КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 475411 томов
Объем библиотеки - 702 Гб.
Всего авторов - 221355
Пользователей - 102925

Последние комментарии


Впечатления

Stribog73 про Войскунский: Экипаж «Меконга» (Научная Фантастика)

Не могу не согласиться с предыдущим коментатором. Войскунский и Лукодьянов вообще замечательные советские писатели.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Войскунский: Экипаж «Меконга» (Научная Фантастика)

Книга замечательная, просто шикарная. Еще в детстве читал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Михаил Самороков про (Sascha_Forever_21): Убийца яутжа (СИ) (Эротика)

Просто ради интереса начал. Хорошего ничего не ожидал, если честно.
И ничего хорошего я не прочитал.
Бросил. Написано вроде без грамматических ошибок, но ... сука, невкусно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Сварщик Сварщиков про Любич: Лепила. Книга третья (Альтернативная история)

два комплекта 2/3
а первая книга-то, где?!
---
ржака полная

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Мархуз: Детище - 2 (Альтернативная история)

Мархуз пишет замечательно и легко читаемо!

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Rusta про Кири: Мир, где мне не рады (Юмористическая фантастика)

Весьма неплохо

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Сварщик Сварщиков про Ищенко: Город на передовой. Луганск-2014 (Политика и дипломатия)

какой бред несет эта баба.
и явно, не луганчанка, или писалось со слов, а аффтор, не зная местной специфики употребления слов, воткнул/ла отсебятину.
нечитаемо. и учить историю по этому опусу я бы детям не давал.

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).

Украденное имя [Евгений Наконечный] (fb2) читать онлайн

- Украденное имя (пер. Наталья Мягкова) (и.с. Повернення історії) 1.52 Мб, 403с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Евгений Петрович Наконечный

Настройки текста:



Евгений Наконечный УКРАДЕННОЕ ИМЯ Почему русины стали украинцами


Предисловие

ХХІ-й век… границы между государствами, казалось бы, начали стираться. Европа, измученная столетиями противостояний и войн, объединилась в Европейский Союз. Сохраняя национальное, мир устремился к общему будущему без виз и границ, которые останутся только символическими линиями на картах. Глаза наши, устремленные в светлое будущее объединенного человечества, не хотели замечать средневековье, продолжающее окружать нас. Но ОНО оказалось не просто живучим, ОНО стало агрессивно заявлять свои права на соседние территории. ОНО отняло у Украины Крым и часть Донбасса и пытается отнять у нас европейское будущее. ОНО кричит о «русском мире», размахивая автоматами в руках бурятов и чеченцев на Донбассе. ОНО говорит о «скрепах русского мира» и продолжает врать всем, невинно глядя в глаза. Это уже не макиавеллизм, это изощренное восточно-деспотическое лицемерие, взращенное в имперской России. Византийская традиция, которой там почему-то очень гордятся, помноженная на азиатские традиции деспотизма — эта гремучая смесь породила систему ценностей российской империи. С одной стороны — жестокая верховная власть, опирающаяся на чиновников-коррупционеров, с другой — нищий, закрепощенный народ, стоящий на страже имперских амбиций. А начиналось все с Московии…

Московия — периферийное государство, отпочковавшееся от Киевской Руси, поглотило местные угро-финские племена, переварило толпы татар, бежавших от деспотизма Батыя, и создало новый этнос, который воспринял и по-своему изменил язык Киевской Руси, упростив и приспособив его под себя. Но еще в XVIII-м веке можно было найти вблизи Москвы деревни, где по-русски почти не говорили.

Как же этот московит превратился в «старшего брата»? Как могла возникнуть легенда о том, что монголо-татарское иго разделило три братских народа, а язык Киевской Руси — украинский, оказывается, сформировался только в XIV-м столетии, произошел он, якобы, от русского да еще под влиянием польского? И что было на самом деле? На каком языке говорили, например, древляне князя Мала? И когда произошла подмена и именем исконно украинской земли Руси стали называть свои земли московиты?

Как известно, русичи писали на древнеболгарском (церковнославянском) языке, который очень отличался от их родного, употребляемого лишь в устном общении. Однако, исследование киевских и галицких летописей и светской литературы ХІ-ХІІІ столетий, начатое Агафангелом Крымским, открыло в этих текстах большой пласт украинских слов, таких как парубок, виникнути, окріп, глум, вежа, батіг, виринути, недбальство, віття, гілля, колода, жито, стегно, лічба, сякий, кицька, трясця, коло, яруга, кожух, оболонь, гай, полонина, гребля, рілля, глей, глечик, багаття, криниця, збіжжя, лазня[1] и много других. А вот в «Слове о полку Игоревом» автор использует целые выражения: «бісові діти»[2], «туга ум полонила»[3], «прадідня слава»[4], «ничить трава жалощами»[5]. Вблизи села Хвощова Полтавской области был найден меч XI столетия с надписью «коваль Людо(т)а»[6]. Примеры можно продолжать. И если бы российские историки не выполняли роль придворной обслуги, а были бы объективны в своих исследованиях, мы бы давно получили правдивые ответы по поводу «младших» и «старших» братьев и нашей «общей истории».

Обстоятельные ответы на некоторые из поднятых вопросов читатель найдет в этой книге Евгения Наконечного.

В. Белявский

I. Имя

Название народа, его имя, или иначе — этноним, является для каждого народа особым и священным. Как это ни парадоксально, но без этнонима народ существовать не может, в сущности говоря, без этнонима его просто нет, как нет человека без имени. «Каждый из этносов-народов имеет зримый и вместе с тем неотъемлемый внешний признак: самоназвание — собственное имя, этноним»[7]. История любого народа тесно связана с историей его этнонима. Вообще, среди главных атрибутов этнического сообщества на первом месте стоит именно групповое собственное название [8]. Этноним — это общее национальное имя, которое формирует и организовывает людей даже в большей мере, чем общий язык, общее происхождение, территория, чем обычаи и верования. Название народа (племени, рода) указывает на то, что единство его членов, как чего-то отличного от представителей других этнических объединений, уже целиком осознано. «Для каждого из таких единств, больших и малых, имя служит признаком, который объединяет внутри и различает снаружи»[9]. Итак, внешним символом внутреннего единства народа является общее национальное имя.

Иногда считают, что этнонимы принадлежат к числу таких общественно-политических абстрактных терминов, как, скажем, «прогресс», «реакция», «демократия», «капитализм», «социализм», «фашизм» и т. д. Эти и подобные им абстрактные термины имеют многозначное расплывчатое содержание, которое меняется в зависимости от того, кто и с какой целью ими пользуется. Их нельзя сравнивать с этнонимами, которые непосредственно касаются жизни каждого человека. «Этнонимы содержат определенную характеристику называемых: содержащиеся в них оценки не всегда справедливые, однако всегда исторически обусловленные и тем самым представляют ценность как исторические свидетельства. Этноним выполняет и идеологическую функцию, служа кличем, флагом»[10]. У нас, например, этнонимы цыган, немец, поляк, грузин, татарин вызывают определенные, целиком конкретные, исторически мотивированные системные представления или, как их еще называют, «национальные стереотипы». По собственному опыту мы знаем, что у представителей других национальностей этноним украинец тоже вызывает представление об определенном национальном стереотипе, который касается и физического вида, и черт характера, и темперамента, привычек, поведения, вкусов, предпочтений, верования и т. п. Вот какое содержание, например, вкладывают в термин «украинцы» в недавно изданном в Москве сборнике: «„Украинцы“ отличаются обыкновенно тупостью ума, узостью кругозора, глупым упрямством, крайней нетерпимостью, гайдамацким зверством и нравственной распущенностью»[11]. Такими нас, к сожалению, видят определенные круги России.

«Национальное имя является голосом предков, которым они обращаются к потомкам и поколениям, воспитывают у них историческую память и самоуважение, связывают их в национальную общность, которая становится внутренней и внешней силой и создает свою историю и культуру, чем только и может вызвать интерес и уважение к себе. Связи народа с национальным именем не формальные, а прежде всего внутренние, моральные, духовные, материальные, полные любви, интимности и взаимности. Естественное имя народа является для него основой морали и школой ее. Сам патриотизм, как одна из наивысших категорий морали, связан с народностью и ее именем»[12].

Для тех украинских историков, которые пишут в постмарксистской дискурсной манере, такие понятия, как «этноним», «нация», «патриотизм», являются пустым, или почти пустым, звуком. Они, исследуя прошлое, не упоминают, с каким напряжением всех сил на протяжении почти столетия украинский народ боролся за утверждение своего нового этнонима, что было равнозначно борьбе за право на существование. Эти историки руководствуются в своих исследованиях книжными, абстрактными конструкциями, далекими от реалий Восточной Европы. Какие бы сейчас не распространялись новомодные дискурсы — основными единицами в восточноевропейском политическом мире в XIX и XX ст. выступали нации. Именно национальный патриотизм был сильнейшим чувством, и именно патриотизм содержит в себе истинную культурную ценность. «Классовая борьба не является основной движущей силой истории. Этой силой является скорее национальное чувство»[13] — это признают даже предубежденные либеральные исследователи.

В знаменитой статье «Вне границ возможного» Иван Франко предостерегал от новомодных иллюзий: «Все, что идет вне рамок наций, это или фарисейство людей, которые интернациональными идеалами рады бы прикрыть свои стремления к господству одной нации над второй, или болезненный сентиментализм фантастов, которые рады бы широкими „всечеловеческими“ фразами скрыть свое духовое отчуждение от родной нации. Может быть, когда-нибудь наступит пора консолидирования некоторых свободных международных союзов для достижения высших международных целей. Но это может произойти только тогда, когда все национальные стремления будут достигнуты и когда национальные несправедливости и порабощения отойдут в сферу исторических воспоминаний»[14].

Жизненные реалии в Восточной Европе в период двух мировых войн и во времена гражданских кровопролитий были такими, что для миллионов человеческих существ часто именно этноним решал дилемму жизни или смерти. Собственно, по этнонимическому признаку произошли принудительные депортации многих народов, еврейский геноцид и много других проявлений массовых этнических чисток и преследований.

Одним из главных принципов теории марксизма-ленинизма является известный пролетарский интернационализм, который провозглашает превосходство классовой солидарности трудящихся над якобы реакционной ограниченностью национальных чувств. Теория пролетарского интернационализма не помешала, однако, коммунистическому режиму с 1932 г. ввести на практике в личных документах (паспорт, свидетельство о рождении) и идентификационных анкетах обязательную пресловутую пятую графу, которая четко фиксировала этноним, жестко привязывая его к национальности родителей. Для высших должностных лиц анкета требовала «указать не только свою национальность, но еще национальность родителей и даже национальность жены»[15]. Именно фиксированный этноним из пятой графы служил большевистским «интернационалистам» основанием для дискриминаций и репрессий не только отдельных лиц, а и целых народов. По этнониму главы семьи попадали в список на депортацию смешанные семьи. Именно этноним, а не классовое происхождение, социальное положение, политические взгляды и т. п., в советской империи часто решал человеческую судьбу. Это четко подтвердил генеральный секретарь ЦК КПСС Н. Хрущев, говоря, что проводилось «массовая депортация целых народов из земель их многовекового поселения, не исключая коммунистов и комсомольцев»[16].

Принудительные выселения Московщина знала еще со времен Ивана Грозного. Тогда депортировали часть казанских татар и новгородских словен. «Депортация в широком масштабе начала применяться Россией еще в период Первой мировой войны: имею в виду выселение немцев из Волыни в 1916 г. Позднее Россия начала применять такой способ „решения“ национальных проблем как в мирное, так и в военное время. Указываю перечень народов, относительно которых — полностью или частично — применялись такие меры: кубанские украинцы, месхетинские турки, немцы из Южной Украины, Крыма и Поволжья, крымские татары, греки, болгары и армяне из Крыма, чеченцы, ингуши, карачаевцы, балкарцы, а также румыны и греки — чужеземные граждане из Северного Кавказа»[17]. Еще надо упомянуть о намерении в 1944 г. депортировать всех казанских татар. «Заселение опустошенных после депортации 1943-44 гг. местностей проводилось главным образом за счет российского населения»[18]. Это называлось: «интернационализм в действии».

Депортации не обошли и украинцев. К украинцам с началом 30-х гг. Москва применила тактику «ползучей депортации». Украинцев выселяли постепенно, то как контрреволюционеров, то как кулаков, подкулачников или «сочувствующих» и тому подобное. На место погибших от голодомора 1932–1933 гг. массово поселяли россиян. Вторая мировая война с ее историческими катаклизмами создала, по мнению Кремля, возможность окончательно уничтожить ненавистное украинство.

На уже упоминавшемся специальном закрытом заседании XX съезда КПСС (1956 г.) Хрущев ошеломил зал откровенностью, известив, что Сталин в годы войны хотел выслать за пределы родины весь украинский народ, подобно тому, как сделали с чеченцами, крымскими татарами, калмыками и другими, — все сорок миллионов украинцев, «если бы их не было так много и если бы было куда их выслать». Делегаты съезда, которые были причастны к кремлевским тайнам, знали, что Хрущев имел в виду секретный приказ лета 1944 г. Долгое время этот приказ объявляли фальсификатом, равно как и приказ об уничтожении в Катыни польских офицеров или тайный договор Риббентропа-Молотова. Недавно бывший народный комиссар внутренних дел УССР, комиссар государственной безопасности 3 ранга (генерал-майор НКВД) Василий Рясной рассказал, что в 1944 г. «товарищ Сталин за враждебное отношение к русскому народу приказал выселить всех украинцев к известной матери, а конкретнее — в Сибирь». Воспроизведение этого секретного приказа опубликовано в работе известного прокоммунистического московского документалиста Феликса Чуева «Солдаты империи». Вот текст приказа, который представил Ф. Чуев:


СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Приказ № 0078/42

22 июня 1944 года

г. Москва

ПО НАРОДНОМУ КОМИССАРИАТУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА И НАРОДНОМУ КОМИССАРИАТУ ОБОРОНЫ СОЮЗА СССР Агентурной разведкой установлено:

За последнее время на Украине, особенно в Киевской, Полтавской, Винницкой, Ровенской и других областях, наблюдается явным образом враждебное настроение украинского населения против Красной Армии и местных органов Советской власти. В отдельных районах и областях украинское население враждебно противится выполнять мероприятия партии и правительства по восстановлению колхозов и сдаче хлеба для нужд Красной Армии. Для того, чтобы сорвать колхозное строительство, хищнически убивает скот. Чтобы сорвать снабжение продовольствием Красной Армии, хлеб закапывают в ямы. Во многих районах враждебные украинские элементы преимущественно из лиц, укрывающихся от мобилизации в Красную Армию, организовали в лесах «зеленые» банды, которые не только взрывают воинские эшелоны, но и нападают на небольшие воинские части, а также убивают местных представителей власти. Отдельные красноармейцы и командиры попали под влияние полуфашистского украинского населения и мобилизованных красноармейцев из освобожденных областей Украины, стали разлагаться и переходить на сторону врага. Из вышеизложенного видно, что украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и стремится к возврату немецких оккупантов. Поэтому, в целях ликвидации и контроля над мобилизованными красноармейцами и командирами освобожденных областей Украины, приказываю:

1. Выслать в отдаленные края Союза ССР всех украинцев, проживавших под властью немецких оккупантов.

2. Выселение производить:

а) в первую очередь украинцев, которые работали и служили у немцев;

б) во вторую очередь выслать всех остальных украинцев, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации;

в) выселение начать после того, как будет собран урожай и сдан государству для нужд Красной Армии;

г) выселение производить только ночью и внезапно, чтобы не дать скрыться одним и не дать знать членам его семьи, которые находятся в Красной Армии.

3. Над красноармейцами и командирами из оккупированных областей установить следующий контроль:

а) завести в особых отделах специальные дела на каждого;

б) все письма проверять не через цензуру, а через особый отдел;

в) прикрепить одного секретного сотрудника на 5 человек командиров и красноармейцев.

4. Для борьбы с антисоветскими бандами перебросить 12 и 25 карательные дивизии НКВД.

Приказ объявить к командиру полка включительно.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР: БЕРИЯ

Зам. народного комиссара обороны Союза ССР, маршал Советского Союза: ЖУКОВ[19]


Приказ этот, как известно, коммунистическому режиму не пришлось выполнить. Но аналогичные приказы относительно более мелких народов сталинские сатрапы осуществили в полном объеме. Везде основным критерием отбора людей на депортацию служил их зафиксированный в документах этноним.

Отметим, что вокруг украинского этнонима происходила жаркая борьба в течение длительного времени, о чем речь пойдет в предлагаемой книге. «Есть такие, — писал князь Волконский, — которые думают показать широту взглядов, сказав: „Малороссы или украинцы, мы о словах не спорим“. Однако это не просто слова, это имена. Об именах не только спорят, за них умирают; и если за какое-то имя нет людей, готовых умереть, то существование такого имени, а с ним и народа, который его носит, не долговечно»[20]. За имя «украинец» не только готовы были умереть, но и погибли сотни тысяч людей: мужчин, женщин, детей. «Украинцы стали жертвами самых больших рукотворных катастроф на континенте и общего геноцида. Их потери во время войны 1918–1920 гг., коллективизации 1930-х гг., террора и голодомора 1932–1933 гг. и уничтожений Второй мировой войны приближаются к 20 млн человек»[21]. Эту цифру украинские историки, вероятно, могли бы увеличить. По сообщению Берии, лишь в 1944–1952 гг. за право быть сознательными украинцами, разным видам репрессий были подвергнуты свыше 500 тысяч людей. В частности, арестовано свыше 134 тысячи лиц, убито свыше 153 тысячи, выслано навеки за пределы Украины свыше 203 тысяч лиц[22]. Вот что такое этноним в один короткий период украинской истории. Добавим, что во второй половине XIX ст. территория Украины стала, по словам российского исследователя Миллера, объектом истинной этнонимической войны. «Украинским активистам пришлось вводить новый термин „украинцы“ вместо более распространенного самоназвания „русины“ для того, чтобы преодолеть двухсотлетнюю традицию, которая утверждала общее имя для всего восточнославянского населения»[23].

Издавна этнонимы привлекали человеческое воображение, порождая многочисленные домыслы, часто довольно фантастического характера. С развитием науки возникла новая, специально им посвященная дисциплина — этнонимика, которая находится на пограничье языковедения, этнографии и истории.

Этнонимика — область науки, которая занимается изучением собственных названий этносов; имеет ряд номенклатурных терминов: аутоэтнонимы, то есть самоназвания, эктоэтнонимы — названия, данные другими народами. Различают еще хоронимы — названия страны и населения ее, котойконимы — определение людей по месту обитания, этнофоронимы — этническое имя отдельного его представителя, который имеет еще свое личное имя и фамилию и др. Этнонимика помогает изучению происхождения народа (этногенез) и происхождения языка (глоттогенез). «Общее самосознание любого этнического сообщества автоматически связано с существованием общего самоназвания»[24]. Учение об этнонимах (этнонимика) рассматривает не только происхождение (этимологию) этнонимов, а всю их историю, мельчайшие изменения, которым в развитии подвергался конкретный этноним за зачастую многовековую историю своего функционирования. Для этнонимики все эти изменения являются более существенными, чем застывшая первоначальная форма, потому что именно они являются красноречивым свидетельством истории. «Никакое общество не остается неизменным. Если этноним существовал несколько десятилетий, то в конце их он определял не совсем тех или совсем не тех, кого в начале. Историк, который не учитывает этого, неизбежно обречен на грубые ошибки»[25].

Можно привести немало фактов, когда один и тот же этноним служит для определения разных понятий, называет целиком различные народы. Так, например, в VII ст. на Балканский полуостров пришла часть тюркоязычного народа булгар. Их хан стал во главе государства, заселенного славянами. И хотя пришельцы растворились в славянстве, но славянское население этого государства имеет тюркское этническое название булгары. Северными соседями древних греков были македоняне, по своему этнониму страну называли Македонией. В VI–VII ст. эту страну заселили славяне, которые получили благодаря топониму Македония название македонцы; македонский язык — славянский, он не имеет никакого отношения к македонскому языку античной эпохи. По этому поводу в наши времена возник международный конфликт[26]. Правительство современной Греции, ссылаясь на историю, резко протестует на уровне ООН против названия новообразовавшегося южнославянского государства Македония. Едва не дошло до войны. Из-за претензий Греции к современному названию Македонии она до сих пор не является общепризнанной; в ООН Республика Македония принята в 1993 г. под странным названием Бывшая Югославская Республика Македония.

Античные римляне (Romani), смешавшись с разными завоеванными племенами, образовали многочисленные романоязычные народы — итальянцев, французов, португальцев, испанцев (не учитывая многочисленные испаноязычные народы Латинской Америки), а также каталонцев, провансальцев, румын и других. Известно, что этническое название французов происходит от германского племени франков, которое оставило Франции свое имя, а не язык. Хотя наши южные соседи — румыны — живут вдали от античной родины римлян — Италии и их столицы Рима, а румынский язык наименее близок к латыни, случилось так, что с 1861 г., когда объединились Валахия и Молдова, именно румыны имеют самоназвание — этноним «Romani», а название их страны — Румыния означает «Римляния». Кстати, в конце 30-х гг. румынская власть принудила буковинских украинцев использовать при письме только термин «Романия», а не «Румыния».

В приведенных примерах, а число их можно, конечно, увеличить, речь идет об этнонимических изменениях, которые произошли преимущественно вследствие игры случая, а не сознательного выбора. Как ни удивительно, но случаются и противоположные ситуации, где сознательный выбор играет решающую роль в изменении этнонима. Например, сугубо эллинское по происхождению Византийское государство, которое существовало с 330 до 1453 г., называло себя официально Ромейской империей, то есть Римской империей, а своих грекоязычных подданных — ромеями (римлянинами), хотя все окружающие народы знали, что речь идет о греках. Такое название имело большое идеологически-политическое значение. Свое государство они считали продолжением Большой Римской империи, а все бывшие провинции, которые не входили в Византию, рассматривались лишь временно оторванными, которые со временем должны были объединиться снова. Влияние Византии на экспансионистскую политическую идеологию Москвы общеизвестно, «собирание русских земель» является этому ярким свидетельством. Вообще византийские греки «радовались славе римского имени, цеплялись за формы имперского управления, не имея его военной силы; соблюдали римское право, не совершая справедливого суда, гордились правоверием церкви, чье духовенство превратилось в вассалов императорского двора. Такому обществу неизбежно выпало угасать, хотя угасание могло происходить крайне медленно»[27].

Изменение этнонима, образно говоря, похоже на то, если бы у кого-то появилась прихоть или потребность изменить свою родную фамилию. Нелегко это сделать, чтобы все вокруг приняли это изменение. А что уже говорить о сознательном изменении национального имени! В жизни народа это акт огромного значения и с далекоидущими последствиями. К слову, в китайском языке форма термина «революция» — «ге мин» — означает «изменение имени». В самом деле, изменение имени у украинцев стало не только большой духовной революцией, оно также радикально изменило политический образ Восточной Европы.

В истории российского народа, а со временем и украинского, прошло сознательное изменение этнонимов. «Давнее историческое имя Украины „Русь“ и название украинского государства Х-ХII ст. „Киевская Русь“ стали источником пылкого и затяжного спора между украинскими и московскими историками, который длится до нашего времени. Главными вопросами этого спора являются: какой народ и чью культуру представляет собой „Киевская Русь“, кто перенял „киевское наследство“ и продолжает в наше время ее культурно-исторические традиции?

Казалось бы, ответ на такой вопрос очень прост: он заложен уже в самом названии Киевского государства. Если Киев был и остается украинской столицей и является символом Украины, то „Киевская Русь“ была украинским государством, а украинцы — ее наследники и продолжатели в наше время. Но в действительности борьба за киевское наследство привела к парадоксальным последствиям: украинцы не только потеряли свое государство, но и само имя давней Украины „Русь“ было присвоено северным победителем — Москвой. Назвав себя Россией или Большой Русью, Московия тем самым утверждала себя наследником и продолжателем Киевской Руси, этим утверждала и свое право на „собирание земель русских“. В сопровождении этого маскарада и создавалась Российская империя. Несмотря на то, что Московское царство представляло и в национально-этническом, и в культурно-историческом отношении отличную от Киевской Руси формацию, северное племя московитов припомнило свою бывшую государственную принадлежность к „русским“ подданным и, ссылаясь на династические связи своих князей с киевской династией, присвоило название „Русь“ и новосозданному государству»[28].

Трагические исторические события, пережитые украинским народом вследствие потери политической независимости, наложили зловещую печать на все его жизнь, в частности и на этноним. Как заявил Михаил Грушевский: «Мы — народ, у которого украли название». Необходимо было изменить этноним. Сознательное изменение этнонима в народе, как свидетельствует история, — явление редчайшее и всегда обусловлено очень сложными политически-культурными причинами. Таким уникальным, а в европейской истории последнего полутысячелетия абсолютно исключительным явлением выступает изменение этнонима у украинцев и россиян.

В отличие от нас, украинцев, россияне сделали это без исторического принуждения, добровольно и, можно сказать, с радостью. В сущности говоря, они издавна покушались на наш старый этноним, издавна стремились изменить историческую семантику нашего этнонима и присвоили его с большим удовлетворением, справедливо оценивая огромное политическое значение этого явления. «Московщина присвоила себе наше давнее название, отобрала у нас наше давнее, политическое, государственное имя — и даже отобрала его у нас целиком сознательно, с политическим планом»[29].

Процесс изменения этнонима у украинцев и россиян начался на самом деле около двухсот лет тому и происходил в течение новейших времен. Относительно украинцев этот процесс закончился аж после Второй мировой войны, хотя, нужно сказать, до окончательного его завершения, наверное, еще далеко[30]. За отмеченный период Московия, или Московское государство, переименовалась в Российскую империю (республику, федерацию), или просто в Россию, а этнотопоним или хороним «Русь» — в Украину. Соответственно изменились этнонимы: из крестьян-московитян вышли русские, а из русинов — украинцы. Стоит подчеркнуть, что «на протяжении многих столетий этническая субстанция украинцев не менялась, а формальное изменение этнонима целиком не затронуло фактическое этническое содержание понятия»[31].

Московские господствующие круги, выпестованные на монголо-татарских государственных традициях, всегда понимали силу магии слов и значение хоронима. «Вопрос о самоназвании государства является вопросом о ее международном престиже и оберегом от внешнеполитических посягательств»[32]. Европейцев не раз удивляло непонятное упорство, с которым они придирчиво цеплялись к наименьшей формальной ошибке в титуловании, к наималейшей неточности в политической терминологии. На самом деле за якобы формалистическим отношением к титулам, терминам, политическим формулам и т. д. пряталось перенятое у древнего азиатского Востока глубокое понимание значения языка в общественной жизни.

«Люди живут не только в объективном мире и не только в мире общественной деятельности, — утверждает знаменитый американский языковед Эдуард Сепир, — они в значительной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который стал средством выражения для этого общества»[33]. И это также касается исторических понятий.

Нарочно путая древнейшие этнические названия украинского народа — «руский» и «руський» с русским (через два «с»)[34], российские великодержавные шовинисты зачисляют историю украинского народа, его культуру к своей, создавая видимость своего 1000-летнего существования и даже 1000-летнего крещения России, которой, как дальше увидим, даже по названию не существовало. Аналогичные попытки делали польские ассимиляторы, о чем также речь пойдет дальше. «Взгляды польских и московских ученых и публицистов совпадали между собой в одной формуле: нет никакой Украины, нет никаких украинцев, есть только Польша и Россия, только польская и российская нации»[35].

Словесный обман, сознательное смешение понятий и терминов издавна были любимым методом идеологов российского империализма.

Ярким примером такого смешения терминов и понятий являются вопросы изменения российского этнонима. С помощью изменения этнонима российские правительственные круги и ученые старались доказать, что княжеское государство Русь со столицей в Киеве было российским (московским) государством. Цель таких утверждений — доказать, что нет отдельных украинского и белорусского народов, а существует только один российский народ, а значит, украинский и белорусский языки — это лишь диалекты русского.

«Наука должна наконец освоиться с тем фактом, что очень много ее тезисов о старой Руси построено на более или менее удобном жонглировании словами „Русь“, „русский“»[36]. Наполненная мифологемами российская историография возникла и функционирует как неотъемлемая часть государственной имперской идеологии. Ядром российской историографии является концепция генеалогической непрерывности господствующего в Москве княжеского рода. На ее основании в XIX ст. возникли такие кабинетные, внеисторические термины, как «Киевская Русь», «Владимирская Русь», «Московская Русь», которые происходят от названий центров власти. В средневековье этих терминов не знали. «Понятие „Киевская Русь“ возникло в российской науке как элемент общих представлений об исторической судьбе России, — как необходимое звено в периодизации ее бытия. Статус термина как инструмента фактически забыт, и он (термин) незаметно превратился во что-то значительно большее, целиком самостоятельное, тем не менее, руководящее нашими представлениями»[37]. Когда официальную трехчленную формулу или «три кита»: православие, самодержавие, народность (на самом деле: цезаропапизм, деспотизм, шовинизм) — заменила доктрина марксизма-ленинизма, догмы т. н. «обычной схемы российской историографии» не только не потеряли силу, а набрали характера священного писания. Нельзя здесь, между прочим, не отметить чрезвычайно пикантный и выразительный факт, что написанная К. Марксом работа «Secret diplomatic history XVIII century» («Секретная дипломатия XVIII век»), в которой классик проанализировал российскую историю, никогда не распространялась и не переводилась в марксистской стране. Упоминание этой работы основоположника марксизма властью, которая называлась марксистской, было негласно запрещено. И это в государстве, где никакая историческая работа, никакая статья не могла появиться без ссылки на классиков марксизма. На самом деле идеология якобы марксизма маскировала российский великодержавный шовинизм. «Придя к власти, большевики, хотя и исповедовали веру в исторические закономерности и неизбежность краха любых империй, тем не менее сами решили вступить в поединок с историей, насильно воссоздали империю под новой вывеской и крышей, сделав в результате заложниками своего эксперимента много народов и наций, включая российский. То, что произошло в начале 1990-х гг. в СССР, можно рассматривать как реванш, взятый историей у революционно-интернациональной политической партии, и свидетельство того, что „обвал“ Российской империи 1917 г. был вовсе не случайным»[38].

Через школу, вузы и другие средства тотального контроля над идеологической жизнью общества имперская терминология прививалась целым поколениям россиян, украинцев и белорусов. Не лишнее здесь добавить, что в российских (советских) школах на территории Украины воспитывались граждане чужой государственности, а зачастую национальные оборотни. Это были не школы, а казармы янычар. История, которая изучалась в российских (советских) школах, была идеологической отравой. Она калечила украинские юношеские души, не давала им ни понимать, ни анализировать судьбу собственного народа. Драконовская цензура пристально следила за всеми публикациями, не допуская наименьшего отклонения от официальных терминов, — особенно это касается исторической терминологии периода Киевской Руси.

Те украинские подсоветские историки, которые не приняли российской этнонимической терминологии, были грубо репрессированы, а произведения внесоветских историков как еретические были запрещены. Известно, какому тотальному физическому уничтожению, осуждению и депортации подверглись видные представители украинской исторической науки. И не только исторической науки. По словам режиссера Юрия Ильенко, истинная элита украинского народа, его генофонд постоянно расстреливался, высылался в Сибирь, морился в тюрьмах, вытеснялся на изгнание (часто добровольное), преследовался всеми видами цензуры. Ему не давали возможности додумать до конца никакой серьезной и оригинальной мысли. Не позволяли никакого самостоятельного поступка, включая запрет думать на родном языке. Народ веками превращали в равнодушную ко всему, кроме кормушки, толпу.

Зарубежные исследователи, в том числе даже некоторые диаспорные, часто, к сожалению, не понимают роли и значения в реальных условиях Восточной Европы этнонимической терминологии. Показательной является отстраненная позиция И. Лисяка-Рудницкого: «Словесная полемика против термина „Киевская Русь“ не будет приносить пользы и, вероятно, не будет продуктивной»[39]. На самом деле, проблема этнонимической терминологии в условиях Восточной Европы является не только ежедневной практикой десятков миллионов, но и острой проблемой национальной идентичности. «Наилучшие представители украинской науки хорошо понимали все значение разъяснения этого вопроса и посвящали ему много внимания»[40]. З. Кузеля, рассматривая термины «Русь», «Украина», «Малороссия», утверждал: «Вопрос об этой терминологии является исходным пунктом во всей схеме украинской истории»[41]. В конце концов, не случайно все курсы истории Украины так или иначе начинаются с выяснения во времени и пространстве названий, под которыми шли исторической дорогой украинский и российский народы.

С помощью манипуляций этнонимами «руський», «русский», «русин» идеологи «Великой России» стараются лишить украинцев права на наследство Киевской Руси, показать их в виде этнической смеси, без исторических корней и без традиций. Манипуляции с именами известны издавна. Например, в Древнем Египте во время специального ритуала разбивали керамические изделия с написанными на них названиями народов-врагов, накликая таким образом на них гибель. Для достижения аналогичной цели в новейшие времена прибегают просто к запрету собственных этнических названий, к запрету собственного языка.

Вместе с названием, с коротеньким словом «Русь» московские правители хотели отобрать многовековое культурное наследство наших предков, их политические достижения. Как справедливо утверждал проф. Е. Огоновский, от украинского народа московский империализм «присвоил себе народное название „Русь“, пользуется его древней литературой и объявляет миру, что Русь-Украина является настоящей Россией»[42]. Такой же мысли придерживался и выдающийся славист А. Брюкнер, который в своей «Истории России» заметил: «Выпестованный монгольскими ханами примитивный народ с мизерным, ориентального характера культурным достоянием вдруг превратился в старинный с богатейшим наследством европейский народ»[43].

Таким образом, московские правители, переняв наш старый этноним, добились мимикрического эффекта, то есть уподобления чего-то одного другому.

Присвоение россиянами нашего этнонима, несмотря на его искаженную фонетически форму, внесло полнейший хаос в понимание истории Восточной Европы, «неясность и смутьянство»[44], сильно затерло, в частности для западных исследователей, границы между двумя — украинским и российским — историко-культурными наследиями. За незначительными исключениями, на Западе под влиянием официальной терминологии эти границы, в сущности, не различают. Западные историки, языковеды, литературоведы, искусствоведы, археологи огульно приписывают россиянам все наше прошлое[45]. Через этнонимическую мимикрию расплывчаты эти границы и в трудах «отечественных» исследователей. Достаточно сказать, что, например, в школьном учебнике «История СССР», изданном в Украине, украинские дети читают, как «российские» (!) князья Олег и Игорь правили в Киеве. Из подобных фактов, почерпнутых, в частности, из научно-популярной, публицистической и художественной литературы, можно было бы составить не одну книгу.

Со второй половины XVIII столетия («История Русов») длится идеологический спор об этнониме «Русь» и обо всем, что с ним связано, который закарпатец Ю. Венелин в свое время назвал спором между «южанами и северянами»[46]. Эту идеологическую борьбу, в определенной мере, можно сравнить с борьбой двух европейских историографических школ — романской и германской. Спорят, или цивилизация Запада возникла на фоне древней римской культуры, или новая цивилизация германского происхождения. Спор носит сугубо кабинетный характер.

Однако спор «южан и северян» не носит и не может носить академического, флегматично-спокойного характера. В свое время М. Грушевский предостерегал, что украинский историк не может исходить из позиций нейтрального, скептически настроенного исследователя. Отсюда иногда чрезмерная полемичность в споре, иногда чрезмерная категоричность суждений. Ведь речь идет здесь, ни больше ни меньше, о праве украинцев и белорусов на существование как отдельных народов. Для московских империалистических кругов утверждения о якобы общем этнониме является средством идеологического узаконивания завоевания и угнетения Украины и Белоруссии, сладкой мечтой о вечном владении ими, по праву будто бы наследника Киевского государства — Руси. Пропаганда в таком плане в России не утихает по сей день.

Схема исторического процесса, основанная на идентификации понятий «Русь» и «Россия», к недавнему времени излагалась в школах всех республик СССР[47]. Такая практика, в конце концов, продолжается по сегодняшний день в России и частично в Украине.

Беспрецедентный семидесятилетний антиукраинский террор большевизма, период откровенной фальсификации, элементарного вранья, жестокого полицейско-идеологического надзора, когда украинских историков физически уничтожали вместе с их запрещенными произведениями, отлучили целые поколения украинцев от своего прошлого. Случается, что даже просвещенные люди путаются в определении и различении этнонимов «Русь», «Украина» и их производных форм. «В ходе истории, — как очень метко отмечает в своей работе „Новые горизонты древней Украины“ доктор Александра Копач, — меняются названия жителей и территории Украины, а это влечет неясность и путаницу, которые мы и самые испытываем на себе с изменением древнего названия „Русь“ на „Украина“»[48].

Темой предлагаемого исследования является попытка кратко осветить вопрос, почему и как происходил в реальной жизни процесс этнонимической мимикрии у россиян, а поскольку этот процесс неотделим от процесса изменения этнонима у украинцев, то будем рассматривать их в совокупности, в той их неразрывной взаимообусловленности, в которой они на самом деле вместе выступают в истории. Следует заметить, что характер темы требует цитирования разнообразных источников. Частое цитирование обусловлено еще и тем обстоятельством, которое за последних шесть десятилетий не появилось никакой отдельной книжной публикации, посвященной этой теме. Исключением является дрогобицкое репринтное издание работы С. Шелухина «Украина — название нашей земли с древнейших времен», которое впервые появилось в 1936 г. в Праге. Самой поздней по времени является публикация С. Боярыча «Почему мы называемся украинцами: из чего и как возникло, что означает и с каких пор существует наше национальное название». Увидела она свет во Львове еще в начале далекого 1939 г. На Приднепровье, при всех режимах, цензура не позволяла поднимать этот особый для России вопрос. Этнонимическая проблема по причинам, о которых речь идет дальше, не только замалчивалась, ее категорически запрещалось обсуждать. Как следствие, даже в больших научных книгохранилищах Киева, Харькова, Одессы, не говоря уже о меньших культурных центрах, украиноязычный читатель не найдет большинства цитированных здесь исследований и статей о национальном имени украинского народа. В частности, это работы Богдана Барвинского, Лёнгина Цегельського, Николая Андрусяка, Окуня-Бережанского других украинских исследователей проблем национальной этнонимии. Работы указанных авторов времен коммунистического режима (как и царского) были сурово запрещены и засекречены. Чтобы уравновесить аргументацию в дискуссии, убедить современного читателя в объективности рассмотрения, не менее часто приводятся цитаты из авторитетных российских работ и публикаций, которые помогают раскрыть историко-политическую сущность этноопределяющих терминов.

II. Загадочное название

Русь, Русская земля — такое название, как известно, имело государство, которое возникло во второй половине IX ст. в среднем течении Днепра, среди племени полян с центром в Киеве. Название «Русская земля» возникло подобно другим летописным названиям (Лядская земля, Болгарская земля, Венгерская земля) от общего названия народов, которые заселяли эту территорию, со временем этноним (название народа) превратился в политоним (название политического образования). «Вот уже более тысячи лет гремит это имя над землей. Все его знают, все знают, что оно означает. И, как это часто бывает с общеизвестными повседневными понятиями, употребляют, не задумываясь, не сомневаясь в ясности и понятности. Однако тот, кто задумывался над происхождением и давним значением этого имени, мог убедиться, как далеко оно от ясности, как труден ответ на простой вопрос, один из основных вопросов нашей науки, да и не только науки, но любознательного национального сознания: откуда пошла Русская земля?» — писал известный российский историк О. Трубачев.

Первый ответ дают наши летописи.

«Бъ единъ языкъ словънескъ: словъни, иже съдяху по Дунаевы, ихъже прията угры, и морава, и чеси, и ляхове, и поляне, иже нынъ зовомая Русь…» — читаем в летописи по Лаврентиевскому списку.

Итак, славянские племена, которые объединились вокруг Киева, постепенно потеряли свои племенные названия (поляне, древляне, северяне и т. д.) и, превратившись в единое сообщество, вошли в историю с этнонимом Русь.

«Старейшее и основное название для южного русского народа является Русь: так он сам себя называл, с каких пор из конгломерата племен стал народом, и народом государственным; так его называли и чужие (поляки называют его так и дальше)»[49].

Происхождение этого знаменитого названия издавна интересовало историков. Оно стало объектом многочисленных домыслов и гипотез, изложенных в исследованиях как исторического, так и лингво-культурологического направлений[50]. Накопленная за два последних века языковедческая и историческая литература, посвященная имени Русь, — огромна[51]. Объем ее настолько возрос, «что почти не поддается обзору»[52].

Однако до сих пор достаточно не выяснены ни историческое происхождение, ни этимологическое значение этого загадочного слова[53]. «Относительно значения и происхождения этого названия нет однако полного согласия», — утверждал М. Грушевский в специально посвященном этой теме экскурсе[54]. «Происхождение имени Русь, несмотря на настойчивые старания ученых, остается темным», — жаловался еще в начале XX ст. академик Шахматов[55].

А в конце XX ст. к такому же пессимистическому выводу пришел американский историк Восточной Европы Ричард Пайпс: «Откуда взялось название „Русь“, однако, совсем не ясно»[56]. Иначе говоря, на сегодняшний день нет четкого, достоверного и окончательного толкования названия Русь[57]. «История мировой этнонимики знает мало таких острых, сложных, запутанных и безнадежно загнанных в тупик проблем, как та, что связана с происхождением одного из простейших восточнославянских народоведческих терминов — слова русь (Русь)»[58]. Как отмечает Н. Полонская-Василенко, «происхождение этого названия представляет самую большую загадку истории Украины, которая до этого времени не может считаться целиком решенной»[59]. Историк Восточной Европы А. Брюкнер пришел к выводу, что «человек, который даст правильное определение термина „Русь“, найдет ключ к давней русской истории»[60]. Много ученых предполагают, что эта проблема вообще не имеет научного решения [61]. Историческая наука «навряд ли когда-нибудь сможет найти полностью убедительные решения этой сложной и запутанной проблемы»[62].

Сказанное не препятствует появлению новых лингво-исторических вариантов этимологии названия Русь. Толкуют, например, этноним «Русь» даже манерой мужчин Поднепровья брить голову[63]. Почти каждый год появляются новые публикации с новым толкованием происхождения термина Русь[64]. Не так давно Ю. Книш вывел слово «Русь» из индоиранского культурного контекста[65]. Пробуют выводить название Русь то из финского языка, то из шведского, то из датского, готского, эстонского, коми, удмуртского, карельского, венгерского, хазарского, кельтского, литовского, тюркского, арабского, еврейского и даже из древних языков Ближнего Востока. Как образно сказано, первое метрическое свидетельство Руси, случается, «выкапывают из-под „фундаментов пирамиды Хеопса или песков Сахары, Палестины и Месопотамии“»[66].

Количество гипотез постоянно возрастает. Возникают новые версии, новые причудливые предположения. Гипотезы, по мере их возникновения, с каждым разом больше усложняются. Оценивая нововозникшие гипотезы, В. Щербаковский метко заметил: «Во всех очень много слов, и очень много фантазии, а конкретного очень мало»[67]. Сейчас насчитывается почти пятнадцать основных научных гипотез происхождения этнонима и хоронима (названия страны) «Русь». Вариантов существует больше сотни. Среди них, однако, наиболее распространены две теории: о скандинавском происхождении названия Русь и о ее автохтонном (славянском) происхождении.

Неутихающую полемику относительно происхождения термина «Русь» ведут исследователи истории Восточной Европы, начиная с XVIII ст. 1749 г., в день именин царицы Елизаветы, официальный императорский историограф Герхард Фридрих Миллер выступил с докладом «Origines gentis et nominis Russorum» («Происхождение племени и имени российского»). Именно поэтому в 1749 г. вопрос о происхождении Руси сделался для ученых загадкой [68]. Вслед за предыдущим императорским историографом, тоже немцем, Готлибом Зигфридом Байером, академик Миллер выдвинул теорию норманского происхождения русского государства, а самое название «Русь» выводил из шведского языка. Миллер твердил, что название Русь происходит от варяжского племени Русов, которое во главе со своими князьями Рюриком, Синеусом и Трувором пришло в 862 году из Швеции в Восточную Славянщину и дало название «русскому» народу и «положило начало Русскому государству»[69]. Так была официально обнародована норманская теория, которая базируется на предположении, что «русью» финны называли одно из племен шведов, а затем от финнов название перешло к славянам. Норманская теория опирается, главным образом, на начальную летопись «Повесть временных лет». Нестор-Летописец там пишет, что «Русь» — это варяжское племя, приведенное Рюриком на призыв самых славян. Под 862 годом Нестор сообщает: «Ізгнаша (славяне) Варяги за море, и не даша им данные, и почаша сами в себе владеть, и не бі у них правды, и воста род на род; и биша уособиці у них, и воевати сами на сия почаша: ркоша: поїщем сами в себе князя, іже бы володія нами и ряды по ряду. — I доша за море к Варягам, к Руси, аще потому что звахуть те Варяги Русь, яко сие друзії носят название Свее (Шведы), друзії же Урмани (Норвежйце), Англане, инії: Гот, тако и сии ркоша Руси Чудь, Словени, Кривиче и все: земля наша большая и обильна, а наряда у нее ніт; да пойдете княжит и володіть нами. И зібрашася три брать с роды своими и пояша по себе всю Русь и придоша к словенам первіє, и срубиша огород Ладогу и сіде старійший в Ладоге Рюрик, а второй Синеус на Білоозері, а третий Трувор в Ізборьсці. И вот тіх Варяг прозвася Руская Земля»[70].

Так, согласно летописцу Нестору, состоялось призвание заморских варягов. Искать генеалогические корни господствующих династий где-то «за морем» являлось, как известно, средневековой летописной традицией[71]. Пусть там как, но с первых шагов научных исследований сказ Нестора об истоках Русского государства многими российскими историками «принят просто как догма, тем более что научные исследования начали немецкие ученые»[72]. Уместно здесь сказать, что неславянское происхождение названия Русь отнюдь не следует расценивать как принципиальное пренебрежение национальной честью. Я. Дашкевич справедливо считает, что не следует делать объектом национального престижа события, которым свыше тысячи лет. «Норманские государственные образования занимают соответствующее место в истории Англии, Франции, Италии — и целиком не мешают национальному престижу соответствующих наций»[73].

Общеизвестно, например, иноязычное происхождение названий ряда европейских стран и народов. Так, римская Галлия и ее население получили свое новое имя Франция (французы) от германского племени франков, Англия и англичане — от германского племени англов, славянская Болгария и болгары — от племени тюркского происхождения — булгар. Но в специфических условиях царской империи вопрос о происхождении термина Русь приобрел сразу вненаучную политическую окраску.

«Так называемая норманская теория происхождения Руси с самого начала не была простой теоретической проблемой, а была знаменем воинствующих немецких придворных кругов и служила исключительно политическим целям»[74]. После упомянутого выступления Миллера сразу вспыхнул острый идеологический спор. По настоянию Ломоносова, доклад Миллера был конфискован и уничтожен. Так началась борьба «норманистов» с «антинорманистами», которая длится до сих пор. Норманисты, доказывая, что слово Русь является древним этническим определением шведов, делали из этого политический вывод, что так называемые восточные славяне не способны к самостоятельной исторической деятельности. Вот почему этот вопрос имеет четко выраженный политический характер[75].

Как взгляды норманистов, даже в смягченной форме, приобретают антиславянский привкус, видно из такой цитаты: «Три главных водных стока — Балту и северного Белого моря, Каспия и Черного моря — вот пути торговли и культурных связей, на которых общие повелители северогерманского происхождения — своей проворностью, крепкой выносливостью и грозным мужеством — положили основу государственной организации народов, соединенных в восточнославянской языковой группе»[76].

Тезис норманистов переводил вопрос о происхождении Руси «с области истории славянщины в сферу истории скандинавских народов. Для славян оставалась роль инертной массы, почвы для исторической активности норманских захожих»[77].

Как уже было сказано, со времени произнесения академической речи Миллера историки поделились на два антагонистических лагеря. Одни из них (Байер, Миллер, Шлецер, Куник, Томсен, Мягисте и др.), а за ними почти все российские историки (Татищев, Карамзин, Соловьев, Ключевский, Погодин и др.) признают, что термин «Русь» скандинавского происхождения. Другие, в том числе ряд выдающихся украинских историков (Максимович, Костомаров, Антонович, Грушевский, Багалий, Чубатый и др.), считают, что название Киевского государства и его народа — местного, автохтонного происхождения.

Лучше всего взгляды антинорманистов высказал патриарх украинской историографии Михаил Грушевский: «Очевидно „Русь“ было специальное имя Киевской окраины, Полянской земли, и как все попытки вывести русское имя от других чужих народов, северных и южных, не удаются до сих пор, то приходится считать его просто туземным извечным именем Киевской окраины»[78].

