого-то чувства, я заставлял себя чувствовать. Крик, подступивший к моему горлу, отозвался болью, и звон в моих ушах, и огонь, обжегший мои глаза, — были столь сильными, что моя дочь, спавшая внизу, о которой я, по чести говоря, совсем забыл, выбежала из своей комнаты и зажгла свет. Единственное, что я осознавал в те мгновения, было — ожидание трепета моего тела.

И я услышал голос Изабеллы:

— Грейс, все о'кей! Расс п-п-просто... все хорошо.

* * *

Мой отец уже ждал нас на ступеньках медицинского центра, когда на следующее утро, вскоре после восхода солнца, мы привезли Изабеллу. Он лишь коротко кивнул мне, что на скупом языке его жестов означало: все в порядке.

Судя по всему, Эмбер не вернулась к нему. Он улыбнулся, обвил обветренными руками Изабеллу и долго держал ее в своих сильных и нежных объятиях.

Было уже довольно жарко, когда я покатил Иззи по уклону к башне.

Нас ждали. Все было готово. Студент-медик из Китая провел традиционную предоперационную беседу. Он представил нам анестезиолога. Объяснил нам предстоящую процедуру — опуская ненужные места. Проинформировал нас о том, что одним из побочных последствий операции, среди прочих, может быть смерть. Мы подписали необходимые бумаги.

Часом позже появился Пол Нессон. Он был мрачен и вежлив, как и всегда. В нем ощущались сосредоточенность и напряженность солдата, готовящегося к битве. Как ни странно, я почувствовал в нем уверенность, что все кончится благополучно. Он снова побрил голову Изабелле, хотя там и брить-то было нечего. Как только он вышел, мы, все четверо, — Грейс, Джо, Коррин, отец и я — протиснулись в предоперационную.

Изабелле дали демерол. Ее халат был завязан на спине всего лишь двумя завязочками, и она даже слегка дрожала в сильной струе воздуха, вырывающегося из кондиционера.

Еще через несколько минут мы помогли ей улечься на каталку, которую подвезли к двойным дверям операционной. Иззи изо всех сил сжимала мою руку.

Две санитарки взялись за ручки каталки. Я поцеловал Иззи, и через секунду она исчезла в царстве хрома, плитки, трубок и простыней. Не успели еще сомкнуться качающиеся двери, как над моей женой уже склонилась группа медсестер в зеленом.

* * *

Минуты могут превращаться в часы, а часы — в секунды. Я выпил кофе, купил все утренние газеты, просмотрел свою статью на первой полосе, увидел кричащие заголовки, которые «Журнал» приберегает для особо сенсационных публикации. "ЖУТКОЕ МАССОВОЕ УБИЙСТВО В КАНЬОНЕ. ПОГИБЛИ ДВОЕ ЛЮДЕЙ И ДВАДЦАТЬ СЕМЬ ЖИВОТНЫХ — специально для «Журнала» Рассел Монро".

Теодор проинформировал меня, что Эмбер, как я и предполагал, не вернулась. Правда, она все же позвонила, довольно поздно, и сказала, что с ней все в порядке и чтобы он не волновался. Я лишь покачал головой, явно неспособный сейчас втиснуть тревогу за Эмбер в гораздо более серьезную для меня тревогу. В конце концов, если ей не хватило здравого смысла остаться с Тео, пусть теперь страдает от последствий собственного своеволия.

Я собрался выкурить сигарету и, проходя мимо стола охраны, стоявшего у входа, услышал свое имя. Миниатюрная, довольно всклокоченная женщина сказала дежурному:

— Я бы попросила вас вызвать ко мне мистера Рассела Монро. Это очень важно.

— Ваше имя? — спросил охранник.

— Тина Шарп, из страховой компании «Эквитебл».

Не замедлив шага, я вышел из здания и с наслаждением втянул в себя успокоительный дым сигареты. Потом выкурил еще одну. С полчаса бродил я по больничной территории и на обратном пути заглянул в кафетерий.

Проглотив завтрак, заперся в туалете, выбросил из себя лишнее, ополоснул холодной водой лицо. В комнате ожидания отыскал свободное кресло и уселся в него, прислонившись затылком к стене.

Возникло такое ощущение, будто из меня вынули какую-то жизненно важную, бесценную часть, и часть эта, по всей вероятности, никогда не вернется в меня. Я задумался над тем, как могут сорок лет жизни вот так, неожиданно, резко сжаться до размеров урока. Закрыл глаза, прочитал молитву, окончательно утратил ход мыслей и наконец заснул. Во сне — коротком и четком, как воспоминание, — я подошел к столу, спрятанному под па-лапой на самом краю апельсиновой рощи, за которым сидела Изабелла. Она подняла ко мне свое лицо и зашевелила губами, но не сумела издать ни звука.

Через шесть часов в приемной появился Пол Нессон и направился в нашу сторону.

Он выглядел спокойным, сдержанным и, как ни странно, стал словно ниже ростом. На нем все еще были бледно-зеленые штаны, а каждый башмак утопал в зеленом пластиковом мокасине, завязанном наверху наподобие банной шапочки. Он слабо улыбнулся нам.

— Она держится молодцом. Все прошло отлично.

— Много вы из нее вынули?

— Все, что смог. По периметру опухоли располагаются жизнеспособные клетки мозга, поэтому я затронул только сердцевину — омертвевшие ткани.

— Сколько от опухоли осталось?

— Пока трудно сказать. Эти астроцитомы растут очень медленно и совсем помалу. Они чем-то похожи на корни сорняков. Через день-два мы сможем обсудить кое-какие новые методы лечения.

В разговоре возникла пауза, во время которой я заметил в глазах Пола Нессона полнейшее отупение от охватившей его усталости.

Коррин высморкалась в бумажную салфетку, откашлялась и спросила:

— Долго все это будет продолжаться?

— Пока можно лишь строить предположения, а потому сейчас я не хотел бы касаться этой темы. Эта разновидность опухоли вообще ведет себя крайне непредсказуемо — то ускоряет свое развитие, то как бы замирает, то снова ускоряет.

— Были у вас случаи, когда опухоли полностью исчезали? — спросил Джо.

— Нет. А теперь Изабелла около часа проведет в послеоперационной палате, потом я хотел бы поместить ее в реанимацию. Через пару часов она сможет сказать вам несколько слов. Ну а после этого, как я полагаю, вы тоже сможете немного передохнуть.

— Спасибо вам, — сказал я.

— Пожалуйста, — ответил Нессон, после чего снова исчез за двойными дверями.

* * *

На голове Изабеллы была громадная марлевая повязка, очень похожая на тюрбан. Оба глаза распухли, причем под левым уже появился фиолетовый отек. Ее все еще подпитывали кислородом — через вставленную в нос пластиковую трубочку.

Она не сразу узнала меня.

Характеристики жизнедеятельности организма выводились на экран стоявшего в углу монитора.

Я прижался щекой к ее щеке и прислушался к дыханию.

— Ты даже не поверишь, — сказала она, когда наконец пришла немного в себя. Ее голос был тих, но слова она произносила четко. — Я уже начинаю поправляться. Мне снилось это, когда я была под... что они вынули все плохое... гадость... из меня. Со мной все будет о'кей. Ни заикания, ни оговорок.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я так рада... что ты пришел.

— Ты все еще моя маленькая?

— Я буду твоей маленькой, пока... пока... ты... будешь хотеть меня.

— А как насчет того, чтобы навсегда?

— Навсегда... звучит очень даже мило.

* * *

Несмотря на то что я был измучен, у меня хватило сил удивиться, когда в больничном холле я увидел Карен Шульц. Ее каблуки громко процокали по плиткам пола, и она мгновенно высмотрела меня в напряженно тихой группе людей прежде, чем я осознал, что это она.

Она коротко улыбнулась всем, пожала каждому руку, когда я представил ее, и сразу устремила свои усталые глаза на меня.

— Рассел, мы можем поговорить?

Я вышел с ней на улицу.

Термометр в аллее на противоположной стороне улицы показывал девяносто градусов. Хрупкая женщина толкала перед собой вверх по склону — к башне — инвалидное кресло с крупным мужчиной, и кресло это двигалось зигзагами.

— Ну как она?

— Отлично. Они удалили большую часть опухоли.

— О Рассел, как же я рада слышать это! — Она смахнула со щеки слезу и отвернулась, стала смотреть на шоссе. — Я никогда не знаю, что надо делать в... ситуациях, подобных этой, — сказала она смущенно.

— Хорошо, что пришла. Хочешь, можешь оставить цветы или записку.

— Нет. Я пришла по делу. — Она обхватила себя руками и двинулась в дальний конец дворика, где находился сломанный лифт для инвалидных кресел — заброшенный и до сих пор не отремонтированный.

В ожидании, когда она заговорит, я закурил.

— Смотри, — сказала она, повернувшись ко мне. В ярком послеполуденном свете Карен выглядела лет на сто. — Я была... жизнь... порой полна компромиссов. Я всего лишь одинокая девушка, которая нуждается в своей работе и любит свою работу. И если я даже время от времени спорю с Винтерсом по поводу его решений, то в конце концов он именно за это и платит мне. Я хочу сказать, никогда ничего я не делаю против кого-либо в нашем управлении. Я люблю наше управление и считаю, мы не даром едим свой хлеб, мы занимаемся нужным делом. Но...

