КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг - 373613 томов
Объем библиотеки - 452 Гб.
Всего авторов - 158753
Пользователей - 83738
Загрузка...

Впечатления

Prekrasnaya_N про Duane: Wizards At War (Фэнтези)

Лучшее детское фэнтези)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
nga_rang про Михайловский: Смоленский нокдаун (Альтернативная история)

Очередной бредовый трэш полубезумного, но овладевшего навыками письма человека, погрязшего в мире своих галюцинаций.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Колмаков Александр Владимирович про Леви: Записки Серого Волка (Современная проза)

Очень убедительно и не менее страшная судьба человека.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Колмаков Александр Владимирович про Бирс: Словарь Сатаны (Классическая проза)

Очень ехидно и не менее правильно.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kochemazof про Шаскольский: Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII-XIII вв. (История)

Хорошая книга крупного питерского историка-медиевиста, специалиста по средневековой истории Северо-Запада Руси и скандинавских стран. Показывает, как западные соседи, пользуясь феодальной раздробленностью Руси, а затем и нашествиями Степи, отжимали русские земли на берегах Балтики. Преследуя цель - перекрыть древнерусскому государству (русским княжествам) выход к морю и, в первую очередь, захватить пути, ведущие из Ладоги в Балтийское море. А заодно и отрезать от Руси - земли западных карел, еми, эстов и др.(которые были до второй половины 13 в. во владении русских княжеств). Автор, знаток латыни и старошведского, показывает это, опираясь на первоисточники. В том числе, и идеологическое обоснование папским престолом этого западного "дранг нах остен" с помощью темы "крещения язычников". Тут вам и экономические санкции - папские буллы, запрещающие торговать с русскими. После прочтения этой книги, многое становится ясным и в знаменитых событиях 1240-1242 гг (Невская битва), и в предыстории того, что происходило много позже, в том числе и в истории 20 века.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
Prekrasnaya_N про Келли: Тайна трех портретов (Детские остросюжетные)

Лучший детский детектив)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
nnd31 про Михайловский: Смоленский нокдаун (Альтернативная история)

Вопрос "Возможна ли была война «малой кровь на чужой территории»?" не корректен сам по себе. Не так давно мне попалась на глаза публикация документа предвоенного периода (жаль не сохранил ссылки. Но надеюсь не я один ее видел и меня дополнят)- расчет потребности количества младшего офицерского состава (возможных потерь) в случае германо-советской войны. Ошиблись не сильно. В 2-2,5 раза всего. Так что шумиха про "малой кровью на чужой территории" - это пропаганда для поднятия боевого духа и милитаристских настроений у своего электората, и запудривания мозгов чужим. А кому надо - знали что к чему.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
загрузка...

Царь и Россия (Размышления о Государе Императоре Николае II) (fb2)

файл не оценён - Царь и Россия (Размышления о Государе Императоре Николае II) 5542K (скачать fb2) - Петр Белоусов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Пётр Белоусов ЦАРЬ И РОССИЯ Размышления о Государе Императоре Николае II

Издательство благодарит всех, кто помог в составлении и издании этой книги


Часть первая СЛУЖЕНИЕ БОГУ И ОТЕЧЕСТВУ

Н. Обручев Подлинный облик Царя-мученика как человека, христианина и Монарха

«Я имею непоколебимую веру в то, что судьба России, моя собственная судьба и судьба моей семьи в руках Господа, Который поставил меня на то место, где я нахожусь. Что бы ни случилось, я склонюсь перед Его волей в убеждении, что никогда не имел иной мысли, как служить той стране, которую Он мне вручил».

Император Николай II
Вступление

Настоящий очерк посвящен светлой памяти Царя-мученика Николая II Александровича[1], столетие со дня рождения которого исполняется в текущем — 1968 году.

Под каким углом ни рассматривать историю мира, она всегда и прежде всего представляет картину извечной борьбы, происходящей между силами Добра и Зла. Со дня вступления Царя-мученика на престол своих предков и до последнего своего вздоха он оставался выдающимся, если не единственным в современном ему мире поборником Добра и в этой борьбе занял первостепенное место. На фоне исторических событий его царствования и мрачных событий в истории мира, происшедших в течение пятидесяти лет со времени ухода Царя-мученика от власти, преисполненный нравственной красоты облик его возносится во весь свой гигантский рост и остается единственным светлым образом в галерее мрачных портретов большинства правителей и политиков нашего безвременья, погрязших и погрузивших весь мир в беспросветное Зло. Христианнейший правитель Православного Русского Царства, помазанник Божий Царь-мученик Николай II не только олицетворял собою бытие Православного Русского Царства, но и был единственным в мире удерживающим от Зла. Вот почему темным силам так важно было очернить, устранить и убить его.

Надо быть слепым, чтобы не видеть той резкой перемены, которая произошла в состоянии мира после ухода Царя-мученика от власти. Потрясаемый беспрерывными революциями и войнами, он тонет в крови и переживает невероятный по своей остроте моральный, политический и экономический кризис. Политическая карта мира перекраивается чуть ли не ежегодно. Сотни миллионов людей гибнут от мятежей и войн, от террора и жестокостей властей, от голода. Никакие конституции, никакие парламенты, никакие лиги народов и наций не препятствуют победоносному шествию воцарившегося в мире Зла. Уверенности в безопасности и стабильности завтрашнего дня нигде и ни у кого нет. Над перепуганным до смерти обывателем повис кошмарный призрак атомной войны — призрак конца грешного мира, — когда он начнет гореть от края и до края.

17 июля 1968 года исполнилось пятидесятилетие дня мученической кончины всей Царской семьи, зверски и подло убитой в подвале дома купца Ипатьева, превращенного советскими чекистами в «Дом особого назначения». История мира не знает другого преступления, по своей бессердечной жестокости, подлости и низости равного убийству Царской семьи и ее верных слуг-союзников[2]. За это ужасное преступление против человечества главный убийца — Янкель Свердлов не только не был осужден на «нюрнбергском процессе», но был прославлен на весь мир; город Екатеринбург, где произошло убийство, был переименован в Свердловск и до сих пор носит это проклятое Богом и людьми имя[3].

Смерть свою Царственные узники ожидали и готовились к ней, но пришла она не сразу; ей предшествовало полное лишений, глумлений и мучений заключение, официально начавшееся по повелению Временного правительства и его генерального прокурора товарища А.Ф. Керенского 21 марта 1917 года[4] и продолжавшееся 1 год, 3 месяца и 25 дней.

Прологом к нему было самое ужасное и нелепое в тысячелетней истории государства Российского событие — вынужденное отречение Царя-мученика от престола. Произошло это событие 2/15 марта 1917 года в результате заговора небольшой группы лиц, имевшего целью произвести дворцовый переворот и заменить Царя-мученика, по мнению заговорщиков неспособного править Россией, другим лицом — из числа членов Императорской Фамилии. Однако, как об этом явствуют последовавшие исторические события, такого лица ни среди членов Императорской Фамилии, ни среди заговорщиков не нашлось. Это было покушение на захват в свои руки власти над Россией, совершенное негодными лицами, применившими негодные средства.

Одним из этих средств была отвратительная клевета, направленная против мученика-Царя и Царицы. С уверенностью можно сказать, что от сотворения мира не было другой четы, которая была бы более незаслуженно и подло опорочена и оклеветана, чем Царь Николай Александрович и Царица Александра Феодоровна.

Из тайников немецкой агентуры, из недр международных политических партий 1-го и 2-го Интернационалов[5], из подрывных организаций и общин, свивших свои гнезда на территории иностранных государств, правительствами и «частными капиталами» которых поддерживались и субсидировались их деятельность и само существование, из стана заклятых врагов Христа, из отечественных великосветских салонов, хозяева которых чувствовали себя «оскорбленными и униженными», по их мнению, якобы недостаточными к ним милостями и вниманием со стороны Царя и Царицы, зловонным потоком потекла самая невероятная и мерзкая клевета, направленная против Царственных мучеников и Российского Православного Царства. Под дружным напором этих разнообразных по своему составу и различных по своим мерзким убеждениям и чаяниям элементов, объединенных общей жгучей ненавистью к Удерживающему и к Православному Русскому Царству, Царственные мученики были «принесены в жертву» Злу. Вслед за тем рухнуло Православное Русское Царство, и на российский народ обрушились неисчислимые бедствия: ограбленный, тонущий в собственной крови, он был загнан в кабалу 3-го Интернационала[6]; самые названия «Россия» и «русский» исчезли (почему это так важно было для блага русского народа?); и дальнейшее их бытие протекает под анонимной кличкой «советских».

Как вызвавшие, так и совершившие эти злодеяния преступники убийством Царской семьи не ограничились; вот уже 50 лет, как они с бесовским упорством прилагают все свои усилия к тому, чтобы продолжением своей богомерзкой клеветы очернить светлые образы Царя и Царицы. Особенно преуспевает в этом старающийся клеветой на невинных обелить свой красный облик корифей Февраля и диктатор товарищ А.Ф. Керенский, который гласит на весь мир о том, что «не будь Распутина — не было бы и Ленина» (Роберт К. Месси. Николай и Александра. Нью-Йорк: Атенеум, 1967). Какая подлая и глупая ложь! Керенский и Ленин, которых связывали между собой узы личной дружбы, общие революционные убеждения и общая работа по разрушению России, существовали еще задолго до появления Распутина в Царском дворце. С одинаковым успехом Керенский мог написать: «Не было бы Распутина — не было бы и меня». Но, если бы Керенский, хоть на склоне своих лет, пожелал бы стать хоть мало-мальски честным человеком, то в порядке преемственности власти он должен был бы написать: «Не было бы меня — Керенского, — не было бы и Ленина».

Этот закоренелый атеист-революционер, из уст которого никто никогда не услышал слов «Бог» и «Россия», вместо этого с упорством маньяка беспрерывно твердил о завоеваниях революции и о ее углублении. Каждому российскому обывателю, к какому бы лагерю он в то судьбоносное для России время ни принадлежал, было совершенно очевидным, что «завоевания» революции, равно как и ее углубление, олицетворялись немецким агентом и диверсантом В.И. Лениным-Ульяновым — социал-демократом, большевиком — и Львом Троцким (Лейбой Бронштейном), тогда еще социалистом-революционером, то есть членом той самой партии, из недр которой на поверхность революции вынырнул и товарищ Керенский. И Ленин, и Троцкий совершенно открыто и беспрепятственно гласили об этом в своих ежедневных речах, на заседаниях всяких съездов, в печати и в своей пропаганде, наводнявшей фронт и все просторы России. Их приход к власти был подготовлен и обеспечен именно Керенским, который к тому времени занимал половину всех министерских постов Временного правительства, от которого он получил диктаторские полномочия, кроме того.

Корифей русской адвокатуры Н. Карабчевский в своей книге «Что глаза мои видели»[7] описывает состоявшееся в Петрограде в конце 1916 года собрание петроградских адвокатов, в котором принял участие товарищ Керенский. Вот как описывает Н. Карабчевский выступление на этом собрании Керенского. «Враг у ворот, — начал Керенский и стал нервно, истерично повторять то, что уже много раз он пытался говорить в Думе… — Наседающего внешнего врага мы можем победить, только расправившись с нашим внутренним врагом, собственным правительством, помышляющем лишь о предательстве и унижении России». «Положение мое, — рассказывает далее Карабчевский, — среди заволновавшегося многолюдного собрания было не из легких. Я начал с комплимента по адресу „трудовика“[8], который вне судеб рабочего класса, наконец, обеспокоен судьбой всей России и согрет самыми патриотическими чувствами. Чувства эти заставляют его видеть неминуемую опасность там, где пока еще ее, слава Богу, нет, и не позволяют провидеть большую опасность, может быть, гибель России от той революции, к которой он так властно призывает нас во время войны»… Во время возникшего спора Керенский крикнул: «Поймите наконец, что революция может удасться только сейчас, во время войны, когда народ вооружен, и этот момент может быть упущен навсегда!»

Русская революция, к осуществлению которой так настойчиво стремились и товарищ Керенский, и Немецкий Генеральный штаб, который ее субсидировал, не щадя немецкого золота, была встречена в стане наших врагов с энтузиазмом и с облегчением; но, пожалуй, еще больший энтузиазм вызвала она в стане наших друзей-союзников. Особенно ликовала по этому поводу английская пресса. При таком положении вещей не было удивительным, что со всех концов мира, как стая ворон на падаль, слетались в Россию для углубления революции ненавистники русского народа. Одними из первых прибыли из Соединенных Штатов Троцкий и Рыков. Начальник Разведывательного отделения Американских экспедиционных сил в Сибири капитан Монтгомэри Шуйлер в секретном рапорте своему правительству от 9 июня 1919 года доносил, что к апрелю 1919 года только из одних Соединенных Штатов Америки в Россию прибыло 264 еврея-большевика. Эти евреи заняли самые видные комиссарские должности в советском правительстве, в ЧК и в Политуправлении. Выезд этих уголовных и политических преступников в Россию со стороны правительств союзных нам держав препятствий не встречал, как не встречал препятствий со стороны Керенского и Временного правительства их въезд в Россию. Наоборот, Керенский приветствовал их прибытие в Россию с энтузиазмом, на какой он только был способен. Германский Генеральный штаб организовал переезд Ленина, Крупской и 16 других видных большевиков из Швейцарии в Россию. Свое историческое путешествие через Германию они совершили в запломбированном вагоне. Об их прибытии в Россию Винстон Черчилль высказался следующими словами: «Немецкие вожди употребили против России самое ужасное из всех оружий. Подобно чумной заразе, они перевезли Ленина в запломбированном вагоне из Швейцарии в Россию».

16 апреля 1917 года после десятилетнего пребывания в Швейцарии Ленин высадился на Финляндском вокзале в Петрограде, где Керенским ему была приготовлена торжественная встреча с царскими почестями: перрон и весь путь его следования к автомобилю были устланы красными коврами; на перроне был выстроен от частей Петроградского гарнизона почетный караул с оркестром. Приняв от начальника караула рапорт, под звуки «Марсельезы» Ленин проследовал к выходу, где его поджидал бронированный автомобиль (о безопасности будущего вождя Октября вожди Февраля не забыли); многотысячная толпа, над которой развевалось целое море красных флагов, встретила его дикими криками восторга; Ленин сел в броневик, который доставил его в специально реквизированный для него Временным правительством обширный, комфортабельный, роскошно меблированный дворец известной балерины Кшесинской, находившийся на Каменоостровском проспекте и ставший, таким образом, первой цитаделью большевиков в России. На следующий день утром Ленин выступил на приуроченном к его приезду Всероссийском съезде Советов и произнес свою первую речь, в которой потребовал свержения Временного правительства.

Первый Совет рабочих и солдатских депутатов, от которого впоследствии и произошла оскорбительная и гнусная кличка «Советский Союз» и «советский народ», заменившая многовековые, священные для каждого россиянина наименования «Россия» и «русский народ», был организован в Петрограде, в самом начале возникших там на почве перебоев в снабжении его населения хлебом беспорядков. В состав его вошли интеллигенты, принадлежавшие к разным сословиям; рабочих и солдат там не было или, быть может, почти не было. Это было сборище людей, принадлежащих к разным расам, народам и племенам и крайне левым политическим партиям, объединенных общей ненавистью к России.

25 и 26 февраля женщины, стоявшие в очередях за хлебом, возмущенные недостатком его, начали громить пекарни. Никаких противодействий, никаких воззваний к населению столицы со стороны властей не последовало. Этот беспрепятственно бушевавший в столице, благодаря мягкости и попустительству властей, бабий бунт был как бы приглашением петроградской черни принять в нем участие. Приглашение было принято, и чернь начала грабить магазины и лавки. С заведомого благословения Государственной Думы на улицу высыпали рабочие некоторых заводов. Наступил тот вожделенный и «быть может, единственный момент» для организации революции «во время войны», который Государственная Дума не «могла упустить». Она взяла в свои руки руководство бунтом, организовала свой Думский комитет и, непомерно увеличивая масштаб петроградских беспорядков, сопровождавшихся полным спокойствием во всех остальных городах и областях России, принялась создавать психоз о необходимости государственного переворота и об отречении Государя Императора, под который подпали некоторые генералы на высших командных должностях, как имевшие с заговорщиками из Государственной Думы контакт, так и в заговоре не участвовавшие. Среди этих лиц оказался и Главнокомандующий Кавказским фронтом Великий Князь Николай Николаевич. Их коленопреклоненные просьбы Государю об отречении завлеченный в псковский тупик Государь-мученик принужден был принять. Видный организатор переворота Думского комитета и Временного правительства, лидер конституционно-демократической партии профессор П.Н. Милюков в своем труде «История русской революции»[9] откровенно и не без гордости говорит: «…революция вышла из стен Государственной Думы». Член партии социал-революционеров, коллега по профессии и по партии товарища Керенского, миллионер Исаак Штейнберг, перешедший впоследствии в лагерь большевиков и ставший первым народным комиссаром юстиции в составе первого Советского правительства, в своей книге «От февраля по октябрь 1917 г.» (Берлин-Милан, издательство «Скифы»)[10]пишет: «Творение часто бывает глубже, чем думает автор. Также и революции часто делают и дают больше, чем предполагают в начале их». К сожалению, наша «прогрессивная» интеллигенция, наши политические и общественные деятели оказались политически неграмотными и всеми силами тормозили прогресс подлинный, к которому Россия в царствование Императора Николая Второго шла гигантскими шагами. Никакого понятия о политике и прогрессе не имели и коленопреклоненные генералы во главе с Великим Князем Николаем Николаевичем. У нас в России было принято рубить сплеча по нашей науке, по нашей политике, по нашим традициям, и крепче всего рубили те, которые меньше всего были в этом компетентны. Рубили, так сказать, обратно пропорционально своей неосведомленности, неграмотности и непорядочности. Но клевету творили мастера этого дела, имевшие иногда большую эрудицию при полном отсутствии совести.

В упомянутой выше книге И. Штейнберг посвящает мартовской революции эпитафию, выраженную следующими словами: «Кто знает? Быть может, человечество когда-нибудь благословит и март русской революции. Ибо без его ошибок и его страданий, быть может, не пришел бы в мир октябрь». Большевистский комиссар И. Штейнберг высказывает предположение, что без «марта» могло и не быть «октября», и этим самым подтверждает, что «октябрь» вышел из «марта». «Великий и бескровный март» вышел из стен Государственной Думы.

Одновременно с формированием Думского комитета и Временного правительства началось и формирование Петроградского Совета, так называемых рабочих и солдатских депутатов, ставшего прототипом будущего Советского правительства. Большевистский комиссар юстиции И. Штейнберг в упомянутой выше книге уделяет много места этому учреждению. Привожу некоторые выдержки из его труда. «Как известно, в момент свержения царизма, — пишет И. Штейнберг, — формальное продолжение государственной власти принял на себя сначала Комитет Государственной Думы, а потом Временное правительство, — и далее: — На самом деле было иначе. Рядом с Временным правительством в Петрограде организовался сразу Совет рабочих и солдатских депутатов». «Под давлением Совета, — пишет далее И. Штейнберг, — Временное правительство приняло восемь пунктов соглашения, которые давали сразу выход организации народных масс и в которые входил и созыв Учредительного Собрания. Под его давлением была оставлена мысль о продолжении монархии. Под его давлением принимались различные правительственные решения. В результате установилось то самое политическое понятие, которое известно под названием „двоевластия“. Формально юридически власть в стране принадлежала Временному правительству и его комиссарам, но реально эта власть находилась в руках Советов Петроградского и местного». На странице 17, вторая строка сверху, И. Штейнберг пишет: «Но тогда были мыслимы постоянные разноречия и столкновения между ними, и возникал вопрос: кто же будет их разрешать? Очевидно, решалось по воле Совета или достигался компромисс по соглашению с Советом. Но, таким образом, налицо было второе правительство, а не только орган контроля». Одним из инициаторов организации Петроградского Совета и выдающимся его организатором был товарищ А.Ф. Керенский, который занимал в нем пост первого его вице-председателя. В своей книге «История русской революции» П. Милюков рассказывает о том, что Керенский, когда ему был предложен пост министра юстиции Временного правительства, долго колебался его принять, прежде чем расстаться с постом вице-председателя Совета.

При деятельном участии Керенского в Петрограде была организована из подонков населения и уголовных преступников всех категорий, выпущенных Керенским из тюрем, красная гвардия, ставшая опорой Советов, главным очагом грабежей и насилий и сыгравшая крупную роль в порабощении России большевиками.

Керенский в октябре, если бы он только пожелал, мог легко не допустить большевиков к власти, как это случилось помимо его воли в июле[11], за что командующий войсками Петрограда генерал Половцев получил от Керенского разнос. Но Керенский совершенно определенно этого не желал. К этому времени у подавляющего большинства русской интеллигенции, тогда еще представлявшей общественное мнение России, наступило отрезвление от революционного угара и осознание того, что революция поставила Россию, в полном смысле этого слова, на край гибели. Такое положение вещей ставило перед Керенским дилемму: или разрешить национально и государственно мыслящим людям подавить большевистское движение, возглавляемое немецким шпионом и диверсантом Лениным, Троцким и компанией, или передать им власть без сопротивления. Керенский предпочел последнее, так как он твердо знал, что с подавлением большевистского восстания будет подавлена и революция, так как власть из рук интернациональных шахер-махеров перейдет в руки русских патриотов. На это ни Керенский, ни те лица, которые руководили его политической деятельностью и субсидировали ее, согласиться не могли.

Вся политическая деятельность Керенского, основанная на клевете и провокации, была направлена в сторону разрушения России. Какими бы фразами он ни прикрывался в своих выступлениях и воспоминаниях, исторические подлинные факты неопровержимо свидетельствуют о том, что он решительно защищал большевиков и всегда решительно выступал против их противников и подавлял их. Никто иной, как Керенский, освободил из тюрьмы большевистских главарей во главе с Бронштейном- Троцким и Нахамкесом-Стекловым, арестованных при подавлении июльского восстания. Из кабинета Керенского вынесли окровавленный труп генерала Крымова, войска которого находились на подступах к Петрограду и которого Керенский пригласил к себе для «переговоров». Именно Керенский, облеченный всею полнотою власти, решительно выступил против генерала Корнилова и в своем обращении, начинавшемся словами «Всем, всем, всем», объявил Корнилова «контрреволюционером» и «вне закона». Именно Керенский заключил в быховскую тюрьму генералов Корнилова, Деникина и других русских патриотов — противников большевиков. Это он позднее грозил русскому патриоту генералу Каледину и возглавляемым им донским казакам «огнем и мечом» и готовил против них карательную экспедицию, которая была осуществлена уже большевиками, после того когда Керенский в октябре передал им всю полноту власти над Россией.

Все действия Керенского во время Октябрьского переворота были ничем иным, как очередной тонкой и обдуманной провокацией. Единственной силой, находившейся в то время в столице и в ее окрестностях, готовой с оружием в руках противостоять большевикам и защищать Россию, представленную Временным правительством, как тогда казалось многим, были военные училища, школы прапорщиков и женский батальон под командой капитана Бочкаревой. Бочкарева, простая русская крестьянка из Вологодской губернии, была организатором этого батальона, где наряду с простыми фабричными работницами и крестьянками служили представительницы русской интеллигенции и аристократии; так, среди офицеров этого батальона были подпоручики Скрыдлова — дочь адмирала и княжна Гагарина. Все эти училища и женский батальон получили от Керенского приглашение принять участие в защите Временного правительства под его личной командой. Все они были завлечены Керенским в приготовленную для них в Петрограде ловушку. Никакого плана наступления или обороны они от Керенского не получили. Вместо создания из них стратегического кулака с резервом они были рассеяны по всей столице: в Зимнем дворце, в своих училищах и казармах, на телефонной станции, в Михайловском манеже и в других местах. Лишенные общего руководства и связи между собой и Главковерхом Керенским, преданные им на растерзание во много раз превосходящим их числом, хорошо организованным и вооруженным большевикам, опиравшимся на самый важный в Петрограде стратегический пункт — Петропавловскую крепость, давным-давно, не без ведома Керенского, занятую большевистским гарнизоном, и на большевистский крейсер «Аврору», эти русские девушки и мальчики сделали в кровавом хаосе тех дней все, что они могли, свято исполнили свой долг перед Россией и с честью погибли. Чести у товарища Керенского не было от рождения. 6 ноября большевики начали действовать; 7 ноября утром Керенский сел в автомобиль с развевающимся американским флагом и, беспрепятственно проехав среди большевистских войск по улицам, покрытым кровью брошенных им на произвол судьбы своих защитников, благополучно прибыл в расположение казачьих частей контрреволюционного генерала П.Н. Краснова, ища у него защиты. Генерал Краснов по просьбе Керенского спешил ему на помощь и был задержан на подступах к Петрограду большевистскими войсками под общей командой мичмана Русского флота, большевика Раскольникова и обер-лейтенанта Германской армии Бауэра (Архив Русской Революции под редакцией профессора Гессена)[12]. Переодевшись здесь бабой, Керенский скрылся и только в мае 1918 года выехал через Мурманск за границу. Семимесячное пребывание Керенского под властью Советов не было ими обнаружено и выезд его за границу был совершен беспрепятственно.

Выезд Керенского за границу произошел в тот момент, когда в России разгоралось успешно Белое движение. Попав за границу, Керенский не прекратил своей защиты большевиков; в качестве премьера последнего небольшевистского правительства, признанного всеми другими правительствами мира, он появлялся то в Лондоне, то в Париже, то в Нью-Йорке и всюду требовал и просил у сильных демократического мира прекратить помощь Добровольческим армиям, боровшимся против большевиков, грозя им в противном случае проклятьем русского народа. Совет рабочих и солдатских депутатов, организованный Керенским на заре названной им «великой народной и бескровной» революции, в котором он занимал пост его первого вице-председателя, был прототипом пришедшего к власти Советского правительства; и сам Керенский был прототипом пришедшего ему на смену Ленина, который захватил власть над Россией не только благодаря попустительству Керенского, но и благодаря его помощи. И Ленину, и Керенскому было наплевать на Россию. В этом отношении между ними была та существенная разница, что Ленин говорил об этом открыто, а Керенский прикрывал это фразами о необходимости кровавых завоеваний революции и об ее дальнейшем углублении.

Известный адвокат-швейцарец доктор Обер писал: «Определить границу, где кончается социализм и начинается коммунизм, совершенно невозможно»[13]. Точно так же совершенно невозможно определить, где кончался революционный социализм Керенского и начинался демократический социализм Ленина; оба они были мазаны одним и тем же миром, источником которого были Первый и Второй Интернационалы, задачей которых было не благополучие Православного Русского Царства и его народов, а их уничтожение. Стремление Керенского произвести революцию в России именно во время войны было изменой русскому народу, который, изнывая и кровавя в борьбе с внешним врагом, руководимый твердой волей Царя-мученика, добился к моменту организованной Керенским и его товарищами революции победы. Никто не может опровергать тот исторический и совершенно очевидный для всех факт, что войну проиграли не союзники России, а ее враги. Нельзя отрицать и того факта, что к революции в России во время войны в одинаковой мере стремились и Немецкий Генштаб, и Ленин, и Керенский. Как юрист по образованию, Керенский не мог не знать того, что совершение государственного переворота во время войны было изменой своей собственной стране. Беспрепятственный приезд в Россию Ленина был вторым актом измены членов Временного правительства, среди которых «златоуст революции» Керенский играл первую скрипку. Ни члены Временного правительства, ни Керенский не могли предполагать, что находившийся на службе у врага Ленин был прислан в Россию Немецким Генеральным штабом для спасения России. Они не могли не знать того, что Ленин — германский агент, уже потому, что все правительства союзников, в том числе и Временное правительство, получили об этом исчерпывающие сведения от контрразведок союзных с Россией держав. Третьим актом измены Керенского была передача им власти немецкому шпиону и диверсанту Ленину; подготовкой к этому акту Керенский систематически занимался в течение почти семи месяцев — с первого же дня приезда Ленина в Петроград. Когда большевики взяли власть в свои руки и вместо «Марсельезы» Керенского запели «Интернационал» Ленина о разрушении старого мира, разрушать в России было нечего. Многовековое государственное устройство России к приходу к власти большевиков было разрушено Керенским до основания. Не спрашивая на то разрешения русского народа, во имя и от имени которого якобы он действовал, Керенский произвел следующие реформы: Русская Православная Монархия была отменена; Россия была объявлена федеративной республикой, и разным ее национальностям дано было право «самоопределения вплоть до отложения»; Русская Православная Церковь была отделена от государства; русский народный гимн был заменен «Марсельезой»; русский национальный флаг был заменен красным — эмблемой крови; для пополнения кадров революционных активистов преступники всех категорий были выпущены из тюрем; для поощрения грабежей, убийств и анархии смертная казнь была отменена; конституция была отменена; для разложения армии были созданы кадры правительственных комиссаров и Солдатские комитеты; дисциплина была отменена приказом № 1[14]; с морских офицеров были сняты погоны; генералитет был дискредитирован и разогнан; была введена чехарда верховных главнокомандующих; правительственные комиссары и Солдатские комитеты контролировали служебную деятельность командного состава армии и отменяли боевые приказы и т. д. и т. д.; полиция была перебита, из уголовных преступников была организована заменившая ее милиция; на железных дорогах был введен 8-часовой рабочий день; русский неподкупный, быстрый и справедливый суд был заменен более быстрым судом Линча; Государственный Совет, Сенат и Государственная Дума были закрыты, была организована ЧК (Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией), заменившая собой следственные власти судебного ведомства (Керенский лично произвел обыск в Царском дворце, перерыв все ящики столов и комодов и все шкафы); по обвинению в измене были отданы под следствие ЧК Государь, Государыня и члены правительства, но убийства адмиралов Непенина, Вирена и др., убийство Управляющего Балтийским заводом генерала Мотофанова[15], и ни одно убийство генералов, офицеров, священников, полицейских, помещиков не были расследованы, и виновники за все время царствования Керенского никогда не были преданы суду; царские деньги были заменены «керенками», которые к концу его власти курсировали не одиночными купонами, а аршинными лентами на вес. В результате всех этих реформ законы не функционировали, армия была разложена, транспорт разрушен, нравственность уничтожена, Петроград голодал, и люди умирали на улицах, лошадей всех съели, потому извозчики перестали существовать, школы не функционировали, валюта была обесценена, страна была погружена в состояние анархии, грабежи были повсеместные, от убийств по всем просторам России гибли ежедневно сотни, если не тысячи людей.

И, как оказывается, по словам Керенского, виной всему был не он и не Временное правительство, а Григорий Распутин. Между Распутиным и Керенским была та существенная разница, что Керенский создал себя сам, но Распутина создали Керенский и подобные ему клеветники, так как им нужно было создать хоть какой-нибудь повод для совершения революции; в своей же «творческой» революционной деятельности они не брезговали ничем. Относительно клеветы, связанной с именем Распутина, лейб-медик Государя — доктор Евгений Сергеевич Боткин, разделивший заключение и трагическую судьбу Царской семьи, говорил: «Если бы не было Распутина, то противники Царской семьи и подготовители революции создали бы его своими разговорами из Вырубовой, не будь Вырубовой — из меня, из кого хочешь». (Татиана Мельник, рожденная Боткина. Воспоминания о Царской семье и ее жизни до и после революции. Белград, Всеславянский книжный магазин М.И. Стефанович и Ко,1921).

Клевета на Царственных мучеников, начавшаяся при их жизни, продолжается и после их мученической смерти, уже пятьдесят лет, и чем дальше — тем сильнее. Эта отвратительная кипучая деятельность врагов российского народа вызвана их страхом перед грядущим и, верим мы, неизбежным возрождением национальной России. Она применяется как превентивное средство против этого возрождения. Разношерстные ненавистники христианнейшего правителя — Русского Православного Царя, Православного Русского Царства и российского народа в его целом — не могут ограничиться только убийством Царской семьи, разрушением Православного Царства и геноцидом русского народа. Чтобы оправдать свою гнусную кровавую деятельность, они стараются очернить все три элемента, из которых состояло Русское Государство до их прихода к власти, и создать ложное представление о них как в толще самого русского народа, так и в общественном мнении всего мира. Это логическая последовательность всей их деятельности с самого начала ее возникновения. Самыми разнообразными, широко применяемыми ими средствами искажают они истину, не останавливаясь даже перед созданием всевозможных заведомых фальшивок.

В вольном или невольном союзе с ними, по обе стороны железного занавеса, работали и продолжают работать многочисленные отечественные мемуаристы и сочинители всевозможных «исторических» трудов. В своей бессовестной работе большинство этих авторов руководствуется возможностью легким трудом заработать деньги. Некоторых из них обуревает горечь, вызванная крушением их политической или служебной карьеры, их вожделений, их жизненного благополучия, происшедшим главным образом по их же собственной вине. Творческая деятельность третьих подогрета как возможностью заработка, так и горечью их чувств. Все эти писания наглядно свидетельствуют об атрофии у их авторов национального чувства и являются той водой, которая непрерывной струей льется на колесо мельницы русофобской пропаганды. И ныне, чуть ли не ежедневно, на страницах иностранной прессы, равно как и на страницах прессы, печатаемой на русском языке, но издаваемой не русскими людьми, появляются статьи, содержащие самую бессовестную клевету, стремящуюся исказить до неузнаваемости подлинный образ тех трех элементов: Веры, Царя и Отечества, из совокупности которых состояло Русское Государство.

Уже в самом начале появления в печати клеветы на Царственных мучеников с возмущением и глубоким негодованием отзывается о ней благородный и мужественный чужестранец-швейцарец Пьер Жильяр, который в течение, почти полных тринадцати лет находился в непосредственной близости к умученной Царской семье и был одним из наиболее близких к ней людей.

В сентябре 1905 года Пьер Жильяр принял на себя обязанности преподавателя французского языка мучениц — Великих княжен, а 2 октября 1912 года он был назначен, кроме того, воспитателем мученика Великого князя и Наследника Цесаревича Алексея Николаевича. Пьер Жильяр добровольно разделил заключение Царственных мучеников, пребывая в нем с 21 марта 1917 года по 23 мая 1918 года, когда, за пятьдесят пять дней до мученической кончины Царской семьи, по распоряжению советских диктаторов, несмотря на свои просьбы и протесты, он был насильственно грубо отстранен от нее. В течение этих тринадцати лет П. Жильяр жил, что называется, под одной крышей с Царской семьей в Царском Селе, в Ливадии, в Ставке, в местах ее заключения и участвовал в ее поездках по России и фронту, неотлучно сопровождая мученика-Царевича. Пребывание Пьера Жильяра в непосредственной близости к Царской семье давало ему возможность наблюдать жизнь этой святой семьи не только в официальной или в повседневной интимной обстановке, но и в обстановке мрачного, полного издевательств и ужасов заключения. Будучи человеком хорошо образованным и наблюдательным, П. Жильяр досконально изучил характеры как самого Государя-мученика, так и каждого из членов его семьи. Особенно способствовали этому беседы Жильяра с Царственными мучениками, которые велись запросто, затрагивали самые разнообразные темы, в которых выявлялись самые сокровенные духовные устремления, взгляды на совершающиеся политические события, чаяния и убеждения.

Не будучи связанным с какими-либо придворными кругами, политическими партиями или общественными группировками, преследовавшими свои узкие, эгоцентрические цели, Жильяр был свободен от всяких навязчивых идей, выращенных на почве личного самолюбия, личного благополучия или личной материальной выгоды. Будучи же человеком безупречно честным, П. Жильяр в своих суждениях о людях и событиях руководствовался исключительно своей совестью и старался быть в них беспристрастным.

В своей книге «Трагическая судьба Николая II и его семьи», первое издание которой вышло в свет в июле 1921 года[16], Жильяр пишет, что в течение своего трехлетнего пребывания в Сибири он был совершенно изолирован от остального мира и не имел никакого представления о тех трудах об Императоре Николае II, которые в течение этого времени были напечатаны в Европе. Вернувшись в Европу в сентябре 1920 года, Жильяр поспешил ознакомиться с содержанием этих трудов. Вот доподлинное заключение о них Жильяра: «В то время как в некоторых из них сведения, касающиеся Императорской Фамилии, очень часто были ошибочны и неполны, большинство остальных представляло собою сплетение бессмыслицы и лжи — ту подлую литературу, которая пользовалась самой гнусной клеветой. Достаточно, для того чтобы удостовериться в ценности этих писаний, указать на тот случай, когда в одной из этих книг, все содержание которой основано на показаниях одного „очевидца“ екатеринбургской драмы, „точность“ которых заверена, можно прочесть описание моей смерти. Коль скоро я ознакомился с содержанием некоторых из них, я был возмущен; я возмутился еще больше, убедившись, к моему удивлению, что они нашли одобрение широкой публики. Возникла насущная необходимость реабилитации нравственного облика русской Царской Четы; исполнение этого требовало чувство справедливости и порядочности (Выделено мной. — Н.О.)»[17].

Цель настоящего очерка, посвященного светлой памяти Царя-мученика Николая Александровича, выявить Его подлинный облик как человека, христианина и правителя, на основании подлинных исторических фактов, событий и мнений людей справедливых и порядочных, лично близко знавших его.

Часть первая
Царь-мученик Николай Александрович как человек

28 октября 1866 года Наследник Цесаревич и Великий князь Александр Александрович вступил в брак с принцессой Софией Фредерикой Дагмарой — дочерью Датского Короля Христиана IX и Королевы Луизы. Перед этим принцесса Дагмара была присоединена к Православию с наречением Марией и стала именоваться Великой княгиней Марией Феодоровной.

Их первый сын, Великий князь Александр Александрович, родившийся в 1867 году, умер в младенчестве, вскоре после своего рождения[18].

Их второй сын, Великий князь Николай Александрович, будущий Император Всероссийский Николай II, родился 6/19 мая 1868 года, после смерти своего старшего брата. День его рождения совпал с днем памяти святого Иова Многострадального, что было, как он это всегда предчувствовал, как бы предзнаменованием его многострадальной жизни и мученической смерти.

С первого дня своего рождения, согласно «Закону о Престолонаследии», Великий князь Николай Александрович стал преемником Императоров Российских; поэтому на воспитание и образование будущего монарха его Августейшими Родителями было обращено особое внимание.

Первоначальной учительницей Великого князя Николая Александровича была его пестунья Сургучева, жившая во дворце вместе со своим сыном — сверстником и товарищем детских забав будущего Императора.

В 1877 году руководителем учебных занятий был назначен генерал-адъютант Г.Г. Данилович — человек большого ума и большой эрудиции. Генерал-адъютант Данилович, согласуясь с указаниями Августейшего Родителя Великого князя и Наследника Цесаревича Александра Александровича, тщательно разработал и составил программу учебных занятий. В программу эту входил восьмилетний общеобразовательный курс и пятилетний — высших наук. Общеобразовательный курс был составлен по программе учебных занятий для восьмиклассных классических гимназий с изменениями: вместо преподавания классических языков (латинского и древнегреческого) было введено преподавание минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии; курс политической истории, русской литературы и иностранных языков был значительно расширен. Курс высшего образования включал следующие науки: политическую экономию, право и военное дело (военно-юридическое право, стратегию, военную географию, службы Генерального штаба). Выбор преподавателей был сделан тщательный; в его состав вошли корифеи науки — профессора высших учебных заведений Российской Империи, такие, как К.П. Победоносцев, выдающийся юрист и автор замечательного трехтомного труда о русском праве, блестящий оратор и глубоко верующий человек; Н.Х. Бунге, М.Н. Капустин, Е.Е. Замысловский и выдающиеся авторитеты военной науки, такие, как профессор Академии Генерального штаба генерал-адъютант М.И. Драгомиров, любимец Императора Александра III — генерал-адъютант трех Императоров, Начальник объединенных штабов Российской Империи (Генерального и Главного); автор военно-научных трудов Николай Николаевич Обручев; генералы Г.А. Леер и П.Л. Лобко. Тактику преподавал генерал-майор Гудим-Левкович. Английский язык — англичанин Карл Иосифович Хисс. Строевой службе, ружейным приемам и воинским уставам обучал Великого князя полковник Лейб-гвардии Преображенского полка Дрентельн. Наследник и Великий князь Николай Александрович был прекрасным наездником, отличным стрелком и увлекался тогда еще всюду малоразвитым спортом, достигнув большого совершенства в игре в теннис, в управлении парусной яхтой, в конькобежном и гребном спорте.

1 марта 1881 года было совершено седьмое по счету злодейское покушение на жизнь Царя-Освободителя Александра II, в результате которого он был убит; на престол вступил Царь-Миротворец Александр III, и Великий князь Николай Александрович, которому тогда было 12 лет, стал Наследником престола.

Мой двоюродный дед, генерал-адъютант Н.Н. Обручев, всегда с восторгом отзывался об уме и прекрасных душевных качествах своего ученика и неоднократно рассказывал о способности Наследника Цесаревича быстро схватывать суть излагаемого предмета и о его феноменальной памяти. Преподаватель английского языка говорил о своем ученике: «Он был очень любознателен и прилежен, вызывая даже добродушные насмешки других, и чрезвычайно увлекался чтением, проводя большую часть свободного времени за книгой. Любил также, чтобы ему читали, и сам отлично читал вслух». По окончании курса наук Наследник Цесаревич сохранил к ним интерес на всю жизнь и продолжал совершенствовать свои знания путем чтения и бесед с компетентными и выдающимися людьми своего времени и поражал их своими обширными познаниями в различных областях. «Обладая основательными знаниями, — сообщает Н.Д. Тальберг[19], — Государь всю жизнь пополнял их, поражая своею осведомленностью тех, кто имел с ним дело. Вспоминаю то впечатление, которое он произвел на министра путей сообщения Клавдия Семеновича Немешаева. Последний управлял долгое время обширной и образцовой Юго-Западной железной дорогой, был большим знатоком своего дела. Он рассказывал мне, как поражен был знаниями Государя в этой области. Приходилось слышать то же от других лиц». В.И. Мамантов, главноуправляющий канцелярией по принятию прошений на Высочайшее Имя приносимых, который занимал эту должность очень долго и по роду своей службы был очень близок к Государю, пишет: «Впоследствии, когда мне пришлось часто докладывать Государю, я убедился, что Его Величество удивительно быстро схватывал сущность того, что повергалось на его усмотрение и что, казалось бы, требовало подробных объяснений. Память у Государя была поразительная: мало-мальски выдающееся дело, ему доложенное, он помнил в течение очень долгого времени в мельчайших подробностях»[20].

«Государь Император Николай Александрович был самым интеллигентным и образованным человеком, какого я когда-либо встречал в своей жизни», — свидетельствует лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, погибший мученической смертью вместе с Царской семьей и который очень хорошо и близко знал Царя-мученика, пребывая с ним в ежедневном общении, в обстановке интимной жизни Царской семьи, в течение 13 лет.

Историк Царствования Императора Николая II Ольденбург пишет: «Император Николай II обладал живым умом, быстро схватывающим существо докладываемых ему вопросов — все, кто имел с ним деловое общение, в один голос об этом свидетельствуют. У него была исключительная память, в частности на лица»[21].

К этому остается добавить, что Император Николай Александрович в совершенстве владел немецким и особенно французским и английским языками; его английский выговор приводил в удивление и в восхищение англичан и мог ввести в заблуждение оксфордского профессора, который неминуемо принял бы его за настоящего англичанина.

Если образование Наследника Цесаревича Николая Александровича было превосходным, то воспитание его под непосредственным руководством его Августейших Родителей, нравственность и душевные качества которых находились на самом высоком уровне, не оставляло желать ничего лучшего.

От них Наследник Цесаревич унаследовал ничем непоколебимую веру в Бога, глубокое благочестие, преданность и покровительство Святой Православной Церкви, осознание своего священного долга монарха как главного правителя и первого слуги Богом вверенного его попечению народа российского, что стало традицией Российских самодержавных монархов, которая так резко выделяла их из среды других правителей, которые только правили народом, но никогда ему не служили. Эта традиция, передававшаяся от прадедов к правнукам, нашла в лице Царя-мученика самого выдающегося последователя. Царь-мученик глубоко верил, что только неуклонное исполнение своего долга делало жизнь человека осмысленной и полезной. Это чувство в его душе доминировало над всем остальным, стояло у него на первом месте и было для него важнее его собственной жизни. Его кажущаяся некоторым слабость исходила не от того, что у него не было силы воли, но от его человеколюбия, от врожденного у него уважения к мнению других и как следствие этого от нежелания кого-либо обидеть. Воспитанные, интеллигентные и умные люди, как правило, никогда не бывают грубыми и высокомерными. Однако полное отсутствие у Царя-мученика высокомерия и грубости отрицательно воспринималось многими его современниками и сотрудниками.

Царь-Миротворец воспитывал своих детей в строгости и в спартанской простоте. Спали они на простых деревянных кроватях, на твердых матрасах и подушках. Пища их была без излишества и состояла из самых простых блюд: черный хлеб, разных сортов каши и вареные яйца составляли обычное меню их завтраков. Во время обеда, общего с их Августейшими Родителями, им подавали блюдо после того, как был обслужен последний из гостей. В тот момент, когда вставал от стола отец, вставали и дети. От них требовалось строгое исполнение их обязанностей и точное соблюдение распорядка дня и расписания занятий. Вставали они в 7 часов утра ежедневно, после чего шли под холодный душ. Отличительные качества доброй души Царя-мученика: простота, скромность, смирение и человеколюбие — были превратно поняты и приняты за слабость характера не только многими иностранцами, но и многими из его подданных. На самом же деле благодаря этим душевным качествам в нем была воплощена огромная нравственная сила, которой он руководствовался как в управлении страной, так и в своей личной жизни до последнего своего вздоха.

Французский президент Феликс Фор считал Государя Николая II самым воспитанным человеком, какого он когда-либо встречал. Ему вторит граф С.Ю. Витте, который в одном месте своих, кстати сказать, весьма противоречивых, начиненных ложью и скверными анекдотами воспоминаний в точности повторяет мнение президента Ф. Фора; в другом же месте он пишет: «Его Величество — человек весьма деликатный, и эта черта деликатности и крайней воспитанности проявлялась в нем особенно в молодости»[22].

Кроме воспитания и обучения своего сына, Император Александр III, с той же тщательностью и систематичностью, подготовлял его к принятию тяжелой и ответственной обязанности будущего монарха огромной Российской Империи. Путем бесед и поучений он систематически посвящает Наследника престола в суть проводимой им внутренней и внешней политики, знакомит его со своими планами государственных преобразований в связи с насущными потребностями страны. Иначе говоря, Наследник престола с юных лет получает профессиональное образование будущего правителя. В основу этого образования кладется программа государственного строительства России, вырабатывавшаяся русскими монархами на протяжении веков и передававшаяся прадедами своим правнукам для последовательного исполнения ее предначертаний, направленных всегда в сторону общего благополучия всего населения России, а не отдельных групп, политических партий или сословий.

6/19 мая 1884 года Наследник Цесаревич, достигший 16-летнего возраста, совершеннолетия для Особ Императорской Фамилии, в торжественной обстановке, под штандартом Лейб-гвардии Атаманского полка, приносит присягу на верность Государю Императору Александру III и в его лице России, присягу, которой он останется верен всю свою жизнь — до последнего своего вздоха. С этого момента Наследник Цесаревич зачисляется на действительную военную службу.

23 июня 1887 года Наследник Цесаревич приступает к строевой службе и назначается на должность младшего офицера Государевой роты Лейб- гвардии Преображенского полка, а 17 июня 1888 года назначается ее командиром. В 1890 году он служит в Лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку — сперва младшим офицером, а потом командиром эскадрона Его Величества. В 1891–1892 годах Наследник служит в артиллерии, где сперва он командует взводом в Лейб-гвардии 1-й конной Его Величества батарее, а потом командует Лейб-гвардии 6-й пешей Его Величества батареей.

В декабре 1892 года, в возрасте 24 лет, Наследник Цесаревич производится в полковники и 1 января 1893 года принимает 1-й батальон Лейб-гвардии Преображенского полка, которым и командует до своего вступления на престол — 21 октября 1894 года, сохранив за собой звание командира батальона на всю жизнь, вследствие чего приказы по полку ежедневно посылаются Государю-мученику как командиру батальона, что дает ему возможность следить за ежедневной жизнью преображенцев. Назначаемые же на эту должность офицеры называются не командирами батальона, а командующими. Бывший камер-паж Генштаба генерал-майор Александр Александрович Зуров, в конце своей военной службы бывший командиром Лейб-гвардии Семеновского полка, после своего выхода в отставку в 1908 году бывший бессменным личным секретарем сестры Царицы- мученицы Александры Феодоровны — Великой княгини Елизаветы Феодоровны, зверски убитой большевиками 18 июля 1918 года в окрестностях Алапаевска, — бывал во дворцах и лично знал членов Императорской Фамилии и Императорской Семьи. Но особенно хорошо и близко он знал Государя-мученика, который во время своей службы в Лейб-гвардии Преображенском полку сперва был его однополчанином, а потом и непосредственным прямым начальником, как командир 1-го батальона, в котором Зуров в это время командовал ротой. Генерал А. А. Зуров, которого я очень хорошо и близко знал, подолгу живал с ним под одной крышей и последние 20 лет его жизни находился с ним в постоянном общении, дарил меня своей дружбой и доверием. В наших беседах он постоянно возвращался к темам, касавшимся жизни Царственных мучеников, неоднократно рассказывал мне о той простоте отношения к окружающим людям, которая была самой характерной чертой Наследника Цесаревича и в бытность его Самодержцем Всероссийским, о том, что он одевался всегда очень просто, то есть строго по форме, без всякого намека на франтовство. «Наследник Цесаревич, — рассказывал генерал Зуров, — всегда аккуратно приходил на занятия; он не числился только, но действительно служил и был образцовым офицером и командиром. Его отношение к своим однополчанам, офицерам и солдатам было всегда дружелюбным и доброжелательным. Он был подлинным отцом-командиром, заботившимся о своих подчиненных, как офицерах, так и солдатах, о солдатах же в особенности, так как он любил их всем своим русским сердцем; его влекла к ним их бесхитростная простота, что было основной чертой его собственного характера. Наследник Цесаревич не только интересовался их питанием и условиями их казарменной жизни, но и их домашними делами, жизнью и нуждами их семей и помогал их нужде».

Другой однополчанин Наследника Цесаревича по Лейб-гвардии Гусарскому Его Величества полку, Генштаба генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер, свидетельствует, как по душе был Наследнику весь уклад полковой жизни и «тесная товарищеская среда, простые и вполне определенные взаимоотношения, дружественные вне службы и строго дисциплинированные во время несения службы. Но особенно привлекала его возможность ближе подойти к солдату, к простому человеку из толщи народной. Входя в жизнь и быт солдат вверенной ему роты или эскадрона, наблюдая и изучая солдатскую психологию, взаимоотношения офицеров и солдат, Наследник вынес из своего пребывания в войсковых частях не только глубокую, искреннюю любовь к военной среде, к армии, но совершенно определенные взгляды на духовную сторону жизни в казарме. Мечтой Наследника была возможность командовать полком. Он желал провести в жизнь свои взгляды на офицера и солдата, на их взаимоотношения, на отношение к службе и собственным примером увлечь офицеров на путь еще большего приближения к солдату» (Тальберг Н.Д. Отечественная быль. Джорданвилль, Нью-Йорк: Издание Свято-Троицкого монастыря, 1960).

Бывший преображенец, впоследствии киевский губернатор, А.Ф. Гире в своей книге «На службе Императорской России», дополняя свидетельства генерала Зурова и Миллера, пишет: «Наследник Цесаревич обошел с командующим полком Великим князем Константином Константиновичем и полковником Огаревым (от которого Наследник Цесаревич принимал в командование 1-й батальон Лейб-гвардии Преображенского полка) (Примечание мое. — Н.О.) все ротные и батальонные помещения, посетил кухню, пробовал пищу, знакомился с состоянием денежных сумм и батальонного имущества и по окончании занятий в ротах прошел в офицерское собрание, где перед общим завтраком ему были представлены все офицеры. С этого дня Наследник почти ежедневно приезжал в батальон во время утренних занятий, наблюдал за их ходом, вел подробные беседы с ротными командирами и младшими офицерами по вопросам, касающимся службы, в перерыве разговаривал с солдатами и скоро начал поражать знанием всех фамилий унтер-офицеров своего батальона и губерний, из которых они вышли. С самого начала Наследник обратил внимание на занятия с солдатами грамотностью, стараясь внушить им, что звание солдата высоко и почетно, как то значилось в раздававшейся им памятке. Присутствуя при обучении нижних чинов фехтованию, Наследник любил взять ружье и с небольшого разбега проткнуть штыком чучело, а при стрельбе дробинками пострелять в цель с солдатами. В этом сказывалось его влечение к спорту, в те далекие времена еще крайне примитивному. Наследник исполнял все сопряженные с его должностью обязанности и наряду с другими батальонными командирами назначался дежурным по караулам. К этой службе он относился с особым вниманием, увлекая других своим примером. В исполнение инструкции Санкт-Петербургского коменданта, невзирая ни на какую непогоду или зимнюю стужу, он поздно вечером объезжал караулы и для обхода постов вызывал разводящего»[23].

В октябре 1891 года Наследник Цесаревич в сопровождении своего брата Великого князя Георгия Александровича (старшего после него сына Императора Александра 111, умершего от туберкулеза летом 1899 года в возрасте 27 лет), начал свое большое заграничное путешествие приездом в Грецию, где к ним присоединился и Наследник Греческого престола Георгий. Отсюда на броненосце «Память Азова», через Суэцкий канал, Наследник Цесаревич совершил свое путешествие на Восток, посетив по пути Египет, Индию, Цейлон, Сингапур, Яву, Сиам, Сайгон, Гонконг и Японию, где он побывал в Нагасаки, Киото и Тсу. Здесь на Наследника Цесаревича было произведено японским самураем покушение, являвшееся отражением того враждебного отношения к России, которое царило тогда в Японии и которое поддерживалось правительственными кругами Англии и других держав и должно было неминуемо привести к Русско-японской войне. Это покушение не окончилось убийством Наследника исключительно благодаря быстрому вмешательству Наследника Греческого Георгия, который своей тростью ослабил удар сабли самурая, вследствие чего рана оказалась поверхностной, но шрам от нее сохранился на голове Наследника Николая Александровича на всю жизнь. В момент покушения, как и после него, Николай Александрович сохранил полное спокойствие[24]. В мае 1892 года Наследник Цесаревич прибыл во Владивосток, где 19 мая старого стиля, после молебна, он заложил первый камень железнодорожного вокзала — конечной станции Великого Сибирского пути, соединившего Европейскую Россию с ее портом на берегу Тихого океана, постройка которого была закончена в царствование Императора Николая II. В Санкт-Петербург Наследник Цесаревич вернулся сухопутным путем. Это путешествие очень расширило умственный кругозор Наследника.

Наряду с военной службой Наследник Цесаревич практически знакомился с государственными делами, неизменно присутствуя на заседаниях Государственного Совета, в заседаниях Финансовой комиссии, председателем которой он состоял, принимал послов иностранных держав, усиленно занимался сбором средств, как председатель комиссии по оказанию помощи пострадавшим от неурожая, жертвуя на нее крупные суммы из своих собственных средств, и т. д.

В результате своего образования и воспитания по традициям, им усвоенным, Царь-мученик Николай Александрович был олицетворением того идеального русского человека, образ которого выдающийся русский писатель Иван Шмелев изобразил следующими словами: «Русский тот, кто никогда не забывает, что он русский. Кто знает родной язык, великий русский язык, данный великому народу. Кто знает свою историю, Русскую историю — великие ее страницы. Кто чтит родных героев. Кто знает родную литературу, русскую великую литературу, прославленную в мире. Кто неустанно помнит: ты — для России, только для России! Кто верит в Бога, кто верен Русской Православной Церкви: она соединяет нас с Россией, с нашим славным прошлым. Она ведет нас в будущее; она — водитель наш, извечный и верный».

Сын учительницы Царских детей И. Сургучев в своей книге «Детство Императора Николая II» (Париж, 1953), росший и воспитывавшийся со своими Царственными сверстниками — будущим Императором Николаем Александровичем и его братом Великим князем Георгием Александровичем, рассказывает о том, как Великий князь Николай Александрович, будучи отроком, уже тогда обнаруживал самостоятельность своих суждений и, несмотря на дворцовый этикет, был в сердечных и простых отношениях с детьми дворцовой прислуги. В книге 5-й журнала «Русская летопись» (Париж, 1923) флигель-адъютант А.А. Мордвинов передает случай, рассказанный ему учителем английского языка Великого князя Николая Александровича Хиссом: «Однажды, — рассказывает Карл Иосифович, — мы читали вместе с маленьким Николаем Александровичем один из эпизодов английской истории, где описывается въезд короля, любившего простонародье и которому толпа восторженно кричала: „Да здравствует король народа“. Глаза у мальчика заблистали, он весь покраснел от волнения и воскликнул: „Ах, вот я хотел бы быть таким…“ Это интимное желание быть любимым „многими“, „всеми“, по преимуществу простыми людьми и притом только русскими, хотя и было запрятано у Николая Александровича глубоко, все же чувствовалось во многих случаях и впоследствии, когда он достиг зрелого возраста и стал Императором. Его простую, незлобивую, непритязательную, глубоко верующую, застенчивую натуру тянуло более к бесхитростным людям, с душою простого человека. Во внутреннем мире крестьянства, составлявшем три четверти его подданных, Государь, видимо, искал все те черты, которые были ему дороги и которые он так редко встречал в окружавшей его среде. Это любовное чувство к простому народу мне приходилось неоднократно наблюдать во время многочисленных разговоров Государя с крестьянами. Оно всегда проявлялось в особой, легкоуловимой, задушевной интонации его голоса, в чутком выборе задаваемых вопросов, в высказывавшихся затем по окончании разговора впечатлениях — неизменно доверчивых, добродушно ласкательных и заботливых»[25].

Привожу выдержку из письма Государя, написанного в декабре 1905 года своей матери Императрице Марии Феодоровне, находившейся в это время в Дании, которая особенно ярко иллюстрирует его душевную простоту и Его чувства, которые были вызваны в нем разговорами с солдатами во время смотра 1-го армейского корпуса, вернувшегося с войны: «Такая радость была видеть этих славных людей, которые с таким самоотвержением послужили в страшной и трудной войне. Старый Мейендорф, их командир, бегал около них и расспрашивал о тех боях, в которых он был с ними; а я рядом говорил с другими, на это он не обращал никакого внимания. Было очень забавно»[26].

Бывший киевский губернатор Александр Федорович Гирс в своей книге «На службе Императорской России» в следующих словах передает рассказанное ему полтавским губернатором графом Н.Л. Муравьевым описание представления Государю, во время полтавских торжеств в 1909 году, крестьянских делегаций, на этих торжествах присутствовавших: «По его свидетельству, самым замечательным в Полтаве днем было 26 июня — канун празднования Полтавской победы. По распоряжению Столыпина в Полтаву было вызвано из сел более 2000 крестьян, которые расположились в поле лагерем. Об этом лагере Столыпин доложил Государю, выразившему желание в 4 часа, до всенощной, его посетить. Крестьяне были расположены по уездам кольцом, в которое вошел Государь, и началось представление. Оно имело сначала характер официальный, но по мере продвижения Государя оно стало обращаться в оживленную беседу. Лицо Государя просветлело, его собеседники заговорили свободно. Перед Царем развернулась вся картина крестьянской жизни, их забот и обычаев. Столыпин со своей стороны задавал крестьянам вопросы, вызывая их высказаться по занимавшему Государя и его вопросу о разверстании надворной чересполосицы и хуторскому расселению. Ответы крестьян были метки и веселы; смеялся Государь и все присутствовавшие»[27].

Тысячи и тысячи случаев свидетельствовали о доброте Государя и о его неустанной заботе о своих подданных.

Государь Николай Александрович был среднего роста (5 фут. и 7 дм)[28]. Его стройная фигура пропорциональностью своего сложения была безукоризненной, блистала исключительной элегантностью своего врожденного изящества, которое в соединении с военной выправкой, спортивным совершенством, мягкой плавностью движений Государя являла собой внешний облик его Царственного величия и Царственной простоты. Государь был прекрасным наездником; его посадка на лошади отличалась необыкновенным кавалерийским изяществом. Вид Царственного всадника, слитого воедино с лошадью, являл образ совершенной красоты.

Волосы Государя были золотисто-рыжеватого цвета; несколько темнее была Его всегда тщательно подстриженная холеная борода. Украшением его красивого продолговатого лица, на котором часто светилась очаровательная улыбка, были его голубые глаза. Всех, кто имел счастье когда- либо видеть Государя, поражала бездонная глубина этих чудных глаз, в которых, как в зеркале, отражалась его прекрасная душа. Его внешняя наружность была достойным обрамлением его светлой души. Все это, в совокупности с приятным мягким голосом, в самом начале беседы с Государем создавало у его собеседника впечатление, что перед ним находится очень дружелюбный человек.

В апреле 1894 года Наследник Цесаревич Николай Александрович отбыл из Петербурга в Кобург на свадьбу принца Гессенского Эрнеста. По прибытии в Кобург он был встречен на вокзале сестрой принца Алисой Викторией Еленой Луизой Беатрисой — будущей Императрицей Александрой Феодоровной. Обоюдная симпатия, возникшая между ними во время их многократных встреч за границей и в России, бывшая ранее, перешла у них с течением времени в то глубокое, чистое, святое чувство взаимной и преданной любви, которое было украшением их примерной супружеской и семейной жизни и никогда и ничем не нарушалось вплоть до их мученической смерти. Здесь, в Кобурге, Наследник Цесаревич сделал принцессе Алисе официальное предложение о вступлении с ним в брак, которое принцессой было принято.

Из Кобурга Наследник Русского престола вернулся в Петербург официальным женихом. Вскоре после этого у Императора Александра III появились признаки той роковой болезни, которая свела его в могилу. В связи с этим Царская семья по предписанию врачей переехала на жительство в Ливадию, куда за десять дней до смерти Императора Александра III прибыла невеста его сына. Находясь в безнадежном состоянии, сильно ослабленный болезнью, несмотря на протесты врачей и семьи, желая оказать внимание невесте своего сына, Император Александр III, встав с кровати, встретил принцессу сидя в кресле, одетый в полную парадную форму и тут же благословил коленопреклоненных у его ног жениха и невесту.

20 октября 1894 года Император Александр III в Бозе почил. На следующий день на трон вступил Император Николай II.

14 ноября 1894 года — в день рождения вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны — в атмосфере грусти и в скромной обстановке, в присутствии лишь ближайших членов семьи митрополит Санкт- Петербургский и Ладожский совершил в церкви Зимнего дворца Таинство Венчания Императора Николая Александровича и принцессы Алисы, принявшей перед этим Святое Православие.

Ввиду траура Коронация Государя Николая II была отложена на 1896 год. О своем намерении короноваться Государь объявил следующими словами своего Манифеста:

«Божиею Милостью, Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным нашим подданным: При помощи Божией, вознамерились Мы, в Мае месяце сего года, в Первопрестольном граде Москве, по примеру Благочестивых Государей Предков Наших, возложить на Себя Корону и восприять, по установленному чину, Святое Миропомазание, приобщив к сему и Любезную Супругу Нашу Государыню Императрицу Александру Феодоровну.

