КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 409363 томов
Объем библиотеки - 544 Гб.
Всего авторов - 149101
Пользователей - 93227

Впечатления

Stribog73 про Федоренко: Ничего себе поездочка или Съездил, блин, в Египет... (Боевая фантастика)

Читайте книгу со страницы автора на Самиздате:
http://samlib.ru/f/fedorenko_a_w/nichegosebepoezdochka.shtml
Или скачайте у автора файл fb2:
http://samlib.ru/f/fedorenko_a_w/nichegosebepoezdochka.fb2.zip
И кладите на ЛитРес большой прибор!

P.S. Кстати, на Украине ЛитРес официально заблокирован.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про серию Коридоры и Петли Времени

Орфографию, где нашел, исправил. А вот с пунктуацией у автора труба!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Романовская: Верните меня на кладбище (Фэнтези)

это хорошо, что она заблокирована. очень-очень скучная вещь. очень.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Шавлюк: Огненная ведьма. Славянская академия ворожбы и магии (Фэнтези)

начал читать и понял, что, в общем-то, такую девку я и бы бросил. причём не мучаясь год, а сразу. а точнее, просто бы не стал знакомиться, как только бы она раззявила пасть.
надо же, 21 год, а какое великолепное хамло!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Бахтиярова: Двойник твоей жены (Детективная фантастика)

накручено прекрасно.) в мадам авторе пропадает вторая агата кристи.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
monahwar про Смекалин: Счастливчик (Фэнтези)

вроде интересно.жу продолжения

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Федоренко: Исковерканный мир. Сражайся или умри! (Боевая фантастика)

В версии 1.1 кое-что поправил.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Кузница в Лесу (fb2)

- Кузница в Лесу (пер. Кирилл Александрович Савельев) (а.с. Зима Мира-2) (и.с. Век Дракона) 855 Кб, 453с. (скачать fb2) - Майкл Скотт Роэн

Настройки текста:



Майкл Скотт РОЭН КУЗНИЦА В ЛЕСУ

Прелюдия

Между юностью и зрелостью наступает время поисков и открытий; между обучением и мастерством лежит пора странствий. О странных годах обучения кузнеца Элофа, о его великих и ужасных свершениях и о зловещем окончании его знакомства с учителем Зимние Хроники повествуют в Книге Меча. Но когда эта буря миновала и долгие месяцы болезни подошли к концу, в сердце Элофа снова пробудилось его заветное желание, и теперь он был волен исполнить свою мечту. Об этой мечте и о скитаниях в неведомых землях и закоулках времени повествуется в Книге Шлема.

Глава 1 ОГОНЬ ЗАЖЖЕН

Порыв свежего морского ветра разбудил Элофа, когда его голова склонилась над рукописью, исписанной мелким почерком. Ветер ворвался в открытую дверь кузницы, прижав к земле языки пламени в очаге, пригасив лампы с тростниковыми фитилями и обдав неожиданным холодом его голую шею. Он резко выпрямился и заморгал в колеблющемся свете ламп с инстинктивной настороженностью внезапно проснувшегося человека. Он был не здесь, а где-то далеко, в черных болотах или заснеженных горах, преследуя тень из своего прошлого, исчезавшую перед ним, менявшую облик в его руках и появлявшуюся за его спиной — вечно близкую, вечно ускользающую…

За его спиной с мягким стуком захлопнулась книга, и он нетерпеливо встряхнул головой, избавляясь от остатков кошмара.

— Как проходит ночь? — спросил он, не поворачивая головы.

— Как заведено, — спокойно ответил Рок. — Судя по моим песочным часам, остался еще час до полуночи. Тебе пора ложиться — Иле не потерпит никаких возражений. Марта и старый Хьоран уже давно ушли, а завтра наступает великий день для лорда Керморвана. Спи, если завтра хочешь быть бодрым и готовым к этому.

— Я не могу заснуть.

— Тогда ты ловко притворялся. Еще минуту назад…

— Я хочу сказать, что не смею заснуть. Не сейчас, когда моя бедная голова так отягощена мыслями и заботами. Даже мои сны полны отравы.

— Значит, ты так и не нашел ничего, что могло бы помочь тебе?

Элоф покачал головой.

— Нет, ничего. А ты?

Рок встал, подошел к скамье, нагруженной увесистыми томами, и положил книгу, которую он читал, на верх самой высокой стопки.

— То же самое. Многое очень увлекательно, многого я просто не понимаю, но ничего, что могло бы представлять интерес для тебя.

Он посмотрел на коробку со свитками рукописей, стоявшую возле стола Элофа, и перегнулся через его плечо.

— Не так уж много осталось. Жаль, что наш покойный и неоплаканный мастер-кузнец не взял с собой на юг больше книг из своей драгоценной библиотеки. Теперь все будет потихоньку плесневеть в старой башне…

— Если дьюргары еще не захватили ее, — отозвался Элоф. — Или… другие.

— Ты имеешь в виду Лед? — тихо спросил Рок и бросил невольный взгляд во тьму за дверью. — Сомневаюсь, что в книгах для него найдется что-то интересное.

— Да, но там есть и другие вещи. Мы так и не нашли шлем, который я сделал, среди вещей мастера-кузнеца. Шлем Тарна… Он обладает большой силой.

Рок пожал плечами.

— Кажется, он позволял незаметно проходить среди людей и каким-то образом перемещаться из одного места в другое — если то, что ты видел после его создания, было правдой.

— Было, — сурово ответил Элоф. — Я видел это и на Льду. Вот свиток, который изучал Ингар, когда составлял план работы над созданием шлема, — видишь, на нем даже остались меловые отметины от его рукавов… — Он замолчал и перевел дыхание. Рок ничего не сказал в ответ. — Это трактат о силе масок с примечаниями мастера-кузнеца, который многое узнал от эквешцев о том, как маска может превращать владельца в свой живой символ. Если я правильно понял, такое превращение должно лежать в основе силы шлема. Помнишь, какие свойства он велел мне вложить в него? Сокрытия, изменения, способности двигаться незаметно и утонченно. Это знание тревожило мой сон: я наконец понял, как должен действовать шлем и как велико его истинное могущество. Это маска, безупречная маска, отзывающаяся на мысли своего владельца. Если он думает о тени, то становится невидимым. Если он думает о какой-то форме, она скрывает его собственный облик. Если он подумает о другом месте и облечется своей мыслью, то попадет туда.

Рок сглотнул.

— Это пагубная сила, которой нельзя владеть с легким сердцем. Иногда я думаю о многих местах, где никогда не буду. Но дьюргары знают, что делать с шлемом, даже если никто другой не знает…

— Думаю, у них его нет.

Рок внимательно посмотрел на своего друга.

— Судя по твоему тону, у тебя есть основания так думать. Где же он?

Элоф тяжело вздохнул.

— В тот последний час ты видел то же самое, что и я. Два лебедя улетели на восток…

— Но ты сделал только один шлем.

— Когда я впервые увидел Кару — еще до изготовления шлема, — на ней был плащ с подкладкой из черных лебединых перьев. Но у Лоухи не было такого плаща. И почему они ехали к мастеру-кузнецу на лошадях, подвергаясь всевозможным опасностям, если обе могли изменить свой облик и улететь? Очень может быть, что в ту ночь Лоухи приказала мастеру-кузнецу создать для нее нечто, что могло бы сравниться с силой, которой обладает Кара.

Элоф встал, и драгоценный пергамент смялся в его могучих пальцах, сведенных внезапной судорогой; толстый деревянный стержень в его центре жалобно заскрипел и сломался. Элоф раздосадовано посмотрел на него и бросил на стол. Пергамент был так же покорежен, как сломанный черный клинок, лежавший перед ним.

— Теперь ты понимаешь, почему я должен последовать за ней, кем и чем бы она ни оказалась на самом деле? Великая сила, созданная мною, снова попала в дурные руки. Я снова должен найти ее и, если понадобится, уничтожить. А Кара — единственная ниточка, которая может привести меня к Лоухи. Даже если бы я не хотел освободить Кару, то все равно должен следовать за ней, найти ее. Даже если бы я не любил ее…

Рок поджал губы и отвернулся, словно от внезапной вспышки пламени в кузнице. Он осторожно провел пальцем по куску искалеченного металла.

— Для такого дела тебе придется заново отковать свой странный меч. Немногие мечи послужили бы тебе в час нужды так же верно, как этот. — Он потянулся и громко зевнул. — Но пока что постарайся хотя бы отдохнуть. Усталые глаза не замечают того, что ясно видно при свете дня.

— В самом деле, — кивнул Элоф. — Хорошо, я постараюсь, но не прямо сейчас. Пока что я немного посижу тут и постараюсь хотя бы починить рукоять, если ничего другого не остается. Работа для рук прояснит голову.

Когда Рок ушел, Элоф разгладил измятый свиток и положил его на место. Потом он вздохнул и повернулся к мечу. Сила удара, изогнувшая и перекрутившая металл клинка, вырвала витки серебряной проволоки из рукояти; их облачные узоры, переменчивые и прекрасные, как болотные небеса, под которыми они были созданы, пропали безвозвратно. Элоф на мгновение задумался, потом взял котомку со своими инструментами и отнес ее на рабочую скамью у окна. Там Марья, служившая поденщицей у старого Хьорана, держала свою работу. Вместо почерневших кузнечных инструментов на полках были разложены изящные пинцеты, маленькие тиски, тонкие напильники и острые резцы, ибо Марья была искусным ювелиром. Элоф выбрал острое лезвие и достал из бокового кармана котомки сверток из жесткой кожи; из одного конца свертка выпало несколько сухих иголок. Он очень аккуратно развернул кожу. Внутри лежала сухая сосновая ветка, почти лишенная игл, если не считать одного маленького отростка, который он осторожно отделил с помощью лезвия.

Положив веточку на гладкую каменную плиту, Элоф нанес на нее тонкий слой яичного белка и костного клея, разбавленного крепким спиртом, и накрыл сверху почти невесомым листом кованого серебра, тоньше самого тонкого пергамента. Он подышал на серебро, пока на поверхности не проступили призрачные очертания веточки. Потом, пользуясь тонкими остроконечными инструментами, он начал медленно разглаживать ее, терпеливо обводя очертания каждой иглы, поворачивая и добавляя еще серебряной фольги, пока веточка не оказалась полностью закрытой, заключенной в тончайший серебряный футляр.

Теперь она напоминала прежний талисман. В ней оставалось мало силы, но это была слишком ценная вещь, чтобы просто избавиться от нее. Пока на ней есть иглы, даже мертвые и пожелтевшие, частица лесной силы остается в дереве… Он улыбнулся.

— Никакой осенний ветер больше не унесет эти иглы. Для них наступила серебряная пора, и я буду носить их с собой везде, где бы я ни был.

Такие слова он произнес над своей работой, а потом, размотав проволоку, прикрепил веточку к рукояти и снова плотно обмотал проволокой. Рукоять выглядела такой же надежной, как и прежде, но Элоф нахмурился, когда взял ее в руку. Что такое рукоять меча без клинка? Он с досадой отложил ее в сторону. Ночь безмолвствовала, если не считать жалобных завываний ветра, приносившего с собой отдаленный плеск волн в гавани или стук копыт припозднившегося всадника по брусчатке мостовой. Сонливость совсем покинула Элофа; внезапно он с новой силой ощутил потребность в знаниях и нетерпеливо взял другой свиток, оказавшийся пространным трактатом об извлечении металлов из руды. Кроме главы о странных силах, приводимых в движение железом и медью в едких растворах, там не было ничего интересного.

На столе перед Элофом лежал сломанный клинок, который он не выковал сам, а взял из рук давно умершего человека. Сейчас меч выглядел немым укором. Достоин ли он владеть такой вещью, если, обладая немалой силой и мастерством, не может заново отковать клинок?

— Но как? Как?

Элоф отодвинул рукопись и взял в руки холодный металл… если это действительно был металл. Жар кузнечного горна не мог раскалить его, ни один напильник не оставлял на нем следов, и никакой молот не мог сломить его упрямство. Несмотря на все знания Элофа, силу его разума и рук, ни огонь его кузницы, ни жаркое пламя его нужды не могли вернуть меч к жизни!

— Привет тебе, достойный кузнец!

Удар грома прокатился по кузнице и сотряс тяжелую дверь на ее петлях, но голос был еще более могучим. Клинок с лязгом упал на пол, а скамья, на которой сидел Элоф, перевернулась, когда он вскочил на ноги, объятый гневом и непонятным страхом. Но задвижка была поднята, нижняя створка двери уже распахнулась, и гнев Элофа поутих, когда он увидел фигуру человека, полускрытую в глубокой тени.

Человек, без сомнения, был очень стар. Шляпа с широкими обвисшими полями закрывала его лицо, наползая на один глаз, но это лишь подчеркивало белизну растрепанных ветром волос и бороды. Тяжелый плащ, некогда темно-синего цвета, теперь был весь покрыт пятнами и пропитан пылью дальних дорог. Сгорбив плечи, старик опирался на большой посох из гладкого темного дерева, увенчанный наростом из коры. Прочная опора, но, пожалуй, слишком тяжелая для ослабевшей руки, и Элоф простил старцу его неуклюжий стук.

— Привет тебе! — снова произнес старик и отвесил вежливый поклон. — Странник просит отдыха у твоего очага, чей свет издалека виден на ночных улицах.

Его голос был хрипловатым, но глубоким и звучным, с заметными раскатистыми нотками уроженцев севера. Элоф улыбнулся этой старомодной учтивости, но все еще медлил.

— Кто просит гостеприимства? Кто нашел мою кузницу в этом огромном городе?

Старик медленно прошел за дверь, как будто этого приглашения было достаточно. Порыв морского ветра ворвался вместе с ним; угли в кузнице на мгновение ярко вспыхнули, а из-под выступа дымохода повалили клубы дыма.

— Всего лишь странник, так меня называют люди. Далекими были мои странствия, много долгих лиг я прошел и, наверное, должен буду пройти еще больше.

Сомневаюсь, что так же далеко, как суждено мне, подумал Элоф, но промолчал. Он двинулся вперед, собираясь мягко выпроводить незваного гостя. Когда нищий входит в дом, от него трудно избавиться, а сейчас город кишел беженцами с севера, молодыми и старыми, проникавшими за стены, несмотря на усилия привратной стражи; он был не в состоянии накормить их всех. Кроме того, Элоф мог видеть лишь крючковатый нос старика и яркий темный глаз, блеск которого внушал ему недоверие. Он принужденно рассмеялся и поискал в поясном кармашке мелкую монету, чтобы старик мог заплатить за ночлег на постоялом дворе.

— Что ж, если ты называешь себя странником, не буду тебя задерживать. Вот подаяние, но я не могу…

Старый нищий не обратил внимания на его слова, но вошел в кузницу таким же медленным шагом. Край его длинного плаща выписывал странные узоры в пыли на полу. Пораженный, Элоф остановился и опустил монетку обратно в кошель. Наверное, когда-то старец был очень высок; даже теперь его голова находилась на одном уровне с головой Элофа, а бледные веснушчатые руки, сжимавшие огромный посох, были длинными и жилистыми. Его сгорбленная тень на стене кузницы подрагивала в неверном свете пламени.

— Добрый человек всегда рад принять путника — разве не так говорилось в Северных Землях? Ведь я слышу их голос в твоей благородной речи.

Элоф моргнул, смущенный этим мягким укором, но продолжал загораживать дорогу. Старик пожал плечами и повернулся к очагу.

— Так всегда бывало со мной в былые дни. Люди привечали меня, давали мне еду и питье, даже подносили дары. То были настоящие люди, не боявшиеся впустить в дом незнакомца. Кто страшится беды, тот накликает ее на себя, так они говорили и распахивали свои двери настежь.

— У меня уже есть беда, — вздохнул Элоф, неприятно изумившись горечи, прозвучавшей в его словах. — Хочешь сделать ее еще горше?

— Я хочу лишь присесть у твоего очага, — проворчал старик.

Он медленно и устало опустился на кирпичное сиденье, прислонился к нему спиной и прикрыл глаза, радуясь теплу.

— Ну что ж! Если ты держишь обиду на меня за этот скудный отдых, я отплачу тебе, как могу, своей мудростью. Многое я повидал, узнал много вещей, неизвестных даже ученым людям; не раз мой совет освобождал сердца от гнетущей заботы. Спрашивай меня, о чем хочешь!

Элоф снова вздохнул.

— Я не держу обиды на тебя, — твердо сказал он. — Но у меня и впрямь много забот. Возьми подаяние, которое я предложил, и оставь меня размышлять над ними. Мне не нужен твой совет…

Старик неодобрительно покачал головой, и Элоф на мгновение увидел его лицо целиком — морщинистое, но жесткое, как старое мореное дерево.

— Ты уверен? — сурово спросил незнакомец. — Многие, считающие себя мудрецами, на самом деле ведают лишь меру своего невежества! — Он неуклюже ткнул посохом в груду книг. — Ты зарылся в мертвые слова. Мне ясно, что ты ищешь некий секрет. Слова хранят много секретов, это верно… но не все!

Его темный глаз насмешливо сверкнул из-под мятых полей шляпы, но вспыхнул новым огнем, когда он увидел сломанный меч.

— Вот в чем дело! Ты ищешь способ починить этот клинок… — Он хмыкнул в бороду. — Судя по виду, ты сильный парень; разве ты не можешь просто отковать его заново? Нет? Тогда как тебе удалось изготовить его с самого начала?

Стрела попала в цель. Элоф почувствовал, что его уши горят, а щеки пылают, и выругался про себя.

— Ты не знаешь, — задумчиво произнёс старик, склонив голову набок. — Значит, ты не мог сам отковать этот меч. Он… не принадлежит тебе.

Элоф гневно взглянул на него.

— Он не принадлежит никому другому. Я нашел его там, где он был захоронен вдали от человеческих глаз, и сама память о нем изгладилась за долгие века.

Старец покачал головой, так что его ветхая шляпа заколыхалась из стороны в сторону.

— Вот как? Найденное не считается добровольно отданным. Иногда даже подарок нужно заслужить, не так ли? Нужно научиться седлать коня, прежде чем скакать на нем, и оснащать лодку, прежде чем плавать на ней. Не мне бы об этом говорить, но такие дары могут быть даны, чтобы научить человека новому мастерству или заставить его осознать мастерство, которым он уже владеет. Тогда он поистине может принять дар и остаться свободным от любых обязательств, кроме благодарности.

Элоф стоял неподвижно. Огонь в кузнице негромко потрескивал, раздуваемый ветром, постепенно крепчавшим, словно в преддверии грозы. Он искоса посмотрел на старика, чьи черты было трудно разобрать на фоне языков пламени за его спиной.

— Я искал мастерство…

— Да, но в книгах и в чужой мудрости. Они тоже бывают полезны, но я слышал, что северные маги-кузнецы были такими людьми, которые всегда искали новые истины и мудрость в самом средоточии природных явлений.

— Верно! — с жаром ответил Элоф, теперь уже глубоко уязвленный. — Так мы и поступаем! Лучшие среди нас обуздывали своим мастерством многие силы этого мира. Им были подвластны секреты высот и глубин; они связывали воедино разные качества и заковывали их песней в свою работу. Настоящий мастер-кузнец не страшится вырвать эти тайны из рук самих Сил, что владеют ими!

Старик тихо рассмеялся. Затем со скоростью, поразившей Элофа, он встал, опираясь одной рукой на свой огромный посох, а другой рукой схватил — черный клинок со стола, не обращая внимания на бритвенно-острое лезвие. Разъяренный, Элоф вскочил, собираясь отобрать меч, но замер и затаил дыхание, когда посох, без видимых усилий развернутый в обратную сторону, уперся ему в грудь. Он поднял руку, чтобы отбросить эту помеху, и снова замер, ощутив легкий укол холодного металла. Он осторожно ощупал кору, обнаружил то, что скрывалось под ней, и кровь в его жилах как будто обратилась в талую воду. Его пальцы прикоснулись к лезвию — узкому, твердому и заканчивавшемуся острым наконечником. Посох, приставленный к его груди, прямо к тому месту, где мог бы находиться шрам от странной, мгновенно зажившей раны, оказался длинным копьем в руке человека, явно умевшего обращаться с оружием. Старик медленно кивнул.

— Гордые слова, мой славный кузнец; не сомневаюсь, что ты готов выступить против Вершителей Судеб. Но знаешь ли ты, о чем говоришь?

Он внезапно выпрямился в полный рост, и черные тени как будто разлетелись по кузнице на крыльях посвежевшего ветра.

— Их владычество над этим миром было установлено еще до того, как он обрел форму. Над морем и сушей властвуют они, над небом и камнем, над горами и облаками, лесами и озерами, реками и равнинами, над всеми живыми существами. И над Льдом тоже.

Посох, который не был посохом, описал перед глазами Элофа широкую дугу, словно охватывая весь мир. Складки плаща на раскинутых руках вздувались от ветра и хлопали, подобно знаменам.

— Они мудры и могущественны; сила последнего и слабейшего среди них далеко превосходит человеческую. В их мимолетном взгляде — прозрение, в прикосновении мысли — знание. В их малейшем жесте заключена великая сила.

Наконечник посоха в протянутой руке слабо блеснул на фоне пылающих углей в очаге, и в кузнице грянул оглушительный раскат грома, сбивший пламя и разбросавший жгучие шипящие искры в дымном воздухе. Пол содрогнулся; каменные плиты вздыбились, и клинок ослепительного света мелькнул между очагом и каминной трубой — молния, ударившая под крышей. Ветер пронзительно свистел. Клочья дыма носились по комнате, погасшая лампа опрокинулась и разбилась, а инструменты, сложенные у стены, лязгали и дребезжали. Но суровый старик неподвижно стоял посреди этого хаоса, холодный, как зимнее небо; лишь его темные глаза поблескивали из-под полей шляпы.

Потом наступила тишина, странная и беспокойная, все еще вибрирующая, как бывает после землетрясения. В этой тишине Элоф услышал отдаленный, слабый, но все же различимый ответ: отзвуки вороньего грая, принесенные на крыльях ветра. Порыв леденящего воздуха пронизал его до самых костей, и он задрожал крупной дрожью.

— Итак, хитроумный кузнец, — тихо, но требовательно произнес старик. — Отказываешься ли ты теперь от своей гордыни?

Напряженно удерживая взгляд старика, Элоф молча кивнул. Но странный гость лишь устало оперся на посох и снова сгорбил плечи. Наконечник посоха спрятался под корой, но в колеблющихся тенях на стене, освещенной огнем очага, четко проступали очертания наконечника копья.

— Очень хорошо. Ибо, как я слышал от знающих людей, только те, кто принадлежит Льду и предает свою веру, желают себе слуг, рабов и подчиненных. Истинные Вершители Судеб не могут этого делать, будучи сами вдвойне слугами причин и следствий. Их целям лучше всего служат люди, которые менее всего нуждаются в их помощи.

Старик со вздохом повернулся к двери.

— Я не могу отплатить тебе за тепло твоего очага; ты не нуждаешься в моем совете. Как и прежде, я остаюсь у тебя в долгу.

Элоф недоуменно посмотрел на него.

— Как и прежде? Но как это может быть, ведь мы никогда не встречались раньше! И мне нужен совет: я до сих пор не знаю, как отковать этот меч…

Человек, называвший себя странником, подошел к открытой двери; там он остановился и обернулся, являя собой картину утомленного старца. Однако его глаз блестел еще ярче, чем прежде, а слабая дрожь в голосе выдавала скорее сдерживаемое веселье, чем усталость.

— Кажется, ты насмехаешься надо мной! Разве ты сам не сказал мне об этом… ты, кто хочет держать в своих руках силы природных стихий? Ответ был бы ясен даже ребенку, если бы дети не были так подвержены страху!

Старик сделал презрительный жест свободной рукой, и под его плащом вдруг блеснула гладкая черная поверхность, подобно отблескам темных вод в лунном свете. Элоф мельком увидел стальной нагрудник и рукоять огромного черного меча. В следующее мгновение старик вышел за дверь и исчез.

— Это ты! — закричал Элоф. Приступ безумной ярости развеял страх и благоговение, и он, не разбирая дороги, ринулся к двери: — Снова ты, Ворон! Стой, теперь ты не…

Во тьме раздалось хриплое карканье ворона — бессловесная сущность насмешки — да по булыжной мостовой гулко застучали подковы. Элоф знал, что одну из этих подков он когда-то сам примеривал к копыту исполинского коня. Он выбежал на улицу, но здесь темнота обступила его со всех сторон; вокруг высились склады и зернохранилища гильдии торговцев, тени от которых закрывали мостовую. Лишь в дальнем конце улицы, у гавани, Элоф заметил — или ему показалось? — лоснящийся круп боевого коня, и то лишь на мгновение.

Давешняя вспышка в самом деле была предвестницей грозы; между облаками внезапно проскочила молния, высветившая улицу от края до края. Резкий порыв ветра ударил в лицо Элофу и принес с собой первые холодные капли дождя. Вдалеке грохотал гром, а не конские копыта — Ворон исчез так же неожиданно, как и появился.

Что-то блеснуло в свете молнии у самых ног Элофа. Там, на булыжной мостовой, лежал черный клинок. Элоф поднял меч и озадаченно посмотрел на него: что имел в виду старый лис, когда сказал, что секрет уже известен ему? На треть длины от хвостовика меч был так ужасно перекручен и искорежен, что оставшаяся часть выпирала под нелепым углом, будто сломанная рука. Именно такое чувство возникало у Элофа, и он никак не мог срастить этот перелом. Его мастерство оказалось бессильным. Даже секреты, разведанные у дьюргаров, которые умели глубоко заглядывать в саму форму и структуру металла, ничем не могли помочь ему. А если это не металл? Едва ли. На ощупь клинок был металлическим; он не мог быть сделан из обсидиана или любого из тех странных камней и других материалов, которыми некогда пользовались варвары. Однако, поворачивая меч из стороны в сторону, Элоф был уже не так уверен в своей правоте. Блеск клинка не потускнел, а лезвие не затупилось; даже долгие годы, проведенные в болотной топи, не оставили на нем никаких следов. Может ли даже самый прочный металл выдержать такое? Но как его испытать? Взять кусок магнитного железняка? Многие металлы на него не реагируют. Обработать едким раствором? В случае успеха клинок будет поврежден, и тогда уже никакая сила не сможет вернуть его к жизни.

Элоф старался сохранять спокойствие, хотя мысли вихрем кружились у него в голове. Можно было бы не обращать внимания на болтовню старого нищего, но его странный гость явно не бросал слов на ветер. Как же понять его намеки? Элоф не знал, какого секрета ему не хватает. Он получил клинок в дар, но такой дар нужно заслужить отвагой и мастерством. Скорее всего новые знания можно было обрести не из книг, а из вечного движения сил природы. Но как? Где? И ведь он сам сказал об этом! В ярости Элоф стукнул себя кулаком по лбу, словно мог заново отковать и очистить свой разум.

Гроза грохотала над морем, надвигаясь на побережье. Темный силуэт башни Вайды над гаванью резко выделялся на фоне блистающих молниями облаков. Это зрелище пробудило в Элофе еще свежие воспоминания о страхе, крови и боли, обретенной и вновь утраченной любви. Он изо всех сил старался выкинуть их из головы и сосредоточиться. Помнится, уязвленный пренебрежительными словами старика, он сказал, что мастер-кузнец не страшится вырвать тайны стихий из рук самих Сил, что владеют ими…

— Рок! — внезапно воскликнул Элоф. Поскользнувшись на мокрой мостовой, он развернулся и побежал в кузницу, выкрикивая имя своего друга и одновременно удивляясь, зачем он это делает; тот первый удар молнии должен был разбудить всех обитателей дома. Но коридор был пуст, и когда Элоф распахнул дверь комнаты Рока, тот мирно похрапывал под одеялом. Зато рядом с ним вскочила Марья, но тут же спохватилась и сердито закуталась в меховое одеяло.

Марья бежала с севера вместе со старым Хьораном, когда их город был опустошен эквешскими мародерами. После того как огромная волна беженцев вынесла их на юг, они, как и все остальные, умирали от голода. К счастью, им довелось встретиться с Роком, который сохранил теплые воспоминания о Хьоране и, зная цену даже далеко не самому талантливому мастеру-кузнецу, приютил их в своей кузнице. Их партнерство было успешным, но раньше Элоф не догадывался, до какой степени. Впрочем, ему было не до смущения. Он подошел к кровати и потряс Рока за плечо.

— Проснись! Разве ты не слышал?

— Что слышал? — пробормотал Рок.

— Гром! Удар молнии! Рок, это был Ворон!

— Ворон? — воскликнула Марья и широко распахнула глаза, глядя на Элофа, как на безумца. Вспышка молнии за окном на мгновение залила белым светом щели в запертых ставнях.

— Ворон? — эхом откликнулся Рок. Он сел и растерянно огляделся по сторонам. — Тот самый, о котором ты мне говорил? Где он был, здесь?

— Да! Здесь, в кузнице!

Марья испуганно вскрикнула и нырнула под одеяло.

— Неужели ты не слышал? Гремел гром… но довольно об этом. Вставай, а я пока что разбужу Хьорана. Нас ждет работа: теперь я могу перековать свой меч!

— Нет, постой! — сердито заворчал Рок. Он высвободил руку из хватки Элофа и положил ее на груду одеял, под которой притаилась Марья. — Клянусь зубами Амикака! Ты врываешься посреди… Я вижу, что ты сгораешь от нетерпения, но разве это не может подождать до утра?

— В том-то и дело! — воскликнул Элоф. — Сейчас, когда все под рукой… у меня нет времени на объяснения!

— Хотя бы пошли за Иле, и мы посмотрим, что она…

— Нет времени даже для этого! Мне очень жаль, Марья, но мы должны торопиться, иначе опоздаем.

Рок поежился от холода, опустив ноги на пол.

— Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь, — пробормотал он.

Спустя несколько минут странная процессия прошла по улице к стене над гаванью, а еще через некоторое время они поднялись на открытую площадку на вершине башни Вайды, задыхаясь и жадно глотая влажный воздух, словно рыбы, вынутые из воды. Фонарь в высоко поднятой руке Марьи озарял золотистым светом ближние зубцы парапета и отбрасывал ее паучью тень на стену галереи, где мастер-кузнец еще недавно бродил среди своих награбленных богатств. В другой руке она держала суму с инструментами Элофа и сломанным мечом, а в кармане ее мужской рабочей куртки лежала рукоять и новые заклепки. Поднявшись на площадку, она оглянулась и озабоченно посмотрела на троих мужчин на лестнице, тяжело дышавших и спотыкавшихся под весом самой прочной и тяжелой наковальни из кузницы Рока. Старый Хьоран мог оказывать лишь символическую поддержку, и даже силы Рока были на исходе, но Элоф торопил их как одержимый, взваливая все большую часть ноши на собственные плечи. Сверкнула молния, почти сразу же грянул гром, и он последним мощным усилием заставил друзей преодолеть оставшиеся несколько ступеней.

— Если этот Ворон снова покажет свею рожу, я швырну в него наковальней! — прохрипел Рок.

— А мне хотелось бы знать, сколько нам еще осталось идти, — выдавил Хьоран в промежутках между судорожными вдохами.

— Мы уже пришли, — сказал Элоф и поднял лицо навстречу мелкой россыпи дождя. — И, кажется, вовремя!

— Пришли? — изумился Рок. — Но почему здесь? Здесь нет даже очага…

Но они были рады наконец поставить наковальню, громко лязгнувшую и высекшую искры из каменной плиты. Хьоран, отдуваясь, оперся на нее, а Марья ободряюще похлопала его плечу.

Элоф перевел дух и вгляделся в небо над гаванью и море, раскинувшееся внизу. Кучевые облака громоздились друг на друга в блеске молний, бастион за бастионом, подобно некой твердыне Сил, бурлящей от едва сдерживаемой энергии. Теперь их авангард был уже почти над головой, и дождь усиливался, угрожая погасить слабое пламя фонаря. Широкая пелена дождя, мерцающая как жемчуг, приближалась через неспокойное море с пенными барашками волн и вот-вот должна была накрыть их.

Элоф скрипнул зубами и посмотрел вниз, во тьму лестничного колодца. Все время, пока они тащили наковальню, он ждал какого-то озарения или знака свыше, как бывало раньше. Но сейчас он не чувствовал ничего, если не считать обостренной и даже отрешенной бдительности, готовности к тому, что может произойти. Вспышка молнии отбросила его тень на крутые ступени; гром прогремел так близко, что он вздрогнул.

— Это становится опасно! — проворчал Хьоран, и Марья кивнула, соглашаясь с ним.

— В самом деле, — подтвердил Рок. Он взял суму с инструментами и раскрыл ее на наковальне. — Оставь здесь все, что ты принесла, Марья, и отойди на лестницу вместе с Хьораном. Я сам помогу ему…

— Уже пора, — тихо сказал Элоф и развернул клинок. — Пожалуйста, дай мне хороший молот — тот, с большой скошенной головкой, дьюргарской работы. Вставь заклепки в рукоять — вот здесь — и положи ее рядом с пробойником. Потом отправляйся к остальным.

— Ты уверен? — буркнул Рок, перебирая лязгающие инструменты. — Здесь пахнет одним из твоих колдовских фокусов…

— Может быть. Но, колдовские они или нет, никто, кроме меня, не должен пострадать от этого. А теперь отойди!

Раскаты грома почти заглушили его слова. Несколько кораблей, стоявших на якоре в гавани, исчезли за сплошной завесой дождя, хлеставшего по палубам.

— Спускайся вниз! — крикнул Элоф. — Здесь тебе сейчас больше нечего делать, но потом ты мне понадобишься!

Он достал из поясной сумки латную рукавицу, изготовленную у дьюргаров. Глаза Рока изумленно распахнулись; в них мелькнуло понимание, сомнение и нечто близкое к благоговению.

— Постарайся, чтобы у тебя было хоть какое-то «потом»! — прокричал он в ответ и ловко нырнул в лестничный проем. В следующее мгновение ливень обрушился на вершину башни, и все исчезло в потоках хлещущих струй.

Элоф стоял возле наковальни, немного наклонившись вперед, чтобы противостоять напору ветра. Он придерживал клинок одной рукой, пока надевал длинную латную рукавицу. Она плотно села на место; верхняя пластина, покрытая вязью узоров и надписей, точно облегала контуры его руки. Выше начиналась кольчуга, сплетенная из крохотных колечек и похожая на диковинную ткань, переливавшуюся и изгибавшуюся у сочленений. Рука Элофа вошла в рукавицу до самого локтя, и его пальцы наконец сомкнулись вокруг плоского ограненного камня на ладони. Не дав себе времени на размышления, он подошел к парапету и протянул руку к небу. Теперь он сам стал вершиной морской стены, и в городе не было более высокого места, если не считать отдаленных башен цитадели.

Затем Элофа посетила мысль, от которой он покрылся холодным потом. Он быстро растопырил пальцы так широко, как только мог, и выгнул руку ладонью вверх. Если удар придется на кончик пальца — в любое место, кроме ладони…

Буря завывала повсюду вокруг него. Ветер ревел в ушах; он чувствовал стремительное движение воздушных потоков в пропасти перед собой и на улицах далеко внизу. Или улицы находились у него за спиной? Элоф даже не мог понять, в какую сторону он смотрит. Мужество тонкой струйкой вытекало из него, уходило вместе с ледяным дождем. Он слишком долго нес наковальню, и у него не осталось сил; его рука превратилась в сплетение мышц и сухожилий, охваченных жгучей болью, запястье ныло от напряжения, пальцы в любой момент были готовы сжаться в кулак. Еще минута, и он откажется от этого безумия и склонит голову перед силами, которым посмел бросить вызов. Даже еще несколько секунд…

Но тут ливень, башня и все остальное исчезло. Перед Элофом открылась бесконечная белизна — пространство, наполненное отзвуками единственного удара в чудовищный бубен. Громадная тяжесть навалилась на него, и в какой-то момент ему показалось, будто он держит на ладони весь небосвод: необъятный купол, готовый рухнуть и сокрушить хрупкий мир внизу. Его пальцы сомкнулись от судороги, а не по мысленному приказу. Буря сразу же налетела на него, но теперь он сдерживал некую первозданную мощь, которая билась и трепетала в его ладони. Он покачнулся, потерял равновесие и с безумным криком отпрыгнул в сторону. Его ноги заскользили по мокрому камню, но в следующее мгновение он запнулся о наковальню, и черный клинок, лежавший на ней, отозвался глухим лязгом.

Элоф смутно слышал голоса, звавшие его, но пульсация в его ладони достигла такой силы, что казалось, суставы пальцев вот-вот лопнут от напряжения. Он выровнял клинок на наковальне правой рукой и вслепую зашарил в поисках молота. Его пальцы нащупали короткую ручку; он поднял молот, сама тяжесть которого казалась надежной и успокаивающей. Затем он поднес дрожащую левую руку к искалеченному сердцу меча, держа сжатый кулак вертикально, большим пальцем вверх. Постепенно, очень медленно он стал отгибать мизинец, как если бы хотел просыпать на наковальню немного песка, зажатого в горсти.

Белый огонь, более чистый и яркий, чем звездный, пролился на наковальню — искристый, сияющий свет, слепивший даже через опущенные веки. Ему сопутствовал низкий басовый рев, в котором слилась мощь сотни водопадов, заглушавший завывания бури. Рок что-то кричал, но его голос потерялся в этой сумятице. Наблюдателям, стоявшим на вершине лестницы, крепкая фигура Элофа, озаренная светом от наковальни, казалась воплощением движения: огромный молот взлетал вверх, описывал широкую дугу и опускался с легкой, даже ленивой грацией. Молот врезался в средоточие света, поднимался и падал снова; фонтаны дыма устремлялись вверх и тут же уносились вместе с ветром. После четвертого или пятого удара свет внезапно погас, и Элоф опустил молот. Но теперь он высоко поднял латную рукавицу, по-прежнему сжатую в кулак, и обрушил ее на наковальню вместо молота. Вспышка света отразилась от наковальни и прянула в небо, к быстро несущимся облакам; звенящий удар необычайной силы сотряс башню, а кузнец пошатнулся и опустился на колени.

Было ли то результатом бегства последних остатков светоносной мощи, которую он уловил, или просто глазом бури, но в небе над головой открылся просвет. Дождь сменился мелкой моросью, как будто облака оплакивали свою утраченную силу. Наблюдатели выбрались из лестничного колодца и бросились к шатающейся фигуре кузнеца, заранее страшась ран и увечий, которые они могли обнаружить. Но хотя одежда Элофа была прожжена во многих местах, а от его влажных волос валил пар, глаза на закопченном лице сверкали диким восторгом.

— Видишь? — крикнул он и указал рукой, одетой в латную рукавицу. — Скажи, о мудрый странник, выдержал ли я испытание? А ты, из чьей руки я забрал его, — будь мне свидетелем! Скажи теперь, разве он не по праву принадлежит мне? Он был запятнан злом, но теперь сияет, как прежде! Он снова пробудился к жизни и готов разить, защищая ее! Слепи нечистых своим темным блеском, искореняй зло, поражай ложь!

Стряхнув с плеч руки своих друзей, Элоф встал, поднял с каменного пола рукоять меча и выступил вперед. Их взгляды устремились вслед, и тогда они увидели… Хьоран издал удивленный возглас, Марья взвизгнула, и Рок выругался хриплым шепотом. Черный клинок действительно стал прямым и вернулся к жизни, ибо был глубоко погружен в металл наковальни.

Элоф насадил рукоять на торчащий хвостовик меча и вставил заклепки. Затем, не позаботившись о том, чтобы расплющить их, он уперся сапогом в край наковальни и сделал один могучий рывок. С металлическим скрежетом и фонтаном искр, а потом с торжествующим звоном клинок вырвался на свободу.

Наковальня, треснувшая сверху донизу, медленно распалась пополам и рухнула на темные каменные плиты.

— Так рубит клинок кузнеца!

Элоф тихо рассмеялся, повернулся к Року и остальным и обнял их. Объятие получилось неуклюжим, потому что он не выпустил меч из рук.

— Спасибо, друзья мои, спасибо вам! Жаль, что пришлось уйти в такой спешке и без объяснений. И еще, Рок: я сделаю для тебя достаточно безделушек, чтобы ты мог купить новую наковальню, еще лучше старой…

Хьоран и Марья казались оцепеневшими и бессловесными, но Рок, более привычный к странным зрелищам, просто покачал головой и начал собирать инструменты Элофа.

— Это не имеет значения. Пока оставим ее лежать здесь и давайте-ка уйдем отсюда, пока небесная кузница снова не принялась за работу!

Он подтолкнул остальных к лестнице, хлопнул Элофа по спине и удивленно уставился на свою мокрую ладонь.

— Пошли с нами, Элоф, ты же промок до нитки! Мы найдем для тебя кружку подогретого вина и теплую постель.

Элоф покачал головой, все еще переполненный внутренним ликованием.

— Благодарю тебя, но не надо. Я уже достаточно потревожил вас всех сегодня ночью. Мне нужно вернуться в дом Керморвана, лечь в собственную постель и оставить вас в покое.

— Как хочешь, — сказал Рок и обнял Марью за плечи. — Передай лорду мое глубокое почтение. Мы будем приветствовать его, когда он завтра выйдет к народу.

— Разве ты не собираешься прийти на церемонию?

— Зачем? — фыркнул Рок. — Слушать, как надутые синдики часами препираются друг с другом? Я оставлю формальности тебе и Иле, раз уж у вас голова устроена так, что они вас не утомляют. Лучше скоротать время в таверне, если в городе осталась хотя бы одна!

Элоф улыбнулся вместе с остальными.

— Если осталась хотя бы одна, уверен, что ты найдешь ее. Оставь нам немного эля напоследок!

Элоф пропустил своих спутников вперед, а сам задержался в пыльной полутьме, наслаждаясь прохладой и тишиной после грохота бури. Клинок в его руке тоже был прохладным, как и латная рукавица в поясной сумке; казалось непостижимым, что через них совсем недавно протекала такая грандиозная мощь. Элоф мысленно вернулся к моменту вспышки, к тому краткому озарению, когда он интуитивно проник в сущность меча. Действительно, клинок был сделан не из металла. В нем мерцали длинные черные пряди, причудливо свитые и перекрученные, погруженные в густую и темную связующую субстанцию. Они казались глянцевыми и блестящими, словно локоны давно умершей красавицы, сохраненные для вечности неким волшебством; правда, лезвие клинка было тоньше самого тонкого волоса.

Элоф остановился у одного из высоких лестничных окон, за которым до сих пор вспыхивали отсветы молний, и пристально посмотрел на меч, но поверхность металла снова превратилась в непроницаемое зеркало. Пораженный внезапной мыслью, он перевел взгляд на рукоять и поднес ее ближе к свету. В ней, как и прежде, переливались плывущие облачные узоры, но теперь они были уже не серыми, а черными — заряженными энергией, подобно грозовым облакам, чья живая сила помогла заново отковать клинок.

— Раньше я не давал тебе имени, — тихо сказал Элоф. — Я не мог быть уверен в тебе. Но теперь я уверен; во имя тьмы, что льнет к тебе, я назову тебя. Будь же Несущим Тьму, Вестником Ночи, или Гортауэром на сотранском языке, и да падет тьма перед глазами моих врагов!

Повинуясь внезапному порыву, он взмахнул Гортауэром, и голос меча запел во тьме — высокий, торжествующий, более чистый и ясный, чем раньше. В нем слышались слова, воспламенявшие кровь Элофа, заставлявшие его забыть о холоде, сырости и предстоящей долгой прогулке под дождем.

— Темный путь лежит передо мной, — прошептал он. — Но по крайней мере я вернул себе одного верного спутника. Интересно, кого еще я смогу найти?

Глава 2 ЖРЕБИЙ БРОШЕН

Ветер завывал над болотными пустошами на тысячу диких голосов. Он гнал перед собой клубы темных облаков и пригибал к земле бурые осенние камыши. Элоф, охваченный лихорадкой, снова оказался за дребезжащей дверью своей кузницы и слышал в голосах ветра отзвуки древних битв — отдаленные голодные крики целого сонма мертвецов, лежавших в болотной топи, но теперь восставших и отправившихся на охоту вместе с ветром. Мощные порывы стучали в дверь, как настойчивые руки, как та почерневшая и полуистлевшая рука, из которой он взял меч…

Внезапно Элоф проснулся и некоторое время лежал, дрожа всем телом, пока не ощутил под собой теплую постель, а сверху — успокаивающий вес богатого, но изрядно поношенного стеганого покрывала. Холод пронизывал его тело только во сне, а болотные земли остались далеко позади. Но Элоф знал, что это был не совсем сон; какое-то время он прислушивался, и недоброе предчувствие свинцовой тяжестью вползало в его душу. Портьеры были темными силуэтами на фоне сумеречно-серого неба. Ни одна кисть не пошевелилась, однако голодный вой все еще звучал в его ушах.

Холщовый коврик заскользил под ногами, когда Элоф встал с постели. Холодный воздух обжег его кожу, а ступни ощутили прохладу гладкого каменного пола, когда он подошел к окну. Но оно было слишком узким, а наружная решетка мешала ему выглянуть наружу и увидеть, что творится внизу. Дом, как и большинство подобных домов в старом городе, был возведен вокруг прямоугольного внутреннего двора и являл внешнему миру угрюмо-непроницаемый фасад.

Элоф повернулся и вышел на открытую галерею, а оттуда поднялся по лестнице, ведущей на крышу. К тому времени, когда он оказался на старой черепичной кровле, у него кружилась голова, сердце бешено стучало, а в груди ворочалась знакомая боль; ночные труды исчерпали его силы. Ему пришлось некоторое время постоять, опираясь на рассыпающийся каменный парапет, прежде чем он смог выглянуть наружу.

Город внизу лежал в глубоком сумраке, но тут и там мелькали яркие огоньки факелов. И хотя воздух был неподвижным, как пыльный гобелен, гул голосов заметно приблизился и стал громче. В нем слышались злобные лающие выкрики, заставившие Элофа зябко передернуть плечами.

Он вздрогнул еще сильнее от прикосновения мягкого меха к голой спине и резко обернулся.

— Неудивительно, что ты весь дрожишь, — проворчала Иле. Плотно сложенная, коренастая, она поднялась на цыпочки, чтобы накинуть меховой плащ ему на плечи. — Встал на ноги не больше месяца тому назад и уже разгуливаешь нагишом!

— Со мной все в порядке! — негодующе возразил Элоф. — Там, где я родился, это назвали бы теплым весенним утром.

Тем не менее продел руки в рукава плаща и с удовольствием ощутил тепло меховой подкладки. В городе говорили, что эта зима была самой лютой на памяти живущих, но весну тоже едва ли можно было назвать теплой.

— Вот и хорошо, — твердо сказала она. — В конце концов ты не можешь оправиться от лихорадки за один день!

Элоф улыбнулся, радуясь тому, что она готова подшутить даже над этим. Внезапное исцеление от смертельной раны на короткое время воздвигло некий барьер между ним и его друзьями, которые были свидетелями этого чуда. Иле, несмотря на всю ее привязанность к нему, была встревожена больше других. Лишь приступ лихорадки и последовавшая за ним долгая болезнь, казалось, были свидетельством его принадлежности к человеческому роду и ценой, уплаченной за столь ужасную рану. Сомнения его друзей рассеялись: они помнили, какой клинок нанес удар, и видели в этом причину невероятных событий. Элоф не разубеждал их, но, когда его разум немного прояснился, он понял, что это не так. Однако даже сейчас его мысли начинали блуждать и расплываться, когда он пытался осмыслить случившееся; он сам знал не больше, чем они, ничуть не больше…

— Этот шум разбудил и меня тоже, — пробормотала Иле, вернув Элофа к действительности. — По-моему, люди просто не могут жить спокойно. Что они опять задумали? Судя по звуку, они приближаются сюда.

— Не знаю. Боюсь… слушай!

Они ясно услышали топот бегущих ног по булыжной мостовой, словно человек из последних сил уходил от преследования. И действительно: из-за угла на улицу, пошатываясь, выбежал юноша, почти мальчик — длинноногий и очень худой. На бегу его бросало из стороны в сторону от изнеможения; его смуглое лицо налилось кровью, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Он нырнул в проем между домами и остановился, дрожа всем телом, когда увидел каменную стену цитадели, преградившую путь. Потом он повернулся, готовый к бегству, но в страхе отпрянул назад перед волной вопящих людей, нахлынувшей на него и отрезавшей последний путь к отступлению. В одно мгновение его окружили, повалили на мостовую и принялись избивать. Охваченные ужасом наблюдатели увидели веревку, спущенную из-за оконной решетки в стене внизу. Беспомощного юношу, кричащего и брыкающегося, подтащили к веревке.

Иле выругалась и повернулась к лестнице, но остановилась. Улица находилась четырьмя этажами ниже; к тому времени, когда они попадут туда, даже вооруженные, жертве уже ничем нельзя будет помочь. Элоф огляделся по сторонам. Многие тяжелые черепицы из глазурованной обожженной глины вывалились наружу, а другие расшатались; он потянул один кусок, и тот остался у него в руке. Снизу донесся взрыв лающего смеха — кто-то в толпе уже собирался набросить петлю на шею юноше, а другие приготовились тянуть веревку. Элоф прицелился и бросил черепицу.

Точность прицела поразила даже его самого. Черепица с глухим стуком врезалась палачу в затылок, и он без чувств растянулся на мостовой.

— Молодец! — крикнула Иле.

Спустя мгновение еще кусок черепицы попал в руку первому человеку, ухватившемуся за веревку; он согнулся пополам и завопил от боли. Остальные задрали головы и разразились сердитыми криками, но поспешно отступили, прикрываясь руками от града смертоносной черепицы.

Потом на улице раздался перестук подков, запели рожки, послышались новые крики, и внезапно высокий мужчина на белом боевом коне врезался в толпу бунтовщиков, раздавая приказы громовым голосом. У его пояса висел меч в ножнах, но он прокладывал себе дорогу огромным кнутом. Его бронзовые волосы развевались на ветру, а из толпы, подававшейся то в одну, то в другую сторону в стремлении уклониться от ударов копыт и кнута, доносились пронзительные выкрики. За всадником появились люди в доспехах городской стражи и бросились на бунтовщиков, щедро раздавая удары древками копий.

При виде стражников буйство толпы сразу же сменилось паникой. Бунтовщики бросили свою жертву и разбежались, в спешке наступая на несчастного юношу, а всадник и стражники начали разгонять немногих оставшихся. Элоф облегченно вздохнул, но в следующее мгновение увидел, как один из отставших неожиданно повернулся, наклонился над распростертым юношей и хладнокровно всадил ему в живот длинный нож. Последний бросок Элофа лишь скользнул по бедру убийцы, и тот, погрозив кулаком на прощание, исчез в ближайшем проулке. Когда всадник легкой рысью вернулся к месту первой стычки, юноша уже перестал корчиться и лежал неподвижно. По приказу всадника двое стражников подбежали к нему. Один из них склонился над телами палача и жертвы, потом посмотрел на всадника и покачал головой.

К тому времени, когда они наконец спустились вниз, Керморван уже был во внутреннем дворе. Он отвел своего коня на конюшню и на ходу громко распорядился о том, чтобы подали завтрак.

— У меня пропал аппетит, — мрачно сказал Элоф, проследовав за воином в прохладный сумрак малого обеденного зала, где седой старый слуга расставлял на столе несколько простых блюд. Иле, которой самой приходилось убивать людей без малейших колебаний, согласно кивнула.

— Вам нужно подкрепить силы, — сухо отозвался Керморван, оторвав большой кусок от буханки еще горячего пшеничного хлеба, лежавшей перед ним. — Вы, должно быть, сильно утомились, перебросав на улицу половину черепицы с моей крыши.

Он запил хлеб глотком крепкого сидра и улыбнулся уже более сочувственно.

— Знаю, вам ничего не оставалось делать. Но если без шуток, постарайтесь больше не трогать крышу: эта черепица очень старая, и ее замена обойдется недешево. Что касается мальчика, вы правильно сделали, когда отогнали этот сброд, но утешьтесь: несмотря ни на что, они в своем роде вершили правосудие. Этот юноша вместе с двумя сообщниками рано утром ограбил лавочника, пожилого человека, который вполне мог умереть от пережитого потрясения.

На высоких башнях цитадели, обращенных к морю, звонко запели трубы, приветствуя рассвет и возвещая о начале нового дня. Элоф потер щетину на подбородке.

— Но зачем? Ведь это лишь усиливает трения между горожанами и северянами и может привести к новому бунту. Ты уверен, что так оно и было на самом деле?

— Мы взяли одного из сообщников, и он во всем сознался. По его словам, они голодают, и я верю ему — одна кожа да кости. Но они также хотели отомстить за северянина, которого ограбили в пригородах на прошлой неделе. Отомстить! В результате, насколько мне известно, в сегодняшних беспорядках погибли еще двенадцать человек, причем десять из них северяне. А сейчас, наверное, жертв стало еще больше. Стоит ли удивляться, что я настаиваю на немедленном и безжалостном подавлении беспорядков? Если не положить им конец, они будут множиться.

— Да, но будь осторожен, — хмуро сказала Иле. — Ты накличешь беду на себя, если окончательно утратишь популярность среди горожан. Спроси Рока или Ферхаса: они слушают местные сплетни. Повсюду говорят, что ты слишком мягко обходишься с северянами. Они загнали этого юношу и собирались повесить его перед твоими окнами… сделать тебе небольшой подарок, раз уж ты так любишь северян. А ведь ты до сих пор лишь кандидат на должность Стража Границы и еще не имеешь надлежащей власти.

— Начиная с сегодняшнего дня все будет по-другому. И разве я не получил полную поддержку своих действий в Синдикате на ближайшие полгода?

— Брион и его крикливые приспешники вряд ли согласятся с этим, — заметил Элоф.

Керморван пожал плечами.

— Если другие не могут действовать достаточно быстро, я обязан исполнять свой долг, невзирая на Бриона. Даже без провокаций в городе было много бунтов и мелких стычек, Элоф; они начались в середине зимы, когда ты еще был болен и лежал в постели. Сначала мы думали, что это обычная человеческая глупость, первая реакция горожан на приток беженцев с севера, когда мы сами терпим горькую нужду. — Он снова пожал плечами. — Теперь понятно, чем это может кончиться. С каждым днем положение ухудшается, а беженцев становится все больше, пока эквешцы свирепствуют в Норденее. Простолюдины боятся; они не верят, что наша земля сможет прокормить всех. Честно говоря, я и сам начинаю сомневаться. Страх питает ненависть с обеих сторон, ненависть ведет к преступлениям, а преступления — к мятежу.

— И к всеобщему безумию! — фыркнула Иле, встряхнув своими густыми черными кудрями. — Вы, люди, просто сошли с ума, если можете творить подобное насилие над своими сородичами и готовы терпеть насилие в ответ. Посмотрите на нас! Разве мы втроем не прошли через многие опасности и не успели на помощь твоему народу? И какую благодарность мы получили? Конечно, Керморван, тебе они рукоплещут — во всяком случае, многие из них. Они готовы сделать тебя Стражем Границы, и это заслуженная честь. Но мы? Даже твои сторонники в Синдикате указывают пальцами на Элофа как на какого-то северного чародея, возможно, благожелательно настроенного, но недостойного доверия. А меня они называют его любовницей! Я вряд ли смогу выйти в город без сопровождения… и это твои друзья! А что говорят твои враги — этот лунатик Брион со своей сворой…

— Но они просто злобствуют! — запротестовал Элоф. — Совершенно ясно, что Брион стремится лишь свести старые счеты. Не можешь же ты утверждать, что многие, кроме его ближайшего окружения, считают…

— Их больше, чем ты думаешь! — отрезала Иле. Ее темные глаза сверкнули. — Они не хотят верить, что находились на грани поражения и гибели. Кроме того, им не хочется признавать, что они были спасены чужестранцами. И с каждым днем их становится все больше. Что ж, с меня достаточно. Я ухожу, и скоро! Обратно в подгорное царство, а этот город может хоть опуститься на дно морское: мне все равно!

Мужчины вскочили и принялись возражать, но Иле упрямо скрестила руки на груди и с каменным лицом откинулась на спинку стула.

— Не тратьте слов попусту! Я терпела так долго лишь для того, чтобы убедиться, что Элоф выздоровел и мое лечение прошло успешно. Теперь он больше не нуждается во мне. Я приняла решение.

Керморван тяжело вздохнул.

— А ты, Элоф? Что ты будешь делать теперь, когда чувствуешь себя бодрым и здоровым? Надеюсь, хотя бы ты не хочешь уйти. Мой дом принадлежит тебе, пока ты готов жить здесь, а горожане уважают тебя; они видят твою светлую кожу и забывают, что ты пришел с севера…

— Да, но смогу ли я сам забыть об этом?

Керморван вспыхнул от смущения и замешательства.

— Ты меня неправильно понял! Я лишь имел в виду, что ты мог бы помочь им преодолеть глупое недоверие к северянам. Ведь первые люди со смуглой кожей, которых видели здесь, были эквешцами, а твои сородичи похожи на них… даже слишком похожи для тех, кто видел ужасы осады. Но если мы с тобой сможем открыть им глаза на старинное родство, есть шанс…

Элоф покачал головой.

— Мне очень жаль. В твоих словах есть истина, но это не для меня. Моя главная цель была достигнута, и мой самый тяжкий долг был исполнен, когда зло, которое я выпустил на волю, исчезло из этого мира. Теперь меня манит иное обещание, и я должен отправиться в другое место.

Керморван нахмурился.

— В какое место?

— Не знаю. — Элоф выглянул во двор, где первые лучи солнца согревали брусчатку внутреннего двора. — Знаю лишь, в какой стороне оно находится. Я должен идти туда, вслед за рассветом, и обойти хоть весь мир, если придется. Я не могу долго задерживаться здесь — вернее, не смею.

— Понятно, — кивнул Керморван. — Но ты останешься хотя бы на сегодняшнюю церемонию? А ты, Иле? По крайней мере вы можете это сделать, прежде чем принимать окончательное решение. Возможно, вы услышите нечто такое…

— Сомневаюсь, — проворчала Иле.

— Она придет! — с улыбкой заверил Элоф. — Она ни за что на свете не пропустит подобное зрелище, да и я тоже. Ты скажешь то, о чем говорил нам?

Керморван встал из-за стола и потер затекшую поясницу.

— Да… во всяком случае, отчасти. — Он сделал долгий, решительный вдох, и его лицо стало жестким. — Я хочу, чтобы меня услышали. Синдики долго тянули с обсуждением вопроса о северных беженцах. Мы должны решить его, обеспечить нашу безопасность, и поскорее. Любой ценой!

Суровая решимость на его лице неожиданно сменилась улыбкой.

— Вы можете не торопиться с едой, но я должен прибыть в Синдикат заблаговременно. Ферхас, подай мой плащ! Приходите, прошу вас, приходите вдвоем! Если дела пойдут так, как я предполагаю, мне понадобится дружеская помощь.

Он вышел из-за стола и поднялся по широкой лестнице. Ножны длинного меча хлопали по сапогу для верховой езды, словно подчеркивая громогласные призывы, обращенные к оруженосцу. Элоф обвел взглядом сумрачный зал с выцветшими и облезшими фресками на стенах, с многочисленными портретами, потемневшими за века от копоти подвесных ламп.

— Керморван ценит нас, — тихо сказал он. — Да, у него есть почитатели, и сейчас он окружен льстецами. Но у него нет близких…

— Я знаю. — Иле неодобрительно хмыкнула. — Бедняга вырос в этом мрачном месте, где за ним ухаживали лишь несколько пожилых женщин, а его наставником был оруженосец умершего отца. Удивительно, что он не стал еще более странным, чем есть.

— Думаю, у него мало таких же близких друзей, как мы, — сказал Элоф. — И эта церемония много значит для него. Если ты увидишь ее, то сможешь потом сказать своим сородичам, что у них есть один преданный сторонник среди наших правителей, несмотря на всю нашу дикость и безумие…

— Вашу? — возмутилась Иле. — Не причисляй себя к этому народу! Ты совсем другой породы, какая бы кровь ни текла в твоих жилах. И он тоже. Он поступил разумно, заняв пост временного Стража Границы, пока была возможность, хотя это трудная и неблагодарная работа. Почести, которые ему оказывают, не дают богатства даже для того, чтобы залатать собственную крышу, не говоря уже о том, чтобы поддержать жизнь людей. Что станет с их благодарностью после того, как он усмирит еще несколько бунтов? В конце концов он окажется в таком же положении, как раньше, когда ему пришлось бежать из города. Его сторонники будут проламывать головы приспешникам Бриона на улицах, а простые горожане будут проклинать их обоих. Ферхас говорит, что даже среди его друзей ползут слухи… Только на этот раз эквешцы придут пировать на руинах! Что же, если ты настаиваешь, я пойду на церемонию, хотя мое сердце не лежит к этому. Я боюсь, Элоф, боюсь…

— Ты? Чего ты можешь бояться?

— Ничего… и всего сразу. Этот огромный человеческий улей угнетает меня: он притупляет мой разум так же, как солнце слепит мне глаза. Я пугаюсь любой тени, вот и все. — Она бросила ломоть хлеба на его тарелку. — Ешь и не обращай внимания.

Но час спустя, когда они вышли на солнечную улицу, Элоф вполне мог понять ее чувства. Толкотня и гомон Кербрайна со всех сторон обступили его, принося с собой звуки и запахи великого множества людей. Начиная от похожей на утес цитадели над головой до первых низких склонов холмов вокруг города, везде и повсюду волновалось настоящее человеческое море. Стены и дома поднимались, как вершины кораллового рифа, над которыми курились дымки печных труб. Какими бы огромными и величественными ни были сооружения дьюргаров, по сравнению с этими они казались тихими и пустыми; в них не было такого ощущения напряженной, кипучей жизни и подспудного беспокойства. Однако Элоф понимал городскую жизнь немного лучше, чем Иле, и то, что пробуждало в ней лишь презрение, отзывалось в нем жалостью. Горожанам пришлось пережить двойное потрясение: сначала от внезапной опустошительной атаки, когда они считали себя богатыми и неуязвимыми, а затем от огромного притока северян, бежавших от эквешских рейдеров. Люди обращали взоры к своим правителям, ожидая мудрого слова или простого жеста, который вернул бы им былую уверенность в себе. Но теперь они копили недовольство и начинали подозревать то, что вполне могло оказаться правдой: любые слова и жесты не имели никакой силы, и для них больше не было никакой возможности возврата к прошлому. В такое время легко искать козлов отпущения.

Они слышали приветствия в адрес Керморвана, когда он выходил из дома, но теперь Элоф видел, как головы людей на оживленной улице поворачиваются в их сторону, и слышал или догадывался о темных пересудах и зловещих шепотках за их спиной. Он замечал признаки высокомерного неодобрения и чувствовал, как горожане со страхом и недоверием тычут пальцами им вслед. Согласно распространенному предрассудку, дьюргары считались отребьем, не лучше помойных крыс, а он сам для обывателей был кем-то вроде некроманта, якшавшегося со всяким сбродом.

Элоф закинул за спину холщовую суму с инструментами, которую взял с собой, чтобы закончить кое-какую работу для Рока, и взял Иле под руку. Ее походка была скованной и напряженной. Нигде среди людей, даже в стенах дома, который они только что покинули, она не чувствовала себя в безопасности.

К счастью, путь до Синдиката был недолгим. Крыша родового поместья Керморвана, хотя и находившаяся в плачевном состоянии, высоко поднималась над домами Старого города на фоне скалистых утесов северной стороны цитадели. Перед ее более пологой восточной стороной открывалась широкая прямоугольная площадка, вымощенная белым камнем, — так называемая Цитадельная площадь, — одну сторону которой занимал массивный серый фронтон здания Синдиката. Снаружи оно производило впечатление суровой простоты: единственным украшением был ряд строгих колонн по обе стороны от парадного входа, поддерживавших большой крытый балкон с видом на площадь, откуда синдики обращались к толпе горожан на площади в особенно торжественных случаях. Иле недовольно косилась на сутолоку на ступенях лестницы, но шагала рядом с Элофом как ни в чем не бывало. Толпа поспешно расступилась, открыв им проход, словно люди боялись прикоснуться к ним, и она горько улыбнулась.

— Как видно, даже у отребья есть свои привилегии!

Когда они вошли в здание, ощущение суровой простоты исчезло, так как изнутри стены были покрыты красочной многоцветной мозаикой. Судя по размерам женских и мужских фигур, их героическому виду и особым атрибутам, Элоф догадался, что они являются образами Сил, наиболее почитаемых народом Брайхейна. Здесь был Ниарад со своей сетью, покровительствующий мореходам, и Илмаринен, высвобождающий поток лавы, чтобы создать скалу для цитадели, а также многие другие, которых он не знал. Он тщетно искал фигуру в черных доспехах или синей мантии, пока Иле не указала на вершину больших дверей впереди. Над их широкой аркой восходило солнце, сияющее позолоченными лучами, а на фоне солнечного диска летел огромный ворон с раскрытым клювом. Когда они проходили мимо, Иле поклонилась Илмаринену, но Элоф лишь сверкнул глазами в сторону ворона.

Створки дверей, почерневшие от времени, были толщиной в локоть и такими широкими, что раскрывались почти во весь пол внутреннего зала. Обычно они оставались плотно закрытыми, защищая тайны Синдиката от любопытства горожан, но в редкие дни, такие как этот, они распахивались настежь и позволяли собравшимся быть свидетелями торжественной церемонии. Ферхас, официальный оруженосец Керморвана, но на самом деле его мажордом и дворецкий, ожидал их там, беспокойно потряхивая гривой седых волос. Он быстро проводил гостей по мраморной лестнице к местам, специально отведенным для них перед заполненной горожанами общественной галереей, расположенной над залом собраний напротив парадных дверей, но сам остался стоять немного позади. Элоф сухо улыбнулся. Даже старый, умудренный годами Ферхас был таким же горожанином, как и обыватели, которые опасливо расступались при их приближении; как бы он ни ценил преданных друзей своего хозяина, он тоже считал северян в лучшем случае чужаками, а в худшем — варварами, и еще менее был способен избавиться от старинных предрассудков по отношению к дьюргарам. Из-за этой внутренней борьбы с собой он постоянно испытывал беспокойство в их присутствии, лишь люди, больше повидавшие мир, торговцы и путешественники, такие, как Катэл Катайен, имели более широкие взгляды. Сейчас в городе их было немного, не более десятка среди четырехсот с лишним синдиков. Но мог ли Керморван полагаться даже на них, отстаивая права беженцев, если большинство выскажется против?

Элоф обвел взглядом пустой чертог с ровными рядами сидений из полированного камня и позолоченного дерева, иногда украшенных знаками и гербами там, где место принадлежало кому-то по праву происхождения или состоятельности. Хотя свет, льющийся из окон с многоцветными стеклами, придавал помещению некоторую теплоту, общее впечатление было холодным, жестким, проникнутым духом ушедшего величия. Так же выглядели и синдики, церемонно входившие в зал, гордые и надменные в своих тяжелых мантиях. Многие лица напоминали Элофу старейшин Эшенби. То были сильные и часто способные люди, но слепые ко всему на свете, что не имело прямого отношения к их интересам; насколько ему было известно, в защите этих интересов они могли быть столь же эгоистичными и драчливыми, как дети.

Зеленые мантии принадлежали землевладельцам и другим состоятельным людям, серые — ученым и чиновникам, коричневые — купцам и городским торговцам, однако их оттенки, узоры и украшения сильно различались, иногда указывая на принадлежность к какой-либо фракции Синдиката, но чаще свидетельствуя о богатстве владельца. Две самые крупные фракции, некогда аристократы и простолюдины, а теперь представители старой и новой знати, носили мантии более светлого или темного оттенка своего цвета. Некоторые серые мантии были самыми роскошными и богато украшенными, в то время как алые мантии, принадлежавшие воинам и надеваемые поверх доспехов и оружия, которое они одни имели право носить в этом собрании, выглядели изрядно поношенными и обветшавшими — но только не та, которую носил угрюмый мужчина огромного роста, даже выше Керморвана. Его мантия была светло-красной, украшенной на груди вышитым изображением когтя и разорванной цепи. Отделанная по краю золотой каймой, она свидетельствовала о высоком положении и авторитете, как и небрежный кивок, которым он ответил на громкие приветствия значительной части собравшихся в зале.