Карен посмотрела в сторону аллеи, и голос ее почти совсем пропал.

— А не могли они подобрать для больницы более отвратительного места?

— Нет, наверное.

В глазах Карен застыла боль, хотя они по-прежнему казались непроницаемыми.

— Послушай, ты разговаривал с Четом об этих... несообразностях в деле?

— Да.

— И ты представляешь, что они могут означать?

— За ними стоит тот факт, что Мартин намерен обвинить меня и мою дочь в преступлении, которого мы не совершали.

— Это так. Но ты отстаешь на один шаг, Рассел. Ты представляешь себе, что все это означает в практическом смысле?

Я не смог представить себе, но невольно подумал о том, что Карен увидела отснятую Мартином пленку про меня и Элис Фульц. Хотя какую пользу из этого мог извлечь Пэриш, если бы обнародовал ее именно сейчас, я не представлял.

— Пока не знаю, как реагировать на действия Мартина, — сказал я.

— Рассел, я скажу тебе. Ты знаешь какого-нибудь хорошего адвоката по уголовным делам?

— Да.

— Найми его.

Эта плохая, но, по-видимому, неизбежная идея, казалось, явилась ко мне из какого-то дальнего уголка моего сознания.

— Ты думаешь, Пэриш собирается передать дело окружному прокурору?

— Рассел, он уже сделал это.

Глава 22

Я просидел с Изабеллой все три часа, пока она спала.

Пока я смотрел на ее распухшее лицо, на некогда очаровательную, а сейчас обмотанную марлей головку, на пластиковую кислородную маску, пересекающую рот и нос, я лишь дивился тому, как далеко смогла зайти эта женщина, под какую угрозу поставлена и каким пыткам подверглась ее плоть, как предала ее жизнь.

Позади себя я услышал шорох шагов, решил, что зашла медсестра, но, обернувшись, увидел ее, ту, что искала меня, женщину со скорбным взглядом темных глаз, увидел Тину Шарп из «Эквитебл».

— Мы можем поговорить?

— Давайте выйдем, — сказал я.

Пахла Тина Шарп неприятными духами. В руке держала сумочку. Глаза у нее были чуть навыкате, бесцветные и невыразительные.

— Извините, что приходится отлавливать вас подобным образом, — сказала она. — Но вы не ответили ни на мои звонки, ни на мое письмо.

— Я не мог.

— Я понимаю. Мне хотелось лишь проинформировать вас о том, что только что сделанная вашей жене операция не может быть оплачена страховкой.

— Почему же, страховка как раз полностью покрывает ее.

— Нет. Мистер Монро, как вам известно, мы не можем покрыть расходы по вживлению радиоактивных изотопов, поскольку это не входит в число санкционированных нами процедур. В соответствии с нашим контрактом мы также не можем покрыть издержки, являющиеся результатом специфической косметической или непредусмотренной страховкой хирургии. Увы, сегодняшняя операция как раз подпадает под данную категорию.

— Иными словами, я залетаю еще на восемьдесят штук?

— Боюсь, мистер Монро, сумма приближается скорее к ста тысячам. Я не думала, что вы решитесь на операцию, не узнав, на какую сумму вы можете рассчитывать. Если бы связались со мной заранее, это не стало бы для вас таким потрясением, какое, я знаю, постигло вас сейчас. Во всяком случае, я пыталась связаться...

Я посмотрел на Тину Шарп. А ведь она могла бы быть и, возможно, была чьей-то матерью. И — дочерью.

— Ну что ж, — сказал я. — В последнее время я пережил немало потрясений. Спасибо, что пришли.

Она протянула мне руку, которую я пожал. Рука эта была суха и холодна.

— Мне очень жаль, мистер Монро. Уверена, наша организация постарается согласовать с вами способы возмещения понесенных расходов, которые удовлетворят обе стороны.

— Спасибо, мисс Шарп. В столь трудный час ваш приход пролил истинный бальзам на мою душу.

— Мне очень хотелось бы, чтобы «Эквитебл» все же смог поддержать вас, — сказала она. — Извините, что это оказалось не так.

Она повернулась и пошла по холлу к лифтам.

Вернувшись к Иззи, я сел на стул и уставился на фотографию в рамке, которую Иззи возила с собой по больницам, считая: она приносит удачу! Фотография стояла на тумбочке, прислоненная к цветам, принесенным Теодором. Это всего лишь любительский снимок, хотя цвета получились яркие, а сама Иззи была заснята в тот самый момент, когда смотрела прямо в объектив, как бы разглядывая фотографа из-под черных завитков волос и рубчатых полей своей широкой черной шляпы.

Ее шея и плечи — в платье без бретелек — обнажены. Улыбка — сдержанная, спокойная, уверенная. Зубы не видны, хотя уголки губ радостно приподняты, а глаза — для любого, кто знает Изабеллу, и в этом я готов поклясться — отражают такое глубокое удовлетворение жизнью, какое может исходить лишь из глубин сердца.

Для большинства людей это всего лишь фотография женщины в самом расцвете ее красоты. Для меня же это символ единой жизни, которую мы так и не смогли прожить вместе. Это — напоминание о едином будущем, которое так и не станет таким, каким мы его себе воображали. Это — посланник нашей мечты, которая умерла. Именно поэтому стоящая на тумбочке фотография для меня — символ великой красоты и великой боли.

В то время мы были всего лишь молодоженами, и друг, снимавший нас, постиг суть Изабеллиного счастья, поскольку на обороте карточки красуется простая надпись: «Миссис Монро!!»

В тот час, сидя в больничной палате рядом с Изабеллой, хотел ли я вернуться назад, в солнечный день, когда нас фотографировали? Ну конечно же. Но остаться там я все равно не мог, потому что, каким бы хорошим ни было то место, где ты гостишь, никто на всю жизнь в гостях не задерживается. Я бы скорее согласился заново пережить тот момент — перенеся его в настоящее, со всеми его стандартными разочарованиями, смятением и традиционными восторгами, которые могут ожидать влюбленных, со всей той простотой надежды, которую несет в себе этот снимок.

Но я выбрал себе в жены женщину, а не мечту, и потому постараюсь пройти тем путем, которым идет она. Я дал ей это обещание и должен сдержать его.

Однако, пока я смотрел на Изабеллу и на фотографию, где-то в глубине меня уже поднималась, вздымалась волна лютой и вполне конкретной ненависти — к Мартину Пэришу — за то, что тот начал с ночи третьего июля и что теперь пытается завершить, но уже за счет Изабеллы.

Никогда еще я не был так нужен ей. Никогда снова не понадобятся ей так остро, как в ближайшие дни, мои любовь, забота и понимание. А что же я смогу предложить ей, сидя за решеткой? Какой залог могу внести за себя, чтобы задержаться на свободе, если у меня в банке нет денег, а в доме — при самом скромном имуществе — того, что можно продать? А что мне делать с медицинскими счетами?

Я уже начал подумывать о том, чтобы нанять адвоката — недостатка в которых не испытывал.

Но если я сознательно суну себя в пасть уголовно-правовой системы, то когда же смогу выйти на свободу — все судопроизводственные процессы в нашей стране такие долгие?!

И еще. Если я найму адвоката, то не признаю ли тем самым, пусть даже косвенно, что моя вина возможна и что я готов принять участие в смертельной игре на условиях Мартина Пэриша?

Нет. В тот вечер я не стал звонить адвокату. Вместо этого я начал разрабатывать план контрнаступления, ключевым моментом которого должна быть именно — дерзость, которая, как полагал Мартин, являлась исключительно его прерогативой. Если уж мне и предстоит иметь дело с Мартином Пэришем, то я предпочитаю не протаскивать его через болезненно медлительный бюрократический механизм официального судопроизводства, а действовать быстро и — наверняка.

Где-то часам к восьми меня сменили медсестры. Я уходил от Изабеллы с чувством отчаянной решимости и при этом ни в малейшей степени не чувствовал себя подлецом.

Джо и Коррин по-прежнему сидели в комнате ожидания (Грейс и Тео недавно уехали), а напротив них — Эмбер!

По-видимому, между ними ослабло напряжение — их вполне можно было бы принять за членов одной семьи. Но лишь очень ненаблюдательный человек мог не заметить того, с каким покаянным видом, сложив руки на коленях, сидела Эмбер, как нарочито пряма спина Коррин и с каким подчеркнутым вниманием вчитывается Джо в журнал для автолюбителей.

— Где ты была? — спросил я, пристально всматриваясь в серые глаза Эмбер, словно безошибочно мог отличить правду от лжи.

— Занималась делами.

— Грейс и твой отец уехали, — сказал Джо то, что я и сам хорошо знал.

Наступившая короткая пауза позволила Эмбер включиться в разговор.

— Я просто хотела... чтобы вы все знали... я очень беспокоюсь об Изабелле. А теперь я пойду.

— Нет, ты поедешь со мной.

Все уставились на меня.

Я посмотрел на Коррин, потом на Джо.

— Так надо.