Существуют разнообразные компромиссные версии. Например, Р. Смаль-Стоцкий, Г. Вернадский, Г. Пашкевич доказывают двойное (скандинавское и поднепровское) происхождение названия «Русь». Согласно их версиям, название связано одновременно с норманами и со славянами Поднепровья. По мнению Смаль-Стоцького, заимствованное у финнов имя шведских викингов (варягов) «Ruotsi» в славянизированной форме «Русь» после завоевания норманами Поднепровья встретилось здесь, в славянской среде, с местным словом «русь», которое возникло от цвета волос — «русый». С ним согласен Г. Пашкевич, который досказывает, что термин «Русь» возник как определение цвета «красный», «рыжий». Норманы были, думают, большей частью рыжими. А потому основанное норманами государство получило название Русь. О русых волосах первых славянских поселенцев на Поднепровье, а оттуда — названии Руси, писал еще в XVIII ст. украинский историк Я. Маркович[79].

Г. Вернадский предполагает, что в середине VIII ст. со Швеции в приазовскую степь прибыла ватага норманов, которая создала собственное русское государство. Позднее, в IX ст., из Дании на территории Поднепровья прибыла новая волна варягов. Северная (датская) и южная (шведская) «русь» слились в одно государство с тем же названием.

Концепция норманистов, несмотря на ее антипатриотизм для самых россиян, приобрела в российской историографии XVIII–XIX ст. характер официальной версии происхождения Русского государства. Г. Карамзин усматривал даже какие-то особые достоинства славян в том, что они якобы добровольно выбрали монархический образ правления, призвав чужеземных норманских правителей. На протяжении всего дореволюционного периода норманисты занимали в российской науке господствующее положение[80]. Такая нескрываемая, как-никак антипатриотическая, позиция российских историков имела свои внеисторические политические причины. Как известно, вскоре после Петра I на царском троне засели подряд одни чужеземцы[81]. Династия Романовых в прямом мужском поколении прекратила свое существование со смертью Петра II, в женском — со смертью Елизаветы Петровны. С 1761 года вплоть до марта 1917 года, то есть к отречению Николая II, Российской империей правила немецкая по своему происхождению династия Гольштайн-Готторн. С помощью генеалогической эквилибристики ее продолжали официально называть династией Романовых, однако истина никогда не была тайной для исследователей.

Цари из этой династии, для которых фамилия Романов была историческим псевдонимом, вступали в брак «по традиции» с немецкими принцессами. Так, Петр III вступил в брак с принцессой Софией Фредерикой-Ангальт-Цербстской, будущей царицей Екатериной II. Петр III и Екатерина II родились в Германии. Их сын Павел I вступил в брак с принцессой Вюртембергской Софией-Доротеей. Их сын Александр I — с принцессой Луизой Баден-Баденской. О Николае I даже сложена песня: «Царь наш немец русский, носит мундир прусский». Прадед Николая I женат на дочери Петра I, был истинным немцем. «Итак, его дед, Петр III, был уже лишь наполовину россиянин. Поскольку он, в свою очередь, вступил в брак с немкой, то его сын Павел, отец Николая I, был уже на 3/4 немец и лишь на 1/4 россиянин. Однако Павел снова вступил в брак с немкой; значит, у его сына, у самого Николая I, была уже только 1/8 часть российской крови и 7/8 немецкой»[82]. Сам Николай I вступил в брак с принцессой Луизой-Шарлоттой-Вильгельминой. Их сын — Александр II — вступил в брак с принцессой Марией-Гессен-Дармштадской. Александр III — с принцессой Дагмари Датской и последний царь — Николай II — с принцессой Алисией Гессенской. Кстати, этот последний царь, который проводил жестокую политику запрета украинского языка и культуры, недавно был канонизирован российской православной церковью как святой, вместе с женой и детьми.

Немецкое происхождение российских венценосцев надо было как-то идеологически обосновать. Вот откуда бралась склонность российских официальных кругов к норманской концепции, которая исторически оправдывала господство чужеземцев-немцев в царской империи.

Хотя немцы в России XIX ст. составляли всего 1 % населения, зато среди руководства министерства иностранных дел их было 57 %. Выходцы из Германии и немцы, которые родились в России или в остзейских (балтийских) провинциях, представляли среди руководства военного министерства 46 %, среди руководства почты и путей сообщения — 62 %. Известно, например, что всесильный начальник III «отделения» и шеф жандармов немец А. Бенкендорф вообще не знал русского языка[83].

И после революции вплоть до середины 30-х гг. против норманистов серьезной полемики в России не велось. Считалось, что варяжский вопрос уже окончательно «решен в пользу норманов»[84]. Но с приходом в Германии к власти Гитлера с его расистскими проповедями пронорманская позиция советских историков внезапно подверглась диаметральной переориентации. Выяснилось, что норманское происхождение термина Русь дает основание немецким идеологам для политического вывода, что только германский расовый элемент дал славянам организационную и государственную структуру, потому что славяне (в частности россияне), дескать, не способны на создание государства. И тогда началась беспощадная борьба с норманистами, которые неожиданно сделались для марксистов-интернационалистов отчаянными классовыми врагами. Взгляды норманистов официально осуждались как идеологически вредные, а быть «норманистом» стало политически опасным[85]. С того времени советские историки стали в этом вопросе на позиции, близкие той украинской историографии, которая придерживалась автохтонной теории. «С 40-50-х гг. в советской историографии утвердилась версия о „южнорусском“ происхождении названия, которое изначально обозначало территорию Среднего Поднепровья вокруг Киева (так называемая „Русская Земля“ в узком понимании, что выясняется по летописным данным ХII-ХIII вв.)»[86].

Советские историки стали связывать происхождение термина Русь с названием притоки Днепра — рекой Росью или с приднепровским городом Роднем или одним и другим одновременно[87]. Истоки этого воззрения идут еще от Густинской летописи 1670 года. Автор летописи «между различными догадками», «чего ради наш народ Русю наречеся», упоминает, что это выводят «иныя от реки глаголемыя Рось»[88].

Заклеймив взгляды норманистов как фашистские и буржуазные, советские историки писали: «Советская историография окончательно опровергла антинаучное утверждение норманистов, якобы термин „Русь“ происходит от названия норманского племени, которое во 2-й половине 9 ст. проникло в Восточную Европу, основало здесь государство и дало ей свое имя»[89]. На самом деле происхождение слова «Русь» связано с территорией и древним населением современной Украины, особенно со Средним Поднепровьем, Киевом, Черниговом, Переяславом[90].

Украинские диаспорные историки придерживаются определенного компромиссного решения проблемы. «Слово Русь, как можно думать, принадлежало первоначально чужому племени, которое подбило южные племена восточнославянской группы, организовало среди них государство и само исчезло, растворилось среди славянской стихии, оставив по себе одно название, которое и стало теперь названием нашей народностей и нового государства. Это название Русь стало нашим национальным именем и держалась у нас очень долго»[91].

Отмечая антинорманскую позицию краевой историографии, они пишут: «Это отнюдь не умаляет важность роли, которую играли первые князья и их дружинники варяжского происхождения в формировании государственного порядка в Киевском государстве»[92].

Новейшие украинские историки традиционно придерживаются антинорманистского направления. Так, в недавно изданной работе читаем, что «этноним Русь возник на Среднем Приднепровье и уже в IX ст. прочно закрепился за Киевским государством и был широко известен за ее пределами. Со временем название „Русь“, „русский“ употреблялось как самоназвание украинцев. Этническое определение „русский“ в понимании „украинский“ встречается уже с XIV ст. и беспрерывно сохраняется на протяжении столетий»[93]. Подобной мысли придерживаются другие современные исследователи: «Анализ письменных свидетельств показал, что наиболее правдоподобной нужно считать теорию южного происхождения названия Русь»[94].

Неожиданно оригинальную версию сделал достоянием гласности академик Емельян Прицак. Он попробовал соединить две противоположных теории — хазарскую и норманскую. До 930-х годов, согласно концепции Прицака, в Киеве властвовали хазары (да и сам город Киев было основан как хазарский форпост на западных рубежах каганата), со временем — норманы. Название «Русь», по мнению Прицака, принесла в Восточную Европу рутено-фризско-норманская торговая компания[95].

В мутном водовороте т. н. «норманского вопроса», которого мы кратко коснулись, потерялась истинная проблема термина Русь. Как видим, все усилия исследователей направлялись на выяснение его происхождения: скандинавское оно, тюркское, автохтонное или еще какое-нибудь. Такое состояние дел дает возможность российской историографии за занавесом схоластических соображений скрыть другие чрезвычайно важные и актуальные вопросы: речь идет не о норманском, восточном или автохтонном происхождении этнического термина, которое имеет сугубо академическое значение, а об истории его употребления. Потому что «не так важно происхождение названия, как то, что оно означает»[96]. Именно история употребления термина Русь и производных является одной из тех фундаментальных проблем, которые играли и играют по сей день огромную роль в становлении национального сознания у восточноевропейских народов. Иначе говоря, в отличие от вопроса о происхождении названия Русь, который является, во всяком случае в наше время, больше сугубо теоретическим вопросом, сама история употребления термина и его семантика принадлежат к числу тех научных проблем, которые имеют исключительно злободневное политическое значение. Потому что, как увидим дальше, все это раскрывает механизм этнонимической мимикрии московского империализма[97]. Вот почему московские исследователи, которые исписали буквально горы бумаги, породив исполинскую литературу об этимологии термина Русь, почти совсем ничего не говорят об истории его употребления. А история эта — чрезвычайно интересная и выразительная.

Чуть ли не единственный российский исследователь этой проблемы в послевоенное время А. Соловьев жаловался: «XIX ст. все внимание российских историков было поглощено пресловутым вопросом о происхождении Руси и русского имени, однако вопросом о развитии этого имени они совсем не занимались»[98].

Не занимались, что не случайно, этим вопросом и российские историки XX ст. Не потому, конечно, что им никак не удается, как считал А. Соловьев, освободиться от навязчивого «норманского вопроса». Вопрос о развитии названия Русь принадлежит к числу тех опасных «скользких» тем, рассмотрение которых приводит к расшатыванию самих основ традиционной («обычной») схемы российской историографии. Браться за такую тему российские историки не отваживаются. Объективное ее рассмотрение непременно послужит причиной разрушения имперского историко-филологического мифа о праве Москвы на Киевское наследство (Москва — второй Киев), со всеми последствиями, которые из этого вытекают.

III. Русь этническая или «узкая»

Во времена расцвета, при могущественных князьях Владимире Великом и Ярославе Мудром, государство Русь было самым большим в Европе, охватывая территорию от Закарпатья до Волго-Окского междуречья, от Тмутаракани на береге Азовского моря до волн Балтийского моря. Население, которое проживало на этой огромной и географически разнообразной территории, существовало не в одинаковых хозяйственных условиях. Средневековый человек, конечно, еще очень в значительной мере зависел от естественной среды, от тех климатических условий, в которых он проживал. Историки Киевского государства делают ударение на решающем влиянии естественных условий в процессе создания государства[99].

Как подчеркивает А. Домбровский: «Уже само явление, что исторический процесс состоит из трех основных и универсальных в своем роде компонентов — времени, пространства и человека, придает географическому фактору особое значение в сложной композиции функций историзма»[100].

Обширную империю Рюриковичей ландшафтная среда выразительно делила на отдельные естественные климатически-растительные зоны. «Без сомнения, что территорию в Европе, которая занята восточным славянством, необходимо разбить на пояса, которые различаются свойствами климата, грунтов и растительного покрытия, и трактовать каждый отдельно»[101].

На севере пространства Восточноевропейской равнины, вокруг Новгорода, размещалась таежная зона с прохладным влажным климатом, с преобладанием хвойных лесов на бедных подзолистых грунтах. Дальше, восточнее, в районе нынешней Москвы, расположена зона смешанных лесов с малоурожайными грунтами и значительной площадью болот. При таких естественных условиях хлеб в этой зоне лесов и болот испокон века родится скверно[102]. На юге, вокруг Киева, пролегла зона лесостепи со знаменитыми плодородными черноземами, а еще южнее, в Причерноморье, раскинулась Большая Евразийская степь, которая начинается в Монголии, возле Большой Китайской стены, и заканчивается долиной Дуная, возле Альпийских гор, то есть охватывает две части мира. Много авторов придерживаются гипотезы о том, что родиной индоевропейцев были именно украинские степи[103]. «Богатый материал разных источников убеждает нас в том, что восточнославянская государственность вызревала на юге, в богатой и плодородной полосе Среднего Поднепровья. Здесь за тысячу лет до Киевской Руси было известно хлебопашество. Темп исторического развития на юге был значительно интенсивнее, чем на далеком лесном и болотистом севере с их постными грунтами»[104]. Как утверждают исследователи, «именно здесь, в стране чернозема, в полосе перехода леса к степи, были подходящие условия для более быстрого развития культуры по сравнению с северной лесной полосой»[105]. Значительное скопление земледельческого населения, в сравнении с соседними территориями, в днепровской лесостепи обуславливалось качественно более выгодными природно-географическими условиями. «Благоприятное для ведения сельского хозяйства и промыслов сочетание лесостепи и леса, наличие разветвленной речной системы и запасов природных ресурсов наряду с другими факторами содействовали также успешному развитию производственных сил и производственных отношений, обусловливали качественное разнообразие экономики этой области»[106].

Мягкий умеренный климат юга был (и остался) дополнительным экономическим богатством, более важным, чем природные ископаемые. Дней, благоприятных для вегетации растений, например, в районе Москвы — 165, а в районе Киева — 200. Для занятия хлебопашеством дополнительный месяц теплой погоды является весьма существенным. «Урожайность тех самых культур в Волго-Окском междуречье и на Киевщине отличается в несколько раз»[107]. Короче говоря, на север от благодатной киевской лесостепи земля является менее урожайной, климат — холоднее, световой день — короче.

При отсутствии благоустроенных сухопутных путей важным фактором в жизни Руси были ее водные артерии. На Восточноевропейской равнине выделяются три воднокоммуникационные артерии (иногда еще выделяют дополнительно четыре)[108]. Главной речной артерией, а следовательно, позвоночным столбом транспортной системы Руси, был «путь из варяг в греки». Этот путь вел из Финского залива к озеру Ильмень, оттуда — где реками, где волоком — переходил в Западную Двину, а оттуда — к верховьям Днепра, и Днепром — к Черному морю, а уже оттуда — к блестящим центрам европейской цивилизации — Греции (Византии) и Риму (Италии). Существовал конкурентный речной путь, который вел через Мологу и Шексну на Волгу, из тех стран шел к Каспийскому морю, а оттуда — к Кавказу и мусульманской Азии. Будущая Суздальщина-Московщина образовалась именно на этом втором речном пути, и это геополитическое обстоятельство играло незаурядную роль в ее дальнейшем развитии. Третьей речной коммуникационной системой являются реки Неман и Западная Двина, которые впадают в Балтийское море. «Упомянутые три речные системы имели решающее влияние на характер, культуру и национальные аспирации украинцев, россиян и белорусинов. Недаром главные реки — Днепр, Волга и Двина — играют какую-то мистическую роль в исторической жизни этих народов»[109]. Все водные системы Восточной Европы соединялись между собой. «Система верхнего Днепра, — пишет Михаил Грушевский, — связана очень тесно с системой верхней Волги, Западной Двины и системой северных озер. Система Припяти — с системой Немана и Западного Буга и Вислы. Система Десны — с системой Оки, средним Поволжьем и верхним Подонем, а Посеме и средние притоки Днепра — Ворскла и Самара — близко связаны с системой Донца. В результате имеем исполинскую систему дорог, а ее главные артерии собираются в среднем Поднепровье в его естественном центре — старом Киеве, что возник здесь с начала человеческого обитания на Днепровских горбах, собирая торговые караваны со всех главных Днепровских притоков»[110]. Реки неуклонно притягивали к себе поселенцев. Именно здесь, над реками, возникли первые русские города. Вдоль больших рек, как главных торговых путей, скапливалось население края. «Сравнивая поднепровский центр южновосточноевропейской цивилизации с другими цивилизациями евразийских пространств, напомним, что речной фактор играл чрезвычайно большую роль в раннеисторическом процессе на территории Украины. Подобно значению Нила, Евфрата и Тигра, Инда и Ганга, а также Желтой Реки — Гванг Го для территории Египта, Ближнего Востока, Индии и Китая, Днепр стал центром цивилизации южновосточнославянских племен, а со временем общества Киевской Руси. Днепр был прежде всего коммуникационно-торговым фактором, а кроме того — и оборонительным, потому что расположенные на Правобережье жилища автохтонно-земледельческого населения имели значительную охрану от номадизма с Востока. Днепровская водная магистраль была также окном в причерноморско-средиземноморский мир в экономически-культурном, а со временем и в политическом аспекте. Итак, раннеисторический процесс на территории Украины органически связан с огромной ролью Днепра, которая сказывалась и на дальнейших периодах истории Руси-Украины. Такое место Славуты в жизни народа сделало его сакральным знаменем мистической символики в исторической традиции, народном творчестве и литературе русско-украинского этноса»[111].

По подсчетам польского историка Генриха Ловмьянского, население русского государства в X ст. составляло почти 4500 тыс. лиц. Население тогдашней Германии — 3500 тыс., Польши — 1225 тыс. «Повесть временных лет» дает подробный перечень славянских и неславянских племен, которые проживали тогда в Киевском государстве. На западе, близ Карпат, проживали хорваты, над Бугом — волыняне (дулебы, бужане). Древляне, дреговичи разместились на правом берегу Днепра. Там же, на территории современной Киевщины, сидели знаменитейшие поляне, рядом над Десной — северяне. Над Днестром расположились жилища тиверцев, над Южным Бугом — уличей. Территория расселения перечисленных племен (а также их антропологические черты) совпадает с основной национальной территорией, а также, и это надо подчеркнуть, современными антропологическими типами украинского народа. Радимичи, полочане жили на левых притоках Днепра, а жилища вятичей доходили до Оки. Кривичи, центр которых был в Смоленске, доходили до верховьев Западной Двины, а новгородские словене жили возле озера Ильмень. «Анализ совокупности разных источников — летописных, археологических, лингвистических, антропологических — позволяет создать довольно выразительную картину этнической структуры Руси в период ее формирования. Та Русь, которая в IX ст. уверенными шагами вышла на арену мировой истории, возникла как объединение восьми больших „племенных союзов“ (поляне, северяне, древляне, дреговичи, радимичи, вятичи, кривичи, ильменские словене), каждый из которых, в свою очередь, состоял из нескольких (чаще всего из шести) меньших племенных групп»[112].

В состав Руси путем завоеваний были включены земли многих неславянских — финно-венгерских и литовских племен. Летопись подает их перечень: «А се суть инии язици, иже дань дають Руси: чюдь, меря, весь, мурома, черемись, морьдва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, норома, либь: си суть свой язык имуще, от колена Афетова, иже живут в странах полунощных»[113]. Литовские племена заселяли прибалтийские территории, а финно-угорские — всю северо-восточную территорию, в том числе междуречье Оки и Волги, то есть сердцевину современной России, где не проживало никакое летописное славянское племя. С описанной летописцем картины ясно вытекает, что «Киевское государство было политическим, а не этническим образованием, построенным на вассальной зависимости подчиненных Киеву племен и территорий»[114]. Такой взгляд в науке является общепризнанным. «Границы Русской земли указывают на то, что Русь была не племенным и не этническим, а политическим, государственным образованием»[115].

Тогдашнее понятие государства, государственной территории не совсем отвечает нашему современному пониманию. Огромная государственная территория Руси была проявлением ее могущества, но одновременно источником слабости. «Киевское государство, — пишет в историко-географическом исследовании А. Насонов, — была неустойчивым единством, объединяла территорию, разбросанную на широких пространствах Восточноевропейской равнины, освоенную частями. Внутри этой огромной территории оставались большие пространства, на которые фактически не распространялась государственная власть; на некоторые части она могла распространяться номинально или нерегулярно. Можно утверждать, что изначально Киевское государство состояло из территории старинной „Русской земли“ и территорий, разбросанных на обширном пространстве Восточноевропейской равнины»[116]. Повторяя Маркса, исследователи отмечали, что Киевское государство было «очень непрочным, клаптиковым объединением»[117]. Распорошенное на бескрайних пространствах разноэтническое население тяжело было удержать под одной властью. «Разные земли и племена проявляли свои средовые тенденции, желая жить самостоятельной жизнью. Единство государства удерживала династия»[118].

Характеризуя внутренний порядок русского государства, Михаил Грушевский подчеркнул: «Связь, которая связывала государство, даже в той примитивной форме, была очень слабой. Ее надо было освежать, восстанавливать — походами, сменой наместников и учебников, лишь бы государственное строение не отяжелело и не рассыпалось»[119]. Б. Греков на этом основании даже назвал Киевское государство «аляповатым (нескладным) государством»[120].

С середины IX ст., с возникновением над Днепром политического образования со столицей в Киеве, появляется термин «Русская земля». Аналогично этому в летописи встречаем терминологические выражения «Лядская земля», «Венгерская земля», «Греческая земля» и т. п. Слово «земля» выступает здесь в значении государство, потому что нынешнего слова «государство» в тогдашние времена не употребляли. Слово «государство» древнеболгарского происхождения и пришло к нам с церковными литургийными книгами. Его первоначальное значение отвечает словам «могущество», «господство», «власть». Итак, начало летописи, которая в оригинале звучит так: «Сие повъсть временных лътъ, откуда есть пошла Руськая Земля, кто въ Кієвъ нача первъе княжить и како Руськая Земля стала есть», современным языком переводится: «Это повесть древних лет о том, откуда взялось Русское Государство, кто сперва в Киеве начал княжить и как постало Русское Государство». Исходная летопись указывает, что первое историческое сообщение о названии Киевского государства «Русская земля» появилось в 852 г., в правление византийского императора Михаила. «В лета 6360, индикта 15, наченшь Михаилу царствовати, нача сия прозывати Руска Земля»[121].

Приблизительно с того времени византийский и арабский источники начинают употреблять для этнического обозначения племенного объединения полян название «Русь». Не затрагивая вопрос о том, или название «Русь» передали полянам варяги, или название это местного происхождения, достаточно подчеркнуть, что первоначально имя «Русь» в этническом понимании стало носить приднепровское племя полян. Нестор-летописец, который из всех славянских племен отдает предпочтение киевским полянам — «мужам мудрым и смысленым», отметил памятное в веках изменение их этнонима: «полянины, еже ныне зовомая Русь»[122] Летописец, итак, зафиксировал новый этноним («русь» во множественном, «русин» в единственном числе) как начало нового этнического образования, которое «основывается уже не на родоплеменных, а на территориальных связях»[123]. Как пишет В. Щербаковский: «Киев был центральной столицей полян и одновременно центром и столицей Руси. Поэтому и поляне позднее стали носить название Русь»[124]. Признано, что роль полян «в создании Руси была определяющей; можно утверждать, что именно они стали тем ядром, вокруг которого осуществлялась консолидация Руси»[125]. «Название „Русь“ — стародавнее прозвище Киевской Земли, страны полян, известная уже в первой половине IX ст., задолго до завоевания Киева северными князьями»[126].

По данным современной антропологии, к территории полян надо зачислить среднее течение Днепра, а также города Киев, Чернигов и Переяслав[127]. От полян этноним «Русь» сперва распространился на соседнее племя северян, которое занимало область по течению Десны. Племенные образования полян и северян были родственны между собой. Считают, что в основе их лежит Черняховская археологическая культура и ее реликт — Волынцевская культура. Современная археология отмечает, что «коренной ареал Волынцевской культуры — племенная территория движения, которую надо идентифицировать с Русской землей в узком понимании»[128]. Однако названия «Русь» и «Русская земля» выступают в исторических источниках одновременно в разных значениях, а это вызывает определенные трудности при их интерпретациях. Наиполнейшую классификацию различных значений термина «Русь» сделал классик российской исторической науки (мордвин по происхождению) Василий Ключевский. Он различает четыре значения слова «Русь»: «1. Этнографическое: русь — племя. 2. Социальное: русь — состояние. 3. Географическое: Русь — область и 4. Политическое: Русь — государственная территория»[129]. К перечню Ключевского закономерно добавить пятое определение — церковное: русь — верующие восточной православной церкви. В церковном значении слово «Русь» объединяло все народы, славянские и неславянские, что исповедовали «русскую религию», то есть православие[130].

Историки отмечают, что термин «Русь» чаще всего употреблялся и как этноним, и как название государства[131]. Однако прежде всего название «Русь» имела этническое значение и уживалась как сборное понятие народа, поэтому в славянском тексте договора Игоря с греками с 945 года «Русь» и «Род Русский» — совпадают. «Известно, что названия государств, которые упоминаются в летописи: Лядская, Болгарская и Греческая земли, возникли от названия народов: ляхов, болгар, греков, которые проживали на своих этнических территориях. Таким образом, не может быть сомнения, что термины „Русская земля“, „Русь“ также возникли от названия народа — русинов, которые жили на Киевщине. Название „Русская земля“, „Русь“ иногда используется летописцами как название всей страны, однако безосновательно говорить, что как этническое оно касается всех племен и народов Киевского государства, значительная часть которых была даже неславянского происхождения»[132].

Иначе говоря, то обстоятельство, что этническая структура Киевского государства сложилась на полиэтнической основе, нашло свое отражение и в практике употребления термина «Русь»[133]. Как во всякой многоэтнической империи, название Киевского государства функционировало в двояком понимании: этническом и государственно-политическом. Или, как пишет Б. Рыбаков, термин «Русь» в давних источниках «выступает в двух значениях: узком (этническом) и широком (территориальном)»[134]. Аналогичные явления разноупотребления названий (этническое — политическое) наблюдаются в тех государствах, которые, кроме своей собственной, коренной, этнической территории, владеют этнически чужой землей. Для примера: Речью Посполитой Польской в государственно-территориальном понимании назывались, кроме собственно Польши, и ей подвластные украинские, белорусские и другие этнически чуждые земли. Но никогда в то время ни Литву, ни Жмудь, ни Инфлянты или, в конце концов, Русское воеводство не называли Польшей в этническом понимании.

Дунайскую империю Габсбургов называли Австрией (с 1867 г. — Австро-Венгрией). Однако Богемию, Хорватию, Галицию и другие этнически негерманские земли, которые входили в состав цесарства, называли Австрией лишь в государственном (политическом) понимании. В этническом же понимании Австрией называли (и называют до сих пор) лишь земли, населенные немцами. Подобное двоякое употребление названия страны (политическое и этническое) наблюдается везде, где возле метрополии имеются колонии или где в составе одного государства существуют разноэтничные территории. Этноним «англичане» был перенесен на все население Великобритании, где, кроме англичан, живут шотландцы, валлийцы и др. Всех вообще жителей Индии, например, называют индийцами в политическом понимании, хотя там проживает на собственной территории ряд других народов, которые в этническом плане совсем не являются индийцами. То же самое касается общеполитического названия разнообразных этносов Китая, Пакистана, Индонезии и т. п.

Исследование летописных текстов показывает, что понятие «Русь» и «Русская земля» имели именно такое двоякое значение. «В летописях названия „Русь“ и „Русская земля“ выступают в двух значениях: в более широком, которое охватывает все восточнославянские земли, и в более узком, которое относится к южной части этих земель. Территория Руси в узком значении, согласно летописным свидетельствам, охватывала земли от Киева и Белгорода на юго-запад к городам Стародуб и Курск на северо-востоке и к городам Рось и Тясмин на юге. На этой территории проживали поляне, северяне и уличи, которые объединились в VI–VII ст. против кочевников»[135].

Следует заметить, что российская и, конечно, украинская советская историография Руси избегает термина «этнический» в сопоставлении с термином «политический». (Особенно этим отличается специалист по «древнерусской» литературе Д. Лихачев)[136]. Вместо этого употребляют менее выразительную антонимичную пару: «узкий» — «широкий». Такая расплывчатая форма позволяет завуалировать самое важное, а именно — этнический аспект в толковании названия «Русь». «Давно уже подмечено, что термин „Русь“ в древнерусских источниках выступает в двух значениях: узком и широком. В общем плане Русь — это территория Киевского государства и, соответственно, ее население (включая все группы племен, в том числе и некоторые неславянские). Относительно этого все части этого государства являются Русью — и Новгород, и Залесье, и Галич, и Киев, и Тмутаракань, и т. д. и т. п. Но наряду этим термин „Русь“ очень часто употребляется в таких контекстах, где он противопоставлен определенным районам Киевского государства, то есть Руси в широком значении слова»[137].

Источники IX–XII ст. выразительно показывают, что названия «Русь», «Русская Земля» первоначально касались только днепровского Правобережья с центром в Киеве[138]. «Сей малый треугольник между Днепром, Ирпенем и Росю — се центр исторической жизни нашего народа и страна его имени — се Русь собственная»[139]. Как доказывает Н. Полонская-Василенко, «термин „Русь“ применяли преимущественно по отношению к Киевскому княжеству, и он в определенной степени был синонимом Киевщины». Из летописных текстов следует, «что в пол. XII в. „русскую землю“ представляло только большое княжество киевское в руках Рюриковичей, наследников Владимира Великого и Ярослава Мудрого»[140]. В XI–XII ст. летописи строго отделяли Русь — Киевское княжество — от других княжеств. «Поехать в Русь» означало поехать на Киевщину. Под 1149 годом Новгородская летопись записала: «иде архиепископ Новгородский Нифонт в Русь», то есть в Киев. Года 1165 Новгородская летопись (третья) отмечает еще точнее «и ходи игумен Юрьевский (Новгородского монастыря) в Русь, в Киев град»[141]. Название «Русь» как понятие, которое охватывает Киевщину и близлежащие земли, противопоставляется во всех редакциях Русской летописи (Ипатьевской, Лаврентиевской и Новгородской) другим территориям государства. «В исторической науке давно уже отмечено, что в ХII-ХIII ст. название „Русь“ означало определенную страну — именно киевскую землю. Примеров такого словоупотребления можно указать немало и причем в разных русских памятках»[142]. О том, что названия «Русь» и «Русская земля» первоначально касались только центральных земель современной Украины, в российской научной литературе наблюдается безоговорочное единодушие. С. Соловьев считает этническим ядром Киевского государства «Русь в узком понимании»[143]. Для него Русь — это «княжество Киевское, Переяславское, Черниговское, Волынское, Смоленское и Туровское»[144]. В свою очередь В. Ключевский считает, что «Русью изначально называлась лишь Киевская область»[145]. Такой же вывод делает также Г. Тихомиров: «Можно с полной уверенностью считать, что в ХII-ХIII ст. название „Русь“ означало определенную область: Киевскую землю в узком понимании этого слова»[146]. Само же название «Русь», как древнее название Киевской земли, «страны полян, известно уже с первой половины IX ст.»[147]. М. Приселков на основании анализа произведения «De administrando imperii» Константина Багрянородного (X ст.) и текста русско-византийских договоров приходит к выводу, что во второй половине X ст. Киевское государство состояло из основного ядра, которое со временем образовало три княжества: Киевское, Черниговское и Переяславское, носивших название Русь в узком (этническом) понимании этого слова, и остальных земель, которые назывались «Внешней Русью»[148]. Ядро русской государственности «представляло полянское племя, издавна известное, наверное, окружающим странам под названием „Русь“[149].

Под 1175 годом Лаврентиевская летопись, описывая совещание в городе Владимире после убийства Андрея Боголюбского, говорит: „Князь наш убьен, а детей в него нету, сынок у него в Новегороде, а братья его в Руси“[150]. В 1187 г. князь Рурик киевский послал в Суздаль к князю Всеволоду сватать его дочь Верхуславу за своего сына Ростислава. Всеволод согласился, дал большое приданое и отпустил ее „в Русь“. Князь Рурик отпраздновал пышную свадьбу, которой „несть бывало в Руси“, а потом тех, что привезли Верхуславу из Суздаля „Якова свата и с бояры одпустил ко Всеволоду в Суздаль“. То есть Владимиро-Суздальская земля здесь явно не „Русь“. В Новгородских летописях Новгород и его земля четко противопоставляются „Руси“ — югу, Киеву. „Противопоставляется киевлянам-русинам и население Новгородской земли — словене. Для новгородцев ехать в Киев означало ехать на „Русь“, а возвращались они к себе в „Новгород“, а не в „Русскую Землю“. То же самое характерно для населения северо-восточной Руси, для Владимиро-Суздальской (Лаврентьевской) летописи. В воображении суздальцев киевский князь, возвращаясь из похода в Ростово-Суздальскую землю к себе в Киев, едет „в Русь“. Для суздальского летописца „Русь“ — Юг, Приднепровье, Киев, а он сам — житель земли Суздальской“[151].

Б. Рыбаков подчеркивает: „Словами „Русская земля“ обозначалась лишь юго-восточная часть русских земель, Приднепровская Русь, которая охватывала лесостепную полосу от Киева до Курска“[152]. В цитируемой работе Рыбаков зафиксировал по годам сообщения русских летописцев XII ст. о „Руси“ как о южной области. В Ипатьевской летописи это года: 1140, 1141, 1144, 1148, 1149, 1150, 1152, 1154, 1155, 1174, 1175, 1177, 1180, 1187, 1190, 1195; в Лаврентьевской летописи года: 1139, 1204, 1205, 1249; в Новгородской летописи года: 1142, 1218, 1257. Перечень этот неполный[153]. Названия „Русь“ и „Русская земля“, — на взгляд Костомарова, — в узком, этническом понимании применялись только к территории Киевского, Черниговского и Переяславского княжеств, со временем они распространились на Волынь и Галицию[154]. „Фактически название Русь относилось изначально только к Полянской Земле, между Днепром на востоке, Росью на юге и Ирпенем на севере. Территории вне Полянской Земли не охватывались названием Русь. Были это земли, как говорит Константин Порфирородный, вне Руси. Более северные (московские) земли, по Суздальской летописи, были лишены названия русских земель“[155].

Когда другие территории называли „Русской землей“, то этот термин понимали лишь в общем политическом значении — государство. Термины „Русская земля“, „Русь“ в этническом значении не охватывали какие-то другие территории. Суздаль, Большой Новгород летопись не называет „Русью“, но „ставит их к ней в противоположность“[156].

Из названия „Русь“ возникла прилагательная форма „русский“, например, „правда роуська“, „роуськи земли“. В 1097 году киевляне обратились к Владимиру Мономаха: „Молимся княже, тобе и братома твоима, не мозете погубить Руськыя земли“[157]. Как утверждает Л. Черепнин, „Русская земля“, „Русь“, „русские князи“, „русские полцы“, „русская дружина“, „русские сыны“ — все эти выводы связывают с южно-русскими (украинскими) землями»[158].

Насонов отмечает: «Ростово-Суздальская земля, как и Рязань, противопоставляется Руси и южной летописью, и северо-восточной»[159].

Ростислав, сын Юрия, ростовского князя (г. Ростов расположен в центре современной России) был с позором изгнан Изяславом из Киева. Он пришел к отцу в Суздаль и, ударив челом, пожаловался: «Слышалъ есмь, оже хощеть тебе вся Руская земля и Черный Клобукы, и тако мольвять: и насъ есть обезчествовалъ (Ізяслав); а пойды на нь». Гюрги (Юрий) же, въ соромъ сына своего сжаливъ собъ, рече: «тако ли мнъ части нъту въ Руской земли и моимъ дътемъ»[160]. То есть: нет ни мне, ни моим детям почета в Русской земле. Русская земля у князя Юрия — это территория современной Украины. Под 1154 г. в Ипатьевской летописи читаем: «Томь же лъте пойде Дюрги (Юрий) съ ростовцы и съ суздальцы и съ всъми дътьми в Русь». И снова же, идти в «Русь» означает двигаться не куда-нибудь, а именно на территорию современной Украины. Под 1180 г.: «Вышедше же ему (Святославу Черниговскому) изъ Суздальской землъ, и пусти брата своего, Всеволода, и Олга сына своего, и Ярополка, въ Русь, а самъ сыномъ съ Володимеромъ пойде Новугороду Великому». Здесь четко разграничиваются понятия «Русь» (Украина) и «Суздальская земля» — настоящая сердцевина России. Главная княжеская сердцевина этой земли — Владимир-на-Клязьме (теперь город Владимир — центр одноименной области) тоже, конечно, не считался Русью.

«Володимирцы же, нетерьпяще голода, ръша Михалку (своему князю): „мирись (с осадившими город ростовцями), любо промышляй о соби“. Он же отвъщавъ рече: „прави есте хощете дъля погиноути. И поеха въ Русь“ (то есть в Украину)»[161]. К Владимиру приходили купцы «из Царьгорода, и вот иних стран, из Руской земли и аче Латинин»[162]. Здесь явно Русская земля поставлена между Царьгородом и Латинским западом. Таким образом, летописи свидетельствуют, что ни Новгородская земля, ни Смоленская, ни Суздальская (Залесье) в XIII ст. Русью не назывались[163]. Если из Ростова или Суздаля кто-то отправлялся в Киев, Чернигов или Переяслав, то говорили: «Едет в Русь». Ни разу поездкой в «Русь» не названо путешествие в какое-то другое место. «В XII столетии в земле Ростово-Суздальской под Русью понимали вообще юго-запад настоящей России в собирательном значении»[164]. Москва в воображении летописца еще и в начале XIII ст. тоже не Русь. Так, например, под 1213 годом летописец об одном князе рассказывает так: «Он же иде из Москвы в Русь»[165]. Киевское войско постоянно называется «русским» войском. В летописи за 1159 год «русские князья» понимаются как южные (украинские) князья. Против них выступают «сила ростовъская» и «помочь муромъская»[166]. Так вот, все «летописцы XII ст., включая новгородских, под „Русью“ имели в виду именно Поднепровье»[167].

За летописными данными, в Киевском государстве, в Х-ХІ ст., существовало свыше 24 городских поселений. Те города, которые были расположены вне границ этнической Руси, не называются русскими городами. К таким городам, которые не входили в понятие Русь в «узком» (этническом) понимании, причисляли: Новгород Великий, Владимир-на-Клязьме, Ростов, Суздаль, Рязань. «Города Владимиро-Суздальского и Рязанского княжеств исключались из понятия Руси в „узком понимании“»[168]. По этому поводу знаменитый исследователь древнерусской письменности Сергей Высоцкий заметил: «Упоминая о Русской земле и Киеве, не можем не обратить внимание на некоторые неуместности. Летописец вложил в уста Олега (912 г.) крылатые слова о Киеве: „Се буди мати градомъ русьскимъ“. Довольно часто это выражение понимается и толкуется неверно и связывает с северными городами. После сказанного выше о Русской земле и ее значении как политического, господствующего ядра Киевской Руси совсем неверной является мысль, что в приведенном летописном выражении речь идет о городах всего государства, в том числе и северных, позднее — российских. Бесспорно, здесь говорится о городах Русской земли в узком понимании, от названия которой происходит притяжательное прилагательное „русьскимъ“ (дательный падеж множественного числа мужского рода)»[169].

Выражение «мать городов русских» в XX ст. стало употребляться в духе российской имперской концепции государства. «Борьба белогвардейцев за Киев 1918–1919 гг. осуществлялась под лозунгом защиты „матери российских городов“». Недаром генерал-лейтенант Бредов во время переговоров с украинским генералом А. Кравсом 31 августа 1919 г. в Киеве заявил последнему, что «Киев — мать русских городов, никогда не был украинским и не будет». Таким образом, короткая летописная фраза-идиома превратилась в политическую платформу завоевания Украины Россией. Согласно этому лозунгу известный украинофоб — российский писатель М. Булгаков, описывая Киев тех времен, приводит слова своего белетризованного героя полковника Щеткина, с которыми он обращается к российским офицерам-дружинникам, которые должны защищать столицу формально украинского гетмана — Киев — от войск С. Петлюры: «Оправдайте доверие матери российских городов, которая гибнет», а генерал Картузов формировал в Киеве дружины для обороны «матери русских городов»[170].

Итак, понятно содержание слов начальной летописи: «Откуда есть пошла Руская земля, кто въ Киевъ нача первъе княжить, откуда Руская земля стала есть». Летописец здесь имеет в виду, конечно, киевское Поднепровье. Этническое значение термина «Русь» распространялся лишь на население Киевской земли, которое называло себя «Людіе Русьской Земли», «Русь» или «Русины». О последнем термине поговорим отдельно со временем.

В своей фундаментальной работе «Происхождение Руси» Емельян Прицак, анализируя историю термина «Русь», приходит к выводу: «Ярослав начал также превращать Русь и территориальную общность путем оседания княжеской странствующей дружины на киевской, черниговской и переяславской землях. В результате таких действий названия „Русь“ и „Русская земля“, засвидетельствованные во второй половине XI ст. и бытовавшие в XV, употреблялись теперь в новом значении, а именно исключительно относительно Южной Руси (нынешняя Украина)»[171].

Датированная 1250 годом летопись так говорит о князе Даниле: «Данилови Романовичю князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевом и Володимером, и Галичем»[172]. Под конец XII ст. галицко-волынский князь Роман Мстиславович стал «самодержцем всея Руси»[173] и «Галиция считалась уже частью Руси»[174]. Кроме распространения названия Русь на земле Галицко-Волынского государства, не знаем никакого другого случая, который указывал бы на то, что оно касалась бы некоторых других территорий. С упадком Киевского государства в XIII ст. название «Русь» таким образом перешло к Галицко-Волынскому княжеству. Нельзя избежать вопроса о причине — почему именно одни земли назывались Русью в «узком» понимании, а другие земли назывались Русью в «широком». Основной причиной был фактор этнического деления. «Сознание национального единства и в XII ст. не было полным и общим: Русской землей специально называлась южная Русь (в частности Киевская земля) в противоположность северной и западной»[175].

Понятие Руси этнической, как свидетельствуют источники, существовало на протяжении всего княжеского периода. «Это не эфемерное понятие, которое промелькнуло в каком-то одном источнике. Это понятие устойчивое, крепкое, хорошо известное всем без исключения русским летописцам, были ли они киевлянами, владимирцами, галичанами или новгородцами. Понятие Руси (в понимании Приднепровской Руси) широко использовалось в качестве географического ориентира, предполагало, что новгородцам или суздальцам не нужно было никаких объяснений, когда сказано „идоша в Русь“»[176].

То, что названия «Русь» и «Русская земля» касались только центральных земель современной Украины, подтверждается такими однозначными летописными свидетельствами, которые никто не сможет опротестовать[177]. «Подытоживая сообщения источников, можно убедиться, что большинство из них называют Русью, Русской землей преимущественно Киевщину. Что касается широкого понимания этого названия, то оно имеет риторический характер и относится к территориям, подчиненным Киеву, а не к этносу государства»[178].

Хотя, как видим, московская историография признает такое двоякое употребление термина «Русь» в эпоху Киевского государства, однако, чтобы загладить его нежелательное содержание, которое заключается в том, что Русью в этническом плане Московщина никогда не называлась, постоянно прибегает к обходному маневру. В XIX ст. были умышленно выдуманы и широко распространены, в частности с легкой руки историка Погодина («гипотеза Погодина»), ряд искусственных, исторически абсолютно безосновательных терминов. Такие термины, как «Русь Восточная, Русь Западная, Русь Северная, Русь Юго-Восточная, Русь Юго-Западная, Русь Южная, Русь Черленая», — это более поздние мудрации редакторов исторических источников[179]. В старых текстах их нет. Другими словами, термины Киевская Русь, Южная Русь и производные от них наподобие: южнорусские князья, южнорусские города и т. д., а также Северная Русь, Северо-Восточная Русь, Ростово-Суздальская Русь, или, например, Московская Русь и производные от них, что сейчас постоянно и повсеместно употребляются в литературе, — это не что другое, как специальная выдумка, которая имеет целью подкрепить претензии на киевское наследство. «Надо подчеркнуть, что распространенное сегодня сочетание „Киевская Русь“ не выступает ни разу в средневековых летописях»[180]. Обманным является тот аргумент, что, дескать, термины Киевская Русь и Московская Русь стали с течением времени терминами научными. Эти антиисторические термины антинаучны по своей сути. Созданные в XIX ст. царскими идеологами для сугубо политических нужд, они служили и служат не исторической науке, а целям захватнической империалистической политики. «И в обыденном сознании, и в исторической литературе термин „Киевская Русь“ настолько прочно укоренен, что его искусственность и анахроничность практически не осознаются. Между тем государство под названием „Киевская Русь“ (и даже „Древняя Русь“) не существовало никогда! Наши далекие предки были бы несказанно удивлены, услышав такое наименование страны, в которой волей случая им пришлось жить, поскольку называли ее „Русской землей“, „Русью“, а себя, ее население, собирательным „русь“ или каждый отдельно — „русином“. „Киевская Русь“ — термин происхождения книжного и ученого и ведет свое начало не из источников, а со страниц исторических трудов первой половины XIX века»[181]. Наши летописцы, как и тогдашние иностранные авторы, никогда к названию Русь не прибавляли прилагательного Киевская или прилагательного Ростово-Суздальская и т. п. Русь была лишь одна-единственная и неделимая, и все хорошо знали, что под этим термином надо понимать. Российская историография закрепила в исторической литературе это искусственное название «Киевская Русь» (в значении Россия), что вызвало в научном мире, в частности западном, полнейшее озорство в терминологии. «Родившийся в лоне российской науки термин „Киевская Русь“, как ни удивительно, приобрел популярность и в украинской историографии»[182]. Как пишет И. Лисяк-Рудницкий: «Взгляды и интерпретации, которые традиционно отстаивает российская наука, стали общераспространенными, и им доверяют, не проверяя их оснований. Концепции, которые отходят от ортодоксии, не взвешивают на предмет их научной обоснованности, но автоматически исключают из-под рассмотрения, как тенденциозные и „националистические“»[183].

Кроме этнического и политического, термин «Русь» имел еще незаурядное церковное значение. С принятием Владимиром Великим в 988 г. христианства на Руси началось создание Церкви. Из Византии пришла сюда иерархия: Патриарх Царьгорода (Константинополя) поставил в Киеве русского митрополита, которому были подчинены русские епископы, а им, в свою очередь, священники и монахи. Глава Русской православной церкви стал носить титул митрополита Киевского и Всея Руси. Этот титул, кстати, сохраняется в Украине по сей день в церковном обиходе. Таким образом, верующие русской православной церкви стали называться христианами русскими. В противоположность к западным латынникам население Киевского государства идентифицируется на страницах истории с «людьми русской веры». Другими словами, кто считался верующим Русской православной церкви, тот, соответственно, назывался русским в религиозном значении. Именно религиозное значение повлияло на формирование этнонима россиян — «русский», о чем речь дальше.

IV. Залесье

С эпохи неолита на территории Европы, по данным археологии, выделяются три резко отличных расово-этнических образования. Различный был и их образ жизни: одни занимались хлебопашеством, другие — скотоводством, третьи — охотой. В Восточной Сибири и близлежащих степных краях кочевали пастушьи племена. Это были предки многочисленных монголо-тюркских народов. Территорию юго-восточной Европы занимали земледельческие племена индоевропейцев (предков греков, латинян, славян, германцев и т. п.). Охотничьи племена Северо-Восточной Европы, Зауралья и Западной Сибири стали основателями третьей этнически-культурной группировки Евразии — финно-угорской.

Историческая судьба финно-угров по сравнению с индоевропейцами или монголо-тюрками сложилась менее благоприятно. Тысячелетиями они вели бесцветную, незаметную жизнь, и когда воинствующие монголо-тюрки стали для многих народов «Божьей карой», то о какой-то внешней активности финно-угров истории почти ничего рассказать. В то время как индоевропейских земледельцев влекли плодородные земли и умеренный климат, финно-угорские охотники углублялись в холодные пасмурные заболоченные пущи Евразийского континента, все больше отдаляясь от очагов древних цивилизаций.

Русские летописцы называли финно-угорские племена общим названием «чудь»[184]. Название «финны» является названием немецким и определяет жителя болотистой, влажной низменности, а самоназванием чуди является слово суомалайн. На протяжении двух тысяч лет, как свидетельствует археология, ареал расселения чудских племен в Восточной Европе оставался неизменным. К нему принадлежало северное и среднее Приуралье, вся территория на север от верхней Волги, все среднее Поволжье, вплоть до северной части территории современной Саратовской области и область Волгоокского междуречья — центр современной России. «Финны, Suomalainen, странствовали субарктической тайгой от своего исходного пункта в Сибири. Они заняли земли между Балтийским морем и верховьем Волги, которые со временем стали сердцем России»[185].