Призываем всех верных Наших подданных в предстоящий торжественный день Коронования разделить Нашу радость и вместе с Нами вознести горячую молитву Подателю всех благ, да излиет на Нас дары Духа Своего Святого, да укрепит Он Державу Нашу и да направит Он Нас по стопам Незабвенного Родителя Нашего, Коего жизнь и труды на пользу дорогого Отечества останутся для Нас навсегда светлым примером.

Дан в Санкт-Петербурге, в 1-й день Января в лето от Рождества Христова Тысяча Восемьсот Девяносто Шестое, Царствования же Нашего во второе».

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано: «НИКОЛАЙ».

6 мая 1896 года юная Царская Чета прибыла в Москву на Брестский вокзал, откуда направилась в Петровский дворец. По всему пути ее следования, несмотря на дождь, густые массы народа радостно ее приветствовали.

В Петровском дворце Их Величества, пребывая в полном уединении, говели и причащались Святых Таинств. 9 мая состоялся торжественный въезд Их Величеств в Москву. По дороге в Кремль Царский кортеж остановился у Иверской часовни, где Их Величества приложились к чудотворной иконе Иверской Божией Матери.

На коронационные торжества со всех концов мира прибыли в Москву многочисленные иностранные посольства. Среди возглавителей этих посольств находились: одна королева, три великих герцога, два владетельных князя, двенадцать наследных принцев и шестнадцать принцев и принцесс. 14 мая совершилось Священное Коронование Их Величеств и Миропомазание. После Святого Миропомазания Государь входит в алтарь, где перед Святой Трапезой он приобщается Святых Таин по «чину Царскому», как священнослужители, то есть особо Тела и особо Крови Христовой. Государыня приобщается у Царских Врат, обычным порядком. После окончания службы Божией в Успенском соборе, где происходило Святое Коронование, Их Величества в сопровождении вдовствующей Императрицы-Матери направились в Архангельский и Благовещенский соборы, где приложились к мощам святых угодников. Вслед за тем Их Величества, увенчанные коронами, взошли на Красное Крыльцо и троекратным поясным поклоном приветствовали заполнивший всю площадь народ. Привет Царственной Четы был встречен народом громовым восторженным «ура» и несмолкаемым пением национального гимна.

Венчание Их Величеств было омрачено смертью отца Государя, Венчание Государя на Царство было омрачено катастрофой на Ходынском поле, происшедшей по недосмотру и нерадению московской администрации. В коронационных торжествах, кроме миллионного населения Москвы, приняли участие и сотни тысяч крестьян, пришедших в Москву из ближних и дальних ее окрестностей. На Ходынском поле было приготовлено для этой массы людей угощение и раздача царских подарков-сувениров и сладостей. Администрация не учла многолюдности толпы и недисциплинированности народа. В происшедшей давке было задавлено несколько сот человек, и больше тысячи людей потерпело повреждения. Когда об этом доложили Государю, он был потрясен до глубины души, по лицу его потекли слезы, и все последующие дни выражение глубокой печали лежало на его прекрасном лице. Царственная Чета поспешила в госпитали Москвы, где навещала пострадавших. Государь отдал распоряжение, чтобы похороны жертв ходынской катастрофы были совершены за его собственный счет; каждый покойник должен был быть похоронен в отдельной могиле. Независимо от этого каждой пострадавшей семье было выдано из собственных средств Государя вознаграждение в одну тысячу рублей.

Первые 10 лет супружества Царской Четы были самыми счастливыми годами в их личной семейной жизни. В ноябре 1895 года родился их первый ребенок — Великая княжна Ольга Николаевна, в июне 1897 года — Татиана Николаевна, в 1899 году в мае — Мария Николаевна, в июне 1901 года — Анастасия Николаевна. 30 июля 1904 года, к великой радости родителей, у них рождается первый ребенок мужеского пола, долгожданный Наследник Цесаревич и Великий князь Алексей Николаевич. В это время Россия находилась в войне с Японией, и Государь спешит поделиться своей радостью с Дальневосточной армией, которая вся — в полном своем составе, представленная крестным отцом родившегося Наследника — Великим князем Алексеем Александровичем, — становится его восприемницей. Рождение Наследника, как и перед тем Коронация Государя Николая Александровича, сопровождается его Манифестом, предоставляющим всему населению России широкие общие льготы.

Но злой рок продолжает беспощадно преследовать Русскую Царскую Чету; великая радость родителей, вызванная рождением Царевича Алексея, вскоре омрачается великой печалью, которая превращается в ту тяжелую душевную драму, которую они будут таить в глубинах своих душ скрытой от постороннего взгляда, но постоянно ими самими переживаемой — вплоть до конца их земной жизни.

Через несколько дней после своего рождения у Наследника делается кровотечение; все попытки врачей остановить его остаются тщетными; через некоторое время оно само по себе прекращается. Когда же ребенок подрастает настолько, что начинает самостоятельно ползать, у него на теле в результате даже только лишь резкого прикосновения к твердым предметам появляются синяки — признак внутреннего кровоизлияния, сопровождающегося опухолью суставов, высокой температурой и мучительными болями. Врачи определяют, что Наследник болен гемофилией — болезнью, при которой самое незначительное повреждение кожного покрова, даже в виде незначительной царапины, сопровождается сильным кровотечением, могущим вызвать смерть. Болезнь эта передается по наследству исключительно особами женского пола и исключительно детям мужеского пола. Передатчицей этой болезни оказалась Государыня- мученица Александра Феодоровна, унаследовавшая эту биологическую особенность своего организма от своей бабушки и воспитательницы — Английской Королевы Виктории, младший сын которой принц Леопольд оказался гемофиликом, к удивлению его ничего не подозревавшей матери. Две из ее пяти дочерей оказались передатчицами этой болезни, равно как в следующем поколении передатчицами оказались две ее внучки — Императрица Российская и Королева Испанская. Для исследования болезни Наследника и ее лечения Царская Супружеская Чета приглашает целый ряд светил медицины — своих и заграничных; врачи подтверждают диагноз, но остаются совершенно беспомощными во время припадков болезни (никаких средств и лекарств для лечения болезни как не было тогда, нет и теперь). С этого времени Царственные родители погружаются в пучину глубокого постоянного горя и пребывают в постоянной тревоге за жизнь их ребенка; к этим чувствам невольно примешивается чувство как бы своей виновности перед сыном в невольной передаче ему наследственного недуга. Особенно остро переживает это мученица-мать.

Горячая вера в Бога, в Его неисчерпаемую милость поддерживает в их страдающих душах надежду на совершение чуда исцеления их сына.

6 января 1905 года, в день праздника Богоявления, у проруби на Неве, вблизи Зимнего дворца, совершалось в Высочайшем Присутствии освящение воды. После церковной службы, во время орудийного салюта, по крышам павильона, в котором находился Государь, защелкали картечи, и в то же время послышался звон разбитых стекол в окнах дворца. Одна из картечей упала на пол в зале дворца вблизи стоявшей у окна Императрицы Александры Феодоровны. Оказалось, что одно из орудий Лейб- гвардии 1-й конной Его Величества батареи было заряжено неким вольноопределяющимся из студентов боевым зарядом. Государь не дрогнул.

Вообще неустрашимость и невозмутимое спокойствие Царя-мученика были отличительными чертами его мужественного характера. К этому случаю Государь отнесся очень снисходительно и к виновным были применены лишь дисциплинарные наказания. Командир батареи полковник Давыдов, с которым Государь вместе служил в той же батареец отбывая ценз в артиллерии, был переведен на такую же должность в армейской артиллерии. В своих лживых, начиненных чванством и злобой мемуарах граф С.Ю. Витте следующим образом описывает этот случай: «6 января, во время традиционной процессии Крещения, когда Его Величество со всем духовенством и блестящей свитой вошел в беседку присутствовать на освящении воды митрополитом и когда после священного акта традиционно с Петропавловской крепости, находящейся против беседки, на другой стороне Невы, начали стрелять орудия, то оказалось, что одно из орудий было заряжено не холостым зарядом, а боевым, хотя и весьма устарелым, тем не менее, если бы этот снаряд попал в беседку, то он мог произвести большую катастрофу.

Из расследования потом оказалось, что это был простой промах, простая случайность, и Государь Император отнесся к лицам, допустившим этот промах, эту случайность, крайне милостиво, как вообще Государь всегда относится к военным, — к этому сословию Его Величество особенно милостив, особливо добр.

Тем не менее случай этот во многих слоях общества трактовался как покушение если не на Царскую жизнь, то на Царское спокойствие»[29].

Ко времени рождения Наследника Цесаревича Алексея Николаевича в высшем петроградском обществе стала распространяться слава о сибирском неграмотном крестьянине Григории Ефимовиче Распутине как о благочестивом старце и чудесном целителе болезней. Особенно способствовало этому то обстоятельство, что Григорий Распутин сделался завсегдатаем дворцов Великих князей — братьев Николая Николаевича и Петра Николаевича, женатых на родных сестрах Великих княгинях Анастасии и Милице Николаевнах — дочерях Черногорского Короля Николы I.

Узнав о безнадежности болезни Наследника и о той душевной драме, которую в связи с этим мучительно переживали его родители, Великие княгини поспешили сообщить Государыне и Государю о чудодейственной целительной силе Распутина и стали горячо уговаривать их призвать Распутина для лечения их безнадежно больного сына. Считая своим долгом перед больным сыном использование всякой представлявшейся им возможности его лечения, Их Величества дали свое согласие, и 1 ноября 1905 года супруга Великого князя Петра Николаевича — Милица Николаевна лично привезла Распутина во дворец. Распутин был приведен к ложу больного Наследника, стал шептать молитвы; постепенно ребенок стал успокаиваться и через некоторое время заснул совершенно спокойным сном. У проснувшегося после долгого спокойного сна младенца на лице появился румянец, кровотечения не было обнаружено, и он стал постепенно поправляться.

О необъяснимой, сверхъестественной силе, которой обладал Распутин, имеются тысячи свидетельств. Его появление у ложа больного Наследника неизменно вызывало быстрое прекращение кровотечения, больной, как правило, засыпал, а когда он просыпался, всех окружавших его поражала та явная резкая перемена к лучшему в состоянии его здоровья, которая наступала после посещения его Распутиным: боли и жар прекращались, на изнеможденном бледно-желтом лице появлялся румянец жизни и наступало постепенное восстановление сил. Совершенно беспомощные в лечении болезни врачи только разводили в недоумении руками. Целительный дар Распутина — вероятно, гипнотизм — подтверждают все лица, близко соприкасавшиеся с Царской семьей, в том числе и врачи, под постоянным наблюдением которых находился Наследник Цесаревич Алексей Николаевич. Об этом утверждает в своих воспоминаниях, неоднократно присутствовавшая во время сеансов лечения Наследника Распутиным Великая княгиня Ольга Александровна, младшая из сестер Царя-мученика, лейб-медик доктор Е.С. Боткин, воспитатель Наследника Пьер Жильяр, постоянно жившая во дворце Анна Александровна Вырубова и множество других лиц. Оценка Распутина как целителя у разных лиц была разной: одни приписывали это его глубокой вере, другие объясняли тем, что он обладал способностью гипнотизировать, третьи считали его ловким шарлатаном; но все в один голос свидетельствовали о том, что с появлением Распутина у ложа больного Наследника припадок гемофилии, не поддававшийся лечению врачей, прекращался и в состоянии его здоровья наступал резкий поворот к лучшему.

В 1915 году, будучи в домовой церкви на Кирочной улице в Петрограде, прихожанами которой были исключительно представители высшего петроградского общества, я был поражен, увидев среди молящихся крестьянина с длинными волосами, разделенными посередине головы прямым пробором, с длинной бородой, в высоких сапогах, в шароварах, в косоворотке с русскими вышивками на выпуск, перепоясанной домотканым узорчатым поясом. Когда наши взгляды встретились, я был поражен выражением глаз этого человека, которые, казалось мне, проникали во все тайники моей души, светились каким-то огнем, который сверлил меня насквозь. На мой вопрос: «Кто этот человек?» — я получил ответ, что это Распутин. Это была моя единственная мимолетная встреча с этим таинственным сибиряком, впечатление от которой сохранилось у меня на всю жизнь.

Приглашение Распутина к больному сыну было частным делом его родителей. Последующие его появления у ложа больного оправдывались неизменно прекращением кровоизлияния и мучительных болей, от которых маленький Наследник престола невыносимо страдал, и происходило это, повторяю, при полном бессилии врачей, под постоянным наблюдением которых Наследник находился. Поэтому вполне естественным было чувство глубокой благодарности у добрых и благородных родителей к целителю их страдальца-сына, смерть которого можно было ожидать от каждого очередного припадка болезни. Неестественным, неблагородным и жестоким было поведение некоторых лиц, принадлежавших к высшему обществу и административным и политическим кругам, которые, узнав о близости неграмотного сибирского мужика к Царской семье, решили эксплуатировать его для своих личных, эгоистических, грязных целей. Распутина начали систематически развращать, его стали обхаживать, перед ним стали пресмыкаться. Первоначальная скромность сибирского неграмотного крестьянина, который сам себе не отдавал отчета в той необыкновенной таинственной силе, которая в нем таилась, стала исчезать. Окруженный роскошью и почетом заискивающих перед ним бар, неграмотный, но смекалистый, сибирский мужик не брезговал отношениями с ними и вытекающими из них удовольствиями и выгодами. К нему стали обращаться с просьбами, ходатайствовать о разных милостях и назначениях у высокопоставленных лиц. В конце концов усилиями этих лиц Распутин был перенесен от постели больного Наследника на политическую арену. Эти господа, забыв о самых элементарных правилах морали и собственном достоинстве, разделились на два враждующих лагеря: распутинцев и его противников. Распутин под натиском на него знатных просителей начал досаждать советами и просьбами Государю. За вмешательство не в свои дела Распутин по приказанию Государя был дважды выслан в свою деревню — Покровское. Но всякий раз, когда жизни Наследника угрожала смерть в связи с очередным приступом болезни, а врачи по-прежнему оставались бессильными, Распутин срочно вызывался для лечения больного мальчика.

Современная медицина широко пользуется гипнотизмом для лечения различных болезней и даже применяет его как анестезирующее средство при некоторых операциях. Сегодня имеется обширная литература по гемофилии, среди которой имеются научные труды крупных ученых-специалистов по гемофилии, которые утверждают, что под влиянием гипноза на нервную систему пациентов, больных гемофилией, у последних происходит сужение кровеносных сосудов, вследствие чего кровоизлияние прекращается.

Каждое новое появление Распутина в столице неизменно сопровождалось возобновлением старых и появлением новых интриг. Из интимной переписки Государя Императора с Государыней Императрицей явствует, что когда Государыня сообщала Государю о советах или просьбах Распутина, Государь в своих ответных письмах неоднократно отвечал лаконической фразой решительного отказа: «Наш друг в этих делах ничего не понимает» или: «Наш друг дает весьма странные советы». Иногда, в очень редких случаях, эти советы или просьбы Распутина независимо от него совпадали с собственными пожеланиями Государя. Так эксплуатировалось аморальными и жестокосердными людьми — грубо и беззастенчиво — самое большое несчастье в жизни Царской семьи, а из Распутина создавалась в умах некомпетентных, несведущих людей какая-то фантастическая политическая величина, имевшая неограниченное влияние на весь ход государственных дел России. Клевета же делала свое дело, и в конце концов из Распутина был создан жупел, которым широко пользовались для своей пропаганды Государственная Дума, безответственные подрывные революционные элементы и Немецкий Генеральный штаб, имевший своих агентов и в России. Этот распутинский фантом был окончательно зафиксирован его убийством — ненужным, гнусным и отвратительным преступлением, совершенным 16 декабря 1916 года, и был, собственно говоря, первым толчком к дворцовому перевороту, немедленно превратившемуся, с падением единственного государственного авторитета, каким был Царь-мученик для всего населения России, в тот «жестокий и бессмысленный бунт», который постепенно захватывал народные массы России на том основании, что народ пришел к заключению, «что, раз баре Царя сбросили, теперь все можно». Эту фразу можно было слышать по всей России, и стала она лейтмотивом того отвратительного явления, обильно политого кровью лучших русских людей, которое Керенский и его соумышленники и сотрудники по уничтожению России называли «великим, бескровным Февралем».

Инициатором убийства Распутина был князь Феликс Феликсович Юсупов граф Сумароков-Эльстон, который года за 2–3 перед этим женился на родной племяннице Царя-мученика — княжне Ирине Александровне, дочери младшей сестры Государя Великой княгини Ксении Александровны и ее супруга Великого князя Александра Михайловича. Юсупов был одним из самых богатых и красивых людей России.

Внешний облик Юсупова состоял из контрастов: его женственной красоте и женственным манерам противоречило жестокое, холодное выражение его больших голубых глаз, отражавших беззастенчивость и жестокость его души. До девятилетнего возраста он воспитывался девочкой, носил длинные волосы, и мать, обожавшая свою «дочь», наряжала его в неизменно розового цвета платьица. Окончательное воспитание и образование князь Юсупов получил в Англии — в Оксфордском университете, где он усвоил не только английские вкусы и привычки, но и английские взгляды на свою родину — Россию.

19 ноября 1916 года «обожатель» Государя, видный монархический деятель крайне правого фланга, если не ошибаюсь, в то время председатель «Союза Русского Народа»[30], член Государственной Думы Владимир Митрофанович Пуришкевич, в унисон со штурмовой речью своего партийного и личного врага — профессора П.Н. Милюкова, лидера партии конституционных демократов, обвинившего правительство и Государыню в глупости и в измене[31], - произнес тоже погромную речь, направленную против правительства[32]. На следующий день ему позвонил по телефону князь Юсупов, которого он до этого никогда не встречал, прося у него свидания. На следующий день — 21 ноября — князь Юсупов приехал к Пуришкевичу и предложил ему принять участие в задуманном им убийстве Распутина, на что Пуришкевич немедленно согласился. Уже перед этим Юсупов втянул в заговор Великого князя Димитрия Павловича, которому в этом предприятии сопутствовал некий гвардейский поручик С. Пуришкевич же втянул в заговор непосредственно ему подчиненного врача его санитарного поезда доктора С.С. Лазаверта, с которым он был на «ты».

По заранее выработанному плану действий Распутин был приглашен под неблаговидным предлогом свести его с одной дамой из высших сфер общества. Свидание было назначено в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года в известном всему Петрограду роскошном дворце князя Юсупова на Мойке.

К заговору был привлечен и член конституционной демократической партии будущий министр Временного правительства масон Василий Алексеевич Маклаков, который благословил заговор, но от личного участия в убийстве Распутина уклонился. Было решено Распутина отравить, и заговорщики были снабжены доктором Лазавертом большой дозой цианистого калия. К приезду Распутина во дворец были приготовлены отравленное вино и отравленные пирожные. Распутин был привезен, и началось угощение. Распутин пил отравленное вино и закусывал его отравленными пирожными, яд на Распутина никакого действия не производил, и между ним и его отравителем продолжалась вялая, искусственно поддерживавшаяся находившимся в ожидании мгновенной смерти Распутина князем Юсуповым беседа. Прошло около получаса, никаких признаков отравления не было заметно, тогда недоумевающий Юсупов поднялся в свой кабинет, находившийся в верхнем помещении дворца, где находились все остальные скрытые от Распутина заговорщики. После короткого совещания было решено застрелить Распутина, и князь Юсупов, спрятав в карман револьвер, спустился вниз и, подведя Распутина к Распятию, сказал ему: «Григорий Ефимович, Вам пора замаливать Ваши грехи». Когда же Распутин стал перед художественно сделанным из слоновой кости изображением Распятого Христа, Юсупов выстрелил в него — в спину, в область сердца. Распутин упал, но следов крови не было. Через некоторое время Юсупов нагнулся, чтобы пощупать пульс «мертвого» Распутина, и в то же время Распутин, поднявшись на ноги, со словами: «Феликс, Феликс!» — схватил его за горло. С трудом вырвавшийся из рук Распутина, обезумевший от страха князь Юсупов бросился удирать наверх, к заговорщикам. Взбежав на верхнюю площадку, он обернулся и увидел, что Распутин шатающейся походкой направляется к выходным дверям. На дикий крик Юсупова: «Распутин удирает!», — в погоню за ним бросился Пуришкевич. Последняя сцена разыгралась уже снаружи, во дворе дворца, где Пуришкевич открыл по Распутину стрельбу, из четырех выстрелов два попали в Распутина: одна пуля — в спину, другая — в голову; Распутин упал у выходных ворот.

К лежащему Распутину подбежал с двухфунтовой каучуковой гирей князь Юсупов и стал бить его этим гимнастическим прибором по голове и в висок. С трудом удалось присутствующим оттянуть от бездыханного тела Распутина обезумевшего князя Юсупова. После этого тело Распутина было погружено в автомобиль и сброшено с моста в Неву — в прорубь. Утром 17 декабря Пуришкевич послал находившемуся в Москве упомянутому раньше будущему министру Временного правительства В.А. Маклакову телеграмму с извещением, что Распутин убит. В своих клеветнических воспоминаниях, в которых Пуришкевич старается себя обелить очернить целый ряд неповинных лиц, в том числе обеих Императриц, Государя и т. д., о посылке им Маклакову телеграфного донесения об убийстве Распутина он сообщает в следующих словах: «Еще не было половины девятого в день 17 декабря, когда, кто бы сказал, свежие и бодрые, несмотря на проведенную ночь, мы с доктором Лазавертом, расставив дневальных санитаров у вагонов, стали поджидать думских гостей, они явились в начале десятого с А.И. Шингаревым (будущим министром Временного правительства. — Н.О.), как врачом во главе, и детальнейший осмотр поезда длился почти до полудня, причем оба мы давали гостям все нужные разъяснения, характеризуя работу наших отрядов.

В начале первого члены Государственной Думы уехали, а я, сев в автомобиль, заехал к матери попрощаться, да заехать в Государственную Думу, чтоб послать послать телеграмму в Москву В. Маклакову: „Когда приезжаете?“, обозначавшую, как было условлено, что Распутин убит»[33].

Почему так важно было послать врагу существовавшего в России режима телеграмму об убийстве Распутина? Не был ли он инспиратором и душой заговора? Маклаков это отрицает. Однако, если принять умственную ограниченность Пуришкевича и других участников заговора, эта возможность далеко не исключена. Весьма сумбурное сочинение Пуришкевича, которое он называет своим дневником, полно всяких фантастических измышлений, в которых он старается оправдать себя и потому обвиняет режим и целый ряд лиц из политических и высших сфер. Распутина Пуришкевич до дня его убийства никогда не встречал, и надо полагать, что его решение на самоотверженное участие в убийстве Распутина было сделано под влиянием князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона, недавно всю эту позорную историю, из каких-то коммерческих соображений повторившего на холливудском процессе. Участие Пуришкевича в убийстве Распутина, надо полагать, было обусловлено двумя обстоятельствами: во-первых, Пуришкевич сам пал жертвой пропаганды немецких и революционных кругов, во-вторых, Пуришкевич искренне жаждал славы и популярности; мечтал о министерском портфеле, представлял себя в роли князя Пожарского. Поэтому вполне естественно, что пожалованный ему Государем чин действительного статского советника и орден Святого Станислава 1-й степени его не удовлетворяли; отказ же Царя-мученика следовать его советам он счел для себя оскорбительным, и потому в своем сочинении он показал режиму свои «оскорбленные»… ослиные копыта. Поэтому с нижеприведенным мнением Маклакова о «дневнике» Пуришкевича нельзя не согласиться.

Дневник Пуришкевича был издан в конце 1918 года на юге России. В 1923 году некий псевдоним Я. Е. П. переиздал его. Перед напечатанием «дневника» Пуришкевича Яков Евгеньевич П. обратился к Маклакову с письмом, прося его, как лицо, хорошо знакомое с делом об убийстве Распутина, как он выразился в этом письме: «…дополнить эту страничку истории»[34]. В ответ на это предложение В.А. Маклаков написал ему, в свою очередь, письмо, которое и было помещено в виде предисловия к переизданному Яковом Евгеньевичем П. сочинению Пуришкевича. Цитирую две выписки из этого письма В.А. Маклакова: «Если мы будем искать в нем фактической точности, столь естественной для дневника, то, наверное, впадем в ошибку. Дневник Пуришкевича — вовсе не дневник; это только литературная форма, которую он избрал для своих воспоминаний. Что это так, едва ли стоит доказывать; само по себе невероятно, чтобы в этой суете, в которой проходило время перед убийством, Пуришкевич мог найти досуг, чтобы вести дневник, особенно в такой форме, то есть не в виде простой записи фактов, а в виде рассказа с лирическими отступлениями, в велеречивом и декламаторском стиле. Самый этот стиль доказывает, что перед нами не дневник, а „литература“. Что это не дневник, я убеждаюсь еще и потому, что нахожу в нем такие неточности, которые естественны и неизбежны в воспоминаниях, но были бы необъяснимы для дневника. Я мог констатировать их почти во всех случаях, где мог их лично проверить…» и далее: «Но в рассказах современников, а тем более участников, заключается обыкновенно еще та условная правда, которую принято называть „исторической“. Эти рассказы ценны не только правдой, но и своими заблуждениями; даже сознательная неправда может быть характерна и способствовать пониманию эпохи и ее настроения. Дневник Пуришкевича не может не быть интересен и с этой точки зрения, но только с одной оговоркой: он рельефно и ярко изображает не столько эпоху, сколько его собственную личность. Для суждения об эпохе и людях нельзя полагаться на его отзывы и суждения; многие из них явно вздорны: Пуришкевич был человек и страстный, и пристрастный, ему не было свойственно чувство ни справедливости, ни терпимости; к тому же его суждения, и самые основные, часто менялись».

Пуришкевич, как В.В. Шульгин, принадлежал к числу так называемых обожателей Государя Императора, о которых Царь-мученик (которого Пуришкевич в своем «литературном произведении» представил ничего не знающим о том, что творится не только в России, но и в его, Государя, ближайшем окружении; а Государь, оказывается, прекрасно разбирался в людях) неоднократно говорил: «Больше всего я боюсь своих обожателей — обязательно подведут». И эти пророческие слова Царя-мученика полностью оправдались в отношении Пуришкевича и Шульгина — оба они стали на путь революции и отличались от своих коллег слева тем, что они делали самый худший вид революции — революцию справа.

Участники убийства Распутина за совершенное ими преступление никакого наказания не понесли, за исключением Великого князя Димитрия Павловича, который был отправлен в русский отряд, находившийся в Персии, что спасло ему жизнь, и князя Юсупова, который был сослан в свое имение.

Пуришкевич после прихода к власти большевиков был ими арестован и заключен в пересыльную каторжную тюрьму «Кресты» в Петрограде, где он был на привилегированном положении, исполняя обязанности истопника. 1 мая 1918 года Пуришкевич был большевиками амнистирован и перебрался на юг России в расположение Белой армии и умер в Новороссийске от сыпного тифа в 1920 году, незадолго до оставления его белыми войсками.

Князь Юсупов благополучно перебрался за границу, жил в Париже, где он содержал ночное увеселительное заведение, пользовавшееся весьма сомнительной славой, где он хвастливо рассказывал посетителям о своем геройском поведении при убийстве Распутина, писал свои «литературные сочинения», например «Распятие», вел удачные и неудачные судебные процессы и во время НЭПа не брезговал вступать в коммерческие сделки с советчиками, благодаря чему, указав им место, где были спрятаны юсуповские фамильные драгоценности, половину их ему удалось, таким образом, получить из окровавленных рук палачей русского народа, впрочем… у самого Юсупова руки были тоже в крови.

Труп Распутина, насколько мне помнится, на второй день после его убийства был извлечен со дна Невы. Судебно-медицинская экспертиза обнаружила, что легкие Распутина были наполнены водой, что означало, что в прорубь он был брошен еще живым и умер от утопления. В желудке его было обнаружено присутствие цианистого калия в количестве, достаточном для того, чтобы мгновенно отравить 26 лошадей. Живучесть его была потрясающей.

Однако нельзя не отметить еще и того, что, кроме его способностей лечить болезни и сверхъестественной, необъяснимой живучести, он обладал еще и даром предвидения. Он неоднократно предсказывал, что с его смертью царствование Династии Романовых прекратится; но были и другие его предсказания. Об одном из его предсказаний, оправдавшемся во время путешествия Царской семьи из Царского Села в ссылку в Тобольск, весьма критически относившийся к Распутину Пьер Жильяр рассказывает следующими словами записи в своем дневнике: «Выехав 14 августа в 6 часов утра, мы вечером 17-го прибыли в Тюмень — на станцию железной дороги, наиболее приближенной к Тобольску. Через несколько часов после этого мы грузились на пароход „Русь“. На другой день мы плыли мимо деревни — места рождения Распутина, и семья (Царская семья. — Н.О.), собравшаяся на мостике, могла созерцать дом „старца“, который ярко выделялся посреди изб. Это событие не было для них неожиданностью, так как Распутин это предсказал, и это стечение обстоятельств, казалось, еще раз подтверждало его пророческие слова»[35].

За десять дней до своего убийства Григорий Распутин каракулями написал Государю безграмотное письмо, в котором он прощался с Царской семьей, предсказывая, что он скоро будет убит и что он наверное знает, что новый 1917 год (по старому стилю. — Н.О.) он уже встречать не будет. В дальнейшем он сообщал в этом своем письме о том, что если в его убийстве примут участие члены Императорской Фамилии, то через два года на территории России ни одного из членов Императорской Фамилии в живых не останется. Это последнее предсказание Распутина, независимо от того, какое название ему дать — «пророчества» или «совпадения обстоятельств», оправдалось полностью: в 1919 году большевиками был убит находившийся в заключении в Петропавловской крепости в Петрограде Великий князь Николай Михайлович — последний из оставшихся еще в живых на территории России членов Императорской Фамилии.

3 марта 1918 года в г. Брест-Литовске большевистской делегацией, возглавляемой Адольфом Иоффе и Лейбой Бронштейном (Троцким), был подписан мирный договор с Германией. В этот унизительный, позорный для России договор было включено поставленное немцами условие о том, что Государь и Государыня должны быть доставлены в Германию целыми и невредимыми. Большевики дали немцам обещание исполнить это требование в точности. Через некоторое время после подписания договора в Москву прибыл немецкий посол — генерал граф Мирбах, который стал настаивать на исполнении этого пункта мирного договора. Уступая его настойчивым требованиям, большевики дают ему обещание доставить Царскую семью в Москву. Немцам это было крайне необходимо, так как Германский Император Вильгельм II делал все свои политические расчеты на спасении жизни Царской семьи, полагая, что спасенный им Император Николай II будет посажен немецкими штыками на Русский престол и в благодарность за это станет союзником Германии. На подобных эфемерных предположениях основывалась вся внешняя коварная политика Императора Вильгельма II. Но коварные планы Императора Вильгельма и на этот раз рушатся благодаря более тонкому коварству, проявленному Председателем Центрального Исполнительного Комитета Совета рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, иначе говоря, Президентом Российской Социалистической Федеративной Советской Республики, как тогда большевиками официально именовалась Россия, — Янкелем Свердловым.

Обещая графу Мирбаху привезти Царскую семью в Москву, большевики втайне решают убить ее «по дороге». Для будто бы предполагаемого перевоза Царской семьи в Москву Янкель Свердлов официально командирует в Тобольск в сопровождении небольшого отряда комиссара Яковлева, снабженного особыми полномочиями. Непосвященный большевистской головкой в ее план убийства Царской семьи «по дороге», комиссар Яковлев искренне верит в правдивость своего поручения. Он не знает, что одновременно с командировкой его, Яковлева, в Тобольск Янкель Свердлов дает Председателю Уральского областного комитета Вейсбарту (Белобородову) инструкцию «самовольно» задержать Царскую семью в Екатеринбурге и предать ее там убийству.

22 апреля 1918 года Яковлев со своим небольшим отрядом прибывает в Тобольск. 26 апреля 1918 года Государь, Государыня, Великая княжна Мария Николаевна в сопровождении некоторых из своих союзников, конвоируемые Яковлевым, покидают Тобольск. Зная из печати и других источников о чрезвычайной враждебности Вейсбарта-Белобородова и возглавляемого им Совета по отношению к Царской семье, опасаясь, что этот Совет задержит Царственных узников в Екатеринбурге, Яковлев решает ехать в Москву окружным путем — через Омск, Челябинск, Уфу и Самару. Как только поезд с узниками тронулся со станции Тюмень, Уральский Областной Совет получает оттуда донесение, что поезд движется в противоположном направлении. Собравшийся на экстренное заседание Уральский Областной Совет шлет Омскому Совету распоряжение задержать поезд и одновременно объявляет комиссара Яковлева предателем революции и вне закона. В 60 верстах от Омска — на станции Куломзино — остановленный поезд окружается отрядом красной гвардии.

Предъявленное Яковлевым удостоверение об его особых полномочиях от Центрального Исполнительного Комитета дела не меняет, и Яковлев на отцепленном от поезда паровозе спешит в Омск. Омский Совет требованиям Яковлева пропустить поезд не уступает. Тогда Яковлев соединяется прямым проводом с находящимся в Москве Я. Свердловым, который в связи со «сложившейся» обстановкой приказывает ему передать узников Уральскому Областному Совету. Таким образом, уже тогда решается ужасная участь Царской семьи, освобождение которой большевики не хотят допустить.

Привожу ниже несколько выдержек из дневника Пьера Жильяра, иллюстрирующих переживания Царской семьи и ее союзников, как в период времени, непосредственно предшествовавший ее переезду в Екатеринбург, так и во время самого переезда.

«Понедельник, 25 февраля. Полковник Кобылинский получил телеграмму, извещавшую его, что начиная с 1 марта „Николай Романов должен получать солдатский паек, что каждый член семьи будет получать 600 рублей в месяц, взятых с процентов из собственного капитала“. Нужно будет содержать весь дом на 4200 рублей в месяц, раз семья состоит из семи человек. (К этому времени фактическая стоимость рубля не превышала одной пятой его номинальной стоимости.)

Вторник, 26 февраля. Ее Величество просит меня помочь ей в счетоводстве и составить бюджет семьи. У нее сохранилась некоторая сумма денег, которую она сэкономила на своей одежде.

Среда, 27 февраля. Государь объявляет нам с юмором, что, так как теперь все организуют комитеты, то он также решил назначить комитет для ведения дел коммуны. Она будет состоять из генерала Татищева, князя Долгорукого и меня. Сегодня после полудня мы заседали и пришли к решению, что необходимо сократить личный состав. Сердце у нас сжимается, так как нужно будет уволить 10 человек прислуги, из коих многие имеют свои семьи в Тобольске. Когда мы докладываем об этом Их Величествам, то мы видим, какое огорчение они переживают, сама преданность слуг в этом случае должна уменьшить нужду.

Понедельник, 4 марта. Солдатский комитет постановил разрушить ледяную горку, которую мы соорудили (в начале зимы, для детей. — Н.О.), под тем предлогом, что Их Величества взошли на нее, чтобы отсюда видеть отъезд солдат 4-го Стрелкового Императорской Фамилии полка. Каждый день новые докучливые ограничения делаются по отношению к членам семьи и окружения. Вот уже давно, как мы не можем выходить иначе, как в сопровождении часового; по всей вероятности, что нас скоро лишат и этой последней льготы.

Вторник 5 марта. Вчера солдаты, как преступники (они отлично сознавали, что они делают подлость), разрушили кирками ледяную горку. Дети опечалены.

Пятница, 15 марта. Жители города, будучи осведомлены о положении, в котором мы очутились, разными способами снабжают нас яйцами, сладостями и печеньем.

Понедельник. 18 марта. Семья, по обыкновению, будет говеть на этой первой неделе поста. Службы совершаются утром и вечером. Так как певчие больше не могут приходить, Императрица и Великие княжны поют вместе с диаконом.

Среда, 19 марта. После завтрака обсуждали недавно подписанный в Брест-Литовске мир. Государь с глубокой грустью высказался по этому поводу: „Это такой стыд для России, и это равнозначно самоубийству. Я никогда бы не поверил, что Император Вильгельм и немецкое правительство могли бы пасть так низко, чтобы пожимать руки этим негодяям, которые изменили своей родине. Но я уверен, что это не принесет им счастья; это не спасет их от разгрома!“ Несколько позже, когда князь Долгорукий сказал, что в газетах говорится о статье в договоре, по которой немцы требуют передать им Царскую семью в полной сохранности, Император воскликнул: „Если это не попытка опозорить меня, то это оскорбление, которое мне наносят!“

Государыня добавила тихим голосом: „После всего зла, которое они сделали Государю, я предпочитаю погибнуть в России, нежели быть спасенной немцами“.

Пятница, 22 марта. В 9 часов 15 минут, после всенощной, все исповедались: дети, прислуга, свита и в конце Их Величества.

Суббота, 23 марта. Сегодня в 7 часов с половиной мы отправились в церковь и причащались Святых Таинств.

Вторник, 26 марта. Из Омска прибыл отряд из 100 человек красногвардейцев; это первые красные солдаты, прибывшие в Тобольск.

Вторник, 9 апреля. Большевистский комиссар, прибывший из Омска вместе с отрядом, потребовал, чтобы его допустили осмотреть дом. Солдаты нашей охраны отказались его впустить. Полковник Кобылинский очень обеспокоен, т. к. он опасается столкновения. Приняты меры предосторожности: патрули и парные часовые. Мы проводим беспокойную ночь.

Среда 10 апреля. Общее собрание нашей охраны, на котором большевистский комиссар предъявляет свои полномочия. Он имеет право расстрелять в 24 часа без суда всякого, кто будет противиться его приказам. Его впускают в дом.

Пятница, 12 апреля. Алексей Николаевич остается в постели, так как со вчерашнего дня он страдает от сильнейших болей в паху, как последствия от усилия. Он так хорошо себя чувствовал эту зиму. Только бы не было ничего серьезного.

Один из солдат нашего отряда, который был послан в Москву, сегодня вернулся и вручил полковнику Кобылинскому бумагу от Центрального Исполнительного Комитета партии большевиков с приказом подвергнуть нас еще более строгому режиму. Генерал Татищев, князь Долгорукий и графиня Гендрикова должны быть переведены в наш дом и находиться под стражей. Сообщают также об ожидающемся приезде комиссара с особыми полномочиями, который привезет с собой отряд.

Суббота, 13 апреля. Все те, кто жил в доме Корнилова: графиня Гендрикова, барышня Шнейдер, генерал Татищев, князь Долгорукий и мистер Гиббс (мой коллега мистер Гиббс присоединился к нам в Тобольске. Он, как и я, сопровождал Царскую семью в Екатеринбург), переезжают к нам. Лишь доктор Боткин и Деревенко оставлены на свободе. Страдания Алексея Николаевича увеличились.

Понедельник, 15 апреля. Алексей Николаевич очень страдал вчера и сегодня. Это один из тяжелых припадков гемофилии.

Среда, 16 апреля. Полковник Кобылинский, караульный офицер и несколько солдат произвели в доме обыск. От Государя отобрали кинжал, который он носил с черкеской.

Понедельник 22 апреля. Сегодня из Москвы прибыл с небольшим отрядом комиссар Яковлев. Он предъявил свои документы Солдатскому комитету и полковнику Кобылинскому. Вечером я пил чай у Их Величеств. Все обеспокоены, напуганы… В приезде комиссара чувствуется неопределенная, но действительная угроза.

Вторник, 23 апреля. В 11 часов приходит комиссар Яковлев. Он осматривает весь дом, потом идет к Императору и вместе с ним заходит к лежащему в кровати Алексею Николаевичу. Не имея возможности повидать Государыню, которая не была готова, он возвращается несколько позже со своим заместителем и вторично заходит к Алексею Николаевичу (он хотел, чтобы его помощник лично убедился в болезни ребенка). Выходя, он справился у коменданта, много ли у нас имеется багажа. Касается ли это отъезда?

Среда, 24 апреля. Все мы очень перепуганы. У нас чувство, что все нас забыли, что мы предоставлены самим себе, на милость и немилость этого человека. Возможно ли, чтобы никто не попытался сделать даже малейшую попытку спасти Царскую семью? Где же все те, кто остался верен Императору? Почему они запаздывают?

Четверг, 25 апреля. Около трех часов, когда я проходил по коридору, я встретил двух рыдающих слуг. Они говорят мне, что Яковлев объявил Государю, что он его увезет. Что же происходит? Я не смею войти без зова и иду к себе. Вскоре Татьяна Николаевна стучится в мою дверь. Она вся в слезах и сообщает мне, что Ее Величество просит меня прийти. Я следую за ней. Императрица одна, очень взволнована. Она сообщает мне, что Яковлев был прислан из Москвы, чтобы увезти Императора и что отъезд назначен сегодня ночью.

— Комиссар уверяет, что никакого вреда Государю не будет причинено, и, если кто-нибудь пожелает его сопровождать, он не будет этому препятствовать. Я не могу допустить, чтобы Император ехал один. Его хотят удалить от его семьи, как тогда… (Императрица намекает на отречение Государя). Они хотят заставить его сделать нечто плохое, вызвав у него опасение за жизнь его близких… Император им необходим, они прекрасно понимают, что только он один представляет Россию… Вдвоем мы будем сильнее сопротивляться, и я должна быть при нем в этом испытании… Но маленький еще болен. Если произойдет осложнение… Боже мой! Какое страшное мученье!.. Это первый раз в моей жизни, что я не знаю, что мне делать; я всегда чувствовала вдохновение перед тем, как принять какое- нибудь решение… А теперь я не знаю, что мне делать… Но Господь не разрешит этот отъезд, он не может осуществиться, он не должен состояться… Я уверена, что сегодня ночью тронется лед… (во время ледохода в течение нескольких дней река бывает недоступна для судоходства, нужно было ждать несколько дней для возобновления судоходства).

В этот момент вмешивается Татьяна Николаевна:

— Но, мама, если отец неизбежно должен ехать, нужно все-таки что- нибудь решить.

Я поддержал Татьяну Николаевну, сказав, что Алексей Николаевич чувствует себя лучше и что мы будем хорошо за ним ухаживать.

Чувствовалось, как сомнения раздирали душу Ее Величества, она шагала туда и назад по комнате, она продолжала говорить, но больше сама с собою, нежели с нами. Наконец, она подошла ко мне и сказала:

— Да, так лучше; я поеду с Государем, я поручаю Вам Алексея!..

Спустя мгновение вошел Император; Императрица двинулась ему навстречу:

— Решено, я поеду с тобой, и Мария будет нас сопровождать.

Император ответил:

— Хорошо, раз ты это желаешь.

Я возвратился к себе, и весь день прошел в приготовлениях. Князь Долгорукий и доктор Боткин будут сопровождать Их Величества, так же как Чемодуров (камердинер Государя), Анна Демидова (горничная Государыни) и Седнев (лакей Великих княжон). Было решено, что 8 офицеров и солдат охраны поедут вместе с ними.

Все время после полудня семья провела у кровати Алексея Николаевича.

Вечером, в десять часов с половиной, мы поднимаемся пить чай. Императрица сидит на диване, две ее дочери сидят по обеим ее сторонам. Они так много плакали, что лица у них распухли. Каждый из нас старается скрыть свои мучения и казаться спокойным. Мы сознаем, что, если один из нас поддастся, все остальные последуют ему.

Император и Императрица серьезны, сосредоточенны. Чувствуется, что они готовы на любую жертву, включая их собственную жизнь, если Господь, пути Которого неисповедимы, потребует это для блага Отечества. Никогда они не высказали нам столько доброты и заботы, как в этот вечер.

Их спокойствие, невозмутимость, их чудотворная вера воспринимались нами.

В одиннадцать часов с половиной слуги собираются в большой зале. Их Величества и Мария Николаевна прощаются с ними. Государь целует всех мужчин, Государыня — женщин. Все плачут. Их Величества уходят; мы все идем вниз — в мою комнату.

В три с половиною часа во двор въезжают повозки. Это все ужасные тарантасы (крестьянские повозки, состоящие из большой сделанной из лозы корзины, положенной на двух длинных жердях, заменяющих рессоры, без сиденья), в которых сидеть и лежать можно на самом дне. Только одна повозка имеет покрышку. Мы находим на заднем дворе немного соломы, которую мы расстилаем на дне повозок. В повозку Государыни мы кладем матрац.

В четыре часа мы поднимаемся в комнаты Их Величеств, которые в это время выходят от Алексея Николаевича. Государь, Государыня и Мария Николаевна с нами прощаются. Государыня и Великая княжна в слезах. Государь спокоен и говорит каждому из нас ободряющие слова; он нас целует. Прощаясь со мной, Государыня просит меня не провожать и остаться при Алексее Николаевиче.

Я вхожу к ребенку, который плачет в своей кровати.

Через несколько минут мы слышим стук колес отъезжающих повозок. Великие княжны, возвращаясь к себе, рыдают, проходя мимо дверей комнаты их брата…

Суббота, 27 апреля. Возница, который отвозил Императрицу к первой остановке, приносит записку от Марии Николаевны: на дорогах распутица, условия путешествия ужасны.

Как сможет Государыня перенести это путешествие? Какой страх испытываем за них!

Воскресенье, 28 апреля. Полковник Кобылинский получил телеграмму, извещающую, что все благополучно прибыли в Тюмень в субботу вечером, в 9 часов с половиною.

В большом зале поместили походную церковь, священник сможет служить обедню, так как имеется освященный алтарь.

Вечером приходит вторая телеграмма из Тюмени: „Путешествуем в хороших условиях. Как здоровье маленького? Да будет Господь с вами“.

Понедельник, 29 апреля. Дети получили из Тюмени письмо от Императрицы. Путешествие было утомительное. При переезде ручьев вода доходила лошадям до брюха. Несколько раз ломались колеса.

Среда, 1 мая. Алексей Николаевич встал. Нагорный занес его к его креслу на колесах, его вывозили на солнце.

Четверг, 2 мая. До сих пор никаких известий с тех пор, как они покинули Тюмень. Где же они? Они могли уже во вторник приехать в Москву.

Пятница, 3 мая. Полковник Кобылинский получил телеграмму, что путешественники задержаны в Екатеринбурге. Что произошло?

Суббота, 4 мая. Грустный канун Пасхи. Все подавлены.

Воскресенье, 5 мая. Пасха. До сих пор никаких известий.

Вторник, 7 мая. Дети наконец получили письмо из Екатеринбурга, сообщающее, что все здоровы, но ни одного слова, почему произошла задержка в Екатеринбурге. Сколько опасений проскальзывает между строк.

Среда, 8 мая. Офицеры и солдаты нашей охраны, которые сопровождали Их Величества, вернулись из Екатеринбурга. Они рассказывают, что поезд Императора по прибытии в Екатеринбург был окружен красногвардейцами и что Император, Императрица и Мария Николаевна заключены в доме Ипатьева, что князь Долгорукий находится в тюрьме и что они сами были освобождены лишь после двухдневного ареста.

Суббота, 11 мая. Полковник Кобылинский устранен, и мы подчинены Тобольскому Совету.

Пятница, 17 мая. Солдаты нашей охраны заменены красногвардейцами, прибывшими с комиссаром Родионовым, который приехал за нами. Генерал Татищев и я считаем нашим долгом задержать наш отъезд возможно дольше, но Великие княжны стремятся возможно скорее соединиться со своими родителями, и мы не считаем себя вправе противиться их страстному желанию.

Суббота, 18 мая. Всенощная. Священник и инокини были раздеты донага и обысканы по приказанию комиссара.

Воскресенье, 19 мая (6 мая старого стиля). День рождения Государя…

Наш отъезд назначен на завтра. Комиссар отказался впустить священника, он запретил Великим княжнам закрывать их дверь на ночь. В 11 часов с половиною мы покидаем дом и грузимся на „Русь“. Это тот же самый пароход, который привез Их Величества и нас 8 месяцев тому назад. Баронесса Буксгевден, которой разрешили ехать вместе с нами, присоединилась к нам. В 5 часов мы покидаем Тобольск. Комиссар Родионов запирает Алексея Николаевича в его каюте вместе с Нагорным. Мы протестуем; ребенок болен, и доктор должен иметь возможность входа к нему в любое время.

Среда, 22 мая. Сегодня утром мы прибыли в Тюмень. Прибыв 22 мая в Тюмень, мы немедленно были отправлены под сильнейшим конвоем к специальному поезду, который должен везти нас в Екатеринбург. В то время когда я собирался войти в вагон вместе с моим учеником, я был отстранен от него и загнан в вагон 4-го класса, который, как и все прочие вагоны, охранялся часовыми. Ночью мы прибыли в Екатеринбург, поезд был остановлен вдали от города. Около 9 часов утра (23 мая) появилось несколько извозчичьих повозок, которые выстроили вдоль поезда, и я увидел четырех мужчин, направляющихся к вагону детей.

Прошло несколько минут, и мимо окон моего вагона прошел преданный Алексею Николаевичу Нагорный, неся маленького больного на руках; за ними шествовали Великие княжны, неся чемоданы и мелкие предметы. Я хотел выйти, но часовой грубо отпихнул меня обратно в вагон.

Я вернулся к окну: последней шла Татьяна Николаевна, неся свою собачку и с трудом волоча тяжелый коричневый чемодан. Шел дождь, и я видел, как она на каждом шагу увязала в грязи. Нагорный поспешил к ней на помощь; он был грубо отброшен одним из комиссаров… Через несколько минут извозчики тронулись, увозя детей в сторону города.

Как мог я предположить, что мне не суждено более увидеть тех, возле которых я провел столько лет! Я был уверен, что за нами вернутся и что вскоре мы снова будем вместе. Между тем проходили часы. Наш поезд был введен на станцию, и я видел, как вели под конвоем генерала Татищева, графиню Гендрикову и барышню Шнейдер. Несколько позже наступила очередь Волкова — лакея Государыни, Харитонова — главного повара, лакея Труппа и маленького Леонида Седнева — четырнадцатилетнего поваренка.

За исключением Волкова, которому удалось бежать, и маленького Седнева, которого пощадили, никто из перечисленных не вышел из рук большевиков.

Мы все ждали. Что происходило? Почему не приходил наш черед быть взятыми? Мы строили всякие предположения, когда около 5 часов комисcap Родионов, который приезжал за нами в Тобольск, вошел в наш вагон и объявил нам, „что в нас больше не нуждались“ и что „мы свободны“.

Свободны! Как, нас разлучали с ними? Тогда все кончено!»[36]

25 июля 1918 года Екатеринбург был взят с бою белыми войсками. На улицах города висели расклеенные 20 июля сообщения Уральского Областного Комитета, извещавшие, что «смертный приговор, вынесенный бывшему Царю Николаю Романову, был приведен в исполнение в ночь с 16 на 17 июля, что Царица и дети были эвакуированы и находятся в безопасном месте». Военное командование выставило вокруг дома купца Ипатьева часовых. На стенах комнаты подвального этажа этого дома виднелось множество следов от пуль и ударов штыками, были и следы от замытых кровавых пятен. Весь вид комнаты свидетельствовал о том, что здесь были совершены убийства нескольких людей. В комнатах верхнего этажа, где помещались Царственные узники, царил хаотический беспорядок. На полу лежали кучки пепла, вынутого из печей. В них было найдено множество полуобуглившихся предметов: зубные щетки, пуговицы, шпильки для волос, ручка от щетки из слоновой кости, принадлежавшей Государыне, с ее инициалами «А. Ф.» и т. д.

Верховным правителем России, адмиралом Александром Васильевичем Колчаком, было отдано распоряжение о производстве следствия для выяснения судьбы исчезнувшей Царской семьи. Ведение следствия первоначально было поручено члену Екатеринбургского Окружного Суда Ивану Александровичу Сергееву. С первых же шагов начатого расследования Сергеев пришел к заключению, что все члены Царской семьи были убиты, но никаких следов местонахождения их останков не было.

В январе 1919 года адмирал Колчак поручил генералу Дитерихсу привезти ему из Екатеринбурга следственный материал и все найденные предметы. Ознакомившись с материалом, адмирал Колчак поручил дальнейшее ведение следствия следователю по особо важным делам Омского Окружного Суда Николаю Алексеевичу Соколову, назначение которого состоялось 7 февраля 1919 года распоряжением министра Старынкевича.

Следствием были допрошены сотни свидетелей, среди них были и специально оставленные большевиками их агенты с целью направлять следствие на ложный путь, что очень тормозило его работу. В деле убийства Царской семьи очень важными были показания красногвардейцев из охраны «дома особого назначения» Анатолия Якимова и Филиппа Проскурова, захваченных в плен белыми частями. Первый из них присутствовал при убийстве, второй хотя и не присутствовал при этом, но знал все подробности и обстоятельства убийства от лиц, участвовавших в нем непосредственно. Наконец, в феврале 1919 года в г. Перми был взят в плен один из главных убийц Царской семьи — комиссар Екатеринбургской «чрезвычайки» бывший каторжник Павел Медведев, который хотя и подтвердил все обстоятельства убийства Царской семьи, однако утверждал, что ему неизвестно, что большевики сделали с телами узников. Тела были найдены благодаря показаниям крестьян деревни Коптяки. Следствием было обнаружено и множество документов, непосредственно относившихся к убийству Царской семьи. Среди этих документов находились оригиналы требований на серную кислоту и бензин, подписанные комиссаром Петром Лазаревичем Войковым, аптекарем из г. Керчи, и лента телеграммы, посланной Вейсбартом-Белобородовым из Екатеринбурга в Москву Янкелю Свердлову.

Весь собранный Н.А. Соколовым материал был им классифицирован, сфотографирован, вывезен за границу. Впоследствии весь этот материал был Соколовым опубликован в его документальной книге «Убийство Царской семьи» (Париж, 1921). Из содержания этой книги выявляется правдивая мрачная картина последних дней жизни узников Ипатьевского дома, жуткие подробности их смерти и вся подоплека совершенного большевиками гнусного преступления. Прологом к нему являются дипломатические переговоры, которые ведутся между советскими преступными заправилами и германским правительством, поставившим своей тайной целью, но разгаданной их большевистскими контрагентами, восстановление в России монархии в пользу Императора или Наследника престола при условии признания ими Брест-Литовского договора, заключенного Германией с большевиками. По мнению следователя по особо важным делам А.Н. Соколова, этот план не осуществился лишь благодаря сопротивлению Императора Николая 11, категорически отказавшегося от какого-либо компромисса и ставшего потому жертвой своей непоколебимой верности России и данному им ее союзникам слову. В этот период времени большевики очень считались с Германией, войска которой заняли почти всю Прибалтику и дошли до Пскова на севере, в то время как на юге России они заняли всю Малороссию, включая Киев, Харьков и Ростов-на-Дону, и демаркационная линия между немецкими и советскими оккупантами проходила по рубежу между тогдашними Черниговской и Орловской губерниями.

В половине апреля 1918 года Янкель Свердлов, председатель Центрального Исполнительного Комитета в Москве, как бы уступая требованиям германского посла графа Мирбаха, командирует в Тобольск для перевезения Царской семьи в Москву или Петроград комиссара Яковлева. Как показало следствие, Яковлев встречает неожиданно для него сопротивление Уральского Областного Комитета в Екатеринбурге, которое он старается преодолеть. Янкель Свердлов, который, с ведома всей советской головки, ведет двойную игру, притворяется, что он подчиняется требованиям графа Мирбаха, в действительности же тайно уговаривается с екатеринбургскими комиссарами воспрепятствовать Царю-мученику вырваться из их рук. Об этом свидетельствует тот факт, что одновременно с командировкой в Тобольск комиссара Яковлева в Екатеринбурге в спешном порядке выселяется из своего дома купец Ипатьев, дом этот в два дня обносится крепкой сплошной изгородью из толщенных досок, высота которой достигает до верхов окон второго этажа и получает название «дома особого назначения». В эту заранее приготовленную для Царственных узников тюрьму, 17/30 апреля 1918 года, по прибытии привезшего их в Екатеринбург поезда, немедленно были заточены Государь, Государыня, Великая княжна Мария Николаевна, доктор Боткин и трое слуг: Анна Демидова — горничная Государыни; Чемодуров — камердинер Государя и старший Седнев — лакей Великих княжен.

Вначале состав охраны этого дома состоял из случайно набранных людей, в большинстве случаев бывших солдат. Состав охраны постоянно менялся. Позже состав ее состоял исключительно из распропагандированных большевиками рабочих Систерского завода и фабрики братьев Злоказовых, явившихся добровольно сторожить «Николая Кровавого». Эта охрана была непосредственно подчинена комиссару Авдееву, коменданту «дома особого назначения». Авдеев, бывший уголовный преступник- каторжник, был алкоголиком, подверженным самым грубым инстинктам. Его главным ежедневным занятием было изобретательство совместно со своими подчиненными все новых издевательств над мучениками, отданными во власть этих подлых, низких и грубых существ, потерявших человеческий облик. 23 мая, сейчас же после своего прибытия в Екатеринбург, Наследник Цесаревич и его три сестры под конвоем были отправлены в дом Ипатьева. Соединение всей семьи, несмотря на тяготевшую над их жизнью угрозу и беспросветность их тягостного положения, было последним радостным событием в их страдальческой жизни. Через несколько часов в «дом особого назначения» были приведены повар Харитонов, старик-лакей Трупп и мальчик Леонид Седнев. Генерал-адъютант Татищев, графиня Гендрикова, барышня Шнейдер и лакей Государыни Волков были непосредственно после своего прибытия в Екатеринбург отведены в тюрьму.

24 мая заболевшего Чемодурова отправили в тюремную больницу, что чудесно спасло его жизнь, так как о нем забыли. Несколько дней спустя в тюрьму были отправлены дядька Наследника матрос Нагорный и старший Седнев, которые не могли скрыть своего негодования и открыто протестовали, увидев, как чекисты завладевали маленькой золотой цепочкой с образками, которая висела у изголовья кровати больного Наследника. Число лиц, желавших разделить заключение Царской семьи, ее главным тюремщиком, во время правления Временного правительства, товарищем Керенским, уже с самого начала было ограничено до минимума. После того как власть перешла в руки большевиков, под их давлением число это стало быстро уменьшаться: 10 человек прислуги были уволены из-за недостатка средств еще в Тобольске. До самого конца с Царской семьей оставались лишь четыре человека: доктор Боткин, Анна Демидова, Харитонов и Трупп. Большой поддержкой для Царской семьи было присутствие доктора Боткина, который прилагал все усилия, чтобы защитить ее членов от безобразных издевательств и грубостей тюремщиков, и окружал их своими заботами. В состоянии здоровья Наследника после утомительного переезда, лишений и волнений, которым постоянно был подвержен мальчик, наступило сильное ухудшение, и большую часть дня он оставался прикованным к своему ложу. Когда заключенных выпускали на прогулку, Государь выносил сына в сад.

Царская семья и слуги обедали вместе с чекистами, которые, как и люди охраны, когда им только заблагорассудится, входили в комнаты Царской семьи. Большею частью они бывали пьяными, и их грубостям и издевательствам не было границ. Глубокая, безграничная вера Царственных мучеников, их безропотная покорность воле Божией, незлобливость и смирение давали им силы твердо переносить все страдания. Они уже чувствовали себя на той стороне бытия и, с молитвой в душе и на устах, готовились к своему переходу в жизнь вечную. Государыня и Великие княжны, пребывая в этом чекистском аду, постоянно пели молитвы, вызывая у своих тюремщиков невольное смущение. Пораженные их простотой, мягкостью, человеколюбием и смирением, и эти потерявшие человеческий образ тюремщики были ими покорены. Их первоначальная озверелость сменилась глубоким сочувствием к заключенным. Под влиянием их христианской твердости и величия их душ даже закоренелый преступник-каторжник Авдеев осознал свое собственное ничтожество и подлость. «Дом особого назначения» был ничем иным, как отделением «Чеки» — того всемогущего учреждения, на котором держалась тогда и продолжает держаться ныне советская власть. Екатеринбургская «Чека», как и всякая другая «Чека» в провинции, непосредственно подчинялась главному ее правлению — Всероссийской Чрезвычайной Комиссии (В.Ч.К.), находившейся в Москве и подчиненной кровавейшему из палачей российского народа, поляку Феликсу Дзержинскому.

Уральский Областной Совет состоял приблизительно из 30 членов. Председателем его был Белобородов (Вейсбарт). Президиум его представлял собой Исполнительный Комитет этого Совета, в состав которого входили: председатель — еврей Вейсбарт (Белобородов) и члены: Шая Голощекин и Войков — евреи, Сафаров — татарин и Сыромолотов — русский, каторжник. Наиболее влиятельными членами екатеринбургской «Чеки» были: Янкель Юровский, Шая Голощекин и Войков; Авдеев был подчинен им и другим комиссарам, членам Президиума «Чека». Так выглядели большевистские учреждения г. Екатеринбурга и их представители, непосредственно выполнявшие порученное им советской головкой истребление Царской семьи.

Представители этих учреждений не могли не заметить наступившей резкой перемены в чувствах тюремщиков по отношению к Царственным узникам. Эта перемена стала известна и в Москве, вызвав там серьезные опасения. В связи с этим Свердлов вызвал в Москву комиссара Шаю Голощекина. 4 июля 1918 года Вейсбарт-Белобородов послал в Москву Янкелю Свердлову и Шае Голощекину телеграмму следующего содержания: «Сыромолотов выехал в Москву для организации дела, согласно указаниям из Центра. Напрасные опасения. Авдеев отстранен. Мошкин (помощник Авдеева. — Н.О.) арестован. На место Авдеева назначен Юровский. Внутренняя охрана заменена другими. Белобородов». В этот день Авдеев и Мошкин были арестованы комиссарами Янкелем Юровским и его помощником Никулиным. Юровский привел с собой десять человек отборных палачей екатеринбургской «Чеки», которые заняли все внутренние посты в доме Ипатьева. Смененная ими охрана, состоявшая из русских рабочих, была переведена в соседний дом Попова и занимала лишь наружные посты. В это время план убийства всех членов Царской Фамилии был окончательно разработан Янкелем Свердловым и утвержден Лениным и другими членами советского правительства.

Командированный в Москву для организации дела согласно с указаниями из Центра, Сыромолотов вместе с Голощекиным вернулся в Екатеринбург, привезя с собой инструкции, полученные лично от Свердлова. Одновременно Юровский начинает разъезжать верхом в окрестностях Екатеринбурга в поисках укромного места, где должно будет произойти бесследное исчезновение тел Русского Православного Царя, его семьи и союзников. Для этого им была облюбована поляна в лесу, вблизи заброшенной шахты, недалеко от деревни Коптяки, находящейся в 20 верстах на северо-запад от г. Екатеринбурга.

В воскресенье, 14 июля, Царская семья и ее союзники присутствуют на последнем богослужении, которое совершает священник отец Иоанн Сторожев, — последний человек извне, который видит Царскую семью еще живой. На другой день, 15 июля, Юровский отдает распоряжение о переводе 14-летнего Леонида Седнева в дом Попова, в котором помещается внешняя охрана «дома особого назначения», состоящая из русских рабочих, подчиненная комиссару-чекисту Павлу Медведеву, пользовавшемуся полным доверием Янкеля Юровского.