Наконец стражники призвали всех к молчанию, и створки церемониальных дверей в задней части зала со скрипом разошлись в стороны. И синдики, и зрители поднялись со своих мест, а толпа на ступенях лестницы подалась вперед, чтобы лучше видеть. В зал вошли два пожилых лорд-маршала в серых мантиях, с одинаково озабоченным выражением на лицах, а за ними, в алых мантиях и доспехах, Стражи Восточной и Южной Границ по обе стороны от Керморвана — избранного, но еще не вступившего в должность Стража Северной Границы. Но при виде Керморвана гул приветствий внезапно стих и сменился изумленным перешептыванием. Мантия, которую он носил, была не алой, а черной, с тяжелой золотой окантовкой по краям и воротнику, а на его груди золотом была вышита эмблема Ворона и Солнца. Стражники ударили жезлами в мраморный пол, снова призывая к молчанию, пока процессия продвигалась к центру зала, где стояло высокое сиденье, расположенное справа от кресел лорд-маршалов. Но до того, как они успели приблизиться, угрюмый воин в красной мантии быстро прошел между рядами и преградил им путь.

— Подождите! — крикнул он, и эхо его мощного голоса отдалось под сводами. — Одну минуту, милорды! По какому праву вы впускаете этого человека в зал Синдиката и ведете его к почетному месту? И по какому праву ему позволено носить эту мантию?

Лорд-маршалы пораженно уставились на него, между тем как в зале и на площади послышался сердитый гул разгорающихся споров. Многие люди в толпе и даже некоторые синдики разразились негодующими криками в адрес Мрачного воина, но тут на другом конце зала поднялся еще один человек в коричневой мантии с меховой каймой, лишь подчеркивавшей его дородное телосложение. Его звучный, басовитый голос перекрыл шум:

— По праву решения этой ассамблеи, которое было принято полгода назад и с тех пор никем не оспорено, лорд Брион! А также в знак признания его заслуг и в награду за великие дела. Насколько мне известно, ты не удостаивался подобных почестей!

— Но как быть с этой удивительной мантией, милорд Катэл?

— М-м-м, что касается мантии… — Голос торговца, как всегда, был медовым, но отчасти утратил первоначальную уверенность. — Что ж, он сам выбрал свой наряд, и я не знаю закона, который бы запрещал это.

Керморван с достоинством поднял голову.

— Уважаемые лорд-маршалы, это мантия, которую носил мой прадед на собраниях Синдиката, что является древним и неоспоримым правом нашего рода. С каких пор это могло измениться? И по какому праву здесь задают подобные вопросы?

— Вопрос был задан из-за настоятельной необходимости отменить поспешное и опрометчивое решение, принятое в трудную минуту, — с не меньшим достоинством ответил Брион. — А вслед за этим, возможно, определить степень вины и назначить наказание.

Резкие шепотки, изумленные и испуганные, пронеслись по залу, отозвавшись шуршанием сухих листьев под куполом крыши. Из толпы снаружи снова донесся глухой ропот, в котором звучало как согласие, так и недовольство.

— Но… но он даже не занял свое место в собрании! — возмутился старший лорд-маршал — тучный краснолицый пожилой человек с коротко стриженными седыми усами. Его голубовато-серые глаза были не пронизывающими, как у Керморвана, а мутными и выпученными.

— Похож на дохлую рыбу, — прошептала Иле. — Только соображения еще меньше.

— Тогда пусть стоит, — тихо сказал Брион. — Как и все остальные, кого приводят сюда, чтобы услышать наш приговор.

Ему ответил нестройный хор голосов. Элоф мог слышать, что ни в зале, ни в толпе сторонники Керморвана не преобладают; тут и там вспыхивали мелкие стычки, и группы стражников торопливо устремлялись в разные стороны, чтобы утихомирить нарушителей спокойствия. Сконфуженный лорд-маршал совещался со своим коллегой, более молодой копией самого себя. Оба недоверчиво поглядывали и на Бриона, и на Керморвана и, когда стражники наконец восстановили порядок, объявили, что все временно могут занять свои места, но без торжественной церемонии, а Брион имеет право высказаться. Тот улыбнулся, отвесил изящный поклон и вышел в центр зала.

— Уважаемые лорд-маршалы и собратья синдики! Прошу прощения за любые слова, которые могли показаться вам недостаточно учтивыми, но для меня это было единственной возможностью предупредить то, что в противном случае было бы нелегко отменить. Мастер Катэл, оправдывая странное решение Синдиката, вы упомянули о неких великих деяниях, совершенных этим человеком. Но мы, как и все остальные достойные горожане, вынуждены спросить: совершались ли вообще такие деяния?

— Ч-что это за глупость? — запинаясь, спросил лорд-маршал в потрясенной тишине.

— Боюсь, это ваша глупость, — сурово ответил Брион. Он повернулся к другим синдикам. — К чему сводятся эти деяния? К хитроумной уловке, которая, со стыдом вынужден признать, была поддержана некоторыми в этом городе и названа причиной поражения всей варварской армии, осаждавшей Кербрайн. Но каким образом? — Он покачал головой, словно в изумлении. — Убив одного из их предводителей и уничтожив какой-то дикарский тотем, на силу которого, по его же утверждению, полагались захватчики? Но я прошу вас без спешки и ненужной доверчивости снова посмотреть на события тех горестных дней. Неудивительно, что мы были отброшены назад при первой атаке, ибо варвары напали на нас без малейшего предупреждения, а мы, мирные люди, и не были готовы к войне. Но через день-другой мы собрались с силами, составили план действий, перешли в наступление и загнали их обратно в море! Чего же еще можно было ожидать? Как могли неорганизованные дикари выстоять против объединенных сил нашего города? Спросите себя, следует ли нам в самом деле обращаться к вымышленным чудесам, чтобы объяснить их поражение? Или мы сами погрязли в дикости и опустились до уровня северян, которые верят в колдовские заговоры над металлом?

Он обвел зал высокомерным взглядом.

— Похоже на то. Где-то на задворках большой битвы человек разыгрывает ловкое представление с трупом убитого вождя и сломанным оружием — как будто и того, и другого в тот день было недостаточно! — и мы, почти без понукания, уже готовы пасть к его ногам и восхвалять его за наше чудесное спасение. Без сомнения, он заручился поддержкой тех, кто с радостью отрешил бы нас от взаимных обязательств друг перед другом, чтобы потом было легче угнетать людей и заставить их отвернуться от своих избранных предводителей. От нас!

Последние слова были произнесены негромко, но в них слышалось гневное шипение воды, попавшей на раскаленную сталь.

Элоф сидел в каком-то оцепенении, попав под леденящее очарование замысла, разворачивавшегося перед ним. То был тонкий и коварный замысел, обращенный к самым косным и предубежденным сторонам сотранского характера, но прежде всего к синдикам. Они должны были помнить и знать, что события происходили совсем не так, как их описывал Брион; к примеру, откуда ударила молния, разрушившая городскую стену? Но он мастерски заставлял их разувериться в том, что они видели собственными глазами, и искажал их воспоминания, взывая к их личным интересам и даже намекая на то, что Керморван угрожает их власти.

Словно в предчувствии успеха, Брион стал более добродушным. Он улыбнулся и неспешно огладил кудрявую бороду.

— В конце концов, почему мы должны верить человеку, которого смолоду знаем как дерзкого хвастуна и бездельника? Разве это почтенное собрание не было готово приговорить его к изгнанию, если бы не его позорное бегство, дабы избежать формального приговора и ареста его собственности? А что мы слышали о нем после этого? Истории о том, что он свел дружбу с кучкой голодных корсаров, а потом внезапно исчез из их логова и появился через два года, во время вероломного нападения варваров — нападения, которым он постоянно угрожал…

— Предупреждал, — сказал Керморван очень тихо, но так неожиданно, что все взоры обратились к нему. — Предупреждал, а не угрожал.

Брион слегка поклонился в его сторону.

— Как хочешь, но это ничего не меняет. Значит, годами предупреждал нас в попытке посеять панику, которая приведет его к власти. И в конце концов, кажется, ему это удалось!

Перемена в голосе Бриона была поразительной; он зазвучал с такой силой, что перекрыл первые крики протеста.

— Действительно, эти эквешские варвары застали нас врасплох, но разве вы — каждый из вас — не задавали себе вопрос: как такое могло случиться? Почему банда морских дикарей могла решиться на осаду, уже не говоря о том, что им удалось пробить стену величайшего города в Южных Землях? Как еще им удалось бы сделать это, если не благодаря предательству?

Тут Брион отвернулся от Керморвана и многозначительно посмотрел на галерею, туда, где сидели Элоф и Иле.

Лицо Элофа обдало жаром, как будто он склонился над пылающим кузнечным горном. Он вскочил, схватился за деревянное ограждение и крикнул:

— Ты называешь меня предателем? Но что сказать о человеке, который прячется на городских стенах во мраке ночи? Что сказать о человеке, который пытается тайно убить встреченных путников, хотя они просят лишь о том, чтобы их привели к старейшинам? Этому есть достаточно свидетелей!

Ропот толпы напоминал шум приближающегося камнепада. Керморван метнул в сторону Элофа предупреждающий взгляд, а Иле потянула его за рукав. Брион даже не взглянул на кузнеца; его голос оставался таким же ровным и спокойным, как раньше.

— Что ж, давайте вспомним об этом странном возвращении. Разве он пришел к нам открыто и по-братски, чтобы занять свое место среди равных? Он этого не сделал. Он пришел глухой ночью, поднявшись по осаждаемой стене с двумя спутниками. Кто же явился вместе с ним? Северный бродяга, первый из многих, и, хотя в это трудно поверить, тварь из горных пещер, принадлежащая к расе, столь же дикой, как людоеды из-за моря, но еще больше похожей на зверей!

На Элофа нахлынули воспоминания о богатых и величественных чертогах в глубине горных пещер, о зеркально-темных речных водах под каменными арками, о мужественных и мудрых лицах дьюргаров, отмеченных печатью возраста и великого мастерства, — о народе, устремившемся в неведомое, бежавшем от своей судьбы и поверившем в мощь своих рук, чтобы отковать ее заново…

Он был готов вскочить, чтобы излить свое презрение в лицо Бриону и сопроводить слова ударом кулака. Но Иле, к его удивлению, сохраняла спокойствие, хотя ее густые брови были угрюмо сдвинуты к переносице.

— Сиди тихо! — прошипела она, и Элоф внезапно вспомнил, как велика разница в их возрасте, несмотря на внешний вид. — Здесь мы лишь ничтожества, не более чем доводы в чужом споре. Отвечать нужно не нам, а Керморвану.

— Тогда пусть отвечает поскорее!

Брион указал на Керморвана.

— Как вы думаете, что бы о нем сейчас сказали его предки, которыми он похваляется? Боюсь, то же самое, что и я. Если бы за время, прошедшее после его возвращения, он доказал свою правоту, то услышал бы от меня самые искренние извинения, и сегодня я бы первым последовал за ним. Но что он принес нам с тех пор? Помощь и мудрость, в которых мы нуждаемся? Едва ли. Вместо этого он позволил стаям стервятников селиться на наших уже опустошенных полях под предлогом давно забытого родства. А сколько их еще придет сюда, когда северные рубежи окажутся в его руках? Опустеют ли Северные Земли, чтобы мы могли прокормить всех нищих и бродяг? Уже сейчас эти полудикие северяне, которых он так страстно защищает, грабят и творят бесчинства среди вас, убегая на юг от своих родичей-людоедов. Смотрите, как они выхватывают хлеб изо рта ваших голодных детей, как отнимают то малое, что у вас еще осталось, даже крышу над головой! Странная забота о городе, который он якобы поклялся защищать! Либо он безумен, либо поступает умышленно. Каким же может быть его замысел?

Брион махнул рукой в сторону Керморвана, не посмотрев на него.

— Я даже благодарен ему за его высокомерие. Его гордыня столь безмерна, что в мнимый час своего торжества он избавил меня от труда убеждать вас. Он сам облек плотью свой темный замысел! Посмотрите, во что он одет!

Элоф не мог понять смысл последних слов, но эта стрела вонзилась глубже, чем любая из предыдущих. Мгновение ошеломленной тишины сменилось ревом, словно гигантская волна разбилась о прибрежный утес. Элоф слышал крики сторонников Бриона и Керморвана, но их как будто питало одно и то же чувство: безудержный гнев, сотрясающий толпу и своды чертога, синдиков и зрителей, словно разряд молнии, перескакивающий от одного облака к другому. Повсюду вспыхивали потасовки, распространявшиеся вширь, подобно кругам на воде. Ярость овладела умами; ярость, сама причина которой, казалось, была забыта под ее безумным натиском. Зрелище действительно было похоже на волну, подгоняемую сзади криками и целенаправленной толчеей. Огромная толпа качнулась вперед и хлынула вверх по лестнице, а потом устремилась через распахнутые двери в зал Синдиката. Элоф вздрогнул, услышав глухое рычание самого жестокого и чудовищного зверя — слившейся воедино массы беснующихся людей. Синдики в гневе и тревоге вскочили со своих мест, но их крики потонули в общем реве. Прежде невозмутимые соседи Элофа на галерее тоже вскочили и принялись кричать, сначала в зал, а потом друг на друга. Множество ног протопало по внутренней лестнице, и первая группа возмутителей порядка ворвалась на галерею.

— Они сошли с ума! — крикнула Иле, уворачиваясь от кулаков, замелькавших у нее над головой. — Окончательно спятили, все эти…

Затем клубок переплетенных тел, изрыгающий проклятия, прокатился между ними, и их разнесло в стороны. Повсюду вокруг Элофа зрители разбегались в панике, спотыкаясь на ступенях и налетая друг на друга; один из них едва не перевалился через низкую каменную балюстраду.

— Иле! — крикнул он и услышал в ответ ее слабый голос: «Элоф, берегись! Сзади!»

Он повернулся и увидел группу высоких мужчин, решительно прокладывавших себе дорогу в его направлении, — пятерых меднолицых северян с жесткими и беспощадными лицами. Они увидели его в то же мгновение и прибавили ходу. Элоф заметил блеск стали под их одеждой, и его рука метнулась к рукояти меча, оставленного в доме Керморвана. Он выругался, схватил тяжелую скамью, на которой сидел, и с усилием оторвал ее от пола как раз в тот момент, когда рука с ножом метнулась к нему. Лезвие застряло в дереве; тогда Элоф перевернул скамью и обрушил ее на голову нападавшего. Другой всем весом налег на скамью и вырвал ее из рук кузнеца, а остальные бросились вперед. Элоф в отчаянии огляделся по сторонам, увидел у своих ног раскрывшуюся суму с инструментами и схватил большой молот, которым недавно отковал свой меч на вершине башни. Несмотря на короткую рукоять, в остроконечной головке молота заключалась страшная сила, ибо в нее был залит жидкий металл необычайного веса. Лишь дьюргары знали, как очищать этот металл от примесей и надежно удерживать его.

Элоф проворно выпрямился и взмахнул молотом против ближайшего клинка. С резким металлическим хрустом длинный нож переломился в руке владельца. Бок Элофа пронзило ледяной болью; он почувствовал, что лезвие застряло в его куртке, отступил назад и ударил снова. Раздался жуткий глухой хлопок, молот погрузился глубоко в плоть, и человек в корчах рухнул на пол. За ним маячил следующий, в поднятой руке которого был уже не нож, а короткий меч. Кто-то схватил Элофа за руку сзади и взял его горло в удушающий захват согнутым локтем другой руки. Потом он неожиданно освободился, как будто кто-то отбросил нападавшего в сторону. Не имея места для замаха, он всадил молот прямо в живот мечнику; тот согнулся пополам, а рука Элофа, державшая молот, поднялась и опустилась один раз.

Услышав хриплый крик, он обернулся и увидел Иле у балюстрады, полузадушенную, но продолжавшую бороться с оставшимися двумя убийцами. Значит, это она освободила его! Из зала внизу доносились вопли и звон мечей, но Элоф не обратил на это внимания и бросился на выручку через толпу. Убийцы увидели его; один из них оттащил Иле от балюстрады, превратив ее в подобие живого щита между ними и Элофом, а затем оба бросились вверх по галерейной лестнице к двери. Не раздумывая, Элоф раскрутил молот и бросил его вслед, словно кусок черепицы. Молот пролетел на расстоянии ладони от темных локонов Иле, и один из бегущих завопил от ужаса, когда увидел, как голова другого превратилась в месиво из мозгов и крови. Иле высвободила руку и в тот момент, когда Элоф наконец протолкался к ней, схватила своего противника за горло и повалила на пол. Тот сразу же вскочил, гибкий как змея, и выхватил из рукава раскладной нож. Лезвие ножа промелькнуло у ее горла, но она успела отклониться в сторону, развернулась и вложила всю свою дьюргарскую силу в мощный толчок. Убийца кубарем покатился по ступеням, ударился о балюстраду, выбросил руки в отчаянной попытке ухватиться за гладкие перила, но не удержался и с воплем полетел вниз.

Тяжело дыша, Элоф огляделся по сторонам. Сколько всего было нападавших? Тут кузнец увидел, как человек, чью руку он раздробил молотом, рванулся к двери, отогнав старого Ферхаса выставленным ножом. Он почти добежал до выхода, когда снаружи донесся лязг оружия; он отшатнулся, но в дверном проеме уже возник высокий силуэт воина, облаченного в мантию. С жуткой внезапностью лезвие меча высунулось наружу между лопатками человека. Затем на галерею повалили стражники: они принялись усмирять мечущихся людей и сгонять их к лестнице.

Элоф посмотрел на мертвого убийцу и на человека в красной мантии, вытиравшего лезвие меча о кожаный камзол своей жертвы. Словно почувствовав, что на него смотрят, тот поднял голову и насмешливо вскинул бровь.

— Снова буйствуешь, сир кузнец? Здесь, в Синдикате, никому не позволено швыряться черепицей. Пусть судьба этого негодяя будет для тебя предупреждением. Но кажется, ты тоже пострадал; надеюсь, этот урок пойдет тебе на пользу!

Элоф опустил глаза. Лишь теперь он увидел пятно крови на боку, вспомнил о леденящем прикосновении ножа и снова почувствовал боль.

— Царапина, не более того. И хотя я рад, что ты хотя бы однажды решил усмирить беспорядки вместо того, чтобы разжигать их, Брион, твоя помощь запоздала. Как и раньше, нам пришлось взять большую часть работы на себя.

Краска бросилась в лицо Бриону, но он лишь пожал плечами.

— Достойное зрелище, — проворчал он и ткнул носком сапога безжизненную смуглую руку. — Северяне убивают северян! Твой приятель положил еще двоих там, внизу. Возможно, он учится уму-разуму. Эй, стража, уберите эту падаль!

— Северяне? — пробормотал Элоф и последовал за стражниками, волочившими трупы вниз по лестнице. — Сомневаюсь… Я вырос среди них, помнишь? Да, у них смуглая кожа, но посмотри на их лица, на ритуальные шрамы! Они скорее напоминают…

— Да, клянусь кишками Амикака! — взревел Катэл, ворвавшийся в дверь вместе с Керморваном, наступавшим ему на пятки. — Эквешцы, как и те, что внизу! Откуда они взялись, во имя преисподней?

— Возможно, они из отряда эквешских фуражиров, — задумчиво произнес Керморван. — Отбились от своих во время отступления, а потом тайно проникли в город под видом беженцев, чтобы отомстить. Им представился такой случай во время беспорядков, учиненных крикливыми приверженцами лорда Бриона. Но есть другая, более зловещая возможность. Они могли быть шпионами и наемными убийцами, специально посланными сюда из эквешских поселений на севере. В таком случае…

— Так или иначе, мы больше не можем позволить себе якшаться с северянами, — перебил Брион. — Кажется, ты наконец становишься умнее!

— Ты неправильно понял меня, Брион. Это доказывает мою правоту, а не твою.

— В чем же она заключается, твоя правота?

— Ты услышишь это, когда мы возобновим заседание, и чем скорее ты призовешь своих цепных псов к порядку, тем раньше это произойдет. Предлагаю тебе заняться этим.

В густой бороде Бриона мелькнула безрадостная улыбка.

— Я еще не все сказал. Но, наверное, будет лучше, чтобы твой приговор прозвучал из твоих собственных уст.

— Ты делаешь успехи, — проворчала Иле, обращаясь к Элофу, когда они устало возвращались обратно на галерею. — Брион уже говорит с тобой, а не упоминает о тебе в твоем присутствии. Чудеса никогда не прекратятся! Кстати, о чудесах: просто удивительно, как ты разобрался с тем, кто набросился на тебя сзади. Я рвалась тебе на выручку, но меня уже почти задушили.

— Но ведь ты помогла мне! — озадаченно произнес Элоф, собирая с пола свои разбросанные инструменты. — Его оттащили…

Она упрямо покачала головой.

— Только не я. Второй, напал на меня лишь после того, как ты стряхнул его.

— Кто же тогда?

Иле пожала плечами и села подальше от окровавленного конца скамьи.

— Возможно, он поскользнулся.

— Я не могу этого объяснить. Но они определенно были убийцами и знали, на кого им нужно нападать. Интересно, что Керморван скажет об этом?

Синдики и все остальные притихли, когда Керморван выступил вперед, собираясь говорить. Какое-то мгновение он смотрел на них, потом повернулся к Бриону, и его взгляд стал очень холодным. Слова Керморвана зазвенели в тишине, эхом отдаваясь от мраморных стен.

— Синдики и жители Кербрайна! Сегодня вы слышали, как милорд Брион Брайхирн выдвинул против меня тяжкие обвинения. Я давно знаю этого человека, поэтому слушал его подлинные слова, а не темные намеки. Большей частью он просто высекал искры искусно составленными вопросами и позволял вам самим раздувать пожар. Ему прекрасно известно, что туманные и бессодержательные рассуждения труднее опровергнуть, чем полновесную истину. Но правда — это лучшее, что я могу вам предложить, и предупреждаю заранее, что это будет не та правда, которую вы хотите услышать. Однако вы ничего не достигнете, если начнете буйствовать или постараетесь перекричать меня. Правда остается правдой, и даже если вы заставите меня замолчать навеки, это ничуть не изменит планов тех сил, чью работу я вижу в Кербрайне, — разве что ускорит их осуществление.

Он с презрением посмотрел на Бриона.

— У меня есть подробные ответы на пустые обвинения, выдвинутые этим человеком, но пока что я удовлетворюсь несколькими примерами. Для начала возьмем корсаров. Я присоединился к ним лишь потому, что они были готовы сражаться с эквешцами, когда все остальные, живущие на юге, высмеивали саму мысль о том, что эквешцы могут представлять угрозу. Они верили небылицам, распространяемым в то время лордом Брионом, будто я хочу захватить военную власть. Эти корсары сейчас находятся в городе. Они заслужили прощение, и у нас есть достаточно свидетельств, что они доблестно сражались с эквешцами.

Брион отвесил в его сторону насмешливый полупоклон.

— Склоняю голову перед твоим авторитетом. Да, они сражались — за добычу, уже награбленную у нашего народа.

Элоф прикусил губу; увы, это была правда, хотя и превратно истолкованная. Но Керморван остался непреклонен.

— Разве я говорил, что это не так? Однако я думал, что это гораздо лучше, чем ничего, ибо даже незначительное сопротивление может удержать рейдеров от вторжения в Южные Земли на достаточно долгое время, чтобы горожане осознали угрозу. И я по крайней мере мог потратить добытое богатство на строительство флота… Слабая надежда и несбыточная, как я убедился впоследствии. Но когда я услышал о таинственном мече, поражающем на расстоянии, это дело показалось мне более важным. Теперь вернемся к вопросу о моем возвращении. Подумайте, мог ли я открыто вернуться в город, осаждаемый врагами и частично захваченный ими? Мог ли я подняться на стену иначе, как скрытно и в темноте, когда даже не было известно, кто удерживает ее? Было бы глупо и пагубно поступить так, как говорил Брион, и он прекрасно знает об этом, однако пользуется своими намеками, чтобы подкрепить самое тяжкое обвинение, которое он осмеливается выдвинуть против меня.

Лицо Керморвана омрачилось, а его голос был суровым и пронизывающим, как северный ветер.

— Он благоразумно избегал открытых обвинений. Но если подытожить все, сказанное им, выходит, что я так или иначе хотел воспользоваться осадой для захвата власти в этом городе. Чтобы провозгласить себя вашим правителем, чтобы стать деспотом над вами… вашим королем.

Элоф едва не рассмеялся, но мертвая тишина удержала его от этого; люди затаили дыхание, боясь пошевелиться. Было ясно, что они относятся к происходящему совершенно серьезно. Взглянув на Керморвана, Элоф увидел, что его друг тоже очень серьезен. Сама звонкая тишина казалась рожком, чей ясный звук взывал к ним из глубин времени.

Керморван поднял голову. На его губах играла жестокая улыбка, а в голосе звучала суровая гордость.

— Но почему вы должны верить этому? Я признаю себя потомком королей, но это царство никогда не принадлежало им.

Элоф изумленно заморгал, не обращая внимания на шум, поднявшийся вокруг него.

— Еще до встречи с Андваром я знал, что он принадлежит к высокому роду, — пробормотал он. — Но король? Чей король?

— Разве ты не знаешь? — прошептал ему на ухо Ферхас, чье волнение заставило старика забыть о вежливой отстраненности. — Разве слава былых времен не сияет в самом его имени? Неужели вы на севере забыли об утраченных царствах и о великом древнем городе, величайшем из когда-либо основанных на этой земле?

— Д-да… Он называл его Странденбург, или Город-у-Вод. Но какое отношение это имеет к его имени? Тогда он называл себя просто Керморваном.

— Ах, значит, он говорил на вашем северном наречии? Тогда он еще не был вполне уверен в тебе… прошу прощения, сир! — поспешно добавил Ферхас, сопроводив свои слова почти незаметным суеверным жестом. — Но вы же хорошо знаете сотранский язык, сир; разве теперь вам непонятно? Каэр, или кер, означает «город, окруженный стеной», вроде этого. Мор — это «большое озеро» или «море», а мор оуэн — «побережье». Поэтому Каэр-мор-оуэн…

— Керморван?

— Так назывался город, сир, и таково же фамильное имя королевской династии… вернее, того, что от нее осталось. Само по себе оно не так уж необычно: есть наследники младших ветвей рода, которые носят его. Но Керин — одно из истинных королевских имен, которое давали лишь первенцу царствующего дома. Сложите эти два имени, и вы сразу же поймете, кто он такой. Ведь вы познакомились с ним, когда он жил среди корсаров, сир, и многие из них были сотранцами? Он не рисковал называть себя подлинным именем в таком обществе. На самом деле он не доверял им, сир, а не вам!

Иле медленно кивнула, как будто ее давнее подозрение наконец подтвердилось. Но Элоф смотрел на своего друга так, словно никогда раньше не видел его. Короли для него были не столько людьми, сколько милосердными или грозными персонажами детских сказок, бесконечно далекими фигурами, воплощавшими мудрость и величие или коварство и тиранию. Худощавый молодой воин в компании грубых корсаров, с которым он впервые встретился на морском пляже, едва ли соответствовал этому представлению. Однако в тот момент, когда Элоф посмотрел на него, величие бесчисленных веков, казалось, снова осенило высокую фигуру Керморвана, как было при дворе дьюргаров, где даже суровая властность Андвара дрогнула под натиском его непреклонной воли.

Керморван спокойно и уверенно вышел в центр зала, и свет, льющийся из окон, заиграл в его густых каштановых волосах, словно он уже был коронован.

— Возможно, вы не верите моим словам. Или же скорее вы опасаетесь, что враждебность лорда Бриона и его приспешников вынудит меня сражаться за господство над Кербрайном — хочу я того или нет — и ввергнуть государство в гражданскую войну. Такое действительно могло бы случиться… — Он поднял руку, успокаивая протестующий ропот, и повторил громче прежнего: — Могло бы случиться, если бы Брион не оставил мне иного выхода и если бы я считал подобную власть достойной борьбы за нее. Но это не так! К худу или к добру, но я никогда не буду стремиться к власти над вами. Почему? Потому что, хотя я всем сердцем люблю эту землю, где родился и вырос, я уверен, что дни ее величия миновали и конец уже близок. С таким же успехом я мог бы захватить песчаный холм, размываемый волнами! Говорю вам, этот город обречен! Кербрайн падет, и очень скоро!

Потрясение и неверие слушателей было настолько осязаемым, что Элоф почти ожидал услышать раскаты издевательского смеха. Но из толпы снаружи донеслись крики страха и гнева, стершие улыбки с лиц синдиков.

Брион вскочил со своего места и обратился к горожанам:

— Не слушайте этого человека! Разве вам не ясно, чего он добивается? Он хочет напугать вас темнотой, словно малых детей, чтобы вы приползли к нему на коленях и молили о спасении.

Гневные выкрики становились все громче по мере того, как слова Керморвана и Бриона передавались от одного человека к другому, без сомнения, с домыслами и преувеличениями, и доходили до тех, кто стоял слишком далеко и не мог их слышать. Толпа снова издала грозное рычание проснувшегося зверя, но Керморван быстрым шагом подошел к двери, и его повелительный голос зазвенел над площадью:

— Тихо! Успокойтесь и слушайте!

Шум сразу же стих, как будто его слова обладали магической силой. Керморван снова повернулся к синдикам и заговорил с настойчивостью бойца, чувствующего, что сопротивление его противника ослабевает.

— Эквешцы — вот наша погибель! Они видели, как наши стены рухнули, как наша воля дрогнула перед их натиском. Они попробовали крови и узнали вкус большой добычи, но хуже всего — они познали горечь поражения и бегства! Это, как ничто другое, объединит их теперь, когда колдовского меча больше нет. Они вернутся, и скоро: еще до того, как старшие среди бежавших отсюда будут слишком стары, чтобы сражаться и восстановить честь своего клана. Они вернутся до того, как успеют зажить наши раны. В лучшем случае через десять лет, в худшем — уже на следующий год! Как тогда мы выдержим следующую осаду? За десять лет, если они у нас будут, мы сможем построить стены, дома и корабли, но кто вернет нам погибших сыновей?

Теперь усталость в его голосе сильнее трогала слушателей, чем любой прием ораторского искусства.

— Мы оказались неподготовленными. Кто в этом виноват… сейчас не время разбираться. Но вместе с воинами к скорбному списку павших прибавилось немало женщин и детей. Более четверти горожан погибли, а крестьяне, которые первыми приняли удар на себя, пострадали еще больше. Подумайте об этом, уважаемые синдики! Пока мы будем стариться и умирать, кто придет нам на смену?

Синдики с беспокойством зашевелились на своих местах, но никто, даже Брион, не произнес ни слова. Какое-то мгновение угрюмый воин в красной мантии выглядел озадаченным, а затем резко выпрямился, словно угадал намерения Керморвана, и напустил на себя такой же встревоженный вид, как, остальные.

Керморван кивнул.

— Теперь вы понимаете? Наша рана сочится кровью и не заживает; нас становится все меньше. Будучи Стражем Северной Границы, в предстоящие годы я должен быть доволен, если наберу хотя бы половину от того количества людей, которым располагал мой предшественник. А ведь его воины полегли все до одного, и он погиб вместе с ними! — Керморван обвел зал гневным взглядом. — Клянусь вратами Керайса! Стоит ли удивляться, что я привечаю беженцев из Норденея? Я поступал бы так даже не из милосердия и не из-за того, что нас связывают родственные узы. Но эти узы действительно существуют. Смотрите!

Он указал на галерею. Элоф оглянулся, стараясь понять, кого имеет в виду Керморван, и внезапно осознал, что это он сам.

— Элоф, мой северный друг, которому принадлежит истинная заслуга в окончании этой осады!

Кузнец почувствовал, что краснеет, и неловко улыбнулся.

— Но он также напоминает, если вы нуждаетесь в напоминании, что северяне — наши родичи, как было со времен основания великого Керайса. Что с того, если теперь они обычно имеют смуглую кожу? Разве цвет кожи может свидетельствовать против человека, который носит ее? Они по крайней мере проявляли гостеприимство и давали приют беженцам, когда сами нуждались во многом. Будем ли мы менее милосердны?

В ответном ропоте толпы было мало энтузиазма, но гнев тоже поутих. Керморван кивнул.

— Северяне будут сражаться плечом к плечу с нами, если нам хватит ума принять их!

В зале воцарилась тишина, но Элоф уловил перемену в общем настроении. Он чувствовал, что соседи посматривают на него нерешительно, почти со стыдом. Но Керморван не радовался своему успеху; в его голосе звучала еще большая печаль, чем раньше.

— Подумайте об этом, друзья мои! Будьте такими же честными и справедливыми, как те люди, которых я знал раньше. Однако боюсь, что даже этого может оказаться недостаточно.

— Чего же тогда будет достаточно? — взорвался Брион. — Поставить над нами короля, чего так благоразумно избегали наши предки? Никогда!

К нему присоединились другие сердитые голоса, значительная часть которых принадлежала синдикам. Даже Катэл и Орхенс, другой представитель купеческого сословия, с беспокойством косились на Керморвана, словно на покупателя, который слишком долго торгуется. Но Керморван как будто не замечал их; его взор был устремлен в многоцветные окна и дальше, куда-то в бесконечность, от которой он был отделен годами и долгими лигами пути…

— Я имею в виду, Брион, что нам понадобится больше людей, а для этого нам нужно иметь более широкие взгляды. Мы должны объединить северян и сотранцев, рундафья и пенруфья, сваратов и араутаров — народы, которые никогда не должны были разделяться с самого начала. Но на этом нельзя останавливаться. Мы должны объединить всех наших рассеянных по миру сородичей! Всех!

Синдики растерянно переглядывались друг с другом.

— О ком ты говоришь? — требовательно спросил Катэл. — Здесь есть только мы! Те, кто бежал из Восточных Земель: сначала сотранцы, а потом северяне! Кто может быть еще?

— Не твоя вина, что ты забыл, — с печальной улыбкой сказал Керморван. — Немногие в Кербрайне помнят, ибо их предки бежали на запад задолго до победы Льда. Но другие терпели дольше — до тех пор, пока ледники не подступили к самым вратам древнего города. Тогда король послал на запад еще много людей, в том числе королеву и наследника престола, от которых я веду свой род. Потом, как и теперь, наступила междоусобица, и многие бежали на север, заселив Норденей. Но в летописях сказано, что король послал других своих подданных на восток, в маленькие портовые города на побережье, похожие на наши. Они находились не так далеко от Льда, но были до некоторой степени защищены горами. Возможно, потомкам этих людей тоже удалось выжить.

Чертог огласился взволнованным перешептыванием; кое-где звучал недоверчивый смех.

— Возможно, — со снисходительной улыбкой произнес старший лорд-маршал. — Но какое им дело до нас? Мы не можем послать им весть о себе, не говоря уже о том, чтобы призвать их на помощь.

Серые глаза Керморвана опасно блеснули.

— Почему бы и нет?

Теперь уже повсюду раздавался смех, перекинувшийся в толпу по мере того, как слова Керморвана передавались от одного человека к другому.

— Неужели ты утратил свои знания или свой разум? — спросил другой маршал. — Ты забыл, что лежит между нами? Весь материк Бресайхал, более тысячи долгих лиг!

— Верно! — поддержал купец Орхенс. — И большая часть пути лежит через Великий Лес, где сгинула добрая половина тех, кто отправился на запад!

— Однако другие смогли выжить! — отрезал Керморван. — Многие тысячи людей прошли через Лес, хотя все они не были готовы к такому переходу и шли в спешке, обремененные семьями и пожитками. Более половины северян тоже прошли на запад, хотя они были готовы еще меньше.

— Это так, — кивнул высохший старик, облаченный в простую серую мантию. — Но они не оставили никаких карт. Они настолько помешались от страха, что вообще не хотели вспоминать об этом.

— Тем больше оснований составить новые карты, — мрачно сказал Керморван. — Если эквешцы вернутся слишком скоро, мы снова превратимся в бездомных странников.

— Но в наши дни не найти такого безумца, который осмелился бы углубиться в Лес!

Керморван улыбнулся.

— Мне и моим друзьям однажды пришлось пройти через окраину Леса, хотя не скрою, было страшновато… — Он замолчал, услышав громкий крик из толпы, подхваченный другими голосами. — Что такое? Есть еще желающие?

— Спроси охотника Кассе! — проревел грубый голос откуда-то сзади. — Он всегда хвалился этим!

— Тогда пусть выйдет вперед!

Какое-то мгновение казалось, что призыв Керморвана останется без ответа. Потом через скопление людей протолкался темноволосый мужчина среднего роста и с угрюмым видом остановился на ступенях лестницы, явно недовольный тем, что оказался в центре внимания.

— Ну что, охотник, — обратился к нему Керморван. — Что ты знаешь о Лесе, о Тапиау'ла-ан-Айтен?

Кассе поморщился.

— Когда ходишь в тени деревьев, лучше не упоминать это имя и вообще держать язык за зубами. Да, я бывал в Лесу, и довольно часто. Поместье моего хозяина простиралось до самой лесной окраины, пока эквешцы не сожгли дом и его заодно. Мой дед и отец охотились там до меня. Нужно учиться, что можно делать, а что нельзя. Будь начеку, не теряй головы и вернешься с добычей.

— Хорошо, — кивнул Керморван. — Значит, ты по крайней мере осмелишься войти в Лес?

— Ну… — задубленное лицо Кассе исказила странная гримаса. Люди вокруг засмеялись, и он раздраженно нахмурился. — Во всяком случае, не один! А кто еще пойдет? Не эти же… — Он презрительно махнул рукой в сторону насмешников.

— Ты будешь не один, — заверил Керморван. — Отправится целый отряд…

— Разве это не самая большая глупость из всех, что мы слышали до сих пор? — выкрикнул Брион, поддерживаемый одобрительным гулом значительной части собравшихся. — Откуда мы знаем, что на востоке кто-то остался в живых и что их вообще стоит искать? Может быть, они давно выродились или вымерли все до одного?

— Или стали такими же сильными и свободными, как полагалось бы нам? Согласен: мы ничего не знаем. Нужно выяснить это. Мы должны безотлагательно послать на восток отряд, который будет и разведкой, и посольством.

Брион вскинул руки в издевательском жесте отчаяния.

— Можем ли мы в час нашей нужды тратиться на такую дорогостоящую миссию и сильную охрану для эскорта? Отсутствие этих людей, не говоря уже об их почти неминуемой гибели, сильно ослабит нас. Этот человек недавно сказал, что мы истекаем кровью, хотя мы и без него хорошо знаем о своих потерях; теперь он хочет углубить нашу рану. И ради чего? — Он пожал плечами. — Ради призраков из старинных легенд… или чего-то еще похуже.

Керморван вздохнул.

— Милорд Брион, я не собирался устраивать столь великое мероприятие, — сказал он. — Даже не говоря о справедливости ваших возражений, многочисленный отряд не пройдет и нескольких лиг в этих темных землях, не привлекая к себе внимания всевозможных опасных существ… или пагубных Сил. — Смысл последних слов был совершенно ясным, и многие зябко поежились под полуденными лучами жаркого южного солнца. — Нам нужна небольшая группа закаленных людей, готовых к опасностям, и возглавляемая теми, кто может говорить от имени Кербрайна, а возможно, и всего Севера…

— Кажется, у нас есть такой человек! — воскликнул Брион, не потрудившись скрыть торжествующую улыбку. — Теперь ты стал опытным бродягой; многие будут приветствовать твой уход и сочтут такую потерю не слишком великой. Что касается речей, ты ничем другим не занимался за последние полчаса. Итак, лорд Керморван, говорю тебе: уходи и забери с собой семена раздоров, которые ты посеял в этом городе! Если в твоем плане и есть какое-то достоинство, оно заключается в том, что мы избавимся от тебя. Возглавь свое посольство живых мертвецов, и я с радостью поддержу тебя!

Тяжело дыша, Брион откинулся на высокую спинку сиденья под приветственные возгласы своих сторонников. Он улыбался и был явно доволен своей уловкой. Элоф сжал кулаки, а Иле хрипло выругалась; Керморвану придется отказаться, и тогда все скажут, что он предает собственные убеждения. Но он лишь учтиво поклонился своему оппоненту и не двинулся с места.

— Еще раз благодарю тебя, Брион. Ты сказал именно то, что я хотел услышать, хотя и не слишком внятно. Но советую тебе не судить обо мне по меркам своего честолюбия, и мне в отличие от тебя не доставляет удовольствия сеять раздоры. Никогда, никогда я не окажусь в центре кровавой междоусобицы и вражды среди собственного народа! Я скорее покину вас, как уже делал раньше, и буду искать другой способ помочь вам. Я возглавлю поход на восток!

И синдики, и зрители в ужасе и недоверии уставились на него. С разинутыми ртами они были так похожи на рыб, попавших в сети, что Элоф невольно усмехнулся. Эти самодовольные горожане были такими же узколобыми, как жители его собственного городка. Они не могли представить, что человек, только что вернувшийся из ссылки, снова будет готов отправиться туда по доброй воле. Они хорошо знали воинские качества Керморвана и были рады, что его доблесть защищает их, но воображали, будто могут обращаться с ним, как со сторожевым псом: приручить его и, если понадобится, приковать к месту угрозой ссылки. Теперь иллюзия рассеялась. Даже некоторые синдики, громче всего рукоплескавшие Бриону, выглядели встревоженными и бросали косые взгляды на своего фаворита. Но тот лишь поглаживал свою курчавую бороду, поблескивая глазами из-под полуприкрытых век.

— Н-но, лорд Керморван… — с запинкой произнес младший лорд-маршал. — Мы вовсе не думали… Вы нужны нам, нужны городу…

— По-моему, юноша, ты поступаешь неразумно, — проворчал Катэл, но, хорошо зная Керморвана, поспешно добавил: — Сам посуди, разве это почетно? Рисковать своей жизнью в надежде на далекое чудо, когда твой город нуждается в тебе. Путь на восток — это сотня смертей, обычных и необычных. Скорее всего мы больше никогда не увидим тебя. И даже если ты прав — а я, между прочим, верю тебе, — если эквешцы действительно вернутся…

— Тогда доверься северянам! — жестко сказал Керморван. — Эту защиту я оставляю тебе, если ты соблаговолишь принять ее. И ты, Катэл, будешь удерживать северные рубежи вместо меня. Слушайте внимательно, ибо это мое последнее слово, моя цена за ваше недолгое спокойствие. Я обращаюсь ко всем присутствующим, но в первую очередь к тебе, Брион. Вы должны издать указ и поклясться в том, что с сегодняшнего дня вы больше не будете закрывать ворота от северян, но обойдетесь с ними по чести и справедливости. Вы признаете их гражданами, равными себе, с такими же правами и обязанностями. Вы дадите им землю, где они смогут селиться и обеспечивать едой себя и горожан. Теперь, когда многие погибли, земли у вас в избытке.

— А если они приведут с собой новых эквешцев? — возмутился какой-то юнец в затейливо украшенной зеленой мантии.

— Теперь они начеку, и думаю, сами смогут заткнуть эту крысиную нору, — с мрачным юмором ответил Керморван. — В отличие от вас похожий оттенок кожи не может обмануть их. Лучшей защиты и не пожелаешь! Итак, довольно препираться. Вы поклянетесь или старые обиды и предрассудки настолько завладели вашими умами, что вы предпочтете видеть гибель своего города, лишь бы не отказаться от них?

Керморван обращался ко всему залу, но его взгляд был недвусмысленно направлен на Бриона Брайхирна. Высокий воин в алой мантии пожал плечами и с усмешкой встретил взгляд своего недруга.

— Я поклянусь, — снисходительным тоном произнес он. — Ради того, чтобы избавиться от тебя, можно притерпеться и к неотесанным северянам. Возможно, со временем мы даже сделаем их культурными людьми. Я не возражаю и против того, чтобы купец был Стражем Границы — чего только не бывает в эти странные дни! Более того, я готов пожелать тебе успеха в твоем начинании, хотя, боюсь, от него будет мало толку.

— Странно, что после того, как Брион дал клятву, синдики сразу повеселели, — прошептал Элоф на ухо Иле, когда остальные присоединились к клятве без дальнейшего обсуждения. — Однако его последователи здесь не в большинстве.

— Синдики больше озабочены тем, чтобы избежать стычек между партиями Керморвана и Бриона, — прошептала она в ответ. — Причем любой ценой, так как это может нарушить их собственную уютную жизнь. Кто был прав и что лучше для страны — это для них второстепенные вопросы. Неудивительно, что эквешцы застигли их врасплох.

Заседание продолжалось еще недолго лишь для того, чтобы издать официальный указ и утвердить Катэла Катайена в должности Стража Северной Границы. Несмотря на язвительное замечание Бриона, он пользовался популярностью среди синдиков; благодаря своим путешествиям он знал северные границы лучше, чем большинство других. Кроме того, не будучи воином, во время осады он проявил себя разумным и храбрым командиром. Но все же его кандидатура прошла легко из-за того влияния, которое Керморван оказывал на синдиков.

— Как видишь, Иле, я усвоил урок, преподанный твоим народом, — с улыбкой сказал он, встретившись с ними на лестнице перед входом в здание Синдиката. — Можно добиться желаемого, склонившись перед ветром, а не только выдерживая его натиск.

— Ты поступил хорошо, — рассудительно заметил Элоф. — Северяне в большом долгу перед тобой, но какой ценой для тебя…

Иле энергично закивала, забыв про свои синяки и ушибы.

— Снова отправиться в ссылку, и так скоро — разве я не говорила, что эти люди не знают благодарности? Среди моего народа ты был в большей чести, чем здесь!

Керморван запрокинул голову и рассмеялся, что с ним случалось очень редко. Потом, все еще посмеиваясь, он прижался лбом к прохладной колонне.

— Только подумать, что один из моих предков запретил людям благородного происхождения выступать на публичной сцене! Разве вы не понимаете? Как вы думаете, зачем я подводил Бриона к этому требованию? Именно этого я и добивался!

Действительно, Керморван выглядел более веселым и беззаботным, чем они видели его за последние недели.

— Я больше не буду находиться в центре междоусобной вражды и интриг, и сам больше не буду интриганом! Можете ли вы представить, как тяжела эта ноша? Вырваться из клетки и снова бродить по свету с великой целью… Восток! Давно я мечтал увидеть его берега и широкие просторы океана, откуда люди впервые пришли сюда из древнего Керайса! И вы пойдете со мной, правда? Разве я не говорил, что вы сначала должны выслушать меня, а потом уж решать, как быть дальше?

Элоф посмотрел на него.

— Я должен следовать…

— Да, ты должен следовать за рассветом. А как ты думаешь, куда я направляюсь? Мне нужны надежные спутники в моем отряде. Почему бы нам не отправиться вместе и встретить опасности внутренних земель так же, как раньше в горах и на море? Вместе мы справимся лучше, чем порознь. Но я вижу, ты колеблешься?

— Ну уж нет! — Элоф рассмеялся. — Просто ты застал меня врасплох, вот и все. Разумеется, я готов идти с тобой и очень рад этому! Жизнь научила меня больше всего бояться одиночества.

— А ты, Иле? — Керморван повернулся к ней. — Ты пойдешь…

Но Иле уже не было рядом с ними. Многие на улицах видели, как она шла к дому Керморвана, а когда они с Элофом вернулись туда, слуги заверили их, что она вошла внутрь и с тех пор не проходила через ворота. Однако поиски были тщетными; ее скудные пожитки исчезли из комнаты, и осталась лишь короткая записка, лежавшая на столе: «Желаю вам удачи, и пусть Властитель Судеб направит ваш путь! Быть может, мы еще встретимся».

— Значит, она ушла, — удрученно сказал Керморван, передав записку Элофу. — Ушла, как и говорила, причем тайно, опасаясь наших уговоров! Но я не могу ее винить; в этом городе она заслуживала гораздо лучшего приема, чем тот, который был ей оказан. Надеюсь, мы действительно встретимся снова.

Но в ту ночь Элоф, лежавший в своей постели, внезапно пробудился, ощутив близкое присутствие темной фигуры, которая бесшумно пересекла комнату и склонилась над ним.

— Иле? — прошептал он.

В ответ раздался тихий смешок.

— Я дожидалась темноты, когда мне хорошо видно, а вы, люди, становитесь слепцами. Где же было лучше всего ждать, как не здесь? Но я не могла устоять…

Внезапно она наклонилась; ее губы на мгновение плотно прижались к его губам, и их дыхание смешалось.

— Всего тебе доброго! — прошептала Иле и крепко сжала его руку. Ее глаза блеснули в темноте. — Но я не могу…

Она выпрямилась и исчезла так же бесшумно, как и появилась. Элоф сел, совершенно проснувшись, но не смог услышать ничего, даже слабого отзвука шагов на лестнице. Лишь жар ее дыхания как будто еще пульсировал в его легких. Этой ночью ему было трудно снова заснуть.

На следующее утро Элоф колебался, не зная, стоит ли рассказать о случившемся Керморвану. Но когда он спустился к завтраку, решение пришло само собой, так как его друг увлеченно беседовал с кряжистым мужчиной, густо обросшим светлыми волосами и бородой, в котором Элоф узнал шкипера Эрмахала.

— Итак, сир… вернее, сиры, — поправился Эрмахал, уважительно кивнув Элофу, — тому есть несколько причин. Конечно, мы вернули себе право называться честными гражданами, когда спасли тех женщин. Кроме того, мы захватили знатную добычу; некоторые парни вложили свою долю в хорошее дело и обзавелись хозяйством. Но другие… в общем, они растратили свои денежки на игры, юбки и все остальное.

— Вопрос в том, нужны ли мне в отряде такие глупцы, — заметил Керморван.

— Не все они дураки, — возразил Эрмахал, постукивая пальцем по кончику своего длинного носа. — У некоторых просто буйный нрав, и не важно, при деньгах они или нет. Суть в том, что все мы долго были вне закона и не можем измениться за один день и даже за год. Из нас не сделаешь добропорядочных горожан, но искать приключений на море или на суше — это другое дело.

Он побарабанил пальцами по длинному столу и хитро прищурился.

— Слов нет, сир, вы были нашим настоящим предводителем, и я никогда не восставал против этого. Мы следовали за вами раньше, и не наша вина, что нам пришлось расстаться. Но мы будем рады снова присоединиться к вам… и к вам, сир кузнец, — торопливо добавил он, поклонившись Элофу. — Мы видели вашу храбрость.

Элоф улыбнулся.

— Главный здесь лорд Керморван, а не я. Но скажи, сколько человек готовы пойти с тобой?

— Э-э-э… — пробормотал Эрмахал и принялся подсчитывать на пальцах. — Около двадцати, сир, не считая пьяниц и больных.

— Все равно слишком много, — сказал Керморван. — Наш отряд должен быть небольшим и подобранным из опытных людей; к примеру, этот охотник Кассе может оказаться полезным. Кроме того, среди нас должны быть северяне, чтобы показать, что мы можем мирно уживаться друг с другом. Я бросил клич по городу и в северных лагерях, что мы ищем таких людей. Отряд должен быть готов к отправке через две-три недели.

Эрмахал пожал плечами.

— Что ж, сир, выбор за вами. Однако я плавал не только по морям, но и по рекам, так что могу быть полезным для вас. Буду рад, если вы возьмете меня и боцмана Мэйли — вы знаете, что это за крепкий орешек…

Керморван кивнул и улыбнулся, что-то припоминая.

— Да будет так. Начну с вас обоих. — Он поднял руку, прекратив изъявления благодарности от шкипера. — Но запомните: это не отчаянная вылазка, в которой опасность уравновешивается возможностью богатой добычи. Смерть держит весы, и самой большой наградой для нас может оказаться то, что мы выжили.

Эрмахал задумчиво подергал себя за бороду.

— Что ж, я согласен и на это. Мне всегда хотелось хотя бы одним глазком взглянуть на Восточный океан. Может быть, в той части света не хватает корсаров?

Элоф рассмеялся, но улыбка Керморвана была суровой.

— Или же там в избытке виселиц для корсаров, — сказал он. — Ты большой пройдоха, Эрмахал, хотя и храбрец. Оставь свои пиратские замашки здесь, иначе я сам повешу тебя!

— Как я уже говорил, сир, мы не можем измениться за один день, — ответил шкипер, добродушно посмеиваясь. — Но я буду танцевать под вашу дудку до конца путешествия.

— Лучше сделай это, иначе твой танец может оказаться последним. Но ты не останешься без награды, если это будет в моей власти.

После ухода Эрмахала Керморван предложил Элофу немного погреться на солнышке на крыше своего старого дома. Элоф понимал скрытый смысл этого предложения; оттуда они могли видеть весь город, с широкими площадями и высокими зданиями Старого квартала, с извилистыми улицами более новых концентрических кругов, вплоть до наполовину заделанного пролома во внешней стене, и дальше, где темные пятнышки хижин и шалашей северных беженцев усеивали пологую равнину. Солнце наполняло воздух приятным теплом, задувал легкий ветерок, однако там, где небо встречалось с далекими горами, виднелись длинные серые полосы.

— Тучи собираются, — сказал Керморван. — Пока нас не будет, они обязательно подойдут еще ближе. У нас осталось слишком мало времени, чтобы спасти город. Я не говорил синдикам из опасения, что меня поднимут на смех, но на самом деле наша миссия заключается не в том, чтобы призвать жителей Восточных Земель на помощь Западу. Наши раны слишком глубоки и затягиваются слишком медленно. Если в Восточных Землях вообще можно найти убежище, мы будем вынуждены отступить туда.

— Ну да, на восток!

В кузнице было жарко, потому что они занимались отливкой серебра. Тем не менее Рок зябко передернул плечами.

— Через горы и в Лес — бр-р-р! Месяцы блужданий в лесных дебрях, и кто знает, что ждет вас там? Поверни на север — и упрешься в Лед; поверни на юг — и попадешь в пустыню. Замерзнешь или сгоришь… или того хуже!

— Как раз этого мне и не хватало — дружеской поддержки! — ухмыльнулся Элоф. — Тебе-то хорошо, ведь ты остаешься…

Рок со стуком положил на пол литейный ковш.

— А кто, во имя преисподней, может остановить меня?

Элоф уставился на него.

— Ты серьезно? Вижу, ты не шутишь. Рок, но это безумие! Здесь ты отлично устроился: у тебя лучшая кузница в городе, и Катэл будет опекать тебя. Через год-другой ты разбогатеешь.

— Да, но когда я говорил тебе то же самое, это не остановило тебя, верно?

— Верно… но у меня есть цель, Рок.

— А у меня разве нет? — проворчал Рок. — Говоришь, я разбогатею? Как раз вовремя, чтобы эквешцы могли поживиться моим добром.

— Это тоже правда… Но, Рок, такое путешествие в лучшем случае займет не меньше года. Как быть с Марьей? Разве это ее не касается?

Рок пожал плечами.

— Я никогда ей ничего не обещал, и она мне тоже. Конечно, она получит кузницу и будет жить здесь со старым Хьораном; они прекрасно справятся до моего возвращения. Она будет ждать… или не будет, это ее дело.

— Рок, ты хорошо знаешь, что можешь не вернуться назад. Я не хочу отрывать тебя от…

— Все понятно, — перебил Рок. — Но это мое решение, а не твое. Кто-то должен присматривать за тобой, чтобы ты не натворил глупостей, и потом, мне хочется своими глазами увидеть неведомые земли. Ты не отделаешься от меня так легко, как раньше!


И действительно, недели три спустя, когда пришло время отправляться в путь, Элоф так и не смог переубедить Рока. В тот весенний вечер, когда солнце скрылось за облаками, у дома Керморвана собралась разношерстная компания. Первыми прибыли двое высоких мужчин, одетых в зеленое и коричневое, чья бронзовая кожа выдавала в них северян. Их звали Гизе и Эйсдан; они были родом из деревень, расположенных на окраине густых северных лесов. Будучи лесниками, они привыкли бродить в тени деревьев и знали мастерство следопыта, как немногие из сотранцев. Оба были вооружены короткими широкими мечами; кроме того, Гизе нес с собой короткий лук из крепкого рога византа, а Эйсдан — огромную секиру на длинной рукояти. Они были молчаливы по натуре и обменялись лишь кратким приветствием с шумной группой корсаров, подошедших немного позже. Хотя корсары явно отметили свой уход, Элофа порадовало, что они были не пьяны, а скорее навеселе. Кроме Эрмахала и Мэйли Керморван счел лишь трех других достойными доверия; все они были сотранцами и моряками, но имели некоторый опыт сухопутных странствий. Дервас, кормчий Эрмахала, и Перрек были дезертирами из маленького военного флота Брайхейна, а Стехан служил моряком на торговом судне. Самый молодой, по имени Борхи, был рыбаком, изгнанным из своей деревни за убийство человека в пьяной драке. После них пришел охотник Кассе, проскользнувший во двор, словно тень, и еще трое северян: Тенвар, Бьюр и Хольвар. Более светлокожие, чем южане, они были сыновьями бюргеров из Сальденборга, сражавшимися во время короткой, но героической обороны этого богатого порта и сумевшими пробиться на юг, несмотря на тяжкие лишения, миновав невредимыми окраину Великого Леса. Они тоже были навеселе, но вместо вина в их глазах сиял свет надежды, сменивший тусклый взгляд беженцев. Новая одежда и оружие сделали их походку уверенной и придали молодцеватость их воинскому салюту перед Керморваном, сидевшим под цветущим деревом акации в центре двора. Последним прибыл Рок и чем-то похожий на него, но постарше, сотранец по имени Арвес; выбранный по предложению Катала, он был торговцем из каравана, встреченного Роком и Элофом, и хорошо разговаривал на северном наречии.

Когда вся компания была в сборе, Ферхас принес вино, Керморван поочередно принял присягу у каждого из них, а они выпили за его здоровье. Для прочих церемоний не было времени — мысли о предстоящем путешествии заботили всех. Люди обменивались тихими замечаниями, обсуждая снаряжение и запасы провизии.

— Мы должны постараться уйти незаметно, — решил Керморван. — Во-первых, бандиты Бриона могут собраться, чтобы устроить нам горячие проводы, а во-вторых, если вокруг есть шпионы, они не должны знать, в какое время и по какой дороге мы уйдем.

Из старой конюшни вывели вереницу пони. И они занялись укладкой багажа. Пони принадлежали к северной породе — коротконогие и покрытые жесткой шерстью в отличие от длинноногих сотранских лошадей, — но Элоф и другие северяне были рады видеть их. С южанами дело обстояло иначе.

— Нечего скалить зубы на меня! — буркнул Эрмахал, увернувшись от одного из раздраженных животных.

— А ты ослабь подпругу, — со смехом посоветовал Бьюр. — Это же не груженая лодка, здесь надо поласковее.

— Была бы лодка, ты бы у меня сейчас живо отправился за борт! А эти клячи похожи на крыс-переростков.

— Но они вынесут даже тебя, — заметил Элоф. — И пройдут по тропам, на которых лошади из Брайхейна спотыкались бы почти на каждом шагу. Даже боевой конь Керморвана не сравнится с ними, если говорить о выносливости.

— Верно, — признал Керморван. — У меня и в мыслях не было брать своего коня в такое долгое путешествие.

— Говорят, к востоку от гор водятся дикие лошади, — с озорным блеском в глазах сказал Тенвар. — Настоящие гиганты! Может быть, их удастся приручить? Судя по тому, что я о них слышал, они будут в самый раз для человека такой, хм-м-м… такой комплекции, как у тебя, сотранец.

— Комплекции? — порычал Эрмахал, в одно мгновение побагровев и надвигаясь на молодого северянина. Тенвар стоял как ни в чем не бывало, поглаживая короткие усы, а его товарищи придвинулись ближе к нему.

Добродушный голос Керморвана прорезал напряженную тишину:

— А мои длинные ноги вообще будут волочиться по земле; наверное, придется идти пешком. Но так или иначе, скоро мы расстанемся с ними. В Лесу не сможет пройти никакая лошадь, и нам самим придется стать вьючными животными.

Эти слова подействовали отрезвляюще, и многие снова начали проверять, надежно ли прикреплен багаж. Но Элоф умел читать по бесстрастному лицу Керморвана. Улучив момент, он подошел к своему другу и тихо сказал:

— Ты вовремя отвел удар. Еще немного, и…

— Да, но с меня довольно подобных выходок! Эти юнцы из Сальденборга играют с огнем, хотя у них нет на уме ничего дурного. Эрмахал едва ли стал бы предводителем корсаров, если бы позволял любому насмехаться над собой. Элоф, ты северянин, а они привыкли слушать кузнецов. Попробуй образумить их или хотя бы присматривай за ними!

— Я поставлю их в арьергард вместе с Роком, подальше от корсаров.

Керморван обвел взглядом сумрачный двор.

— Солнце уже почти зашло, и город постепенно стихает. Пора отправляться в путь. Дом моих предков… ночь и тишина снова станут твоим уделом. Увижу ли я тебя когда-нибудь снова? Элоф, друг мой, быть может, все наши прежние дороги и испытания были лишь прелюдией к этому путешествию.

— Я думал о том же, — признался Элоф, — но особенно о своем поиске.

Керморван кивнул.

— Пусть он будет удачным, что бы ни случилось! Итак, все прощальные слова сказаны, кроме моих; я не должен медлить.

Ферхас и несколько других слуг Керморвана подошли ближе и опустились перед ним на колени — редкое зрелище как на севере, так и на юге, даже перед великими лордами. Однако в их жесте было больше любви, чем подобострастия, и многие плакали. Когда Керморван передал Ферхасу большое кольцо с ключами, они задребезжали в трясущейся старческой руке. Тогда Элоф понял еще кое-что в характере Керморвана: эти старые слуги воспитывали его, когда он остался совсем один после смерти родителей, а потом и других членов семьи. Он был лордом, выращенным своими вассалами, правителем, созданным по образу и подобию того, во что верили его подданные. Такое воспитание могло сказаться по-разному, но в нем, по мнению Элофа, оно смягчило гордыню и силу состраданием, сдержанностью и уважением к мнению людей, которыми ему приходилось командовать.

Ферхас повернул ключ в замке. Ворота со скрипом открылись, и Керморван вместе с Гизе и Эйсданом начал выводить пони на улицу. Как было условлено заранее, путники облачились в длинные плащи с капюшонами и спрятали оружие от посторонних глаз. Они вели животных в поводу, не садясь в седло, поэтому были похожи на многие другие группы усталых беженцев.

Ферхас кивнул Элофу на прощание, как и остальным, но потом вдруг взял его за руку и прошептал с отчаянием в голосе:

— Вы позаботитесь о нем, правда, сир?

Мысль о том, что он может охранять этого грозного воина, казалась нелепой, но Элоф не мог смеяться над старым слугой. Он кивнул, похлопал Ферхаса по плечу и пошел дальше. Силуэты длинного каравана впереди двигались на фоне светлой каменной стены на противоположной стороне улицы, словно фигуры с ожившего фриза, как будто они уже сливались с полузабытыми хрониками былых времен. Молодые северяне шли следом; Элоф услышал, как заскрипели ворота, и стал ждать, когда лязгнет замок. Но звука не последовало, и, хотя он не оглядывался назад, перед его мысленным взором возник образ старого Ферхаса, стоявшего в глубокой тени у стены и напрягавшего слух до тех пор, пока последний слабый стук подков не стих вдали.

Вечер был прохладным, и улицы быстро пустели. Тут и там встречались торопливые горожане с чадящими лампами; лишь немногие косились на угрюмую процессию, проходившую под перестук копыт по булыжной мостовой. Они обошли стороной площадь перед цитаделью, где горели высокие факелы, и обогнули купеческий квартал, все еще оживленный и расцвеченный огнями хрустальных канделябров в высоких окнах богачей, мигающими свечками с сердцевиной из тростника и маленькими угольными печами уличных ларьков. Элоф подумал о Катэле, теперь вступающем в свою новую должность на северной границе, и улыбнулся: купец не мог уйти, не дав им с Роком строгих указаний по составлению отчета о состоянии Восточных Земель, с длинным перечнем возможных богатств и товаров, полезных для взаимной торговли.

— Ты как будто уверен, что мы найдем все это, — сказал ему Элоф.

— Конечно, найдете, парни! — добродушно пропыхтел Катэл, а затем, возможно, вспомнив о своем прозвище Честный, добавил: — Как бы то ни было, плох тот купец, который не стучится даже в самые убогие двери, верно?

Элоф подумал, что ему будет не хватать Катэла. И если уж быть откровенным, он будет тосковать по всему этому огромному беспокойному городу, о чем раньше и помыслить не мог. Он положил руку на вьючную суму, где хранились его пожитки, немногочисленные, но тяжелые: смена одежды, запасные сапоги, но главным образом те вещи, которые он ценил больше всего, — латная рукавица, кузнечные инструменты и странный бронзовый посох с загнутым концом и полустертыми символами, которым он когда-то пользовался как бодилом для быка. Это была единственная вещь, оставшаяся у Элофа от детства и ранней юности. Он взял ее с собой, повинуясь внезапному порыву, а не потому, что она могла оказаться полезной. Но теперь он знал почему; сюда он тоже мог уже никогда не вернуться. Когда-то его миром была крошечная деревня, потом уединенная башня. Первые небольшие города, которые он видел, казались ему огромными и поражали воображение. Но этот бурлящий человеческий улей мог поглотить тысячу подобных городов. Несмотря на все несовершенства и пороки городского устройства, Элоф начал понимать, что лишь такое сообщество людей может создать порядок и организованную силу, которая будет лучшим щитом против наступающего Льда. Одна мысль о городе заставляла его с новой силой ощущать пустоту и дикость просторов, раскинувшихся впереди.

Другие, казалось, испытывали сходные чувства. Бьюр, любивший вкусно поесть, то и дело отходил к лоткам торговцев, которые они миновали по пути, чтобы приобрести последние порции местных лакомств. Элофу было трудно винить его, поскольку северянам пришлось долго голодать до того, как Керморван призвал их к себе на службу. Но когда он увидел, как корсар Борхи словно ненароком подошел к винной лавке, а Тенвар начал болтать с рыночными торговками, то сразу же позвал их обратно.

— Это правильно, — сказал Рок. — Некоторые здесь знают нас и могут распустить языки.

— Готов поспорить, что у лорда Бриона найдется достаточно ушей, чтобы услышать, — согласился Арвес, поравнявшийся с ними. Чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.

— Уже недолго осталось, — пробубнил Бьюр с набитым ртом, отрывая зубами с вертела куски жаренной на углях цесарки. — До ворот уже недалеко.

— Одного шага достаточно, если путь преграждает толпа.

В тени высокой привратной башни вполне могла таиться засада. Сейчас, однако, там было лишь несколько человек, большинство из которых принадлежало к городской страже.

Но фигура, внезапно выступившая из сумрака, была облачена в плащ из богато украшенного красного бархата, а ее высокий рост не оставлял сомнений. Элоф обменялся с Роком встревоженным взглядом и быстро пошел вперед к голове колонны, чтобы в случае необходимости успеть на помощь Керморвану.

— Какой стыд, милорд Керморван, что ты хотел уйти тайком, словно вор из чужого дома! — с добродушной усмешкой произнес тот, кто преградил им путь. — Неужели ты думал, что можешь скрыть это от меня?

— У меня были свои причины, лорд Брайхирн, — холодно ответил Керморван. — И ты относился к их числу. Что ты надеешься выгадать, задерживая меня?

Брион сверкнул белозубой улыбкой.

— Я? Задерживаю тебя? — В его голосе звучала искренняя обида. — Я пришел лишь для того, чтобы пожелать тебе доброго пути.

Керморван вздохнул и положил руку на спину своего пони.

— Милорд, я не в силах понять тебя. То, что нас разделяет наследственная вражда, сейчас не столь важно, но если бы это было дозволено законом, я с радостью убил бы тебя за все зло, которое ты причинил моей семье. Ты всегда стремился разрушить любые мои планы только потому, что они принадлежали мне! Тебя нельзя назвать великодушным противником. Почему я теперь должен верить тебе?

Брион пожал плечами.

— Если ты прав, то принесешь нам кое-какую пользу. Если ты ошибаешься, твоя гибель мало что будет значить для нас. Надеюсь, ты сумеешь уцелеть на востоке — в самом деле, искренне надеюсь.

— Я принимаю твои добрые пожелания в меру их искренности, а моя благодарность соразмерна теплоте твоего напутствия. Но для того, кто хотел — тайно убить меня…

— Я поступал в лучших интересах города, что и было доказано последующими раздорами и беспорядками. Но мы с тобой воины и принадлежим к одному высокому братству. Я не побоялся бы встретиться с тобой лицом к лицу, если бы мог, Керин Керморван.

— И я тоже, Брион Брайхирн. Теперь мы можем пройти?

Брион непринужденно рассмеялся.

— Разве я мешаю вам? Это последнее, что мне нужно! Ступайте и найдите свою удачу или будьте прокляты!

Все еще посмеиваясь, он повернулся и зашагал во тьму. Элоф проводил его долгим взглядом.

— На какое-то мгновение мне показалось, что этот скорпион в человеческом облике действительно говорил искренне, — сказал он.