— И все же... я не понимаю, — сказала Коррин.

— Расс, что ты собираешься делать? — спросил Джо.

— Я собираюсь попытаться спасти себя от тюрьмы.

* * *

Я взял Эмбер за руку и вывел из больницы. Вечер был жаркий и душный, а воздух мне показался тяжелым.

Напротив медицинского центра в ярко-красной светящейся вывеске «Отель мира» потухли две последние буквы, и теперь слово «отель» читалось как «жара»[8].

— Судя по всему ты задался какой-то целью, — сказала после долгого молчания Эмбер.

— В ночь убийства Элис Мартин Пэриш был в твоей спальне. Он до смерти забил ее. И мы должны доказать это.

— Ты чертовски прав, мы должны. И ты сам видел его.

— Я видел лишь то, как он выходил из дома. Теперь же нам нужны неопровержимые доказательства его вины. Он пытается повесить это дело на меня и на Грейс. Но он был там, и он должен был оставить после себя хоть какие-нибудь следы. Я должен найти их, чего бы это ни стоило мне.

— В твоем голосе звучит отчаяние.

— Сейчас уже не важно, что в нем звучит.

Она перехватила мою руку и остановилась.

— Расс? С ней все в порядке?

— Да, она чувствует себя прекрасно. — Снова всплыло передо мной видение распухшего, почерневшего лица Иззи. Она выглядела так, будто ее избили до полусмерти, а может быть, и до смерти. Ее боль теперь была вездесуща, даже в окружающем меня воздухе.

— Ты не должен лгать мне о ней.

— Повторяю, она прекрасно себя чувствует.

— А ты как себя чувствуешь?

— Садись.

Я распахнул перед ней дверцу, а когда она села, изо всей силы захлопнул, прищемив край ее платья. Он высунулся из-под дверцы как плененный зверек. Я приоткрыл дверцу, и Эмбер подобрала его, неотрывно глядя на меня.

В ее лице отчетливо читались страх и жалость — те две эмоции, которые я никак не хотел бы возбуждать в женщине. Волна стыда захлестнула меня — снова обдало жаром, и на какое-то мгновение перед глазами все поплыло.

Больше всего в тот момент мне хотелось бы, чтобы меня не знал ни один человек на земле.

Ехал я быстро.

Едва оказавшись на шоссе, я набрал номер домашнего телефона Чета Сингера и изложил ему суть дела. Я сказал ему, что нуждаюсь в его официальном присутствии на месте все еще не официального преступления, чтобы собрать доказательства, уличающие Мартина Пэриша в убийстве Элис Фульц.

Он отказался.

Я сказал ему: над невинной девушкой нависла серьезная опасность, равно как и над невинным — во всяком случае в данной конкретной ситуации — ее отцом. Я сказал ему: Пэриш с неслыханной наглостью и умением злоупотребляет своим служебным положением, чтобы обвинить двух невинных людей, основываясь лишь на том, что создает его воображение.

Честер ответил «нет».

Летя по шоссе номер пять, я сказал ему, что совершенно бессилен перед Пэришем и его официальной должностью и что только честный и полноправный сотрудник правоохранительных органов способен оказать сопротивление чудовищным — но весьма эффективным — махинациям Пэриша.

— Я не могу и не буду этого делать, — отрезал Честер.

Эмбер выхватила трубку у меня из рук и с красноречивой убедительностью стала умолять Честера. Пожалуй, это был лучший в мире спектакль, но я знал, что это не спектакль: сейчас Эмбер — серьезна, как никогда, и страстно желает покарать убийцу Элис, и это желание самым тесным образом связано с ее тайным желанием поверить в то, что она, Эмбер Мэй Вилсон, способна любить еще кого-то, кроме себя.

Чет, судя по всему, сказал «нет».

Эмбер буквально грохнулась о дверцу машины и уставилась на меня взглядом, полным жестокого неверия в происходящее.

— Мне очень жаль, — сказал Чет Сингер. — Мне очень, очень жаль. — И повесил трубку.

В наступившей тишине я отчетливо ощущал работу невидимого двигателя, шуршание шин по асфальту, бьющийся о стекло ветер и чувствовал на себе неотрывный, испытующий взгляд Эмбер Мэй Вилсон.

Пригородные поселки проносились по обеим сторонам дороги. В подавляющей массе домов горел свет, к вящему неудовольствию Полуночного Глаза. Я представил себе, сколько пальцев в эту минуту застыло в нескольких дюймах от спусковых крючков, сколько новых дверных запоров вделано, укреплено и еще раз укреплено, сколько ночных кошмаров закончилось резким и пропитанным потом пробуждением, сколько пар усталых глаз сонно устремлены в дешевые книжки или на узоры звукопоглощающих потолков, освещенных горящими лампами, сколько детей спит в постелях своих родителей, тогда как их матери и (или) отцы сквозь сонную одурь пытаются понять, что же стряслось с этим округом, некогда сулившим им процветание, безопасность и светлое будущее?

— Так где ты все же была? — спросил я.

— Это не твое дело.

— Сейчас уже мое. Эмбер, пора прекратить заниматься ерундой. Ты послала двух головорезов, чтобы они до смерти запугали Грейс и снова вернули ее под твою власть. Посмотрела бы, что они с ней сделали! Ты пытаешься посредством денег снова привязать ее к себе. Она боится тебя хуже смерти.

— А я и не знала, — спокойно сказала Эмбер, — что фантазии Грейс могут достичь таких высот.

— Ну так вот, теперь знаешь.

— Ты не мог бы сказать мне, о каких таких головорезах идет речь?

— Очень мило. Сама же наняла их! Это ты расскажи мне.

— Я наняла действующего по лицензии частного детектива, чтобы он помог мне установить местонахождение собственной дочери и... ее привычки. Я наняла его, чтобы он попытался найти нэцкэ, которую у меня похитила Грейс. Я наняла его, чтобы он тактично, в обтекаемых выражениях объяснил ей: она рискует быть вычеркнутой из моего завещания, потому что не только не признает во мне человека вообще, но и относится ко мне не как к родной матери. — Наступила долгая тишина. Нарушила ее Эмбер. Спросила бесцветным голосом: — Могу я рассказать тебе историю из собственной молодости?

— Немного поздновато для подобных историй, ты не находишь?

Кулак Эмбер обрушился на мое плечо, потом — на бедро, а потом — крепко двинул меня в челюсть. Хорошо еще, что в этот момент я обеими руками сжимал руль. Она саданула меня по уху, потом снова по челюсти, потом пустила в ход уже обе руки, нанося короткие, резкие удары по лицу.

Перехватив руль левой рукой, я с силой двинул ее правой. Удар пришелся по лицу и отшвырнул ее к дверце.

Чуть поколебавшись, она снова сильно ткнула меня кулаком в плечо, а потом припала к дверце и тихо заплакала.

— Я не намерена нести ответственность за смерть Элис, — сказала она. — И не буду.

— Прекрасно.

— Ты должен наконец осознать, Рассел, Грейс почти все солгала тебе.

— Ну уж про ожоги на ступнях она определенно мне не солгала.

— Ожоги?

— Продолжай, Эмбер.

В течение последующих двадцати минут Эмбер возводила гору обвинений против нашей дочери: лгать Грейс научилась тогда же, когда и говорить; для нее никогда не существовало никого, кроме нее самой, — всегда думала только о себе; всегда была скрытной и способной на мелкие пакости; с четырех или с пяти лет она жила в мире грез и с годами все больше погружалась в него — часто разговаривала с невидимыми, выдуманными ею героями, сочиняла трагические истории для несуществующих друзей, распространяла несусветные выдумки про одноклассников и соседей, якобы попавших в нелепые ситуации, совершивших странные поступки... Причем казалось, она получала ровно столько же удовольствия, когда ее ловили на лжи, сколько и тогда, когда эта ложь сходила ей с рук.

— Расс, она может поменять местами правду с ложью быстрее, чем я успею изменить выражение лица перед камерой.

— Интересно, где она всему этому научилась?

— Давай, давай, верь ей! Но учти, это та самая игра, в которой она навязывает тебе свои правила. Я уже достаточное количество раз ездила по этой дороге, чтобы прекрасно изучить все ее повороты.

— И ты, разумеется, не намерена нести за это никакой ответственности.

— Ты стал жестоким, Рассел.

— Это придает мне сил.

Я продолжал ехать по шоссе, и во всех направлениях, насколько мог видеть глаз, простирались загородные поселки.

«Точнее, — подумал я, — насколько мог видеть Полуночный Глаз».

Каким же проклятым местом стал наш округ!

— Рассел, я не собираюсь обелять себя. Просто я пытаюсь втолковать тебе, что существуют вполне разумные объяснения тому, чем я занималась в... другой жизни.

— И что же ты делала такого в другой жизни?

— Во-первых, я совершенно не считалась с собственной совестью.

— И Элис послужила для тебя эдаким поворотным моментом, да?

Эмбер долго хранила молчание.

— Да, да, послужила. Знаешь, я всегда так ее стыдилась! Одна из причин, по которой в шестнадцать лет я ушла из дома, заключалась именно в нежелании стать такой, как она. А сейчас. Расс, когда я произношу эти слова, я снова чувствую себя... до того... мелкой, глупой и чудовищно эгоистичной.