16 июля, в 7 часов вечера, Юровский отдает Павлу Медведеву приказ — принести ему 12 револьверов системы «Наган», входивших как добавочное вооружение отряда из русских рабочих. Когда Медведев приносит наганы Юровскому, последний сообщает ему, что сегодня ночью вся Царская семья будет умерщвлена, одновременно он приказывает Медведеву сообщить об этом позднее русской охране. Около 10 часов вечера Медведев сообщает об этом своим подчиненным.

Через несколько минут, по прошествии 12 часов ночи, Юровский входит в комнаты Царской семьи и лиц, разделяющих с ней заключение, и приказывает им одеться, чтобы следовать за ним. Как причину он выставляет будто бы происходящее в Екатеринбурге восстание, поясняя при этом, что в помещении полуподвального этажа дома они будут находиться в большей безопасности. Перед этим Юровский посещает Наследника Цесаревича и справляется о его здоровье. Такое поведение Юровского свидетельствует о том, как он озабочен, чтобы не вызвать никаких подозрений у своих жертв, — чтобы убийство их прошло бы в возможно наиболее спокойной обстановке. Вскоре все готовы и, захватив с собой некоторые мелкие вещи и подушки, спускаются по внутренней лестнице, выходят во двор и оттуда направляются в комнату подвального этажа. Во главе шествия идут Юровский и Никулин, за ними следует Государь, который несет на руках больного Наследника, за ним следуют: Государыня, Великие княжны, доктор Боткин, Анна Демидова, Харитонов и Трупп. Здесь происходит довольно долгая остановка, во время которой вышедший Юровский дает последние распоряжения убийцам, распределяет между ними жертвы, причем себе он выбирает Государя и Наследника. В ожидании дальнейших событий узники просят, чтобы им принесли стулья. Им приносят три стула. Больной Наследник, который не может стоять на ногах, садится на стул посередине комнаты. Государь садится влево от него, доктор Боткин становится справа от него, несколько сзади. Государыня садится возле стены — вправо от двери, через которую они вошли, недалеко от окна. Сзади нее стоит Великая княжна Татьяна Николаевна. В углу комнаты, с той же стороны, стоит Анна Демидова, в руках она держит две подушки. Великие княжны Ольга, Мария и Анастасия стоят, прислонившись к задней стене, справа от них — в углу стоят Харитонов и старик Трупп. Ожидание затягивается…

Неожиданно в комнату входит Юровский в сопровождении семи человек, бывших германо-австрийских военнопленных и трех своих друзей-каторжников, уголовных преступников, выпущенных на свободу Керенским: Ермакова, Ваганова и Медведева — палачей местной «чрезвычайки». Юровский приближается к Государю и говорит: «Ваши хотели Вас спасти, но им это не удалось, и мы принуждены Вас убить». Не расслышав, что сказал Юровский, Государь спрашивает: «Что?» «А вот что!» — отвечает Янкель Юровский и стреляет одновременно в Государя в упор. Государь падает, убитый наповал. Выстрел Юровского служит сигналом к общей пальбе. Смерть большинства узников наступает почти мгновенно, но не всех. Лежащий на полу рядом с отцом Алексей Николаевич ощупывает рукой шинель отца и издает стон. Один из палачей ударяет его ногой в висок, после чего Юровский приставляет дуло своего револьвера к уху Наследника и дважды стреляет в него. Анастасия Николаевна только ранена и начинает кричать. Убийцы добивают ее штыками. Анна Демидова благодаря подушкам, которыми она прикрыта, остается невредимой. Она мечется из угла в угол, пока не падает мертвой под ударами убийц.

После убийства комиссары снимают с жертв драгоценности, а тела относят и укладывают на грузовик, который стоит возле ворот — между первой и второй дощатой стеной, окружающей «дом особого назначения». Затем грузовик направляется через погруженный в сон город в сторону леса; никакого восстания в городе не происходит. Для предосторожности на некотором расстоянии впереди грузовика верхом на лошади едет комиссар Ваганов. Недалеко от поляны, где должно произойти «бесследное» исчезновение останков Царской семьи и их союзников, Ваганов замечает двигающуюся навстречу по дороге из деревни Коптяков крестьянскую телегу. В телеге находится крестьянка, ее сын и его жена — все из деревни Коптяки; они направляются в Екатеринбург для продажи наловленной ими рыбы. Подъехавший к телеге Ваганов приказывает им немедленно повернуть и направиться обратно в деревню; под страхом смерти он запрещает им оборачиваться и смотреть назад. Чтобы быть уверенным, что приказание его будет исполнено в точности, Ваганов часть пути сопровождает мчащуюся во весь опор телегу, скача рядом с ней. Однако крестьяне успели заметить в предутреннем рассвете контуры далекого грузовика и по прибытии в деревню рассказывают о происшествии своим односельчанам. Заинтересованные рассказом крестьяне отправляются на разведку и натыкаются на цепь часовых, расставленных в лесу.

Между тем прибывший на поляну грузовик останавливается, тела выбрасывают и начинают раздевать, при этом чекисты находят множество драгоценностей, которые Великие княжны носили спрятанными под своими платьями или зашитыми в них. Комиссары жадно набрасываются на добычу и в лихорадочной поспешности роняют некоторые из них на землю, где они затаптываются ногами. После этого тела рубят на куски и укладывают на больших кострах, предварительно полив их бензином. Останки тел, не сгоревшие в огне, поливаются серной кислотой. В течение трех дней и ночей чекисты работают над уничтожением останков их жертв. По требованиям, подписанным комиссаром Войковым, следствием установлено, что на поляну было доставлено 175 килограммов серной кислоты и 300 литров бензина. 20 июля убийцы уничтожают следы костров, зола и пепел выбрасываются в колодезь шахты или рассеиваются вдали от поляны. Главный эксперт и руководитель по уничтожению останков, комиссар Войков, остается совершенной «работой» доволен и в восторге восклицает: «Мир никогда не узнает, что мы с ними сделали!»

Непосредственно после совершения злодеяния главный исполнитель его — Янкель Юровский — отдает Павлу Медведеву приказ: «Сохрани наружные посты, а то еще народ восстанет!» Во исполнение этого приказа в последующие дни на наружных постах вокруг дома Ипатьева продолжают стоять часовые, как будто внутри дома ничего не произошло.

Организаторы убийства — члены Советского правительства — отдавали себе отчет в том, что совершить это отвратительное и позорное преступление могут лишь потерявшие совесть, хорошо сплоченные палачи. Этими палачами оказались Янкель Юровский, ставший им не только наживы ради, но и по убеждению, Медведев, Никулин, Ермаков и Ваганов — уголовные преступники из каторжан, выпущенных на свободу товарищем Керенским, и 5 человек бывших военнопленных австро-венгерской и германской армий, личности которых не были в точности установлены. По мнению судебного следователя Соколова, их иностранные фамилии не указывали на их латышское происхождение, хотя латыши в то время представляли наибольший контингент палачей в «чрезвычайках».

25 июля 1918 года пермская газета печатает следующие официальные сообщения советских палачей: «Постановление Президиума Уральского Областного Совета рабочих, крестьянских и красногвардейских депутатов: Принимая во внимание, что чехословацкие банды угрожают столице красного Урала Екатеринбургу, принимая во внимание, что коронованный палач может избежать народного суда (только что раскрыт заговор белогвардейцев, целью которого было похищение всей семьи Романовых), Президиум Областного Комитета во исполнение воли народа решил: бывшего Царя Николая Романова, виновного перед народом в бесконечных кровавых преступлениях, расстрелять.

Решение Президиума Областного Совета было приведено в исполнение в ночь с 16 на 17 июля.

Президиум Уральского Областного Совета рабочих, крестьян и красногвардейцев.

Решение. Президиум Центрального Исполнительного Комитета от 18 июля с. г. Центральный Исполнительный Комитет Совета рабочих, крестьянских, красногвардейских и рабочих депутатов в лице своего председателя одобряет действия Президиума Уральского Комитета. Я. Свердлов».

В этих сообщениях о судьбе остальных членов Царской семьи и их союзников нет ни одного слова. Казалось, что концы преступления канули в воду.

Но вот приходят крестьяне из деревни Коптяки, они заявляют, что в ночь с 16 на 17 июля большевики расположились вблизи их деревни на просеке лесного урочища «Четыре брата», что они развели там большой костер и оставались на просеке в течение нескольких дней. Крестьяне принесли некоторые предметы, которые они нашли там, возле заброшенной шахты. Несколько офицеров отправляются в указанное место и находят там еще и другие предметы, которые, как и предметы, принесенные крестьянами, опознаются лицами, близко знавшими Царскую семью, как вещи принадлежащие ей. Одновременно возле шахты обнаружены следы большого костра. Весной 1919 года судебный следователь Соколов, как только растаял снег и земля обсохла, переносит следствие на просеку урочища «Четыре брата». Каждый дюйм земли осматривается, исследуется, земля поляны и шахты просеивается, и следствие обнаруживает сотни новых предметов, которые опознаются. Среди этих предметов находят: пряжку от пояса Государя, остатки его фуражки, маленькую портативную рамку, в которой Государь всегда носил при себе фотографию Государыни, и другие предметы.

Любимые сережки Государыни, одна из которых сломана, куски ее платья, стекло из ее очков, опознанное по своей особой необыкновенной форме, и другие предметы.

Пряжка от пояса Наследника, пуговицы и куски его шинели и другие предметы.

Большое количество вещей, принадлежащих Великим княжнам, кусочки их ожерелий, обуви, пуговиц, крючков, кнопок и т. д.

Шесть металлических застежек от корсетов (Государыни, четырех Великих княжен и Анны Демидовой).

Челюсть доктора Боткина, остатки его очков, пуговицы его платья.

Кости и куски обугленных костей, частично разрушенных серной кислотой, со следами зазубрин от острых предметов и пил, револьверные пули из числа застрявших в телах и большое количество расплавленного олова этих пуль. Всего было найдено 460 вещественных доказательств, начиная с драгоценностей и кончая трупом собачки Наследника Джой, который был вывезен вместе с останками мучеников.

Еврей-комиссар Войков ошибался; мир узнал во всех подробностях, что они с ними сделали: ночью с 16 на 17 июля 1918 года они — презренные убийцы — возвели на вершину Голгофы помазанника Божьего, христианнейшего, подлинно народного правителя, мужественного, добрейшего и кроткого сердцем Православного Русского Царя Николая II Александровича. Бестрепетно взошел он на ее вершину, предводительствуя своей святой семье и великомученикам союзникам, неся на своих руках к подножию Трона Всевышнего своего больного, горячо и нежно любимого отрока сына. На вершине Голгофы простирал к ним Свои руки скорбный Христос…

И сбылись неоднократно высказанные Царем-мучеником слова: «Я имею больше чем предчувствие — полную уверенность, что я предопределен ужасным испытаниям и не получу награды здесь — на земле». Об этих знаменательных словах Царя-мученика повествует в своих мемуарах также и бывший долголетний посол Франции в России Морис Палеолог[37].

Непоколебимо верным своему долгу Царь-мученик оставался на протяжении всей своей жизни и до последнего своего издыхания. «Он скорее пожертвует жизнью, чем изменит своему слову», — свидетельствует о Царе-мученике Морис Палеолог[38].

Царь-мученик безгранично был предан воле Божией и всем своим сердцем любил горячо и был предан России. Даже в трагический момент своего вынужденного отречения он думал прежде всего о ней, о российском народе, что было так просто и искренне выражено им следующими словами: «Быть может, нужна искупительная жертва, чтобы спасти Россию? Я буду этой жертвой. Да совершится воля Господня… Для России, для ее счастья я готов отдать и трон, и жизнь»[39].

«Государь был одарен замечательными личными качествами, — пишет Жильяр, — Он был воплощением самых благородных и лучших чувств русской души. Он подчинился своей судьбе и покорно принял сверхчеловеческий труд, порученный ему Богом. Всеми силами своей души он любил свой народ и свое отечество. Особенно горячо любил Государь простонародье и русского крестьянина, к улучшению жизни которого Государь стремился всей душой. История отдаст ему должное»[40].

Но коварные убийцы и пошедшие с ними рука об руку преступные клеветники прилагают все усилия к тому, чтобы создать свою лживую историю, которая замученному ими Царю должного не отдает. Они — слуги Антихриста — стараются представить грядущим поколениям святой облик замученного ими Царя в самых мрачных красках. Они, преступники против Бога и человечества, погрязшие по горло в крови русского народа, с присущим им цинизмом осмеливаются именовать добрейшего, христианнейшего Православного Русского Царя Николая II Александровича «кровавым».

После совершения ими злодеяния убийцы в своих лживых официальных сообщениях стараются придать этому злодеянию вид некоей законности — как бы исполнение приговора некоего суда. Но ни следствия, ни суда над Царем-мучеником назначено не было. Да если и была бы сделана ими попытка инсценировки суда, то разве могли бы эти безбожные преступники, организовавшие в России под названием «Советского правительства» интернациональную, рабовладельческую, кровавую диктатуру, представлять собой правосудие?

Во имя какого правосудия скрыли они от русского народа совершенное ими злодейское убийство мучеников: больной Царицы Александры Феодоровны, тяжелобольного Наследника Алексея Николаевича, не достигшего полных 14 лет жизни, Великих княжен Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии Николаевных, из коих старшей было 22 года, а младшей 17 лет, горничной Анны Демидовой, доктора Евгения Сергеевича Боткина, повара Харитонова и старика лакея Труппа? Об этом «правосудии» красноречиво свидетельствует зашифрованная телеграмма, посланная 17 июля 1918 года Вейсбартом-Белобородовым секретарю Совета Народных Комиссаров в Кремль — в Москву: «Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации. Белобородов».

Для полного представления о советском «правосудии» необходимо указать на состоявшийся в сентябре 1919 года в городе Перми процесс 28 членов партии социал-революционеров, обвиненных советским правительством в самовольном убийстве Царской семьи на пути ее следования в «безопасное место» (!).

В своих лживых официальных сообщениях о совершенном ими гнусном убийстве Царя-мученика советские вожди указывают, что было оно совершено «во исполнение воли народа», не указывая при этом имени этого народа. Встает вопрос: «во исполнение воли какого народа»? Того ли, который боролся с советской властью на полях Гражданской войны и во время бесчисленных восстаний рабочих, крестьян, матросов и красноармейцев? Или в рядах противосоветских армий и формирований во время Второй мировой войны? Или в рядах тех российских людей, которые поныне ведут непрекращающуюся пятидесятилетнюю борьбу против международных поработителей их родины? Или, быть может, «во исполнение воли» тех 100 миллионов российских людей, безжалостно и жестоко уничтоженных советской властью во время Гражданской войны, во время небывалых в истории мира искусственно созданных советскими палачами голодных 1921–1922 и 1932–1933 лет, унесших около 30 миллионов человеческих жертв; во время принудительной коллективизации, на стройках, в концентрационных и принудительного труда лагерях, во время завоевательных войн, в застенках «Чеки», НКВД, МВД и МГБ? Или «во исполнении воли» тех русских людей, о которых Пьер Жильяр повествует в своей книге следующими словами: «Мне часто приходилось видеть людей, встречавшихся на пути нашего шествия в Церковь или обратно, которые при виде Царской семьи крестились и становились на колени. В подавляющем своем большинстве жители города Тобольска были глубоко преданы Царской семье, и наши охранники должны были принимать решительные меры против людей, останавливавшихся под окнами нашего дома, снимавших шапки и крестившихся, проходя мимо него»[41]. Или, быть может, это убийство было совершено «во исполнение воли» крестьян-белорусов Гродненской губернии, отданной большевиками Польше по Рижскому договору, которых я имел возможность видеть ежегодно на непопулярных у польских властей панихидах по убиенной Царской семье, вплоть до занятия этой части Польши большевиками в 1939 году? Как сейчас вижу эту крестьянскую массу, тесно наполняющую внутренность монументального храма, вмещающего около 1000 человек, и весь обширный двор вокруг него, стоящую на коленях, усердно молящуюся и рыдающую, пришедшую на панихиду без всякого особого приглашения, а по влечению своего сердца из деревень, отдаленных даже до 20 километров. Было ли это вопиющее к Богу преступление совершено «во исполнение воли» населения казачьих областей, южнорусских и поволжских губерний и Сибири, которое, несмотря на грозящую ему «высшую меру наказания», прятало портреты Царственных мучеников и с приходом частей Белой армии обратно вешало их в красном углу — под образами? Нет! История со всей очевидностью свидетельствует о том, что убийства Царской семьи, членов Императорской Фамилии и их слуг, обоего пола, были совершены… вопреки воле российского народа.

Втайне задуманный интернациональной волей, заранее разработанный ею до мельчайших подробностей, план убийства, тщательная подготовка к его выполнению, хладнокровная, беспощадная расправа убийц с жертвами, дикая жестокость, которой она сопровождалась, в своей совокупности со всей очевидностью свидетельствует о том, что убийство это, совершенное в подвале Ипатьевского дома, было актом жгучей мести помазаннику Божьему — христианнейшему православному Царю, его благоверной христианнейшей семье и всему Православному Русскому Царству со стороны фанатиков-изуверов.

Тайна, которой убийство было окутано, меры предосторожности, которые были убийцами предприняты, тщательное скрытие ими следов своего преступления, уничтожение останков жертв и лживые сообщения убийц непреложно свидетельствуют о том, что это потрясающее, ужасное, вопиющее к Богу преступление было совершено в строгой тайне от русского народа и что именно он — русский народ — не должен был об этом знать.

Часть вторая
Государь-христианин

Ибо для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение.

Флп. 1, 21

Эти слова святого апостола целиком относятся и к праведному Русскому Царю-мученику Николаю II. Душа его была захвачена мистицизмом[42]; в ней жил Бог. Отсюда происходила его глубокая убежденность в своем священном призвании к правлению Царством, вверенным его попечению как помазаннику Божьему Самим Богом. Отсюда происходила его пламенная вера в Бога и его непоколебимая преданность Христу-Спасителю и Его заповедям. Из его насыщенной Светом Христовым души проистекали все ее качества: любовь к Богу, человеколюбие, смирение, простота, незлобливость, чувство долга.

Об усердии и пламенности молитвы Царя-мученика рассказывал мне, тогда еще отроку, духовник и друг трех поколений нашей семьи, замечательный по своим духовным качествам и строгой, праведной жизни старец — митрофорный протоиерей отец Наум Мезецкий, бывший с начала этого столетия вплоть до эвакуации Варшавы в 1915 году настоятелем церкви в Летнем дворце в Лазенках. Помню, как однажды, после исповеди, когда мы остались с ним в церкви дворца лишь вдвоем, указывая мне на коврики, лежавшие на полу, отец Наум сказал: «Вот здесь, на этом месте, стоя на коленях, молились Государь Император и Государыня Императрица. Они молились так ревностно, так проникновенно, что, глядя на них, мне казалось, что души их, оставив всякое земное попечение, вознеслись туда — одновременно он поднял руку вверх — на небо. О, если бы Господь дал бы и тебе такую силу веры! И вот смотри! Эту мою, недостойного иерея, руку смиренно целовал Самодержец всея России», — при этих словах отец Наум простер вперед свою руку, показывая ее мне. Позднее, в 1930-х годах, то же самое рассказывал мне член Варшавско-Холмской Духовной консистории Православной Церкви в Польше протоиерей отец Александр Субботин. Православный Русский Царь-самодержец целовал руку каждому священнику; в этом сказывалось и его смирение, и его уважение к сану священнослужителя.

Государь молился и за своих врагов и прощал им обиды. Об этом имеются записи Пьера Жильяра: «13 апреля, Страстная Пятница. Вечером вся семья исповедуется. Суббота, 14 апреля. В 9 часов 30 м. утра обедня и Святое Причастие. Вечером, в 11 часов с половиной, все собираются в церкви к заутрене. Полковник Коровиченко, комендант охраны и личный друг Керенского, и три офицера охраны также присутствуют. Служба длится до 2-х часов, все направляются в библиотеку для обмена пасхальными поздравлениями. Император, по русскому обычаю, целует всех присутствующих, в том числе коменданта дворца и офицера охраны караула, который при нем остался. Эти два человека не могут совладать с волнением, которое в них вызывает этот чистосердечный поступок. Воскресенье, 15 апреля. Пасха. Мы с Алексеем Николаевичем первый раз выходим на террасу перед дворцом. Чудный весенний день. Вечером в 7 часов богослужение наверху, в апартаментах детей. Нас около 15 человек. Я замечаю, что Государь усердно крестится в то время, когда священник читает молитву с поминовением Временного правительства»[43].

В Бозе почивший благочестивый и всесторонне высокообразованный Блаженный митрополит Антоний (Храповицкий) — основатель Русской Церкви За границей — был одним из немногих современников Царя-мученика, хорошо его понимавших и отдававших ему должное. В своем Слове, сказанном им в Житомирском кафедральном соборе 21 октября 1905 года, через четыре дня после Манифеста 17 октября, установившего народное представительство и в области государственного управления России, владыка Антоний в следующих словах охарактеризовал Государя и тогдашнее моральное и политическое состояние русских людей: «Сегодня окончился одиннадцатый год царствования нашего монарха, и настает двенадцатый год с несколько изменившимися условиями, обозначенными в последнем Манифесте. Оглянитесь же, русские люди, на сей закончившийся первый период царствования нашего Государя, оглянитесь на себя, насколько вы за это время оправдали данную вами перед Крестом и Евангелием присягу, и ныне, когда густая тьма бессовестной лжи и разнузданного себялюбия обложила небосклон нашей жизни, воззрите мысленно на того, кому так мало вы подражаете в добродетели и кому столь неблагодарными оказались многие. Наш Государь вступил на отеческий престол в юном возрасте, но оказался мудр перед искушением власти. Большею частью цари и другие высокие начальники, достигая власти, стараются о том, чтобы сразу выдвинуть перед глазами всех свою личность в противовес личности предшественника, чтобы показать ожидаемые преимущества своего управления сравнительно с предшественником… Подобные приемы действий особенно свойственны государям молодым, как это было при первых царствованиях в народе библейском. Не так, совсем не так поступил наш, тогда еще юный Государь, сделавшись властителем величайшего в мире Царства. Он обещал следовать во всем примеру и указанию своего в Бозе почившего родителя и постоянно ссылался на его авторитет. Он сохранил при себе его советников и не только не старался о том, чтобы выдвигать самолюбие, свою личность, но, напротив, постоянно смирялся пред своим Отечеством, исповедывая свою сердечную привязанность к старинной Москве, и первый из Русских Императоров не усрамился распространять свои изображения в старинной одежде.

Смирение — это первая заповедь Евангелия, это первая ступень из десяти блаженств, через которые открывается нам Господень рай, — сколь редкая, сколь ценная эта добродетель в наш горделивый, изолгавшийся век. И если мы справедливо ценим ее так высоко среди простых смертных, то как она вожделенна в могущественнейшем Императоре. Учись же, русский народ, у своего Царя этой великой мудрости быть смиренным… Как же сохранить в себе дух смиренномудрия? Как сохранил его в себе наш Государь? Хранить такой дух может лишь тот, кто боится Бога, кто всем сердцем верит во Христа, кто благоговеет перед святыми угодниками. И сему учитесь у своего Царя, русские люди.

Наш Государь начал царствовать в сегодняшний день 21 октября, причастившись в храме Святых Таинств Тела и Крови Христовых. Вторично причастился он Божественных Таинств через три недели, в день своего бракосочетания. Сие необычно земным царям, которые, хотя и стараются всегда показать, что они не чужды веры, весьма опасаются прослыть слишком благочестивыми… Такая раздвоенность совершенно чужда нашему Монарху: Слава Божия являлась главным направляющим началом его деятельности. Ревнуя о прославлении святых угодников с тем же бескорыстным упованием, с каким относится к ним народное сердце, он с радостью разрешил открытие мощей святого Феодосия Черниговского в год своей Коронации[44], а затем приложил старания к тому, чтобы провозглашена была Церковью святость другого угодника Божия — преподобного Серафима Саровского. Но и на сем не успокоилось сердце Царево: оно повлекло его с Царицей-супругой и Царицей-матерью в далекую Саровскую пустынь и побудило его собственными руками поднять священный гроб Чудотворца и вместе со своим народом, собравшимся сюда в количестве трехсот тысяч, проливать слезы умиления, открывать свою совесть духовнику и причащаться Святых Таинств у одной Чаши с простолюдином[45].

Слышал ли ты что-либо подобное, о русский народ, за последнее столетие и более? Часто ли встречал такую силу веры среди людей знатных и богатых и укажешь ли мне во всей вселенной нечто подобное в жизни царей, именующих себя христианскими? Учись же у своего Царя вере, умилению и молитве. Искреннее благочестие остается не полным, если не украшается любовью и состраданием к ближним. И сию любовь наш Государь проявил в первые же месяцы по своем воцарении, когда, по примеру Всероссийского праведника отца Иоанна Кронштадтского, начал повсюду учреждать дома трудолюбия для бедных, ибо в этом нуждается городская беднота»[46].

В 1914 году, при прославлении праведного Симеона Верхотурского, протоиерей отец Иоанн Сторожев (совершивший 1/14 июля 1918 года последнюю обедницу и преподавший Царственным мученикам последнее в их жизни пастырское благословение), в следующих словах описал присутствовавшим благочестие Царя-мученика: «Какое, братие, великое, какое неизъяснимое утешение знать и видеть, что Державный вождь народа русского, коему вверены Богом судьбы Отечества нашего, в основу всего в своем Царстве полагает не иное что, как благочестие, самолично подавая пример глубокого, чисто древнерусского благочестия, любви к благолепию служб церковных, почитания святынь русских, заботы и усердия к прославлению памяти великих подвижников святой благоугодной жизни».

19 июня 1949 года в храме-памятнике, сооруженном в г. Брюсселе для увековечения памяти Царя-мученика Николая И, выдающийся святитель Русской Православной Церкви и ее Первоиерарх за рубежом — в Бозе почивший Блаженный митрополит Анастасий, инок аскетического образа жизни, молитвенник пламенный за русский народ, всесторонне образованный и обладавший большой эрудицией, в своем прекрасном по содержанию и по форме Слове в следующих словах описал евангельские добродетели убиенного Государя:

«Это был подлинно Царь Православный, в котором воплотились многие евангельские добродетели и прежде всего те, за которые ублажает Христос Спаситель своих последователей в Нагорной проповеди.

Во главе их поставлена нищета духовная, то есть смирение сердца, которым наш самодержавный Царь обладал в такой степени, как никто другой из венценосцев. Она возносит его на высоту и делает его достойным уже не земного, а вечного Царства Небесного. Родившись в день ветхозаветного страдальца Иова, Государь должен был испить чашу тяжких, горьких страданий. Они проходят через все его царствование и достигают высшего предела в конце его жизни.

Он плакал горькими незримыми слезами не столько о своей участи и несчастной судьбе своей семьи, сколько о непонимании его лучших благородных стремлений и особенно об ослеплении своего народа, отрекшегося от своего Царя, от своей истории и частью от самой своей веры.

Он не нашел уже утешения на земле, как некогда Иов, и за то обретает его сторицею в блаженном Царстве Христовом.

Кротость его смиренного сердца известна всем, и если кроткие наследят землю, то и он унаследует землю благих и посажен будет на престоле, который не поколеблется вовеки.

Его возвышенная душа никогда не переставала алкать и жаждать правды, за которую он положил душу свою, — и он насытится ею там, где правда будет царствовать вовеки.

Милосердие — сердце милующее, готовое обнять всех, — это лучшее украшение монархов, составляет самую сердцевину его души. Через эту добродетель он сам обретает помилование у Бога. Чистота сердца, которую он хранил до последнего издыхания, сделает его достойным открытыми очами взирать на славу Божию, а любовь и мир, какие он распространял вокруг себя, как духовный воздух, и к которым он призвал все народы тотчас же по вступлении на Царство, приобщают его к сонму истинных сынов Божиих наряду с прочими миротворцами.

Наконец, кто больше его претерпел незаслуженных поношений, гонений, унижений, клеветы и поруганий, постигших его только за то, что он хотел быть христианином не по имени только, но и в самой жизни показать себя исполнителем заповедей Христовых, положенных им в самое основание своего Царствования. Тернии клеветы и лживых обвинений сплетаются в скорбный венец вокруг его чела даже теперь, когда он отошел от этого мира и предстал на Суд Божий. Но чем больше суждено было ему пострадать за правду в этом мире, тем большая награда ожидает его в грядущей жизни. <…>.

Когда гнев Божий возгремел над Русскою землею и власть тьмы водворилась в ней, дыша неистовою злобой против всего, что пыталось стать на ее пути, тогда лучшие русские люди принесли себя в жертву во искупление Отечества. Господь потребовал прежде всего такой жертвы от Государя — как первого сына и Верховного вождя России, — и он безропотно принес ее вместе со всею своею семьею, которую справедливо можно назвать его „домашнею церковью“. Государь мужественно взошел на свою Голгофу и в кроткой покорности воле Божией вкусил мученическую смерть, оставив после себя в наследие ничем не омраченное монархическое начало, как драгоценный залог, полученный им от своих Царственных предков»[47].

Протопресвитер отец Михаил Польский в своей книге «Новые мученики Российские» пишет: «Государь был умучен от маловерного, неверного и отступнического общества русских людей, ставших чуждыми принципам Святой Руси, умучен, как хранитель этих принципов. Он умучен, как слуга Божий, ограниченный в своей воле и власти только законом Божиим, законом правды и любви, которым и служил до смерти. За верность своей присяге, клятвенному обещанию, данному при восшествии на престол. За веру в святость своего Миропомазания на Царство и в свою ответственность перед Богом. За благочестие и за свидетельство Христовой Истины своей жизнью, благодаря чему он стал чужд окружавшему его развращенному обществу. За правду русской жизни и культуры, дух которой в Православии»[48].

Только под влиянием горячих и непреклонных убеждений Царя- мученика его невеста-лютеранка согласилась приобщиться к Святому Православию. Только познав в глубинах души своего супруга источник пламенной веры и горячей любви к своему народу и под влиянием их, немецкая принцесса превращается в пламенную исповедницу Святого Православия, в ту любящую русский народ и преданную ему до самозабвения подлинно Русскую Царицу Александру Феодоровну, какой знали ее все близко стоявшие к ней люди и о чем так ярко свидетельствует ее неутомимая широкая благотворительная и милосердная деятельность на протяжении всей ее многострадальной жизни и письма из Тобольска, проникнутые горячей верой, покорностью воле Божией и всепрощающей любовью к русскому народу. Вот о чем пишет в них Царица-мученица: «Чем больше здесь страдания, тем ярче будет на том светлом берегу, где так много дорогих нас ждут (21 октября. 1917 г.).

Дух у всех семи бодр. Господь так близок, чувствуешь Его поддержку, удивляешься часто, что переносишь вещи и разлуки, которые раньше убили бы. Мирно на душе, хотя страдаешь сильно за Родину (9 декабря).

Не надо так мрачно смотреть — голову наверх — бодрее всем в глаза смотреть. Никогда надежду не терять — непоколебимо верить, что пройдет этот кошмар…

Какая я старая, но чувствую себя матерью этой страны и страдаю, как за своего ребенка, и люблю мою Родину, несмотря на все ужасы и согрешения. Ты знаешь, что нельзя вырвать из моего сердца и Россию тоже, несмотря на черную неблагодарность к Государю, которая разрывает мое сердце — но ведь это не вся страна. Болезнь, после которой она окрепнет. Господи, смилуйся и спаси Россию (10 декабря).

Ведь очень согрешили мы все, что так Отец Небесный наказывает своих детей. Но я твердо, непоколебимо верю, что Он все спасет, Он один это может. Странность в русском характере — человек скоро делается гадким, плохим, жестоким, безрассудным, но и одинаково быстро он может стать другим; это называется бесхарактерность (9 января 1918 г.).

…Но что время? Ничего, жизнь — суета, все готовимся в Царство Небесное. Тогда ничего страшного нет. Все можно у человека отнять, но душу никто не может, хотя диавол человека стережет на каждом шагу, хитрый он, но мы должны крепко бороться против него: он лучше нас знает наши слабости и пользуется этим. Но наше дело — быть на страже, не спать, а воевать. Вся жизнь — борьба, а то не было бы подвига и награды. Ведь все испытания, Им посланные, попущение — все к лучшему; везде видишь Его руку. Делают люди тебе зло. А ты принимай без ропота: Он и пошлет Ангела-хранителя, утешителя Своего. Никогда мы не одни, Он — Вездесущий, Всезнающий, Сама любовь. Как Ему не верить (2/15 марта 1918 г.).

Отбросим старого Адама, облечемся в ризу света, отряхнем мирскую пыль и приготовимся к встрече Небесного Жениха. Он вечно страдает за нас и с нами и через нас: как Он и нам подает руку помощи, то и мы поделим с Ним, перенося без ропота все страдания, Богом нам ниспосланные. Зачем нам не страдать, раз Он, Невинный, Безгрешный, вольно страдал. Искупаем мы все наши столетние грехи, отмываем в крови пятна, загрязнившие наши души (13/26 марта).

Когда совсем затоптаны ногами, тогда Он Родину подымет. Не знаю как, но горячо этому верю. И будем непрестанно за Родину молиться. Господь Иисус Христос, помилуй меня, грешную, и спаси Россию (19 марта).

Атмосфера электрическая кругом, чувствуется гроза, но Господь милостив и охранит от всякого зла.

Хотя гроза приближается, на душе мирно — все по воле Божией. Он все к лучшему делает. Только на Него уповать. Слава Ему, что маленькому (Наследнику. — Н.О.) легче (8/21 апреля 1918 г.)»[49].

Святая Русь, во всей ее духовной силе и красоте, выявляется в замечательных строках той, которая подвергалась такой клевете и поношению, даже некоторыми членами Императорского Дома, пренебрегшими нарочитой присягой, ими даваемой. «Пламенной верой, силой древнего христианства, величием благороднейшей души преисполнены письма узницы революционеров, Царицы Александры Феодоровны», — пишет Н.Д. Тальберг в своей книге «Святая Русь».

Генерал М.К. Дитерихс рассказывает[50], как после занятия Екатеринбурга белыми войсками в каретнике во дворе дома Ипатьева был обнаружен перерытый убийцами сундук с книгами Царской семьи. В одной из английских книг, принадлежавших Великой княжне Ольге Николаевне, было обнаружено записанное рукой Царицы-мученицы следующее стихотворение, которое, по предположению генерала Дитерихса, было сочинено тоже ею[51]:

Молитва
Пошли нам, Господи, терпенья
В годину буйных, мрачных дней
Сносить народное гоненье
И пытки наших палачей.
Дай крепость нам, о Боже Правый,
Злодейства ближнего прощать
И крест тяжелый и кровавый
С Твоею кротостью встречать.
И в дни мятежного волненья,
Когда ограбят нас враги,
Терпеть позор и униженья,
Христос Спаситель, помоги.
Владыка мира, Бог вселенной,
Благослови молитвой нас
И дай покой душе смиренной
В невыносимый, страшный час.
И у преддверия могилы
Вдохни в уста Твоих рабов —
Нечеловеческие силы
Молиться кротко за врагов.

О доброте души и человеколюбии Царя-мученика имеется много свидетельств, и перечислить их все невозможно. Но некоторые из них нельзя не привести. В своей книге «Отечественная быль» Н.Д. Тальберг передает в следующих словах рассказанное ему генералом П.П. Орловым: «Будучи, как флигель-адъютант, на дежурстве во дворце в Царском Селе или в Петергофе (точно не помню), он в поздний час вынужден был принять молодую женщину, упорно настаивавшую на свидании с ним. Волнуясь, сквозь слезы она сообщила ему, что через несколько часов предстоит казнь ее жениха, которого судил военный суд вместе с несколькими революционерами. По ее словам, молодой человек только случайно оказался связанным с группой террористов и ни в чем не виноват. Она умоляла испросить у Государя повеление о приостановке его казни. Орлов знал, что Государь удалился уже в спальню и, возможно, спит. Все же искренность ее горячей мольбы побудила Орлова постараться исполнить ее просьбу. Спрошенный им камердинер ответил, что Государь ложится спать. Орлов просил осведомить Царя о необходимости сделать ему доклад по неотложному делу. Через короткое время Государь вышел в домашнем костюме и спросил: „Что случилось, Орлов?“ Выслушав доклад, он поблагодарил Орлова, не побоявшегося побеспокоить его по такому важному делу, и приказал передать немедленно по телефону коменданту Петропавловской крепости Высочайшее повеление о приостановке казни молодого человека. На следующий день Государь отдал распоряжение выяснить обстоятельно степень виновности последнего. Обнаружена была в отношении его судебная ошибка. Он был освобожден, и через год Орлов случайно встретил в Крыму счастливую супружескую пару». Этот эпизод тоже передает в своей книге «Николай и Александра»[52] американский писатель Роберт К. Месси, добавляя к рассказанному Н.Д. Тальбертом подробности о том, что молодая женщина, узнав об исполнении ее просьбы Государем, в порыве благодарности и радости сказала, что она всю свою жизнь будет ежедневно молиться за него. На другой день утром Орлов рассказал об этом Государю, который, выслушав Орлова, сказал ему: «Я Вам очень благодарен, Орлов, так как своим вчерашним докладом Вы сделали счастливыми двух людей: ее и меня»[53].

В октябре 1915 года Государь в сопровождении Наследника начал объезд фронта. В следующих словах П. Жильяр, неизменно сопровождавший своего ученика, описывает свои переживания и виденное на одном из участков этого фронта. «24 октября, — пишет Жильяр, — мы отправились на фронт. На следующий день мы прибыли в Бердичев, где к нашему поезду присоединился командующий войсками Юго-Западного фронта генерал-адъютант Н.И. Иванов. Через несколько часов мы прибыли в Ровно, где находился Штаб генерал-адъютанта Брусилова. Мы тотчас же сели в автомобили, так как нам нужно было сделать более 20 километров. Эскадрилья аэропланов сопровождала нас до места смотра. Государь и Наследник обошли фронт всех частей. После этого Государь вызвал из строя офицеров и солдат, представленных к знакам отличия святого Георгия, и собственноручно приколол им таковые. Когда смотр и награждение окончились, наступила ночь. Узнав на обратном пути от генерала Иванова, что недалеко от этого места находился перевязочный пункт, Государь тотчас же решил его навестить. Мы направились в густой лес и вскоре заметили маленькую постройку, слабо освещенную факелами. Государь в сопровождении Наследника вошел в дом, обошел каждого раненого и с присущей ему добротой вступал в разговор, не минуя никого. Его неожиданный приезд в столь поздний час в непосредственную близость к фронту вызвал удивление, которое отражалось на лицах солдат. Один из солдат, который только что пришел в себя после перевязки, своей единственной рукой начал ощупывать одежду Царя, чтобы убедиться, что возле него действительно находился Царь, а не призрак»[54].

В своей книге «Светлой памяти Императора великомученика Николая II» (Париж, 1933)[55] флигель-адъютант В.В. Свечин, со времени еще совместной службы с Государем в Лейб-гвардии Преображенском полку хорошо и близко его знавший, описывает посещение Царем-мучеником лазаретов в Москве, куда Государь прибыл по дороге в Петроград, после посещения Кавказского фронта, где он приветствовал доблестные войска, только что одержавшие блестящую победу над турками при Саракамыше[56]. Сопровождавший Государя при его посещениях лазаретов В.В. Свечин сообщает: «Сопровождая, таким образом, Его Величество в его поездках по лазаретам, я имел неоднократно случай наблюдать, какое глубокое впечатление производил на него вид тяжелораненых, ампутированных, ослепших и изуродованных, еще так недавно вполне здоровых людей, принесенных в жертву Молоху войны, столь всегда противной сердцу Государя. Впечатление это бывало настолько сильно, что, несмотря на присущие Государю выдержку и самообладание, он иногда был не в силах скрыть своего душевного волнения.

И надо было видеть его глаза, когда, переходя от койки к койке, он склонялся над несчастными страдальцами и заботливо расспрашивал о их ранениях и сражениях, где они были ранены, интересовался, какой они части, какой губернии, есть ли семья и т. д.

Я, который знал его глаза и столько лет уже ими постоянно любовался и, казалось, вполне их изучил, я всякий раз в лазаретах поражался их новой скорбной красотой.

Не могу выразить словами, сколько было в них сострадания и любви к ближнему.

Всегда прекрасные, но обыкновенно не легко проницаемые, они были в это жестокое время истинным отражением его благочестивой христианской души, и в них нетрудно было разглядеть, какие сокровенные струны затронула навязанная ему ужасная война и понять, какой искренней и великой печалью звучали эти невидимые струны…

В день своего отбытия в Петроград Государь Император повелел мне остаться еще несколько дней в Москве, дабы объехать неосмотренные лазареты и в первую голову побывать в том, который Его Величество посетил перед самым отъездом.

— Мне пришлось сейчас торопиться, — сказал Государь, — и я опасаюсь как бы кого не обидел, обойдя тяжелораненых и наградив случайно менее достойных… Поезжайте и проверьте и если такие случаи обнаружите, то исправьте мой грех и обласкайте от моего имени обойденных.

Эти простые слова Русского Императора, запечатлевшиеся в моем сердце, — как решительно рассеивают они возведенную врагами и недоброжелателями на него клевету о присущем ему будто бы бессердечье и безразличном отношении к участи и страданиям своих подданных!»

Далее флигель-адъютант В.В. Свечин рассказывает, как он обнаружил одного такого «обойденного» Государем солдата.

«Подойдя к контуженному, — рассказывает В.В. Свечин, — я увидел одно из тех хороших, открытых, привлекательных простонародных лиц, которые особенно часто встречаются среди жителей Полтавской, Черниговской и других малороссийских губерний, всегда дававших прекрасных солдат.

Он был бледен, как полотно его рубашки, и худ до чрезвычайности; впавшие глаза казались погасшими, губы были совершенно белы.

Несчастный был контужен в спинной хребет и страдал невероятно. По мнению врача, на выздоровление он имел очень мало шансов…»

Фамилия этого солдата была Сиволенко. Далее В.В. Свечин повествует о том, как он наградил Сиволенко и какой между ними произошел по этому поводу разговор:

«Глубоко растроганный таким невероятным смирением, я приколол к его рубахе Георгиевскую медаль и сказал, что передаю ему, от имени Государя Императора, особо сердечное спасибо за службу и за тот геройский дух, который он сохранил среди страданий.

— Покорнейше благодарю, Ваше Высокоблагородие, — начал он, но засим, видимо от волнения и под влиянием сильных болей, забывая обычные уставные формулы, он продолжал, пересыпая русскую речь малороссийскими словами, просто, душевно, — премного благодарны Государю Императору за их милость… Нам тут хорошо — уход, что за господами… А они, Государь-то, и так нас наградили, що нас грешных посетили… Ваше Высокоблагородие, — продолжал он, все более и более волнуясь, — у Государя такие глаза, що в жисть не бачил — до смерти не забуду. Люди говорили, що ему до нас дила нет… Теперь я знаю: то злодеи, хуже немца — все брешут… Уж мене теперь сего не скажут… Коли Бог даст, выдужаю — убью всякого, хто скажет що такое подобное… Я видел его глаза и знаю теперь правду. В них слезы были, вот те Христос, сам видел. Сказать — не поверят: Царь, Император Рассийский, да плаче… Смотрел на нас, искалеченных, и плакал… Знать, жалел. Видно, правду в полку учили, когда сказывали, що мы для него, як дити. Как есть отец по детям и плаче… Ваше Высокоблагородие, помирать буду, не забуду его глаз…»

Вернувшись в Петроград, В.В. Свечин сделал доклад Государю, но, зная о скромности Государя, о его нелюбви обнаруживать свои душевные переживания, Свечин о сказанном Сиволенко о глазах Государя и виденным им его слезах умолчал.

«По повелению Государя престарелым родителям героя-страдальца было послано в деревню денежное пособие. Кроме того, начальнику Московского Военного Округа было указано периодически сообщать о состоянии его здоровья Военно-Походной Канцелярии, для доклада Его Величеству».

Два с небольшим месяца спустя, на одном из моих дежурств, Государь, как только меня увидел, сказал:

«Вчера я получил известие о смерти Сиволенко. Командующий войсками доносит, что он последнее время безумно страдал.

При таких условиях, это, конечно, к лучшему, но мне очень жаль, что я его не увижу… Я надеялся, что он поправится, и хотел обеспечить ему тихую и спокойную жизнь».

В.И. Мамантов, очень долго бывший главноуправляющим Канцелярией по принятию прошений на Высочайшее Имя приносимых и по роду своей службы бывший очень близко к Государю, характеризует Государя следующими словами: «С врожденным и сильно развитым чувством справедливости, — пишет в своих воспоминаниях Мамантов, — добрый, слишком, к сожалению, добрый, гуманный, он с величайшей готовностью шел навстречу предлагавшимся ему Канцелярией мерам восстановления попранных прав и смягчению суровых велений закона, когда изъятие из него не нарушало ничьих интересов и вызывалось требованиями высшей справедливости. Я не говорю уже об оказании им широкой помощи впавшим в нужду — доброта его в таких случаях не имела предела, — и только недостаток средств заставлял его с сожалением отказывать»[57].

Царь-мученик был подлинно Православным Царем — борцом за христианские идеалы, подвижником в своем Царском служении российскому народу. Правление Россией было у него неотъемлемо от его религиозного убеждения, как помазанника Божьего.

В этой своей религиозной убежденности черпал он силы для управления бурлившей страной, продолжавшегося более 22 лет.

Несмотря на самые мрачные предзнаменования и предчувствия, он никогда не терял своего христианского оптимизма. Подлинно христианское смирение было отличительной чертой его праведной души; он никогда не предавался унынию, какие бы скорби и печали ни встречались на его жизненном пути.

Свой жизненный путь он прошел ровной и твердой поступью — с именем Божьим на устах и с образом Христа в своем сердце.

Часть третья
Государь-правитель

«Не самодержавие я защищаю, а Россию».

Император Николай II

21 октября 1894 года, на пятидесятом году жизни, в Бозе почил великан-Царь Миротворец Александр III, подточенный неожиданно подкравшейся болезнью.

Под этой датой Царь-мученик Николай II сделал в своем дневнике следующую краткую запись: «Государь умер. Боже, что будет с Россией!» Это был вопль Царской души к Богу. Об этом сокровенном вопле Царя мир узнал случайно от его и России врагов, похитивших и опубликовавших Царский дневник, писанный не для огласки[58].

Этот вопль наглядно указывает на то, что центром устремленного на Добро духовного взгляда Царя была Россия, у которой — он это хорошо знал — нет друзей извне и есть много врагов внутри.

В этом вопле звучало осознанное им понимание того тяжкого бремени, ложившегося на его плечи, каким являлось управление разнородной по своему составу, идейно разъединенной, бурлившей, огромной страной, в которой никогда не заходило солнце. В его сознании глубоко были внедрены все затруднения и проблемы политического, экономического и хозяйственного характера, которые он унаследовал вместе со своим Царством. Он хорошо понимал, что все это и те нестроения, которые начались за 100 лет до него, отныне придется разрешать ему — только ему одному…

И в этом его вопле звучал вопрос: «Справлюсь ли я?»

Этот самый вопрос он, умудренный 22-летним правлением Россией, задал представителям Временного правительства — монархистам Гучкову и Шульгину, когда они требовали от него, плененного собственным генерал-адъютантом Рузским в Пскове, отречения от престола: «Справитесь ли Вы?» И эти бессовестные, преступные политические слюнтяи, не имевшие ни его знаний, ни опыта, не задумываясь, ответили: «Справимся!» Как они справились, об этом знаем мы — русские, знает весь мир и непреложно свидетельствует история.

Но в этом вопле Царя перед вступлением на трон звучала, и звучала громче всего, его покорность воле Божией. В ней представлялся акт величайшей, по учению Христианской Церкви, жертвы любви акт величайшего послушания — изъявление готовности ради искупления грехов русского народа принять на себя страдания.

Вслед затем прозвучали слова Манифеста о вступлении на престол: «Божией Милостью, Мы, Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский…», и началось самое гуманное, самое благодатное, полное реформ и жертвенного служения российскому народу царствование Царя- мученика Николая II Александровича, продолжавшееся 22 года, 4 месяца и 13 дней, приведшее Россию на небывалую до того высоту ее экономического и хозяйственного развития, благополучия, благоденствия и неповторимой подлинной свободы российского народа.

В основу своего правления Царем-мучеником было положено сохранение принципов государственного строя, укрепление Церкви; дарование благоразумных, основанных на христианской морали свобод; выполнение исторических задач, стоявших перед российским народом; сохранение великодержавного авторитета Империи; повышение общего благосостояния населения путем широких хозяйственных и экономических преобразований; освоения просторов Российской Империи; повышение уровня образования и патриотического воспитания юношества и ведение миролюбивой внешней политики.

28 января 1897 года по Высочайшему повелению была произведена первая общая всероссийская перепись населения, давшая подробную картину состояния России. По данным этой переписи, население Империи достигло цифры в 128 миллионов 239 тысяч. Общая площадь огромной Империи, растянувшейся на двух материках (1/2 Европы и 1/3 Азии), — от Балтийского моря до Тихого океана с запада на восток и от Северного Ледовитого океана до границ Турции, Индии и Китая — с севера на юг, была равна 1/6 части всего земного шара и составляла 19179000 кв. верст, или около 8320000 кв. миль. В административном порядке она была разделена на 97 губерний и областей, разделенных, в свою очередь, на 816 уездов.

Гениальный русский ученый Димитрий Иванович Менделеев, бывший не только химиком, но и экономистом, и государственным деятелем, в своем замечательном труде «К познанию России», изданном незадолго до его смерти, в 1906 году, дает подробную картину российского благополучия. Основываясь на статистических данных Всероссийской переписи 1897 года и на данных Статистического комитета, приведенных им в своем отчете «Движение населения Европейской России в 1897 г.», опубликованном в 1900 году, Менделеев подчеркивает, что в 1897 году «рождаемость составляет 4,95 %, смертность — 3,14 %, а естественный прирост населения — 1,81 %».

«Считаю очень не излишним, — пишет Менделеев, — обратить внимание на то, что такого естественного прироста, какой найден для 1897 года в Европейской России (1,81 %), ни для одной страны до сих пор неизвестно». Сравнивая статистические данные России с данными Соединенных Штатов и Аргентины, Менделеев указывает, что прирост населения этих стран больше потому, что он состоит из естественного прироста, увеличенного иммиграцией населения из других стран. Одновременно он указывает на самую благополучную в этом отношении страну — Германию, где годовой прирост населения составляет 1,5 %. Далее он приводит статистику Ирландии, где происходит явная убыль населения. «Согласно статистическим данным для Ирландии, — пишет Менделеев, — в Ирландии в 1871 г. жило 5,4 млн., в 1886 г. — 5,2 млн., в 1896 г. — 4,7 млн., в 1901 г. — только 4,46 миллиона».

В добавление к сведениям профессора Менделеева считаю нужным указать, что, по статистическим данным Ирландии за 1966 год, численность населения ее выражалась цифрой в 2880752 человека. Убитый президент Соединенных Штатов Джон Кеннеди, ирландец по отцу, во время посещения им городка, откуда происходил его отец, в произнесенной им там, обращенной к компатриотам своего отца речи, сказал, между прочим, следующее: «В настоящее время в Соединенных Штатах живет больше ирландцев, нежели в самой Ирландии». Ни для кого не секрет, что бегство ирландцев за границу происходит благодаря тому давлению со стороны демократического английского правительства, при котором экономическое, политическое и религиозное существование ирландцев сделалось для них совершенно невозможным.

Далее Менделеев указывает в своей книге, что существуют страны, в которых население постепенно вымирает. Такой страной после Великой революции, развращенная ее революционной философией и падением нравственности, стала Франция, население которой перед Первой мировой войной систематически уменьшалось. И после Первой мировой войны, несмотря на присоединение к ней Эльзас-Лотарингии, тенденция к вымиранию у французов продолжалась; так, в 1935 году, согласно статистическим данным, смертность во Франции превысила рождаемость на 26476 человек.

Знала ли обо всем этом увлеченная западными идеями русская интеллигенция? Знают ли об этом русские интеллигенты из числа хулителей Царя и Царской России, очутившиеся после революции на положении беженцев за границей?

В упомянутом своем труде Менделеев вычисляет, что если из «предосторожности взять для прироста населения России 1,5 % вместо 1,81 %, то в 1950 году оно будет составлять 282,7 млн.».

Общая численность населения России, по статистическим данным за 1914 год, составляла 182,5 млн.

По советской статистике, общая численность населения Советского Союза составляла в 1967 году цифру в 235 миллионов, тогда как, по вычислениям Менделеева, она должна была бы достигнуть цифры в 360 миллионов как минимум. Вот этот «дефицит» в населении России, равный 125 миллионам людей, представляет собой тот подлинный итог, во что обошлась российскому народу революция и «достижения» советской власти. По советской статистике, прирост населения за 1967 год составляет 1,11. Есть над чем задуматься каждому!

Разбирая данные статистики 1897 года, Менделеев сообщает, что в 49-й ее статье «перечислены лица, не заявившие о способах, которыми они живут; или заключенные за свои проступки, или занятые неопределенными и сомнительными видами промысла, например проституцией. Общее число таких лиц, равное 851 000, все же в России сравнительно невелико по отношению к тому, что известно для других стран. А тут-то и содержится истинный пролетариат или настоящее бедствие человечества». В добавление к вышеизложенному нельзя не обратить внимания русских людей, какой категорией граждан была представлена диктатура пролетариата.

«В России ежегодно, — сообщает Менделеев, — прибывает 2000000 жителей, то есть в каждую минуту дня и ночи общее число рождающихся в России превышает число умирающих на 4 человека».

В дальнейшем великий русский ученый и патриот обращает внимание российской общественности на рост населения, которое к 2000 году должно достигнуть 600 000 000 душ.

Исходя из этого, Менделеев приходит к выводу, что для обеспечения и увеличения благополучия населения необходимо увеличить рост отечественной промышленности, заняться землеустроением, поднять производительность сельского хозяйства и труда вообще. На основании же результатов переписи и данных о движении населения он приходит к твердому выводу о том, что вопрос этот Императорским правительством правильно понимается и трактуется, о чем свидетельствует более быстрый рост городского населения за счет сельского и рост крестьянского землевладения.

Касаясь нашей промышленности, Менделеев указывает на то, что наша бумагопрядильная промышленность завоевала вне всякой конкуренции все рынки Азии. Он указывает на то, что экспорт прекрасных по качеству и очень дешевых бумагопрядильных изделий, как ситцы, кумач, сатинет, «чертова кожа» и т. д., совершенно вытеснили такие же товары английской промышленности в Китае и других азиатских странах, включая Индию, бывшую тогда английской колонией.

Экспорт за границу сахара, табака, папирос, водочных изделий, икры, рыбных и других консервов достигает внушительных размеров.

«Всякий русский, ездивший за границу, — пишет Менделеев, — знает, что в России конфетные изделия всякого рода, начиная от простых карамелей и варенья до конфет высшего сорта, не только лучше, чем где бы то ни было, но и дешевле».

Со своей стороны я не могу не указать и уверен, что каждый, живший в Императорской России, это подтвердит, что таких лимонадов, какие там выделывались, по своему качеству и вкусу нигде за границей не было и нет и сейчас; особенно в этом отношении выделялись московские: «Фруктовые воды» Ланина и «Ситро» и «Клюквенный» Калинки- на. Наши консервы Прохорова, выделывавшие малороссийский борщ, судака в майонезе, жареных куропаток и тетеревов, сладкий горошек и т. д., и т. д., фруктовые консервы, особенно фабрики Магомета Омар-Оглы в Темир-Хан-Шуре, наши рыбные консервы: шпроты, кильки, бычки, скумбрия, наши балыки, сиги, семга были и, хоть в прошлом, до сих пор остались вне конкуренции, так же как разные виды икры, папирос, табака и водки.

Статистика за 20 лет царствования Царя-мученика дает следующие сведения:


Развитие промышленности в России шло гигантскими шагами — в 1914 году насчитывалось около 14 000 крупных фабрик и заводов, на которых работало уже около 2500000 рабочих, производивших товаров общей стоимостью около 5 миллиардов золотых рублей.

Согласно статистическим данным, в 1914 году в России имелось 150000 промышленных и 900000 торговых предприятий с оборотом в 27 000000000 золотых рублей в год. Кроме того, была развита кустарная промышленность, в которой принимало участие несколько миллионов главным образом малоземельных крестьян, занимавшихся этим промыслом (большей частью в Северной России), как подспорьем к сельскому хозяйству. Кустари выделывали ножи, ножницы, обувь, валенки, гончарные изделия, мебель, игрушки и много художественных изделий из слоновой кости, серебра, дерева, эмали и посуду. В Москве имелся большой музей кустарного искусства, где можно было приобрести любые кустарные изделия. Владимирская губерния славилась иконописью, Кавказ — оружием и всякими украшениями, Бухара, Хива и Туркестан — коврами, Великороссия и Малороссия — вышивками, Белоруссия — сукнами и тончайшим полотном, Ярославская губерния — валенками и полушубками, Архангельская губерния и север России — пимами и дохами[59], и т. д.

В России устраивалось ежегодно 30 000 ярмарок, из которых наиболее славились международные ярмарки в Нижнем Новгороде.

Царь-мученик был разумным русским патриотом и всячески покровительствовал отечественной культуре, промышленности, сельскому хозяйству, росту государственных и частных финансов.

Любовь Царя-мученика к простому народу не была абстрактной: он стремился систематически к улучшению его быта и благополучия; целый ряд законодательств и реформ, проведенных на их основании, свидетельствует об этом. Особенно ярко это сказалось в его реформах, касавшихся землеустроения крестьян. Стремление Царя-мученика к улучшению быта крестьян, можно сказать, было врожденным и по мере понимания им глубже государственных задач России возрастало. Он хорошо понимал то, что не понимали теоретики социализма, выставившие демагогический лозунг «Вся земля — крестьянам». Царь-Мученик ясно сознавал, что раздел всей земли поровну был утопичен и неминуемо привел бы сельскохозяйственную продукцию страны в катастрофическое состояние в ближайшие же десятилетия. Говорить о разделе сельскохозяйственных угодий могли лишь безграмотные люди и безответственные демагоги. В 1914 году на всей площади России в 19179 000 кв. верст, что равнялось 1997799714 десятинам, проживало 182,5 миллиона жителей. Если разделить поровну всю площадь России, то в среднем выходило бы 10,95 десятины на одну душу. Но в общее число этих десятин входили площади, занятые населенными пунктами, железными и другими дорогами, озерами, реками, болотами, горами и огромнейшими пространствами солончаков, пустынь, тундр и лесов. Государь хорошо сознавал, что это были «бессмысленные мечтания»[60] и что нужны были коренные реформы для улучшения продукции сельского хозяйства как в частновладельческом понимании, так и в общегосударственном масштабе. Для этого прежде всего требовалось уничтожение общинного владения и чересполосицы. Убежденность Государя о необходимости проведения такой реформы разделяли величайшие умы России: профессор Менделеев, генерал-адъютант Н.Н. Обручев, профессор Н.Х. Бунге, профессор Д.И. Пестржецкий, министры Димитрий Сергеевич Сипягин и Петр Аркадьевич Столыпин, начавший проводить эту реформу в жизнь.

Интересно отметить, что по этому поводу пишет в своих мемуарах С.Ю. Витте. Упоминая о мнении по этому вопросу, существовавшем у генерал-адъютанта Н.Н. Обручева, Витте сообщает: «Упомянув о Н.Н. Обручеве, не могу не сказать, что он систематически проповедовал обратить внимание на крестьянство. Многократно об этом докладывал Государю». Говоря о себе, он пишет: «Должен сказать, что, с одной стороны, я еще не вполне изучил крестьянский вопрос относительно преимуществ того или другого способа крестьянского владения землей, не установил себе окончательного воззрения». И далее: «Таким образом, я не высказался ни за общину, ни за личное владение, а находил, что было бы благоразумнее, пока не будет выяснен и разобран крестьянский вопрос во всей его совокупности, действие статьи о выделении приостановить»[61]. Как мы видим, землеустроительные реформы были задержаны не без влиятельного участия в этом Витте, которому это не помешало впоследствии — в конце своих воспоминаний — упрекать Государя и правительство в запоздалом проведении этих реформ. Такого рода казуистика очень характерна для Витте и неоднократно повторяется в его книге «Воспоминания». В тот день, когда этот вопрос разбирался в специальном заседании Государственного Совета, Витте имел по этому вопросу долгую беседу с Царем-мучеником, тогда еще Наследником Престола, которая произошла во время поездки Наследника Цесаревича, совместно с Витте, из Гатчины в С.-Петербург для присутствия на заседании Государственного Совета. «Как подал свой голос Цесаревич, — пишет Витте, — я не знаю. Но едучи с Цесаревичем, я имел случай говорить с ним довольно долго о крестьянском вопросе, я тогда заметил, что Его Высочество, со свойственной ему сердечностью и благожелательностью, относился в высокой степени милостиво к крестьянским интересам и считал их первенствующими». Все реформы царствования Императора Николая II полностью подтвердили тогдашнее мнение Витте, хотя в своих воспоминаниях он свое мнение меняет чаще, чем перчатки.

Едва ли стоит упоминать о том, что в результате совершенной революции все имения помещиков не только не были разделены среди крестьян, но были в том же виде и в той же площади переименованы в советские хозяйства — «совхозы», в то время как крестьяне потеряли свою собственность, как частновладельческую, так и общинную.

Не то было при Императорском правительстве, произведшем по инициативе Царя-мученика целый ряд реформ, направленных на улучшение быта крестьян. Русский выдающийся ученый-специалист по сельскому хозяйству Д.И. Пестржецкий в своей книге «Около земли» (Берлин, 1922) сообщает, что в 1905 году было произведено поземельное обследование-перепись. «С 1906 года, — пишет профессор Пестржецкий, — обеспечение малоземельных и безземельных крестьян составило предмет особой заботливости правительства. Таким крестьянам выдавались из Крестьянского банка ссуды в 100 % оценки. При переселении земли они пользовались особыми преимуществами. Поземельная землеустроительная комиссия и Переселенческое управление выдавали таким крестьянам ссуды и пособия на обзаведение хозяйством, возведение построек, покупку живого и мертвого инвентаря». Перевоз переселенцев производился за счет казны. «С 1906 года, — сообщает Пестржецкий, — началось усиленное переселение крестьян в Сибирь. Переселявшиеся дворы продавали обычно свои хозяйства односельчанам. С начала 1906 года до начала Мировой войны переселилось из Европейской России в Сибирь 3460169 душ мужского пола».

Этим переселенцам, сообщает профессор Пестржецкий, «отводилось даром по 15 десятин на душу казенной или кабинетской земли[62], то есть в общей сложности было отведено 51902 503 десятины удобной земли, не считая земель неудобных и долевого значения».