— Возможно… отчасти, — задумчиво отозвался Керморван. — Мы с ним на самом деле принадлежим к одному братству. Мы прошли одинаковую выучку, выдержали сходные испытания и можем говорить об этом так, как я не смог даже с тобой, а ведь ты мой друг. Даже взаимная ненависть не может полностью разорвать эти узы. — Он улыбнулся. — Но у нас с тобой были свои испытания, а впереди, несомненно, предстоит много новых приключений. По крайней мере нам больше нет нужды таиться. Эй, седлайте лошадей и следуйте за мной! Стража, сюда! Открывайте ворота!

— Открыть ворота перед лордом Кербрайна! — зычно крикнул Рок, и другие сотранцы присоединились к нему. Северяне, не знавшие большей власти над собой, чем авторитет городских старейшин или мастеров гильдии, только улыбались, наблюдая, как стражники поспешили к воротам огромных лебедок. Длинные цепи противовесов залязгали по каменной мостовой, и тяжелые ворота со скрежетом начали открываться вовнутрь. Элофу показалось, что из проема хлынула еще более густая темнота, похожая на тень какого-то громадного животного, рыщущего вокруг. Задул легкий, но пронизывающий ветер. Он поежился, но когда Керморван повел отряд под высокую арку ворот, с радостью последовал за остальными. В конце концов было волнительно снова отправиться в странствие.

Когда ворота с глухим рокотом закрылись за ними, а копыта пони звонко зацокали по дороге, вымощенной плитняком, Элоф поднял голову и обернулся. Небо было залито жемчужным сиянием восходящей полной луны, но городские стены скрывали ее из виду. Рок тоже оглянулся на бастионы у ворот и внезапно толкнул Элофа локтем в бок. Наверху стоял одинокий наблюдатель, чей черный силуэт был очерчен тонкой серебристой линией лунного света.

— Ты хорошо видишь в темноте, — проворчал Рок. — Кто это может быть? Десять к одному, что снова этот проклятый Брион!

Элоф вгляделся пристальнее и лукаво улыбнулся.

— Ты проиграл. Это Марья.

Рок только фыркнул в ответ, но стал понемногу отставать от остальных, и минуту спустя, когда думал, что Элоф не смотрит на него, он повернулся и помахал рукой, а потом еще долго оглядывался назад.

Караван проходил по равнинам вокруг города, которые Элоф впервые видел похожими на шахматную доску, состоявшую из цветущих садов и возделанных полей. Но теперь по ним прошли эквешцы, разграбив и опустошив их сверх всякой меры. Потом пришли беженцы с севера. Они разбили свои жалкие лагеря из тростниковых хижин и навесов на земле, которая должна была кормить весь город. Сейчас здесь можно было различить лишь полоски чахлых, плохо возделанных огородов. Но вина за это лежала на жителях Кербрайна. Многих бед и лишений можно было бы избежать, если бы они приняли северян и воспользовались их добровольным трудом, вместо того чтобы называть их нищими и попрошайками. Мысль об этом вызвала гнев у Элофа. Керморван был прав; почему он должен бороться, чтобы доказать это? Что делает людей настолько слепыми, что они не видят собственной выгоды?

Прошло немного времени, прежде чем они миновали последний лагерный костер, но огни этих костров еще долго стояли перед мысленным взором Элофа.

Глава 3 ОКЕАН ДЕРЕВЬЕВ

Мало было написано о первых днях их пути, ибо мало могло быть сказано. Те, кто бежал на запад, не останавливались, чтобы составить карты, и не стремились сохранить воспоминания о своих невзгодах. По-видимому, карты, оставшиеся в хрониках, были составлены позже, так как Керморван не нашел никаких указаний для дальнейшего пути, а карты Брайхейна заканчивались у подножия Щитового хребта. Однако он советовался с Кассе и со всеми, кто жил в землях поблизости от гор, надеясь хоть немного узнать о том, что лежит по другую сторону. Но его ждало разочарование. Вдоль холмов лежали западные отроги Великого Леса, которых местные жители боялись пуще огня, и Элоф с Керморваном едва ли могли винить их в этом. Очень немногие, кроме разбойников, отшельников и отчаянных одиночек, отваживались заглянуть под тень древесных крон; еще меньше вернулось, и их истории были фантастическими и противоречивыми, полными странных зрелищ и видений.

Однако в конце концов Керморван обнаружил, что у него нет выбора. Ему нужно было где-то пересечь Щитовой хребет, и он мог сделать это лишь в двух местах, не углубляясь в Лес. Он мог обогнуть горы с юга, через озеро Орхи на Горлафросе, как дьюргары называли великую западную реку Вестфлад. Там заканчивались плодородные земли и начинались все более сухие и непроходимые южные пустоши. Но те немногие, кому доводилось стоять на гребне Щитового хребта, говорили о других вершинах по ту сторону реки.

— Это большой риск, — заключил Керморван, проведя пальцем по грубой карте, составленной им на основании многочисленных рассказов. — Если эти горы можно видеть с такого расстояния, они по меньшей мере не менее высокие, чем Щитовой хребет. Мы не знаем, насколько они проходимы и как далеко они простираются в южные пустоши. Но по-видимому, они не тянутся очень далеко на север — не дальше проходов на западе Нортмарша, вровень с Миланом и Арменом, нашими северными форпостами. А между этими проходами и Вестфладом расположены Открытые Земли, холмистые и частично залесенные. Они довольно легко проходимы, и думаю, наш путь будет лежать через них.

— Но разве мы не можем повернуть еще севернее? — поинтересовался Элоф. — Ведь там в Щитовом хребте есть широкие ущелья, откуда вытекают реки.

— Да, но эта местность расположена далеко за нашими рубежами. Мы до сих пор называем ее Спорными Землями, и они вдвойне спорные теперь, когда эквешцы захватили почти весь Норденей. И посмотри, что лежит к западу от них! Твои зловещие болотные пустоши; реки, вытекающие из ущелий и питающие их, в свою очередь питаются талой водой от Льда и всем, что он приносит с собой. Там для нас нет безопасного пути.

Элоф пожал плечами.

— А где он есть, раз уж мы собираемся углубиться в Лес? Когда-то я чувствовал себя почти как дома на этих болотах… но я согласен с тобой. Пустоши на юге, война на севере. Так или иначе нам нужно искать путь где-то посередине.

Путь на северо-восток был долгим, так как сначала им пришлось идти прибрежной дорогой, огибавшей западные отроги Леса. Когда же они вышли на Высокую Дорогу, проложенную поверх старинной насыпи, продвижение стало более быстрым и уверенным. Трудно было лишь найти кров для ночлега, так как все придорожные гостиницы и постоялые дворы были опустошены эквешскими фуражирами, а жилища в окрестных землях — от крестьянских лачуг до некогда богатых поместий — находились в плачевном состоянии. Их мрачные останки вдоль дороги, похожие на торчащие черные зубы, обостряли бдительность путешественников; некоторые мародеры, захваченные врасплох внезапным бегством своих соратников, все еще могли рыскать в здешних местах. Жители, вернувшиеся обрабатывать свои поля, укрывались за наспех выставленными палисадами и встречали чужаков сердито и подозрительно. В сущности, они мало чем могли поделиться, даже если бы проявляли гостеприимство. За некоторыми воротами стояли виселицы, увешанные смуглыми телами, но никто не знал, кому принадлежали эти тела — эквешцам или северянам. Путники на Высокой Дороге вели себя еще более опасливо; многие спасались бегством еще до приближения отряда или завидев людей с бронзовым оттенком кожи. Общее настроение немного улучшилось, когда они повернули в глубь суши, еще не затронутой эквешскими набегами. У брода через реку Юрмелек, обозначавшую южный рубеж Нортмарша, они встретили сильный отряд охраны из гарнизона Стражей Границы, оставленный здесь Катэлом выслеживать мародеров.

Керморван полагал, что жители окраинных земель в военное время будут искать убежище именно в этих внутренних регионах Брайхейна, а не в переполненном городе, и Элоф понимал почему. Климат здесь был довольно теплый, а земля — плодородной и пока нетронутой войной. Некоторое время они путешествовали с большими удобствами, чем раньше, но наконец подошли к окончанию Высокой Дороги в верховых долинах Юрмелека. Торными тропами они прошли еще несколько лиг по крутым травянистым склонам, а после этого остались лишь тропинки, ведущие к маленьким фермам.

Но как-то жарким утром, когда они остановились пополнить запас провизии у одной из маленьких ферм, расположенной высоко над постепенно сужающимся ущельем Юрмелека, они не нашли пути дальше. Плотная лесная поросль покрывала склоны впереди, становясь все гуще и темнее, насколько хватало глаз. Они снова подошли к окраинам Айтеннека, или Малого Леса.

— Это верно, милорд, — проскрипел сгорбленный старик, наливший им эля из кувшина. Его речь была густо усеяна местными выражениями, малопонятными для северян. — Раньше, когда я был помоложе, здесь были другие тропы, но их давно нет. Заросли травой, как и огороды, куда они вели.

Он потянул Керморвана за рукав, приглашая всех пройти по растрескавшимся и заросшим сорняками каменным плитам на задний двор.

— И фермеры, и их дети давно ушли в Каэр Мор, ваш большой город. Я остался последний, совсем один, и за моей спиной нет ничего, кроме лесной глуши и пустых югел-драу.

— Он имеет в виду… — начал Керморван, но его голос пресекся. Действительно, позади дома не было ничего, кроме возвышенной равнины, целого моря колышущейся зеленой травы, а вдалеке виднелась размытая линия более темной зелени. Но выше, громоздясь на фоне дымчато-голубого неба, возносились серо-белые пики Менет-Скахаса, щита и границы царства Брайхейн и всех Западных Земель. Они простирались до самого южного горизонта цепью огромных зубчатых бастионов, противостоящих дикой глуши по другую сторону. Однако на севере они резко обрывались; от последнего пика тянулся короткий отрог, заканчивавшийся высокими крутыми холмами — серыми, мглистыми и почти безлесными, если не считать берегов речного ущелья. Но за ними возвышался другой хребет, откуда горы продолжали свое величавое шествие на север.

— Да, милорд, теперь это все, что здесь осталось. Великая Глушь. Иногда темной ночью или когда на улице метет метель, она приходит сюда и стучит, и скребется в мою дверь. А когда меня не станет, она войдет в мой дом и поселится здесь. Тогда последним будет старый Эдми, что живет внизу, в долине, но она заберет и его… — Он разразился кашляющим смехом. — А что потом? Кого она возьмет следующим, как вы думаете? Все дело только в том, сколько осталось ждать! Мы уходим, милорд, один за другим, а она расползается по свету.

Они попрощались со старым фермером и выехали на широкое предгорное плато. Высокая трава с тихим шелестом прикасалась к их ногам, когда они проезжали мимо, словно умоляя их отказаться от безрассудного предприятия и вернуться к обжитым местам. Даже пони как будто почувствовали перемену в воздухе на этой восточной оконечности известных земель. Их лагерь той ночью был неуютным и открытым всем ветрам; люди жались друг к другу у костра и пытались взбодрить друг друга веселыми историями.

На следующий день они достигли края плато. Пологий склон заканчивался у заболоченного русла реки, где было трудно найти переправу, а на другой стороне начинался еще более пологий подъем к холмам. Эта местность, поросшая короткой травой с разбросанными тут и там редкими кустами и деревьями, оказалась не более гостеприимной. Палатки из промасленной ткани защищали от весенних дождей, но ветер безжалостно выстуживал их; в последующие дни и горы, и небо слишком часто исчезали за пеленой моросящего дождя. В одно хмурое утро они увидели на вершине холма впереди громадную плиту из серовато-коричневого песчаника неправильной формы, заросшую кустарником у основания. Она имела зловещий вид, воздетая на фоне пасмурного неба, словно гигантская ладонь, выставленная жестом молчаливого запрета.

Элоф и Керморван, уверенные в том, что плита не может иметь естественное происхождение, выехали вперед, чтобы изучить ее. Еще до того, как приблизились клей, они увидели, что на камне была высечена некая надпись. Но время и дожди размыли символы, глубоко вырезанные в мягком песчанике, — превратив их в неразборчивую вязь пересекающихся бороздок. Разочарованный, Керморван подъехал к дальней стороне плиты и крикнул оттуда Элофу:

— Мы можем догадаться, о чем там было написано! Иди и посмотри!

За камнем склон холма круто обрывался; долина внизу, как и многие, которые они миновали до сих пор, была окутана дождливой мглой, и ее дальняя сторона оставалась невидимой. Или все-таки… Пока Элоф напрягал зрение, переменчивый ветер ненадолго разогнал пелену и явил взору то, что скрывалось за ней. Холмы заканчивались там, где стояли они с Керморваном; они миновали межгорный проход, и Элоф впервые увидел то, что видели немногие люди, живущие на западе, — восточные окраины Щитового хребта. Они изгибались в глубь Открытых Земель словно обнимающая рука, а за ними, насколько он мог видеть в обоих направлениях, тянулась голубовато-стальная лента, тут и там распадающаяся на тонкие нити или делающая широкие изгибы. Это мог быть только Вестфлад, с его многочисленными притоками и разливами.

Между горами и рекой, как и предсказывал Керморван, лежали Открытые Земли — пологие, кое-где покрытые перелесками и пятнами кустарника. Но взгляд Элофа был прикован к тому, что находилось на противоположном берегу реку. Об этом говорила надпись на камне! Там была чернота, целый океан черноты, простиравшийся до самого горизонта. Он хорошо знал, что это такое, но все равно напрягал зрение, тщетно пытаясь отыскать хотя бы какой-то проем, какую-то прореху в этой плотной массе. Повсюду на другой стороне реки безраздельно властвовал Великий Лес, Тапиау'ла-ан-Айтен.

Новый заряд дождя поглотил открывшееся расстояние. Керморван направил своего пони вперед, окликнув остальных и указав вниз по склону. Неподалеку находился единственный лесистый участок на протяжении нескольких лиг пути, где они могли найти укрытие.

— Мы должны попасть туда прежде, чем начнется гроза! Но, хотя это еще не Лес, будьте начеку!

Им было трудно последовать этому совету, подгоняя усталых животных вниз по крутому склону; пони то и дело спотыкались, их копыта скользили по мокрой траве. В конце концов путникам пришлось спешиться и вести в поводу несчастных лошадок, от которых валил пар. Дождь постепенно усиливался, и они совсем промокли, когда наконец вступили под первые древесные кроны. Но и здесь вода скатывалась по листьям и струилась вниз тонкими ручейками, загоняя их все глубже под лесную кровлю. Вокруг сгустились тяжелые сумерки.

— Я почти скучаю по доброму старому снегу в Норденее! — проворчал Рок и шумно чихнул.

Керморван сделал резкий жест, призывая к осторожности, и выслал на разведку Кассе и Эйсдана. Высокий широкоплечий северянин скользил между деревьями так же бесшумно, как и худой южанин; лишь тихий шорох выдавал их движение в плотном кустарнике, пока они кружили неподалеку, выискивая малейшие признаки опасности. Тем временем путники собрались тесной группой возле вьючных животных, стараясь забыть о голоде и усталости.

Внезапно за шиворот Элофу закапала вода. Он раздраженно посмотрел вверх; дождь падал из прогалины в листве, где виднелся кусочек серого неба. Какая-то большая птица плавно проскользнула там и сразу же исчезла. Элоф снял с седла свою вьючную суму и стал рыться там в поисках капюшона. За его спиной раздалось тихое потрескивание, в воздухе вдруг запахло дымом и послышался тонкий посвист пара, испускаемого сырым деревом при растопке. Обернувшись, Элоф обнаружил, что его спутники накладывают ветки на маленькие пляшущие язычки пламени. Тонкая струйка белого дыма уже поднималась наверх и разносилась ветром среди ветвей. Хольвар сидел на корточках и с довольным видом щелкал своим огнивом о кремень.

— Вы, трижды проклятые идиоты! — прорычал Элоф.

— Послушай, может быть, ты хочешь замерзнуть здесь до смерти, пока наш драгоценный лорд будет раздумывать, но мы не хотим! — раздраженно сказал Тенвар.

Элоф двинулся вперед, собираясь затоптать костер, но Тенвар и Бьюр преградили ему дорогу. Он оттолкнул их — не очень сильно, только для того, чтобы освободить проход. Хольвар встал перед костром в угрожающей позе, и Элоф, не желая вступать в драку, наклонился за пригоршней жухлых листьев, чтобы пригасить пламя. Что-то свистнуло у него над головой, и Хольвар внезапно издал приглушенный вскрик, закончившийся булькающим хрипом. У северянина подогнулись ноги, и он рухнул на колени; кровь хлынула у него изо рта, заливая одежду и древко стрелы, пронзившей его горло. Ее черно-белое оперение стало алым, и Хольвар упал лицом вниз в собственный костер.

Увидев стрелу, Элоф сразу же упал ничком, увлекая за собой Тенвара и Бьюра. Он прижался к земле, придавленный сверху тяжелой заплечной котомкой, и крикнул:

— Все в укрытие! Это эквешцы!

Зловещий ветер засвистел в ветвях; листья дергались и облетали, пронзаемые тонкими черными полосами. Но застигнутый врасплох отряд все же получил предупреждение, и прежде чем следующая стрела нашла свою цель, все попрыгали с седел в разные стороны, вслепую ныряя за деревья или в кусты, вопли и стоны смешивались с глухим стуком вонзающихся стрел. Жалобный крик заставил кровь застыть в жилах Элофа; один из вьючных пони попятился и упал, запутавшись в упряжи и отчаянно лягаясь. Остальные животные, охваченные ужасом от стрел, вонзавшихся в седла и вьючные сумы, испуганно ржали и плотной группой скакали вперед, не разбирая дороги. За деревьями началась суматоха; одетые в черное фигуры выбегали из укрытия и уворачивались от летящих копыт.

— Так вот где они рыщут! — прорычал Гизе и сделал два быстрых выстрела. Одна из черных фигур высоко подпрыгнула и упала. Сзади послышался треск, и охотник с проклятием обернулся, но это был Керморван — все еще в седле, он уклонялся от хлещущих ветвей и пришпоривал своего пони.

— Вставайте! — звонко крикнул он. — Вставайте и сражайтесь! Они идут! Морван морланхал!

Рок с Элофом вскочили и устремились следом. За ними бежали Тенвар и Бьюр. Их пепельно-серые лица были покрыты грязью и потом, но в глазах горел гневный огонь. Где-то сбоку ревел зычный голос Эрмахала, звавшего Мэйли и других корсаров. Впереди щелкнула отпущенная тетива арбалета Кассе. Судя по вскрику, стрела нашла цель, но потом сумрак наполнился неясными тенями и топотом. Внезапный удар чуть не сбил Элофа с ног и вышиб из него дух: он с размаху наткнулся на корягу, скрытую в кустах. Он схватился за меч, но оружие запуталось в колючих ветвях. Перед ним выросла фигура с копьем, наконечник которого грозно поблескивал за раскрашенным щитом. Элоф сорвал с плеча котомку с инструментами и швырнул ее вперед. Щит треснул, а копьеносец пошатнулся и отступил; в следующее мгновение серо-золотистый клинок обрушился на его голову, и он упал под копыта пони Керморвана. Пони споткнулся, чего не могло бы произойти с боевым конем, и Керморван вылетел из седла. Еще один меднокожий воин устремился вперед с копьем наперевес, но был сражен палицей Рока, ударившей его в лицо. Элоф наконец освободился и обратил внимание на тусклый блеск металла в раскрытой котомке у его ног. Это был большой кузнечный молот. Элоф не стал убирать его во вьючную суму вместе с другими инструментами; несмотря на то что молот был вымыт и отскоблен дочиста, ощущение смерти как будто пристало к нему, замутняя внутреннюю сущность, которую истинный кузнец должен чувствовать в своих инструментах, и Элоф опасался, что оно, подобно заразе, может распространиться и на другие орудия его труда. Теперь молот как будто засверкал у него перед глазами, являя свою разрушительную мощь.

— Да будет так! — вскричал он. — Больше ты не будешь ковать металл; иди сюда и усмиряй людей!

Молот словно прыгнул ему в руку, и как раз вовремя. Три фигуры надвинулись на Элофа и два копья устремились к нему. Он почувствовал, как острое жало обожгло ему ногу. Кровь бросилась ему в голову; с яростным криком он схватил молот обеими руками и описал им широкую дугу, закрутившись на месте от инерции тяжелого инструмента. Мир на мгновение превратился в мешанину размытых форм и невнятных воплей, а потом вокруг снова образовалось свободное пространство, и он попытался сориентироваться среди мелькания и лязга мелких стычек, возникавших то тут, то там в плотном кустарнике.

Затем время как будто остановилось. Среди шума схватки прозвучал новый звук — нестройный угрожающий рев, источник которого находился где-то поблизости. Все стали озираться по сторонам, на время забыв о взаимной вражде. Элофу показалось, что ни члены его отряда, ни эквешцы не могут понять, чего им следует ожидать от этого вмешательства.

За спиной Элофа послышался кровожадный крик. Боцман Мэйли стремглав промчался мимо, вращая над головой своей абордажной саблей, и набросился на эквешского воина, такого же рослого, как и он сам. Тот пригнулся и одним плавным змеиным движением выставил навстречу копье. Кожаная куртка Мэйли лопнула на спине, и металлический наконечник копья показался между его лопатками. Но сила корсарского натиска была такова, что Мэйли продолжал двигаться вперед; тяжелый клинок конвульсивно опустился, и голова эквешца слетела с плеч. Оба тела повалились на мшистую прогалину, соединившись в смертельном объятии. Другой эквешец нацелил копье для броска, но Эрмахал выскочил ему навстречу и схватил оружие за длинное древко. Какое-то мгновение они раскачивались в безмолвной борьбе, затем мощные плечи капитана напряглись, и копье внезапно вонзилось в тело его бывшего владельца. На Эрмахала набросились еще несколько эквешцев, но под натиском Керморвана, молнией вылетевшего из кустов, они разлетелись в стороны, как сухие листья на осеннем ветру. Элоф потрясенно наблюдал за происходящим; он хорошо знал воинское мастерство Керморвана, но еще никогда не видел своего друга таким, как сейчас.

Керморван врывался в самую гущу врагов, разя направо и налево. Он рубил, колол, крушил, уклонялся, разворачивался и парировал удары, сыпавшиеся на него с разных сторон — всегда на долю секунды быстрее противника, однако с неизменной точностью, не тратя даром ни одного движения. Это был настоящий танец смерти, ибо копья и щиты разлетались в щепки под ударами Керморвана, а его меч оставлял в воздухе алые следы, которые, казалось, парили на неощутимом ветру. То было убийство, превращенное в искусство, мастерство более сложное и глубокое, чем сочетание силы, проворства и отваги. Высокие эквешские воины обладали всеми этими качествами, однако Керморван проходил через них без единой царапины, а все, кто противостоял ему, склонялись к земле как тростник под серпом. Это ужасающее зрелище обладало зловещим очарованием еще и потому, что оно не могло долго продолжаться. Если эквешцы не дрогнут, конец мог быть только один.

Несмотря ни на что, огромный воин с белыми волосами — по-видимому, вождь нападавших — бросился в атаку вместе с одним из лучников, указывая остальным на Керморвана. Элоф собрался с духом и поспешил на помощь другу. Лучник быстро прицелился, но Элоф еще быстрее раскрутил молот и швырнул его в противника. Тот волчком закружился на месте и упал; лук и ключица были сломаны одним ударом, а ошеломленный вождь отскочил в сторону. Элоф подобрал молот и на бегу засунул его за пояс. Теперь он выхватил из ножен Гортауэр, и черный клинок наконец запел свою пронзительную песню смерти.

Этот призыв как будто был услышан и встретил ответ. Среди деревьев вновь прозвучал странный нестройный рев, — но теперь уже гораздо ближе. Эквешцы услышали его и отступили, но Керморван тремя быстрыми шагами догнал их и убил двоих, прежде чем остальные успели разбежаться.

— Ко мне, люди запада! — прозвучал его призыв. — Сражайтесь, и мы одолеем их!

Он повернулся к Элофу, который как раз подбежал к нему, и добавил:

— Одолеем, если сможем! Это не простые мародеры; их здесь около сотни. К тому же они устроили засаду!

Из-за деревьев надвинулась стена раскрашенных щитов. Элоф высоко взмахнул Гортауэром, перерубив тонкую ветку с листьями над головой, чтобы ударить по щиту сверху. Потом щит опустился и он увидел напряженную хищную ухмылку и копье, нацеленное в его незащищенную грудь. Но внезапно по свирепому лицу, обезображенному ритуальными шрамами, как будто пробежала туманная рябь. Изумленный эквешец поднес руку к глазам, а Гортауэр опустился вниз одновременно со своей черной тенью. Оба бойца упали в кусты, но лишь Элоф снова поднялся на ноги. Повсюду вокруг раздавались крики и лязг оружия, но он больше не видел Керморвана.

Рядом треснула ветка, и Элоф резко обернулся. Глаза и зубы блеснули в сумраке; он услышал шипящее дыхание и взмахнул Гортауэром, но опоздал. Тяжелый щит врезался ему в грудь, он заскользил по палой листве и упал. Меч, запутавшийся в колючем кустарнике, вылетел из его руки, а сам он рухнул на спину, почти оглушенный тяжким ударом. На какой-то миг, слишком короткий для того, чтобы испугаться, он увидел над собой огромного беловолосого вождя эквешцев и утыканную стальными шипами палицу, которая медленно, но неумолимо опускалась ему на голову.

Но удар не достиг цели, а эквешец как будто рванулся вперед и перекатился через Элофа, увлекаемый силой копья, воткнувшегося ему в спину. Со всех сторон грянул трубный рев боевых рожков, перекликавшихся в странном яростном ритме. Послышался топот множества ног; из полутьмы вынырнули какие-то приземистые фигуры, перепрыгнули через него без остановки и исчезли. Впереди снова раздались крики и лязг клинков. Элоф перекатился на бок и сел, тяжело дыша и морщась от боли, потом потянулся, чтобы вытащить Гортауэр из массы спутанных ветвей. Облачный узор на рукояти переливался еще ярче в зыбком вечернем свете, но с лезвия меча как будто стекала черная тень. В лесном талисмане еще оставалась какая-то сила. Элоф быстро огляделся по сторонам в ожидании новой опасности, но шум схватки лишь приглушенно доносился из-за деревьев впереди и постепенно отдалялся от него. Если не считать трупа эквешского вождя, он был совершенно один.

Внезапно его охватил тошнотворный страх за судьбу друзей. Он встал и пошел на шум, ожесточенно прорубаясь через кусты, преграждавшие путь. Увидев впереди какой-то просвет, он выставил меч перед собой и, тяжело дыша от усталости, несколькими взмахами расчистил последнюю колючую поросль.

Там стояли фигуры в доспехах, опиравшиеся на копья или секиры, но никто не сделал угрожающего движения в его сторону. Элоф остановился, настороженно пригнувшись, а потом вдруг рассмеялся от радости и облегчения. С чувством, похожим на любовь, он смотрел на кряжистые фигуры и суровые лица, более морщинистые, чем кора деревьев вокруг них. Опустив меч, он стал лихорадочно припоминать свой скудный запас дьюргарских слов, но они просто кивнули ему и жестом показали, куда нужно идти. Он кивнул, все еще не в силах поверить в случившееся, и пошел между рядами воинов; теперь он видел, что это боевое охранение, выставленное для наблюдения за лесной окраиной, где могли скрываться бежавшие эквешцы. Дальше начинался узкий двойной ряд деревьев; там он увидел знакомые лица и снова побежал, что-то крича и махая рукой. Тенвар поднялся и помахал в ответ, а рядом с ним маячили фигуры Арвиса и Бьюра. Но вдруг перед ним возникла другая фигура — небольшая, но плотно сбитая, — причем так близко, что он не мог не столкнуться с ней. Сильные руки стиснули его в объятии, едва не оторвав от земли.

— Уф! Ты стал тяжелым! — Иле смеялась и плакала одновременно. Элоф с восторгом прижал ее к себе и поцеловал так крепко, что легкий шлем, который она носила, свалился с ее темных кудрей. Потом он остановился и с новым беспокойством огляделся по сторонам.

— Иле! Но как… Где Керморван, Рок…

— Все еще охотятся вместе с моими соотечественниками. Думаю, большая часть вашего отряда не пострадала. Они… Мы боялись, что ты попал в плен.

— Нет. Битва прокатилась через меня, и все. — Элоф снова обнял ее. — Но как, во имя Сил, ты оказалась здесь со своим народом именно в тот момент, когда мы больше всего нуждались в вас?

Иле фыркнула и не слишком деликатно пихнула его в живот закованным в броню кулаком.

— Ты такой же дурной, как эти людоеды, которые поклоняются Льду! Думаешь, горные жители время от времени не смотрят, что творится внизу? Мы считаем эти земли между горным хребтом и рекой своими, хотя теперь редко ходим здесь, если не считать лесорубов, пополняющих запас древесины. Этой дорогой я возвращалась домой и обнаружила, что окрестности просто кишат эквешцами. Большой их отряд спешил на юг, прочесывая все земли к западу от реки и выставляя заставы на каждой тропе, по которой могли пройти путешественники, которые держат путь на восток. Мне пришлось отклониться от своего маршрута далеко к югу, чтобы не столкнуться с ними, но в конце концов я достигла гор. Начальник нашего привратного гарнизона считал, что эквешцы слишком сильны, чтобы сразиться с ними без веской причины, но я догадалась, что вы, несчастные идиоты, можете попытаться пройти здесь. Поэтому я убедила их поставить специальный дозор на холмах и послала весточку Анскеру.

Элоф взъерошил ей волосы.

— И твои дозорные увидели стычку… здесь, в густом лесу? За последний год у дьюргаров появилось острое зрение!

— Нет, оболтус. Дозорные увидели, как отряд эквешцев входит в лес, словно для того, чтобы устроить засаду. Наши воины лишь дожидались темноты, чтобы спуститься с холмов и разобраться с ними. Но потом они заметили приближение вашего каравана и спешно вызвали стражу из гарнизона. Разве ты не слышал наши рожки, когда мы торопились на выручку? Мы знали, что можем опоздать, поэтому Анскер приказал трубить изо всех сил в надежде отпугнуть варваров.

— Анскер? Твой отец? Он здесь?

— Это действительно так, поденщик, — произнес глубокий голос за его спиной.

Элоф отпустил Иле и развернулся. Он пожал протянутую навстречу мозолистую руку и опустился на одно колено.

— Мой мастер! Ты снова вмешиваешься, чтобы спасти нас!

Жесткие складки лица Анскера были такими же суровыми и глубокими, как всегда, но улыбка, игравшая на его тонких губах и прячущаяся в глубине темных глаз, намекала на внутреннюю доброту. За ним, сопровождаемые мрачными дьюргарами, из-за деревьев выходили другие члены отряда — Керморван, Рок, Эрмахал, Кассе… все живые и относительно невредимые. Анскер действительно спас и их самих, и их миссию.

— Но тебе не следовало самому рисковать жизнью ради нас! — не удержался Элоф.

Пожилой дьюргар рассмеялся и помог ему встать на ноги, придержав за локоть.

— Мне было бы жаль видеть, как плоды моего долгого обучения пропадают впустую. — Анскер потер гладко выбритую кожу над верхней губой, словно пытаясь скрыть улыбку. — В любом случае это был мой долг. Боюсь, нам скоро придется столкнуться с этими незваными пришельцами на наших северных перевалах. Владыке дьюргаров следует кое-что знать о том, как они сражаются.

— Владыке…

Иле хмыкнула.

— Его избрали следующим лордом дьюргаров после Ан-Двара. Сам он считает это довольно сомнительным удовольствием.

— Итак, теперь у нас есть высокопоставленный друг в подгорном царстве, — немного натянуто произнес Керморван. Он повернулся к Элофу: — Но ты, друг мой, как я рад видеть тебя живым и здоровым! Он достал тебя, этот копейщик, но остальные навалились на меня прежде, чем я успел прийти на выручку. Как тебе удалось спастись?

Элоф рассказал ему о талисмане, вставленном в рукоять меча, и Анскер попросил посмотреть. Его узловатые пальцы, похожие на корни старого дуба, как будто следовали изменчивым очертаниям темных облачных узоров на рукояти, стараясь проникнуть глубже.

— Дивная вещь, — со вздохом сказал он. — Ты поступил очень мудро, что не выбросил лесной талисман. Но будь осторожен! Ты вложил частицу своей души в этот клинок; поместив туда эту вещь, ты связал себя с Лесом невидимыми узами. Теперь здесь содержится не одно, а несколько свойств.

— И довольно полезных, — жизнерадостно добавил Рок. — Сдается мне, что пока вы с лордом Керморваном отвлекали эквешского вожака, он не смог как следует организовать атаку, а у нас хватило времени, чтобы разделиться и дать деру. Ну а потом появились эти молодцы, — он кивнул в сторону дьюргаров, — и тогда уже людоедам пришла пора разбегаться. Готов поспорить, они все еще бегут: от страха-то, наверное, в штаны наложили.

— В самом деле, — согласился охотник Кассе. На его обычно угрюмом лице все еще лежал отпечаток детского восторга. Потом оно омрачилось. — Очень жаль, что твой меч не смог набросить тень на тот костер, который развели юные глупцы. Из-за них варвары заметили нас.

— Они не знали! — резко ответил Элоф, увидевший, как Тенвар вздрогнул, а Бьюр отвернулся в сторону. Смерть друга была для них тяжелым бременем, и они не нуждались в дальнейшем осуждении.

— Эквешцы уже ждали нас, Кассе, — сказал Керморван, растирая пальцами шею. Его лицо было хмурым. — Они лишь выбирали момент для удара. Оставь парней в покое и дай нам сделать перекличку. Хольвар убит и Мэйли тоже, как это ни печально. Все остальные здесь?

Они посмотрели друг на друга: все лица были покрыты коркой запекшейся грязи или измазаны кровью, некоторые угрюмые и решительные, другие изможденные от пережитого потрясения. Элофа самого трясло от внезапной слабости, но среди присутствующих он не мог увидеть лишь еще одно знакомое лицо.

— Перрек там. — Эрмахал махнул рукой. — Его ранили копьем в мякоть бедра, но маленький народец уже законопатил дырку, так что с ним все в порядке.

— Отлично, — вздохнул Керморван. — Я опасался, что может быть хуже. А пони?

— Мы поймали четырех, — отозвался дьюргарский воин. — Может быть, сейчас уже больше. Вьючные сумы разбросаны в окрестностях, многие вещи рассыпались. Их мы тоже соберем.

Керморван благодарно кивнул.

— Тогда нам повезло больше, чем я рассчитывал. И мы у тебя в еще большем долгу, лорд Анскер.

— Друзьям нет нужды говорить о долгах, — улыбнулся Анскер. — Как ты сам однажды сказал, мы сражаемся с общим врагом. Что ж, вы устали и нуждаетесь в отдыхе, но мы не можем медлить: эти земли кишат варварами, а бежавшие с поля боя могут привести сюда сильное войско. Ты должен хотя бы немного пройти с нами на север, пока мы не окажемся в тени горного хребта. Если пожиратели человечины сунутся туда ночью, в живых не останется никого, кто сможет усвоить этот урок. Пойдем!

Сильно потрепанный и поредевший отряд двинулся из леса обратно в холмы. Многие уже с тоской поглядывали на последние отблески заката, догоравшие над их родными Западными Землями. Но молодые северяне и корсары больше оглядывались на лес, где остались их павшие товарищи. Теперь там догорал погребальный костер, и темные клубы дыма поднимались к плачущему небу. Эрмахал сплюнул и нахмурился.

— Пусть варвары смотрят! — проворчал он. — И устраивают свое пиршество, если кишка у них не тонка для этого!

Хотя путники прошли с дьюргарами не более лиги, это расстояние показалось им огромным; конечности налились свинцом, раны пульсировали огнем на холодном ветру. Но когда кто-нибудь терял равновесие или поскальзывался на каменистом склоне, рядом всегда оказывалась приземистая фигура дьюргара с квадратными плечами, который не говорил ни слова, но бережно поддерживал человека. Они с изумлением смотрели на этих суровых и неутомимых существ, ничуть не напоминавших «подземное отродье» из старых сказок. Иле держалась рядом с Элофом, и он был рад ее обществу. Лишь Керморван, шагавший впереди вместе с Анскером, не выказывал признаков усталости. Но когда он обернулся, чтобы посмотреть на дым погребального костра и окинуть взглядом остатки отряда, гневное выражение в его серых глазах не ускользнуло от Элофа.

Дьюргары привели их к небольшой лощине между склонами холмов, скрытой за плотными зарослями карликовой березы. Там среди высоких камней журчал ручей, но больше не было заметно ничего особенного — до тех пор, пока за одним из каменных выступов, плавно скользнувшим внутрь, не открылся просторный чертог, вырубленный в скале.

— Такие укрытия мы делаем для наших дозорных и лесорубов, — объяснил Анскер, впустив их внутрь. — Они регулярно обходят окрестности, а иногда даже заглядывают в Лес. Здесь вы можете отдохнуть и залечить свои раны, не думая об опасности. — Он посмотрел на Керморвана, все еще бледного и мрачного, стоявшего в стороне от остальных. — А мы с тобой посоветуемся, и, может быть, я смогу помочь тебе выбрать дальнейший путь.

В стенном очаге быстро разожгли огонь; дымоход был хитроумно выведен наружу так, чтобы дым рассеивался над проточной водой. Продрогшие путники потянулись к очагу, но Элоф остался с Керморваном и Рок тоже. Иле, присоединившаяся к ним, принесла воду и целебные мази, чтобы врачевать легкие раны.

Керморван по-прежнему хранил молчание.

— Ты не должен упрекать себя, — сказал Элоф. — Откуда ты мог знать, что мы попадем в такую засаду? Ты принял достаточные меры предосторожности.

Рок энергично кивнул, но Керморван покачал головой.

— Тем не менее я проявил неосторожность, — тихо сказал он. — Я слишком много думал об опасностях Леса и недостаточно — о том, что может грозить нам раньше. Но ты ошибаешься, если думаешь, что сейчас это больше всего заботит меня. Иле, ты говорила, что эквешские войска спешили на юг?

Она кивнула, смазывая каким-то снадобьем разрез на щеке Рока.

— Они шли очень быстро, я бы сказала, в убийственном темпе, даже для их длинноногих воинов. Большое войско; те, с которыми вы столкнулись сегодня, составляют не более десятой части от него.

Лицо Керморвана окаменело.

— Вот как? Значит, им нужно было успеть на встречу — а с кем же еще, как не с нами? Они знали, что мы придем. Их послали, чтобы они выставили стражу на всех тропах и поджидали нас. Да, именно послали! Опять измена, снова предательство! В городе еще остались их соглядатаи!

Рок выругался.

— И к тому же способные чертовски быстро доставить вести на север, — добавил он.

— Верно, — кивнул Керморван. — Это не обычная предосторожность с их стороны; здесь попахивает расчетливым и смертоносным замыслом! — Он передернул плечами. — Не я ли еще недавно надеялся на десять лет мира и покоя до возвращения эквешцев?

— Нам повезет, если у нас будет хотя бы один год, — хмуро проворчал Рок. — Но тогда какой толк в нашем путешествии? Может быть, тебе лучше стоило вколотить хоть немного благоразумия в головы горожан?

Элоф с трудом подавил смех, распиравший его от внезапного прилива надежды.

— И это тяготит вас обоих? Вы сомневаетесь, есть ли толк в нашем странствии? На самом деле вы просто устали и не видите другую сторону монеты. Мы не знаем, какой толк, но похоже, наши враги знают это достаточно хорошо, раз для начала посылают тысячное войско, чтобы не пустить нас дальше!

Рок хлопнул кулаком по ладони, а Иле удивленно хмыкнула. Разгоревшийся огонь в очаге потрескивал под котлом с водой, и, когда Керморван медленно поднял голову, золотистые языки пламени заплясали в его серых глазах.

— Да, должно быть так. Должно быть! Я действительно слишком устал и не подумал о такой возможности. — Он вдруг улыбнулся, хотя улыбка вышла кривой из-за рассеченного рта. — Хорошо, тогда продолжим наш путь! Но, как командир, сейчас я приказываю вам обоим: сидите смирно и позвольте врачевать свои раны тому, кто знает в этом толк.

— А ты? — насмешливо спросила Иле. — Или порванный рот — небольшая потеря для командира? Ты следующий на очереди, мой долговязый друг!

В ту ночь они забылись глубоким сном совершенно измученных людей. Журчание воды убаюкивало их, а в крепкое дьюргарское вино, должно быть, были подмешаны какие-то целебные травы, потому что все забыли о своих немощах и не видели никаких снов… все, кроме Элофа. Он проснулся незадолго до рассвета, разбуженный странным видением, и обнаружил, что плакал во сне. Он снова видел черные лебединые крылья, уплывающие на север на фоне алого рассветного неба, но перед тем как исчезнуть, они повернули на восток.

Утром, когда они совещались с Анскером, лорд дьюргаров предложил им выбрать именно северный маршрут:

— Южный путь, вниз по реке, теперь закрыт для вас. Охотники знают, что вы где-то здесь, и могут преследовать вас за пределами наших владений. Но если вы повернете на север, мы сможем прикрывать вас в течение некоторого времени и заменять ваши следы нашими собственными.

Керморван погрузился в глубокое раздумье.

— Ты очень добр, лорд Анскер, и я от души благодарю тебя, — наконец сказал он. — Но наш путь лежит на восток; рано или поздно нам нужно будет переправиться через Вестфлад и углубиться в Лес. Почему же не здесь?

Анскер кивнул.

— Дьюргары не часто заходят в Великий Айтен, но мы кое-что знаем о нем. Это место глубокой тени и еще более глубоких тайн; много чар и чудес, больших и малых, творится под его сумрачным пологом. Это не такое место, куда я бы охотно послал своих друзей. Но поскольку ваш поиск не оставляет иного выбора…

Он достал из рукава своей туники небольшую латунную коробочку, открыл ее и развернул длинный свиток из дьюргарского тростникового пергамента. Заглядывая через плечо Керморвана, Элоф узнал змеистые контуры Щитового хребта, вычерченные точнее и подробнее, чем ему когда-либо приходилось видеть. Узловатый палец Анскера проследовал по длинной голубой линии, идущей вдоль его восточных склонов.

— Вот Горлафрос, который течет от самых границ Льда до южных пределов вашей земли. Питаемый талыми водами, он, в свою очередь, питает много озер и притоков. Этот, самый большой, вытекает через брешь в горной цепи Щитового хребта и питает Болотные Земли, хорошо известные Элофу; без сомнения, он извергает туда многие ужасы, которые приносит ото Льда. Дальше к югу река почти не меняет направления и не имеет крупных притоков. Но недалеко к северу отсюда есть другой приток, почти такой же большой. Он течет на восток.

— В самое сердце Леса! — взволнованно воскликнул Керморван. — Но как далеко, лорд Анскер? Он судоходен?

Анскер кивнул и улыбнулся.

— Ты быстро сообразил, что я имею в виду. Действительно, он судоходен для кораблей с небольшой осадкой. Но насколько далеко, не могу тебе сказать; на нашей памяти дьюргары не проникали так далеко в Тапиау'ла-ан-Айтен. Говорят, что он заканчивается озером, откуда можно видеть какие-то высокие горы. Это все, что я могу сказать.

— Мой лорд, это гораздо больше, чем нам было известно! — Обычно бледное лицо Керморвана разрумянилось, его серые глаза снова заблестели. — Ты дал мне надежный путь там, где я не надеялся найти никакого…

— Надежный, но не безопасный, — предупредил Анскер. — Возможно, тебе удастся сбить эквешцев со следа, но есть и другие, куда более худшие угрозы. Под кронами деревьев никакой путь нельзя считать безопасным.

— Но мы пойдем этим путем. — Мягкий голос Керморвана был подобен шелковой мантии, под которой скрывается острая сталь. — А поскольку вам удалось спасти большую часть нашего багажа и многих вьючных животных, мы послушаемся твоего совета и уйдем поскорее. Через час, если твои воины будут готовы.

— Как быть с Перреком? — вмешался Элоф. — Он способен ехать верхом, но не сможет ходить еще долгое время.

— Боюсь, его придется отослать назад, — ответил Керморван. — Он может взять верхового пони; мы же оставим лишь вьючных животных, а потом освободим их, чтобы они смогли найти дорогу на юг или в твои земли, Анскер. В лесу все равно лучше идти пешком. — Он осторожно потрогал рассеченный угол рта. — У меня есть этому доказательство. Остерегайтесь скакать галопом среди низких ветвей!

Перрек с достаточным упорством противился их убеждениям, но в глубине души корсар был рад, что может вернуться без упрека в трусости; широкий наконечник эквешского копья так изувечил его ногу, что никто не мог усомниться в правильности принятого решения. Они попрощались с ним около часа спустя, усадив на сильного пони Керморвана, в сопровождении двух верховых животных и крепкого молодого дьюргара, вызвавшегося проводить раненого через холмы.

— В городе он не скажет ни слова о том, какой маршрут мы выбрали, — мрачно произнес Керморван. — По крайней мере хотя бы этот слух не дойдет до ушей соглядатаев. Теперь и нам пора в путь!

— К счастью, мы немного потеряли из багажа, — сказал Тенвар, который навьючивал пони. Элоф одобрительно похлопал по выпуклой поверхности своей возвращенной сумы с инструментами.

— Немного, зато самое нужное, — буркнул Рок. — Подожди и сам увидишь!

Однако и он просветлел при виде ясного утра. Солнце ярко сияло в небе, а отдых, несмотря на непродолжительность, освежил путников и укрепил их силы. Большинство дьюргаров, кроме Иле и нескольких молодых воинов, низко надвинули на глаза шлемы и капюшоны и принялись ворчать о том, что на земле в одну минуту замерзаешь, а в следующую — поджариваешься, как возле кузнечного горна. Элоф с Керморваном сочувствовали им, памятуя о неизменном прохладном сумраке в каменных чертогах, и были рады, что выбранный дьюргарами маршрут большей частью находился под прикрытием кустарников или скалистых склонов.

— У эквешцев острое зрение моряков, — заметил Керморван. — А их шаманы, говорят, могут призывать к себе на службу другие глаза.

Элоф подумал о лебеде, но ничего не сказал. Он посмотрел на Иле, оживленно беседовавшую со своим отцом, и вспомнил тревожное подозрение, некогда прозвучавшее в ее словах.

«Она принадлежит Лоухи, а не тебе», — прошептала Иле…

* * *

После бестревожного многодневного путешествия параллельно течению реки путники приблизились к довольно большому озеру, первому из тех, о которых упоминал Анскер, и прошли через полосу густого леса, покрывавшего его берега. Когда они вышли к дальней стороне озера, то в свете серого утра обнаружили, что находятся под внешним изгибом Менет-Скахаса и смотрят на суровую холмистую страну, безлесную, но покрытую целой россыпью озер.

— Вот где Открытые Земли действительно соответствуют своему названию, — сказал Анскер. — Увы, слишком открытые для дьюргаров и слишком далекие от наших родных гор. Здесь мы должны расстаться.

— Мой лорд, ты уже сделал для нас больше, чем мы смели просить, — с жаром ответил Керморван. — Не могу представить, как я отплачу за эту услугу, но мы не забудем…

— Хмпф! — фыркнула Иле, хотя Анскер нахмурился на нее. — А твои соплеменники? В самом деле, они не забудут то, чего не узнают!

Керморван вспыхнул — то ли от стыда, то ли от гнева, — но она лишь усмехнулась и ткнула его пальцем под ребро.

— Не волнуйся, долговязый; я же знаю, что ты говорил искренне и желаешь нам добра…

— Не только он! — неожиданно вмешался Эрмахал. — Мы тоже многое узнали. А ведь мы не принадлежим к тем, кого называют сливками общества, — скорее уж к отбросам. Если мы поверили, то и остальные смогут… или пусть пеняют на себя!

Анскер поклонился с серьезным видом.

— Вы оказываете нам честь, уважаемый сир. Но кстати, мы уже подумали о некоем воздаянии, которое вы можете совершить прямо сейчас, хотя цена может показаться высокой.

— О каком воздаянии? — с некоторой тревогой в голосе спросил Керморван.

— Об участии в вашем путешествии. О том, чтобы вы позволили нам разделить его невзгоды и успехи. Мы тоже пришли сюда с востока, за много веков до людей. Тропы, по которым мы шли, теперь погребены подо Льдом; неплохо бы найти новые и заодно узнать, как обстоят дела в Восточных Землях.

— Он имеет в виду, что, если мы хотим, чтобы ваше безумное предприятие увенчалось хоть каким-то успехом, нам будет лучше принять в нем участие, — насмешливо пояснила Иле.

— Но вы уже принимаете! — возразил Элоф. — Где бы мы были без вас?

— Скорее всего поджаривались бы на эквешском костре, — с некоторым удовольствием ответила Иле. — Но в темных недрах Айтена Великого мы не сможем так быстро прийти на помощь… если только не пойдем с вами. Или по крайней мере один из нас.

— Ты! — с восторгом воскликнул Элоф. — Но я думал, люди тебе уже опротивели!

— Городские толпы, это верно, — сказала Иле, слегка поморщившись. — Но ваша команда не так уж плоха, хотя и не блещет воспитанностью. Как-нибудь выдержу.

Керморван прятал свои чувства за бесстрастной маской, но Элоф едва не рассмеялся, ощущая внутреннюю борьбу, происходившую в его друге.

— Дорогая леди, — начал воин с натянутой формальностью. — Вы, конечно, будете желанной спутницей, очень желанной… но мы… но неведомые опасности…

Иле сделала свирепую гримасу и агрессивно выставила свою пышную грудь.

— Мой дорогой лорд, ты хочешь сказать, что во время нашей последней увеселительной прогулки я не вполне справилась со своими обязанностями? — Она многозначительно провела пальцем по лезвию инкрустированного серебром топора, висевшего у нее на поясе. — Потому что если ты считаешь…

— Думаю, дело можно считать решенным, — спокойно заключил Анскер.

Элоф посмотрел на него.

— Учитель, ты посылаешь с нами бесценное сокровище.

— Сокровище! — презрительно фыркнула Иле. — Невелика потеря для душных пещер, когда для дюргаров есть настоящая работа в большом мире.

— Боюсь, общение с людьми испортило ее, — с ироничной серьезностью заметил Анскер. — С каждым днем она становится все более похожей на человека. Но если говорить серьезно, я во многом согласен с ней, — с печалью в голосе добавил он. — Мы слишком долго оставались скрытыми от мира и противились переменам, которые в нем происходили. Но нельзя вечно скрываться. Нас становится все меньше, а наша молодежь не видит для себя достойного будущего. Даже наше кузнечное мастерство понемногу хиреет, тогда как твое, Элоф, теперь возрастает среди людей. Что-то должно измениться, и может быть, это путешествие станет началом желанных перемен. Немногие из нас обладают большими способностями, чем Иле, и никто так не привычен к дневному свету и человеческому обществу.

Он улыбнулся.

— Да, я буду тосковать по ней. Но я не стал бы удерживать ее от этого… даже если бы мог!

Он повернулся и обнял дочь. Людям такое объятие могло бы показаться кратким, но оба эти существа были старыми, гораздо старше большинства людей, и Элоф догадывался о потоке чувств, скрывавшемся за легкомысленной манерой общения, таком же глубоком и сильном, как течение темной реки под каменными сводами.

— Мы будем заботиться о ней! — заверил он, уклонившись от удара Иле, нацеленного ему в живот.

— Знаю, — сказал Анскер.

Он взял Элофа и Керморвана за руки.

— Итак, прощай, мой лорд! Пусть твои высокие предки хранят и направляют тебя в твоих исканиях. И ты тоже прощай, мой поденщик. Не уставай стремиться к мастерству — ты хорошо знаешь к какому. Но будь осторожен и изучай тонкие искусства так же усердно, как используешь силу стихий, — если то, что я слышал о тебе, произошло на самом деле. Наковальни нынче дороги! — Он рассмеялся, но Элоф лишь склонил голову. — Солнце поднимается все выше, и скоро наши бедные головы начнет припекать. Пойдемте, дьюргары, горы зовут нас! Пора расставаться!

Дьюргарские воины накинули на головы капюшоны и тесно запахнулись в плащи. Потом они одновременно поклонились с церемонной учтивостью и как будто растворились в лесных тенях, настолько тихим был их уход.

Иле посмотрела на Элофа и улыбнулась. Он натянуто улыбнулся в ответ.

— У тебя были какие-то причины покинуть город, о которых ты не упомянула… — начал он.

— Ах это! — Она пожала плечами. — Вдалеке так же плохо, как и вблизи — вот и все, что я узнала.

Элоф не понял ее, зато понял, что больше она ничего не скажет, и решил сменить тему.

— Анскер сказал, что дьюргары тоже пришли с востока. Когда это было?

— Когда там появились первые люди, — жестко ответила Иле. — Мы бежали от вас так же, как вы бежали от Льда.

Прохаживаясь вдоль каравана пони, когда они готовились к отбытию, Элоф наклонился, чтобы поправить ослабшую подпругу, и услышал в стороне голос корсара Борхи:

— А эти малыши не так уж плохи, верно?

— Вот и целуйся с ними, если хочешь! — отозвался резкий голос, который мог принадлежать только охотнику Кассе. — Если бы ты был охотником вроде меня, то знал бы лучше, что много всяких тварей бродит по лесу в человеческом облике; от некоторых лучше держаться подальше, а другие… ну, с ними можно договориться. Но дьюргары — это жуткие твари, и по мне так хорошо, что мы наконец от них избавились!

— А как насчет ихней дамы? — это был рулевой Дервас со своим хриплым смешком. — Ее формы для тебя недостаточно человеческие?

— Титьки что надо! — с энтузиазмом поддержал Борхи. — Что такое, Кассе, боишься ее топора? Она умеет махать им, можешь не сомневаться!

— Я лягу в постель с нормальной женщиной или ни с кем! — недовольно проворчал Кассе. — Мой господин убивал любое дьюргарское отродье, какое мог найти, а потом развешивал этих паразитов сушиться на деревьях. Что до гномьей сучки, пускай она достанется парню-жестянщику с севера. Он почти такой же дикий…

Они двинулись дальше вдоль каравана, оставив Элофа кипеть от сдерживаемой ярости. Хорошо еще, что Керморван почти немедленно дал приказ выступать, но даже когда они тронулись в путь, у Элофа не было настроения любоваться красивыми видами или радоваться свежему ветру. Он держался особняком в конце каравана, и ни Тенвар, ни Бьюр не осмеливались беспокоить его. В словах корсара Элоф не находил большого вреда, но каждое слово Кассе ему хотелось вбить обратно в глотку вместе с зубами. Кассе воплощал в себе худшие сотранские предрассудки; его разум был извращен и пропитан грязными мыслями. Этот человек презирал тех, кто пришел ему на помощь, и низводил дружеские чувства Элофа к Иле до самого низменного и непристойного уровня. Как будто это могло быть правдой! На какое-то мгновение взгляд Элофа заблудился в сумрачном небе, а сам он погрузился в сон наяву, сон о Каре, стройной и прекрасной в лунном свете, о влажном блеске ее темных глаз, о последней муке утраты. Потом перед его мысленным взором появились другие темные глаза, и другая мысль, подкравшаяся незаметно, вырвала его из пленительных объятий сна, когда он был меньше всего готов к этому. Разумеется, он знал о своих чувствах по отношению к Иле, но кто знает, какие чувства она может испытывать к нему?

Эта мысль встревожила и озадачила Элофа. Иле даже не принадлежала к человеческому роду, она была старше его на целую жизнь и гораздо более умудренной в делах этого мира; за ее плечами были все знания и мастерство древней расы дьюргаров. И она знала о Каре, возможно, даже видела ее в башне Вайды. Какие чувства она могла испытывать к нему, юному скитальцу, бездомному телом и духом? Даже свое имя он выбрал сам. Невозможно, но все же… Элоф посмотрел на Иле, смеявшуюся и обменивавшуюся шутками с Арвисом и Эрмахалом во главе колонны. Она даже ни разу не оглянулась и не посмотрела на него, молчаливого и одинокого, погруженного в свои думы. Он отогнал от себя назойливую мысль. Нелепость, да и только!

После девятидневного перехода через Открытые Земли, оставив горы далеко позади, они приблизились к самому большому озеру из нескольких, пройденных до сих пор, и поняли, что их цель близка. На карте, которую Анскер дал Керморвану, это озеро называлось Наконечник Копья, о чем говорила надпись, выведенная зубчатым дьюргарским почерком. По-видимому, название было связано с формой озера, но на той высоте, где находились путники, они могли видеть только южный берег, а северный терялся за горизонтом. Синевато-серые воды поднимались на ветру, в нескольких местах испещренные проходящими зарядами весеннего дождя; восточный берег зарос тростником, зато вдоль западного колыхалась темная пелена. То была окраина истинного Леса, Великого Тапиау'ла-ан-Айтен, и его листва мерцала под облаками.

— Неужели нам придется пересечь озеро? — Бьюр поежился от одной мысли об этом.

— Нет, конечно, — улыбнулся Керморван. — Только реку к югу от него, а там на карте Анскера обозначены броды и островки, так что наш путь не будет трудным. Но теперь мы должны отпустить наших пони.

— И что потом? — напрямик спросил Эйсдан. — У нас еще достаточно харчей вместе с тем, что дал маленький народ, но мы не сможем утащить все на своих спинах.

— Сильные слуги ожидают нас на другом берегу, — спокойно ответил Керморван. — Настолько сильные, что они отнесут не только нашу провизию, но и нас самих на много долгих лиг пути.

— Что это значит? — спросили сразу несколько человек, догадавшихся, что у него есть на уме какой-то план.

— Я имею в виду деревья и течение реки. В нашем багаже достаточно инструментов и снастей, чтобы изготовить прочные плоты, какие делают лесники-плотогоны с севера. По крайней мере эту потребность мне хватило ума осознать заранее! Но все по порядку: сначала нам нужно найти переправу. В путь!

К полудню они нашли первый брод. Вестфлад здесь вытекал из озера по множеству узких каналов, которые сливались друг с другом, разделялись и сливались снова, создавая причудливый заболоченный лабиринт шириной более полутора миль. Но карта Анскера надежно вела их, и к вечеру они оказались на узком лесистом островке на расстоянии выстрела из лука до восточного берега и стены Великого Леса.

— Но в этой стене есть брешь, — сказал Керморван. — Видите вон тот широкий канал, который отходит в сторону от остальных и течет мимо островка примерно в миле вниз по реке? Дальше он скрыт за деревьями. Это наша цель, потому что дальше он становится глубокой и полноводной рекой.

В тот вечер они устроили лагерь среди деревьев и, хотя вода вокруг могла служить надежной охраной, не стали разжигать большой костер и выставили дозорных. Элоф вызвался в первую стражу и сел в тишине, глядя на слабые отблески огня на длинных голых стволах ближних елей и прислушиваясь к шелесту и шуршанию ветра в кронах — их старших сородичей вдали. Даже после того, как Эрмахал пришел сменить его, он долго лежал без сна у догорающего костра, завернувшись в одеяло и слушая, как шкипер напевает себе под нос мотив какой-то медленной моряцкой песни. Интересно, какие еще песни могут быть спеты в лесной чаще?

На следующий день Керморван, отстоявший последнюю стражу, разбудил всех с первыми проблесками зари и сразу же развернул бурную деятельность. Пони сразу же были навьючены, и путники, спотыкаясь в утренних сумерках, спустились к роще огромных старых ив на берегу, обозначавшей место последнего брода. Это была трудная переправа: поскользнувшийся на сырых валунах, облепленных водорослями, почти неизбежно нырял в холодную воду глубиной по пояс и с сильным течением. Пони справлялись лучше, чем их хозяева, которым часто приходилось держаться за постромки, чтобы избежать падения. Корсары, закаленные в морских плаваниях, могли бы посмеяться над остальными, но высившиеся поблизости бастионы древесных стволов омрачали их настроение. Никому не хотелось шуметь; даже оклики и ругательства произносились громким шепотом. Но когда они наконец достигли противоположного берега, из-за древесных крон выглянуло солнце и принесло с собой желанное обещание тепла. Было приятно сознавать, что лесная стена впереди состоит все же из отдельных деревьев, а не образует стену какой-то зловещей крепости.

Керморван, выжимавший свой мокрый плащ, выглядел очень довольным, несмотря на жалобы остальных.

— Для предстоящей работы нам дорога каждая минута дневного света, — пояснил он. — Мы поневоле будем шуметь и привлекать к себе внимание. Думаю, в дневное время и на окраине Леса риск не так уж велик. Но когда наступит ночь, я хочу оказаться подальше отсюда.

Путешественники, многие из которых дрожали не только от холода, согласились с ним.

Самых сильных и опытных членов отряда, включая и себя, Керморван приставил к поиску и рубке деревьев, подходящих для постройки плота. Им не нужно было далеко ходить: даже на лесной опушке стояло много настоящих великанов. Хотя гигантские сосны прибрежной полосы здесь встречались редко, зато кедры, ели и пихты имелись в изобилии и достигали огромной высоты. Элоф потрогал изборожденную глубокими складками серую кору первой пихты и посмотрел вверх.

— Это благородные деревья, — тихо сказал он. — Хотелось бы мне, чтобы нам не пришлось рубить их.

Керморван, раздевшийся до пояса и взявший в руки топор, кивнул с некоторым сожалением:

— Поверь, я испытываю сходные чувства. Я не убиваю ни одно живое существо, если мне не приходится это сделать.

— Дерево есть дерево, — сказал лесник Гизе, как будто удивленный услышанным. — Одни падают, другие вырастают им на смену. Главное, чтобы лес оставался целым. Если ты хороший лесоруб, вали деревья понемногу и как можно дальше друг от друга. Не рань лес слишком глубоко, и он не восстанет против тебя.

— Я слышал похожие советы о том, как управлять королевством, — с улыбкой сказал Керморван и нанес хорошо рассчитанный удар, так что высокое дерево вздрогнуло от кроны до ствола. Мелкие птицы с встревоженным щебетом разлетелись с ветвей; крупная белка перескочила на соседнюю ветку, уцепилась за нее когтями и возмущенно застрекотала. Но за ударом Керморвана последовали удары Гизе, который подрубил надрез снизу и вынул первый клин. С другой стороны дерева Рок и Элоф, по их указаниям, начали делать обратную зарубку, которая должна была определить, куда упадет ствол. В ноздри ударил едкий запах смолы, глаза защипало. Крона другого дерева неподалеку раскачивалась и скрипела под ударами топоров Эйсдана и Иле, которые с помощью Дерваса и Кассе взялись за дело с не меньшей энергией. Элоф мимолетно подумал, что было бы, если бы Иле тоже разделась до пояса, по примеру других. Возможно, хотя бы это могло изменить представление Кассе о ее близости к человеческому роду.

Керморван задал такой темп, что к середине утра уже пять высоких деревьев лежали у берега под ярким солнцем, а шестое подрагивало на почти подрубленном стволе. Когда солнце достигло зенита, на землю рухнуло десятое дерево; лесорубы отложили в сторону свои затупившиеся топоры и устало растянулись в тени. Лишь Керморван оставался на ногах и руководил остальными, которым выпало обрубать ветки, а затем с помощью пони подтаскивать стволы к самому берегу реки. Хотя по его худощавому телу стекали струйки пота, а голос истончился до хриплого шепота, он казался неутомимым. Около двух часов спустя он вернулся с реки, принес с собой кожаный мех, наполненный водой, и щедро окатил обессиленных лесорубов.

— Идите и дивитесь! — жизнерадостно произнес он своим обычным звонким голосом. — У вас еще будет много дней для праздного отдыха!

Со стонами и проклятиями они поднялись на ноги и потащились за ним. Но когда Элоф вышел на берег, он и впрямь был изумлен, что удалось так много сделать за столь короткое время. Там, покачиваясь на волнах, стояли два длинных плота, привязанных к кольям на берегу. Один плот был уже готов, а члены отряда заколачивали гвозди, крепили цепи и обвязывали канаты, заканчивая сборку второго.

К ним подошла Иле, успевшая окунуться в неприметном месте. Ее мокрые локоны прилипли ко лбу; Элоф заметил, что она застегивает свою куртку.

— На вид достаточно прочные, верно? — со смехом спросила она. — На каждый пошло по четыре целых ствола и по одной половине на поперечину — получилось длиннее и шире, чем наша маленькая курьерская лодка. И посмотри, что придумали ваши северные парни!

На уже собранном плоту трудился Тенвар, воздвигавший самодельный навес, крытый еловым лапником.

— Мы поплывем, как настоящие лорды!

К раннему вечеру на обоих плотах имелись навесы, и весь багаж был переправлен на борт. Оставалось лишь отпустить пони на западном берегу; это дело поручили Гизе, Тенвару и Арвесу. Даже Керморван, которому не терпелось отправиться в плавание, не хотел оставлять этих кротких животных под тенью Леса. В Открытых Землях пони найдут хорошие пастбища и, может быть, даже вернутся к северным рубежам Брайхейна, где уже не пропадут, домашние или одичавшие. Но обратная переправа заняла немало времени, и Керморван с тревогой поглядывал на заходящее солнце. Наконец, когда вечерние тени удлинились, он заметил трех погонщиков, пробиравшихся по последнему трудному броду. Арвес упал один раз, а Тенвар падал неоднократно; Гизе вытаскивал их за воротник куртки, словно щенков.

— Слишком малы еще! Бросай их обратно, пусть подрастут! — глумился Кассе. Но его издевательский смех громким эхом отдавался от потемневшей стены деревьев, и многие стали бросать на него гневные взгляды.

— Тихо, Кассе! — резко приказал Керморван, когда погонщики выбрались на берег. — Все в порядке, Гизе? Тогда на плоты, и отчаливаем!

Он потянул за конец носового причального каната, узел развязался, и они начали длинными шестами направлять тупой нос переднего плота на середину течения. Канат, соединявший его со вторым плотом, туго натянулся, и Элоф рывком выбрал швартовы. Поднялся небольшой водоворот; тупорылые бревна с шорохом пробороздили желтый ил, и вода внезапно сделалась густой, как молоко. Но с помощью шестов и тянущей силы первого плота это препятствие было преодолено без труда. В тот момент, когда солнце исчезло за вершинами деревьев, они вышли на стрежень Вестфлада.

Течение здесь было более быстрым, чем у берега, и вскоре их понесло вперед с такой скоростью, что ветер засвистел в ушах. Молодежь издавала восторженные вопли, причем Иле кричала громче всех, но встревоженное восклицание Рока осталось незамеченным, пока он не схватил Элофа за руку, ткнув пальцем в отдаляющийся изгиб берега реки.

— Там! — прошипел он. — Там, под кедрами! Ты видишь их?

— Ничего. Правда, несколько веток раскачиваются сильнее других. Какое-то животное…

— С такими глазами? Оно следило за нами, это точно.

— Глаза были зеленые? Похожие на кошачьи? У лесного народа такие глаза…

Рок поежился.

— Нет, не то. Просто два огонька — скошенные, желтые. Может быть, в них отразился последний свет заходящего солнца, не знаю. Но от них меня мороз по коже продрал.

Элоф огляделся по сторонам. Судя по всему, на первом плоту, как и на их собственном, никто не заметил ничего странного. Эрмахал с беззаботным видом опирался на румпель; Генвар и Бьюр сидели на носу, наслаждаясь плаванием, а Арвес мирно спал под навесом среди багажа. Лишь Кассе смотрел на берег, но не выказывал признаков беспокойства.

— Как бы то ни было, я верю тебе, — тихо сказал Элоф. — Это доказывает, что Керморван был прав, когда старался поскорее уплыть оттуда. Не хотел бы я остаться у того брода после наступления темноты.

Рок кивнул. Они были рады видеть, как Керморван, стоявший на переднем плоту, налег на рулевое весло, уводя плот дальше от берега и направляя его точно по центру потока, отходящего по главному руслу. Их собственный плот выполнил такой же маневр, когда Эрмахал последовал примеру кормчего. Керморван приобрел свое корабельное мастерство главным образом на море, поэтому он взял с собой Иле, искушенную в плаваниях по сумрачным горным рекам, и поставил Эрмахала командовать вторым плотом. Шкипер, возможно, был самым опытным моряком в отряде и с видимым удовольствием снова встал к румпелю. Его прищуренные глаза внимательно осматривали поверхность реки впереди, наблюдая за любыми изменениями водных потоков, когда они проходили между берегом и островком. Поэтому после того, как плоты прошли крутой поворот у дальней оконечности островка, он первым выкрикнул предупреждение.

Низкий каменный порог перегораживал реку почти до середины, едва достигая поверхности, так что вода пузырилась и пенилась вокруг него, словно перед естественной плотиной. Именно туда течение несло их быстрее, чем галопирующая лошадь, и не было никакой возможности направить плоты в свободную часть русла.