«Вылитая мать своей дочери», — подумал я, но промолчал.

— А что же было в ней такого плохого?

— Сейчас-то я понимаю, что ничего, но тогда, когда я была маленькой девчонкой, ну...

— Ну?..

Эмбер глубоко вздохнула.

— Даже и не знаю, как так получилось, но с самого раннего возраста я почему-то стыдилась собственной семьи. И отец, и мать, и Элис... казались мне такими... такими... чужеземцами, что ли, или существами с другой планеты. Одна фамилия чего стоит, Фульц. Какая грубая, деревенская фамилия. Элис была на два года старше меня. Папаня работал кровельщиком, всегда был перепачкан в гудроне, который набился даже в трещинки на его пальцах и который невозможно было оттуда изъять никаким мытьем. Мама с утра до ночи занималась уборкой, стиркой и прочими домашними делами. До сих пор помню ее платье — такой балахон, смесь хлопка и синтетики — с вертикальными зелеными и розовыми полосками, маленьким розовым бантом наверху и короткими рукавами, плотно обтягивающими ее руки. Оно было всегда безупречно чистое. Мне казалось, только в этом платье мать и ходила. Я же ненавидела его уродливость, его бесформенность, то, что делало мою мать старой, безнадежно несимпатичной. Элис стремилась во всем походить на мать: помогала ей стирать и гладить, носила того же покроя платья, одинаковые сандалии из кожзаменителя — знаешь, с перемычкой над пальцами и подошвой, которая, износившись, начинает при ходьбе шлепать тебя по пяткам. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп — это значит, Элис и мама идут от стиральной машины к бельевой веревке. Опять шлеп-шлеп-шлеп-шлеп — это значит, они развесили белье и возвращаются к крыльцу. Или то, как мать держит в зубах прищепки... они торчат изо рта как деревянные сигареты. Ну и Элис, конечно, тоже чавкает своим набором. А потом снова шлеп-шлеп-шлеп-шлеп — это значит, гладить пошли. Помню, как-то раз сидела я в тени на крыльце и наблюдала за ними. Они как раз стояли рядом перед бельевой веревкой и, вынимая изо рта прищепки, защепляли ими мокрое белье. Мама к тому времени сильно располнела, а Элис оставалась все такой же худющей, но клянусь, именно тогда, хотя тогда ей было лет двенадцать, не больше, осанка ее начала делаться какой-то старческой. Я листала журнал, кажется, «Космополитен». И вдруг увидела фотографию женщины с дочерью. Они перебегали парижскую улицу. Мать придерживала шляпку, а дочка размахивала крохотной лакированной сумочкой. Обе улыбались, а сидевшие в кафе мужчины весьма одобрительно смотрели им вслед. Вот тогда-то я и осознала, что хочу стать одной из таких. И когда-нибудь стану. Я понимаю, Расс, это может показаться верхом тщеславия, но — еще будучи совсем девчонкой, рассматривая добротный, тяжелый журнал, вдыхая аромат его гладкой бумаги, видя перед собой красивых женщин и красивые рекламные объявления, я почувствовала: вот к какому миру принадлежу я. Уже тогда я была в этом уверена. И никаких тебе — шлеп-шлеп-шлеп-шлеп. Помню, как горько плакала я тогда, что нахожусь далеко от Парижа. И сейчас, Расс, плачу. Но сейчас плачу, когда думаю, какой паршивой соплячкой я уродилась. И когда думаю об Элис. Как можно было с ней сделать подобное? Она же... так невинна, Расс!.. Я выписала ее к себе, чтобы попытаться начать все сначала, стать ей сестрой, которой я никогда не была. А получается, выписала, чтобы ее убили.

— И что же ты собиралась делать с ней?

— Любить ее! Хорошо обходиться с ней. Заботиться о том, чтобы она ни в чем не нуждалась. Начать все заново! Боже правый, Рассел, неужели это так трудно понять?

— И многих парней ты у нее отбила?

— Пошел ты к черту, Рассел!

— Как мне представляется, и одного было вполне достаточно. Одного, Эмбер? Одного любимого парня Элис, да?

Она снова отвесила мне пощечину, причем довольно смачную.

— Он сам все начал. Я никогда не стала бы... Впрочем, какое сейчас это имеет значение?

— Именно поэтому ты перестала доверять дочери, когда она повзрослела? Потому что твоя сестра тебе уже не доверяла?

Она надолго уставилась в окно.

— Пожалуй, в этом есть доля правды, — сказала она.

— Большая доля?

— Тебя не касается какая. Тебе достаточно знать то, что я начала гордиться Элис. Она стала настоящей красавицей, если судить по тем фотографиям, которые она мне присылала, хотя так и осталась бедной и не сумела найти себе приличную работу. И знаешь, что еще? В последние месяцы я вдруг стала гордиться всеми нами. Гордиться нашей бедностью, гордиться уродливыми платьями, гордиться тем, что мы такие, какие есть. И больше всего на свете мне хотелось обнять Элис и сказать ей, какой же дурой я была и что я горжусь своим именем — Флорида Фульц. В последнее время Элис работала барменшей в кегельбане, неподалеку от Орландо. Я чертовски возгордилась от сознания, что у меня есть сестра, скромная настолько, что может позволить себе работать барменшей в каком-то чертовом кегельбане. Я так верила в то, что смогу многому у нее научиться. Я нуждалась в ее... прощении.

После этих слов Эмбер снова расплакалась.

— И ты знаешь, кто послужил началом моей перемены? Грейс. Как-то я оглянулась на прожитую нами жизнь и увидела все те модные школы, куда я ее то и дело запихивала, всех тех дорогих учителей, которых нанимала ей, все те роскошные обеды, которые мы закатывали в европейских столицах, вспомнила все то внимание, которое мы получали, все путешествия, развлечения, и — деньги, деньги, и сногсшибательные наряды, и солнечные и грязевые ванны, и обтирания — и не могла припомнить ни одного момента, когда мы стояли бы с ней у бельевой веревки с прищепками во рту или делали бы что-либо еще — вместе, — потому что это действительно нужно было делать, и делать как следует. Как-то я в самом деле попросила ее называть меня не мамой, а просто Эмбер. В итоге же, Рассел, я потеряла Грейс в гораздо большей степени, чем потерял ее ты. В тот день она уставилась на меня этими твоими карими глазищами, и я почувствовала, что она далеко от меня, что она стыдится меня так же, как я стыдилась своей матери, и что она для меня навсегда потеряна. Единственное, что могло прийти мне тогда на ум, — это постараться как-то удержать ее, покрепче привязать к себе. Не сработало. Тебе известно, например, что за последние полгода она ни разу сама не позвонила мне? Я для нее просто не существую. Это разбивает мне сердце.

Слова Эмбер казались мне такими чужими, хотя голос, как ни странно, звучал искренне.

— Ну что ж, спасибо за пересмотренную и дополненную биографию семьи Фульц, — сказал наконец я. — А то в последний раз ты мне говорила, что папа у тебя банкир, а мама — королева красоты.

— Мне... мне было легче жить, веря в подобные иллюзии.

— А какая же иллюзия позволила тебе удалить от меня мою же собственную дочь, когда она была еще ребенком?

— О, Рассел, не надо об этом.

— Ну, если уж ты решила исповедоваться, то включи в этот процесс и меня тоже.

Она многозначительно вздохнула, вполне возможно, чуть наигранно.

— Ну, мне тогда подумалось, что в скучном Апельсиновом округе мою дочь ожидает участь... Окруженная тупыми, заурядными, прагматично мыслящими людьми, она вырастет замкнутой и консервативной. Неопытной, неискушенной... Что, не повидав ничего... она станет ограниченной... Господи, что за чушь я несу! Но мне в самом деле хотелось, чтобы она была настоящей принцессой мира.

— Не оскверненной заурядным помощником шерифа с окладом в двадцать шесть тысяч годовых.

— Да.

— Но ты все же вышла замуж за Мартина Пэриша, который позже поднял тебя настолько высоко, что даже попытался убить.

— Марти был всего лишь временным явлением. Средством убрать тебя из моей жизни.

— Господи Иисусе.

— Я знаю.

Я задумался.

— Ну что ж, спасибо, что призналась. В общем-то, я догадывался. Но это подчеркивает идиотизм моей затеи — вытащить из тебя правду... ну... это признание.

— Давай, Рассел, бей. Настал твой великий час.

— Но скажи, почему все реальное и естественное никогда не приходится тебе по вкусу?

— Я всегда считала это своим недостатком.

— Навыдумываешь всякой всячины, а потом — шмяк лбом о стену своих же собственных фантазий!

— Это я уже поняла. И должна признать, Рассел, что голова от этого чертовски болит.

— Ты до сих пор не ответила на мой первый вопрос. Где ты была вчера, прошлой ночью и сегодня?

Эмбер покачала головой.

— Бог мой, Рассел. Я встречалась со своим адвокатом, чтобы переписать завещание. Ну как, достойно твоего одобрения?

— На это не могло уйти полтора дня.

Она закурила и выпустила в окно дым.