По указам 1906 года, все не засаженные лесом казенные и удельные земли[63] Европейской России были переданы крестьянам. Кабинетские и удельные земли, оставшиеся к 1 января 1917 года, составляли исключительно лесную площадь и ничтожное количество высших культур. За время с 1906 года по 1917 год, по вычислениям Пестржецкого, только в Европейской России крестьянам было распродано 6000000 десятин казенной земли и 1868224 десятины удельной земли. Землю же эту приобрели исключительно малоземельные крестьяне. Кроме того, при посредстве Крестьянского банка ими было приобретено в рассрочку на 50 лет из 2 % годовых около 15 миллионов десятин дворянской, купеческой и мещанской земли и без участия Крестьянского банка — около 25 миллионов десятин. «На 1 января 1917 года, — сообщает проф. Пестржецкий, — по исчислениям, произведенным мною с А.Н. Тройницким, на основании данных Министерства земледелия, Крестьянского банка и „Движения земельной собственности по данным Старших нотариусов“, количество крестьянской земли только в Европейской России превысило 188 миллионов десятин против 42,5 миллиона дворянских земель, половину которых составляли леса».

В Азиатской России под переселение крестьян отводились земли, исключительно пригодные для сельского хозяйства и в полосе, климат которой был наиболее мягкий и здоровый. Так указом от 16 сентября 1906 года Царь-мученик приказал передать Переселенческому управлению для устройства малоземельных и безземельных крестьян Европейской России все удобные для сельского хозяйства земли Алтайского округа, в том числе 25 миллионов десятин, принадлежащих лично Царю-мученику.

Россия к 1917 году была совершенно крестьянской страной в большей степени, чем какая-либо из европейских стран. Накануне революции крестьянам принадлежала вся пахотная площадь земли в Азиатской России и 80 % ее в Европейской России.

9 ноября 1906 года Царем-мучеником был издан закон о свободном выходе крестьян из общин и об установлении личной крестьянской собственности на землю — личной, а не семейной. По этому закону крестьяне могли выходить на хутора, дробление которых в будущем запрещалось. Для проведения этой реформы никаких насильственных мер не предпринималось — проведение ее обусловливалось постановлением, то есть согласием всей общины. Непонимание крестьянами выгоды этого закона сильно тормозило дело землеустроения. Над проведением землеустроительной реформы работало 5000 казенных землемеров. К 1914 году было подготовлено к выходу на хутора 2 862 000 крестьянских дворов с 25 728000 десятин земли, вышло 2040000 дворов с общей площадью около 18000000 десятин. Обследование хуторских хозяйств, произведенное в 1911 году, выяснило, что урожайность у хуторян по сравнению с общинниками в среднем увеличилась на 16 %, но, что особенно важно, посевная площадь их владений увеличилась на 60 %.

Улучшение сельского хозяйства, иначе говоря, улучшение быта и экономического благосостояния 75 % всего населения России было постоянной заботой Царя-мученика. Одновременно с реформами по землеустроению очень много было сделано для улучшения сельского хозяйства и для поднятия сельскохозяйственной продукции. Количество начальных, средних и высших сельскохозяйственных учебных заведений быстро росло. Была создана прекрасная сельскохозяйственная пресса, среди которой особенно выделялись еженедельники: «Прогрессивное садоводство и огородничество», «Сельский хозяин» и «Хуторянин» (ежемесячник), имевшие большой тираж и дававшие подписчикам в виде приложений к ним множество книг по самым разнообразным отраслям сельского хозяйства.

Русская сельскохозяйственная литература была очень обширной, очень ценной по своему содержанию и прекрасно изданной. Такие труды, как «Книга о лошади» князя Урусова, «Огородничество» агронома Шредера и целый ряд книг агронома Кичунова, не имели себе равных во всем мире. В России было выведено много сортов плодовых деревьев, овощей, ягод и злаков. На этом поприще особенно много достиг известный русский ученый Мичурин. Туркестанские и кавказские персики, виноград, абрикосы, груши и сливы были лучшими в мире. Черноморский чернослив вытеснил в последние годы перед революцией знаменитый французский чернослив. Росло виноделие; русские крымские и кавказские вина, донское шампанское, удельное «Абрау-Дюрсо» если не превосходило, то и не уступало по своему качеству французскому. Выводились новые породы скота и лошадей. Среди последних особенно выделялись по своим превосходным качествам: рысаки Хреновского государственного завода и завода графа Орлова, текинская — замечательно красивая и ценная порода лошади, исключительно выносливая сибирская, незаменимая в горах кабардинская, воронежские тяжеловозы «битюги» и прекрасная донская горбоносая кавалерийская лошадь, дававшая самый большой контингент строевых лошадей для службы в армии.

Императорским правительством по всей стране была создана сеть агрономических, ветеринарных и сельскохозяйственных испытательных пунктов. Устраивались сельскохозяйственные выставки. На выставке в Киеве в 1912 году отделом коврового цветоводства были созданы две ковровые клумбы из низкорослых растений и цветов, представлявшие художественно воспроизведенные портреты Императора Александра I и Льва Толстого.

По обследованиям профессора Д.И. Менделеева, климат России из всех стран Европы был наименее благоприятным для сельского хозяйства. Особенно страдало сельское хозяйство от засух, когда под влиянием дувшего из юго-восточных пустынь Азии ветра, так называемого «суховея», весь урожай Поволжья, юго-востока и юга России сгорал на корню. Такие засухи происходили иногда в течение трех лет подряд.

«До революции, — пишет профессор Пестржецкий, — в 46 губерниях Европейской России было 84 тысячи хлебозапасных общественно-крестьянских магазинов. В этих магазинах оказалось натуральных запасов хлеба и овса: на 1 января 1891 года — 94430410 пудов, на 1 января 1900 года — 110590 738 пудов, на 1 января 1907 года — 38847 000 пудов озимого и 178 000 четвертей ярового хлеба. На 1 января 1917 года хлеба в хлебозапасных магазинах было: ржи, пшеницы и ячменя — 190 456 411 пудов и овса — 27 356 453 пуд. В эти цифры входит только хлеб бывший в наличности, в закромах продовольственных магазинов. Сверх того, огромное количество было за отдельными крестьянами в ссудах».

В 14-й — последней главе своей книги профессор Пестржецкий делает выводы и приводит некоторые статистические данные. Так, например, средний размер крестьянского землевладения на 1 января 1917 года составлял 14 десятин на двор. «Средние размеры крестьянского землевладения в России, — пишет Пестржецкий, — превышают средние размеры землевладения вообще где бы то ни было в Европе. В Германии, например, средний размер землевладения вообще 5,8 гектара, в других странах Европы еще меньше».

По статистическим сведениям за 1912 год, в Российской Империи состояло: 35 300 000 лошадей, на втором месте были Соединенные Штаты, имевшие 23015902 лошади; крупного рогатого скота — 51 900000 — второе место после Соединенных Штатов, имевших 613682648 штук; овец — 84500000 шт. — второе место в мировой продукции после Австралии, имевшей 85057 402 головы; свиней — 16000000 голов — третье место: 1-е — Соединенные Штаты — 59473636 голов и 2-е — Германия — 21 923 707 голов.

Царская Россия была житницей Европы. «В среднем за 1909–1913 годы, — сообщает профессор Пестржецкий, — продукция зерна в России составляла в год 75 114895 тонн (или 4669992690 пудов). Во всех остальных странах Старого и Нового Света вместе с рисом собиралось 360879000 тонн (или 22314980000 пудов). Таким образом, зерновая продукция России составляла 21 % продукции всего мира. Наряду с Россией наиболее крупными производителями зерна были Соединенные Штаты — 108 млн. тонн, Германия — 27 млн., Австро-Венгрия — 22 млн., Франция — 16 млн., Канада — 12 млн. тонн».

По данным профессора Пестржецкого, в 1910 году вывоз зерна и муки составлял 848823000 пудов, а других семян — 50908000 пудов, то есть почти 1 000000000 пудов. Россия вывозила больше зерна, муки и семян, чем Соединенные Штаты и Аргентина совместно.

В России очень было развито мукомольное дело и производилось 10 сортов муки, в то время когда в Европе производилось только 4 сорта.

Одновременно с ростом обыкновенных сельскохозяйственных культур в России быстро росла и продукция специальных и высших культур. По сравнению с 1894 годом общая площадь плантаций сахарной свекловицы возросла с 289 000 до 729 000 десятин; за тот же период времени площадь хлопковых плантаций возросла с 150 000 десятин на 675 000 десятин в 1914 году. Табаку производилось 7000000 пудов. Ввоз русского льна в Европу составлял 2/3 общего ввоза. Ввоз зерна составлял: 35 % — пшеницы, 94 % — ячменя и 80 % — овса общего ввоза. Россия доставляла в Европу 3,5 миллиарда яиц. Улов и заготовка рыбы в 1914 году составляли 142 миллиона пудов. Продукция сахара стояла в Европе на первом месте, текстильная промышленность — на четвертом в мире после Англии, Германии и Соединенных Штатов. Заводились собственные плантации риса и чая.

Совершенные в царствование Царя-мученика колоссальные сооружения в огромной мере способствовали развитию отечественного сельского хозяйства, промышленности и торговли. За этот период времени Россией было построено и оборудовано пять крупных портов: Александра III — в Ревеле, Дальний — на Ляодунском полуострове, Мурманск и Романов — на Ледовитом океане и Новороссийск — на Черном море[64]. В Новороссийске был сооружен второй в мире по емкости после чикагского элеватор- зернохранилище с механическим оборудованием для приема, очистки, сушки и погрузки зерна на пароходы. Из Баку в Батум был проведен нефтепровод длиной в 750 верст. Все эти постройки производились исключительно русскими фирмами, из русского строительного материала, под наблюдением русских инженеров и при помощи русских техников и рабочих. В 1897 году была закончена постройка начатой в 1893 году транссибирской железной дороги «Великий Сибирский путь» общей длиной около 9 375 верст. Дорога эта была проложена через девственную тайгу, через болота и топи, через горы, через реки. Общая длина пробитых туннелей составляла 300 верст, было построено около 1000 мостов разной величины. Дорога пересекла с запада на восток весь азиатский материк и соединила Европейскую Россию с Тихим океаном во Владивостоке. Вся эта колоссальная постройка была выполнена в рекордный срок исключительно русскими силами, то есть русскими инженерами, водолазами, техниками, рабочими и исключительно из русского материала — начиная с ферм для мостов и кончая рельсами, шпалами и костылями. В 1902 году по этой дороге было открыто прямое сообщение — Париж, Берлин, Варшава, Москва, Владивосток и обратно. Культурное, хозяйственно-экономическое и стратегическое значение этой дороги было огромным.

Менее чем в полуторагодовой срок, начатая во время войны в 1914 году и законченная в 1916 году, была построена Мурманская железная дорога длиною в 2 тыс. верст, включая все необходимые сооружения.

В 1894 году в России имелось 31812 верст железных дорог, в 1917 году — 74000 верст, и было приступлено к постройке другой грандиозной, уже провешенной[65], дороги — Туркестанско-Сибирской, сооружение которой было закончено уже советской властью. Для сравнения привожу данные о длине железных дорог в 1939 году: Франция имела 26116 километров, Германия — 36 271 километров, или 33993 версты.

2 января 1897 года под личным председательством Царя-мученика состоялось заседание Финансового комитета. На этом заседании было постановлено немедленно приступить к проведению давно подготовлявшейся денежной реформы — введения металлического обращения, основанного на золоте. Эта реформа подготавливалась министрами финансов: профессором и крупным ученым Н.Х. Бунге, преподававшем Государю-мученику в бытность его Наследником финансовые науки и политическую экономию, и профессором Вышнеградским.

Проведение этой реформы в жизнь выпало на долю тогдашнего министра финансов С.Ю. Витте. «Все это, — пишет Витте в своих воспоминаниях, — было совершено мною и приведено в исполнение совершенно против течения; я имел за собою доверие Его Величества и благодаря его твердости и поддержке мне удалось совершить эту величайшую реформу. Это одна из реформ, которая, несомненно, будет служить украшением царствования Императора Николая II.

Против этой реформы была вся мыслящая Россия: во-первых, по невежеству в этом деле, во-вторых, по привычке и, в-третьих, по личному, хотя и мнимому, интересу некоторых классов населения».

«Наконец, — пишет далее Витте, — против этой реформы в том виде, в каком я ее проводил, то есть реформы, основанной исключительно на золоте, иначе говоря, — реформы денежного обращения, основанной на монометаллизме, — были многие из весьма компетентных и достойных финансистов».

Единственный человек, который преодолел все эти затруднения, был Царь.

«Из изложенного краткого очерка, — пишет Витте, — видно, что, в сущности, я имел за себя только одну силу, но силу, которая сильнее всех остальных, это — доверие Императора, а потому я вновь повторяю, что Россия металлическому золотому обращению обязана исключительно Императору Николаю II»[66].

Начавшееся частичное, по инициативе Императора Александра III, введение винной монополии в царствование Императора Николая II было закончено, и в 1903 году винная монополия была введена во всей России.

Народное образование, патриотическое воспитание и развитие спорта были предметами неустанной заботы Царя-мученика.

В 1894 году в средних учебных заведениях обучалось 224179 человек, в 1914 году — 733387, в начальных школах Европейской России только в 1894 году обучалось 3275362 ученика, в 1914 году — 6416247. В высших учебных заведениях России, за исключением женских, военных и духовных, в 1914 году обучалось 40000 человек. По числу женщин, обучавшихся в высших учебных заведениях, Россия стояла на первом месте в мире. Образовательный курс в России стоял очень высоко, как нигде в мире.

Народное образование в России в царствование Императора Николая II быстро развивалось. Бюджет народного образования с 40000000 рублей в 1894 году достиг 400000000 рублей в 1914 году. Плата за обучение в русских университетах по сравнению с заграничной была исключительно низкой — 50 (пятьдесят) рублей в год. Студенты из крестьянских, рабочих и незажиточных семей освобождались от платы за учение и были стипендиатами. Высшее образование в России не было привилегией исключительно богатого класса, как это было за границей. Императорское правительство всячески покровительствовало студентам и ученикам средних учебных заведений. Обследование положения студентов Московского университета выяснило, что из 4017 студентов, обучавшихся в 1899–1900 учебном году, 1957 были совершенно освобождены от платы за учение, кроме того, 874 студента получали стипендии. То же самое было и в других университетах и в средних учебных заведениях, где приблизительно 50 % освобождалось от платы. Обучение же в начальных школах было бесплатным. Студенты и учащиеся средних учебных заведений (в старших классах) имели возможность зарабатывать интеллигентным трудом, главным образом уроками или в качестве репетиторов, или гувернеров. В Императорской России никогда не было такого положения, чтобы студент или ученик среднего учебного заведения работал на фабрике, подметал улицы, рубил дрова или работал чернорабочим на постройках.

В 11-й книге «Вестника Европы» за 1913 год бывший лидер фракции трудовиков в 1-й Государственной Думе И. Жилкин писал: «Снова более и более выпукло выступает одна знаменательная черта — стихийно растет дело народного образования. Неслышно, почти неуследимо (главным образом, потому что на поверхности громыхают события, сегодня волнующие нас досадой, раздражением, ожиданием, а завтра сменяющиеся такими же скучными и дутыми явлениями и быстро забываемые) совершается громадный факт: Россия из безграмотной становится грамотной… Вся почва громадной российской равнины как бы расступилась и приняла в себя семена образования — и сразу на всем пространстве зазеленела, зашелестела молодая поросль».

В 1906 году Государственной Думой и Государственным Советом был принят законопроект министра народного просвещения П.М. Кауфмана- Туркестанского, утвержденный Царем-мучеником о введении в России всеобщего образования. Эта реформа в области народного образования должна была быть законченной в 1922 году и требовала увеличения контингента учителей на 171918 человек. В связи с этим в России ежегодно строилось 10 000 начальных школ и открывалось 60 средних учебных заведений.

В царствование Императора Николая II в России повсеместно были организованы «потешные дружины», имевшие большое воспитательное значение, носившие специальную форму, главным образом древнерусскую- стрелецкую, обучавшиеся военному строю и военной дисциплине. Уже в 1911 году на Марсовом поле в Петербурге Государь произвел смотр 10000 потешных.

В 1909 году в Царском Селе была основана первая дружина русских разведчиков (скаутов), в которую был зачислен Наследник Цесаревич Алексей Николаевич.

В это царствование было много сделано в деле призрения сирот. Все доходы от акциза на игральные карты шли исключительно на содержание женских сиротских приютов.

В царствование Императора Николая II, как и в тогдашних Соединенных Штатах, подоходного налога не существовало. Вообще налоговое обложение в России было самое низкое по сравнению с другими великими державами Европы. По статистическим данным за 1912 год, налоги (в рублях) на одну душу населения составляли:


Несмотря на это, государственные доходы России с 1 410000000 золотых рублей в 1897 году возросли до 3417000000 золотых рублей в 1913 году.

Золотой запас Государственного банка с 300000000 рублей в 1894 году возрос до 1600000000 рублей в 1914 году. Сумма государственного бюджета с 950000000 золотых рублей в 1894 году возросла до 3 500 000 000 золотых рублей в 1914 году. За все это время государственный бюджет Российской Империи не знал дефицита.

Государь Император покровительствовал отечественному капиталовложению и был непреклонным противником иностранного. Государь отлично понимал, какое отрицательное влияние может иметь иностранный капитал на внешнюю и внутреннюю политику России и на ее национальное экономическое развитие. На эту особенность Государя Витте неоднократно сетует в своих воспоминаниях. «Мне представляется, — пишет Витте в одном месте, — что это несочувствие происходило прямо от того, что Государь Император — близко не знакомый ни с финансовой историей, ни с финансовой наукой — боялся того, чтобы посредством этого пути не внести в Россию значительного влияния иностранцев»[67]. Более образованный, чем Витте, обладающий большим государственным умом, которого у Витте не было, и более дальновидный, чем это предполагал Витте, Государь твердо знал, что завоевательские аппетиты международных империалистов удовлетворялись не столько пушками и генералами, сколько финансистами и их золотом.

И, несмотря на ограничения для иностранных капиталов, экономическое благополучие России, и в частности ее промышленность, быстро росли. «С конца XIX века, — пишет Ленин, — промышленное развитие России происходило быстрее, чем в любой другой стране»[68].

Вместе с тем Россия не была страной классического капитализма. Все железные дороги, за исключением небольших: Московско-Рязанско-Казанской, Владикавказской и еще одной, кажется, Юго-Западной, принадлежали государству, да и те с течением времени должны были перейти по уговору государству, почта и телеграф были государственными, как и большинство путей сообщения; все военные суда строились на государственных верфях в Николаевске Херсонском, Ревеле, Петрограде; все заводы, выделывавшие оружие, принадлежали государству — Златоустовский, Ижевский, Вятский, Тульский, Балтийский, Сестрорецкий и т. д., государство владело золотыми россыпями и рудниками, лесами, конскими заводами и другими предприятиями и паровозо- и вагоностроительными заводами; наши сормовские паровозы были лучшими в Европе и не уступали по своим качествам американским.

В России очень поощрялась кооперация, и в этом отношении Россия, пожалуй, тоже стояла на первом месте в мире. В 1914 году в России было 45000 кооперативных сберегательных касс и, вероятно, около 30 000 лавок.

Интересы рабочих защищались специальным законодательством. В царствование Императора Александра III были учреждены должности фабричных инспекторов, обязанностью которых было следить за исправностью машин на фабриках и заводах и за принятием предохранительных мер и защитительных сооружений при станках для предохранения рабочих от несчастных случаев. Были введены обязательные расчетные книжки, в которых вписывались часы работы и заработки, была запрещена работа для малолетних, подростки от 14 до 16 лет не могли работать больше 8 часов, для мужчин был установлен 11-часовой рабочий день в обыкновенные дни и 10-часовой в субботы и накануне праздников. Работа на фабриках в ночное время была запрещена женщинам и подросткам мужского пола до 17 лет. Законом от 2 июня 1900 года было введено вознаграждение рабочим, потерпевшим от несчастных случаев; законом от 12 декабря 1904 года было введено государственное страхование рабочих, такого закона не существовало еще очень долго в Соединенных Штатах. 4 февраля 1906 года были учреждены профессиональные союзы рабочих. Профессиональный союз углекопов был организован в России раньше, чем в Соединенных Штатах.

Сельскому и городскому населению земствами оказывались бесплатная медицинская помощь и бесплатное лечение в больницах и госпиталях. Русский врач никогда не отказывал больному ни днем, ни ночью в приеме его у себя или в поездке на дом. В больницах и госпиталях больных принимали в любое время дня и ночи, независимо от того, приехал ли он самостоятельно или по распоряжению врача; были ли у него счета в банке или он был совершенный бедняк и безработный. Первой страной в мире, учредившей Департамент народного здравоохранения, была Россия.

Знала ли обо всем этом предреволюционная интеллигенция и полуинтеллигенция России, своей революционной деятельностью подрывавшая благополучие и само существование России? Знают ли об этом сегодняшние грамотные и полуграмотные поклонники завоеваний революции, прозябающие за границей и считающие себя квинтэссенцией русской государственной мысли?

Царь-мученик внес живую струю в религиозную и церковную жизнь России. В его царствование состоялись прославления: в 1896 году — святителя Феодосия (Углицкого), архиепископа Черниговского († 1696); в 1897 году — святого мученика Исидора, пресвитера Юрьевского, и совместно с ним 72 его пасомых, утопленных в 1472 году в р. Омовже римо-католиками за стойкое исповедание Православной веры; в 1903 году — преподобного Серафима Саровского († 1833); в 1911 году — святителя Иоасафа Белгородского († 1754); в 1913 году — святителя Ермогена, Патриарха Московского, умученного поляками († 1612); в 1914 году — святителя Питирима, епископа Тамбовского († 1698); в 1916 году — святителя Иоанна, митрополита Тобольского († 1715). В 1910 году состоялось торжественное перенесение из Киево-Печерской Лавры в Полоцк мощей преподобной Евфросинии, княжны Полоцкой († 1173)[69].

Усилилась миссионерская деятельность. В июле 1908 года в Киеве состоялся Всероссийский миссионерский съезд, на котором обсуждались меры борьбы с проникшей в Россию из Соединенных Штатов в 80-х годах прошлого столетия иудействующей сектой «адвентистов седьмого дня». Эта секта возникла в немецких колониях Таврической губернии и к 1901 году насчитывала 137 общин с 13 проповедниками. Одновременно на съезде обсуждались средства борьбы с развивавшимся атеизмом и социализмом, как с глубоко материалистическими воззрениями. В 1909–1910 учебном году в курс преподаваемого в Духовных семинариях нравственного богословия был введен особый отдел «разбора и опровержения социализма».

Очень успешно работали наши православные миссии в Китае, в Японии и в Святой земле. При Православной миссии в Иерусалиме было учреждено существующее и поныне Императорское Палестинское Общество[70]. Это общество благодаря притоку средств из России, в том числе сборов, производившихся по распоряжению Святейшего Синода во всех церквах России в Неделю Ваий (Цветную), организовывало дешевый проезд паломников в Святую землю, принимало на себя все заботы о них в странноприимных домах и гостиницах, создало целый ряд врачебных заведений, в которых оказывалась помощь как местному населению, так и паломникам. По отчету Общества за 1901/2 год в одной только Иерусалимской больнице насчитывалось 10 733 больничных дня, а в пяти амбулаториях была подана врачебная помощь 110 000 пациентам с бесплатным отпуском лекарств. В 1903 году имелись мужская и женская учительские семинарии, и, кроме того, в Палестине и Сирии имелось 87 русских православных школ при 10 225 учащихся и 417 учебного персонала.

Росло храмостроительство, и редко в каком храме не имелось пожертвований, сделанных мучениками — Царем и Царицей. В царствование Императора Николая II и главным образом на деньги, им пожертвованные, были сооружены храмы в Нью-Йорке, в Буэнос-Айресе, в Каннах, в Штутгарте, в Карлсбаде, в Меране, в Вене, в Гамбурге (два), в Киссингене, в Герберсдорфе, во Флоренции, в Мариенбаде, в Бад-Наугейме, в Бухаресте, в Ницце и Лейпциге. Были введены жалованье и пенсии для духовенства. Росло книгопечатание церковных и религиозных книг. Расширялась церковная и религиозно-нравственная пресса. В каждой епархии к концу царствования Императора Николая II издавались «Епархиальные Ведомости». Число церковноприходских школ, семинарий духовных и епархиальных — закрытых среднеучебных женских заведений для дочерей духовенства — быстро росло. К 1 января 1917 года Святая Православная Русская Церковь возглавлялась 4 митрополитами и 64 епархиальными архиереями, при которых состояло 40 викарных епископов. Число православных с 15 миллионов при Императоре Петре I возросло до 115 и более миллионов к концу царствования Императора Николая II. В 1908 году в России имелось 51 413 церквей.

В 1901 году был Высочайше учрежден Комитет попечительства о русской иконописи, целью которого было изыскание мер к обеспечению развития русской иконописи. В 1913 году в Москве на Варварке была устроена выставка древних икон. «Организованная в 1913 году, — пишет историк царствования Императора Николая II Ольденбург, — в Москве Романовская церковно-археологическая выставка, устроенная в Чудовом монастыре, и выставка древнерусского искусства Императорского Археологического Института дали возможность широким русским кругам познакомиться с русским искусством XIV–XVII веков, которое так ценил Государь. Художественное значение русской иконописи впервые получило должную оценку. „Эти выставки (отмечал кадетский „Ежегодник Речи“) — самое крупное событие в русской художественной жизни за последние годы“» (Ольденбург С.С. Царствование Императора Николая II. Т. 2. Мюнхен, 1949)[71].

Особое внимание Царя-мученика было обращено на армию. Уровень образования в военно-учебных заведениях был сильно повышен. Было обращено большое внимание на дело воспитания в кадетских корпусах и в военных училищах. В связи с этим обновлен воспитательский и учительский персонал. Были учреждены военно-педагогические курсы для будущих воспитателей кадетских корпусов. Деятельным помощником Государя в деле реорганизации военно-учебных заведений был назначенный в 1900 году Главным начальником военно-учебных заведений, памятный и любимый всеми их питомцами — Великий князь Константин Константинович, человек высокой культуры, благородной души и добрейшего сердца.

В первые же дни своего царствования Царь-мученик увеличил содержание и пенсии офицерам. Производство в чины обер-офицеров было установлено: из подпоручиков в поручики — через три года, в следующие чины — через четыре года. Было повышено жалованье солдатам, было увеличено число и продолжительность их отпусков, было улучшено довольствие и отпуск постельных принадлежностей. Телесные наказания, существовавшие в России единственно в штрафных солдатских батальонах, были отменены. Особенное внимание было обращено Государем на обеспечение дальнейшей судьбы сверхсрочных унтер-офицеров, которым после выслуги ими срока были обеспечены места с соответствующим положением в других ведомствах. В армии были введены новая походная защитная форма и новое снаряжение; желая испытать на себе накладку и удобство такового, Царь-мученик 24 октября 1909 года, одетый в форму рядового 16-го стрелкового Императора Александра 111 полка, при полном боевом снаряжении совершил двадцативерстный переход. По просьбе командира 1-й роты, из которой были доставлены винтовка и снаряжение, Государь собственноручно выполнил все графы ее, вписал свое имя и фамилию и в графе «На службе с» вписал: «16 июня 1887 г.», а в графе «На правах» вписал: «Никаких до гробовой доски». И эти слова «до гробовой доски» были искренним выражением того, как понимал Царь-мученик исполнение своего царственного долга — служения горячо любимому им российскому народу.

Царем-мучеником была совершена грандиозная по своим размерам работа государственного устроения. Благополучие России в его царствование очень быстро достигло небывалой до того высоты. Но давалось это ему нелегко, так как ни в одном слое общества не было ни понимания, ни сочувствия к великодержавной политике России. Исключение составлял небольшой процент людей в среде образованного общества. Даже среди многих из своих министров Царь-мученик не встречал сочувствия, и нередко ему приходилось преодолевать сопротивление некоторых из них в проведении своей политики и необходимых мероприятий.

В этом отношении особенно выделялся С.Ю. Витте, который, будучи исключительно поклонником какой-то своей собственной, иногда противоречивой политики, в основном был противником великодержавной политики России. Объективностью суждения он не отличался. Всякое проявление инициативы в деле государственного управления, исходившее не от него, а от другого министра или государственного деятеля, решительно им отрицалось и подвергалось пристрастной и острой критике. Будучи в основном противником великодержавной национальной русской политики, которая с такой настойчивостью и неослабевающей силой воли проводилась в жизнь Царем-мучеником, Витте, в частности, был противником крестьянского землеустроения, усиления нашей государственной обороны, развития нашей промышленности на здоровых основах — путей отечественного капиталовложения, которому он с упорством противопоставлял привлечение иностранных капиталов, в особенности же иностранных еврейских капиталов, что неминуемо должно было бы привести к подчинению им всей хозяйственно-экономической жизни России и было бы сопряжено с жестокой эксплуатацией как богатств, так и самого русского народа. Витте не отдавал себе отчета в том, что агрессивная империалистическая политика Запада проводилась не так пушками и генералами, как банкирами и их золотом. Не сочувствовал он и проведению в России принудительного всеобщего образования.

Будучи министром финансов, Витте был противником усиления нашей обороны и вооружений. Так, упоминая о начальнике Объединенных Штабов — генерал-адъютанте Н.Н. Обручеве, Витте в своих воспоминаниях пишет: «К сожалению, он впадал в то противоречие, что одновременно требовал различных облегчений для крестьянства и настаивал на все большем и большем увеличении военного бюджета и вообще расходов по обороне»[72].

Бывший военный министр и Главнокомандующий Дальневосточной армией — генерал-адъютант А Н. Куропаткин — указывает в своих записках[73], что на четырехлетний бюджет Военного министерства (на 1899–1903 годы) в 455 млн. рублей Витте ассигновал лишь 160 млн. рублей, обрезав его, таким образом, до 35 %! В этом отношении государственная политика Витте ничем не отличалась от «деятеля» П.Н. Милюкова и других левых представителей Государственной Думы, которые всегда голосовали против нашего военного бюджета и потом обвиняли Императорское правительство, точно так же, как это делал Витте, в том, что оно к войне не было подготовлено.

В значительной мере ответственность за наши поражения во время Русско-японской войны, наряду с неумелым руководством нашими войсками генералом Куропаткиным и некоторыми другими высшими начальниками, падает и на Витте. После занятия нами Порт-Артура рядом с ним — на Квантунском полуострове — под личным руководством Витте был построен коммерческий порт Дальний, обошедшийся России в 20 млн. золотых рублей. Благодаря же экономии, проявленной Витте в области нашей военной обороны, крепость в Порт-Артуре не была построена, порт Дальний совершенно не был укреплен и, будучи с налета захвачен японцами, оказался прекрасной базой для армии генерала Ноги, осаждавшей Порт-Артур. Витте совершенно не хотел предвидеть войны с Японией и не хотел замечать предшествовавших ей событий, которые еще задолго до того начали нагромождаться на территории Китая, как раз в том самом месте, где лежали и наши насущные государственные интересы, обусловливавшиеся не только проведением Великого Сибирского пути, но и нашим выходом к Великому океану в незамерзающей бухте. Огромная многомиллионная страна, какой была Россия, не имела свободного выхода в море: выход из Черного моря находился в руках Турции, выход из Балтийского моря был в руках Дании и Скандинавских стран и в стратегическом отношении находился под контролем германского и английского флотов; наш единственный порт на Великом океане — Владивосток — большую часть года был покрыт льдами и потому был недоступен для судоходства, стратегически он находился под контролем Японии, полукруг островов которой его почти запирал.

В 1841 году англичане захватывают Гонконг. В 1885 году Франция аннексирует Индокитай (сегодняшние Лаос, Камбоджа и два Вьетнама)[74]. С 1882 года начинается интенсивное политическое и финансовое влияние Японии в находившемся тогда под протекторатом Китая Корейском королевстве, вызвавшем между Японией и Китаем целый ряд вооруженных столкновений, вылившихся в 1894 году в войну, окончившуюся полным поражением Китая и начавшуюся затоплением японцами большого каравана китайских судов без объявления войны. В результате военных действий Япония захватила о. Формозу[75] и весь Ляодунский полуостров, которые и были ей уступлены Китаем по Симоносекскому мирному договору[76]. Таким образом, Япония переходила на материк. Россия же могла не позволить Японии укрепиться на Ляодунском полуострове. Россия, заручившись предварительно согласием Германии и Франции, поставила Японии ультиматум, в котором Японии предлагалось покинуть эту территорию взамен за уплату ей Китаем контрибуции. Япония была вынуждена согласиться.

С 1895 года японская экспансия в Корее начинает быстро расти. Япония оккупирует своими войсками Корею, где поселяются десятки тысяч японских колонистов, где Япония устраивает дворцовые перевороты, проводит железные дороги, захватывает в свои руки почту и телеграф.

В 1896 году Россия заключает с Китаем тайный военно-оборонительный союз против Японии и договор о постройке прямой ветви Транссибирской железной дороги: из Читы — по китайской территории, через Харбин — во Владивосток. Через 36 лет Китай имел право выкупить эту так называемую Восточно-Китайскую железную дорогу, а через 80 лет она по договору переходила к нему бесплатно.

Презрительное и жестокое отношение японцев к корейцам вызывает в Корее волну восстаний. Корейский король обращается за помощью к России, вследствие чего в Корею посылаются русские финансовые советники и военные инструктора. В 1896 году между Россией и Японией состоялось соглашение о разделе влияния в Корее.

В 1897 году Германия без всякого повода захватывает Кио-Чао, Франция — бухту Гуань Чжо-вань, Португалия обосновывается в устьях реки Кантон — в Макао, Англия захватывает Вей-хай-вей и готовится занять Порт-Артур.

На фоне того хаотического состояния, в котором находится Китай, интересы России, находящейся на 1/3 азиатского материка, где лежит ее будущность, попадают под угрозу со стороны экспансии Японии и европейских колониальных стран и сталкиваются с торговыми интересами Соединенных Штатов.

15 марта 1898 года Россия заключает с Китаем договор на аренду сроком на 25 лет Квантунской области с ее портами Порт-Артур и Далиенван[77]и дает разрешение на проведение Южно-Маньчжурской ветви железной дороги через Мукден к Порт-Артуру.

Несмотря на то, что в дальнейшем Россия шла на все уступки по отношению к интересам Японии в Корее и в Маньчжурии и что Россия в Далиенване построила порт Дальний, объявленный коммерческим и свободным для судов всех государств мира, без взимания каких-либо торговых пошлин и других торговых оплат (портофранко), конфликт с Японией назревал.

В 1902 году Англия заключила военно-оборонительный союз с Японией. Приехавший в Соединенные Штаты Японский принц Фушима был принят там весьма приветливо и получил заверения в поддержке на том основании, что Соединенные Штаты имеют общие с Японией не только коммерческие, но и политические интересы (!). Англией и Соединенными Штатами была оказана Японии политическая поддержка и широкая экономическая и финансовая помощь. Кроме того, Японии было оказано деятельное участие в создании первоклассного современного флота. С моральной стороны политику Англии и Соединенных Штатов на Дальнем Востоке в ту эпоху можно рассматривать по-разному, но последовавшие затем события в Перл-Харборе, на Филиппинах, в Гонконге, в Австралии и на просторах Великого океана[78] убедительно показывают, что дальновидной она не была. Еще больше это подтверждают последовавший затем распад Великобритании, превратившейся в маленькую Англию, политическое состояние современного Китая, корейские и вьетнамские войны и общий экономический кризис всего мира.

Мнение же Витте о том, что Русско-японская война была вызвана русскими лесными концессиями в Корее — на пограничной реке Ялу, больше напоминает детский лепет, нежели мнение государственного деятеля.

Американский летописец Русско-японской войны С. Тайлер о концессии отставного ротмистра Безобразова на реке Ялу имел, по-видимому, свое особое мнение, когда он писал: «Россия должна была прочно утвердиться на Печелийском заливе и найти свой естественный выход к его свободным гаваням, иначе все труды и жертвы долгих лет оказались бы бесплодными и Великая Сибирская Империя осталась бы только гигантским тупиком»[79]. То, что понимал американец Тайлер, не понимали русская «передовая» интеллигенция и шедший у нее на поводу государственный деятель Витте.

Несмотря на всю ненависть и предубеждение к Царскому режиму со стороны советских заправил, все же в «Красном архиве» Красной армии напечатана следующая оценка мнения Витте: «Нет более убогого взгляда на вопрос, чем взгляд буржуазных радикалов, сводивших все дело к концессиям на Ялу. Концепция об авантюрах различных придворных клик является не только недостаточной, но и убогой». Это как раз та самая концепция, которая была создана С.Ю. Витте в его воспоминаниях.

Во время Японской войны, не без помощи Витте, мы потерпели ряд поражений, но войну мы не проиграли — мы проиграли мир, так как не довели войну до конца.

В своей очень беспристрастной, правдиво написанной книге бывший доблестный Главнокомандующий войсками Юга России Генштаба генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин пишет:

«1 января 1905 года пал Порт-Артур. Событие это, хотя и не было неожиданным, но тяжело отозвалось в армии и в стране. Комендант крепости, генерал Стессель, не был на высоте положения. Впоследствии он был присужден военным судом к смертной казни, замененной Государем 10-летним заключением в крепости[80]. Душою обороны Порт-Артура был начальник его штаба, генерал Кондратенко, и, если бы его не сразил неприятельский снаряд, крепость продержалась бы, быть может, еще несколько недель. И только. Во всяком случае, гарнизон Порт-Артура выказал доблесть необычайную. На незаконченных и далеко не совершенных верках крепости гарнизон силою в 34 тысячи в течение 233 дней отбивал яростные атаки японцев, удерживал почти треть японской армии (4–5 дивизий Ноги, то есть 70–80 тыс., не считая пополнений); потерял только убитыми и умершими 17 тыс., выведя из строя 110 тыс. японцев; при сдаче крепости гарнизон насчитывал 13,5 тыс., из них много больных, в особенности цингой и куриной слепотой. Порт-Артур — славная страница Маньчжурской кампании. <…>.

Могли ли маньчжурские армии вновь перейти в наступление и одержать победу над японцами?

Этот вопрос и тогда, и в течение ряда последующих лет волновал русскую общественность, в особенности военную, вызывал горячие споры в печати и на собраниях, но так и остался неразрешенным. Ибо человеческому интеллекту свойственна интуиция, но не провидение.

Обратимся к чисто объективным данным.

Ко времени заключения мира русские армии на Сипингайских позициях имели 446,5 тыс. бойцов (под Мукденом — около 300 тыс.); располагались войска не в линию, как раньше, а эшелонированно в глубину, имея в резерве общем и армейских более половины своего состава, что предохраняло от случайностей и обещало большие активные возможности; фланги армии надежно прикрывались корпусами генералов Ренненкампфа и Мищенки; армия пополнила и омолодила свой состав и значительно усилилась технически гаубичными батареями, пулеметами (374 вместо 36), составом полевых железных дорог, беспроволочным телеграфом и т. д.; связь с Россией поддерживалась уже не тремя парами поездов, как в начале войны, а 12 парами. Наконец, дух маньчжурских армий не был сломлен, а эшелоны подкреплений шли к нам из России в бодром и веселом настроении.

Японская армия, стоявшая против нас, имела на 32 % меньше бойцов. Страна была истощена. Среди пленных попадались старики и дети. Былого подъема в ней уже не наблюдалось. Тот факт, что после нанесенного нам под Мукденом поражения[81] японцы в течение 6 месяцев не могли перейти вновь в наступление, свидетельствовал по меньшей мере об их неуверенности в своих силах.

Но… войсками нашими командовали многие из тех начальников, которые вели их под Ляояном, на Шахе, под Сандепу и Мукденом. Послужил ли им на пользу кровавый опыт прошлого? Проявил ли штаб Линевича более твердости в отношении подчиненных генералов и более стратегического умения, чем это было у Куропаткина? Эти вопросы вставали перед нами и, естественно, у многих вызывали скептицизм.

Что касается лично меня, я, принимая во внимание все „за“ и „против“, не закрывая глаза на наши недочеты, на вопрос: „что ждало бы нас, если бы мы с Сипингайских позиций перешли в наступление?“ — отвечал тогда, отвечаю и теперь: Победа!

Россия отнюдь не была побеждена. Армия могла бороться дальше. Но… Петербург „устал“ от войны более, чем армия. К тому же тревожные признаки надвигающейся революции в виде участившихся террористических актов, аграрных беспорядков, волнений и забастовок лишали его решимости и дерзания, приведя к заключению преждевременного мира»[82].

Русская армия, которая в Японскую войну проявила свою традиционную беззаветную жертвенность и героизм, для «прогрессивной» интеллигенции, весь прогресс которой фактически выражался в прогрессивном параличе ее национального самосознания, в унисон с Витте, рассматривалась как «привилегированное сословие». Принесенные ею на алтарь Отечества жертвы не могли быть оценены по заслугам ни радикальным обществом, ни радикальным министром, и они не были оценены.

Наоборот, окрыленные нашими военными неудачами политиканы левого и либерального лагеря пришли к заключению, что настало время для достижения их заветной цели — захвата власти в свои руки. Начался мятеж — левая революция 1904–1905 годов.

Ей предшествовало назначение Витте на пост Председателя Кабинета министров, которое состоялось 17 августа 1903 года и было вызвано увольнением его с поста министра финансов, так как дальнейшее его оставление на этом посту стало совершенно невозможным в связи с его упорной, систематической оппозицией по всем статьям государственного бюджета, тормозившей все государственные начинания и нужды страны. Государь отлично знал все его недостатки, но ценил одновременно в нем его несомненные таланты: бюрократические и дипломатические способности, изворотливость и многолетний государственный опыт. Оставление Витте в составе правительства обусловливалось еще и тем, что в это время был недостаток в лицах, способных к занятию министерских должностей, — П.А. Столыпин еще не был открыт.

Поставленный лицом к лицу с наступившей революцией, угрожавшей самому существованию России, Витте сразу и окончательно струсил и решил плыть по течению.

Революция и шедший у нее на поводу Витте и были теми двумя факторами, которые заставили Государя принять предложение президента Соединенных Штатов Теодора Рузвельта — начать мирные переговоры с Японией. Предложение о мире исходило от Японии ввиду того затруднительного положения, в котором она очутилась благодаря начатой войне и из которого она вышла исключительно благодаря той революционной анархии, в которую наша просвещенная и полупросвещенная интеллигенция погрузила собственную свою родину в момент ее тяжелой борьбы с внешним врагом.

Министр иностранных дел граф Ламсдорф подал Государю в связи с этим докладную записку, в которой он указал на три основных пункта возможных требований Японии на мирной конференции: 1) отказ от всякого влияния в Корее, 2) уплата контрибуции и 3) ограничение наших военных и морских сил на Дальнем Востоке. На докладной записке графа Ламсдорфа Государь собственноручно написал: «Я готов кончить миром не мною начатую войну, если предложенные условия будут отвечать достоинству России. Я не считаю нас побежденными, наши войска целы, и я верю в них». В вопросе о Корее Государь написал: «В этом вопросе я согласен на уступки — это не русская земля». Относительно контрибуции Государь высказался следующими словами: «Россия никогда не платила контрибуций, и я на это никогда не соглашусь». Слово «не соглашусь» было Его Величеством три раза подчеркнуто. Относительно наших вооружений Государь выразил свое мнение следующими словами: «И это недопустимо, мы не разбиты, можем продолжать войну, если нас вынудят к тому неприемлемыми условиями».

Нашу делегацию возглавил Витте, которому записка с резолюцией Государя и была вручена как руководство для ведения переговоров.

Сперва японцы требовали уплаты им контрибуции, ограничения наших сухопутных и морских сил на Дальнем Востоке и даже японского контроля над их составом. И хотя Витте, в посланной им Государю телеграмме, советовал ему идти на уступки, Государь, одним словом своей ответной резолюции: «Никогда!» дал понять и Витте, и японцам, что решение его твердо. Не Витте, а именно Государь проявил непоколебимую твердость в отстаивании интересов России. После заключения мира Царь-мученик сказал В.Н. Коковцеву: «Я рад, что мир заключен и что Витте, очевидно, понял, что контрибуции я ни в коем случае не уплачу, хотя бы мне пришлось воевать еще два года»[83].

На революционное движение в России Япония, как и Германия в 1914–1917 годах, тратила крупные средства. После войны натиск левой и либеральной общественности на правительство усилился, в результате вся Россия оказалась охваченной революционным движением. Любимец либеральных кругов Витте вместо принятия решительных шагов против крамолы стал уверять Государя в необходимости дать народное представительство, после чего, по его мнению, революция должна была прекратиться. Желая избежать кровопролития, сама мысль о котором была противна Царю-мученику, он в Манифесте от 18 февраля (3 марта) 1905 года объявил о своем решении учредить законосовещательную Государственную Думу. 6 (19) августа 1905 года был издан Манифест об учреждении Государственной Думы, волна революционного движения продолжала расти. Дарованная 27 августа (9 сентября) 1905 года университетам автономия превратила их в очаги революционного движения. 9 (22) октября 1905 года граф Витте подал Государю докладную записку, в которой он настаивал на дальнейших уступках революционной общественности.

17 (30) октября 1905 года Государь издал Манифест о преобразовании законосовещательной Думы в законодательную с одновременным провозглашением свободы совести, слова, собраний и союзов. Революционные и либеральные круги, желание Царя-мученика миролюбивым образом покончить с настроениями приняли как явную слабость правительства, как победу революционного движения. Вакханалия беспорядков, террора и всеобщих забастовок была ответом на миролюбивый, полный государственного понимания шаг со стороны Царского правительства. Государь увидел, что никакие уступки не могут более остановить требования обнаглевших левых кругов общества, все более и более погружавших страну в пучину анархии. В своем письме к Императрице-матери в Копенгаген Царь-мученик в следующих словах описывает заседания Совета министров под его председательством: «Говорят много, делают мало. Все боятся действовать смело; мне приходится всегда заставлять их и самого Витте быть решительнее». В результате Царь-мученик берет в свои руки руль государственного корабля и благодаря своей твердой решимости и непреклонной воле в несколько месяцев восстанавливает порядок. Левая подлинная революция была подавлена.

11 (24) декабря 1905 года издан был государственный закон о выборах в Государственную Думу, вскоре после этого был преобразован в полувыборное учреждение Государственный Совет, ставший, таким образом, Верхней палатой Русского парламента. По выборам в Первую Думу большинство получила партия конституционных демократов — 190 мест, трудовики — 94, беспартийные, главным образом крестьяне, — 100, народные меньшинства — 70, несколько умеренных социалистов и социал- демократы меньшевики — 17. Большевики, социал-революционеры и крайние правые выборы бойкотировали.

23 апреля (6 мая) граф Витте был уволен в отставку — на его место был назначен И.Л. Горемыкин, вместо министра внутренних дел П.Н. Дурново был назначен П.А. Столыпин. Первая Дума была открыта 27 апреля (10 мая) 1906 года. Она представляла собой сборище горланов и демагогов; работа с ней правительства оказалась совершенно невозможной. 9 (22) июля 1906 года Дума была распущена. 178 ее членов, главным образом кадеты, собрались в Выборге, где организовали вооруженное восстание. Лица, подписавшие Выборгское воззвание[84], были арестованы, судимы и присуждены к нескольким месяцам тюремного заключения.

В июле того же года премьером был назначен П.А. Столыпин. Выборы во Вторую Думу, открытую 20 февраля (5 марта) 1907 года, дали еще более левый состав ее. Огромное количество революционеров, заседавших в этой Думе, было представлено полуинтеллигенцией, и получила она прозвище «Думы народного невежества». Эта Дума отвергла аграрную реформу Столыпина, а социал-демократическая ее фракция явно подготовляла вооруженное восстание. На квартире рижского социал-демократа Озоля был произведен обыск, и был обнаружен обличающий действия этой фракции материал, указывающий на подготовку к свержению существующего строя. Столыпин потребовал от Думы выдачи вожаков и согласия на их арест. Дума в требовании Столыпину отказала и 3 (16) июня была распущена.

Страна отнеслась к новому избирательному закону спокойно, а к новой — Третьей Государственной Думе — более работоспособной, доброжелательно. Она была представлена 154 октябристами, 72 националистами и умеренно правыми, 92 кадетами и прогрессистами, 52 правыми социалистами, 18 социал-демократами, 14 трудовиками и рядом представителей мелких партий и групп.

Государственный Совет оставался на прежнем положении и оказывал большое противодействие реформам Столыпина. Особенно противодействовал Столыпину в его начинаниях бывший член Государственного Совета Витте, который не мог простить Столыпину, что он вывел страну на путь мирных реформ, переменив свои политические воззрения на гораздо более правые, чем у Столыпина. В своем письме от 12 (25) января 1906 года Государь писал о Витте: «Теперь он хочет всех вешать и расстреливать… никогда не видел такого хамелеона… почти никто ему больше не верит». Приостановленный революцией экономическо-хозяйственный рост государства за последнее десятилетие царствования Царя-мученика пошел буквально гигантскими шагами. «Дайте России 25 лет спокойной жизни, и вы ее не узнаете», — говорил Столыпин. Враги русской государственности этого не желали.

В 1914 году России была навязана Германией новая война. К моменту победоносного завершения этой войны Четвертая Государственная Дума решила добиться того, что не удалось первым трем. В эти судьбоносные для России дни Дума стала требовать от Царя-мученика парламентаризма, то есть передачи ей государственной власти путем учреждения ответственного перед ней министерства[85]. Насколько эта идея была дико антигосударственной, можно судить по тому, что парламенты таких стран, как Англия и Франция, отказались во время войны от многих своих привилегий, и премьеры Англии — Давид Ллойд Джордж и Франции — Клемансо получили диктаторские полномочия. Демократические Соединенные Штаты Америки за все свое существование не знали, что такое ответственное министерство, и назначение и увольнение министров до сих пор зависит исключительно от воли президента Соединенных Штатов.

В своем историческом труде «Очерки русской смуты»[86] генерал Деникин сообщает о том, что генерал Алексеев, начальник Штаба Государя, неоднократно советовал Государю согласиться на требования Думского прогрессивного блока и дать ответственное министерство. Но генерал Алексеев, будучи прекрасным начальником Штаба и талантливым стратегом, не был политиком и, не имея опыта в управлении государством, не мог предвидеть то, что твердо знал Царь-мученик, а именно, что в ответственное министерство войдет безответственная, политиканствующая преступная мразь, которой нужна была не великая Россия, а великие потрясения и удовлетворение своих личных вожделений во вред российской государственности, то есть та самая, которая требовала ответственного министерства и составила из себя преступное и безответственное Временное правительство, которое в рекордный семимесячный срок превратила великую Российскую Державу, уже выигравшую Великую войну, в ничто, распоров ее по всем швам.

Долгом генералитета было неуклонное исполнение данной Царю и России присяги о верной службе, вместо того, чтобы вопреки ей пускаться в политические размышления и в стачки с политиканами.

В связи с событиями, совершившимися в царствование Царя-мученика, у многих современников этой эпохи, равно как и у пришедшего им на смену поколения, возникли два кардинальных, связанных между собою вопроса: «нужна ли была российскому народу революция?» и «правильно ли поступал Царь-мученик, защищая основы самодержавной власти?»

Все вышеизложенное мною со всей своей очевидностью свидетельствует о том, что революция, кроме ненужных вреда, страшных страданий, моря крови и рабства, ничего иного российскому народу не принесла; поэтому она не только не была для него неизбежно необходимой, но, наоборот, была для него неизменно убийственной; и потому прав был Царь-мученик, защищая самодержавную власть, — единую оберегавшую общенародные интересы в целом, а не частные классовые или партийные эгоистические интересы, главным образом возглавителей всевозможных клик, беспощадно разрушивших все то, ныне недосягаемо прекрасное, что было сущностью Императорской Самодержавной и Великодержавной России. Чтобы не быть голословным, привожу мысли по этому вопросу, высказанные великими по духу и уму своему русскими людьми: «Научись, Россия, — проповедовал святой Иоанн Кронштадтский, — веровать в правящего судьбами мира Бога-Вседержителя и учись у твоих святых предков вере, мудрости и мужеству»[87]. «Господь вверил нам, русским, великий спасительный талант Православной веры… Восстань же, русский человек!»[88]. «Кто вас научил непокорности и мятежам бессмысленным, коих не было прежде в России… Перестаньте безумствовать! Довольно! Довольно пить горькую, полную яда, чашу и вам, и России»[89].

«Царство Русское колеблется, шатается, близко к падению»[90]. «Если в России так пойдут дела и безбожники и анархисты-безумцы не будут подвержены праведной каре закона, и если Россия не очистится от множества плевел, то она опустеет, как древние царства и города, стертые правосудием Божиим с лица земли за свое безбожие и за свои беззакония»[91].

«Бедное Отечество, когда ты будешь благоденствовать? Только тогда, когда будешь держаться всем сердцем Бога, Церкви, любви к Царю и Отечеству и чистоты нравов».

В предисловии к своей книге умирающий великий русский ученый Д.И. Менделеев завещает русской интеллигенции: «Не революция нам нужна, а эволюция».

«Поэтому я не могу не высказаться, — пишет далее Менделеев, — заметив, без всяких уступок и в явном противоречии с социалистами, коммунистами и всякими иными политиканствующими, что суть дела, по мне, вовсе не в общественно-политических строях и передрягах, а в таком явном умножении народонаселения, которое уже не укладывается в прежние сельскохозяйственно-патриархальные рамки, создавшие Мальтусов, да требующие войн, революций и утопий. Для меня высшая или важнейшая и гуманнейшая цель всякой „политики“ яснее, проще и осязательнее всего выражается в выработке условий для размножения людского»[92].

10 мая 1907 года свою речь, произнесенную в Государственной Думе, П.А. Столыпин заканчивает следующими словами: «Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия».

В другой своей речи Столыпин говорит: «Если бы нашелся безумец, который в настоящее время одним взмахом пера осуществил бы политические свободы для России, то завтра в Петербурге заседал бы Совет рабочих депутатов, который через полгода своего существования вверг бы Россию в геенну огненную».

«Конечно, должны произойти великие перемены, — писал А.С. Пушкин, — но не должно торопить времени, и без того довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества»[93].

«Не приведи Бог, — писал Пушкин, — видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, которым и своя шейка — копейка, и чужая головушка-полушка»[94].

«Всякое нарушение самодержавия, — писал профессор П.И. Ковалевский, — немедленно влечет за собою подрыв благосостояния нации и крепости государства. Враги нашей родины, как внешние, так и внутренние, прекрасно знают это и всеми способами стараются извратить исторические факты нашего прошлого и подорвать, в глазах особенно легковерных русских, величие и значение этого принципа в нас самих»[95].

«Либерализм, — писал известный русский философ К. Леонтьев, — как медленно действующий яд, приведет к одному результату — революции и смерти России».

«Душа наша знает, — писал П.С. Лопухин, — что правда государства — в христианской власти. Святая Русь всегда верна Правде. Сыны Святой Руси или те, кто надеется быть сыном ее, стоят за Царя, Царское служение, потому что, как Святая Русь, они не знают иного способа установления христианской власти»[96].

«До издыхания будь верен Царю и Отечеству!» — поучает бессмертный Суворов.

«Императорская власть — святыня, палладиум порядка, прогресса, свободы и славы народа», — твердит профессор Катков[97].

12 апреля 1848 года великий прозорливец Ф.И. Тютчев писал: «Давно уже в Европе существуют две действительные силы — Революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, может быть, завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны — существование одной из них равносильно смерти другой»[98].

«Социализм — это ложь, — пишет Ф.М. Достоевский, пророчески изобразивший советскую власть в своем романе „Бесы“, — с которой вместе придут зависть, сладострастие и жестокость». «Социализм — это порабощение личности и могила всякой свободы».

«В Государственной Думе четырех созывов не было с самого же начала, — пишет знаменитый русский мыслитель В.В. Розанов, — ровно ничего государственного, у нее не было самой заботы о государственном и государевом деле. Сам высокий титул „Думы“ к ней не шел и ею вовсе не оправдывался. Ибо в ней было что угодно другое, кроме „думанья“»[99].

Государственная Дума была представлена русской интеллигенцией, той самой, о которой в своей «Критике русской революции» (1921 г., Белград) бывший марксист профессор П.Б. Струве писал, что она была больна редкой болезнью: «полной атрофией национального чувства».

Н.Д. Тальберг в своей книге «Отечественная быль» пишет: «На заседании депутатов четырех Дум, происходившем 27 апреля 1917 года в Таврическом дворце, председатель последней Думы, М.В. Родзянко, говорил: „Государственная Дума четвертого созыва, возглавившая революцию, считала, что она оберегает честь и достоинство России, которые так долго попирались старым, отжившим режимом“. „Семена, посеянные Первой Думой, дали здоровые всходы, и ни Столыпин, ни закон 3-го июня не могли помешать этим всходам. Теперь мы являемся свидетелями их бурного, безудержного роста, сулящего небывалый урожай“, — возглашал председатель Второй Думы Головин. „Она (4-я Дума) еще крепче связала себя в памятный день 27 февраля, когда вся палата, со своим председателем во главе, первая стала на путь революционный, который привел нас к нынешнему положению“, — заявлял член Первой Думы Винавер. „Даже не желая этого, мы революцию творили, — откровенничал Шульгин. — Поэтому, господа, нам от этой революции не отречься. Мы с нею связались, мы с нею спаялись и за нее несем моральную ответственность“»[100]. Подробный отчет об этом заседании приведен в газете «Русское Слово», 1917 г., № 94 от 28 апреля.

Из всего этого видно, как дальновиден был Государь в своем убеждении не давать ответственного министерства.

Благодаря железной воле Царя-мученика левая революция 1905 года была подавлена, была бы подавлена и совершавшаяся на средства иностранного капитала революция 1917 года, если бы ей не предшествовал заговор, который сразу парализовал все действия Государя, — та чудовищная и подлая глупость, которую предвидеть было невозможно, так как гнездилась она в правых кругах, даже в ближайшем окружении Царя-мученика, и которую Он охарактеризовал тремя словами своей записи в Дневнике: «Глупость, измена и обман»[101].

Революция 1904–1905 годов не дала России возможность докончить войну, революция 1917 года вырвала у нее из рук победу и уничтожила ее государственный быт. Памятником ей служат 100 миллионов трупов российского народа и уничтожение всего его достояния.

Государь проявил железную волю неоднократно, несмотря ни на какие оппозиции, но особенно выпукло выделяется она во время Первой мировой войны, которой он не желал и которая была навязана ему Германией, спровоцированной Англией. Германский Император в его стремлении к войне основывал свои расчеты на победу на том основании, что в своих закулисных дипломатических отношениях с Англией он заручился ее обещаниями в войну не вмешиваться. И действительно, в начале конфликта Англия вела такую политику, которая могла и должна была укрепить веру Германского Императора в то, что сохранит нейтралитет. Французский посол в России Морис Палеолог уделяет в своих воспоминаниях[102] много места тому, как Царь-мученик все время убеждал его влиять на немедленное и решительное выступление английского правительства, которое единственное могло остановить завоевательные стремления Германии. «Если Англия открыто выступит в конфликте на стороне своих союзников, то Император Вильгельм никогда не решится на такой безумный шаг», — твердил Государь. Англия выступила тогда, когда начались уже военные действия. Это предательство англичан было зафиксировано Германией выпуском почтовых марок с надписью: «Боже, покарай Англию».

Так начались те роковые для всего мира события, которые постепенно привели его в состояние перманентного политического, хозяйственного и духовного кризиса и поставили само его бытие под знаком вопроса.

Князь Дмитрий Оболенский Император Николай II и его царствование (1894–1917)

Предисловие

Бесконечные нарекания, клевета, ложь, сыпавшиеся на Царя-Мученика, и продолжающаяся на него и доселе травля — вызвали во мне, человеке, оставшемся верным присяге, справедливое возмущение и невольное желание выставить рельефно все то хорошее, что было достигнуто в течение 22 лет царствования Императора Николая II и им создано в России.

Никогда не было такого до него достигнуто развития в промышленности, в экономическом и финансовом отношении; никогда культура не стояла так высоко. Россия богатела, процветала — и господа революционеры все разрушили. Пусть и сравнивают, — что было при Императоре Николае II и что происходит теперь.

Albert Thomas (Альбер Тома), посетив наш Тульский оружейный завод при Временном правительстве и усмотрев царящие у нас порядки, выразился, что жалеет, что не может пожать руку того, кто 22 года умел держать в руках этот народ, «саг il est bien mauvais ouvrier»[103] (выражение было более крепкое).

Глубокое знание и изучение всего творившегося при Императоре Николае II, ознакомление с цифровыми данными старого опытного профессора, к которому я обратился для получения нужного материала, вполне помогли к составлению настоящей брошюры.

Она ярко отметит, что было в России при царизме и что стало от благодетельной свободы большевизма в теперешнем советском раю.

Читателю пояснять не нужно — он найдет правдивый ответ в этой брошюре.

Князь Д. Оболенский

I
Внешняя политика Императора Николая Война с Японией. Отношения с Англией и Германией

Трагическая гибель Императора Николая II, а с ним и гибель величайшей и могущественнейшей в мире Империи до сих пор никого не вразумили. По-прежнему сыплются нападки на покойного последнего Русского Императора, и на его голову возлагается главная вина в происшедшей несчастной и преступной революции, разрушившей Россию накануне достижения ею своих важнейших исторических задач. И речь идет не о революционных писателях, даже не о так называемых левых или радикальных кругах (их нападки понятны: приятно сложить вину с своей больной головы на здоровую), но о представителях серьезных, вдумчивых правых групп. Прочтите воспоминания М.В. Родзянко, «Царь и Царица» — В.И. Гурко, воспоминания С.Д. Сазонова, князя Ф. Юсупова, воспоминания графа С.Ю. Витте (писанные до революции), отрывки из воспоминаний Н.Н. Львова, П.Н. Краснова — «Душа Армии»[104] и др., прочтите статьи и заметки в разных «правых» изданиях, вышедших за границей, следовательно, без всякой цензуры, и вы неизменно увидите, до какой степени тенденциозной, неверной является оценка личности Императора Николая II и его царствования.

Всегда подчеркивается, что Николай II был прекрасный, обаятельный человек, умный, образованный, мягкий; но плохой Царь: безвольный, неподготовленный к управлению государством, подверженный вредным влияниям, не обладающий авторитетом, не умеющий подобрать себе хороших сотрудников, не умеющий их удержать, если случайно таковые находились, вечно фатально неудачливый, не могущий понять государственных задач, всегда ошибающийся, не умеющий оценить обстановку, ориентироваться в окружающих людях и в текущих делах и т. д. Революция произошла (как это или прямо высказывается, или делается на это прозрачный намек) оттого, что Николай II вовремя не пошел навстречу требованиям прогрессивных кругов общества, не дал «настоящей» конституции; во время войны не согласился на ответственное министерство, принял на себя командование войсками, держал неугодных Государственной Думе министров, увольнял угодных, слушал «дурных» советников, особенно И.Л. Горемыкина, находился под влиянием, весьма вредным, Императрицы Александры Феодоровны и Григория Распутина (также и других «безответственных элементов»). В результате — «безумно затеянная» Японская война, послужившая причиной вспышки первого революционного движения и «проигрыш» войны с Германией, послуживший главнейшей причиной второго революционного движения, окончившегося гибелью России.