В старину лесные дебри являлись надежной преградой и, конечно, служили границей между разными этническими группами населения. Огромный непроходимый первобытный лес, остатки которого по сей день известны как Брянские (древнее Дебрянские) леса, отделял чудь от индоевропейского мира[186]. Эта граница была «своего рода китайской стеной, даже более неприступной, чем последняя»[187]. На Руси, в Киеве и Чернигове, территорию между Волгой и Окой называли Залесской («Залесская земля»), то есть такой, которая находится за лесом[188]. Иногда Залесье называли «Верхней землей». В Новгороде, исходя из собственной географической точки зрения, ее называли «Понизовьем»[189].

Название «Залесская земля» встречается в «Задонщине», где Дмитрий Донской обращается к своим воеводам со словами: «А идет к нам в Залесскую землю». Залесье в «Задонщине» имеет своим центром уже Москву: «Пойдем… в свою Залесскую землю к знаменитому граду Москве»[190].

Точную дату приобщения Залесской земли к сферы влияния Русского государства установить тяжело, во всяком случае это состоялось довольно поздно, где-то не раньше Х-ХІ ст.[191]. Об этом периоде имеем весьма скупые и отрывистые данные, потому что киевских летописцев не интересовали события в глухой северо-восточной провинции. Довольно сказать, что лишь «с двадцатых годов XI столетия дают наши старые летописи некоторые сведения о российском северо-востоке»[192]. Если раньше и внедрялись сюда отдельные славянские группы, то это проникновение носило капиллярный характер и не играло никакой существенной роли.

В монографии, посвященной этой теме, Е. Горюнова подчеркивает, что «на территории Междуречья пока что не известен ни один славянский памятник раньше X ст. н. э.»[193]. Продолжительное время Залесская земля была малопривлекательной для киевских князей. «Отличаясь суровым климатом, населенная бедными финскими племенами (Весь, Меря), она считалась самым последним уделом»[194]. Киевские князья смотрели на Залесье как на дикую и почти чужую страну как на что-то — по сравнению Голубинского, — «вроде Туркестана»[195].

До конца XI ст. Залесье было глухим закоулком на задворках Русского государства. Отдаленность от тогдашней основной артерии Восточной Европы (Балтика — Днепр — Черное море) делало Залесье политическим и экономическим захолустьем. «Угол между Окой и Волгой… был удаленным от больших торговых путей захолустьем»[196].

Разбросанные по лесам, между болотами, залесские поселения долго сохраняли свои первоначальные неславянские черты. «В начале российской истории, в X веке, мы видим, что еще вся область более поздней Ростово-Суздальской земли, колыбели великорусского государства, была заселенная финскими племенами»[197]. Этническое своеобразие Залесья Ключевский охарактеризовал так: «Это была страна, которая лежала вне старой коренной Руси и в XI ст. была скорее инородной, чем русской страной»[198]. Из «Повести временных лет» и из других древних письменных источников, а также по данным археологии, этнографии, топонимики, гидронимики, известно, что чудское племя меря проживало на верхней Волге, чудское племя мурома на реке Ока, чудская весь населяла район Вологды, а мордва проживала на средней Волге. «А на Ростовьском озере Меря, а на Клещине озере Меря же. А по Оце реце, где потече в Волгу же Мурома язык свой»[199].

Таким образом, территория, которая стала потом этническим ядром, где сформировался российский народ, первоначально была землей угро-финских (чудских) племен.

Из конца XI ст., после съезда князей в Любичи (1097 г.), Залесская область отделилась и стала отдельным княжеством. «Уже в древний период в этом отдаленном краю параллельно существовали два центра: Ростов и Суздаль. В XII ст. к ним добавился третий — Владимир. Поэтому и самая земля имеет в литературе обычно двойное название — Ростово-Суздальской или Владимир-Суздальской Руси. Древние памятники не знали искусственных названий, а именовали всю землю, которая лежала в междуречье Волги и Оки, просто Залесской»[200]. М. Воронин утверждает, что термин Залесье применялся к городам междуречья Оки и Волги и в XIII–XV ст.[201]. Подобное находим в исторической энциклопедии: «Лежит на окраине Киевской державы Залесский край с его древними городами Ростовом и Суздалем»[202]. Нередко, отличаясь от официальной идеологии, российские энциклопедии содержат наиболее достоверные данные, в частности относительно ранней истории Московщины.

Если названия городов в чем-то фонетически совпадали, как, например, Переяслав, который на Киевщине (с 1953 г. — Переяслав-Хмельницкий), с Переяславом в Ярославской области, то к последнему обязательно добавлялось определение Залесский. То же наблюдаем с названием Владимир (теперь Владимир). Речь идет об областном центре на г. Клязьме в отличие от Владимира, что на Волыни, который только в 1792 г. вошел в состав России. Настоящее дополнительное определение нашего города — Волынский — установлено российской администрацией в XIX ст.

Одинаковые, на первый взгляд, или похожие топонимы Залесья и Руси охотно толкуются, по существующей традиции, как чуть ли не главнейший довод перенесения русскими колонистами с юга на северо-восток памяти своей бывшей родины. Утверждают, например, что «переселенцы из Киевской Руси принесли на Северную Украину и названия дорогих их сердцу оставленных городов, поселков, рек и даже оврагов»[203]. Подобные высказывания постоянно встречаются в российской популярной исторической литературе. «При этом анализом таких топонимов серьезно не занимались, а ограничивались только простым перечнем их»[204]. Такие топонимы, например, как Дунай, Лыбедь, Оболонь, Плетеная, Рудка, Почайная, Звенигород, Вышгород, Белгород и т. п., отнюдь нельзя считать перенесенными. Лингвистический анализ показывает, что они имеют исконное местное происхождение. Существует традиция считать названия городов «Переяславль Залесский» (современный город «Переяславль-Залесский» в Ярославской области) и «Переяславль Рязанский» (современный город Рязань) перенесенными из Руси, от названия города Переяславль (современный город Переяслав-Хмельницкий Киевской области). «Лингвистический анализ трех этих названий и историческая ситуация появления этих городов дает основания считать, что перенесение названия как такового не могло быть»[205]. Похожие названия этих городов возникли сами по себе. Придирчивый лингвистический анализ показывает, что только некоторые, единичные названия могли, и то навряд ли, быть таким образом перенесенными. В большинстве случаев так называемые «перенесенные топонимы» являются обычными языковыми совпадениями. Одновременно те же историки, которые так увлекаются домыслами о некоторых будто «перенесенных названиях», игнорируют тот факт, что почти все реки, озера, ущелья и большинство населенных пунктов на территории бывшего Залесья имеют по сей день не славянские, а финские названия. «На обширном пространстве от Оки до Белого моря мы встречаем тысячи нерусских названий городов, сел, рек и ущелий. Прислушиваясь к тем названиям, легко заметить, что они взяты из какого-то одного лексикона, который когда-то на всем этом пространстве звучал на одном языке, которому принадлежали эти названия, и что он родня тем наречиям, на которых разговаривает туземное население сегодняшней Финляндии и финские инородцы среднего Поволжья, мордва, черемисы. Так, и на этом пространстве, и в восточной полосе Европейской России встречаем много рек, названия которых заканчиваются на „ва“: „Протва“, „Москва“, „Силва“, „Косва“ и т. д. У одной Камы можно насчитать до 20 притоков, названия которых имеют такое окончание. „Va“ по-фински означает вода. Название самой Оки финского происхождения: это — обруселая форма финского „jok“, что означает „река“ вообще»[206]. На основной территории Московского государства согласно актам XIV–XVI ст. «можно указать достаточно большое количество отдельных поселков и населенных пунктов (волостей и станов) с самостоятельными, не заимствованными от рек, озер и ущелий, не российскими названиями»[207].

Как не менялась языковая ситуация, географические названия, воплощенные в слове, продолжали жить. «Географическая номенклатура имеет огромное значение не только для исторической географии, а и вообще для изучения исторической жизни народов; это значение всегда осознавалось — всегда ощущалось, что земля является книгой, где история человечества записывается в географической номенклатуре»[208].

Уже поверхностный обзор современной географической карты центральной России (и то несмотря на послереволюционную манию переименований) показывает, что этот край насыщен странными и непонятными, явным образом неславянскими географическими названиями. Даже название Москва чудского происхождения, чудскими являются названия Суздаля (Суждаль), Рязани (Ерзя), Костромы, Пензы, Тамбова, Перми и многих других российских городов. «Скажем лишь, что почти половина географических названий, которые встречаются в северной половине Европейской части СССР, по своему происхождению финно-угорские. А таких топонимов тысячи. Все они входят в словарный фонд российского литературного языка: Вологда, Рязань, Онега, Кама, Холмогоры, Вычегда, Вятка и т. д.»[209].

Особенно сохранили свое первоначальное наименование реки и озера, которые густо рассеяны на тех территориях. Чтобы не впасть в монотонность, для иллюстрации приведем из классического исследования А. Уварова гидронимические названия лишь из Ярославской и Костромской губерний.

В Ярославской губернии. Озера: Караш, Гадш, Сурмое, Ягорба; реки: Пулохма, Гда, Печегда, Сарра, Воржа, Шула, Сулесть, Векса, Ишна, Вашка, Ухтома, Лахость, Шопша, Мокза, Волга, Шерна, Курба, Пахна, Туношна, Телга, Нора, Толгобола, Вокшера, Урдома, Войга, Марма, Нахта, Инопажь, Ухра, Редьма, Душна, Иода, Юхоть, Уткошь, Кукимка, Конгора, Улейма, Воржехоть, Кисьма, Ворсма, Молога, Жабня, Сеть, Верекса, Яна, Удрусь, Пушма, Сога, Согожа, Енглень, Кларь, Лама, Себмя, Шексна, Корожична, Ильть, Обнора, Соть, Уга, Шарна, Пескольдишь, Кульза, Касть, Кельноть, Сахманда, Шачеболка, Соекша, Ешка, Доманка, Конша, Пеленда, Коргатка, Керома, Шельша, Музга, Мякса, Ветха, Кештома, Шаготь, Сегжа, Тулша, Пертома, Конглись, Солмазь, Цина, Шелекма, Патра, Ушлома, Сохоть, Пурновка, Кухолка, Моса, Маравка, Eра, Ладейка, Кема, Пачеболка, Коржа, Ить, Матлань, Щиголость, Чемузье, Вонгирь, Дать, Лехта, Шула, Лехоть, Кутьма, Лига, Вонога, Кучебеж, Учара, Ширенга, Пера, Согма, Лута, Вонгила, Вонгиль, Сундоба, Ушлома, Рума, Пеноуза, Шуйга, Раха, Волготня, Сонгоба, Вес; поселка: Бикань, Ченцы, Корес, Караш, Чашницы, Рюмино, Инери, Деболи, Ваулиха, Тара, Шеманиха, Мерековицы, Вексицы, Шурскала, Пужбала, Шулец, Шугарь, Годеново, Шендора, Кустеря, Карагачево, Чуфарово, Рохово, Воржа, Сулость, Угожь, Рельцы, Чухолзи, Карачуг, Пура, Согила, Сегальск, Соломишь, Воехта, Комцово, Полуево, Кливино, Побичево, Редриково, Кореево, Булово, Тархово, Жечлово, Лавино, Шахлово, Редкошово, Лахость, Пурлово, Желаховко, Копорье, Унимерь, Шопша, Коурцово, Каргаш, Рахма, Хозницы, Курби, Туношка, Толгобола, Гавшинка, Куксенка, Кочельна, Чилчаго, Чириха, Сигорь, Ховарь, Поймаш, Жабня, Майморы, Релищи, Кальяки, Лохово, Куливы, Короша, Будтаки, Учма, Карехоть, Вокшера, Тенгола, Гебевца, Гекма, Киндяки, Яхробола, Чучки, Шельшедом, Сора, Бубяки, Бабайки, Когурово, Хохдай, Петки, Тюмба, Ворокса, Ученжа, Согожа, Карачино, Волощино, Кочевастик, Лувенье, Шерна, Коприно, Лушма и т. д.

В Костромской губернии. Реки: Лыкишика, Луха, Сельма, Тутка, Пустая, Шача, Корега, Монза, Соть, Векса, Тебза, Покша, Мера, Пистега, Меза, Тома, Сендега, Ручка, Киленка, Медоза, Надога, Нерехта, Шурма, Шуя, Ингарька, Песта, Пряди, Номза, Пеза, Томга, Ноля, Андоба, Локма, Вора, Солдога, Кусь, Немдохта, Кочуга, Печенга, Шурмша, Меча, Ширмокша, Шмеля, Узола, Керженец, Кельна, Лекома, Шайма, Пижма, Тунбал, Шуда, Суртюг, Има, Какша, Вехтома, Унжа и др. Поселение: Галич Мерский, Кострома, Кинешма, Шунга, Чухлома, Темта, Хомкино, Баки, Урень и т. д.[210].

Наблюдая за реками, которые имеют названия с угро-финскими суффиксами — ма и — ва, что означают «ручеек», «река», «вода», «приходим к выводу, что племя, которое давало эти имена, распространялось когда-то с северо-востока Великороссии далеко на юго-запад, включая Костромскую, Калужскую, Владимирскую, Московскую губернии и отсюда переходя даже в бассейн Днепра, а именно в область его верховьев и левых притоков, заканчивая Десной»[211]. Относительно населенных пунктов, то многие, особенно после революции, переименованы.

Примером мании переименований может служить судьба одной общеизвестной в России местности. До 1725 г. она имела чудское название Саарская Мыза. С 1725 г. — Царское село. С 1918 г. — Детское село. С 1937 г. местность переименовали в город Пушкино.

Если местность ко всему лишается своего населения, то не могут задержаться те же названия, которые бытовали когда-то. Название может удержаться лишь при беспрерывной наследственности населения, при непосредственной передаче названий из уст в уста. Сохранение чудской номенклатуры для мелких озер, рек и малозаметных объектов (как гора, поле) свидетельствует о «сохранении самого туземного населения, от которого перенимали славянорусские новоселы все эти чужие русскому языку имена»[212]. Как утверждает М. Покровский, «чтобы создать свою географическую номенклатуру для целого края, надо было сидеть в этом краю очень плотно и очень долго. Славянские колонизаторы врезались в эту гущу маленькими островками вопреки утверждению, что лишь остатки, „островки“ туземного населения сохранились на охваченных славянской колонизацией территориях»[213]. По словам историка восточнославянской географии Барсова, «географические названия остаются памятником тому исчезнувшему населению, которое создало их, и в этом понимании их свидетельство о населении и этнографическом наслоении той или этой земли неопровержимо и несомненно»[214].

На убедительные следы, оставленные чудскими племенами в географических названиях, обращает внимание Ключевский. «На широкой территории, — пишет он, — от Оки до Белого моря мы встречаем тысячи неславянских названий городов, сел, рек и урочищ. Даже племенные названия Меря и Весь не исчезли бесследно в центральной Великороссии: здесь встречается много сел и рек, которые имеют их названия. Итак, — делает вывод Ключевский, — финские племена были исконными обитателями в самом центре нынешней Великороссии»[215]. Таким образом, залесское междуречье Оки и Волги на протяжении продолжительного времени принадлежало к чудскому языковому миру. К появлению Русского государства «финские племена заселяли сплошь всю область Оки и Верхней Волги. Это как раз та область, которая в настоящее время считается коренной Великороссией»[216].

Сначала из Руси ездили на Залесье далеким окружным путем — через Новгород. Только намного позднее был проложен путь через Смоленск. Естественной особенностью Залесья была сильная заболоченность территории. Огромное количество озер и болот, густо разбросанных по всему краю, представляло серьезное препятствие для развития хлебопашества и вызвало значительные трудности при сооружении сухопутных путей сообщения. «К половине XII ст. не наблюдается прямого сообщения далекого Залесья с Киевом»[217]. И до этого времени Залесье не представляло собой отдельного удела, а входило в состав Черниговского и Переяславского княжеств.

V. «Старший брат»

Выражение «старший брат» до недавнего времени в историографии и публицистике надо было воспринимать как псевдоним или синоним слова «россиянин». Как средство идеологической шовинистической пропаганды выражение «старший брат» стало в СССР широко распространяться с 1936 г., а с 1938 г. появилось выражение «большой русский народ»[218]. В работе российского историка Б. Волина «Большой русский народ» утверждается: «Народы СССР гордятся своим старшим братом, первым среди равных в братской семье народов»[219]. Москва приложила много усилий, чтобы прочно связать словосочетание «старший брат» с российским этнонимом. «Партийные вожди любили манипулировать словами из родственной сферы — самый большой тиран XX ст. назывался „отцом народа“, российский народ был для всех других „старшим братом“, коммунистическая партия именовала себя „родной“»[220]. Интересно, что первым, кто употребил метафору «родные братья» относительно украинцев и россиян, был жандармский полковник барон Корф[221]. Провозглашалось равенство трех «единокровных» восточнославянских «народов-братьев», но цензура сурово следила, чтобы перечень этих народов шел не в алфавитном порядке: российский «старший брат» всегда должен был быть на первом месте[222]. Как отметил Р. Кись, «братские славяне („родные поколения“) видятся Москвой не в одной плоскости с ней, а иерархически „по вертикали“, на, безусловно, низшей ступени»[223]. Относительно украинцев идеологам «старшебратства» нужно было сделать такие три шага: «Сначала россиян выделить из числа других этнических меньшинств, сделать рядом с украинцами титульной нациями. Потом предоставить российскому народу роль „старшего брата“, „первого среди равных“. И лишь на третьем этапе сделать российский язык и культуру господствующей в Украине»[224]. Из-за того, что понятие «старший брат» тесно объединилось сходом формирования российского этнического сообщества и с соответствующими процессами у белорусов и украинцев, нельзя избежать рассмотрения некоторых малоизвестных широкой публике, но принципиальных для понимания истории вопросов этногенеза восточных славян. В этногенном аспекте термин «старший брат» реально означал, что украинцы и белорусы, в звании «младших братьев», являются производными от россиян. Другими словами, этногенез украинцев и белорусов будто бы происходил позже российского.

На самом деле историческая хронология свидетельствует как раз о противоположном.

Исследование происхождения отдельных восточнославянских народов принадлежит к числу наиболее заполитизированных в истории Восточной Европы. К сожалению, оно формировалось и решалось преимущественно политиками, а не научными работниками. Как следствие, историческая истина оказалась настолько искривленной, что наиболее молодой среди восточных славян этнос был провозглашен «старшим братом».

Вопрос формирования трех восточнославянских народов является исключительно актуальным и сегодня. «Актуализация этой проблематики усиливается также позицией определенных кругов, которые выступают за реинтеграцию Украины в рамках постсоветского сообщества. Ряд московских авторов стараются доказать существование „первичного государства“, первичной Руси, из которой якобы выделились со временем три восточнославянские государства, и дать, таким образом, некоторое историческое обоснование идеи реанимации СССР, политической интеграции трех восточнославянских народов. С этой целью обосновывается мифическое старшинство российского народа — „старшего брата“. Украинские историки понимали политический вес вопроса этногенеза восточных славян. „Этот вопрос имеет такие далекоидущие практические последствия политического характера, что эта сугубо научная историческая проблема была в течение долгих лет живым доказательством того, как историческая правда может быть жертвой политического давления со стороны заинтересованного режима“»[225].

Сами российские историки жалуются, что вопрос о происхождении российского народа не имеет достаточного решения. «Казалось бы, что крайне необходимо образование российского государства связать с образованием российского (великорусского) народа не только в монографической литературе, а и в общих обзорах и учебных пособиях. Обычно дело ограничивается тем, что в учебниках рассматривается возникновение не великорусского народа, а украинского и белорусского. Читателю, очевидно, предлагается сделать вывод, что если уже образовались украинский и белорусский народы, то должен возникнуть и великорусский. Но как, при каких условиях и когда случился этот очень важный факт, об этом не говорится»[226].

1725 г. в Петербурге была основана Академия наук под названием «Академия наук и курьезных художеств». Шутя, позднее говорили, что это странное название объясняется тем, что от российских ученых-природоведов требуется наука, в то время как от ученых-гуманитариев и, прежде всего, историков — «курьезные художества». Как уже говорилось, из-за недостатка собственных квалифицированных научных кадров в Академию широко приглашаются иностранцы — главным образом немцы. На смену украинскому культурному влиянию XVII ст. приходит волна немецкого культуртрегерства. Дело доходит до того, что первый российский исторический журнал, который постоянно издается Академией с 1732 г., выходит на немецком языке («Sammlung Rußischen Geschichte»). Немецкие историки Миллер, Шлоцер и Стриттер почему-то сразу усомнились в славянском происхождении россиян. Против такой позиции остро выступила царица Екатерина II, которая сама в этом вопросе взялась за перо. По соответствующим государственным учреждениям был разослан тайный циркуляр, в котором правительство уверяло, что россияне, такие как весь, меря, мурома, являются славянами и происходят от древних Роксоланов, то есть народов рассеянных, от чего, дескать, и возникли названия Россия, россияне. Дальше в этом указе-циркуляре царица писала: «Искусительным (соблазнительным) покажется всей России, а еще примете толкование господина Стриттера о происхождении российского народа от финнов»[227]. После такого монаршего окрика научное исследование российского происхождения надолго затормозилось.

Аж в XIX ст. с научной объективностью стал рассматривать этногенез россиян профессор Петербургского университета Константин Кавелин. В свое время его «еретические» утверждения вызвали волнение среди российской общественности. И неспроста. Кавелин писал: «Раскроем первую нашу летопись, которая писана во всяком случае не позднее XI века. Составитель ее знает малороссиян и перечисляет разные отделы этой области русского племени; называет северо-западные области того же племени: кривичей (белорусов) и славян, упоминает еще радимичей и вятичей, которые происходят от ляхов; но на удивление великорусов он совсем не знает. На восток от западных русских племен, где теперь живут великорусы, живут, по летописи, финские племена, частично существующие и сейчас, частично уже исчезнувшие. Где же были тогда великорусы? О них в перечне племен, которые живут в современной России, не упоминается ни словом… С другой стороны, мы знаем, колонизация финского востока началась с XII век. Таким образом, мы имеем все основания предполагать, что великорусы сложились в отдельную область не раньше XI века»[228]. Концепцию К. Кавелина о возникновении россиян в XI веке подтверждают новейшие данные археологии, антропологии и этнологии. Согласно этим данным, славянские племена, которые заселяли территорию современной Украины (волыняне, древляне, поляне, белые хорваты, уличи, тиверцы, северяне), никуда не переселялись и стали предками украинского народа. Племена, которые занимали территорию современной Белоруссии (дреговичи, кривичи, радимичи), стали предками белорусского народа. «Верхнее Поднепровье и области современной Белоруссии, как ярко свидетельствуют материалы гидронимики и археологии, к приходу славян были заселены балтоязычными племенами. Эти племена не покинули мест своего обитания и постепенно были ассимилированные славянами»[229]. Ильменские словене образовали отдельный псково-новгородский этнос, который в XV–XVI ст. был частично уничтожен, а частично насильно ассимилирован Москвой. А в Залесье на основе смешения славянских колонистов с финнами образовался со временем наиболее молодой восточнославянский этнос — россияне.

В инкубационном периоде этногенеза россиян на Залесье возник ряд княжеств, среди них известнейшее — Владимиро-Суздальское. Земля Владимиро-Суздальского княжества была заселена большим финно-угорским племенным объединением меря. «Колонизация этого края, которая началась в конце X ст., привела к обрусению мери и формированию здесь со временем великорусской народности»[230]. Обрусение мери состояло в принятии христианской веры и языковой ассимиляции. Это подтверждают археологические и в частности антропологические источники. «Дело Волго-Окского бассейна решается сравнительно просто. Славянский элемент во время средневековья в физических чертах населения очень небольшой. В современную эпоху соотношение финно-угорского и славянского населения меняется в пользу славянского. Однако резкого изменения населения здесь не было»[231]. Известный российский ученый и общественный деятель П. Милюков утверждал: «Все мы на глаз готовы признать финские черты в типе великоруса»[232].

Некоторые авторы предпочитают говорить, что от мери осталось только прилагательное «мерзкий» как синоним чего-то плюгавого, надоедливого, а сам «народишко» каким-то чудесным образом вдруг исчез. Таким образом стараются обойти «стыдливый» вопрос о роли мери и других чудских племен (мордва, весь, мурома) в формировании россиян. «Летописец, который сначала упоминает о мери, со временем будто о ней забывает. Если бы меряне выселились в другую область или были бы уничтожены на месте, летопись знала бы об этом, и исчезновение этого племени для русских людей произошло совсем незаметно. Однако смешивание русских поселенцев с финскими туземцами не прошло бесследно для россиян»[233].

По этому поводу Б. Греков высказался так: «Славянская культура оказалась более стойкой и находилась на значительно высшем уровне, чем мерянская. Этим объясняется факт исчезновения мери и слиянии ее с русским населением Ростово-Суздальской земли»[234].

К. Кавелин выдвинул знаменитый тезис, что именно «обрусение финнов составляет интимную, внутреннюю историю российского народа, которая до сих пор остается как-то в тени, почти забытая; а однако, именно в ней и лежит ключ ко всему ходу российской истории»[235]. Подобным образом высказался В. Ключевский: «Вопрос о взаимодействии руси и чуди, о том, как оба племени, встретившись, повлияли друг на друга, что одно племя позаимствовало у другого и что передало другому, принадлежит к числу интересных и трудных вопросов нашей истории»[236].

Участие мери в этногенезе россиян российскими историками, как правило, не отрицается. «Особые свойства говора настоящего Великорусского населения губерний Ярославской, Костромской и Владимирской, племенной характер этого населения, его быт, обычаи, народные праздники, обряды и поверья, в которых много черт, которые отличают население этой местности от других местностей России, дают право предполагать, что когда-то чудский народишко мери, который проживал в пределах этих губерний, пропал не бесследно: дают право предполагать, что остатки этого народца живут в современном населении края»[237]. О роли мери в этногенезе россиян пишет и Е. Горюнова: «Современное великорусское население Владимирской, Ивановской и особенно Ярославской и Костромской областей сохранило в виде этнографических пережитков много черт культуры древнего местного населения Мери»[238]. Отмечается еще участие в формировании россиян угро-финской мордвы. «Тамбовская и Пензенская губернии — обруселая мордва: убеждает внешний вид тамошних крестьян и географические названия»[239].

Корифеи российской истории Г. Соловьев и В. Ключевский считали, что говорить о сформированном российском этносе можно лишь со второй половины XII ст., то есть со времен Андрея Боголюбского. «В лице Андрея великоросс впервые вышел на историческую арену», — писал В. Ключевский. Потому что именно тогда «переселенцы из разных областей старой Киевской Руси, поглотив туземцев-финнов, образовали здесь компактную массу, однородную и деловитую, со сложным хозяйственным бытом и еще более сложным социальным составом, — ту массу, которая стала зерном великорусского племени»[240]. С таким утверждением соглашается большинство исследователей. «Население Северо-Восточной Руси, которое образовалось через смешивание, взаимную ассимиляцию славян лесной полосы и финнов, превращается в особую народность „великоруссов“»[241]. Итак, в XI–XII ст. молодые восточнославянские этносы (псково-новгородцы, белорусы и россияне) ответвились от правящего русско-украинского этноса Киевской империи. Новые молодые этносы появились в процессе славянизации, а точнее — русинизации лесных просторов Восточной Европы, испокон века заселенных балтами и финнами. Из сказанного вытекает, что россияне отнюдь не имеют оснований называться «старшим братом». Если идти по логике истории, «то именно „старший брат“ должен был овладеть родительским, основным наследством — Киевом, а младшие братья искать свою судьбу где-то в других местах. Именно украинский народ стал безоговорочным наследником Киевского государства»[242]. Таким образом, россияне считают колыбелью своей народности не свои автохтонные земли, а территорию бывшей метрополии, откуда пришли колонизаторы. «Поскольку российский этнос появился на исторической арене не раньше XII ст., то претензии официальной Москвы на Киевскую Русь как на первое российское государство выглядят абсурдными. Ведь значит, что российское государство появилось прежде самых россиян»[243]. Народ, который уже с IX ст. назывался «Русью», не имел «ничего общего с московским народом, поскольку возникновение московского народа относится к XII ст.: четыре века разделяют те два народа уже в начале истории»[244].

Наличие в эпоху расцвета Киевского государства на территории Залесья автохтонного чудского населения ставит великодержавных историков в проблемную ситуацию. С одной стороны, сделать из этого надлежащий вывод им нельзя, потому что расшатываются основы официальной исторической доктрины, а с другой — факты, как известно, вещь упрямая, и говорят сами за себя. Метко охарактеризовал это двойственное положение академик М. Покровский: «Так вот, то, что финны составляли коренное, осевшее и более или менее культурное население будущей Московии… относительно этого, в сущности, не было расхождений у буржуазных историков. Но российские историки, — продолжает М. Покровский, — представив целиком убедительный материал, просили потом своего читателя не делать из этого материала выводов, которые они внутренне, без всякого сомнения делали, — этот комический прием не может, конечно, никого обмануть, как не одурачивал он, разумеется, и читателей-современников. Возможно, что именно это и натолкнуло наиновейших авторов на другую тактику: или полного замалчивания самого сюжета, или бесстыдного подсовывания читателю (и за дурака его считают!) выводов, прямо противоположных фактам»[245].

Еще Ломоносов когда-то писал, что чудь с давних времен «в единый народ с нами совокуплена»[246]. Мы уже упоминали современника Ломоносова, императорского историографа Миллера и его пронорманское произведение «Origines gentis et nominis Russorum» («Происхождение племени и имени российского»). В этой работе Миллер доказывал, что коренным населением Московии являются финские племена, и за это его произведение было запрещено, а напечатанные экземпляры почти все уничтожены[247]. И корифеи российской истории, и все объективные исследователи, так или иначе, признают влияние чуди на российский этногенный процесс (К. Кавелин, Д. Корсаков, М. Любавский, М. Покровский, И. Третьяков, Е. Горюнова, Л. Гумилев и др.)[248]. Характерным является такое высказывание: «Великорусская народность образовалась из смешения разных славянских племен, которые расселились в Восточной Европе, между собой и с инородцами, преимущественно финских корней»[249]. Один из величайших российских историков С. Соловьев пишет, что россияне сформировались как народ из двух, по его словам, племен: «славянского и финского» [250]. Аналогично высказывался и Г. Костомаров: «Славянские пришельцы смешались с туземцами восточно-финского племени, и из такой смеси образовался великорусский народ»[251]. М. Покровский, рассматривая способы завоевания чудского Залесья русской дружиной, сделал знаменательный вывод: «Российскую империю называли „тюрьмой народов“. Мы знаем теперь, что этого названия заслуживало не только государство Романовых, а и ее предшественница, вотчина потомков Калиты. Уже Московское большое княжество, не только Московское царство, было „тюрьмой народов“. Великороссия построена на костях „инородцев“, и едва ли последние сильно утешены тем, что в жилах великороссов течет 80 % их крови»[252]. Ошеломляющее утверждение Покровского о 80 % чудской крови нарушает основные принципы великодержавной историографии, в частности, делает мифической идею панславизма и «старшебратства». «На территории Суздальского, Владимирского, Московского княжеств основным населением были финские племена — меря, весь, мурома и прочие. Они были поглощены пришельцами с юга, христианизированы, потеряли свой язык и стали говорить на языке колонизаторов. М. Н. Покровский, ортодоксальный марксист, который не придавал значения национальным проблемам, считал, что великорусы являются этнической смесью, в которой финнам принадлежат 4/5, а славянам — 1/5»[253].

Попытку нейтрализовать утверждение М. Покровского сделал этнограф Д. Зеленин. Он категорически опротестовывал любую заметную роль угро-финнов в этногенезе россиян[254]. В 1927 г. в Берлине он издал на немецком языке этнографическую работу «Russische (ostslavische) Volkskunde», в которой обосновал свою позицию. Интересно, что в российском переводе, который появился аж в 1991 г., слово Russische исчезло. Осталось название «Восточнославянская этнография», будто бы существует какой-либо единый восточнославянский народ. Этнографию народов Восточной Европы Зеленин рассматривает целостно, смешивая все в кучу. «Автор перемешал много терминов без всякого размежевания, не указывая, какой термин кому принадлежит, не указывая, есть ли среди них и украинский термин или нет, очевидно, с целиком ясной целью: стереть в глазах европейского читателя всякие различия между восточнославянскими нациями»[255]. Зеленин использует простой метод: все, что создано славянскими народами бывшей Российской империи, он объявляет российским «независимо от того, какая на самом деле этническая группа создала это»[256]. Зарубежных исследователей Зеленин поучает, что с мыслью о том, «будто российский народ появился в результате смешения славян и финно-угорских племен… ни в коем случае нельзя согласиться»[257]. Взгляды Зеленина в свое время подвергались в самой России сокрушительной критике. В начале 30-х гг. XX ст. большевики еще допускали критику великодержавных идеологов. Например, С. Толстов писал, что утверждение Зеленина «является антинаучной попыткой тенденциозно интерпретировать факты» в стремлении создать «научную» базу для развития российского шовинизма[258]. Однако в скором времени Зеленин получил возможность публично обозвать своих критиков «бухаринцами» и «врагами народа». Именно тогда с помощью органов НКВД начался тотальный разгром «школы М. Покровского»: российская историография в СССР вернулась на старые великодержавные позиции. Покровский был завзятым изобличителем российского империализма, российского колониализма, российского самодержавия. Для Покровского «московский империализм» существует уже в XVI ст., когда «был захвачен южный конец большого речного пути из Европы в Азию, от Казани до Астрахани и началась попытка захватить северный конец, выход на Балтийское море. Покровский разоблачает пороки российских царей: сифилитика Петра I, изверга Ивана Грозного»[259]. Почти одновременно с публикацией Зеленина появилась работа языковеда и этнографа, эмигранта князя Трубецкого «К проблеме русского самопознания». В этой работе подчеркивается, что российская народная (этнографическая) культура «является особой зоной», в которую, кроме самых россиян, входят еще угро-финские «инородцы», вместе с тюрками волжского бассейна[260].

Трубецкой утверждает, что народный костюм россиян является не славянским, а скорее угро-финским. «В русском-финском костюме есть несколько общих характерных черт (лапти, косоворотки, женский головной убор), не известных романогерманцам и славянам»[261]. Кроме неславянского лаптя, князь Трубецкой указывает еще на неславянскую пятитоновую гамму народных российских песен и определенные другие неславянские признаки фольклора, которые принадлежат к обрядности (отсутствие русального цикла, колядок, культа Перуна, наличие финского культа березы вместо индоевропейского дуба и т. д.). К этому можно добавить характер памятников архитектуры, которые свидетельствуют, что основным архитектурным типом были шатровые здания и храмы и срубные и многосрубные строения с «подклетями и крыльцами» — здания, которые встречаются лишь на чудской этнографической территории. Совсем не известны в России ни коляда, ни веснянки, ни Русалочья Пасха, ни Купала и т. д. Следует заметить, что после присоединения Западной Украины этот же Зеленин вынужден был написать, что такой тип одежды, как «сарафан» и «лапти», чужд для украинцев. «Название „сарафан“ — новое, персидское. Сарафан изначально был мужской, а не женской одеждой; он имел рукава, которые потом потерял. Российским национальным костюмом сарафан сделался уже в качестве дворянского московского костюма, а не раньше. Не диво, что этот тип одежды чужд украинцам… На Украине не было лаптей, плетеных из древесной коры… Их распространение среди россиян объяснялось исключительно недостаточностью кожи и вообще чрезвычайной бедностью населения»[262]. Проблема участия угро-финнов в российском этногенезе никогда в России не была сугубо научной: в высокой мере примешивались здесь политические интересы. Во второй половине XIX ст. польский публицист, этнограф и историк Ф. Духинский выступил со своей скандальной теорией, которую, между прочим, доброжелательно воспринял Карл Маркс. Ф. Духинский старался досказать, что «москали» не принадлежат не только к славянам, а и к индоевропейцам вообще. У «москалей», — на взгляд Духинского, — властвует неевропейская по типу, деспотическая форма правления, бытует азиатская коллективистская община, существует склонность к кочевничеству Как племя «туранское» они незаконно присвоили себе название «Русь», которое по праву принадлежит только украинцам. Язык россиян, по утверждению Духинского, — испорченная церковнославянщина, а потому этот язык лишен четко выраженных диалектных черт, в отличие от всех остальных славянских языков[263]. Похожих взглядов придерживается англо-польский историк Г. Пашкевич. Россиян он считает почти чистыми угро-финнами, которые после христианизации приняли славянский язык, но не ввели в свой состав некоторого существенного компонента праславянского населения[264].

Духинский, Пашкевич и их единомышленники опирались на известное утверждение, что этногенез (происхождение народа) и глоттогенез (происхождение языка) редко совпадают. Это — разные процессы. Распространенный взгляд, что этнос и язык являются тождественными, как показывают исторические примеры, не соответствует действительности. «Если это было бы в самом деле так, понятие этноса вообще было бы не нужно — достаточно было бы понятия языка»[265]. В конце концов, это подтверждается многими доводами. Например, вследствие испанизации аборигенов Центральной и Южной Америки зародились многочисленные испаноязычные этносы: мексиканцы, аргентинцы, чилийцы, кубинцы, венесуэльцы, колумбийцы и др. Захват Португалией огромной части Южной Америки привело к образованию там португалоязычного бразилийского народа. Заморская экспансия англичан привела к образованию ряда англоязычных народов: американского, канадского, австралийского, новозеландского и др. В результате арабского завоевания много народов Северной Африки и Передней Азии перешли на арабский язык. У арабского полководца Амра ибн аль-асса, который завоевал в VII ст. многомиллионный Египет, было всего три с половиной тысячи всадников. Через сто пятьдесят лет весь Египет заговорил на арабском языке. Аналогичные процессы происходили во время образования тюркской семьи языков, монгольской семьи языков и т. п. Предполагают, что таким образцом, путем княжеско-военной и монастырской колонизации, было ассимилировано туземное чудское население Залесья.

Можно отметить, что существует группа российских языковедов (Б. Серебренников, В. Лыткин, П. Кузнецов, А. Челищев и др.), которые объясняют некоторые специфические особенности российского фольклора и языки именно чудским влиянием. Языковед Е. Леви выдвинул теорию финно-угорского субстрата (языковой подосновы) российского языка.

Финно-угорскими влияниями объясняют такое, например, явление российского языка, как аканье, неразличение «а» и «о» в безударном положении: «вода-вада», «Москва-Масква». Параллель находят в мордовском языке. Финно-угорскими влияниями объясняют цоканье, неразличение «ц» и «ч». «Русский язык, в отличие от других индоевропейских и славянских языков, — пишет В. Журавлев, — не только не сократил число падежей, а наоборот, у нас наблюдается тенденция увеличения их числа: появляются будто два родительных падежа (вкус чая и стакан чаю) и два предлога (живу в лесу и пою о лесе). А из всех языков мира именно финно-угорские характеризуются большим числом падежей: угорский — 21–22, пермский — 17–18, финский — 15–17. Это дает определенное основание видеть здесь финно-угорское влияние.

В отличие от других славянских языков, российский язык последовательнее ликвидировал различение рода в формах множественного числа, а в некоторых наречиях „растворяется“ категория среднего рода. И в этом видят финно-угорское влияние на российский язык, потому что финно-угры не знают категории рода»[266]. К финно-угорскому языковому влиянию лингвисты зачисляют распространенные в разговорном языке выражения с частицами «-то», «-ка». Например, «а рыба-то жареная», «взгляни-ка!». Конструкции «я имею» в других индоевропейских и славянских языках отвечает российская конструкция «у меня есть». «Этот оборот присущ финно-угорским языкам и его распространение в российском языке объясняют их влиянием»[267]. Существует ряд других языковых явлений в фонетике и синтаксисе, которые объясняются финно-угорскими влияниями. Как бы там ни было, такие влияния прослеживаются выраженно, так что нельзя не согласиться, что здесь существуют взаимовлияния. Из разряда взаимовлияний приведем такой пример: в 1960 г. на встрече с французской делегацией Н. Хрущев пообещал показать Западу «русскую кузькину мать». Вокруг этого скандального высказывания развернулась бурная дискуссия на тему, что этот фразеологизм означает. А походит «кузькина мать» из чудского языка, где слово «кузё» означает лесного черта (лешего)[268]. Совокупность вышеизложенных данных дала основание Я. Пастернаку сделать такой вывод: «Археологические, антропологические, исторические и этнографические материалы доказывают, что обособленность украинского народа от московского существовала во все времена. Она проявляется в отдельном стиле жизни, в духовной и материальной культуре, в психике, духовной структуре и в глубоко ощутимой национальной индивидуальности… Совсем другим путем, из других корней, под влиянием других климатических условий и географического положения шло развитие московского народа. Его древнейшей этнической базой были праугорские бродячие племена звероловов и собирателей»[269]. Даже российские националисты признают, что «финская по натуре и крови составная часть российского населения характеризуется короткоголовостью, широким лицом, выпяченными скулами, маленькими глазками, средним ростом, короткими ногами, светлыми волосами и светлыми глазами»[270].

Согласно украинской исторической традиции (Г. Грушевский, В. Щербаковский, М. Чубатый), в настоящее время историком Я. Дашкевичем разработана взвешенная, логическая и убедительная концепция этногенеза восточных славян. В основе ее лежит идея неодновременного и независимого развития отдельных народов и теория субстрата (подосновы). Я. Дашкевич, во избежание «сопротивления в этнонимии», вводит символические обозначения, которые определяют отдельные нации. «Альфа» — символизирует украинскую нацию, «бета» — новгород-псковскую, «гамма» — российскую, «дельта» — белорусскую. Все нации имеют примеси иноэтнических субстратов: «альфа» включает иранский субстрат и норманский суперстрат, «бета» — балтский субстрат и норманский суперстрат, «гамма» — угро-финский субстрат, «дельта» — балтский субстрат[271]. Формирование украинского этноса («альфа») состоялось раньше, чем других восточнославянских народов («бета», «дельта» и «гамма»). Такой же мысли придерживаются некоторые молодые отечественные историки. «Об украинцах, как об этно-культурно консолидированной целости, можно говорить с образованием первого украинского государства Киевская Русь, то есть с X ст. Насколько лондонцы, парижане, пражане или жители Гнезно Х-ХIII ст. были соответственно англичанами, французами, чехами или поляками, настолько современные им жители Киева, Чернигова, Галича были украинцами»[272]. Европейская история свидетельствует, что большинство крупных народов Европы начинают собственную национальную историю с возникновения своих независимых государств в IX–X ст. После X ст. этнический состав средневековой Европы больше существенным образом не менялся вследствие чужеземных вторжений. Предки поляков, венгров, чехов, немцев расселились в тех самых регионах, которые и ныне принадлежат их потомкам.

В итоге можно сказать: как не существуют в природе «единокровные» народы, так и россияне отнюдь не являются для украинцев «старшим братом».

VI. «Древнерусская народность»

Воспользовавшись послаблением царской цензуры, Михаил Грушевский в 1904 г. опубликовал свое знаменитое исследование «Обычная схема „русской“ истории и вопрос рационального упорядочения истории восточного славянства»[273]. В этой небольшой по объему работе представлен «смелый и основательный очерк размежевания великорусского и украинского исторических процессов»[274]. Тема размежевания указанных процессов относилась и до сих пор относится к самым весомым проблемам украинской историографии. «Ключевой проблемой истории Восточной Европы в целом и Украины и России в частности является культурно-историческое наследие великокняжеского Киева. Объективное решение этого вопроса — обязательная предпосылка построения прочного исторического фундамента независимой Украины»[275].

В своем исследовании М. Грушевский осуществил рациональный анализ традиционной «обычной схемы» истории России, или, точнее, истории Восточной Европы, которую в начале XIX ст. систематизировал литератор, журналист и официально придворный историограф М. Карамзин. Великодержавная схема потомка татарского мурзы — Карамзина — значительной мерой опиралась на мифологические представления московских церковных книжников XV–XVI ст.[276]. В первую очередь на представлениях митрополита Макария, изложенных в мифотворческой компиляции «Книга Степенная царского родословия»[277]. Большое влияние на Карамзина имел «Синопсис» Иннокентия Гизеля. Из личных конъюнктурных соображений в «Синопсисе» Гизель «изобразил московское царство наследником Киевской Руси»[278].

«Схема» Карамзина, построенная на средневековой генеалогично-династической идее господствующей верхушки и на постоянном смешении этнонимичных понятий «Русь» и «Россия», имела огромное влияние на дальнейшее развитие российской историографии[279]. Почти двести лет основные ее догмы посредством беллетристики, прессы, а главное — школы, церкви, армии втолковывались в сознание как россиян, так и украинцев и белорусов. На «обычную схему» ориентировались и продолжают бездумно ориентироваться иностранные историки. «К этой схеме за длительное употребление привыкли, а школьная традиция ее укрепила»[280]. М. Карамзин выработал не умозрительную кабинетную концепцию, а действенный миф российской государственной идеологии. Фактическая сторона дела не привлекала его особого внимания — Карамзина интересовал лишь заданный общий ход событий[281]. Для российской историографии, вопреки драматичным государственным и политическим пертурбациям, схема Карамзина вообще остается и до сих пор нетронутой «священной коровой»[282]. Известно, что господствующие круги России постоянно старались имперско-историческими мифами влиять на души порабощенных народов, в частности украинского. Политологи отмечают, что российское государство на протяжении веков носило идеократический характер, то есть власть в России опиралась не на систему законов, а на определенную систему идей: самодержавие, православие, панславизм, марксизм-ленинизм, евразийство и т. п. Идеократическое государство отводит главное место историографии: последняя должна учить, объяснять и оправдывать действия политического режима. Многотомная карамзинская «История Государства Российского» была написана именно в необходимом царизму идеократическом духе. Свою работу Карамзин верноподданнически посвятил «Государю императору Александру Павловичу, самодержавцу всея России», а предисловие начал угодливым оборотом: «Всемилостивейший Государь!». На выход в свет «Истории» Карамзина в свое время откликнулся язвительной эпиграммой Пушкин:

В его «Истории» изящность, простота
Доказывает нам, без всякого пристрастия,
Необходимость самовластия —
И прелести кнута.

Княжескую Русь М. Карамзин, не колеблясь, декларативно объявил первым российским государством. «Праукраинское по канонам европейской истории государство Киевская Русь была объявлена имперскими историками первым российским государством»[283]. Сам Карамзин, как и тогдашнее российское дворянское сословие, ни украинцев, ни белорусов не признавал отдельными народами. Такой взгляд, как известно, господствовал официально до конца царской империи. «В совершенно исключительном состоянии находились в России украинцы, именно существование которых как народа властью отрицалось»[284].

«Обычная схема» — этот «возвышающий обман» — основывается на утверждении, что правопреемницей политического и культурного наследства Киевского государства была Москва и что названия «Русь» и «Россия» означают одно и то же. Грушевский, анализируя карамзинскую схему, установил, что она является комбинацией нескольких противоречивых понятий: истории государственной системы России, истории того, что происходило на территории России, истории трех восточнославянских народов и, наконец, истории российского народа[285]. Сконструирована «обычная схема» алогичным причудливым образом: сначала рассматривается история Среднего Поднепровья и близлежащих причерноморских степей и Крыма за две тысячи лет, ко второй половине XII ст. С тех пор ход событий в Поднепровье неожиданно обрывается, историческая сцена внезапно меняется и к рассмотрению, по выражению Грушевского, неожиданно «пришивается» Залесское Междуречье. Другая земля, другая природа, другие этносы. Интерес к Поднепровью резко угасает, события на этой территории становятся для Карамзина второстепенными и малоинтересными.

Для официального придворного историографа, каким был М. Карамзин, объектом исторического изучения были в основном господствующие династии. В Русском государстве правила княжеская династия Рюриковичей. Одна из ветвей этой разветвленной династии (младшие Мономаховичи) стала с 1150 г. править на Залесье вплоть до окончательного своего прекращения в 1598 г., когда умер царь Федор Иванович. На абстрактной генеалогической идее, подчеркивает Грушевский, на идее династической наследственности Рюриковичей основаны все претензии «обычной схемы» на политическое и культурное наследство Киевского государства. Понятие народности подменено здесь династическим принципом. По такой логике, австрийцы и испанцы — это «габсбургская народность», с единой историей, потому что в Австрии и Испании столетиями властвовала та самая Габсбургская династия.

Смешав разные территории и разные этносы, «схема» оставляет все три восточнославянских народа без достоверной истории своих корней, в частности, «остается без начала и история украинско-русской народности»[286]. А историческая судьба белорусского народа остается вообще вне рамок карамзинской «схемы». Важной основой «схемы» является недифференцированное понятие «Русь-Россия». За графическим различием в написании этих двух слов скрыто существенное этническое различие.

Грушевский, а за ним и почти все украинские историки, считает этнический фактор важнее династически-политического.