— Вниз, и держитесь крепче! — крикнул Эрмахал.

Элоф увидел, как Керморван всем телом навалился на рулевое весло и вытащил, а потом ему оставалось лишь ничком распластаться на бревнах. С грохотом и жутким скрежетом первый плот врезался в скалистый выступ и на короткое мгновение развернулся боком, так что Элоф испугался, что сейчас оба плота столкнутся. Но потом передняя часть приподнялась и медленно перевалилась через порог. Элоф успел заметить, как корма первого плота подскочила и закачалась на волнах, а затем его самого сотряс удар, от которого зубы чуть было не вылетели из десен. Их плот накренился и по бревнам прокатилась невысокая волна. Арвес издал вопль ярости, когда навес обрушился на него. Элоф ощущал, как бревна ходят под ним, и слышал, как скрипят и стонут от напряжения массивные поперечины. Потом весь плот с громким плеском вышел на чистую воду и постепенно выровнялся.

— На карте твоего отца этого не было, Иле, — сказал Керморван, когда они пытались привести плоты в порядок, несмотря на то что было уже почти совсем темно. — Без сомнения, будут и другие сюрпризы. Нам снова придется нести посменную стражу, особенно когда мы будем плыть в темноте.

— Надеюсь, ты не собираешься сегодня плыть дальше? — поинтересовался Элоф под стоны и протесты остальных.

Керморван покачал головой.

— Нет, сегодня мы все слишком устали. Встанем где-нибудь на якорь и поспим, если сможем. Немного ниже по течению обозначено несколько островов, хотя мы вряд ли успеем доплыть до них за ночь. Но мы должны найти безопасное место.

Все хорошо понимали его. Преодолев последний изгиб реки и перевалив через подводный порог, они больше не видели Открытых Земель, и этот путь на запад теперь был закрыт. Оба берега превратились в высокие стены, тянущиеся вперед и назад, насколько хватал глаз. Куда бы они ни смотрели, везде были лишь сомкнутые ряды деревьев, устремленные в небо и отраженные в водах реки. Великое лесное царство Тапиау'ла-ан-Айтен впустило их внутрь и закрыло свои врата.

Поэтому даже после того, как угасли последние отблески вечернего света, плоты продолжали скользить вниз по течению. Ночь была ясной, но когда ветер стих, стало теплее. Лес ненадолго исчез из виду, темный на фоне темноты, но остался на месте; доносившиеся запахи еловой смолы и сырой земли безмолвно свидетельствовали о его присутствии, как и мириады шорохов и шелестов от мелких ночных существ. Потом высыпали звезды и взошла луна, осыпавшая вершины деревьев призрачным серебром. Темные отражения кедров, елей и пихт сужали реку, но плоты безмятежно плыли вдоль полоски неба, отражавшейся в ее центре, по отмелям сияющих туманностей и глубинам усеянной звездами черноты. К тому времени почти все, кто не заступил на стражу, уже спали, но Элоф никак не мог заснуть. Он перешел на корму и сел рядом с Эрмахалом, который с вполне счастливым видом сидел у румпеля.

— Почему бы и нет? — ответил шкипер, когда Элоф спросил его о причине хорошего настроения. — Сегодня славная ночь, и я рад снова плыть по реке, как в те дни, когда был мальчишкой. Я вырос на речной барже, ты не знал об этом? Крал лодки по ночам и катал девушек на веслах в лунные ночи, такие, как эта. — Он добродушно рассмеялся. — Луна их прямо очаровывала. Ты когда-нибудь пробовал?

Элоф с сожалением покачал головой.

— Только работал, а потом работал и учился. Там, где я вырос, не было девушек… кроме одной.

Корсар понимающе кивнул.

— Да… ее-то ты и ищешь, верно? Я догадывался. Должно быть, знатная красотка, раз увлекла тебя так далеко.

— Это правда.

Эрмахал явно ожидал услышать более подробный ответ, но, так ничего и не дождавшись, глубоко вздохнул и почесал голову.

— Что ж, в твоем возрасте я мог бы поступить так же, хотя бы из любви к приключениям. Но теперь я стар…

— Ты? У тебя в бороде почти нет седины!

— Пять зим осталось до полусотни. Вдвое старше тебя, если я правильно угадал.

— Более или менее. Я сам не очень уверен.

— Вот так-то. Уже не сыщешь такую девушку, ради которой я бы отправился в дикую глушь. Кроме одной, пожалуй, — с ней я гулял много лет назад. Красивая, как картинка, с длинными светлыми кудряшками по пояс, а глаза ярко-голубые, как летнее небо. Да и фигурка хороша, мужчине есть за что подержаться. Манит меня к себе, а не могу прийти, ведь я стоял в первой страже, да и куда идти-то? Странно было видеть ее снова после стольких лет, такую же, как раньше. И манит, и манит… На ветвях одной из тех больших ив у последнего брода. Чудные дела!

Элоф встревоженно посмотрел на шкипера, пораженный его словами. Эрмахал выглядел так же, как всегда, — разве что немного более спокойным и безмятежным. Лунный свет как будто стер некоторые задубевшие от соли морщины на его широком лице. Возможно, он лишь блуждал в глубинах памяти и случайно заговорил о своих воспоминаниях так, словно о событиях прошлой ночи.

— Сидит на ветке прямо над водой, болтает своими пухлыми маленькими ножками и манит, и манит… — Голос Эрмахала пресекся, а когда он заговорил снова, речь пошла о других, гораздо менее невинных вещах. Больше он не упоминал о девушке.

Им наконец пришлось признать, что этой ночью они не доплывут до островов, и встать на якорь у песчаной косы, достаточно широкой, чтобы они могли устроиться на ночлег, но вместе с тем достаточно узкой, чтобы стражу мог нести один человек. Эрмахал, по-прежнему не выказывавший признаков усталости, вызвался добровольцем и не встретил возражений; даже Керморван выглядел совсем изможденным. Но Элоф, несмотря на желание немедленно лечь и закрыть глаза, подошел к Керморвану и рассказал ему о странных речах Эрмахала. Керморван тоже проявил озабоченность, но посоветовал не слишком волноваться.

— Я почти не знаю людей, менее подверженных странностям, чем он. Возможно, сказалось напряжение и усталость после долгого дня. Тем не менее нужно позаботиться о нем. Ты плывешь с ним на одном плоту; присматривай за ним и, если станет еще хуже, сразу же зови меня. Но теперь я должен поспать, иначе сам начну нести околесицу.

Элоф согласился с мнением Керморвана: шкипер корсаров был не из тех людей, которых легко сбить с толку. При их первой встрече Эрмахал боялся неведомых существ, которые могли появиться с болотных пустошей, но не боялся сразиться с ними. Сейчас же, опиравшийся на свою стальную алебарду, он казался воплощением надежности и силы. Но примерно через два часа, когда он разбудил Керморвана для второй стражи, Элоф тоже проснулся. Корсар завернулся в одеяло, довольно закряхтел и вроде бы сразу отошел ко сну. Однако через несколько минут, когда внимание Керморвана было приковано к лесу, Элоф увидел, как шкипер сел, судорожно скомкал одеяло и стал всматриваться в темную воду перед собой. Потом, с разочарованным вздохом, он снова вытянулся на песке и наконец захрапел.

Ночь миновала без происшествий, и весь следующий день они плыли спокойно, если не считать того, что Лес как будто все теснее смыкался вокруг них. Открытые участки берега встречались реже; деревья спускались к самому краю воды, и их длинные ветви нависали над рекой. Некоторые были оторваны или частично сломаны и лежали гребнистыми корягами под поверхностью воды — опасные топляки для любого суденышка, менее прочного, чем плот. В следующую ночь они не стали вставать на якорь, но выставили двойную стражу и поплыли дальше. Элоф выбрал себе в спутники Эрмахала. Шкипер выглядел бодрым, но явно нервничал. Он вздрогнул, как от удара, когда с дерева бесшумно слетела сова и выхватила какого-то жалобно пищавшего зверька из прибрежной травы, а потом еще раз, когда за кормой вдруг послышался громкий всплеск. Они поглядели туда, но не увидели ничего, кроме широких кругов, расходившихся над залитой лунным светом водой, над которыми плясала стайка ночных мотыльков.

— У рыбы наступило время ночного клева, — заметил Элоф. — Должно быть, здесь встречаются очень крупные рыбы, а о рыбаках и слуху не было. Следующей ночью нужно попробовать пустить за кормой лесы с крючками, а то наши припасы…

Внезапно он замолчал. Лицо Эрмахала в ярком лунном свете блестело от пота, а дыхание было тяжелым и учащенным, словно от огромного усилия. Но потом шкиперу удалось совладать с собой.

— Неплохая мысль, — сказал он и сразу же перевел разговор на другую тему.

Когда их сменили, Эрмахал без колебаний лег на свое место, но Элоф еще долго наблюдал, как он смотрит на черную реку, опираясь на локоть, пока его не одолел сон.

На следующий день Эрмахал был в особенно хорошем настроении, как будто какой-то тяжкий груз забот и тревог упал с его плеч. Он был так же рад, как и остальные, когда за очередной излучиной они увидели небольшое стадо оленей, пьющих воду на берегу. Гизе потянулся за своим луком, но они убежали слишком быстро.

— Не беда, — сказал Керморван. — Я надеялся, что мы сможем добывать пропитание охотой у реки, и сейчас получил подтверждение. Мы найдем другой водопой и устроим засаду.

Он посмотрел на грязь, размешанную оленьими копытами, и на деревья позади.

— Однако интересно, что животные убежали так быстро — как будто они привыкли к тому, что люди охотятся на них. Или существа, похожие на людей.

Иле задумчиво прикусила губу и посмотрела на Элофа.

— Ты имеешь в виду тех, высоких… — Казалось, ей не хочется говорить прямо, и здесь, под угрожающей тенью деревьев, Элоф хорошо понимал почему. Он вдруг почувствовал себя чрезвычайно уязвимым на открытом месте и остро ощутил присутствие неведомой силы в лесной чаще.

Тревожные воспоминания вернулись к нему: пристальный взгляд зеленых глаз, необъятный голос, исходивший повсюду и ниоткуда, и вороны, кружащиеся на ветру. На какое-то время, он забыл о других своих заботах.

Ближе к вечеру они приплыли к цепочке небольших островков, обозначенных на карте. Здесь лес был почти таким же густым, как по берегам, но казался более приветливым в своей уединенности. Они выбрали островок, расположенный подальше от остальных и окруженный глубокой водой. Здесь они по крайней мере могли прочесать кусты, забраться на высокие ивы и другие деревья и убедиться в отсутствии людей и крупных животных. Они не нашли ничего угрожающего, даже змей, и устроились на ночлег, выставив на страже только одного человека. В середине ночи, когда пришла очередь Элофа, он сел, прислонившись спиной к гладкой коре высокого клена неизвестной ему разновидности, и погрузился в свои мысли. Он прислушивался к тихому шелесту листьев над головой, представлял, как ветер проносится над необъятной равниной древесных крон, подобной зеленому океану, и мечтал о том, чтобы самому плыть над ним с такой же легкостью. Но Элоф не был склонен жаловаться. Несмотря на ужасы эквешской атаки, его собственный поиск оказался гораздо более легким, чем он ожидал. Вместо одиноких и бесцельных блужданий в дикой глуши он путешествовал быстро, в обществе друзей и без особых происшествий — какие бы опасности ни таились в Лесу, до сих пор они не распространялись на реку. Элоф размышлял, сколько еще может продлиться плавание и смогут ли они найти другие реки, текущие на восток, чтобы благополучно миновать эти опасные земли…

Внезапно он застыл на месте. Что-то тихо, но грузно двигалось в кустах за его спиной. Положив руку на рукоять меча, он повернулся и привстал на колено под укрытием древесного ствола. Массивный темный силуэт тихо и осторожно двигался среди кустов, удаляясь от лагеря. Элоф задержал дыхание, когда узнал Эрмахала. Сомнений быть не могло — такой же широкий в плечах, как Эйсдан или Гизе, но не такой высокий. Что он там делает? Возможно, просто отошел по нужде, однако человек то и дело останавливался и оглядывался по сторонам, словно стараясь найти кого-то. Элоф осторожно выскользнул из-за дерева и последовал за ним. Они миновали небольшую возвышенность в центре островка; Элоф низко пригибался к земле, чтобы остаться незамеченным. Но шкипер ни разу не оглянулся, а лишь напряженно поворачивал голову из стороны в сторону, словно человек, разыскивающий потерянную вещь. Мало-помалу Элоф начал различать слабый звук, казалось, раздававшийся высоко среди ветвей, но затем опускавшийся и журчавший, как смех над водой. Это был сладостный, легкий звук, но он почему-то раздражал слух Элофа, словно жужжание назойливого насекомого над ухом. Затем пришло потрясенное осознание того, что он слышит не просто звук, а настоящий голос.

Эрмахал неожиданно ускорил шаг и быстро спустился к берегу вниз по склону, потом остановился и снова замер в нерешительности. Элоф последовал за ним с большей осторожностью, так как луна скрылась за облаком и ее свет больше не указывал путь. Он опустился на четвереньки, скрываясь за кустами, и напряженно всматривался в сумрак, надеясь увидеть, что же могло так очаровать Эрмахала.

Он увидел это лишь после того, как она шевельнулась. Оказалось, что некоторое время он уже смотрел на нее, сидевшую на изогнутой ветке огромной ивы, не различая ее формы. Она сидела в напряженной позе, подтянув колени к подбородку, так что длинные волосы, рассыпавшиеся по плечам, почти скрывали ее тело. Но когда она опустила ноги, свесив их вниз, Элоф действительно увидел ее — гибкую обнаженную девичью фигуру, отражавшуюся в черной неподвижной воде заводи внизу, рядом с серебряной луной. Голос, зовущий и исполненный томления, принадлежал ей, как и тихая обворожительная песня, слова которой он чувствовал, но не мог понять.

На самом деле он ничего не понимал и не осмеливался пошевелиться, настолько неподвижной была сцена перед ним. Сама красота девушки удерживала его на месте — изящная, как молодая лань, и такая же хрупкая. Он почти боялся, что стоит ему сделать шаг, и она исчезнет. Однако какая-то часть его разума продолжала рассуждать и пришла к выводу, что это не та девушка, о которой говорил Эрмахал. Ее ноги были вовсе не маленькими и пухлыми, но длинными и стройными; вытянутые носки словно собирались закружиться в танце на поверхности воды, а руки, худощавые и сильные, манили к себе не только соблазнительно, но и властно. Длинные волосы действительно свисали до талии, но были прямыми, а не кудрявыми, и отливали странным блеском в лунном свете. Что касается голубых глаз… Элоф передернул плечами. Эти глаза сияли и искрились, но слишком ярко и с радужной поволокой, какую можно видеть на чешуе только что пойманной рыбы. Неужели Эрмахал, слепо бредущий в ее раскрытые объятия, не замечал этого?

Все произошло очень быстро, так что между событием и тревожным криком Элофа прошло не более нескольких мгновений. Эрмахал с порывистой энергией подошел к ветке и поднял свое широкое лицо к ее опущенному лицу. Однако ее губы были не раскрыты для поцелуя, а изогнуты в странной пленительной улыбке. В то же мгновение она рывком вытянула ноги, превратив носки в подобие направленного вниз наконечника копья, и плавно соскользнула со своего насеста в подставленные руки Эрмахала. Одновременно с этим луна скрылась за зубчатыми вершинами елей, и заводь погрузилась в непроглядную тьму.

Элоф вскочил и бросился вперед, но в темноте поскользнулся на сырой траве и упал на колени у самого берега. Громкого всплеска, который он ожидал услышать, так и не последовало, хотя он прислушивался изо всех сил. В черной воде заводи он увидел лишь собственное отражение — пепельно-бледное лицо в неподвижном зеркале, поверхность которого не была нарушена рябью или пузырьками. Элоф лег на берегу и погрузил руки в воду по самые плечи, но его пальцы цеплялись лишь за скользкие речные водоросли, а когда он опустил в воду лицо, то ничего не увидел. Эрмахал исчез.


— Бесполезно, — сказал Керморван, прищурившись на яркое полуденное солнце. — Мы должны отдохнуть.

Он прислонился к стволу ивы, а остальные разлеглись на земле вокруг. С тех пор как прозвучал первый крик Элофа, они везде искали Эрмахала или хотя бы малейший признак того, какая участь его постигла. Еще до рассвета они взяли крюки и прочные веревки и прочесали дно заводи под ивой, а также на значительное расстояние вверх и вниз по течению. Но, подобно Элофу, они обнаружили лишь водоросли, грязь и мелких водных существ, а один раз — кости какого-то огромного животного, погребенные под слоем ила. Они переправились на оба берега реки от островка, но человек размеров Эрмахала не мог бы выбраться на берег и затеряться среди деревьев, не оставив следов, незаметных для опытных лесничих и охотников. Не имело смысла углубляться в Лес; в конце концов, куда им поворачивать в этой бескрайней чаще, не имея ориентиров и направления для поисков?

— Если бы у нас был хотя бы какой-то след, какой-то знак, — простонал Дервас. — Тогда я бы с корнем вырвал каждое проклятое дерево на нашем пути, лишь бы найти его! Даже если бы для этого понадобился целый год! — Он сокрушенно покачал головой. — Но куда идти? Туда или сюда? Никогда не думал, что человек может потеряться на суше так же безнадежно, как в море! Сгинул и отправился к Амикаку!

Керморван кивнул.

— Если бы я считал, что он жив, то не стал бы отдыхать. Сердце говорит мне, что он сейчас далеко за пределами нашей помощи.

Элоф сидел, погрузившись в глубокое уныние. Он думал о своей первой короткой схватке с Эрмахалом, о таком же быстром признании среди корсаров и о морских боях, где они сражались плечом к плечу. Он любил тучного капитана, что бы тот ни натворил раньше. Конечно, Эрмахал был проходимцем, но способным и дружелюбным, и его пропажа была большой потерей не только для отряда, но и для его родины.

— Как я уже говорил, его соблазнило какое-то существо в женском облике, но не человек, — мрачно сказал он. — Я видел ее…

— Тогда почему он не предупредил Эрмахала или хотя бы нас всех? — проворчал Кассе и плюнул в сторону Элофа, сопроводив плевок странным жестом. Его глаза сузились от подозрения. — Мне это не нравится… совсем не нравится.

— Ни слова больше, Кассе! — резко произнес Керморван. — Это речь глупца или мужлана: Элоф выше всяких подозрений.

Охотник посмотрел на остальных в поисках поддержки, но не нашел ее и злобно скривился.

— Ничто в Лесу никогда не причиняло мне вред — вот и все, что я хочу сказать. Я полсотни раз охотился среди деревьев. Нужно просто делать все правильно…

Керморван выпрямился и покачал головой.

— Избавь меня от своих предрассудков, Кассе. Как и я, ты хорошо знаешь, что многим другим повезло гораздо меньше. Нет, ты слышал Элофа: он предупреждал меня и сделал все возможное, чтобы спасти Эрмахала. Но я сомневаюсь, что кто-то из нас вообще мог помочь бедняге. Как мы могли догадаться, что ему угрожает, пока оно не проявило себя? А тогда, как убедился Элоф, было уже слишком поздно.

Стехан кивнул.

— Никогда не думал, что он может поддаться на такой соблазн.

— Я тоже скорее подумал бы о других, но не о нем, — согласился Керморван. Элоф заметил, что при этих словах Иле украдкой покосилась на него и на Рока. — Странно, какие силы годами могут таиться в сердце человека. Что ж, его больше нет, а нам нужно жить дальше. Иле, ты опытнее других: займи его место на втором плоту. Мы должны отплыть как можно скорее.

Он отошел от дерева, и они увидели дату и имя человека, который был их другом, глубоко вырезанные на ивовой коре длинным охотничьим ножом.

— Вернемся к плотам и покинем это проклятое место. Но теперь пусть больше никого не обманут призраки, вернувшиеся из нашего прошлого!

Ему ответили согласным хором, но на обратном пути к плотам люди разговаривали между собой не больше, чем это было необходимо. Они снова выплыли на середину реки и вскоре островок превратился в темное пятнышко над водой, так же утраченный для них, как годы их ранней юности.

Глава 4 ОХОТНИКИ И ДОБЫЧА

В хрониках мало сказано об этом речном путешествии до его завершения, хотя оно длилось еще много дней и перенесло их более чем на сто пятьдесят лиг в необъятные глубины Леса. Они миновали пороги и отмели без больших затруднений, так как их плоты были прочными, устойчивыми и выдерживали нагрузки, губительные для более маневренных судов. Путешествие было быстрым, потому что теперь они редко вставали на якорь и плыли по ночам, если света луны и звезд было достаточно для того, чтобы направлять плот. Лишь в пасмурные ночи они приставали к берегу, но спали на плотах, тесно прижавшись друг к другу и выставив сильную стражу. И хотя путешественники больше не подвергались нападению, тревога тяжко давила им на сердце.

— Не удивлюсь, если весь этот затерянный народ просто вымер от голода! — проворчал Рок. — Кажется, это худшая опасность, которая может подстерегать нас здесь.

— Похоже на то, — пробормотал Бьюр, глядя на изрядно уменьшившиеся в размерах сумы с провиантом, сложенные под навесом. Они уже перешли на половинный рацион, который вскоре тоже предстояло урезать. Керморван рассчитывал, что они будут добывать пропитание охотой, а те припасы, которые они несли с собой, были предназначены главным образом для того, чтобы перебиваться в трудные времена или вносить разнообразие в мясной и рыбный стол. Все члены отряда умели охотиться, а некоторые, включая и самого Керморвана, были искусными охотниками, но, кроме нескольких рыбин, они так ничего и не поймали. И дело было вовсе не в отсутствии животных; днем и ночью люди могли слышать их на расстоянии, ведущих свою жизнь под деревьями и составляющих часть огромного цикла жизни, смерти и возрождения, который составлял жизнь самого Леса.

Но, если не считать первых нескольких оленей, ни одно животное до сих пор не показывалось на берегу. Двое суток подряд охотники пролежали на берегу в засаде у места, которое, по всеобщему мнению, было часто посещаемым водопоем. Они хорошо выбрали укрытия и с величайшим мастерством скрыли свои следы и запахи, однако за все время томительного ожидания не услышали ни звука, свидетельствовавшего о приближении живых существ. Но когда они вернулись на плоты, сердитые и разочарованные, лесные звуки возобновились с такой же энергией, как прежде: стайки маленьких голубых птиц запорхали среди ветвей, а из кустов прозвучал чей-то издевательский визгливый крик.

— Тут что-то не так, — пробормотал Борхи. — Все животные стараются держаться подальше от нас. Это неестественно!

— Откуда ты знаешь, что естественно, а что нет? — возразил Кассе. Они с Борхи несли раннюю утреннюю стражу на первом плоту, расположившись у кормового весла. Охотник говорил тихо, но воздух был так неподвижен, что Элоф, лежавший на носу второго плота и недавно пробудившийся от дурного сна, ясно слышал его.

— Никто не знает Великий Лес лучше меня, — скрипучим голосом продолжал Кассе. — Я-то знаю! Это тебе не худосочные рощицы, к которым привыкли олухи из Норденея или наш надменный юный лордик. Нельзя просто бродить здесь и воображать, что ты волен охотиться, как тебе угодно. Тут ведь еще много кто живет. С ними нужно договариваться, понятно? Если они обратятся против нас, наша удача пропадет и никакой добычи не будет в помине.

— С кем договариваться? — обеспокоенно спросил Борхи, обводя взглядом непроницаемые ряды деревьев. — И как? Что ты хочешь сказать? Ты знаешь, что вокруг снова затевается что-то недоброе?

— Что-то затевается, но почему обязательно недоброе? Разве плохо требовать то, что тебе причитается? Их называют Элгорион, или Дикая Охота; если хочешь вернуться с добычей, нужно попросить у них разрешения. Чего же тут непонятного?

— Ты имеешь в виду, здесь есть другие люди? — с сомнением поинтересовался Борхи.

Кассе с самодовольным видом постучал его пальцем по носу.

— Заметь, этого я не говорил. Здесь есть кое-какие твари похожие на людей, но с ними лучше не встречаться. Зато Охота… это природные силы, понял? Их нечего бояться, если знаешь, как правильно себя вести. Старинные приемы, нужные слова — я узнал их от деда, тот от своего дяди и так далее. В нашем роду всегда были великие охотники, у которых не переводилась добыча.

Он покосился через плечо на Элофа, который продолжал дышать медленно и не шевелился.

— Послушай, ты вроде бы умный парень. Не хочешь заполучить немного охотничьей удачи? Я расскажу тебе одну простую вещь, можешь попробовать. Возьми две хорошие новые стрелы и еще одну, которая уже напилась крови. Поймай птицу или любого зверя — не важно, большого или маленького, если у него есть глаза. На восходе луны встань под тенью высокого дерева, положи две новые стрелы крест-накрест, а в руки возьми третью стрелу и свою добычу. Потом скажи охотничье благословение, вот так… — Он начал тихо напевать:


Дети шорохов ночных,

Стражи морское лесных,

Дар охотников примите,

Этой кровью утолите

Жажду…


— Это не похоже на благословение! — с тревогой перебил Борхи.

— Э, не будь таким дурацким чистоплюем! — проворчал Кассе. — Я просто стараюсь немного помочь своему сородичу-сотранцу, разве не ясно? Эти норденейские хамы плевать на нас хотели, а наш славный лордик только и знает, что поощрять их! Ох и поплясали бы они у меня, если бы только…

— Довольно, Кассе! — сталь, прозвучавшая в голосе Керморвана, поразила даже Элофа. Тот, кого все считали спящим, в одно мгновение оказался на ногах и теперь гневно глядел на охотника сверху вниз. — Я взял тебя в отряд только ради твоего хваленого опыта. Но чем больше я слышу, тем меньше мне это нравится! Я знаю тебя как брюзгу и суеверного болвана; смотри, чтобы я не стал думать о тебе хуже. Берегись, Кассе!

Охотник замолчал, выплюнул какое-то ругательство и сам поднялся на ноги, оскальзываясь на неровных бревнах.

— Похоже на то, мой дорогой юный лорд. Я уже по горло сыт и тобой, и твоими дружками. А ты, Борхи, — ты будешь и дальше терпеть понукания этого щенка, который ценит своих сородичей ниже, чем жестянщика и дьюргарскую сучку?

Элоф встал, положив руку на рукоять меча и готовый в любую минуту перепрыгнуть с одного плота на другой; рука Кассе лежала слишком близко от охотничьего ножа. Головы поднялись с одеял, некоторые начали суетиться, решив спросонья, что им угрожает какая-то новая опасность.

Но Борхи лишь холодно посмотрел на охотника и сплюнул в воду.

— Говори сам за себя, Кассе. И не прибегай ко мне, если тебе надерут задницу! Что мне до твоей поганой деревенской ворожбы?

Кровь отхлынула от лица Кассе, и Элоф увидел холодный блеск в его сузившихся глазах.

— Деревенская ворожба, дружок? Вот как? — Он посмотрел на Керморвана и других путников, неуверенно прислушивавшихся к ссоре. — Но подождите, пока не оголодаете как следует с этим мальчишкой! Тогда вы сами на коленях приползете ко мне за советом!

Элоф скрипнул зубами. Момент был отвратительным: Кассе стремился посеять рознь, разрушить их единство и поставить под угрозу само существование отряда, однако его вряд ли можно было убить за одни лишь слова. Но потом Элоф, глядевший поверх голов остальных, заметил какое-то движение среди деревьев на берегу впереди. Забыв обо всем остальном, шикнул и указал вниз по реке. Его жест был таким настоятельным, что все взоры обратились туда.

— Добыча! — выдохнул Керморван. — Гизе, Кассе, берите луки!

Забыв о гневе, охотники бросились к оружию, которое всегда держали наготове. Кассе взвел арбалет и вложил болт в приемный желоб; роговой лук Гизе был натянут одним плавным движением, а Керморван достал из-под навеса свой длинный лук и колчан со стрелами. Даже у Элофа чесались руки, хотя он не любил преследовать добычу и убивать ради удовольствия. Он неплохо стрелял из короткого лука для охоты на куропаток, но знал, что эти трое были гораздо более меткими лучниками. Смертоносные наконечники стрел тускло поблескивали, когда лучники натянули тетиву и взяли прицел, выискивая цель в неверном утреннем свете. При таком расстоянии до мишени им могло не предоставиться второй возможности для выстрела.

Но когда они ясно увидели цель, ни одна стрела не слетела с тетивы. Вместе с остальными охотники ошеломленно глядели на чудовищный силуэт, позолоченный лучами восходящего солнца за лиственным пологом. Элоф никогда не слышал о подобных тварях, да и все прочие тоже, судя по их изумленным возгласам.

— Керайс, неужели это медведь? — прошептал Рок.

— Тогда он мог бы позавтракать любым из медведей, которых я видела, — прошептала Иле. — Даже гигантские пещерные медведи…

Медленно, казалось, почти неохотно исполинский зверь вышел на берег. Его длинная прямая шерсть, медно-красная, но со странным зеленоватым оттенком, свисала длинными клочьями с согнутых лап, каждая из которых была толщиной с человеческое туловище. Внезапно он встал на дыбы. Все невольно вздрогнули; луки дернулись вверх, меняя прицел, когда животное поднялось на задних лапах и распахнуло передние в чудовищной пародии на объятие.

— Это не медведь! — выдохнула Иле. — У него есть хвост, видишь? А вытянутая голова? Во имя Кузнеца, смотри, какие у него когти!

У Элофа пересохло во рту, когда он увидел, как из-под каждой массивной подушечки разворачиваются огромные кривые когти — черные серпы, самой природой предназначенные для того, чтобы цеплять и резать. Затем животное беспечно ухватилось за свисающую ветку высокой липы, наклонило ее и поднесло к разинутой пасти. Оттуда высунулся длинный красный язык, жадно обернувшийся вокруг листьев и сладких цветов, срывая их и отправляя в расщелину узкой нижней челюсти, похожей на лошадиную. Этот переход от видимой угрозы к жвачному благодушию был почти уморительным, и Иле подавила беззвучный смешок. Но тут раздался слитный гудящий звук отпущенной тетивы; две стрелы взмыли над мерцающей водой и помчались к добыче словно ястребы с блестящими клювами. Глухо щелкнул арбалет, и короткий болт с шипением рванулся следом, ниже и быстрее, чем стрелы. Они увидели, как широкая спина вздрогнула от первого попадания, но стрела лишь скользнула по грубой шерсти и по касательной исчезла в листве, а другая отскочила в кусты. Арбалетный болт произвел звук секиры, ударившей по дереву, повисел немного, а потом упал вниз, путаясь в клочьях шерсти. С громким блеющим мычанием животное повернулось и затопало прочь, ломая кусты, откуда еще некоторое время доносились его панические крики.

— Это демон! — вскричал Борхи и бросился ничком на бревна.

Иле потянула его за край куртки.

— Не будь таким глупцом. Очень толстая шкура, вот и все. Или даже кость под кожей, как у тех маленьких зверушек, что ползают в ваших южных степях.

Элоф щелкнул пальцами.

— Помнишь одежду, которую носил лесной народ? Должно быть, ее делают из такой шкуры. Мы могли бы высадиться на берег и отправиться за ним…

Керморван посмотрел вслед удаляющемуся исполину и покачал головой.

— Мы можем надеяться убить его лишь с близкого расстояния. Скорее всего придется отойти далеко от берега, прежде чем у нас появится возможность окружить его, ведь он движется довольно быстро. И что тогда? Копья и клинки против этих жутких когтей и лап, которые могут легко согнуть небольшое дерево? Боюсь, результат не стоит риска. Кассе, — добавил он, повернувшись к охотнику, — я вижу, Борхи не испугался твоих страшилок. Но можешь ли ты объяснить, почему такое проклятие не мешает нам ловить рыбу? Когда в следующий раз займешься своей ворожбой, попробуй пустить по воде лесу с крючками. Может быть, рыба окажется более сговорчивой.

Элоф присоединился к общему смеху и был рад, что Борхи последовал его примеру. Кассе какое-то мгновение злобно смотрел на молодого корсара, потом очень осторожно положил арбалет и вернулся на свое место к кормовому веслу. Но Борхи не присоединился к нему, а принялся раскладывать багаж в поисках рыболовной лесы. Керморван и Гизе сняли тетиву со своих луков, а остальные, кто не стоял на страже, завернулись в одеяла и попытались отвоевать еще немного сна в лучах восходящего солнца. Элоф некоторое время стоял в нерешительности, а потом поймал взгляд Керморвана. Воин кивнул и без видимых усилий перепрыгнул на задний плот.

— Что-то все еще беспокоит тебя, — тихо сказал Керморван, оглядевшись вокруг. — Что-то худшее, чем рыбный рацион?

— На болотах я жил немногим лучше и был вполне доволен. Нет, дело в том, что… видишь ли, доморощенное колдовство, такое, как у Кассе, является одним из признаков нашего упадка. Обрывки истинного кузнечного искусства, выродившиеся и утратившие первоначальный смысл, пригодные только для того, чтобы творить мелкое зло. И то лишь для тех, у кого в крови есть частица такого искусства.

Глаза Керморвана расширились.

— А у Кассе она есть? Почему ты мне не сказал?

— До сих пор я не видел этого в его глазах. Она лишь слабо теплится в нем и проявляется только в гневе. Возможно, его следует опасаться, но не стоит бояться. Кроме того, мне тоже кажется странным, что все живые существа в Лесу так старательно избегают нас.

Керморван кивнул.

— И ты считаешь, что причина может быть более естественной, чем колдовство?

— Конечно! Но я пока не могу ее найти.

Воин невесело улыбнулся.

— Но, может быть, животные обходят стороной вовсе не нас? Мы знаем, что здесь есть другие охотники; не их ли тогда они боятся?

— Но почему эти охотники всегда оказываются рядом с нами… ох!

Элофа пронзило внезапное понимание, и он поднял взгляд к темной гряде деревьев, сумрачных и непроницаемых на фоне светлеющего неба. Лишь теперь он осознал, как сильно изменился Лес за дни и недели их плавания. Вечнозеленые хвойные деревья теперь встречались очень редко, а огромные прибрежные сосны, похожие на исполинов северных лесов, совсем исчезли. Высокие и тенистые липы смыкали кроны с массивными платанами, и медовое благоухание их цветов разносилось далеко над рекой. Плотные массы зеленой и серовато-коричневой листвы перемежались с яркими листьями красных кленов, серебристыми стволами берез и голубовато-серыми буками. Желтые листья берез сияли золотом в утренней дымна фоне сумрачных черных стволов пеканов. Богатым и прекрасным было убранство леса, расцвеченное всеми оттенками раннего лета, но даже под самым замечательным одеянием может скрываться смертоносный клинок.

— Ты хочешь сказать… за нами наблюдают? — спросил он.

— Да, — кивнул Керморван. — Те, кто обычно охотится на лесных животных. Они прячутся от нас, но не от животных, потому что охота сейчас не входит в их намерения. Где бы мы ни проходили, они оказываются там, и животные разбегаются или таятся в своих логовах. Что касается того, кем могут быть эти охотники… думаю, ты тоже догадываешься.

— Дети Тапиау, — с беспокойством сказал Элоф. — Это единственные наблюдатели, которые могут путешествовать по деревьям и сравниться в скорости с нашими плотами. Но почему ты не сказал остальным?

— А стоит ли? Как они себя поведут, если я скажу им, что в кронах деревьев полно невидимых глаз? Мы с тобою и Иле хорошо знаем, что они не всегда бывают враждебными, но остальные? Особенно корсары, после того что случилось с Эрмахалом. Я не хочу, чтобы наши горячие головы пускали стрелы в каждую подозрительную ветку; один меткий выстрел может обрушить на нас целый град копий лесного народа. Пока что они ограничиваются тем, что следят за нами. Поэтому я не хотел, чтобы мы отходили далеко от берега, — может быть, именно этого они и дожидаются.

Элоф по-прежнему следил за деревьями, хотя знал, что ничего не заметит.

— Если бы мы могли как-то сбить их со следа…

— Да, тогда бы положение изменилось. Но пока что мы не можем этого сделать. Когда мы достигнем озера, у нас будет шанс, а до тех пор ни с кем не говори об этом. Кроме Иле, разумеется.

За следующие несколько дней Элоф устал от рыбы. В глубокой воде с более медленным течением рыба вырастала очень крупной, но ее мясо было пресным и отдавало тиной.

Чаще всего рыбакам попадались огромные зубатки такой разновидности, которая не встречалась в прибрежных реках, иногда слишком тяжелые для того, чтобы их можно было затащить на плот в одиночку. Даже вид их жабьих пастей, ухмыляющихся и обсаженных колючками, когда они дергались и извивались на лесе, производил отталкивающее впечатление. А поскольку Керморван все еще не разрешал высаживаться на берег, им пришлось дожидаться островков, чтобы варить, жарить и коптить свою добычу. Это означало, что им приходилось целыми днями обходиться без горячей еды или возможности высушить одежду после дождя. Многие роптали, но Элоф был доволен, что никто не осмеливался открыто перечить Керморвану.

Они с Иле теперь внимательнее наблюдали за деревьями в сумерках и в ночное время. Не один раз им казалось, что в листве пробегает странная рябь, словно какое-то крупное существо прыгало с одного дерева на другое, а однажды Иле была уверена в том, что заметила руку и выглядывающее лицо.

— Они не догадываются, что у нас есть наблюдатели с острым ночным зрением, — удовлетворенно сказал Керморван. — Теперь нам нужно выждать момент, когда мы сможем двигаться дальше и быстрее, чем они. Если бы только поскорее успеть к этому озеру!

Судя по тому, что сказано в хрониках, их речное путешествие действительно закончилось скоро и неожиданно, но оно могло закончиться и той же ночью. Первые признаки беды появились тогда, когда Элоф еще раздумывал над словами своего друга.

Он нес ночную стражу вместе с Дервасом и Тенваром, когда Рок окликнул его с первого плота; приближалась широкая излучина реки, и им нужно было стоять наготове с шестами в руках, чтобы течение не прижало плоты к крутому берегу или не вынесло их на песчаную отмель. Осторожно пробуя глубину, они вдруг почувствовали, что течение буквально рвет шесты из рук и затягивает их под бревна, где бурлили пенистые водовороты. Шум и плеск воды у передней части плота значительно усилился.

— Я не могу достать шестом до дна! — крикнул Бьюр. — Даже ила не чувствую!

— Клянусь Амикаком, парень прав, — обратился Дервас к Элофу. — Река стала глубже, но течет быстрее — но что бы это могло значить? Пороги? Если бы шкипер сейчас был с нами, он бы знал! Может быть, лорд Керморван знает или гномья девушка? Лучше спроси ее…

Но когда Рок снова крикнул и указал вперед, они поняли, что грядут перемены. Плоты огибали излучину, раскачиваясь на бурных водах, и впервые за много дней ряды темных деревьев больше не уходили куда-то в бесконечность перед ними. Открылся широкий просвет, словно деревья были многослойным занавесом, медленно расходящимся в стороны, и каждый следующий слой был тоньше, чем предыдущий. Белая луна, выглянувшая из-за рваных облаков, осветила широкую и спокойную поверхность воды, посеребрив ее, как зеркало, если не считать тех мест, где лесистые холмы отбрасывали свои тени.

Последний крик разбудил Керморвана, и он, сам еще не встав на ноги, принялся будить остальных. Люди мгновенно проснулись при виде разрыва в лесных стенах, которые они уже начинали ненавидеть. Некоторые даже издавали восторженные возгласы и прыгали от радости на неровных бревнах, пока Керморван не призвал их к порядку.

— Думаете, вы теперь в безопасности? Может быть, все только начинается. Соберите свои вещи и припасы, которые сможете унести с собой! Не зевайте и будьте готовы покинуть плоты и прыгать на берег или плыть к берегу, если понадобится. — Его меч блеснул в лунном свете. — Если нам будет грозить опасность, я разделю плоты. Один должен уцелеть, даже если второй опрокинется.

Он закинул за плечи свою котомку, взял тяжелую суму с провизией и повернулся к Элофу, стоявшему на носу заднего плота.

— Как там течение?

— Оно стало еще быстрее. Мы с Дервасом не можем этого объяснить.

— И я тоже, — пробормотал Керморван, глядя на расширяющееся русло. — Сначала я думал, что между нами и озером расположено какое-то опасное место, например, пороги или водопады. Но я не вижу ничего, что могло бы служить причиной этого странного течения. Иле, что ты видишь своим ночным зрением?

Иле привстала на опоре рулевого весла и заслонила глаза одной рукой от лунного света. Элоф поддержал ее, когда плот снова заходил под ними.

— Очень мало! — крикнула она. — Небольшие водовороты, да из воды торчат какие-то узкие предметы, похожие на камыши или ветки…

— В такой глубокой воде? — воскликнул Керморван и всем весом налег на рулевое весло, которое теперь издавало гудящий звук, словно парус, надувшийся под напором штормового ветра. — Вниз, все вниз! Держитесь как можете! Там какое-то скрытое препятствие!

Когда весло со скрипом поднялось из воды, Керморван взмахнул мечом и рубанул по канату за кормой. Туго натянутый канат лопнул, и первый плот рывком устремился вперед.

Лежа ничком на носу с котомкой и вьючной сумой на спине, Элоф держался за крепкую поперечину на уровне груди и чувствовал, как набухшие от воды бревна поднимаются и раскачиваются под ним, словно какая-то гигантская рука схватила плот и швырнула его, подобно копью, к неизвестной мишени. Разве вся моя жизнь не была похожа на это? В тщетной попытке взбунтоваться против происходящего он поднял голову и посмотрел на небо над вершинами проносившихся мимо деревьев, словно ожидая увидеть там некое знамение, доброе или дурное. Но звезды сверкали кусочками льда в черной пустоте — далекие, равнодушные, абсолютно одинокие. Внезапно на первом плоту раздался крик, а затем его нос с глубоким скрежещущим звуком задрался вверх, словно половина разводного моста, и раскололся посередине. Треск и грохот ломающегося дерева перекрыл слабые голоса людей. Волна брызг окатила Элофа; он скрипнул зубами, а потом удар сотряс второй плот с такой силой, что он подлетел вверх и рухнул вниз, ободрав кожу о грубую кору. Бревна ходили ходуном, а прочная деревянная поперечина гнулась и извивалась, как живая змея в его руках.

Несмотря на быстрые действия Керморвана, второй плот развернулся боком и врезался в первый, загнав его как ударом молотка по зубилу еще глубже в невидимое препятствие. Бурлящая поверхность воды взорвалась, в воздух поднялся фонтан ила и грязи, а второй плот накрыло мутной волной. Элоф изо всех сил вцепился в перекладину, придавленный сверху тяжелым багажом, мотавшимся из стороны в сторону. Плот рванулся вперед, вздыбился, дернулся в сторону и накренился, швырнув Элофа поперек бревен под таким углом, что он едва не вывихнул запястье. Жидкая грязь брызнула из щелей между бревнами и тут же была смыта пенистым водоворотом. Элоф слышал крик Иле, но не видел ни ее, ни других за облаком водяной взвеси. Что-то шлепнулось ему в лицо и залепило глаза. Потом препятствие под бревнами как будто подалось, и плот стремительно полетел дальше, вращаясь вокруг своей оси. Нависающие деревья расступились, безумное вращение звезд над головой замедлилось и остановилось. Плот постепенно выровнялся.

Какое-то время Элоф мог только лежать и хватать ртом воздух. Его лоб и глаза были залеплены какой-то вонючей слизью. Он попытался смахнуть ее, но пальцы запутались в какой-то сетке; испугавшись, он дернул рукой и запутался еще больше. Потом к его пальцам прикоснулись другие пальцы, освободившие его руку и убравшие непонятный предмет с его лица. Элоф возликовал, когда увидел, кому принадлежала эта рука; по крайней мере с Иле все было в порядке. Он взял ее за руку и приподнялся на онемевшем локте. Другие выглядели такими же растерянными и ошеломленными, как и он сам. Дервас и Тенвар цеплялись за рулевое весло, выплевывая воду и водоросли, Арвес был с головой накрыт кусками рухнувшего навеса.

Теперь плот тихо дрейфовал по спокойной серебристой глади озера. Слабое течение несло его к небольшому заливу впереди. Элоф с тревогой огляделся по сторонам, желая узнать, что случилось с первым плотом, и увидел за кормой мешанину разболтавшихся бревен, медленно вращающихся в окружении разнообразных обломков. При столкновении два бревна оторвались, румпель был сломан, а передние поперечины треснули. Но Элоф видел фигуры людей, поспешно обвязывавших бревна в попытке закрепить хотя бы то, что осталось. Не обнаружив голов, плавающих на поверхности, он оглянулся назад и посмотрел на то, что чуть было не погубило их.

Русло реки заметно изменилось. Уровень воды упал и теперь был вровень с озером; на открывшихся полосах нового берега влажно блестели комки водорослей. Барьер, теперь хорошо заметный, представлял собой плотное переплетение палочек и ветвей разного вида и величины. Двойной удар плотов пробил в нем широкую брешь, через которую потоком вливалась мутная вода.

— Бобровая плотина! — ахнул Арвес. — Самая огромная, какую мне приходилось видеть! Я слышал, что в глухих лесах Норденея водятся огромные бобры, но такое…

Иле ехидно покосилась на него и показала предмет, снятый ею с лица Элофа.

— Бобры тоже плетут сети?

Мужчины в страхе переглянулись. Это действительно была примитивная сеть, сплетенная из какого-то грубого волокна. Потом они снова посмотрели на русло реки; по обе стороны от бреши в воде мотались концы разорванной сети.

Внезапно Элоф увидел в колышущейся воде какое-то быстрое завихрение, затем еще одно, и еще…

— Что это? — спросил он у Дерваса.

— Амикак, откуда мне знать? Похоже на буруны. Хорошо, что не рядом: чем скорее мы причалим к берегу, тем лучше.

Элоф кивнул и поежился от холода в промокшей одежде.

— По крайней мере мы находимся недалеко от залива. Там глубина будет гораздо меньше — если только остальные продержатся…

Он оглянулся и снова поежился, но теперь уже не от холода. Буруны появились снова, а под ними угадывались темные силуэты, плывущие против течения. Они преследовали первый плот.

Элоф поднялся на нетвердых ногах, но когда он открыл рот, собираясь выкрикнуть предупреждение, то увидел, как искореженный плот вздрогнул и резко прекратил свое вращение. Фигурки людей зашатались и попадали. Затем — казалось, очень медленно — толстые бревна разделились на носу и разошлись в стороны, как растопыренные пальцы огромной руки. Не в силах помочь, Элоф с ужасом прислушивался к воплям и крикам. Он видел, как два высоких человека, оседлавших бревна, вытащили других из воды и начали крепить цепи и канаты, собираясь сцепить бревна, пока плот не развалился окончательно. Но когда они перепрыгнули на другой край, вода снова забурлила, и Элоф мельком увидел изогнутый блестящий горб, похожий на спину какого-то крупного подводного существа, появившийся и тут же пропавший. Затем с той же легкой, обманчивой медлительностью, жуткой для наблюдателей, бревна разошлись и вновь сошлись. Прыгнувшие люди приземлились, но заскользили по мокрому дереву; один удержался за цепь, конец которой он держал в руке, и упал на бревно, но другой соскользнул в воду. Он ухватился за короткий обрубок ветви, а первый рывком подался вперед, но в тот момент, когда их руки соприкоснулись, тяжелые бревна сошлись вместе с гулким стуком, почти заглушившим короткий отчаянный вскрик. Когда они снова разошлись, лишь одна фигура стояла на четвереньках, вглядываясь в темную воду.

— Эйсдан! — донесся голос Керморвана. Где-то рядом Гизе вторил ему, но ответа не было.

Элоф и другие в оцепенении наблюдали за происходящим, на время забыв о том, что им тоже может угрожать опасность. Крик сзади был запоздалым предупреждением. Обернувшись, Элоф выхватил из ножен свой черный меч и бросился на выручку. Дервас все еще цеплялся за рулевое весло, но с новым отчаянием, поскольку обе его ноги болтались в воде, словно какой-то огромный вес увлекал их на дно. Элоф выбросил руку вперед, собираясь схватить Дерваса за шиворот, но тут весло согнулось, треснуло и переломилось. С жалобным криком Дервас отпустил его и схватился за протянутую руку. Вес, тянувший его под воду, был огромным, и Элоф уперся подошвами в опору румпеля, чтобы самому не вылететь за борт. Дервас взвыл от боли; вены на его лбу выступили так сильно, как будто его пытали на дыбе. Деревянная опора сломалась, и Элоф заскользил к краю плота. Дервас был уже по грудь в воде и тянул его за собой в черную бездну. Но в свободной руке Элоф держал Гортауэр; он перехватил меч и ткнул острием, как пикой, один раз и другой. Меч вошел в чью-то плоть, вода забурлила и потемнела, и Дервас, безвольно мотавшийся в воде, внезапно стал гораздо легче. Тенвар и Арвес подползли ближе и помогли Элофу вытащить его. Но когда левая нога Дерваса перевалилась через край, все ахнули от ужаса: до колена плоть была полностью обглодана до костей. Содрогнувшись, Иле сняла тяжелый пояс Дерваса, собираясь затянуть его на бедре и остановить хлещущую кровь, но потом заколебалась, отложила пояс и покачала головой. Дервас обмяк в их руках, и кровотечение почти прекратилось.

Иле вдруг вскрикнула и бросилась к краю плота. Узорчатое лезвие ее топора взлетело и опустилось вниз. Элоф ощутил отдачу в сыром дереве и увидел, как нечто ужасное, отсеченное ударом, шмякнулось на бревна, словно рыба, выброшенная из воды, и принялось извиваться, разбрызгивая темную жидкость. Оно могло бы показаться широким листом водоросли, но в коричневатой крапчатой перепонке шевелились толстые остроконечные пальцы, каждый из которых заканчивался коротким когтем, а сама она была покрыта гладким мехом.

У Элофа было лишь несколько мгновений, чтобы увидеть это. Потом весь плот вздыбился, словно попав на гребень невидимой волны, через который он не мог перевалить. Плот угрожающе накренился, и с каждой секундой крен становился сильнее.

— Они сбросят нас в воду! — завопил Бьюр.

— И перевернут плот сверху, — добавила Иле. — Прыгайте подальше, пока можете!

Никто не стал тратить времени на возражения. Элоф вложил в ножны свой меч, покрепче уперся в наклонившийся плот, оттолкнулся и прыгнул что было сил. Небо и берег закрутились вокруг него, потом в лицо ударила ледяная тьма. Немного позади раздался оглушительный плеск, словно выпрыгнувший кит шлепнул хвостом по воде, и высокая волна накрыла Элофа с головой. Он отчаянно заработал руками и ногами и устремился к спасительному воздуху, ни на миг не забывая о жутких когтях на перепончатой ткани. Вес заплечной котомки тянул его вниз, но он не мог и помыслить о том, чтобы избавиться от нее. Его подошвы уперлись в илистую, но достаточно плотную поверхность; он испытал короткий приступ паники, но затем осознал, что это должно быть дном озера. Элоф поджал ноги, оттолкнулся и сделал последний отчаянный рывок. В следующее мгновение его голова оказалась на поверхности, и он закашлялся, выплевывая воду, которой успел наглотаться, чтобы наконец-то сделать мучительный глубокий вдох. У него еще хватило сил удивиться тому, что он каким-то образом оказался на мелководье. Темная стена берега действительно была совсем недалеко, а над серебристой поверхностью воды виднелись другие головы — слишком далеко, чтобы помочь или просить о помощи. Элоф поплыл к берегу, но не успел сделать и нескольких гребков, как вода перед ним забурлила и из нее возник круглый силуэт.

Это был глаз шириной с человеческое лицо, взгляд которого пригвоздил его к месту. Он был выпучен, как у лягушки, и сидел в глазнице над громадной закругленной головой. Взгляд, устремленный на Элофа, был стеклянным, бесстрастным, совершенно нечеловеческим, однако живым и внимательным. Тот же самый крапчатый мех покрывал голову: гладкий, похожий на тюлений. Струи воды стекали с мехового купола, пока он поднимался, оставляя пряди водорослей, свисавшие с головы, словно пародия на гирлянды, и цеплявшиеся за углы широкого безгубого рта, растянутого в неподвижной пресыщенной улыбке.

В отчаянии Элоф стал нашаривать меч, опасаясь, что клинок мог выпасть из ножен, но холодная рукоять как будто сама легла ему в руку. Он обнажил меч, но помедлил с ударом; если эта тварь обладает разумом… Он поднял меч так, чтобы существо могло видеть клинок как сумрачную тень над водой, и указал в сторону. Ответ был достаточно ясным: существо разинуло пасть, показав ряды острых зубов, и вызывающе медленно заскользило вперед. Элоф подумал о Дервасе и вздрогнул — бесстрастная целенаправленность в этих выпученных глазах была страшнее ярости или ненависти. Потом им овладел холодный гнев, и он нанес удар между тускло блестящими глазами. Клинок глубоко вошел в плоть и свободно вышел наружу, а Элоф глотнул воздуха и, согнувшись пополам, ушел под воду. Огромное тело скользнуло наверху там, где он только что был. Он рубанул в том направлении, но вода замедлила удар. Темный силуэт навис над ним; тогда он извернулся и ткнул мечом вверх со всей силы. Меч вонзился еще глубже, чем раньше; потом его встряхнуло и начало мотать взад-вперед под водой до тех пор, пока в его голове не зазвонили колокола, а перед глазами не закружились звезды. Элоф наконец смог вырвать клинок и глотнуть воздуха. В следующий момент его колени болезненно заскребли по галечнику, меч застучал о камни. Он встал и обнаружил, что вода не достает ему до груди. Сделав несколько шагов вперед, он вдруг остановился и со смутным беспокойством начал шарить в своей котомке. Все еще там, по-прежнему закрыта — больше он ничего не нащупал, но это было не важно.

Вода отступила от Элофа, и его тело наполнилось мертвящей тяжестью. Мокрая одежда казалась сделанной из свинца. Когда последний ручеек стек вниз по лодыжке, его вдруг пронзил мучительный страх за Иле, Керморвана и остальных. Но он больше не мог вынести собственного веса и упал там, где стоял. Через некоторое время он приподнялся на локте и обвел взглядом плотные заросли кустарника на берегу. Оттуда на него смотрели глаза, не похожие на глаза озерных существ или любые другие, какие ему приходилось видеть. Именно такие глаза Рок описал ему много дней назад: узкие, раскошенные желтые огни, без зрачков и не мигающие. Элоф попытался поднять меч, который он по-прежнему сжимал в руке, но, когда сталь звякнула о камень, глаза бесследно исчезли, словно растворившись в ночной темноте. Еще какое-то мгновение Элоф силился поднять голову. Потом он растянулся на галечнике и тьма объяла его.


Жесткие пальцы ощупывали его тело. Элоф проснулся в панике и начал размахивать руками наугад.

— Тише, тише, — произнес недовольный голос у него над ухом.

К его огромному облегчению это была Иле. Он обнял ее и плотно прижал к себе, ощутив, как ее крепкие плечи вздрагивают в его объятии. Но потом она нетерпеливо фыркнула и оттолкнула его.

— Лежит себе и похрапывает на берегу! Очень похоже на тебя, пока мы ищем повсюду…

— И уже готовы отказаться от поисков! — пророкотал голос Рока. — Любишь усложнять себе жизнь, верно? Почему ты заплыл так далеко?

Элоф вздохнул и сел, моргая припухшими глазами. Ночь миновала; серый утренний свет вычерчивал силуэты деревьев, а он смотрел на воду залива — густую, черную и тяжелую, словно нефтяной пруд. Лишь легкая рябь время от времени пробегала по его гладкой поверхности, как будто медленное дыхание огромного животного. Не осталось и следа от того, что происходило здесь ночью, ни намека на то, что может таиться внутри.

— Значит, они не стали преследовать вас?

— Нет. — Иле взяла его за руку. — А тебя? Ты не ранен?

— Кажется, нет, только набил несколько шишек и едва не утонул. Керморван и все остальные целы?

Рок кивнул с серьезным видом.

— Да, он высадился на берег и собирает команду. Мы видели многих, а другие, может быть, решили последовать твоему примеру и хорошо выспаться. Если ты можешь идти, пойдем и посмотрим.

Элоф молча кивнул и со стоном расправил затекшие ноги. При первой попытке встать икры свело судорогой, но через некоторое время он смог доковылять от галечного берега к более широкой полосе песчаного пляжа в отдалении. Там растянулись измученные, забрызганные грязью люди, которые, однако, с готовностью и даже с радостью вскочили при его появлении.

— Значит, всем удалось спастись? — озабоченно спросил он, когда улеглись первые восторги. — Конечно, кроме Дерваса и того, другого, который упал…

— Это был Эйсдан, — хрипло сказал Керморван. Элоф был потрясен: он никогда еще не видел высокого воина таким изможденным. Поджатые губы Керморвана были совершенно бескровными. — Я дотянулся до его руки как раз в тот момент, когда бревна сомкнулись; еще чуть-чуть, и…

Гизе сурово покачал головой.

— Тебя нельзя винить: ты сделал все, что мог. Хорошо, что ты сам не последовал за ним.

— Да, — согласился Рок. — Мы вцепились в этот кусок дерева, как безумные, и он каким-то образом вывел нас на песчаную отмель так близко к берегу, что можно было нащупать ногами дно. Похоже, эти твари не любят мелководье. Он старался, как мог, но все равно винит себя. А ведь он спас наши шкуры…

— Да? — Голос Кассе звучал язвительно, как всегда, хотя его лицо было серым, и на нем лежал отпечаток пережитого ужаса. — Разве он спас всех?

— Стехан! — всполошился Борхи. — Мы забыли о Стехане!

Все как один повернулись и устремили взгляды на — маленький залив, высматривая в воде или на берегу малейшие признаки человеческого присутствия. Борхи сложил ладони рупором, собираясь закричать, но Керморван мотнул головой в сторону безмолвного частокола деревьев, нависавших над ними.

— Подождите! Я не говорил об этом раньше, но сейчас вы должны знать. За нами наблюдали, но надеюсь, мы смогли ускользнуть от этих наблюдателей, когда пересекали озеро. Теперь лучше не привлекать к себе их внимание.

В нескольких словах он рассказал то малое, что было известно о Детях Тапиау.

— Конечно, мы должны поискать его, но быстро, — заключил он. — И производить как можно меньше шума.

Подобно утренним теням, они разбрелись по берегу, разыскивая следы своего спутника в заливе и даже за его пределами. Однажды Элоф заметил что-то в отдалении на воде, однако это был всего лишь второй плот, перевернутый, но целый, приставший к какой-то песчаной отмели. Мокрые бревна были такими же пустыми, как и поверхность воды в промежутке. Спустя долгое время, когда никаких признаков пропавшего корсара так и не было обнаружено, Керморван распорядился прекратить тщетные поиски.

— Конечно, почему бы и нет, — проворчал Кассе, обращаясь к Арвесу. — Еще один бедняга-сотранец, только и всего! Пятерых уже нет: остались только мы с тобой да Борхи! Ясно, кто должен был погибнуть в этой увеселительной прогулке…

В следующее мгновение он растянулся на камнях, хватаясь за разбитый рот. Гизе возвышался над ним, сжимая огромные кулаки; смуглое лицо лесника побагровело от ярости.

— А Эйсдан? — возмущенно прорычал Гизе. — А молодой Хольвар? Но, если ты хочешь, Кассе, я готов добавить к этому списку еще одного сотранца!

Кассе с искаженным лицом схватил зазубренный камень и стал подниматься, но Борхи ударил его по руке, и он снова упал.

— Достаточно! — отрезал Керморван и оттолкнул Гизе. — Ты, Кассе, сам напросился.

— Точно, — поддержал Борхи, не обращая внимания на злобный взгляд Кассе и не пытаясь помочь ему подняться на ноги. — Сохрани свою желчь для тех чудовищ, которые затеяли бойню. Подлые твари — напасть без причины!

Элоф огорченно покачал головой.

— Боюсь, это не так, Борхи. Мы разрушили их плотину и порвали их ловчую сеть. Должно быть, эта постройка стоила им великого труда: ведь они не могут выходить на сушу за древесиной и вынуждены работать только с плавником. Должно быть, они решили, что это мы напали на них. Что касается бойни, то Иле искалечила одно из этих существ, а я ранил или убил другое. Обиднее всего, что мы не могли найти общий язык.

Воцарилась тишина, и многие снова посмотрели на озеро. По мере того как солнце поднималось над лесистыми холмами, цвет его поверхности изменился с маслянисто-черного на серо-стальной. Над водой стелились струйки легкого тумана, словно заигрывавшие с отражениями облаков. В кустах вокруг зачирикали и защебетали мелкие птицы, и ужасы прошедшей ночи немного отступили от них. Но Кассе сидел на камне отдельно от остальных и изредка сплевывал кровь через разбитые губы.

— Что дальше? — спросила Иле, не питавшая большой любви к созерцанию рассвета.

Керморван поднял руку, призывая к тишине, и указал на Аес. Тогда Элоф услышал отдаленное эхо над озером, топот множества подков, отрывистое фырканье и треск веток, ломаемых крупными телами животных.

— Какое-то стадо. — Голос Керморвана зазвучал почти так же звонко, как раньше. — Ничто их не тревожит, значит, мы на время ускользнули от наблюдателей. Но если мы хотим оставаться на свободе, то не можем задерживаться здесь, а чтобы выжить, нам нужно охотиться. Поэтому… — Он пожал плечами. — Вы спрашиваете, что дальше, леди? Мы продолжим путь. Что нам еще остается?

И вот, когда восходящее солнце окрасило утренний туман бледным золотом, отряд наконец вошел под своды Великого Леса, самого Тапиау'ла-ан-Айтен. А поскольку река унесла их за сто пятьдесят лиг от его западных окраин, они сразу же вступили в самое сердце этих великих владении. Для Элофа, усталого и отягощенного недавними потерями, это впечатление оказалось более странным, чем он ожидал; ему казалось, словно он вошел в громадный зал славы, некий величественный мавзолей, похожий на те, которые он видел в Кербрайне, но бесконечно более огромный и древний. Стволы деревьев возвышались как колонны, поддерживающие необъятный свод из переплетенных ветвей, чья зеленая и желтая листва играла гораздо более богатыми оттенками, чем медные крыши или позолоченные купола. Даже солнце считалось с ними, склоняясь к земле узкими лучами, высвечивавшими небольшие участки на фоне благоговейного сумрака, или отбрасывая зеленоватые отблески на узловатую кору. Иногда свет казался радужно-переливчатым, словно тени от цветных стекол, а капли росы блестели на листьях и покрывали густые мхи пологом мерцающего серебра. Этот лес всегда сохранял воспоминание о прошедшем дожде или готовился к следующему.

Теперь, когда Элоф был на суше, он мог видеть, что кустарники и небольшие деревья изменились наравне с великанами; среди более знакомых зарослей можжевельника, рябины, остролиста и черемухи он обнаруживал стройные осины, сумах и тутовник, уже усыпанный незрелыми ягодами, и сотни других растений, названий которых он не знал. Ивовые и ольховые ветви склонялись над ручьями, через которые они переходили, но кусты, к которым он привык у себя на родине, вырастали здесь до размеров больших деревьев. Вообще все растения, даже вьющиеся, были здесь более пышными и крупными, чем где-либо еще, поэтому Элофу начало казаться, что он сам и его спутники уменьшились и стали похожи на мелких зверушек, бегающих и роющихся возле корней всю свою короткую жизнь. Однако не только размеры деревьев подавляли людей, но и нечто более великое, обитавшее в этом месте, — некое древнее присутствие, которое он ощущал с самого начала.

— Мне все время кажется, что здесь есть кто-то еще, — пробормотал Рок, идущий рядом с Элофом. — Не выслеживает нас, больше похоже на… трудно сказать. Словно кто-то есть в соседней комнате или за углом, и ты все время знаешь об этом. Кто-то… важный.

Элоф кивнул.

— Я чувствую то же самое, но еще острее. Как будто я украдкой прохожу мимо чьей-то двери или у кого-то за спиной. Немного взволнован, немного испуган, как в детстве, и стараюсь не выдать себя… — Он озадаченно покачал головой.

В ту первую темную ночь в башне Вайды он ощущал нечто подобное, но более отдаленное — огромную пустоту, наполненную памятью о пережитых страданиях. Здесь было по-другому: возбуждение и нервное покалывание во всем теле напоминало прикосновение Льда, которое для него было мучительным, а для Керморвана — только холодным и причиняющим неудобство. Здесь Рок и все остальные чувствовали то же самое, а их неудобство было совершенно естественным.

— Что ж, — вздохнул Элоф. — Сейчас у нас есть более неотложные заботы. Но если тебе снова покажется, что кто-то есть за углом…

— … Или собирается выйти из-за угла, — добавил Рок. — Да, я шепну тебе на ухо. Если уж на реке было так плохо, то здесь нужно быть готовым ко всему.

Но в первый день, когда путники шли по следу стада, они не видели ничего, кроме повседневной жизни любого обычного леса, хотя даже мелкие животные и птицы здесь были крупнее и выглядели более холеными, чем им приходилось видеть.

— Как они могут так быстро летать в этом воздухе? — удивился Тенвар, наблюдавший за стайкой соек, трещавших и круживших между ветвями. Его одежда, как и у всех остальных, была сырой и никак не высыхала. — Он такой густой, что похож на суп!

Керморван улыбнулся, хотя его собственные волосы висели влажными прядями и казались серыми от росы.

— Если бы он был еще и таким же питательным! Но он хорош по-другому: запахи здесь держатся дольше, даже для слабого человеческого носа. Я уверен, что скоро мы выйдем на след животных, достаточно крупных, чтобы обеспечить нас пропитанием на много лиг пути. Так что не унывай, Тенвар, и пусть полный желудок будет наименьшей наградой за твои усилия!

Но, хотя остальные охотники разделяли мнение Керморвана, к вечеру они так и не взяли след. Не оставалось ничего иного, кроме остановки на ночлег и ожидания ночлега. Кассе, самый искусный в установке силков, поймал двух кроликов, и эта добыча, вместе с корнями и травами, собранными Элофом, много знавшим о них со времен своей уединенной жизни на болотах, составила их ужин. Они нашли лощину — полоску травянистой земли среди огромных древесных корней, где было лишь чуть-чуть суше, чем в других местах, — и Керморван соорудил земляную печь, накрыв ее сверху листьями, чтобы приглушить дым. Но хотя печь работала хорошо, а кролики были необыкновенно большими, то был скудный ужин для десятерых усталых и голодных путников.

— Кажется, я видел, что ты вынул из силков трех кроликов, охотник! — добродушно заметил Борхи, обгладывая косточку. — Не припрятал одного для себя, а?

Кассе изогнул верхнюю губу в зловещей ухмылке.

— Я поймал двух, и мы их съели! Если хочешь еще, пойди и возьми их сам. Посмотрю, как у тебя получится!

— Тише вы оба! — проворчал Арвес, обычно самый терпеливый из всех. — Поберегите силы для охоты, тогда не будет нужды пререкаться. Что касается меня, то спину ломит, ноги не ходят, и готов поклясться, я подхватил лихорадку от этой сырости. Мне хочется только лечь и заснуть.

— И нам тоже, — подтвердил Керморван. — Это самое сухое место, которое мы смогли найти, и, думаю, самое безопасное. Отдыхайте, пока можете! Я буду нести первую стражу.

Элоф завернулся в тяжелый сырой плащ и положил голову на влажную руку. Он так устал, что, несмотря на холод, заснул почти мгновенно. Но это был тяжелый сон, полный странных сновидений. Ему снилась заповедная поляна со звездочками желтых цветов, в центре которой возвышалось одинокое дерево с красной корой, снился необъятный прерывистый голос, доносившийся из бесконечной дали. И глаза — желтые, раскосые, внимательные, с неподвижным змеиным блеском…

Элоф проснулся, дрожа в темноте, и невольно оглянулся вокруг в поисках поддержки, как человек, только что пробудившийся от кошмара. По крайней мере у них есть дозорный… но где же он? Никто не нес стражу. Керморван лежал на боку в некотором отдалении, накрывшись плащом; его худощавое лицо было едва различимо в слабом мерцании звезд, проникавшем сквозь лиственный полог. Рассерженный, Элоф подошел к своему другу и потряс его за плечо.

— Хорошо же ты охраняешь наш сон! — прошипел он и тут же отскочил в сторону. Керморван развернулся, как змея, и в мгновение ока встал рядом с Элофом, вглядываясь в темноту.

— Но я уже передал свою стражу! — прошептал он. — После полуночи я разбудил Кассе, чтобы он сменил меня. Интересно, где он может быть?