Все это, сказанное до революции (например, в «Воспоминаниях» Витте), имело бы какой-нибудь смысл и основание: ошибаться ведь свойственно всякому, даром предвидения почти никто не обладает. Но теперь, когда факты и события выяснены и «блестящий» результат «великой» революции налицо, когда скоро минет 12 лет после царствования Николая II, и царствование это сияет на расстоянии небывалою красотою и величием, — утверждать теперь подобные вещи — или умышленное преступление, или преступное невежество. — Царь должен расцениваться по результатам его царствования. Что было сделано за 22 с небольшим года царствования Николая II в области внешней и внутренней политики? Каких успехов достигла за это время Россия? Чем была, чем стала? Обратимся к фактам, точным, объективным данным.

Дальневосточная политика. Сколько было сделано упреков здесь по адресу Николая II! Это была его личная политика, здесь он не находился ни под каким влиянием, он сам являлся знатоком Дальнего Востока, стоял во главе Сибирского комитета (по постройке великой Сибирской железной дороги и связанным с нею предприятиям и задачам), был в Японии и в Сибири. Некоторые ловкие дельцы (Безобразов, Абаза, Вонлярлярский, Бадмаев) сумели добиться благоволения Государя, подавая ему разные записки о Дальнем Востоке и предлагая свое участие в развитии разных дальневосточных коммерческих предприятий (лесных, золотых и т. п.). Но это не значит, что они влияли, — влиял именно сам Государь. Теперь проблема Тихого океана выяснена. Никто не может оспаривать ее огромного первенствующего значения. К Тихому океану обращены взоры всего мира. В будущем Тихому океану предстоит роль большая, чем Атлантическому. Государь обязан предвидеть будущее. Россия, которая обладала громадным протяжением Тихоокеанского побережья, должна была заранее подготовить и укрепить там свои позиции. Многие ли в России понимали это? Но Николай II понимал. У него было «орлиное око», он видел далеко вперед. У наших заурядных министров, бездарных «общественных» деятелей и огромной части публицистов было «око куриное», не видящее ничего дальше своего носа. Они упрекали своего Государя за его дальнозоркость и гордились своей близорукостью. Со всех сторон кричали: «Чего мы лезем на Дальний Восток? Своего дела внутри страны не обобраться, мы дразним японцев, мы вызываем их на войну». Войну с Японией неизменно и до сих пор ставят на счет Николаю II, утверждая, что он является ее виновником.

Так пишется история. Можно и в самом деле подумать, что Россия объявила войну Японии, по крайней мере послала в свое время вызов. Между тем как известно: Япония бросилась на Азиатский материк еще в 1894 году, за десять лет до войны с Россией напав на беззащитный Китай, захватив Корею и Квантунг и создавая угрозу нашему, тогда вовсе беззащитному Дальнему Востоку. Могла ли Россия остаться к этому безучастной? Россия выступила против Японии, и выступила не одна, но в союзе с Францией и Германией (при противодействии Англии). Этот союз также был идеей Императора Николая II. В то время он имел у себя блестящего помощника — министра иностранных дел кн. Лобанова-Ростовского, сменившего бесцветного Н.К. Гире. Князь Лобанов сумел объединить, казалось, необъединимое: Германию с Францией, и направить это объединение на пользу России. Соединенный флот (под командой русского адмирала) принудил Японию (без объявления ей войны и без боевых действий) прекратить войну с Китаем и пойти на уступки[105]. Японию не допустили тогда на материк. Ей пришлось удовольствоваться островом Формозой и контрибуцией (с Китая). Россия за свою услугу Китаю получила концессию на Восточно-Китайскую железную дорогу с отдачей в свое фактическое обладание всей Маньчжурии, аренду на Квантунский полуостров с Порт-Артуром и Талиенваном (переименованным в Дальний — теперь Дайрен) и протекторат над сделавшейся независимой Кореей. Кроме того, Россия (немного позже) урегулировала с Китаем вопрос об Крянхае (богатой области, заселенной русскими и уступленной нами Китаю по недоразумению, хотя она принадлежала России еще со времени Царя Михаила Феодоровича). Урянзай был возвращен России. Таковы были приобретения в результате вмешательства в японско- китайскую распрю. Возможен ли больший успех во внешней политике с затратой столь небольших усилий, как это было достигнуто Императором Николаем II в 1895–1898 годах? В связи с постройкой Сибирской и Восточно-Китайской железной дороги и укреплением Владивостока и Порт-Артура этот успех был очень оценен во всем культурном мире. Россия стала считаться могущественнейшей державой, ее кредит сравнялся с кредитом Англии и Франции и был выше германского. Мы выпускали на внешнем рынке 3 и 3,5 %-ные займы по курсу, близкому к паритету, — небывалое явление в истории мировых финансов.

К сожалению, были допущены ошибки; их виновником был всесильный тогда и высоко даровитый министр финансов С.Ю. Витте. Первая ошибка была в гарантии Россией китайского займа для японской контрибуции, что дало возможность Японии получить деньги для сооружения на английских верфях военного флота, который и нанес впоследствии (в 1905 году) поражение русскому флоту. Япония тогда была некредитоспособна и без русско-китайской помощи не могла бы создать себе военный флот. Другой ошибкой было сооружение и отличное оборудование коммерческого (неукрепленного) порта Дальнего рядом с недостаточно укрепленным военным портом (Артуром), что во время войны дало возможность японцам выгрузить необходимые осадные орудия, без помощи коих Порт-Артур невозможно было бы взять. Третьей ошибкой был отказ от сооружения Амурской железной дороги, созданной уже при Столыпине, после войны и ухода от власти Витте, и первоначальная постройка Сибирской магистрали без мостов через реки, одноколейкой и с ничтожной пропускной способностью без кругобайкальской соединительной ветви. Четвертая ошибка была в постоянном сокращении кредитов на создание настоятельно необходимого большого военного флота, достаточного для обороны на Дальнем Востоке и на усиление наших морских крепостей на Тихом океане.

Вследствие этих ошибок (против которых молодой Государь постоянно восставал и многое исправил, несмотря на крайнее упрямство со стороны Витте, человека волевого и неуступчивого, но с которым Государю не хотелось расстаться ввиду его исключительных дарований и влияния в финансовых сферах) создалась относительная наша слабость на Дальнем Востоке, которая привела нас к войне с Японией, рассчитывающей на легкую победу. Наша слабость на Дальнем Востоке была единственной причиной этой войны, а вовсе не какие-то лесные концессии в Корее Абазы и Вонлярлярского, как до сих пор твердят наши доморощенные политики. Император Николай II употреблял все усилия, чтобы предотвратить войну, шел на всевозможные уступки, вплоть до отказа от протектората над Кореей и от усиления наших вооруженных сил на Дальнем Востоке, и тем не менее Япония напала на наш флот даже без объявления войны.

Война была для русского оружия неудачной и на суше и на море, и тем не менее Япония одерживала лишь Пирровы победы. Она дошла до крайней степени истощения, и положение японской армии в Маньчжурии в последние месяцы войны «висело на волоске». Император Николай желал мира, но мира почетного; желал вести войну до победного конца, но вынужден был уступить общественному мнению и начавшимся народным волнениям, вызванным нашими революционными пораженческими группами. По заключенному в Портсмуте миру Россия пошла на уступки[106]. Но отнюдь нельзя сказать, что Россия в общем и целом из своего столкновения на Дальнем Востоке (1895–1905) вышла с уроном. Напротив, Россия удержала за собой Северную Маньчжурию, богатейшую и сравнительно пустую (т. е. годную для заселения русскими поселенцами) область, а по договору (1903) с Японией, заключенному другим выдающимся министром Николая II А.П. Извольским, в сферу влияния России отошла также большая часть и Монголии.

Это огромное приобретение. Мало того, Япония была сильно устрашена тем сопротивлением, которое ей оказала Россия даже при своей полной неподготовленности. Япония искала соглашения, союза с Россией и во время Великой войны[107] действительно оказалась в ряду союзников, а не врагов России, как на то надеялась Германия. Возможно, что в этом отношении неудача России в войне с Японией сослужила нам некоторую службу: побежденная Япония мечтала бы о реванше и во время Великой войны ударила бы нам в тыл. Таким образом, дальневосточная политика Николая II оправдалась и принесла России огромные выгоды.

Еще более удачной оказалась политика Николая II в отношениях с Англией — вековечным врагом России. Николаю II удалось сделать из врага друга и извлечь из соглашения с Англией крупную выгоду. Тот же А.П. Извольский заключил с английским правительством договор о разделе сфер влияния обеих держав на Среднем Востоке: к России отошла «сфера влияния» в богатейшей Северной Персии, Тибете, Афганистане и Белуджистане. Средняя Персия (с выходом России к Индийскому океану) осталась нейтральной. После этого оставался один лишь шаг до союза с Англией, и этот союз был заключен сейчас же после начала войны с Германией; Англия выступила против Германии и тем сразу же предопределила исход войны, сделавшейся непосильной для центральных империй.

Пытался Николай II обезвредить и Германию: в 1905 году (в Бьорке) им лично был заключен соответствующий договор с Императором Вильгельмом II (это была все та же комбинация союзных отношений между Россией, Францией и Германией, которую удалось практически осуществить в 1895 году)[108]. При осуществлении этого договора не могло бы быть войны с Германией. Она отвлеклась бы в область развития своей колониальной политики («будущее Германии на водах») и не стремилась бы через Австрию и Балканы к Константинополю — Багдаду. К сожалению, Великий князь Николай Николаевич, граф С.Ю. Витте и граф Ламсдорф (тогдашний министр иностранных дел) настояли на аннулировании этого договора, что и предрешило отказ Германии от колониально-морской политики, устремление Германии к Ближнему Востоку и неизбежное столкновение ее с Россией. Вина ли дальновидного Императора или его более близоруких сотрудников? Несмотря на самодержавие, Император не был всесильным в России: времена Петра Великого давно миновали. Общественное мнение и влияние правящих кругов не могли быть пренебрежены русскими самодержцами в XIX и XX столетиях…

Но попытки соглашения с Германией не прекращались и после крушения Бьоркского договора. Преемник А.П. Извольского, С.Д. Сазонов, пытался осуществить таковое, хотя и в гораздо более скромных рамках. Но жребий уже был брошен. Германская военная партия восторжествовала и стала явно готовить «предупредительную» войну с Россией и Францией.

II
Мировая война. Вопрос об ответственности за нее России. Подготовка России к войне. Ход военных действий. Смена Верховного командования и ее результаты

В Германии уже десять лет пытаются возложить на Россию, и в частности на Императора Николая II, ответственность за Великую войну 1914–1918 годов, и в русской печати наблюдается такое же течение. Факты, как известно, говорят иное. Русская дипломатия употребляла все усилия, чтобы предотвратить войну, шла на все уступки, почти унизительные. Император Николай II, инициатор международного соглашения о сокращении вооружений (Гаагская конвенция 1899 года)[109] и о создании международного третейского суда для разрешения мирным путем политических конфликтов (предложения Николая II разбились в свое время о резкое противодействие именно со стороны Вильгельма II и привели поэтому к ничтожным результатам), — Николай II до самой последней минуты австро-сербского столкновения 1914 года добивался мирного его разрешения, оказывая давление на Сербию и заставляя ее идти на все уступки. Но Австрия была непримирима и, подстрекаемая Германией, объявила войну Сербии, мобилизовав одновременно свои войска и на русской границе. Объявила почти одновременно мобилизацию армии и Германия, сперва, впрочем, без официального опубликования. И только тогда Император Николай II согласился на мобилизацию своих войск уже под явной угрозой неприятельского внезапного нападения без объявления войны (опыт Японии был еще слишком памятен). Правительству Николая II скорее можно поставить в упрек недостаточную подготовленность к войне. Но к войне Россия потому именно и не готовилась, что ни в коем случае не желала войны. Германия, напротив, издавна подготовляла войну наступательную, которую она и начала нападением на Бельгию, нейтралитет которой, между прочим, был гарантирован самой же Германией.

Теперь многие доказывают, что войну можно было предотвратить. Утверждают, что стоило Англии объявить себя заранее на стороне Франции и России, Германия не осмелилась бы напасть на них. Возможно, Россия и Франция употребляли все усилия, чтобы убедить Англию сделать этот шаг. Англия отказала — она не желала воевать из-за Сербии. Если бы Германия не напала на Бельгию (непоправимая ошибка Германского Генерального штаба), а напала бы только на Россию или на Францию (например, со стороны Вердена), Англия, конечно, не шевельнулась бы.

Но ни Россия, ни Франция не могли бы сами по себе никакими путями предотвратить войну, давно подготовленную и желанную в Германии. Предлог для нападения нашелся бы: вспомним мнимые «французские авионы над Нюрнбергом»[110]. В лучшем случае, пожертвовав Сербией, можно было бы войну на месяц-другой отсрочить. Это, конечно, и было бы сделано, если бы была уверенность, что Сербия столь победоносно отобьет первые атаки австро-венгерской армии, как это произошло на самом деле (под Крагуевацом и Шабацем). Но ведь для этих успехов потребовался предварительный разгром австрийских войск русскими (в Галиции)[111]. А что было бы без этого разгрома?

Во всяком случае, не Россия объявила войну Германии, а наоборот, Германия России и затем Австро-Венгрия России (Россия не напала на Австрию, не объявила ей войны даже после бомбардировки Белграда и вторжения австрийских войск на Сербскую территорию)[112]: Император Николай II был миротворцем до конца. Но когда война началась уже против его воли, он обнаружил необыкновенную твердость при ее ведении и большое дипломатическое искусство в приобретении союзников и в извлечении для России выгод на случай успешного окончания войны.

Англия примкнула к России, Франции и Бельгии на четвертый день войны. В ближайшем будущем к ней присоединилась Япония, на поддержку которой Германия так рассчитывала. Напротив, Италия, бывшая в союзе с Германией и Австрией, сперва объявила нейтралитет, а затем выступила против Австрии (1915). Русская дипломатия (Штюрмер) заставила выступить на нашей стороне и Румынию (1916), всегда тяготевшую к германо-австрийскому союзу. В конце концов на стороне России оказался и ряд других государств: Греция, Португалия, Китай, Бразилия. Не могла только австро-франко-русская дипломатия заставить продержать нейтралитет Турцию и Болгарию. Это была огромная неудача, но неизбежная: и Турция, и Болгария были в скрытом соглашении с Германией еще до войны, их участие было предрешено заранее. Но и из участия в войне Турции России удалось извлечь большую выгоду: она поставила на очередь разрешение своей исторической задачи по овладению проливами и занятию Великой Армении. Союзники дали России согласие на присоединение к ней Константинополя с проливами, островами Тенедосом и Имбросом и соответствующими территориями на азиатских и европейских берегах проливов, а также на присоединение значительных территорий в Малой Азии, примыкающих к нашему Закавказью (в том числе Эрзерума и Трапезунда).

При разгроме Турецкой Империи и ее расчленении Россия могла потребовать образования Месопотамско-Палестинского еврейского царства (или республики), благодаря чему мог быть совершенно удовлетворительно разрешен столь сложный и острый для России еврейский вопрос, всегда занимавший Императора Николая II. Палестина — бедная и маленькая область сама по себе, конечно, недостаточна для прокормления огромных масс евреев, если бы они туда переселились. Это было всегда ясно для тех, кто знаком с Палестиной, а теперь ясно и для всех после опыта с колонизацией Палестины евреями после войны (совершенно неудавшегося). Но Месопотамия (первоначальная родина евреев, вполне приемлемая с их религиозной точки зрения) — страна богатейшая, при условии ее орошения, легко осуществимого и уже существовавшего в прежние времена, когда она была «колыбелью цивилизованных народов». Богатейшие источники нефти, возможность хлопководства и прекрасные морские гавани — залог самого широкого развития этой страны при условии приложения к ней интенсивного труда и капитала.

Еврейское царство, поставленное под протекторат великих европейских держав и С. Штатов С. Америки[113], несомненно, могло бы процвести и привлечь евреев-колонистов со всех концов вселенной и преимущественно, конечно, из России, которая оказала бы и этой колонизации, и самому еврейскому народу самую деятельную поддержку: моральную, политическую и экономическую. Такое решение еврейского вопроса в связи с войной было блестящей мыслью Императора Николая II и некоторых из его сотрудников, и оно было близко к осуществлению.

Что касается до западной границы, то Россия обеспечила ее исправление (с согласия союзников) в таком виде, в каком ей угодно было бы определить самой. Предполагалось прежде всего объединение с Российской Империей всех старинных русских областей, то есть Буковины (Зеленая Русь), Прикарпатской Руси и Галиции (Червонная Русь) и далее объединение Польши под скипетром Русских царей (то есть присоединение к Царству Польскому Краковской области, Познани с Данцигом и Верхней и Нижней Силезий в полном составе). По желанию могла быть присоединена и Восточная Пруссия, онемеченная старинная славянская область (принадлежавшая прежде чешским королям) и завоеванная в эпоху Семилетней войны Императрицей Елизаветой Петровной у Фридриха Великого и подаренная ему обратно Императором Петром III (лишившимся за это предательство русских интересов престола и жизни).

Ни в одну прежнюю, самую удачную войну (не исключая победной кампании 1812–1814 годов) России не удавалось так широко обеспечить свои интересы, как удалось это сделать Императору Николаю II в процессе Мировой войны, причем все руководство внешней политики велось им непосредственно, совершенно твердою рукою. И где же здесь слабоволие, нерешительность и неосведомленность покойного Императора, о которых все говорили? Несмотря на свою привязанность и уважение к министру иностранных дел С.Д. Сазонову, Николай II не остановился перед увольнением его в отставку, когда убедился в недостаточной его смелости и настойчивости при отстаивании русских интересов и в чрезмерной уступчивости, иногда почти пресмыкательстве перед союзниками (что подтверждает в своем дневнике и французский посол Палеолог). Сменивший Сазонова Б.В. Штюрмер (столь беззастенчиво оболганный русской печатью вслед за иностранной) действовал по непосредственным указаниям самого Императора Николая II с чрезвычайной смелостью и настойчивостью в деле обеспечения русских выгод в случае успешного окончания войны и добился согласия союзников на все русские требования (его за это крайне невзлюбили союзные представители, ведшие против Штюрмера настоящую травлю).

Императору Николаю II ставят в вину недостаточную подготовку к войне, ее неудачное ведение и более всего принятие лично на себя (в самый тяжелый момент военных неудач) Верховного командования войсками. Мы были, конечно, не готовы к войне. Но кто был готов? Ведь Россия не желала войны, всячески ее избегала. Естественно, что и готовилась к войне неохотно, щадя народные средства, которые были так нужны для развития производительных сил страны и для осуществления ее культурных задач.

Но даже Германия, которая готовилась к нападению на соседей, специально для этого вооружалась, разработала подробно все планы наступления на Францию и Россию, подготовляла специальные стратегические пути, приспособила к войне свою финансовую систему, создала все необходимые запасы и т. д., оказалась ли она надлежащим образом подготовленной? Предвидела ли она вмешательство Англии? Допускала ли, что война будет длиться более четырех лет и окажется «войною на истощение»? Германский штаб был уверен в быстрой молниеносной победе и только к этой короткой войне был готов. Не говорим уже об Австро- Венгрии, которая готовила войну, как и Германия, и оказалась все же менее готовой, чем Россия.

И нельзя сказать, что Россия вовсе не была готова к войне. Она оказалась в большей готовности, чем в эпоху войны Крымской, Турецкой 1877 года или Японской 1904 года. Армия была вся вооружена скорострельными магазинными ружьями (и их было больше, чем у германцев), отличной скорострельной полевой артиллерией: снарядов в среднем на пушку было 850 (по тогдашним расчетам, после 1000 выстрелов пушка становилась негодной), армия была снабжена большим (сравнительно) количеством гаубиц, тяжелой артиллерии и пулеметов, хотя, конечно, и недостаточным. Накануне войны наши оружейные и пушечные заводы были расширены и приступлено к сооружению новых. Была готова великолепная эскадра дредноутов[114], более сильных, нежели германские. Снаряжение и снабжение армии оказались в сравнительном порядке. В лучшем порядке, чем когда-либо, была и рельсовая сеть, благодаря чему мобилизация армии могла быть произведена несколькими неделями раньше предполагаемых Генеральным штабом сроков (что дало возможность быстро начать наступление в Восточную Пруссию и тем спасти от разгрома французскую армию). Военные планы были в большем порядке, чем когда-либо. Мобилизация была проведена вполне успешно. Германский штаб, во всяком случае, был сильно разочарован: он рассчитывал на гораздо худшую русскую подготовку. Между прочим, нашему Штабу оказались отлично известными оба военные плана наступления Австро-венгерского штаба и тот из них, который был применен (№ 1), был отлично отпарирован русским командованием, хотя предполагалось, что будет осуществляться другой план (№ 2).

В полном порядке оказались и русские финансы: блестяще сведенный бюджет, огромная свободная наличность (свыше полумиллиарда рублей золотом), колоссальный разменный золотой фонд Государственного банка (свыше 1600 млн. руб. золотом), большие запасы иностранной валюты за границей (также свыше 500 млн. руб. золотом). Россия, несомненно, была лучше подготовлена к войне, чем ее союзник Франция и присоединившиеся к союзу Англия (1914) и Италия (1915). Упрек Императору Николаю 11, что Россия оказалась к войне вовсе неподготовленной, является совершенно голословным и потому тенденциозно несправедливым.

Война была поведена с самого начала правильно. Наступление в Восточную Пруссию было прекрасным стратегическим маневром, сперва очень удачным (движение генерала Ренненкампфа, бой под Бумбиненом), потом потерпевшим частичное крушение (поражение армии генерала Самсонова под Сольдау-Тененбергом), но все же выполнившим свое основное задание (отвлечение германских сил от Франции и спасение Парижа). Больший успех (а он был вполне возможен вследствие неосторожности Германского штаба, не рассчитавшего времени развертывания русских армий и оставившего для обороны Восточной Пруссии слишком ничтожные силы) — больший успех привел бы к потере германцами Восточной Пруссии и Вислянской системы крепостей и скомпрометировал бы весь план Германского штаба. Австро-венгерская армия (в великой Галицкой битве) потерпела полный разгром, который должен был окончиться падением Перемышля и Кракова, прижатием армии к Карпатам и полной ее сдачей, что, вероятно, сразу же вывело бы Австро-Венгрию из строя и заставило бы ее заключить сепаратный мир (с потерей Галиции и Буковины). Австрия была спасена победой Гинденбурга над армией Самсонова и его удачной диверсией на Варшаву, защита которой потребовала отвода значительных русских сил из Галиции, прекращения штурма Перемышля и приостановки преследования разбитой австрийской армии. Трудно оспаривать, что эта защита Варшавы (потребовавшая огромных жертв со стороны русской армии, между прочим, великолепных сибирских корпусов, брошенных в бой прямо из вагонов) была ошибкой нашего Верховного командования, вызванной не столько стратегическими, сколько политическими соображениями. Но, во всяком случае, Варшава была спасена, атака Гинденбурга отражена и русские войска остались и в занятой ими Галиции, и в части Восточной Пруссии (на линии Мазурских озер).

Неудачи наши начинаются с 1915 года, и, конечно, Император Николай II решительно здесь ни при чем. Причина неудач — рискованное зимнее наступление на Карпаты, предпринятое по инициативе Штаба главного командования, вопреки мнению большинства Военного совета и представителей союзного командования, которые заявляли о невозможности оказать с своей стороны содействие русскому наступлению ввиду недостатка у них снарядов и необходимости пополнения их армий. Снарядов в русской армии тоже не было достаточно для наступательных целей (и было удовлетворительное количество для целей обороны), их надо было пополнить, для чего даны были соответствующие заказы, тем более что в это время уже было сделано изобретение, позволяющее использование орудий для несравненно большего количества выстрелов, чем предполагалось в начале войны. Карпаты, легко проходимые летом, почти неприступны зимой.

И тем не менее наступление началось в предположении, что австрийская армия совершенно расстроена. Но эта армия, подкрепленная германцами, оказала в природных благоприятных условиях серьезное сопротивление, для преодоления которого потребовались героические усилия со стороны русских войск, сделалось необходимым введение в бой кадровых частей, расположенных в Восточной Пруссии, удержание огромного количества снарядов, создавшее в остальных армиях безусловный их недостаток. В результате — прорыв в феврале 1915 года русского расположения у Мазурских озер и в апреле прорыв растянутых от Львова до предгорий Карпат русских армий Юго-Западного фронта на реке Дунайце. При недостатке снарядов и гибели значительнейшей части кадровых войск начался отход русских армий. Пала система русских крепостей первой (Варшава, Новогеоргиевск, Ивангород) и второй (Гродно, Ковно, Брест-Литовск, Ковель) линий. Сдано было в плен более 2 млн. солдат. Больше миллиона погибло их в боях. Уже был отдан приказ об очищении Киева, и Ставка перенесена была из Барановичей в Могилев. Русские войска отступали даже перед австрийскими после нанесения последним поражений (что вызывало в наших войсках ропот). Риге угрожало падение. Германская кавалерия гнала русские корпуса (уже почти безоружные) и готовила прорыв (в Молодечно), чтобы затем начать конный рейд в тылу русской армии. Командующий Северо-Западным фронтом генерал Н.В. Рузский сейчас же после ликвидации им (под Праснышем) германского прорыва в Восточной Пруссии ушел в отставку, не согласный с распоряжениями Штаба Главнокомандующего. Об отчислении своем ходатайствовал и командующий Юго-Западным фронтом генерал Н.И. Иванов, разделявший со своими войсками неудовольствие по поводу приказов об отступлении перед австрийцами после побед над ними…

Что оставалось делать Государю в этот страшный и ответственный момент, когда уже выражалось опасение за участь обеих столиц и говорили о переносе Ставки в Люботин?

Он, как Верховный вождь армии и флота и самодержавный Царь, обязан был сменить Верховное командование, несмотря на блестящие дарования, военные заслуги, громадную популярность Великого князя Николая Николаевича и свое уважение и любовь к нему. Государь очень колебался. Он первоначально настаивал лишь на замене начальника Штаба генерала Янушкевича генералом М.В. Алексеевым, но встретился с категорическим противодействием Великого князя какой-либо замене этого злополучного генерала.

Конечно, всего правильнее было заменить Великого князя кем-либо из выдавшихся на войне генералов (М.В. Алексеевым или Н.В. Рузским, например), но такая замена вызывала зависть других генералов и до известной степени оскорбляла бы Великого князя Николая Николаевича, подчеркивая неодобрение его действий самим будто Государем. При таких обстоятельствах Императору Николаю оставалось одно: принять номинально командование войсками лично[115], взяв начальником Штаба выдающегося и авторитетного генерала (назначен был М.В. Алексеев, возвращены к командованию Н.В. Рузский и Радко-Дмитриев). Великий князь Николай Николаевич не был просто отставлен, а назначен Наместником Кавказа и Главнокомандующим Кавказским фронтом — должность первостепенной важности ввиду предстоявших завоеваний в Малой Азии и необходимости их устройства. Назначение это вполне оправдалось блестящими результатами и распорядительностью Великого князя Николая Николаевича. Таким образом, труды и дарования Верховного Главнокомандующего были вполне оценены.

Государь не взял на себя командование войсками в благоприятный момент, в момент решительной победы, как ему это советовали, но в самую тяжелую и ответственную минуту. «Вы можете стать во главе войск, когда они будут входить в Берлин, — говорили Государю его министры, — но не рисковать возможностью поражения». Другими словами, Государю рекомендовалось присвоить себе славу победы, одержанной его полководцами, но отнюдь не разделять со своей армией ее тяжелого положения, — чисто «готтенготская мораль»… Государь держался другого мнения. Он охотно готов был предоставить всю славу победы своим генералам и осыпать их за то наградами, но не мог допустить окончательного поражения ради пощады личных самолюбий и для сохранения себя лично от всякой опасности и нареканий. Он предпочел лично взять на себя всю ответственность. И за этот смелый и благородный шаг его упрекают до сих пор.

Почему? Разве принятие Императором Николаем II Верховного командования повлекло за собой неудачи? Напротив. Неудачи как раз с этого времени прекратились. Ликвидирован был прорыв германской конницы под Молодечно и почти вся она была потоплена в болотах. Отбиты были все штурмы Двинска, несмотря на все упорство германцев (70 атак). А ведь перед тем все крепости падали одна за другой. Операция против Риги потерпела полную неудачу. В боях на Стыри и Стрыпе было остановлено австро-венгерское наступление (Макензена) и об эвакуации Киева больше речи не подымалось. Положение русской армии стало устойчивым. Продвижение германской армии прекратилось. Уже это было огромным успехом. И этим успехом армия всецело обязана была именно лично самому Государю, своим хладнокровием и спокойствием духа влившему силы в своих ближайших сотрудников. Это признавал сам генерал М.В. Алексеев (см.: Русская Летопись. Кн. 1. Париж, 1921. С. 167 и след.)[116]. Но в дальнейшем именно под командой Государя русская армия окончательно окрепла и перешла снова в наступление. Напомним о боях Брусилова в 1916 году, после которых фронт продвинулся на 70 верст вперед и была занята нами вся Буковина и снова часть Галиции. Напомним о боях на Стоходе, предпринятых для спасения Вердена, когда значительно был выпрямлен Русский фронт и снова спасена Франция. Не следует забывать и об успехах, совершенно исключительных, на Малоазиатском театре войны: разгроме турецких армий и взятии Эрзерума, а потом Трапезунда войсками генерала Н.Н. Юденича. Напомним, что именно при командовании Государя русская армия, несмотря на непрерывные бои и страшные предыдущие потери, вновь была собрана и реорганизована, перевооружена и снабжена таким военным материалом и в таком изобилии, о каких раньше не имели понятия. Эта огромная (до 12 млн. человек) армия к весне 1917 года была вполне готова к общему наступлению, которое вымело бы из России навсегда австро-германцев и покончило бы с центральными империями, если бы не злосчастная революция, устранившая с престола Николая II и вместе с тем уничтожившая и самую Россию.

Что это не фантазия, доказано историей: даже без России Франция и Англия (с поддержкой С. Штатов, но при поражении Сербии, Румынии и Италии) одержали полную победу над Германией и Австрией, — только война длилась на полтора года дольше. При участии России, конечно, победа была бы одержана раньше и она была бы несравненно полнее.

Итак, с точки зрения внешней политики царствование Николая II было из блестящих блестящим. Его политика должна была привести Россию к вершинам ее славы, к осуществлению всех ее исторических задач. А низложение Императора Николая, напротив, в руках бездарной «демократии» довело Россию до небывалого падения, лишило Россию всех ее завоеваний, начиная с Петра Великого, не говоря уже о лишении плодов всех усилий и затрат, сделанных в Мировую войну. Все пошло прахом, и Россия отодвинулась почти к границам бывшего Московского царства (кстати, ее столицу снова перенесли в Москву), не только ничего не приобретя, но потеряв всю Финляндию, Эстонию, Латвию, Литву, Польшу с частями Белоруссии и Малороссии, Бессарабию и Карскую область с низведением населения почти в 190 млн. человек только до 140 млн., тогда как при нормальном приросте населения и без потери своих территорий Россия должна была бы теперь (1928) иметь не менее 220 млн. человек.

III
Внутренняя политика Императора Николая Рост благосостояния населения. Его сбережения. Внешняя торговля. Государственный бюджет. Урожай. Аграрная политика. Отмена питейных налогов. Наделение крестьян землею. Столыпинская реформа

Что сделано было Императором Николаем II во внутренней политике? В этом отношении царствование Николая II представляет, быть может, единственную страницу в нашей истории по достигнутым результатам в смысле экономического и культурного подъема страны. Прежде всего бросается в глаза огромный рост населения. Он дошел, по официальным подсчетам, со 120 млн. душ (1894) до почти 190 млн. душ (1917), то есть за время царствования Императора Николая II составил около 70 млн. душ — цифра, превышающая все население тогдашней Германской Империи (менее 67 млн. душ). В стране несвободной, экономически не развивающейся такой рост населения невозможен: ему нечем будет прокормиться, будет неизбежная массовая эмиграция, будут наблюдаться голодовки, эпидемии, понижение среднего уровня благосостояния. В период 1894–1916 годов мы наблюдаем обратное: голодовки в России, которые в прежнее время все же иногда наблюдались (как последствия неурожаев), в царствование Николая II исчезают вовсе: конечно, были и неурожайные года (неизбежные по местам вследствие громадной территории Империи и ее в общем континентального, засушливого климата), но они не влекли за собою больше голода, запасы продовольствия в стране всегда были громадны, организация доставки его в местности, пострадавшие от неурожая, была отлично налажена, блестящие финансы всегда позволяли роскошь сверхсметных ассигновок для оказания помощи населению. Уровень благосостояния населения сильно поднялся, что доказывается огромным увеличением его сбережений, ростом государственного бюджета, повышением урожайности хлебов, ростом промышленности и торговли, в том числе торговли внешней, исчезновением недоимок по прямым налогам — этого верного показателя бедности плательщиков и т. д.

Довольно привести справку, что сумма вкладов в сберегательные кассы (куда именно стекаются мелкие сбережения) возросла с 300 млн. руб. в 1894 году до 2000 млн. руб. в 1913 году (на 570 %) и в 1917 году даже до 5225 млн. руб. (увеличение почти на 1700 %). Сумма вкладов и собственных капиталов в мелких кредитных учреждениях (на кооперативных началах) составляла в 1894 году всего около 70 млн. руб., в 1913 году 620 млн. руб. (увеличение на 800 %), а к 1 января 1917 года даже до 1 200 млн. руб. Самое количество этих учреждений возросло с 2000 до 17 000, и нигде в мире не развивались эти мелкие кредитные учреждения, обслуживающие преимущественно сельские кооперативы и отдельных крестьян, с такою быстротою и размахом, как в России, причем это развитие шло неизменно по инициативе и под руководством правительства, при помощи и поддержке Государственного банка и Государственных сберегательных касс. И все это было разграблено большевиками.

Чрезвычайно было и развитие крупных кредитных учреждений. Так, акционерные коммерческие банки имели в 1893 году собственных капиталов всего 150 млн. руб. и вкладов на 300 млн. руб., а в 1913 году собственных капиталов уже 750 млн. руб. (более чем на 400 %) и вкладов 2500 (более чем на 700 %). Таков же рост капиталов и вкладов в обществах взаимного кредита и городских банках. Мы не говорим уже об этом приросте во время войны под влиянием огромного выпуска в обращение бумажных денег. К январю 1917 года сумма вкладов в Государственном и частных банках превышала 8,5 млрд, руб., а со сберегательными кассами и мелкими кредитными учреждениями свыше 15 млрд. руб. Все эти огромные сбережения были поглощены и уничтожены революцией.

О росте промышленности и торговли дает представление рост акционерных капиталов крупных предприятий и размеры внешней торговли, также поступление налогов торговли и промышленности. В 1893 году акционерных капиталов в России числилось только 800 млн. руб., в 1913 году уже на 3 500 млн. руб. (увеличение на 340 %). Обороты внешней торговли составляли в 1894 году 1228 млн. руб., а в 1913 году — 2642 млн. руб. (увеличение на 115 %). Поступления налогов с торговли и промышленности дошло с 30 млн. до 150 млн. руб. (увеличение на 400 %).

Государственный бюджет возрос с 1031 млн. руб. до 3563 млн. руб. в 1913 году, а в 1916 году даже до 4000 млн. руб. (обыкновенные доходы), несмотря на отмену казенной продажи питей и вообще отмену налогов на спиртные напитки вследствие полного воспрещения (1914) их потребления, т. е. рост государственных доходов на время царствования Императора Николая II определился почти в 300 % — явление небывалое за такой короткий промежуток времени, явное доказательство огромного роста народного благосостояния. Увеличение налогов здесь роли не играет, тем более что многие из них были понижены или вовсе отменены[117]. Большое значение в деле этого роста имело резкое увеличение урожая хлебов: в среднем урожай четырех главных хлебов (пшеницы, ржи, овса и ячменя) с 3 000 млн. пудов в год дошел до 4 500 млн. пудов (в круглых цифрах), сообразно с чем чрезвычайно возрос и наш вывоз хлеба за границу, дошедший в последние перед Мировой войной годы до громадной цифры, превышающей 800 млн. пудов на сумму до 750 млн. руб. золотом.

Чем же объясняется этот баснословный подъем народного благосостояния при Императоре Николае 11? Прежде всего рациональной и смелой политикой в области важнейшего в России вопроса: аграрного. Было обращено особое внимание на подъем благосостояния крестьян: на расширение их прав, уничтожение остатков их крепостной зависимости, уменьшение лежащих на них налогов, расширение крестьянского землевладения, освобождение их от пут общины и власти «мира». Отменен был паспортный налог и введена была новая паспортная система, обеспечивающая крестьянам свободу передвижения, свободу выбора труда и независимость от произвола «мирских» организаций. Отменена была круговая порука при взыскании прямых налогов. Понижены были (наполовину) и без того очень невысокие поземельные налоги. Отменены были полностью, в общем на сумму около 100 млн. руб. золотом в год, выкупные платежи за земли, отошедшие в эпоху великих реформ Императора Александра II к крестьянам от их бывших помещиков и от уделов, а также за земли, отошедшие на выкуп при Александре III к бывшим государственным крестьянам от государства. Наконец, в начале войны были отменены и питейные налоги, также очень тяжело отражавшиеся на благосостоянии крестьян. Эта последняя реформа имела крайне благотворные следствия и позволила провести войну без особого обременения налогами широких крестьянских масс, получивших, напротив, в свое распоряжение огромные сбережения, которые помогли правительству легко разместить на очень крупные суммы свои военные займы, а крестьянству — выдержать войну без всякого разорения.

Россия, как это ни странно, скорее разбогатела, чем обеднела во время войны, увеличила, а не уменьшила свое производство. Самый «сухой» режим проведен был очень удачно. Это во время революции развилось в необычных размерах корчемное производство и потребление спиртных напитков («самогон»); а со времени восстановления коммунистической властью казенной выделки и продажи питей началось и дошло до гомерических размеров спаивание населения водкой. Во время же войны не было ничего подобного: народ принял воспрещение потребления алкоголя спокойно, с сознанием необходимости и чрезвычайной полезности этой меры и ей подчинился. Пьянство прекратилось вовсе.

Но и до отмены казенной продажи питей пьянство в России с каждым годом шло на убыль. Кабаки были закрыты. Качество спиртных напитков резко улучшено (освобождение их от сивушных масел, этого жесточайшего яда, сразу же прекратило так называемый запой). Потребление напитков было урегулировано. В целом мире по количеству душевого их потребления Россия занимала последнее место. Вся эта работа погублена революцией, введшей не только страшные налоги на спиртные напитки и пустившей их в оборот в огромном количестве, но и задавившей несчастное крестьянство тягчайшими прямыми и косвенными налогами, во много раз превысившими скромные их ставки при Императоре Николае II.

Землею крестьяне в царствование Николая II были наделены вновь в размерах, превысивших даже это наделение при Александре II. Крестьянский банк, учрежденный в 1882 году (при Александре III) специально для помощи крестьянам при приобретении ими новых земель, но действовавший очень слабо ввиду ничтожного размера выдаваемых им ссуд и высокого процента по этим ссудам (7,5–8,5 в зависимости от срока погашения), при Императоре Николае II был реформирован. Ссуды банк стал выдавать крестьянам в размере до 90 и даже 100 % оценки приобретаемой крестьянами земли (до реформы лишь до 60 % и в виде исключения до 75 %), а процент по ссудам был уменьшен до 4,5 (включая погашение), что по тогдашним русским условиям было очень дешево и даже убыточно для банка (убытки падали на Государственное казначейство). Сам банк получил право (и широко воспользовался этим правом) скупать продаваемые земли для распределения их между крестьянами.

При посредстве Крестьянского банка крестьяне в царствование Императора Николая II получили не менее 15 млн. десятин земли на самых льготных условиях[118]. Крестьянам были переданы для их заселения также земли государственные и удельные и кабинетские земли в России Азиатской. Наделы в Азиатской России были громадны: по 15 десятин на душу, по 45 десятин на семью, причем каждой семье выдавалось пособие в 200 руб. золотом и она перевозилась со всем имуществом бесплатно (на казенный счет) до места поселения.

В Сибири были устроены казенные склады земледельческих орудий, снабжавшие население усовершенствованными сельскохозяйственными машинами и орудиями по крайне дешевой цене и на самых льготных условиях. Переселенцы получили в Азиатской России, по самым скромным подсчетам, не менее 40 млн. десятин земли (в царствование Императора Николая II переселилось около 5,5 млн. душ обоего пола). Таким образом, крестьяне увеличили площадь своего землевладения по крайней мере на 60 млн. десятин, не считая приобретенной без помощи государства (при Александре II на началах выкупа бывшие помещичьи крестьяне получили 33 млн. десятин)[119].

К 1916 году в руках крестьян и казаков было около 172 млн. десятин собственной земли только в 50 губерниях Европейской России (кроме Кавказа и Царства Польского). Гражданам других сословий принадлежало лишь около 85 млн. десятин, из которых 18 млн. десятин мелким собственникам, обрабатывающим земли личным трудом без помощи наемной силы. Большая часть остальных 67 млн. десятин была или под лесом, или в аренде у крестьян. Можно сказать, что накануне революции крестьянам принадлежала на началах собственности вся земельная пахотная площадь в Азиатской России и на началах собственности и аренды до 90 % всей площади в России Европейской (по сельскохозяйственной переписи 1916 года). Таким образом, ходячее мнение, что в Царской России крестьяне были «обездолены землею», что она принадлежала «помещикам» и что было крайне необходимо отобрание этой земли у помещиков и передача крестьянам, — ни на чем не основано. Революция совершила «черный передел»[120]. Крестьяне от этого только обеднели, урожаи резко понизились, и Россия из житницы Европы превратилась в страну непрерывного голода. Этот голод и есть настоящее «достижение революции» после сытого и обильного «царского периода».

Передавая все государственные, удельные и кабинетские земли крестьянам и всячески способствуя переходу к ним частновладельческих крупных владений, правительство Николая II заботилось также об улучшении приемов крестьянского хозяйничанья и о крестьянском землеустройстве. Были учреждены специальные землеустроительные комиссии при Землеустроительном комитете Министерства земледелия с участием в них крестьян. Крестьянам было разрешено (так называемая «столыпинская реформа») выходить из общин и требовать укрепления земли в единоличную собственность, оказывалось всяческое содействие развитию хуторского хозяйничанья[121], широко был развит сельскохозяйственный кредит, открыт ряд высших, средних и низших сельскохозяйственных учебных заведений, организована широкая аграрно-воспитательная помощь населению, предприняты многочисленные работы по орошению и обводнению сухих земель и к осушению заболачиваемых, по борьбе с вредителями, по развитию специальных культур. Ассигновки на общее, т. е. низшее народное образование, увеличены с 14 млн. руб. до 67 млн. руб., то есть почти на 400 %, и т. д. Все это дало прекрасные результаты. Урожаи зерновых хлебов и корнеплодов сильно повысились. Развилось производство промышленных растений, особенно льна и хлопка[122]. Увеличилось скотоводство. Характерно, что даже за время войны количество скота у крестьян не уменьшилось, а возросло, несмотря на усиленные реквизиции для нужд армии. До очень крупных размеров дошел вывоз за границу масла, особенно из Сибири, и яиц. Первого на 70, вторых на 80 млн. руб. перед войною. В ближайшем будущем можно было рассчитывать на совершенно исключительный рост благосостояния широких народных масс — русского крестьянства.

Революция отбросила Россию на два столетия назад…

IV
Развитие обрабатывающей промышленности. Рельсовая сеть. Влияние войны. Приток иностранного капитала. Реформа денежного обращения. Государственный кредит России

Другой причиной общего экономического подъема России при Николае II, после правильной аграрной политики, явилась исключительная забота правительства о развитии в стране обрабатывающей промышленности и о разработке огромных естественных богатств страны. Чтобы сделать эти богатства доступными, необходимо было развить надлежащим образом рельсовую сеть, составлявшую ко вступлению на престол Императора Николая II немногим более 30000 верст. Ни в какой период русской истории сооружение железных дорог не было столь интенсивным, как при Николае II. Равным образом только при нем удалось русскую сеть сделать доходной и освободить казну от постоянных приплат по убыткам железных дорог. Эти убыточные и бесхозяйственно ведшиеся линии, принадлежавшие частным обществам, были постепенно выкуплены в казну. Из частных обществ оставлены только те, которые зарекомендовали себя с наилучшей стороны.

Правительство усердно сооружало новые линии и казенным распоряжением, и при посредстве частных обществ. В дело русского железнодорожного строительства были привлечены значительные капиталы и из-за границы. Всего до Великой войны было сооружено при Николае II около 32 тыс. верст новых рельсовых путей и до 7 тыс. во время самой войны. В постройке было около 18 тыс. верст. Всего русская сеть составляла до 74 тыс. верст, не считая дорог финляндских и восточно-китайской, а со строящимися даже до 92 тыс. верст. Кроме того, до 70 тыс. верст было намечено к постройке сейчас же по окончании войны. Это уже чисто американский размах. Ежедневная погрузка этой сети составляла 40 тыс. вагонов, или 40 млн. пудов разных грузов и до 1 млн. пассажиров. Подвижной состав сети составлял 20 тыс. паровозов, 570 тыс. товарных и 20 тыс. пассажирских вагонов.

Постройка железных дорог сама по себе должна была способствовать развитию промышленности в стране. Для этого сооружения требовалось громадное количество разных материалов, рельсов, железных частей, паровозов, вагонов. Русский закон требовал, чтобы все это приобреталось исключительно на отечественных заводах и не могло выписываться из-за границы. Отсюда возникновение металлургических, паровозостроительных и вагоностроительных заводов в России. Многие из них были основаны за счет иностранного капитала, приток которого был тогда особенно обилен. Правительство Николая II вообще всячески поощряло создание новых заводов путем казенных заказов.

Заказы делались и для военных целей: постройка крепостей, военных судов, изготовление пушек, оружия, снарядов, и для целей общего развития страны. Так распоряжением казны сооружен был знаменитый керосинопровод из Баку в Батум с заказом труб на специально для этого сооруженном частном заводе. Так приступлено было к электрификации Волховских порогов и разработан был план электрификации Днепровских порогов распоряжением Министерства путей сообщения в бытность министром С.В. Рухлова. Так возникали заводы для изготовления материалов, необходимых для переоборудования наших портов, предпринятого в самых широких размерах правительством Императора Николая II.

Огромные оросительные работы в Закавказье и в Средней Азии вызывали новые оборудования и т. д. Поощряя путем казенных заказов развитие отечественной промышленности, правительство поощряло ее также усиленным таможенным покровительством, широкими кредитами, открываемыми Государственным банком, поддержкой частных банков, взявших на себя регулирование промышленности и пр. Можно сказать, что промышленное развитие России могло идти столь интенсивно именно только при деятельном содействии и в значительной степени по инициативе правительства. Поэтому говорить, как часто у нас принято, что Россия развивалась не благодаря деятельности царского правительства, а независимо от нее и даже «вопреки ей», «несмотря на тягостный режим», совершенно несправедливо. Вот некоторые цифры. Добыча нефти возросла в царствование Николая II с 297 млн. пудов в 1894 году до 561 млн. пудов в 1913 году и до 602 млн. пудов в 1916 году (рост на 100 % с лишком), добыча каменного угля с 331 млн. пудов в 1894 году до 1773 млн. пудов в 1913 году (на 436 %) и до 2101 млн. пудов в 1916 году, без Домбровского района. Добыча железной руды с 30–40 млн. пудов превысила 500 млн. пудов (увеличение почти на 1600 %). Добыча марганцевой руды доходила до 50 млн. пудов, золота в 1916 году до 3764 млн. пудов вместо 2 500 млн. пудов в 1894 году.

Такой же подъем наблюдается и в отношении других ископаемых: меди, платины, серебра, соли. Обработка железа и стали возросла на 230 %. Выплавка чугуна и производство готовых продуктов по железоделательным районам определялось цифрою до 300 млн. пудов. Размер производства всей фабрично-заводской промышленности Европейской России, за исключением производств, облагаемых акцизами, составлял цифру свыше 4 млрд, золотых рублей. Число более крупных промышленных заведений доходило до 14 тыс., число занятых в них рабочих — свыше 2 млн.[123]. По сравнению с концом царствования Александра III это по крайней мере учетверение промышленной деятельности страны.

Особенно сильный рост наблюдается в развитии текстильной промышленности, в отношении производства которой Россия занимала четвертое место в целом мире после Англии, Германии и Соединенных Штатов. Велик также рост металлургической промышленности. В огромных размерах увеличилась эксплуатация и разработка леса. Вывоз его за границу дошел до 140 млн. руб. Производство сахара с 30 млн. пудов (в конце царствования Императора Александра III) дошло до 120 млн. пудов, став на первое место в Европе. Душевое потребление сахара возросло с 12 до 25 фунтов.

Развитие промышленности шло в чрезвычайных размерах. Война его не остановила. Напротив, многие отрасли промышленности ввиду полного отсутствия заграничной конкуренции и под влиянием огромных казенных заказов для надобностей армии чрезвычайно возросли. С окончанием войны ожидался исключительный подъем производства. Революция уничтожила русскую промышленность совершенно, и все усилия царского правительства, столь обдуманно и планомерно развивавшего производительные силы страны, пошли прахом. Богатства царской России, однако, были так велики, что их остатков хватило на 11 лет безумного их расточения представителями социалистической демократии, не сумевшей ничего создать, но обнаружившей блестящую способность к разрушению.

Подъем русской промышленности не мог бы быть осуществлен без притока в Россию иностранного капитала. Препятствием для этого притока всегда служила неустойчивость русской валюты, постоянные колебания курса русского кредитного рубля. Даже государственные займы заключались поэтому на очень невыгодных условиях. Поэтому Император Николай II с самого начала своего царствования обратил внимание на необходимость урегулирования валюты. По признанию самого графа С.Ю. Витте, тогдашнего министра финансов, на которого возложено было поручение обеспечить в России правильное золотое денежное обращение, лично Императору Николаю II Россия была обязана приведением в порядок своей валюты. Сам Витте был в начале сторонником неразменных бумажных денег и даже провел новый устав Государственного банка именно в расчете на бумажное денежное обращение. В обществе стояли за биметаллизм и за серебряную валюту. Государственный Совет, куда внесен был проект реформы денежного обращения в смысле введения в России золотой валюты и фиксирования курса рубля по расчету 66 и 2/3 коп. золотом, проект этот отклонил. Только по воле Государя и благодаря его настойчивости реформа была проведена помимо Государственного Совета отдельными Высочайшими указами, введшими сперва фактически, а затем и юридически в России золотую валюту. Для успешности реформы потребовалось накопление огромного золотого фонда, размер которого накануне войны, как указано уже выше, дошел до суммы свыше 1600 млн. руб., не считая золота в обращении (свыше 400 млн. руб.) и принадлежащей России за границей валюты на сумму 500 млн. руб. золотом.

Денежное обращение было столь прочным, что Японская война не поколебала его вовсе, а война Мировая поколебала очень слабо. Правда, денежная политика при Императоре Николае II велась очень искусно и осторожно. Даже в 32 месяца войны было выпущено кредитных билетов только на сумму 8316 млн. руб., тогда как Временное правительство (после революции) за 8 лишь месяцев выпустило их на 8918 млн. руб. и тем страшно уронило курс рубля, до самой революции державшийся на очень высоком уровне. Большевики довели очень скоро этот курс до нуля. Благодаря прекрасным финансам и вполне устойчивой валюте правительству Николая II удалось заключить (до Мировой войны) разных государственных займов, большинство из которых на сооружение железных дорог, на громадную сумму почти 7 млрд. руб. (из коих, впрочем, 3700 млн. руб. явились займами конверсионными). Железнодорожных (гарантированных государством) займов было выпущено 2 200 млн. руб., ипотечных свыше 5000 млн. руб., городских займов на 500 с лишком млн. руб. Значительная часть этих займов была выпущена за границей. В общем и среднем до Японской войны процент по этим займам был ниже 4, после Японской — несколько выше 5.

Во время Мировой войны кредит России до революции стоял очень высоко. Государство реализовало на 8 млрд. руб. внутренних долгосрочных займов с выручкой по ним 7 528 млн. руб. Займы были 5 и 5,5 %, что по обстоятельствам, конечно, не может быть признано высоким процентом. Кроме того, было размещено на 4 000 млн. руб. краткосрочных обязательств Государственного казначейства (из 6 %), не считая учтенных в Государственном банке. Наконец, около 7 000 млн. руб. золотом было предоставлено Российскому императорскому правительству нашими союзниками на достаточно льготных основаниях (из 5–6 %). Благодаря этой кредитоспособности Россия могла вести войну, не расстраивая своих финансов и своего народного хозяйства. В начале революции русский кредит еще некоторое время держался по инерции, но быстро падал, а со времени пришествия к власти большевиков прекратился совершенно: отношение к ним всюду таково, как ко всякому злостному банкроту.

V
Виновен ли Император Николай II в революции? Была ли революция необходима и неизбежна? Прогресс Российской Империи. Революционное движение служило ему помехой. Вопрос о конституции. Роль представительных палат при революциях. Вопрос об уступках Государственной Думе. А.Д. Протопопов

Россия при Императоре Николае II быстро и неизменно прогрессировала во всех отношениях. Поклонники и творцы Мартовской революции 1917 года, желая оправдать ее полнейшую неудачу и стараясь всячески отгородиться от Октябрьской революции того же года (то есть от большевиков- коммунистов), постоянно объясняют этот неуспех тем, что «революция запоздала», что ее «подготовило царское правительство, сделав несвоевременной, но в то же время неизбежной», что «бунт вспыхнул вследствие нежелания русских самодержцев сделать вовремя народу необходимые уступки». Это было бы справедливо, если бы самодержавие установило в России мертвый застой, остановило бы всякий прогресс в стране, культурный и экономический, сделало бы положение ее безвыходным. Мы видим обратное. Культурный и экономический прогресс страны, начиная с основания Русской Империи, то есть со времени Петра Великого, был исключительным, можно сказать, единственным в мировой истории. Из совершенно отсталого в культурном и экономическом отношении захолустного Московского Царства, бедного и слабого, создалась величайшая и могущественнейшая в мире Империя с населением, самым многолюдным среди культурных государств, богатым и просвещенным. В области литературы, музыки, живописи, архитектуры, прикладных наук Россия заняла одно из первых мест в мире. России в XVIII веке удалось сломить могущество сильнейших тогда в военном отношении государств — Швеции и Турции и овладеть побережьями Балтийского и Черного морей.

В начале XIX столетия Россия могла победить самого великого Наполеона, шедшего против нее во главе всей Европы. В начале XX века России удалось при самой неблагоприятной обстановке остановить новое монгольское нашествие и стать твердою ногой на побережьях Тихого океана и в безграничных степях, примыкающих к Китаю, а в эпоху Мировой войны сломить вместе с союзниками могущество центральных империй, если бы не злополучная «Мартовская революция», сведшая плоды русских военных усилий к нулю. Русские люди из бесправных подданных московских царей постепенно превратились в полноправных граждан Российской Империи, со всеми необходимыми конституционными гарантиями. Крепостное право пало без малейших народных волнений, и крепостные были освобождены на волю с землею, чего не было в других государствах.

Русский народ имел лучший в мире суд, лучшее местное самоуправление, превосходную администрацию, идеальную финансовую систему. Культурный и экономический прогресс, как показано выше, сделал особенно гигантский шаг именно при Императоре Николае II. Этот Государь даровал наконец России правильные представительные учреждения: Государственную Думу и Государственный Совет, оказавшие очень большое содействие правительству в его культурной работе. Между прочим, никогда так усиленно не развивалось народное просвещение, как именно при Николае II. Помимо двух новых университетов (в Саратове и Ростове) открыт был ряд великолепных политехникумов: в Петербурге, Киеве, Варшаве, Самаре, Омске и Новочеркасске, два новых сельскохозяйственных института, в Воронеже и в Харькове, высший горный институт (в Екатеринославе), ряд высших коммерческих и женских медицинских институтов, сотни новых средних учебных заведений, в том числе специальных технических, и десятки тысяч новых народных школ. Число последних превышало 130 тыс., а число учащихся в них доходило до 10 млн. детей. Был разработан план введения всеобщего обязательного народного образования, который должен был быть осуществлен сейчас же после войны. Бюджет народного просвещения вырос только с 1907 по 1913 год (Думский период) с 76 млн. руб. до 176 млн. руб. (на 130 %), не считая трат на народное образование со стороны органов местного самоуправления (как быстро рос бюджет этих органов, подтверждают цифры бюджета нашего земства: в 1895 г. — 66 млн. руб., в 1913 году — 250 млн. руб.).

При таких условиях спрашивается, зачем же была в России революция? Какова же могла быть ее цель? Что дать могла она русскому народу, который несомненно был счастливее и в массах своих богаче других народов? Когда при нормальной и очень быстрой эволюции русский народ в культурном и экономическом отношениях прогрессировал с необычайной быстротою, небывалою в истории, и размножался сильнее, чем какой-либо народ в мире?

Когда в России был суровый режим, царило крепостное право, не существовало никаких свобод, не было ни конституционных гарантий, ни надлежащего суда, ни местного самоуправления, не говоря уже о представительных учреждениях, когда еще очень слаба была культура и в широких массах царила бедность, и часто голод посещал Россию, тогда можно было говорить о революции, мечтать о ней. Но тогда все было тихо и спокойно, не было никакого революционного движения. «Молчали, бо благоденствовали», как писал иронически Шевченко[124]. Но с эпохою великих реформ Императора Александра II, который вел их «сверху, предупреждая движение снизу», никем не принуждаемый, по своей воле, с поистине царской широтой и размахом, пользуясь беспрепятственно своим самодержавием для ограничения прав привилегированных сословий, т. е. без той страшной политической борьбы, которою сопровождаются всюду политические и особенно экономические реформы, — с этого времени начинается революционное брожение в России, осложняемое красным террором.

Революционное общество «Земля и воля» именно начинает тогда функционировать, когда крестьянство как раз получило с высоты престола эти самые землю и волю[125]. Террор начинает тормозить правительственные реформы. Через него приостанавливаются и не вводятся конституционные гарантии в местностях, объявленных на положении чрезвычайной или усиленной охраны. Свобода печати сейчас же влечет за собою призывы к революции и к вооруженному восстанию, что заставляет правительство ограничивать и стеснять печать. Террор, приводивший к убийству верных слуг русских Государей, дошедший до убийства самого Царя Освободителя[126], лучшего монарха, какого знает не только наша история, дает возможность поднять голову реакции, заставляет остановить необходимые дальнейшие реформы, возможные только при правильном развитии политических свобод. И замечательно: с реакцией сейчас же прекращается в России и революционное движение (царствование Александра III, первые годы царствования Николая II, пока во главе правительства стояли старые деятели).

Но жизнь не может останавливаться из-за призрака возможной революции. Реакция ослабевает, либерализм входит в свои права, жизнь неудержимо начинает прогрессировать, и снова создается благоприятная почва для революционной пропаганды.

Народное представительство. Сколько раз поднимался о нем вопрос и до Николая II, и при Николае II, и решался всегда отрицательно. Его боялись. Страх тот был формулирован знаменитым К.П. Победоносцевым, влиятельным деятелем трех царствований. Победоносцев говорил, что всякое народное представительство, даже не ограничивающее верховной царской власти, опасно в смысле революции. Бунт всегда возможен. Русская история знает достаточно серьезных бунтов. Довольно вспомнить Разина и Пугачева. Не шуткою был и бунт декабристов. Но пока их некому возглавить, бунты не превращаются в революцию. Этот опыт был подтвержден и русским восстанием 1905 года. Но если имеется выборное народное представительство, бунт, особенно военный, всегда может быть превращен в революцию: бунтовать будут во имя народных интересов, их естественно защищать народному представительству — бунт легко им возглавляется независимо от дальнейших следствий такого возглавления. Так было во Франции в 1789 году (при абсолютной королевской власти), в 1848 и в 1870 годах. И так потом было всюду, где возникали народные волнения, — в Бразилии, Португалии, даже Китае. И так уже, увы, произошло в России в 1917 году, когда солдатский бунт в Петербурге был возглавлен (на кратчайший срок) Государственной Думой самого, казалось бы, антиреволюционного, консервативного, «помещичьего», лояльного состава, «Столыпинской Думой третьего июля».

А по примеру России одним путем пошли революции в Австро-Венгрии, Германии, Турции, Греции… Были, следовательно, основания у русских императоров опасаться создания в России народного представительства. Оттого и «запоздала» русская революция. Представительные учреждения даны были в 1905 году. Императором Николаем II весьма неохотно и лишь благодаря давлению графа С.Ю. Витте и Великого князя Николая Николаевича. Можно сказать, что Николай II предвидел печальную роль, которую эти учреждения сыграют в эпоху солдатского бунта в феврале- марте 1917 года…

Императора Николая II упрекают в том, что дарованная им конституция не было «искренней», что он не дошел до конца, не ввел ответственного кабинета, т. е. парламентаризма. Здесь уже идет чисто технический спор о характере конституции. Не везде же был парламентаризм. Его не было ни в Австро-Венгрии, ни в Германии, ни в Японии. Права русской Государственной Думы были не меньшие, а во многих отношениях большие, чем в этих трех империях. Ответственного кабинета не знает и конституция С.-А. Соединенных Штатов, где президент почти самодержец. Это не мешало процветать всем этим государствам и считаться государствами культурными, передовыми, конституционными. Почему же Россия должна была подражать Италии, Испании, Румынии, Греции, Швеции и т. д.[127], но не Германии или Австро-Венгрии, что было гораздо естественнее для русских императоров? Говорят часто, что если бы Николай II в процессе Мировой войны согласился на ответственный кабинет, не было бы и самой революции. В этом позволительно усомниться. Император Вильгельм II для спасения своего престола именно пошел на эту уступку своему Рейхстагу, но опыт оказался бесцельным, и революция тем была только ускорена.