Анализируя претензии «обычной схемы» на наследство Киевского государства, Грушевский приводит такое образное сравнение: «Владимиро-Московское государство не было ни наследником, ни преемником Киевского, оно выросло на своих корнях, и отношение к нему Киевского можно скорее сравнить, например, с отношениями Римского государства с его гальскими провинциями, а не преемственностью двух народов в политической жизни Франции»[287]. Историк Домбровский сделал другое сравнение: «Включение эпохи Киевской Руси в московско-российскую подобно тому, как бы, теоретически, португальские историки начинали бы историю Португалии с заложения Рима легендарным Ромулом и Рэмом только потому, что позднее территория Португалии принадлежала к колонии античного Рима»[288].

Как Древний Рим романизировал свои варварские провинции, так княжеская Русь русинизировала свои северные земли. Мощное влияние Рима на периферию империи послужило причиной образования романоязычной группы народов. Аналогичным было влияние киевской метрополии. «В Киевской Руси культурные влияния метрополии осуществлялись на провинции государственным церковнославянским языком. Им же провинции воспринимали из Киева государственную религию — православие»[289]. Подобные сравнения среди россиян вызывают острое неприятие, на грани шока, потому что служат причиной кризиса национального сознания. «Страшно, что Россия — что-то другое, не то, что мы себе напридумали», — вырвалось как-то у Солженицына[290]. Многим читателям-великороссам точка зрения М. С. Грушевского может показаться парадоксальной, потому что разрушает обычное представление о «единой» истории «единого русского народа»[291]. Известно, что «российская историография, российская научная и популярная литература никогда не отмежевывают истории российского народа от эпохи Киевской Руси и предыдущего периода — не отмежевывают ни терминологически, ни концептуально»[292].

Если признать Киевское государство Русь государством предков не российского, а украинского народа, то официальная российская политическая идеология, культурные стереотипы, православно-церковная доктрина будут требовать коренной переоценки, с соответствующими последствиями. В отрыве от Киева вся российская культурная традиция утрачивает свои корни. Совсем иное толкование приобретает тогда процесс формирования российского народа, другим будет тогда начало российской государственности, церкви, русского языка, русской литературы, искусства, права и т. п. Тогда россиянам придется, так сказать, переписать свое метрическое свидетельство, поменять паспорт и составить новую биографию.

Хотя «обычная схема» М. Карамзина была для великогосударственников весьма привлекательной, но с течением времени «самая жизнь сделала в ней порывы»[293]. На сломе XIX ст. историографию и вообще гуманитарные науки, а также литературу и искусство охватило новое плодотворное идейное движение Европы — романтизм. В историографии принципы романтизма поставили в центр внимания народ как наиважнейший объект исторического рассмотрения. Не история правящих династий, не генеалогии князей, царей и императоров, как было у Карамзина, а история народа стала для исследователей романтической школы предметом изучения. Романтики считали, что современное состояние каждого народа является продуктом медленного и долговременного исторического развития, а потому необходимо изучать своеобразие каждого народа, его язык, культуру, быт, ментальность. Человечество складывается из народов, провозгласили романтики, а каждый народ является произведением Божиим, каждый народ имеет священное право на собственное государство. Поэтому идеалом справедливого политического обустройства для романтиков были не многонациональные империи, а отдельные национальные государства, а сама нация — наивысшей естественной формой объединения людей. Романтизм увлекался народным творчеством, народными обычаями, народным искусством, пересказами, историческими песнями. В научном свете этнографии и фольклористики самобытность и обособленность украинцев от россиян, поляков, венгров, румын и т. д. стала для романтиков все более очевидной. Николай Костомаров упоминал ту эпоху: «Любовь к малорусскому слову все больше и больше захватывала меня; мне было досадно, что такой замечательный язык остается без какой-либо литературной обработки и, более того, подвергается совсем незаслуженному пренебрежению. Я всюду слышал грубые выходки и насмешки над хохлами не только от великорусов, но даже и малороссов высшего класса, которые считали позволительным издеваться над мужиком и его способом выражения. Такое отношение к народу и его языку мне представляется унижением людского достоинства»[294]. Украина с ее богатейшим фольклором, героическим прошлым стала для романтиков утраченной идиллической Аркадией. Зачарованность чужеземцев невиданной красотой и невероятным богатством нашего фольклора создала в XIX ст. в польской и в российской литературах своеобразные направления, которые условно назвали именно «украинскими школами». Знаменитый немецкий теоретик романтизма, идеолог движения «Sturm und Drang» Йоганн Гердер в «Дневнике путешествия» (1846) вдохновенно прорицал: «Украина станет новой Грецией — в этой стране замечательный климат, щедрая земля, и ее большой музыкально одаренный народ проснется когда-нибудь к новой жизни. Ее границы протянутся до Черного моря и оттуда по всему миру»[295]. Польский поэт Адам Мицкевич назвал Украину «столицей лирической поэзии, отсюда песни расходятся на всю Славянщину»[296].

Начатое романтиками бурное развитие сравнительных этнографических исследований привело к тому, что отличие украинского фольклора, а за ним и украинского народа от российского сделалось очевидным.

Известным украинским деятелем времена романтизма был Пантелеймон Кулиш — писатель, историк, этнограф, литературный критик, публицист и общественный деятель, автор украинского правописания. Он принадлежал к Кирилло-Мефодиевскому братству, дружил с Шевченко, Костомаровым, Гулаком и другими побратимами. В 1858 г. Кулиш написал личное письмо к славянофилу С. Аксакову, в котором раскрывает истинные взгляды на российско-украинские взаимоотношения своего окружения. «Слова мои кажутся иногда резким воплем потому, что им не предшествовали свободные объяснения с читающим обществом; что свободы слова мы, малороссияне, лишены более, нежели какая-либо народность в Русской Империи; что мы поем свою песню на земля чуждой… Против нас не одно Правительство, но и ваше общественное мнение. Против нас даже собственные земляки-недоумки. Нас горсточка, хранящих веру в свою будущность, которая, по нашему глубокому убеждению, не может быть одинакова с будущностию Великорусского народа. Между нами и вами лежит такая же бездна, как между драмой и эпосом: и то и другое великие создания божественного гения, но странно желать, чтобы они слились в один род! А ваше общество этого желает и в это слепо верует. Ваше общество думает, что для нас клином сошлась земля в Московском царстве, что мы созданы для Московского царства, а пожалуй, что Московское царство создаст нашу будущность… Да если бы можно было писать по-искендеровски, то каждая оскорбляющая вас фраза превратилась бы в биографический, этнографический или социальный трактат, и целая литература образовалась бы из нашего несогласного с вашим воззрения на то, что теперь обслуживается в назидание всей Русской земле по-московски и Петербургски. Это время настанет-таки, но настанет тогда, когда нас не будет уже на свете… мы храним завет свободы нашего самостоятельного развития»[297].

Другой деятель эпохи романтизма, приятель Шевченко и Кулиша, выдающийся историк М. Костомаров в «Автобиографии» писал о своем пути посредством романтизма к патриотизму: «Меня поразила и увлекла неподдельная прелесть малорусской народной поэзии: я никогда и не подозревал, чтобы такое изящество, такая глубина и свежесть чувств были в произведениях народа, столько близкого ко мне и о котором я, как увидел, ничего не знал»[298].

Украинские деятели времен романтизма опубликовали такое количество работ по этнографии, фольклору, языковедению и истории, что сомнения относительно существования отдельного украинского народа среди интеллигенции развеялись окончательно. «Под влиянием романтизма, который пробуждал любовь к родной старине, народному быту и родной природе, в конце XVIII век в Малороссии появилось украинофильское движение, первоначально далекое от политики, которое не шло дальше идеализации малорусского народного быта и малорусской старины»[299]. Как заметил А. Прицак, именно под влиянием романтизма в средах Харьковского и Киевского университетов возникла как интеллектуальная идея новейшая концепция обособленности украинского народа[300].

Считать несуществующим народ, который создал свыше трехсот тысяч песен, стало невозможным. «Наша песня свидетельствует всему миру о высокой духовной культуре нашего народа, она свидетельствует об обособленности нашей наций и о ее отличии от соседних народов, из чего следует, что наш большой народ, будучи обособленным и обладая собственной высокой культурой, имеет полное право на свою собственную государственную жизнь»[301]. С середины XIX ст. у не ослепленных официальной пропагандой российских ученых росло понимание, в частности на фоне новых политических событий (деятельность Кирило-Мефодиевского товарищества, украинофильское движение), что «малороссы» — это отдельный народ, с собственной историей. А раз нет карамзинской «общерусской народности», то не было общерусской истории. Появился вопрос о времени возникновения «малороссов» и «великороссов», о месте в их наследии Киевского государства. Нарушение этих вопросов с появлением «Истории Русов» положило начало острым дискуссиям. Для приверженцев «схемы» Карамзина неприятным открытием стал и тот факт, что основная этническая территория Киевской Руси совпадает с украинской («малорусской») этнической территорией, и ни в коей мере никак не с российской. «Каким образом в рамках российской истории объяснить тот парадоксальный факт, что сердцевинные земли Руси без всяких видимых причин были утрачены и политический центр государства переместился далеко на северо-восток?»[302]. Со школьной скамьи знали, например, что Киев, Чернигов, Переяслав испокон веков были российскими. Теперь с удивлением и волнением выяснили, что эти города — украинские. Эти удивление и волнение существуют и до сих пор. Современная вологодская туристка «искренне удивляется, любуясь златоверхой Софией: „И как это хохлы изловчились захватить наш исконно-русский город?“»[303].

Чтобы спасти ситуацию, продолжить дело Карамзина, историк Н. Погодин (со временем присоединился языковед А. Соболевский) изобрел оригинальный ход, похожий на рокировку в шахматной игре. Он создал теорию, согласно которой коренными жителями Киевщины провозглашались именно россияне («великорусы»). Этих россиян, дескать, после 1240 г. вытеснили на север монголо-татары, а опустевшие земли заселили вместо них украинские пришельцы с Волыни и Галиции[304]. Выходило, что россияне в современном этническом виде существовали уже в Киевской Руси, а украинцы будто бы не имеют никакой причастности к киевскому периоду истории. По своему политическому смыслу эта концепция была открыто великодержавной и вполне отвечала политике царского правительства относительно Малороссии[305].

Для подтверждения связи между Киевским государством и Российской империей уже не хватало династического аргумента об общих Рюриковичах. «Погодинская гипотеза была вызвана волной „народности“. Она стала нужной в ту пору, когда „народность“ надо было добавить к православию и самодержавию как третий равноправный элемент»[306]. Полемизируя с Г. Максимовичем, Погодин возражал против признания мало-русским того, что, дескать, принадлежит великорусам испокон веков[307]. «Тем самым он сознательно или нет признавал саму возможность такой дележки и опровергал, в сущности, концепцию безусловного единства „трех русских племен“»[308].

Погодин, который видел распространение освободительных идей, пугал украинцев, что когда они обретут независимость, то «Малороссиянам с каким-нибудь Хмельниченком или Голопупенком ничего не останется делать, как, почесывая затылок, обратиться к тому же москалю, к тому же кацапу, и, поклонившись низко, сказать: помоги, братик! Ляхи, вражии дети, одолевают нас; мы виноваты перед тобой, сглупив; впредь не будем, слуги твои, братья и други»[309].

Несмотря на свою неуместность, гипотеза Погодина-Соболевского была такой привлекательной для российских историков, что ее приняли вообще без особых предосторожностей[310]. В дискуссии, которая по инициативе украинских ученых развернулась вокруг погодинской гипотезы, приняли участие М. Максимович, Б. Антонович, П. Житецкий, А. Крымский, И. Ягич, А. Шахматов и др. А. Шахматов дал этой гипотезе уничтожающую оценку: «Мы должны как можно более решительно отбросить мысль, что Киевщина была в старину заселена не предками современных малороссов, а предками современных представителей других русских народностей. Искать в X–XI столетиях над Днепром великорусов целиком напрасно, потому что великорусская народность — нового происхождения»[311]. Против погодинской теории остро выступил Т. Шевченко в стихотворении «Стоїть в селі Суботові».

Надо сказать, что отказать гипотезе Погодина в оригинальности нельзя, однако иначе обстоит дело с доказательствами. «Учитывая отсутствие целостных миграций на протяжении ІХ-ХІІІ ст. и общую устойчивость населения, при которой лишь в отдельных и ограниченных хронологически районах имели место частичные сдвиги и перемещения, можно утверждать, что в процессе этнической агломерации традиция генетической наследственности была основным фактором, и что, таким образом, предками каждого из трех современных восточнославянских народов было в первую очередь население тех земель, которые в более поздние времена образовали их этнические территории»[312].

Так вот, то, что переселяться с Юга на Залесье не было никакого смысла, вытекает из тогдашней исторической ситуации. Завоевав Залесье, чтобы укрепить свое господство, монголы делали частые опустошительные походи на эту территорию. В течение первых 20–25 лет монголо-татары провели четырнадцать походов на Залесье. «В совокупности свидетельств письменных источников и археологических материалов возникает картина крайне тяжелых следствий монголо-татарского нашествия XIII ст. для сельских местностей Северо-Восточной Руси. „Татарские рати“ опустошали сельские местности. В огне наскоков гибло население, разрушались сельские хозяйства. Жители гибли от татарских сабель, умирали от голода и болезней. Многие домонгольские поселения в районах, которые подверглись наскокам „татарской рати“, стали обезлюдненными. Пашня зарастала лесом. Археологически это явление подтверждается массовым опустошением в XIII ст. домонгольських поселений на территории Северо-Восточной Руси»[313].

Как ни старались великодержавные историки, как ни искали, но не находилось убедительных доказательств массовой миграции населения Киевщины на далекий Север и массовой миграции населения Карпат в Поднепровье. Ни письменные источники XIV ст., ни археологические факты, ни данные этнографии и лингвистики не подтверждали россказни Погодина-Соболевского. «От благодатного чернозема, — насмехался российский археолог О. Спицын, — к глине и песку, от степи — к лесу, от тепла — к холоду, от добрых урожаев — к плохим, от вола — к коню, от дома — к избе, от больших сел — к „начальных“ (отдельные поселка), от легкой работы — к трудной — едва или кто-то пойдет добровольно»[314]. По точному наблюдению Я. Дашкевича, «пикантным, однако, остается вывод из погодинской гипотезы что украинцы — по своей этничности — уже были и монголо-татарами, только занимали Галицию и Волынь»[315]. Художественной реминисценцией погодинской тоски по киевскому первородству служит рассказ современного сатирика, в котором встречаем такой пассаж: «Указ Президиума Верховного Совета об упорядочении наименований исторических центров страны. Городу Киеву с целью упрочения его значения как исторического центра всех славянских народов и против украинских буржуазных националистов — присваивается наименование Москва»[316].

Современные российские историки теперь согласны, что версия о большом переселении есть все-таки неубедительной. «Под большим секретом признаемся: Русь — таки никуда не переезжала»[317].

Под влиянием критики М. Грушевского часть известных российских ученых, таки как А. Шахматов, О. Пресняков, М. Любавский, В. Пичета, стали просматривать догмы «обычной схемы». За истинную исходную точку российской истории они не брали Киевскую Русь, а Владимиро-Суздальское княжество, так же, как не берут Рим за исходную точку историки Франции, Испании, Португалии, Румынии и т. п.

После большевистской революции, казалось, российская историческая наука, провозгласив решительно идейное и методологическое отмежевание от старой монархической историографии, отречется от карамзинского мифа. Историки-марксисты школы акад. М. Покровского тогда остро выступили против российского империализма и шовинизм и стали исследовать этнические процессы в Киевском государстве с рациональной позиции историографической логики М. Грушевского. «Эта теория, которая сводила весь смысл российской истории к образованию огромного… государственного тела, названного Российской империей, и какая нашла свое выражение в „Истории“ Карамзина, эта теория устарела уже, можно сказать, в день своего появления»[318]. Это не противоречило тогдашней официальной идеологической линии. Кремлевские марксисты, мечтая о мировом господстве, считали Россию лишь средством для достижения этой цели. Как только марксистские иллюзии о «пожаре мировой революции» развеялись, надо было возвращаться к старым мифологемам. В идеократической стране значимые историографические проблемы решают не ученые, а политическое руководство. А политическому руководству стало выгодной опираться на исторический шовинизм.

В 1934 г. под подписями Сталина, Кирова, Жданова были опубликованы «Замечания по поводу конспекта учебника по „Истории СССР“. В политико-тенденциозных замечаниях наивысшая партийная верхушка страны указывала историкам, что впредь не стоит рассматривать российскую историю без учета данных по истории Украины и Белоруссии. „Нам нужен учебник истории СССР, где бы история Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР“»[319]. Таким образом, в легко завуалированной форме прозвучала установка вернуться к карамзинской «схеме». Время требовало возвращения к великодержавному шовинизму. «Интернациональные лозунги были оставлены лишь как дымовая завеса, которая прикрывала истинную сущность государства, которое откровенно стало на путь продолжения не только политики, а и идеологических традиций Российской империи»[320]. Началась смена идеологических акцентов — Пушкина перестали называть царским камер-юнкером, Александра Невского — классовым врагом трудящихся, Наполеона — освободителем крестьянства из пут феодализма, Льва Толстого — помещиком, юродствующим во Христе, кириллический алфавит — пережитком классовой графики. «Сталин сделал ставку на российский шовинизм. Свидетельством этого была работа российского историка Б. Волина „Большой русский народ“. Именно в ней впервые всеохватно проповедуется миссионерская роль российского народа в СССР, с которого должны брать пример и во всем ему подражать другие народы Советского Союза, а в будущем — всего мира»[321]. Современные российские историки об этом пишут так: «Имперское мировоззрение в советский период продолжало усиливаться. Национализм сталинской историографии был всегда сильнее ее вульгарного марксизма, потому что в тех случаях, когда эти два критерии оценки сталкивались, всегда побеждал патриотизм»[322].

Один из организаторов голодомора 1933 г., зоологический украинофоб Постышев, который разрушил Михайловский златоверхий собор и Десятинную церковь, специальным постановлением на ноябрьском пленуме ЦК ВКП(б) 1934 г. узаконил великодержавную «схему» Карамзина в преподавании в украинских школах.

Другое «высочайшее» постановление относительно истории появилось в 1936 г. вновь под подписями главы правительства Молотова и «отца народов» Сталина. В нем подчеркивалось, что «историческое образование имеет важное значение для дела нашего государства, нашей партии и для обучения подрастающего поколения». Следствием этого постановления был, в частности, окончательный разгром марксистской исторической школы М. Покровского. Можно еще припомнить печально известное постановление «О политических ошибках и неудовлетворительной работе Института истории Украины АН УССР». Украинских историков во все времена напутствовали: «Труды В. И. Ленина и И. В. Сталина, указания ЦК ВКП(б) и советского правительства об изучении истории, постановления ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам имеют решающее значение для изучения истории народов СССР»[323]. Один из тогдашних украинских историков упоминает: «Во времена советского господства в отечественной исторической науке возникла и утвердилась очень странная концепция, суть которой представляло убеждение, что прошлое можно конструировать на свой вкус и усмотрение; что исторической истиной являются директивы начальства»[324].

В середине 30-х гг. появились и новые школьные учебники истории. «В них вместо предыдущих проклятий „царской России — тюрьме народов“ провозглашались идеи, от которых должны были перевернуться в гробах старые революционеры: все завоевания российских царей объявлялись прогрессивными і такими, которые отвечают интересам самих завоеванных народов»[325].

При таких обстоятельствах партией и правительством ревностно оберегался ценнейший, весомейший, любимейший миф российской историографии, который приобрел в сталинские времена характер политической догмы, — миф о наследовании политического и культурного достояния Киевского государства Россией, или иначе: «Москва — наследница Киева». Хотя, заметим, сам факт существования украинского народа, который занимает территорию летописной «русской земли», является наилучшим выразительным возражением этому. К слову, сегодняшние российские историки жалуются на «гнетущее противоречие, с которым уже столкнулись авторы новейших учебников: „Русь, говаривал „Киевская“, а Киев уже пятый год „как заграница“, и от этой вдруг открытой реальности некуда спрятаться“»[326].

Отброшенная гипотеза Погодина-Соболевского незаметно исчезла из научного обихода. Судьба этой гипотезы показала, что антинаучная «обычная схема» принципиально не может иметь убедительного обоснования в исторических реалиях. Выход найден в перемещении вопроса из исторической плоскости в плоскость лингвистики, точнее — этнонимики.

Вместо заезженных аргументов по генеалогии династий, вместо бездоказательной теории массовых миграций, основным защитником «схемы» выступила двузначность этнонимики. Основываются великодержавные этнонимические спекуляции на подмене по форме и смыслу терминологии: вместо слова «Русь» — нововыдуманный термин «Древнерусское государство», вместо этнонима «русин» — нововыдуманное название «древнерусская народность». В российской историографии издавна стало обычным перекручивать восточнославянские этнонимические названия на свой лад. По точному наблюдению О. Толочко, используется здесь «прием переназывания». «Таким удивительно экономным способом создается нужна иллюзия. Переназывание есть лишь частное проявление более общего приема присвоения»[327]. Вот, для примера, часто употребляемые названия, которые касаются эпохи Киевского государства в российской научной литературе: «Киев — первая русская столица», «единый русский народ киевских времен», «тысячелетие русской литературы», «начальный период русской истории», «русские племена», «Русская земля», «русское государство», «русский народ», «русский язык» и т. д. Еще В. Ключевский покаянно признавал, что эти термины являются некорректными, но «привычными словоупотреблениями». «Однако относительно „привычных словоупотреблений“, не такие уже они и невинные. Термины употреблялись российскими учеными целиком сознательно с целью формировать общую общественную мысль о вечной нераздельности восточнославянского, а значит российского общества в его имперских границах. Это отвечало политическим интересам империи»[328].

Характерно, что в русском языке отсутствует древняя летописная форма «руський», вместо нее используются новое греческое по фонетическому оформлению название «русский», а как уже говорилось, за небольшими графическими различиями прячутся существенные этнические различия. Другими словами, в русском языке от слов «Русь» и «Россия» образовывается одно прилагательное — «русский», а слово «Русь» употребляется как синоним современной России. Слова «древнерусский» и «русский» воспринимаются как определения одного и того же народа на разных исторических этапах, а различие слов «древнерусский» и «украинский» создает впечатление, будто бы речь идет о разных этносах. Термин «древнерусская народность» используется «лишь в украиноязычной литературе, но нет до сих пор адекватного соответствия в российской и иностранной литературах, в которых термин „древнерусская“ отождествляется с термином „русская“»[329]. «На самом деле, российские теоретические и практические политики не имеют более сильных аргументов в пользу того, что украинцы (малороссы) — „тот же русский народ“, как не всегда является искренним, а мы скажем — намеренное, жонглирование словами „Русь“, „русский“»[330].

«Прием переназывания» особенно ощутим в языковедении. «Омонимия определений русского и российского языков, русского и российского народов (рус. русский язык, русский народ и аналогично в других языках), что обычно не осознается как таковая (яркая и поучительная иллюстрация влияния языка на сознание!). Отсюда недифференцированное оперирование термином русский в двух объединяющих значениях: а) „русский и российский“ (ср., напр., „Словарь русского языка XI–XVIII вв.“) и б) „восточнославянский“»[331].

О «древнерусской народности» первым заговорил историк В. Мавродин, которого справедливо называют идеологом российского сталинского империализма[332]. Одной из причин развития идеи «древнерусской народности» стало нежелание далее соблюдать тезисы: Киевская Русь — общая колыбель трех братских народов. «Для того, однако, чтобы на практике не уравнивать в правах три народа, были придуманы утверждения о единой древнерусской народности, языке, культуре»[333]. Восточные славяне в IX–XIII ст., по мнению Мавродина, представляли единый народ, одну «древнерусскую народность», которая является общим предком россиян, украинцев, белорусов — новых народов, которые возникли вследствие распада этой «древнерусской народности» в XIV–XV ст. «Лишь после монгольского завоевания и последующего политического разъединения отдельных частей Руси выделились из единой „русской“ народности, приблизительно в XIV столетии, самостоятельные народности — украинская, белорусская и великорусская»[334]. Наиболее четко эта теория изложена в академических «Очерках истории СССР», которые вышли в свет в начале 50-х гг. «Из отдельных славянских племен сложилась древнерусская народность: из нее со временем выросли великорусская, украинская, белорусская, историческая и языковая основа которых была единой (древнерусская народность). Ведущая роль в этом процессе принадлежала российскому народу»[335]. Непонятно, зачем было выполнять россиянам ведущую роль в процессе образования «древнерусской народности», чтобы потом ее оставить? Или предки лемкинь с Пряшевщины принадлежали когда-то к тому самому народу, что и бабы с Рязани, или предки карпатского гуцула и мезенского «крестьянина» — одни и те же? Исторические факты опровергают мавродинскую концепцию. «Кроме голословных утверждений, Мавродин не дал никаких доказательств в поддержку своей теории»[336]. Научные факты свидетельствуют «о глубокой исторической самобытности украинского народа, оригинальности его культурно-этнического развития, которое не сливалось с российской этнической историей ни во второй половине I тысячелетия, ни на генетических дорогах славян в первой половине II тысячелетия. Все это существенно подрывает теорию „древнерусской народности“, которая остается без собственных генетических источников в славянской истории I тысячелетия нашей эры, доказывает грубую политическую тенденциозность толкования восточнославянской истории VI–XIII ст. как российской, так „русской“»[337]. Неубедительны причины распада «древнерусской народности» по вине татарского нашествия. «Сам результат распада Киевской Руси, что окончательно определился после монголо-татарского завоевания и привел к образованию белорусского, российского и украинского народов, указывает на то, что этнические процессы в среде отдельных культурно-языковых групп, даже в период существования одного государства, были крепче и действовали стабильнее общих политико-экономических. Восточные славяне, разбросанные на огромных пространствах, разъединенные естественными барьерами (непроходимые леса, болота, недостаток сухопутных путей), никогда не чувствовали себя одной этнически-языковой общностью и никогда ее не отстаивали»[338].

В 1951 г. в Москве состоялась теоретическая конференция по теме «древнерусская народность». Ведущие специалисты по русской истории В. Зимин, В. Пашуто, Б. Рыбаков, А. Сидоров и др., которые выступили тогда на ней с докладами, отбрасывали термин «древнерусская народность». Один из дискутантов А. Санжаев высказал их общую мысль: «В Киевской Руси существовали три отдельные восточнославянские единства, которые в будущие века дали начало трем братским славянским народностям: российской, украинской и белорусской. Если бы в Киевской Руси племенные отличия и диалекты стерлись до нивелирующего уровня, то никакое монгольское нашествие, никакая феодальная раздробленность не смогли бы привести к выделению из единой древнерусской народности трех хотя и родственных, но отличающихся народов»[339].

Существование единого восточнославянского народа как «общего предка» означало бы, что этот «народ» генетически полностью вошел в состав всех восточнославянских этносов. Однако даже ортодоксальные российские ученые признают, что не вся совокупность восточнославянских племен является физическим предком каждого из трех народов, а лишь отдельные части ее. То есть каждый из трех современных народов имеет свои отдельные родоначальные племенные группировки, которые и стали его физической основой.

Нынешние историки говорят, что «тезис о существовании в эпоху раннего средневековья единой древнерусской народности вызывает ряд возражений… Обращают внимание на проблемы развития интеграционных процессов на такой большой и относительно малозаселенной территории, как Восточноевропейская равнина, на существование заметных отличий в материальной культуре население отдельных районов, на то, что языковые отличия между отдельными группами восточных славян были, наверное, значительно более глубокими, чем это предполагали раннее. Среди других доказательств не последнее значение имеет и тот факт, что в летописании домонгольських времен термином „Русь“ обозначается и в этом качестве противопоставляется другим восточнославянским землям территория среднего Поднепровья»[340]. Участники московской дискуссии 1951 г. досказывали, что не мог существовать единый древнерусский этнос, если территория Киевского государства достигала на юге Черного моря, на западе — Вислы, на севере — Балтии, а на восходе — Клязьмы. Кроме того, в состав Киевского государства входило большое количество неславянских племен. «Удивительно и неубедительно звучит распространенное даже в научной литературе утверждение, что киевская культура была в равной мере произведением всех восточнославянских племен от Тмутаракани на юге до Белого моря на севере, от Карпат на западе до Верхней Волги на востоке. То есть, в создании канонических образцов киевской архитектуры (Десятинная церковь, София Киевская), летописания („Повесть временных лет“), литературы („Поучение детям“ Владимира Мономаха, „Слово о полку Игоревом“ и т. п.) XII ст. киевская метрополия сыграла не большую роль, чем славянские колонисты, которые к тому времени появились в глухих лесах севера Восточной Европы. Абсурдность этого утверждения еще более очевидна, если учесть тот неопровержимый факт, что преобладающее большинство вышеупомянутых шедевров возникали непосредственно в Киеве или в других городах Южной Руси. В канонических образцах древнерусской литературы фигурируют исторические и культурные деятели, а также простые обитатели именно русского юга»[341].

Наиболее слабым доказательным местом «древнерусского этнического сообщества» является время его распада. Этот распад должен был произойти лишь в пределах XIV–XV ст., а доводы в подтверждение этому отсутствуют. И совсем не ясно, «почему образовалось лишь три народа, а не столько, сколько было княжеств»[342].

Предательский исторический миф Мавродина одобрили Сталин и секретарь по идеологии Суслов, а это в то время означало, что термин «древнерусская народность» сделался политической догмой. В 1954 г. были опубликованы принятые идеологическим отделом ЦК КПСС «Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией (1654–1954)». Это был канонический вариант партийной версии истории Украины. В тезисах говорится, что украинцы и россияне — братские, единокровные народы, которые происходят от общего корня — «древнерусской народности», которая в IX ст. создала их общую колыбель — Киевскую Русь. По «Тезисам», все три восточнославянских народа имели на старокиевское наследство одинаковые права. На практике в российских публикациях эти права игнорировались. Курсы истории литературы под названием «древняя русская литература» без оговорок объединяли письменность Киевского государства IX–XIII ст. с московским XIV–XVII ст. То же касается истории искусства, права, языка и т. п. «Тезисы» не имели ничего общего с марксистским взглядом на классовую борьбу как на движущую силу истории. «Это было своеобразное резюме украинской истории, написанное с целиком телеологических позиций: доказать, что история Украины до 1654 г. была подготовкой к „воссоединению с Россией“, а позже представляла собой переход от „дружбы двух больших славянских народов“ к „незыблемой дружбе народов СССР“, возглавляемых российским „старшим братом“. „Тезисы“ стали обязательными для всех советских марксистов, но лишь в Украине их рассматривали как неопровержимую до мельчайших подробностей директиву, более важную чем даже высказывания Маркса и Ленина»[343]. Через средства массовой информации, школу, научную, популярную и художественную литературу их широко, настойчиво и неустанно распространяли, чтобы превратить в неотъемлемый элемент исторического сознания. На украинском и белорусском языках не мог появиться даже самый небольшой текст относительно Руси, без упоминания об освещенную тезисами мавродинскую древнерусскую народность. «Административно насаждаемая концепция древнерусской народности, которая будто бы была далекой предшественницей единого советского народа, питала иллюзию органичного единства российского государства, скрывая ее имперскую суть. При этом экспансия Москвы на украинские земли набирала пристойный вид воссоединения „единого русского народа“[344]. Как целиком справедливо замечает исследователь Н. Рябчук: „Российские колонизаторы трактуют украинский народ как „побочный продукт исторического развития“, такое себе „историческое недоразумение“, результат „внешней интриги“ (польско-немецко-австрийско-венгро-жидовской), в то время как россияне являются если не едиными, то по крайней мере главными наследниками Киевской Руси, „большим народом“ („богоносцем“ в царские времена), „оплотом мирового революционного движения“ во времена советские, то есть народом со специальной исторической миссией — объединить вокруг себя всех славян („славянофильство“), европейцев и азиатов („евразийство“), весь мир (большевистская „мировая революция“)“[345].

Хотя древнерусскую народность была провозглашена общим этническим предком трех славянских народов, но „на самом деле она квалифицируется лишь как российский этнос — „русские“, „русский народ“ и т. д. „Единый корень“ („древнерусская народность“) оказывается на практике не нашим корнем, а „общий предок“ — совсем не общим, а лишь предком российского народа“[346].

В начале 70-х гг. прошлого столетия секретарь ЦК Компартии Украины Маланчук запретил упоминать термин „Киевская Русь“. В школьный курс истории в Украине вводился новый термин „древнерусское государство“. Новый термин навязывался украинским школьникам и студентам, чтобы не оставить в их историческом сознании даже воспоминания о существовании какой-то отдельной Киевской Руси и ее народа. Так от высокопоставленных придворных монархистов Карамзина и Погодина к высокопоставленному коммунисту Маланчуку простиралась идеологическая линия опротестования существования украинского народа в княжеские Киевские часы.

Директор Института этнографии СССР историк М. Бромлей выгадал подобие терминов „югославский народ“, „чехословацкий народ“ и еще один этнонимический термин „советский народ“. Этот „народ“ должен был образоваться от разных этносов, но общим для него должен был быть, разумеется, русский язык. То есть, как „древнерусская народность“, так и „советский народ“ должен был быть, по сути, синонимом российского народа. Пропагандистский миф о „новой этнической общности советского народа“ стал попыткой идеологически обосновать ассимиляцию прежде всего украинце и белорусов. В целом, термин „древнерусская народность“, по замыслу его авторов, забирал у украинцев и белорусов прошлое, а термин „единый советский народ“ — будущее. В русле этой идеологемы украинцам излагалась история (своя и российская, а точнее — российская с соответственно подобранными и проинтерпретированными примесями своей), выяснялась современность (колониальная зависимость как счастливое „братство“) и очерчивалось будущее (точнее — отсутствие будущего, исчезновение или, бишь, „слияние“ как верховное благо для причудливой „недонации“)»[347].

Опираясь на псевдонаучную теорию древнерусской народности как колыбель трех восточнославянских народов, «кое-кто в Москве и теперь считает Киевскую Русь первым Российским государством, а украинские земли — неотъемлемой частью единой и неделимой империи»[348]. Вообще определенные круги в той же самой Москве до сих пор тоскуют по советской империи. «Та российская „тоска“ за величественной и могущественной империей, та ностальгия за утраченной великодержавностью, то причитание над так называемыми „осколками“ (именно так россияне смотрят на бывшие свои „республики“) мифического своего „тысячелетнего государства“ (ведь Московщину даже с большой натяжкой нельзя было бы назвать сегодня наследницей нашего Киевско-Русского государства), — все это, к сожалению, разворачивается ныне не просто на психологическом уровне. Психологическую определенную некоторую „растерянность“ россиян можно было бы в этом контексте даже как-то по-людски постичь (вспомним, какой травмой для сознания немцев обернулась потеря ими колоний после I Мировой войны и Версаля). Однако в данном случае речь идет о той российской „ностальгии“ за утраченной империей, которая непосредственно проецируется на плоскость кремлевской политической пракстологии и стратегических интенций Кремля»[349]. Ссылаясь на будто бы когда-то единый древнерусский народ, современные сторонники «единой и неделимой» стараются сберечь империю, по рекомендациям А. Солженицына, пусть в пределах ее славянского ядра. Упоминаются здесь слова Ленина: «Черносотенцы и их лакеи называют Россию великой славянской державой вероятно только потому, что в этой великой державе практикуется самое великое угнетение славянских народностей»[350]. Как пишет современный киевский исследователь, «прежде всего следует обратить внимание на живучесть классического имперского мифа о Киевской Руси как эдакой прото-россии, и о едином „(древне)русском“ народе, от которого неблагоприятные исторические обстоятельства откололи украинскую и белорусскую ветви — которые, однако, все время стремились и до сих пор хотят соединиться снова с „общерусским“ деревом — наперекор своим „националистическим“ элитам. В независимой Украине этот миф перестал быть официальным и в значительной мере потерял влиятельность, хотя и не исчез окончательно. В облегченном, утилитарно-пропагандистском виде он бытует еще среди части элит — в разнообразных квази-политологических концепциях на манер „православно-славянского сообщества“, „евразийского пространства“, „интеграции в СНГ“ и т. п.»[351]. Однако, очевидно, с развалом Советского Союза и крахом коммунистической идеологии рано или поздно придет пора отбросить имперский миф о выдуманной древнерусской народности.

Однако этот процесс будет проходить непросто, поскольку в современной российской историографии уже выразительно сформировалась тенденция, согласно которой украинцам и белорусам отказано в присутствии у них этнической самобытности, а, следовательно, и в праве на создание национальных суверенных государств. Яркими выразителями этой тенденции являются московские научные работники С. Самуйлов[352] и А. Дугин[353]. Правда, и украинские ученые не остаются в долгу, свидетельством чего есть основательная монография Василия Кременя и Василия Ткаченко «Украина: путь к себе»[354], в которой доказательно и убедительно развенчиваются украинофобские инсинуации и извращения.

VII. Ненавистный этноним

Предварительно уже говорилось, что политоним «Русь» не требовал никакого дополнительного уточнения. Русь была одна, и все знали, что под этим названием понимать. Ни разу в русских летописях не выступает столь распространенное сейчас исторически некорректное словосочетание Киевская Русь. «Название „Киевская Русь“ является искусственным, выдуманным российскими историками, как антитеза „Московской Руси“»[355].

Не менее нарочито запутанным является этническое имя титульного народа Руси. Если верить учебникам, а именно из них получает информацию о прошлом большинство людей и, вообще, нации формируют учебники по истории, то титульное население Киевского государства называло себя иногда «рус», а иногда «руссы».

Именно этот широко употребляемый с XIX ст. царскими историками термин «руссы» настойчиво пропагандируется в современных школьных учебниках, будто он есть древним общепринятым термином еще со времен Киевского государства. Вот как, например, это делается: «Первые исторические сведения о Руси, о народе „рус“ или „рос“ принадлежат к XI ст. н. э. — в Среднем Приднепровье, где в Днепр впадает река Рось, и обитало славянское племя русь».

Не будем озадачиваться тем, что в названии этого народа постоянно меняются буквы «о» и «у» («рос», река Рось и «рус», Русь) — так менялись эти буквы и в средние века («Русская земля», «Правда Росская»), и в наше время мы тоже говорим двояко: «русский язык», «Российская республика». О русах VI ст. пишут, что это «мужи огромного роста». Позднее, в IX–X ст. ст., описывали русов так: «Русы мужественные и храбрые… Племя русов возглавляло союз приднепровских славянских племен. К IX ст. под властью русов оказался целый ряд славянских племенных союзов»[356].

Авторы учебника призывают не «беспокоиться, что в названии этого народа менялись буквы», потому что здесь якобы мелкое различие. На самом деле различие принципиальное. Термины «руссы» или «руси» по происхождению восточные (арабские, персидские). В фонетическом оформлении восточных языков название главного народа Руси звучит превратно. Неточным является и византийское по происхождению название «росы»[357].

«Византийские греки заменили в имени Русь звук „у“ звуком „о“ и называли русских народом Росс или Россами, а их страну — Россией. Этому находят два объяснения: или греки, по ученому домыслу, отождествляли Русь с упоминанием пророка Эзекиля о народе Рош, или они переняли произношение от некоторого тюрко-татарского племени, например, от хазар, потому что „у“ тюрко-татары произносят временами как „о“»[358].

На Руси в княжескую эпоху и позже таких названий не употребляли. «Иногда в литературе встречаем термин „руссы“, выдуманный ученой историографией: в источниках неизвестный»[359]. Итак, этнонимические сведения, как их подает российский школьный учебник, являются неправдивыми. А на такой лжи воспитываются поколения школьников. Все эти жонглирования названиями совершаются для того, чтобы не назвать действительный этноним титульного народа Руси. Этим этнонимом, о чем учебник даже не упоминает, было слово «русин».

Разноплеменное население Руси — самое большое к тому времени в Европе государство, — этнически делилось на две части: на «русинов» и на остальные народности. Полагают, что само название (этноним) «русин» происходит от названия страны «Русь», хотя возможна обратная последовательность. Когда под государственное понятие «Русь» подпадала вся территория, которая подчинялась княжеской власти, с главной сердцевиной в Киеве, то под этническое понятие «русин» — только население Поднепровья (земля полянин), а со временем оно распространилось на население близлежащих земель. На население Залесья этот термин никогда не распространялся. Поэтому этноним «русин» для российской историографии является ненавистным. «Перекладывая на российский язык старокиевские летописи, имеющийся в оригинальном тексте этноним „русин“ переводился как „русский“! В то же время употребление касательно времен Киевской Руси понятий „украинцы“, „украинский“ являлось проявлением „буржуазного национализма“ и сурово преследовалось»[360]. В средневековые часы этносы, конечно, повседневно называли себя разнообразно: «людьми», «здешними», «мужиками», а как сборным именем — «гражданами» или «подчиненными» — принадлежащими к конкретной государственной системе. Международные соглашения требовали другого — точного этнического названия. Поэтому впервые, и это не случайно, этноним «роусинъ» в летописях встречается в статьях международных договоров Руси с Византией 911–945 гг. Например: «аще кто оубисть кртыя на русинь» (здесь русин — представитель Рухе, не христианин; христианин — грек), «или христианин русина» (статья четвертая договора 912 г. по Ипатьевскому летописному списку). Или: «аще ли ключится оукрасти русину от грек что, или гречину от русина» (из договора 945 г.)[361]. «И еще оубьеть крестянин русина или русин крестыяна» (статья тринадцатая договору 945 г. по Ипатьевскому летописному списку). Или, уже по Лаврентийскому летописному списку: «аще оударить мечом или копьем или кацем любо оружьем русин гречина или грьчинь русина»[362].

Итак, в международном договоре Олега с греками 911 г. термин «русин» упомянут семь раз, в международном договоре Игоря 944 г. — шесть раз.

Христианство пришло на Русь из Византии, и на протяжении длительного периода высшая русская церковная иерархия состояла из присланных греков. Когда появился наконец первый автохтонный Киевский митрополит, то о нем летописец с гордостью сказал: «Митрополитъ Иларионъ Русинъ». Из главного духовного центра Руси — Киево-Печерского монастыря — вышли первые кадры автохтонного епископата. Благодаря деятельности Киево-Печерского монастыря в Русской церкви «к середине XI ст. большинство архиереев составляли „русины“»[363]. В Густинской летописи под 1225 г. записано: «В тож літо посвящень бысть митрополит Кієву Кирил Русин, ученый і побожный». Под 1355 г.: «Посвящен бысть на митрополію Кыивскую Алексій Русин от Філофея патріярха».

Как происхождение хоронима «Русь», так и происхождение этнонима «русин» имеет преимущественно двоякое толкование: существует норманская теория и разнообразные версии, которые эту норманскую теорию возражают. Что же касается практики употребления этнонима «русин» в эпоху Киевского государства, среди исследователей расхождений нет. Все сходятся на том, что русин — это южанин (южанин) из полян[364]. «Русь — се земля полянинов, Русины — се поляне»[365]. Или что русин — вообще коренной житель южной Киевской Руси[366]. «Русин» — киевлянин, например, митрополит Илларион, «в понимании, конечно, не варяго-русса, а уроженца Киева или Поднепровья»[367]. «Русин» — житель Киевщины, «упоминание о русине в „Новгородской Правде“ естественно при том общении, которое существовало между Новгородом и Киевом в Х-ХIII веках»[368]. Словарь староукраинского языка, приводя соответствующие примеры, утверждает: «Русин — название украинца феодального времени»[369].

У наших ближайших исторических соседей — поляков — относительно употребления этнонима «русин» тоже нет неопределенности. В польской научной литературе, как и в бытовой речи, этноним «русин» на протяжении столетий уживался и уживается в значении современного термина украинец. И, как отмечает польский исследователь, «принадлежит к тем исключительно этническим названиям, которые не несут в себе ничего насмешливого или обидного»[370]. Для украинцев поляк был «ляхом», иногда «ляшком», временами «ляшурою». Для поляков украинец всегда был только «русин»[371]. Первые польские летописцы — Мартин Галь, а за ним Кадлубек — называют страну на восток от границ Польши — Ruthenorum regnum (королевство русинов). Епископ краковский Матвей писал в 1150 г. Бернарду с Клерво: «Gens ruthena multitudine innumerabili ceu sideribus adequata» (племя русинов своим многочисленным количеством адекватно звездам). Итак, в эпоху Руси этноним «русин» употребляли как жители самой Украины, так и соседние народы.

В Западной Европе уже во второй половине XI ст. в латиноязычных источниках появился перевод названия «русин» в форме Rutheni. С латыни Ruthenia перешла как определение русинов к немцам, французов, англичан — Ruthenen, Ruthenes, Ruthenians. Выражение Ruthenus является латинской формой греческого Routhenos, что передает слово «русин». В новогреческом произношении th (theta) соответствовал звуку «s», а е (eta) — звуку «і». Русин — греческое Routhenos. В латинской транскрипции th (theta) передавалось через th, а е (eta) — через е, — отсюда Ruthenus.

Процесс определения термина «русин», наполнение его этническим, религиозным, политическим и культурным содержанием постоянно стимулировался нашими западными соседями, которые исходили из практических соображений — надо было различать чужой народ. «Это ощущение сообщества проявлялось очень скоро в общеупотребительном общем названии „русин“. Это название применяло к себе все наше этническое население в сношениях внешних, хотя во внутренних взаимоотношениях употреблялись еще долгое время местное или племенное названия. Это название „русин“ прижилось прочно среди этнически наших племен и областей, а особенно сильно на пограничьях, чтобы отметить и подчеркнуть противопоставленность к государственно, культурно и этнически чуждым элементам»[372].

Российские историки несостоятельны опровергнуть термин «русин», образованный целиком закономерно по правилам славянского словообразования: роус + инъ (литвин, мордвин и т. п.) и сохраняющий ударяемый в западноукраинских диалектах начальный состав слова русин (одно из двух древних ударений), опротестовывает его множественную форму — «русины». В начале множеством к слову «русин» была Русь. «Сборное имя народа — Русь, как Чудь, Сербь, а единичное — Русин, как Чудин, Болгарин, Сербин, или Серблянин»[373]. Но со временем от единственного числа «русин» образовывается, по законам украинского языка, множественное «русины». Подобно образовывается множественное число, например, в словах: сын-сыны, сестра-сестры, он-они, пан-паны, мельница-мельницы и т. п.

«Является безоговорочным фактом, что Суздаль и Новгород четко отмежевались от названия „Русь“ в ХII-ХIII столетиях и позднее, а также является безоговорочным фактом, что россияне никогда не присвоили себе этнонима „русин“, который существовал непрерывно на украинских территориях с IX по XX столетие»[374]. Чтобы нейтрализовать ненавистный этноним в старых текстах, российские исследователи фальсифицируют, переделывая термин «русин» на присущую их языку прилагательную форму «русский». Таким образцом «может служить перевод „Ларионъ русинъ“ из летописи 1051 г. как „Иларионъ русский родом“ („Повесть временных лет“ под ред. В. И. Андрияновой-Перетц, М.-Л., 1950). Здесь понятие предельно точное заменено половинчатым, потому что „русинъ“ — обозначает члена комплекса, который обозначает род, плюс территорию, плюс сознание связи с ним. Тем временем „русский родом“ может родиться и в Китае»[375].

Как издаются или, точнее, издавались в Советском Союзе исторические тексты, написал акад. Я. Исаевич: «На Украине расценивалось как „националистическое“, тем самым и наитяжелейшее, преступление пользоваться словами „украинский“ и „украинцы“ для времен Киевской Руси, вместо этого российские историки свободно употребляли „русский“ как синоним термина „древнерусский“, а давних русинов идентифицировали с россиянами. Например, в наиболее распространенном переводе „Повести временных лет“ слова „положить ряд межю Русью и Грекы“ (то есть между Русью и Грецией) переведено „заключить договор между греками и русскими“. Дальше в тексте слово „русин“ также последовательно переводится как „русский“. Такой перевод стал считаться обязательным; следили за этим очень сурово. Однажды, когда рецензенты и редакция научного сборника, изданного под эгидой АН СССР, недосмотрела, что автор одной из статей употребил слово „русин“ относительно населения Киевской Руси, то перед выходом в свет во все экземпляры была вложена карточка — Errata: „Напечатано „русины“. Должны быть „русские““. Примеров идентификации в российских научных изданиях понятий „давняя Русь“ и „Россия“ можно было бы привести множество»[376].