— У меня состоялась встреча с генеральным прокурором штата — Аленом Бостером, в Сакраменто. Там же я провела ночь.

При мысли о возможности организации процесса «Народ против Мартина Пэриша» у меня учащенно и как-то легче забилось сердце.

— И что же?

— Не исключено, он начнет следствие... по поводу Мартина.

— Что ты ему рассказала?

— Все. Скоро он получит от меня официальные показания под присягой. Потом и тебя вызовут.

— Нам по-прежнему нужны улики.

— Ну так поехали за ними, Расс.

Я посмотрел на нее, но так и не понял, приведет ли этот новый поворот в событиях к моей реабилитации или же обернется еще большим давлением со стороны Мартина?

Единственное, что я мог предположить уже сейчас, это то, что Эмбер вычеркнула Мартина Пэриша из списка претендентов на пятьсот тысяч долларов. Как, возможно, и меня. Но я ее не винил ни за то, ни за другое. К тому же, чтобы добиться своего, она забралась на самую верхотуру. Очень умно. Типичная Эмбер.

* * *

В ее доме стояла затхлая, удушающая жара.

Чувство страха с новой силой всколыхнулось во мне. Как же отчетливо я помнил все события той ночи третьего июля, свое предвкушение тайной жизни, свою невинность, свою глупость, свою страсть! Как же ясно помнил тот, такой сильный, запах человеческой плоти, вид Элис... а потом — выкрашенные стены, глухое эхо безумия!

Комната Эмбер.

На четвереньках ползал я по ковру, подсвечивая фонариком и помогая себе расческой. Ковер оказался неправдоподобно чистым. Чтобы заглянуть под кровать, я отодвинул ее в сторону, хотя едва ли стоило рассчитывать на то, что там окажется кусочек Мартина Пэриша. Его там и не оказалось.

Я обследовал свежий слой краски, из-под которого все еще смутно проступала нанесенная красным аэрозолемуже знакомая фраза: «ПРОБУДИСЬ ИЛИ УМРИ В НИВЕЖИСТВЕ».

В надежде найти ключ к разгадке — следы орудий преступника — банку с краской, кисть, палочку для размешивания, заляпанную рубаху или тряпку — я обыскал все мусорные баки во дворе, но так и не нашел ничего полезного для себя. Побывал в гараже и тоже не нашел ничего. Видимо, к тому моменту, как я увидел Мартина в ту ночь, он уже погрузил необходимый «инвентарь» в свою машину — ну, разумеется, он ведь стирал с ручки калитки последние отпечатки своих пальцев! — а по пути домой наверняка остановился за каким-нибудь универмагом и выбросил в урну.

Смог бы я найти нечто общее в пятне засохшей краски на обшивке багажника машины Пэриша и в краске на стене Эмбер? Нет, я не смог бы отличить и хрена от морковки и отнюдь не заблуждался на этот счет. Кто-то вроде Чета Сингера с этим прекрасно справился бы. Но Чет Сингер не захотел.

Я подумал о том, не проехать ли мне тем же путем, которым Пэриш возвращался тогда домой, и не попытаться ли осмотреть все мусорные баки, но тут же понял: к данному моменту они уже несколько раз опустошались.

Я почувствовал, что заболеваю.

Очень хотелось принять основательную порцию алкоголя. И я был голоден. Лицо чесалось.

Молча парила вокруг меня Эмбер.

В пещероподобной прихожей раздался звонок. Продолжительное, но постепенно ослабевающее эхо его просквозило мою спину сверху донизу.

Мы стояли в спальне. Я взглянул на часы. Было девять сорок пять вечера.

Эмбер встревоженно, почти панически смотрела на меня.

Я показал на ее сумочку, висевшую на спинке кровати. Она достала маленький револьвер тридцать второго калибра и протянула мне, а я кивком поманил ее за собой вниз, к входной двери.

Пока мы шли по мраморному полу, звонок повторился. Эмбер всмотрелась в дверной глазок и подняла на меня недоуменный взгляд. Я тоже посмотрел. Суженный до размеров карикатуры и казавшийся таким далеким, за дверью стоял толстенький и жалкий, а может и несчастный, Честер Фэйрфакс Сингер. Он держал в руке ветхий, совершенно утративший былую форму кожаный портфель.

Глава 23

— Ну, и насколько вы успели загадить место происшествия? — ворчливым тоном спросил он.

Я отступил и пропустил его в дом.

— Я очень рад видеть тебя, Чет. Знакомьтесь: Честер Сингер — Эмбер Мэй Вилсон.

Он лишь скользнул взглядом по фигуре и лицу Эмбер.

— Оказывается, в жизни вы несколько побольше, чем на бутылке с шампунем, — сказал он без тени юмора в голосе. — Да и покрасивее.

Надев новые резиновые перчатки, мы с помощью бумажных полотенец обследовали патрубки водостока — нет ли там следов крови. Не нашли ничего.

Разумеется, Пэриш основательно вымыл все здесь, спустил достаточное количество воды и позаботился о том, чтобы на решетках не осталось следов. Ручные и банные полотенца производили впечатление свежих, но Чет все же снял их, расстелил на кафельной стойке рядом с раковиной и осмотрел через лупу. Ничего.

Я чувствовал себя довольно глупо.

— Как насчет отпечатков пальцев? — спросила Эмбер.

— Уходя, он вытер даже ручку калитки, так что наверняка протер и все остальное, — сказал я.

— Ну, для очистки совести мы все равно попрыскаем и опылим что надо, — успокоил ее Чет. — Даже начальник отдела по расследованию убийств может промахнуться. Кстати, я помню первые дни Мартина в нашем управлении — он всегда был несколько нетерпелив и довольно презрительно относился к работе специалистов на месте происшествия. Никогда не принадлежал к числу тех, кто уважает мелочи. А потому я совсем не удивлюсь, если мистер Пэриш все же оставит что-нибудь... стоящее.

— А что насчет орудия убийства? — снова спросила Эмбер.

— Скорее всего он унес его вместе с телом, — терпеливо сказал Честер.

— Но как же он смог погрузить ее в машину и соседи ничего не заметили?

— Я могу лишь подтвердить тот факт, мисс Вилсон, что вы живете очень уединенно. Ближайшие соседи — по меньшей мере в двух сотнях ярдов от вас. Было темно. Было поздно. Кстати, каковы размеры вашего участка?

— Три с половиной акра.

— Рассел, ты осмотрел его?

— Нет.

— Ну что ж, возможно, мы должны сделать и это.

— А отпечатки шин на подъездной дороге? — спросила Эмбер.

— Ты же сама приезжала пятого числа, — сказал я. — Да и управляющий твой тоже был здесь, когда искал тебя.

Честер хмуро покачал своей большой головой.

— Рассел, обрисуй мне события той ночи, когда ты застал Мартина в этой комнате... в неформенном одеянии.

Я рассказал ему все о странной встрече с Мартином ночью четвертого июля.

— И почему ты предположил, что он хотел забраться в постель мисс Вилсон?

— Он сказал мне об этом. И сказал — раньше делал так. Кровать, правда, была застелена.

— Наверное, успел застелить ее после себя?

— Вероятно, да.

Я окинул взглядом постель Эмбер — пухлые розовые подушки, повсюду надушенный атлас и шелк.

Чет обследовал подушки и обнаружил на наволочке два коротких рыжих с сединой волоса — принадлежали они явно не Эмбер и не Элис.

Положив их в пластиковые пакетики, Чет аккуратно надписал каждый. Я почувствовал, как по мне пробежала легкая рябь надежды.

Еще один волос мы сняли с верхней простыни, что — ближе к подушкам. Исследовав простыни целиком, Чет нашел короткий вьющийся волосок, который мог попасть туда с чьего угодно лобка. Чет и его упаковал в отдельный пакетик и надписал.

Потом мы осмотрели простыни на предмет наличия на ней спермы — должен признать, действия, которые мы совершали, заставили меня пережить большое унижение — и ничего не нашли.

Эмбер наблюдала за нами с легким ужасом.

— Не мог он совершить такое, правда ведь? — спросила она.

— Это уж тебе лучше знать, — сказал я. — Ты же была замужем за ним.

— Боже правый, а я ведь и в самом деле не уверена. Кстати, знаете что? Мы прожили с ним больше года, и никогда мне не доводилось встречать более брезгливого человека, чем он. Даже после малой нужды он каждый раз обливал унитаз дезинфицирующим средством.

Чет провел чистой салфеткой под краями унитаза, хотя я и не вполне понял, зачем он сделал это. Чисто.

Я вспомнил свежий порез, красовавшийся днем четвертого июля на кадыке Мартина, и осмотрел бритвенные станки — в шкафчике над раковиной. Все — пластмассовые, одинаковые.

«Мудак, — тут же подумал про себя. — Неужели человек, совершивший убийство и уничтожающий следы совершенного преступления, вдруг оставит после себя подобную улику?»

— У тебя есть что-нибудь выпить? — спросил я.

— Джин.

— Сделай мне легкий коктейль со льдом.

— А мне чуточку покрепче, — добавил Чет.