Государственная Дума, возглавив революцию, не только не сумела удержаться у власти, как сумела французская Палата в 1870 году при низложении Наполеона III, но вместо ответственного кабинета, за который боролась при Царе, создала безответственную диктатуру и… самоупразднилась. С тех пор в России одна диктатура сменялась другой, но никакого народного представительства создать не удалось, никакой конституции, никакого парламентаризма. После такого замечательного опыта странно и до сих пор упрекать Николая II, что он не предотвратил революции учреждением ответственного перед Государственной Думой кабинета. Это учреждение, конечно, только ускорило бы революцию, причина которой отнюдь не лежит в отсутствии в России парламентаризма. Не надо забывать, что наше плохо воспитанное политически общество, его «передовые» круги еще со времени Герцена мечтали вовсе не о парламентаризме («буржуазный предрассудок»), а о социалистической революции, о диктатуре пролетариата, о «черном переделе», об уничтожении «буржуазно-капиталистического» строя и с презрением называли Французскую революцию «мещанской». Такая именно революция и осуществилась в России со всеми неизбежными следствиями, т. е. с установлением вместо свободы и правового порядка анархии и произвола и с разрушением всех культурных и материальных ценностей, созданных старым режимом.

Николай II всячески шел навстречу народному представительству и пытался ввести членов Государственной Думы и выборных членов Государственного Совета в состав правительства. К сожалению, выбор был ограниченный и не привел к улучшению правительства. Из выборных членов Государственного Совета привлечены были: А.Д. Самарин, кн. Н.Б. Щербатов и А.Н. Наумов и из Государственной Думы: А.Н. Хвостов, кн. В.М. Волконский, гр. А.А. Бобринский и А.Д. Протопопов. Государь особенно рассчитывал на А.Д. Протопопова, как товарища председателя Государственной Думы и председателя «прогрессивного блока» Государственной Думы, образованного во время войны специально для поддержки правительства. Представители русского парламента незадолго перед тем объезжали союзные государства, отдавая визиты западным парламентским деятелям. Во главе русской депутации стоял именно А.Д. Протопопов, представлявшийся, между прочим, английскому и итальянскому королям и произведший на них самое благоприятное впечатление. Оба короля (находившиеся в личных дружеских отношениях с Императором Николаем II) в особых письмах уговаривали Государя поставить во главе правительства именно А.Д. Протопопова, как либерального политического деятеля, популярного (как они предполагали) в русских парламентских кругах, в угоду общественному мнению как в России, так и союзных с ней государств. О том же писали из Англии и Государыне Александре Феодоровне.

Не надо забывать, что А.Д. Протопопов действительно считался либералом (его брат был известный писатель-народник) и организовал в то время большую «прогрессивную», то есть левого направления газету «Русская Воля» при ближайшем участии А.В. Амфитеатрова, первоклассного радикального публициста, прославившегося своим памфлетом «Господа Обломовы», направленным лично против Императора Николая II. Что же удивительного, если Государь, лично нерасположенный к Протопопову и не разделявший о нем общего мнения, согласился на назначение его министром внутренних дел, именно предполагая, что он делает шаг для сближения с Государственной Думой? И вот, до сих пор распространяется анекдот, что Протопопова «назначил» Распутин. Можно подумать, что Распутин выбрал его в Государственную Думу, в Думе выбрал его товарищем председателя и председателем прогрессивного блока и поставил его во главе русской парламентской депутации, отправленной в Западную Европу, ибо иначе Протопопову нельзя бы было попасть в министры внутренних дел. На такие посты при русских царях с улицы никого не назначали ни под какими «безответственными влияниями».

Конечно, Протопопов, очень ловкий человек и обладавший редким искусством приобретать у всех к себе личное расположение, сумел понравиться и Императору Николаю, и Государыне Александре Феодоровне, и даже «старцу Григорию», пользовавшемуся известным влиянием на Государыню. Но министром он оказался плохим, как и почти все наши «общественные деятели», приглашавшиеся на высшие административные посты при императорах и занявшие их после революции. К тому же начали обнаруживаться следствия его странной болезни, прогрессивного паралича мозга.

Наконец, Государственная Дума, а за нею и громадное большинство русского общества и печати (в том числе и созданная самим Протопоповым газета) сразу обрушились на Протопопова за то, что он «осмелился» войти один в Совет Министров, без общего «думского кабинета», и Государь, желавший этим назначением сделать удовольствие народному представительству[128], навлек на себя, наоборот, общие нарекания, несомненно способствовавшие поддержанию в стране революционных настроений. С Протопоповым надо было расстаться и вопрос этот был уже решен. Министром внутренних дел предполагалось назначить одного из популярных генералов (Государь лишь колебался в выборе). Но грянула революция, и Протопопов, конечно, оказался далеко не на высоте в деле поддержания порядка при начавшемся восстании. Назначение оказалось до известной степени роковым, но вина ли была в этом Государя? Не было ли большей вины со стороны тех, которые в эпоху грозной Мировой войны вместо помощи Государю только критиковали его и «бросали палки под колеса» государственной машины?

VI
Сотрудники Императора Николая Их выбор. Вопрос о безответственных влияниях. Григорий Распутин. Две смены министров. Легенда о «сепаратном мире» и об измене

Вообще Государя упрекали, что он не умеет подбирать себе сотрудников, слишком в этом выборе руководится посторонними влияниями, «играет в министерскую чехарду» (крылатое слово В.М. Пуришкевича). Доля истины здесь, конечно, есть, но ошибки при назначениях и «посторонние» влияния неизбежны при всяком режиме и при всяких государях. Состав русского правительства вовсе не был плохим при Николае II, и в общем выдающихся сотрудников он находить умел. Русское правительство при нем было не хуже, чем при его предшественниках, и часто лучше, чем в западноевропейских государствах с их парламентаризмом или без парламентаризма. Такие министры иностранных дел, как кн. А.Б. Лобанов-Ростовский, А.П. Извольский, С.Д. Сазонов и Н.Н. Покровский, встречаются не каждый день, им завидовали и в Англии, и во Франции, и в Германии. Их политика была удачной, иногда даже блестящей. Превосходными министрами финансов были С.Ю. Витте и В.Н. Коковцев. Они также были очень известны в Западной Европе и весьма популярны. Русские финансы они вели прямо блестяще, создали идеальную финансовую систему в России, подняли на громадную высоту русский государственный кредит. Это факт бесспорный. Хорошим министром оказался П.Л. Барк, назначенный накануне Мировой войны. В области внутренней политики очень выдавались И.Л. Горемыкин (блестящий знаток и деятель в сфере крестьянского вопроса), П.Н. Дурново (покончивший так удачно с революционным движением 1905–1906 годов), наконец, П.А. Столыпин. Необходимо еще отметить А.С. Ермолова, А.В. Кривошеина, А.Н. Наумова, А.А. Риттиха, министров земледелия, превосходных знатоков земельного вопроса, выдающихся деятелей в сфере землеустройства и земледелия. Нельзя не вспомнить К.П. Победоносцева и И.Г. Щегловитова, о деятельности которых левые круги не могут говорить до сих пор без зубовного скрежета, но которые отличались исключительными дарованиями, государственным умом и редким образованием. Самая ненависть к ним показывает, насколько велики их заслуги по борьбе с надвигавшейся коммунистической революцией, приведшей Россию к гибели.

Невозможно перечислить всех выдающихся лиц, занимавших высшие административные посты при Императоре Николае II, но было бы несправедливым не вспомнить еще о деятелях, приведших в порядок нашу рельсовую сеть, о деятелях на почве народного просвещения. Такими именами, как кн. Хилков, Шауфус, С.В. Рухлов, Э.Б. Войновский-Кригер (министры путей сообщения), проф. Боголепов, Зенгер, Шварц, гр. П.Н. Игнатьев (министры народного просвещения), могла бы гордиться любая страна. Но русские привыкли хвалить все чужое, свое же только хулить.

Очень часто ставилось в упрек Императору Николаю II, что он в своих назначениях, особенно во время войны (в эпоху «министерской чехарды»), руководствовался советами Императрицы Александры Феодоровны, находившейся под влиянием «старца Григория». Анекдот этот распространен и до сих пор. При издании переписки Государя с Государыней редактор даже отмечает в некоторых местах совпадение в назначениях с рекомендациями Государыней в ее письмах. Здесь некоторое искажение истины, всего чаще не вся истина. Прежде всего чрезвычайно преувеличено влияние Распутина. Сама легенда о Распутине раздута до нелепых размеров явно с целью дискредитировать покойного Государя. Теперь, когда опубликовано столько данных о Распутине и настало уже время для объективной оценки ныне уже столь далеких событий, необходима большая осторожность в суждениях о них и большее беспристрастие.

Распутин пользовался большим влиянием в тех сферах, где вращался, еще до знакомства с ним Государя. Он вовсе не был ни в каком периоде своей жизни ни вором, ни конокрадом, ни даже «распутником», как повторяет о нем легенда. Был он из зажиточной, даже богатой сибирской семьи, так что не для чего было ему воровать вообще, а тем более лошадей, за что наше крестьянство так жестоко расправляется с ворами. Фамилия Распутин вовсе не означает прозвище «распутник», — это последнее слово книжное, а не народное. «Распута» значит человек, умеющий распутать всякое дело, прозвище скорей почетное, каковым и пользовался отец или дед Григория Распутина. Григорий был женат, имел детей, был хорошим семьянином. Не был и сектантом, тем более «хлыстом», как пустил легенду о нем в свое время известный публицист, очень талантливый и честный, И.А. Гофштетер. Не мог быть он сектантом уже потому, что был человеком неграмотным, очень поздно научившимся с трудом читать и писать, плохо знающим Священное Писание. Русские же сектанты — все начетчики[129]. Он был просто «богоискателем», странником по наклонности, любившим посещать святые места; между прочим, был он и в Иерусалиме, у Гроба Господня. Это опять-таки не признак сектантства. Григория очень любили такие высокой репутации деятели Православия, как епископ Гермоген Саратовский и епископ Феофан, ректор Петербургской Духовной Академии, духовник Царской семьи[130]. Они же и ввели Григория в круг высшего петербургского общества, в те сферы, которые интересовались и увлекались религиозными вопросами. Довольно сказать, что еще до Государя Григорий был «своим человеком» и очень почитался в таких безусловно безукоризненных семьях, как семьи Великих князей Николая и Петра Николаевичей.

Что же удивительного, что с Григорием, молва о религиозном подвижничестве которого шла по всему Петербургу, пожелали познакомиться Государь Николай II и Государыня Александра Феодоровна, всегда несколько мистически настроенные, любившие «Божьих людей», наклонные даже к «оккультизму» (отсюда увлечение известными оккультистами Папюсом и Филиппом)? Это знакомство относится к 1908–1909 годам. Григорий жил тогда очень скромно у известного литератора Г.П. Сазонова, бывшего редактора-издателя газеты «Россия», запрещенной при Плеве за известную статью А.В. Амфитеатрова, — жил с женой и дочерью, которая училась в одной из гимназий. Ни о кутежах, ни о пьянстве (Григорий тогда ничего не пил), ни о «распутстве» знаменитого «старца» тогда не могло быть и речи. Григорий произвел самое хорошее впечатление в Царской семье. Ловкий, очень неглупый, бывалый, сметливый мужик, конечно, был совершенно новым, свежим явлением в замкнутой, до известной степени даже затхлой «царской» обстановке, среди круга все одних придворных и чиновных лиц. Он был интересен просто как собеседник, как представитель иного, чуждого дворцовым сферам мира, выразитель мнения безусловно новой и интересной для Царя крестьянской среды. Когда один из министров на своем докладе стал докладывать Государю опасность приближения к нему Григория и необходимость его удаления ввиду невозможных слухов, циркулирующих в обществе, и возбуждения общественного мнения, Государь только спросил его, имеет ли он знакомства помимо своих чиновников, а на ответ министра, что, конечно, имеет, со своей стороны сказал: «И я имею». Нравился Григорий и маленькому Наследнику Цесаревичу, который всегда называл его «Новый», почему Государь приказал Григорию сменить его фамилию Распутин на фамилию Новый, а вовсе не «Новых», как почему-то неизменно повторяется в нашей печати.

«Влияния», конечно, Григорий добился не сразу. Оно установилось под впечатлением целительной силы Григория, примеренной им к страшной и неизлечимой болезни несчастного Цесаревича, а также и к самой Государыне, страдавшей невыносимыми головными болями и бессонницей. Григорий мог останавливать те кровотечения, которыми страдал Цесаревич (гессенская болезнь), силою гипнотического внушения. Тем же внушением прекращал он нестерпимые головные боли у Государыни и давал ей благодатный сон. Внушения свои Григорий делал, неизменно призывая имя Божие. Давались они ему нелегко, так как, человек невежественный, Григорий мог утилизировать свою природную огромную гипнотическую силу самым примитивным образом, чрезвычайно истощая себя самого. Мистически и религиозно настроенной Государыне (в числе предков которой была и известная Елизавета Венгерская, доходившая до пределов высокой экзальтации, не говоря уже о других соответствующих наследственных элементах), естественно, Григорий стал представляться «Божиим человеком», посланным свыше для спасения горячо любимого единственного ее сына, болезнь которого не поддавалась лечению научной медицины. Для утверждения такого мнения о нем Григорий вел постоянно «божественные» беседы, рассказывал о своих странствиях по святым местам, о происходящих там чудесных исцелениях и т. д.

Зная только эту сторону жизни Григория, наглядно убеждаясь в его целебной силе, естественно, Государыня никогда не верила «наветам» на «Божьего человека», когда ей сообщали о его кутежах и о безобразном поведении. Между прочим, до сих пор распространена легенда, твердо закрепленная печатью, что Распутин совершал свои «исцеления» шарлатанским способом, при содействии своей поклонницы, фрейлины А.А. Вырубовой. Вырубова-де давала Наследнику потихоньку (!) порошки из оленьего рога (печать проникла даже в тайну рецепта «порошка»), приготовленные тибетским врачом Бадмаевым, отчего у бедного мальчика немедленно начиналось кровотечение. Затем приглашался Григорий, что-то шептал над Наследником, после этого Вырубова прекращала давать порошки, и кровотечение прекращалось: создавалась легенда об исцелении. Кто знает о неусыпном надзоре самой матери, не говоря уже о надзоре врачебном за Цесаревичем, поймет полную невозможность питания его какими-то неведомыми порошками вне ведения Государыни и врачей.

Но непонятно, как кто бы то ни было мог оказывать доверие подобному вздору, когда чересчур даже было и раньше, не говоря уже о настоящем времени, известно, какою болезнью страдал Цесаревич, истекавший постоянно кровью, конечно, и без помощи «порошков». И неужели невежество столь велико, что факт останавливания кровотечения «заговором» многими даже простыми знахарями, не говоря уже о врачах-гипнотизерах и об индийских йогах и факирах, является столь неведомым, что понадобилась легенда о «порошках»?

Распутин был удален из Петербурга в 1912 году и возвратился лишь после известного несчастного случая с Цесаревичем в Спале[131], вызванный Государыней в отчаянии за жизнь сына. Цесаревич был исцелен. Сам едва избежавший смертельной опасности (покушение Гусевой)[132], Григорий резко изменился. Он не остановился у своего «друга» Г.П. Сазонова, а нашел самостоятельную квартиру. Переехал он с семьей. Возвратился он в «силе и славе». Его окружила толпа поклонников и прихлебателей, «чающих движения воды»[133]. Григорий вдруг бросил свой трезвый образ жизни. Настоявши перед Государем на отмене казенной продажи питей и воспрещении потребления спиртных напитков (в начале 1914 года), сам Григорий запил. Он бросился в море кутежей и разврата. Средства ему давали разные сомнительные дельцы, требовавшие у него разных «протекций» для ловли рыбы в мутной воде военного тыла. Это, действительно, печальная картина тогдашней петербургской жизни.

О значении, силе, влиянии Распутина ходили настоящие легенды, безмерно преувеличенные. Их поддерживал сам Григорий своим бесстыдством, пьяным хвастовством (а все говорили: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»). Находились даже министры, не говоря уже о низших чинах, которые по запискам Григория действительно оказывали кое- какую протекцию, предоставляли кое-какие льготы разным просителям. Это большею частью были дела мелкие: просьбы о помиловании, об освобождении от воинской повинности, об отправке просителя с фронта в тыл, о каком-нибудь небольшом подряде, о назначении на какие-либо должности и т. д. Некоторые лица стали влиять на Распутина, чтобы он «хлопотал» о назначении такого или иного крупного лица даже на должность министра. При той страшной политической борьбе, которая шла в Петербурге в эпоху Мировой войны, накануне революции, неудивительно, что пускались в ход всякие влияния, даже самые предосудительные. Но утверждение, что Распутин назначал министров и смещал их по своему желанию, — нелепая и злостная ложь.

Во время войны произошло две смены министров. Первая была произведена в угоду общественным кругам, вопреки давлению «реакционных» или консервативных сфер, которые находили поддержку в Государыне. Государыня была против этой смены и ссылалась в своих письмах к Государю и на мнение Григория. Однако Император Николай не внял этим советам, и следовательно, смешно говорить о «влияниях» при тех или иных назначениях. Н.А. Маклаков был заменен кн. Н.Б. Щербатовым, В.А. Сухомлинов — А.А. Поливановым, В.К. Саблер — А.Д. Самариным, И.Г. Щегловитов — А.А. Хвостовым. Если можно было говорить здесь о «влиянии», то о влиянии М.В. Родзянки и А.В. Кривошеина, но не о влиянии Государыни, тем более «старца Григория».

Вторая смена произошла вследствие протеста большинства Совета Министров против взятия на себя Государем Верховного командования армией. Почти весь Совет Министров подал в отставку, которой Государь не принял, но сказал, что заменит всех подавших в отставку в свое время по ходу дел. Почти все министры эти были уволены, но не все. Например, до конца остался на своем посту П.Л. Барк, хотя Государыня очень рекомендовала заменить его графом В.С. Татищевым: Государь очень дорожил Барком и был вполне доволен его деятельностью, — здесь не было никаких «влияний», было личное убеждение Государя. А.Д. Самарин был заменен А.Н. Волжиным (но не генералом Шведовым, на котором настаивала Государыня), весьма враждебно относившимся к Распутину. А.А. Поливанов был заменен генералом Шуваевым, совершенно независимо от рекомендации Государыни, которая и не знала генерала Шуваева. А.В. Кривошеина сменил А.Н. Наумов, несмотря на настоятельные возражения Государыни. А затем замена А.Н. Наумова графом А.А. Бобринским и графа Бобринского А.А. Риттихом решительно никакого отношения к рекомендациям Государыни не имели (она относилась к графу Бобринскому даже враждебно, считая его, по недоразумению, «либералом»). С.В. Рухлов был заменен А.Ф. Треповым, которого Государыня также не любила (С.В. Рухлов ушел по болезни), и А.Ф. Трепов — впоследствии Э.Б. Войновским. Все назначения были очень удачными.

То же можно сказать о назначении А.А. Макарова вместо А.Н. Хвостова и Н.Н. Покровского вместо П.А. Харитонова. Назначение К. Кульчицкого на место графа П.Н. Игнатьева (министром народного просвещения) состоялось уже после смерти Распутина.

Всего больше подчеркивают влияние Государыни и косвенно Распутина в назначении А.Н. Хвостова и Б.В. Штюрмера. Но здесь чистое недоразумение. Член Государственной Думы, лидер фракции правых, бывший нижегородский губернатор, А.Н. Хвостов, славившийся своей энергией и лично хорошо известный Государю (не Государыне), был давним и очень подходящим кандидатом на пост министра внутренних дел еще со времени убийства П.А. Столыпина. «Старец Григорий» здесь ни при чем. О самом существовании А.Н. Хвостова и о желательности его кандидатуры он узнал от своего «друга» Г.П. Сазонова, но при личном знакомстве Хвостов Григорию не понравился (Хвостов, человек с огромными связями, не стал, конечно, заискивать в каком-то «мужике»). В письмах своих к Государю Государыня очень настаивала на кандидатуре А.Н. Хвостова, но Государь оставлял ее просьбы без внимания, дорожа кн. Н.Б. Щербатовым и считаясь с мнением И.Л. Горемыкина, который имел своим кандидатом г. Нейдгарта. Только после категорического отказа Нейдгарта и нежелания князя Щербатова оставаться на своем посту Государь согласился на кандидатуру Хвостова, поддержанную на этот раз и Горемыкиным.

Следовательно, можно только говорить о влиянии Горемыкина, но ни о чем другом. Между прочим, А.Н. Хвостов оказался злейшим врагом Распутина и был первым организатором его убийства. Б.В. Штюрмер пришел на смену И.Л. Горемыкина. Замена, конечно, была неудачной, но уж понятно, Государыня, а тем более Распутин, были здесь ни при чем. Государыня чрезвычайно ценила и уважала Горемыкина, Распутин пред ним благоговел, называя его не иначе как «премудрым старцем». Если бы влияние Государыни было столь серьезным, как это обычно утверждают, то Штюрмер не заменил бы Горемыкина и затем не был бы очень скоро сам заменен А.Ф. Треповым (несмотря на свои блестящие дипломатические успехи при отстаивании русских интересов перед союзниками), которого Государыня буквально «не переваривала». Вообще Государыня в своей переписке с Государем «заваливает» его своими советами. Многие из них очень дельные и разумные, другие иногда ребячески наивны, показывая полное незнакомство Государыни с обстановкою, с политическим положением России и с теми людьми, о которых она хлопочет. При таких условиях влияние ее на Государя могло быть только незначительным, несмотря на всю любовь к ней Государя как к супруге…

Пришлось немного дольше остановиться на вопросе о «влияниях», чтобы хотя несколько рассеять нелепую легенду, сплетенную вокруг Царя-мученика, столь самоотверженно, удачно и честно несшего свой тяжелый и неблагодарный долг Русского Императора.

Другая легенда, умышленно создававшаяся теми, кто готовил революцию, а с нею гибель России, это о желании Николая II под влиянием все той же Государыни и пресловутого Распутина и при помощи Штюрмера и «правых» заключить сепаратный мир с Германией. Открыто впервые с этим обвинением в измене против Государыни и Штюрмера выступил в Государственной Думе 1 ноября 1916 года П.Н. Милюков, пользуясь своей депутатской неприкосновенностью. Вторым выпадом было убийство Распутина (под тем же предлогом измены) также лицами, могшими рассчитывать на свою безнаказанность (они и не подверглись наказанию)[134]. Под этим лозунгом подготовлялось революционное выступление (был даже военный заговор против Государя, во главе которого стоял генерал Крымов, впоследствии ведший «дикую дивизию» против Керенского).

Нелепое и ложное обвинение руководило требованием Государственной Думы об отречении Государя. По отречении Временным правительством была учреждена Верховная комиссия для расследования вопроса об измене. Предполагалось, что она «разоблачит» всех столь «ненавистных» деятелей, которые, кстати, и были арестованы. И что же? Несмотря на весьма «левый» состав комиссии, несмотря на ее полное пристрастие, выяснилось с полной очевидностью, что не только Государь и Государыня, но даже Штюрмер, Щегловитов, Протопопов и, наконец, сам Сухомлинов ни в какой мере не повинны ни в измене, ни в переговорах с Германией, ни в поисках (или хотя бы желании) сепаратного мира. Напротив, «революционная демократия» тотчас же по низложении Царя и его правительства потребовала этого сепаратного мира сперва «без аннексий и контрибуций», на условиях самоопределения народов, а затем и на какого угодно рода условиях, лишь бы мир, хотя бы «похабный» (таковой и был заключен в Брест-Литовске)[135]. Самый знаменитый солдатский бунт в Петербурге, положивший начало революции, шел именно под лозунгом нежелания солдат идти в окопы.

Что же, была рассеяна легенда о стремлении Николая II и его сотрудников к заключению сепаратного мира? Нет. Государь после отречения написал чудесный приказ войскам, призывал их быть верными Родине и союзникам и бороться с врагами до победного конца. Временное правительство не допустило опубликования этого приказа, как опровергающего ложь этого правительства. Опубликованы были материалы Следственной комиссии, из которых было ясно, что обвинение Государя, Государыни, Штюрмера, Протопопова и т. д. являлись ни на чем не обоснованными, вернее всего, пущенными в ход германским шпионажем? Нет, они были скрыты. Несчастный Сухомлинов был отдан под суд и осужден, хотя суд не нашел против него никаких улик, — осужден под угрозами бунтующей солдатчины, явно желавшей оправдать этим приговором свой собственный бунт и совершенно уже очевидную измену.

До сих пор еще пишут и пишут о «заговоре правых» против России, о какой-то шпионской германской организации, которая действовала через Распутина, министра Протопопова и банкира Мануса (кстати, расстрелянного впоследствии большевиками, которые сами именно и были германскими агентами). Шпионская германская организация была, конечно, но она действовала не через правые, а исключительно через левые круги, создавая с их помощью революцию и подготовляя низложение с престола Николая II, победившего Германию и готовившего ей не особенно приятную участь. Государыня (англичанка по воспитанию) ненавидела воинствующую Германию и особенно Вильгельма II, которого считала своим личным врагом.

Так пишется история. Но нет истины, которая в свое время не обнаружилась бы. Она уже обнаруживается при свете «блестящих достижений» великой социалистической русской революции. Среди нынешнего мрака, поглотившего несчастную Россию, после того моря унижений, которые она пережила, после всех неслыханных в мировой истории потрясений, злодейств и неудач, наблюдая полное бессилие и бездарность революционной демократии при попытках создания какого-то «нового порядка», особенно ярким светом сияет образ замученного в екатеринбургской тюрьме Императора Николая II, а его царствование представляется недостижимым идеалом совершенства, приблизиться к которому тщетно пытаются нынешние правители СССР — бывшей Российской Империи, — вечно доказывая, что в том или другом отношении они приблизились, наконец, к «довоенной» (им не хочется сказать «дореволюционной») норме…

VII
Отречение. Почему Император Николай II не оказал надлежащего сопротивления революции? Общая измена. Параллель с отречением Наполеона I в 1814 году

Император Николай II слишком быстро, без борьбы отрекся от престола и, так сказать, сдал свои позиции. Тогда, в марте 1917 г. его решение принято было с общим восторгом. Одни (революционеры и бунтовщики) радовались, что бунт и революция оказались безнаказанными и увенчались блестящим успехом. Другие — огромное большинство рядовых обывателей и пламенных патриотов — были довольны, воображая, что с отречением Николая II и передачей престола его брату Михаилу революции и бунту конец и все пойдет по-старому: переменится только Император. Значит, не революция, не страшный русский бунт, бессмысленный и беспощадный, а просто дворцовый переворот. Только очень немногие понимали, что отречение Императора Николая II под давлением бунтующей солдатчины и революционного движения, руководимого в самый опасный момент войны Германским Генеральным штабом, ставит Россию на край гибели. Теперь это ясно для всех. Теперь все, кроме, конечно, революционеров, отлично понимавших тогда и понимающих теперь, что без отречения Николая II революция никогда не удалась бы, шлют задним числом упреки покойному Императору, что он «не выказал достаточно мужества», не поборолся за свой престол, пошел на уступки. Вспоминают Императора Николая I, прадеда Императора Николая II, который мужественно и с опасностью для жизни лично принял командование над оставшимися верными ему войсками и подавил страшный военный «декабрьский» бунт, возглавленный гвардейскими офицерами, и тем спас престол и Россию от ужасов революции и гражданской войны.

Забывают обстановку, среди которой пришлось действовать Императору Николаю II, забывают ход событий, поведение лиц, окружавших Императора. Правительству Императора Николая II, конечно, надо поставить в упрек, что оно не приняло достаточных мер к охране Петербурга и Москвы от возможного и ожидавшегося революционного выступления. Столицы были переполнены призванными в войска новобранцами, которые заранее были распропагандированы, не были дисциплинированы и вообще ничего общего не имели с регулярной армией. Это был вооруженный сброд, не желавший идти в окопы, будущие «чудо-дезертиры». А между тем они считались «войсками», на них рассчитывали на случай революции, для подавления беспорядков. В столицах не было ни одного кадрового полка настоящей армии. А между тем вся гвардейская кавалерия, очень мало тронутая в боях, стояла на юге (на Румынском фронте), где ей решительно нечего было делать. Была «Дикая дивизия»[136], которую благоразумные и дальновидные генералы (см. Воспоминания генерала Половцева)[137] предполагали превратить в корпус, вполне надежный для борьбы с революцией. Имелись и надежные казачьи полки, но опять-таки на фронте, где они были, в условиях окопной войны, также почти бесполезны.

Почему столицы не охранялись? Почему в самой Ставке не было надежных войск? Было ли это преступной небрежностью или умышленным попустительством? Трудно даже теперь дать на это ответ. Государь лично понимал всю опасность, грозящую столицам. Он обращался незадолго до революции к генералу Келлеру, преданнейшему ему человеку, с просьбой принять командование Петербургским военным округом и перевести с собою гвардейские части для охраны столицы. Недальновидный Келлер ответил «мольбою» оставить его и гвардейские части на фронте («…прошу, как милость», — писал генерал Келлер). Конечно, быть на фронте во время войны много приятнее, чем охранять порядок внутри страны, — драться с неприятелем гораздо почетнее и выгоднее, чем подавлять революционные выступления рабочих и солдатский бунт. Всем было памятно, как русское общество поблагодарило генерала Мина и Семеновский полк за усмирение бунта в Москве (1905) и спасение России от революции и гибели[138]. На жертвенный подвиг способен не всякий. Государь не хотел насиловать волю своих генералов, да и правильно думал, что насильно назначенный на столь ответственный и неблагодарный пост генерал плохо и выполнит свой долг. Образованию «Дикого корпуса» определенно помешал штаб Государя. И охранять столицы осталась одна полиция.

Полиция, усиленная собранными из окрестностей Петербурга конными стражниками и снабженная пулеметами, осталась преданной Государю до конца. Ее трупами устлано и кровью полито победное шествие «бескровной» русской революции. Но полиция не может без войска подавить вооруженное восстание широких народных масс. Тем более не могла она подавить солдатский бунт. Министр внутренних дел А.Д. Протопопов не верил в успех революции и твердо верил в надежность войск Петербургского гарнизона. Твердо рассчитывал на верность войск и командующий округом генерал Хабалов, не подготовивший поэтому и не использовавший для подавления беспорядков безусловно надежные силы военных петербургских училищ и не вытребовавший для себя с фронта ни одной надежной кадровой части, не сгруппировавший хотя бы множества находившихся в столице раненых и отдыхавших офицеров и кадровых гвардейских солдат. Солдатский бунт застал правительство совершенно врасплох — его не ожидали. Врасплох застал этот бунт и Государственную Думу и даже самых революционеров (из тех, которые считали себя во главе движения, не будучи во главе на самом деле: головой были германские агенты).

Как отнесся к революционному движению и к солдатскому бунту Император Николай II, находившийся в это время в Ставке и удаленный от своей семьи, оставшейся как бы в залог революционерам в Царском Селе? Он нисколько не растерялся и отдал соответствующие распоряжения. Сперва он снабдил особыми полномочиями (диктатура) Председателя Совета Министров князя Н.Д. Голицына с приказанием немедленно и во что бы то ни стало подавить восстание. Понимая, однако, что правительство, лишенное войск, не в силах подавить бунт, Государь отправил вслед единственную находящуюся в его личном распоряжении, как его собственная охрана, надежную часть (Георгиевский батальон) под командой, казалось, наиболее преданного престолу генерала Н.И. Иванова в Царское Село для охраны Царской семьи и для возглавления всех сил, назначенных для подавления восстания. Одновременно Государь отдал через начальника своего Штаба генерала Алексеева приказ Штабу главнокомандующего Северным фронтом генерала Н.В. Рузского отправить в Петербург для подавления беспорядков надежные части с наиболее решительным генералом. Штаб Северного фронта сообщил, что такие части есть и что приказание будет немедленно и в точности исполнено. Сам Государь без всякой охраны смело и решительно выехал из Ставки по направлению к Петербургу, чтобы лично принять меры к прекращению начавшегося ужаса и развала. Что мог Император сделать большего? Где здесь растерянность, малодушие, слабость?

Растерянность, малодушие, трусость, недальновидность обнаружило окружение Государя, обнаружило, скажем прямо, все русское общество, почти без всякого исключения. Государственная Дума, не имевшая никакого отношения к революционному движению, была вынуждена под давлением бунтующей солдатчины «возглавить революцию». «Сделали-таки меня революционером», — восклицал в отчаянии потерявшийся М.В. Родзянко. Русские «общественные деятели» вообразили, что они смогут страшный бунт ввести в какое-то русло, начинавшуюся социальную революцию и беспримерный развал и анархию превратить в спокойный «дворцовый переворот». Всем казалось, революционное движение направлено лично против Императора Николая II, что стоит ему отказаться от престола в пользу сына, при регентстве Великого князя Михаила Александровича, и все войдет в норму — солдаты успокоятся, фронт не будет развален, война будет продолжаться. Пропаганда ведь перед революцией действительно была направлена почти исключительно лично против Государя и особенно против Государыни Александры Феодоровны. Им лично приписывались все беды, обрушившиеся на Россию. Императрицу открыто обвиняли в измене. Государю приписывали желание заключить сепаратный мир. Наивные русские «патриоты» серьезно думали, что солдаты взбунтовались именно в виде протеста против этого мира. И вот от Императора Николая II потребовали жертвы, которую он должен был принести ради России, ради ее блага.

Эта точка зрения с необычайной быстротой была усвоена всеми… Под влиянием телеграммы М.В. Родзянко из Петербурга она была усвоена и высшими военными кругами. Ее разделял даже генерал М.В. Алексеев, наиболее близкий Государю человек, наиболее им обласканный и возвышенный. Незадолго до революции к лечившемуся в Крыму генералу Алексееву приезжала депутация общественных деятелей для совещания о низложении Государя. М.В. Алексеев, конечно, отверг эту злосчастную и преступную мысль, но ничего о заговоре не доложил Государю и никаких мер к охране Государя не принял. Едва началась революция, генерал Алексеев стал уговаривать Государя отказаться от престола в интересах сохранения Династии и армии. Именно он предложил Государю разослать запросы главнокомандующим фронтами по поводу необходимости отречения, причем в этих запросах (по телеграфу, от 2 марта 1917 года) подсказывался и ответ: «Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения». И это вместо того, чтобы спешно подавить (как приказывал Государь) далеко еще не грозное восстание недисциплинированных новобранцев.

Государь согласился на запрос, вероятно, в тайной надежде, что главнокомандующие дадут ответ отрицательный и выразят готовность немедленно идти с верными войсками на поддержку своего Императора, которому они были всем обязаны. Но главнокомандующие, все без исключения, дали решительный ответ: немедленное отречение.

Великий князь Николай Николаевич телеграфировал: «Считаю необходимым по долгу присяги коленопреклоненно молить Ваше Величество спасти Россию и Вашего Наследника. Осенив себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследство. Другого выхода нет». Генерал Брусилов, герой наступления 1916 года, писал: «Единственный исход, могущий спасти положение и дать возможность дальше бороться с внешним врагом — отказаться от престола». И так же ответили: главнокомандующий Западного фронта генерал Эверт, главнокомандующий Румынским фронтом генерал Сахаров и Северным — генерал Н.В. Рузский, а генерал М.В. Алексеев скрепил: «Ваше Величество горячо любите Родину и ради ее целости, независимости, ради достижения победы соизвольте принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход из создавшегося более чем тяжелого положения», т. е. отречься от престола. При этом все генералы докладывали, что войска ненадежны и рассчитывать на них нельзя.

Что оставалось делать Государю? Он понимал всю ошибочность точки зрения своих советников, но не мог идти один против всех, без всякой поддержки. Его положение было бесконечно хуже положения Императора Николая I в пору декабрьского бунта. Николаю I оставалась верна большая часть петербургского гарнизона: бунтовала, в сущности, горсть офицеров и солдат. Никакой войны не было. Бунт подавить было нетрудно, и он был подавлен. Императору Николаю II никто не оставался верным, изменил ему Собственный Конвой. Даже генерал Н.И. Иванов, на которого так Государь рассчитывал и которому так верил, как видно из теперь опубликованных документов, и тот весьма легко и охотно отрекся от своего Государя. И Николай II, записав в своем дневнике: «Кругом измена, предательство»[139], вынужден был послать телеграмму М.В. Родзянке о своем согласии на отречение.

В подобных приблизительно обстоятельствах отрекся от престола 3 апреля 1814 года, условно в пользу сына, а 6 апреля окончательно, и Наполеон I: «Так как союзные державы объявили Наполеона единственным препятствием для восстановления мира в Европе, то он отрекается от престола за себя и своих наследников, ибо всякую личную жертву и самую жизнь он готов принести для блага Франции».

«Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына при регентстве брата моего Михаила», — телеграфировал Император Николай II председателю Государственной Думы 2 марта 1917 года.

Наполеон желал продолжать борьбу, мог продолжать борьбу с полной надеждой на успех, но его маршалы категорически потребовали его отречения и заявили, что в возникающей гражданской войне они не примут участия. Войска стояли за Наполеона, он даже мог арестовать своих маршалов и продолжать борьбу с оставшимися ему в общем верными войсками. Но он не захотел этого. Началась измена, настал черед предательству. Наполеон не захотел гражданской войны и возможной гибели Франции. Он уступил, отрекся от престола. Можно ли упрекать его в трусости, недальновидности? Но Николай II находился в гораздо худшем положении, чем Наполеон: он вовсе не мог опереться на свои войска. Что же может быть бессмысленнее обвинения его в недостатке мужества и т. д.?

Император Николай II, напротив, обнаружил замечательное присутствие духа и полное самообладание. Он сделал все от него зависящее, чтобы обеспечить своим преемникам успех в борьбе с внешним врагом и внутренними беспорядками. Понимая отлично, что регент не будет иметь того авторитета, как Император, что лица, способствовавшие перевороту, всегда будут бояться возмездия со стороны сына низложенного Императора, Николай II изменил первоначальную мысль об отказе от престола в пользу сына и отказался в пользу брата. Мало того, он указал брату путь сближения с народным представительством (присяга Конституции, ответственный кабинет). Он дал приказ армии и флоту бороться за Россию до конца, в единении с союзниками и повиноваться Временному правительству (без этого приказа многие офицеры не принесли бы ему присяги). Он успел до отречения назначить Верховным Главнокомандующим Великого князя Николая Николаевича и Председателем Совета Министров князя Г.Е. Львова, которого Государственная Дума намечала на этот пост, именно для того назначил, чтобы оставшиеся верными Государю могли со спокойной совестью подчиниться тем, кому повиновением обязал их сам Государь. Все было обдумано, все взвешено.

Именно Император Николай II сделал решительно все, пошел на все жертвы, чтобы только обеспечить, даже по своем отречении, процветание России и ее успех в борьбе с внешним врагом. Но все пошло прахом после его отречения. Революция вовсе не имела своею целью смену монарха. Цель ее была гибель и разложение России, чтобы вывести ее из рядов сражающихся против Германии.

Император Михаил Александрович не принял престола и предоставил решить вопрос о форме правления в России Учредительному Собранию.

Учредительное Собрание было разогнано большевиками.

Временное правительство после бесславного существования было упразднено.

Фронт развалился.

Россия вышла из войны и подписала позорный Брест-Литовский мирный договор, о котором Император Николай II сказал, что он предпочел бы скорей отрубить себе руку, чем подписать подобный мир. А между тем за его подпись германские агенты гарантировали ему его жизнь и жизнь его семьи.

Государь был зверски убит в Екатеринбурге (1918).

Началась гражданская война.

И на развалинах Российской Империи утвердилась диктатура Коммунистического Интернационала.

Теперь ясно, что отречение Императора Николая II было величайшей ошибкой и несчастием для России. Но вина в этой ошибке не Императора Николая II, а тех, кто требовал и настоял на этом отречении.

Послесловие

Благородство Императора Николая II, его любовь, доверие к Родине выражалось решительно во всем. Личные интересы стояли для него всегда на втором плане. Одна из давних легенд, распространявшихся революционными кругами и имевших целью дискредитирование Царской Династии, была легенда о «Романовских капиталах» за границей. Легенда определенно гласила, что в Английском банке Русские Императоры имеют более 600 млн. руб. золотом (около 65 млн. фунтов стерлингов).

Недавно в газете «L’éclaireur de Nice» князь Д.Д. Оболенский напечатал справку об этих капиталах, основанную на его личном случайном знакомстве с данным вопросом.

Близко стоя к семье графов Адлерберг и живя в доме министра Высочайшего Двора графа Александра Владимировича Адлерберга, душеприказчика покойного Императора Александра II, распоряжавшегося личным капиталом Государя, князь Д.Д. Оболенский, можно сказать, был свидетелем распределения личных сумм Государя и узнал, что никаких капиталов за границей у Царской семьи не было. А капитал Александра III в Лондон возили тоже знакомые князя Д.Д. Оболенского, а именно: Н.Д. Игнатьев и В.А. Шереметев.

Таким образом, до Александра III никаких капиталов русские императоры не имели ни в каком заграничном банке: они верили в Россию, в прочность своей власти и никуда бежать из России не собирались. Впервые Император Александр III поместил в Английском банке свой личный капитал (около 90 млн. руб. золотом), полученный им в наследство от отца. Император Николай II, однако, не пожелал удержать эти деньги в Англии. Он находил полезным перевести их в Россию и поместить в русские займы. Перевод этот удалось устроить с большим трудом. Английский банк ставил всякие препятствия к возврату денег. Потребовалось исключительное искусство Управляющего русским Государственным банком Э.Д. Плеске (впоследствии министра финансов, заменившего С.Ю. Витте), вынужденного лично отправиться для этого в Лондон, чтобы добиться осуществления названной операции. Деньги были переведены в Россию, и с того времени за границей у Государя не было никаких капиталов, чем и объясняется весьма тяжелое материальное положение наследниц Императора Николая II, вынужденных бежать за границу после революции. В таком же тяжелом положении оказались и все члены Романовской Династии, избегнувшие гибели и удалившиеся за границу. Создавая легенду о романовских капиталах за границей, революционеры, очевидно, «мерили на свой аршин». Овладев властью в России, они прежде всего озаботились переводом значительной части награбленного ими народного достояния за границу для обеспечения своего будущего, когда им придется покинуть пределы России. Русские цари, столь оклеветанные, поступали иначе…

Вырученные из Английского банка капиталы большею частью были истрачены в России — на щедроты царские. Неисчислимы случаи, когда Император Николай II приходил на помощь нуждающимся! Отказа, сколько я знаю, никогда не было, когда нужда была действительно налицо. Свою Коронацию Государь почти всю принял на свой счет, не желая обременять государственную казну. Сколько сотен тысяч рублей было роздано пострадавшим при Ходынской катастрофе! По 1000 рублей на каждую семью, кроме вознаграждения отдельно лично пострадавшим. Сколько выдано на помощь строившимся церквям!

Самому пишущему эти строки пришлось пользоваться милостью Государя Императора. В моем тульском имении, селе Шаховском, строился каменный храм и по случаю войны произошла заминка в постройке. И вот, благодаря щедрот царских, удалось окончить постройку и в 1915 году при освящении этого храма Тульским архиепископом Парфением возгласить многолетие за возлюбленного Монарха. Повторяю, нет числа благодеяниям, оказанным своим подданным Царем-мучеником.

Князь Дмитрий Оболенский

Н.А. Павлов Его Величество Государь Николай II

Посвящается Его Императорскому Высочеству Принцу Александру Петровичу Ольденбургскому

I

Призывая помощь Бога, пытаюсь дать очерк царения Государя Николая Александровича. Задача эта трудна как по сложности происшедших за время его царствования событий, так и по невозможности дать уже теперь исчерпывающую историю и характеристику этого Государя — столь малому числу лиц хорошо известного. Неразгаданным ушел он из жизни, оставив по себе безукоризненную полосу воспоминаний; но из этих воспоминаний лишь исключительного дарования историк сумеет тоже безукоризненно очертить весь его духовный и умственный облик.

Своим служением России, всей жизнью, нравственными и физическими страданиями — Государь искупил счастливое будущее любимого им превыше всего Отечества. Я верю в это сильное и счастливое будущее. Оно наступит скоро, и наступит благодаря жертве, им принесенной: жертве своей драгоценной, царственной жизни. Всю красоту его жизни, охранявшей единство нашей Родины, всю мировую важность этой жертвы оценят всей силой духа лишь будущие достойные России ее поколения. Оценят и народы мира, признав в нем исключительного по благородству, истинного носителя Верховной власти и великого по гуманности человека.

Царствование Государя Николая II было переломом в существовании России, в связи с мировыми событиями. Перелом этот при настроении и деятельности окружавшего его общества был неизбежен. От этого определения, как вывода напечатанных мною за всю жизнь мыслей, я и буду отправляться. Было ожидание именно такого перелома, на котором должен был остановиться ход русской истории.

Нация имела в России все для счастливого и богатого, независимого и покойного существования. Достигнуть необходимых преобразований было легко, и Государь, доверяя народу и обществу, на путь их вступил.

Не умея оценить этого Государя, ни использовать опыта истории, ни содействовать власти, ни ценить блага владеть такой страной — своею ленью, легкомыслием и ропотом глухого недовольства и бессмысленных исканий общества, — современное поколение нации пришло к 1917 году.

Народы стали сами ответственны за судьбы своих стран, и вся вина происшедшего ложится всецело и безоговорочно на головы всей нации.

Русский Царь, выразитель эпохи. Он светлое и живое олицетворение России. В лице государей — всегда вся Россия. Потеряв Царя, замерла душа России, потерял себя народ. Суждено ли народу найти и восстановить ее силу без Царя? Покажет история…

Ропот и глухой бунт с первого часа воцарения пал на Царя. Перелом с этого часа и совершался…

Уже многие не только высказались о Государе, но самоуверенно дали характеристику его и его предков. Характеристика у большинства — отрицательная. Начиная с европейски известного Витте и кончая мерзостью писаний разных Василевских, Извольских и злобно-лживых выпадов некоторых представителей высшего света — о Государе говорится или грубо дерзко, или сожалительно, как о ничтожестве. Хорошо зная Витте, я знал его ненависть к Государю и подчеркиваемое неискренно лукавое «обожание» к отцу Государя[140]. Злобное определение Государя как «гвардейского полковника» и не больше доказывает, что этот бесспорно умнейший чиновник эпохи по злобе своего мещанского духа не мог и не умел понять провиденциального значения своего Монарха: его злоба выросла из-за невозможности сломить волю Государя и повернуть Россию на путь эволюционного перехода к республиканскому строю, во имя которого этот интеллигент и сотрудник международных кругов работал, подготовляя кабалу и падение России.

В одной из французских газет дал отзыв и другой министр — г-н Коковцев. Насколько я помню, он говорит «благосклонно» и «оправдывает» в чем-то Государя.

Есть хорошие, но больше злобных отзывов. Ложь беззастенчива даже теперь. Большинство злорадно пишет: «царь» — с маленькой буквы; Николай Романов или просто Николай. Пишущие выказывают все прелести того светского и интеллигентского воспитания, которое властно вело все наши классы к красным бантам и знаменам на улицу, и привело на тротуары европейских городов…

В большинстве воспоминаний жизнь Государя сводится к Распутину, как показание какой-то его «страшной» вины.

Перечислять таких авторов, и знатных и демократических, и приводить их доводы просто стыдно. Пошлость и низменность таких писаний очевидна, и если я говорю о них, то только потому, что в них повторяется будто установленное мнение, что Государь был «безволен, двоедушен, неумен», а главное, что благодаря ему были Распутины, Штюрмеры и другие виновники каких-то народных бедствий.

Но причинная связь этих определений с прошлым очевидна. В течение всего царствования, столичное общество, начиная с некоторых лиц окружения Государя[141] изощряется в создании всяких легенд о нем и его семье. Уже при отце Государя дерзость окружения в отзывах о Александре III была безграничная. При Государе Николае II недовольство «света», насмешки и пренебрежение к нему растут с первого года воцарения. Ходынка, прием тверцов, слова его о бессмысленных мечтаниях[142], участие на балу в старинных одеждах — все высмеивается; малейшая неудача ставилась ему в вину, и ежегодно все бестактнее и бессердечнее была критика и Государя, и Государыни; общество с самого верха выискивало предлоги для их осмеяния.

Ведомо и другое: защиты от критики и наветов проявлено не было. Притом ни малейшего предлога даже для критики не существовало, пока введенный во дворец «старец» не явился этим предлогом. С той поры Царская семья стала мишенью определенной клеветы. С его появлением те же верхи открыто, ни минуты не задумываясь о низости своего дела, злорадно создают молву о Царской семье; несколько ближайших к престолу лиц «гордо» отойдут от Государя и наконец, создав клевету, уснащая ее всякими небылицами, то же общество в 1916 году сделает, якобы для спасения монархии, лицемерный жест: заманив в ловушку, прикончат темного старца — создав взрыв революции.

Восторженно встречаемый народом, вознесенный небывалым подъемом встречи во Франции[143], Государь постепенно развенчивается в глазах и народа, и иностранцев. Наши знатные путешественники и сановники, как Витте, или деятели, как князь Долгоруков и граф Нессельроде (после Выборгского воззвания)[144], вкупе с печатью и радикалами делают свое преступное дело опорочения авторитета Государя. Охрана достоинства Монарха за границей возложена на дипломатию и… полицию: первая, читая отзывы нелегальной прессы, малодушно отмалчивается; вторая — с Манусевичами и Азефами — предает или бездействует. До войны — лишь народ никак и нигде не воспринимает клеветы общества на Государя. Зная это и пользуясь войною, все общество, с безответственными депутатами, напрягает главные усилия для опорочения Государя. Во время труднейших месяцев и Японской, и Мировой войны Дума, опираясь на общество, безнаказанно клевещет — и молва хлынула в армию и в народ.

Самодержец России, безупречнейший человек и семьянин, был в «чем-то» обвинен, и разнузданное общество осмелилось его же судить!

Этим ли актом совершался «перелом» жизни России? Если не этим, общество изыскало бы другой; Государь был обречен на осуждение и на смерть.

И вот теперь, спустя семь лет, после измены всех, кроме душу свою с ним и за него положивших, мы все еще слышим критику: «Безволен… слаб… был не на высоте… Распутин» и прочее. Слов честного, открытого, коленопреклоненного покаяния перед памятью Государя-великомученика нет. А пора, если не устыдиться и не сознаться в бесчестии, то хотя бы молчать и не сметь ни на словах, ни письменно касаться имени того, чья кровь пала на все наши, его подданных, головы.

Клевета… Из многоразличных свойств нашей нации одно из ярких: сплетня и клеветничество. Никогда не тронутый клеветой, пишущий эти строки чуть было не был затронут ее крылом, но у каждого из нас есть средства свести счеты с клеветником и встать за свое доброе имя.

У Монарха нет и этого права. И как мелка кажется любая наша обида, если сравнивать с той системой злостного навета, который духом зла, как стена, выкладывался русскими на Государя, стоявшего и как Монарх, и как человек недосягаемым образцом идеальной честности, храбрости, семейственности и нравственности.

Неуклонно, по заповедям Христа жил этот тихо сияющий высокой человечностью Государь, а клевета-молва ползла, мучила и искала его жизнь.

Не подобие разве великой истории преследования Христа с конечным воплем толпы дать ей Варавву по наущению книжников (Мф. 27, 16–20)? И у нас книжники и «Вараввы» сменили его. Клевета совершила свое подлое дело — свела в могилу лучшего русского человека, гордо и непобедимо несшего крест, меч и знамя России.

Не стало живого олицетворения могущественной России, не стало обруча, ее сковывавшего, и без него — она рухнула.

II

Он умер, а клевета еще не умолкла[145]. Перья пишут. Языки говорят. Изолгавшиеся люди ищут себе оправдания в его винах.

Берусь ли я за защиту его имени, деяний, чести? Нисколько. Я и не смею этим задаваться. Безукоризненную честь и правду не защищают; и та, и другая сами светят, и свет от Государя будет лишь разгораться. Перед ним будут преклоняться, и сознание, что он — в недосягаемой для нас светлой вечности, — великое сознание.

Обязанность свидетелей эпохи — правдиво установить обстоятельства, при которых Государь Николай II вступил на престол и царствовал.

Условия эти были таковы, что помимо своей воли он оказывался иногда бессильным использовать полноту своей власти и проявить ее, как бы того ни желал. «Бессильный, — спросят меня, — значит безвольный?» — Нет, понятия эти совершенно разные.

Не будем утверждать, что Государь обладал непреклонной волей. Были случаи, когда он мог, — и не проявил ее. В ущерб или на пользу стране были эти случаи уклонения от воли — подлежит обсуждению. Но не эти случаи были роковыми для страны. На них, как и на некоторых ошибках в цепи событий, останавливаться нельзя.

Бесспорно одно: в главнейших вопросах судьбы страны Государь во все время и до последнего часа проявил громадное напряжение характера, выдержку и волю не уступающего Царских прав и не поступающегося Царской честью и достоинством своей Родины Государя.

Больше того — лишь он, Русский Царь, остался до последней минуты один непоколебимо верным присяге России и за нее — безропотно — не склонил, а сложил голову.

Докажем, что и последнее обвинение, что он отрекся по безволию — в корне лживо.


Государь вступил на престол при кажущемся благополучии в стране. За тринадцать лет до того престол этот был в крови его великодушнейшего деда. Это неслыханное по цинизму убийство висело гнетом, а покушение в Борках доказывало, что поход на монархию продолжается[146]. Личность гиганта духа Александра III грозила подняться во весь рост самодержавия при малейшей попытке общества стать на пути его воли. Он сам держал в повиновении не только страну, но его воля лежала неподъемным грузом какой бы ни было агрессивной политики как общества, так и некоторых извека злобных против нас стран Запада. Но Государь в краткое царствование не успел противопоставить чего-либо реального начавшемуся расстройству экономического порядка в стране, кроме его величайшего творения — проведения Сибирского пути[147], значения которого никто и по сегодня не оценил, не поняв громадности замысла хода на Восток, где будет решаться все будущее России. Не поняли и того, что этот путь уже спас наш Восток от Англии, опоздавшей кинуть на него Японию.

Меньшего значения были внутренние реформы — водворения порядка на местах, с руководством департаментом из Петербурга. Вместо широкого самоуправления и органической системы децентрализации и установления действительной власти на местах, законодатель ограничился «опытом» введения земских начальников, причем предводителям дворянства, председателям ряда учреждений не было дано ни власти, ни прав, ни ответственности[148].В уезде так и не создалось руководящего и объединяющего все части управления и хозяйства органа местной власти.

Власть появилась не в уездах, а в участках. Мысль Государя была сначала отлично воспринята населением, но не имея ни местного руководства, ни конечной связуемой со строем и земством системы, ни цели, корней не дала. Через головы всех учреждений вожжи управления были в руках департаментского чина, и склонявшиеся перед таковым губернаторы считались с номером «входящего» приказа из Петербурга, а не с земской и сельской жизнью. При этих условиях лучшие и независимые местные люди служить не могли и состав оставлял желать лучшего. История «входящих» бумаг из министерства и пресловутого земского отдела трагикомична. История эта, ломавшая иногда весь быт и жизнь народа, не могла быть известна Монарху, и причин неудачи реформы он не знал.

Но, кроме того, даже против этой единственной местной власти в эпоху бесконечных комиссий Коханова и Пазухина ополчился либеральный клан бюрократии, и урезаемая реформа так и осталась незаконченной до 1905 года, когда при Думе и свободе печати о «власти» никто уже не смел заикнуться. Нечего говорить, что общество и печать ненавидело и высмеивало даже эту попытку устроения порядка. Ничтожная же оплата огромного труда земских начальников не могла привлечь настоящих сил. Таким образом, реформа Государя не получила завершения, и армия поставленных в деревню чиновников осталась армией с генералами и штабами, но без строевых командиров. Удовлетворительно справляясь с задачей — как делать, армия эта не знала — что делать.

Второй важной реформой Государя Александра III был крестьянский банк. Но министерство финансов до 1897 года медлило развить его деятельность, а с падением денежных средств деревни (цены на хлеб — 18–25 копеек пуд) население не могло развить свободной покупки земель.

Экономическое положение страны за период царствования обоих Государей сливается, примерно до 1900 года. С 1880 года сельское хозяйство переживает резкий кризис, цены на продукты непомерно низки, покупательная способность населения слаба, и при этих условиях два тяжелых неурожайных года ослабили силы населения. В тот же период шла политика экспериментов господ Бунге, Вышнеградского и Витте: страна втягивалась в международный торговый и золотой оборот. Мы начинаем делать долги, и на страну возлагаются все обязанности капиталистического хозяйства по западному образцу.

Здесь нет места объяснять, как самобытный по духу Государь Александр III был вовлечен министрами и дипломатией в безвыходный круг международных обязательств и некоторых форм политики и хозяйства, и разгадка уступчивости этого Государя нелегка. Бросив Западу свой исторический тост «за единого друга — Черногорию», Государь выказал свое недоверие миру[149], но мир был сильнее его: к нам с Запада поступила бюрократическая система управления и хозяйства, на которую даже такой Государь, как Александр III, вынужден был опираться.

В то же время и в полное противоположение развитию капиталистического хозяйства тот же Государь дает закон 14 декабря 1893 года[150]о неотчуждаемости крестьянского надела. Этим законом крестьяне почти навсегда закрепощались к земле. Ни продать, ни купить земли, ни пользоваться где-либо кредитом с этой поры крестьяне не могли. Останавливалось всякое внутреннее и внешнее сельское передвижение, расселение, переселение, выход из общины и т. п.

Даже Государь Александр II и его комитеты не могли бы допустить мысли, что крестьяне, покрывшие выкупной долг, могут быть когда-либо ограничены в праве собственности.

Невероятное совершилось, и даже в 1907 году (реформа Столыпина) этот закон не был отменен.

Вся история этого закона и его последствий многократно изложена мною в печати с 1894 года, и я привожу лишь самый факт укрепления общины за счет всякой экономической свободы крестьян и за счет успехов сельского хозяйства. Излюбленная и взлелеянная сановниками (во имя нужды в рабочих руках помещиков-сановников и лени бюрократии провести кадастр), а также славянофилами и рядом с ними Герценами, Бакуниными и Чаадаевыми, и сочиненная в 1836 году для России немцем Гакстгаузеном община, этот явный признак строя социализма, актом 1893 года получил вящее и беспредельное закрепление, превосходящее даже начало коммунистическое, дающее некоторые права выхода из коммуны.

К радости Герценов, Винаверов, Савинковых и Ленина, монархия ужилась с подлинным сельским социализмом; капиталистическое хозяйство строилось при коммуне-общине — и в этом трагическом сочетании и глухой борьбе двух противоположных начал кто-нибудь должен был уступить[151].

Консервативнейший Государь безотчетно встал на опасный путь. Одной рукой он дал Витте вводить капитализм, другой думал укрепить против него заставу земельного тягла и общины, веря, что народ-общинник останется русским и не наденет маски Интернационала.

Государь Александр III жалел народ, боясь его обезземеленья, боясь сферы кредита и веря в самобытную крепость духа народа. Мы знаем, что он колебался, но благодаря влиянию на него министров — Толстого и Победоносцева — и всей бюрократии он перед своим концом бросил закон 1893 года, как якорь для народа, но этим остановил движение и работу крестьян. Очаги немца Гакстгаузена тлели. На общину, как на спину тарантула, насадится интеллигенция и зальет Россию ядом социализма в 1917 году. Та же община — клетка и аппарат, который даст возможность большевикам держать народ годами в трепете и нужде.

Покорный мысли, воле и заветам отца, начал царить Государь Николай II.Экономическое положение было сложно и неблагополучно. Сельское хозяйство не могло не падать: налицо была община — воспитательница лени и народа, и правящего класса: что могло быть легче для фиска[152] и для управления, как распоряжение кучами Иванов Непомнящих!

Витте, поднимая на дыбы промышленность при общине и слабеющем сельском хозяйстве и начиная занимать золото, сознательно не открывает глаза обоим Государям. Неопытный в первые годы Государь был всецело в руках старых министров.

Но кризис сельского хозяйства не мог уже быть замолчан. Дутые успехи показной для Запада политики Витте не скрывают кризисов и падения сельского хозяйства. Настало время, когда вся система государственного хозяйства требовала пересмотра.

«Неисчерпаемые» наши богатства не слишком привлекают иностранный капитал, и с 1900 года приток его ослабевает. Повторяется слово «урожай», и на нем начинает строиться вся наша экспортная политика и бюджет. Открыв все денежные краны казны промышленности и торговле (городам), Витте не дает ни копейки земле, и от нее ждет средств.

По почину Государя, в 1901 году созывается Особое совещание сельскохозяйственной промышленности[153]. Витте организует его добросовестно, но ставка его на либерализм провинции срывается; до 600 комитетов говорят одно дело (о «конституции» проговорились всего 8 комитетов). Комитеты консервативны; просят: уничтожения общины, перехода к единоличному владению, кредита, расселения, переселения и проч. На величайший акт Государя — призыв местных людей — сельская Россия дает решающий и продуманный ответ. Началась сводка капитального труда. Особое совещание работает в комиссиях и подходит к выводам…

Государю была необходима такая помощь, он ждет ее с мест, проявляя громадный интерес. Как в освободительную реформу Александра II,как в эпоху местной реформы при Александре III,так и в эту эпоху Петербург — общество и бюрократия — вмешиваются двумя течениями. Одни находят ответы комитетов слишком консервативными, другие — либеральными. Чиновный Петербург возмущается — как смеет провинция указывать! Начинается ведомственная, подпольная борьба и интрига. Плеве подозревает Витте. Витте его ненавидит. Два клана борются два года и якобы консервативное течение берет верх. Плеве испрашивает повеление остановить работы Совещания — и на них ставится крест. Труды Комитетов сданы в архив.

Государю неоткуда знать правды, так как сводка трудов не готова, а самый процесс Совещания ему представлен как опасный шаг со стороны Витте.

Исторический и важнейший акт Государя — созыв Комитетов — сорван! О нем нарочно забудут до 1917 года и будут делать вид забвения до сих пор.

Полно или не полно созванная, но страна, в числе до 50 тысяч местных людей и крестьян, ответила Государю, показав свой разум и верность. Община была накануне конца, а бюрократия и общество ее опять отстояли — для 1905 и для 1917 года.

Злорадно смеялся Витте и его светские друзья, радовались немцы.

Этого мало: на волю Государя был сделан поход, и кампания оппортунистов-чиновников, поныне здравствующих, побудила Плеве испросить Манифест 26 февраля 1904 года, которым община и неотчуждаемость надела и затруднение выхода из общины и переселения подтверждались и закреплялись. Это был удар ведомственный по Витте, отразившийся на работе всей местной России, ничего с Витте общего не имевшей.

И лишь в 1907 году, первый после Александра I, Государь решается сломить общину и дает свободу действия Столыпину. Община надломана, но не сломана. Закон о собственности еще не проведен, но вводится единоличное хозяйство.

На этот закон общество отвечает так: все радикальное общество, бывшее в 80-х годах за индивидуальное право, становится против Столыпина. Враги России поняли, что община — основной успех и ключ революции. Поняли и зарубежные враги, что при объявлении всей земли личной собственностью ее пользователей — народ в десять лет окрепнет, будет непобедим. Начался второй поход, и Столыпина убили.

Его последователи не имели ни энергии, ни разума быстро и энергично закончить эту главную реформу Государя, подымавшую все силы народа и хозяйства и страховавшую от всяких революций.