Они услышали слабый шорох шагов и резко обернулись. Из-за дерева почти бесшумно выступила коренастая фигура охотника. Керморван со вздохом вложил наполовину вынутый клинок обратно в ножны.

— Где ты был? — спросил он сердитым шепотом.

— А как ты думаешь? — грубо ответил Кассе и занял свое место. Друзья переглянулись и пожали плечами.

Элоф только успел устроиться под плащом, когда увидел, как Керморван внезапно остановился, развернулся и рывком поднял охотника за воротник его тяжелой стеганой куртки.

— И все-таки я спрашиваю тебя: где ты был? — Ярость в голосе Керморвана поразила Элофа. — И что стало с Борхи за время твоего отсутствия?

Элоф посмотрел на спящих и с внезапным уколом тревоги заметил пустое место.

— Откуда мне знать? — прохрипел Кассе. Керморван с такой силой стиснул его, что ноги охотника почти оторвались от земли. — Я не виноват, если он бродит…

Элоф увидел тусклый блеск ножа, рванулся вперед и успел выкрутить руку на замахе, нацеленном в бок Керморвана. Даже жилистая сила охотника не могла противостоять хватке кузнеца. Элоф поднял выпавший нож и показал его Керморвану.

Воин кивнул. На его лице появилось выражение, хорошо знакомое Элофу: отстраненное и твердое как камень.

— Ты отведешь меня к Борхи, — очень тихо сказал он, и Кассе отчаянно забился в удушающем захвате.

— Я не знаю… — прохрипел он и замолчал, потому что Элоф схватил его за волосы и повернул лицом к себе.

— Тогда зачем нож? Я советую тебе отвечать правдиво, охотник! Лорд Керморван благороден и справедлив; он не будет резать тебя на куски твоим предательским оружием. Но я безродный сирота и не так уверен в своем благородстве!

Он поднес лезвие ножа к глазам Кассе.

— Говори! Где Борхи? Он жив или мертв?

— Жив! — проскрипел полузадушенный Кассе. — Но опасность…

Керморван сильно толкнул его, притиснув спиной к стволу дерева.

— Тем больше причин, чтобы ты отвел нас к нему, и немедленно! — Он обнажил меч. — Повинуйся или умри!

Хотя борьба была тихой, а разговор велся шепотом, почти все остальные уже проснулись. Элоф уговорил их остаться на месте и нести стражу, а потом, осененный внезапной догадкой, велел разжечь земляную печь и подготовить факелы.

— Хорошая мысль! — прошептал Керморван, когда они повели Кассе, толкая его перед собой в темноту леса. — Хотя я пойду на такой риск, если опасность действительно велика. Как далеко идти, Кассе?

Они прошли не более пятисот шагов, хотя Кассе не раз останавливался и утверждал, что он заблудился. Но острие меча, приставленное к спине, было мощным путеводным средством, и наконец, обойдя вокруг ствола огромного высохшего дуба, в который когда-то ударила молния, они нашли Борхи. Но, увидев его, они на мгновение застыли от удивления.

Борхи стоял, или, вернее, висел, так как его руки были привязаны к стволу длинной веревкой, опоясывавшей старый дуб, а подбородок покоился на двух скрещенных стрелах, воткнутых в дерево. Его слипшиеся волосы блестели от какой-то темной жидкости, и даже при звездном свете нетрудно было догадаться, что это кровь; одного запаха было достаточно. Элоф опасался, что он уже мертв, но Борхи внезапно выпрямился и стал рваться в своих путах, жалобно хныкая при этом. Кровь принадлежала не ему. За его спиной на зубчатой извилистой коре висел освежеванный труп кролика, прибитый там, как… Элоф прикусил губу. Как некое жертвенное подношение, но при чем здесь Борхи?

Он достал Гортауэр и уже занес меч, но помедлил, остановленный криком Кассе:

— Нет! Оставьте его! Это опасно, смертельно опасно, как вы не понимаете! Всем нам грозит смерть, если только не… Я уже не могу это остановить!

Элоф с презрением отвернулся. Черный клинок опустился один раз, другой, и Борхи повалился им на руки, всхлипывая от облегчения.

— Керайс! — внезапно выдохнул Керморван; его обычно ясный голос прозвучал хрипло и приглушенно. Многоголосый вой, грянувший откуда-то сверху, разбил их спокойствие как камень, разбивающий лист хрупкого стекла. Он был таким мощным, что у обоих перед мысленным взором возникла одинаковая картина: запрокинутая голова с длинными хищными челюстями на фоне полной луны. Ненасытный голод и свирепая угроза звучали в его отголосках, но все же этот воющий клич принадлежал не волку или любому другому известному животному.

— Разве вы не понимаете! — Кассе уже вопил во все горло, совершенно забыв об осторожности. — Должен быть хотя бы один! Они должны получить одного! Я не могу это отменить!

Керморван снова взял шею охотника в удушающий стальной захват и утихомирил его, пока Элоф помогал Борхи подняться на ноги.

— Он может идти? — отрывисто спросил Керморван. — Тогда скорее назад, в лагерь! Тише ты, болван! — шикнул он, когда Кассе захныкал и возобновил попытки сопротивления. — Если для тебя сейчас и есть безопасное место, оно рядом с нами!

Они повернулись и побежали к лощине. Керморван едва ли не волочил за собой обессилевшего от страха Кассе. Борхи, придерживавшийся одной рукой за плечо Элофа, вытащил изо рта кожаный кляп, и сразу же разразился потоком бессвязного лепета.

— Он… ублюдок… сказал… покажет мне, что он сделал с другим кроликом… хорошая добыча… покажет охотничью тайну… оглушил меня… привязал к дереву… Сайтана, помоги нам, что это?

Среди деревьев снова раздался вой, на этот раз ближе и откуда-то сбоку.

— Это Охота! — завизжал Кассе и отчаянно забился в руках своего пленителя. Керморван споткнулся, его хватка ослабла, и охотник умчался в кусты, ломая ветки, словно обезумевший от страха олень.

— Пусть уходит, — тяжело дыша, сказал Элоф. — Помоги Борхи!

Вместе они подхватили молодого корсара, в несколько мгновений преодолели расстояние до лощины и, задыхаясь, остановились среди своих друзей.

С воем, подобным завыванию бури, что-то ломилось через кусты у них за спиной — что-то большое и хищное. За ним следовали другие: они двигались неравномерными скачками, как волки или собаки, но более длинными и широкими. Всем, кто слышал эти звуки, показалось, что они перемещаются на двух, а не на четырех конечностях. Они пронеслись мимо, вселяя ужас в сердца путников, но потом один из них как будто повернул в сторону и уже более медленно стал приближаться к ним.

— Огонь! — воскликнул Керморван. — Все зажгите факелы! Стойте там, где можете видеть друг друга!

Новый, самый ужасающий вой раздался совсем рядом, и путешественники на мгновение оцепенели, словно кролик, увидевший хорька. Кто-то раскидал листья, из ямы вырвались желтые языки пламени, и вскоре колеблющийся свет факелов разогнал тьму в небольшой лощине. Но на ее окраине появились другие огоньки, и Элоф с Роком вздрогнули, снова увидев раскошенные желтые глаза, так напугавшие их в зарослях кустарника. Но теперь глаза парили в темноте на высоте больше человеческого роста, и они были не одни — появились другие пары глаз, ритмично двигавшихся в стороны под тихое притоптывание и сопение, словно дикий зверь расхаживал из одного конца клетки в другой. Иле придвинулась к Элофу и сжала его свободную руку; он ответил крепким пожатием. Керморван обнажил меч и с вызовом сделал шаг вперед. Ему ответило глухое ворчание, в котором слышалась такая угроза, что путники теснее сплотили ряды. Но глаза не приближались, продолжая двигаться взад-вперед чуть дальше того места, куда достигал свет факелов. Это безмолвное испытание продолжалось так долго, что Элоф начал опасаться, что его нервы не выдержат; Борхи, сильно стучавший зубами от страха тоже не прибавлял им энтузиазма. Но потом внезапно все закончилось.

Откуда-то далеко с севера донесся душераздирающий крик, явно человеческий, а затем еще один, даже более громкий, чем торжествующий вой, который смешивался с ним. Желтые глаза, как один, повернулись в том направлении. Крики сменились отчаянным визгом, поднявшимся до высокой, почти сладостной ноты, и оборвавшимся на излете дыхания. Зашелестели листья, внезапный порыв ветра пригасил огонь факелов, а тьма угрожающе приблизилась. Но Керморван выступил вперед, размахнулся и запустил свой факел вверх по широкой дуге. Достигнув высшей точки, факел устремился вниз пылающим метеором, и в эти короткие мгновения они смогли заметить сгорбленный силуэт ростом выше человека, желтые клыки в длинной узкой пасти и черный бок, покрытый тугими завитками короткой шерсти. Затем послышался топот множества ног, и погоня умчалась на север быстрее, чем они успели перевести дух.

Керморван глубоко вздохнул и покачал головой.

— Они могут догнать любого человека в считанные мгновения. Должно быть, все это время они просто играли с ним.

— До рассвета! — дрожащим голосом сказала Иле. — Слава Силам, он уже близко!

Элоф тоже увидел на небе первые проблески утренней зари.

— Что ж, Борхи, — со вздохом сказал он. — Кажется, он сам дорого заплатил за ту участь, которую уготовил тебе.

Но Борхи, прижавшийся к выпирающему древесному корню, вряд ли расслышал его. Юноша дрожал всем телом и нервно сжимал кулаки.

— Он сказал, что это будет подношение… они должны получить дар, чтобы мы могли ходить по лесу… или возьмут его… таково условие сделки с ними… их цена за хорошую охоту… как кролика… чистый путь и верная смерть…

Они увидели, что к шее Борхи подвешены еще два черных болта со стальными наконечниками от арбалета Кассе. Сам арбалет лежал на земле там, где владелец оставил его. Немного помедлив, Керморван поднял оружие.

— Интересно, какое заклятие было наложено на него? Но мы не можем так просто отказаться от хорошего охотничьего снаряжения. Тенвар, Бьюр, постарайтесь помочь Борхи! Он должен прийти в себя настолько, чтобы не отставать от остальных. А нам нужно браться за дело, иначе мы умрем здесь от голода.

Они отправились в путь на рассвете. Лес теперь казался другим местом, не похожим на убежище для ужасов, таящихся в темноте. Но ужасы еще не кончились. Гизе, самый опытный охотник, оставшийся в отряде, утверждал, что ему удалось учуять кое-какие многообещающие запахи, поэтому они последовали за ним на восток.

Немного спустя перед ними выросла огромная пихта; когда Гизе и Элоф обогнули ее массивный ствол, то увидели на мху большое пятно загустевшей, но еще свежей крови. Они подняли головы и отпрянули от неожиданности. Элоф лихорадочно жестикулировал, чтобы Борхи увели в сторону, но было уже поздно. Молодой корсар тоже увидел это и замер как вкопанный; его лицо приобрело такой же пепельно-серый оттенок, как и кора пихты. Там, высоко над землей, среди ветвей висело тело Кассе. От его одежды и плоти остались лишь жалкие лоскуты, похожие на останки туши, обглоданной падальщиками. Тем не менее одна рука, несколько более целая, чем все остальное, была уложена отдельно поперек толстого сука и недвусмысленно указывала на восток, где перед ними открывался просвет, полого ведущий вверх среди деревьев.

Керморван сурово кивнул. Его серо-зеленые глаза были холодными, как северное море, которое они напоминали.

— Итак, некое правосудие все же свершилось…

— Правосудие? — Элоф покосился на Борхи и покачал головой. — Лучше сказать, подношение было принято — даже если оно оказалось не тем, что было задумано вначале.

Керморван пронзительно посмотрел на него.

— Возможно, ты прав. Так или иначе, мы больше ничего не можем сделать для него, даже похоронить. А этот просвет ведет на восток, куда лежит и наш путь. Мы пойдем туда!

— Да, — тихо сказал Борхи. — Так будет лучше всего.

С этого момента он как будто восстановил присутствие духа — лишь былое добродушие так и не вернулось к нему. Вчерашняя скудная трапеза лишь обострила их голод, поэтому, несмотря на все свои болячки и постоянно сырую одежду, они быстро и энергично продвигались по тенистой тропе. То была странная охота, ибо они так и не видели следов дичи; лишь зловещий указатель да охотничье чутье Гизе давали хоть какую-то надежду. Но вскоре и Кероморван уловил запах и наморщил свой узкий нос.

— Неплохой запах для дичи и довольно сильный. Думаю, мы идем за стадом, но что это за стадо — другой вопрос. Возможно, Гизе…

Он замолчал. Гизе, осторожно продвигавшийся по тропе немного впереди, поспешно спрятался за стволом высокого ясеня и теперь подавал яростные знаки остальным, показывая им, что нужно приблизиться, но держаться скрытно. Низко пригнувшись, они двинулись вперед, принимая все меры предосторожности, чтобы не выдать себя случайным звуком хрустнувшей ветки. Последние несколько шагов они преодолели почти ползком и затаились за самыми густыми кустами, стараясь даже дышать как можно тише. Теперь мускусный, землистый запах таинственного стада буквально бил в ноздри, и никто не осмеливался первым потревожить животных.

Ветер посвежел, как если бы строй деревьев стал более редким. Он нес с собой новые звуки: топот тяжелых копыт, шелест ветвей, а время от времени — глубокое рокочущее фырканье, словно исходившее из-под земли. Они напряженно вглядывались через густую листву. Однако все же было удачей, что ветер дул в лицо. Несмотря на осторожность, некоторые не смогли удержаться от удивленных возгласов, увидев то, что открылось их взору.

— Кто это? — благоговейно прошептал Арвес и вытянул шею, чтобы лучше видеть.

— Олени, идиот! — свирепым шепотом отозвалась Иле, сжимавшая рукоять своего топора. — Если спугнешь их, я зарублю тебя взамен.

— Но что за олени! — выдохнул Элоф, и даже Керморван согласно кивнул, восторженно поблескивая глазами.

Выше по склону лес действительно был реже, чем внизу. Летнее солнце ярко светило между стволами, окрашивая бледным золотом массу высоких рогов. Там, купаясь в утреннем свете под монотонное жужжание бесчисленных мух, шло стадо, которое они искали, и оно было огромным.

По своему сложению эти животные не сильно отличались от красношкурых оленей Западных Земель, но, как и все остальные живые существа в Лесу, они достигали поистине грандиозных размеров. Они обладали мощью и величием огромных быков, которых Элоф некогда пас на прибрежных лугах, но были гораздо выше; даже высокому человеку было бы трудно дотянуться до плеча взрослого самца. Сами плечи, как и шея, были шире и массивнее, чем у любого быка, и неудивительно, что длинную голову увенчивали царственные рога. Они не поднимались узкими ветвями, как у других оленей, а расходились в стороны по широкой, плавно восходящей дуге, заканчивающейся множеством отростков, словно фантастические многопалые руки. Их шкура была более светлой и косматой, чем у западных оленей — крапчатая, пыльно-гнедая, трудноразличимая в более густом лесу. В стаде было сорок-пятьдесят подобных гигантов, в основном самки с оленятами, которые паслись небольшими группами. Громадные самцы неторопливо кружили по внешней окраине стада, без труда раздвигая плотный кустарник. Один из них остановился поблизости, чтобы обглодать ветку с листьями, и у Элофа пересохло во рту от восторга и радостного предчувствия. Великолепные рога показались ему настоящей короной для исполина: каждая их ветвь превышала его собственный рост.

— У меня снова возникло то самое ощущение, — прошептал Рок, когда они опустились в укрытие. — Как будто я стал карликом…

Гизе спокойно кивнул и несколько раз согнул свой лук, чтобы быть уверенным, что тетива не растянулась в сыром воздухе.

— Как мы осмелимся напасть на этих чудищ? — пробормотал Арвес и с трудом сглотнул. — Один удар такого копыта переломает человеку все кости, один взмах рогов повалит нас всех…

— И все-таки мы должны, — мрачно прошептал Керморван, натягивая толстую тетиву арбалета и работая с заводным рычагом. Его лицо было безжалостным, но не только от голода. — Нам предстоит увидеть не только оленей. Посмотрите вверх, над вершинами этих деревьев.

Элоф проследил за его взглядом и замер от удивления. Ветви деревьев четко вырисовывались на фоне синего неба, но за ними проглядывало нечто более огромное, сверкающе-белое, словно уплотнившийся облачный замок. С упавшим сердцем он осознал, что восточный путь привел их к горному хребту, высокому и зубчатому, увенчанному снегами даже под ярким летним солнцем. Горы казались невозможно близкими, словно они в последнюю минуту выросли из-под земли и образовали новую грозную преграду. Так Элоф впервые увидел Менет Айтен, Лесные Горы — становой хребет этого огромного царства, охранявший его самые сокровенные тайны.

— Мы бы уже давно увидели их от реки, если бы лес не заслонял их, — сказал Керморван. — Они тянутся на север и на юг так далеко, как я могу видеть. Уверен, что нам не удастся обойти их стороной. Мы должны найти перевал и попасть на другую сторону.

Он обвел взглядом маленький отряд.

— Поймите, что нам предстоит! Там будет мало дичи, если мы вообще сможем охотиться. Нам нужно заготовить и унести с собой как можно больше провизии. Этот ближайший самец…

Он не стал продолжать, но быстро вставил в желоб арбалетный болт. Ризе наложил стрелу на тетиву, и они бесшумно скользнули к последней стене кустов, низко стелясь по земле. Другие нерешительно тронулись следом, то и дело приседая на напряженных ногах, готовые к последнему броску. Они застыли, когда внезапно услышали сердитое фырканье. Но олень лишь отгонял назойливых мух; огромные рога поднялись и опустились снова, когда животное вернулось к своему занятию.

С сильно бьющимся сердцем Элоф увидел, как Керморван опускается на одно колено и тщательно прицеливается. Арбалетный болт казался крошечным, не больше осиного жала по сравнению с живой горой мышц и костей. Он с таким же успехом мог бы атаковать чудовищного мамонта, которого они видели в Айтеннеке. Но когда палец Керморвана изогнулся на спусковом крючке, за деревьями где-то позади внезапно раздался пронзительный птичий крик, и красная крылатая молния взмыла вверх, продолжая сеять панику своими тревожными трелями.

Олень вскинул голову, выпустив из огромных ноздрей облачка горячего дыхания, и издал громкий трубный рев — одновременно вызов и предупреждение. Другие самцы эхом ответили ему. Самки остановились, подергивая ушами, и стали сгонять телят, неуклюже прыгавших и спотыкавшихся на длинных ногах. Гизе и Керморван вскочили, готовые стрелять, но было уже поздно. С невероятной быстротой все стадо собралось на поляне в плотное кольцо; рога угрожающе опустились, копыта месили сырую землю.

Элоф повернулся, разыскивая взглядом того, кто потревожил птицу, и увидел истинную причину. У него оставалось несколько мгновений, чтобы выкрикнуть предупреждение и отпрыгнуть в сторону. Остальные последовали его примеру. Совсем рядом раздалось глухое утробное рычание. Борхи порывался вскочить, но Элоф и Тенвар удержали его. Керморван схватил Гизе за руку и утащил его в кусты, едва успев вовремя. Потом мимо промчались три полосатых зверя размером с пони, но более массивных, отталкивавшихся мощными задними лапами при прыжке. Их плоские головы были низко опущены, из разинутых пастей торчали длинные смертоносные клыки, а широкие подушечки лап заканчивались острыми загнутыми когтями. Они не удостоили путешественников даже взглядом, а выскочили на поляну и принялись кружить вокруг тесно сбившегося стада.

Самцы оглушительно затрубили, выставляя рога и выбрасывая вперед тяжелые копыта, но нападающие двигались слишком быстро. Охваченные ужасом самки начали метаться, и стадо превратилось в панический водоворот, наполненный бесцельным движением. Один высокий самец, чуть более медлительный, чем остальные, обогнул дерево не с той стороны и был выброшен наружу из сплошного кордона лягающихся копыт. Тогда убийцы нанесли удар. Это было чистое, мастерское нападение, почти изящное, если бы не его кровавый конец. Один саблезуб прыгнул на отбрыкивающуюся заднюю ногу и заставил самца остановиться; другой атаковал спереди и повис на широкой губе оленя, заставив его пригнуть голову и устранив опасность, исходившую от широких рогов. Затем третий бросился на незащищенную шею, изогнувшись в прыжке, чтобы обхватить горло своими длинными передними лапами, повис там и вгрызся в тело жертвы. Клыки вонзились глубоко в толстую гриву и теплую плоть, погрузившись в кровеносные артерии, а челюсти сомкнулись на дыхательном горле. Кровь брызнула фонтаном, заливая рыжеватую шерсть; олень боролся, лягался и издавал громкие хриплые стоны, но убийцы держались крепко, нанося рубящие удары когтями задних лап в живот и бока, более не защищаемые грозными рогами. Их вес удерживал оленя на месте, а железная удушающая хватка лишала его сил. Длинная голова самца в агонии откинулась назад и снова поникла, стройные ноги подогнулись. Огромное животное качнулось вперед, опустилось на колени и грузно рухнуло набок. Убийцы проворно раздались в стороны между подрагивающими ногами, а в следующее мгновение набросились на окровавленное брюхо оленя и принялись рвать его с довольным урчанием. Стадо, освободившееся от преследователей, развернулось и нестройным потоком повалило к отдаленной гряде деревьев. Грохот множества копыт еще долго отдавался в сырой земле.

— Теперь! — внезапно крикнул Керморван и отбросил арбалет. — Теперь или никогда!

Вскочив на ноги, он перебросил свой плащ через руку, словно собираясь размахивать им, обнажил свой меч и выбежал на поляну.

— Он совсем рехнулся! — в ужасе вскричал Рок.

— Нет! — одновременно воскликнули Элоф и Гизе, понявшие замысел Керморвана. — Все за ним, и шумите как можно сильнее!

Элоф устремился вперед и с диким воплем проломился через кустарник. За ним последовала Иле, издававшая тот самый торжествующий клич, которым она приветствовала гибель мастера-кузнеца. Остальные двинулись следом, потрясая оружием, с криками и пронзительным свистом. Но Керморван далеко опередил их и уже приблизился к месту убийства. Саблезубы повернулись, оскалили окровавленные клыки и замахали на воина когтистыми лапами размером с его голову. Но они столкнулись с противником, еще более быстрым, чем они сами; Керморван как ртуть проскользнул между ними, рубя направо и налево. С яростным рычанием они отступили от разящего клинка, но один саблезуб взобрался на труп оленя и приготовился к прыжку. Элоф потянулся к поясу за своим молотом, но в тот момент, когда хищник вскинул передние лапы, рядом щелкнула тетива. Коротко прожужжала стрела, и саблезуб рухнул на истоптанную землю, судорожно дергая задними лапами. Гизе вскинул свой лук, издал хриплый победный клич и бросился вслед за остальными. Этого оказалось достаточно для двух других зверей; их самообладание не выдержало, и они отступили, огрызаясь и прикрывая свой отход глухим ревом. Однако, оказавшись в тени деревьев, они развернулись и с треском бросились в лес через кусты.

Люди набросились на убитого оленя почти с такой же ненасытной жадностью, как саблезубы, но Керморван остановился и оперся на свой меч, чтобы отдышаться. Иле подошла к нему и протянула фляжку с водой.

— Я уже не раз видела, как ты совершаешь храбрые поступки, долговязый. Но не слишком ли рискованно было нападать сразу на трех хищных тварей?

— Не слишком. — Керморван отхлебнул из фляжки и перевел дух. — В дикой глуши достаточно часто случается, что пожиратели падали отгоняют убийц от их добычи. Волчья стая может прогнать саблезубое, так почему бы нам не попробовать? Дело редко доходит до смертельной схватки. К тому же я гораздо больше боялся погибнуть от голода в горах. — Он слабо улыбнулся. — Что ж, будем пожирателями чужой добычи! Саблезубы еще могут вернуться. Нам нужно как можно скорее разделать этого несчастного оленя и унести все, что сможем, в более безопасное место.

Они быстро освежевали огромного самца и разделали мясо на куски удобного размера.

— Кости и внутренности оставим саблезубам, если они вернутся, — сухо сказал Керморван. — Так или иначе, это их излюбленная пища. Их мертвый сородич тоже останется здесь; у плотоядных животных мясо далеко не такое съедобное, как у травоядных.

Но Гизе взял себе клыки саблезуба в качестве охотничьего трофея.

Они покинули поляну и поднимались по лесистым холмам до наступления темноты. По мере подъема почва становилась все более сухой, хотя местность была пересечена множеством мелких ручьев и речушек. Каждый раз, когда они поднимались на гребень следующего холма, горные вершины, казалось, подступали все ближе. Но когда вокруг сгустились теплые летние сумерки, они подыскали укромное место для лагеря и наконец смогли насладиться вкусом своей добычи. После еды они легли прямо там, где сидели, и погрузились в сон, но Керморван не забыл выставить стражу.

Еще два дня они оставались на месте, собираясь с силами и заготавливая мясо для предстоящего путешествия. Большую часть оленины они закоптили и завялили тонкими полосками, но Рок нашел большое древесное дупло, полное медовых сот, поэтому остальное мясо было пожарено, мелко нарублено и смешано с медом, ягодами и душистыми травами, собранными Бьюром и Элофом. Это был их неприкосновенный запас пищи.

— Странно отдыхать после того, как столько времени находился в постоянном движении, — сказал Элоф, когда они с Роком стояли у дымящейся земляной печи, обмазанной глиной. — Преследователи и преследуемые, охотники и добыча… Странно, когда есть время думать и вспоминать о жизни за пределами Леса.

— Скоро мы вернемся к ней, — ухмыльнулся Рок. — Возможно, скорее, чем тебе хочется.

— Скоро ли? — Элоф посмотрел на переплетение темных ветвей и игру солнечных бликов в зеленой листве. — Мне с трудом верится в это. Кажется, будто прошлое отступило и умалилось; все мои величайшие радости и страдания поблекли где-то вдалеке. Между нами стоит преграда… стена из деревьев…

— Ну, это не так уж плохо, — с некоторым беспокойством заметил Рок. — Ты слишком много грезишь наяву, вот и все! Тебе нужно найти стоящую работу для рук. Помоги-ка мне с земляной печью, хотя это плохая замена кузнечному горну!

Но в душе Элофа продолжало расти чувство отстраненности. Времена его юности и первой встречи с Карой он вспоминал как проблески солнца в лиственной кровле: в один момент яркие и ошеломительные, а в следующий — тусклые, смутные, недостижимые. Он знал, что прошло не более полутора лет с тех пор, как он в последний раз видел ее, однако с таким же успехом это могло произойти в другой жизни. Сердцем и разумом он тянулся к ней, но ему казалось, что они оба заблудились, разошлись далеко в стороны среди темнеющих деревьев. Он высматривал кусочки голубого неба над головой, надеясь, сам не зная почему, увидеть размах широких крыльев. Но деревья наклонялись и перешептывались, скрывали небо от его глаз и показывали только горные вершины, на которые им предстояло взойти.

Следующее утро выдалось очень свежим и ясным. Керморван воспринял это как добрый знак для того, чтобы отправиться в путь. Даже небольшой отдых был чрезвычайно благотворным для людей — пища укрепила их истощенные мышцы, впалые щеки налились румянцем; новые раны зажили, а старые шрамы меньше ныли под одеждой, которая наконец утратила свою липкую сырость. Рок даже начал посвистывать, как делал в своих подростковых походах вместе с Элофом и мастером-кузнецом, а Керморван, хотя и бросал озабоченные взгляды на деревья, не отчитывал его. В тот день они миновали последние холмы и вышли к подножию гор. Однако их путь и дальше продолжался в лесной тени, ибо деревья густо росли везде, где подъем был наиболее легким, и Лес постоянно оставался рядом с ними.

Глава 5 ЧЕРТОГИ ЛЕТА

Из этого долгого и скорбного путешествия меньше всего, пожалуй, сказано о переходе через Менет Айтен, чьи горные пики считались высочайшими на континенте и вселяли ужас в сердца путешественников спустя многие годы после событий, описанных в хронике. Вполне может быть и так, что в воспоминаниях путников каждый день казался похожим на предыдущий. День за днем они поднимались по крутым лесистым склонам, следуя вдоль берегов маленьких рек, пробивавших себе путь через скалистые отроги. Рыхлая почва рассыпалась под ногами, острые камни ранили ноги — долгим и утомительным был их маршрут между маячившими впереди горными вершинами. Все проходы и ущелья, кроме самых высоких склонов, были залесены, и Элоф иногда праздно дивился тому, что горы могут выдерживать натиск бессчетного множества деревьев, чьи корни вгрызались в самые кости скал. Но эта часть Леса казалась ему менее угнетающей. Здесь, на возвышенной местности, они снова шли среди вечнозеленых сосен, хорошо знакомых по северным лесам, и свежий воздух был так же насыщен ароматами хвои и смолы. Более прохладный и сухой климат оказывал на него бодрящее действие, и он почти забыл о присутствии незримой силы, которое ощущал на равнине. Не меньше радовались и другие уроженцы севера — Иле, Рок и Гизе, который впервые начал улыбаться после гибели своего друга. Здесь его охотничье мастерство проявилось в полную силу, и вместе с Керморваном они обеспечивали отряд дичью в достаточном количестве, чтобы не истощать драгоценный запас вяленой оленины. Лето было в самом разгаре, и погода, которая в горах могла грозить путешественникам всевозможными бедами, держалась на удивление ровно — даже сильные порывы ветра в ущельях рассеивались деревьями. Много дней они продвигались вперед без особых происшествий, но потом, миновав седловину между двумя высокими пиками, внезапно обнаружили, что подъем закончился и склон впереди полого понижается. Тогда они поверили, что конец горного перехода действительно близок.

В ту ночь они встали лагерем в маленькой ложбине между двумя скальными выступами, а утром отправились в путь, взбодренные умыванием ледяной водой из горного источника и жаждущие увидеть новые восточные горизонты. Однако после того как они прошли немного вниз по склону, деревья вдруг закончились вместе с каменистой почвой, на которой они росли. Дальше не было видно ничего, кроме голубого неба с белыми башнями облачных замков, как если бы они подошли к дальней оконечности мирового круга. Путники догадались, что деревья подступают к самому краю крутого склона или обрыва, и поспешно направились вперед, с волнением предвкушая, что откроется их взорам. Керморван, идущий длинным размашистым шагом, обогнал своих спутников, и когда Элоф приблизился к нему, он молча стоял на краю обрыва и смотрел на дальний горизонт. Прежде чем присоединиться к нему, Элоф благоразумно ухватился за свисавшую сосновую ветку, и тут заметил выражение лица Керморвана — неподвижную маску, в которой изумление и восторг странным образом сочетались с угрюмой решимостью. Желая узнать, что могло произвести такое впечатление на воина, Элоф покрепче уперся ногами в землю и посмотрел вниз.

Мир как будто провалился, и громадная пустота внизу сжала его желудок холодными пальцами. Он смотрел на вершины деревьев, не менее высоких, чем те, которые шелестели и перешептывались над его головой. Было неестественно видеть их столь крошечными и отдаленными, как будто он смотрел глазами птицы, парящей высоко в голубом небе. Они росли от самого подножия утеса, как будто каменная стена внезапно воздвиглась посреди лесной чащи, не повалив ни одного дерева.

Итак, с другой стороны тоже был Лес, поджидавший их… Затем Элофа окатило ледяной волной понимания, и он с судорожной силой вцепился в ветку. Он угадал мысль Керморвана. Если Лес непрерывно тянется по другую сторону гор, где же он заканчивается? Повсюду до самого мглистого горизонта перед ними расстилался темный океан деревьев.

Это зрелище вернуло Элофа ко дням его детства, когда он сидел на склоне холма среди пасущегося стада, смотрел на необъятные просторы Западного океана и гадал, какие земли могут лежать на его дальних берегах… если там вообще есть берег. Внизу тоже был океан; ветер гнал медлительные волны по его поверхности, а облака отбрасывали причудливые тени на верхушки крон. И здесь тоже не было никаких признаков противоположного берега.

— Конечно, я знал о расстоянии, — вздохнул Керморван. Его лицо неожиданно стало очень молодым и неуверенным. — Но здесь оно реально и оттого еще ужаснее! Нам придется много раз пройти отсюда до самого горизонта, прежде чем появится надежда увидеть конец этого леса. А сколько еще предстоит странствовать, прежде чем мы найдем то, что ищем?

Он покачал головой.

— Я начинаю сомневаться, достигну ли когда-нибудь своей цели — если она вообще достижима.

— Восточные Земли?

Керморван немного помедлил с ответом.

— Боюсь, что нет. Конечно, мы поможем Кербрайну, если найдем их… или не поможем. Но теперь, я понимаю, что искал нечто большее, нечто такое, для чего восток является лишь символом, путеводной звездой… Возможно, некую тень былой славы, когда мои предки были королями. Когда я мог бы стать королем! — Он сердито поморщился. — Поистине, бледная тень, отбрасываемая моей глупостью и безрассудством! Призрак вещей, которых больше нет на земле. Благородство, героизм, подлинное величие королевской власти — неужели все это сгинуло или же вообще никогда не существовало? Может быть, это выдумки летописцев, наводивших глянец на человеческую жестокость и злокозненность? Если, бы я мог перенестись в древний Морван, то увидел бы там нечто лучшее, чем в Кербрайне? И был ли сам Керайс более великим, чем Морван, если не считать могущества и показной роскоши? Возможно ли, что сердца и умы людей могли так сильно измениться за прошедшие годы? Боюсь, что нет!

Теперь лицо Керморвана уже не выглядело юным — скорее оно было похоже на древние гранитные скалы, на которых они стояли, и бесчисленные годы сгустились вокруг него, словно пыльная пелена. Так он выглядел, когда стоял перед лордом Андваром при дворе дьюргаров, но теперь его обличительная речь была направлена в свой адрес.

— Я отправился в путь за мечтой, которой нет на востоке и нигде больше. Смотри же, куда привел нас мой ложный поиск! И какой тяжелой ценой!

Элоф посмотрел на него.

— Не все мечты оказываются ложными. Я тоже иду за своей мечтой. Уже давно я поклялся следовать за восходом, пока не достигну цели своей жизни или не расстанусь с жизнью. Не сомневаюсь, что у остальных тоже есть свои мечты — о богатстве, славе, приключениях, если даже ни о чем другом. Они знали об опасности и все-таки предпочли следовать за тобой.

— Но ты прикасался к своей мечте, и она жива! В своей мечте я больше не уверен…

— Разве это повод для того, чтобы отказываться от нее? Сделай свою мечту живой! Заставь ее жить! Отдай ради нее свою жизнь, если понадобится! Даже если тебя постигнет неудача, это будет не напрасно. Но вот что я хочу сказать тебе, мой лорд! Во всех своих странствиях я не встречал человека, более способного осуществить такую мечту, чем ты сам! Это твой долг перед самим собой и другими, которых мы потеряли.

Керморван оцепенел. Он не сказал Элофу ни слова, но кинул быстрый взгляд в сторону остальных, выстроившихся на вершине утеса и растерянно озирающих бесконечное пространство Леса внизу. Когда он обратился к ним, его голос был ясным и сильным:

— Да, отсюда он кажется бесконечным. Но наши предки пересекли его — женщины и дети, молодые и старые, все вместе. Неужели мы будем считать себя слабее их? Они нашли пути, и мы тоже найдем! А для начала поищем безопасный спуск вниз.

Он отвернулся от обрыва и улыбнулся Элофу своей прежней улыбкой.

— Путь-то мы найдем, — пробурчал Рок, когда они с Иле пробирались вдоль края утеса. — Но, судя по преданиям, очень многим так и не удалось пройти его до конца! Давайте надеяться, что мы не присоединимся к ним.

— Думаю, путь не так важен, как люди, которые идут по нему, — сказал Элоф. — Те, кто в конце концов пришел на запад, имели великих предводителей — например, Вайду. В этом и наша сила. Я боюсь лишь его сомнений и неуверенности.

— Лучше уж иметь предводителя, который может в чем-то сомневаться, чем того, кто не ведает сомнений, — заметила Иле. — Я имею в виду этого гнусного Бриона!

— Сомнения могут подточить его изнутри, — возразил Элоф. — Точно так же крошечный изъян постепенно губит хорошую сталь или пылающий уголь превращается в пепел.

На это ни у кого не было ответа.

Прошло много времени, прежде чем они нашли спуск. На смену снежно-белым утренним облакам пришла вереница темных, широкой дугой надвигающаяся на юг вместе с пеленой мелкого дождя. Утес не заканчивался, но постепенно переходил в крутой склон с многочисленными щебнистыми осыпями, на котором могли удержаться лишь редкие карликовые сосны, причудливо изогнутые и истерзанные ветром. В конце концов склон превратился в некое подобие естественной лестницы с чередованием каменных карнизов и скальных выступов. На каждом карнизе росли деревья, дававшие дополнительную опору при спуске. На самых крутых участках путешественникам приходилось раскачиваться и прыгать, хватаясь за ветки; гладкий камень и осыпающаяся почва были слишком ненадежной опорой для ног. Один раз Бьюр поскользнулся и сполз по скале, извиваясь всем телом, но успел ухватиться за побег карликовой сосны и заработал лишь несколько царапин.

— Хорошо, что ты в последнее время так отощал, — рассмеялся Тенвар. — Иначе деревце бы просто не выдержало твой вес!

Уже вечерело, когда путники наконец оказались на более или менее ровной земле. Все они устали, но пребывали в бодром расположении духа. Переход через неведомые горы завершился благополучно, и теперь, когда в воздухе ощущалась близость дождя, они были даже рады вернуться под укрытие деревьев. Среди высоких елей они нашли достаточно сухое место, устланное толстым слоем игл, и решили остановиться на ночлег. В этот день они не охотились, а потушили немного вяленой оленины с травами из своего обильного запаса. Когда тени удлинились, они разлеглись вокруг костра, расправив ноющие конечности и наслаждаясь сухостью и уютом после трудного дня. Пряный, глубокий аромат готовящейся еды обещал настоящее пиршество.

— А вот и дождь! — сонно сказала Иле, когда новые порывы ветра раскачали верхушки елей над ними. Она всегда острее других чувствовала перемену погоды, хотя выросла в неизменном климате подгорного царства. — Слышите, как он стучит наверху?

— Здесь мы можем не обращать на него внимания. — Элоф вздохнул и удовлетворенно потянулся. Но еще не закончив фразу, он встрепенулся, как будто припомнил нечто забытое, и с беспокойством огляделся по сторонам. Рок приподнялся на локте, вглядываясь в сумрак за деревьями, и наклонился к Элофу.

— Ты просил меня… — Он замешкался, словно боялся сказать какую-то глупость. — Ты просил меня сказать, если я почувствую… словом, что кто-то собирается выйти из-за угла. Так вот, сейчас у меня как раз такое чувство.

Он поежился.

— Кажется, будет буря.

Действительно, что-то огромное надвигалось на них; с каждым порывом верхушки деревьев наклонялись все сильнее, стволы и ветви скрипели все жалобнее. Смутное беспокойство Элофа превратилось в леденящее предчувствие.

— Это не обычная буря! — воскликнул он. Керморван посмотрел на него. Их глаза встретились, а в следующее мгновение оба вскочили на ноги под удивленные возгласы остальных.

— Поднимайтесь! — закричал Керморван, обнажив свой меч и подхватив заплечный мешок. — Вставайте и бегите! Бегите прочь от ветра!

В следующее мгновение мощный порыв ветра обрушился на еловую рощу и каким-то неведомым образом окружил ее, так что ветви наверху пригнулись и затряслись, и крупные капли дождя градом посыпались вниз.

— Бегите вверх по склону! Выбирайтесь из-под деревьев!

Послышался шипящий звук, за которым последовал глухой удар. Элоф отшатнулся и прижался к стволу: в земле перед ним подрагивало длинное копье. Еще один шаг, и оно бы пронзило его навылет. Тенвар метнулся к просвету между деревьями, но с воплем упал ничком, когда над его головой засвистели копья. Арвес, укрывшийся за древесным стволом, в ужасе смотрел на стрелу с серым оперением, вонзившуюся в кору совсем рядом с его пальцами. Гизе натянул свой лук, а Элоф достал молот, но звучный голос Керморвана остановил их, когда они начали искать цель.

— Нет, стойте! Разве вы не видите?

Очередной порыв ветра сотряс ветви и пригнул их еще ниже. В подступающем сумраке на каждом дереве обозначались темные силуэты, державшие, в руках оружие с поблескивающими наконечниками. Элоф медленно опустил молот. Их было тридцать или сорок там, наверху, с копьями или стрелами… какая разница? Окруженные со всех сторон, путники не могли рассчитывать на успех в битве. Элоф выругал себя за то, что забыл об этой уловке: приближаться под прикрытием дождевого шквала. Его не утешало, что Керморван испытывает сходные чувства.

— Стойте на месте! — приказал воин и бросил свой заплечный мешок на землю. — Если бы они хотели убить нас, то уже бы сделали это.

— Это и есть те самые наблюдатели? — поинтересовался Бьюр. — Что-то они не торопятся показать себя!

Он не успел договорить, как все вздрогнули от громкого шелеста еловых ветвей. Послышался приглушенный топот босых ног, и внезапно между деревьями образовалось кольцо неподвижных фигур. Все они выглядели странно долговязыми и немного сутулились, но их глаза оживленно поблескивали лесной зеленью.

— Да, это они, — тихо сказал Керморван. — Мы с Иле и Элофом встречали их раньше, и они не причинили нам вреда. Не двигайтесь; пусть они убедятся, что у нас тоже нет дурных намерений.

Ближайшие фигуры осторожно двинулись вперед. Когда они приблизились, многие путники не смогли удержаться от изумленных возгласов.

— Поистине, дети Тапиау! — прошептала Иле.

Двое подошли совсем близко, и отблески заходящего солнца заиграли на их волосах — длинных и пышных, красновато-коричневого оттенка. Обе были женщинами, похожими на ту, которую они повстречали в Айтеннеке далеко на западе. Они были красивы на свой манер, с худощавыми гладкими лицами, совершенно лишенными морщин и странно невыразительными — только глаза сверкали с животной бдительностью. Их одежда (или ее отсутствие) была такой же и состояла из широких кожаных полос с заклепками, прикрывавших бедра и грудь. Элоф услышал, как Рок одобрительно посмеивается, но в следующее мгновение Иле предупредила, что он рискует лишиться зубов.

За первыми двумя последовали другие, как мужчины, так и женщины. К удивлению Элофа, они были не так уж похожи друг на друга. Некоторые были выше остальных и передвигались на непропорционально длинных, паучьих конечностях, другие пониже и больше похожи на людей, хотя даже самые низкорослые могли сравниться с Гизе и Керморваном; они носили короткие зеленые и коричневые туники. Волосы одной девушки были такими же темными, как у Элофа, но длина рук и кошачья зелень глаз уничтожала всякий намек на сходство между ними. Она подошла к Тенвару, внимательно посмотрела на него и протянула руку, прикоснувшись к его лицу. Он невольно отпрянул, когда увидел пальцы вдвое длиннее его собственных; зато большой палец был коротким и отстоял от остальных дальше, чем у человека.

— Спокойно, — сказал Элоф. — Должно быть, ее заинтересовала твоя смуглая кожа — раньше она не видела ничего подобного.

Гизе кивнул с бесстрастным видом.

— Да, этому можно поверить. Их собственная проклятая шкура такая же молочно-белая, как у сотранцев.

— Он прав, — сказала Иле. — Я так думала и раньше, а теперь, когда можно получше рассмотреть их…

— Но волосы у них другие, — задумчиво произнес Элоф. — Нет светлых и рыжих, совсем немного темных…

— Точно. — Рок провел пальцами по собственной огненно-рыжей шевелюре. — Почти все бронзового оттенка, как будто смесь всех цветов… Я видел волосы такого оттенка и готов поклясться, что этот человек хорошо мне знаком, но кто он?

Он замолчал, увидев выражение лиц собеседников. Все взгляды обратились к Керморвану и женщине, стоявшей перед ним. Элофа поразило сходство, более глубокое, чем цвет волос, хотя он не мог точно определить, в чем оно заключается: то ли в гордой посадке головы, то ли в самой структуре костей под кожей.

Их отвлек крик Борхи. Один высокий лесной мужчина раскрыл котомку моряка и неторопливо шарил в ней своими длинными пальцами.

— Положи на место, ворюга! — возмущенно крикнул Борхи и двинулся вперед, но в следующее мгновение откинул голову и захрипел, когда два широких копья скрестились у него на горле.

— Тише, тише, — умиротворяюще произнес Керморван. — Пусть посмотрит! Разве ты не стал бы обыскивать подозрительных незнакомцев в своих владениях? Видишь, он ничего не крадет.

Он подвинул ногой свой заплечный мешок в сторону одной из женщин. Та подозрительно взглянула на него из-под густых ресниц, потом наклонилась и развязала кожаный шнурок. Быстро, но аккуратно она стала выкладывать полоски вяленого мяса, запасную одежду и разные мелочи, осторожно понюхала коробку с мазями и бинтами. Затем она достала большой и тяжелый сверток из промасленной кожи, хорошо знакомый Элофу. Иле тоже помнила, что там лежит, судя по тревожному взгляду, брошенному в сторону Керморвана. Но высокий воин лишь закусил губу и пожал плечами. Элоф недоумевал: неужели он хочет, чтобы женщина увидела это? Он увидел, как кулаки его друга крепко сжались, когда женщина спокойно развернула кожаный сверток. Внутри звякнул металл. Увидев темный шлем и кольчугу, женщина резко взглянула на Керморвана, но небрежно отложила кольчугу в сторону, когда заметила блеск золота под ней. Керморван нахмурился. Она приглушенно ахнула, когда достала нагрудник из вороненой стали с гербом, переливавшимся огненным золотом в лучах заходящего солнца. Она высоко подняла нагрудник, и путники услышали общий вздох благоговения, словно ветерок, пробежавший по листве.

— Маргеррен'ак атайл! — тихо выдохнула она. Элоф ошеломленно уставился на нее.

— Ворон и Солнце, — пробормотал он. — Керморван, она знает твой герб!

Керморван кивнул с немного растерянным видом.

— Вижу, хотя и не могу понять ее слова. Как тебе это удалось? Это какой-то тайный язык?

— Тайный? Человече, это же твой собственный язык!

— Что?

— Я видел такое написание в древних книгах. Это действительно твой язык, на котором говорили в старину. Слова такие же, только звучат по-иному. Слушай!

Элоф повернулся к женщине и медленно, раздельно проговорил:

— Критен'а маргран ак эйель, эиин! Инь'я Керморван Арлат, канвейд!

— Да, я понял, — пробормотал Керморван. — Это мой герб, и я лорд Керморван… Но поняла ли она?

Женщина поглядела на них обоих и наклонила голову, беззвучно проговаривая слова. Потом она вдруг метнулась вперед и потрясение всмотрелась в лицо Керморвана на расстоянии вытянутой руки. Повернувшись, она что-то крикнула остальным.

Последовало быстрое множественное движение, и чьи-то сильные руки обхватили Элофа. Он попытался достать меч, но жилистые пальцы, крепкие, как стальная проволока, прижали его руку к рукояти. Где-то рядом вскрикнула Иле. Элоф краем глаза заметил, как Рок и Борхи извиваются и отбрыкиваются в руках четырех лесных жителей, а потом его ноги оторвались от земли, и он стремглав полетел в переплетение ветвей над головой.

Хотя он знал, что его крепко держат дети Тапиау, перепрыгивавшие с ветки на ветку, ощущение было головокружительным и тошнотворным. Ветви с безумной скоростью неслись ему в лицо, целились в глаза, угрожая пронзить насквозь, и он замирал от ужаса. Но в последний момент длиннополая рука отметала ветку в сторону — лишь для того, чтобы следующая заняла ее место. Шум ветра вокруг перерос в монотонное завывание, а холодные капли дождя, попадавшие в лицо, обжигали кожу, как градины. Яростные порывы ветра не давали продохнуть и помутняли рассудок, но Элоф не боялся падения, хорошо зная неустанную силу рук, державших его. Он едва мог удержать в голове хотя бы одну связную мысль о том, что случилось с его друзьями, куда их несут и как долго продолжается путешествие. Лишь угасающий свет давал ему какое-то представление о проходящем времени. Он догадывался, что они движутся вниз по склону, но ни на мгновение не мог быть уверен в этом.

Потом все закончилось — так же внезапно, как и началось. Элоф резко остановился, закачался в тенистой пустоте, а затем ему показалось, будто зеленый дерн вздыбился ему навстречу. Рядом кто-то застонал, и он увидел лежащего на спине Борхи, смотревшего на него остекленевшим взглядом. В лице корсара не было ни кровинки; он хотел что-то сказать, но язык не повиновался ему. С другой стороны тяжело дышал Рок, а дальше виднелся Керморван, поднимающийся на нетвердых ногах. Внезапно высокий воин опустился на одно колено; его тонкие губы раскрылись, а лицо просияло нескрываемым детским восторгом. Поднявшийся за его спиной Рок издал неразборчивое восклицание, указал куда-то вперед и вверх и снова рухнул на колени. На его круглом лице застыло не менее восхищенное выражение. Элоф поднялся на локте и проследил за их взглядами.

Вечер еще не закончился, и хотя солнце скрывалось за деревьями и облаками, оно еще разливало последнее угасающее сияние в посвежевшем после грозы воздухе. Они лежали на широком участке ровной земли, ибо безумная гонка перенесла их к самым восточным подножиям Менет Айтена. Вокруг путешественников высились склоны холмов, густо покрытые и увенчанные высокими древними деревьями с сумрачно-темной листвой. Деревья поднимались до самых кучевых облаков, мчащихся и бурлящих над головой, до неведомых высот, скрытых за колышущейся пеленой дождя. Мелкая морось сыпалась сверху, и над листьями висела призрачная дымка, расцвечивавшая бледный грозовой свет мириадами мягких отблесков и внезапных вспышек. Раскачивающиеся кроны казались плотными, как каменистая почва, обнимаемая узловатыми корнями, однако в рядах деревьев имелась брешь, и даже их гордые вершины были превзойдены творением человеческих рук. Ибо за зеленой поляной, на которой они находились, в лесной стене открывался проход: широкая травянистая аллея, с обеих сторон обсаженная громадными кедрами и поднимавшаяся до середины склона. Там — стена на стене, крыша на крыше — по всей широкой оконечности холма раскинулся величественный чертог, выраставший из Леса.

Башни и башенки вздымались над вершинами деревьев, сводчатые мансарды и островерхие крыши. Бесчисленные окна смотрели на путников с множества стен, а между окнами прихотливо извивались галереи и крытые переходы. Однако было ясно, что всё это является частью огромного здания, раскинувшегося среди деревьев, но не разраставшегося в стороны и странно уместного в своем окружении. Величавыми и прочными казались эти стены в сгущавшихся сумерках, изящными и естественными были щипцовые крыши, как и вершины деревьев, которые они увенчивали. И когда последние отблески заката догорели на стенах, сотни окон воспрянули к жизни и зажглись теплыми мерцающими огоньками за темной листвой.

— Настоящий город, но в одном здании! — восхищенно пробормотал Рок. — Могучая цитадель…

Керморван покачал головой.

— Нет, — с отрешенным видом произнес он. — Это не цитадель, хотя выглядит не менее внушительно. Эти стены были возведены не для того, чтобы выдерживать осаду.

— Но и не для того, чтобы удерживать тех, кто находится внутри? — поинтересовался Элоф.

— Нет, не для того! — решительно ответил Керморван.

Иле кивнула, вглядываясь в сумрак своими круглыми глазами.

— Если это место имеет защиту, то она заключается не в стенах. Однако сердце говорит мне, что оно надежно защищено.

Элоф с беспокойством огляделся. По крайней мере все члены отряда были в сборе, как и их багаж. Потянувшись к своей драгоценной котомке, Элоф внезапно ощутил слабость и тошнотворный голод. Он обнаружил, что испытывает нелепое сожаление о пропавшем ужине, так и оставшемся дымиться на костре в еловой роще.

Лесные жители, пленившие путников, теперь с достаточной учтивостью помогали им подняться на ноги и указывали в сторону травянистой аллеи. Она не была перекрыта воротами, но по обе стороны от нее виднелись два зеленых бугорка, похожих на плотные кусты; лишь приблизившись, Элоф увидел под зеленью серовато-белые пятна. То были стены, каменные стены, густо заросшие вьющимися растениями, напоминавшими плющ. У подножия одной из них он даже разглядел каменный пьедестал, как рядом с воротами в Кербрайне, где когда-то стояла статуя или другое украшение. Но напротив можно было видеть лишь кучу грубых каменных блоков, едва различимую под сорняками.

Кедры росли так близко к краям аллеи, что высоко наверху их ветви встречались и переплетались, образуя воздушные своды, но корни нигде не вторгались на ровную траву. Ощущение стройности и порядка было столь сильным, что Элоф как будто вошел в сумрачные чертоги дьюргаров или парадные залы Кербрайна между каменными колоннами, под арками резной листвы. Но впереди из-за стволов внезапно показался свет, очертивший проем высоких ворот, и оттуда медленной процессией потянулась цепочка меньших огней, факелов и мерцающих фонарей. Они устремились на аллею, и в колеблющемся свете Элоф смог яснее увидеть тех, кто нес их. Люди были очень высокими и статными, с благородной осанкой; пламя факелов играло на их богато вышитых узорчатых одеждах и выхватывало блеск самоцветов на затененных лицах и воротниках. Они двигались почти беззвучно, если не считать тихих вздохов и шороха ткани по короткой траве. Невнятный говор был приглушенным, как в торжественный момент; лишь один раз прозвучал женский смех, легкий и чистый, как лунный свет, и быстро стих. Они выстроились по обе стороны аллеи, как будто потрепанные путники были почетными гостями, которые должны были пройти мимо них в открытые ворота.

Широко распахнув глаза, все смотрели на это дивное зрелище. Некоторые могли бы остановиться, если бы Керморван не продолжал уверенно шагать вперед. Элоф, у которого пересохло во рту, подавил собственное беспокойство; в конце концов, что еще они могли сделать? За спиной маячили те, кто перенес их сюда, а повсюду вокруг раскинулся необъятный Лес, где не было ни троп, ни дорог. Эта мысль лишь подчеркивала нереальность всего, что он сейчас видел перед собой. Высокий чертог и благородное общество… это казалось слишком похожим на сон.

Внезапно Керморван остановился так резко, что Элоф налетел на него. Из рядов встречающих выступила высокая фигура. Человек снял шапочку, которую он носил, и низко поклонился. Элоф, во все глаза смотревший на него, увидел удлиненное, но вполне человеческое лицо, изрезанное морщинами, на котором лежала печать усталости, странно контрастировавшая с безмятежно-спокойным выражением. Он был стройным и необычно высоким для человека, однако не похожим на детей Тапиау: его конечности имели вполне нормальную длину. Какое-то мгновение незнакомец смотрел на них, а потом заговорил ясным и доброжелательным голосом:

— Коремин, арлатайн! Эр ксрос дивъес лисайау'ан Айтен! Коремин!

Язык был сотранским и менее архаичным, чем тот, на котором говорила лесная женщина. Элоф с трудом сглотнул и прошептал на ухо Керморвану:

— Он приветствует нас, как лордов! И называет себя…

— Я слышал, — твердо сказал Керморван. — Он называет себя избранным глашатаем этих лесных чертогов. Интересно, кем он был избран? Но мы должны ответить ему со всей учтивостью.

Стараясь говорить четко и раздельно, он произнес ответное приветствие и одного за другим назвал каждого из членов отряда, перечислив столько достоинств, сколько было возможно на старинном наречии. Каждому из них глашатай кланялся в свою очередь, но когда Керморван назвал Иле «великой леди дьюргаров», по рядам наблюдателей пробежал взволнованный ропот; многие из них опустились на одно колено или отвесили почтительные поклоны. Глаза Иле расширились от удивления, и она поспешно поклонилась в ответ; Элоф видел, какое сильное впечатление эта учтивость произвела на нее, не удостаивавшейся подобных почестей среди обычных людей.

Следующим Керморван обратился к Элофу, назвав его кузнецом великого знания и мастерства, несмотря на молодость, и доблестным бойцом в час нужды. Это тоже было воспринято наблюдателями с уважением и одобрением.

— Что касается меня, то я вел этот отряд из далеких Западных Земель, — заключил Керморван. — Самого же меня зовут Керин, лорд Керморван.

В то же мгновение женщина лесного народа метнулась вперед, опустилась на одно колено перед глашатаем и вытянула на длинных руках стальной нагрудник, засиявший в свете факелов.

Наблюдатели, стоявшие в тени, издали дружный вздох, пробежавший между ними как порыв ветра по пламени факелов. Даже глашатай молча смотрел на Керморвана, словно лишившись дара речи. Потом они хлынули ближе, высоко подняв факелы, и некоторые члены отряда потянулись к оружию, хотя и не могли надеяться на успех в схватке с такой толпой.

Но тесные ряды неожиданно расступились, и вперед вышел мужчина, более высокий, чем большинство других. Все сразу замолчали и подались назад. Он взял у кого-то факел и подошел к путникам, возвышаясь над ними, как молодое дерево. В желтоватом свете его распахнутый плащ и капюшон казались темно-зелеными, а куртка была богато отделана золотом.

— Керин! — воскликнул он. — Керин, неужели это и вправду ты! Неужели я снова вижу тебя после стольких лет, когда уже давно утратил надежду встретиться с тобой?

Его звучный голос дрогнул, когда он всмотрелся в их растерянные лица; лицо самого Керморвана было жестким, как гранит.

— Керин! Что с тобой случилось? Ты затаил какую-то обиду против меня? Или, может быть, ты болен, раз не отвечаешь на приветствие? Это же я, твой родной брат!

Элоф посмотрел на выражение лиц наблюдателей, которые мог различить в полутьме, выискивая признаки веселья или жалости при виде этого несомненного безумия. Но он не смог различить ничего, кроме глубокого интереса, в котором примешивалось дружеское участие. Серые глаза Керморвана широко раскрылись, несмотря на яркий свет факела, а в его голосе прозвучала скорбная горечь, ранее не знакомая Элофу:

— Я могу дать тебе только один ответ. Мой отец давно мертв, а моя мать умерла родами, когда родился я, ее первый и единственный сын. У меня никогда не было брата.

— Но как это может быть? — воскликнул незнакомец. — Или ты поражен некими чарами слепоты? О, какое это жестокое зло, жестокое и холодное, как самое сердце Льда! Разве я не знаю твой голос и твое лицо так же хорошо, как собственные? Посмотри на меня и скажи, если я лгу!

Он высоко поднял факел. Элоф сначала увидел бронзовые волосы, пронизанные седыми прядями, и следы слез на впалых щеках. Керморван вгляделся в это удлиненное лицо; постепенно его собственное суровое выражение начало меняться, а губы раскрылись и задрожали. Иле тихо, почти жалобно вскрикнула, а у Элофа кровь застыла в жилах. Если вытянуть лицо Керморвана или укоротить другое, они были зеркальными копиями. Они как будто передразнивали друг друга, но оба были гордыми и благородными и, без сомнения, принадлежали родственникам.

Тем не менее Керморван покачал головой.

— Сир, я ни разу в жизни не видел вас.

— Нет! Как это может быть? Ты тот Керин, которого я помню… но это невозможно! Как будто время остановилось! Как будто ты… он не стал старше, а я, который был младшим братом… но как? Как?

Его голос пресекся от ужаса и замешательства, и факел сильно задрожал в поднятой руке. Морщины углубились на его лице, искаженном, словно от невыносимой муки. Керморван, не раздумывая, протянул руку и утешающе взял его за плечо. Этот простой жест поразил обоих, и они снова обменялись взглядами, как бы безмолвно подтверждая свое родство.

— Ты… он остался, — пробормотал незнакомец, и Элофу показалось, что напряжение среди собравшихся немного возросло, словно натягиваемая струна музыкального инструмента. — Остался, когда наша последняя защита была разрушена, и Лед наконец подступил к самым стенам, а вдоль всего побережья скалы и валуны трескались и разлетались на части, как орехи. То было поистине страшное зрелище! Раньше мы думали, что столь огромная тяжесть может двигаться лишь очень медленно, день за днем прокладывая себе путь. Но нам пришлось изменить свое мнение в день последнего штурма, после той ясной и холодной ночи, безветренной и безоблачной. Воды залива были неподвижными, как зеркало под луной, и до самого дальнего горизонта отражали грозные белые скалы, нависавшие над некогда прекрасными полями и рощами. Однако даже когда целые ледяные утесы с ревом обрушивались в воду и становились громадными плавучими горами, все быстро успокаивалось. Прекрасным казалось мне это зрелище, прекрасным знамением мира и покоя… — Он резко передернул плечами. — Потом… потом как будто луна дохнула над водами. Все огромное внутреннее море вдруг затуманилось, и у меня на глазах стало серебряным, а потом белым — за несколько ударов сердца! Тогда я понял, что неотвратимый рок стоит у наших ворот. Наши корабли были раздавлены в своих гаванях, наши острова погибли. Ото Льда хлынули всевозможные ужасы: тролли, драконы, другие свирепые твари, жуткие люди и полулюди взяли нас в осаду. Их мы еще могли одолеть, но за ними наступали сами ледяные хребты. Они больше не ползли, а скользили по застывшему морю быстрее бегущего человека. Завывания ветра были их предвестниками, а знаменами — громадные волны щебня и камней, которые они гнали перед собой. Лед хоронил собственные создания, ничуть не заботясь о них. Он обрушился на наши прибрежные стены, и прочные камни растрескались, как пустая скорлупа… Тогда мой брат велел уйти всем своим сторонникам, которые еще оставались с ним, — своим преданным лордам и советникам, солдатам и обычным людям со своими семьями. А когда мы отказались, он принудил нас силой данной ему власти. Некоторые отправились на восток со скорбными вестями для моего собственного царства, но большинство, и я среди них, двинулись на запад. Раньше он уже послал туда своего юного сына под опекой нашей сестры Эши и великого лорда Вайды. Его сын должен был вырасти и основать новое царство на западе, далеко за досягаемостью наступающего Льда, и там воссоединиться с нашими старинными родичами. Он отослал вместе с сыном скипетр верховной власти, но тому должна была понадобиться более осязаемая сила, чтобы утвердить свое владычество.

Незнакомец остановился, чтобы перевести дух, и посмотрел на них горящими глазами.

— Мы должны были найти путь на восток и, если попадем туда, верой и правдой служить держателю скипетра и законному наследнику. Но мой брат остался, ибо сказал, что его судьба неразрывно связана с городом. Он взял корону, двоих пожилых воинов из своей стражи и удалился от нас. Что мы могли дать ему, кроме последнего изъявления покорности? Мы взяли с собой, что могли унести, устроили внезапную вылазку у южных ворот, рассеяли осаждавших и вырвались на свободу. Но потом, поднявшись в холмы, мы обернулись, посмотрели назад и увидели, как белые утесы громоздятся у наших стен и скрывают их из виду, как ребро ладони стирает надпись на грифельной доске. Высокие башни, мосты и бастионы, ряды крыш — все это дрогнуло под напором наступающих ледяных торосов и обрушилось или было погребено под ними. А потом наступила тишина. Многие из нас тогда бросились на собственное оружие или прыгнули вниз с обрыва, дабы не хранить воспоминания об этом зрелище до конца своих дней. Ибо тогда нам показалось, что все благосклонные Силы отвернулись от нас и близится конец света.

Элоф, потрясенно внимавший этой речи, услышал тихий вздох наблюдателей, словно эхо из темных глубин пережитых страданий. В нем проснулись воспоминания, которые он ненавидел, о разрушении маленького городка Эшенби, где он вырос, и о жгучем стыде за то, что когда-то он сам страстно желал этого.

Керморван, стоявший рядом с ним, наконец обрел дар речи.

— М-мой лорд… кто вы?

Серо-голубые глаза, так похожие на его собственные, блеснули в ответ, а голос зазвенел, как звук боевого рога:

— Я Корентин Рудри, принц дома Керморванов, лорд-управляющий царства Морван и морской лорд Керморваннека — все это по воле моего брата Керина, верховного короля города Керморвана и царства Морван, сто шестьдесят пятого в роду после великого Бегства из Керайса.

Элоф, разрывавшийся между гневом и изумлением, не мог этого вынести.

— Как это может быть? — выпалил он. — Скажи мне, лорд, как это возможно, если тот, кто стоит рядом со мной, — почти двухсотый по счету наследник дома Керморванов и тридцатый, родившийся в Западных Землях! А с тех пор, как царство Морван было погребено подо Льдом, минуло около тысячи лет!

Среди слушателей поднялся взволнованный ропот, а высокий человек резко повернулся к нему. Его лицо превратилось в застывшую маску гнева и теперь было поразительно похоже на лицо Керморвана, но Элоф твердо встретил взгляд серых глаз, и гнев почти мгновенно улегся.

— Ты называешь себя Элофом, — пробормотал человек. — На древнем языке это значит «Тот, кто один». Странно, но ты тоже напоминаешь мне кого-то… правда, не так разительно… Но то, что ты говоришь — ах, это безумие, безумие…

Его лицо снова исказилось, как будто в нем происходила какая-то ужасная внутренняя борьба; он поднес дрожащие руки к вискам и задохнулся, словно пытаясь вспомнить некое слово так и оставшееся невысказанным. Тишина вокруг уплотнилась и стала гнетущей. В следующее мгновение внезапная трель, текучая и прекрасная, нарушила ее — возможно, песня ночной птицы в перешептывающейся листве над головой. Высокий мужчина поднял голову, прислушиваясь, и Элоф тоже изумленно прислушался; ему показалось, что песня исполнена смысла, который складывался в слова где-то в глубине его сознания.


В сумраке Леса

Пою я о жизни,

Вечно растущей,

Вечно другой,

Страхи напрасны,

Слухи обманны,

Разум лишь тут

Обретает покой.

В сумраке Леса,

Как в колыбели,

Время не мчится,

Тлен не берет.

Есть лишь восходы,

Есть лишь закаты,

И дольше века

Тянется год.


Дождь прекратился, и облака рассеялись в ясной прохладе летней ночи. Слушая птичью песню, Элоф чувствовал, что его уже не так угнетает давящее присутствие Леса, что он меньше остерегается его и еще острее ощущает его живую красоту. Узор паутины на ближайшем кусте был подчеркнут крошечными капельками дождя, которые свет взошедшей луны превратил в белые самоцветы; зрелище было столь прекрасным, что разрывалось сердце. В сочетании с посеребренной листвой оно далеко превосходило любое творение человеческих рук. Даже воздух был таким свежим, что как будто искрился в груди, насыщенным мириадами лесных запахов. Голод и усталость отступили от него, как полузабытые воспоминания, тело наполнилось новой энергией. Керморван сменил свою жесткую позу на более непринужденную и расправил затекшие конечности, Рок глазел по сторонам с разинутым ртом, как будто впервые увидел это место, а остальные члены отряда вдруг стали выглядеть более спокойно. Иле глубоко вздохнула и протерла глаза; даже после долгого пребывания на поверхности земли она предпочитала лунный свет солнечному. Человек, называвший себя Корентином, слушал очень внимательно, как будто он разбирал в песне еще больше слов, чем послышалось Элофу. Мало-помалу последние следы страдания изгладились с его лица. Последние звонкие трели замерли в кустах, и, когда он повернулся к новоприбывшим, его лицо не выражало ничего, кроме серьезной учтивости и заботливости.

— Прошу простить меня. Я утратил всякое представление о вежливости, если, в своей печали по пропавшему брату, зря побеспокоил другого близкого родственника! — Он приветливо улыбнулся. — Твое лицо неоспоримо свидетельствует о твоем имени и титуле. И ты напоминаешь мне брата не только лицом; что же еще мне нужно знать? Мне следовало помнить, что в Лесу не бывает случайных встреч. Приветствую тебя здесь во имя Хранителя, который привел вас сюда! И твоих достойных спутников тоже: давно уже среди нас не было искусного кузнеца, и никогда раньше — жителей подгорного царства. Почтите наши чертоги своим присутствием, если вам будет угодно! Вы найдете здесь отдых и покой, бестревожный сон и радостное пробуждение. Мы рады принять всех, по воле Хранителя. Пойдемте!

Улыбаясь, он отступил в сторону и жестом пригласил их проследовать к воротам между рядами наблюдателей.

— Пойдемте же! — повторил он.