Мы продолжали постепенно обследовать дом. Ковер у входа оказался безукоризненно чистым. То же самое можно сказать про решетчатую раздвижную дверь, на которой был сделан разрез для того, чтобы придать происшествию почерк Полуночного Глаза.

Потом мы осмотрели стереосистему, в которой Пэриш оставил дубликат записи, смонтированной им из обрывков фраз с пленок Полуночного Глаза, найденных в домах Фернандезов и Эллисонов. Уж здесь-то он явно не оставил бы своих отпечатков.

Я мысленно представил себе его — перед убийством, с пленками, еще не включенными в багаж «вещдоков»: сосредоточенно-угрюмого, выбирающего рваные фразы для монолога и записывающего их на каком-нибудь дешевом портативном магнитофоне.

Настороженно глядя мне в глаза, Эмбер подала напитки.

Войдя в кабинет, я взглянул на настольную лампу и журналы, которые сам же свалил со столика.

В кухне мы тщательно осмотрели пространство под раковиной, заглянули в закуток со щетками, в мусорный бачок и в шкафчики.

Постепенно во мне все больше крепла уверенность, что меня обманули, обвели вокруг пальца. Мартин проделал тщательную работу раньше нас — полностью уничтожил все следы своего пребывания. «Возможно, даже с пылесосом прошелся», — подумал я. И действительно, такой чистоплюй, как Мартин, должен был бы во что бы то ни стало сделать это.

— Пылесос у тебя где стоит?

— Там, в углу. За дверью.

Честер сдержанно улыбнулся.

— Подчас очевидное оказывается самым правильным.

Он вытащил из-под гладильной доски пылесос, откинул заднюю панель и пощупал мешочек для мусора.

— Пусто.

— Значит, он им не пользовался, — сказала Эмбер.

— Пожалуйста, принесите мне несколько чистых бумажных салфеток.

Чет снял шланг и стал трясти щеткой над разложенными в ряд листами, я же принялся авторучкой распрямлять ее ворсинки. То, что упало на белую бумагу, чертовски походило на засохшую кровь.

— Это то самое, о чем я думаю? — спросила Эмбер.

— Да, — сказал Честер. — А мешок — пуст, потому что после того, как он пропылесосил, он заменил его на новый. Ну что ж, мы уже ближе к истине.

— И унес старый мешок с собой?

— Возможно. Все зависит от того, насколько ему хватило самообладания, а также не пришлось ли ради этого повторно заходить в дом. Покажите мне, где у вас мусорные баки.

Разумеется, я уже осмотрел их в поисках малярного мусора. Но на сей раз мы извлекали из них все, что в них было, один предмет за другим, и настолько скрупулезно осматривали каждый, что посторонний наблюдатель наверняка посмеялся бы над нашими действиями. Наша задача осложнялась тем обстоятельством, что большая часть мусора Эмбер проходила через специальный уплотнитель. И не только это. Мусор был по меньшей мере недельной давности, поскольку в отсутствие Эмбер его некому было вынести на улицу. Запах стоял соответствующий.

Мешок от пылесоса мы, разумеется, не нашли.

— Ну что ж, — сказал Чет. — Перейдем на новый участок.

Мы обменялись довольно-таки мрачными взглядами.

— Делу не повредит, если мы заодно проверим и фильтр, — решил Честер. Он принес чистое, аккуратно сложенное в несколько слоев белое бумажное полотенце, расстелил на полу посередине гостиной, отвинтил колпак пылесоса и извлек наружу фильтр, предназначенный для защиты мотора от попадания в него крупных частиц мусора. Покачав фильтр, он осторожно, словно младенца, положил его на полотенце.

Нашим взорам предстала пыльная мульча, покрывшая чуть ли не квадратный фут ворсистой хлопчатобумажной ткани, состоящая из грязи, пыли, волос, волокон, порванной резиновой полоски, скрепки для бумаг, мелкой монеты, снова пыли, кусочка пружины, скомканной зеленой нитки для чистки зубов, которая каким-то образом проскочила сквозь щетку, смятой почтовой марки и очередной порции пыли.

— Ну и работенка, — заметила Эмбер.

Честер извлек из своего портфеля пачку пустых пакетиков для вещественных доказательств, и мы приступили к работе.

— Мисс Вилсон, нам понадобятся две обычные столовые ложки, чистые и насухо вытертые.

Сначала мы отделили и разложили по пакетам все, что могло представить хоть какой-нибудь интерес. Несколько волосков вполне могли принадлежать Мартину. Но ничто больше не показалось нам не только уликой, но даже наводящим хоть на какие бы то ни было размышления. Я чувствовал себя полным дураком. Мы упаковали даже резиновую полоску, что еще больше утвердило меня в этом ощущении.

Эмбер вздохнула.

Пользуясь ложкой, я с отвращением выводил по пыльному мусору S-образные узоры.

— Один из волосков может пригодиться, — сказал я, при этом полностью отдавая себе отчет в том, что провести стопроцентную идентификацию человека по образцам волос невозможно — по крайней мере в суде.

— А это что такое? — спросила Эмбер.

— Я же сказал, один...

— Нет, вот это что такое?

Над полотенцем зависла рука Эмбер с вытянутым указательным пальцем. Я проследил взглядом за этим пальцем, машинально подумав: да, даже в этот час, даже после этого дня, даже после всего того, что моя дорогая Изабелла выстрадала, по крайней мере частично — из-за меня, если вся женская красота, вся суть женщины может быть сконцентрирована в одном-единственном пальце, то это как раз такой палец — идеальный образец пальца, изящный, плотный, сильный, очаровательный по своей форме, слегка загорелый, чуть суховатый и одновременно в меру мясистый, с четко очерченным, ярким, надменно закругленным кроваво-красным ногтем, в данную секунду указывающий на что-то скрывающееся в пыли.

— Вот это, — повторила Эмбер.

— Мне отсюда не видно.

— Тогда дай мне ложку.

Она погрузила ложку в пыль, словно это был суп, и стала орудовать этим инструментом, пробираясь к чему-то сквозь серую массу. Наконец вытащила ложку вместе со свисающим с нее облачком невесомых частиц, плывущим к полотенцу, и протянула ее мне, ручкой вперед.

Я вывалил содержимое на чистый лист.

То, что я увидел, никак не мог определить. Какая-то U-образная вогнутая раковинка, напоминающая пластмассу, размером с ноготь. Один конец ее — гладко закруглен, другой — зазубрен, и впечатление такое, что это — часть целого, неровно оторванная. Раковинка покрыта пылью, но цвет разглядеть можно, он — розовый.

— Переверни ее, Рассел, — сказал Чет.

Кончиком ручки я поддел край. Это и в самом деле — сломанный ноготь, розовый, конусовидный.

Я вопросительно взглянул на Эмбер. Она тоже во все глаза смотрела на меня. Покачала головой.

— Цвет не мой.

— Элис?

— Откуда я знаю? Не думаю. Когда ты...

— Нет.

Честер присмотрелся к сломанному ногтю. Потом его терпеливые глаза остановились сначала на мне, потом на Эмбер.

Я попытался придать своему взгляду максимально невинное выражение, тогда как в мозгу у меня уже воссоздались события той ночи: окоченевшие руки Элис манят меня к себе в морозильник, снова я чувствую на спине оледенелую, скользкую тяжесть ее тела, но, как ни стараюсь, не могу припомнить ее ногтей.

Я потрогал ноготь кончиком ручки.

— Искусственный?

— Да, — кивнула Эмбер. — Причем сломанный. Возможно, в процессе борьбы. Вполне вероятно, на нем остался и настоящий. Это может как-то помочь?

— Определенно. Принесите сюда косметичку Элис.

Через минуту Эмбер принесла сумочку сестры. Покопавшись в ней, отыскала блестящую черную пластмассовую коробочку с двумя флаконами лака для ногтей. Один был красный, другой — опалово-белый.

— Эмбер, что это может означать... в смысле косметики?

— Только то, что это не ее ноготь.

— Совершенно точно не ее?

— Расс, разумеется, это не безусловное доказательство. Но ты же не будешь красить их в розовый цвет, а перед отъездом из города на пару недель — в красный или белый.

— О, Бог мой, я уже почти слышу, как это звучит в суде, — обронил Чет.

— Она могла забыть его, — сказал я.

— Могла, конечно.

— Или держала розовые под рукой, в той же сумочке.

— Я уже проверила. Не держала, — сказала Эмбер.

Разумеется, я тут же подумал о другой...

Эмбер посмотрела на меня — взгляд ее был достаточно тверд, но в нем отчетливо просматривалась та же страшная догадка, которая, должно быть, читалась и в моем собственном.

— Цвет Грейс?

— У женщин не бывает только одного цвета, Расс. Вспомни нашу ванную.

Я вспомнил. Это была не ванная, а прямо настоящий отдел косметики универмага, склад красок, лаков, теней, карандашей самых разных оттенков и цветов. Всевозможные растворители, пятновыводители, палочки, кисточки, щеточки, салфетки, подсвеченные зеркала, ручные зеркала, увеличительные зеркала, настенные зеркала. (Ванная была самым любимым нашим местом в мире, где мы стоя ожесточенно, яростно, с хмельной выдумкой занимались любовью.)

Я подтвердил, что не забыл нашу ванную.