III

Оглядываясь на истекшее пятидесятилетие, можно показать, как прикованное к земле сельское население постепенно оскудевало, как с наступавшим недомоганием падали нравственность и порядок. Еще недавно крепкое духом и совершенно покойное население развращалось. Наступило оскудение и с ним пьянство, ропот и развитие легендарной лени.

Радикальное общество это видело и, не касаясь экономических причин, отстаивая общину, твердило о спасении — в конституции, сознавая, что именно в общине народится деревенский бунт, без которого городская вспышка, как в 1905 году, будет безрезультатна. Отсюда — борьба и ненависть к Столыпину, ряд покушений и убийство. Отсюда ненависть к поместному дворянству, знавшему правду.

Но не этим одним исчерпывается история отношений общества ко всем начинаниям Государя Николая II: в знатных верхах Петербурга издавна повелась борьба против всяких «новшеств» и земельных реформ; борьба против переселения, расселения, против развития земельного и иных кредитов. Владельцам латифундий, живущим в Петербурге (из 36 млн. десятин двор, земли 700 владельцев имели 20 млн. десятин), нужны были сельские рабочие и дешевые руки. Это корень их интересов, а последствия падения общины — переселение, расселение и прочее — сократило бы многочисленную и дешевую рабочую силу. Отсюда многолетняя защита общины в Государственном Совете и в составе бюрократии. Отсюда пренебрежение к поместному дворянству, уездному земству и Особому совещанию. Отсюда скрытое недоброжелательство к Столыпину. Отсюда издавна чинимые всякие препятствия переселению, расселению и прочему. За двадцать лет Государственный Совет восемь раз высказывается против земельной реформы и переселения, и министерство внутренних дел ведет переселение спустя рукава и само же своим земским отделом[154]в течение 20 лет тормозит его.

Безземельная интеллигентная бюрократия мыслит по руководству радикалов, за общину: она безразлична к сельской жизни или ничего не смыслит и прислуживается перед знатью во имя карьеры.

Так длилась при трех Государях защита социалистической крепости — общины. На долю Государя Николая II выпало покончить с ней. Его лучший министр был снят с пути, и нерешительно надломленная община продолжает нести свою службу врагам рода человеческого, умерщвляя чувство собственности, права и труда.

Нельзя, однако, не предвидеть, что надлом в роковом общинном начале, совершенный с опозданием на полвека Государем Николаем II, и очевидность выгод хуторского и личного владения не пройдут даром, и в той же общине самотоком забродит природное и непобедимое ничем чувство собственности и личности, и в ней же, наперекор всем идиллиям одних и подлым умыслам других, будут пущены корни народного непреодолимого желания к свободе, труду и личному достатку. Рано или поздно народ сам разобьет общину… если, что будет неудивительно, не покончат с нею сами социалисты-большевики, введя институт собственности.

В истории «расхищения самодержавия» пример упразднения работ Особого совещания 1901 года и сокрытия от Государя правды — один из разительных. Показателен он и в смысле той пропасти, которая залегла между землей и городом. То был первый за сто лет голос земли, и Петербург заглушил его от Царя — по «ведомственным» соображениям и по духу злой интриги, царившей в обществе.

Что была для бюрократии Россия? Сельское хозяйство? Жизнь текла мирно. Деньги нужны были для убыточной промышленности, на уплату процентов займов, на скрепление европейских сношений. Община лежала грузом на главном сельском производстве страны, грузом на свободе труда, на всем государственном хозяйстве, мы отставали только ради нее[155], и полвека бюрократия из-за оппортунизма и лени, а общество — по злому умыслу — оберегали это сокровище, доказывая монархам важность сохранения фискального аппарата, славянское ее начало, отсутствие средств для земельной реформы, недостаток межевых чинов и прочее.

Возможен вопрос: но оба Государя не могли не знать доводов против общины? Знали, и оба стремились начать реформу, но каждый раз дружный хор бюрократии авторитетно убеждал: о несвоевременности «ломки» строя, об опасности от будущего пролетариата, опасности сокращения рабочих рук на местах в имениях, о невозможности перехода на частное владение за отсутствием кадастра, а главное — за недостатком средств для осуществления этой «грандиозной» реформы! В эпоху освобождения крестьян под знаком отсутствия кадастра и межевиков торопливо строилось на общине освобождение крестьян (см.: Кошелева, Н. Семенова — труды редакционных комиссий), и борьба около общины шла до 1905 года, когда вред ее стал очевиден, а «земля» стала лозунгом революции. Ценою крови решилась участь общины, но враги государства спохватились и начали вновь ее защищать и восстановлять.

За посягательство на общину пал Столыпин, и началась спешная подготовка к 1914 году.

Но взяв на себя правильное устройство хозяйства сельского населения законом 1907 года, Государь Николай II не останавливался уже ни перед чем, чтобы довести его до конца в свое царствование.

Интернационал ответил ему войной и революцией.

Судьба России решалась на полях посевов и в неоглядных степях, сознательно забываемых бюрократией и обществом.

IV

С критикой бюрократии следует быть осторожным. Она существует везде, и развитие бюрократического духа в республиканских странах несравненно значительнее, чем в монархических, да и огульное нападение на бюрократический строй прежде всего бессмысленно.

Однако в истории нашей бюрократии есть свойства, совершенно отличные от других стран.

Наша столица, будто нарочно занесенная на край страны, скапливала в себе совершенно особый слой общества: привилегированный, замкнутый, неподвижный, но оказавшийся неотверделым. До половины XIX века слой этот исходил из дворянства. Земля «из службы еще не выходила», но с половины века всякая живая связь бюрократии с подлинным поместным дворянством утрачивается, и в рядах бюрократии оказалось огромное большинство недворян или дворян безземельных. Бюрократия, совершенно пренебрегая интересами первого сословия как сельских хозяев, продолжает существовать под знаком этого сословия и предусмотрительно старается, когда это выгодно, это подчеркивать, а когда надо — отрекается от него. Петербургская чиновная и придворная бюрократия играет все время двойную игру, она составляет издавна особый класс и, связываясь кое-какими нитями с местами, пользуется при случае дворянством, не неся перед ним никакой ответственности, и своей экономической политикой приносит ему вред. Отсюда — ложное, маскированное положение бюрократии и перед Царем, и перед дворянством, и перед интеллигенцией, с которой она, за малым исключением, с 1905 года составляет одно целое.

Весь XVIII и XIX век служилый класс авторитетен в народе — непоколебимым обаянием самодержавной власти. Раньше, при малочисленности местной бюрократии, страна жила предоставленная сама себе, и западная «культура» начинает в нее вводиться лишь с проведением почт, телеграфа, сообщений и сношениями с центральными ведомствами.

С этой эпохой совпадает и оскудение центра.

Бюрократия из Петербурга начинает вмешиваться в жизнь страны по западным методам. Вмешиваться за счет былой свободы и значения местной власти и авторитета провинции. С этой эпохи прямого вмешательства должна возлагаться на бюрократию полная ответственность за ход истории.

Бюрократия, ревнивая к влиянию земства, берет на себя задачи опеки над народом, но выполнить своих целей не может, не имея ни сил, ни знания, ни патриотизма, ни сплоченности. Цель — оевропеить русских и обрусить окраины, провести начало капитализма и одновременно сохранить общину и «кое-что» бытовое — создает хаос понятий, и жизнь народа все глубже запутывается. Условия, этно- и географические, и социальные нашей страны так неимоверно различны с другими странами, что все западнические приемы и трафареты не оставляют никаких следов в жизни народа. Делается не то, что надо, и Россия Державина и Гоголя остается все той же, только здоровый дух ее быстро утрачивается.

Если кто и работает удачно, то только уездное земство.

Имея в своей среде до второй половины века целый ряд крупных государственников одной школы и круга и продолжая опираться лишь на авторитет Царя, бюрократия была в силах творить и помогать Государям медленно, но идти вперед. Со второй половины века физиономия бюрократии резко меняется, численно растет, и в близкие круги около Монарха вливаются новые элементы, типа интеллигентского, бесцензового, наемного. Служба «не за страх, а за совесть» сменяется в частых случаях службою за страх и против совести. Мелкие хищники — городничие — сменяются финансовыми хищниками центра.

Бюрократия берет на себя больше, чем может и смеет: она упорно держится Царскою властью, но начинает присваивать ее прерогативы в мелких вопросах, создавая свои чиновно абсолютные права, злоупотребляя Царским именем, и целой системой «расхищения самодержавия» постепенно размыкает власть от народа. Ни в одном случае, до самого 1917 года, бюрократия не сознает публично своих ошибок, слагая каждое свое действие на Высочайшую волю и, опираясь на эту волю, ищет опоры и в обществе, не сознавая изменнической сущности такой игры.

Отсюда создается право справедливого осуждения нашей бюрократии.

И теперь, когда по сравнению с творящимся в России былая бюрократия морально кажется идеальной, это право обвинения остается в полной силе и вырастает, так как действо правящего класса последнее полстолетие неукоснительно влекло к совершившемуся. Историк должен будет лишь строго различать эпохи и личный состав чиновного класса этих эпох.

Замыкаясь и ревниво оберегаясь от чьего-либо влияния извне на Власть, бюрократия сама, без «местной» помощи, справиться с хозяйством и с порядком управления не может и меняет то и дело курс политики истерически.

Самоуверенно утверждая, что «l’état c’est nous»[156], класс этот дает в иных случаях право называть самодержавный строй бюрократическим, и радикалы бьют в слабые места не бюрократию, а власть, и осуждают не бюрократию, а строй, связывая действия чиновников с волею Монарха. Бюрократия отталкивает от себя и приверженцев монархии, видящих расхищение царской власти, и укрывательство за ней — нередко беззакония и попустительства. Состав бюрократии к XX веку играет решающую роль. Начиная с некоторых придворных и кончая канцеляриями, в среду правительства допущен вход ряда авантюристов и массы либеральной интеллигенции. В 1905 году чиновники смешались с улицей и смычка с обществом становится физической. Еще недавно гордая и независимая бюрократия и общество, нападающее на бюрократию, составляют одно, — объединяясь в гостиных, канцеляриях, ресторанах и на улице. Военное общество сливается с гражданским, и многие мыслят с ним заодно. Под видом борьбы к 1917 году общество сливается с бюрократией.

С конца 1890-х годов своей двойственностью, своей видимой для всех мелочной, местнической, внутриведомственной и с провинцией борьбой — правящий класс сам дает право себя порицать и не щадить, и не умея защитить ни себя, ни власти, во имя самозащиты нападает на власть.

Облагораживая служилый класс, встает фигура Столыпина, защищающего жизнью Царя и Россию, и тем ярче для истории выступают бесцветные тени остальных.

Наш правящий класс, не в пример всем другим странам, всем обязан Государям: почестями, арендами, пенсиями, заботливым расположением монархов, и мы уже знаем, как в 1917 году заплатит им за это знать и бюрократия.

И те несколько консерваторов, которые выступают в слабо читаемой консервативной печати, видя ход событий к распаду, до 1900 года отстаивают силу правительства, верят еще в нее, но, убеждаясь с этой эпохи в его бессилии, оппортунизме, попустительстве, ошибках и в непризнании здоровых желаний и мыслей крестьян и местных людей, а главное — в неспособности защитить Монарха и строй, самые благонамеренные вынуждены на выступление против бюрократии, и этот класс по своей вине теряет последних защитников. Теряя авторитет, не имея корней в народе, бюрократия сдвигается в сторону радикалов.

Щадит правительство и осторожно в своих обвинениях, во имя верности к Монарху, — одно поместное дворянство, но и его голос будет и замолчан и заглушен тем же ревнивым правящим классом.

Бюрократия не дает сомкнуться силам, верным Государю.

Нельзя отрицать, что как в обществе, так и в бюрократии были люди, выдающиеся по труду и знанию. Такие были, держась старых традиций, оставаясь до конца неподкупными и твердыми. Были и трудоспособные, и достойнейшие, но с 1900-х годов «верный» тип чиновника уходит в тень, старея, не умея догнать запросов нового времени и не сочувствуя политике авантюризма и начавшемуся метанью из стороны в сторону.

В передних рядах Петербурга, не составляя сплоченного ядра, оказываются новые люди. Это даже не класс, а галерея меняющихся во имя карьеры чиновников. Кланяясь на обе стороны, и консерватизма и либерализма, стараясь угодить всем и не угождая никому, они делают политику. Однако делать политику без преемственного плана не удалось; за политикой стояла история, которая считалась только с Монархом. Пути же истории всячески загромождались бюрократией и обществом, и история неизбежно должна была в 1905 году временно остановиться.

Новый прирост к бюрократии — парламент — усилил централизацию, подорвал авторитет и живую силу монархии — нагромождение усилилось, и уже с 1905 года Россия, не имея защитников закона, была брошена на путь развала.

Для одних бюрократия конца XIX века — «стена», отделяющая власть от народа, для других — стена, ее ограждающая, окажется плетнем, через который шагнет общество — улица, чтобы покончить с царской властью. То же общество в 1917 году даст «вторую» свою бюрократию — правящую уже без всякой совести и разума во имя революции. Эта бюрократия не сумеет ни властвовать, ни управлять, ни сопротивляться, засядет в Зимнем дворце под защиту женского батальона и кадетов, и бесследно исчезнет за границей.

Последняя попытка возрождения бюрократии, в тылах белых и иных армий, тоже бессильна; общество не сумеет взять власть ни в Уфе, ни в Омске, ни в Риге, ни в Архангельске, ни в Крыму, найдя описание своих дел в летописях Гинса, Будберга, Сахарова и прочих[157]. От этих описаний веет безысходной бездарностью общества, осмеливавшегося думать, что можно вернуть и спасти Россию без Царя.

Старая бюрократия окажется за рубежом и, не объединенная, не подаст авторитетного голоса в среде некоторых сочувствующих старой России стран. Запад не признает веса бывшего правящего класса, доказав тем, что мир считался с нами только через Монарха.

С конца XIX века бюрократия и общество составляют одно целое. Тот же дух, те же интересы, те же нравы создают полное органическое слияние. Борьба с Думой и обществом была комедией, и если Дума за десять лет была неспособна дать ни одного творческого закона, кроме переворота 1917 года, то и правительство, кроме Столыпина, не только не дало ничего сильного и планомерного, но не выдвинуло ни одного сколько- нибудь сильного оратора или защитника строя в противовес обвинениям общества и Думы, падающим на голову монархии. Бюрократия не отведет этих ударов и не примет их на себя.

Правящий класс, на который опирался Государь Николай II, оказался бессильным и неверным.

V

В 1857 году в России было в обращении: серий казначейских на 88 млн. рублей; кредитных билетов — 740 млн. рублей и вкладных, разменных без курса, ходивших как деньги знаков — один миллиард рублей, и золотой монеты 600 млн. рублей, а всего около двух миллиардов денежных средств при бюджете в 257 млн. рублей и при совершенно ничтожных податях.

Наличное обращение должно было прогрессивно увеличиваться. Народ был сыт и богат. Промышленность удовлетворяла потребность 75 млн. населения. Долгов у государства не было.

То было в крепостную зависимость, при ненавидимом интеллигенцией и Западом Государе Николае I и Александре II.

Канкринскую систему и хозяйство[158] Государя Николая I сменяют новаторы — западники школы, к которой позже принадлежал Витте.

С 1859 года вкладные билеты конвертируются, то есть ходячие деньги обращаются в банковые билеты при цене 75 рублей за 100. Курс начинает устанавливать биржа, и бумагой этой уже расплачиваться нельзя, а можно было торговать, то есть играть.

Из обращения изъят миллиард рублей. Введен «либеральный» таможенный тариф. Из заграницы начался наплыв дешевого товара, а за границу ушло все золото. Бумажки стали жечь (в 1858 году кредитных билетов было на 735 миллионов, в 1864 году — 617 миллионов).

Денежное обращение с двух с половиной миллиардов доведено до 750 миллионов.

Результаты: сельские хозяева разорялись. Крестьянство стало нищать, попав в руки кулаков и фискальных агентов. Государство ослабело и постепенно впадает в неоплатные долги. Цивилизация выродилась в фасад, в комедию, в рост города — с размножением в нем аристократии и плутократии. Власть начинает терять популярность. Самоуправление без денег хиреет. В завершение зверское убийство Царя 1 марта.

С этих лет управление России становится в зависимость от биржи, а жизнь страны — в зависимость от Европы. В прорубленное Петром окно просунулись головы кредиторов, спекулянтов, банкиров, колонизаторов, завистников и всех, кто смотрел на нашу страну как на источник наживы, грюндерства[159], захвата и легкого грабежа.

Императорский период оканчивается приобщением нас к Западу. Разгородившись зачем-то Уральским хребтом на две России, мы подлинно становимся частью Европы и вступаем в семью «великих» держав и демократий, восприняв и войдя в мировой товарообмен и золотое обращение. Бюрократия всеми своими ведомствами смиренно подчинилась министру финансов, золотому тельцу, и составив и замкнув звено, мы выпутаться из золотой цепи не можем.

При таких новых и сложных направлениях, в горячий период европеизации Витте, на царство вступает юный Государь, и почти через тридцать лет богатейшая страна, имеющая все свое, способная при некотором усилии завалить Европу сырьем и учетверить золотой запас, сократить ввоз — оказывается с крупным долгом. На робкие одиночные просьбы помощи главному хозяйству — сельскому — Витте отвечает отказом, не дает ничего, и отдает все на фасад — индустрию, не дающую на экспорт — ничего.

Хозяйство бюрократии за 30 лет привело к так называемому оскудению, и в этом повинен не один Витте, а весь правящий класс, окружающий Государя. Ни одно ведомство, ни один сановник, ни общество, ни Дума, ни печать не протестует против этой политики: золото греет. Общество требует «культуры», и мы, «догоняя» Европу, втянуты в цивилизованный мир ценою долгов и убыточных договоров. Войдя в акционерную семью биржевой Европы, мы осуществили западную идеологию «града земного», но зато теряем свою независимость, свободу, силу и многое иное. Impera quia sunt divisi[160] — девиз бюрократии.

Мог ли молодой Государь бороться против течения, рубить причалы и давать ход назад?

Мог бы, ответим мы, если б около него был бы кто-нибудь русский, сильный, и если бы с ним было общество. Но мы знаем, что с Государем не было никого.

И осуждать прошлое нужно, так как не будь этого прошлого, не было бы настоящего, и в прошлых ошибках неповинны лишь две силы: Царь и народ деревенский. Все же остальное поголовно повинно. Против одинокого Государя и слепого в политике народа пошел стеной «золотой телец», и борьба с ним оказалась Государю не по силам. Западный культ мешка с золотом заслонил самосознание общества. «Чек» стал девизом мира, кроме Африки, Китая и закабаленной Индии.

Прежний Царь не был никому обязан. Современный Император обязан перед Западом, не имея в стране ни в ком иной опоры и сознавая экономическую слабость народа.

И на самом деле: у французов épargne[161], у немцев Sachwerte[162], — у нас при общине народ беден и запасов нет.

В России были два Государя, не считавшиеся ни с чем и ни с кем: Иван IV и Петр, и очевидно, что последний, увидав куда мы лезем и как поняли его желание поднять Россию господа Витте, Абаза и Рафаловичи, Туганы, Озеровы и прочие, — разорвал бы в клочья все планы финансовых авантюристов и все договоры и приказал бы всем отпустить бороду, а на границу выставил бы 5 000000 штыков. Возможно, что и г-н Витте и иные прочие болтались бы на виселице, а многие сановники и депутаты были бы биты батогами. И кто знает — не надел ли бы Петр I вновь бармы и шапку Мономаха; и тремя словами: «Я Царь России» не остановил ли бы вакханалию общества, доведшую до 1917 года, и не наказал ли бы он тех, — и прежде всего старых друзей немцев, — у кого учился «мещанству», не догадавшись, что учителя потребуют расплату натурой, то есть русской землей, которую он паки любил.

Признаем, что Государь Николай II не имел силы Петра I. Не имел и людей верных и послушных, какими были современники Петра.

Но было и иное: время ни при чем, и появление такой силы, как Петр, свет еще может увидеть. Но Государь наш следует заветам благородства предков; они щадят даже врага: входя в Париж и Берлин, щадят Францию и спасают Германию. Не сходясь во имя гуманности с Наполеоном, Александр I не идет на уничтожение Англии. Видя смуту внутри России, Государи не мстят и не давят врагов, ограничиваясь единицами осужденных.

Государь Николай II несет корону благородных, и на ломку, по примеру своего великого дерзновенного предка, не пойдет, да и одинокий не может помыслить — бороться с силой Европы. Он идет по течению, веря в культурное начало мирового движения, веря в порядочность общества и стойкость народа.

Государь полон желанием благоденствия народа, идет навстречу культурным начинаниям своих министров и общества и щадит и прощает ошибки.

Правда, сельское население при общине и при отсутствии всякого кредита хиреет. Правда — в среде народа не существует трудоспособного Mittel Stand’a[163], и отсутствие технических сил трудовой интеллигенции дает себя знать на количестве и качестве производства. Правда — покупательная способность народа ничтожна, но Государю глубокомысленно доказывается, что по «финансовым и экономическим законам», а главное, по политическим соображениям — мы иначе уже не можем, как продолжать строить громадное здание modern капиталистического хозяйства; Государю доказывают, что участие в мировом хозяйстве к тому обязывает — обязывают валюта, биржа, долги, — и что к «варварской» системе Николая I вернуться немыслимо. И самодовольный и малообразованный правящий класс, слепо подчиняясь вожаку Витте — на деревянных лесах и соломенной подстилке хиреющей деревни, замирающей в общине — продолжает торопиться достроить храм западного капитализма. Витте имеет за себя всю знать, печать, банки, биржу, тьму иностранцев, все купечество, все еврейство, всю интеллигенцию и все донизу общество, служащее через этого сановника «князю мира сего». Надо удивляться той смехотворной, дикой «отчаянности», с которой, наперекор праву, смыслу и стихии, без фундамента, без плана Витте ведет эту стройку. И все было бы нормально и целесообразно и необходимо, если бы был план и в первую очередь было бы сделано все для забытого и пренебреженного сельского хозяйства и бесправного крестьянства. Тогда никакие эксперименты не были бы страшны.

Этого-то главного правящий класс не делает. Фасад европейского образца растет и, как нелепый, будет сдунут первым ветром солдатско- интеллигентского бунта и похоронит под собой строителей. Из-под обломков его Ленин будет за что-то проклинать помогавшую ему бюрократию и буржуазию, а спустя шесть лет мы, русские, любя ходить по краю пропасти, впадаем в другую крайность, мечтая обрасти чертополохом и жить на основе натурального хозяйства.

Время не похоронит истории, ни славного, содеянного когда-то нашими большими государственными людьми, ни многого абсурдного, к которому стремилось современное общество.

Нам известно, что Государь знал все несовершенства и непродуманность политики своих правительств, но он был бессилен один встать против них. Он все чаще и чаще слышал слова: «Нельзя то и нельзя другое по политическим и международными условиям», — а позже, с введением парламента, принявшего целиком программу Витте и всего радикального общества, всякий отход от этого курса был равносилен перевороту, на который Государь не шел.

Государь избрал другой путь. Призвав Столыпина, он вверил ему переделать на здоровое начало частного владения весь крестьянский уклад жизни. Первый Император выказал эту решимость и пошел открыто на полное осуществление свободных прав и устройства главной силы страны — крестьянства. Поздно для истории, он стал наконец на этот путь.

Реформа эта, несмотря на препятствия, творимые частью правящего класса, и бешеный поход общества в защиту общины, могла принять вихревое движение. Стандарт жизни деревни стал сразу подыматься, народ, почуяв свободу и силу, начал богатеть. Через тридцать лет с силой народа-собственника сделать было бы ничего нельзя и выросла бы сила Царя и России.

Это и поняли враги. Спешно, в 1910 году Германия наряжает «комиссию по исследованию хуторского хозяйства». Живейший интерес проявляет печать Англии (1912 год). Правительства этих стран осведомлены о будущих успехах русского народа.

В то же время наше общество подняло все силы против реформы и Столыпина. Ряд покушений и его смерть. После него опять безлюдие, и темп реформы ослабляется. Парламент за десять лет не дает ничего своего; он тащится за бюрократией, а свое он даст только в 1917 году.

Государь, встав на путь земельной реформы, не отступит до конца, вверясь силам правящего класса и парламента. Он не может допустить мысли, что сил этих нет.

Характерно, что слово «собственность» не произносится в печати. Это право само собою разумеется, хотя слева на него ведется поход, а русское государственное право о нем осторожно умалчивает. В 1894 году об установлении этого права смело и первое скажет саратовское дворянство. В 1901 году о нем заговорила земля — в 600 комитетах сельскохозяйственной промышленности. Эти голоса и призывы похоронила бюрократия. В 1905 году, 17 ноября, «собственность» — лозунг первого Союза земельных собственников (Москва)[164]. В мае 1906 года о ней заговорит объединенное дворянство, и в 1907 году это начало проведено в жизнь Столыпиным. С этого года началась новая жизнь страны, — но благодаря революции крестьянству так и не удалось до сего дня избавиться от «черты оседлости», и оно еще более обнищало. — Зато от черты оседлости освободилось еврейство. Оно наживется и станет собственником земель. Это одно из главных завоеваний революции.

VI

Если не было устройства в земельном вопросе, то неустройство в порядке управления отозвалось на царствовании Государя Николая II не менее тяжело.

Петр I, осев в Петербурге, лишил места самодеятельности. Екатерина II,то Самодержица, то Императрица, забывала провинцию, усиливая Петербург. Напомнил о деревне Пугачев, имевший на свое несчастье союзниками англичан, а не немцев. Александр I забывал, что Россию, как и в Смутное время, в 1812 году спас не Петербург, а живая сила провинции.

Центр продолжал укрепляться, пока Александр II не дал земства. Но бюрократия, боясь его усиления и «всяких» дворян: Жихаревых, Чичериных, Кошелевых, Хомяковых и Кривских, — сокращает права земства до филиалов министерства, не смеет даже дать «министерства земства»[165]. Рядом циркуляров и законом о предельном обложении обуздывает его самодеятельность вплоть до 1917 года, пренебрегая главной силой — уездов — и дав выродиться губернскому земству в злобно-революционный земгор, ничего общего с земством не имеющий.

Мелкой и недостойной была борьба бюрократии с местами, вместо задачи совместного устроения России. При этом историк обязан записать, что земство до 1890-х годов было консервативнее бюрократии и как мировым посредникам, так и земству деревня обязана была порядком.

Огромным преступлением правящего класса, — ревнивого к своему влиянию, — было отдаление Государя от общения с местными людьми.

Вечно живая идея широкого самоуправления отбрасывалась как вредная и опасная.

Перечтем Голохвастова, «Земство в Смутное время»: «Иоанн Грозный дал северо-востоку земскую автономию… и когда воцарился Владислав, земская изба, великолепно устроенная, с подоходным налогом, кадастром, денежными раскладками, богатая, независимая и верная самодержавию, сговорилась по волостям и городам, двинула вперед Минина и покончила с поляками и ворами, выведя, как матка, Династию Романовых и крепя их долго Земскими Соборами»[166].

Примеров много: самоуправление, земская Русь, когда-то богатейший Псков и Новгород, наконец самобытная Финляндия… и жажда, жажда хозяйственных людей творить за свой страх, но на пользу страны и Государеву, и вотчинников, и торгового люда, и богатейших в былом крестьян. Примером служит Сибирь, по счастью забытая, далекая от бюрократии: сколько сил накопила она, сколько упорства показали там пришедшие «дряблые» из центра люди. По «азам» да по «херам», не отгораживаясь никакими стенами, создавали сибиряки в глуши степей и тайги хозяйскую вольную силу! Всем нутром Россия просила и ждала, назовем для краткости — «децентрализации». Ждала на места: работу, власть, местное хозяйское законодательство, торговлю.

С 1894 года одинокие голоса требовали местной реформы[167], прихода, укрепления уезда, советов в губернию или область — при управлении, контроле и общегосударственном законодательстве центра.

Катков писал: «Правительство идет»[168]… но оно никуда с Фонтанки и Мойки не шло, и кончило тем, что постыдно — ушло.

Если бы в Петербурге было еще ядро, головка правящего центра, который бы шел дружно к цели и укреплял монархию. Но было обратное: на протяжении всей эпохи происходил вечный раздор ведомств и расхищение самодержавия. А местная Россия жила бесправная, но творила. Медленно, без средств казны — шла вперед. Консервативная, здоровая, она представляла из себя главную опору царскую, но год от году восставала на бюрократию, отказывавшую ей в доверии и мешавшую ей развиваться. Бессмысленная оппозиция тверского земства была единична и сочувствия в земстве не встретила.

Помнилась еще старина, грезилось крепкое самоуправление Иоанна Грозного. Вопрос висел в воздухе, но никто не смел его ставить, кроме двух-трех фанатиков из консервативной печати[169].

У России было два пути: самоуправление или довершенная централизация бюрократии — парламентаризм. Победили общество и бюрократия, возглавляемая Витте.

Он и все его последователи предпочитали получать миллиард с акциза и делать займы, чем идти на широкое развитие производительности труда при самоуправлении областей.

Централизация довершится Думой и — самоуправление похоронено. Как и в вопросе общины, бюрократия в течение полувека отводит Государей от этих решений — придвигая события к 1917 году.

В 1905 году наше общество и Запад торжествовали. Крылья власти и рост сил народа на местах были связаны — парламентом.

На ломку строя прародителей Государь не решался: императорство по теории и государственное право не допускало областного самоуправления. Витте доказывает (неверно), что самодержавие даже с земством несовместимо.

Государь опирается на систему, так как с самого воцарения ему доносят и доказывают о «ненадежности» провинции. Бюрократия не допускает реформы строя, допустив потом его крушение. Не допустит самоуправления и собрание поденных депутатов, тянущихся к власти.

Лишь в 1915 году[170] Государь сознает всю тяжесть опутавшего его центра; он готов решиться на переворот, но ему не дадут обратиться к земле, зная, что даруй он областные самоуправления — власть его вырастет и народная Россия не допустит революции. И действительно, первыми после революции будут защищаться области, удаленные от центра: забродит против воровской власти Кавказ, Крым, Туркестан. Зашевелятся Урал, Сибирь и степи. Загорятся восстания в кубанских станицах, не примут коммунизма ни Финляндия, ни Балтика, ни Польша. Бороться будет дальнее Поволжье. В областях живет здоровый дух; иной, чем в омертвелом, обезволенном центре.

И мы будем ждать, как и при Владиславе, что подыматься начнут из беды и крови области, а не партии, и не городу, а провинции и деревне выпадет честь подъема национальных сил: с какою частью земляческих войск сольется народная сила — говорить еще рано[171]. Но так будет. И в укор двухсотлетнему прошлому — история, спустя вековой сон, природой вещей поворотит жизнь на свой лад — устроения независимой и единой в своих свободных экономических частях России. Того добьется сила земли, сила земская, земляческая, обманутая и усыпленная Петербургом.

VII

Вернемся к началу царствования. В ночь убийства Александра II по улицам столиц не расходилась сплошная толпа верного государям народа. Государь Николай II помнил тот день и ночь.

По вступлении на престол он вникает в управление. Он живет и правит по заветам отца. Политическое влияние на него имеют двое: Победоносцев и Витте. Первый — защитник старины и весь неподвижность. Второй — за прыжки в неизвестное. Оба умны, упорны, резки, — но едва ли преданы Государю. У обоих законченного плана управления нет.

Остальное окружение — светское, и ни совета, ни чувства к Государю оно в своем большинстве дать неспособно. Карьера, развлечение, парады, приемы, протекции, интриги, личные интересы поглотили чувства света. Старый опытный состав бюрократии исчезает. Безличного Дурново и немудрого Сипягина сменяет волевой, умный, до мозга чиновный Плеве. Бюрократия делится надвое: за Витте и за Плеве. Шесть лет на виду у всех длится эта борьба. Плеве боится самоуправления. Не любит дворянства и земства и не знает деревни. Советами двух-трех роковых для себя и страны советников[172] он правит Россией именем Государя. Он закроет важнейшее Особое совещание 1901 года[173] и не сумеет разоблачить Шиповский съезд[174]. Набросает массу проектов и, не кончив ни одного, вырвет у Государя Манифест 26 февраля 1904 года[175], укрепляющий общину.

Его ставка на войну неудачна.

Опираясь на департамент полиции, он ошибается: департамент слаб, и там обманывают его и предают Государя господа Манусевичи-Мануйловы, Манусы, Зубатовы, Азефы и Гапоны. Многие из них близки к Витте и им руководятся.

Со смертью Плеве[176], не умевшего, как позже не сумел генерал Трепов, разоблачить Витте и общественный заговор, — Витте возьмет влияние и быстро поведет Россию на 17 октября 1905 года[177].

Плеве не успевает дать ни одной реформы, и во время борьбы этих двух министров начинается первое серьезное политическое брожение.

Русское дело стоит: земству ограничивают средства работы. Местной реформы нет. Власть на местах слабеет. Переселение без движения. Сельское хозяйство без кредита. Водка растлевает нравы. «Расцвет» промышленности дает себя повсюду знать открытием банков и ресторанов и началом небывалого разгула общества. По желанию Витте нарушением в 1897 году статей 51 и 52 Устава Крестьянского банка, цены на землю взвинчены втрое и начинается, волнуя народ, азарт земельной спекуляции. Завелись шалые деньги. В городах начались рабочие беспорядки, а в деревнях голодовки, с набросанными земским отделом наспех «временными правилами» по борьбе с голодом. Усилились студенческие брожения и кое-где — бунты на фабриках. Террористические акты и неудачная война.

Твердый курс министерства Плеве не дал ничего. Борьба двух ведомств разжигала страсти, и радикальные круги подняли головы. С бестактностью, не имеющей оправдания, все сановничество разделилось в борьбе двух министров, и ставит Государя в особо тяжкое положение. Смута начинается в Петербурге, во время неудачной войны, в самом правительстве. Очевидно, что ею пользуются внутренние и иностранные враги. Во время похода флота Рождественского[178] великие державы делают нам беззаконнейшие препятствия и наше правительство и дипломатия проявляют полное бессилие.

И все же, все эти неблагополучия легко устранимы. Они не влияют еще ни на общее состояние и богатство страны, ни на заметные, хотя и медленные успехи хозяйства[179]. Отставая от Запада, Россия шла вперед. Никакие крайние кризисы не угрожали, и нужны были лишь две основные реформы: местная и земельная.

Железнодорожное строительство развивалось. Промышленность оживала. Даже сельское хозяйство, лишенное всякой помощи, давало полмиллиарда пудов для вывоза.

Недовольство родилось в столице. Печать его разжигала. Общество злорадствовало на неудачи войны, и обстановка мирного управления страной — казалась неблагополучной.

У нас нет полной истории, как подготовлялась война с Японией. Дипломатия была не осведомлена и не внимала докладу Покотилова-Витте о шагах Англии, Германии и Японии. Как война 1904, так и 1914 года были провоцированы, и наши послы оказались перед fait accompli[180]. Слепа была и русская печать. Разжигая внутреннюю смуту, печать и не думала изучать нашего положения ни на Востоке, ни на Западе.

Можно ли поставить войну 1904 года в вину Государю? Довоенные события создавали признаки этой войны. Государь оказался слишком доверчив к окружению. Он обманут был не только знатными аферистами — Безобразовыми, Абазой и Ко, но и министрами, которые поддерживали этих господ. Большинство министров в совещании было на их стороне. Возражения Витте, Куропаткина и Ламсдорфа не были вески, и притом политика Витте 1901–1904 годов (Дальний и Амур) совпадала с планами Безобразова[181]. Государь внимательно слушал, обсуждал и склонился на сторону большинства — за компанию на Ялу, создавшую повод к войне[182].

Уже в 1904 году около Государя проявляются признаки измены; критика и ропот общества усиливается. С убийством Плеве общество ищет предлога к обвинению Государя. Среди сановников нет группы, которая бы в трудную минуту ему помогла и доказала, что никакой опасности для России и строя — нет.

Витте с придворными настаивает на назначении бывшего гусара князя Святополка-Мирского. В три месяца аппарат власти им совершенно расшатан, и не только этот ничтожный министр, но и все правительство сдается частному съезду в Москве и печати. Правительство объявило «доверие» обществу[183], и началась пресловутая «весна» свободы и эра подлогов.

На «доверие» печать отвечает руганью власти и пропагандой революции.

Под флагом земства, частью из его среды, явочным порядком, никем не избранная, выделяется группа, созванная в Москве Шиповым (в числе 107 лиц) — Петрункевич, граф Гейден, Родичев, Бенкендорф, де Роберти, князь Шаховской, князь Долгоруков, князь Трубецкой, Львов и прочие[184]. Земцы приглашены без ведома земств и в состав съездов кооптированы интеллигенты. Это не оппозиция, а заговор, первое гнездо, преемственно давшее 1917 год, Родзянко, Гучковых, Милюковых, Керенского, Ленина и прочих. Этот заговор организован придворными, титулованными, с ведома бюрократии.

В этом его интерес и глубочайшая предательская сущность. Мундиры, титулы, два-три предводителя и чиновники защищают строящуюся за ней революционную организацию и всю интеллигенцию. Они почти все учредители «Союза освобождения» и штутгартского журнала Струве — «Освобождение», который клеветнически, жестоко и грубо поносит Государя и строй[185].

Группа эта — самозванная и не избранная земством, созвана явочно, но рекомендуется Государю министрами как земская. Предательство многократное. Государь обманут, и он примет у себя депутацию как земскую, и лишь этим создастся ее авторитетность.

Обманут народ, земство и дворянство, так как ни то, ни другое их не избирало, и большинство и не знало о происходящем. Но хроника и история, скрыв правду, наложили тень на участие в первом заговоре и земства, и дворянства, и доверие к ним Государя этим поколеблено.

В трагедии этого подлога есть и комическая сторона. Бюрократия не только не сплачивается в свою очередь и не протестует и не разоблачает обмана, но министры открывают Московскому съезду двери министерства, и там, у Чернышева моста, 6 ноября 1904 года — правительству, а через него и Государю, компанией самозванцев, двумя резолюциями съезда ставится ультиматум. Резолюции эти: все свободы, конституция и прочее. Общественность выявляет свое полное и грубое политическое невежество, договариваясь до свержения государственного строя, так как вторая резолюция требует выборов на основании всеобщей, прямой, равной и тайной подачи голосов. Схема эта еще нигде не принята в мире. Ео ipso[186]съезд ведет к анархии, республике, и уже в 1904 году по этой схеме мог бы пройти Ленин!

Не споря, не защищаясь, бюрократия осела, как тина. Государственное право упразднялось. Строй свергался в стенах министерства в присутствии многих чиновников, и весь заговор и подлог остались безнаказанными. Измена и ничтожество правительства и бюрократии — очевидны, и она повторится в 1915 году в блоке и и в феврале 1917 года в панике министров. Государь обманут правительством, вступившим в соглашение с самозванным заговором с целью свергнуть государственный строй.

Общественность, и министры, и окружение утверждают, как и в 1917 году, о необходимости переворота, несмотря на то, что страна совершенно спокойна. Неустройство экономическое, вызванное политикой Витте и Плеве, устранялось реформами Особого совещания 1901 года. Труды его еще не были уничтожены. Острых кризисов быть не могло, и государственное хозяйство было устойчиво.

Война при терпении и настойчивости могла кончиться удачно. Не было ничего, что могло бы быть причиной революции. Народ был повсеместно спокоен.

Все было ложью в этой эпохе. Лгут заговорщики, лжет князь Святополк, лжет Витте, лжет печать, лгут и обманывают чиновные.

Перед Государем вставал вопрос: кому верить? Все кругом него утверждало необходимость уступить, идти на перелом истории или ввести диктатуру.

Государь остался покойнее всех, он ждал полгода и Манифестом 18 февраля 1905 года возвестил будущий созыв Государственной Думы.

Государь опирается на старую испытанную императорскую систему управления, завещанную предками, и верит бюрократии. Он защищает свое правительство, идет навстречу преобразованиям. Знал ли Государь несовершенства этой системы? Знал, но ему справедливо казалась непреложной и история, и государственное право, и сила правительства и окружения. И как уже сказано, страна шла вперед, считалась могущественной, и при богатстве были все возможности развивать все производительные и духовные силы народа; податного напряжения никакого нет[187].

Историк не посмеет обвинить Государя в ошибочности его общего взгляда на положение и не может отрицать его права опираться на систему и предоставление бюрократии инициативы финансового и политического управления. Государь считается с тем, что перед 1905 годом почти весь правящий класс в унисон с обществом утверждает неотложную необходимость представительного строя.

Проверив все доводы, предоставляя той же бюрократии ввести новый закон, Государь вправе ожидать от общества признательности; от министров — охранения в стране порядка и работы; от Думы — творческого дела.

Государь имеет все основания полагаться на верность народа и части общества. Он не знает, что приверженцев защиты монархии и его личности окажется немного, он не знает, что присяга принимается лишь как форма службы. Он не допускает мысли, что кругом него создаются планы разрушения и никто и не мыслит о плане защиты власти и России.

VIII

Наступает 1905-й — предтеча 1917 года. Вместо признательности и дела, общественность и Дума отвечают революцией. Заговор, натравив улицу и рабочих, благополучно спрятался. Правительство охранить порядка не в силах, и о спокойной законодательной работе нет и речи. Война неудачна, и печать рвет и мечет против власти. Начат полный поход против монархии. К осени революция в разгаре. Спокойная до 1905 года деревня начинает в Поволжье жечь усадьбы (саратовская — первая)[188]. Начались солдатские и фабричные бунты. Забастовка железных дорог. Но к октябрю 1905 года революция всюду утихает. Войска верны, и улица легко усмиряется. После ноябрьских съездов первого в России Союза землевладельцев и монархических организаций в Москве начинается серьезный рост этого движения[189].

Но заговор не дремлет. Со смертью Великого князя Сергея Александровича[190] в окружении Государя, кроме твердого принца А.П. Ольденбургского и еще двух членов семьи, у Государя советников нет. Все окружение растеряно. Государю доложено ложно о ненадежности войсковых частей. Преувеличены бунты провинции. Министры и администрация не умеют справиться даже с утихающими волнениями, и близкие к Государю люди панически требуют от него полной конституции и всех свобод.

Государь верит. Не может не верить большинству. Кругом него паника. Он не может видеть доблестную неустрашимость и распорядительность некоторых губернаторов, как В.Ф. Лауниц. Ему говорят, что правое движение вздорное, и бюрократия делает свое дело: впопыхах, непродуманно Государю подается к подписи акт 17 октября. Дума и свободы даны. Но Государь, изменив текст, оставляет за собой самодержавие.

В этом решении залег глубочайший государственный смысл. Государь сохранил для будущего это живое и неумирающее в России право.

На эту-то его волю немедленно после акта 17 октября и тогда уже совместно с международным заговором (массовый привоз оружия из Англии, Америки и Франции) бешено отвечает последней вспышкой город.

Совершенно потерянный Витте передает права управления Дурново, и этот хитрый и смелый сановник без особого усилия, двумя-тремя военными натисками подчиняет улицу и общество, а деревенские бунты, вспыхнув в трех губерниях, прекращаются сами собой.

Четверо решительных людей остановили бунт 1905 года. П.Н. Дурново в столице, в армии Ренненкампф, в Москве Мин, в провинции и в столице Лауниц. Последние оба — убиты.

О «работах» господ Булыгина и Витте по изданию закона о Думе не стоит говорить, столь мало они значительны и продуманы. Мало примечательно и Петергофское совещание 1905 года[191], доказавшее лишь глубокую рознь, робость и неискренность правящего класса и окружения. Бюрократия сдалась по всему фронту. Ее престиж до некоторой степени спас случайный сановник Дурново, и после него вплоть до 1917 года выступит единственная крупная и доблестная личность — министра Столыпина.

Наступившая эпоха Дум дает обычную картину в истории парламентаризма[192]. Если недовольство прежде бродило в обществе, то теперь оно собралось и получило свой дворец, свой жертвенник-трибуну, около которой возносился всякий злобный, кощунственный вздор, заглушавший единичные голоса разума и дела. Работы некоторых комиссий Думы были почтенны, но пленумы были ристалищами злобных партийных схваток и безудержным глумлением над правительством. При этом последнее, кроме сильной самозащиты Столыпина, проявляет полное неумение защитить себя и власть и не имеет ни убежденности, ни ораторского дарования, ни смелости[193]. Голоса правительства страна не слышит вплоть до 1917 года.

Подпольная пропаганда сменяется «законной», из Думы. Выборгское воззвание и иные выходки кончаются разгонами, выборным законом 12 июня и новой Думой, якобы законопослушной[194].

Однако, как ни сильна пропаганда Думы, как ни разносится она по стране, население, кроме общества и рабочих, не воспринимает ее злых призывов. Больше того: интерес к ней охладевает в силу как бездарности ее лозунгов, так и глубоко мирного духа народного.

Деревня одно время прислушивается к Думе, но с 1907 года занята новым земельным устройством, покупкой земли, благодаря повышениям цен на хлеб, и налегает на работу. Дума блекнет. Надежд на ее творчество нет. Столыпин содержанием своих великолепных речей почти исчерпал программу строительства своего времени, и больше его и глубже сказать было некому. Он опасно медлит лишь с широкой местной реформой по причинам, о которых сказано будет в другом месте.

С его смертью[195] Дума становится свободной. Перед ней задача как- нибудь существовать и не быть совсем забытой народом. Она спасти себя может лозунгом — «революция». По мнению бюрократии — законопослушная, она окажется на высоте доверия и русского общества, и Интернационала — предаст Россию.

В последнюю эпоху царения Государь совместно с Столыпиным, не принадлежавшим к бюрократии, подымает силы страны. После 1905 года крестьянство само отвергает мысль о бунте и берется за дело. Владельческое и крестьянское хозяйство делают успехи. Успехи эти местами таковы, что хозяева Запада могли бы у нас поучиться. Экспорт зерна достигает миллиарда пудов[196]. Не финансист Столыпин, оставляя прежнюю систему, предоставляет промышленности льготы и свободу развития. В планы Государя входит погашение долгов. Несмотря на помехи Думы, придирки и бесконечные запросы, ведомства начинают работать нормально.

Государь спокоен. Правовое землевладение автоматически обогащает страну. Дума, теряя при собственности революционную почву в деревне, больше не опасна, и Государь убежденно оставляет ее и выражает ей доверие.

Наступившее благополучие выводит из себя общество, и главенствующая партия Народной свободы резко склоняется к социализму и ведет поход против земельной реформы. Партия — в контакте с международными заговорами. Старые шиповские круги и петербургская англоманская снобирующая знать и промышленные круги опять содействуют радикалам. С ними же — большинство бюрократии и интеллигенция. Примечательно, что с этой эпохи постепенно устанавливается связь общества с окружением и некоторыми членами Царской семьи. С 1905 года, когда определилась полная безнаказанность заговора (репрессии и временный военный суд после покушения на Столыпина ничтожны по числу казней), — начинает работу зарубежная организация. В Женеве, в Германии, Англии и в Париже — совместное действие групп социалистов. Наша полиция знает лишь некоторые узлы, но не знает ни корней заговора, ни вожаков в кругах заграничных капиталистов и правительственных лиц. Полиция и разведка, после умного Рачковского, при ничтожных расходах на розыск и при наличии Азефов — Мануйловых, почти ничего не знает. Состав разведки бездарен. Еще менее знает дипломатия; снобируя и не имея в личном составе ни одного сильного или талантливого, этот корпус существует для карьеристов и сибаритов. Заграничная дипломатия, капиталисты и социалисты крутят наших представителей вокруг пальца, а с другими, как Извольский и его друзья, готовят Россию к новому перевороту.

Эпоха 1907–1912 годов — сложение этих заговоров. Террористические акты отложены. Устранен (агентом полиции) один Столыпин, и заговор против России принимает мировой масштаб.

Сознав невозможность вновь поднять крестьян, заговор бередит международные отношения. Поднят славянский вопрос; заработала печать. Дума вступается за славянство. Общественники и депутаты посланы в славянские земли. Английская и французская печать сочувствуют этому движению.

Государь оставлен в полном неведении замыслов этих организаций.

Революция 1905 года забыта и ничему не научила.

Со смертью Столыпина авторитет правительства падает. Преемника он сам себе не находит, и посредственности, его сменившие, защитить Царя и России, как Столыпин — не сумеют. Историку придется взять список состава сановников той эпохи; из него явствует, что сильнее или лучше тех, кто были наверху в 1917 году, — не было.

Столыпин был крупнейшим лицом последнего царствования. Последний сановник-барин, презиравший смерть. «Царю, народу, Церкви — друг»[197]. По смертельном ранении его первый жест был осенить крестом Государя.

Движение это заветно для верного Царю поместного дворянства.

IX

Мог ли Государь в помыслах своих опираться на нацию?

Мог, основываясь на отношениях народностей к его предкам, проявлениях искренней радости при его появлении, верности войска, крестьянства и так далее.

Государь шел навстречу благоразумным желаниям народа.

Верны были короне южане и восточные народности; враждебнее, но до конца лояльны и Польша, и Финляндия.

По классам: Государь никогда не выделял дворянства. Никаких особых привилегий дворянству не дается, и само поместное дворянство ничего не просило. Провокаторский жест Витте в 1896 году отпуска кредита по губерниям в 200 тысяч рублей принят был дворянствами холодно. Двенадцать губерний отказались от кредита, остальные внесли деньги Красному Кресту.

В отношениях Государя к дворянству осталось тяжкое недоразумение: чиновное дворянство было совершенно оторвано от поместного, и весь дух его был иной. Связь искусственно поддерживалась десятками титулованных дворян, наезжавших из столицы в провинцию и в земство. Лишь с 1906 года бюрократия спохватывается и ухаживает за объединенным дворянством, а кооптируемые в эту явочную организацию чиновники роняют и ее значение, разлагая дух поместного дворянства.

Государю угодно было понимать дворянство не как одно поместное, а как всех носящих это звание, и в этом была роковая ошибка по вине как дворянств, не сумевших разграничить поместных от чиновников, так и правящего класса, отстранявшего Государя от бескорыстно верного ему поместного класса. Из 39 дворянских обществ оппозиционных было 2, благоразумно либеральных 11 и неуклонно преданных 26. Многие обращения дворянства замалчивались правительством и печатью. Исторического значения обращения дворянств: саратовского в 1894 году и позже тульского и курского — остались без внимания и не были поддержаны остальными. Многие дворянства вплоть до 1917 года повергают свои чувства к стопам самодержавного Государя.

За всю эпоху дворянство ни разу спрошено не было. Желание таких обращений к дворянству и к земству у Государя было, но три раза было отведено правительством.

Если такие обращения и не имели бы решающего значения, то имели бы огромное влияние на весь характер отношений поместных сословий, и заговор 1904 и 1917 года не мог бы иметь места. В 1904 году происходит преступное: самозванному заговору Шипова сочувствуют предводители, князь Трубецкой, граф Гудович и другие, и съезд 21 предводителя, собиравшихся тоже без ведома дворянства, служит опорой и Витте, и радикалам.

Объединившиеся 12 предводителей, сторонники самодержавия и экономических реформ, подав Государю записку, влияния не имели.

Действие групп Шипова и князя Трубецкого создает недоверие Государя ко всему сословию, которое не давало предводителям полномочий и само обмануто. К 1910 году поправеют все 37 дворянских обществ, но у Государя сомнение останется, и ему памятно Петергофское совещание, на котором несправедливое и огульное обвинение дворянства Великим князем Владимиром Александровичем и бюрократией осталось не опровергнуто[198].

Историк обязан точно установить, что поместное дворянство как таковое (и земство до 1905 года) не было спрошено, и что верность его большинства самодержавию была вне сомнения; и второе: в заговоре 1904 года против государственного строя во главе организаций стояла знать бюрократическая и столичная совместно с неуполномоченной никем группой земцев и дворян, тоже в части титулованных…

Российская знатная Жиронда[199], добавляю я, отличается своей гибкостью: она будет менять окраску. Когда начнут жечь усадьбы — будет молить о защите и кинется в объединенное дворянство. Позже устремится в Думу и Совет и вновь начнет интриговать и разлагать. Примкнет к знаменитому блоку 1915 года — первому сигналу революции. Больше всех будет клеветать на Государя в своих салонах и готовиться к перевороту. Безупречные и верные монархии люди «света» будут молчать… Поместное дворянство обмануто, но виновно, так как с 1904 года не сумело решительно отмежеваться от бюрократии и удалить из своей среды знатных и незнатных предателей. Стоя на сторожевых постах земли, выполняя до конца свой долг служения Государю и народу, примером в хозяйстве и безвозмездно в земстве поместное дворянство будет первой жертвой обмана общества и его заговора. Разъединенное по губерниям и не полно представленное в объединенной организации дворянство не подает голоса и первым, и тяжелее других отдано будет в жертву революции…

Энергично складывается оппозиция, а позже и заговор промышленников. Правительство, не давая[200] ничего сельскому хозяйству, сжимая средствами земство, дает все индустрии. Двери казны широко открыты, и правительство порой унижено просить у Москвы сочувствия и поддержки. Помню Москву 1905 года: съезд землевладельцев и первый раз поставленный в упор вопрос о собственности. С какой злобой и пренебрежением отнеслась Москва к съезду и этому вопросу. «Что доказывать вздор — что два и два четыре!», «Нас это не касается!», «Конечно надо дать мужикам помещичью землю» — громко велись разговоры.

Облагодетельствованные монархическим строем промышленники — всегда в оппозиции, всегда за политическую революцию, всегда за интеллигенцию, и всегда против «гуманных» мер власти к рабочим…

Морозовы, Рябушинские, Коноваловы — с ними Гучков, Сытины, князь Львов, Астров и печать формируют в Москве вражеский дух к монархии и к личности Государя. Тут Минина не найдется… как не оказалось Пожарского. За промышленниками стоит европейская биржа, банки, грюндерство, комиссионерство, иностранцы, евреи, профессура, печать, артистический мир, вплоть до всяких подпольных театров и ресторанов. В разных Кюба и клубах в Петербурге знатью, а в Москве у Яра и в Эрмитаже[201] плетется злоба на власть, клевета на Государя, и успехи с 1915 года «земгоров» и «комитетов» приведут к 1917 году.

Очевидно, что полиция, гоняющаяся за эмиграцией и подпольем, не смеет и помыслить тронуть ни придворных титулованных заговорщиков, ни московских радикалов и купцов.

В то же время в провинции и частью в столице тысячи и тысячи торговцев, вне движения и заговора — верны старине, верны Государю[202], и историк ошибется, огульно сопричислив торговцев к оппозиции. Провинция и дворянская, и купеческая лишена голоса. Ее никто не спросит. Ее никто не сумеет толково организовать. Бюрократии нет до нее дела.

Государь высоко милостив и расположен к торговому классу, но как и со всеми, ровен и сдержан. Знаки внимания его — часты.

Получая с 1914 года громадную наживу от войны, призванные помогать власти, столичные промышленники возведут цитадели комитетов, откуда понесутся клики о ниспровержении Царя и строя; о углублении революции, а в 1918 году «неблагодарный» народ погонит и их за границу. Ропот оппозиции на старый строй сменится ропотом на новый. Раскаются одни, и непримиримо злобной останется группа других, не способных сознаться и думающих только о кармане. Оставшиеся дома промышленники ради наживы будут прислуживаться к воровской власти. Но в России, из среды торговцев и людей провинции, отберется крепкий отслоек, который организует ко времени местные силы для последней борьбы. Торговцы из областей помнят и повторят Минина.


Если старые сословия делятся на верных и неверных монархии, то в интеллигенции вражда к строю была вековая: ее армия выросла и выступила к 1905 году. Третье сословие работало не покладая рук на революцию, и, скрываясь за спиной «знатных» заговоров и самостоятельно, с 1917 года, — интеллигенция возьмет в руки власть.

Консерваторы-интеллигенты, как Тихомиров, Никольский, Величко, Булацель, Пуришкевич, Дубровин и иные, были наперечет. С 1906 года они не без успеха помогают организовать улицу и до 1908 года создадут довольно сильные союзы.

Но эти вожаки пренебрегают экономическими вопросами. Их тактика — организация толпы. Союзы правой интеллигенции вместе с рабочими насчитывают одно время десятки, может быть, сотни тысяч, но остальная вся интеллигенция и рабочий класс — революционны.

От проповедей графа Толстого до гнусного писания Горького — интеллигенция разносит безбожную молитву революции. Призыв разбоя донесется до 1917 года, затронув большую часть интеллигенции в офицерстве, которые превознесут Керенского и Гучкова, творца приказа № 1, покорно принятого генералом Алексеевым.

Итальянское farà da sè… и гордое французское ça ira[203], как и предостерегающее Wacht am Rhein, недоступно толще нашей интеллигенции. Она была по духу интернациональна и военно-пораженческая. Она сплочена и руководится умным еврейством. Для значительной части интеллигенции слова — нация, государство, вера, история — пустые звуки, а монархия — ненавистна до скрежета зубов.

В 1905 и в 1917 году интеллигенция пластом отвалится на крайнюю левую грань и повлечет и армию, и народ к позору и гибели. Она срослась с большей частью бюрократии и профессуры, она выросла на заблуждениях и на клевете печатного слова целой эпохи, она включила в себя все профессии, втянула отщепенцев личных дворян и знатных дегенератов под «Ставрогина», и в один голос будет петь и «Марсельезу», и «Сарынь на Кичку», не думая о завтрашнем дне и о Родине. Интеллигенция ленивая и дерзкая и, кроме того, помешана инородцами. Ею руководит желание пасть ниц перед социализмом, ее влечет даже не нужда и не бедность, которой в России быть не может, и не народничество, а злое озорство. В ней помешана верховенщина вместе с ставроговщиной[204]. Оттого такой молниеносный успех революции. За Россию не оказалось никого. Наверх интеллигенция выбросит собирательные типы Керенского, Ленина и прочих. На интеллигенции остановилась грань к народу. Она пыталась быть его учителем и равняла его на себя. Интеллигенция наша не из народа, а из «жилых помещений» — городов: она накрыла народ сверху. Она же слилась с обществом, от камергера Родзянки до Ленина, и узаконена тем городовым, который, наводя порядок в толпе, окликает: «Публика вперед — народ, осади назад».

Народ, наконец, не послушался, насел вперед, поглотив публику. Ленин осадит назад и народ, и публику, взяв всех в «железо». Правительство боролось с массой интеллигенции помощью сотен чинов полиции, среди которой такие же интеллигенты — Азефы, Лопухины и Манусевичи. Очевидно, такая борьба была бессмысленна.

Историк должен изучить ход движения интеллигенции всего XIX века и установить: могла ли бы она без общественного, светского заговора 1904 года дойти до 1917 года и его октября?

Не могла, и исток всего движения — в так называемом высшем обществе.

Отношений к интеллигенции у Государя нет никаких. Государь любит учащуюся молодежь и прощает ей многие выходки. Государь всемерно сочувствует науке, и его мечта — всеобщее образование. Витте три раза выслушивает это Высочайшее пожелание и каждый раз отвечает, что государственные средства этого не допускают.

Государь приветствует всякое открытие, все значительное в литературе, искусстве, музыке и в технике. Читая подпольную прессу, Государь неуклонно озабочивается улучшением быта рабочих, знакомясь с его неустройствами. Наше рабочее законодательство в его царствование по гуманности ушло во многом вперед западного, и Государь настаивает перед Витте и Тимирязевым идти дальше вперед и взять некоторые образцы германского закона. На докладе тульского предводителя А.А. Арсеньева Государь ему говорит, что для него «все классы равны и он особо озабочен бытом рабочих». Государь сам ищет путей улучшения, но в истории Зубатова, Гапона и иных бюрократия сминает вопрос и неспособна подойти к нему целесообразно. Радикальные промышленники на уступки не идут, и министры, не смея их раздражать, не настаивают.

Число рабочих по отношению к крестьянству — ничтожно[205], но они скоплены в центрах. Общество обещает дать рабочим «свое» гуманное правительство и сулит им рай. Слушая общество, рабочие идут на баррикады, идеально бастуют, поучая своих западных товарищей приемам революции.

Имея всю власть и силу беспощадно карать бунтовщиков, Государь самым решительным образом противился массовому террору. Число наказаний, даже полевых судов при Столыпине — ничтожно. Число политических ссыльных, по статистике, падает сравнительно с девяностыми годами на 37 %.

Государь противится укрощению массовой силой, ограничиваясь даже в 1905 году карательными отрядами в Москву и в Ригу, посылая в провинцию «уговаривающих» генералов без войска.

Государь озабочен бытом ссыльных и добивается его смягчения. Никакого иного шага, кроме терпения и милости к расплывчатому классу интеллигенции, Государь сделать не может, предоставляя правительству найти способ законной защиты государственного строя.

Бюрократия не имеет плана борьбы и защищает строй, злоупотребляя правом чрезвычайных и усиленных охран, предпочитая их законному коронному и военному суду. Интеллигенция осуждена гением русской мысли Ф.М. Достоевским. Для него либерал, западник и интеллигент — «нарост на русской нации». Достоевский угрожал, предостерегал, и его не послушал никто. Бюрократия и общество не сумели спасти народ от пропаганды интеллигенции, и бюрократия превратилась в нее.

В 1917 году, видя на своей стороне штык, рабочие откажутся от опеки интеллигенции и, взяв власть в свои руки, благодарно передадут ее — космополитическому интернационалу.

На терпение и милость Государя рабочие и интеллигенция ответили ему ненавистью.

X

Отношение Государя к крестьянскому сословию совершенно ясно. Он глубоко, реально его любит, и в нем любит Россию; любит народ в деревне, в армии, всюду, где бы ни проявлялась его сила.

Неведомы останутся отношения народа к Государю. Народ таинственный, мистический? Полагаю, — ни то, ни другое. Простой и земляческий, скажу я, — домашний. Умный, — но домашний, оттого дальше своего носа не видит и сдвинуться никуда не может. Встать — не встанет. Сидит сиднем и копошится в земле. И много их… Мужики, показывая, что сзади много народу, говорят: «Там несколько народу»… то есть сто миллионов…

«Показать» эти деревенские ничего не могли. Солдаты — дети — показывали. А отцы сидели дома. Богу и Царю крепко верили. Законы соблюдали и подати платили.

Свободнейший из народов, русский, свободный во всем, был ограничен только общиной. Поздно, но никто иной, как Государь Николай II, дал народу и эту свободу. Поистине трагична в этом вопросе внутренняя борьба в самом Государе и те, кто удостоились его слышать и убедиться, как он великолепно знал крестьянский вопрос, знали, как тяжело ему давалась эта борьба. Государь боялся обезземеления крестьян и лишь поэтому колебался.

Любовь Государя к крестьянам — продолжение любви всех его предков XIX столетия. Любовь эта верная и ни разу не ослабевшая. Но Государь не ищет у народа популярности, как это делали и делают современные демократические монархи, не говоря уже о демократии. Однако ни лукавые намеки Витте, ни угрозы Кутлера и целого ряда лиц не сломают его решения, и даже в революцию 1905 года он не отдаст принудительно во имя спасения Короны 36 миллионов десятин частновладельческой земли[206]. Этот акт бессмыслен, незаконен и ничего не разрешит. Государь на черный передел не пойдет. При наличии до миллиарда десятин свободной земли по всей России вопроса о малоземелье быть не может.