Десятки вопросов вертелись на языке у Элофа; ему хотелось узнать больше, прежде чем принять приглашение. Иногда бывает небезопасно переступить через порог, особенно там, где есть металл и кузнец. Он видел, что Иле разделяет его сомнения. Другие озабоченно поглядывали на них, ожидая решения. Но Керморван кивнул, и Элоф понял, что у него на уме: если приглашение было сделано с добрыми намерениями, они могли оскорбить хозяев, если же с недобрыми — они все равно мало что могли сделать против столь многочисленной толпы. Воин пошел вперед и остальные двинулись следом, нервно косясь на ряды встречающих. Но те лишь приветствовали их учтивыми поклонами и любезными словами. Керморван отвечал с подобающей вежливостью. Тенвар и Бьюр, воспитанные в знатных домах, не отставали от него, но Элоф чувствовал себя неотесанной деревенщиной и даже не стал пробовать. Однако широкое лицо Иле было озарено довольной улыбкой.

— Странный сегодня день, — со смехом сказала она. — Дьюргарская девушка получает небывалые почести среди людей! Мне начинает нравиться это место.

— Среди людей? — пробормотал Элоф. — Не знаю…

Он почувствовал, что трава под ногами поредела, а через несколько шагов они уже ступали по каменным плитам, стертым и вдавленным, словно стариковские ладони. Такими же были и широкие ступени лестницы, ведущей к воротам. Ворота представляли собой высокую арку из резного камня, но, когда Элоф вступил под ее своды, он изумленно остановился. Ему казалось, что с другой стороны продолжается тот же Лес — небольшая роща, затененная огромным дубом в ее дальнем конце — теперь он увидел свою ошибку и подивился еще больше: деревья с обеих сторон рощи тоже были двумя огромными воротами, покрытыми искусной резьбой и предназначенными для того, чтобы притягивать взор внутрь, скрадывая подлинное расстояние. Но дуб был настоящим, хотя и рос посреди каменных плит просторного двора, обнесенного высокими стенами. Вдоль стен тянулись ряды крытых галерей, но дуб поднимался еще выше, и его верхние ветви колыхались на ветру, озаренные бледным лунным сиянием.

Керморван прошел через ворота, и Элоф с опаской последовал за ним, но он не мог не восхищаться работой неведомых мастеров. Человек, называвший себя Корентином, заметил его интерес и улыбнулся.

— Когда эти ворота закрыты, они все равно выглядят приветливо и не имеют замков и засовов. Но мы редко закрываем их, только в самую плохую погоду. Здесь нет худшего врага — ведь это Лис Арвален, или Чертоги Лета.

Он высоко поднял свой факел, и в ответ на галереях зажглись фонари: мягкие ровные огни разных оттенков, вскоре залившие двор радужным сиянием, которое, проходя через дубовую листву, превращалось в зыбкие летние сумерки. Множество звонких голосов донеслось с галерей, приветствуя путников, и сверху посыпался настоящий ливень благоухающих цветов и лепестков. Они слышали обрывки сладостных напевов, мельком видели прекрасные лица, но все это меркло по сравнению с грандиозным размахом всего сооружения.

— Поистине славное место! — восхищенно прошептал Керморван. — Оно больше, чем любая постройка в Кербрайне, если не считать цитадели, и более величественное. Дивное зрелище и нежданно теплый прием!

— Но одно не менее странно, чем другое, — напомнил Элоф. — И все же этот чертог может соперничать даже с работой дьюргаров — правда, Иле?

— Не совсем, — весело отозвалась Иле. — Разве ты не видишь? Стены…

Но ей пришлось замолчать, так как их со всех сторон обступили высокие люди — доброжелательные, улыбающиеся, желающие познакомиться.

— Лорд Керин? — произнес один из них, меньше ростом и шире в плечах, чем Корентин, но с таким же оттенком кожи и формой лица. — Добро пожаловать, добро пожаловать к нам! Я лорд Альмейн, родич вашего дома, а это леди Дираэль.

Высокая, со светлыми волосами, леди Дираэль напомнила Элофу о Лоухи, хотя ее улыбка была теплой. Подошла другая, более молодая и невысокая женщина с тонкими, немного кошачьими чертами лица и прямыми каштановыми волосами, являвшая разительный контраст с суровым рыжеволосым гигантом, которого она держала под руку.

— А это леди Терис и Мерау Ладан, который был почетным капитаном стражи у короля Керина.

— Мерау Ладан? — потрясенно повторил Керморван и взял протянутую руку. Элоф в смятении смотрел на нее: пальцы были еще длиннее, чем у Корентина, а сама рука, хотя и массивная, соответствовала их пропорциям. Керморван хотел о чем-то спросить, но Альмейн уже подозвал гибкого мужчину со смугловатой кожей и темно-каштановыми волосами, почти такими же, как у Элофа.

— Позвольте представить вам другого родственника принца Корентина, некогда нашего лучшего морского капитана. Это Светан…

— Светан! — воскликнул Керморван, более не в силах сдерживаться. — Тот, кто прогнал орды Льда со Срединных Островов? Тот, кто встретился с самим Амикаком в открытом океане?

Светан добродушно улыбнулся.

— И тот, кто едва не обогнал ветер, убегая от него! Но теперь я покончил с морем, родич! Приветствую тебя! Скажи, как получилось, что ты знаешь обо мне, но я никогда не слышал о тебе?

— Я читал о тебе в балладах Морейна, — прошептал Керморван. — О тебе, и о Мерау Ладане. И если это та самая леди Дираэль…

Теперь Светан рассмеялся ему в лицо.

— Морейн! Ну и ну! Что будет, когда мы скажем старому болтуну, что его слава достигла даже Западных Земель! Он будет вне себя от радости.

Глаза Керморвана опасно сузились.

— Лорд Светан, она действительно достигла нас… много столетий назад.

Светан едва заметно нахмурился, но Мерау Ладан решительно покачал головой.

— Едва ли, милорд Керин. Конечно, Морейн старый глупец, но скоро вы сами встретитесь с ним и рассудите по справедливости.

— Хорошо бы убедить его еще хотя бы один раз поиграть для нас! — вздохнула леди Терис. — В последнее время я скучаю по его песням.

— Но не я! — твердо сказал Мерау Ладан. — Милорд, сир кузнец и все ваши друзья — я хочу сделать вам другое предложение. Когда наши придворные утомят вас своими балладами, танцами и любезностями, приходите поохотиться вместе со мной и Стражами! В здешних лесах водится больше дичи, чем даже в охотничьих угодьях Морвана, и я слышал, что среди вас есть охотник.

Элоф помахал Гизе, который с явным трудом пытался понять архаическую форму сотранского языка, и перевел ему слова стражника. Гизе затараторил на северном наречии; к изумлению Элофа, Мерау Ладан прекрасно понял его и ответил с довольно сносным акцентом уроженца Северных Земель. Терис завязала с Керморваном беседу о классической поэзии. Иле неожиданно оказалась в окружении галантных кавалеров, Борхи и северяне болтали с хорошенькими девушками и даже Арвес деловито обсуждал с Алмейном вопросы торговли в западных странах. Элоф, как ни странно, чувствовал себя забытым и покинутым. Но потом снова появился Корентин, обратившийся к путешественникам звучным голосом, исполненным доброты и сочувствия:

— Друзья мои! Вы утомились после долгого путешествия; кому это лучше знать, как не нам? Поэтому мы отложим знакомства и празднества до тех пор, пока вы не восстановите свои силы. Вас ожидает пища и лучший отдых, чем под лесными кронами. Пойдемте!

Он поспешно проводил путников через расступившихся людей, которые выглядели искренне огорченными и как будто не хотели отпускать их. Терис почти бежала, чтобы поспеть за Керморваном; ее длинное голубое платье шуршало по каменным плитам.

— Словно дети, у которых забирают новые игрушки, — тихо заметила Иле.

— В лесу мало что меняется, — ухмыльнулся Рок. — Похоже, мы для них первая новость за долгое время!

— Очень похоже, — согласился Элоф, но ему вовсе не было смешно.

Корентин провел путников по широкой каменной лестнице на первый уровень галерей, а затем к дальнему краю двора. Там, в просторной лоджии, чьи окна смотрели на Лес, он усадил их на высокие удобные стулья вокруг длинного стола, приподнятого на помосте. Его собственный стул был снабжен резным деревянным балдахином, как и сиденье по правую руку отчего. Там он разместил Керморвана. Когда воин опустился на свое место, он посмотрел на Элофа, сидевшего напротив, и многозначительно приподнял глаза. В центре обоих балдахинов был узор с изображением Ворона и Солнца.

К удивлению Элофа, им прислуживали долговязые лесные жители, которые сначала принесли воду для умывания, а потом поставили на стол деревянные подносы с мясом и другой едой, простой, но обильной. Керморван вежливо поклонился хозяину.

— От лица всех нас благодарю тебя, мой принц, за гостеприимство твоих чертогов.

Корентин улыбнулся и положил ему мяса.

— Благодарю тебя, но я не правитель этого места. Скорее меня можно было бы назвать распорядителем или смотрителем, если бы подобные вещи имели значение… но это не так. Я всего лишь был предводителем тех, кому удалось выжить после бегства из Морвана. В то ужасное время мы очень сблизились друг с другом и титулы не имели никакого значения. Благодаря мужеству и изобретательности Мерау Ладана удалось спасти многих, кто иначе сгинул бы без следа — так какая разница, что он был только начальником стражи? Теперь мы все одинаково равны. Единственный истинный повелитель этих чертогов — тот, кто увидел нас блуждающими и близкими к смерти в его владениях, та древняя Сила, которая приютила нас в самом сердце своего царства. Его мы называем Хранителем и Владыкой Лесов… а на древнем языке его зовут Тапиау.

— Он дал вам это место? — тихо спросила Иле со своего места на левой стороне стола. — Но кто построил чертог?

— Мы сами. — Корентин улыбнулся с некоторой гордостью. — Сомневаюсь, что Тапиау высоко ценит архитектуру или разбирается в ней. Но, на наше счастье, среди нас был Торве.

— Торве-строитель… — как во сне пробормотал Керморван. — Разумеется…

— Стены были выстроены таким образом согласно его плану? — спросила Иле. — Камень только до второго этажа, а дальше…

Она сделала широкий жест. Элоф обвел взглядом галерею, потом повернулся и выглянул в окно, посмотрел на крыши и башенки, которые мог разглядеть дальше. Когда Иле заговорила об этом, все стало ясно; он увидел бы и раньше, даже без зорких дьюргарских глаз, если бы это не казалось столь невозможным. Весь огромный чертог над уровнем галереи, где они сидели, был сделан из дерева. Корентин вздохнул.

— Нет, не совсем так. Бедный Торве! Он поклялся построить великий дворец: монумент в честь утраченного Морвана, достойную столицу для царства, которое будет надежной гаванью для всех. Он воспламенил нас своим вдохновением. Мужчины и женщины, лорды и леди — никто не считал для себя зазорным приложить руку к строительству. — Его губы сложились в горестную усмешку. — Тебя может удивить, что принц Морвана превратился в знатного лесоруба и копателя канав; во всяком случае, меня это удивило. То был долгий и тяжкий труд…

В его глазах появилось отрешенное выражение, а голос понизился почти до шепота.

— Стражи, разумеется, пришли нам на помощь, но тогда их было гораздо меньше, а каменоломни далеко отсюда, так далеко… Многие устали от трудов, и Торве растратил огонь своего сердца, стараясь разжечь его в сердцах других. Все реже и реже мы видели его, пока наконец… — Корентин пожал плечами, и его взгляд мало-помалу приобрел осмысленное выражение. — Многие, и я в том числе, сохранили достаточно сил, чтобы продолжить начатое, но уже не в камне. Зачем нужен камень, если Тапиау в изобилии снабжает нас древесиной? Как ни странно это может показаться одной из мудрых жительниц подгорного царства, мы полюбили дерево. Оно хранит силу и тепло живых вещей, а здесь, в Лесу, оно занимает такое же подобающее место, как камень в ваших глубоких пещерах.

— Что же случилось с Торве, милорд? — спросил Элоф.

Несмотря на свои подозрения, он ел с огромным аппетитом и не встретил на столе недостатка ни в чем, что мог бы пожелать. После многих недель на скудном пайке, а затем краткого периода охотничьей удачи казалось чудом есть богатую и разнообразную пищу, потягивать легкое вино и наблюдать за игрой листьев под окном.

— Он просто… ушел от вас?

— Нет, — улыбнулся Корентин. — Так поступали лишь очень немногие, кто дышал воздухом этого царства. Он отправился жить вместе со Стражами, вот и все.

— Стражи? Это те, кого народ Иле называет Детьми Тапиау?

— Красивое название и справедливое тоже, — кивнул принц. — Но мы называем их Стражами, или альфар на вашем северном наречии.

Элоф удивленно заморгал. Теперь это слово имело другой смысл, и кому было лучше знать, как не ему, кто в детстве носил презрительную кличку Альв, или Подменыш? Но он счел за благо не упоминать об этом.

— Кто такие эти Стражи, милорд? Они ваши слуги? Может быть, рабы или… — Он замолчал, но про себя закончил: «… или тюремщики?»

— Что за унизительное предположение? — В голосе Корентина прозвучала легкая обида. — Здесь любой человек может делать все, что захочет, если это не причиняет вреда другим. Стражи — наши друзья. Как вы могли видеть, это простой народ, но со своими навыками и достоинствами, и они очень дороги нам. У них нет большей радости, чем охотиться, собирать коренья и возделывать землю на свой грубый манер. Но они находятся под покровительством Тапиау, поэтому им больше ничего не нужно, чтобы в избытке обеспечивать пищей и себя, и нас. Эти услуги они оказывают нам с любовью и почтением, а к Тапиау они относятся с великим благоговением, ибо он их властелин и опора их жизни. Они охраняют границы его владений и бдительно следят за чужаками, даже во время охоты и сбора плодов, отсюда и их название. Но их жизнь вовсе не скудна. Многие из нас, подобно Мерау Ладану, охотятся вместе с ними целыми днями или неделями и считают это прекрасным отдыхом и развлечением. Вы тоже можете последовать их примеру.

— Пожалуй. — Керморван улыбнулся и с довольным видом откинулся на спинку стула. — А вы когда-нибудь охотились вместе с ними, милорд?

— Да, часто… — тихо ответил Корентин, и его взор снова как будто затуманился. — Часто и долго, так долго, что иногда мне казалось…

Он пожал плечами, снова улыбнулся и отогнал назойливую мысль взмахом руки. Элоф переводил взгляд с Корентина на Керморвана и обратно; он ждал, что его друг задаст один вопрос, самый важный для них. Лучше, если этот вопрос будет задан Керморваном, но в любом случае кто-то должен спросить.

— Милорд Корентин… ведь вы называли себя принцем Морваннека? Насколько мне известно, это восточный порт Морвана. Он находился далеко ото Льда?

Корентин медленно поставил на стол чашу с вином, и впервые после встречи с Керморваном на его лице отразилось нечто иное, кроме доброты, сочувствия и великодушия.

— Это так, сир кузнец. И я до сих пор величаю себя принцем Морваннека, хотя это пустая честь.

— Значит, вы думаете…

— Мог ли бедный маленький Морваннек устоять, когда пал могучий Морван? Я уже говорил, что туда были отправлены гонцы. Но с тех пор никто из них не пришел на запад… ни один. Восток погиб, в этом нет никаких сомнений. Страна мертва и лежит под пятой Льда; близко или далеко, люди не могли спасти ее без помощи свыше. Мой брат знал что делал, когда запретил нам возвращаться туда и сгинуть попусту. Будь и ты осторожен, мудрый кузнец! — Серые глаза ярко блеснули на удлиненном худощавом лице. — Твоя мудрость принадлежит не только тебе, чтобы ты мог свободно рисковать ею отбрасывать прочь по своему желанию. Ты не должен тратить ее на несерьезное дело, обреченное на неудачу. Она доверена тебе ради будущих поколений, и ты обязан сохранить ее, как и я храню свои скудные знания, чтобы оставить после себя не только прожитую жизнь.

Элоф встал и поклонился, желая загладить невысказанную обиду.

— Тогда вы воистину любите свой народ, как настоящий принц, милорд, — сказал он, на самом деле глубоко тронутый искренностью Корентина, как был тронут благородством Керморвана во время их первой встречи. Но по сравнению с этим человеком Керморван мог показаться юным и незрелым, если бы Элоф не знал своего друга лучше.

Когда все насытились, Корентин и некоторые из альфар вывели их по галерее к крытому мосту, соединявшему чертог с высокой стройной башней, расположенной немного выше по склону. Теперь луна сияла так ярко, что Элоф мог видеть колеблющуюся тень башни на верхушках деревьев внизу. Он осмотрелся, надеясь разглядеть побольше с высоты, но отсюда можно было видеть лишь дальний склон долины и звезды наверху. Тогда ему показалось, что он с таким же успехом может надеяться достичь этих холодных огней, как и Восточных Земель.

— Сегодня вы все будете спать как принцы, — сказал Корентин, к которому вернулось прежнее благодушие. — Ведь эта башня — мой дом, а теперь и ваш тоже, пока вы не выберете жилища по своему вкусу.

Он провел их по спиральной лестнице на заставленный стульями балкон, за которым открывался длинный широкий коридор, обшитый светлыми досками, с рядами высоких дверей по обе стороны. За каждой дверью находилась небольшая спальня; кровати были застелены меховыми покрывалами и одеялами ярких расцветок, которые выглядели столь привлекательно, что многие начали позевывать. Единственной утварью в спальне, отведенной для Элофа, был серебряный кубок и кувшин на полке из благовонного кедра, но, хотя оба предмета выглядели старыми и потертыми, они были столь редкостной работы, что едва не отвлекли его внимание от прощальных слов Корентина:

— Спите и просыпайтесь, когда захотите; приходите и уходите, когда вам будет угодно. Мы собираемся для трапезы на галереях, выходящих во двор, но если вы пожелаете есть в своих комнатах или в другом месте, вам нужно лишь обратиться к альфар. Они лучше понимают ваше северное наречие — по видимому, оно меньше изменилось со временем. Мы ни в чем не хотим вас стеснять, но через несколько недель мы собираемся устроить одно из наших больших празднеств в честь середины лета. Многие, кто сейчас охотится вместе со Стражами, вернутся по такому случаю, и много долгих часов мы будем пировать, петь песни, танцевать и развлекать друг друга. Я прошу вас быть нашими гостями.

Керморван выглядел слегка ошеломленным.

— Вы уже оказали нам всевозможные почести, милорд, — сказал он и поклонился.

— Напротив, это вы почтили нас своим присутствием, — возразил Корентин. — И, по правде говоря, вы внесете живительную струю в наши забавы, ведь теперь мы очень редко видим новых людей. Это хотя бы немного напомнит нам о безвозвратно ушедших днях, а вам, быть может, позволит уловить призрачную тень былой славы древнего Морвана. Но вы все увидите сами. Спокойной ночи, дорогие гости, и приятных снов.

Завершив обмен любезностями и добрыми пожеланиями, Корентин удалился в свои покои. Путешественники проводили его взглядом, услышали звук открывшейся двери и шаги, удалявшиеся вверх по лестнице. Потом они сразу же обступили Керморвана с Элофом и принялись осыпать их вопросами, которые в конце концов подытожил Тенвар:

— Что это за место? Кто все эти люди? Будет ли безопасно переночевать здесь или лучше бежать отсюда?

Керморван прислонился к перилам балкона и обвел взглядом деревья внизу. Он сокрушенно покачал головой, и на его тонких губах заиграла странная слабая улыбка.

— Вы спрашиваете, кто они такие? Что я могу ответить, когда символы древнего героизма и трагедии моего народа, всю жизнь вдохновлявшие меня и укрепившие мою волю даже для того, чтобы отправиться в это путешествие, вдруг обретают плоть и кровь у меня на глазах? Когда герои старинных преданий, на которых я воспитывался, пожимают мне руку и говорят со мной? Когда имена, покрытые тысячелетней пылью, воскресают в ликах, исполненных молодости и силы? Как я могу доверять такому месту?

Внезапно он стукнул кулаком по перилам.

— И все-таки я верю! Сердце не оставляет мне иного выбора. Это действительно герои древних легенд, каким-то образом ожившие здесь.

— Герои легенд или люди? — тихо спросил Элоф.

Керморван непонимающе посмотрел на него, но потом кивнул:

— Проницательное замечание. Но я могу лишь сказать тебе, что все люди, с которыми мы сегодня встречались и о которых шла речь, жили на самом деле. Альмейн Мудрый, Светан Мореход, Мерау Ладан, бард Морейн, Торве и многие, многие другие. И сам Корентин далеко не из последних: его называли Корентин Рудри, или Рыжеволосый. Они жили в царстве Морван и сгинули вместе с ним — во всяком случае, так записано в анналах Кербрайна. Их труды и деяния сохранились в легендах и народных сказках, а сами они уже много столетий назад должны были стать прахом. Но те, кто сейчас стоял перед нами, были не героями легенд, не идеальными персонажами. Кем бы они ни были, от них веет теплотой и человечностью.

Борхи поежился.

— Мы видели их только ночью, — пробормотал он, и смысл его слов был хорошо ясен остальным.

— Но мы встречались с этими Стражами, или с Детьми Тапиау, при свете дня, — твердо сказала Иле. — Раньше мы сражались с ними и знаем, что в их жилах течет настоящая кровь. Да и потом, разве эти люди похожи на призраков?

— Однако это не обычный народ, — возразил Бьюр. — Такие высокие, такие… вытянутые, что ли…

— Но при том и очень красивые, — с благоговением произнес Арвес. — Я готов поверить, что с того времени, как они жили на земле, люди стали ниже ростом!

Керморван покачал головой.

— Судя по сохранившимся доспехам, это не так.

Гизе кивнул.

— Они говорят, что северяне стали выше после того, как смешали свою кровь с людьми из-за моря.

— Но разве вы не видите… — начал Элоф и осекся. Мысли мелькали в его голове, словно обломки кораблекрушения в водовороте, слишком быстро, чтобы остановиться на чем-то одном.

— Что? — резко спросил Тенвар.

Элоф покачал головой.

— Возможно, ничего особенного. Мне нужно подумать об этом. Но одна вещь… Скажи, Керморван: все, кого ты сегодня видел, принадлежат к одному и тому же времени? В анналах сказано, что они вместе жили в Морване на протяжении срока одной человеческой жизни?

Воин пронзительно посмотрел на него.

— Не знаю, что привело тебя к этому вопросу, но он попал точно в цель. Леди Дираэль, если она та самая… после нее это имя считалось несчастливым, и его почти никогда давали детям… ее помнят как одну из великих леди Южного Морвана. Она пропала во время первого бегства на запад, которое привело к основанию Брайхейна, за добрых двести лет до рождения Корентина и остальных! Для них она должна быть так же мертва, как они для нас.

Наступило долгое молчание, нарушаемое лишь шелестом листьев и живыми звуками ночи: птичьими криками, кваканьем лягушек, жужжанием насекомых и шуршанием мелких зверушек в кронах деревьев. Еще недавно эти звуки казались чуждыми и даже зловещими, но сейчас, за надежными стенами, они создавали ощущение покоя и безмятежности. Это был голос Леса, тихий несмолкаемый шепот бесчисленных жизней, занятых своими насущными делами, и он обращался к ним сейчас, спокойный и бестревожный. Перед ним все страхи и подозрения отступали куда-то вдаль. Усталость вновь навалилась на Элофа, но теперь она казалась не такой резкой и изнурительной, а скорее связанной с поздним часом и сытной трапезой. В конце концов Керморван заговорил:

— Тенвар, ты спрашивал, безопасно ли будет нам переночевать здесь. По крайней мере на это я могу ответить: что-либо иное будет еще опаснее. Мы слишком мало знаем.

— Одно мы знаем наверняка, — проворчал Гизе. — Если бы они желали нам зла, то могли бы оставить наши трупы гнить в лесу. Зачем же теперь обижать их?

Остальные дружно согласились с ним, и Элоф, к своему удивлению, услышал, что Рок, обычно с опаской относившийся ко всему новому, теперь присоединился к общему мнению.

— Именно это я имел в виду с самого начала, — спокойно продолжал Керморван. — Сейчас мы не можем судить определенно, так что придется подождать до завтра. То, что кажется неподвластным разуму, иногда можно измерить сердцем. А мое сердце говорит мне, что мы нашли мирную гавань, бастион живой мощи против той силы, которая опустошает весь мир. — Он встал и с сожалением отвернулся от панорамы, открывавшейся с балкона. — Сегодня буду спать так мирно, как не спал уже много ночей.

Элоф с некоторым удивлением посмотрел на него: пусть это место было мирным, но разве можно так легко сбрасывать со счетов великую тайну, обитавшую в нем? Однако все остальные были согласны с Керморваном и разошлись по своим спальням, зевая и потягиваясь, словно у себя дома. Элоф промолчал, но продолжал упрямо оставаться на своем месте до тех пор, пока не остались только они с Иле.

— Мирная гавань… — неожиданно охрипшим голосом произнес он. — Почти в любое другое время я доверился бы мнению Керморвана независимо от того, было ли оно продиктовано сердцем или разумом… но не теперь. Он слишком грезит древней славой, он хочет, чтобы его любимые герои ожили наяву!

— Почему бы и нет? — тихо отозвалась Иле. — Я вряд ли стала бы напоминать любому человеку, кроме тебя, что нам, дьюргарам, отпущен втрое больший срок жизни по вашим коротким меркам, а иногда и гораздо больший. Андвар немного не дотянул до трехсот лет. Вместе с тем мы с вами близкие родичи. Так ли уж невозможно, что…

Элоф повернулся к ней, и беспокойство, которое он прочел в ее темных глазах, ожесточило его еще больше.

— Да, вы живете дольше нас, но не вечно! И время точно так же взимает с вас свою дань. Андвар был древним старцем, а не бодрым и молодым, как эти. Неужели ты не видишь разницы между тремя столетиями и тысячелетием?

Раздражение заставило его встать со стула и подойти к краю балкона. Он всмотрелся в склон холма, так густо покрытый деревьями, что его контуры можно было различить на вершине; точно так же и это место могло раскрыть тайну, заключенную внутри, если бы только он мог угадать его форму.

— Керморван говорит, что мы знаем слишком мало, и я с ним согласен. Но что он может узнать, когда находится в таком настроении? И остальные не лучше его!

Иле положила руку ему на плечо, но он стряхнул ее.

— Иди спать и смотри свои сны вместе с остальными! Я лучше буду смотреть на мир открытыми глазами!

Элоф раскаялся в своей грубости, еще не договорив фразу, но когда он повернулся, готовый принести извинения, дверь тихо закрылась, и он остался один.

Эта ночь для него прошла без сновидений; даже сон не приходил, хотя усталость наполняла его тело свинцовой тяжестью и жгла глаза, бесцельно вглядывавшиеся в темноту. Наконец, когда слабый серый свет забрезжил в слуховом окне над дверью, он встал с кровати и натянул штаны. Его посетила внезапная мысль, и он перекинул пояс с мечом через плечо, прежде чем выйти босиком в коридор и спуститься по лестнице, держась края ступеней, чтобы они не заскрипели. Но прочные ступени и так не стали бы скрипеть; Элоф чувствовал ступнями полированную гладкость дерева и гадал, кто за ним ухаживает. Перед его мысленным взором возникло незваное видение бесчисленных ног, проходивших взад и вперед — босых ног Стражей, легких туфель остальных, — нескончаемой вереницей снующих туда и обратно, пока за пределами Леса проходят долгие века…

Элоф раздраженно прикусил губу. Он приблизился к галереям, выходившим на парадный двор — теперь лучше быть начеку. Но, всмотревшись в предутренний сумрак, он не увидел никакого движения, кроме колыхания листвы огромного дуба, и осторожно спустился к холодным каменным плитам внизу. Проходя на цыпочках под глубокую тень ветвей, он с опаской поглядывал вверх; можно было без труда представить альфар, чутко спавших там. Он ничего не увидел, но все еще колебался, охваченный сомнениями. Не торопится ли он, не рискует ли оскорбить хозяев, стремясь узнать то, что может быть показано ему в должное время? Разве нельзя подождать? Но Элоф не хотел подвергать опасности себя и своих друзей: он был обязан попробовать. Сделав глубокий вдох, он прижал ладони к стволу древнего дуба перед собой…

… И не почувствовал ничего, кроме прикосновения шишковатой коры. Элоф подождал, но по-прежнему не было ничего, даже ощущения, которое он помнил — как будто невидимое окно захлопнулось перед ним. Медленно, осторожно он начал воссоздавать четкое воспоминание о голосе, безмерном и повелительном, словно доносившемся с огромного расстояния с порывами ветра, однако звучавшем не в ушах, а скорее в его сознании. Он дал этому голосу имя, наделенное мощью и смыслом, и попробовал еще раз. Опять ничего. Наконец, раздосадованный и наблюдающий признаки близкого рассвета, он пожал плечами и отвернулся.

В следующее мгновение откуда-то сверху послышался негромкий шелест. Элоф схватился за меч, но чуть было не рассмеялся, когда маленькая зеленая птичка спорхнула на ветку на уровне его лица и уставилась на него яркими бесстрашными глазами. Вскоре к ней присоединились еще две и принялись распускать перья и прихорашиваться. Четвертая повисла вниз головой на соседней ветке и с сомнением посматривала на него, наклоняя головку то влево, то вправо с такой нелепой важностью, что Элоф невольно заулыбался. Он начал тихо насвистывать, отчего птички, все как одна, внезапно взлетели и запорхали вокруг его головы, оглашая двор громким щебетом. Элоф одновременно смеялся и проклинал себя: этот шум мог разбудить кого-нибудь. Он нетерпеливо посмотрел на сереющее небо. Придется подождать и попробовать еще раз, когда будет возможность. А может быть, постучать по дереву рукояткой меча?

В этом нет необходимости.

Элоф вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Голос исходил не из человеческой гортани, но и совсем не напоминал тот безмерный рокочущий глас или любой другой, какой он мог представить. Этот голос был необыкновенным, одновременно мелодичным и резким, холодным и ясным, как ключевая вода.

— Кто ты? — прошептал он. — Откуда ты знаешь мои мысли?

Разве ты не знаешь меня, Тот-кто-Один? Поистине, люди забывают обо всем слишком быстро и без моей помощи. Однако однажды я хорошо обошелся с тобой, когда ты был в моей власти, и даже оказал тебе некую услугу. Я слышал, она оказалась полезной.

—  Т-тапиау? — пробормотал Элоф. — Да, она оказалась полезной, и я ничего не забыл. Но я… твой голос изменился…

Он не изменился. У меня нет голоса, но я распоряжаюсь всеми голосами в своих владениях. Когда мы встретились в прошлый раз, я говорил голосом, который был ближе всего ко мне, тайным голосом деревьев. Но есть много других, хотя не все могут слышать или понимать их. Однако ты попробовал на вкус кровь Червя. Посмотри вверх.

Элоф беспрекословно повиновался и встретился взглядом с глазами-бусинками одной из зеленых птичек, прыгающей и щебечущей среди ветвей прямо у него над головой. Ответный взгляд Элофа был недоверчивым; одна крошечная птаха никак не могла разговаривать с ним. Но тут защебетала другая, третья, и в изменчивой гармонии и дисгармонии их голосов зародилась мелодия высшего порядка — ясная звенящая нота, глубокая и выразительная, которая становилась все отчетливее по мере того, как к ней присоединялись новые птицы. Потом весь хор вдруг зазвучал в унисон и раздались слова:

Ты прикоснулся к дереву, как и раньше, и твои мысли сильны. Что ж, ты хочешь узнать больше?

По телу Элофа пробежала дрожь тревожного предчувствия: спящий гигант проснулся и обратил на него свой холодный взор. Наверное, будет лучше, если он не станет проявлять излишнего любопытства.

— Все что ты сочтешь нужным рассказать мне, Повелитель Леса…

Здесь нечего скрывать. Ты сомневаешься в искренности обитателей Лис Арвалена? Однако они действительно те, кем себя называют. Ты разговаривал с мужчинами и женщинами и женщинами из древнего царства Морван, бежавшими оттуда перед самым его падением, более тысячи зим назад.

Изумление Элофа граничило с его страхом и окутывало разум, как холодная пелена.

— Тогда, о Повелитель Деревьев, моим сомнениям пришел конец. Но как могло произойти это чудо?

По моей воле. Я обнаружил их, терпевших горькую нужду, на границе своих владений и дал им кров. Они чтят меня как Хранителя, и чтят по праву. Ибо из всех древних Сил один лишь я остался верен своему первейшему долгу. Я принимаю участие во всем, что живет; я часть самой Жизни. Для опустошающего Льда и предательских сил, чьей обителью и оружием он является, я самый старинный и заклятый враг. Поэтому уже давно я направил свои мысли на выживание человеческого рода и оградил эту землю как приют для людей. Здесь они могут найти надежное убежище не только от Льда, но и от хаоса, от болезней и даже от самой смерти. От всего, что могут принести с собой мимолетные годы. Здесь они могут жить так, как пожелают, и вольны делать все, что захотят, если это не вредит другим и не подвергает опасности их самих. Впрочем, немногие бывают склонны к этому, когда освобождаются от своих страхов и забот. Чего еще может желать человек, кроме этого?

Элоф покачал головой, почти не в силах осознать то, что он услышал.

— Повелитель Лесов, мне трудно представить…

Это не важно. Поручаю тебе передать все, что ты услышал, своему лорду и своим спутникам. Вы пришли искать новый дом для себя и своего народа, надежное пристанище и спасение от угрозы Льда, подступающей все ближе. Скажи им, что они нашли такое место! Скажи им, что не нужно продолжать поиски, и менее всего — на востоке, давно мертвом и безжизненном. В просторных владениях Леса, даже больших, чем ваши собственные земли, хватит места для всех. Я предлагаю вам остаться здесь, а в должное время, когда будут составлены планы и подготовлены пути, переселить сюда всех ваших сородичей. Скажи лорду Керморвану!

С этими словами голос исчез так же неожиданно, как и появился. Птички прыгали и чирикали с такой же живостью, как раньше, подобно живым изумрудам в листве — звонкие вестницы наступающего рассвета. Но единая нота, наполнявшая птичьи трели смыслом, больше не была слышна. Элоф, у которого кружилась голова от услышанного, присел на скамью под деревом. Некоторое время он наблюдал за стайкой птиц, любуясь их вольными играми. Когда он собрался встать, чтобы вернуться в свою спальню, то услышал шаги по каменным плитам и сразу же представил, как он выглядит со стороны: полуобнаженный, с мечом в ножнах, словно прячущийся разбойник. У него не оставалось иного выхода, как спрятаться за скамьей и низко пригнуться.

Две фигуры пересекли двор, тесно прижавшись друг к другу: высокий мужчина и женщина о чем-то разговаривали приглушенными голосами. Элоф не узнал их, хотя они вполне могли находиться в толпе встречающих. Серые силуэты в яснеющем сумраке, они остановились перед дверью, обнялись и поцеловались — кратко, но почти страстно. Женщина откинулась назад в мужских объятиях и подняла руки над головой. Он прикоснулся к ее кончикам пальцев своими и медленным движением провел вниз по ее рукам до плеч, закрытых легким платьем. Потом он спустил платье с ее плеч, обнажив груди, и нежно, почти не касаясь кожи, обозначил их контуры раскрытыми ладонями. Она повернулась, отворила дверь. На серые камни упала полоса золотистого света, а через несколько мгновений их обоих уже не было.

Итак, любовь сохранилась даже среди бессмертных! Элоф улыбнулся. Умом он сознавал, что должен испытывать стыд и смущение, подглядывая за ними, но почему-то этого не происходило. В объятии и мужской ласке было нечто столь отстраненное и формальное, что любовная игра казалась почти ритуальной, символической, бесконечно далекой от бурной страсти. Она была прекрасной, как сложный танец, но такой же строгой и сосредоточенной. Элоф не смог бы ласкать ни одну красивую женщину с такой отстраненностью, не говоря уже о той, которую он любил. Прикоснуться к Каре подобным образом… От этой мысли по жилам пробежало расплавленное серебро, дыхание участилось; она не отпускала Элофа, пока он устало поднимался по лестнице в свою комнату. Но по крайней мере его голова больше не кружилась от недавно услышанных чудес. Он уснул, едва опустившись на кровать, и, насколько мог вспомнить днем, спал глубоко и без сновидений.

Глава 6 СНЕГ В ЛЕСУ

Керморван с большим спокойствием выслушал рассказ Элофа.

— Иначе и быть не могло, — сказал он. — Я должен был верить тому, что говорило мне сердце. Они живы, они реальны, эти великие древние герои! — Его глаза сияли ярко и восторженно, как у ребенка. — И мне дано ходить среди них, разговаривать с ними, жить с ними…

Он покачал головой, как будто еще не в силах поверить своему счастью.

— Жить с ними… — тихо повторил Элоф. — Значит, ты веришь Тапиау? Ты собираешься выполнить его желание?

— Едва ли, — поспешно ответил Керморван. — Во всяком случае, не так скоро. Нужно еще ответить на много вопросов, но как я найду ответы, если не останусь здесь на время? Я не могу пренебречь такой возможностью, иначе подведу свой народ. И по правде говоря, это прекрасное место.

Глядя вокруг, Элоф был вынужден согласиться с ним. Был ранний вечер, так как все путешественники проспали еще долго после полудня, и он сам дольше всех. Теплое солнце разливало золотое сияние по каменным и деревянным стенам, и он не мог не восхищаться их благородной симметрией, изящными линиями кровель наверху, искусной резьбой и каменными барельефами, ранее скрытыми в темноте. Высоко над внешними стенами парили резные сплетения тонких ветвей, словно окаменевшие вьюнки, филигранные, но прочные, оплетавшие грациозных оленей, чьи поднятые головы тянулись к листьям, которые никогда не опадут. Вокруг спиральной лестницы в башне дракон разматывал витки своего хвоста и раскидывал кожистые крылья лишь для того, чтобы закинуть голову в агонии близ вершины, где меч воина пронзал его насквозь. Вокруг внутренних стен большого двора колыхались огромные волны, вырезанные в барельефе, а по ним скользили гордые корабли, целый флот, за раздутыми парусами которого восходило солнце. Но на задней стене бушевал шторм: волны бурлили и разбивались под свесом остроконечной крыши, а небо было затянуто облаками. Лишь один силуэт можно было различить посреди бушующего океана — высокая темная фигура, борющаяся с истрепанным парусом на борту маленькой лодки.

Элоф невольно проникся сочувствием к Керморвану. Действительно, трудно было подозревать злой умысел среди образцов столь великого мастерства и любви к прекрасным вещам. Его первоначальные страхи улеглись еще больше, когда несколько Стражей принесли еду. Они больше не казались зловещими и неестественными; их длинные конечности, кисти и ступни странной формы просто отличались от человеческих и были так же приспособлены к жизни на деревьях, как его орудия — к обработке металла. С таким же успехом можно страшиться гладкой тюленьей шерсти, сформированной морем, или больших глаз дьюргаров, привыкших к темноте.

Элоф был поражен, впервые увидев среди Стражей стариков и детей. Все они были красивы на свой манер: солнце окрашивало их волосы расплавленной бронзой, играло на веснушчатой коже и зажигало зеленые огоньки в их широких глазах. Дети и подростки были более оживленными, чем взрослые, и веселое слово часто вызывало у них застенчивую улыбку, в чем вскоре убедился Тенвар. В их присутствии даже взрослые отчасти утрачивали свою замкнутость и начинали говорить. Их детское простодушие, о котором говорил Корентин, больше напоминало Элофу бдительный, но неразвитый разум, граничащий с животным разумом в своем пренебрежении ко всему, кроме самых насущных и непосредственных нужд. Даже старики с морщинистыми лицами и седыми волосами выглядели такими же беспечными и беззаботными, как молодежь. Все их помыслы были о предстоящем празднестве, где они выступали одновременно в качестве слуг и гостей; и то, и другое доставляло им равное удовольствие.

Вскоре Элоф покинул их и отправился полежать в тени и привести в порядок свои спутанные мысли. То, что Стражи могут стариться и иметь детей, плохо сочеталось с его первыми безумными догадками насчет обитателей лесного замка и порождало новые сомнения.

Весь этот день путешественники отдыхали, ели и пили, когда им этого хотелось. Корентин пришел удостовериться, что у них есть все необходимое, но вскоре предоставил их самим себе. Они еще раз выспались, не заботясь о том, как рано нужно вставать на следующее утро. Стражи показали им источники и пруды с чистой водой на склоне холма под башней, где они могли искупаться. Хотя вода была холодной, как камни, из-под которых она вытекала, она смыла с них дорожную грязь и наполнила затекшие конечности новой жизнью и энергией. По возвращении они обнаружили, что их старая одежда отсутствует, а на ее месте лежат богатые одеяния того фасона, который носили обитатели лесного замка. Элоф был удивлен, увидев черные штаны и тунику кузнеца, тем более что она была богато расшита по вороту и обшлагам золотыми и серебряными нитями, образующими странно знакомый узор из знаков и символов. Лишь проведя рукой по переплетению витых нитей, он вспомнил и поспешно достал из своей котомки старинный бронзовый посох с загнутым концом. Сходство символов поразило его: они не только совпадали, но и были расположены в одинаковой последовательности. Узор, выложенный вокруг воротника, повторялся в виде двух половинок на запястьях.

Темное подозрение снова всколыхнулось в душе Элофа; разве он сам не заковал некоторые из этих символов в чародейский меч, поражающий на расстоянии, извратив свое врожденное мастерство кузнеца? Эти символы наделяли создаваемый предмет свойствами принуждения и командования. Прищурившись, он внимательно посмотрел на вышивку, но не увидел ни проблеска живого света за золотыми и серебряными нитями; его пальцы тоже не чувствовали трепета высшего присутствия, заключенного в посохе. В сущности, так и должно было быть — чем мощнее узор, тем крепче он связан с материалом и формой, для которой он предназначен. Перенесенный или скопированный на другую поверхность, он утрачивает силу и становится лишь украшением.

Элоф осторожно поднял тунику, надел ее через голову и облегченно вздохнул, не почувствовав ничего особенного или необычного. Но когда он разглаживал складки на поясе, пальцы сообщили ему еще одну истину: эта вещь была не новой, ее носили раньше, но подогнали по его росту. Какой кузнец прошел этой дорогой до него и носил одеяние с этим странным узором? И где он теперь?

Один за другим члены отряда стали появляться перед остальными в своих обновах. Некоторые чувствовали себя стесненно, другие, как Тенвар, выхаживали с самодовольным видом. Но когда появилась Иле в развевающемся белоснежном платье с серебристой верхней юбкой, все головы повернулись к ней. Ничто не могло сильнее контрастировать с ее обычной кожаной курткой и шерстяными штанами или килтом; текучие линии платья скрадывали ее квадратную дьюргарскую фигуру и выгодно оттеняли кудрявые черные волосы и сверкающие глаза. Тенвар даже попытался поцеловать ей руку, но, уловив опасный блеск в ее глазах, счел за благо отойти в сторону. Лишь Керморван отсутствовал, и Элоф уже собирался напомнить об этом, когда на верхней лестнице зазвучали шаги и в галерею вошел Корентин, на чьих плечах лежала тяжелая мантия, темно-синяя, как воды океана. Рядом с ним шествовал Керморван в таком же облачении, но зеленого цвета. Их головы были увенчаны золотыми обручами со вделанными самоцветами, а высокие воротники напоминали ажурное кружево из редких металлов. Проницательный взгляд Элофа уловил в самоцветах искристые отблески, как на поверхности освещенной солнцем воды: в них обитали сильные качества, создававшие вокруг владельцев чары власти и королевского величия. Стражи отводили взгляды, как от яркого солнца, и низко кланялись; спустя мгновение Элоф и другие путешественники тоже поклонились. А вечером, когда два лорда повели путников вниз по лестнице в Зал Древа, где был накрыт ужин, громкие фанфары возвестили об их появлении, и все собравшиеся почтительно склонились перед ними, как тростник на ветру.

Путешественников усадили за личным столом Корентина, установленном под деревом на высоком помосте. Справа от себя он посадил Керморвана и леди Терис, а слева сидели Элоф и Иле. Ужин начался с большими церемониями, но без особой торжественности — вскоре повсюду уже гудели оживленные разговоры, и особенно громко раздавались голоса Гизе и Мерау Ладана, обсуждавших предстоящую охоту. Лишь Элоф молчал, разглядывая блестящее общество и пытаясь представить, как давит на душу груз тысячелетних воспоминаний. Это казалось почти невообразимым, подобно многому другому в лесном замке, и раздражало его. Он не принял происходящее так же слепо, как его спутники; он старался сохранить дистанцию и быть бесстрастным наблюдателем, изучая положение так же пристально, как мог бы рассматривать пробный образец, только что вышедший из горна. Тогда он вынесет решение… но не раньше.

Сумрачные размышления Элофа были прерваны Корентином, который налил ему и улыбнулся обезоруживающей улыбкой, заставившей его забыть о своем раздражении.

— Ну что, сир кузнец? Это очень старое вино: не хотите попробовать? Новое одеяние очень идет вам. Надеюсь, оно вам по росту?

— Вполне, милорд. Но, прошу извинить меня за вопрос, кому оно принадлежало раньше?

— Ах! — Корентин издал смешок. — Значит, вы заметили? Надеюсь, это не оскорбило ваши чувства. Судя по тому, что я слышал о вас, он счел бы за честь, что вы носите его одежду. Как же его звали? Он был моим другом, но, к своему стыду, я никак не припомню… Тирвес, его звали Тирвес! Северянин, как и вы, владевший безмерным опытом и мастерством. Даже лорд Вайда, который сам был великим кузнецом, уважал его. Это костюм его гильдии.

— Костюм его гильдии? — Элоф никогда не слышал о том, чтобы кузнец носил какую-то официальную одежду, помимо знака своей гильдии.

— Да, он был главным кузнецом у короля. Разве вы не догадались, когда увидели этот узор? — На какой-то момент рассеянное добродушие покинуло принца, и его глаза заблестели, вглядываясь в бесконечность. — Он живет в моей памяти, хотя прошло много времени с тех пор, как я в последний раз видел его. Когда-то Керин тайно вручил его нашей сестре Эше, которую мы называли Мудрой, чтобы взять его на запад и хранить там для его сына. Ибо разве это не символ власти, который главный кузнец вкладывает в королевскую десницу? Разве это не узор самого Великого Скипетра царства Морван?

Элоф не помнил, как закончилась трапеза. Должно быть, он ел, с кем-то разговаривал, а потом покинул застолье под каким-нибудь благовидным предлогом, потому что он как будто проснулся, когда оказался один в своей спальне, сжимая бронзовый посох немеющими пальцами. Когда-то он находился на сохранении у Эши, но потом Кербрайн изгнал ее вместе с другими северянами, впоследствии основавшими царство Норденей. Так что могло означать название Эшенби — городка, где прошло его тяжелое детство, — как не «поселение Эши»? Отдаленное место, где такое сокровище могло быть скрыто, а со временем даже забыто, пока не нашло применение как грубое орудие крестьянского труда. Неудивительно, что эквешский вождь забрал посох себе во время разграбления Эшенби; его не могли не распознать как древнюю вещь, обладающую силой. Но как Элоф до сих пор мог быть столь слепым? В тот момент, когда он с содроганием вспомнил, как беспечно пользовался этой вещью для того, чтобы выводить за кольцо в носу огромного быка, то ощутил, как переливчатое мерцание внутри тускнеет и превращается в отдаленный блеск. Он подумал о скипетре в руке короля, и посох вспыхнул перед его внутренним взором теплым золотистым пламенем. Встревоженный, Элоф дал ему потускнеть снова, дивясь странным превратностям его судьбы. Теперь он понимал, что, возможно, единственной целью его существования на этой земле была возможность передать этот знак власти в те руки, которые владели бы им по праву. Но чьи это руки? Он знал одного человека, чьи притязания были очень весомыми, но теперь появился другой. Это был готовый рецепт для междоусобной вражды.

Элоф решительно завернул скипетр в мягкую кожу и убрал в котомку, Керморван был его другом, и он все расскажет ему раньше, чем Корентину, но пока он решил не говорить никому.

Последующие быстротечные дни не уготовили никаких новых сюрпризов для Элофа. Наоборот, казалось, что они смягчили первоначальное потрясение и сделали знакомым то, что раньше казалось чуждым и странным. Решив по возможности держаться подальше от придворных знакомств, Элоф вскоре обнаружил, что ему это не удается. По правде говоря — как с невинной радостью сообщили ему Рок и Иле, — отчасти вина лежала на нем. Он был по-своему красив, а его замкнутый и задумчивый вид в сочетании с высоким рангом и мастерством, на который указывало одеяние королевского кузнеца, сделал его необычайно популярным среди придворных дам. На каждом шагу его приветствовали со смесью благоговения и напряженного интереса, неотразимой для большинства мужчин, особенно таких молодых, как он. Тем не менее его нетерпение росло; где-то была Кара, и все великолепие Лис Арвален ни на мгновение не могло занять ее место. Его радовало женское внимание, но он находил придворное общество и манеры утомительным, гнетущим, таким же роскошным и тяжелым, как драпировка на стенах, и столь же потускневшим от времени. Даже неизменная доброта и вежливость Корентина стала казаться вкрадчивой, почти тошнотворной. Хуже того, Керморван, относившийся к принцу с огромным уважением, стал напоминать его и утратил яростную решимость и даже некоторое высокомерие, во многом определявшие его характер.

— Это не так уж плохо, — возразил Рок, выслушав его. — Может быть, эта славная Терис смягчала его нрав, но кто мы такие, чтобы винить его? Ты просто встал не с той ноги или закис в одиночестве.

— Закис? — Элоф горько рассмеялся и сунул голову в холодную ключевую воду, чтобы вымыть волосы. — Как бы не похуже: у меня такое чувство, что мое прошлое потерялось среди деревьев. Везде лес, ничего кроме леса — ни места, ни времени под тенью этих ветвей, вползающих мне в душу! Даже мое мастерство забылось, и все тайны учения кажутся смутными тенями. Впрочем, это неудивительно: здесь, среди растущих вещей, искусство кузнеца никому не нужно. Что я могу расплавить, отлить или отковать в этих местах?

— Так найди себе другое занятие! Отправься на охоту, как Гизе; кстати, он уже бродит по лесам с этим нескладным великаном Мерау Ладаном. Завтра я сам собираюсь поохотиться вместе с Иле и другими из наших, кроме Арвеса и Тенвара, которых за уши не оттащишь от придворных развлечений. Почему бы тебе не отправиться с нами?

— Охотиться? А чем еще я занимался, с тех пор как мы попали в Лес? Лесник, рыболов, охотник, собиратель — скоро мой разум сгниет, как прошлогодние листья!

Рок перекатился на спину и заплескал босыми ногами в воде.

— Ты однажды уже был охотником и рыболовом на болотах, не так ли? Кажется, тебе даже нравилась такая жизнь.

— Да, но тогда у меня была кузница и любимое дело. Там я мог приносить пользу людям, а здесь у меня нет ничего.

— У тебя есть твои инструменты, мои тоже в твоем распоряжении, так что можешь попробовать хотя бы починить что-нибудь для начала. Все, что тебе нужно, — это немного хорошей работы, чтобы согнать жирок с костей.

— Работа? — Элоф вздохнул. — А какой смысл она имеет здесь? Как я могу приступить к работе без кузницы, горна и библиотеки?

Все это можно найти.

Элоф резко повернулся к воде. Голос был ясным и нечеловеческим, как раньше, но обладал совершенно другим тембром. Он исходил не от деревьев вокруг пруда, а из каменного источника ручья.

— Что такое? — вскинулся Рок. — Что ты слышишь?

— Ручей! Падающая вода…

Ты можешь получить все, что тебе нужно. Разве я не говорил, что в моем царстве люди могут жить так, как они пожелают? Тебе нужно лишь попросить, и твои потребности будут удовлетворены. В здешних горах достаточно металла, а в библиотеке лесного чертога есть много древних книг и ученых рукописей. В некоторых о них идет речь о твоем искусстве; кузнецы и раньше трудились во владениях Тапиау. Построй себе кузницу, где захочешь. Пусть работа принесет тебе душевный покой.

—  Я что-то слышал, — пробормотал Рок. — Тонкий звон, почти как мелодия… может быть, вода попала в ухо?

Он потряс головой и поковырял пальцем в ухе.

— Нет, — сказал Элоф, подплыв к краю маленького водопада и прислушиваясь к журчанию воды, льющейся на каменную поверхность. Он внезапно ощутил прилив сил и вдохновения. В его голове теснились мысли о драгоценных книгах, которые древний кузнец мог взять с собой, удалившись в изгнание. Но еще глубже зародилась другая мысль, еще не вполне оформившаяся… мысль об отчаянном и опасном предприятии.

— Тапиау говорил со мной, — пояснил он. — Как и ты, он предложил, чтобы я испробовал свое мастерство здесь. Это в самом деле возможно. Он сказал, что у него много голосов. Интересно, много ли у него глаз и ушей?

Вода не ответила Элофу, но в следующие дни и недели ему еще не раз предстояло услышать голос Великого Леса. Это было время, когда он все чаще оставался в одиночестве. Рок отправился на охоту, прихватив с собой Бьюра, Борхи и даже Иле. Арвес и Тенвар с нескрываемой радостью предавались придворным забавам. Керморван проводил время с Корентином, докучая ему вопросами о Морване и подробностях древней истории Восточных Земель, или находился в обществе Терис. Элоф мог лишь гадать, насколько серьезными были их отношения. Сам он сторонился человеческого общества, хотя вполне мог найти себе подходящую компанию при дворе. В его голове засела идея, не дававшая ему покоя ни днем, ни ночью. Он нашел себе цель и не собирался отдыхать до тех пор, пока не достигнет ее.

Корентин с радостью дал Элофу разрешение просмотреть все книги и рукописи в лесном чертоге, но сначала его изыскания были бесплодными. Он находил главным образом хроники и старые романы, любовно сохраняемые и, в некоторых случаях, переписанные заново; хотя многие из них пленяли увлекательным сюжетом, для него это было лишь пустой тратой времени. Книги, посвященные искусствам или ремеслам, как правило, оказывались пыльными и заплесневевшими; иногда страницы даже расползались от малейшего прикосновения, словно сгнившие листья на лесном ложе. Но Элоф почистил и залатал, что было возможно, кусочками тонкой ткани или подрезанного пергамента, за что получил богатую награду. Там было несколько трудов по основам кузнечного мастерства, но его вместительная память уже содержала все, что там могло находиться. Он надеялся найти утраченные трактаты, такие же редкие и загадочные, как те, которые были защищены смертоносным заговором в башне мастера-кузнеца. Здесь Элофа ждала удача. Из-под беспорядочной груды исторических рукописей он извлек один полный свиток «Иркас Элинн» — пространного трактата о символах, известного мастеру-кузнецу, который тщетно пытался отыскать этот раритет. Он не мог даже надеяться на «Книгу Скольнхира», однако нашел превосходную копию на ткани, с многочисленными интересными маргиналиями, лежавшую на одной из заросших пылью полок. Самой редкой из его находок был короткий, но увлекательный «Журнал записей Амбриса», знаменитого оружейника из Морваннека, жившего примерно за сто лет до Корентина. Кузнецы ценили его в основном за короткие цитаты из еще более древних трудов и за подробнейшие иллюстрации, которые были кошмаром для переписчиков, потому что их нельзя было копировать с помощью печатных форм. Одна из этих иллюстраций привлекла его внимание и породила новую идею — но даже мысли Элофа были проникнуты страхом, сомнением и отвращением к жестокому делу, которое теперь казалось ему все более неизбежным.

В тот день он пришел к Корентину и попросил разрешения построить кузницу. Для того чтобы уменьшить риск пожара, она должна была целиком быть сделана из камня и находиться далеко за пределами замка — где-нибудь на поляне у ручья на верхних склонах холмов. Как он и ожидал, разрешение было получено сразу же, и более того: Альмейн вспомнил, что от старой кузницы осталось кое-какое снаряжение, а Корентин призвал на помощь сильнейших среди альфар. Под руководством Элофа в следующие недели они расчистили широкий квадрат лесной поляны до скального основания, в то время как другие таскали крупные блоки грубо обработанного гранита с близлежащих горных отрогов. Возведенные ими стены были неказистыми, но толстыми и прочными, способными выдержать вес огромной плиты, водруженной сверху вместо крыши, как некий древний монумент. Элоф отказался от деревянных балок под предлогом того, что они могут обуглиться и загореться. Планчатые ставни он сделал из сланца по той же причине, подвесив их на железных штифтах, выкованных из подручного материала. Другую сланцевую панель большего размера он навесил на железный косяк и сложил перед входом дрова, принесенные Стражами. Очаг был сложен на возвышении в дальнем конце кузницы, а возле него расположилось корыто для закалки из осмоленного сланца, рабочие скамьи, каменные полки и плиты для инструментов. И наконец, толпа смеющихся альфар притащила сверху по склону то, что он нашел в старой кузнице: кузнечные мехи с ручным приводом, отремонтированные и снабженные новыми ремнями, а также большую наковальню странной формы. Наковальня была древней и ржавой, но когда он ударил по ней своим молотом, она отозвалась истинным кузнечным звоном, высоким и чистым на фоне бесконечного перешептывания Леса.

Вместе с наковальней они принесли зажимы и тиски, еще пригодные для работы, и богатый запас металлов и самоцветов на разных стадиях обработки. Многие из них были редкими и даже драгоценными. Альфар радостно сообщили ему, что в горах можно найти еще столько таких же безделушек, сколько он пожелает; если он предпочитает охотиться за скучными камнями, а не за быстрыми зверями, они покажут ему нужные места. После этого они ушли, не дожидаясь благодарности, с поразительной силой и ловкостью перепрыгивая по сосновым ветвям с одного ствола на другой. Элоф посмотрел им вслед и задумчиво кивнул; такая охота в горах может послужить разным целям.

Потом он сел у двери своей кузницы и стал смотреть на лесистые склоны, напоминавшие горные леса его ранней юности — всего лишь несколько лет назад, однако с тех пор как будто минула целая вечность. Сейчас он испытывал ощущение, близкое к счастью, но не мог забыть о лживой изнанке этого чувства. Он больше не мог принимать счастье как дар, без должной платы или обязательств, и не хотел верить в удачу, которую не вполне понимал. Если Керморван учился больше доверять своему сердцу, то Элоф научился не доверять ему. Несмотря на идиллическую безмятежность Лис Арвален, он знал, что должен раскрыть истину, лежавшую в основе лесного чертога. Ради этого он и построил кузницу.

Элоф взял Гортауэр, прислоненный к стене, наполовину достал меч из ножен и изучил тень, отбрасываемую черным клинком. Темная и глубокая, она, казалось, стекала на землю, как густые чернила, смешиваясь с тысячами древесных теней; как он и ожидал, сила талисмана ожила в сердце владений Тапиау. Элоф быстро встал и распахнул тяжелую дверь, скрипящую, несмотря на смазанные петли. Когда он переступил через порог, тень как будто съежилась и потускнела, превратившись в бледную полоску на камне у его ног. Элоф удовлетворенно кивнул и обошел с мечом в руке всю маленькую кузницу. Тщательнее всего он провел клинком над водой в каменном корыте и над меньшей из гранитных плит, внимательно наблюдая за тенью, но она ни разу не потемнела. Тогда он вложил Гортауэр в ножны, снова вышел из кузницы и сел рядом на пригорке. Под маленькой плитой лежал единственный деревянный предмет в кузнице — кедровая коробка, в которой он держал свои драгоценные книги, чтобы уберечь их от огня и дыма, но даже ее он спрятал под камень. Больше дерева не было, если не считать того, что уже превратилось в угли в очаге. Его догадка оказалась верной.

Теперь настало время посмотреть на материалы. Элоф взял тяжелую суму из грубой кожи, где лежали запасы его предшественника, и высыпал их на нагретую солнцем землю перед собой. В глазах зарябило от блеска драгоценностей, но острый взгляд кузнеца замечал вещи, глубоко скрытые за материальной оболочкой. То, что он увидел, показалось ему очень странным. Многие предметы находились на последней стадии обработки, так что можно было угадать хитроумный замысел создателя и едва различимые признаки заложенных в них качеств. Однако все они остались незаконченными, хотя никакие изъяны или погрешности мастера не мешали завершению работы. Элоф был так поглощен своим занятием, что едва заметил рыбу, вынырнувшую из воды за неосторожным мотыльком. Внезапный всплеск изменил журчащую музыку воды, в которой послышалась новая пронзительная нота.

Итак, кузнец, доволен ли ты теперь или до сих пор сомневаешься в теплоте оказанного приема?

Элоф учтиво склонил голову перед невидимым собеседником.

— Я был бы неблагодарным, о Повелитель Леса, если бы не поверил, что ты хочешь, чтобы я остался и был счастлив. Однако, когда я забрел в твои владения в далеких Западных Землях, ты сначала велел мне и моим спутникам уйти. Почему… или мой вопрос оскорбителен для тебя?

Вода чуть громче зажурчала по гальке на отмели, где купалась стайка мелких птиц.

Нет. Твое любопытство оправдано. Я заметил в тебе нечто… нечто, заставляющее тебя казаться другим, не таким, как ты есть на самом деле.

—  Как это понимать, Повелитель Леса?

Можно ли свести глубину моего видения к слабым мыслям людей? Журчание ручья на время утратило голос, по поверхности воды кружились опавшие листья. Скажем так, большинство людей… отбрасывают тени в моем разуме. Некоторые из них более светлые, некоторые темнее. Но ты похож не на тень, а скорее на переменчивое мерцание в глубинах Леса. Очень похож, ибо Лес — это мой разум.

— Тогда зачем бояться меня в твоих глубинах? — смело спросил Элоф. — Ведь там бродит много более темных теней, чем я.

Листва тревожно зашелестела, ветви деревьев наклонились и отбросили темные тени на кузницу.

Тогда я не знал, что ты кузнец, среди людей. Чувствуя силу, живущую в тебе, я принял тебя за элементаль, одну из младших Сил, странствующую по Лесу без моего разрешения и, возможно, представляющую угрозу для моего народа. Этого я не мог потерпеть. Ты должен понимать, ведь ты встречался с некоторыми из многих… с жителями реки и озера, а также с Охотой.

—  Но их присутствие терпимо для тебя? Они забрали многих моих спутников, как хороших людей, так и дурных. Зачем ограждать свои владения такими ужасами, если, как ты говоришь, все люди одинаково желанны для тебя?

Вода забурлила, свиваясь в водовороты; ее голос стал более мощным и глубоким.

Ты смел, кузнец, коли препираешься с одной из Сил, и не меньшей среди других. Если бы я был настроен так враждебно, как ты подозреваешь, стал бы я отвечать тебе? Я даю убежище таким существам по двум причинам, но главное — из жалости.

—  Из жалости?

Именно так. Где еще они могут жить? Эти существа и многие другие, с которыми ты, к своему счастью, не повстречался, имеют свои потребности и образ жизни, совершенно чуждый тебе. Во внешнем мире, в мире людей их дни давно миновали; они пережили свою цель и предназначение в мироздании, однако привыкли к своему бытию и страшатся неизбежных перемен. Это я оправдываю, ибо знаю, сколь тяжкими могут быть подобные перемены. Некогда этот мир был лесным миром, кузнец, — до того, как пришло время людей. Под моими деревьями я даю кров многим живым существам, и они охраняют границы моего царства. Поистине, я нуждаюсь в охране. Ибо хотя я желаю людям добра, но не могу позволить им в расточительном невежестве опустошать мою землю, которая однажды станет их надежнейшим убежищем. Альфар любят своих детей, но позволяют ли они им играть с огнем? Если бы у меня не было Стражей, деревья были бы вырублены на дрова или для строительства человеческих жилищ, а животные истреблены охотниками. Весь древний цикл изобилия распался бы на части, хотя он может прокормить всех. Пока что мне приходится подвергать опасности небольшое количество жизней, чтобы потом, когда люди подойдут к последней черте своего безрассудства, дать им приют там, откуда они вообще не должны были уходить — в объятиях природы. Тогда я открою свои границы и приму всех. Возможно, это время настанет уже скоро. Мне понадобятся великие лидеры, такие как Корентин, твой друг Керморван и леди Иле от своего народа. И если я не ошибаюсь в тебе, ты тоже будешь среди них. Поразмысли об этом во время своих трудов!

В тот вечер, когда Элоф спускался к лесному замку по склону холма, он увидел цепочки факелов, вьющиеся среди деревьев внизу. Он догадался, что охотничьи отряды возвращаются к празднеству, которое должно было состояться следующим вечером, и поспешил навстречу, пока они складывали свою добычу на зеленой поляне перед воротами. Рок и Иле бурно приветствовали Элофа, и ему пришлось стерпеть немало шутливых упреков в лености и неповоротливости до тех пор, пока он не рассказал им о кузнице. У них, в свою очередь, было что рассказать ему: они встретились с другой группой охотников, среди которых был Морейн, прославленный бард, тоже возвращавшийся на праздник.

— Хотя он не больно-то хотел возвращаться, пока я не рассказал ему о Керморване, — добавил Рок. — И кто бы стал винить его? Он ведет прекрасную беззаботную жизнь среди альфар, Элоф. Тебе надо как-нибудь попробовать!

Элоф улыбнулся.

— Может быть, я попробую, и скоро. Не хочешь ли поохотиться со мной за металлами в горах, как в старые дни? А ты, Иле? Мне почему-то кажется, что ты не будешь возражать.

— Где бы ты был без меня! — рассмеялась она. — У людей глаз не наметан на рудные жилы, если они не выходят на поверхность. Посмотрим, смогут ли альфар побить дьюргаров на охоте за этой дичью!

Рок фыркнул.

— А я, как обычно, буду тащиться следом и набивать заплечный мешок. Но сейчас ничто не встанет между мною и ужином, кроме доброго купания. Пошли!

Весь тот вечер и следующий день двор бурлил от оживленных приготовлений к празднику. Элоф начинал подозревать, что обитатели лесного чертога с нетерпением ожидают подобных торжеств не только из-за перерывов в монотонности бытия, но и из-за возможности хотя бы ненадолго избавиться от невыносимого груза воспоминаний. Прошло немного времени, прежде чем его подозрения подтвердились. С приближением ночи вино, музыка и танцы слились в один непрерывный поток ритуального веселья. В этом вихре перемен странные обитатели лесного чертога могли забыться и растворить мучительный ход мысли в сложных движениях танца, развеять боль истинных чувств в перипетиях коротких увлечений, переходя от одного партнера к другому так же беззаботно, как мотыльки-однодневки, пляшущие над водой. Корентин не принимал деятельного участия в торжествах, но сидел во главе стола, всем своим видом излучая радушие и доброжелательность.

Лишь бард Морейн находил мало радости в происходящем, хотя на празднестве звучало много его песен. Это был долговязый старец с косматой гривой седых волос и длинной бородой, хотя лицом и осанкой он выглядел едва ли старше Корентина, рядом с которым сидел. Но Морейн более не нуждался в этой чести; он беспокойно теребил свою мантию и не разговаривал почти ни с кем, кроме Корентина и Стражей, прислуживавших ему. Его светло-голубые глаза рассеянно смотрели куда-то вдаль, а при многочисленных комплиментах в свой адрес он начинал недовольно втягивать и выпячивать свои полные губы. В самый разгар торжеств Корентин церемонно представил Морейна путешественникам; лишь после того, как взгляд барда упал на Керморвана, его глаза стали блестящими и осмысленными, а его поклон был глубоким и почтительным.

— Теперь я вижу: все, что я слышал о тебе, — истинная правда! — звучным и сильным голосом произнес он. — Ты действительно мог бы быть нашим дорогим лордом Керином, вернувшимся к жизни.


В тебе я вижу обещанье и залог,

Что с наступленьем ночи не умрет надежда,

Увядший, вновь распустится цветок,

И за зимой весна придет, как прежде.

Восстанет башня, некогда поверженная в прах,

И увенчается короной тот, кто путь найдет во льдах.


Раздался внезапный рокот рукоплесканий, словно порыв свежего горного ветра промчался в спертом воздухе зала.

— Да будет так! — воскликнул Корентин и поднял свой бокал, салютуя Керморвану; но потом, словно устыдившись своего порыва, он сел на место и улыбнулся. Восторженный гул постепенно стих.

— Ах, как замечательно! — вздохнула леди Терис, сидевшая между Элофом и Керморваном, и с восторгом покачала головой. — Уже очень, очень долго он не слагал стихи так сразу, в одно мгновение! Мастер Морейн, пожалуйста, спойте и сыграйте нам что-нибудь на арфе!

Бард поклонился.

— Никогда я не смог бы отказать твоей просьбе, а'Терисек, даже если бы не должен был оказать дань уважения нашим гостям. Я стар, но я постараюсь…

Он осекся, встретившись с заинтересованным взглядом Элофа.