Одним из способов затемнить факт существования в Киевском государстве этнонима «русин» является его замена книжным названием «русич». В наше общественное историко-культурное сознание, благодаря прежде всего школе, прочно вошло псевдоэтнонимическое название «русич». Термин «русич» известен из «Слова о полку Игоревом»[377]. Об этой поэме уместно будет сказать, что «классическим примером абсурдных претензий на культурное наследство Украины-Руси есть провозглашение „Слова о полке Игоревом“ древнейшим произведением „древнерусской литературы“, несмотря на то, что события произведения происходят более как за полутысячи километров на юг от российских этнических земель, на прародине украинцев. Вне всякого сомнения, украинскими есть не только место действия, а и исторические реалии, лексика, художественные образы, литературная форма произведения. Абсурдность утверждения становится еще более очевидной, если вспомнить, что именно во время антиполовецкого похода южных русичей во главе с князем Игорем Владимиро-Суздальщина была ближайшим союзником половцев в борьбе с Киевом. Итак, ни осуществить военный поход на половцев, ни воспевать его суздальцы не могли, а значит провозглашать „Слово“ продуктом творчества россиян нет никаких оснований»[378].

Встречающийся в «Слове о полку Игоревом» термин «русич» встречается лишь там. «Это, — объясняют, — авторское слово, своеобразная формула высокого стиля древнерусского поэта»[379]. Если не принимать во внимание поэтических и публицистических опусов, то этот термин в качестве этнонима никогда практически не уживался. Интересно, что слово «русич» не имеет женского рода, в отличие от этнонима «русин» — «русинка». Известный французский исследователь Анри Мазон и российский ученый Зимин, которые выступают против древнерусскости «Слова», считая его стилизацией, написанной в XVIII ст. воспитанником Киевской духовной академии Иваном Быковским, ссылаются именно на термин «русичи» как на аргумент неоригинальности произведения. Они ссылаются на тот факт, что термин «русич» не встречается ни в каких других древнерусских текстах[380]. «Чудное название „Русичи“ из „Слова о полку Игоревом“, по нашему мнению, происходит не от Русь, а от легендарного князя Русая, которого выдумали польские летописцы. Именно „Русичи“ являются одним из доводов неаутентичности „Слова“, потому что легенда о князе Русае появилась лишь в XV–XVI вв.»[381].

Придирчивый анализ термина «русичи» привел исследователей к мысли о возможной здесь ошибке в написании. Известно, что в «Слове» много темных мест. Возникло предположение, что в «Слове о полку Игоревом» вместо мифического «русичи» более корректно читать «русьци»[382]. Итак, любимый поэтами и публицистами «русич» теряет свою шаткую роль заменителя этнонима «русин». Термин «русин», как увидим дальше, веками употреблялся на украинской этнической территории.

VIII. «Крестьяне»

Великий киевский князь Ярослав Мудрый, умирая, поделил Русь, как делят собственное имущество, между своими пятью сыновьями и шестым внуком. С этих пор процесс раздробления Киевского государства ускорился, и оно в скором времени распалось на 15 земель. Аналогичным способом, разделенная между тремя внуками, распалась на отдельные земли другая средневековая империя в Европе — государство Карла Великого. Упадок Киевского государства, разумеется, был обусловлен совокупностью разнообразных причин. Однако прежде всего распадом этнической системы, которое отобразилось в продолжительном антикиевском союзе владимиро-суздальских князей с половцами. На Залеской земле формировался новый этнос со своим отдельным политическим и общественным порядком, со своими сепаратистскими антикиевскими устремлениями. Ярким представителем нового этноса был сын половчанки Андрей Боголюбский (фамилия от местности Боголюбово) — «истинный северный князь, истинный суздалец-залешанин по своими привычками и понятиям, по своему политическому воспитанию»[383].

В 1169 г. Андрей Боголюбский собрал большую армию и пошел походом на Киев. «Взят же был Киев месяца марта в двенадцатый день, в середину второго воскресенья поста. И грабили они два дня весь огород — Подолье, и Гору, и монастыри, и Софию, и Десятинную Богородицу. И не было помилования никому и ниоткуда: церкви горели, христиан убивали, а прочих вязали, женщин уводили в плен, силком разводя с мужами их, дети рыдали, глядя на матерей своих. И взяли они имущества множество, и церкви оголили от икон, и книг, и риз, и звоны сняли… — пишет летописец. — И все святыни были забраны. Зажжен был даже монастырь Печерский святой Богородицы неверными, но Бог молитвами святой Богородицы оберег его от такой беды. И был в Киеве среди всех людей стон, и тоска, и скорбь неутешная, и слезы беспрестанные. Сие же все сделало за грехи наши»[384].

Никто до этого так жестоко не разрушал столицу Руси. Киевский погром свидетельствовал о потере среди населения Залесья чувства этнического и государственного единства с Русью. «В 1169 г., захватив Киев, Андрей отдал город на трехдневное разграбление своим ратникам. До этого момента на Руси было принято вести себя подобным образом только с чужеземными городами. На русские города ни при каких междоусобицах подобная практика никогда не распространялась. Приказ Андрея Боголюбского показывает, что для него и его дружины в 1169 г. Киев был настолько же чужим, как какой-нибудь немецкий или польский замок»[385]. Недавно архиерейский синод Российской православной церкви провозгласил Андрея Боголюбского святым.

Вышеприведенную фразу летописца, что суздальские грабители «взяли имущества множество, и церкви оголили от икон и книг», толкуют так, что якобы тогда из Киева в Залесье забрано княжеские летописные хроники. Или часто твердят, что эти летописи попали на Залесье после татарского нашествия. «Как в науке, так и в популярной литературе, чужой и нашей, распространена концепция о том, что татарская инвазия послужила причиной бегства культурно-активных элементов из Украины на север, к Суздальско-Московской земле. Притом те деятели забирали обычно с собой свои культурные ценности. Таким образом дошло до того, что Москва переняла Киевское культурное наследие, доказательством чего являются упрятанные на Московщине рукописи летописей и других культурных ценностей, которые в Украине не сохранились. На примере судьбы рукописей самого важного произведения княжеского времени „Ипатьевского Сборника (Летописи)“ можно теперь доказать, что данный тезис не имеет никакого обоснования»[386].

На самом деле, как доказал А. Прицак, Ипатьевский список попал в Московщину не раньше XVII ст., а другие списки «Русской летописи» попали из Украины в Москву и Петербург в начале XIX ст.

Ослабленное междоусобной борьбой с Залесьем Русское государство сделалось слабым перед внешними агрессиями. В первой половине XIII ст. оно испытало катастрофическое монголо-татарское нашествие. На курултае (съезде монгольских старшин-нойонов) в Каракоруме 1235 г. решено было осуществить завоевательный поход на запад. Для улуса (владения) старшему сыну Чингизхана Джучи были предназначены земли «наиболее отдаленные к западу от собственной Монголии»[387]. На Руси монголы (их здесь называли татарами) появились в 1223 г. и, разгромив русско-половецкое войско над рекой Калкою, вернулись в далекие монгольские степи. Вторично татаро-монголы пришли в 1237 г. под предводительством Батыя и завоевали Залесье. Через два года, в 1240 г., «орды Батыя пошли уже на Русь, разрушили Киев и пошли дальше на Запад. Сплоченное, хорошо организованное и многочисленное татарское войско наносило свои смертельные удары разрозненным русским дружинам»[388]. На протяжении четырех столетий (с начала IX до середины XII) Русское государство со столицей в Киеве было сердцевиной исторического развития Восточной Европы. Теперь настал ее упадок. Татары, опустошив Польшу, Венгрию и северные Балканы, вернулись над нижнюю Волгу, где образовали государство Золотая Орда (Улус Джучи). Завоеванные татарами русские земли не вошли непосредственно в состав Улуса Джучи — татарские ханы рассматривали эти земли как вассально зависимые. Ханы стали выдавать русским князьям «ярлыки» — грамоты на княжение. Для этого они вызвали князей в Сарай, в свою ставку, и, в зависимости от доверия, которое вызвал тот или другой князь у хана, от размера налогов и взяток, выдавали «ярлык», не считаясь ни с его традиционными правами на престол, ни с волей подданных. Все завоеванные татарами народы обязаны были платить им дань. Согласно законам (ясы) Чингизхана, от оплаты дани освобождалось только духовенство, которое имело право на иммунитет. Монгольские ханы ценили православную церковь как весомую политическую силу, используя ее влияния в своих интересах. В церквях отправлялись молитвы за благополучия ханов, и это должно было содействовать примирению населения с татарской властью[389]. Чтобы надежнее контролировать византийско-русскую церковь, в 1261 г. в Сарае организовали специальную русскую епископию. Русские митрополиты должны были получать от хана «ярлык» на право выполнять свои функции.

Татарское господство, или «иго», как его называли на Руси, привело к полному отчуждению Залеской земли от этнической Руси. Политическая история этих двух территорий пошла с того времени окончательно различными путями, а относительно этнической истории, то она, как мы видели, с самого начала была различной.

После сепарации Залесья от Русского государства, во времена, когда оно стало Западным улусом Джучи, название «Русь» на этой территории было лишь полузабытым отзывом на бывшие связи, откликом, который бытовал главным образом среди церковных книгочеев, для которых название «русская церковь» служило синонимом православной церкви. Этим откликом питался претенциозный гонор господствующей верхушки, которая составлялась в начале преимущественно со славянских колонистов. При татарском содействии на Залесье длилось политическое раздробление территории на небольшие княжества, которые постоянно враждовали между собой. Наиболее известными Залесскими княжествами были Ростовское, Тверское, Костромское, Ярославское, Белоозерское, Можайское, Дмитровское, Коломенское. Московское княжество принадлежало к наименьшим, и это понравилось ханам. Монголы соблюдали принцип «разделяй и властвуй», и потому поддерживали наиболее слабые княжества. В этом причина успеха Ивана Калиты. Великим величал себя только тот князь, которому татары позволили этот титул употреблять.

Колонисты Залесья старались хоть в какой-то мере быть причастными к блестящему наследию киевской культуры. Этому способствовала и политика монголо-татарских завоевателей. Жестокий и коварный, верноподданный монгольский вассал и тщательный слуга, князёк маленького тогда Московского княжества на Залесье Иван Калита за исключительные заслуги получает от хана Узбека в 1328 г. титул великого князя «всея Руси». В авторитетном российском издании представлена такая характеристика Ивана Калиты: «Иван Калита был раболепным слугой ордынских ханов, воевавшим по их приказанию против Твери, Пскова, Смоленска»[390]. Характеризуя Ивана Калиту, который проводил политику включения себя и своего государства в систему татарского государства, а не политику противопоставления им, Карл Маркс пишет: «Следовало тверской линии проявить хотя бы малейшее требование национальной независимости, как он спешил к Орде с доносом»[391]. По мнению выдающегося английского историка, московские князья, «тешась лаской хана Золотой Орды, получили ярлык, который давал им право быть главным собирателем дани для монголов, они отвечали за выплаты и за долги остальных князей. Иван I (правил 1325–1340), известный как Калита, большую часть своего княжения провел не в Москве, а в дороге в Сарай. Карл Маркс писал, что он объединял „черты татарского палача, блюдолиза и главного раба“»[392].

С образом Ивана Калиты связан миф о так называемой шапке Мономаха. Согласно произведению «Сказание о князьях владимирских», эта шапка (субститут короны) была подарком византийского императора Константина Мономаха (1042–1055), что должно было символизировать передачу власти византийских императоров великому киевскому князю Владимиру Мономаху и его наследникам. На самом деле Ивану Калите ее подарили в татарской Орде. Известно, что «шапка Мономаха была выполнена среднеазиатскими мастерами, и с XIV ст. хранится в московской казне»[393].

Однако «всея Русь» Ивана Калиты — это вся Русь татарская, то есть та часть Монгольской империи, где существовала русская (православная) церковь, в отличие от неподвластной монголам территории Русско-Литовского государства, в которое входила современная Беларусь и украинские земли. Таким образом, по милости Сарая появился на Залесье термин «всея Руси» в значении «главный татарский вассал», главный татарский собиратель налогов на Залесье. Так этот термин понимали современники, и никто тогда и не придавал ему то значение, которого он приобрел позднее. Со временем этот термин пришел в забвение и снова начал употребляться при Иване III. Тогда титул появился во внутриполитических взаимоотношениях с Новгородом[394].

Князья Галицко-Волынского государства продолжали именоваться, по традиции королей Романа и Данила, князьями и хозяевами «Русской земли» или «всей Русской земли»: duces totis terrae Russiae в 1316 г., dominus terrae Russiae в 1320 г., dux et dominus Russiae в 1334 г., а на печатях продолжал фигурировать титул короля Руссии (Rex Russiae) — грамоты 1316, 1325, 1334, 1335 гг.[395]. Галицкого князя Романа Мстиславовича летописец называет «самодержавцем всея Руси»[396]. За то, что он собрал все этнические земли русинов.

По требованию монгольского хана 1299 г. в Залесье, в него улус, перебирается Киевский митрополит Максим, по происхождению грек. Этот митрополит, выбранный и рукоположенный в Константинополе в 1283 г., сразу по прибытии на Русь подался в Орду за «ярлыком» для своего утверждения ханом. Митрополиты-греки опирались на «два принципиальных принципа византийского христианства — цезаропапизм и антилатинизм, которые предопределяли психологическую мотивацию перехода киевских митрополитов под покровительство ханских вассалов — владимиро-суздальских и московских князей»[397]. Церковь вошла в союз с Москвой, потому что дружба с Москвой означала дружбу с Ордой[398].

Русская православная церковь подлежала иерархической власти Константинопольского патриарха — главы всех православных христиан. Во главе ее с 1051 г. стоял митрополит, которого, согласно церковному (каноническому) праву, лично благословил на эту должность сам Константинопольский патриарх. Столицей митрополии стала «мать городов русских» Киев, а митрополит имел титул «Киевский и всей Руси». Самая церковь определялась как «русская», потому что были еще греческая, болгарская, сербская и другие православные церкви.

Надо сказать, что вплоть до XV ст. почти все митрополиты и подавляющее большинство епископов были греческого происхождения. Засилье греков в Русской церкви раздражало современников, им ставили в укор, что они нередко сильнее заботятся о сборе средств для Константинопольского патриарха, чем о делах Русской церкви. Митрополитам-грекам, конечно, был чужд русский патриотизм, и это неоднократно проявлялось. Оторванные от своей родины Византии, которая считалась в то время одной из наиболее цивилизованных стран мира, живя в варварском, по их представлениям, Русском государстве, они становились своеобразными космополитами, заботясь не о Руси, а лишь об интересах православной церкви. Когда, по их мнению, эти интересы не совпадали с интересами Руси, тем хуже было для Руси. «Митрополит грек в Киеве считал себя практически царьгородским амбассадором, который в первую очередь служил политическим интересам Царьгородского императора, а на втором месте церковным директивам Патриарха, который также был полностью зависим от императора»[399]. Для понимания истории с перенесением митрополии и ряда других тогдашних церковных событий эти обстоятельства надо иметь в виду.

По каноническому праву киевские митрополиты должны были полностью подчиняться византийскому патриарху. «Оказывается, однако, что они стояли словно под душевным принуждением — не оставаться в Киеве, не оставаться даже на Руси, а странствовать по чужим нерусским северным землям, искать там пристанища в Залесском Переяславе, суздальском Владимире, Твери или, наконец, в малозначительном тогда закутке, в Москве. Москва была тогда, наверное, меньшим городом, чем даже разрушенный Киев. Митрополиты Кирилл и Петр делали это под моральной печатью патриарха. Главной причиной, почему византийские патриархи выбрали для оседания киевских митрополитов север, в частности суздальско-московские территории, было их убеждение, что там византийское православие имеет наиболее сильную опору и что киевские митрополиты останутся там верными Византии. Такая позиция Византии была последним, смертельным ударом по Киеву за его частую оппозицию к Византии, за его самостоятельную христианскую индивидуальность и его христианскую вселенность. Эти черты Руси-Украины византийские патриархи хотели уничтожить и сделать из Руси своих политических и религиозных подданных»[400]. Вот, для примера, как Теодосий-Грек поучал наших князей: «Не приобщайтесь к латинской вере, не держите их обычаев, убегайте от них причастия и всякого их учения, чурайтесь их обычаев, а дочерей своих берегите и не выдавайте за них, и не берите их; не братайтесь с ними, не кланяйтесь, не поздравляйте; не ешьте с одной с ними посуды, не пейте, ни блюд от них не принимайте»[401]. Это означало изолировать Русь от всего культурного мира и загнать ее в полную зависимость только от Византии.

Борьба Византии против «латинянинов» и «латинства» превратилась для московских церковников в борьбу не столько против католицизма, сколько вообще против всей европейской культуры, которая переживала время блестящего подъема и возрождения[402]. «Живые взаимоотношения Киевской Руси с другими христианскими нациями имели, вопреки культурным влияниям, и ту пользу, что заставляли наш народ осознавать себя частью европейского человечества, поддерживали у него некоторое, хотя на первых порах очень слабое, чувство всемирной солидарности. Для московского государства вместо тех благотворных влияний возникли трудные и унизительные отношения с хищнической монгольской ордой»[403].

Переселившись на Залесье, киевские митрополиты и там продолжают называться русскими. Одни из них именуют себя митрополитами всея Руси, другие — Киевскими и всея Руси. Характерно, что в образовании отдельной митрополитской кафедры в Залесье (Суздальщине) совместно принимали участие как Константинопольский патриарх, так и хан Золотой Орды. «Одним из ярких примеров использования Ордой русской церковной иерархии с целью укрепления своей власти на Руси является комплекс событий, связанных с борьбой русских княжеств начала XIV ст. за того или другого кандидата на должность митрополита всея Руси, борьбой, в которой наиболее деятельное участие принимали не только ордынская дипломатия, но и константинопольский патриархат»[404]. Не без наущения лукавых византийцев, которые неистово ненавидели римский католицизм, татары отклонили предложение военного и церковного союза, которое передал в 1253 г. посол Людовика IX, монах Рубрук. Зато среди татар набирал распространение ислам. В начале XIV ст. монгольский хан Узбек принимает мусульманство. Между прочим, от имени Тайдулы — жены этого выдающегося хана — происходит название известного российского областного города Тула.

Подневольное немусульманское население требовало некоторого специального определения. Его мусульманские правители стали называть «райат» (христиане, подневольные), в значении «человеческой отары». Немусульманское население Залесья получило с XIV ст. от монголо-татар другое название — «крестьяне»[405]. Происхождение этого слова прозрачное — «крестьянин», христианин, означает крещеного человека. К появлению татар это слово другого значения не имело. «Магометанин-татарин считал себя высшей расой в сравнении с христианином. Христианин стал символом принадлежности к черной кости. Так появился и потом удержался в Северо-Восточной Руси этот термин»[406]. Термин «крестьянин» сохранился в русском языке до наших дней и означает теперь земледельца, крестьянина. Вероисповедальный смысл слова, итак, перешел в социальный. В конце XIV ст. термин «крестьянин» означал весь российский народ, в противоположность к монгольским захватчикам[407]. «Когда же вместе с татарской властью на Руси над массой российского христианского населения навис слой победителей, термином „крестьянин“ постоянно определяли основную массу российского населения… Но и самые российские люди крепко держались за этот термин, подчеркивая им свое отличие от татар»[408].

С XV ст. термин «крестьянин» сделался на территории Залесья общеупотребительным. Русский язык, считает исследователь, наверное, единственный язык, «в котором вероисповедальное определение „христианин“ („крестьянин“) стало истинным синонимом крестьянина, земледельца, земледельца»[409].

Со временем название «крестьянин» старались заменить новообразованием «колхозник». В бытовой повседневной речи стало народным нечеткое понятие «мужик». Однако название «крестьянин», по татарскому определению земледельца, в русском языке осталось навечно.

IX. Появление Московии

Название «Москва» по своему происхождению (этимологии) является названием не славянским, а угро-финским[410]. Языковед А. Преображенский высказал предположение, что это скорее «мерянское слово, потому что Владимирская, Ярославская и вся Московская губернии составляли когда-то область Мери»[411]. Существуют три чудскоязычные версии толкования этого названия. По одной из них, название происходит от мерянского «моска ава» — медведица (моска — медведь и ава — мать, женщина). Согласно второй — из финского musta — черный, грязный и va — вода, то есть «грязная вода». Согласно третьей — моска — корова и ва — вода, то есть «коровья лужа».[412]. М. Фесмер твердит, что последнее толкование приобрело широкую популярность благодаря авторитету В. Ключевского, который считал его наиболее достоверным[413]. Известны другие этимологические варианты этого названия. Например, название реки, которая дала имя Москве, переводится с бурят-монгольского языка как «закрученное русло».

От угро-финского названия столицы Москва, которое впервые как небольшое село упоминается лишь в середине XII ст. (1147 г.), пошло название всего государства. «Как когда-то от Византии почти вся Греция называлась Византией, от Рима — вся Римская империя — Римом, и даже весь мир, так от Москвы… всю большую Россию именовали Московией»[414].

Отмечая немного чрезмерное великолепие сравнения, заметим, однако, что цитируемый автор правильно указывает на причины возникновения названия нового государства. Относительно же населения, «то с политическим объединением его с Москвой, в нем воцарилось специальное имя москвичей, московских людей, московского государства (Московии)»[415]. Правитель этого государства называет себя князем (со временем великим князем, а позднее — царем) московским, а своих подданных — московскими людьми. Так, например, Василий Васильевич в «послании» к Константинопольскому патриарху называет себя «великим князем московским»[416]. В грамоте Земского собора на избрание в 1613 г. первого царя из рода Романовых Михаила Федоровича читаем: «И все православные крестьяне всего Московского государства от мала до велика и до сущих младенцев, яко едиными устами, вопіяху и вызываху глаголяще: что быти на Володимірском, и на Московском, и на Новгородском государствах, и на царствах Казанском, и на Астраханском, и на Сибирском»[417]. Когда сняли с трона Василия Шуйского, то к претенденту на трон духовенство поставило такое требование, чтобы: «был из Московских родов, а Литовского и Немецкого Короля и Королевичев на Владимирское и на Московское Государство не избирать»[418].

Эта эпоха (XV–XVIII ст.) во всех российских историях имеет название «Московской». «Словосочетание „Московское царство“ крепко вошло в употребление современников, а потом публицистов и ученых более позднего времени. Выражение „в эпоху Московского царства“ встречаем нередко у Ленина»[419]. Не вдаваясь по этому вопросу в лишние детали, отметим, что вплоть до 1721 г. названия «Москва», «Московское государство», а не «Русь» и «Россия» были официальными правительственными названиями государства.

Вот, например, извлечение из договора с Турцией, подписанного 3 июля 1700 г.: «А понеже государство московское самовластное и свободное государство есть, дача которая по сие время погодно давана была крымским ханам и крымским татарам, или прошлая или ныне впредь да не будет должна вот его священного царского величества московского даваться…»[420]. Далее в статье 12 настоящего договора указывается: «Московского народа мирянам и инокам иметь вольное употребление ходит во святой град Иерусалим…»[421].

Приведем еще отрывок из первой московской газеты «Ведомости в военных и иных делах, достойных знания и памяти, случившихся в Московском государстве и в иных окрестных странах», где в первом номере за январь 1703 г. сообщается: «Из Котлы пишут. На реке Сожа нашли много нефти и медной руды, из той руды медь выплавили изрядну, отчего чают немалую быть прибыль Московскому государству»[422].

Для всей Европы, от Литовско-Русского государства, Польши вплоть до Англии, для стран Востока, турок и арабов, существовало только одно официальное название: Московское княжество (царство), Московия или просто Москва. Цитированная уже нами историческая энциклопедия вынуждена признать: «Соседи называли страну Московией»[423]. Ее жителей называли московитами, московитянами или москалями, и, как увидим дальше, это название — Московщина, Московия (с соответственно производными терминами) — было единственно оправданным традиционным научным названием.

Здесь надо упомянуть, что пропагандистское шумное празднование нынешней Российской православной церковью 1000-летия принятия христианства на Руси в Москве, которая в 988 г. даже по названию еще не существовала, заставило украинских церковных иерархов выступить с заявлением, где, в частности, говорится об употреблении этнонима «Русь» во времена Московии.

«Московское княжество (позднее империя) выходит на арену Восточной Европы только в XVI веке. Это молодое государство было известно как Московия, а ее жители московиты-москали, это истинные предки сегодняшней России, и они создали реальную базу более позднего российского государства. Расово с превалирующей угро-финской и в частности монгольской примесью крови и влиянием Москва развилась в могущественный фактор и выдвинула претензии на гегемонию в Восточной Европе, выступив как наследник давнего Украинско-Киевского государства.

Государство присвоило себе в измененной форме прежнее народное название украинцев: Русь, и не только на основании этого изменения названия, или лучше грабежа, Москве удалось исторически обосновать свое могущественное положение. Сильно содействовала этому еще распропагандированная несуществующая „близость“ всех „русских“: Великорусов, Малороссов и Белорусов. В действительности, однако, речь идет здесь о разных народах: украинский, белорусский и московский»[424].

В конце XV ст. после разгрома Тамерланом Золотой Орды на историческую арену выходит новое государственное образование — московское. Эти события российская историография подает в умышленно искаженном виде. «Иногда эзоповский язык становится настолько темным, его ее истинные мысли невозможно понять. Так, большинство консерваторов постоянно писало о Куликовской битве (1380 г.) как о поворотном пункте российской истории. На Куликовом поле московский князь Дмитрий Донской разбил татарское войско; однако те, кто изучал российскую историю, знают, что битва совсем не была решающей. Татары вернулись, осквернили Москву и удерживали русские княжества под своей властью еще свыше ста лет»[425]. После битвы на Куликовом поле Москва через два года была дотла разгромлена и сожжена ордынским ханом Тохтамышем. Раздувать миф о решающей Куликовской битве нужно для того, чтобы затмить значение другой решающей битвы с татарами, которая состоялась на 18 лет раньше Куликовской, а именно битвы под предводительством литовского князя Ольгерда на Синих Водах 1362 г., которая освободила территорию современной Украины от татар.

Почти трехсотлетнее татарское «иго» наложило, очевидно, значительный отпечаток на новообразовавшуюся Московию. «И в глазах россиян, и в глазах татар царь Московский был законным наследником Золотой Орды, главой бывшего Северо-восточного улуса, причем с распадом империи Чингисхана он один мог претендовать и на его наследство»[426]. Российский исследователь князь Трубецкой категорически подчеркивает: «Московское государство возникло благодаря татарскому игу. Российский царь был наследником монгольского хана. „Свержение татарского ига“ свелось к замене татарского хана православным царем и к перенесению ханской ставки в Москву. Даже значительный процент бояр и других служилых людей московского царя состояли из представителей татарской знати. Российская государственность… происходила от татарской, и едва ли правы те историки, которые закрывают глаза на это обстоятельство или стараются преуменьшить его значение»[427].

Интересна по этому поводу мысль пролетарского классика — самого Карла Маркса: «В кровавом болоте монгольского рабства приходится искать колыбель Московии. А современная Россия лишь метаморфоза бывшей Московии»[428].

В другом месте К. Маркс писал: «Итак, Москва выросла и развилась в отвратительной и похабной школе монгольского рабства. Своего могущества она достигла только потому, что, будучи самая рабыней, стала виртуозом в искусстве порабощения. Даже после своего освобождения Москва продолжала еще играть свою традиционную роль раба в качестве господина. Лишь Петр Великий сумел наконец объединить политическую ловкость монгольского холопа с гордым стремлением монгольского господина, которому Чингисхан в своей последней воле заповедал завоевание мира»[429].

Мысль К. Маркса частично подтверждают современные исследователи: «Московские князья первой половины XIV ст. роднились с ханами и в полном согласии с ними подвергали опустошению земли своих соперников на Руси»[430].

Подобно высказался модный сегодня российский историк Л. Гумилёв: «Москва не продолжала традиции Киева… заменивши ее другими нормами поведения, заимствованными более всего у монголов»[431]. Интересной является точка зрения Президента Республики Татарстан Минтимера Шаймиева: «Благодаря Золотой Орде русские княжества, которые занимались междоусобной борьбой, объединились вокруг Москвы. Не будь хана с него жесткими законами, системой коммуникаций и поголовным учетом населения — не было бы и Великой России… Империи возникают и распадаются. Такая же судьба выпала Золотой Орде, на базе которой возникли Казанское, Астраханское, Сибирское, Крымское, Касимовское ханства и Московия, которая объединила вокруг себя русские княжества»[432].

Вообще о роли монголо-татар в процессе образования Московии среди российских историков господствуют противоречивые оценки. Часть из них (Болтин, Соловьев и др.) не придают этой роли большого значения. Другие (Ключевский, Платонов, Покровский и особенно т. н. «евразийцы»), наоборот, подчеркивают решающую роль монголо-татар в формировании Московского государства. Карамзин считал, что Москва своим подъемом обязана ханам. Костомаров усиление Москвы объяснял татарской помощью: заимствованием у них идей самодержавия. Бестужев-Рюмин считает, что общение московских князей с ханами выработало у них особую ловкость и такт. Во всяком случае роль эта была довольно значительной. «При содействии ханов, то есть при опоре на их силу и благодаря использованию для политических целей религиозной власти митрополита „всея Руси“, который имел свой „стол“ в Москве, образовалось сильное ядро из Московского княжества»[433].

Великий князь московский (титул с 1462 г.) Иван Васильевич, по наущению Папы Римского, который стремился таким образом добиться объединения церквей, вступает в брак с осиротевшей племянницей последнего византийского императора эмигранткой Софией Палеолог. К тому времени Византийское государство под ударами турок прекратило свое существование. «Эта царевна, известная тогда в Европе своей редчайшей полнотой, привезла в Москву очень тонкий ум и получила здесь весьма уважительное положение. Бояре XV ст. приписывали ей все неприятные им нововведения, которые с того времени появлялись при московском дворе»[434].

О выдающейся роли «Грекули» Софии Палеолог в московской истории общеизвестно: благодаря ей приглашенные итальянские мастера М. Руффо и П. Солари, вместо примитивных земляных валов, возводят из кирпича кремлевские ограды и башни и Грановитую палату для приемов. Тогда же Аристотель Фиораванти сооружает Успенский собор, а Бон Фрязин[435] — колокольню. Благодаря Софии Палеолог византийский двуглавый орел становится московским государственным гербом, и именно под ее влиянием Иван III принимает титул великого князя «всея Руси» после смерти митрополита «Киевского и всея Руси» Ионы. «Появление византийской царевны на российском престоле составило целую эпоху в истории Москвы. С этим событием связывают много фактов более поздних времен — и освобождение российской земли от татарского ярма, и территориальный рост государства Ивана III, и внутреннюю борьбу политических сил, и, в конце концов, художественный прогресс Москвы. Вместе с Софией Палеолог прибыли греки и итальянцы. Они принесли с собой новые идеи»[436]. Итальянцы (их называли «фрязами»), обычные к блестящей архитектуре своей родины, к великолепию папского Рима, взялись перестраивать хаотичную мешанину убогих жилищ, которая была до сих пор резиденцией московского князя. Кстати, со временем, снова же преимущественно итальянские архитекторы построили новую царскую резиденцию в Петербурге. Однако влияние греков из кортежа Софии Палеолог на судьбу России было значительно более глубоким, чем итальянцев. Греки привили Москве историческую ненависть к Западу, в частности к Папе Римскому и католической церкви, ненависть, которая живет в России и до сих пор. По словам современного автора, «попытки навязать западноевропейское понимание нового мирового порядка не имеют под собой какого-либо основания, не отвечают религиозно-этической системе ценностей российского народа»[437]. Именно тогда утвердилось московское ответвление византийской цивилизации — противопоставленное и враждебное западному миру. Поэтому к XVII ст. Московщина жила почти отделено от Европы, заведя деспотический порядок наподобие погибшей Византии. Традиционное российское сознание по своей сущности ориентировалось на стойкое непринятие культуры Запада как чужой, вражеской и чрезвычайно опасной, которая идет от дьявола. Такой она осталась до сих пор.

«Удивленная Европа, которая в начале царствования Ивана III едва подозревала о существовании Московии, затиснутой между Литвой и татарами, — была ошарашена внезапным появлением огромной империи на ее восточных границах»[438]. В 1523 г. к папскому престолу прибыл московский посол Герасимов. В окружении Папы Климента VII находился знаменитый врач и писатель Паоло Иовий. Со слов московского посла, он написал книжку «Libellus de legatione Basilii magni Principis Moschoviae ad Clementeni VII…», успех которой был чрезвычайный. На протяжении XVI ст. вышло свыше двадцати ее изданий и много переводов. Вот так в Западной Европе состоялось географическое открытие до сих пор не знаемой Московии[439]. Государственный порядок этого новообразованного государства принципиально отличался от Киевского государства. «Киевское государство отличалось следующей знаменательной приметой: оно объединяло преимущественно восточную, греко-византийскую религиозную и культурную традицию с преимущественно западной общественной и политической структурой. Красноречивый факт, что политический византизм остался целиком чужд Киевской Руси. Византийская теократия со временем привилась в Московском царстве, во времена его подъема, где она соединилась с государственной организацией, сформированной наподобие ориентального деспотизма Золотой Орды. В домонгольской Руси, как на средневековом Западе и в отличие от Византии и Москвы, государственная и церковная власти были не слитыми, а разделенными, причем каждая из них была автономной в своей собственной сфере. Государственность Киева носила на себе выразительную печать духа свободы. Этому способствовали следующие факторы: общественный порядок, который характеризовали договорные отношения; уважение к правам и достоинству индивидуума; ограничение монархической власти князя боярским советом и народным вечем; самоуправляемая жизнь городских общин; территориальная децентрализация на квазифедеративный манер. И этот свободолюбивый, европейский по своей сути, дух присущий и украинским государственным организациям более поздних эпох»[440]. С 1458 г. Русская православная церковь окончательно поделилась на две митрополии: киевскую и московскую. Киевские митрополиты титулуются как «митрополит Киевский, Галицкий и всей Руси». Глава новосозданного Московского патриархата, чтобы не выглядеть низшим перед митрополитом Киевским, тоже начинает употреблять в своем титуле формулу «всея Руси».

В свою очередь, Иван III, чтобы не выглядеть ниже патриарха, начинает титуловать себя «великим князем Московским и всея Руси». Этот титул сохранился и у его преемников, но к названию страны он не был причастен. «Однако они, — пишет о преемниках знаменитый исследователь истории российского права В. Сергеевич, — не ограничиваются титулом „государя всея Руси“, а прибавляют к нему старый титул „великого князя Владимирского, Московского, Новгородского и проч.“»[441]. Это понятно. Для московских митрополитов титул «всея Руси» совсем не соответствовал действительности.

«Впервые „государем и самодержцем всея Руси“ Иван III был назван в „Извещении о пасхалии“ митрополита Зосимы (1492 г.). А в 1497 г. на великокняжеской печати впервые появляется двуглавый орел — византийский и имперский государственный герб»[442].

В таком положении находились великие князья московские. «Они ничем не владели на Руси Приднепровской и отнюдь не были князьями всех русских людей»[443]. Уместно будет здесь отметить, что еще в 1246 г. титул «всея Руси» получил вместе с королевской короной из рук легата Папы Римского Иннокентия IV Данил Романович, который на самом деле тогда властвовал над всей Русью в древнем этнографическом понимании этого термина.

Именно на том факте, что Иван III Васильевич принял тогдашний сугубо церковный титул «всея Руси», какой, повторяем, на сегодняшний день сохраняется в употреблении в киевской и московской православных церквях, построены все спекуляции российских историков о переименовании Залесья в Русь. На самом деле ни государство Ивана III, ни государство его преемников, вплоть до 1721 г., никогда официально не именовалась Русью. В конце концов, если говорить точно, название «Русь» как название государства после гибели Киевской империи никогда нигде не воспроизводились, если не учитывать строф царского гимна. В 1833 г. Николай I распорядился написать российский гимн. До этого с 1816 г. в России официально использовался английский гимн. Новый гимн, где первая строфа «Боже, царя храни» является точным переводом английского гимна, имеет такие слова:

Перводержавную Русь православную,
Боже, царя, царя храни!

Появилась «Русь», что выглядело совсем архаично, и в тексте сталинского гимна: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки единая Русь».

Старые княжеские традиции сохранились только на землях Руси-Украины. В восстановленном украинском государстве воссоздан древнерусский геральдический знак св. Владимира — тризуб. Сине-желтые цвета также свидетельствуют о старых традициях княжеских времен. Между прочим, для справки, голландские национальные краски: красно-бело-синяя — стали со времен Петра I российским государственным флагом.

«Когда на престол вступил Иван III, Большое княжество Московское было сравнительно небольшим государством. Его территория не превышала 430 тыс. кв. км»[444]. После завоевания огромных земель Великого Новгорода, которые доходили аж до Белого моря и Урала, территория Московии возросла до свыше 2 млн кв. км, то есть увеличилась сразу в шесть раз! Это стратегически укрепило Московское государство, разожгло ее агрессивные аппетиты к другим славянским землям. В самый раз тогда, при Иване III, началось оформление полного титула князя «всея Руси». «Титул „государь всея Руси“ нельзя было, — пишет английский историк, — обосновать ни историей, ни политической реальностью. Он принадлежит к той самой категории, что и претензии английских королей на Францию. В 1490-х годах, через два с половиной века спустя, после того как исчезли все следы единой Киевской Руси, этот титул имел такую же степень достоверности, которой радовался бы и король Франции, если бы, воюя с Немецкой империей, провозгласил себя „властителем всех франков“. В то время этот титул противоречил отдельной идентичности, которой приобрели „русины“ Литвы, отличаясь от „россиян“ Москвы. И в самом деле, этот титул представлялся литовцам таким нереальным, что они согласились его признать как мизерную цену за Иванову благосклонность. Тогда они ни о чем и не догадывались, хотя уступили идеологический краеугольный камень территориальных амбиций, которые россияне потом будут утверждать полтысячелетия»[445]. Титул «всея Руси» стал в скором времени для правителей Московии основанием для вынашивания аннексионистских планов. Захватническую политику средневековой Московии в российской историографии часто маскируют понятием «собирания русских земель».

«В политической истории Московской Руси насобиралось видимо-невидимо ничем не подтвержденных „общих мест“, фальшивых знаний и представлений, даже следов прямых фальсификаций, которые издавна вошли в школьные учебники и широко популяризируются в литературе и искусстве»[446]. Среди них — миф о так называемом «собирании русских земель». Дескать, Русь рассыпалась и московские князья начали собирать ее снова. «Но мы уже знаем, что говорить о едином „русском государстве“ в киевскую эпоху можно лишь через явное недоразумение. Выражение „русская земля“ знакомо из летописи и из поэтических произведений того времени: им обозначали киевскую область, поскольку Киеву принадлежала гегемония во всей южной Руси. Из Новгорода или Владимира ездили „в Русь“, однако ни Новгород, ни Владимир Русью не были. Рассыпаться было ничему — итак, нечего было и „собирать“»[447].

С момента своего возникновения и на протяжении веков Московия оставалась для своих соседей грозной агрессивной силой, постоянно нацеленной на завоевание каждый раз новых и новых земель. «Москва была военной монархией»[448]. Корни агрессивности тянутся, — как отмечает известный белорусский правозащитник Зенон Пазьняк, — «еще со времен Золотой Орды и монгольского ярма, из идеологии и учения цезаропапизма (подчиненность церковной власти государству), перенятых в Византии вместе с восточным христианством, которые как можно лучше отвечали деспотическому образу мышления. В конце XV ст. Россия переняла не только византийские символы, а и основные принципы византийской имперской политики (в отличие от римской ее делали „чужими руками“ — раскалывали сообщества соседей, натравливали одного соседа на другого). В историческом развитии соединение этих принципов с жестокостью монголо-ордынских традиций дало ужасные результаты: петровщина, аракчеевщина, муравьевщина, сталинщина, ленинизм. Образовался особый тип жестокого имперского общества с неограниченным сервильным сознанием, где личность не защищена ничем, ни перед кем и ни перед чем. Личность — ничто перед государством. Унижение человеческой личности стало способом самоутверждения в этом государстве»[449].

Расположенный на главном водном пути «из варяг в греки» торговый город Новгород постоянно поддерживал тесные связи с Киевом. Кто княжил в Киеве, тот владел Новгородом. С середины XII ст., после смерти Владимира Мономаха, в период княжеских междоусобиц, Новгород с прилегающими землями («пятинами») отделился в независимую республику — «Господин Великий Новгород». Однако тесные связи с Киевом не перерывались, возможно, потому что «новгородцы были южного происхождения»[450]. Российский этнограф Д. Зеленин, вслед за выдающимся российским лингвистом А. Шахматовым, считал население Новгорода принадлежащим к отдельному, четвертому (вопреки россиянам, украинцам, белорусам) славянскому народу на Востоке Европы. С этнографической и с языково-диалектной точки зрения, по мнению этих авторитетных исследователей, «северорусский народ» резко отличался от народа Суздальщины[451]. Дальнейшее развитие «северорусского народа» трагически оборвала грубая агрессия Москвы. Заграбавши в 1478 г. Новгородскую республику, Иван III обложил население грабительской контрибуцией, провел массовые экзекуции и депортировал 72 тыс. душ в Московию. Массовые экзекуции и депортации, вызванные антимосковскими настроениями новгородцев, происходили и позднее. Жители Новгорода еще долго проявляли свое отличие от московцев. «Когда впервые, — писал Костомаров, — я услышал новгородский говор, я принял говорящего за малороссиянина, который будто силится говорить по-великорусски»[452]. По наблюдению Костомарова, население Новгородщины даже в XIX ст. употребляло много слов, которых не знал российский язык, как, например, «коваль», «парубок», «шукать», «жона», «дівиця», «травиця», «що» вместо «что» и т. д. Основным типом сельского поселения на Залесье была «деревня», а в Новгороде основной тип сельского поселения назывался «селом»[453].

История республик Великий Новгород и Псков, которые стали объектом московской агрессии, завершилась трагически. Новгородско-Псковская нация была Москвой ликвидирована и ассимилирована полностью[454].

К. Маркс, кстати, рассматривал московское завоевание Новгорода как реакционный акт[455]. «Иван III не удовлетворился снятием колокола и уничтожением веча и звания посадника — Иван уничтожил Новгород на корню, переселил его жителей в разные края, подчиненные Московскому государству и заменил первоначальное население новым, чуждым местных традиций. Опустошение Новгородской земли осуществилось в чрезвычайной степени и было более значительным, чем обычно предполагают»[456].

В 1570 г. при Иване Грозном были снова проведены массовые экзекуции, большие конфискации имущества и депортации. Последний новгородский летописец описал эти московские зверства. Приводим отрывок: «И повелел государь приводити из Великого Новаграда владычных боляр, и иных многих служивых детей боярских, и гостей, и всяких градских и приказных людей, и изрядных и именитых торговых людей, и жен их и детей, пред себя. И повелел государь их пред собою горце и люте и безчеловечне различными муками мучити, и по многих неисповедимых горких различных муках повеле государь телеса их некоею составною мудростию огненною поджигати, иже именуется поджар; и своим государевым детем боярским повелевает государ тех мученых и поджареных людей за руки и за ноги и за главы онако вязати, различно, тонкими ужищи, и привязывати их повеле по человеку к санем, и повели их быстро за санми влещи на великий Волховский мост и метати с мосту в реку Волхов. А жены их и дети, мужеский пол и женский, повеле государь привозити их на великий Волховский мост и возводити на высоту, иже ту устроено место, и вязаху за руци и за ноги онако назад, а младенцев к матерем своим вязаху, и с великия высоты повеле государь метати их в воду в реку Волхов. И иные в ту пору государевы люди, дети боярские и воинские люди, в малых судех ездаху по реке Волхову со оружием, с рогатыни и с копьи и с багры и с топоры: и которые люди, мужи и жены и всяк возраст, из глубины речной вверх на воду спловет, и они, прихватывая багры, тех людей копьи и рогатынями прободаху, и топоры секуще во глубину речную без милости сурово погружаху, предающе их лютой и горцей смерти»[457].

Этнографы и диалектологи по сей день отличают жителей бывших Новгородской, Вятской, Вологодской и других северных губерний от жителей Рязанской, Тамбовской, Тульской и других центральных губерний России. То есть до сих пор существует различие между потомками новгородцев и населением бывшей Московии. Костомаров считал, что в новгородской земле «было свое наречие, близкое южно-русскому. Близость эта до сих пор еще впечатляющая для уроженца южной Руси»[458].

Как уже отмечалось, титул «Государя всея Руси» Иван III принял 1493 г. после завоевания Новгородской земли. С древним населением этой земли связаны эпические песни княжеского времени, которое их в XIX ст. назвали «былины» (народное название — «старины»). Былины делятся на циклы.

Наиболее значительными являются героико-патриотические «богатырские», киевского цикла, образы и сюжеты которых связаны с Киевом, а также с Галицко-Волынской и Черниговской землями. По мнению украинских исследователей, былины исчезли из украинской народной памяти в XVII ст., когда новые бурные исторические события послужили причиной создания героического эпоса казацких дум. Отсутствие былин в Украине дало повод для спекуляций относительно причастности Москвы к киевскому наследству. «Относительно фольклора, то мы отметим лишь один замечательный яркий факт: былины Киевского цикла, где фигурируют исторические киевские князья среди степной природы украинского юга, были потом забыты на своей родине, но хорошо сохранились у братского народа — великоруссов… Факт чрезвычайно редкий в истории народов!»[459].

Исследование географического распространения былин показало, что былины «сосредоточены в основном на Европейском Севере, в Архангельской и Олонецкой губерниях… Ничего подобного нет в других губерниях России»[460]. А попали былины на Север в связи с новгородской колонизацией. «Все это позволяет предположить, что былины, которые дошли до нас, в прошлом — это достояние исключительно Новгородской земли, откуда позднее распространились с колонизационным потоком»[461]. На территории Залесья, как установили исследователи, в XIV–XV ст. и позднее былины не бытовали. Итак, былины сохранились только среди остатков уничтоженного Москвой новгородского этноса. «Великоруссы» к ним абсолютно не причастны.

X. Сохраненные традиции

Веками украинцы сохраняли на этнической территории свое старое название «Русь», «русины». Так себя называли и в большом княжестве Литовском и этим же названием «Русь» или официально «Русским воеводством» именовали поляки захваченную в XIV ст. Галицию. В XV ст. Русское воеводство состояло из Львовской, Перемышльской и Сяноцкой земель; от конца XV или с начала XVI ст. к нему принадлежала и Холмская земля. Название «Русь» имело во всякое время и официальный, и народный характер. «Они хотят нас всех Русь на польскую веру перекрестить», — жаловался один житель 1511 г.[462] Доктор Ф. Скорина в предисловии к изданному им в 1517 г. Псалтыре, пишет, что он этот перевод сделал для того, чтобы «мои братья, Русь, простой народ, когда будут читать, могли бы лучше понять»[463]. Тогда же Скорина выдает Святое Писание, называет его «Библия Руска». «Он не назвал ее „белорусской“, из чего следует, что тогдашняя белорусская интеллигенция, духовенство и шляхта считали себя русским, а не белорусским народом»[464].

Кальвинистский пастор Будний издал в 1562 г. староукраинским языком протестантский катехизис «для простого люду, народу Руси и христианских руских детей»[465]. Другой протестант Василий Тяпинский пишет в предисловии к переводу Евангелия 1570 г., что он работал для русского народа[466]. В написанном в начале XVI ст. в монастыре Супрасли возле Белостока панегирике читаем похвалу русскому князю Костянтину Острожскому за то, что он побил «силу большую московскую». Как видим, «предки украинцев и белорусов называли себя русинами, но не признавали за русинов москалей»[467]. В третьей редакции Литовского Устава от 1566 г. помещено известное указание, которое обязует всех писарей знать русский язык и все служебные документы лишь этим языком писать: «А писарь земський маєть по руску литерами і словы вси листи, выписы и позвы писати»[468]. В своем заявлении в марте 1593 г. Львовское братство указывало: «Обновилась давняя вражда в польском народе против народа русского… Хотят этот город Львов, самое главное в русском уезде (стране), церкви и людей, цеха и ремесленников к своему папскому послушанию возвратить и к новому календарю народ наш русский принудить»[469]. Жалоба от 1595 г. на Львовский городской совет подается от лица «всего народа русского греческой религии»[470]. Львовский епископ Гедеон Балабан в письме 1598 г. писал об угнетении «ненавистных врагов и супостатов наших — ляхов, которые пристрастно стараются, чтобы наш русский бедный народ вконец возвратить и совсем искоренить»[471]. В львовских городских книгах с 1599 г. удостоверено термин «русская нация» (Natio Ruthenica)[472]. В «Ламенте» послов Львовского братства на Варшавский сейм 1609 г. речь идет про «стародавний, натуральный (туземный) народ наш русский»[473]. Львовские ремесленники в своем заявлении в 1599 г. подчеркивали: «Мы не прохиндеи, но в земле нашей родной русской живем»[474]. В другом документе мещане упрекают польских захватчиков, которые «к нам, Руси, прийдя, с нами, Русью, Руси за давними правами и основаниями, обычаями и порядками не хотят жить»[475].