— Ну вот, теперь и ты это знаешь.

— Спрячь-ка этот ноготок, — сказал Честер. — Возможно, на каком-то этапе поисков он подойдет под девять остальных, которые мы обнаружим у мистера Пэриша. Не исключено, они и сейчас спокойненько лежат в управлении, среди его «вешдоков».

Я упаковал ноготь в пакет и продолжал копаться в пыльной кучке.

Через несколько минут с этой работой было покончено, и мы упаковали в один большой пакет и сам фильтр, и его содержимое. Надписали. И Чет уложил его в свой портфель.

— Кажется, ты все же не нашел того, на что рассчитывал, — сказала Эмбер.

— Похоже. Волосы... Пока не знаем. Многое будет зависеть от любезности мистера Сингера.

— Мистер Сингер не сможет проанализировать того, чем он не располагает.

— Элис носила часы или очки? — спросил я у Эмбер. Я не забыл про крохотный винтик, несколькими днями раньше извлеченный из ворсинок ковра, — он все еще лежал в футляре моей ручки вместе с запчастями к моим очкам.

— Рассел, да мы же целых двенадцать лет с ней не виделись. А что теперь?

— Мы поедем к Грейс.

Эмбер внимательно посмотрела на меня.

— Что ты хочешь найти там?

— Может быть, подтверждение тому, что Пэриш побывал и там. Но если там уже будет натянута лента с надписью «полицейское расследование», значит — мы опоздали.

* * *

Ленты не оказалось, а у Эмбер нашелся ключ от квартиры, которым ее снабдил частный детектив, нанятый ею для поисков Грейс.

Впервые я переступил порог дома своей дочери.

Я стоял в маленькой прихожей, сжимая в руке пачку писем, взятую из почтового ящика в вестибюле, и в очередной раз пытался понять, как же я смог потерять собственную дочь.

Не только сама квартира была слишком дорогой для молоденькой девушки, только вступающей в жизнь, но и мебель и ковры... Оплачено все, конечно, Эмбер, как она тут же не преминула сообщить мне.

На полу — толстый ковер. На диванах и тяжелых плетеных креслах — белые полотняные подушки. На двух стенах — написанные маслом подлинники наших местных художников. Восточная стена представляет собой зеркало, что увеличивает размеры комнаты. Западная — из стекла, включая и раздвижную дверь, выходящую на длинный, но узкий балкон, откуда открывается вид на залив с яхтами и ресторанами. Кухня выдержана в европейском стиле, что подразумевает единообразие формы и цвета (черного), в результате чего невозможно отличить плиту от посудомоечной машины. В спальне — большая кровать с пологом, на четырех ножках, и вся — в розовых тонах. В квартире все четко организовано и царят безукоризненный порядок и чистота.

— Похоже, она переняла не твой, а мой стиль ведения домашнего хозяйства, — сказал я.

— Если она что-то и переняла, так это — домработницу, которую, кстати, оплачиваю тоже я.

— Ну зачем ты постоянно напоминаешь мне, кто что оплачивает?

— Мне кажется, ты должен бы знать об этом.

— Если мне не изменяет память, все чеки с моими алиментами ты отсылала мне назад.

Эмбер явно смутилась.

Она посмотрела на Честера, который являл собой образец некоей острой и безмолвной совести.

— Говорите о том, о чем вам нужно поговорить, — пробормотал он. — Едва ли вы скажете что-нибудь такое, что удивит мои старческие и все более зарастающие волосами уши.

— Расс, я давала ей все, что могла. И продолжаю давать. Только это я имею в виду. И именно поэтому меня так глубоко ранят все ее бредовые фантазии. Я не жду, что мне за это повесят медаль на грудь, но, естественно, мне было бы приятно, если бы мой единственный ребенок хотя бы раз поблагодарил меня вместо того, чтобы представлять свою жизнь со мной как сплошной ад.

— Эмбер, — сказал я, — в данном случае речь идет не о тебе одной.

Глаза ее тут же затуманились слезами, подбородок задрожал.

«И все же я прав, — подумал я, — речь идет не только об Эмбер. И не обо мне. Речь идет о Грейс и о том, как уберечь ее от все более затягивающихся сетей Пэриша».

Тишину нарушил Честер.

— Мисс Вилсон, начните с ванной и осмотрите внимательно все, что может иметь отношение к ногтям вашей дочери. Поскольку вы гораздо лучше нас знакомы с ее домом, разберитесь, нет ли здесь чего-то такого, чего раньше не было или что стоит не на своем месте, это могло бы сильно помочь нам. И помните, главная цель мистера Пэриша — доказать: в ночь с третьего на четвертое июля Грейс была в вашем доме. Наша же цель заключается в том, чтобы доказать: он был здесь, в этой квартире. Поэтому мы с Расселом попытаемся обнаружить здесь почерк Пэриша.

Честер начал с кухонных шкафов, не сомневаясь, что Пэриш вполне мог набраться наглости и спрятать там что-нибудь уличающее Грейс, дубинку например.

Я прошел в спальню. На тумбочке лежала Библия — с ее именем, выбитым золотом на переплете. Где-то посередине ветхозаветного Левита приютилась цветная открытка с видом Елисейских полей с надписью: «Наш город радостно приветствует Грейс». И подпись — «Флорент». Открытка отправлена не по почте, а доставлена в отель лично, скорее всего все тем же Флорентом или кем-то из его друзей, чтобы Грейс увезла ее с собой в Апельсиновый округ.

Под Библией лежала записная книжка, в которой большинство страниц оказались пусты. Было лишь несколько записей дневникового свойства, датированных 2, 4, 19 и 21 мая. Я прочитал их, но не узнал ничего, кроме того, что работа Грейс скучна и что она хочет снова путешествовать.

В нижнем ящике тумбочки лежали два альбома с фотографиями. Я достал их и тоже просмотрел. Лондон, Париж, Канны, Рим, Флоренция, Рио, Мехико, Пуэрта-Валларта, Гонконг, Токио. На большинстве фотографий запечатлены лица, которые, судя по всему, появились в жизни Грейс однажды. Сама Грейс снята всего лишь пару раз.

«В общем, — подумал я, — типичная летопись путешествий молодой девушки: случайные знакомые, красоты, виды, достопримечательности. Ни одной фотографии Эмбер. Странно».

Я задвинул ящик, нажал кнопку стоящего на тумбочке автоответчика и переписал в свою книжку фамилии звонивших, номера их телефонов и краткое содержание посланий. Три звонка — от Брента Сайдса. Два — с работы. Восемь — от людей, о которых я никогда не слышал. Четыре раза просто вешали трубку. Однажды позвонил Рубен Зальц — спрашивал про Эмбер.

Я взял трубку радиотелефона и нажал кнопку «Повторный набор». Записанный на автоответчике голос подсказал мне, что я попал в дом Брента Сайдса. Он был последним, кому Грейс звонила из дома.

Еще несколько секунд я рассматривал мягкие игрушки, в изобилии расселившиеся на кровати Грейс, на тумбочке, на двух комодах, книжных полках, подоконниках и даже на полу. Пожалуй, их было не меньше сотни.

Внезапно меня точно ударило — а ведь я не столько разыскиваю следы Мартина Пэриша, сколько пытаюсь, хотя и с некоторым запозданием, узнать свою собственную дочь. Я попытался сосредоточиться: итак, что именно мог оставить после себя Мартин Пэриш, что мог перенести из этого дома в дом Эмбер, чтобы впоследствии выдать за «доказательства».

Я стал рыться в коробке с драгоценностями Грейс, пытаясь понять, хватило бы Пэришу ума вывинтить крохотный винтик и — подкинуть его в спальню Эмбер? Даже если бы и хватило... все равно я не смог отыскать ни одного ювелирного изделия или хотя бы одной пары из нескольких наручных часов, которым недоставало бы этого самого винтика. Все казалось... вполне естественным.

Честер тем временем продолжал следовать своим привычным курсом: проверил шкафы, куда Пэриш мог подсунуть какую-нибудь деталь одежды, уличающую Грейс, выдвинул один за другим кухонные ящики, осмотрел все в прачечной.

Я распахнул окно, уселся в кресло и закурил.

Часы показывали 11.35. Я следил за тем, как ускользает на улицу дым, ощущал слегка дурманящее воздействие никотина на мозг и чувствовал, как нечеловечески измучен.

Я слышал через коридор, как Эмбер возилась в ванной. Вскоре к ней присоединился Честер, и через стену я мог слышать их приглушенные голоса. Потом они вышли из ванной и, судя по всему, направились к мусорному баку.

Что за прелестное занятие!

Я взглянул через улицу на темную воду гавани. Гнев продолжал разрастаться во мне, гнев, направленный против Мартина.

А может, он сделал это лишь для того, чтобы мне самому не пришлось делать это? А что, если он оказался тем избранником для тьмы, как Иззи избрана для болезни, а Инг — для безумия? Впрочем, какое все это имеет значение?