— Что это? — озадаченно пробормотал он, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Что это? — уже громче повторил он, и в его глазах отразилось нечто похожее на ужас. — Неужели все призраки павшего Морвана восстали и ходят по земле сегодня ночью?

— Мастер Морейн, что за бестактность! — возмущенно воскликнула Терис. — Это кузнец Элоф, которому Корентин совсем недавно представил вас…

Элоф подался вперед.

— Ничего страшного, леди. Корентин тоже уловил во мне некое сходство, но не мог вспомнить с кем. А вы, мастер?

Но Морейн лишь посмотрел на него со смешанным выражением растерянности и недоверия, потер лоб длинными пальцами и что-то невнятно пробормотал. Внезапно он отвернулся и стал слушать Корентина и Керморвана, оживленно обсуждавших, какую песню лучше выбрать для начала. Терис взяла Элофа за руку, наклонилась к нему, и прядь ее волос защекотала ему ухо.

— Теперь вы понимаете, почему Мерау называет его старым глупцом! — прошептала она и хихикнула. — Но он действительно такой милый, особенно когда поет для нас, как в былые дни…

Элоф почти не слушал; он слишком остро чувствовал ее прикосновение, видел трепет ее груди под легким платьем, вдыхал ее аромат, напоминавший о цветущих лугах под жарким южным солнцем. Вероятно, Терис не сознавала, какое впечатление производит на него; сама она явно имела виды на Керморвана. Но Элофу пришлось выдержать нелегкую схватку с собой — слишком легко и естественно было бы поддаться искушению, особенно под воздействием вина и накопившегося в нем внутреннего напряжения. Соблазнять и быть соблазненным, отказаться от поиска, который, по здравом размышлении, вряд ли мог закончиться успешно… Однако Элоф испытал безмерное облегчение, когда Терис оторвалась от него и присоединилась к общим рукоплесканиям, когда Морейн вышел на открытую площадку перед деревом.

Когда Элоф впервые увидел барда в полный рост, у него перехватило дыхание. Морейн был не просто долговязым, а гротескно длинноногим и длинноруким, и двигался странной шаркающей походкой, которую не мог скрыть даже под длинной мантией. Многие музыканты, игравшие до этого, протягивали ему свои арфы; он придирчиво выбрал лучшую и заставил владельца с особой тщательностью настроить ее. Потом он вышел в центр площадки, коротко поклонился и объявил:

— По просьбе нашего главного гостя, лорда Керина Керморвана… — Он покашлял в кулак и улыбнулся. — И вопреки желанию глубокоуважаемого принца Корентина, я буду петь о деяниях Корентина Рудри при Лэстреби!

Керморван наклонился за спиной Терис и прошептал путешественникам:

— Это баллада на старинный манер. Лэстреби был городом в холмах к северу от залива, и Корентин возглавил его героическую оборону. Это было первое из его великих деяний.

Морейн обхватил арфу левой рукой и аккуратно расположил над струнами свои длинные пальцы. Затем он взял мощный аккорд, от которого, казалось, завибрировали даже стены чертога, и прибавил к пению арфы свой звучный, ясный голос, в котором вдруг зазвучали молодые ноты.


Молча внимайте, ибо теперь я ною о героях,

Тех, кто отважился бросить вызов коварным стихиям,

Тех, кто стоял до конца, и в отчаянной схватке

Долго врагов оттеснял на безжизненный север,

Сдерживал их, пока Лед не пришел необорный,

Все под собой погребающий, что покорить не сумел он.


Арфа трепетала и стонала в руках Морейна, и хотя музыка казалась странной и была незнакома Элофу, она отзывалась томительной гармонией в туго натянутых струнах его сердца. В громких аккордах ощущалась настойчивость и тревожная напряженность, а в ритмичных переборах струн между куплетами слышался стук копыт скачущих лошадей.


Принц Корентин Рудри с пламенеющими волосами

Опередил свой эскорт на холмистой дороге,

В Лэстреби он торопился, объятый горячим желаньем

Армий тьмы сокрушить, злую мощь их развеять,

Выкосить их, как пшеницу, пустить их по ветру.

Высоко над холмами вздымались могучие стены

Древнего Лэстреби — мрачные серые камни…


Внезапно арфа издала фальшивую ноту, поразившую слушателей режущим диссонансом. Голос барда пресекся; он посмотрел на инструмент, изо всех сил пытаясь вспомнить аппликатуру, но мелодия уже распалась, и струны откликались лишь бессвязным бренчанием. Морейн наклонился вперед, переводя дыхание, потом решительно взял аккорд и запел с прежней страстью:


Иней зубцы серебрил и высокие башни;

Лето стояло, но снег уже взял их в осаду…


Он снова осекся, повторил «уже взял их в осаду…» и окончательно замолчал. Потом он покачал головой, убрал дрожащие пальцы со струн и крепко стиснул руки. Когда он поднял голову и посмотрел на слушателей, выражение горя и стыда на его лице было столь нескрываемым, что Элоф отвернулся.

— Ты плохо себя чувствуешь, старый друг? — участливо спросил Корентин. — Может быть, тебе лучше отдохнуть?

— Нет, милорд. — Голос барда прозвучал сухо и надтреснуто. — Мне очень жаль… Я совсем одряхлел, и старые песни изгладились из моей памяти. А мои пальцы сделались слабыми и неуклюжими; я больше не могу перебирать струны так же хорошо, как раньше. Милорды, леди, старые друзья и новые гости — к моему глубокому сожалению, я вынужден оставить вас. На самом деле мне не следовало приходить.

Корентин поднял руку, остановив его.

— Но если пальцы подводят тебя, может быть, ты заставишь слова танцевать для нас, как сделал это в первый раз? — ободряющим тоном предложил он. — Мой родич и его друзья, сидящие здесь, совершили удивительные приключения в Западных Землях; они сражались на море и сняли вражескую осаду с великого города Кербрайна. Никто, кроме тебя, не способен передать эту историю в стих, как она того заслуживает!

Взгляд бледно-голубых глаз Морейна был обращен в пустоту.

— Мой дорогой лорд, музыка покинула меня и огонь угас; что еще остается? Строки и отрывки, бессвязные фрагменты, плывущие подобно листьям в бесконечном потоке. Я не могу сложить достойную балладу, даже по твоей просьбе. Но я исполню еще одну короткую песню… только для тебя.

Внезапно он провел по струнам арфы костяшками согнутых пальцев и извлек из инструмента громкий, протяжный аккорд, переросший в ритмичную мелодию.


Пою хвалу тебе, о принц Лесных Чертогов,

Высокий лорд, каких не будет больше.

По твоему веленью

Былое в песнях вновь я воскресил

И жизнью призрачной наполнил

Все, что любили мы и потеряли!

Но прежней музыки уж нет во мне,

Тускнеет свет дневной и гаснет зренье;

Иная музыка теперь зовет меня —

Бескрайний лес душе приносит исцеленье.

Здесь меня снедает грусть,

По свободе я томлюсь,

Гибель в четырех стенах,

Утешение в лесах!

Пою хвалу тебе, о лорд Морвана,

Я долг перед тобой не в силах оплатить.

Ты даровал всегда мне честь и славу,

Каких не знал доныне менестрель!

Но я уже не тот, кто был тебе слугою,

Хоть верен остаюсь, иной я слышу зов

И не могу противиться, нет мочи,

Одно мученье здесь я нахожу.

Все опостылело, и умоляю я:

Мой друг, мой лорд, освободи меня!


Когда отзвучала последняя долгая нота, арфа выпала из оцепеневших пальцев Морейна и задребезжала на полу. Бард наклонился и бережно поднял ее. Элоф был потрясен, увидев кровь на струнах и темные пятна на деревянной раме инструмента: в своем неистовом желании играть правильно Морейн не обращал внимания, что струны глубоко врезаются в плоть. Среди придворных пробежал шепоток — тихий тревожный шум; — но потом все стихло. Когда Корентин наконец заговорил, его голос тоже дрожал от сострадания и сдерживаемых чувств.

— Старый друг, моя милость — ничтожное воздаяние за те песни, которые ты некогда слагал. Ты мне ничего не должен. Если я не могу дать тебе больше, чем разрешение удалиться от нас, ты имеешь его, вместе с моим благословением. Но, может быть, пройдет немного времени, прежде чем мы встретимся снова.

Морейн не ответил, но низко поклонился и вышел из зала. Когда он приблизился к высокой двери и распахнул ее настежь, то снял с плеч свою придворную мантию и бросил ее одному из альфар, ожидавших у входа. Элоф затаил дыхание, и в нем снова зашевелилось глубокое беспокойство. Руки барда, теперь открытые под простой зеленой туникой, были не уродливыми, а просто длинными, невероятно длинными, и он сильно горбился, пытаясь скрыть их. Однако это, без сомнения, был человек… или уже не совсем человек? Дверь за ним захлопнулась.

В зале воцарилась смущенная тишина. Корентин смотрел на пустой стол перед собой; его лицо было очень бледным. Альфар, чьи волосы и скудная одежда были увиты цветочными гирляндами, собрались вокруг его высокого сиденья и озабоченно глядели на него широко раскрытыми глазами. Наконец Керморван и лорд Альмейн, сидевшие рядом, обменялись взглядами. Альмейн сделал жест музыкантам; после короткого вступления зазвучала величавая медленная музыка. Несколько пар, в том числе и леди Терис с Керморваном, поднялись из-за стола и заскользили в сложном узоре церемониального танца, таких же непрерывных и повторяющихся, как волны, набегающие на морской берег. Корентин поднял голову, но нашел в этом зрелище мало утешения для себя. Для Элофа это была медленная пытка. Но как только танец закончился, пожилой альфар с гривой седых волос, ниспадавших на плечи, подал музыкантам знак — почти так же грациозно, как лорд Альмейн до него. Барабан выбил медленную дробь, смычки затянули более оживленную мелодию, а струны отозвались им в глубоком неравномерном ритме. Грянул дружный крик, и альфар высыпали на открытую площадку во дворе. Корентин вздрогнул и повернул голову, но потом благодушно улыбнулся. Альфар принялись кружить по площадке, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Они подпрыгивали на бегу, держа руки высоко над головой, крутя запястьями и прищелкивая пальцами в такт музыке. Другие — как мужчины, так и женщины — присоединились к ним, кружась и раскачиваясь на длинных ногах, словно гибкие деревца под порывами штормового ветра. Собравшись в огромный хоровод, они извивались и скакали вокруг дерева с такой самозабвенной беззаботностью, что их затейливо уложенные волосы расплелись, а цветы и гирлянды разлетались в стороны и падали у ног зрителей.

Эта внезапная вспышка жизнерадостной энергии вызвала невольный смех у Элофа; она напомнила ему о праздничных танцах в его собственном городке — неуклюжих, но веселых, в которых ему так часто хотелось принять участие. Им овладел дух озорства и сумасбродства.

— Будем же танцевать! — воскликнул он.

Отвесив торопливый поклон Корентину, он устремился к танцующим и поймал за талию хорошенькую девушку-альфар, кружившую поблизости. Краем глаза он заметил, что Рок и Иле последовали его примеру, а потом сильные руки увлекли его дальше. Мимо протанцевал Тенвар, обнявший сразу двух девушек; его ноги едва касались земли. Когда Элоф в очередной раз обогнул дерево, то с удивлением заметил, что некоторые обитатели лесного замка нерешительно переминаются с ноги на ногу у края толпы. Он опасался, что его выходка могла оскорбить их, но они выглядели скорее глубоко заинтересованными. Наконец Светан-Мореход подхватил свою партнершу и с явным удовольствием присоединился к танцу; остальные мало-помалу потянулись следом. Элоф едва не споткнулся, когда мимо пролетела Терис — ее длинное платье было высоко подоткнуто под поясок с золотой пряжкой. Она заливалась смехом и увлекала за собой Керморвана, а за ними пританцовывал Альмейн с высокой придворной дамой. Все их величественное достоинство развеялось, как пух на ветру.

Танец казался бесконечным. Закончив одну мелодию, музыканты сразу же начинали другую; хороводы возникали, распадались и возникали снова до тех пор, пока многие из танцующих не отошли в сторону, чтобы перевести дыхание. Элоф был в их числе — несмотря на свою силу и выносливость, он не мог тягаться с более длинными ногами альфар. Партнерша наградила его легким поцелуем в щеку и вернулась обратно, а он изможденно прислонился к стволу огромного дерева и просто сидел, пока кровь не перестала бешено стучать в висках, а голова немного прояснилась. Лесные жители, придворные и его друзья продолжали двигаться вокруг, снова и скова, и, наблюдая за ними, Элоф внезапно испытал озарение. Смутные мысли, таившиеся в глубинах его разума, всплыли на поверхность и обрели форму. Было так, словно танцоры закружились быстрее, потом еще быстрее и слились в один сверкающий, слепящий круг, наполненный движением, с одной неподвижной фигурой в центре. Перед его взором она начала изменяться, разрастаясь, как дерево; вытянутые конечности удлинились, торс растянулся и изогнулся наверху, словно ствол гибкой березы, пальцы ног разветвились и ушли в землю, подобно древесным корням. Затем видение пропало, и перед его глазами снова возникли фигуры танцующих. Но Элоф чувствовал, как внутри него растет ледяной ком, и не смог подавить крупную дрожь. Он смотрел на свое видение, воплощенное не в одном теле, а во множестве тел, мелькавших перед ним. Это была цепочка, последовательность — от Керморвана к Корентину, от Корентина к длиннопалому Мерау Ладану, от Мерау Ладана к Морейну. А от его неправдоподобно вытянутых конечностей — к изящным, но мало похожим на человеческие фигурам альфар. А что происходит с их разумом? В лучшем случае переход от мудрости и благородства к добродушной простоте, в худшем… превращение из человека в животное? Неужели в этом заключался истинный смысл танца Чертогов Лета?

Элоф приглушенно выругался. Стройной картины по-прежнему не получалось: ведь альфар старились и могли иметь детей. Как они могли быть связаны с обитателями лесного замка, не знавшими ни того, ни другого? Он в расстройстве хлопнул ладонью по грубой коре.

Стены вокруг него внезапно исчезли, ветер зашелестел в кронах деревьев вокруг. Где-то далеко в лесном пруду нырнула выдра, привлеченная серебристым блеском рыбьей чешуи; орел, парящий высоко над бескрайним ковром зеленых вершин, увидел добычу и камнем ринулся вниз, выставив смертоносные когти.

Лесной народ — это их дети.

Элоф потряс головой и сглотнул, не в силах говорить. Теперь это были не птичьи трели, а первый голос, который он услышал далеко на западе. Только теперь голос был не слабым и отдаленным, а исходил отовсюду вокруг него и отдавался в голове порывами могучего ветра. Элофу не следовало прислоняться к стволу — так он мог выдать многие свои тайные помыслы. Но, по-видимому, Лес прочел лишь его последнюю мысль.

У тебя ясный ум, Тот-кто-Один. Да, альфар — это их дети или дети их родственников, которые любят и почитают своих родителей и радостно служат им. Но можешь ли ты догадаться о причинах этой перемены? Ведь я не скрываю их. Здесь бесконечная жизнь предлагается всем; здесь они могут жить, как пожелают. Лишь потомства они лишены, ибо дети являются живым напоминанием о бренности человеческого бытия. Тем не менее для многих этот дар становится тяжкой ношей; часто те, кто сначала более всего жаждал его, в конце хуже всего справляются с ним. Только герои могут долго выдерживать бессмертие и пользоваться его плодами, терпя его муки.

Элоф прижал руку к груди, пронзенной острой колющей болью.

— Так вот почему здесь собралось столько великих героев древности! Менее сильные давно… оказались на обочине.

Глубоко во влажном мху под упавшим гнилым деревом маленькое семечко, занесенное ветром, разбухло и пустило первый корешок.

Нет, не на обочине. Чем дольше человек живет, тем с меньшей готовностью он принимает мысль о своей смерти. Разве многие, даже в чудовищных мучениях, не продолжают упорно цепляться за тонкую нить своего бытия? Однако они не могут вернуться к прежней жизни во внешнем мире, где все, что они знали, уже давно стало прахом. Поэтому я делаю их путь более ровным и прямым. Чем больше они устают от своей жизни, тем слабее ощущают течение времени и тем больше радости находят в преходящих моментах, в самых простых вещах и уподобляются детям или животным, как ты верно подметил. Они живут вместе с альфар, охотятся вместе с ними и привыкают к ним. А когда время, управляющее ростом и переменами, снова заявляет свои права на них, они становятся больше похожими на альфар и своим обликом. Прошлое ускользает от них, и они присоединяются к великому танцу природы. В конце концов они могут уйти вместе с альфар и не вернуться; они соединяются с альфар, рожают детей от них и забывают все, что когда-то знали. Тогда бренность бытия снова возвращается к ним. Они ведут свободную и счастливую жизнь, не зная ничего иного, а потом умирают в мире и входят в великую Реку.

—  Но… — начал было Элоф и тут же умолк; он не мог сказать больше.

Тебе не нужно бояться такого конца для тебя или твоих друзей. Тебе — меньше всего, ведь твой огонь пылает очень ярко. Но даже если бы все было по-другому, что с того? Разве это слишком большая плата за возможность жить гораздо дольше, чем отпущено человеку, и ничего не опасаться в конце, кроме мира и забвения? Иметь время для того, чтобы оттачивать и совершенствовать свое мастерство, пользуясь богатыми запасами моего царства, которые находятся в твоем распоряжении? Я единственный из всех древних Сил, кто поистине заботится о людях. Я знаю, что лучше для них.

На лесном ложе, покрытом толстым слоем палой листвы, послышался приглушенный звук шагов. Змея напряженно изогнула свое медное-желтое туловище; ее раздвоенный язык засновал в воздухе, ощутив запах теплой крови. Элоф поклонился.

— Не зря тебя прозвали Хранителем, о Властелин Леса. Я воспользуюсь твоей щедростью и постараюсь найти достойное применение своему мастерству. Скоро я собираюсь на охоту за металлами вместе с друзьями, которые изъявят желание присоединиться ко мне.

Тебе стоит лишь спросить у альфар. Они будут твоими слугами и проводниками. Желаю тебе найти то, что ты ищешь!

Элоф еще раз поклонился.

— Благодарю тебя. Думаю, я найду это.


Но задуманное удалось осуществить лишь на третий день их охоты, высоко на скалистых склонах. Хотя Элоф обнаружил много редких веществ, которые могли пригодиться ему в дальнейшей работе, на самом деле он стремился добиться большего: нераздельного внимания своих спутников.

— Именно по этой причине я привел вас сюда, — заключил он.

Керморван кивнул.

— Здесь альфар не могут нас слышать; здесь ничего не растет и не гнездятся птицы. Об этом я уже догадался. Хорошо, что дальше?

Элоф незаметно выглянул из-за края узкого скального выступа, на котором они собрались. Далеко внизу альфар готовили лагерь среди рощицы конических сосен. Один из них озабоченно посмотрел наверх, и Элоф помахал ему с веселой беспечностью, которую на самом деле совсем не чувствовал. Он ожидал, что Керморван придет в ужас, когда услышит слова Тапиау, однако его друг хранил обычное спокойствие.

— Что дальше? Разве этого недостаточно?

— А что здесь такого? — осведомился Тенвар. — Жить вечно — разве это не чудо? И все-таки иметь возможность отказаться от бессмертия и мирно умереть… что здесь ужасного?

— Точно! — Бьюр рассмеялся. — Это все равно что владеть землей по обе стороны Реки!

Керморван кивнул, хотя он выглядел немного подавленным.

— Я допускаю, что это кажется странным, — сказал он. — Если придется, я предпочитаю расстаться с жизнью в здравом уме и твердой памяти, но нельзя ожидать, что все люди будут придерживаться такого же мнения. Что касается остальных… Борхи, каков будет твой выбор? А твой, Рок?

— Жить… — без промедления прошептал Борхи. — Избавиться от страха смерти…

Рок колебался.

— Это очень сильное искушение, — пробормотал он. — Я понимаю, что это может превратиться в тяжкое бремя… Это игра — но то же самое можно сказать про каждое мгновение нашей жизни. Мы не знаем, когда смерть придет за нами.

— Вот мнение достойного горожанина — заметил Керморван. — Я не вижу в этом большого вреда.

— Не видишь? — В гневе Элоф повысил голос и теперь опасался, что альфар внизу могли услышать его. — Тогда посмотри, что происходит, когда это начинает действовать. Тот архитектор, бард Морейн, — что с ними стало? Недостроенный замок, недопетые песни, разве не так?

Иле тревожно посмотрела на него, но Керморван лишь пожал плечами.

— Многие другие люди, даже самые достойные и одаренные, тоже не завершили свои начинания. Ну и что? Разве не лучше потерпеть неудачу, чем никогда не пробовать? И тем более стоит пробовать, когда даже время милосердно относится к тебе. Разве благодаря этому не живут по сей день такие, как Светан или Корентин?

— Живут? — очень тихо отозвался Элоф. — По сей день? Чего могли бы достигнуть эти люди во внешнем мире, если бы им не помешали достигнуть запада? Твой предок, сын короля Керина, не остался бы без поддержки. Корентин и Эша могли бы посадить его на трон, как намеревался Керин; они предотвратили бы междоусобную вражду между севером и югом, так ослабившую наш народ. Но что вышло взамен? Эти люди просто выжили, и все. Да, они живут, но какой жизнью? Тени при дворе теней — отчужденные, бесплодные, бессильные помочь или причинить вред. Да, Корентин добр и благороден; он не мог быть другим и все еще остается собой. Но что еще отняли у него прошедшие столетия? Где тот отчаянный принц, которым он некогда был, где могучий воин, бросивший вызов Льду? А Светан, навсегда простившийся со своими любимыми морями, — какой смысл теперь имеет его жизнь? И леди Терис: разве она осталась такой же, какой была когда-то?

Взгляд Керморвана стал жестким и холодным, но он промолчал.

— А что ты можешь сказать о себе? — продолжал Элоф. — Чем ты занимался с тех пор, как попал сюда? Какие планы ты составил, чтобы призвать сюда свой народ, тех, кто зависит от тебя, пусть даже и не знает об этом? Когда в Кербрайн отправятся вести от тебя?

Керморван нахмурился.

— Я не могу действовать поспешно! Неужели ты думаешь, что мы с Корентином долго и тщательно не обсуждали эту тему? Сначала нужно подготовить лесной чертог, чтобы принять множество людей, которые будут приходить сюда постепенно, мало-помалу, как советует Тапиау. Для такого великого замыла нам понадобится больше нескольких дней… или ты думаешь иначе?

— Несколько дней? — тихо спросил Элоф, ощутивший, как по его спине пробежала холодная дрожь. — Как ты думаешь, сколько времени мы уже находимся здесь? Пока Рок и другие были на охоте, для меня построили целую кузницу, и это произошло не за одну ночь!

Элоф увидел, как изумлены его спутники, особенно Керморван, и мысленно вернулся к тому вечеру, когда они впервые увидели дворец в лесу.

— Интересно, сколько времени прошло для Корентина? — задумчиво произнес он.

— Но Тапиау как раз говорил тебе об этом! — вмешался Рок. — Неудивительно, что его чувство времени немного притупилось, после стольких лет…

— Разве неудивительно, когда это, похоже, уже происходит с нами? — с беспокойством проворчала Иле. — Элоф, сколько времени мы отсутствовали? Мне показалось, что нас не было лишь два-три дня.

— На самом деле три недели, а может быть, даже четыре… откуда мне знать, если вы сами не знаете? На строительство кузницы ушло три недели.

Путники тревожно переглянулись, но Керморван отвел глаза.

— Возможно, наше чувство времени притупляется по мере того, как наши тела перестают стареть, — тихо сказала Иле. — Не знаю, понимает ли это Тапиау, ведь он вроде бы не принимает определенную форму — человеческую или любую другую. Но после этого как-то трудно доверять ему…

— Откуда мне знать? — внезапно взорвался Керморван. — Когда ты передал мне слова Тапиау, я поверил, что мы достигли цели своих поисков, что после всех ужасов нашего путешествия я открыл нечто более великое, чем мог надеяться, — прошлое, о возвращении которого я так мечтал!

— «Теперь пусть больше никого не обманут призраки, вернувшиеся из нашего прошлого!» — мрачно процитировал Элоф. — Чьи это слова?

Керморван ударил кулаком по раскрытой ладони.

— Но как я могу судить? Как добраться до истины в этой головоломке? Какая выгода для Тапиау в том, чтобы держать нас в силах, когда он мог одним движением смахнуть нас с лица земли или велеть своим существам, чтобы они растерзали нас в клочья? В этом нет смысла, Элоф! Мне нужны доказательства. И даже если он наш враг, как мы будем бороться с ним или спасаться от него. Можем ли мы поднять руку на одну из живых Сил или противопоставить ей свою волю?

Элоф заколебался, но в конце концов, поскольку все остальные хранили молчание, осмелился заговорить:

— Да, это будет нелегко. Но именно в этом я мог бы помочь тебе. Теперь, когда у меня есть кузница…

Он не поднял головы, но чувствовал, что все взоры устремлены на него.

— Ты готов выступить против Сил этого мира со своим кузнечным мастерством? — спросил Бьюр с сомнением и изумлением в голосе.

— Человек должен пользоваться тем, что он имеет! Я готов обратить свое искусство против Вершителей Судеб, если они будут угрожать тому… тем, кого я люблю!

Неистовое рвение, прозвучавшее в его собственных словах, поразило Элофа; даже не задумавшись над ними, он обнажил чувства, о существовании которых вряд ли подозревал. Он ощущал свой дар так остро, как никогда раньше — ревущее пламя кузнечного горна, жаждущее найти пищу и применение. Тогда он обуздал этот огонь своим разумом и сжал до игольно-острого ослепительного сияния — тонкого луча, направляемого силой духа.

— Но я и не помышлял об открытой битве, — продолжал он. — На нас воздействуют скрытно, и лучше всего будет отплатить той же монетой.

Элоф повернулся к Керморвану, который не ответил ему.

— Итак? Мне кажется, мы пришли сюда в недоброе время для тебя, когда ты усомнился в своем умении возглавлять людей и даже в решении предпринять этот поход. Возможно, Лес уже начал испытывать на тебе свою силу, как испытывал ее на мне. Но я остался прежним, и ты все еще наш предводитель. Ты просишь доказательства; я постараюсь найти его, хотя попытка может быть опасной. Настолько опасной, что, если ты пожелаешь, я могу отказаться от нее. Каким будет твой выбор?

Керморван выпрямился и некоторое время молча смотрел на лесные просторы. Но в следующее мгновение он заговорил, и его голос был ясным и спокойным.

— Ты можешь поступать по своему усмотрению.

Путники спустились с гор, сгибаясь под тяжестью заплечных мешков, нагруженных рудами и другими камнями, которые они с радостью оставили в кузнице Элофа по пути к лесному чертогу. Но Иле задержалась, а Рок сразу же начал деловито прибираться в кузнице, как много раз делал раньше. Элоф посмотрел на него.

— Тебе не нужно принимать в этом участие, если ты не хочешь. И тебе тоже, Иле.

Иле хмыкнула и прислонилась к столу. Румяное лицо Рока перекосилось в кривой ухмылке.

— Не только ты умеешь держать в руках молот! Наши руки тоже стосковались по работе. Тебе понадобятся добрые помощники, хотя бы для того, чтобы время от времени стучать тебе по затылку, чтобы ты спустился с небес на землю. Верно, леди?

Элоф посмотрел на них обоих и улыбнулся. Тяжкий груз забот как будто упал с его плеч, и темное облако, омрачавшее его душу, внезапно рассеялось. Он обвил рукой широкие плечи Иле и взъерошил густые волосы Рока, упавшие ему на глаза.

— Упрямец! И все-таки я счастлив, что вы будете рядом со мной. Но сомневаюсь, что для такой работы понадобится много рук. Она будет медленной и тонкой.

— Да, и тайной, — тихо добавил Рок. — Тебя беспокоит, что у Леса повсюду есть глаза и уши. Мы можем как-нибудь отвлечь его…

— И разделить опасность со мной. Я тебя хорошо знаю, парень, но вряд ли это будет необходимо.

Он взял Гортауэр, благоразумно оставленный снаружи, и показал им, как уменьшается тень от меча.

— Тапиау сказал, что от его талисмана будет мало пользы в холодных каменных постройках людей, и действительно: на стенах Кербрайна чары рассеялись. Так он сам раскрыл мне пределы своей силы! Думаю, поэтому Лис Арвален был достроен в дереве, а не в камне, куда его мысль не может проникнуть. И разумеется, Лес должен опасаться открытого огня, как и обитатели замка. Поэтому я под вполне благовидным предлогом создал такое место, на которое не распространяется его власть, темное пятно в глубинах его разума.

Элоф с чувством мрачного удовлетворения обвел взглядом голые каменные стены своего нового дома.

— Здесь, в Лесу, я построил себе кузницу, но он не может войти в нее.

— Ого! — восхитился Рок. — Значит, ты уже обратил свое мастерство против одной из Сил?

— И победил! — тихо добавила Иле. Ее глаза сияли.

— Только на первом этапе, — предупредил Элоф. — Не думаю, что Тапиау уже догадался, ведь до сих пор я проводил здесь мало времени. Но когда я начну свой труд, он узнает, рано или поздно. Едва ли он станет что-то предпринимать против нас: пока что ему больше хочется склонить меня на свою сторону. Но он не будет вечно сдерживать свою мощь, поэтому в моем распоряжении есть лишь одна попытка. А я еще точно не знаю, какую вещь собираюсь изготовить.

Рок ошеломленно уставился на него.

— Вообще не имеешь представления?

— Этого я не говорил. Я знаю, что мне нужно, и знаю, как трудно будет достигнуть этого — труднее, чем сделать меч, убивающий на расстоянии. Ибо для этого понадобится не принуждение, а сила, освобождающая от оков…

— Я начинаю понимать, — прошептала Иле. — Но сколько труда и времени понадобится, чтобы создать такое! Ты можешь снова попробовать послойную сварку или легирование, но одно может оказаться слишком грубым, а другое — слишком тонким. Тебе придется пробовать снова и снова, пока ты не найдешь равновесия… Элоф, здесь нужно иметь великое мастерство и огромные знания.

— Знаю, — отозвался Элоф, стараясь скрыть дрожь отчаяния в голосе. — Но где я найду здесь новые знания? И все-таки я должен попробовать.

— В прошлом ты часто изумлял самого себя, не говоря уже обо мне, — заметил Рок, невозмутимо жевавший стебелек травы. — Когда тебе понадобится наша помощь, мы будем рядом. У тебя в очаге горит огонь, на столе есть хлеб и мясо, твои книги и инструменты под рукой. А нам, пожалуй, пора вернуться в замок.

Иле кивнула, немного печально, как показалось Элофу.

— Ближе к ночи мы вернемся — хотя бы посмотреть, не спишь ли ты. Я тебя знаю, Элоф!

Элоф улыбнулся, наблюдая, как они уходят по травянистой тропе между деревьями. Здесь, в этой грубо сработанной хижине, он почему-то снова почувствовал себя свободным. Лишь после того как на землю опустились длинные тени, а птицы завели свои вечерние песни, он оторвался от чтения и внезапно понял, в чем дело. Перед его мысленным взором возникли камыши, шелестевшие на ветру, и длинные полосы утреннего тумана. Это место очень напоминало старую кузницу на болотах, где он искал и нашел исцеление, а потом обрел свое имя. Элоф глубоко вздохнул; воспоминания вернулись к нему и снова были живыми и яркими.


Он отложил книгу. Иле и Року не нужно заходить к нему в эту ночь, как и в любую другую. Спешка и беспокойство могут привести к тому, что он упустит нечто очень важное. Поэтому каждый вечер перед наступлением темноты Элоф отправлялся на лесную прогулку вдоль берега ручья. В летописи сказано, что во время таких прогулок ему часто доводилось беседовать с Тапиау.

Сначала он нервничал, когда слышал этот голос, говоривший многими голосами, и как будто знал о его опасениях. Но Лес все еще хотел склонить его на свою сторону; Элоф разговаривал с ним и задавал вопросы так же свободно, как раньше, и узнал много чудесных вещей. Когда лето начало клониться к осени, он слышал голос в шелесте сосновых крон под порывами ветра, в монотонном грохоте небольшого водопада, а однажды — со страхом — даже в глухом реве оползня на дальнем склоне холма. Именно тогда, гневаясь на свой испуг, он набрался храбрости и спросил Тапиау, почему тот не выберет себе определенную форму для выражения своей сущности, если на это способны меньшие Силы, нарушающие границы его владений.

Ответ пришел из мелодичного журчания воды на отмели у берега ручья.

Меньшие Силы могут делать это без труда. Смог бы ты собрать этот ручей в свое каменное корыто или перелить глубокий омут в свою кружку? Ты уловил бы столько, сколько может вместить твой сосуд. То же самое и с Силами высшего порядка.

—  Но я слышал, что некоторые из них иногда могут это делать. Например, тот, кого называют Вороном…

Поистине так. Такие, как мы, могут принимать человеческий облик или любой другой, по нашему желанию. Но когда мы делаем это, то становимся лишь малой гранью самих себя. Чем больше наше величие, тем труднее нам это дается; обладание телом становится тяжким бременем, а дух, обитающий в нем, меньше похож на нас самих. Конечно, он — или она, ибо пол распространяется за пределы телесной оболочки — превосходит любого обычного человека, но стоит гораздо ниже самой Силы. Плоть гнетет нас, как оковы. Наша мудрость и знания так велики, что мы не можем в полной мере обладать ими, пока не вернем свою истинную форму. Хуже того, мы попадаем под власть странных плотских желаний и часто справляемся с ними хуже, чем те, кто был рожден во плоти. Многие становятся слишком похожими на людей, капризными и своенравными; они выбирают окольные пути для достижения своих целей или даже предаются противоестественным удовольствиям и злобным проделкам. Я не стану ронять свое достоинство подобным образом. Кроме того, я не собираюсь становиться столь уязвимым: увечье или смерть во плоти причиняет нам боль и истощает нашу силу, порой даже навсегда. Немногие готовы идти на такой риск. И это благо для ваших мелких народов и ничтожных творений, ибо вред, который Силы Льда причиняют вам теперь, — ничто по сравнению с тем, что могло бы случиться, если бы они свободно расхаживали среди людей. Их сила огромна, но большая ее часть вложена в совместное усилие по сохранению и укреплению Льда, их самого мощного оружия. Поэтому они чуждаются любой истинной формы и остаются бестелесными во Льду и в его окрестных владениях. Таков и Туон, чье царство граничит с моим, — моя тень, мой насмешник и смертельный враг, повелитель Блеклых Земель. Когда они желают предстать перед глазами смертных, то в крайнем случае напускают на себя наполовину овеществленный покров мощи и ужаса.

—  Кажется, однажды я видел нечто подобное, когда ночь застигла меня на Льду…

Я слышу это по дрожи в твоем голосе. Но такое усилие может ввергнуть их в человеческую форму. Там, где Лед не поддерживает их, им часто приходится искать новых проводников, иные орудия, послушные их воле.

Элоф вспомнил покойного мастера-кузнеца и кивнул. Но потом ледяной холод с новой силой сжал его внутренности: он угадал следующие слова Тапиау еще до того, как они были произнесены.

Лишь величайшие среди этих холодных разумов достаточно сильны, чтобы облечься в форму, которую они презирают и ненавидят. Некогда, в прошлую эпоху, Туон был их предводителем; поддерживаемый своими более слабыми собратьями, он блуждал по земным путям и склонял людей на службу своим смертоносным целям. Но я друг всем людям, и мне помогали многие, кому не безразлична их судьба. Я сразился с ним, одолел его и загнал туда, откуда он пришел, лишенного тела и превратившегося в тень своей былой силы. В наши дни правит другая — хитроумная и беспощадная мастерица интриг, которая часто появляется в прекрасном облике и соблазняет сердца людей. Облеченная плотью, она являет лишь малую часть своей красоты и грозного величия, но я слышал, что для любого человека этого более чем достаточно.

—  Как ее зовут? — прошептал Элоф.

Ее истинное имя — Туонетар, ледяная супруга Туона. Но существо, под видом которого она появляется среди людей, называет себя Лоухи.

Элоф почти не помнил, как вернулся домой в тот вечер. Он почти не ел и мало спал, беспокойно ворочаясь с боку на бок под меховым покрывалом. Могло ли случиться, что Тапиау проведал о его собственных поисках и теперь пытается чинить ему преграды? Возможно… но, хотя Властелин Деревьев мог исказить истину в своих целях, он не стал бы прибегать к откровенной лжи.

Лоухи тоже взяла себе ученицу… То, что имеет эта девчонка, принадлежит Лоухи… Не кузнец сковал мои цепи, и даже если бы ты был величайшим из людей, то не смог бы разорвать их… Слова, произнесенные разными голосами, сливались и пылали в его памяти, становились одним голосом, гулким эхом над необъятными холодными просторами. Ничто… Ты не можешь… Если Лоухи такая, как говорил Тапиау, то кем была Кара? Кого он посмел полюбить? Кого он отправился искать по всей этой обширной земле, по всему миру, если понадобится? Но потом, словно в ответ, он услышал ее тихие слова, вспомнил биение ее сердца, когда она поднесла его руку к своей груди. Я не из простых смертных… Я не изменюсь.

Элоф лежал неподвижно. Его мысли успокоились; теперь осталась лишь горечь. Она не изменится? Тогда и он тоже. Он любит то, что любит — не больше и не меньше. Он может лишь продолжить начатое и стремиться к цели так же непреклонно, как он стремился уничтожить колдовской меч, как стремился заново отковать Гортауэр…

Тогда к Элофу пришло озарение. Из воспоминаний о долгих поисках в остатках библиотеки мастера-кузнеца всплыло некое обстоятельство, которое он в то время счел незначительным. Возможно, само по себе оно не представляло большого интереса, но если он сможет использовать это в своем замысле… Тут Элоф наконец заснул.

Его сон был недолгим: он проснулся с первыми лучами солнца и отправился в лесной чертог, где с нетерпением ждал, когда проснутся Иле и Рок.

— Что я знаю… о чем ты спрашиваешь? — сонно пробурчала Иле. — О поведении меди и железа в едких растворах. Многое, хотя я не лучше всех среди нашего народа разбираюсь в подобных вопросах. Конечно, они подвергаются коррозии, но насколько, как быстро, что они образуют…

— Что они создают! — взволнованно прошептал Элоф. — Понимаешь, что я имею в виду? Нет? Скоро поймешь! Нам понадобится много едкого раствора, а также чистое листовое железо и медь — настолько чистое, насколько нам удастся получить. Еще тот рассыпчатый черный камень, которым мастер-кузнец пользовался для пометок на рукописях…

— Такого добра можно сколько угодно найти в холмах, — сказал Рок и широко зевнул. — Он содержится в аспидных сланцах, верно? А свинец тебе не подойдет?

— Нет. Этот камень мне нужен не для того, чтобы делать пометки. Шевелитесь, вставайте, нам нельзя терять ни одного дня! У нас впереди не одна неделя работы!

Он не ошибся, хотя недели растянулись в месяцы. В тот день, как и в следующие дни, они трудились до позднего вечера, подготавливая кузницу к работе. Потом они на несколько недель исчезли в горах вместе со Стражами, добывая редкие минералы, драгоценные камни и самую чистую глину, какую удавалось найти. Элоф нещадно гонял Рока и Иле, пока не увидел, что они совсем избавились от вялой доброжелательности, навеянной жизнью в лесном чертоге. Когда зарядили осенние дожди, он целыми днями работал в кузнице, а ночью отблески пламени озаряли длинные сосновые стволы, бросая вызов мраку своим теплом и энергией. Многие спрашивали, над чем он трудится с таким усердием, но он отвечал лишь, что готовит некий подарок. Наконец наступила ночь, когда маленькая кузница сияла как маяк среди деревьев — так ярко горели ее огни. Из каждой щели в ставнях и дверном косяке пробивался свет, как будто каменный пол расплавился от подземного жара. Немного позже ставни распахнулись, выпустив облако горячего пара, и Рок с Иле устало побрели по нахоженной тропе на ночлег. Но Элоф задержался: удары молота и потрескивание обожженных глиняных форм еще долго раздавались в ночи. Он отправился в замок лишь под утро, когда подморозило и трава серебрилась от инея. В лесу было так тихо, что он не сразу уловил внезапную перемену в мерном журчании ручья.

Итак, кузнец? Над чем ты трудишься так долго и неустанно?

Элоф натянуто улыбнулся.

— Это будет серебряная отливка, Повелитель Леса. Украшение и подарок для великого лорда.

Не сомневаюсь, что дар будет достоин его. Но будь осторожен, когда ходишь в этих лесах так поздно без Стражей. Ты знаешь, что у меня есть и другие подданные; для многих из них ночь — время охоты и бодрствования. На тропе, ведущей к замку, тебе ничто не угрожает, но не сходи с нее!

Листья тревожно зашелестели, и Элоф невольно пригнулся, когда чья-то большая тень опустилась на него сверху. Но тень пролетела над головой, сложила крылья и уселась на ветке перед ним: огромная сова с блестящими желтыми глазами, над которыми, как рожки, торчали два перистых хохолка. Взгляд птицы был холодным и совершенно нечеловеческим. Элоф перевел дух и сглотнул комок в горле.

— Я слышал тебя, Повелитель Леса, — сказал он и подтвердил свои слова кивком. — Я не сойду с тропы. Доброй ночи!

Но улыбка Элофа, когда он миновал последние деревья, была мрачной, как и удовлетворение, которое он чувствовал. Да, он не сойдет с тропы… с той тропы, на которую ступил с самого начала. Тапиау наконец приоткрыл свою маску, но, хотя это было интересно по многим причинам, теперь ему нужно было спешить изо всех сил, насколько позволяла работа. И не поддаваться жалости. Элоф плотнее запахнулся в плащ, как будто хотел защитить свое сердце от пронизывающего холода. Где-то глубоко внутри него скрывалась эта стальная пружина беспощадной и безличной целеустремленности, позволившая ему создать колдовской меч ценой жизни другого человека. Он ненавидел ее, но сейчас должен был снова прибегнуть к ней ради большего блага. Ему опять предстояла работа, достойная великого мастера.

На следующее утро все было готово; теперь он не мог отступиться от задуманного. Листы меди были скатаны в цилиндры со вставленными внутрь железными стержнями, а сами цилиндры помещались в небольших стеклянных банках, которые Иле выплавила из кварцевого песка и наполнила корродирующим раствором. Многожильные шнуры, свитые из тянутой меди, вели от банок к каменному корыту, наполненному дурно пахнущей жидкостью; внутри был подвешен тяжелый предмет, имевший форму наконечника копья и сделанный из самого чистого золота, которое им удалось добыть. На каменной скамье стоял плавильный тигель с серым минералом, размолотым в порошок и смешанным с яичным белком и другими веществами, а рядом с ним — легкий и причудливый каркас из гнутого серебра, отполированного до зеркального блеска. Иле с Роком завороженно смотрели, как Элоф взял его и, то и дело сверяясь с россыпью пергаментов и табличек на соседнем столе, опустил тонкую кисть в тигель с порошком и начал вычерчивать на серебре затейливую вязь, состоявшую из крошечных символов. Затем, надев перчатку, он прикоснулся к каркасу медными жилами, предварительно отведенными от главного сплетения. Рок издал сдавленный возглас, когда посыпался дождь миниатюрных голубых искр, но лицо Иле просветлело от внезапного понимания, и она удовлетворенно кивнула, когда Элоф плотно прикрутил медные жилы к серебряному каркасу, ухватил его длинными щипцами и аккуратно опустил в корыто с раствором. Он жестом призвал друзей к молчанию и смотрел до тех пор, пока не увидел ниточку мелких пузырьков, поднимавшихся и лопавшихся на маслянистой поверхности. Тогда он начал тихо напевать, сначала без слов, но потом с легким пришептыванием, в котором они время от времени могли разобрать отдельные фразы:


Проснись! Проснись!

Из ночных глубин,

Сокрытый в тиши,

Затми солнца блеск,

Речь, грянь, оглуши!

Из мысли — суть,

Из гроба — глас,

Из хляби — крепь,

Из века — час.

Из праха — плоть,

Из тьмы — во свет,

Из углей — огнь,

Имя — в ответ.

В покое — движенье,

В душе — отраженье,

Что было — вернется,

Что есть — остается.


Наконец Элоф улыбнулся им и опустился на скамью.

— Начинается! — сказал он.

— Что же это будет? — с иронией в голосе поинтересовался Рок.

Глаза Элофа сумрачно блеснули.

— Вещь, о которой наш покойный мастер-кузнец не мог и мечтать! Золотое покрытие, более тонкое, чем тончайшая фольга; единение металлов, более совершенное, чем при многослойной сварке, и более точное, чем в любых сплавах. Я читал об этом, как о методе извлечения металла из обедненной руды, теперь понял, как можно приспособить это для моих нужд, этим медным шнурам течет сила, которая жалит плоть не менее жестоко, чем едкий раствор, породивший ее. Не прикасайтесь к ним голыми руками! Она стремится проходить через все, но особенно хорошо протекает через воду и большинство металлов. А в этом корыте она переносит с золотого острия на серебряный каркас мельчайшие частицы золота. Мало-помалу они будут оседать на серебре, особенно густо на тех символах, которые я начертил. Затем последуют новые слои: золото, серебро, медь, хром и другие, более редкие металлы. И на каждом из них я запечатлею особое свойство. — Он рассмеялся. — Я мог бы сделать это на каждой частице, если бы захотел!

Иле задумчиво постучала ногтем по своим крупным зубам и кивнула.

— Мне бы следовало помнить. Такой метод извлечения металлов из руды действительно известен у нас, и, если необходимо, его можно применить подобным образом. Но свойства, которыми ты наделяешь свою работу… они озадачивают меня.

Элоф резко выпрямился и заглянул в корыто с раствором.

— Это лишь часть свойств, — пробормотал он. — Малая часть… Но впереди еще много работы. Рок, принеси ту широкую форму для литья, которую я сделал, и самую чистую глину. Восковая модель уже готова, теперь нужно сделать отливку!

Иле с недоумением посмотрела на изящную восковую конструкцию, которую он снял с высокой полки.

— Но какое применение можно найти для этой диковинки?

Элоф широко ухмыльнулся.

— Это щит против моих страхов, который обнаружила моя воля. Когда он будет закончен и обретет силу, ты все поймешь!

В следующие недели его почти не видели в замке. Все чаще он спал у очага и редко возвращался даже за пищей. Однако когда Иле и Рок — единственные, чье присутствие он мог вынести — приносили ему еду и питье, они обычно видели его свернувшимся без движения у одного из каменных корыт с булькающим раствором, как будто он мог проследить или ускорить невидимый поток вещества в глубине жидкости. Лишь его губы шевелились, но слова, которые он произносил, не достигали их слуха.

Два или три раза Иле резко предостерегала Элофа и советовала быть осторожнее: многие жидкости были очень ядовитыми и даже их испарения могли причинить вред. Действительно, в те дни он стал бледным и больным на вид; его лоб прорезали новые морщины, глаза и щеки глубоко запали. Но в ответ на все увещевания он лишь пожимал плечами, иногда обращался к своим рукописям и просил, чтобы его оставили в покое. Так проходили дни, а между тем лесные ветры становились все более холодными и пронизывающими, а иней уже держался долго после восхода солнца. В ранний утренний час одного из таких дней Элоф наблюдал, как последний слой, состоявший из мельчайших частиц серебра, покрывает его творение. И, хотя он мог видеть лишь тусклый блеск в глубине бурой жидкости, чутье мастера подсказывало ему, что все готово. Он взял самые длинные щипцы и осторожно, очень осторожно опустил их в раствор, так как в этом корыте содержалась самая смертоносная жидкость. Затем, взяв прочный захват, он немного постоял и впервые с начала работы заговорил громко и нараспев. Его голос был хриплым от напряжения; в нем звучало страстное желание и слышался дерзкий вызов:


Темное время настало, наша нужда велика,

Яростен пламень, который моя направляет рука,

Равен огню, что пылает в моей груди,

Что оставляет и жизнь, и смерть позади.

Оковы, падите! Сгорите в этом огне!

Приди, избавитель! Восстань из формы ко мне!

Расторгни узы, что разум держат в плену,

Даруй прозренье!


Затем он одним плавным движением извлек металл из раствора и стал поднимать вертикально. Медные жилы туго натянулись и лопнули, обдав все вокруг дождем искр; ядовитая жидкость, куда они посыпались, шипела и испускала тонкие струйки пара. Хотя предмет был тяжелым, Элоф долго держал его на вытянутых руках над корытом, пока последняя капелька яда не упала вниз. Потом он несколько раз тщательно промыл свое творение в дистиллированной воде, подготовленной и поставленной специально для этой цели. Лишь после этого он осмелился взять его руками в кожаных перчатках, аккуратно протер и окинул взглядом безупречно ровную, гладкую поверхность, не выказывавшую и следа многочисленных слоев из разных металлов и тысяч символов, начертанных под ней. Он мог еще долго любоваться этой вещью, упиваясь ее красотой и совершенством, радуясь завершению тяжкого труда. Но огонь все еще ярко пылал в душе Элофа; он позволил себе лишь один короткий кивок, а потом вернулся к рабочей скамье и приступил к тонкой заключительной отделке.

Лишь во второй половине дня в лесной чертог пришла весть, что Элоф почтет за честь, если сможет показать принцу Корентину и лорду Керморвану свою кузницу и первые плоды своего труда. Иле, доставившая сообщение, бегом спустилась к кузнице по склону холма; Рок едва поспевал за ней, пыхтя и отдуваясь.

— Они идут! — выдохнула она. — Могут появиться в любой момент!

Элоф кивнул.

— Как они отнеслись к этому? — спросил он.

— С интересом. Керморван поинтересовался, почему ты сам не пришел, но Корентин сказал, что он обязан оказать тебе такую любезность. Думаю, ты ему нравишься, Элоф.

Элоф снова кивнул с печальным и задумчивым видом.

— Я знаю, — вздохнул он.

— Леди Терис тоже хотела прийти, но я сказала, что в кузнице будет слишком тесно. Все сделано так, как ты хотел, Элоф. Может быть, теперь ты все-таки предупредишь нас и объяснишь, что ты задумал?

Элоф встал и решительно покачал головой.

— Если мой замысел окажется неудачным, будет лучше, если вы с Роком останетесь в стороне. А если все получится — тем более. Больше ни слова! Они идут!

На поляне зазвучал ясный голос Керморвана, а в следующее мгновение его высокая фигура, раздавшаяся в стороны из-за теплого мехового плаща, который он носил, заслонила свет в дверном проеме. Элоф вышел навстречу, чтобы приветствовать гостей, и Керморван внимательно всмотрелся в его лицо.

— Клянусь вратами Керайса! Ты изменился за последние несколько дней.

— С тех пор как мы виделись в последний раз? Скажи лучше, за несколько месяцев. Но ты тоже изменился.

Действительно, лицо Керморвана округлилось, а его взгляд был больше не пронизывающим, а спокойным и отстраненно-любопытным, словно у зрителя, наблюдающего за неким развлечением.

— Но довольно об этом, — сказал Элоф. — Милорд Корентин, вы оказали мне великую честь.

Корентин улыбнулся.

— Ну уж нет! Это ты оказал мне честь, и, по правде говоря, я рад возможности отвлечься от повседневных дел. Зима — скучное время, хотя завтра я собираюсь отправиться на охоту. Кстати, Керморван говорил мне, что ты можешь творить чудеса.

— Вы сами сможете судить об этом, милорд. Входите и извините за беспорядок.

Корентин пригнулся, переступил порог и встал за дверью, с интересом глядя на разложенные рукописи и инструменты.

— Это странное место, — тихо произнес он. — Здесь действуют мощные силы; я почувствовал бы их даже с завязанными глазами. Ты действительно владеешь кузнечным мастерством, Элоф.

Элоф прикусил губу.

— Тогда примите это, милорд, как подтверждение своих слов! — Он запустил руки под скамью и достал предмет, завернутый в холщовую ткань. — Ибо вы великий принц, милорд, и будет… правильно, что вы получите в дар первую вещь, которую я изготовил здесь.

Ткань упала на пол, и все ахнули. Корентин сильно побледнел, когда сияющий предмет оказался у него перед глазами. Но первым заговорил Керморван.

— Это точное подобие Венца Морваннека! — потрясение вымолвил он. — Как ты узнал о его существовании, Элоф?

— Я нашел рисунок в одной из старинных рукописей.

Корентин рассмеялся, изумленно покачивая головой.

— Но почему ты увенчал этой прекрасной вещью столь богато украшенный боевой шлем, кузнец? Ведь я уже давно мирный человек и даже не помышляю о войнах.

— Так он был изображен в рукописи, милорд. И мне показалось правильным, что вы, доблестно сражавшийся в юности за правое дело, должны получить его в таком виде. Но может быть, вы наденете его, хотя бы для примерки?

Корентин выглядел искренне тронутым. Он низко поклонился Элофу, принял высокий шлем, сверкавший серебристым блеском и увенчанный многозубчатой короной, и поднял высоко над головой. Солнце клонилось к западу — шар из расплавленной бронзы в хмуром выцветшем небе — и его лучи падали внутрь через открытую дверь. Они осветили шлем и корону, залили узорчатые пластинки огненным сиянием, окрасили зубцы в алый цвет, как снега на горных вершинах, и выбили радужные сполохи из кучки ограненных самоцветов на челе Венца Морваннека. Казалось, свет лился сквозь пальцы Корентина, когда он медленно и с большим достоинством возложил шлем и корону на свою голову. Какое-то мгновение он стоял неподвижно, а шлем обрамлял его лицо, благородное и безмятежное, как у древней статуи. Потом его глаза широко распахнулись, по лицу пробежала судорога, и его черты исказились, как от сильной боли. Корентин испустил хриплый, мучительный возглас; его пальцы скрючились от напряжения, цепляясь друг за друга и за складки одежды. Его высокая фигура содрогнулась, странно осела, и принц Морваннека рухнул на каменный пол кузницы, широко разбросав полы своей мантии.

Иле с Роком что-то закричали и кинулись к нему, но Элоф раскинул руки и с силой отбросил их назад. Керморван грозно надвинулся на него.

— Ты! Это твоих рук дело! И это твой подарок человеку, который был так добр к тебе? Что ты с ним сотворил?

— Самую большую жестокость, какую только можно представить. — Голос Элофа был беспросветно мрачным. — Я сделал его самим собой.

— Что… хватит с меня твоих глупостей! — прорычал высокий воин и устремился к принцу. Но теперь уже Иле рывком остановила его, с силой толкнула и усадила на скамью. Керморван был настолько поражен, что поначалу стерпел это. Элоф посмотрел на него сверху вниз; в лице кузнеца не было ни кровинки.

— Силою свойств, заложенных в эту корону и этот шлем, я разорвал оковы Леса и развеял чары, которые Тапиау наложил на него.

Губы Керморвана какое-то время беззвучно шевелились, прежде чем он смог заговорить.

— Ты… ты выступил против одной из древних Сил? Ты осмелился…

— Лишь в одном малом месте и на короткое время. Теперь его разум очистился, а память прояснилась. Он освободился от сладких песен, затуманивающих душу.

— Теперь он может вспомнить… — хрипло произнес Рок, опустившийся на колени возле принца.

— Теперь он может вспомнить целую тысячу лет, — прошептала Иле, и слезы заструились по ее пухлым щекам. — Вспомнить все сразу… Бедняга! Бедный человек, заблудившийся во времени!

Керморван одним стремительным движением проскочил мимо Элофа и опустился на одно колено перед Корентином. Элоф увидел, как воин поднял руку, явно собираясь снять шлем, и напрягся, готовый вмешаться. Но запястье Керморвана перехватила и отбросила в сторону совсем другая рука. Глаза Корентина были широко раскрыты, серые и пустые, как зимнее небо, которое отражалось в них.

— Мой дорогой лорд, — прошептал Керморван. — Принц Корентин…

Тот медленно покачал головой.

— Больше не принц, — выговорил он сухим, ломким шепотом. — И Корентина больше нет… Корентин мертв. Я лишь его тень, не более того, его маска — пустая, безглазая, полая внутри. Как и все мы, весь этот двор — игра теней, пляшущих на стене. Тени жизни, любви, чести… Все пропало, все ушло. Это его работа, будь он проклят…

— Видишь, Элоф! — прошипел Керморван. — Ты мучаешь его, но зачем…

— Нет! — прохрипел Корентин, снова схватив Керморвана за руку. — Речь не о нем! Не о нем, ибо эту боль я готов оплатить кровью своего сердца, если понадобится. Я проклинаю Тапиау и его отравленный дар бессмертия! Так много лет видеть, понимать, но оставаться слепым…

— Что вы видели? — Собственный голос показался Элофу незнакомым, резким и зловещим. — Что вы поняли?

Корентин посмотрел на него расширившимися глазами.

— Я знаю этот голос, помню его с былых времен… Воля Тапиау — вот, что я понял, и ту участь, которую он предназначает для людей. Его великий замысел!

Длинные пальцы Корентина сжались в кулак. Керморван с сомнением посмотрел на него.

— Нам кое-что известно об этом. Людям предлагается стать бессмертными или альфар, по их усмотрению. Но ведь есть возможности и похуже этих!

— Есть ли? — В смехе Корентина больше не чувствовалось доброты; он был суровым и холодным. — Разве ты не понимаешь, что нет никакого выбора? Можно выбрать лишь постепенное забвение или быстрое падение во тьму невежества. Сохранить на время свою человечность или сразу же отказаться от нее. Один год, тысяча лет — какая разница? Бремя лет непосильно для любого человека, и Лес хорошо знает об этом. Со временем перемена произойдет со всеми, постепенная и незаметная, подтачивающая изнутри, как медленный яд.

Он посмотрел на свою руку, сжатую в кулак, и один за другим распрямил пальцы, все еще сведенные судорогой.

— Разве ты не видишь действие этой силы? Даже сейчас, во мне самом! Посмотри на меня, посмотри на любого из нас! Разве все мы, так или иначе, не находимся на пути к альфар? Такова воля Тапиау.

— Но… Ведь он не принадлежит к злым силам, верно? — выпалил Рок. — Он ведь не на стороне Льда? Я хочу сказать, если даже Лес не на стороне жизни, тогда кто же?

— Да, он защищает жизнь, — мрачно ответил Корентин. — Но людей? Едва ли. Разве мы — большинство из нас — на стороне той жизни, какая существует в природе, свободной и необузданной? Разве мы на стороне любой жизни, кроме нашей собственной? Долгие годы, прожитые в тени деревьев, преподали мне один бесценный урок: вся природа едина. Истребляя ее, мы проливаем собственную кровь, отрываем кусок хлеба от своего рта. Наверное, этот урок со временем предстоит усвоить всем людям. Но Тапиау не хочет, чтобы мы учились; он видит в нас опустошителей своих владений, угрозу для своей власти. Он боится нас, как первые Силы боялись появления жизни в безжизненном совершенстве своего мира. Однако он не осмеливается бунтовать, как это делали они; что тогда будет с его лесами? Вместо этого он хочет втиснуть нас в форму, которую считает наилучшей для себя. Лишить нас того, что больше всего остального отличает нас от других живых существ и толкает на вражду с ними…

— Нашего разума, — горько сказал Элоф. — Как я и опасался. Он говорил мне, что бесконечная жизнь предназначена только для героев среди людей. Но теперь я понимаю, что ни один человек не может обмануть Реку, не заплатив свою цену. Такая жизнь никому не нужна. Во внешнем мире, с его случайностями и опасностями, ей нет места. Лишь здесь, в утробе Леса, обычные человеческие тела могут вынести бессмертие. Но это лишает вечную жизнь всякого смысла! Какую ценность она имеет здесь, какой цели служит? Снова и снова ходить теми же тропами, танцевать те же танцы, совершать те же бесцельные акты любви, выхолощенные до ритуала! И все это время его тень лежит на вашем разуме и внушает вам, что это совершенство, лучшая участь, на которую вы могли рассчитывать. Возможно, Тапиау действительно верит в это — так мало он понимает людей. Неудивительно, что вы все устали от бремени лет, как бы ни старались оставаться самими собой. От усталости ваш разум затуманивается, потом ваши тела начинают изменяться. В конце концов вам приходится отказаться от своей человечности, чтобы получить облегчение от постоянных страданий… Неудивительно.

Воцарилась тишина. Корентин с усилием привстал на колени и с растущим замешательством вглядывался в лицо Элофа. Внезапно его взгляд сместился; теперь он смотрел мимо кузнеца, в дверной проем и на темную массу деревьев позади. Опасаясь, что принц может пуститься в бегство, Элоф начал боком подвигаться к двери, но тут увидел, что привлекло внимание Корентина.

— Смотрите! — хрипло произнес Корентин. — Снег идет! Первой снег в Лесу!

Керморван заморгал, как человек, пробудившийся от глубокого сна.

— Да, милорд. Всего лишь несколько снежинок, не более того. Снег долго не продержится, ведь весна уже недалеко. Что с того? Позвольте, я…

— Что с того? — Корентин повернулся к Керморвану, снова сжал его руку с пугающей настойчивостью и поднялся на ноги. — Теперь снег появляется в Лесу каждую зиму. Но здесь и сейчас он еще никогда не падал, даже так далеко на севере… Когда мы впервые пришли сюда, снега не было круглый год.

Лицо Керморвана неожиданно помрачнело.

— Что вы хотите сказать мне, милорд?

Взгляд Корентина устремился вдаль над кронами деревьев.

— Разве ты не понимаешь? — Его голос стал ясным, с нотками горечи и отчаяния, разрывавшими сердце Элофа. — Это означает, что даже великая Сила может оставаться слепой к тому, чего она не хочет видеть! Это означает, что даже Тапиау может попасться в сети самообмана. Все, что он сделал для нас, было сделано им для того, чтобы помочь нам и спасти нас, сохранить, пусть даже как животных среди животных. Но даже в этом он терпит неудачу! К его границам подступают темные деревья Туонелы, а за ними — тундра и холодные пустоши, ровняющие путь для Льда.

Принц снова рассмеялся, и Элоф содрогнулся от звуков его смеха.

— В Лесу идет снег — там, где о нем раньше не слышали. Но там, куда приходит снег, зима становится более холодной, ледники в горах разрастаются, снеговая линия опускается все ниже… Холод будет ползти на юг, пока ледники не сойдут с вершин Менет-Айтена по этим самым склонам, чтобы встретиться со своими ледовыми собратьями с севера. Что тогда будет с Лесом? — Несмотря на смех, лицо Керморвана блестело от слез. — Зачем только я выжил, чтобы прийти к этому?

— Вы сказали почему, милорд, и я понял, — тихо сказал Элоф. — Для того чтобы передать свою мудрость — таково было ваше желание и ваша цель. Ради этой возможности вы долгие века боролись и стремились остаться собой. Посоветуйте нам теперь, как быть дальше?

Корентин обратил застывший взгляд на него.

— Все это стало возможным благодаря тебе. Слушайте же, какой совет я могу дать вам в муках и спешке! Вы должны бежать, и как можно скорее. На границах Леса его сила слабее всего. Присоединитесь к одной из охотничьих партий, которые сейчас готовятся к выступлению. Они будут охотиться на однорогов на северной окраине Леса.

— На северной? — тревожно спросила Иле. — Разве это не самый опасный путь?

— Да. Южный путь менее опасен — во всяком случае, так было в мое время. Именно этим путем лорд Вайда провел Эшу и ее сторонников, отплыв на юг от Морваннека к огромному заливу Мор Бостир, а потом поднявшись вверх по реке на границе Леса и южных пустошей. Трудный маршрут, но не столь опасный, как через эти деревья или мерзлые болота и тундру Туонелы. Но до южной окраины далеко, почти в три раза дальше, чем до северной, и путь лежит через самое сердце Леса. Вы не сможете скрыться от альфар или от еще худших стражей. Воспользуйтесь шансом, который у вас есть: бегите на север и продолжайте свой поиск!

— Ты должен отправиться с нами, — тихо сказал Керморван. В тусклом свете очага его фигура как будто выросла, сравнявшись с Корентином. — Рассеянным по свету детям Морвана на востоке и на западе понадобится Корентин Рудри, чтобы снова возглавить их.

Корентин медленно покачал головой; корона на шлеме заблестела и заискрилась среди теней.

— О нет! Не теперь, когда у них снова есть Керин Керморван! Ибо ты больше похож на него, чем можно было бы надеяться; правда, ты еще недостаточно веришь в себя. Глядя на тебя, я воистину начинаю верить, что Река время от времени снова выбрасывает нас на другой берег. Поэтому, наверное, страх перед ней и надежда обмануть ее — всего лишь иллюзия и жалкое заблуждение. Если так, то может случиться, что мы встретимся еще раз. Но не сейчас. Я пережил свое время и странно изменился, так что больше не могу противостоять опасностям этого мира. Тебе предстоит продолжить наше дело — родич, потомок, брат, достойный носитель нашего имени, — тебе и твоим друзьям, мудрым и отважным. Пусть вы преуспеете там, где нас постигла неудача! Прими мое благословение!

Керморван опустился на колени перед ним, но Корентин поднял его и сжал в крепком объятии.

Охваченный противоречивыми чувствами, Элоф выступил вперед, преклонил колено и опустил голову.

— Я не прошу вашего благословения, милорд! Только справедливости и прощения, если возможно, за мой обман и жестокую боль, которую я вам причинил. Но вы знаете, почему это было сделано.

Элоф осмелился посмотреть в глаза Корентину, и его замутило от страдания, которое он там увидел, — страдания разума, разорванного на части в немыслимом усилии обрести свободу.

— Я знаю, как никто другой, — промолвил принц, и вокруг него как будто сгустилась атмосфера высшей власти и правосудия из глубин времени, как это бывало с Керморваном. — Ты проницателен, молодой кузнец; ты обладаешь мудростью и силой не по годам. Ты совершил дело, равное которому было бы по силам немногим мастерам моего времени, если бы кто-то решился взяться на него. Сам ты считаешь это работой мастера?

Не в силах отвести взгляд от исполненных муки глаз Корентина, Элоф кивнул.

— Да, милорд. Все было так, как я задумал с самого начала — и вещь, и качества, запечатленные в ней. Но эта работа обошлась мне очень дорого.

— Тогда за эту работу, по старинному праву принцев из дома Морвана, я объявляю тебя прирожденным кузнецом, обученным и доказавшим свое искусство, мастером своей гильдии и ее таинств! — торжественно произнес Корентин. — Встань, мастер-кузнец, живи и благоденствуй!

Элоф неловко поднялся на ноги и ощутил на своем плече тяжелую руку Корентина.

— За это деяние я прощаю тебе муки, которые ты мне причинил. Но услышь приговор, который я налагаю на тебя в воздаяние содеянному! Ибо ты также обладаешь даром хитроумия и безжалостности; он уже сослужил тебе дурную службу и может сослужить еще раз. Предостерегаю от этого тебя и всех, кто тебе дорог. С этого дня ты будешь носить имя Элоф Валантор, что значит «Умелая Рука», но может означать и «Скрытая Рука». Носи его с честью, но не забывай о позоре! Прими его вместе с моим благословением!

Элоф сглотнул, хотя во рту у него было сухо.

— Да, милорд. И пусть я никогда не буду ценить свое мастерство больше, чем власть над собой и сокровенным желанием моего сердца.

— Да будет так, — кивнул Корентин.

Внезапно он отступил назад и посмотрел на лес, одетый в белое убранство под восходящей луной.

— Прощайте же! — тихо промолвил он. — Прощай, кузнец, чья мудрость неведома даже тебе самому! Прощай, искусный ремесленник и достойный гражданин! Прощай, принцесса нашего старшего рода! И ты, могучий воин, который мог бы стать королем в расцвете молодости и силы! Смотрите, как заканчивается жизнь! Вспоминайте обо мне!

Одним движением Корентин сорвал тяжелый шлем с головы и швырнул его через всю кузницу, где он с лязгом закатился в рдеющие угли очага. Рок вскрикнул и потянулся за щипцами, но Элоф остановил его решительным жестом и покачал головой. Когда кузнец заговорил, его голос был полон горечи и отвращения.

— Пусть расплавится!

Когда они обернулись, Корентина уже не было. Следы его широких шагов на снегу вели к замку, но в тот вечер они больше не видели его, а на рассвете он, как и собирался, отправился на запад вместе с отрядом охотников. Они так и не узнали, вернулся ли принц в Чертоги Лета, ибо ни один смертный больше никогда не видел Корентина Рудри.