В 1517 г. выходит на латыни «Трактат о двух Сарматиях» польского ученого-гуманиста Матвея Меховиты. «Соблюдая вслед за западноевропейскими гуманистами птоломеевскую ономастическую традицию, Меховита называет Восточную Европу „Сарматиею“, а в ней выделяет „Русь“ и „Московию“ как разные этноисторические образования. Соответственно „русами“ или „рутенцами“ он называет украинцев, а россияне выступают у него под названием „москов“ или „московитов“»[476]. Такая этнонимическая система взглядов на Восточную Европу прочно утвердилась в Литовско-Польском государстве XVI ст.

И в казацкое время украинцы продолжали называть свою землю старым названием Русь, а себя русинами, потому что не было и не могло быть, как утверждают историки, пропасти между киево-русским и казацким периодами истории. Научные факты неопровержимо свидетельствуют, что материальная культура казацкой Украины непосредственно выросла из культуры Руси. Это касается традиционной украинской керамики, жилья, церковной архитектуры, народной одежды. Казачество было наследником дружинных традиций Руси. Их связывают рыцарский кодекс поведения, родственный принцип устройства ватаг, культ меча, сабли, коня, святые-покровители (Божья Мать Покрова, св. Юрий-Змееборец), внешность (хохол, усы, бритье бороды) и другие признаки. В мемориале православных владык к польскому правительству от 1621 г. утверждалось: «Относительно казаков — то о сих рыцарских людях знаем, что они наш род, наши братья и правоверные христиане… Они имеют природную смекалку и Богом дарованный ум, и ревностность и любовь к вере, набожность и церковь между ними живут и процветают, наверняка, издавна. Сие же потому, что то племя знаменитого народа Русского, из семян Яфетового, что воевало Греческое цесарство морем Черным и сухопутно. Сие из того поколения войско, которое за Олега, монарха русского, в своих моноксилях по морю и по земле (приработавши к лодкам колеса) плавало и Константинополь штурмовало»[477]. Богдан Хмельницкий называет себя (1649 г.) «князем Руси», «гетманом запорожским и властителем всей Руси»[478]. Свой народ он называет «русский» и намеревается освободить «всю Русь» от польского господства[479]. Он говорил: «Бог дал мне то, что я есть единовластный русский самодержец»[480]. У сознания тогдашних писателей-полемистов (Станислава Ориховского, Яна Вислицкого) Корона (собственно Польша) и Русь четко этнически разграничивались. «Языковые, вероисповедальные и культурно-исторические отличия между Русью и Польшей не сглаживались и в следующие столетия. Они вызвали появление в XVIII ст. политического группировки шляхты, которая самоочерчивалась как „нация русская“»[481].

Так, преемник Хмельницкого гетман Иван Выговский ведет 1658 г. переговоры с поляками относительно образования федерации Польши, Литвы и Украины, последняя должна была называться Большое княжество русское. Текст Гадяцкого трактата от 1658 г., написанный по обычаям того времени макароническим польско-латинским языком, пересыпан фразами: «земля руска», «народ руский», «войско руске», «язык руский». Все эти строки касаются Украины и украинцев, российского царя называют «царь московский». «Главные пункты Гадяцкого соглашения следующие: Украина над Днепром, то есть земли, которые представляли тогдашние воеводства: Киевское, Черниговское и Брацлавское, создают Большое Княжество Русское»[482]. В конце Гадяцкого трактата стоит подпись Ивана Выговского: «Jan Wyhowski Hetman woysk ruskich, ręką własną», то есть: «Выговский гетман войск русских собственной рукой»[483]. Гетман Петро Дорошенко во время переговоров с поляками в 1669 г. говорит об обособлении от Польши всех земель, где проживает русский народ, в автономное казацкое государство. Он подробно очерчивает границы этого будущего государства (от Путивля до Перемышля), которые целиком совпадали с украинскими этническими границами[484]. Эту территорию украинская шляхта осознавала своей родиной. Украинская родовая шляхта в XV — первой половине XVII ст. берегла традиции давней политической обособленности, независимо от вероисповедания, называя себя «русским народом»[485].

Название «Русь» в понятии теперешней Украины веками сохранялось в практическом обиходе по всей Западной Европе, пока там еще твердо придерживались латинской терминологической традиции. В Гильдеслейской хронике ок. 1030 г. говорится о смерти во время охоты Имриха (Емерика — сына венгерского короля Стефана I), которому дают титул «dux Ruizorum», то есть «воевода русинов». Летописец Лямберг под 1075 г. рассказывает о встрече императора Генриха IV с изгнанным из Киева великим князем Киевским Изяславом-Димитрием и называет его Ruzenorum rex Demetrius (правитель, князь русинов Дмитрий)[486].

В другой летописи ок. 1089 г. речь идет о бракосочетании императора Генриха IV с дочерью Ruthenorum regis (правителя, князя русинов)[487]. Более поздний летописец, известный под псевдонимом Аноним Гал (XI — нач. XII ст.), тоже пользуется этими названиями: Ruthenorum rex (правитель, князь русинов), regnum Ruthenorum (княжество русинов).

В книге Vita Chuonradi о зальцбургском архиепископе Конраде ок. 1131 г. записано, что, когда посол от Конрада прибыл к венгерскому королю, последний находился тогда in marcha Ruthenorum, то есть в стране русинов. Эту же название находим у английского энциклопедиста XIII ст. Бартоломея: «Ruthenia magna opulentaque terra» (Рутения большая и зажиточная страна).

В Monumenta Germaniae говорится о короле русинов Льве: Leonem regem Ruthenorum (Лев — король русинов).

Папа Климентий VIII по случаю Берестейской унии от 1596 г. велел выбить серебряную медаль с надписью «Ruthenis receptis 1596» (Медаль по случаю возвращения). Известны слова и Папы Урбана VIII: «О mei Rutheni, per vos ego Orientem convertendum spero (О мои русины, я надеюсь, что благодаря вам восток обратится)». Заметим, что название «Rutheni» проходит не только в папских буллах, «а во всех западноевропейских летописях и документах, которые лишь занимались Русинами»[488].

С XIV–XV ст. ст. название «русины» — Rutheni часто появляется в латинских хрониках польских авторов («Historia polonicae» Я. Длугоша (т. 9, кн. 6) и других). Если мы уж упомянули о поляках, то надо помнить, что с XV ст. по XIX ст. в польской исторической, художественной и публицистической литературе, а также в правительственных актах бытовали сроки «Москва», «московский», «москаль». Довольно сказать, что самый большой польский поэт Адам Мицкевич постоянно употреблял такой этноним. Даже свой стих, якобы посвященный А. С. Пушкину, назвал «Do przyjaciol moskali», то есть «Приятелю-москалю». Неофициально этноним «москаль» широко бытует среди поляков по сей день.

Новообразованная Московия в глазах тогдашних западных европейцев отнюдь не могла отождествляться с хорошо известной им Рутенией, а московиты — с рутенцами. «Надо сказать, что иностранцы, которые посетили Россию во второй половине XVII ст. (Павел Алеппский, А. Мейерберг, А. Олеарий и др.), считали Московию и Украину разными государствами, населенными отличными народами, каждый со своим собственным языком, бытом, правами»[489]. В Большом княжестве Литовском, а также в Речи Посполитой употреблялся только термин «Московское государство», «Московское княжество», «Москва». «Под влиянием продолжительного общения с послами Речи Посполитой термин Московское государство употребил Иван IV в своем послании английской королеве Елизавете I от 1570 г. Такое самоназвание образовалось в Смутные времена, точнее в 1612–1617 гг., когда территория Российского царства оставалась усеченной, ее северо-западные земли, новгородские земли, находились во власти шведов, а в связи с этим избрание первого царя из династии Романовых состоялось лишь на престол Московского государства»[490]. Так что иностранцы с XV ст. и вплоть до конца XVII ст. знали и употребляли термин «Московское государство», а не «Русь». Когда Иван III захотел предоставить своему титулу «великий князь всея Руси» не почетное, а юридическое значение, это стало предметом острой дипломатической борьбы с Большим княжеством Литовским[491].

Западные дипломаты во всякое время «называли царских послов „les Ambassadeurs Moscovites“, потому что Московия присваивает название „Россия“ лишь при царе Петре I»[492]. О практике употребления иностранцами термина «Русь» так пишет Костомаров: «Название „русь“ за нынешним южно-русским народом перешло и к иностранцам, и все стали называть Русью не всю совокупность славянских племен материка тогдашней России, а собственно юго-запад России, населенный той частью славянского племени, по которому теперь утверждается название южнорусского или малорусского»[493].

Герберштейн, посол цесаря Максимилиана II к Москве, публикует в 1549 г. «Rerum Moskoviticarum commentarii» («Записки о московских делах»), где выразительно отделяет Московию от Руси, то есть от Украины, западные границы которой, по его утверждению, проходят близ Кракова.

Герберштейн предостерегает австрийского эрцгерцога Фердинанда не титуловать в своих верительных грамотах «московита» императором всея Руссии[494]. Подобное находим в заметках Михалона Литвина от 1550 г. «De moribus tartarum lituanorum et moschorum» («Обычаи татар, литовцев и московитов»). Итальянец Гуагнино издает в 1581 г. известную работу «Sarmatiae Europae descripto» («Описание Сарматии и Европы»), в которой тоже четко разграничивает названия «Polonia, Russia, Livonia и Moschovia». На гравюре немецкого картографа Себастиана Мюнстера «Госпожа Европа» с XV ст. возле Ливонии, выше Скифии, указанная Московия (Moscovia). В описании европейской гравюры 1650 г. отмечается, что Украина подается как отдельное государство, а отдельно Московия[495]. Как свидетельствует хотя бы огромный резонанс «Трактата о двух Сарматиях» (1517) польского гуманиста М. Меховити или «Заметок о Московии» (1549) немецкого ученого С. Герберштейна, описания Восточной Европы, в частности Московии, вызвали в гуманистических кругах Европы не меньший интерес, чем описания недавно открытой Америки. В конце XV ст. и в начале XVI ст. жгучей проблемой для географов Европы было найти удобный путь к сказочной Индии и таинственному Китаю. О шарообразности Земли им стало уже известно. Поиски обратились на северо-восток, надеялись именно тем путем выйти к Индии и Китаю. Так впервые в поле зрения картографов попадается новообразованная Московия. Тогда же изготовлено несколько карт, но географическая достоверность их весьма низкая. «Московия была мало известна в Западной Европе: карта Мартына Вальдзеемюллера 1516 г. с ее смешением неправильно понятных купеческих маршрутов с устаревшими данными Клавдия Птолемея явным образом свидетельствовала о беспомощности североевропейской картографии. Даже в соседний с Россией Польше ученые очень невыразительно представляли себе глубины российских земель: например, ректор Краковского университета Матвей Меховский считал (1518 г.), что Волга впадает в Черное море»[496]. Московию не воспринимали частью Европы. «В XV ст. для западных картографов было очевидным, что „Большая Тартария“ — то есть Московская Русь — размещенная вне Европы»[497]. 1575 г. известный в те времена французский придворный географ Андре Теве выдал «Всемирную космографию», одну из первых в Европе вообще. Он выразительно отличает Русь-Украину от Москвы и Польши. «Древние географы раньше, чем другие чужие книгочеи, начинают употреблять на картах вместо книжных народные названия городов, рек, краев и др. К этому их в большой мере побуждали практические нужды. В давние времена купцы, дипломаты, посланники и другие путешествовали на конях и должны были расспрашивать путь у местного населения»[498]. К XVII ст. картографы называли Московию Татарией. 1690 г. в Голландии известный географ Николас Витсен составил карту Московщины, которую назвал «Новая Ландскарта Северной и Восточной Татарии 1687 года», а со временем написал книжку «Северная и Восточная Татария», которую посвятил Петру I[499].

В 1591–1592 гг. в Риме вышла книжка Ботеро «Универсальные реляции». Книжка много раз печаталась на итальянском и других европейских языках. Ботеро, рассказывая о происхождении православия, подчеркивает, что его приняла «вся Московия, вся Русь, вся Литва»[500]. В итальянском описании 1553 г. «Relazione dell' Imperio oducato di Moscovia» («Сведения о Московском государстве») говорится, что на востоке Московия граничит с татарами, а с Русью (la Rossia) и Литвой возле Днепра[501].

Знаменитейшая книга французского инженера Гийома Левассера де Боплана, написанная в начале 50-х гг. XVII ст., называет всю Украину по-латыни «Ukraina», а части ее (Подолье, Волынь, Киевщина, Брацлавщина и т. д.) — «pars Ukrainae»[502]. О пространстве ее территории Боплан пишет, что «depuis les confines de la Moscovie jusqu'aux limites de la Transilvanie», то есть «от границ Московии к границам Трансильвании». Украинский народ он целиком отделяет от поляков и московцев, которых зовет московитами. «До XVIII столетия Московия на чужестранных географических картах пишется только Московиею, а ни Русью, ни Россией не носит название и за них не полагает. Название Московии Россией вначале с объясняющими приложениями начинается с XVIII века»[503]. В исследовании, посвященном западноевропейским публикациям о Казатчине, рассматривается, например, произведение выдающегося итальянского историка XVII ст. Майолино Бизаччиони «История гражданских войн последнего времени», которое вышло в 1653 г. Это произведение — первая целостная и завершенная монография об Освободительной войне, включенной в широкую панораму тогдашней европейской истории. Согласно принятой на Западе ономастической традиции Бизаччиони украинские земли называет Русью (Russia). Относительно Российского государства, то он, как, в конце концов, и абсолютное большинство тогдашних западноевропейских авторов, именует ее «Московиею», а Беларусь постоянно выступает у него под названием «Литва»[504]. В 1716 г. в Нюрнберге издан «Atlas novus». «Целая область назначена в тексте от Сяна вплоть до Днепра яко „Russia Rubra“, которой отвечает представленное сейчас параллельное название „Ukraina“ в противовес к северным землям, названным там „Russia Moscovitica“»[505].

В словаре «Baudraud», изданном в Париже в 1701 г. под названием «Ukraine і Russie», читаем об Украине-Руси от Черного моря ко Львову. Московия носит название здесь «Moscovita».

1600 г. в Франкфурте выходит сборная работа под названием «Rerum Moscovitarum autores varii» («Разные авторы истории московитов»), тоже с соответствующими размежеваниями названий. «Относительно итальянских и французских памятников второй половины XVII ст., то они придерживаются старой ономастической традиции в определении Украины и России, то есть первую они называют „Русью“, а другу „Московиею“. Форма „Малороссия“ (Kleinrussland, Petite-Russie, Piccola Russia и т. п.) начинает встречаться в западных памятках лишь с XVII ст.»[506].

Подобных примеров можно привести множество. Представим еще один перечень произведений западноевропейских авторов, изданных в самой России, где постоянно используется термин «Московия»: Ручек Иоан Георг — «Дневник путешествия в Московию (1698–1699)» (перевод и примечание А. Малеина, Спб., 1905); Плейер Оттон — «О нынешнем состоянии государственного управления в Московии (1710 г.)» (Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1874, кн. II); «Путешествие через Московию Корнелия де Бруина при Петре Великом» (Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1872, кн. I, II, V, 1873, кн. I); «Письма и донесения иезуитов в России конца XVII и начала XVIII века», (Спб., 1904). В последнем произведении постоянно встречается: «московитяне», «Московия», «Московское государство» и т. п. Отметим еще такие произведения: Берберины Рафаэль — «Путешествие в Московию Рафаэля Берберина» в кн. «Сказание иностранцев в России в XVI и XVII веке» (Спб., 1840); Витсен Николаас — «Путешествие в Московию. 1664–1665: Дневник» (Спб., 1996); Гейденштейн Г. — «Записки о Московской войне 1578–1582 гг.» (В 5 кн, Спб., 1889); Майерберг А. — «Путешествие в Московию» (М., 1874); Олеярий А. — «Описание путешествия в Московию и Персию и обратно» (Спб., 1905); Рейтенфельс Я. — «Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему в Московии» (М., 1905); Исак Масса — «Краткое известие о Московии в начале XVII века» (М., 1937). В сборнике реляций дипломатов за период правления царей от Ивана Грозного до Алексея Михайловича постоянно встречаются строки «Московия», «московиты»[507].

«Московия, Московития, — утверждает их же энциклопедия, — название, принятое во всей Западной Европе для русского государства, преимущественно времен князей и царей Московских до конца XVIII столетия»[508].

В 1716 г. в немецком городе Гамбурге платными агентами московского правительства был коварно похищен племянник гетмана Ивана Мазепы — полковник шведской гвардии Андрей Войнаровский. Его перевезли в Московщину в казематы Петропавловской крепости, а оттуда после пытки заслали в Сибирь, так что след его потерялся. Коварное похищение Войнаровского произвело сильное впечатление на западноевропейское общество. Многие из тогдашних газет в Германии, Франции и Англии приходили в негодование от варварской расправы «московского» правительства над политическим противником. Мы приведем здесь только отрывок из ноты цесарского посла фон Курцрука магистрату Гамбурга: «Его Цесарское Величество с большой печалью узнал о том, что Достопочтенный магистрат по одностороннему царскому заявлению нарушил азиль имперской территории против кавалера Войнаровского, который искал защиты на этой территории. Достопочтенный магистрат не только арестовал Войнаровского, но оставил в жилье московитского (Moscowitischen) резидента под охраной московитов»[509].

Даже после переименования Петром I в 1721 г. «Московского царства» в «Российскую империю» в Западной Европе еще долго держались старые традиционные термины «Московия», «московиты». Еще в 1869 г. французский политик К. де Лямар писал: «В Европе существует народ, забытый историками, — народ русинов: 121/2 млн — под российским царем и 21/2 млн — под Австро-Венгерской монархией. Народ этот такой же многочисленный, как народ Испании, втрое больший, чем чехи, и равный по количеству всем подданым короны святого Стефана. Этот народ существует, имеет свою историю, отличную от истории Польши и еще больше отличную от истории Московщины. Он имеет свои традиции, свой язык, отдельный от московского и польского, имеет выразительную индивидуальность, за которую борется. История не должна забывать, что до Петра I тот народ, который мы называем рутенами, носил название русских, или русинов, и его земля называлась Русью и Рутениею, а тот народ, который мы ныне зовем русским, назывался москвинами, а их земля — Московиею. В конце прошлого столетия все во Франции и в Европе хорошо умели отличать Русь от Московии»[510]. Выдающийся современный французский историк Фернан Бродель в своей фундаментальной работе «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII ст. ст.» постоянно называет допетровскую Россию термином Московия. На карте, которая показывает маршруты армянских купцов в XVII ст., территория России называется «Московиею», а территория Украины — «Рутениею»[511] Шарль Монтескье в произведении «О духе законов» (1748) постоянно употребляет термин Московия[512]. В Европе считали, возможно, и не безосновательно, что лишь Екатерина II «высочайшим повелением» подарила московскому народу имя «русские» и запретила ему употреблять имя «московитяни»[513]. Истинно известно, что именно Екатерина II первой остро выступила против официального употребления этнонима «москали»: «Имя Московия, Москов, Москаль, Москвич совсем недавно (!) от полного незнания или же от соседней зависти (!) принято», — поучала немка с санкт-петербургского трона[514].

На христианском Востоке так же не отождествляли московитов с русинами вплоть до XVII ст. Сириец Павел Алеппский отмечает в своем знаменитом описании путешествия в Москву в 1654 г. Русь как Украину, а население бывшего Залесья называет московитами[515].

В 1659 г. армянские купцы дарят царю Алексею трон с такой надписью: «Potentissimo et invicatissimo Moscovitarum imperatori Alexio… Anno D. 1659» («Мощнейшему и самому непобедимому императору московитов Алексею… года Божого 1659»). А вот весомые в своей красноречивости фразы из письма Иерусалимского патриарха Досифея к царю Петру I: «Аще прійдуть отсюда или Сербы, или Греки, или вот иного народа туды, аще бы и случайно были мудрейшія и святейшія особы, Ваше державное и богоутвержденное царство да нікогда сотворит митрополитом или и патриархом Грека, Серба или Русянина, но Московитянов, и не просто Москвитян, но природных Москвитян». И дальше: «Аще великое твое царствие имеет намерение учинити избрание патріарха, да повелит, чтоб не учинилось избрание особых из Козаков и Россіян и Сербян и Греков… но да повелит быти избранию особы из самого Москвича»[516].

Такими были исторически-терминологические традиции до конца XVII ст. Насколько продолжительными были терминологические традиции среди поляков, можно судить хотя бы из того факта, который когда в июне 1917 г. в Киеве состоялся съезд польских организаций, то назвали они себя «Съездом польских организаций на Руси», а не в «Украине», как предлагал кое-кто из делегатов. Старая этнонимика еще сохраняла свою силу.

XI. Московитяне

Названием «Русь» в Литовском государстве означали лишь белорусов и украинцев. Бывшее Залесье литовцы (а также украинцы и белорусы) называли только Московщиною. Как пишет исследователь той эпохи А. Савич, тогдашние «наши источники всю „русскую“ людность Польско-литовского государства как белорусскую, так и украинскую, связанную между собой политическим и культурным единством, объединяют общим термином „Русь“ и „русский“, противопоставляя его термину „Москва“, „московитянин“[517]. Например, в Густынской летописи 1406 г. находим:

„Свидригайло… побеже… ко князю Московському, а паки начать много зла з Москвою творити литовськой земле и Руси“, или под 1415 г.: „Витольд, бачучи, що митрополитове пришедши зъ Москвы… дани отъ священниковъ (на литовсько-рускій територии)… собравши в Московскую землю, сожалех о томъ, еще же розмысли и се да не умаляется богатство земель Руское“. Видатний російський мовознавець кн. Трубецкой підтвердив, що термін „Русь“ означував лише жителів півдня, і далі каже: „Что же касается северян, то с политическим объединением их Москвой у них возобладало специальное имя москвичей, московских людей, московского государства (Московии)“[518].

Многочисленные тогдашние источники убедительно доказывают, что население Украины и Белоруссии четко осознавало свою этническую отделенность от московитян. „Русины-Украинцы почти в целой своей истории являются народом чужим против московских своих соседей.

И эти-то две народности через несколько веков обозначаются отдельными названиями с того времени, с каких пор они известны в истории… Именно бывшие славянские племена в нынешний юго-западной России от века IX, а жители нынешней Волыни и Галиции от века XI носили название Руси или русины, в то время как племена земли Ростовской и Суздальской… от века XV названием „Москва“ определялись“[519].

Захария Копыстенский приводит в своем трактате „Палинодия“ слова князя Константина Острожского о том, что дело церковной унии между православием и католицизмом должно стать делом не только русинов (украинцев, белорусов), а всех народов православного вероисповедания: „Не до двохъ и не до трохъ особь тую быти разуметь речь, але народовъ килку: Грековъ, Москвы и Волоховъ, и при них Болгаровъ, Сербовъ и Македонянъ“[520]. В полемическом произведении „Obrona Verificaciey“ в 1621 г. дается перечень народов, которые послушны Константинопольскому патриарху: болгарский, сербский, словацкий, русский, московский и прочие[521].

В переписке между епископом Ипатием Потием и князем Острожским так описывается судьба христианских плененных в Крыму: „Яко Русь, Москва, Грекове, Поляцы, Влоши, Немцы все невольницы: байрам татарський одностайне съ татарами обходити по неволи мусять…“[522].

Этнонимы „Русь“ и „Москва“ постоянно противопоставляются как два разнородных понятия. В произведении „Оборона унии“ Льва Кревзы (1617 г.) говорится: „Москва выбирала митрополита себе, которого хотела, а наша Русь, удерживая единство с Римом, приняла от папы Пия за своего пастыря Григория“[523].

Захария Копыстенский в упоминавшемся выше произведении „Палинодия“ доказывает, что православная церковь тоже имеет многочисленных ученых и писателей. Пересчитывая сначала разных греков, он дальше утверждает: „Было тежь и въ Росіи (тобто на Русі) нашей дидискаловъ много, а которые писма зоставили, не вспоминаючи старыхъ, новыхъ пятую пару якую… Въ Москве тежъ суть люде мудрій и богослове православный…“[524].

В одной из русских хроник середины XVI ст. так рассказывается о событиях 1500 г.: „Великий князь московский воевал рускую землю и князь великий литовский Александро послал войско свое литовское, и зъхалося войско литовское з московским на Ведрошы и учинили межи собою бои сечу великую…“[525].

В „Летописи Самовидца“ читаем „с тими колмиками и Москвою и козаками гетман Брюховецкий ходил под Белую Церкву“. Или в другом месте: „москалей чотири человека“. Вообще в „Летописи Самовидца“ Московское государство упоминается 12 раз, московское войско — 29 раз, москва как народности упоминается 26 раз[526]. В летописи так описываются события времен бунта Михаила Глинского в 1508 году: „И много в тот час замков руских подалися великому князю московскому“[527]. И дальше: „Князь великий московский Василеи, забывши перемирия и присяге своее, до панства руского войско свое выслал и шкоды неприятельским обычаем чинил и сам з войськом своим московским под Смоленск приходил“[528].

В течение пятидесяти лет (1561–1611 гг.) находился на службе у польских королей и великих князей литовских итальянец Александр Гваньини. Почти двадцать лет Гваньини был комендантом Витебской крепости. Используя разнообразные старые источники, а также на основании собственных наблюдений он написал латынью ценную хронику „Описание Европейской Сарматии“. Территорию Украины, а также Белоруссии Гваньини называет „Русью“. Настоящую Россию называет лишь Московиею[529].

Подобно в старых источниках именовались лица московского происхождения. В противоположность к „русинам“ их называют „москвинами“, „москвитянами“. Л. Кревза в своей „Обороне унии“ и С. Косив в „Патерикони“ называют Елену, супругу великого князя литовского Александра, московкою. „Митрополит Макарий… был первым надворним владыкой у королевы Гелены Московки“[530]. „Иона… который был сперва архимандритом минским… стал митрополитом за интенцией польской королевы Гелены Московки“[531]. О митрополите Макарии говорит 3. Копыстенский в „Палинодии“: „А былъ, знать, родомъ Москвитинъ“[532]. Митрополит и общественный деятель Петро Могила писал в своем трактате „О чудесныхъ и замечательныхъ явленияхъ…“, что возле архимандрита Ел. Плетенецкого находился „Некто старец именемъ Феодосий, родомъ Москвитянинъ“, в другом месте этой же работы он пишет о юноше Стефане: „Некто юноша именемъ Стефанъ… родомъ Русинъ отъ Каменца Подольского…“, а об одном враче — „Некто Александеръ Музеля, врачъ, Грекъ родомъ…“[533].

Как видим, здесь ясно и четко разграничивают три этнонима: „родомъ Москвитянинъ“, „родомъ Русинъ“, „родомъ Грекъ“. Это же наблюдаем в произведении „Богатая вина“ (1621 г.), где митрополиты Иларион и Клементий названы русинами в противоположность к монаху Пимена — москвитина[534]. Далее в этом же произведении рассказывается, как Иерусалимский патриарх ставил в укор казакам их недавние походи в Московщину, потому что „Москвины“ являются христианами»[535].

В одном антиуниатском полемическом произведении (1597 г.) говорится: «Нехай укажуть, коли который папежъ росказовалъ церковю греческою, московскою, рускою, шдейскимъ, перскимъ костеломъ, египетскимъ, и котрые суть въ Европе»[536]. В произведении «Литос», который вышел в Киеве 1644 г., сообщается, что «Москва не только поляков, но и русинов перекрещивает»[537]. Здесь речь идет об отличиях между русской православной и московской церквами. На эту тему имеем в тогдашних источниках много сообщений. Везде московскую церковь называют московской, а украинскую — русской.

В ходе полемики между Л. Кревзою и антиуниатским автором «Богатой вины» в качестве аргументов были употреблены летописи как русские, так и московские. Автор «Богатой вины» подчеркивает, что в нужном ему вопросе они совпадают, а потому истина за ним. Делает он это с помощью слов: «…почему все мы готовы довести не только русскими хрониками, но и московскими; откуда быстро выскажется правда, потому что писатели двух разных наций, с собой несообразных и издавна находясь в неприязни, соглашаются на одно»[538]. Украинский поэт XVI ст. Себастин Кленович в поэме «Роксолания» (1584) писал, что «славна Русь простирается… до темных московских лесов»[539].

Ни московское государство, ни московское общество не пользовались среди украинского населения симпатией. Вот как писал 3 июня 1598 г. епископ Ипатий Потий князю Константину Острожскому: «Хто жъ не ведаетъ, яко великое грубиянство, упоръ и забобоны суть въ народе Московскомъ»[540].

И в XVII–XVIII ст., своих северо-восточных соседей украинцы называют «москалями», а их страну «Москвой», «Московщиною», «Московиею».

Приведем некоторые отрывки из переписки администрации пограничных областей. В 1649 г. Юрий, роменский городовой атаман, в связи с какой-то кражей коней, пишет Дмитрию Ивановичу Кириеву, недригайловскому воеводе, так: «…через ваших Москалей Иванька и Степанька из Устрелца, которые в нас были в городе нашем на ярмарку…». И дальше: «А сие Москале скоро приехали…»[541]. В 1650 г. Мартин Пушкарь, полтавский полковник, князю Ивану Петровичу Пронскому, белгородскому воеводе, писал: «…прислал ты ко мне, Воевода, в Полтаву станічнова голову, Епіфана с товарищи для сыску Москаля Мишка, што збежал з Белгорода, воровство здолавши…»[542]. Здесь надо добавить, что в Московском государстве, в частности в XVII ст., украинских казаков и вообще украинцев официально называли «Черкассы» (единичное название — «черкашенин»),[543] о чем подробнее со временем.

Во времена гетмана Ивана Брюховецького (1666 г.) полтавские казаки жалуются на московского воеводу Якова Хитрова: «Велит москалям коней уставших брать у подводы по домам; сам стоит в доме у вдовы; начальных своих людей ставит по домам знатного общества; полковника, которого мы уважаем, будто отца, ругает скверными словами; какой товарищ придет к нему — глаза палкой выбивает, плюет, или денщикам велит выпихнуть в шею»[544].

В величайшем украинском историографическом памятнике казацкого времени (вторая половина XVII ст.) т. н. «Летописи Самовидца», как уже ранее говорилось, многократно и постоянно употребляется термин русь, русин, руский в значении «украинцы», «украинец», «украинский»; москва, московский в настоящем значении «россияне», «российский»[545].

В дневнике генерального казначея Якова Маркевича под датой — май 1733 г. встречаем упоминание об «некотором москвитине» в понятии россиянина[546].

В конце XVII ст., в 1674 г., в Киеве вышел из печати «Синопсис», первое печатное произведение из истории русского или, как объяснял автор, «славяно-российского» народа. «Синопсис» был составлен на основе хроники бывшего преподавателя Киевской академии Феодосия Сафоновича, доведенной до XIII ст. В следующих изданиях ректор Киевской академии Иннокентий Гизель взялся перередактировать это произведение в нужном московскому царизму духе. Гизель сделал «Синопсис» схоластическим трактатом, посвященным легитимным нуждам романовской династии в ее отношениях с Польшей. В частности он обратил особое внимание на термины «Москва», «москаль». Гизель придумывает басню о существовании первопредка, внука Ноя, шестого сына Яфета, библейского Мосоха (Мешеха)[547] «для более удобного объяснения Москвы, москалей и, очевидно, для большей их славы»[548].

«Синопсис» попал в царскую библиотеку и стал наиболее популярным учебником истории в «Московском государстве». Издавался он около тридцати раз, последнее издание вышло в 1836 г. К этому изданию митрополит Евгений написал в предисловии: «книга сія, по бывшему недостатку других российских историй книг печатных, была в свое время единственной оной учебною книгой». Везде повторяется басня про Мосоха, которая воспринималась с пониманием необходимости объяснить происхождение этнонима «москаль». За «Синопсисом» басню про Мосоха повторяли все московские историки XVIII и начала XIX ст. В 1728 года известный украинский казацкий летописец Самийло Величко на основании какой-то давней рукописной книги составил сборник «Космография», где, в частности, есть раздел об «Преславном царстве Московском». Это очень интересный раздел, учитывая те сведения, которые имели в своем распоряжении украинцы о государстве, народе, к которым стала принадлежать часть Украины (Левобережье) из середины XVII ст. «Пущи лесные великые, страшные, а въ нихъ зверей всякихъ розныхъ несказаемое множество. Зверинихъ ловцовъ негде смишленейшихъ и мудрнйшыхъ нетъ, якъ московские люде»[549]. «Въ Московскомъ государстве училищъ книжныхъ философскихъ рознихъ не бывало… Женское тамъ житіє вельми нужное, все взапертю въ домахъ сидять, а которая нескрытымъ обычаемъ живетъ, то за добрую и честную жену не имеють». И дальше: «питіе ихь: пиво, медъ, вино горячее, пьютъ слишкомъ…»[550].

Знаменитый представитель барочного стиля в украинской литературе XVIII ст. Климентий Зиновиев посвятил один из своих стихов «иноверности» между «мужем и женою». Писатель предостерегает, что в супружеской жизни, где мужчина и женщина исповедуют разную веру, не будет согласия.

Это ест наприклад кгды бывает временами
Муж ляхъ а жена благочестивая (то есть православная).

Может случиться, что оба благочестивых (православные) и не «единых людей породы» и тогда тоже жизнь не будет:

А хотя и оба благочестивые да не единых
людей: сыречь муж будет москаль или литвин…

Или наоборот… «а вон правдивый руснак, казак украинец породы малороссийской». Потому что тогда:

Потому что ест гды не единых людей породы:
Не мьють и такій границ собой згоды[551].

Наиболее выразительное свидетельство того, как уживались этнонимы «Русь» и «Москва» уже в послекозацкое время, дает нам автор «Истории Русов». Это произведение, которое назвали «Поэмой свободного народа», было написано где-то не раньше второй половины XVIII ст. и не позднее первой четверти XIX ст.[552] Автор этого произведения (относительно его личности у историков существуют расхождения) согласно вековечной в народном воображение традиции, которая сохранилась до конца XVIII ст., считает украинцев и белорусов одним народом, которые называются «русинами» в противоположность народу «московскому». Под «Украиной» автор «Истории Русов», наследуя Киевскую летопись XII ст., понимает территорию среднего течения Днепра и не распространяет этот термин на всю «Русь».

Из этого большого по объему произведения мы приведем отрывки, которые ярко подтверждают существующую противоположность между народами Руси и Московщины. Вот, например, речь винницкого полковника Ивана Богуна, которую он произнес после споры с Богданом Хмельницким на совещании в Чигирине:

«В народе Московском властвует отвратительнейшее рабство и невольничество в наивысшей мере, в них, кроме Божего и Царского, ничего собственного нет и быть не может, и люди, по их мнению, созданы якобы для того, чтобы в нем не иметь ничего, а только рабствовать. Самые вельможи и бояре московские титулуются обычно рабами царскими и в просьбах своих всегда пишут они, что бьют ему лбом; относительно же обычного народа, то все они полагаются крепостными, будто бы не от одного народа походят, а накупленные с пленников и невольников; и те крепостные или, как их называют, крестьяне обеих статей, то есть мужчины и женщины с их детьми, за неизвестными в мире правами и присвоениями продаются на торжищах и в жилье от владельцев и хозяев своих наравне со скотом, а нередко и на собак вымениваются, и продаваемые при том должны быть еще умышленно веселыми и выдаваться своим голосом, добротой и знаниями любого ремесла, чтобы через то скорее их купили и дороже заплатили. Словом сказать, соединиться с таким отвратным народом есть то самое, что броситься из огня да в полымя»[553]. В другому мест «Истории Русов» встречаем: «Войны же с Московиею суть неминуемые и бесконечные для всех народов, потому что, несмотря на то, что она недавно вышла из-под власти татарской, единственно через междоусобицы татарские, которым и ныне есть данница, не считая, что в ней все урядники и народ почти неграмотные и многочисленностью разноверований и причудливых мольбищ — подобятся поганству, а лютостью превосходят дикарей: не взирая, говорю, на невежество и грубиянство, нужно напомнить их придирчивость за самые мелочи и выдумки, за которые они вели бессмысленную и долголетнюю ссору и войны со шведами и поляками, заметив в переписке с ними что-то в словах неуместное, за что и между собой они непрестанно чубляца и тиранствуют, находя в книгах своих и крестах что-то не к порядку и не по праву каждого. Припомнить следует жадность их к властолюбию и посягательства, по которым присваивают они себе даже целые царства, империи Греческую и Римскую, похитивши на тот конец Государственный герб тех царств, то есть двуглавого орла, который за наследством будто бы князю их Владимиру, который был зятем царя Греческого Константина Мономаха, достался, хотя тот Владимир был на самом деле князем Русским Киевским, а не Московским… А доказано уже, что, где нет постоянной религии и добрых обычаев, там и правление постоянного быть не может, и Русаки ваши будут ползать между Москалями, как овцы между волками»[554]. Еще один пример, слова из выступления черкасского протопопа Федора Турского перед Богданом Хмельницким: «А Московские дары суть все в рогожах, то неизбежно и народ, живя с ними, доведенный до такой убогости, которая оденется в рогожи и под рогожи. И эти выводы суть верные и превышают всех оракулов в мире»[555]. Гетману Ивану Выговскому помешали снова приобщиться к Польше «суеверные старики, которые предпочитают лучше Московщину, чем Поляков и Турок, единственно через одноверство, хотя, что в ней столько вер, сколько у нас уездов, и друг друга преследуют и ненавидят»[556]. Автор «Истории Русов» говорит о краже этнонима: «Известно же потому что, когда-то были мы то, что теперь московцы: правительство, первичность и самое название Русь к ним перешли»[557].

Упоминание автора «Истории Русов» о религиозных распрях в России, имело в виду такое непонятное для украинцев явление как «старообрядчество». Сущность российского старообрядчества объяснил религиозный философ В. Соловьев: «Как известно, старообрядчество распространялось исключительно в северной и восточной России, то есть в пределах расселения великорусского племени. Старообрядцы, которые убежали от преследования и основали колонии на Украине (Стародубье, Витка и т. д.), никогда не смогли сделать свои поселения центром раскольнической пропаганды. Малороссы (а также и белорусы) оказались категорически недоступными для старообрядчества, которое вообще распространялось лишь там, где к российскому населению примешивался финский элемент; и чем гуще была эта примесь в данной местности, тем глубже укоренялось в ней старообрядчество (Беломорский и Олонецкий край, область средней Волги и нижней Оки и т. д.). Этот факт, в связи с основным свойством староверства — буквализмом, наводит на ту парадоксальную мысль, что единственное оригинальное у нас религиозное движение выросло не на российской, а на финской этнографической почве. В самом деле, это безусловное значение, которое староверы предоставляют внешнему чину священнодействия и букве священных книг, независимо от всякого смысла, как можно больше отвечает заклинательному магическому характеру религии, которое у какого-либо другого племени не находится в таком сильном проявлении, как именно у финнов»[558].

В 1605–1612 годах в Московщине настал период т. н. «смуты». Польско-казацкое войско гетмана С. Жолкевского заняло Москву, а земский собор выбрал царем польского королевича Володислава. Казаки принимали активное участие в следующих московско-польских войнах, которые длились в первой половине XVII ст., на стороне Польши. Тогдашнее отчуждение между населением Московии, а населением Поднепровья, удостоверяют факты етнонимики. «В XVI–XVII ст. ст. к украинцам Запорожья и Приднепровья, которые называли себя „русским“, „казацким народом“, „украинцами“, в России уживался большей частью термин „Черкассы“. Этот экзоэтноним как официальное название украинцев широко отразился в „Актах Московского государства“ (см., напр.: Т. I, Спб., 1890; Т. II, 1896; Т. III, 1901) и в других тогдашних письменных источниках»[559].

Существуют разнообразные этимологические теории относительно происхождения этого экзотического этнонима. Согласно первой, наиболее ранней, название это передала казакам горстка «черкесов», выходцев из Северного Кавказа. Г. Максимович, решительно отстаивая мысль о местном, украинском происхождении запорожского казачества, связывал происхождение этнонима «Черкассы» с названием г. Черкассы. Карамзин название «Черкассы» связывал с торками и черными клобуками. Существует взгляд будто этноним «Черкассы» происходит от осетинского слова «черкасс», что означает «орел». Другие твердят, что слово это греческого происхождения. В итоге можно сказать, что «употребляемый относительно украинцев Поднепровья этноним Черкассы остался необъясненным»[560].

Факт, который записан в актах Московского государства, что начиная с XVI и вплоть до первой половины XVIII века, украинцев официально именовали «Черкассами», говорит о том, что этническое воображение московцев отнюдь не воспринимало украинцев за кровных родственников.

XII. Писари из Фанара

До 1686 года, черного года в истории Украины, когда с помощью турецкого визиря, за «три сорока соболей и двести красных» константинопольский патриарх Дионисий передал украинскую церковь под московскую власть, Киевская митрополия подлежала вселенскому патриарху «На беду, Российская православная церковь, выйдя через пять веков на историческую сцену, предъявила монопольные претензии на киевское наследство, и современная российская пропаганда из шкуры лезет, лишь бы подавить конкурентные претензии и традиции, прежде всего украинские»[561]. Местом пребывания православного вселенского патриарха, с тех пор как турки церковь Святой Софии превратили в мечеть, стал расположенный на берегу бухты Золотой Рог аристократический район Константинополя, который назывался Фанар. Там размещалась патриаршая канцелярия, оттуда, из Фанара, присылались русской церкви патриаршие грамоты, постановления и указания. Византийские писари с Фанара были плохо знакомы с этнонимикой Восточной Европы. Вместо изучения восточноевропейских реалий писари предпочитали подгонять малопонятные «варварские» этнонимические названия под доступный им греческий вид. Именно они своим невежеством и россказнями послужили причиной того противоречивого этнонимического хаоса, который так долго длился на Украине.

Церковные писари и церковные книгочеи — почти единственные просвещенные тогда в Восточной Европе люди — создавали свои названия и титулы, руководствуясь известными им историческими аналогиями и прецедентами, мало принимая во внимание живую языковую практику. Между канцеляриями вселенского патриархата и русской митрополии шла деловая переписка. За канцелярскими столами родились такие термины, как «Россия», «Малая Россия» и «Великая Россия», титулы московских правителей и т. п.[562]. Термин «Россия» по единодушному утверждению исследователей является как раз термином искусственным, образованным византийскими греками. «Искусственность термина видна из того, что предыдущие названия „Русь“, „Русия“ заменены в нем византийским — Россия»[563]. Фанарские писари, по старому греческому обычаю калечить иностранные языки, в слове Русь заменили звук «у» звуком «о», удвоили без причины звук «с» и добавили вместо смягчения греческое окончание «ия». Греки также перекрутили этноним Русин на название Рус, или Росси.

Под влиянием церковников термин Россия определенное время употребляли украинско-белорусские книгочеи. Например, в письме к папе Сикста IV (1476 г.) митрополит Мисаил титулуется митрополитом «Киевского престола и всея Росии». В напечатанной львовской Ставропигийской братской типографией в 1591 г. «Грамматике доброглаголиваго эллино-Славенскаго языка» читаем, «ко наказаній) (для навчання) много именытому Россійскому роду»[564]. Митрополит Ипатий Потей в 1605 г. титулуется «Митрополит Киевъский, Галицкий и всея России». Гетман Петр Конашевич Сагайдачный, выделяя перед смертью (1622 г.) полтора тысячи золотых на львовскую братскую школу, отмечал, что делает он это для обучения «деток наших российских»[565]. Панегирик генерального писаря Филиппа Орлика, посвященный гетману Мазепе, имел заголовок «Алькид Российский», (Алькид — потомок Алкея, то есть Геракл). На подаренной серебряной плащанице к Храму Господнего Гроба в Иерусалиме Мазепа назван «российским гетманом».

Эти названия «Россия», а также «Роксолания», «Сарматия» и т. п. «ощущались как праздничные, торжественные. Их употребляли преимущественно „в высоком стиле“»[566]. М. Костомаров по этому поводу заметил: «Слово Росия или Россия, российский было вначале книжным, риторическим, вроде того, как Франция называлась Галлией, Польша — Сарматией, Германия — Германией, Венгрия — Панонией и т. д. С половины XVII ст. она стала официозной, но общеупотребительным народным словом не сделалась и в более поздние времена. Даже и теперь, хотя слово „Россия“ в понимании государство нами всеми употребляется: однако кто без смеха назовет себя россиянином, вместо того, чтобы назваться русским или сказать: российский язык вместо русская язык? До какой степени это искусственно принятое греческое искажение нашего древнего названия, несвойственное духу нашего языка и народа, показывает, что великороссы и теперь произносят Расея вместо Россия»[567].

В 1458 г. произошло окончательное разделение русской церкви на киевскую и московскую, каждая с собственной отдельной иерархией. Киевские митрополиты традиционно с X ст. титуловались «Митрополит Киевский и всея Руси». После окончательного раздела, церковь Руси и Литвы (Белоруссия) возглавлял «Митрополит Киевский, и Галицкий, и всея России»[568]. В латинском правительственном звучании: Metropolita totius Russiae (митрополит всия Руси)[569]. Митрополиты московские, наследуя киевских, соответственно повторили название «Московские и всея Руси».

Окружная грамота киевского митрополита Иова Борецкого, напечатанная в Киеве в 1629 году, начинается так: «Iовъ Борецкій, милостію Божею архіепископъ Кіевскій и Галицкій и всея Россіи, всемъ посполито Россійского рода, такъ въ короне Польской, яко и у великомъ князтве Литовскомъ»[570]. Такая практика именования длилась. «Ученые, которые сплачивались возле основанной митрополитом Петром Могилой в Киеве коллегии, что при гетмане Иване Мазепе стала академией, часто Русь называли по-гречески „Россией“»[571].

Сам Петр Могила носил титул «милостію Божею архієпископъ митрополитъ Кіевскій, Галицкій и всея Россіи, екзархъ святого апостолского трону Констянтинополского, архимандритъ Печерский»[572]. Поздравили Могилу с избранием на митрополитскую катедру (1633 г.) печерские печатники панегириком под названием «Эвфония веселобриячая», в котором призывают, чтобы он заботился о славе народа:

Твое в том старанє, в том твоя забава, —
Якъ бы мъла оздобу Россійская слава[573].

От патриарших писарей, при посредничестве киевских книгочеев, пришли к нам, а от нас в Москву, еще два пресловутых термина. Речь идет о названиях «Малороссия» и «Великороссия». Впервые название «Малая Россия» прозвучало на патриаршем синоде в 1303 году, когда по просьбе галицко-волынского князя Юрия патриарх основал новую галицкую митрополию[574]. Название «Великая Россия» встречается впервые в грамоте патриарха с 1354 года[575]. «Эти термины чисто искусственного книжного происхождения» [576]. К половине XIV ст. термин «Малая Русь» означает Галицко-Волынское княжество, «в противоположность к целому Русскому государству, созданному киевскими князьями»[577]. По греческой исторической аналогии византийский патриарх начинает называть Галицко-Волынскую митрополию «малорусской» (Микра Россия), а залесскую «великорусской» (Мегале Россия)[578]. Патриарх и византийский император «начали называть изначально им известную Киевскую, Приднепровскую Русь — „Малой“, а Русь Залесскую, которая возникла перед их умственным взором, — Русью Великой»[579].

Древние греки имели обычай называть «Малой» страну, которая была колыбелью данного народа, а «Большой» — страну, позднее ими колонизированную. «Так, Малая Азия, в древнегреческом понимании, была прародиной азиатов, а Большая Азия — собранием их колоний. Малая Греция охватывала только южную часть Балканского полуострова (то есть Эпир, Фессалию, Аттику, Пелопоннес), а греческие колонии в Сицилии и вдоль берегов Апулии и Калабрии назывались Великой Грецией»[580]. От греков эти понятия перешли к Восточной Европе. Такое толкование этих терминов общепринятое. Исключением является взгляд историка В. Татищева. Он твердит, что термин «Великая Русь» применялся сперва к княжеству Великому Новгороду. После завоевания его Москвой этот термин, как было принято, был присоединен к царскому титулу и отсюда его появление у московских правителей[581]. Но такой взгляд Татищева является неубедительным. Большинство исследователей, как уже было сказано, придерживаются взгляда, что вселенский патриарх, а по его примеру византийские императоры, после переезда митрополита на Залесье «стали называть митрополию Киевскую — „Малой Русью“, что по-гречески означало — главную Русь, а митрополию Московскую — „Великой Русью“, то есть по-гречески, колонией Руси, новой Русью»[582].