И разум народа это понял: крестьяне в 1905 году после вспышки аграрных беспорядков в Поволжье сами прекратили бунты.

И несмотря на все препятствия, чинимые земским отделом МВД, крестьяне, бросив бунтовать, переселяются с 1906 года в Сибирь и степи в числе более полумиллиона людей в год.

То же и в 1914 году: ни в одной местности во время войны нет и следов беспорядков. И в 1917 году, несмотря на обещание нового правительства отдать земли дворян, крестьяне лишь в редких случаях захватили земли, и только с октября, с появлением солдатчины и декретов брать землю, начался дележ, погромы и убийства.

Я утверждаю, что как в 1905 году, так и в 1917 захваты, погромы и убийства совершались там, где толпу вели интеллигенты, рабочие или солдаты. И обратное — не будь влияния интеллигенции в России, не было бы ни захватов, ни насилий.

Как ни распущено было население слабой властью, как ни ослаблено общиной и забвением его нужд, оно до последней минуты выказывает здравый смысл и совесть… теряя ее, когда повальным окриком и гиканьем — «бери и грабь» — все кинулось на грабеж и дележ.

То же и с армией: никогда ее крестьянский состав при Царе не тронулся бы с фронта, не будь интеллигенции, и надо было быть теми людьми глупости и бесчестия, какими были первые правители в 1917 году, чтобы заставить армию так развалиться.

Веря крестьянству, Государь был прав; в нем одном, благодаря природе, быту, истории и вере, жила еще совесть, и будь другое общество и сумей бюрократия вовремя начать осуществлять скромные сельские пожелания и сделать народ собственником, — история России была бы иная и Россия не была бы сегодня погублена.

Вопрос народный — вопрос страшный. Я попытаюсь о жизни народа сказать в ином месте. Прожив всю жизнь в деревне, я утверждаю наличие совести и былую народную веру, высокий дух, сельскую честь и верность крестьян Государям. Не было случая неверности Царю. Пугачев — и тот ведет толпы именем Царя. Ни одна война, ни одно бедствие не вызывает в деревне ропота против Государя.

Отсюда и глубокая вера и верность государей к народу.

И сегодня, вникая в смысл событий, явствует, что символ «Царь и народ» в России — не пустой звук, а сила. Сломал эту силу, сверг Царя не народ, а продало и свергло его общество, и в очерке жизни Государя ему — носителю русской славы и бытия страны, — противопоставлено было только общество.


Интеллигентско-рабочее злобно. Все крестьянское добродушно, просто и сильно духом, и, если бы этим великим свойствам была дана поддержка, — охраняющая Россию сила была бы непобедима.

Злая мгла и роса цивилизации еще не осела в народ. Пропаганда на протяжении полувека оказалась бессильна. Начавшееся с 900-х годов так называемое «хулиганство» — зараза города — результат пропаганды, безвластия, слабости суда и влияния печати.

Надо было создать что-нибудь огромное, чтобы сломать дух, а с ним повалить в бучу интернациональной мерзости народ. План заговора был верен: зажечь сомнение в Царе — Думой. Через нее хлынуть в народ молвой, клеветой, и вовлечь страну в войну. Вооружив народ, бросить в него идею бунта, мира и земли. Программа-«максимум» Интернационала, подкупавшего всячески наше общество, оказалась верной. Надо было сбить народ с пути стихийно, и с падением Царя у народа вырвана из рук Россия, которой воспользуются все свои и международные воры.

Октябрь 1905 года откликнется октябрем 1917 года.

Народ заслоняется от Государя сначала бюрократией, захватывающей его права, и, наконец, парламентом, ничем не выражающим ни сельского народа, ни интересов страны. Парламент представляет лишь убеждения партий.

А когда общество — блоки и Дума — будут насиловать волю Государя, он на так называемую английскую форму конституции не пойдет. Государь знает, как важно сохранить народу самодержавие, который признает лишь полноправную власть.

Видя такое «неслыханное упрямство», общество решает «взять» Монарха «живым», чтобы заставить его отречься в пользу другого, которого заставят отречься от самодержавия.

Падение России вслед за падением Царя показывает ту глубочайшую живую связь Царя с народом, которой существовала и строилась наша страна.

На сцене истории: Царь, общество и народ. Общество вышло сознательно из этой цепи. Оставшиеся две силы: Царь и народ — потеряли друг друга.

Оправдался принцип самодержавия. Без него кто угодно потянется на голову народа, но корней в народе не найдет. Корень подлинной власти — от глубин веков. Без Царя земля осталась одинокая. Началось возглавление народа с тряпьем вместо знамен и хоругвей. Началась война города с деревней[207],и она не прекратится, пока деревня не возьмет верха и не создаст правящего класса.

Государь полагался на народ, но не отдавал себе отчета, что народ ему помочь в час нужды не сможет. Он не мог ни позвать, ни спросить народа. Не было вечевого колокола, не было ни верных гонцов к народу, ни посредников. Зато набатом для созыва революции будет Дума: ее назначение — призыв к крови.

Императорская система обезличила и слила все области, и они были безгласны и недейственны.


Опорой своей Государь считал армию. После своего прадеда Государь Николай II более всех к ней близок. Он живет ее интересами и влагает душу в военное дело.

Но век распущенности, брожений, новых идеологий и классовых перестроений кладет отпечаток на дисциплину, на дух войск и на традиции.

В 1904 году оказался возможным самовольный отъезд с фронта генерала Гриппенберга[208]. Возможен был генерал Стессель[209], бунт преображенцев[210], бунты в Сибири и другие случаи. В Японскую войну не оказалось талантливого командования. Дисциплина падала, завелась военная бюрократия, не придававшая дисциплине решающего значения.

Суворовых, Кутузовых, Радецких и Скобелевых не появилось.

В рядах армии были образованные, храбрые генералы, но никого, кто бы обладал даром народного вождя. В армии не появилось военного «Столыпина» с его героической напряженностью и смертью — «за Царя и великую Россию».

Строгое равенство, порядок производства, большая официальность — качества, но они составили однородность командующей массы.

Однако, несмотря на ослабление дисциплины, организация армии в 1914 году оказалась на высоте. Мобилизация прошла бесподобно, и готовая немецкая армия натыкается на сильное сопротивление.

Командный состав был хорош. Кадровое офицерство и войска отличны. Неудачи 1915–1916 года не мешают в 1917 году восстановить фронт, и десятимиллионная армия была готова к последнему наступлению в апреле.

Глубоко взвесив все условия войны, не теряясь ни минуты при тяжелых неудачах, Государь берет на себя командование. Окружает себя людьми выдающихся способностей, не считаясь с их убеждениями и своими симпатиями. Возглавляя армию в такую войну, Государь проявляет громадную волю и решимость.

Государь верит генералитету. Выказывает огромную выдержку и устойчивость своих отношений и твердо идет к победному концу.

Ненавидя врага, он вверяет Россию и себя в руки страстно любимого им войска.

В армии он не видит «общества» и не боится интриг и разложения. Он знает слабость и бессовестность тыла, но слышит, что армия презирает этот тыл, и за порядок в войсках Государь совершенно покоен.

Церковь — устой и надежная опора трона. Монархи искренно, просто и усердно берегли Церковь. Оттого и течение церковной жизни протекало смиренно и по старине. При Государе бюрократический Синод не дерзал затрагивать глубин религии. Не дерзал потому, что защитой ее устоев и живыми вдохновителями, хотя и не вмешивающимися в церковную жизнь, — были государи.

Соборное начало было желанно, и при Государе Николае 11 мы были накануне его осуществления.

Никакие попытки пропаганды — ни реформационные, ни католические, при царях были невозможны и Православие светилось утверждением истины, не вмешиваясь в политику.

Здесь не место разбирать возводимых на духовенство и Православие обвинений в слабом влиянии на дух народный. Вопрос этот слишком сложен. Озабочивал он и Государя, соболезновавшего, между прочим, бедности части сельского духовенства. Государь относился с особой осторожностью к затрагиванию основ здания нашей Церкви, — так прекрасна она была в своей истовой простоте и независимости от мира.

XI

В кратком перечне отношений слоев населения к Государю не исчерпывается вся картина эпохи, но она достаточна, чтобы видеть, что силы опоры Государя были значительны.

Нерусские племена государства, — кроме латышей и евреев — лояльны. «Великий Белый Царь» авторитетен для Востока. Даже поляки и финляндцы несравненно сдержаннее общества и улицы русских столиц, и в 1905 и 1917 годах, во время бунтов городов и армии, иноверцы и областники наиболее сдержаны. Кавказ до 1917 года мирен, за исключением нескольких политических партийных выступлений. Народы юго-востока и магометане — вернейшие племена.

Государь высоко ценит верность народностей. Он сдерживает усердие бюрократии в стремлении выявить власть в Польше и Финляндии и не сочувствует той части печати, которая требует репрессий и русификации.

К евреям Государь относится сдержанно, не увеличивая репрессий за агрессивные действия в печати и за границей. Он неустанно повелевает не допускать погромных движений народа, и те, кто осмеливается говорить о каком-то его сочувствии к погромам — презренные клеветники.

С конца 1890-х годов, в связи с эрой стремительного развития промышленности, государство нуждается в займах, и правительство поставило себя в зависимость от бирж и евреев — Ротшильдов, Шиффов и прочих. Витте и его последователи связывают вопрос займов с еврейским равноправием. Поучительны истории соглашений Шиффа-Витте в Портсмуте и обещания Витте; телеграммы Государю и прочее. На двукратную миссию действительного статского советника Виленкина в Париже и Нью-Йорке евреи отвечают, что получат равноправие от народа. Связь всей нашей политики с еврейским вопросом — очевидна. Политика займов привела к зависимости от Израиля.

Государь знает об этой зависимости, но как все власти всего мира, ослабить и избавиться от нее не в силах.


В обзоре отношений к России и монархии иностранных держав всегда явствовало, а теперь очевидно — глубокое недоброжелательство большинства стран. Явно было пренебрежение, нежелание знать ни истории, ни строя, ни жизни народа. Не скрыто было и другое: зависть, страх перед нашей физической силой; презрение к нашему варварству и якобы деспотизму царизма и рабству народа.

Все сведения как самих иностранцев, так и передаваемые нашим обществом — были лживы, клеветнически подтасованы и невежественны. До сего дня ни нашей истории, ни сущности Верховной власти никто не знает. Никто не знает, что русский народ жил свободной и независимой жизнью, о которой и не снится на Западе. Неизвестны высота наших судебных учреждений земства, легкость нашей податной системы и многое другое. А это «многое другое» составлялось из удобств жизни, приволья и легкости добыть все необходимое, от отлично устроенного жилья, тепла и многих приспособлений, до свободы жизни и простора, которые делали жизнь сытой, широкой, легкой, оттого и ленивой. В целом ряде устройств жизни мы ушли вперед от Запада. Никто не знал, какими благами вольной жизни пользовались все классы, до крестьян включительно. Ценить мы ничего не умели.

Мы гордо считали себя частью Европы, а Европа нас никогда своей частью не признавала, возлагая на нас при случае тяжелые обязанности и не предоставляя никаких прав. Видя наши успехи, руководящие круги некоторых стран задались планом свести Россию на положение второстепенной державы.

Пророческих предупреждений Гоголя, Достоевского, Данилевского, Хомякова, Военского никто не слушал, и бюрократия и общество страстно тянулись к полной европеизации и — во многом чуждой нам — западной культуре.

Самой неудачной частью нашей бюрократии была дипломатия. На протяжении веков, и — вразрез с твердостью монархов — проявляется уступчивость, угодничество и раболепство чинов ведомства перед Западом.

На глазах дипломатии, без всякого противодействия, общественное мнение Запада встает против строя и монархии. На глазах наших послов русский заговор растет и сливается с иностранным. Господа Извольские, Поклевские и им присные светские снобы и англоманы раболепствуют перед Британией. Наши послы и министры, Тимирязевы и Витте — восхищаются Вильгельмом.

С 1911 года в Германии готов план разгрома и колонизации России, и с 1908 года англичане изучают план свержения царизма и расчленения нас республикой. Малые державы — пассивные участники этих планов.

Обе наши войны, благодаря дипломатии — внезапны, оттого так тяжелы. История раскроет систему готовящихся планов и образование западного международного заговора — блока. Как известны 70 миллионов немецких марок на компанию Ленина, так известно и многое другое. Важно точно узнать суммы, затраченные на наш переворот Англией и в Америке, и весь список русских участников.


Государь слабо осведомлен о сочувствии иностранцев русскому заговору.

Не теряя достоинства, он старался поддержать добрые отношения с коронованными собратьями и родственниками, издавна готовящимися к выступлению против него и России. Высокие собратья весьма нежны и доброжелательны в переписке. Их советы сердечны, объятия почти искренни, но они не посмеют шевельнут пальцем для спасения Государя, и после революции — одни протянут руку воровской власти, другие сделают вид, что не знают о разрешении своих правительств торговать ворованным имуществом.

Побуждения монархов Запада и Государя были различны. Войну хотят парламенты. В узлы нитей социальных заговоров и интересов входят и выгоды капиталистов, чаянья социалистов, коммерческие расчеты, биржа и интересы экспорта. На Западе свои старые счеты, и Запад хочет войны. Монархи — не смеют хотеть или не хотеть войны. Они народопослушны и, сохраняя важность сана, санкционируют желание парламентов.

России не нужны ни война, ни интересы торговые, ни биржевые. Нам не нужна война, и мы можем быть только вовлечены в нее. У нас вся ответственность на Государе, и Дума на него ее и возложит. У Государя все основания не принять войну, — но затронута честь страны, войны требует общество и Европа, — и он подчиняется неизбежному, уверенный в силе армии.

Государем проявлено огромное напряжение воли и мужества в принятии войны. Пережив уже тягости войны и революции, он спокойно, молитвенно и веря в народ и судьбу берет на себя этот новый крест.

В наступивших сумерках Европы, в качании идеологий и былых устоев поколеблено до основания и начало монархическое. Иными нациями и демократиями оно будто из милости оставлено, как antiquité[211], как парадный символ прошлого.

Эдуард VII использовал свое закулисное положение в системе тайных дипломатических интриг и подготовлений к войне с целью ослабления всех стран. Вильгельм — в сторону беспощадного плана нашествия, захватов, всяких насилий; его народ хочет войны, рвется к колонизации России.

Очевидно, что императорское начало в стадии разложения, и монархи сами шатают свои престолы и авторитеты, основанные в былое время на рыцарском благородстве.

Государь наш не сходил постепенно по ступеням трона. Нет, — он высоко несет Царский стяг. У него — одно слово. Он верит в прочность гордых начал монархии, верит монархам и в родство сана и крови. Его действия прямы, и он примет войну за свой страх.

Лязгая сталью Крупповских заводов[212], с ножом за спиной, родственный Вильгельм не удовольствуется унизительным торговым договором[213], творением нашей скудоумной бюрократии. Он сулит наши земли своему плодовитому народу, и если не оружием, то социальным пожаром готов сжечь страну. Отношение его к Государю — лукаво-злое и бессовестное.

Его руку направляет другой родственник — Эдуард VII. Лояльной к Государю остается Франция. Государь верен этому союзу своего отца. Во Франции немало врагов царизма, но она не будет участвовать в заговоре, и когда начнется революция, она увлечется ее первыми взметами, но она одна, хотя и неудачно, в 1918 году сделает попытку помочь России. Характерно, что лишь республики Америка, Франция и Швейцария дольше всех не признают воровской власти.

У России кроме Франции друзей не было; коронованные собратья одни безразличны или показали себя явными или скрытыми во все войны XIX столетия врагами, и раскрытие участия некоторых из них в заговоре — вопрос времени.

Международные события складываются вне воли Государя. Силы против него слишком велики. На него ополчаются скрытые в то время и полуобнаруженные сегодня международные организации. Один, без согласия с другими монархами, он — бессилен.


Лишь в 1904 году наша печать показывает открыто свое лицо. Идейные либерализм и консерватизм становятся реальными левыми и правыми течениями. Можно установить без оговорок, что определилось всеобщее левое течение и прессы и литературы, отражая мысли и чаяния городских обществ. Сельское общество и деревня никогда своего голоса и печати не имели и были бессильны.

В столицах левое течение — радикальных и большинства еврейских газет — несколько сдерживается «Новым временем», которое до 1905 года либерально и конституционно, но «милостиво» к бюрократии и монархии до 1917 года. Газета эта «светская», ее читает весь Петербург и живет по ней.

Большая часть остальной печати в обеих столицах революционна. Лозунг — злоба и поносительство всего своего. Всего, что бы ни делало правительство, что бы ни совершило дворянство, духовенство и администрация.

Левая печать — ноющая пила, политические «четьи минеи» с зудящим призывом к смуте, ненависти и кому-то за что-то — мести. Тон печати зловещий, осуждающий, без проблеска смеха, радости жизни, надежды, без отзвуков славы прошлого и призывов к будущей. Печать наша зовет к совершившемуся, зовет от чего-то спасать народ. Ее тон год от году заунывнее, призывы — грубее и решительней. Печать, наемная и ожесточенная, сделает свое громадное и страшное дело.

У правой печати нет тиража. Скажут: нет тиража, нет и монархизма. Отчасти — это правда. В обществе одни считают, что монархизм и собственность «сами собою разумеются». Другие, — что монархия так сильна, что нечего ее защищать. Третьи, — по выгоде или искренно консерваторы, но стесняются и не смеют высказываться. «Гражданин» ненавистен за резкость и за репутацию своего даровитого, но не государственника редактора. «Московские Ведомости» далеки, бедны и имя редактора опорочено[214]. Князя Ухтомского и Комарова почти не читают[215]. С 1906 года появляются две-три газеты, взявшие сразу «ругательный тон»: этот тон был еще объясним в годы революции, но газеты эти так и не перейдут на серьезную экономическую и политическую работу и останутся без влияния. С 1900-го года «предупреждают» три-четыре сильных консервативных писателя и одинокий бьется в «Русском Деле»[216], великолепный неоцененный Шарапов. У правой печати нет денег, нет сильных сотрудников и нет поддержки.

Попытки создать серьезный казенный орган кончаются ничем. Бюрократия неспособна дать жизнь хотя бы одной газете, и во главе казенных газет — бездарности или безвольные.

Цензура раздражает мелочами, не умея дать ни руководящего начала, ни плана как казенным газетам, так и всей печати.

Попутно сделаем сопоставление: в то время как вся иностранная печать изо дня в день занята восхвалением своих стран, правительств и деятелей и лишь меньшая часть — сдержанно оппозиционна, вся наша печать подлинно измывается и над строем, и над властью, и над всем течением русской жизни.

Общество считает, что никакой защиты строя, собственности и правового порядка — не нужно. Петербургская знать и общество, проживающее миллионы и вывозящее заграницу до 200 миллионов рублей золотом в год, и московское купечество, соперничающее с знатью в мотовстве, не дадут ни копейки на консервативную газету, не внесут ни одного рубля союзам собственников и не выкажут никакого личного участия в защите строя и права. Ни один «вельможа», ни один богач Москвы, ни один из веселящихся без удержу не дал никогда и ничего на защиту от того, что совершилось. У общества столиц заветного ничего не существует. Знал ли об этом Государь — неизвестно: не ему же было давать почин публичной защиты престола, строя и правительства?


Нельзя допускать мысли, что в левых течениях общества не было людей идейных, верящих в освободительные начала, в конституцию, социализм и прочее. Такие люди были, но имена их наперечет.

Все остальное, стремившееся к перевороту, было глубоко и цинично корыстное, злобное, морально скверное, и ни к чему иному, как к тому, что сейчас существует, прийти не могло. Оставляя область морали и подходя к оценке ума и замысла движения, установим, что не только по результатам, но и в самом процессе сказалась совершенно явственная, глубокая бездарность всех замыслов общества. Встает вопрос: неужели все эти господа из бюрократии, из «света» и из интеллигенции, шедшие к «освобождению», не имели плана и предвидения? И неужели все проповеди, начиная с Герцена-Бакунина, и все партии, съезды, блоки и тому подобное были не что иное, как результаты беспросветной глупости?

Одиночные писатели-консерваторы, говорившие, что Россия погибнет, что заговоры ведут Россию к концу, — оказались правы! Отчего же их и слушать никто не хотел? И за что их ненавидело общество?

Отчего те, кто теперь сознают, что «они ошиблись», не скажут, почему и в чем ошиблись? Неужели «стыдно» сознаться? И как легко говорить: «Мы ошиблись».

Дюма во время хода революции клялся Наполеону, что он мог остановить coup d’état[217], но не решился. Наполеон ответил: «Вы болваны и не умеете делать революцию». Что же сказал бы он нашим творцам освобождения с 1904 года вплоть до октября 1917 года?

И неужели всё результат главным образом глупости? Современные летописи, описывая события, каждой строкой подтверждают именно это. Не от этой ли бездарности всего Государь так холоден к призывам общества? И не оттого ли в 1917 году народ сразу отверг власть общества и, поняв, что ему сулят всякий вздор, с отчаянья, махнув рукой, кинулся грабить, благо ему это приказали, и грабеж назвали завоеваниями революции?

Окружение и бюрократия опорочивали правое движение. Чиновники стыдились читать правые газеты и, прячась, читали.

Не отозвался и народ на его призывы. В 1906 году правое движение было значительное; главари его требовали у власти подавления смуты.

Позже из этого движения не вышло ничего серьезного и законченного, что можно было бы противопоставить однообразным требованиям левых; в рядах правых умных людей было еще меньше.

Перед Государем было общество, разделенное с 1905 года на большинство, открыто шедшее к разрушению, и меньшинство, не имевшее ни единства, ни политической и экономической программы. Черпать идеи из отдельных пожеланий было невозможно, и торжествовала бюрократия, указывая лишь на свои заслуги и на положительные стороны «испытанной» европейской конституции.

Ссылаясь на свою силу, правительство упускало время, не сознавая, что только при самодержавии возможно было провести до конца экономическую местную и главную земельную реформу. Поздно, лишь при Думе, берется частично ее провести один Столыпин, понимая, что через 25 лет поднятая сильная крестьянская Россия будет неузнаваема и непобедима.

Это-то и учел заговор. Устранен был Столыпин, и решена была война. Лишь война могла дать победу над монархией. Война неудачная и, во всяком случае, такая, чтобы мы не были в среде победителей. Расчет был беспроигрышный: в худшем случае падали монархии побежденной стороны, и в лучшем — могли пасть все главнейшие.

XII

В сложных и неблагоприятных условиях проходит вся жизнь Государя. Злоба на монархию общества внутри и агрессивные планы Запада сдерживались тяжелой рукой его отца. С воцарением Государя Николая II все поняли его миролюбие и доверчивость. Решено было начать: «теперь или никогда», и началась осада; избегали покушений на него и оберегали его как жертву будущего.

Из обзора общего положения явствовало, что наше государственное и частное хозяйство отстает почти от всех стран света. Бесспорно, что мы легко могли удвоить и утроить производство сырья. Бесспорно, что отечественная промышленность уходила в чужие руки, что частно-банковская деятельность была на границе уголовной, что наше финансовое ведомство втягивало нас в долги и запутывало в политику.

Отсталость наша относительна, но велика. Экспорт различных стран с 1900–1913 годов (и параллельно и импорт) представляется в следующем виде: Англия подняла экспорт с 3 млрд. руб. до 6; Америка с 2 1/2 до 5; Германия с 2 до 5 и т. д. Бельгия с 700 млн. руб. до 1480 млн. и Россия с 700 млн. до 1500 млн. Таким образом, мы, имея 19 млн. кв. верст и 163 млн. населения, вывозим и ввозим то же, что Бельгия при 25 тыс. кв. верст и 7 млн. населения. В моем труде, еще неизданном, примеров много; ограничусь некоторыми. Средняя цифра дохода американца (1912 год) — 345 руб., англичанина — 273 руб., француза — 233, русского — 53.

Мы отстаем в сельском хозяйстве, хотя оно дает 88 % вывоза. За границей удобренных земель 60 %, у нас 4 %. Крестьяне имеют кредит от 5 до 14 коп. на голову, тогда как американский земледелец имеет 60 руб., германский 53 и тому подобное. Из всех сумм кредита сельское хозяйство получает 6 %. Доход нашего леса дает в среднем на десятину в Сибири 1 коп.; на севере 3 коп., в Европейской России 2 руб. 50 коп., тогда как средний доход в Германии 29 руб., во Франции 36 руб. и так далее. С 1900 года скотоводство наше уменьшается; добыча шерсти также, плодородие убывает, посевы льна сокращаются. Растет производство хлопка, сахара, молочных продуктов (Сибирь). С 1907 года увеличивается добыча и вывоз зерна и жмыхов. Отсталость особенно заметна в промышленности, несмотря на льготы и субсидии на сумму свыше 100 млн. руб. и несмотря на приток иностранного капитала (иностранных предприятий от 60–70 %). Производство железа и добыча угля увеличивается туго; с трудом удовлетворен внутренний спрос. Себестоимость плавки металла выше заграничных на 40 %. Мы покупаем чугун в Германии и Австрии. Добычи чугуна 280 млн. пудов против Америки — 2 млрд., Германии — 1 1/2 млрд, и так далее. Угля мы добываем 2 250 млн., Германия 18 млрд., Америка 32 млрд. Расход чугуна на человека: у нас 10 пудов, в Америке 260 пудов, в Германии 150 пудов и так далее. В остальных производствах и потреблении наблюдается приблизительно то же.

Витте увеличивает число предприятий до 1500 с капиталом в 3 1/2 млрд, (в Германии 5 700 предприятий с капиталом 18 млрд.), но и предприниматели, и капиталы последнее десятилетие убывают, так как покупательная способность народа низка. Весь вывоз продолжает строиться на производствах сельского хозяйства, лишенного министром финансов какой-либо помощи. Сбережения жителя Германии 143 руб., англичанина 106 руб., француза 96 руб., русского 16 руб. (1910 год). Лишь с 1912 года заметно оживление оборотов кредитных товариществ. Наши 10 коммерческих банков (с 630 млн. руб. капитала) и столько же земельных (с 160 млн. руб.) закрыты для сельского хозяйства и мелкой торговли.

О кредитах сельского хозяйства не смеют говорить. Эмиссии боятся. Бюджет растет с 2 млрд. (1903 год) до 3500 (1910 год); государственные расходы покрываются займами (долг 1892 года — 1 млрд.; 1904 года — 6 млрд.; 1914 год — 9 млрд, плюс внутренний заем 3 млрд.), косвенными налогами (водка) и эмиссией (1904 год в обращении золота 774 млн. руб. и бумажных денег 518 млн. руб., в 1913 году золота 628 млн. руб. и бумажных денег 1450 млн. руб.). Из суммы до 4 млрд, государственного расхода идет на производительные нужды всего 8 %; на сельское хозяйство не ассигнуется почти ничего. Государственный долг достигает 2 руб. 80 коп. на голову населения (в Америке 5 коп.). Крестьянство оскудевает. Земство ограничено в средствах (в то же время Англия при бюджете в 160 млн. фунтов стерлингов расходует на self government (местным учреждениям) 170 млн. фунтов стерлингов.

Несмотря на краткий перечень доказательств нашей отсталости, все говорит, что при проведении земельной и местной реформы, при богатстве страны воспроизводства — и притом сразу — утроятся. Одной осенней пахотой и с концом трехполья урожаи удвоятся, а с ними — скотоводство и новое промышленное сельское хозяйство (см. «Записки землевладельца», выводы). То же и в промышленности: успехи текстильного дела (Морозова и др.), два-три образцовых завода юга, достижения в сахарном деле, — все указывает на огромные возможности.

Дело в руках самого народа и в правильной финансовой политике.

Но ни один заклятый враг монархии за отсталость эту и пробелы не посмеет обвинить ни монархию, ни Государя.

Лень общества и народа, и особенно великорусского, были нашей болезнью. Мы подлинно как собака на сене лежали, сами не ели и другим не давали. И пришло время, когда эти другие решили наше добро отнять.

Историк обязан установить, что определение Государем размера богатств и сил страны в его эпоху не было преувеличенным. Запас этих богатств: земли, недр, леса и прочего, — был настолько громаден, и численность и прирост здорового народа так велик, что Государю не могли прийти в голову какие-нибудь серьезные беды. Еще менее ему могло прийти в голову, что все эти богатства и свою независимость и свободу народ отдаст когда-либо и кому-нибудь добровольно.

Заставить работать и добывать могла бы нужда. Побудить к работе — собственность. Поднять самодеятельность и спастись от засилия бюрократизма — широкое областное самоуправление.

Этих побудителей не было; последних двух реформ упорно не допускали общество и бюрократия.

Но несмотря на все, сила страны была такова и устройство казалось столь прочно, а управление совершалось, видимо, так стройно, что причин к тревоге и энергичной самозащите своей и России у Государя быть не могло. Поэтому тем из нас одиноким, кто предвещал с 1894 года[218] гибель страны, монархии, черный передел, мировую революцию, войну и прочее, Государь имел все основания не верить. Наши предвидения почитались правительствами и обществом вздором, и Государю докладывали, что все благополучно.

Государь видит и другое: несмотря на тормозы, земское хозяйство народное образование, защита народного здравия, железнодорожное строительство — шли вперед, и лишь с 1905 года задерживаются Думой. Эта последняя, путаясь в своей «вермишели», не светит и не греет, коптит тусклым фонарем путь национального и местного прогресса, по которому неторопливо двигалась царская, а позже императорская Россия.

Дав Думу, Государь не колеблется ее сохранить, веря в общество и народ, веря, что ее злоба и скандальность уступят когда-нибудь место порядочности, патриотизму и делу.

Государь не теряет никогда своей бодрости. Он не любит Думы, но не показывает этого ничем, проявляя изумительную выдержку и терпение. Надо было иметь его волю и силу духа, чтобы ни разу не проявить гнева…

Сознавая все трудности, но признав силу всей страны, он не преувеличивает опасности. Обладая огромной памятью, Государь читает, изучает все, касающееся России. В беседах со многими серьезными людьми он проявляет глубокие знания по всем вопросам, усваивая лучше всех крестьянский вопрос.

Надо поражаться выносливости и здоровью Государя. Кроме государственных дел, он принимает тысячи людей.

Часто и бестактно окружение отнимает его драгоценное царское время по множеству мелочных придворных вопросов, всяких связей, протекций и назначений. Ведомо, что Государь желает избавиться от этой «мелочи» жизни, но, не желая обидеть окружение и правящий класс, он утомляется, но вникает во всё.

Глубоко разочарование Государя в неуспехе Его личной идеи мирной конференции (Гаага). Но после этой попытки Государь еще ближе, еще крепче привязывается к своей России, становясь еще сдержаннее с Западом.

Террористические акты оставляют Государя хладнокровным. Ему ставят в вину его будто бы бессердечие. Это ложь. Государь всегда тревожен, всегда сочувствует, но он и сам всегда готов к смерти, и проявляет громадное самообладание, показывая своим спокойствием пример власти.

Государь не желает ни разу ответить террором на террор. Он не проявит до конца деспотизма власти и не назначит, как то предлагают ему в июне 1905 года («Московские Ведомости») — диктатора.

Может быть, в этом непротивлении злу историк и сочтет главную ошибку Государя? Возможно. Но то была, во всяком случае, не ошибка, а твердая воля Государя — не мстить, а ждать и терпеть.

Не следует еще забывать, что как о мерах предупреждения и пресечения, так и возмездия — первыми должны были думать лица правящего класса. Слабость этих лиц была преступна, и о попустительстве их беззаконию можно написать тома.

Не умея играть «роли», Государь был милостив, но требовал порядка, и этого порядка бюрократия не умела и боялась дать. Общество осмеливается говорить и писать о какой-то его жестокости. Заграничная пресса плетет клевету о «кровавом царизме», и даже в самом окружении Государя многие позволяли себе указывать на случаи и обвинять, когда Государь не лично, а письменно и без «предупреждения» уволил того или иного сановника: его осуждают за то, что какой-нибудь рескрипт не был достаточно любезен. Ропот салонов и канцелярии на Государя не прекращался никогда.

В 1905 и 1906 году перебит целый ряд верных Государю людей. То были жертвы не строя, а общества, и только общества и безвластной бюрократии.

Было время (июнь 1905 года), когда Государь принял громадной важности решение. Об этом событии еще не время говорить, хотя есть и документы и свидетели. Решение это связано было с рядом крутых мер в целях успокоения страны. Но Государь, взвесив все, передумал и остановился, и на его душе не осталось раскаяния пролитой крови[219].

К партийному началу Государь был безразличен и беспристрастен. Ему ставят в вину принятие значка правого союза[220], но никто не объяснит, что Государю было подносимо множество значков всяких обществ.

Известно лишь одно, что приняв вожаков партий в 1905 г., Государь был вне партий, и никаких отношений к ним не имел, и знал о них лишь через сановников.

Влияние партий — умеренных, обновления, националистов, прогрессистов и прочих — было совершенно ничтожно, как ничтожны были их «лидеры». Правая партия к 1914 году без денег почти не существовала. Этой партией руководили отставные бюрократы и члены Думы. Собрания были малочисленны и о них никто не знал. Вспышка фанатизма 1905 года угасла, и сил у правых не было никаких.

Не зная партийной жизни, Государь и здесь вводится в обман. В тревожные дни января 1917 года главари — часть правых депутатов и сановников — по телеграфу заверяют его и Государыню в готовности и огромной численности отделов Союзов. На самом деле организаций этих почти нет. Однако вера в эту «несуществующую» силу поддерживается сановниками и министрами, и такое уверение имело роковое значение на решение Государыни.

Последним обстоятельством, осложнившим наступившее спокойствие страны с 1907 года, был славянский подъем в Петербурге. В 1909 году его создало то же Петербургское общество. Видя наступившее успокоение, радикалы и «иностранцы» образовали неославянские кружки, отрекаясь от идей московского самаринского кружка. Целый ряд светских лиц с членами палат выехали агитировать в славянские земли. Печать во главе с «Новым Временем» забила в барабаны, требуя освобождения славян уже не от Турции, а от Австрии. Посольство этой страны было чуть не разгромлено толпой. Задор на собраниях, в Думе и банкеты создавали атмосферу войны. При этом в России никто ничего не знал, и славянского вопроса народ не признавал[221]. Это воинственное настроение совпало с походом печати Англии и Франции за славянство, причем директивы движения даются Англией. С той поры Германия и Австрия настороже. Бесспорно, что следствием этого движения общества было приближение войны. Фитили ставятся Западом, а наши общество и печать призывали к войне.

С того же года начинает осуществляться объединение радикальных кругов Запада и России.

Я имею основание утверждать, что приказ общественным организациям дан Интернационалом в 1909 году.


Государь своим спокойствием и твердостью не один раз предотвращает так называемые конфликты, и доверие к его мирной политике ничем не нарушается. Миролюбие же дипломатии и бюрократии подлежало большому сомнению. Общество хотело и требовало войны.

Многим известно, каких усилий стоило Государю сглаживать всевозможные недоразумения и, оставаясь спокойным, передавать это спокойствие правительству и тем самым охранять спокойствие страны.

Знал ли Государь, что измена и заговоры близятся к престолу? Есть указания, что он знал и не обманывался; есть указания и обратные. Сам Государь избегал высказываться.

Мог ли Государь помыслить, что огромная часть правящего класса относится к нему недоброжелательно, с осуждением и злобой, как это было и оказалось? Мог ли думать, что после 1905 года не образуется сплоченного ядра государственников, готовых к отпору организуемому заговору? Мог ли допустить, что даже среди окружения растет злой ропот и клевета и что некоторые будут замешаны в заговоре?

Государь не мог помыслить, что в течение небывало опасной войны ни в одном учреждении, ни местности, ни круге общества — пропаганда и клевета[222] на него не встретят сопротивления.

Мог ли Государь полагать, что его коронованные собратья допустят свои правительства и общества осуществлять задачу развала России и будут безразличны к его свержению?

Мог ли думать Царь России и Верховный командующий, что в среде любимой им армии, в его командном составе, в неслыханное нарушение присяги, дисциплины, традиций, и в пору, когда армия была наконец в силах победно кончить войну, — на него, ни в чем неповинного, посягнут?

И наконец, народ, нация, русское ее ядро, выковывавшее столетиями само свою власть, та армия, которая «со слезами умиления» и криками восторга его приветствовавшая, сразу отвернется? А нация пластом отвалится от своего Царя, равнодушно предаст его, не дрогнув хоть где- нибудь бешенством протеста против жалкого общества?

Мог ли Государь допустить, что, не думая ни о Родине, ни о чести, ни о прошлом, ни будущем, народ сменит свой крест, свои стяги на тряпку Интернационала?

Мог ли думать, что его, неповинного, будут судить? За что и кто? Думать, что никто — ни в Думе, ни в обществе — за него, Царя и человека, не заступится?

Нет, Государь не мог допустить ни одной из этих мыслей.

Отсюда его стойкость, спокойствие, бесхитростность, вера в армию, в народ, в светлое будущее — его Отечества.

Мог ли он знать, что заговор предусмотрел все? Политика Витте, война с Японией, 1905 год, — революция, свободы, собрание сил заговора. Славянский и еврейский вопрос. Партии. Мировая война, соучастие в революции Германии и Англии; организация Ленина и прочее.

Все шло по плану — гениально простому и безошибочному.

Государь наш гением не был, и такого плана предусмотреть не мог.

Но страшно то, что кругом него не оказалось никого, кто бы предупредил его, зная о заговорах.

XIII

Самодержавие или императорство? Общество не знало и не знает до сих пор, какой у нас был строй. На это не дают точного ответа ни государственное право, ни наука. Знает народ; знает Царя, хозяина земли.

В интересном очерке «Две России» графа А. Салтыкова[223] утверждается, что успехи прошлого лежали в Петровском строе, в императорстве и что будущее — в нем же: новый призыв варягов и полное западничество.

Огромные труды славянофилов доказывают обратное: славянофилы возвращают к допетровскому Царству и в отречении от самодержавия и укреплении германо-романского императорства видят падение России.

«Народ, живущий верой и бытом, твердо стоит на самодержавии, тем самым устраняясь от политиканства, видя в нем необходимое зло, возлагаемое как бремя на жертвующего собою Государя, за что и воздастся ему честь и любовь соразмерно подвигам»[224].

Народ не понимает власти в наклонности к абсолютному (императорскому), ибо он считает власть органической частью самого себя (первый из всех). Власть уверена в своей связи с народом. Земля понимает, что есть государево дело и что ей вмешиваться без приглашения не подобает. Царь понимает великое земское дело и что цель государева — дать земле жить своею земскою жизнью.

Самодержавие есть активное самосознание народа, концентрированное в одном лице. Самодержавие проявляет себя всякими видами общения с народом, из которых одним может быть Земский собор. Величие самодержавия заключается в величии народа, добровольно вверяющего ему свою судьбу.

Здесь нет места привести все доводы целой плеяды мыслителей и идеологов, черпавших эти доводы из истории и из былой реальной жизни народа. Доводы эти взяты не из головы, а из подлинного прошлого жизни народа. Эта жизнь была жестоко и досадно, отчасти вынужденно прервана Петром I, надорвавшим все кровные нужные связи с народом. Через два века придется выдумывать эту связь, и брать императорский же западный образец, и привести в столицу поденно-наемный безответственный парламент, который не только не установит этой связи, но укрепит пагубную централизацию, стремясь к упразднению самого Царя и развалу государства. В этом процессе как никогда будет выявляться, что власть — бремя, а не привилегия, и к ней будут предъявляться непосильные и бессмысленные требования.

Цари, как и Государь Николай II, ищут опоры в народе, в опросах, в истории, в чтении… и наконец в Думе, чая в ней подобие Соборов, с которыми цари дружно и доброхотно управляли страной.

Царь — глава, народ — тело; части требуют только взаимодействия. Царь есть отрицание абсолютизма; он связан пределами народного понимания; служение — рама, в пределах которой власть почитает себя свободной. Служение — охрана огромнейших территорий, сцепленных в одно целое.

Нельзя не признать великолепия идеи, что Царь всегда с землей, всегда одумывается с народом. Славянофилы доказывают, что самодержавие всегда считало себя ограниченным (в противоположность императорству), что оно жило в народе и Церкви. Россия — огромный «приход», и все время хочет этого приходского начала.

Власть царей и императоров в корне и по форме — различны. Д. Хомяков удачно говорит, что Император — хронический диктатор, вечный идеал диктатуры, происшедшей из власти полководца: альфа и омега человеческой деятельности, происшедшей через обожествление (Рим — Наполеон).

Наше самодержавие — смиренно: оно бытовая вера, устраняющая политиканство.

Восток своей громадой ничем не похож на раздробленный на мелкие части Запад, держится самодержавного начала и в истории мы видим, что народы Востока считают власть частью самих себя, выразителями себя, неизбывной своей силой. Цари — независимы от всего мира; они ревниво хранят независимость России, и народ этой независимостью и доволен.

Наше самодержавие идет от хана Золотой орды, а не от варягов; воплощается в русское и, не успев быть доведено до идеальной формы Иваном IV (областное самоуправление), ломается Петром, извращается заигрывающей с Церковью и народностью Екатериной, но охраняется последующими государями как нечто важное, непререкаемое.

Государи становятся для общества и иностранцев императорами; для народа они остались царями, и Русская земля не общественная, а народная. На протяжении двух веков никто не смеет разрешить вопрос об историческом генезисе; никто не знает, императорская ли наша власть или царская? Общественное мнение высмеивает и злобствует на «царизм- абсолютизм» и «деспотизм» наших государей. А это ложь и подтасовка, которую наше общество нарочно подносит Западу. Абсолютизм и деспотизм был на Западе, а у нас ни того, ни другого никогда не было, ибо в существе самодержавия этих признаков нет.

Появление признаков деспотизма при императорстве Петра I умаляется и ограничивается самодержавной основой власти. Но, заслоняя самодержавие императорством, Петр I никогда от самодержавия не отрекался, зная гибкость, глубину и силу корней этой власти. Он принял новую форму, оставив сущность. В сотнях случаев, даже творя по-новому Россию, он черпает мысль и право из самодержавия.

«Если мой закон плох, не исполняйте его», — говорит он, куда-то отъезжая. Так скажет Царь, и никогда не скажет Император.

После сближения с народом в Отечественную войну Государь Александр I порывается дать Земский собор. О том же Николай I пишет графу Киселеву. Он почти решается на генерал-губернаторства (области). Александр II и Александр III готовы подойти к областному управлению: мешает ревнивая бюрократия, ограничившись бюрократическим земством.

Много раз Государи готовы вернуться к самодержавию, но бессильны, восприняв «систему» императорства и боясь ее нарушить и поколебать, не восстановив в полноте самодержавия.

Вернуться не даст и другая сила — бюрократическая, завладевшая значительной частью имперской власти. Невидимо на престоле борются два начала, разные по существу, происхождению и значению.

Но коренное начало готово взять верх.

Внизу шло расхищение власти: «чиновник — внешнее орудие абсолютизма, механическое орудие власти, — начал жить для себя, исключительно в интересах самосохранения. У чиновников с Царем только деловая связь. Для власти чиновник не оказался достаточно безвольным, а для народа был эксплуататором».

Бюрократия ограничила императорство и, по образцу Запада, она еще более ограничит его парламентом. Неограниченным не только по титулу, но по существу права власти останется самодержавие, сохраненное Государем.

Самодержавие и было страшно обществу и Западу своими неограниченными возможностями.

Запад боялся Царя, а не Императора, в силу того, что самодержавие — народное. Царь был неразрывно силен в народе. Евреи не только не признают, но ненавидят Христа и Его учение, так как оно народное. То же, в малом примере, представляет ненависть к православно-народному самодержавию. Запад боится царско-народной силы, нападая на первую. Сломится первая, — сломится и вторая. Этого и добьется революция.

У императоров, от римского и до английского короля, отнималось все, кроме тоги, мундира, пенсии и короны. У самодержавия ничего не отнято: оно временно отошло от народа с Государем. От народа отпала сама его держава.

Мы — восточное государство — пробыли два века под императорством и рухнули опять-таки в форму западную — социалистическую, по последнему слову западной науки, взлелеянной императорством[225]. И никакой иной реальной, как большевистская форма, у вздорного и лживого учения социализма нет. Промежуточных станций социализма, на которых жизнь может остановиться — не существует.

И, рухнув, мы начнем искать, кто мы были и кем будем. Запутавшиеся в неправде евразийцы будут поздно доказывать доказанную жизнью истину, что мы восточники, а Салтыковы — что мы, погубленные Западом, им же спасемся. Хороши мы будем, если теперь начнем новую распрю!

Начиная с географии, Православия и кончая этнически плохими и хорошими свойствами, — нам некуда уйти от нашей восточности. И ни императорство, ни евразийство нас не изменит. Мы — мы, хотя бы и меняли выражения наших лиц и имен. А главное — Россия, — Россия, пока она не разделена и не расхватана по кусочкам Западом. И никаких entweder-oder[226] нам ставить нечего. Это доказал 1917 год. Мы изменить себя можем только сами, и в самой борьбе за право самим держаться или пропадем как русский народ, или победим как соборная нация всех народностей, удержав Россию сами, через Царя, сковав ее части этой властью.

Нет, утверждение графа Салтыкова, что роль Императора — борьба с народом, — незаманчиво. Самодержавие боролось с уклончивостью народа от государственных дел (не политика), с непокорением правде, закону и вере, но не создавало себе роли борца.

Царь печется о народной нужде. Когда нужно, самодержавие — не слабее диктаторского императорства, оно покоряет своей воле, и при Иване IV и Петре, рубивших головы супротивникам.

Царь первый страж страны от иноземных; Царь — врач, и вмешивается в жизнь народа, когда он болен, и оставляет его в покое, когда он здоров, и дает ему самоуправление для работы: хлеб насущный даждь нам днесь[227].

А императорский бюрократизм и парламентаризм зудит народ, вечно вмешивается, лживо опекает, тревожит жизнь, мудрит. Самодержавие — симптом здоровья, запаса сил; симптом начала — в противовес западной культуре — симптому конца. Тип самодержавия вырабатывался на глазах народа, составляя источник его силы, что и привело к могуществу Россию — так как в гуще народной до половины прошлого века жило духовное родство с народным, пусть и мужицким, былым самодержавием. Родство это и было ненавистно. Его и разбили. Долгие счастливейшие века Россия жила по-«Божьи», по совести, правде и в свободе.

Восточное самодержавие было гражданское, избегавшее вмешиваться в дела духа; но истовость, религиозный пафос царей витал перед народом как образец смысла жизни России.

В то время как Запад стоит за формы ограничительные или республиканские, по временам переходя в абсолютизм, смиренное самодержавие вершит над всем и неограниченно, так как в нем народный дух, не желающий себя ограничивать.

Народ знает, что ни по строению, ни по размеру, ни по духу Россия не схожа с другими странами — и равняться не хочет.

Самодержавие отвечает идее подлинного народоправства, с созданной самим народом венчанной благородной вершиной: головой, судьей жизни, хранителем его духа, совести, обычая, религии, силы, славы, земли и прочего. Царю отстаивать своего значения не надо, так как ограничителем своей власти не может быть сам народ.

Славянофилы называют самодержавие «активным самосознанием народа, концентрированным в одном лице», но они до конца не договаривают об осуществлении этой власти самоуправлением Калиты и Грозного, в противоположение западному абсолютизму Центра.

В одном лице наших государей два мировоззрения: императорство и «невесомое» самодержавие, которое в силу какого-то рока не хотят признать «весомым», действенным, каково оно есть. В этом — трагедия, борьба двух смыслов: Император и Царь; первый готов сдаться, как сдаются по очереди монархи Запада.

Царь не сдается, так как он не в семье монархов, он восточный, самоуправный, коренной русский. Императоров много, а самодержец — один.

Заветность вопроса так велика, что последние государи боятся его тронуть, интуитивно оберегая титул.

Судят мудро славянофилы. Но за ними не пойдут радикалы, ненавидя самый вопрос; не пойдут другие, чуя в quoad systema[228] ошибочность. У славянофилов все верно, кроме страха перед самоуправлением, кроме слепого и безрассудного поклонения общине и непременного слияния в славянское море. И все сильное, независимое, желающее работы, права собственности, как единственного двигателя жизни, с ними не пойдет. И в то время как одни, завистники исторических успехов государей и царской России, все отрицают, другие — доктринеры, не договаривают и, зараженные духом бюрократизма, не посмеют дать совета: как силой самодержавия окончательно устроить жизнь России, а не славянства, отторгнутого в своей части навсегда Западом. Самодержавие охраняется самими царями — для будущего.

От недоговоренности и лукавства бюрократии — незаконченность реформ Александра II. Отсюда же слабость земства, отсюда — община, отсюда гибельные войны за славянство, отсюда гибельная централизация.

Критик исторической системы: ex sese non ex consensu Ecclesiae[229] осудит главное: чуждость духу нашего народа. Мысль вновь «оваряжить», отречься от старой России, отворить все двери не только культуре Запада, но и самим европейцам — безумна. От этой мысли недалеко договориться и до монархии made in Germany[230]. Говорящие о сумерках России замалчивают о сумерках Европы, не говорят, что есть уже две Европы — старая, честная, и новая, теряющая честь, разум и дух правды. Не говорят и о современных социалистических монархиях. Какую же Европу и какого монарха зовут спасать Россию?

В суждениях за и против самодержавия и имперства лежит противное русское свойство вечного бездонного спора. Спор был и есть — разлагающий, особенно во время летаргического сна России. Вместо двух крайностей давно после Петра I должна была вырабатываться форма своей, всероссийской Царской власти, принимаемой из всего лучшего — самодержавного, а также и императорского права. Государь — Царь всея России, равный и желанный всем народностям. Все признаки граненой твердости императорства — неотъемлемы; вся структура могла быть сохранена — при условии воспринятая из самодержавного начала целого ряда основ, в противовес абсолютизму, бюрократии и парламентаризму, и признаний широкого областного и уездного самоуправления и собственности.

Это, и ничто иное, сто лет просилось в жизнь, и при освобождении крестьянства от рабства и от общины, при нашем богатстве и просторе, хозяйство страны было бы великим и строй был бы народу желанным. Этого-то и не дано было совершить государям XIX века; не дано средой их окружения, обществом, чиновниками и интеллигенцией, сливающихся к 1916 году в одно целое против самой России.

XIV

В своих беспрерывных трудах по изучению состояния страны, управления, финансового, военного и иных дел Государь редко успевал посещать театры и полковые собрания. Его отдых был в семье; дети его воспитаны безукоризненно, и любовь семьи — его поддержка. Его речь проста, продумана и никто не упрекнет его за неумную речь, за неверное суждение. Государь знает многое, но, далекий от местной жизни, он не мог всего знать. Так, не знал он о падении трудовой энергии своего народа, по причинам уже сказанным. Лишь внимательный наблюдатель знал, что работа русских, и интеллигента и рабочего, была несравнима с работой европейцев, у которых усидчивость, стойкость и продолжительность работы доведена до такого напряжения, о котором русские всех профессий не имеют и представления. Менделеев отметил и понижение уровня научных трудов нашей интеллигенции, и уменьшение производства в стране, и показал цифрами огромный процент ничего не делающих групп населения. Но кроме того — свобода выбора труда, свобода географическая, свобода условий промышленного и сельского труда, и превышение спроса были у нас так велики, что развитие лени отражалось не только на производстве страны, но и на моральных свойствах, на воспитании и укладе всей жизни населения. Нужны были и меры побуждения, и они существовали, но и само праздное и веселящееся общество и чиновничество закрывали глаза на такие вопросы; печать их замалчивала, и Государя заверяли, что жизнь идет нормально.

За последние годы было и другое, едва ли известное Государю явление, так называемое «хулиганство», проникающее из города в деревню; в нем открывались опасные признаки этнического общественного недуга или навыка, который и должен был вылиться в революцию. Достоевский и некоторые наблюдатели указывали на нарождение этого свойства, но и по сегодня мы, русские, осуждающие других, боялись и боимся взглянуть и оценить себя.

И оглядываясь назад, рядом с славным видны и мрачные стороны былого, объясняющие некоторые наши недостатки. Если забылось время распрей республиканско-удельного периода, кончившегося спасением в едином Царстве, если далеки воспоминания Смутного времени, то еще свежи картины эпохи Екатерины II, бунты гвардии, убийство Петра III и многое другое. Страшны страницы описания (Саблукова и др.)[231] зверского убийства благородного Павла I. Сколько цинизма и наглости в этом заговоре, сколько тайны в участии Англии и Германии. Как показательны участники светского разгульного заговора[232]!

А спустя 20 лет забродил опять не низ, не чернь, не верное и благодарное Государю крестьянство и поместное дворянство, а опять верх общества. Заговоры против умного и доброго Александра I; бунт семеновцев, масоны, «Арзамас», «Рыцари креста», «Союз спасения» и прочие[233]. Лозунги заговора: конституция, отречение, республика и… цареубийство (Каховский, Бибиков).

Безнаказанное за сто лет озорство и преступление верха общества столиц временно приостановится — и вновь начнется с зверским убийством Александра II, и после перерыва продолжится так называемым общественным заговором ста шести 6 ноября 1904 года[234], возгласившим все свободы и четырехчленную формулу, то есть большевизм. Заговоры 1904–1917 годов крепнут и, наконец, покончат с монархией и Россией.

Где же и когда зародился приводящий нас в ужас большевизм — в народе или в столицах и среде, близкой к Государям? Найдется опять честный Саблуков, который поименует весь состав заговора, Думы, блока. И тогда определится, кто непростительно виновен в гибели страны — этнические ли свойства народа или образованнейшее общество, дошедшие до апогея нераскаянной наглости.

Вывод может быть тяжелый; не для расплаты он будет нужен, расплата бесцельна, и Государь завещал к ней не прибегать. Вывод нужен для тех, кто думает вернуть Родину; чтобы знать, как и кем управлять ею.

Вывод необходим и для тех благонамеренных и верных строю среди всех сословий, которые были далеки от заговоров и политики. Неучаствующие по малодушию молчали, когда за общество и его именем говорили кому было не лень, — и в печати, и в партиях, и в Думе. Целые группы русских сторонились партий, делая свое дело, и было бы недобросовестно, несмотря на трудность разграничения не оговорить этого и огульно обвинять всех. С уточнением составов заговоров для истории выяснятся и те группы, которые стояли вне всякого обвинения: их надо знать.

Если — разумея общество, мы говорим о влиятельных и массовых группах, которые его вели, то и в обвинении соучастников заговоров надо оговориться: мы виним всех. Мы забываем историю и не сознаем, что события, как брошенный бумеранг, возвращаются назад, и ищем причин в событиях ближайшего дня.

Мы заслоняем ужасами и нелепостью большевизма подлость наших революций. Мы ищем виновников на Западе — и они были. Мы проклинаем подполье — и есть за что проклинать. Мы обвиняем евреев, масонов — и мы правы объявлять, что до революции они держали на откупу тысячи русских и что они научили нас, как делать революцию (теория: Маркс, Энгельс, Лассаль и др.), и что дав русским совершить ее, они овладели ее завоеваниями (Ленин, Троцкий, Апфельбаум и др.), взяв Россию на откуп.

Но если даже все это так, смеем ли мы, русские, винить в том, что совершилось, и Англию, и Германию, и подполье, и евреев? Важно ли сопоставление, что в 1801 году посол Англии Уитворд руководил заговором против Павла I, а в 1917 году посол Бьюкенен был в заговоре против Государя? Важно ли, что Вильгельм шел об руку с Лениным, Бьюкенен — с Керенским, Ллойд-Джордж — с Апфельбаумом? Все важно, но это частности по сравнению с совершенным нами, русскими, для достижения 2 марта[235].

А мы, были мы или нет? Имели мы все влияние и власть? Имели ли защиту в лице Государя? Имели ли свободу, богатство и славу? Чего же нам не хватало?

Нет, слагать вину на других нечего. Все на нас; мы обязаны были все предвидеть, обязаны были защитить свободу, землю. Не царево дело было нас защищать, а он до последнего часа защищал Россию и нас.

А мы? Одни опрокидывая, другие допустив опрокинуть, сдали все и от страха убежали.

Помочь будущим поколениям мы можем, объединившись на безоговорочном признании своей, русской вины — перед Государем и Россией.

У нас было все; медленно, но с 1907 года хозяйство шло вперед. Какова бы ни была бюрократия, но по инерции управление не останавливалось. Земство работало хорошо. От нас зависело утроить доходы плодороднейшей земли, недр, лесов и прочее.

Государь знал все эти возможности. Надо было видеть его горячность, когда он говорил о красоте Кавказа, о любимом им побережье Черного моря, или когда он вспоминал богатство Байкала, Урала, Малороссии, Севера и шири южных степей, Сибири и Дальнего Востока. Государь преклонялся перед величием природы России, внушал любовь к ней Цесаревичу. Он знал Россию и боялся за нее. А мы — знали, любили ли ее?

Недоуменные вопросы…


С XVIII века народ отрывают от государей. До Царя все дальше и дальше. Чиновник и интеллигент присваивают себе права учить издали народ правам и обязанностям. Вводится полная европейского образца опека — но как вводится? Чиновник и интеллигент, попирая быт и дух, тянут народ в разные стороны, и терявший Царя — отца и судью — народ, переставая понимать, чего от него хотят, и не давая себе отчета, что надо делать, поверит посулам общества и — отрывается от тысячелетнего начала царского, и рушится, наконец, не на него, а на окружение. «С Богом за Царя на господ!»

Пройдут годы, и народ сам, без пропаганды будет шептать не о Императоре и монархе, а о Царе-судье, о Царе, творившем по-Божьи, неподкупном, смиренном, но строгом. И если что и жалко будет народу оставить, то идею «советов» как намек на невыполненное начало самоуправления.

Забывается Восток с его страстным, солнечным желанием независимости. Врастая в Европу, мы потеряли свободу, попав в рабство ее ставленникам — социалистам-бюрократам. И в этом — безоговорочно виновно общество.

Достоевский говорит, что для русского заманчиво «право на бесчестие». Смутное время, стрельцы, Разин, Пугачев, убийства царей, обе революции, Временное правительство, предательство Государя, Брестский мир, пытки извергов, дебош, воровство, керенщина, горьковщина, рестораны и большевизм. Все современное кажется позорно, невыносимо и окаянно, и все от каких-то причин: от безволия и лени — этнических свойств.

Но из мрака событий, из кровавой тени и трупного смрада просвечивают и сверкают сказания славного прошлого и лучшего будущего. Прошлого — в лучах то самодержавного, то императорского творчества. Пройдя через все, Россия к 1917 году приближалась царями к высоте могущества и новой победе. А победа эта лежала в руке самодержавного Государя Николая II. Он вел к ней, решив после нее дать желанный покой, самоуправление и кончить земельное устройство.

Общество это понимало и решило ценою России вырвать у Государя эту победу и это величие.

Победа и слава Царя были страшны обществу, рвущемуся к власти над народом. Запад с своей стороны не мог бы допустить победы России, и заговор всей силой своей ударит прежде всего на Государя.

Потеряв Царя, народ потеряет голову и окажется еще более диким и страшным, чем во времена Разина, Тушина[236] и Пугачева. Народ усовестить уже некому.

В чем же синтез русской природы и духа? Неужели, как пишут, мы скифы, неужели только палачи и рабы бесчестия, и народ хаоса, и неужели в нас всегда был проклятый «максимализм души»?

Мы ищем, сомневаемся, мучаемся, — а ответ уже дан. Его дал преданный всеми, замученный всеми наш Государь Николай II. В прощальном слове своем, бесчестно скрытом одно время обществом — Государь все так же любовно и доверчиво обращается к народу и армии. Его слова благостны и дышат верой и заботой о народе и России.

Но слова его к обществу — укор в измене.

Он, носитель высшего духа — рассудил и утвердил своей верой в народ — нашу веру в него. Он простил и проявил громадную волю, завещав нам верить и не терять надежды в Россию и народ. И те, кто знает народ крестьянский, знают, что народ достоин его веры и благоволения.

Государь наш не искал славы, оставаясь олицетворением смиренного самодержавия, но он саном своим держал в руках славу Отечества и, прощая, славу эту он завещал народу. Поймут ли его хотя бы теперь?

У нас нет символа победы в могиле «неизвестного» солдата. У нас есть другой трепетный символ — могила Царя, державшего в руках настоящее знамя победы. Знамя это у него вырвано вместе с жизнью, и мы обязаны поклониться его жизни и смерти как неслыханной победе духа.

XV

Государь не интересовался общественным мнением. Таким же было его отношение и к мнению общества, когда он допускал во дворец «старца» Распутина.

Поведение этого комедианта-молитвенника неведомо было Государю.

Распутин был введен высоко рекомендованной духовной особой — с репутацией тоже молитвенника. Он допускался редко — в часы болезни Наследника.

Государем руководит желание исполнить мистическое болезненное желание супруги, видевшей в молитвах старца помощь во время недуга сына. Очевидно, что на Государыню действует и гипнотизм, как действовал раньше таковой же гипнотизм французского доктора Филиппа. Все показывает, что в гипнотическом влиянии Государыня не дает себе отчета.

Государь не допускал вмешательства в свою частную жизнь. Царственная чета в своей кристальной чистоте и простоте не имела мысли, что человек, ими к себе допущенный, — бессовестен и наглый лукавец. Государь не может следить за нравственностью лиц, которых он иногда видит, из которых иные мало и отличаются за глазами поведением от разгульного старца.

Государь считает его иногда юродивым и снисходит к его простоватой искренности.

Попав в доверие, Распутин, как все ему подобные, — зазнался, понимая, что терять ему нечего, а пожить можно всласть. Он хитро изображает простака и юродивость блаженного и молитвенника и умеет притвориться искренним, действуя на мистическую, тревожную и усталую душу Императрицы. В отношении к нему Императрицы есть доля суеверия, отражения медиумизма, царившего в высшем и придворном обществе. Лечение Наследника травами друга Распутина Бадмаева дает какие-то результаты, и Царица-мать в это, связанное с молитвой, лечение невольно верит.

Условия жизни склоняют Государыню к мистицизму; угрозы первой революции, убийства, призрак участи королей Франции, частые церковные служения, открытие мощей, искание высшей защиты. Государыня чувствует измену; отсюда сближение и дружба с женщиной, оказавшейся мелкой. Слухи через нее о нелюбви общества побуждают Государыню смотреть и на «старца» как на доброжелателя.

Государь и Государыня — оба цельные, верующие, нравственно усталые, живут без друзей, без знаков расположения. Во имя молитвенных экстазов этому «крестьянину» прощается его грубость. Развращенность его им была неведома. Они далеки в своей чистоте от распущенности образа жизни общества, разгул которого был более утонченный, чем разгул того же Распутина.

При дворах королей, царей, рыцарей и бояр от веку были фавори