Глава 7 РЕКА НОЧИ

Утопая по плечи в густом кустарнике, громадный зверь запрокинул голову и встряхнул косматой гривой; его рог поблескивал в слабых лучах зимнего солнца, пробивавшихся сквозь мглистую дымку. Элоф и женщина-альфар, сидевшие на высокой ветке, поспешно пригнулись, хотя и знали, что животное не может увидеть или почуять их с наветренной стороны. Из пасти однорога свисали длинные стебли с заляпанными землей корнями, тянувшиеся вдоль грубой светло-кремовой шкуры, пока жующие челюсти толчками втягивали их внутрь. Дыхание зверя вырывалось из ноздрей струйками пара в холодном утреннем воздухе. Его маленькие уши чутко прядали по сторонам, а глаза, утопавшие в складках кожи, невозмутимо моргали. Внезапно однорог фыркнул, выпустив густое облако пара, и вернулся к своему занятию.

— Разве не красавец? — прошептала женщина-альфар, наполовину обняв Элофа длинной паучьей рукой, которую она держала на спине кузнеца, опасаясь, что тот может упасть. — Еще не перелинял: видишь, какая белая шкура? Я давно следила за ним, хотела добыть, но только этой зимой он вошел в законный возраст. Молодые самцы уже берут верх над ним во время брачного сезона, поэтому он бродит один. Скоро он станет слишком старым, не сможет хорошо бегать, и тогда его убьют волки или саблезубы. Или другие, что бродят в ночи. Лучше и быстрее, если он достанется нам!

На ее удлиненном смуглом лице сверкнули белые зубы. Элоф улыбнулся в ответ, хотя его мышцы онемели и ныли после долгих часов ожидания среди ветвей.

— Конечно, лучше! — прошептал он в ответ. — Тем больше чести для нас охотиться с тобой, Хафи!

— Это честь для меня, милорд, — просто ответила Хафи, заставив Элофа испытать острый укол стыда за очередной обман, который он задумал. И все же… Странное имя Хафи на самом деле было уменьшительным от Хальвет — древнего и почитаемого женского имени среди северного королевского рода. Какая кровь текла в ее жилах? Какой великий лорд или леди Морвана стряхнули с себя оковы прежней жизни, чтобы породить ее?

Она оглянулась.

— Ага, Гизе идет! Ты понаблюдай вместе с милордом Элофом, Гизе, а я пока приведу остальных.

Она бесшумно соскользнула с ветки и исчезла. Массивная фигура Гизе, облаченного в короткую тунику и кожаную сбрую алъфар, гак же бесшумно заняла ее место рядом с Элофом. Тот огляделся по сторонам, озабоченный и раздосадованный.

Гизе был здесь у себя дома, и это ощущалось так явственно, что Элоф сомневался, можно ли доверять ему.

— Ради всего святого, Гизе! — зашептал он так тихо, как только мог. — Говорю тебе еще раз, ты должен пойти с нами. Ты нужен нам больше всех остальных!

Но лесник лишь отвернулся и едва заметно покачал головой. Элоф взял его за плечо.

— Ты присоединился к нашему походу, чтобы помочь беженцам с севера! Это твой долг!

Гизе снова покачал головой, теперь уже более решительно. Элофу показалось, что он с трудом подыскивает нужные слова.

— Нет, мастер Элоф, нет! Вы идите, куда хотите, а я остаюсь. Я уже сказал об этом милорду. Здесь я нашел себе новый дом, и будь я проклят, если уйду отсюда!

Элоф тяжело вздохнул.

— Значит, ты подводишь нас, как и Арвес. Ничто не может оторвать его от придворных забав.

— Почему бы и нет? — с жаром прошептал Гизе; обвинение в предательстве, пусть и косвенное, развязало ему язык. — Мы с ним старшие в отряде! У нас не осталось времени, чтобы строить новую жизнь — не то что у вас, молодых. Разве мы с ним сможем найти себе что-нибудь лучше этого? Альфар добрый народ, хотя и немного слабоватый на голову. Они принимают людей к себе, но не теребят их по пустякам. И женщин своих не больно-то ревнуют. У меня уже есть одна — может, и ребеночек скоро подоспеет.

Он приставил короткий тупой палец к груди Элофа.

— Ты, премудрый мастер, лучше не толкуй мне про ваше прекрасное далёко! Что мне с того, если даже сыновья моих сыновей его не увидят? Лучше скажи мне здесь и сейчас, какая жизнь может быть лучше для лесника вроде меня?

— Может быть, свободная?

Гизе пожал плечами.

— Здесь столько свободы, сколько нужно для простого человека. Лес и вполовину не такой строгий хозяин, как твой мэр или городские старейшины, мастер, судя по тому, что я слышал о твоем детстве.

Элоф поморщился: в словах Гизе была истина. Впрочем, теперь у него осталось меньше сомнений. Гизе не сильно изменился — возможно, потому, что в этом не было необходимости. Но, как ни странно, тем труднее было оставлять его здесь.

— Если бы только не казалось, что мы бросаем тебя… — невольно пробормотал он.

— Все это ерунда, — проворчал Гизе. — Мы выбираем с открытыми глазами, — Арвес и я. Может, мы даже получше вас разбираемся, что к чему. А теперь молчок: тот, внизу, может услышать нас!

Но при этом Гизе посмотрел вверх, где тихий шелест листвы возвестил о прибытии других охотников. Ветка под ними слегка качнулась, и Керморван бесшумно вынырнул с другой стороны ствола. Элоф был рад видеть его ловкость и проворство после стольких месяцев бездействия; скоро им понадобится все его мастерство и расторопность. Брови Керморвана немного приподнялись, когда он увидел зверя, пасущегося в кустах.

— Вам нравится этот однорог, милорды? — тихо спросила Хафи. — Это нелегкая добыча. Его шкуру не пробьешь стрелами, пущенными с деревьев. Нужно бить копьем или алебардой, в горло или в брюхо, где помягче. Мы крадемся за ним поверху, потом окружаем и вдруг прыгаем на землю — ф-ф-фт!

Элоф сглотнул и еще раз покосился на травоядного гиганта. Сама мысль об этом казалась невероятной: огромная голова, похожая на лошадиную, сидела выше, чем у любой лошади, а длина рога почти равнялась росту среднего человека. Он был даже массивнее, чем дракон, и, если не считать чудовищного мамонта, самым крупным животным, которое Элофу приходилось видеть на суше. Это было безумие, однако Керморван относился к предстоящей охоте вполне спокойно и обсуждал с Хафи, какие деревья лучше всего подходят для внезапного нападения. Наконец они помахали остальным, и альфар приблизились, готовые помочь людям в прогулке по ветвям. Элоф почти не нуждался в помощи, несмотря на алебарду, закрепленную за спиной, и громоздкий заплечный мешок, который альфар напрасно просили его оставить в охотничьем лагере. Он привык к такому способу передвижения и даже стал получать удовольствие от непринужденной жизни на деревьях. Лес стал казаться ему другим местом, менее враждебным и гораздо более увлекательным в богатстве и разнообразии жизни, творившейся внизу. Во внешнем мире он никогда не испытывал ничего подобного…

С легкой дрожью потрясения он вдруг осознал, что внешний мир больше не кажется ему реальным. Теперь, вдали от защитной каменной оболочки своей кузницы, он едва мог представить себе мир за пределами деревьев. Уже более полугода он жил среди них — сначала в пути, а затем в мирной безмятежности лесного чертога. Да и было ли все это? Ему казалось, что он сопротивляется вкрадчивым чарам Леса лучше, чем его товарищи, но, может быть, это тоже иллюзия? А если снаружи прошел целый век, пока он строил свои замыслы и работал в лесной тиши? Возможно, Кербрайн давно уже пал и превратился в круги заросших руин, где охотятся волки и совы, или был разобран по камешку для строительства эквешских укреплений…

Элоф передернул плечами. Его охватил внезапный ужас перед открытыми пространствами, перед вечной спешкой, опасностями и проблемами, которые он не мог решить, изучая рукописи и занимаясь кропотливым трудом. Ему хотелось найти себе уютное логово среди деревьев, лечь там и забыть обо всем. Но тут прикосновение руки вернуло его к действительности — безмолвный сигнал, передававшийся от одного темного силуэта к другому. Элоф посмотрел вниз. Он не увидел почти ничего, кроме кустарника, но хорошо слышал громкое сопение и фырканье однорога. Потом кусты с треском разошлись в стороны, и он увидел мощное плечо, покрытое спутанной белой шерстью — зверь находился в опасной близости. Элоф медленно и бесшумно отстегнул алебарду и удостоверился, что заплечный мешок не будет цепляться за ветки при резком движении. Слева от него раздался какой-то слабый звук; он повернулся и увидел Борхи, потного и позеленевшего, трясущегося от страха. Молодой корсар резко протестовал против решения покинуть замок, но в конце концов решил, что ему еще меньше хочется остаться там. Элоф подал ему ободряющий знак, но и сам заметил, что его бросило в дрожь от возбуждения. Сама близость животного волновала его больше, чем то, что вот-вот должно было произойти.

Последовало еще одно быстрое прикосновение, а потом ветви вокруг заходили ходуном. Времени, на раздумья не оставалось. Элоф просто оттолкнулся ногами — гибкая ветка ушла из-под него, как деревянный люк уходит из-под ног повешенного на виселице — и прыгнул в пустоту. Но земля была ближе, чем ему казалось, и он не успел подготовиться. Приземление отдалось в подошвах мгновенной резкой болью; он упал на бок и перекатился на спину, выставив алебарду перед собой. Треск и фырканье раздавались совсем рядом. Элоф вскочил и обнаружил, что свет впереди закрывает стена спутанной белой шерсти, поднимающаяся и опускающаяся среди волнующейся листвы. Мимо в прыжке промелькнула какая-то фигура, задевшая его руку. В следующее мгновение он увидел, как Рок, Бьюр и Тенвар тычут алебардами в громадное туловище зверя, который топтался на месте и яростно ревел, не в состоянии найти прямой и открытый путь для атаки.

— Туда! — крикнул Рок.

Как было обговорено заранее, они не вступали в настоящую схватку, но удерживали его между собой и охотниками альфар. Элоф уже был готов повернуться и нырнуть под прикрытие деревьев; он видел там Иле и Керморвана, но где же был Борхи? Корсар все еще стоял на том месте, где он спрыгнул, в немом ужасе глядя на своих товарищей, отбегавших от разъяренного однорога.

— Борхи! — закричал Элоф. — Беги туда! Немедленно!

Корсар вроде бы услышал его. Он повернулся и пробежал несколько шагов, потом остановился, затряс головой и принялся лихорадочно жестикулировать.

— Нет! — жалобно завопил он. — Я не могу, я не буду! Здесь безопасно! Вернитесь, не то вы все умрете, все…

Чертыхаясь, Элоф махнул рукой Року и двинулся к Борхи. Но в следующее мгновение он едва успел броситься в сторону: доведенное до слепого бешенства животное пригнуло свою огромную голову и наконец бросилось в атаку. Борхи как будто не замечал его или не понимал того, что он видел. Чудовище неслось к нему, как корсарская галера на всех парусах, с нацеленным тараном. Громадный конусообразный рог ударил его в центр туловища, поднял в воздух и отбросил прочь, разорванного почти пополам и истекающего кровью. Копыто однорога врезалось в мерзлую землю на расстоянии вытянутой руки от головы Элофа. Мелькнул волосатый бок, покрытый красным потеками от выпадов алебарды, а потом мускулистая рука Гизе подняла его за шиворот и толкнула к деревьям.

— Беги! — прорычал лесник. — Беги, пока цел!

Толчок буквально швырнул Элофа в руки его друзей, а Гизе развернулся и пошел на зверя с поднятой алебардой. Тем временем однорог бросился на группу испуганных альфар, которым пришлось искать укрытие среди кустов.

Прозвучала тихая команда Керморвана; путники повернулись и побежали. Они бежали и бежали до тех пор, пока каждое движение не стало отдаваться колющей болью в боку, а в горле не появился привкус песка, смешанного с кровью.

Грудь каждого вздымалась и опадала, как кузнечные мехи Элофа, измученные легкие были как будто наполнены жидким огнем.

Сзади доносился рев, крики и хруст ломающихся ветвей, который они могли слышать, несмотря на шум крови и стук сердца в ушах. Охотникам придется убить зверя, прежде чем они осмелятся пуститься в погоню. Несмотря ни на что, Элоф надеялся, что все они останутся живы. Как и говорил Гизе, сами по себе альфар были добрым и даже кротким народом, но сила Леса превращала их в зловещие тени, в древесных духов, совершающих свои темные таинства под сенью листвы. Будет лучше ускользнуть от них, чем вступать с ними в открытую схватку.

Впереди блеснула вода, и Керморван указал туда: нужно было зайти в ручей и подняться вверх по течению. Но, пока путники расплескивали ледяную воду на отмелях, сам Керморван перебежал на другой берег и оставил четкую цепочку следов на вязкой глине. Выбравшись на твердую землю, он прыгнул, схватился за ветку, нависавшую над ручьем, и бросился в воду вслед за остальными.

Вскоре их ноги промокли насквозь и онемели, а заплечные мешки как будто превратились в свинцовые болванки. Они брели, понурив головы, и смотрели на воду, мало-помалу высасывавшую жизнь и тепло из их сердец. Наконец до них дошло, что они идут все медленнее. Бьюр и Тенвар шатались, словно готовые упасть в любой момент, а Иле, чьи ноги были короче, чем у других, жестоко страдала от холода. Керморван, слишком уставший для слов, мотнул головой в сторону берега. Там, среди колючего кустарника, они рухнули на землю, равнодушные ко всему, кроме тепла и собственного тяжелого дыхания. Элоф услышал, как кого-то выворачивает наизнанку, и его желудок отозвался болезненным спазмом. Онемевшие ноги постепенно отходили, и теперь их жгло огнем.

— Ну вот, — пробормотал Керморван через некоторое время. — Теперь у нас есть некоторое преимущество перед ними, и мы не должны потерять его! По словам Гизе, до окраины Леса не менее полутора дней пути. Вставайте, идем на север!

Раздался дружный стон, но никто не отказался встать и не сбился с размеренного походного шага, заданного Керморваном. Несмотря на усталость, они даже ощущали прилив энтузиазма, как будто с их плеч свалилось некое невидимое и неощутимое бремя. Через некоторое время, когда Элоф полностью восстановил дыхание, он поделился своими впечатлениями с Керморваном. Тот кивнул.

— Я чувствую то же самое. Мы приближаемся к границе Леса; будем надеяться, это защитит нас от глаз Тапиау!

Весь день заметно уменьшившийся отряд двигался без остановки, пока солнце, ранее скрытое за свинцово-серыми облаками, не вспыхнуло гневным оранжевым сиянием над темными кронами деревьев. К счастью, чем дальше они шли, тем реже становился подлесок: теперь лес состоял большей частью из елей, сосен и пихт с редкими кедрами и кипарисами. Их иглы устилали землю мягким ковром, и лишь немногие кустарники росли в глубокой тени. Воздух был неподвижным, но сырым, обжигавшим ноздри и щеки, а в сапогах по-прежнему хлюпала вода. С наступлением темноты они выбрали сухое место для стоянки. Мысль об огне была бесконечно привлекательной, но они не осмелились разжечь костер, чтобы не привлечь внимание альфар или кого-нибудь похуже. Лучшим, что они могли придумать, был навес из елового лапника. Путники жались друг к другу, чтобы сохранить тепло; их трапеза была скудной, так как они не могли унести с собой много еды и знали, что запасы придется растянуть на некоторое время. Потом они уснули, слишком уставшие, чтобы выставить дозорных. Но спалось им плохо, ибо лес был полон странных звуков, и какие-то непонятные существа то и дело шуршали и топотали поблизости. Элоф пробудился посреди ночи, очнувшись от тяжелых снов, наполненных раздорами и волнениями. Раздвинув ветви, он посмотрел на небо в надежде увидеть первые признаки рассвета, и затаил дыхание. Сквозь кроны деревьев просвечивало слабое сияние, холодное и неизменное, приглушавшее блеск северных звезд. Так, после многих бед и опасностей, он снова увидел безошибочный знак их первоисточника — зловещее сияние Льда.

Серое утро застало путников замерзшими, оцепеневшими и беспокойными, жаждущими лишь одного: оказаться подальше отсюда. Ходьба разогрела ноющие мышцы, но большим утешением было отсутствие звуков погони.

— Значит, они не обнаружили наш след, — пробормотал Керморван. — Я почти не надеялся на это…

— Может быть, они стали искать нас южнее или восточнее, — предположила Иле. — Им могло не прийти в голову, что мы уйдем на север, которого они страшатся.

— Должно быть, так, — кивнул Керморван. — Но когда взор Тапиау обратится в эту сторону… Однако через час-другой мы достигнем границы Леса, которую они не осмелятся пересечь.

Тем не менее путешественники бросали тревожные взгляды по сторонам, в любой момент ожидая стрелы, пущенной из лука, или внезапного нападения сверху. То, что ничего не происходило, лишь прибавляло им неуверенности. Окраина Леса могла находиться в нескольких минутах или в нескольких часах пути, и кто знает, где будет устроена засада? Но когда они вышли на берег небольшого ручья, полускрытого за буйными зарослями кустарника, Керморван внезапно остановился и протянул руку.

— Видите? На другом берегу, за деревьями!

Было трудно представить, что за деревьями может находиться что-то иное, кроме других деревьев. Однако стволы действительно редели и расступались, а между ними струился бледный свет, такой же холодный, как наверху; должно быть, впереди находилась большая поляна. Путники торопливо спустились к ручью и зашлепали по воде, не потрудившись найти место посуше для переправы. Элоф вдруг почувствовал, что его сердце сжала ледяная рука, и замер на месте, тяжело дыша. Бьюр, хромавший последним, поскользнулся на влажной траве и едва не упал обратно в ручей. Рок и Элоф, протянувшие руки, чтобы помочь ему, посмотрели назад и увидели, как кроны сосен шумят и раскачиваются под порывами странного ветра, который на самом деле не был обычным ветром.

— Керморван! — закричали они.

— Я слышу! — отозвался Керморван. Он обнажил свой меч и теперь пропускал остальных вперед, подталкивая их. — Они идут! Бегите и не останавливайтесь! Бегите к свету!

Лишь когда Бьюр, спотыкаясь, пробежал мимо в сопровождении Рока и Элофа, он повернулся и побежал следом. Путь был более долгим, чем казалось сначала, и здесь было много кустарника. Стволы упавших деревьев обросли сырым мхом, бурая трава, пожухшая от утренних морозов, скользила под ногами, гибкие ветви как будто вырастали из ниоткуда и хлестали им в лицо. Керморван яростно рубил их мечом, и Элоф, глядя на него, тоже достал меч из ножен. Это было похоже на сражение с живым противником, чудищем с тысячью щупалец, тянувшихся снизу и сверху. Ветер был уже не позади, но раскачивал кроны повсюду над головой. Элоф закусил губу, в любой момент ожидая выстрела в спину. Но все-таки свет становился сильнее, деревья росли все реже, а впереди открывалось свободное пространство. Внезапно, перебегая от одного ствола к другому, Элоф осознал, что над ним нет ничего, кроме серого неба: ветви деревьев уже не переплетались наверху. Немного поодаль он увидел, как корень зацепился за лодыжку Иле и она споткнулась, но Керморван, пробегавший мимо, подхватил ее и толкнул вперед, почти не замедлив шага. Зазубренный сук впился в плащ Элофа, но взмах черного клинка раскрошил его в щепки, и в следующее мгновение он уже мчался вслед за остальными. Просвет был совсем близко, но его товарищи почему-то замедлили шаг и почти остановились.

— Слишком близко! — крикнул Элоф. — Нас еще могут достать стрелами…

Потом он тоже замедлил шаг и присмотрелся. Они действительно куда-то вышли, но не на поляну.

Впереди росли деревья — высокий и темный строй, непроницаемый, как в самых глухих дебрях Леса. Но слева и справа, где лесная опушка должна была изгибаться, окружая их, раскинулась открытая местность. Вблизи это был ровный луг с жухлой травой, островками подтаявшего снега и темными пятнами узловатого колючего кустарника. Дальше виднелась зелень, в которой что-то поблескивало — возможно, вода. Там были и другие деревья, но не более чем редкие рощицы или отдельные ряды, не связанные между собой, а тем более с Лесом.

Оглянувшись назад, Элоф увидел, как в кронах ближайших деревьев, откуда они вышли, замелькали высокие фигуры, прячущиеся в тени, словно зловещие призраки, которые страшатся дневного света. Они не покидали лесную крепость, необъятную стену деревьев, раскинувшуюся в обе стороны, словно неровная цепь бастионов, воздвигнутых против ледяных ветров этой неприветливой земли. Тогда он понял, что отряд вышел за пределы владений Тапиау. Они наконец вырвались из Леса, как он ни старался удержать их. Откуда же тогда взялась тяжесть на сердце и легкая ноющая боль, которая не была признаком честной усталости? Почему он не мог радоваться?

Керморван стоял рядом с ним. Лицо воина было таким же серым и угрюмым, как местность, куда они пришли.

— Геньяс а'Терис! — прошептал он. — Геньяс а'Корентпин!

Он поднял свой меч в прощальном салюте. Из лесной чащи по дуге вылетела единственная стрела, вонзилась в мерзлую землю немного позади и разлетелась на куски, словно попала в камень.

— Пойдем! — торопливо сказала Иле, уводя их в сторону. — Это мог быть пристрелочный выстрел. Давайте не будем ждать прицельного залпа!

Чуть позже она понизила голос и обратилась к Керморвану:

— Мне очень жаль, что леди Терис осталась там. Она не могла пойти с нами?

Лицо Керморвана оставалось непроницаемым, но Элоф был поражен глубокой скорбью, прозвучавшей в его голосе.

— Я не посмел обратиться к ней. Она, так долго жившая в плену у Тапиау, могла бы предать нас. Я не мог рисковать всеми ради нее одной, когда не было ясно, пойдет ли она или предпочтет остаться.

Элоф с трудом сглотнул.

— Поверь, мне тоже очень жаль. Я… я не знал, как много она значит для тебя.

Уголок рта Керморвана слегка дернулся.

— И я тоже. Но что я сам значил для нее? Возможно, новое развлечение, предмет игры и забавы, с которым можно тешиться, пока не надоест. Который можно всегда иметь под рукой, но не пускать в свое сердце… — Он покачал головой. — Как видишь, все не так просто. Но день уже клонится к вечеру, и нам нужно идти.

Керморван повернулся спиной к Лесу и быстро зашагал вперед. Иле с Элофом переглянулись и двинулись следом. Так они вступили в Туоне'ла-ан-Аратан, или Пустоши Туонелы, серые и тенистые пограничные рубежи владений Льда.

Местность, раскинувшуюся перед ними, нельзя было назвать гостеприимной. Керморван печатал шаг по запорошенной снегом земле, и она звенела и хрустела под его сапогами.

— После весенней оттепели здесь будет болото, — заметил он уже нормальным голосом. — Хорошо, что мы не стали откладывать свой побег, иначе обязательно увязли бы здесь и попали в плен.

Элоф тревожно огляделся по сторонам.

— Если бы не деревья, это место напоминает мне худшие места соленых болот.

— Неудивительно, — сказала Иле. — И те, и другие земли образованы и сохраняются неизменными благодаря притоку талой воды со Льда. Их омрачает одна и та же тень.

— Здесь местность не такая плоская, как на соленых болотах, — задумчиво продолжал Элоф, — хотя перепад высот очень незначительный. Это означает, что вода собирается во впадинах и ложбинах и образует протоки между ними.

— Страна заводей, речушек и мелких озер, — согласился Керморван, — а также болот и туманов. Зимой здесь лютый мороз, летом разливы и трясины. В таких местах не бывает неизменных путей, даже звериных тропок. Нам придется столько раз идти в обход и поворачивать в разные стороны, что о прямом маршруте можно забыть.

— И все же давайте не будем слишком уклоняться к северу, — предупредила Иле. — Не забудьте, как называется эта земля!

Тем не менее даже в первую ночь путники обнаружили, что у них почти нет выбора. Впереди раскинулось широкое болото, заканчивавшееся лишь у самой кромки Леса и уже оттаявшее больше чем наполовину. Когда они поднялись на вершину пологого склона, чтобы определить его протяженность, Элоф, чье зрение было самым острым в пепельно-сером предвечернем свете, издал удивленный возглас.

— Там река! — воскликнул он. — С севера, среди деревьев!

— Точно, — подтвердил Тенвар. — Огромная, в два раза шире лесной реки! Через нее не переправиться, даже если мы посмеем снова зайти под деревья. Вода темная и течет очень быстро.

Иле прищурилась, вглядываясь вдаль.

— Еще бы не темная! — проворчала она. — У моего народа есть предания о такой реке, которая вытекает из Черных Озер на дальних северных пустошах. Мы называем ее Калмайокша, или Река Мертвых.

— Однако живые существа должны как-то находить переправу, — заметил Керморван. — Или им недолго останется жить; в этих местах не найти пропитания. Что это там, выше по течению? Остров?

— Похоже на то, — согласился Элоф, напрягавший зрение. — Довольно большой и покрыт деревьями; берега заросли кустарником. Когда мы придем на место, можно поискать валуны или пороги.

Керморван кивнул.

— Можно, хотя в таких местах течение более быстрое. — Он посмотрел на остальных, выжидающе глядевших на него, и пожал плечами. — Вы хотите, чтобы я приял решение? Не вижу другого выбора. По крайней мере мы можем найти там лучший кров для ночлега, чем здесь.

Они повернули на север, обогнув край холодного болота, и устало побрели вниз по пустоши. Несмотря на плохую видимость, они разглядели, что деревья впереди растут не так густо и далеко не такие высокие, как в Лесу, а местность имеет еще более мрачный вид. Лишь жесткая короткая трава росла здесь да редкие кусты, стелившиеся низко к земле, тянули свои длинные узловатые ветви, похожие на щупальца. Путники опасались, что скоро станет слишком темно, чтобы идти дальше, даже с помощью Иле, но перед закатом с востока налетел крепкий ветер, разогнавший облака, словно стадо овец, а потом порвавший их в багровые клочья над западным горизонтом. Несмотря на теплую охотничью одежду, он пронизывал путников до костей. Их силы были на исходе. В ясном небе высыпали звезды, напоминавшие блестки инея на холодном камне, а с восходом полной луны местность озарилась ее блеклым, стерильным светом. Но — в ответ или в насмешку над луной — в северном небе возникла мерцающая дымка далекого сияния Льда.

Когда ветер немного утих, путники протерли слезящиеся глаза, они увидели темный силуэт острова, вырастающий недалеко от берега за речной протокой, поблескивавшей в лунном свете.

— Там действительно много деревьев, — радостно сказал Тенвар. — Топливо и добрый ночлег!

— Ты станешь разжигать костер в таком месте? — с сомнением в голосе спросила Иле.

— Я стану! — отрезал Рок. — Нам нужен кров и тепло, чтобы пережить эту ночь!

— Там есть пороги! — воскликнул Бьюр. — Видите белые буруны вокруг камней? И возле острова тоже! Вот наша переправа!

— Да, но двигайтесь очень осторожно, — предупредил Керморван. — Валуны могли обледенеть, а в этих черных водах смерть будет быстрой. Я пойду первым.

Об этой переправе Элоф сохранил мало воспоминаний, кроме усталости и страха, холодных валунов и бурного течения реки между ними, когда они перепрыгивали с камня на камень. Луна светила ярко, иначе им никогда не удалось бы совершить некоторые из наиболее дальних прыжков. Иле и Бьюр находились в самом невыгодном положении, и их часто приходилось страховать, обвязывая единственной длинной веревкой, которая у них осталась. Но даже самые высокие и выносливые члены отряда валились с ног, когда они достигли первых ветвей, нависающих над водой, и увидели прибрежные скалы.

— Надо найти лощину, — выдохнул Элоф, когда они карабкались вверх по крутому берегу. — Закрыть огонь… ветками…

Иле энергично покачала головой, и он уловил в ее глазах отблеск страха, но даже она, более крепкая и закаленная, чем большинство мужчин, слишком замерзла и обессилела, чтобы вступать в пререкания. Элоф с Керморваном выглядели немногим лучше, а Рок, Бьюр и Тенвар шатались как пьяные. Бьюр, упавший не менее двух раз во время переправы, опирался на плечо Керморвана, как будто в любой момент мог рухнуть на землю. Тем не менее они ждали на берегу, сбившись в кучку у покрытых лишайниками стволов черных елей, пока Иле, обладавшая ночным зрением, изучала окрестности. Ветер завывал в ветвях над головой, жесткие еловые иглы зловеще шуршали и перешептывались; Элоф почему-то вспомнил о виселицах, которые он видел возле руин заброшенных ферм в Брайхейне. Наконец Иле неохотно признала, что не видит ничего подозрительного, и путники с облегчением вошли в лес.

Как и предполагал Элоф, вскоре они нашли лощину, глубокий овраг, прорытый давно пересохшим ручьем и теперь заросший жестким кустарником, более высоким здесь, чем на открытой местности. Керморван разжег огонь в наскоро выкопанной яме. Пока остальные ломали сучья для костра и рубили ветки, чтобы сделать навес для ночлега, Элоф решил принести воды. Очень медленно и осторожно, низко пригибаясь и стараясь двигаться как можно бесшумнее, он проскользнул между деревьями и дальше вдоль берега, пока не нашел место, где мог наполнить мех для воды, не свалившись вниз. Он лег на землю, поежившись от ее ледяного прикосновения, и опустил мех в темную воду. Ледяная вода закоченела его пальцы, только начавшие отходить от онемения после переправы, но он наклонился еще ниже, чтобы мех наполнился до конца. Поблизости вдруг что-то блеснуло, и он с ужасом посмотрел туда. Вода подмыла часть берега, обнажив белесовато-серую полоску, мерцавшую в лунном свете. На расстоянии немногим более вытянутой руки под бурой травой и торфянистой почвой проглядывало какое-то странное вещество. Элоф изогнулся всем телом, чтобы дотянуться туда, и сразу же отдернул руку, пронзенную болью до самого плеча; это был подпочвенный слой сплошного льда. Он посмотрел на противоположный берег и увидел множество таких же отблесков, примерно на одной глубине, хотя в некоторых местах лед как будто выпирал из-под почвы, раздвигая ее. Внезапно вся эта земля показалась ему не более чем сморщенной кожей на поверхности пустого и холодного черепа. Всего лишь в одном дневном переходе от Леса далекий Лед уже выставил под землей свои передовые посты.

Полный мех оттягивал руку, и Элоф наклонился, чтобы вставить затычку. В этот момент он заметил краткий проблеск движения, отраженный в воде, стремительную темную тень, промелькнувшую в звездном небе. Одним движением он вытащил мех и бросился в укрытие. Наблюдая оттуда, он увидел широкий размах изогнутых крыльев, плавно спускавшихся с неба на смоляно-черную поверхность воды, серебрившуюся в лунном свете. Потом он услышал шум крыльев, грациозно сложившихся в конце полета и открывших величавый изгиб шеи. Немного ниже по течению плыл огромный лебедь, скользивший рядом с собственной тенью, но было трудно сказать, где лебедь, а где его тень, ибо он, до последнего перышка, был совершенно черным. Неподвижный и онемевший от изумления, Элоф услышал тихую мелодию, плывущую над водами, — печальный, чарующий напев. В мелодии слышался голос, низкий и грудной, как у зрелой женщины, и скорбные слова ясно доносились до него через неустанный шум текущей воды.


Птицы в ночном небе! Печаль снедает меня!

Издалека прилетела я над землей!

Соберитесь! Услышьте меня!

Далек мой полет! Горе искала я! Нашла я вдоволь!

О безутешном томлении я пою,

О взволнованных водах,

Об утрате, о скитаниях я пою

Над морями бескрайними, приливами вечными

Под пустым небом. Увы!

Увы, о печаль! Пою я о жизни.

Далек мой полет! Горе искала я! Нашла я вдоволь!

О безнадежной надежде я пою,

О незаживших ранах,

О скорби, о страдании я пою,

О теплых губах и крепких объятиях,

Обо всем, чему не бывать.

Увы! Увы, о печаль!

О любви я пою.

Далек мой полет! Горе искала я! Нашла я вдоволь!

О последнем отчаянии я пою,

О темной Реке,

О муках, о жалобах я пою,

О погашенном факеле, о сгоревшем огне

Под темной водой. Увы!

Увы, о печаль! Я пою о разлуке.

Далек мой полет! Горе искала я! Нашла я вдоволь!


Элоф стоял, окаменев, пока существо плавно скользило к берегу. Все его видения и надежды всколыхнулись в душе мощной волной; песня была исполнена скорбью и отчаянием, поразившим его в самое сердце.

Немного поодаль берег зарос камышами, сухими и наполовину увядшими, сухо потрескивавшими в порывах налетевшего ветра; туда и направился черный лебедь. Но когда он оказался внутри, то как будто решил взлететь — огромные крылья яростно захлопали, потом с трепетом сомкнулись на груди. Высокая тень поднялась из камышей, выше любого лебедя, выше человека. Крылья плавно распахнулись, открыв грудь, затянутую блестящей черной кольчугой. Женскую грудь, ибо под кольчугой белели обнаженные ноги, а над воротником можно было видеть изящную женскую шею, сильный подбородок и полные губы. Остальная часть ее лица вместе с волосами была скрыта под наглазником высокого шлема. Но от ее плеч расходились не руки, а те же самые широкие крылья, невероятным образом закрывавшие луну и большую часть ночного неба. Однако Элофу показалось, что среди черных перьев он различил блеск золота.

Внезапно она издала крик, и ее голос был столь резким и жутким, что Элоф опустился на одно колено и задрожал всем телом.

— Безрассудный странник! Человек, заблудившийся в царстве, запретном для людей, слушай меня и берегись! Для некоторых жребий уже брошен! Рок близится, рок, которого не избежит ни один из смертных! Беги, если можешь, или прими то, что тебе уготовано!

Крылья сомкнулись, а затем сделали один мощный взмах, от которого камыши с громким шелестом пригнулись к воде. Огромный черный лебедь поднялся над водой и закружил над рекой, над островом, удаляясь из виду, Элоф провожал его взглядом до тех пор, пока он не исчез за вершинами деревьев на гребне холма.

— Что я видел? — спросил он себя и услышал дрожь в собственном голосе. — Похожа, так похожа… но так ужасна… Что это за страна видений?

Темный страх не отпускал Элофа. Он встал, взял мех с водой и торопливо зашагал вверх по склону к деревьям и слабым отблескам костра. Подойдя ближе, он услышал приглушенные голоса Керморвана и Рока, показавшиеся ему самым приятным и утешительным звуком, который когда-либо приходилось слышать.

— Нужно будет разузнать об этом южном пути, о котором говорил бедный Корентин. Если Вайда воспользовался им, чтобы увести свой народ на запад, он может быть более безопасным маршрутом для возвращения на восток…

— Может быть, если со временем не появились новые опасности… Элоф! В чем дело? Ты похож на привидение!

— Я видел… — пробормотал Элоф. — Я что-то видел. Возможно, предупреждение, не знаю…

— Сядь к костру и погрейся! — резко скомандовала Иле. — Давай сюда воду — смотри, не пролей на огонь! Ну, что ты видел?

Но Элоф по-прежнему не мог подобрать слова.

— Предупреждение… — вымолвил он. — Или приговор… Мы в опасности!

Керморван выпрямил спину и положил на колени свой серо-золотистый клинок. Он пристально смотрел на Элофа, нахмурив брови и плотно сжав губы.

— Мне не нужно видения, чтобы узнать это, — сказал он. — Опасность близко?

— Приближается, — с трудом выговорил Элоф. — Оно… она сказала, что…

Он замолчал, потому что серые глаза Керморвана внезапно расширились. Воин смотрел уже не на Элофа, а куда-то вдаль, приоткрыв губы от удивления. В то же мгновение по коже Элофа поползли ледяные мурашки, и он почувствовал некое присутствие у себя за спиной. Но сейчас ему не хотелось оглядываться. Он уже был готов броситься в сторону и выхватить оружие, но краешком глаза заметил чем-то знакомую фигуру, выступившую вперед и как ни в чем не бывало присевшую у костра. Человек протянул руки к огню и с видимым удовольствием потер их. От его мокрой одежды валил пар. Потрясенные путники собрались вокруг, но лишь после того, как Элоф сообразил, кого он видит, Рок подал голос:

— Стехан! Провалиться мне на этом месте! Но как ты спасся от этих… от этих водных тварей? Как ты…

Корсар не ответил, но вдруг поднял голову. Его лицо выражало такое холодное и высокомерное презрение, что Рок замолчал на полуслове, приоткрыл рот, как будто собираясь что-то добавить, но потом медленно закрыл его. Керморван не двигался, однако его тело казалось напряженным, как натянутая тетива с наложенной стрелой, готовой сорваться в любой момент. Костяшки его пальцев побелели на рукояти меча. С другой стороны небольшого оврага к дальнему краю костра неторопливо приближались другие силуэты, бредущие в ночи. Они шли неровным строем через кусты, окружавшие маленький лагерь, и сосульки, ледяными фестонами свисавшие с сухих ветвей, звенели и разбивались на их пути. Элоф хотел вскрикнуть, вскочить с места, но конечности не повиновались ему, а язык словно примерз к нёбу.

Первым был Хольвар, который не обратил ни на кого внимания, но просто подошел и сел у костра, как будто отошел минуту назад. Бьюр спрятал лицо в ладонях, и кровь отхлынула от его смуглого лица; Тенвар застыл среди подступающих теней, но с его губ непроизвольно сорвался слабый стон ужаса. Ветер бился и завывал в ветвях над головой, пламя льнуло к земле и ревело, как пойманный зверь, свет и тень менялись местами быстрее, чем мог уловить человеческий глаз. Один за другим они спускались в овраг, все так же неслышно и безмолвно — бывшие члены отряда, навсегда завершившие свои странствия, которым больше не было места на земле, ни ночью, ни днем. За Хольваром приблизился Эйсдан, боцман Мэйли и Дервас, легко ступавший на ногу, которую Элоф видел сломанной и обглоданной до кости. За спиной Дерваса маячил Борхи, сгорбившийся и обхвативший себя руками, словно человек, старающийся плотнее запахнуть свой плащ от холода. Но он, как и остальные, молча занял место у огня, даже не взглянув на тех, кто уже был там, и стал смотреть на пляшущие языки пламени. Хотя на его лице застыла гримаса страха, он не удостоил вниманием того, кто притащился следом. Охотник Кассе, злобно поблескивая глазами, на месте которых когда-то зияли пустые глазницы, тоже опустился на землю возле костра, и теперь в овраге под сенью черных елей, зловеще перешептывавшихся на ветру, мертвых было больше, чем живых.

Ни слова не было произнесено и никто не пошевелился. Они сидели как статуи, овеваемые дымом костра, метавшимся то в одну, то в другую сторону. Элофу показалось, что мороз, сковавший эту землю ледяным панцирем под тонким слоем почвы, поднимается вверх, разливается по его жилам и превращает жар пламени в ничто. Он дрожал так сильно, что не мог говорить, не мог даже связно думать. Мертвецы присоединились к ним, но их глаза были не мертвыми; в них светилась жизнь, их блеск был злобным и обвиняющим, ясным не хуже любых слов.

Толстый сук, прогоревший в костре, с треском переломился и перевернулся на другую сторону, выпустив сноп оранжевых искр. В клубах дыма Элофу вдруг вспомнилась его кузница на соленых болотах, когда он лежал больной, а вокруг собирались жуткие призраки прошлого, терзавшие его душу. Но он встретил эти ужасы лицом к лицу и преодолел их. В его сердце снова вспыхнул огонь, а вместе с огнем — жгучий гнев на тех, кто безмолвствовал вокруг. Это было насмешкой и незаслуженным презрением с их стороны. Что бы ни случилось, он мог по крайней мере возвысить голос и бросить вызов их холодному молчанию. Элоф плотно сжал челюсти, чтобы унять дрожь, и каждое его слово падало веско, словно удар молота по наковальне.

— Чего вы хотите от нас? Когда-то вы были, нашими друзьями, но сейчас пришли не по-дружески. Отвечайте или идите. Оставьте то, что больше не может вас заботить!

Оставить? — внезапно прошелестел голос, и ледяной смешок пробежал по оврагу как эхо дальнего ветра.

Голос принадлежал Стехану, но говорить мог кто угодно: на лицах всех мертвецов теперь застыло одинаковое выражение.

— Добрый кузнец, это ты нас оставил. Всех нас! В засаде, в бою, во время бегства — ты нас оставил!

— Меня утащили вниз…

— Мне пронзили горло стрелой…

— Меня проткнули как куропатку…

— Меня затравили, словно крысу…

— Меня раздавило бревнами…

— Сорвали мне мясо с костей, как кору с ивовой ветки, пока ты махал мечом попусту…

— Говорил, обещал что выведешь нас, а сам оставил меня на растерзание этому чудовищу…

— Ты бросил нас! Нас! Нас! Нас!

Голоса соединились и слились в шипящий речитатив, почти лишенный человеческого смысла, в бессловесную литанию неутоленной злобы, стучавшую в сознании Элофа. На какое-то мгновение он дрогнул под этой тяжестью, цепенящей и оглушающей, как натиск водопада. Но потом другой голос перекрыл речь мертвецов с силой меча, разрубающего сухое дерево.

— Довольно! — отрезал Керморван, и его голос зазвучал так жестко и властно, как им уже давно не приходилось слышать. — Я говорю, довольно! Разве я не выдвигал против себя все эти, и еще более тяжкие обвинения за долгие дни наших скитаний? Есть худшие испытания, чем те, которым вы можете меня подвергнуть, худшие ужасы, чем вы можете наслать! — Его голос на мгновение понизился, взгляд опустился. — И разве я сам едва ли не сломил свой дух, отвечая на них, едва ли не приговорил себя к бездействию и застою, чтобы не причинить вреда хотя бы тем, кто остался в живых!

Керморван поднял голову, и его серые глаза снова зажглись яростным грозовым блеском.

— Я горько сожалел о каждой утрате и мысленно оплакивал каждого из вас. Даже тебя, Кассе, — предателя, который был готов пожертвовать своим товарищем ради куска мяса! Жалок и труслив тот, кто слепо идет навстречу своей участи, отказавшись от милосердия людей, способных защитить его! Я спас бы вас всех, если бы это было в моих силах, и рискнул бы своей жизнью ради этого. По крайней мере ты, Эйсдан, должен знать это! Но я не смог, и бремя раскаяния едва не погубило меня. Если бы не Элоф, я бы сейчас не нашел ответа.

Керморван встал и оперся скрещенными руками на рукоять длинного меча. Несмотря на усталость, сила как будто вливалась в него даже от того ужаса, которому он противостоял: его плечи выпрямились, голос стал суровым и твердым как камень.

— Мне было показано, что жить вечно, под защитой от всех опасностей и случайностей, означает жить отдельно от самой жизни, со всеми ее радостями и невзгодами. Просто существовать, не делая ни хорошего, ни дурного, и неизбежно приходить в упадок со временем. Да, нужно беречься от жизненных опасностей, но избегать любого риска, даже если он может привести к великому благу для всех — безрассудство, граничащее с глупостью. Вы знали, что наш путь будет опасным, и понимали, что вам придется рисковать своей жизнью, притом вы знали, какое благо это может принести для остальных. Единственное утешение, которое я могу вам предложить, это благополучное завершение нашего похода, которое придаст смысл вашим жертвам и обессмертит ваши имена. Большего я и сам не смог бы пожелать. Если в вас еще сохранилась хотя бы частица истинного сердца и разума тех людей, которыми вы когда-то были, тогда вы поймете. А если нет…

Воин неожиданно рассмеялся, хотя в его смехе не было веселья, и хлопнул ладонью по рукояти меча.

— Если нет, то прочь отсюда! Вам нет места среди живых!

Последние вызывающие слова прозвучали в столь абсолютной тишине, что Элоф задержал дыхание. Даже ветер стих; ни один лист не шевелился, а языки пламени приникли к тлеющим углям, не освещая даже ближние кусты. Вся сцена была как будто вырезана на броши из черненого серебра с большим красным самоцветом в центре.

Это вам здесь нет места.

Звук голоса заставил путников вскочить на ноги. Элоф не знал, кому он принадлежал, и сомневался, что подобный голос — пустотелый, бескровный и безличный — вообще может исходить из человеческих уст. Он напоминал далекий отзвук гораздо более могучего и чудовищного голоса, но Элофу не хотелось и думать, кому он мог принадлежать.

Вам здесь нет места. С того момента, когда вы пересекли лесную стену, вы шли по Серым Землям, которые принадлежат мне. Как и Остров Мертвых, куда вы пришли.

Элоф услышал невольный возглас, сорвавшийся с губ Иле и тут же умолкший; очевидно, это название было ей знакомо.

Здесь нет места слабым узникам плоти. Каждый, кто осмелится нарушить эти границы, должен быть готов к избавлению от материального бытия.

Говорили мертвецы, все вместе. Теперь их головы были подняты, а неподвижные взоры были устремлены на путешественников с напряженностью, делавшей их еще менее похожими на людей. Жуткий загробный голос как будто случайно передавался из одних уст в другие. Но Элоф был рассержен не менее сильно, чем испуган чудовищной переменой, произошедшей с его бывшими друзьями и спутниками. Поэтому, несмотря на предостерегающий взгляд Керморвана, он заговорил неожиданно окрепшим голосом.

— Слушай, кто бы ты ни был! Если нам нет места в твоих владениях, то и ты не имеешь власти над нами! Дай нам пройти, и дело с концом…

Однажды я буду держать в своей руке весь земной круг. Никто не избежит моей власти, ибо я Хранитель Душ. Я Туон.

Имя потрясло Элофа как удар — оглушительный, затуманивающий зрение. Это был крах, настоящая катастрофа. Ему раньше приходилось беседовать с Силами и даже идти наперекор их желаниям. Но Ворон вроде бы благожелательно относился к людям, а Тапиау считал себя их благодетелем. Здесь же он слышал гибельную и опустошительную силу, которая обрела голос и которой он больше всего страшился. Возможно, они отклонились слишком далеко на север; впрочем, поскольку вся эта земля лежала на ледовой подстилке, с их стороны было глупостью вообще вступать в ее пределы. Как бы то ни было, теперь они столкнулись со злейшим врагом Тапиау, одним из древних владык мирового зла.

Но Элоф помнил слова Тапиау о том, что Туон потерпел поражение в борьбе с ним и превратился в тень своей былой силы и величия, прислужника новых, более могущественных Сил, пришедших ему на смену. Одной из них была Аоухи, а разве Элоф не разговаривал с ней и не превзошел ее, когда расправился с ее слугой, мастером-кузнецом? Однажды начав, он должен был продолжать; обратной дороги не было. Поэтому, хотя волосы на его голове шевелились от ужаса, он постарался придать своему голосу властность и гордую уверенность, которую так часто слышал в голосе Керморвана.

— Ты называешь себя Хранителем Душ, но сохранил ли ты одну живую душу? Ты можешь только губить людей и множить их горести!

К его изумлению, в ответе прозвучало нечто похожее на обиду.

Я желаю людям добра, ибо они обладают разумом. Разве я, как и другие великие Силы, не остался предан тому, что существовало с самого начала, но потом было извращено, — власти чистого разума? Мы противостоим лишь иллюзиям и слабостям плоти, бессмысленной бренности человеческого бытия. Здесь, в Серых Землях, я сохраняю мысль и спасаю все, что было лучшего в людях. Я собираю их умы под своей сенью, когда они освобождаются от своих грубых тел и очищаются от низменной жажды роста, размножения и перемен.

Элоф с трудом сглотнул. Во рту у него было сухо, но он чувствовал, как струйки пота стекают по спине и собираются в складках рубахи. Но гнев одержал верх. Новая ярость, более сильная, чем страх, прибавилась к старой, когда он смотрел на пустоту в глазах своих бывших товарищей. С него было довольно недоговорок и лживых речей Сил, столь корыстных, как людские желания.

— Тогда ты ничего не собираешь, и не сохраняешь! — выкрикнул он. — Истинная сущность людей, если она выживает после смерти, ускользает от тебя, и любой живой человек может видеть это! Ты показываешь нам свои хитроумные игрушки, подражающие жизни и ее проявлениям. Больше ты ни на что не способен!

— Правильно! — воскликнула Иле, воспламененная его яростью. — Это скорлупа, пустые оболочки и не более того!

Тот же самый гнев овладел и другими путешественниками, перекидываясь от одного к другому, как огонь перекидывается с дерева на дерево во время лесного пожара.

— Разве ты не слышал меня, Туон? — прорычал Керморван, потрясая кулаком перед пустыми лицами мертвецов. — Лишенные возможности жить и расти, люди превращаются в сумму своих воспоминаний. Это все, что тебе удается сохранить! Все, что мы видим в этих жалких существах, которые ты нам показываешь! Фальшь и пустота — вот твое царство!

— Верно! — горячо поддержал Рок. — У них человеческие тела, но куда делись люди? Умерли, ясное дело! Твои приспешники — все равно что пустые формы для литья!

— Куклы! — Бьюр с отвращением плюнул на землю. — Ты делаешь из людей безмозглых кукол!

— Марионетки, пляшущие по твоей прихоти! — отрезал Тенвар. — Ты называешь себя Хранителем? А я назову тебя опустошителем, стервятником, осквернителем могил…

Внезапно призрак Хольвара с пугающей быстротой вскочил со своего места, обхватил Тенвара и, повалив его на землю, с разинутым ртом потянулся к его шее. В тот момент, когда Керморван издал громкий крик и перепрыгнул через костер с обнаженным мечом, существо с лицом Хольвара вонзило зубы в горло Тенвара и глубоко вгрызлось в плоть, подобно волку, терзающему добычу. Клинок Керморвана, золотисто-алый в пламени костра, блеснул один раз, затем другой; мгновение спустя меч Бьюра отсек руку мертвеца, а топор Иле обрушился ему на череп. Тот распростерся на земле, но Тенвар тоже лежал неподвижно, глядя в небо широко распахнутыми невидящими глазами. Элоф, оцепеневший от ужаса, увидел, как другие мертвецы одновременно поднялись на ноги, и выхватил Гортауэр из ножен. Над ним навис огромный силуэт Эйсдана. Элоф яростно отмахнулся мечом; Гортауэр пропел звенящую скорбную ноту, и существо было отброшено назад, навстречу остальным. Мертвецы замешкались, когда черный клинок замелькал взад-вперед в морозном воздухе, сплетая смертоносный узор. Они отшатывались и расступались перед ним, как болотный камыш на ветру, но мало-помалу подбирались ближе, когда лезвие было дальше всего от них. Элоф услышал растерянный возглас Рока и невольно покосился в ту сторону. Существо, которое было Хольваром, разрубленное и изуродованное, снова поднялось на ноги и тянулось уцелевшей рукой к горлу Керморвана.

— Бегите! — крикнул Элоф. — Они боятся моего меча, он их задержит! Бегите к дальней переправе, пока можете!

Потом он повернулся к своим противникам, и как раз вовремя: ему едва хватило времени уклониться от длинной руки, схватившей воздух в том месте, где он только что стоял. Из-за секундной невнимательности создания Туона едва не расправились с ним. Гортауэр снова с шипением замелькал перед их лицами, и они отступили, но совсем немного. Элоф слышал топот и треск среди деревьев; по крайней мере остальные уходили от преследования. Словно во сне он впервые заметил, что, хотя его собственное дыхание серебристым паром вырывается изо рта, ночные создания как будто вообще не дышат. Рядом с ним вырос еще один силуэт, и в панике он едва не пронзил его мечом, но потом узнал Керморвана.

— Я говорил, чтобы вы бежали! — выкрикнул он.

— У остальных уже есть преимущество перед преследователями. Пошли!

Тем временем мертвецы бесшумно устремились вперед. Элоф отрубил цепкую руку существа, похожего на Борхи, а Керморван с хриплым яростным возгласом рубанул по фигуре с лицом Кассе, и тот отлетел в угасающий костер.

— Теперь бежим! — крикнул он и, схватив Элофа за руку, едва ли не силой потащил его к дальнему концу оврага. Они промчались среди елей по ковру сухих игл и выбежали на открытое место. Морозный ночной воздух превратился в холодное пламя, обжигавшее их легкие.

Они догнали Иле, Рока и Бьюра, когда те приблизились к переправе. Все трое были невысокими и не отличались быстротой бега; Керморван был прав, когда остался с Элофом и помог ему.

— Может быть, подождем здесь и снова задержим погоню? — задыхаясь, спросил Элоф.

— Нет! — выдохнул Керморван, когда они поравнялись с остальными. — На открытом месте они обойдут нас с фланга… Но на переправе у нас есть шанс отбиться.

В следующее мгновение они увидели темные силуэты, пробиравшиеся через заросли колючего кустарника с явным намерением отрезать им путь к переправе. Керморван ускорил шаг, и вскоре они с Элофом обогнали остальных.

— Мы могли бы прорубить себе дорогу! Их не так много…

Его остановил внезапный придушенный вопль. Высокая худая фигура возникла за спиной Бьюра, ухватилась за край его длинного плаща и прыгнула на него, когда он споткнулся. Оба покатились по земле, размахивая руками. Керморван выругался, развернулся и побежал назад со всей скоростью, на которую был способен. Он ударил с ходу, оторвав мертвеца от его жертвы, но тот каким-то невероятным образом в падении оттолкнулся от земли и прыгнул обратно. Меч настиг его в прыжке и рассек почти пополам. Керморван сразу же склонился над Бьюром, но потом резко выпрямился, покачал головой и устремился к остальным, подхватив заплечный мешок.

— Бегите! — крикнул он, и в его голосе прозвучал такой ужас, какого они еще не слышали. — Его убил Тенвар! Бегите, пока Бьюр не занял его место!

Панический страх при мысли о том, что их будут преследовать друзья, которых они видели убитыми минуту назад, привел их в оцепенение путников. Тем не менее они побежали вниз. Когда они спустились по последнему склону, сердце Элофа упало у него в груди: переправа была потеряна. Там толпились черные фигуры, и некоторые из них уже начали подниматься навстречу беглецам. Но он увидел, что Керморван с каменным лицом поднял свой меч, и последовал его примеру. Отступления не было, однако если они будут сражаться достаточно хорошо, хотя бы некоторые смогут вырваться на свободу. Элоф прочел ту же мысль на лице Рока и Иле и мимолетно подумал, не придется ли ему через несколько минут сражаться с ее безжизненным подобием или наоборот. Плечом к плечу, без криков и боевых кличей, они двинулись к последним зарослям кустов перед берегом.

Элоф едва не упал, когда что-то большое и черное с хлопаньем пролетело перед его лицом. Хриплое карканье ворвалось ему в уши, а с реки ниже по течению донесся ответный крик. Он посмотрел туда, в сторону далекого Леса, где над горизонтом собрались тяжелые грозовые облака, уже почти закрывшие заходящую луну. Два черных ворона вылетели навстречу друг другу над рекой и принялись кружить и выделывать в воздухе затейливые коленца, словно охваченные бессмысленной радостью от такой встречи. По жилам Элофа пробежала дрожь внезапного возбуждения, предчувствие какой-то небывалой и жизненно важной перемены, столь огромной, что разум отказывался осознать ее. Не задумываясь, он вскинул свободную руку к небу и прокричал во всю мощь своих легких:

— Эй вы, там! Вы, небесные стражи! Скажите своему хозяину, вороны, скажите быстрее! Я требую вернуть долг!

Мир как будто замер; момент был столь захватывающим и пронзительным, что Элоф задержал дыхание, несмотря на боль в груди. Ветер менялся — с юго-запада налетели мощные порывы, и свет стал меркнуть, когда фронт облаков надвинулся на бледную луну, а потом закрыл ее. Капля дождя, холодная и тяжелая, упала на его запрокинутое лицо, потом другая и третья… На короткое мгновение лунный свет забрезжил из-за облаков, и он заметил, что мертвецы бросились вперед.

Ему показалось, будто луна упала на землю, столь мощной была вспышка бело-фиолетового света, расколовшая ночь. Элоф зашатался от удара, и ливень, хлынувший с невероятной силой, едва не сбил путников с ног. Промокший в одно мгновение, Элоф с трудом восстановил равновесие, но тут нечто огромное вырвалось из сплошной пелены дождя с внезапностью молнии, и им с Керморваном пришлось броситься в разные стороны, спасая свою жизнь. Это был белый конь гигантских размеров; его ржание заглушало шум ветра и рев дождя, а топот копыт напоминал раскаты грома. Элоф мог видеть черные стремена и сапоги всадника, но выше все было скрыто за потоками падающей с неба воды. Конь проскакал перед ними, потом развернулся, встал на дыбы и с грохотом устремился обратно — так близко от Элофа, что тот снова отскочил в сторону, потерял равновесие и упал на мокрую землю, едва не выпустив из рук Гортауэр. Сильные руки обхватили его сзади и помогли встать.

— Бежим! — прокричала Иле ему в ухо, и голос Рока эхом вторил ей.

— Бежим! — подхватил Керморван. — Они идут!

Ноги Элофа повиновались быстрее, чем его разум. Он побежал прежде, чем осознал, что несется вслепую под проливным дождем, направляемый Иле, которая крепко держала его за руку. Оглянувшись, он увидел за серой завесой какие-то смутные тени, настигавшие их. Иле выпустила его руку, и Элоф развернулся, готовый к бою. Но тут огромный конь снова оказался среди них; мир наполнился храпом, ржанием и мельканием копыт, как будто обезумевшее животное было готово растоптать все на своем пути. Круп взбрыкнувшего коня врезался в плечо Элофа, тот отлетел на несколько шагов и столкнулся с Роком, стоявшим на коленях в жидкой грязи. Элоф помог ему подняться на ноги, и они побрели вслед за голосом Иле, звавшим их из темноты.

Следующие несколько минут были сплошным кошмаром — ледяная грязь и топот, обжигающий дождь, толчки и падения, панические призывы держаться вместе, но самое главное — непрерывные попытки увернуться от ужасающих, приводящих в исступление копыт, вылетающих из дождя на каждом повороте и со всех сторон. Начинало казаться, что вокруг них гарцует тысяча лошадей, хотя Элоф знал, что конь был только один. Буря по-прежнему завывала в ушах, а дождь нещадно хлестал по голове, помрачая рассудок и не давая возможности выстроить хотя бы одну внятную мысль. Элоф не имел представления, куда он бежит и сколько времени продолжается это бегство. Осталась лишь грязь, надрывная боль в измученных мышцах, нескончаемый дождь и белый конь, появляющийся и исчезающий, словно видение.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Элоф оступился, подвернул ногу, и ему пришлось остановиться. Сделав осторожный шаг вперед, он наткнулся на каменный выступ с острым и прямым краем. В следующее мгновение он издал удивленный возглас: кто-то несильно, но чувствительно толкнул его в спину.

— Иле? — прошептал он.

— Здесь! — ответила она. — А остальные?

— Я здесь, — сказал Керморван так близко, что оба вздрогнули. — Где Рок?

— Тут я, тут! — послышался ответ Рока. Его голос казался странным, как будто за ним было слабое эхо. — Что это за чертовщина? И где мы теперь?

— Кажется, наш мастер-кузнец сполна вернул себе некий пустячный долг, и как раз вовремя! — сказал Керморван, тщательно подбирая слова. — И не одна Сила обнаружила нас после того, как мы вышли из Леса. Но, боюсь, для того чтобы ответить на твой второй вопрос, нам придется остаться здесь и дождаться рассвета. Не двигайтесь, пока не сможете видеть окрестности! Кто знает, куда нас могло занести?

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Но, несмотря на долгое и отчаянное бегство, никто не задыхался, и Элоф чувствовал себя не более усталым, чем раньше; тогда его ноги болели так же сильно. Он медленно наклонился, чтобы потрогать камень у своих ног, и ощутил дрожь внезапного возбуждения. Камень был холодным и порос лишайником, но его прямоугольная форма и острые края безошибочно указывали на рукотворное происхождение. Потом он посмотрел вверх и увидел, что непроглядная темень сменилась монотонной серостью, но то был не утренний, а вечерний свет. Иле и Керморван, стоявшие рядом с ним, широко раскрытыми глазами смотрели на громадную кучу камней, возвышавшуюся перед ними и закрывавшую все остальное. По обе стороны от кучи расходились щебнистые валы, образующие нечто вроде стен, придававших этому месту вид сухой бухты или расселины. В узком проеме у основания стены стоял Рок, с тупым видом таращивший глаза наружу. Они переглянулись, подошли поближе и посмотрели.

Иле приглушенно ахнула, а Керморван сглотнул и потрясение покачал головой. Перед ними раскинулась широкая равнина, простиравшаяся до самого горизонта, плоская и пустая, если не считать островков побитой морозом травы и кустарника. Холод был пронизывающим, а свет ясным, но разреженным, как будто солнце навеки скрылось за серовато-белесой дымкой. И во всей этой холодной и необъятной пустоте не пела ни одна птица, не двигалось ни одно животное. От острова и реки не осталось и следа. Они были совершенно одни.

Глава 8 СУХИЕ ТРАВЫ

— Вот как! — натянуто произнес Керморван, словно удивляясь тому, что может говорить. На его лице появилось подобие улыбки. — Я рад, что никогда не сомневался в твоем рассказе о том, что произошло перед нашей встречей, Элоф. Теперь мы здесь, все еще вместе, и это никак не хуже того… что могло бы случиться с нами.

— Да, мы здесь, но где это «здесь»? — резко спросила Иле, окинув Элофа и пустую равнину за ним неприветливым взглядом. — Это место кажется мне частью Туонелы, и не лучше той, которую мы покинули. Скоро наступит ночь, и что мы будем делать?

— Где бы мы ни оказались, я уверен, что в этом есть некая цель, — рассеянно ответил Элоф, оглядываясь по сторонам. — Правда, нам придется выяснить ее. Заночевать можно среди камней…

— Опасный ночлег! — фыркнула Иле. — Весь этот холм выглядит как древняя осыпь щебня и валунов, слишком ненадежная для укрытия. Должно быть, она встретила на своем пути скалу или какие-то выходы коренных пород, а потом разделилась надвое и образовала выемку, где мы стоим.

Элоф покачал головой.

— Нет, не скалу. — Он указал на камень, к которому прикоснулся в темноте, и на другие, разбросанные вокруг. — Они сильно выветрились и обросли лишайником, но форма еще различима. Тесаный камень, сделанный людьми… или еще кем-то.

Иле недоверчиво приподняла брови.

— Каменная кладка, достаточно прочная, чтобы разделить эту осыпь?

— Видимо, да, — тихо сказал Керморван. — Некоторые валуны имеют такую же форму.

Когда он указал на них, это стало очевидным для всех. Многие громадные валуны, маячившие темными силуэтами на фоне облаков, некогда покорились руке камнетеса, и зримое свидетельство мощи строителей на какой-то момент наполнило их благоговением. Но вскоре голос Рока, хриплый и взволнованный, развеял чары.

— Хватит разглядывать эти камушки! Идите сюда и посмотрите, что я нашел!

Рок стоял между двумя высокими каменными выступами, что-то рассматривая внизу, и энергично манил их к себе. Он немного поднялся, чтобы протиснуть свое дородное туловище в проем; затем раздался возмущенный вопль, и он исчез, сопровождаемый гулким рокочущим звуком осыпающихся камней. Элоф и остальные бросились на помощь. Иле бежала впереди, несмотря на более короткие ноги, и уверенно перескакивала с камня на камень.

— Стойте! — вдруг крикнула она и опустилась на колени у края выпирающей плиты. — Видите? Здесь повсюду осыпи и провалы…

Она не успела договорить. Щебнистая почва, на которой она стояла, внезапно поехала вниз, каменная плита высвободилась и увлекла ее за собой в облаке пыли и каменной крошки. Керморван, прыгнувший вперед, безуспешно попытался ухватить Иле за лодыжки. Грохот и рокот эхом отдавался во тьме провала.

— Ничего себе куча булыжника! — Насмешливый голос Рока зловеще прозвучал в темноте, а вслед ему понеслись ругательства и кашель Иле, по-видимому, больше рассерженной, чем ушибившейся при падении.

— С вами все в порядке? — крикнул Элоф.

— Да, насколько это возможно.

— Не шевелитесь, мы вас вытащим.

До них донесся призрачный смешок Иле.

— Нет, лучше сами спускайтесь сюда! Здесь есть вещи, на которые вам стоит посмотреть, но вашим глазам понадобится хотя бы немного света. И береги свою голову, верзила!

— Спуститься вниз? — спросил Керморван. — Но зачем?

Элоф похлопал его по плечу и указал на камни, обрамлявшие проем и удерживавшие его от полного обрушения или заполнения щебнем. Эти массивные наклонные плиты были очень древними и выветренными, но на их внутренней поверхности сохранились аккуратные следы обтесывания и отделки краев. Керморван приподнял брови и кивнул.

— Ладно, будь по-вашему! Но откуда мы возьмем свет? У нас есть только трутницы; масла и растопки в них хватит совсем ненадолго…

Элоф улыбнулся.

— Пожалуй, я смогу кое-что сделать. Нужно будет лишь немного подождать.

Пошарив под курткой, он достал свою латную рукавицу и надел ее одним плавным движением.

— Если бы солнце светило поярче, дело пошло бы гораздо быстрее, но все-таки… Где находится запад?

Керморван указал направление. Элоф повернулся и протянул руку, словно намереваясь уловить в глубине самоцвета, вделанного в центре ладони, все жемчужное сияние западного небосвода.

— Да, там заходит солнце, — мрачно сказал Керморван, кутаясь в плащ от холода, который снова начал пробирать до костей. — Над Брайхейном, над Норденеем… над всем, что мы оставили за собой. Теперь все зависит от нас, пусть даже там не знают об этом. И в живых осталось лишь четверо, чтобы исполнить задуманное!

— Но именно эта четверка разделалась с мастером-кузнецом, — тихо сказал Элоф, не глядя на высокого воина.

— Знаю, — ответил Керморван. — И думаю, это не случайно. Наверное, мы просто были самыми закаленными и бдительными, наиболее привычными к долгим и опасным скитаниям. Возможно, тут замешано нечто большее — откуда мне знать? Но, как бы глубоко я ни сожалел о судьбе остальных, мне гораздо больше бы не хотелось потерять любого из вас. Раз уж мы прошли вместе так далеко, давайте не расставаться до самого конца!

Он выпрямился, и его серые глаза сверкнули, такие же суровые и холодные, как небеса, но такие же неприступные. Керморван неуловимо изменился, как будто его решимость отчасти лишилась былого воодушевления, но стала еще более непреклонной. Он не избавился от своих сомнений, но в тот жуткий момент у костра он встретился с ними лицом к лицу, одержал победу над ними и воспользовался ими для того, чтобы стать еще сильнее. Элоф очень хорошо знал этот путь, так как сам однажды проделал его.

Наконец, после долгого получасового ожидания, он плотно сомкнул пальцы над самоцветом в латной рукавице.

— Этого будет достаточно? — спросил Керморван, уже повернувшийся к провалу и готовившийся спускаться вниз.

— Даже самый слабый солнечный свет сильнее света от факела или свечи. Если я буду выпускать его понемногу, хватит на несколько часов.

— При условии, что ты не разожмешь кулак, — сказал Керморван, с сомнением вглядываясь в темноту. — Я пойду первым и прослежу за тем, чтобы ты не поскользнулся.

— Хорошо, но давай сначала осветим наш путь!

Элоф шагнул вперед и замер, когда земля поползла у него под ногами. В то же мгновение Керморван стиснул его руку стальной хваткой, и он смог наклониться над провалом и вытянуть руку.

Медленно и осторожно Элоф немного разогнул один палец. Свет заструился наружу из его ладони, поблескивая на металлических чешуйках рукавицы, затем постепенно распространился дальше и осветил щебнистый склон, где терпеливо ждали Иле с Роком, взъерошенные и исцарапанные. Керморван ловко спрыгнул на коварный осыпающийся склон и без особых усилий заскользил вниз. Элоф последовал за ним, помогая себе одной рукой и стараясь не вызвать нового оползня. Воздух под землей был таким же свежим и холодным, как и наверху, но, вопреки его ожиданиям, без признаков серости и привкуса каменной крошки.

— А теперь, Иле, — сказал Керморван, преодолев заключительную часть спуска, — объясни скорее, что ты так хотела показать нам в этой темной пещере?

— К примеру, то, на чем ты стоишь, — ответила она. — Посмотри внимательнее!

Керморван небрежно провел сапогом по полу, расчищая слои грязи и пыли, затем внезапно опустился на одно колено. Перед ним возник простой узор из концентрических кругов разных оттенков красного цвета, неожиданно ярких на фоне серого щебня.

— Мозаичный пол! — воскликнул он.

— Причем не хуже любого, по которому тебе приходилось ступать, — заметила Иле. — Возможно, за исключением чертогов моего народа. Но это не наша работа.

Керморв