Подобное происхождение имеют названия Великая и Малая Армения, Великая и Малая Британия, Большая и Малая Польша. «Согласно терминологии греческих географов, известной еще с V ст. до Христа, название „Микро Россия“ означало ту часть страны, которая считалась прародиной данного народа. Наш древний северо-восток — Ростово-Суздальская земля, для Византии — „Rosia megale“, колония прародины»[583].

В свое время в античной Греции сложилась ситуация подобная той, которая возникла со временем в Русском государстве. Рядом с метрополией Элладой — образовались в Италии, Передней Азии, в южной Украине и других районах Средиземноморского бассейна колонии, часто с эллинизированным (огреченным) населением. Возникла потребность в терминологическом различении между метрополией и колониями. Собственно Грецию (Элладу) назвали «Малой Грецией» (Микра Геллас), а разбросанные по морским побережьям Средиземноморского бассейна колонии — «Великой Грецией» (Мегале Геллас). Впервые термин Великая Греция в этом понимании употребил древнегреческий историк Полибий.

«Термин „Россия“, „Малороссия“, „Великороссия“ и все производные от них слова — это произведение вселенских патриархов, которые были вынуждены проводить различия между „украинцами“ и „москалями“ и теми территориями, что эти два народа населяли, а потому создали такие названия как „Мега Россия“ и „Микро Россия“, то есть „Великая“ и „Малая Россия“[584].

Российская историография не торопится рассматривать историю возникновения этих терминов. Об этом ничего, или почти ничего не говорится в академических курсах российской истории. Сам термин „Великороссы“ впервые использовал киевский лексикограф Памва Беринда в 1627 году в своем „Лексиконе славено-российского языка“. Следует отметить, что в российских энциклопедических словарях вообще нет лозунгов „Великая и Малая Русь“, „Великороссия“, „Малороссия“. „Эти термины как-то выпали из поля зрения буржуазной науки“ — жалуется историк А. Соловьев[585]. Добавим от себя, что они также выпали из поля зрения и небуржуазной российской науки.

С изменением церковной терминологической титулатуры, менялись титулы московских правителей. Иван III завел напыщенно-манерный византийско-татарский придворный церемониал и принял новый титул. Он стал себя называть царем (цесарь, кесарь) с церковным приложением „всея Руси“. К половине XV ст. царями называли византийских императоров и ханов Золотой Орды. „Свержение ига устраняло политическое препятствие, а брак с Софией давал этому историческое оправдание: Иван III мог теперь считать себя единственным в мире православным и независимым государем, какими были византийские императоры, и верховным правителем той Руси, которая была во власти ордынских ханов“[586].

В XVII ст. после Переяславского соглашения московский царь Алексей принимает в 1655 г. титул „Всея Великая, Малая и Белая Руси самодержец“. Титул „Всея Великой и Малой России“ (без Белой) присвоен московскому царю от Украины именно во времена Переяславского соглашения.

Российский исследователь этот вопроса А. Соловьев вынужден признать, что „термины“ „Великая“ и „Малая“ Русь с 1654 г. вошли в российский язык и политическую терминологию под влиянием киевской учености и приобрели греческую окраску — „Великая и Малая Россия“. Эти названия пришли в Москву из Киева, происходя своими корнями из Византии»[587].

Авторами были, ясное дело, представители религиозных кругов, люди, знающие греческий язык и греческую церковную терминологию, хотя наивысшая украинская церковная иерархия во главе с тогдашним митрополитом Сильвестром Косивым, наверно, к этому никакого отношения не имела. Митрополит Сильвестр не принимал участия в переговорах с Москвой, потому что в его глазах это было опасной и нежелательной политической авантюрой. Как удостоверил чернобыльский протопоп, когда ему и киевскому духовенству пришлось все же таки встречать в Киеве московских послов, то они «за слезами мира не видели, а митрополит от сожаления аж обмирал»[588]. Так что термин «Великая и Малая Русь» привели в действие мудрагели, которые стояли на низших ступенях церковной иерархии и которые совсем не задумывались о последствиях, к которым приведет этот печальный шаг.

В специальной работе «Великая, Малая и Белая Русь», посвященной этому вопросу, М. Грушевский объясняет причину возникновения этих наименований: «Отдавая Украину под царскую руку и надеясь с царской помощью привести к концу свою борьбу с Польшей, гетман и руководящие украинские круги могли думать, что теперь наконец можно будет собрать все свои земли, „где жили русские люде благочестивые“ и церкви были „непосредственно под гетманским рейментом“ (руководством), посредственно под рукой царя как верховного протектора Украины.

Наделяя его титулом „государя Малой России“, они, наверное, так и мыслили, что с помощью Москвы можно будет объединить земли киевской митрополии, приобщить их к Казацкой Украине, и таким образом царь будет их покровителем, государем Великой и Малой Руси.

Однако тут же ближайшие месяцы принесли досадные разочарования в тех планах, которые украинские политики возлагали на Москву. Царь не хотел удовлетвориться той ролью, которую ему отвели украинцы — протектора и сюзерена свободной Украины, который бы ей помогал своим войском, пользовался ее помощью в своих нуждах, и более того — собирая с нее титулом своего сюзеренства какую-то годовую дань и не мешался во внутренние украинские дела.

Нет, царь хотел править на Украине, а те земли, которые общими силами приобретали украинские и московские войска, он хотел забирать под свою власть, а не оставлять под гетманским рейментом. Это выяснилось очень скоро, уже в летной кампании 1654 г. в Беларуси, где казацкое войско под предводительством Ивана Золотаренко вело дело к тому, чтобы приобщить добытые территории к Гетманщине и оказачить население, а московское правительство этого не хотело, и между московскими воеводами и казацкой старшиной началась явная конкуренция, которая временами приводила к явным коллизиям.

То же самое на следующий год оказалось и в общих казацко-московских операциях под предводительством самого гетмана и боярина Бутурлина в Западной Украине, и гетман в конце концов прекратил здесь операции и оставил войну для того, чтобы не пустить в здешние города московские отряды, как того хотели москали, а оставить их свободными от Москвы. Так объяснил гетман шведскому королю.

И вот в этих условиях происходит новое изменение царского титула, уже, очевидно, совсем не по украинской инициативе. Вместо двучленной формы „Великая и Малая“ образовывается трехчленная: добавляется еще и „Белая Русь“. Этого потребовали московские правители для подчеркивания политической обособленности земель бывшего Большого княжества Литовского от Гетманщины. Под давлением царского правительства казацкие войска выведены с этой территории, упразднен образованный там Чаусский казацкий полк, лишь Стародубщину, которая тоже принадлежала Великому княжеству Литовскому, гетманское правительство не отдало. Так, согласно принципу „разделяй и властвуй“ образовалась пресловутая трехчленная формула „Великая, Малая и Белая Русь“»[589]. После завоевания Белоруссии и Литвы в 1655 г. было внесено в царский титул «всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца…». На взгляд Грушевского «когда при Богдане Хмельницком в 1654 г. объединились земли украинские и белорусские с московскими, считалось необходимым назвать отдельными именами сии края, и с того времени пошло сие определение „Великой, Малой и Белой Руси“»[590].

Со второй половины XVII ст. и в первой половине XIX ст. «Малороссия» совпадает с Гетманщиной (со временем Полтавщина и Черниговщина, туда же входил Киев) в противоположность землям Войска Запорожского и Слободской Украины. В официальных правительственных документах «Малороссия» — это почти всегда Черниговщина и Полтавщина. Для земель Войска Запорожского (степная Украина) царское правительство придумало название «Новороссия». Слобожанщина или Слободская Украина охватывала современную Харьковскую и часть Сумской, Донецкой, Луганской областей, а также юг Белгородской, Воронежской, Курской и частично север Ростовской областей и в правительственном языке называлась «Слободской Украиной». Для Сковороды «Малороссия» это только Полтавщина и Черниговщина, но не Слобожанщина.

«В XIX ст. название „Малороссия“ растянули на Волынь и Подолье. В российских школьных учебниках по географии вплоть до самой революции территория Малороссии ограничивалась шестью губерниями: Волынью, Подольем, Киевщиной, Черниговщиной, Полтавщиной и Харьковщиной; тогда как Бессарабия, Херсонщина, Екатеринославщина и Таврия представляли „Новороссию“»[591]. Приятель Шевченко, историк и этнограф Николай Маркевич считал Малороссией «те земли, которые заселены и сегодня малороссиянами, то есть народом, который имеет одинаковые обычаи, одинаковые верования и одинаковую одежду, один и тот же быт и, в конце концов, самое главное: одно и то же наречие»[592].

Илья Борщак делает замечание, что название «малоросс» будто приобрело неуважительное значение лишь в конце XIX ст., «а до этого множество настоящих по нынешней терминологии „украинцев“ называли себя „малороссами“»[593]. Но, наверное, И. Борщак весьма преувеличил. Далеко не всем нравился этноним «малоросс». В письме члена Киевской Старой Общины Ал. Лоначевского Г. Драгоманову в 1875 г. проступает в резкой форме отвращение к названию «Малороссия». Лоначевский пишет, что если с ним разговаривают на украинском языке и употребляют термин «Малороссия», то ему кажется, что его ругают. Дальше, защищая название «Украина», он выдвигает целый ряд мотивов: «Если от Мало— и Великороссии отбросить первые половины, то выйдет „единая нераздельная Рассея“. Разве этого Вы хотите? Пора бросить Малороссию, пусть нас зовут так одни обрусители. Название „Украина“ народное, а „Малороссия“ канцелярское. Чтобы узаконить свою несчастливую выдумку, Вы приложили всякие там акты. И что нам за дело до тех актов, той канцелярии. Пусть себе пишут что хотят — люди сроду не станут называть себя малыми, потому что это стыдно! Они хоть немного слышали о прозвании Шевченко своей земли, а о канцелярском и не слышали». И дальше он пишет, что «Украина» — это «название сердца». «Каждому слаже Украина, чем „Малороссия“, и у вас, когда только заговорит сердце „Украина“, и выявится. Даже Гоголь это ощущал: „Знаете ли вы украинскую ночь?“ — говорил он тогда, как сердце его пылало любовью к родной стороне»[594]. С 1832 г. царское правительство стало именовать Правобережье колониальным названием «Южно-Западный край». Однако название «Малороссия» как название отдельной административной единицы тоже, своим напоминанием о прошлом, стало не по душе. В 1835 г., когда графа Гурьева назначили полтавским и черниговским военным губернатором, в приказе по этому поводу пропущено было наименование «малороссийский». Тогда же потомок казацкой старшины, добрый знакомый Шевченко Аркадий Родзянко написал элегический стих: «На уничтожение имени малороссиян. Посвящается памяти вельмож малороссийских»[595].

Но термин Малороссия так понравился царским сатрапам, что с XIX ст. до февральской революции 1917 г. название «Малороссия» было на восточноукраинских землях неофициально обязательным. «В дореволюционной, официальной российской общественно-политической доктрине и на страницах историографии не существовало таких терминов, как „Украина“, „украинский народ“, „украинский язык“ (даже в географическом понятии не было Украины!). Вместо этого употреблялись такие термины, как „юг России“, „Малороссия“, „малоросс“ и т. п., что a priori противоречило существованию украинского народа как отдельной сборной культурно-исторически-национальной индивидуальности на собственной, испокон века заселенной территории, не говоря уже о политически-государственных аспирациях»[596]. Выдающийся английский историк Дейвис Норман, характеризуя отношение западных авторов к судьбе украинцев во Второй мировой войне и их понимание украинского этнонима, пишет так: «Украинцы также не подвергались классификации. Хотя из всех европейских народов, они, наверно, имели, в абсолютных цифрах, больше всего жертв среди гражданского населения, их главной политической целью было освободиться из-под советского и российского гнета. Лучше всего, что можно было совершить с такой несчастной нацией, — изображать, будто ее не существует, и принять давнюю царскую выдумку, что украинцы — это „малороссияне“. На самом деле украинцы ни малые, ни россияне»[597].

Нельзя здесь не вспомнить смехотворную, с точки зрения исторической перспективы, польскую попытку именовать часть украинских земель Малой Польшей. Вследствие украинско-польской войны 1918–1919 гг. Галиция и Волынь были, как известно, присоединены к Польской Речи Посполитой. С того времени польские шовинисты стали официально называть их «Восточной Малой Польшей» (Wschodnia Małopolska), а термин Западная Украина был запрещен. В конце 30-х годов польская цензура постоянно запрещает исторические названия «Галиция» и «галицкий»[598]. К польской этнонимической политике мы еще вернемся. У некоторых польских авторов в XV ст. появилось новое, тоже книжное по происхождению, название «Красная Русь» (Russia Rubra) относительно земель Галицко-Волынского княжества. Летописи такого названия не знают, как и не знало ее населения этих земель[599].

Что же касается термина «Белая Русь», то он стал постоянно употребляться («Белоруссия» и «белорусы») только со второй половины XIX ст.[600]. Существуют разные версии происхождения термина «Белая Русь». Например, название «Белая Русь» выводят от города Бельск, над рекой Белянка, или от города Белосток. По мнению известного белорусского исследователя Е. Карского, он появился позже терминов «Великая Русь» и «Малая Русь» путем наследования и происходит от белого цвета полотняной одежды населения[601]. В латинских документах наименование «Alba Russia» встречается в XIV ст.; в XVI ст. это название встречается «во всех литературных памятках („Хроника“ Стрыйковского, произведения Старовольского и др.) как общеизвестное»[602]. Существует версия, что название Белая Русь появилось во времена татарского ига и означало, что белорусские земли не подпали под иго[603]. «Подобно тому, как „белый мир“ означает „свободный“, так и „Белая Русь“ означает „свободную Русь“. Другие находят, что „Белая Русь“ получила свое название от белой одежды, в которую одевались белорусы. Такой одеждой были белые свитки, жупаны и кожухи»[604].

В 1840 г. Николай I запретил употреблять в официальных документах названия «Литва» и «Белоруссия». Так боролась российская бюрократия с белорусским сепаратизмом.

Белорусский крестьянин называл свой язык «простой», а себя «русским» или «литвином». Термин «белорус» книжного происхождения и стал распространяться лишь в последние десятилетия XIX ст. «Еще под конец XIX ст. слово „белорус“ не имело этнического характера и воспринималось как топоним»[605]. Территория современных белорусов соответствует, в основном, территории летописных кривичей. Это дало толчок к идее переименовать Белоруссию в «Кривлю». Однако попытки назвать белорусов давним племенным названием «Кривичи» не принялись[606]. Возможно, однако, проблема не закрыта: «нам Беларусам трэба добра прызадумацца, ці не замяніць чужога нам назову „рускі“ на уласны „крьівіч“[607].

Подытоживая, заметим, что греческая калька на определение колоний („Великая Греция“ — „Великороссия“) отнюдь не дает россиянам оснований для спеси, наоборот, она еще раз удостоверяет их колониальное прошлое и полнейшую необоснованность их претензий на политическое и культурное наследство Киевского государства.

Название „Малороссия“ в Украине, несмотря на все потуги царских сатрапов, не прижилась и не уживалась среди простого украинского народа. „Названия „Малая Русь“, „Малая Россия“ были книжные и никогда не принялись среди нашего народа“[608]. Украинский народ ни сам себя так не именовал, ни называл так какие-то части своей территории. „Малороссия“ — слово искусственное, книжное, которое и до сих пор не проникло в народ»[609]. То же самое наблюдалось в Московщине относительно термина «Великороссия», который бытовал там только в официальных актах и отсутствовал совсем в устной речи. «Но надо заметить, что российский народ нигде не называет себя „великорусами“, „малорусами“ или „белорусами“; эти этнографические названия принадлежат науке и употребляются только просвещенными людьми»[610]. Даже отчаянные черносотенцы не стараются в наше время реанимировать устаревшие этнонимические названия Великороссия и Малороссия. Термины эти навсегда отошли в прошлое.

XIII. Москаль

Простой люд Московщины был далек от хитроумных спекуляций их правителей с титулами. Себя он обычно называл христианами.

«На огромной части своей территории российский народ не дает себе никакого названия»[611]. Отсюда, о чем уже говорилось, вытекает тот странный факт, что название «крестьяне» в российском языке (надо помнить, что включительно до XIX ст. крестьянство составляло почти 90 процентов населения России) происходит не от них места проживания (село), и не от рода их деятельности (хлебопашество), а по религиозным признаком христиан — «крестианин». Это отмечал еще автор «Истории Русов», а со временем другие исследователи. «Российские земли под властью Золотой Орды остались христианскими. Более того, есть все основания утверждать, что именно в период монголо-татарского ига христианство стало по-настоящему религией российского народа. Самое понятие „христианин“ в форме „крестианин“ и стало из тех пор определением основной массы российского населения, в то время как князья и другая знать с охотой роднилась с татарскими вельможами, считая за честь брать в жены если не родственниц ханов, то в крайнем случае знатных девиц из Орды»[612].

До революции наряду со словом «крестиянин» как этноним употреблялся синоним «православный». Известный панславист Иван Аксаков в письме к писателю Ф. Достоевскому так об этом пишет: «Мудреная вещь написать призыв к русскому народу, как его пишут в других странах: „французы“ или „британцы“ — „Русские!“ не годится, самый язык не терпит. А на всех сходках ежедневно на всей территории России провозглашаются речи с призывом: „Православные“. Вот как русский народ определяет свою национальность»[613]. Без сомнения, это самоназвание является дополнительным свидетельством огромной роли церкви в процессе славянизации населения Залесья.

В Украине-Руси и в Белоруссии в повседневной речи употреблялись термины «Московщина» и соответственно «москаль». «К сожалению, я должен закончить описание нравственности малороссиян неприятной чертой, я должен, наконец, тебе сказать о ненависти их к великороссиянам. Ты легко можешь здесь в том удостовериться, ибо часто услышишь их слова: добрый человек, да москаль»[614]. Далее цитируемый автор пишет, что в Украине матери пугают своих детей словом «москаль». Подобное отмечает краевед Д. Семенов: «Малоросс называет русского москалем. „Хороший мужчина, да москаль. С москалем дружи, а камень за пазухой держи“, говорит малоросс и такими поговорками лучше всего выказывает свой взгляд на великороссиянина»[615]. Какой-нибудь Иван Сбитнев жаловался в «прогрессивном» журнале «Вестник Европы» на украинцев: «Туземцы (обратите внимание на колонизаторскую фразеологию — авт.) насмешливы и не любят ни москалей, ни задесенцев, или, по их названию, литвинов. Увидев проезжих, оставляют работу, затягивают о них ругательные и сатирические песни, сопровождаемые громким смехом и продолжительными выкриками»[616]. В записке, адресованной в 1812 г. российским правительственным кругам, публицист П. Чуйкевич доносит: «Народ не любит россиян, вот коих различествует наречием, обычаями и нравами. Имя Москаль служит в них посмейным»[617].

Этнограф Симонов, который выступал под псевдонимом М. Номис, опубликовал первый в украинской этнографической науке корпус поговорок и пословиц. Среди них Номис зафиксировал такие поговорки: «Чортзнащо в лаптях, та й то москаль. Москаль ликом чваниться й кожному під ніс з ним пхається. Москва на злиднях збудована, та й злиднями годована. Москаль ликом в'язаний, у ликах ходить, та й всіх у ликах веде. Москаль, як ворона, та хитріший за чорта. Москаль тоді правду скаже, як чорт молиться стане»[618].

Названия «московщина», «москаль» постоянно употребляли классики украинской литературы, украинские языковеды, историки и публицисты. Например, в 1918 г. выходит довольно известный в свое время двуязычный словарь В. Дубровского, который носит название: «Словарь московско-украинский»[619]. Его рекламировали как «практичний підручник української розмови і збірник москалізмів. Словник потрібний всім змосковленим українцям, що тепер освідомлюються і вчаться рідної мови».

Яркие примеры употребления этих этнонимических терминов украинскими историками и публицистами были уже представлены предварительно, и нет потребности, на наш взгляд, их множить до бесконечности.

Московские правящие круги вели постоянную борьбу с их употреблением. Царская цензура имела распоряжение исключать из печати такие слова, как «москаль», «Украина», «украинский», «Сечь», «Запорожье»[620]. Борьба достигла апогея в сталинские времена, когда за слова «Московщина» или «москаль» люди платили жизнями как буржуазные националисты. Почему в России так панически боялись и боятся украинского извечного наименования «москаль»? Почему в этом слове они усматривают страшную неприязнь? Чтобы ответить на этот вопрос, надо присмотреться к тому, какую эмоциональную нагрузку оно несет. Собственно, название «москаль» никогда (за очень редкими исключениями) не уживается нейтрально, как это функционально подобает термину, то есть без эмоционального наслоения. В термине «москаль» всегда ощущалась враждебность, отвращение, пренебрежение, превосходство, ненависть к определяемому. И странного здесь нет ничего, потому что в этом уже виновно не самое слово, а те исторические отношения, которые сложились между украинцами и москалями.

Подобную эмоциональную окраску имеет также и такой термин, как «турок». И хоть уже больше двух веков украинцы с турками не воюют, даже не сталкиваются, но отголосок казацкого времени остался по сей день. Назвать кого-то турком — означает обругать, обидеть, осмеять, принизить.

В письменной форме вместо названия «москаль» официально заведен термин «россиянин». Характерно, что ни полякам, ни белорусам, ни тем более украинцам не удалось навязать название «русские», что, кстати, имело место среди осведомленных в этих делах западноевропейских народов. Видно, этническое воображение этих трех соседних с Московщиною народов никак не могло смириться, чтобы столь знакомые им названия «Русь» и «русские» перенести на московитов. Первыми поляки, как сторона наименее заинтересованная, пошли на компромисс и стали употреблять от греческого «Россия» слово «россиянин». «В давность писали Правда Русская; лишь Польша прозвала нас Россией, россиянами, российскими, по правописанию латинскому, а мы переняли это, перенесли в кириллицу свою и пишем русский!»[621]. Наследуя их, рады не рады, этот греческий выкрутас, главным образом из-за цензурных соображений, стали употреблять украинские и белорусские авторы.

Среди простого народа ни в Украине, ни в Белоруссии он до 20-х годов прошлого столетия, то есть до времени, пока в этот вопрос резко не вмешались административные органы, не нашел применения. Да и в дальнейшем в живом, разговорном языке производит впечатление искусственного, чисто книжного вкрапления.

Как знаем, украинским школьникам при рассмотрении поэмы Т. Шевченко «Катерина» к известным строкам: «москалі — чужі люди, роблять лихо з вами» — подавалось смехотворное объяснение, суть которого в том, что словом «москаль» украинцы называют солдат. Строка «пойдет в свою Московщину» надо понимать: пойдет в казарму. «Во всех изданиях произведений Шевченко под российской коммунистической оккупацией к слову „москаль“ в поэме „Екатерина“ добавляются пояснения: „москали — царские солдаты, Московщина — царская Россия“» (Т. Шевченко. Полное собрание сочинений в шести томах, том I, стр. 604, Киев, 1949). Но это не согласуется с текстом поэмы, как мы видели выше, потому что «москали» — это «чужие люди», а не «царские солдаты»[622]. Переместить термин «москаль» из этнической сферы в обиходно-социальную стремятся и до сих пор. Например, твердят, что слово «москаль» является синонимом слова «госслужащий»[623]. Такие утверждения игнорируют практику употребления этого этнонимического термина украинской классической литературой, которая выросла на народной языковой основе. Интересно, что, например, Ленин употреблял термин москаль отнюдь не в понимании воинов (солдат). Выступая на XIII съезде РКП(б), он настаивал на признании самостоятельности Финляндии, потому что иначе скажут, «что москали, шовинисты, великорусы хотят удушить финнов»[624]. Подобным образом он высказался относительно Польши: «рабочих там берут на испуг тем, что москали, великороссы, которые всегда поляков давили, хотят внести в Польшу свой великорусский шовинизм, прикрытый названием коммунизма»[625]. Кстати, московским периодом российской истории XV–XVII ст. называл «согласно историографической традиции XIX — начала XX ст.» сам Ленин[626].

В конце концов, Т. Шевченко в знаменитой «Седнівській передмові» ясно и недвусмысленно растолковал, что он сам и вся тогдашняя украинская интеллигенция понимает под словом москаль. «Большая тоска охватила мою душу. Слышу, а иногда и читаю: поляки печатают, чехи, сербы, болгары, черногоры, москали — все печатают, а у нас ничегошеньки, будто у всех заело… Они кричат, почему мы по-московски не пишем? А почему москали сами ничего не пишут по-своему, а только переводят, да и то черт знает как… Кричат о братстве, а грызутся, будто бешеные собаки. Кричат о единой славянской литературе, а не хотят и заглянуть, что делается у славян!

Разобрали ли они хоть одну книжку польскую, чешскую, сербскую или хоть и нашу? Потому что и мы таки, слава Богу, не немцы! Не разобрали. Почему? Потому что не соображают. Наша книжка как попадет в их руки, то они аж кричат, и хвалят то, что наихудшее»[627]. Заканчивается «Седневское предисловие» таким призывом Т. Шевченко: «А на москалей не обращайте внимания, пусть они себе пишут по-своему, а мы по-своему. У них народ и слово, и у нас народ и слово»[628]. Следует отметить, что Т. Шевченко никогда не употреблял термина «россиянин». Упоминая об исторических событиях, Т. Шевченко говорит о времени:

Як Москалі, Орда, Ляхи
Бились с козаками.
Тарасова ніч

Для более полного понимания этнонимики Шевченко следует вспомнить вот этот отрывок из поэмы «Сон»:

От і братія сипнула
У сенат писати,
Та підписувать, та драти
І з батька і з брата.
А між ними і землячки
Де-де поглядають;
По московська так і чешуть,
Сміються та лають
Батьків своїх, що змалечку
Цвенькати не вчили
По німецьки…
П'явки, п'явки!
Може батько
Останню корову
Жидам продав, поки вивчив
Московської мови!..
Україно, Україно!
Оце твої діти,
Твої квіти молодії,
Чорнилом политі,
Московською блекотою…
…Плач, Вкраїно,
Бездітна вдовице!

Не оставляет места для двузначного толкования этнонима москаль и другой гигант украинского литературного слова — Иван Франко. В поэзии «Не пора» он призвал:

Не пора, не пора, не пора
Москалеві й ляхові служить;
Довершилась України кривда стара
— Нам пора для України жить![629]

Или вспомним «Наталку-Полтавку» Ивана Котляревского:

«Петро. Співали московські пісні на наш голос, Климовський танцював з москалем. А що говорили, то трудно розібрати, бо сю штуку написав москаль по-нашому і дуже поперевертав слова.

Виборний. Москаль? Нічого ж говорити. Мабуть, вельми нашкодив і наколотив гороху з капустою»[630].

П. Гулак-Артемовский в произведении «Дещо про того Гараська» иронизирует таким способом: «Ну, та се, бач, воно так виходить по нашому, а по московськи інше діло: по нашому б то „вороватий“ значиться „злодійкуватий“, а по їх — „скусний, спритний“»[631].

Евгэн Гребинка, автор романса «Очи черные», переводя поэму Пушкина «Полтава», вместо слова «русский» употребляет слово «москаль», где у Пушкина Россия, у Гребинки Московщина. Слова Пушкина:

Без милой вольности и славы
Склоняли долго мы главы
Под покровительством Варшавы
Под самовластием Москвы.
Но независимой державой
Украйне быть уже пора.

Евгэн Гребинка перевел так:

Давно без батьківської слави
Ми, як воли, в ярмі жили,
У підданстві або Варшави,
Або великої Москви.
Возиться годі з москалями
Украйні царством буть пора[632].

Выражение Пушкина «Когда Россия молодая» Гребенка перекладывает «Московщина». Строфа «Казак на север держит путь» — «Козак в Московщину летить». Слова «И след ее существования пропал, как будто звук пустой» Гребинка уточняет «в чужбині — що звуть Сибір» и т. д.

А вот, например, отрывки из драматической поэмы «Боярыня» Леси Украинки:

«Іван. Однаково чиї лизати пяти, чи лядські, чи московські!

Оксана. Не вимовлю. Проте ж воно нічого і по-московському, хто добре вміє. А як по-їхньому Оксана буде?

Ганна. Аксинья чи Аксюша.

Оксана. Щось негарно.

<…>

Оксана. Як я умру, ти не бери вдруге українки, візьми московку ліпше…»[633]

В 1860 г. Анатолий Свидницкий создал знаменитую песню «Вже більше літ двісті», очень популярную в свое время на восточноукраинских землях. Приводим некоторые отрывки:

Вже більше літ двісті
Як козаку неволі, —
По-над Дніпром ходить,
Викликає долю:
Гей вийди, вийди із води
Визволь мене, серденько, із біди!
Не вийду, козаче,
Не вийду, соколе!
Хоч рада — б я вийти,
Та й сама в неволі, —
Гей, у неволі, у тюрмі
Під московським караулом, у ярмі[634].

В другом произведении этот же А. Свидницкий пишет: «В духовних школах після обіду пишуть було упражнєнія: або з латинського чи грецького на московське перекладають, або з московського на латинське чи грецьке»[635].

Можно еще вспомнить популярную песню «Стоїть явір над водою», которая имеет такое продолжение:

Ой поїхав в Московщину козак молоденький,
Горіхове сіделечко, ще й кінь вороненький,
Ой поїхав в Московщину то там і загинув,
Свою рідну Україну на віки покинув.

Приведем отрывок из переписки двух классиков украинской литературы. В письме к Б. Гринченко от 22 февраля 1899 г. корифей украинской драматургии М. Кропивницкий пишет: «Все то, что говорят нам москали о братстве и благосклонности, все это бредни и вранье. Нет этого ничего: надевай косоворотку, зипун и кацапься, но и тогда не будешь ему родным. Те, что здесь живут, наши — они совсем не наши; прикидываются только нашими постольку-поскольку им это полезно. Нет, пусть уже кто другой ездит, а я уже удовлетворился вволю. Спасибо за хлеб, соль и за квасок. Или знаете вы это, что иные коренные кацапы нас имеют будто за калмыков или киргизов? Меня спросил один купец: „Скажите, пожалуйста, хохлы, они православные?“ А одна курсистка, кровная москвичка, на вопрос моей жены „почему вы не хотите смотреть малороссов?“ ответила: „Да ведь это же цыгане“»[636].

В свою очередь Борис Гринченко тоже постоянно употреблял термины москаль, москали, Московщина. Например: «Выходило так, что на Украине живут будто бы то два народа, две национальности: простой народ рабочий были украинцы, а господа — москали»[637]. В другом месте этой написанной для простого, малообразованного народа книжечке, он употребляет этот этнонимический термин со всеми его тогдашними синонимами: «Тогда же начался спор и с москалями (русскими, великороссами, кацапами)»[638]. Относительно российского языка он везде употребляет термин «язык московский».

Чтобы чрезмерно не перегружать повествование цитатами по данному вопросу (а их из казны украинской классической литературы можно набирать целыми пригоршнями), мы ограничимся здесь последней уже цитатой из творчества такого знатока языка и украинской терминологии, как Иван Нечуй-Левицкий: «Кто из киевлян не помнит времени перед Севастопольской войной?

Это было тяжелое время для Украины, это было ее тяжелое время. Простой народ стонал в тяжелой неволе под господами, должен был молчать и терпеть хуже, чем до Хмельницкого. А за каждый стон его по московским обычаям подвергали казни. Украина забыла исторические предания и не могла наукой дойти до утраченных идей.

На обоих берегах Днепра оказались в чужих устоях, в чужой шкуре, набирались чужого языка, забывали свой. Пропала наука, пропало просвещение, оставаясь только в схоластических латинских духовных школах. Университетская наука была всего лишь азбукой европейского просвещения, обрезанного по казенным меркам.

Эта наука хотела выучить людей на москалей, для войска, для правительства. Из украинских университетов и других школ повыходили халтурщики, взяточники-урядники, неправедные судьи, которые правого делали виновным, а виноватого правым, — те консерваторы учителя и профессора, которые вертели историей по московскому приказу, и офицеры-москали, которые забивали свой же народ на экзекуциях.

А народ делал барщину, а помещики-ляхи и москали сдирали последнюю шкуру из Украины, тем временем как наши патриоты-украинцы за свою молодую украинскую идею сидели уже в неволе, на далеком московском севере. Это было тяжелое время, пусть оно не возвращается»[639].

Думаем, что вышеприведенные цитаты из творчества таких мастеров украинского слова, как И. Котляревский, Т. Шевченко, I. Франко, П. Гулак-Артемовский, Е. Гребинка, Леся Украинка, И. Нечуй-Левицкий, Б. Гринченко, Г. Кропивницкий, А. Свидницкий, а к этому перечню можно было бы добавить целый ряд других, достаточно убедительно свидетельствуют, что когда-то нормой украинского языка были термины «москаль», «Московщина» и производные. Эта норма выводилась из живого разговорного языка украинского народа и широко отображалась в фольклоре.

Для Западной Украины, в силу исторических причин, с термином москаль возникла определенная сложность. Надо было объяснять возникновение этого названия и проблемы изменения этнонима. Выдающийся общественный деятель, педагог, журналист и композитор Анатоль Вахнянин толковал этнонимическое российское хулиганство таким образом: «Чтобы дальше осветить, каким образом суздальцы или северяне, чужие по роду, это наше имя себе присвоили, поставим этот небольшой вопрос: какое бы носила название сегодня Германия, если бы призвала на цезарский трон князей из русского рода, или когда бы те князья самые подчинили бы ее своей власти? Не иначе как просто носила бы название она земли русской — Русь, а народ — Русины.

Или невидаль теперь, что северу, то есть Суздальцам, пришлось имя Руси? Нет. Он, подпав под волю князей из того самого русского рода, должен был или насильно, или нехотя принять это имя, однако же только в значении политическом, а никогда в этнографическом, потому что Русью в значении этнографическом называли так все соседи, а ранее и сам север, только наш юго-западный край. Северян же называет наш народ, как и все соседние, москалями»[640].

На восточно-украинских землях, где издавна за употребление этих терминов преследовали, они, как не удивительно, бытуют по сей день. Вот, например, данные этнографической экспедиции, которая исследовала пограничные районы Сумской и Харьковской областей. «В прошлом в селе Алешши, как и во всех других селах на исследуемой территории, россияне называли украинцев хохлами, украинцы россиян — кацапами, москалями»[641]. Далее в сообщении экспедиции подается запись беседы с «обруселым» украинским крестьянином: «Наши деды были хохлами, — рассказывает Кучеренко (1890 г. н.), — а мы смесь, оборотни. Постепенно наш язык смешался с русским, живем среди москалей и разговаривать стали по-москальски»[642].

Насколько семантически развит этнонимический термин «москаль» в украинском языке, можно судить на основе того, что словарь Гринченко подает пятьдесят шесть его значений, форм и оттенков: «Москаленко, Москаленка; москаленя, москаленяти; москалик, москаличка; москалів, москалева, москалеве; москалівна, москалівни; москаль, москаля; москальня, москальні; москальство, москальства; москальча, москальчати; москальчик, москальчика; москальчук, москальчука; москалюга, москалюги; Москва, москви (тут в этническом понимании: „Москаль, що якесь старе залізо продавав і не чув, що жвавий міщанин у чемерці штовхав його: „Москва, москва, чи продаєш залізо?“); москвофіл, москвофіла; москвофільство, москвофільства; москвофільський, москвофільська, москвофільське; Москівщина, Московщина, Московщини; московець, московці; московка, московки; московський, московська, московське; московщеня, московщеняти; московство“. В словаре добавлены еще два фразеологических поворота: „подпускать, подвозить москаля“, что означает врать, обманывать, и „пеня московская“ в понимании „беспричинно цепляться“». Можно добавить, что Б. Гринченко пропустил такие формы, как «москалиха, москалихи» и простонародную «москофил, москофильство».

Название «москаль» употреблял Александр Герцен: «Ну, а если после всех наших соображений Украина, которая помнит все притеснения москалей, и крепостное состояние, и вымогательства, и бесправие, и грабеж, и кнут с одной стороны, но не забывая, с другой, как ей было и при Речи Посполитой с жолнерами, господами и коронными членами правительства, — не захочет быть ни польской, ни российской? По-моему, вопрос решается очень просто. Украину следует в таком случае признать свободной и независимой страной»[643].

Слово «москаль» в России не любили никогда. Белинский как-то сделал попытку прорецензировать работу Бодянского «Наські українські казки», и ничего у него не вышло. В сердцах он обиженно признался: «Сочинение отличается самым чистым малороссийским языком, который совершенно недоступен для нас, москалей»[644].

Самый большой российский лексикограф В. Даль подает, что термин «москаль» малорусского происхождения и означает: «москвич, русский, солдат, военнослужащий. От москаля, хоть полы отрежь, да уйди! Кто идет? Черт! Ладно, абы не москаль. С москалем дружись, а камень за пазухой держи (а за кол держись). Мутит, как москаль, а чтобы концы хоронил. Знает москаль дорогу, а спрашивает! Москалить — малорос, мошенничать, обманывать в торговле»[645].

Употребляются иногда обидные по смыслу этнонимы, однако носители таких этнонимов не ощущают обиды. Например, общераспространенный среди славянских языков этноним «немец» означает человека, который неясно, непонятно говорит. Вообще, — всякий, кто разговаривает на чужом непонятном языке. Сам иже немцы (deutsch) не обижаются на этот язвительный этноним. В польском языке итальянцев называют влохами — название происходит от слова валашити, то есть оскоплять. Вместо этого этноним «москаль» воспринимается его носителями как обидный. И хоть Россия, российский, россияне — искусственное название, появившееся лишь с XVI ст. на основании греческой формы Rhos[646], оно постепенно стало в украинском языке литературной нормой. Конечно, между литературной нормой и реальным употреблением этнонимов существует в Украине (в конце концов и в России) расхождение. Однако через школу, литературу, средства массовой коммуникации украинцы учились употреблять термины «Россия», «россиянин». И так должно, подчеркиваем, в дальнейшем быть, нужно применять семантически нейтральные этнонимы «Россия», «россиянин» и производные от них. Не надо этнонимом обижать народы. Не следует современным украинцам употреблять этнонимы «москаль», «лях» или «жид». О последнем этнониме поговорим еще отдельно.

XIV. Московия меняет свое название

Принятые на вооружение московским престолом идеологемы типа «Великая», «Малая» Русь, «Всея Великая, Малая и Белая Руси самодержец» и тому подобные титулы были настолько неестественными и неорганическими для самых российских царей, что они никак не могли к ним присмотреться. Провозгласив их миру явным образом с пропагандистской целью как определенную имперскую доктрину, они дальше пользовались любимой их сердцу терминологией, где в различных вариациях выступало слово «Москва». Словосочетание «Московское государство» фигурирует в договоре с Данией от 12 января 1701 года. В международном договоре между царем Петром I и Речью Посполитой Польской и Большим княжеством Литовским от 28 июня 1703 года привычно употребляется «Монарх Московский», «война Московская» и т. п.

В начале 1703 г., как уже говорилось, в Москве вышла первая газета, которая называлась «Ведомости в военных и иных делах, достойных знания и памяти, случившихся в Московском государстве и в иных окрестных странах», еще ее называли «Ведомости московские», «Ведомость московская».

В 1721 г., когда Московия уже постигла гегемонию в Восточной Европе, Петр I принял пышный титул Император Всероссийский, о чем было оповещено такими словами: «В 20 день сего октября, по совету его величества, в показание своего должного благодарения, за высокую его милость и отеческое попечение и старание, которое он о благополучии государства во все время своего славнейшего государствования и особливо во время шведской войны явить изволил, и всероссийское государство и такое сильное и доброе состояние, и народ свой подданой и такую славу у всего света единое токмо руковождение привел, как то всем довольно известно, именем своего народа российского, дабы изволил принять, по примеру других, от них титло: отца отечества, императора всероссийского, Петра Великого…»[647]. Самая фигура Петра I даже в российской историографии имеет расходящиеся оценки. Одновременно с официальными общеизвестными панегириками, украдкой говорится и о том, что Петр I — сыноубийца, голландофил и тайный лютеранин, и вообще является сыном немецкого придворного аптекаря. А умер Петр I, и это уже не слухи, а диагноз, вследствие застарелого сифилиса, который вызвал язвы в мочевом канале[648].

В 1725 г. «Ведомости московские» переименовано на «Ведомости Российские». Помощник царя Петра I Меньшиков выслал к послу в Копенгаген такую директиву: «Во всех курантах печатают государство наше Московским, а не Российским, и того ради извольте у себя сие престеречь, чтоб печатали Российским, о чем и к прочим ко всем Дворам писано»[649]. Так Московское государство изменило свое естественное вековечное название, превратившись в Российскую империю. Название это просуществовало к марту 1917 г., когда слово империя заменено республикой.

«Этим названием Московия стремилась показать свою культурность перед народами запада и облегчить дипломатические переговоры московского правительства. Петр I вводил название Россия для того, чтобы ввести в заблуждение Европу, будто Московия не подчинила Украину, будто московский и украинский народы являются одним и тем же народом, который якобы имеет общую историю и что борьба Мазепы не имела национально-государственного характера, а была внутренней борьбой за власть в государстве»[650].

Изменение названия произошло «вследствие увлечения московскими царями украинских земель, которые представляли базу Киевской Руси и Белоруссии, именно это переименование послужило для историка Михаила Грушевского основанием заявить: „мы являемся народом, у которого украли название“»[651].

Именно при Петре I состоялась такая весомая по своим результатам идеологическая перемена этнонима: «…само название Русь, вырванное из сердца Киева железной рукой Петра…»[652]. «Хер Питер», как охотно называл себя Петр I, носился даже с намерением перенести столицу к Киеву. Как известно, Петр I ненавидел город Москву и все московские порядки, он согласен был на свой любимый голландско-немецкий манер даже изменить веру на лютеранскую, завести латинский алфавит и т. п. «Московское царство начало называться Россией только при Петре I, когда тот впервые, будто бы инкогнито, ездил в Европу и где его первый раз не принял никакой королевский двор, хотя на балах вельмож он присутствовал. Просто Москву тогда никто не знал и считал ее азиатской страной. А к азиатам тогда было отношение негативное. А Русь знали издавна. Вот почему, вернувшись из Европы, московский царь переименовал свое царство в Российское, а москали впервые узнали, что они великороссы. Помогло Москве еще и то, что Украинская Русь (а Украину знали на Западе только как Русь) была уже под Москвой. Великороссы — это единственный в мире народ, который к началу 18 ст. не имел своего названия, а назывался московским людом»[653]. Меняя этноним, Петр I надеялся не только уничтожить таким образом чувство отрезанности украинцев и белорусов по отношению к московитам, но и этих последних приклонить к европейской цивилизации. В таком плане действовали его последователи, в частности Екатерина II[654]. На эту тему в 1869 г. выдающийся буковинский поэт Осип Юрий Федькович писал в статье «Чтобы не было поздно! Голос посреди русского народа» такое: «Проигран бой под Полтавой (1709), Москали получили Русь, их царь Петр присвоил себе имя побежденного народа, берет титул царя Руси и составляет себе такую программу политическую: из Москвы на Днепр, из Днепра на Вислу, с Вислы под Карпаты, отсюда на Дунай, из Дуная на Босфор. Возразит ли кто, что он перестал следовать этой программе завоевания всех славян? Но как? С одной стороны, московская дикая орда, с другой многочисленное, к тому времени на довольно высокой степени культуры стоящее славянство… Только предприимчивым царям этого не жаль. Уже в XVIII веке навязали они своим ордам христианство и церковно-славянский язык, из которого, абсорбировав тогдашнюю русскую грамотность, восстал сегодняшний московский язык, который из-за незнания истории славян западом и бесстыдной фальсификации истории Москалями, еще и по сей день называют русским (russische Sprache). Я буду его называть всегда по имени, московский, равно как имени Русь принадлежит только полуденная Россия, а название Русин лишь нынешним Русинам»[655].

Вначале, в эпоху Петра I и его первых преемников, когда перед киевской ученостью были широко открыты двери для культурного влияния (довольно сказать, что при Петре вся высшая церковная иерархия состояла исключительно из украинцев и белорусов), русским книгочеям казалось, что им чуть ли не предстоит «русинизировать», на тогдашний европейский взгляд, «московских варваров». В этом должен был им помочь, как они думали, общий этноним. Не прошло и полстолетия, как наступило горькое разочарование. Идеалы казацкой республики «не могли сосуществовать с автократией, принципы римского права — с азиатской деспотией»[656]. Развитие империи пошло неуклонно не за мыслью наивных книгочеев, а согласно политике и законам господствующего народа.

«Причины поражения украинцев в их соревнованиях на культурном поле, направленных на реформирование московского государства и приближение ее к действительным культурно-историческим традициям Киевской Руси, иначе говоря — к украинским традициям, объясняются причинами государственно-политического и культурного порядка. Новое российское государство своим стилем и своими порядками было московского происхождения и не могло быть преобразовано лишь культурными средствами и культурными силами другого народа. Стиль и организация российского государства были глубоко укоренены в психологии и духовности московского народа. И поэтому было утопией это государство культурно завоевать и реформировать в духе и стиле совсем другого народа и другой культуры. Чтобы не были большого украинского влияния в российской культуре, российское государство абсорбировало только то, что отвечало ей и психологии российского народа. Украинская культура не могла победить тенденций и традиционного порядка российского люда, потому что она была ей чужой и потому совершала сопротивление, которое позже перешло в наступление и уничтожение украинской культуры всеми административными и полицейскими средствами государства»[657].

Руководящий казацкий слой, когда-то гордый, самоуверенный, теперь догорал в тихих хуторах, в стороне от больших дорог истории. Самой большой печалью этого слоя стало: — А что мы покушали бы, матушка? — Так раскладывался тот руководящий слой в жизни старосветских помещиков. Беспощадна и гениальна карикатура Гоголя в его «малорусских» повестях. Другая часть этого казацкого руководящего слоя не могла удовлетвориться таким прозябанием. Она выходила на большаки истории, а что на них не было уже украинских телег, они пересаживались в российские имперские тарантасы.

Наступил культурный упадок украинских земель и отчуждение их от западного мира. Дм. Донцов причины упадка Гетманщины видел в моральных категориях. «Наказание посылается как наказание за грех уныния, за то, что на грешной земле вместо „прадедов великих“ стали хозяйничать „правнуки нечистые“, что „дали себя в путы взять“. За то, что „не опомнился люд грешный“, „праведно Господь великий кандалы повелел ковать“ на род маловеров и отступников, на род „лукавый“ и грешный, праведно „истребил красоту“ его замечательной страны. Потому что зачем они „чужим богам пожрали жертвы, осквернились“? Зачем свернули с пути родителей, зачем стали „равнодушными“ к их добродетелям, зачем стали отступниками, зачем „всякому служили-угождали“, как рабы и „лакеи“? Почему „не стыдились в ярме умирать“? Почему перестали жесткими быть, лишь „клонились как те лозы, куда ветер веет“? Зачем стали овцами, людьми с „овечьей натурой“, готовыми по самой высокой цене свое продать „за шмат гнилой колбасы“, готовы предать все, чему поклонялись родители, став „дядями отечества чужого“, лить кровь „не за Украину, а за ее палача“»?[658].

С изменением этнонима Москва выиграла все; украинцы и белорусы же все потеряли. «Именно изменение этнонима дало московитам возможность присвоить и все те размахом и богатством достойные удивления культурные и политические достояния, которые создали в давних временах мечом и словом сыны Руси. Царь перенял греческий термин Россия, чтобы таким образом идеологически объединить Московщину с Украиной. Слова „Русь“ в этих целях он поэтому не употреблял, потому что в Московщине слово „Русь“ среди простого народа не употреблялось, а вместо этого на Руси-Украине (а также в соседних краях и в целой Европе) слово „Русь“ означало тогда лишь нашу, истинную Русь-Украину. В целой Европе знали, что „Русь“ — это край над Сяном, Бугом, Днестром, Днепром, а зато Московщину называли тогда в Европе не иначе как „Московщиною“ (на латыни: Moscovita, по-немецки: Moskowitien и т. д.).

Если бы Петр Великий принял название „Русь“ как название своего московского государства, то из-за этого настала бы смута, нежелательная для его политических замыслов, потому что люди могли бы себе думать, что Московщина — это часть нашей исконной Руси. Тем временем царь Петр I желал себе соединить Русь-Украину с Московщиною в одно тело, но так, чтобы ясно было, что Московщина является сердцевиной, а наша Русь-Украина лишь прищепка к его главному московскому пню. Вот поэтому ухватился он за это слово „Россия“, употребляемое в те времена некоторыми нашими церковными писателями (а не употребляемое ни среди народа нашего, ни среди народа московского) и назвал тем словом целое свое Московское государство, в состав которого входила уже и Украина с левой стороны Днепра. План его был ясен — лишь бы под новым названием соединить хитро в одно тело Московщину и исконную Русь-Украину»[659].