В тот момент я был явно не в том настроении, чтобы понимать что-то. Нет, скорее я был в таком настроении, в котором выстраивают в один ряд всех пэришей и ингов, все опухоли и все злодеяния мира и собственноручно рубят их топором, до тех пор пока из них не улетучатся последние остатки жизни. О, я бы избивал их, уже мертвых, до той минуты, пока сам не рухнул бы, полностью обессиленный. Я выпустил бы из них целое море крови, а потом зашагал бы по нему с гордо поднятой головой. И моя жена встала бы со своего инвалидного кресла, подошла бы ко мне, и мы бы с ней обнялись. Мы начали бы наконец создавать нашу семью. И дочь моя тоже улыбалась бы мне и цвела своей девичьей красотой. А потом у нас родился бы сын. Мой автобиографический роман про Полуночного Глаза стал бы бестселлером, получил бы массу призов и был бы экранизирован. После моей смерти дом на сваях превратился бы в музей. Иззи дожила бы до ста трех лет, с нежностью воплотила бы мой образ в своем собственном фильме, а потом вышла бы замуж за рахитичного старичка, который носил бы галстуки-бабочки и боготворил бы ее.

— Тебе что, нехорошо?

Голос принадлежал Эмбер.

— О... — Я попытался сфокусировать взгляд на ней, но вместо нее выхватил свои скрещенные на ковре ноги и туфли. Сигарета полностью догорела, а пепел свалился на пол.

— Нет, все отлично. Просто отдыхаю.

Она стояла прямо под лампой, спускающейся с потолка, и свет окутывал ее фигуру специфическим сиянием.

— Смотри-ка, что мы нашли внизу.

Глава 24

Эмбер смотрела на меня со странной смесью жалости, преувеличенного сочувствия, за которыми я ощущал нечто вроде чувства победы.

В тот момент — момент нечеловеческой усталости, охватившей меня, а может, именно благодаря тому, что я был измучен, все, на что я был способен, это лишь удержать перед собой очертания ее фигуры, контуры ее платья, слегка обтянувшего грудь и живот, ее прямые плечи и линию волос.

— Давай посмотрим, — сказал я.

— Это из мусорного бака. Мы нашли во дворе мусорный бачок, точно такой же, как в ванной, с завязанными пакетами, в которых много всякой всячины. Из него я выудила целый ворох туалетной бумаги, испачканной чем-то розовым, и еще вот это.

Чет подошел ко мне и протянул мне маленький белый пакет.

Небольшая кучка ногтей лежала в углу его, а когда я слегка встряхнул его, они переместились в противоположный угол. Они слегка покачивались на выгнутых спинках. Все были один к одному — белесые, почти матовые. Искусственные. На краях некоторых из них все еще виднелись следы розового лака, точнее лишь слабый розоватый налет, как если бы сам лак перед этим сняли растворителем. Я пересчитал их, потом слегка встряхнул, пересчитал снова, пошевелил их еще и пересчитал в третий раз.

— Девять, — сказал я.

— Девять, — эхом отозвался Честер. — У нас есть и еще кое-что, на что тебе также стоит взглянуть.

Они повели меня в ванную. Дверца шкафа под раковиной была распахнута. Эмбер опустилась на колени и указала мне на пакет с новыми, девственно чистыми акриловыми ногтями.

На меня словно навалилась громадная тяжесть. Сердце одеревенело, стало громадным, будто неживым. Ноги вдруг задрожали, а в ушах послышался звон.

— Что с лаком? — спросил я, с трудом узнавая свой собственный голос.

— Он там же, в корзинке на столе, — сказала Эмбер. — Можешь сам посмотреть.

Я взял корзинку и заглянул внутрь. Даже перебрал все флаконы. Их было шесть штук, все — розового цвета, но разных оттенков. Я достал из кармана пакетик, вытряхнул на ярко-синий кафельный столик тот самый ноготь, который мы нашли в куче пыли, и чуть приподнял его. Больше всего к нему подходил цвет, который назывался «бутон розы», — розовый, с чуть синеватым оттенком. Я смазал этим лаком ноготь среднего пальца своей левой руки, подул на него, чтобы он скорее высох. Даже если и существовала какая-то разница в цвете между моим ногтем и тем, искусственным, я не заметил ее. Как не увидела ее и Эмбер, эксперт в подобных вещах.

Лицо ее в резком освещении ванной казалось мертвенно-бледным.

Чет так же мрачно кивнул.

— Мартин специально подбросил его в спальню Эмбер, — сказал я, но мой голос прозвучал неубедительно и, казалось, все это заметили.

— Нет, — возразил Честер. — Если бы это сделал он, он сохранил бы девять остальных, а не выбросил бы их на помойку.

— Ну, тогда он подбросил все десять, — запротестовал я.

— Рассел, это нелогично. Ему нужно было иметь при себе или тот ноготь, который мы нашли в пылесосе, или вот эти. Если он действительно подбросил Эмбер тот единственный ноготь, то конечно же, безусловно, эти девять спрятал бы у себя. Это сильно подкрепило бы его обвинение против Грейс. Десятый ноготь оказывается решающим.

— Значит, моя дочь в самом деле была в моем доме, — сказала Эмбер.

Мой голос прозвучал так, как если бы он пропутешествовал ко мне через континенты:

— Но ведь должно же быть какое-то объяснение всему этому. Я уверен, дело обстоит совсем не так, как кажется на первый взгляд.

Следующий час мы посвятили тщательному поиску новых доказательств тому, что Грейс была в комнате матери в ночь с третьего на четвертое июля. Но, судя по всему, она сделала все возможное, чтобы тщательно спрятать улики, либо выбросила их.

— Теперь нам предстоит сделать еще одну остановку, — сказал я.

* * *

Мы попросили Эмбер постучаться в дверь квартиры Брента Сайдса, представиться и получить приглашение войти.

Чет и я прижались к стене, поэтому он не смог увидеть нас через глазок в двери. У наших ног стоял тяжелый портфель Чета.

Когда мы вошли следом за Эмбер, отечно-заспанные глаза Сайдса широко распахнулись.

На нем были лишь боксерские трусы. Волосы — всклокочены. А в руке он держал нож для разделки мяса.

— Мистер Монро, — пробормотал он, кладя нож на стол. — Извините. Я как раз видел сон о том, что ко мне приходит Полуночный Глаз.

— На сей раз это всего лишь мы. Мистер Сайдс, это мистер Сингер из управления шерифа Апельсинового округа. Нам надо поговорить.

Он мельком скользнул взглядом по значку Честера, потом посмотрел на Эмбер, тотчас узнал ее — как и любой другой мужчина в стране, — хотя и не вспомнил, где мог видеть ее. Он явно нервничал.

— Не желаете присесть?

— Нет. Единственное, чего я хочу, это чтобы вы сказали, какая часть оказалась ложью?

— Какая часть — чего?

— Того, что вы рассказали мне о себе и о Грейс. Брент, вы много чего мне тогда рассказали, но кое-что приврали. Причем сделали это лишь потому, что она попросила вас об этом, а также потому, что вы любите ее.

— Нет. Все, что я рассказал, — правда.

Я посмотрел на парня. Мне не хотелось ранить его чувства, хотя я и понимал, сделать это придется.

— Дело в том, Брент, что совершено убийство. Грейс грозят жуткие неприятности. Вы даже не представляете себе, какие неприятности. Но вы любите мою дочь. Я тоже люблю ее. У вас ровно десять секунд на то, чтобы сказать, в чем вы солгали мне. Если не скажете добровольно, я заставлю вас сделать это, и вы все равно признаетесь.

Он посмотрел на Эмбер, в его глазах была мольба.

— Я бы тоже посоветовал вам обо всем рассказать мистеру Монро, — сказал Чет. — Если, конечно, не предпочтете провести эту беседу в менее комфортабельной комнате допросов окружного управления.

— Пожалуйста, Брент, — попросила Эмбер.

Сайдс снова посмотрел на меня, опустился в кресло перед телевизором.

Он сидел спиной к нам. Я с трудом разбирал слова, когда он наконец заговорил.

— Мы не были вместе вечером третьего июля, — сказал он. — После работы я вернулся домой. Я не знаю, где была Грейс. Я побоялся спросить ее об этом.

— Почему?

— О... вы сами знаете.

— Я не знаю. Почему вы побоялись спросить ее, где она была?

— Потому что... у нее был такой вид...

Именно в тот момент меня словно осенило. Ну конечно же. Это полностью объясняло, почему мы так ничего и не нашли в доме Грейс. Равно как и то, что в ту ночь она так поздно заявилась к Бренту, — после того, как все уже было сделано.

— В тот вечер вы не были с ней, но вы видели ее. Правильно?

Он кивнул.

— Как она выглядела, Брент? — мягко спросила Эмбер.

— Э... очень испуганной... От нее буквально исходил запах...

— Какой запах?

— Ну как будто... она — в ужасе или только что была близко к чему-то ужасному.

С этими словами Брент повернулся и стал нервными, короткими рывками придвигаться вместе с креслом к нам. Он по очереди посмотрел на каждого из нас и — снова уткнулся взглядом в ковер.

— Я пытался помочь ей. В конце концов, не такой уж я и законченный идиот. Все вы должны знать... ради нее я готов пойти на все. Ну, почти на все. Я не знаю, где она была. Но я знаю: она была чем-то сильно напугана.

Чес