Таким образом изменение названия московского государства бросило вызов идентичности украинского народа.

ХV. Русины

С XIV–XVII ст. в научном обращении существует большое количество исторических документов (политических, юридических, церковных), которые не оставляют наименьшего сомнения, что и в литовско-русскую и в последующую — казацкую эпоху национальная территория Украины именовалась дальше Русью, а ее жители — русинами. Это подтверждают тогдашние летописи, хроники, мемуары, поземельные акты, привилегии-подати, завещания, книги записей Литовской метрического свидетельства, Русского метрического свидетельства и т. д. Например, киевского воеводу Константина Острожского (1526–1608) в тогдашних документах постоянно называют русином[660]. Мелетий Смотрицкий так писал на пороге XVII ст. о национальной идентичности: «Не вера делает Русина русином, Поляка поляком, Литвина литвином, а рождение и кровь русская, польская и литовская»[661]. У Смотрицкого «русин» — это не кто другой как украинец. В 1620 г. черкасский подстароста Семен Лыко прокомментировал королевский судебный иск, написанный к нему на польском языке, таким образом: «то страхи на ляхи, а я-м русин. Відаєт король его мл., жем русин, а позви міні по полску шлеть»[662]. Известнейший полемист Иван Вишенский подписывался так: «Іоан русин Вышенскій»[663]. Или запись, датированная 1616 г. «И о той дорозе вашей што и ляхомъ и русиномъ ся указовать»[664].

Анализ огромного количества источников дал М. Грушевскому основание утверждать, что подольская и, в частности барская, окраинная шляхта в XVI ст. именовалась в официальных материалах «русинами»[665].

В работе «Хмельнитчина 1648–1649 в современных стихах», опровергая тезис польских историков (добавим и российских) о якобы исключительно социальном, а не национальном характере Хмельнитчины, И. Франко рассматривает тогдашние польские стихи, из которых единодушно вытекает, «что сие было восстание русского люда. Русь поднялась против поляков, Русь хочет выгнать ляхов за свои границы»[666]. В стихах говорится: «Nigdy sie Mazur z Rusinem nie zgodzi» (никогда поляк не согласится с русином)[667].

Классик старопольской литературы Б. Зиморович (1597–1677) в цикле стихов «Sielanki nowe ruski» так изображает польско-русский национальный антагонизм:

Gdym go prosił, zęby mi jak swemu folgował,
Rzekł na to, zesty Rusin, kotiuho, niedoszły,
Bo miesem lackim ruski kości twe obrosły[668].

В народной думе «Поход на Молдавию» национальность гетмана Богдана Хмельницкого четко определяется — «русин»:

Ей Іване Потоцький, королю польський.
Ти ж бо то на славній Україні п'єш, гуляєш,
А об моїй ти пригоді нічого не знаєш,
Що ж то ваш гетьман Хмельницький Русин,
Всю мою землю волоську обрушив[669].

В «Летописи Самовидца» встречаем жалобу на польские притеснения до 1648 г., когда всем было хорошо за исключением «аніжелі найліпшому християнинові русинові». В другом месте: «По смерти же князя Олелковича, в року 1340 корол полский Казимір Первий, княженіє Кієвскоє на воєводство премінил, і всю Малую Россію на повіти розділил, із русинів постановил воєводи, каштеляни, старости, судій и прочіи урядники»[670].

Если проследить историческое развитие терминологии, то упадок старой этнонимики, в частности термин «русин», начал Андрусевский договор. По позорному Андрусевскому договору о низменности Украины, заключенному между Польшей и Московщиною в 1667 году, Москва получила Левобережье и «временно» на два года город Киев, а Польша — остальные украинские земли, за исключением Закарпатья, которое принадлежало тогда Венгрии. Запорожская Сечь подпадала под общую протекцию Польши и Москвы.

Тайный заговор за спиной украинского народа двух империалистических хищников — одного с Востока, второго из Запада — разодрал пополам живое тело Украины. На Юге нависала над Украиной еще третья, не менее агрессивная, сила — мусульманская Турция и ее сателлит Крымское ханство. С 1672 г. Подолье находилось во власти турок, которые нацеливались на Львов и Киев. Так Украина попала в смертельные геополитические «клещи». Кстати, этот же беспощадный механизм геополитических «клещей» зловеще проявил себя при разделах Польши, а в новейшие времена при разгромах Германии в двух мировых войнах. Украинское казацкое государство при тогдашнем соотношении милитарных сил устоять против геополитических «клещей» не имела шансов. В конце концов, против общей коалиции таких могущественных тогдашних империалистических государств, как Московия, Польша и Турция с их грозным военным потенциалом, не имело шансов выстоять никакое государство Европы.

Андрусевский договор дал начало ужасному периоду в истории Украины — «большой руине», когда народ терпел беспрерывное бремя внешнего давления и внутренних распрей. «Руина» закончилась несчастливой для украинцев Полтавской битвой (1709 г.), после которой московского войска гарнизоны окончательно засели по городам Левобережья.

Именно тогда (1721 г.) произошла смена названия Московского царства на Российскую империю. Так появилась этнонимическая неопределенность: повседневное смешение, а не только под гусиным пером в церковных канцеляриях, таких терминов, как Русь-Россия, русин-русский, что привело к угрожающей национальной идентичности смуте. Не менее опасным был насаждаемый Москвой ассимиляторский термин «малоросс». «Старший брат» вместо «русина» стал нас называть то «малороссом», то «южнорус — сом», то «черкасом» или «черкащанином», а то и просто «хохлом»[671]. Заменой угрожающему этнониму «русин» на Левобережье определенное время служил термин «казак», который скорее означал сословную принадлежность. «Казачество, которое никогда не переставало быть лишь общественным слоем, становилось представителем целого народа, а следствием этого: народ казацкий, народ казако-русский, и замена понятий казачества и украинско-русского народа — это вещь широко распространенная во второй половине XVII и XVIII веках»[672]. Отголоском этих событий являются такие слова в национальном гимне:

Душу й тіло ми положим
За нашу свободу,
I покажем, що ми, браття,
Козацького роду.

В украинском языке слово «казак» стало означать свободных, гордых, хороших, отважных людей вообще. В бытовом польском языке слово «казак» означает чрезвычайно отважного человека.

Из-за таких трагических обстоятельств страна теряла свое давнее, историческое название, а народ — имя. О тогдашней хлипкости в определении национального имени могут свидетельствовать записи, которые делали студенты. «Украинцы, записываясь в университет, указывали свою национальную принадлежности: „украинец греко-русской веры“, „казак“, „киевлянин“, „из Украины русский“, „рутен“, „из Киева на Украине“ и т. п.»[673]. После полтавского погрома и жестоких московских репрессий часть казацкой старшины, осознавая безнадежность исторической перспективы, стала быстро обрусевать, поспешно переходя в разряд имперского дворянства. Характерными являются здесь взгляды О. Мартоса, сына известного скульптора. Он, «склоняя главу перед могилой гетмана И. Мазепы, меланхолически делал замечание, что его Родина, потерявши свое имя и храброе казачество, разделила судьбу многих других, когда-то знаменитых народов»[674]. Процесс разрушения украинского этноса, превращение его в этнографическую массу был завершен закрепощением крестьян при Екатерине II.

В 1793 г. в результате очередного деления Польши также и Правобережье попало под московское господство. Коренное население Правобережья — закрепощенные, неграмотные крестьяне держались еще тогда своего древнего этнонима «русин». В тогдашней драме киевского происхождения полякам внушалось, что им милее еврей, «нежели Русин»[675]. О широком функционировании на Правобережье этнонима русин свидетельствуют, в частности, данные из этнографии. Приведем для иллюстрации несколько примеров. «Питав еден чоловік турчина: для чого вони мают по кілька жінок? Турчин ему відказав, жи Бог, як роздавав жінки, то турчин всамперед прибіг: то Бог ему дав кільканадцят. Прибіг поляк, — то Бог ему дав п’ять. Прибіг русин — то ему Бог дав три»[676]. В тогдашних народных сказках Правобережья рассказывается: «Как поляк русина повесил», или как «Говорит поляк русину». У народного подольского этнографа А. Диминского, что собрал в 1850-х годах тьму фольклорных материалов, по словам акад. А. Лебеды, «термин „русский“ чаще всего применяется к „русину“, а не к „россиянину“. Россиян А. Диминский зовет москалями или даже „кацапами“»[677]. В волынской сказке о змее говорится «как змей по Руси летал, Русом надышался, и ему Русин воняет»[678]. Автор стихотворных переработок народных поговорок Подолья, славных «Співомовок», писал, например, в стихотворении «Три царя» (1859):

Циган, русин, третій лях
Про то говорили,
Якби царство хто їм дав,
Що б вони робили[679].

Но и на Правобережье этноним «русин» из-за созданной российской администрацией мешанины терминов стал тоже утрачиваться.

Явление утраты этнонима не прошло мимо внимание знаменитого народознавца XIX ст. Павла Чубинского: «Малоросс, там где он встречается с поляком, молдаванином, венгром, там он твердо знает, что он — Русин»[680]. А там, где встречался с «русским», то терялся. На начало XX ст. в Хотинском уезде было 112 сел, где жили люди, которые называли себя «русинами» и 22 смешанных с молдаванами села[681].

С точки зрения вышеприведенной краткой истории употребления этнонима «русин» в XIV–XIX ст. странным выглядят такие сведения современного школьного учебника: «Название „Украина“ происходит от слова „край“ и „страна“. Рядом с этим названием бытовали и традиционные местные названия: „Русь“, „Русская земля“, „Галицкая Русь“, „Карпатская Русь“. Украинцы Карпатской Руси называли себя русинами»[682]. На самом деле не существовало «традиционного местного названия» Карпатская Русь и, конечно, называли себя русинами не только жители этой мифической Карпатской Руси, а испокон веков, долгое время, весь украинский народ. Однако, возможно, авторы учебника опирались на письмо «Великому вождю товарищу Сталину», которое прислала в 1944 г. в Москву кучка православных закарпатских белоэмигрантов и москвофилов. Они просили Сталина включить Закарпатье в состав СССР под названием «Карпаторусская Советская Республика». В письме далее говорится: «Желания и мечты наших предков были всегда о том, чтобы наша область за Карпатами, заселенная русинами, т. е. Руси-Сынами, возвратилась к своей матери Великой Руси… сам народ именует себя: „карпаторусс“, русин, т. е. Руси-Сын, вера „русская“, жена „русская“, мама „русская“ и т. д. С названием: „Украина“, „украинский“ наш народ был познакомлен только под чешским владычеством, после первой мировой войны, и то интеллигенцией, пришедшей из Галичины»[683]. Из этой этнонимической авантюрной затеи в то время ничего не вышло. Мы еще возвратимся потом к рассмотрению этнонима «русин» в Западной Украине.

XVI. Притяжательное прилагательное

Самоназвания всех славянских народов являются субстантивами, то есть отвечают на вопрос «кто?» (например, поляк, чех, хорват, словак и т. д.). Россияне же, придерживаясь этого правила относительно других народов, себя называют атрибутивно. На вопрос о национальной принадлежности отвечают: русский, русская, то есть дают ответ на вопрос притяжательного прилагательного — «чей?» Не говорят русин, как это было принято в эпоху Киевского государства, а говорят «русский». «Возьмем слово „русский“. Я думаю, если вглядеться в слово до самой глубины, можно многое понять. Слово означает гораздо больше, чем мы думаем, оно никогда не лжет. Об этом когда-то хорошо сказал Лев Толстой: „Мы можем обманываться, а язык не обманывает“.

Так вот, все народы мы называем именем существительным — немец, поляк, англичанин, чуваш, узбек… Даже народ, состоявший из несколько сот человек — удэгэ, саами. И только „русский“ идет как прилагательное. В этом, на мой взгляд, величайший смысл»[684]. Этот «величайший смысл» постоянно привлекает внимание исследователей.

«Название „русский“ (не „русин“) в московских землях — это произведение искусственное, навязанное очень поздно династией, хотя в отношении к украинскому народу там постоянно властвовало чувство чужести»[685]. Нужно подчеркнуть, что московцы ни в прошлом, ни теперь не употребляли этноним русин. Взяв чужое имя, россияне однако должны его как-нибудь перекрутить, точнее восстановить свою старую искаженную форму. Дело в том, что их современное самоназвание «русские» является своеобразным реликтом колониальной клички славянизированной чуди. «Несколько десятков урало-алтайских номадных племен без культуры и государства подбили киевские, а позже новгородские культуртрегеры в Х-ХII ст. ст. и христианизировали, навязав им богослужебный язык Киева, крепостничество (для лучшей экономической эксплуатации) и название, которое указывало на принадлежность к Киеву-Руси („русские“)»[686].

Так вместо термина «русин» россияне начали употреблять термин русский, чем утверждают, по мнению некоторых исследователей, что речь идет о том, кто принадлежит русинам. «Будучи „русскими людьми“ в колониально-имперском значении того времени, ставши „русской веры“ после принятия христианства и перейдя к употреблению „русского“ языка своих культурно далеко высших господ Русинов, стали они сами называть себя в прилагательной форме „Руськие“, а со временем „Русские“, единственное число — „Русский“ и их прилагательное — „русский“»[687]. Представим себе, что в ответ на вопрос о национальной принадлежностях поляк ответил бы: польский, а словак — словацкий, чех — чешский, а, добавим, украинец сказал бы, что он украинский. «Русин» это существительное, это слово, которое определяет лицо, которое действует, существует; «русский» — это прилагательное, слово, которое означает принадлежность к чему-то, какое-то качество того или другого существительного; слово «руський» означает то, что принадлежит (или когда-то принадлежало) Руси, или русину, потому что и действительно, те люди, которые когда-то жили на московских землях, никогда не были «русинами», они были только «русскими», принадлежащими к Руси. Тем временем, как русины — это люди, которые владели не только своей землей, которую мы теперь зовем украинской, но и теми северными землями, которые называются «русскими»[688].

Часто историки средневековья слово «русский» связывают с православной церковью. «Определение „русский“ надо здесь понимать как определение религиозное, а не этническое. Русские — означает прежде всего — православные»[689].

Не следует думать, что сами россияне не понимают всей двусмысленности прилагательного характера своего современного самоназвания. «Я обращаю внимание на тот факт, — пишет философ, лингвист и историк В. Кожинов, — что русские, кажется, один из немногих народов в мире, самоназвание которого является прилагательным, а не существительным. Кстати, в самом русском языке представители вторых народов (кроме русского) названы именем существительным: англичанин, грузин, туркмен, чуваш. И я думаю, что само слово русские (если вдуматься, вслушаться в его смысл) способно помочь нам понять, с одной стороны, неукорененность в древнем и прочном бытии, а с другой — тот факт, что русские — только объединяющее начало для многих народов, живущих испокон веков на территории России»[690]. Другие российские авторы пишут так: «русские — это некое притяжательное название, в котором главным является то, что люди принадлежат земле, русские принадлежат России. А русины — это название самодостаточное. Такое же, как поляки, англичане, шведы или, скажем, каталонцы»[691].

В XVIII–XIX ст. делались попытки, правда, неудачные, исправить термин «русский», ввести его употребление в субстантивной форме.

Особенно отличились в этом поэты, выдумывая всяких россов, россиян и т. п., но новообразования так и не принялись. Например, Пушкин употреблял в стихе «Воспоминания в Царском Селе» эти слова:

Не се ль Минервы росский храм?
Воззрев вокруг себя, со вздохом росс вещает…
Бессмертны вы вовек, о росски исполины…
О, громкий век военных споров,
Свидетель славы россиян!

Царский трубадур Гаврила Державин писал:

Но что тебе союз, о Росс,
Шагни и вся твоя вселенна.

Однако выражение «росс», «росский», рожденное высоким «штилем», стало восприниматься как архаическое и не прижилось[692]. Искусственным и надуманным является также термин «руссы». «Иногда в литературе встречаем термин „руссы“, выдуманный ученой историографией и в источниках неизвестный»[693]. По этому поводу Г. Померанц говорит: «В самом этнониме „русские“ слышится плененность, принадлежность, а не самостоятельное бытие. Китаец, турок, немец, жид — все они обозначены именем существительным, все суть сами по себе. Только русский — имя прилагательное. Были попытки ввести другие имена: русичи, россы, но они не привились. Народ сознавал себя русским (барским, царским, казенным, русским). Русские не владеют Россией; они принадлежат Руси»[694].

В последнее время в устах кремлевских правителей набрало популярность название «россияне». Выгадал это название в петровские времена украинец Феофан Прокопович. «Этот неологизм станет очень модным в конце XX ст. после распада советской империи»[695]. Но означает он не этноним, не имя народа, а скорее государственную принадлежность, в данном случае граждан Российской Федерации.

XVII. Украина

Термин «Украина» выводится еще с XII ст., из известных слов летописца о том, что в 1187 г. после преждевременной смерти молодого князя Владимира Переяславского «плакашася по немъ вси Переяславци… в немъ же Украйна много постона»[696]. Речь идет здесь о предельном крае русского государства и под названием Украина понимается современная Полтавщина. Двумя годами позднее, в 1189 г., обозначается в летописи термином Украина другая пограничная земля — южная Галиция: «Князь Ростислав пришел в галицкую Оукраину»[697].

Слово Украина по своему происхождению является народным и широко отразилось в народных исторических песнях и думах. В. Мороз считает, что термин Украина, вероятно, возник еще в доновейший период и в нашем историческом фольклоре слово «Украина» ассоциируется с понятием свободы[698]. В фольклоре термин Украина «становится чем-то живым, что умеет плакать над своей бедой. В наших летописях, народных песнях и других произведениях писательства видим, как она „стонет“, „сокрушается“, „грустит и оплакивает“, „причитает“»[699]. Казацкие песни XV–XVIII ст., где встречаем слово Украина, удостоверяют связанное с этим словом высокое национальное сознание: «Ой есть у меня семья — вся Украина». Казак-Рыцарь считал «свою Украину» дороже всего:

Ой і візьміть мене, превражі мурзаки,
Та виведіть на могилу:
Ой нехай же я стану, подивлюся
Та на свою Україну!

«Имя Украины — это продукт географических и исторических обстоятельств украинской земли и народа, а идея, с какой она наиболее тесно связана, это самый родной ребенок украинского мировоззрения»[700]. Само слово «Украина» отмечается привлекательной милозвучностью — совпадением гласных и звонких звуков, а потому так гармонично звучит в народных песнях. В фольклоре «Родная Украина» женского рода и персонифицируется с матерью. «Это не только категория грамматическая, а и мифологическая. Шевченко, который вырос среди народных песен, обращался: „Поздравь же, моя мамочка, моя Украина“»[701]. Кстати, неправильно произносить Украйна, Вкрайна вместо Украина, потому что из них невозможно образовать производных слов. «Украинцы, украинка, а не украйнцы, украйнка, где идет накопление неблагозвучных согласных»[702].

Уже свыше двух веков ведется спор по поводу происхождения этнотопонима «Украина». На сегодня существует, по меньшей мере, шесть разнообразных его толкований. Можно их систематизировать по таким группам: 1) далекая, межевая страна; 2) земля, которая лежит далеко от Киева; 3) страна, которая лежит на границах славянщины или Европы; 4) земля «украяна» плугом и мечом; 5) край, волость; 6) родовая страна, удел[703]. Кроме того, появляются толкования явным образом ненаучного содержания. Известный языковед проф. Я. Рудницкий, анализируя разнообразные взгляды на происхождение названия «Украина», сделал вывод: «Может, ни в одном другом участке украинской науки не было столько любительства, дилетантизма и самоволия»[704]. Так, например, в последнее время пропагандируется толкование термина «Украина» с помощью полумифических «укров» или «укранов». Твердят, что какое-то мелкое племя полабских славян, которое жило на прилегающей к Балтийскому морю территории северной Германии (от VII ст. к XI ст.), будто бы в доновейший период называлось «укры» или «украны», и тем самым «явным образом имеет отношение к названию Украины»[705]. Отсюда, путем головокружительных этимологических мудраций, приходим к выводу, что первоначальным значением названия «Украина» является земля побратимов. А впрочем, о полумифических полабских «украх» или «укранах» впервые заговорил российский журналист Надеждин в 1837 году. Надеждин считал, что Венеди, по его мнению, предки славян, разошлись из Карпат во всех направлениях, а в этом венедо-славянском течении «укры-украны» поплыли в Бранденбургию. Приверженцы такой полабской версии размышляют: «Не исключено, что они каким-то образом связаны с хоронимом (гр. хора — страна) Украина»[706]. Нужно подчеркнуть, что за удивительным предположением Надеждина таится известная имперская гипотеза Погодина-Соболевского об украинцах как о карпатских пришельцах на берега Днепра, которые якобы там заняли место, опустевшее после россиян.

Можно здесь вспомнить и такую фантазию: «Нам удалось установить, что уктрияне — это укии, то есть ученые трияне, как назывались брахманы — наиболее просвещенный и влиятельный слой троянского общества. С течением времени название уктрияне, будучи очень престижным, распространилось на все слои триянов и, пройдя несколько стадий, приобрело нынешнюю форму украинцы»[707]. К таким фантазиям надо приобщить россказни великорусских шовинистов, которые названия «Украина — украинство» рассматривают как продукт немецких, австрийских или ватиканских заговоров — в дополнение к этому считают, что изобрели его все же поляки. Например, авторство названия «украинцы» приписывают двум польским графьям: Чацкому и Потоцкому[708]. Легенда, что название украинцы было «выдумано поляками», или немцами, или еще кем-либо, имела целью: во-первых, уничтожить веру самых украинцев в украинские идеалы, во-вторых, иметь «законное» оправдание, как говорил М. Сциборский, «для преследования наиболее завзятых и отважных»[709].

Этноопределяющий термин «Украина» породил условно две школы: приверженцев меживской теории и самобытников[710]. Последние нередко выступают под знаменем ультрапатриотизма, пренебрегая в запале исторической объективностью. Вот как аргументирует свою позицию наиболее известный из них Сергей Шелухин: «Содержание и значение украинского слова „Украина“ никак нельзя объяснить содержанием и значением такого же по звучанию московского слова, как это делали с объяснением слова „Украина“ проф. Грушевский, проф. Линниченко, Цеглинский, Барвинский, Свенцицкий, В. Шульгин, князь Волконский, Стороженко, Щеглов и многие другие, чем способствовали большой политической и культурной смуте и вреду против национального, культурного, политического и международного возрождения и жизни украинского народа.

Правдивым и научным путем в этом деле пошел еще в 40-х годах XIX века проф. Максимович, который за объяснением украинского слова пошел не к польскому и московскому, а к украинскому языку, с которым украинские слова связаны органически.

По-московски „украина“, относясь к земле, означает то же самое, что по-украински „окраина“. В значении „окраина московской земли“. Слово „украина“ употребляется в московских (например, в Псковской) летописях, законах, актах.

Из официального московского употребления слово „украина“ в значении „окраины“ московцы стали мало-помалу выводить у себя с 1654 года, с той поры они должны были употреблять его в украинском смысле. Они заменили его у себя украинским словом „окраина“, во избежание путаницы и недоразумений относительно украинского народа и его территории.

Московское слово „украина“ выводят обычно от „у края“ (чего). Земля, которая лежит „у края“ какой-то территории — то есть „украина“ этой территории. Однако же по-украински такая земля носит название „окраина“, а никак не „украина“. По-украински нельзя сказать „у края“ чего-то, а надо сказать „з краю“, „окрай“, „о краї“ чего-то. Уже только поэтому нельзя выводить украинское слово „украина“ от „у края“ (ср. горбушка, окрайка, окрайок).

По-украински „окраина“ и „украина“ — это целиком различные понятия и происходят от разных слов совсем не одного, а различного содержания. Они походят от слов „окраяти“ и „украяти“.

Слово „украяти“ — значит отрезать от целого шмат, который представляет сам по себе после этого отдельный, самостоятельный предмет со своими краями, границами, концами, со своими окраинами. Слово „украина“ — сие специальное понятие о куске земли, который был отрезан (вкраян, украян) из целого и который после этого становится отдельным целым и имеет самостоятельное значение, сам представляет собой мир („Большой мир Украина и нигде прожить…“), отдельную землю, территорию, со своими границами, окраинами, границами. Это понятие относится только к земле»[711].

Сергей Шелухин в революцию стал членом Центральной Рады, министром юстиции в правительстве Директории, позднее профессором уголовного права Украинского Свободного Университета и Украинского Педагогического Института им. Г. Драгоманова в Праге. Выступал он и как поэт под псевдонимом С. Павленко и неистово боролся с тезисом российской историографии, что, дескать, название Украина означает окраину России. В 1936 г. на эту тему выпустил книжку, которую в 1992 г. переиздали в Дрогобыче. Работа С. Шелухина является теперь очень популярной. «С начала 90 гг. в Украине и в восточной диаспоре приобрела известность книга профессора С. Шелухина: „Украина — название нашей земли с древнейших времен“. Проанализировав многочисленные источники, в том числе и зарубежные, автор делает вывод о народном и извечном названии имени Украина для исторических земель украинского народа, а лингвистический и этнографический анализ позволил объяснить первоначальное значение слова как „вкраяна (отделенная в свое пользование) земля“. Собственно, и в современном языковедении слова край, страна, резать, кроить рассматриваются как такие, что имеют общий корень — его выводят от первоначального (индоевропейского) корня „крити“ со значением отделять, отделять. Различие лишь в том, что вот уже лет триста слову „Украина“ стараются предоставить то значение окраины чужого государства, отождествляя слова окраина и украина, то значение пограничья, выводя его от словосочетания „у края“»[712]. Так украинцы, которые живут в России, с признательностью используют взгляды Шелухина. Им кажется, якобы нет более убедительных и, главное, более достоверных аргументов в борьбе с черносотенскими инсинуациями. Миф о том, что слово «Украина» означает «окраину России», конечно, среди россиян широко распространен. «Бытовое представление об Украине как окраине России сложилось относительно поздно и не отвечает истине. Ведь понятие „Украина“ было сформулировано еще в XII ст., когда Россия ни как государство, ни как этноним не существовала. Украина — сначала переяславская, а со временем подольская — образовалась на краю Большой Степи, и именно она играл в украинской истории большую и не всегда конструктивную роль»[713].

Согласно А. Русановскому, «название Украина означает „внутренняя земля“, „земля населенная своим народом“». К такому мнению приводит его и первая фиксация этого слова в Ипатьевской летописи «плакашася по нем (переяславським князем Володимиром Глібовичем) вси переяславци, о нем же Оукраина много постона». Здесь идет речь не о некоторой «окраине», «околице», как это иногда принято говорить, — размышляет Русановский, — а о переяславцах — ближайших земляках Владимира Глебовича и обо всей родной стране. Другими словами, Украина — «внутренняя земля; земля, населенная своим народом»[714]. Другой автор ссылается на Пересопницкое евангелие, где слово «Оукраина» переводится словом «страна» и категорически утверждает: «Вывод многих польских, российских, а также украинских авторов о происхождении этнотопонима „Украина от слов „Оукраина“, „край“ в понимании пограничья, конца какой-то земли и тому подобного вступает в глубокое противоречие с национальной психологией украинского народа“»[715]. Упорно борется с «пограничниками» и диаспорный историк Ю. Книш: «Нужно надлежащих образом популяризировать призабытое значение — термин „Украина“ как „государство“, „родина“, „край“, „область“, а не только, прежде всего, „пограничье“ (точнее) „завоеванное пограничье“ и понимать, что термин „Украина“ был известен и употреблялся в средних веках как народное (демократическое) соответствие „Русской Земли“ в узком значении, а также в соответствие с другими политическими произведениями староукраинских этнообществ… Нет мельчайшего сомнения при внимательном изучении полного контекста известия, что летописец 1187 года употребил термин „Украина“ в значении „Русской Земли“ более узком, его политической „родины“, а не некоего непонятного пограничья»[716]. Норман Дейвис на эту тему пишет так: «Украина — земля, по которой более всего европейских народов пришли на свою конечную родину В древние времена она была известна под названием Скифии или Сарматии — по названиям тех народов, которые властвовали в причерноморских степях задолго до прихода славян. Украина занимает самую большую часть южной зоны Европейской равнины — от волжской переправы к карпатским ущельям; по ней проходит главный суходольный путь из Азии в Европу. Ее современное славянское название означает „на краю“, что является близким к американскому термину „пограничье“»[717]. Украинский переводчик английского историка Петр Таращук не удержался и добавил такое примечание: «Здесь автор повторяет распространенную ошибку, которая основана на похожести слова Украина и российского слова „окраина“. Борис Гринченко в своем Словаре украинского языка первым значением слова Украина дает „страна“ и не приводит никакого значения, подобного „окраине“ или „границы“. Такое значение практически было невозможным для славян, которые считали территорию настоящей Украины центром славянских земель»[718].

Однако какие бы аргументы не приводили «самобытники», однако большинство авторитетных украинских исследователей, которые прослеживают распространение названия «Украина» в пространстве и времени, стоят на позициях «пограничников». Они считают, что название «Украина» возникло как название определенного края (подобно как Волынь, Галиция, Буковина и т. д.), как название определенной (части Левобережья) окраинной русской земли. «Старое сие название, употребляемое в древнерусских временах в общем значении пограничья, а в XVI в. специализированное в приложении к среднему Поднепровью, что с концом XV века становится таким опасным, в исключительные обстоятельства поставленным, на вечные татарские нападения выставленным пограничьем, — приобретает особое значение в XVII в., когда эта восточная Украина становится центром и представительницей новой украинской жизни и в резкой антитезе общественно-политическому и национальному укладу польского государства собирает в себе желание, мечты и надежды современной Украины. Имя „Украины“ срастается с этими стремлениями и надеждами, с этим бурлящим взрывом украинской жизни, что для более поздних поколений становится освещающим огнем, неисчерпаемым источником национального и общественно-политического осознания, надеждой на возможность возрождения и развития. Литературное возрождение XVI в. приняло это имя для определения своей национальной жизни»[719].

Выдающийся языковед Я. Рудницкий писал: «…все объяснения названия „Украина“, что связывают ее генезис непосредственно с глаголом „резать“ — ненаучные, это типа псевдологии»[720]. Вообще проф. Я. Рудницкий убедительно доказывает, что «развитие значения слова „Украина“ в направлении „земли, страны вообще“, через промежуточную стадию „меньшей пространственной единицы, части земли“ шло с первоначального значения „межевой земли, пограничья“»[721].

Если вокруг толкования этнонима «Украина» до сих пор ведутся живые споры, то относительно первоначального месторасположения особых принципиальных расхождений нет. Все сходятся на том, что название Украина появилась как определение среднего Поднепровья, которое граничило с большой степью. «Заметно то, что как когда-то в княжеских временах из Киева распространилось на все земли нашего народа название „Русь“, так же во времена Казатчины распространилось оттуда название „Украина“»[722]. Вячеслав Липинский отмечал: «Является вещью характерной, что клич возрождения вышел из той самой поднепровской полянской земли, которая в первый период, во времена Киевского государства называлась Русь, — а во второй период, начиная с XVI ст., носила название Украина»[723]. Собственно, это обстоятельство было залогом распространения нового этнонима.

Надо помнить, что термин Украина прошел семантическую эволюцию. «В начале XIX ст. официальное употребление термина Украина касалось лишь Слобожанщины. Это объясняет, почему тогдашние писатели могли противопоставлять Украину (Слободско-Украинскую губернию) Малороссии (Черниговской и Полтавской губерниям, которые соответствовали бывшей Гетманщине). Польские источники XIX ст. регулярно говорят об „Волыни, Подолье и Украине“, под этой последней понимая Киевщину»[724]. О семантической эволюции понятия Украина пишет Р. Шпорлюк. «Не менее распространенным мифом, что Украина была три с половиной столетия частью России, являются неправильные толкования значения названия „Украина“. Конечно, в буквальном понимании название „Украина“ в самом деле означает „окраина“. Однако это название в нынешнем, современном понимании очень отличается от того значения термина „Украина“, которым пользовались в прошлом поляки и россияне для определения своего пограничье, своих прежних „Украин“. (Поэтому предки современных украинцев тоже вели речь об Украине и не называли себя украинцами). Более того, то, что поляки называли „Украиной“ в одно время, весьма отличалось от того, что они называли „Украиной“ в другие времена; так же можно сказать о россиянах и их „Украине“. Важно то, что в конце девятнадцатого столетия народ, ныне знаемый как украинцы, начал называть себя украинским, а свою Родину — Украиной»[725]. «Слово „Украина“ означает, по мнению многих, пограничную землю и сперва касалась в самом деле пограничной полосы, в где коренилась казатчина. Перенесение казацкой системы из пограничья на волость содействовало распространению и популяризации названия „Украина“, его теперь стали употреблять — изначально только в разговорном языке — как название всей территории, которая оказалась под казацкой юрисдикцией. Новое имя постепенно заменило традиционное, „Русь“, что выводилось от средневекового Киевского государства»[726]. Такого же взгляда придерживались украинские географы С. Рудницкий, М. Дольницкий, В. Кубийович. Географы подчеркивали, что Украина «является межевой страной Европы, лежит на переходе к Азии и к ее степово-пустынной части, лежит на окраинах Средиземного моря, лежит на пограничье лесов и степей»[727].

С москвоцентрической и варшавоцентрической точки зрения, возможно, название Украина выглядит неудобным терминологическим недочетом, дескать, какая-то там окраина то ли Польши, то ли России. С киевоцентрической точки зрения название «Украина», «украинец» выглядит термином с глубоким историческим достоинством, как название страны и народа, «расположенного на Великой степной границе между Европой и Азией»[728].

Геополитически Украина делится на три взаимосвязанные части: центральноевропейская, восточноевропейская и южно-средиземноморская. Вместе они создают Великую границу между Европой и Азией, границу, которая для западной цивилизации играла и играет исключительно судьбоносную роль. В интерпретации Декалога украинского националиста об этой границе говорится с мистической гордостью: «Я — Дух извечной стихии, который сохранил Тебя от татарского потопа и поставил на грани двух миров создавать новую жизнь»[729]. Во всяком случае теперь споры между «самобытниками» и приверженцами межевской теории лишены политического значения. Российское и польское толкование семантики названия Украина от слова «окраина», которое вызвало такое раздражение, бесповоротно потеряло острый политический смысл окраины или периферии чего-нибудь. «Украиной стал называть географическое пространство, которое протягивалось от земель донских казаков к северным графствам Венгрии, от устья Дуная к точкам севернее Сум и Харькова»[730]. Выдающийся исследователь и популяризатор нашего нового этнонима Б. Барвинский утверждает: «от XVII ст. существует новое общенародное имя: „Украина“, „украинец“, „украинский“, которое уже тогда охватывало все наши народописные земли»[731]. Современная территория Украинского государства вдвое больше территории Польши и больше основной этнографической территории т. н. «Центральной России». «Даже поверхностный взгляд на карту Европы дает понять, что такое пространство не может быть „окраиной“ или „периферией“ чего-нибудь»[732]. Другими словами, спекуляции вокруг происхождения этнотопонима «Украина» носят теперь уже чисто академический, кабинетный характер. «Для современного украинца, который сердцем ощущает, а отсюда и осознает семантику названия своего края, Украина в ее государственном статусе и культурных завоеваниях не перекликается ни с какой порубежностью, а тем более периферийностью, потому что такие понятия о ней если и не целиком ушли в забвение, то почвы для жизни не имеют. Для него она становится родиной, а значит и позицией гражданства, предметом нашей национальной гордости и любви, переживаний и заботы и, вместе с тем, приобщением ко всемирной федерации межнационального духовного единения и к копилке ценностей общечеловеческой цивилизации»[733]. Все определения, на основании разнообразных толкований происхождения термина Украина, уступили одному значению: Украина — этнографическая территория великого украинского народа. Утверждение польского историка Грондского (XVII ст.) и его последователей, что Украина является «окраиной Польши», российского историка Карамзина (XIX ст.) и его последователей об «окраинном положении в Российской империи» являются устаревшими политическими тенденциями, которые в современных, а тем более в будущих реалиях не играют никакой роли.

XVIII. Историческая необходимость

За малопродуктивным полемическим занавесом вокруг проблемы этимологии слова «Украина» часто скрываются из поля зрения вопросы, чрезвычайно весомые для понимания сущности исторической судьбы украинского народа. Во-первых, это вопрос о причине, которая заставила народ поменять этноопределяющие термины, а, во-вторых, — как эти перемены происходили в исторической реальности.

«Со стороны украинского народа переход к новому этнониму был, в конце концов, не чем иным, как противодействием ассимиляторским процессам, политике денационализации украинцев, растворением их в „общерусском море“, которое неотступно осуществлялось правящими кругами Российской империи. И характерно, что указанный переход активнее протекал и раньше завершился в регионах Украины, более близких к России, тогда как в западных регионах, сопредельных с польским этносом, еще до недавнего времени сохранились этнические самоопределения „Русь“ и „русский“ („русинский“)»[734].

Очевидно, распространение нового самоназвания стимулировалось вражеской московской тактикой мимикрии в этнонимической терминологии. Надо было «найти себе новое имя, которое гарантировало бы его национальную независимость, которое не давало бы возможности московским мошенникам играть на смешении названий Россия с Русью»[735]. Чтобы устранить смертельно опасный ассимиляторский нажим московского царизма, при обстоятельствах полного политического и культурного бесправия не было другого выхода, по свидетельству многих авторов, как заменить название Русь-Русин другим названием. «Чтобы отличить свою нацию и территорию от москалей, интеллигенция наша должна была отвергнуть свое давнее название „русский“ и приняла для своей нации наше народное название — „украинская“, а для территории название „Украина“, которое употребляется в народных песнях»[736]. О необходимости изменить этноним высказывались много тогдашних украинских патриотов. Понимание этого процесса постоянно нарастало: «по мере того, как понятие малорусской политической нации, малорусских прав и свобод становились достоянием истории, национальное самосознание украинской верхушки начинало ориентироваться на другие, в частности на географические и этнические знаковые символы. Однако в конце XVIII — в начале XIX ст. этот процесс был далеким от своего завершения. Об этом свидетельствует, в частности, наличие разных наименований украинской территории и народа: кроме „Малороссия“, это также „Украина“, „Русь“, „Россия“, „Южная Русь“ и некоторые другие производные от указанных»[737].

Но постепенно и неуклонно все ж таки происходил процесс выбора единого названия.

«Имя русского сделалось и для севера, и для востока тем же, чем с давних лет оставалось как исключительное достояние юго-западного народа (то есть украинского). Тогда последний оставался как бы без названия; его местное частное имя, которое употреблялось другим народом (московитами) лишь общее (государственное), сделалось для второго тем, чем раньше было для первого. У южно-русского (украинского) народа будто было украдено его имя. Роль должна была измениться в обратном виде. Так как в старину северо-восточная Русь (Московщина, Залесье) называлась „Русью“ только в общем значении (в понимании государственном), а в своем частном имела собственное наименование (Московия, Залесье), так теперь южно-русский (украинский) народ мог называться в общем (в государственном) понимании, но в частном, своеобразном, должен был найти себе другое название»[738].

Так писал знаменитый профессор киевского (и петербургского) университета Николай Костомаров. О потребности найти себе другое самоназвание писал и знаменитейший профессор львовского университета Емельян Огоновский: «Наш народ в том не виноват, что цари московские перенесли название Русь на свое государство и что наша родина лишилась своего исконного имени»[739].

Как видим, два украинских патриота-интеллектуала, которые одновременно жили по разные стороны империалистических границ (один в России, второй — в Австрии), единогласно объясняют причину изменения этнонима. Такую же причину указывают и ученые-чужеземцы: «Старание обитателей Южной России, так называемых малороссов, пустить в обиход снова названия „Украина“, „украинец“, „украинский“, — отмечал выдающийся австро-хорватский славист В. Ягич, — объясняется тем, что у них проснулось национальное сознание и они естественно желают по возможности сильнее выделить этническую обособленность малороссов в противовес официальной великорусской народности, употребляя совсем иное название, которое исключало бы всякое смешение великорусов и малороссов»[740].

Такое смешение привело, как справедливо отмечает А. Миллер, к тому, что «территория современной Украины превратилась в XIX ст. в объект истинной терминологической войны»[741]. Российский академик Корш выступил в 1912 г. в газетах «Утро России» и «Биржевые ведомости» с таким объяснением этнонимической ситуации украинцев в России: «Патриоты известного вида предпочитают обращаться к чувствам, чем к логике, а этнографическое положение украинцев, к сожалению, такое, что предоставляет возможность логического произвола в оценке их племенной особенности: с одной стороны „хахол“ — не то, что „кацап“, а с другой стороны, в отличие от поляка, чеха, серба и всякого другого славянина, он „русский“. Логически думающий человек скажет: „так, он „русский“, но не „великоросс““. А российский специалист патриотических дел победно воскликнет: „Ага, он — „русский“. Мы — так же „русские““. Выходит, он ничем не отличается от нас и не смеет требовать чего-то особого. Вот на этом двояком смысле слова „Русь“, „русский“, и основывается недоразумение — не всегда искренние — наших политиков, теоретических и практических, относительно малороссов или украинцев»[742].

Насколько острой политической необходимостью для нашей порабощенной нации стала задача перехода на новый этноним, мы можем понять со слов М. Грушевского, который лично в немалой степени послужил причиной того, что мы теперь носим название украинцы.

«Литературное возрождение XIX ст. принимает название украинского для определения новой национальной жизни. Для того чтобы подчеркнуть связь новой украинской жизни со старыми традициями нашего народа, возникла сложная форма Украина-Русь, украинско-русский: старое традиционное имя связывалось с новым термином украинского возрождения и движения. Однако в последнее время все шире употребляются и в украинской, и в других литературах простые термины „Украина“, „украинский“ не только относительно современной жизни, но когда речь идет о предыдущих ее фазах, и это название вытесняет постепенно все другие. Для определения же всей совокупности восточно-славянских групп, у филологов именуемой обычно русской, приходится употреблять название восточно-славянская, во избежание путаницы русского в значении „великорусского“, русского в значении „восточно-славянского“, и наконец русского в значении „украинского“ (как оно еще и на сегодняшний день в полной силе остается в обиходе Галиции, Буковины и Угорской Руси). Такая путаница является причиной постоянных неумышленных и намеренных недоразумений, и это обстоятельство заставило украинское общество в последнее время твердо и решительно принять названия Украина, украинский.

В этой неясности, путанице терминологии отразилась трудная историческая судьба украинского народа. Неблагоприятные исторические условия лишили его любого значения в современной культурной и политической жизни, хотя он принадлежит к наиболее многочисленным народам Европы. Компактной массой занимают украинцы большую и плодородную территорию, а своей историей и произведениями своего духа они доказали, что обладают выдающимися способностями, богатым дарованием и имеют право на постижение своего особого места во вселенской истории. Разбив политическую жизнь украинского народа, опустив его на дно экономического, культурного, а вместе с тем национального упадка, неблагоприятные исторические условия покрыли забвением светлые и знаменитые моменты его прошлой жизни, проявления его активности, его творческой энергии и на целые столетия бросили на распутье политической борьбы как безоружную, беззащитную добычу захватнических аппетитов соседей, как этнографическую массу, лишенную национальной физиономии, без традиций, даже без имени»[743].

На первой странице своей фундаментальной работы «История Украины-Руси» М. Грушевский отмечает: «Его старое, историческое имя: Русь, русин, русский, во времена его политического и культурного упадка было присвоено великорусским народом, которого политическая и культурная жизни развилась на традициях давнего Русского государства, так что Московское государство (прежде всего вследствие династических связей) считало себя ее наследницей. Когда в XVII ст. украинский народ также входит в состав Московского государства и возникает потребность отличать его от московского народа, начинают употребляться более-менее новые и искусственные имена для него, из которых долго держался официально принятый термин: „малорусский“, „Малороссия“. Теперь же в украинской письменности принято имя: „украинско-русский“»[744].

Аналогичным способом объясняли историческую потребность изменения украинцами этнонима Окунь-Бережанский и другие украинские ученые: «…для отличения родной Руси от Большой Руси как Московщины стали называть свою Русь Украиной и из этого названия создали слова: „украинец — украинский“»[745]. Эта проблема стала постоянным сюжетом для украинских авторов в дореволюционные времена. «Наш народ в пределах российского царства, лишь бы отличать свою народность от московской, должен был целиком забросить слова „Русь“ и „русский“ язык (для определения нашей земли и языка), а вместо этого должен был употреблять лишь слова „Украина“ и „украинский“»[746]. Объясняя причины изменения этнонима, профессор Томашевский писал: «Мы своего имени не отрекаемся, мы являемся русским народом и нашим языком является русский язык, но чтобы никто не мог утверждать, что наш народ и московский народ — это одно — поэтому мы называем себя украинцами. Потому что мы одно, а россияне, „русские“ — другое; наша история одна, а их другая»[747].

Такое же объяснение сделано в специальном сборнике статей, который вышел в начале XX столетия на Буковине. «Наши люди все хорошо знают, что Русин — это одно, а Москаль — другое. Однако москали называют себя также „русскими“ и в отличие от нашего „русского“ пишут два „с“. В письме-то „русский“ (с двумя „с“) значит российский или московский, а „руський“ (с одним „с“) означает наш народ. На письме это видно, — но как кто говорит, то в беседе нельзя различить, или он сказал „русский“ с двумя „с“ (в значении „российский“), или сказал „руський“ с одним „с“ (в значении „русский“). Поэтому из того выходит чистая смута»[748].

Причины перехода на новый этноним известный украинский публицист объяснял так: «История дала нам новое имя, не только младше и лучше старого, забранного врагами, употребленного в своих плохих гнобительських целях, но и это новое, более здоровое имя не допускает уже никакой смуты, не делает нашей земли ни польской толокой, ни московской займанщиной, только нашим собственным прадедовым добром, на котором наш народ должен стать своим исключительным господином»[749].

В книжке, которая вышла в начале революции, снова находим аналогичные аргументы. «Там же, где украинцы имели сношения с московцами, надо было отметить себя как отдельное племя»[750].

Более или менее сознательный процесс изменения названия можно наблюдать уже с XVII века.

От Полтавской катастрофы (1709 г.) усилилась агония украинской государственности, которая завершилась отменой гетманщины (1764 г.). Украинское государство как субъект международных отношений исчезло, однако украинский народ проявил беспрецедентную живучесть, потому что именно в тот период начал массово обрабатывать плугом огромные пространства юга и востока, которые были добыты казацкой саблей. И уже на начало XIX ст. украинский этнос укоренился от полесских болот к волнам Азовского и Черного морей. «Процесс формирования национальной территории украинцев, как о том убедительно свидетельствуют документальные материалы, наиболее активно проходил приблизительно с конца XVII ст. до конца XVIII ст. и в основном (хотя, разумеется, не окончательно) завершился в начале XIX ст. То есть во времени он фактически полностью совпал с постепенным утверждением деспотической абсолютистской монархии в Российском государстве и ликвидацией царизмом всех признаков своеобразной украинской государственности. И все же, несмотря на эти обстоятельства, именно тогда продолжало наблюдаться географическое распространение названия „Украина“ на все земли, заселенные собственно украинским сообществом. Термин „украинский“ (в понимании национальной принадлежности) все чаще начал встречаться в тогдашних источниках. Выражения „нации“, „национальный“ стали более употребляемыми как в разговоре, так в письменных документах (особенно это характерно для второй половины XVIII ст.). Непосредственно коренные жители классифицировались как „нации русинов“, „малорусская“ или „украинская нации“ и т. д.»[751]. Нужно сказать, что героическая борьба казаков со степью началась на несколько столетий раньше. Всемирно известный английский историк Арнольд Тойнби отмечал, что запорожские казаки осуществили «беспрецедентный подвиг», что запорожцы образовали новую общественную прослойку, «которая организовала свою жизнь таким новым и непривычным образом, что это предоставило возможность осевшему обществу впервые за свою историю не только выстоять в борьбе против евразийских кочевников, не только подвергнуть наказанию их раз или дважды с помощью кратковременных месницких походов, а победить их уже по-настоящему: отвоевать у номадов территорию и изменить ее ландшафт, превратив кочевые пастбища в крестьянские нивы, а стойбища — в оседлые села»[752].

Необходимо подчеркнуть, что умышленно созданная путаница этно-определяющих терминов сделала свое деструктивное дело. Хоть этноним Русь не является тождественным, идентичным термину Россия, поскольку первый является естественным, из глубин правеков, а второй — искусственным, созданным в Истамбуле греческими церковниками в XVI ст., однако их обманчивое внешнее сходство, а также опасное сходство этнонимов русин — русский требовали от нашего народа распознавательных отличий. Впервые для Гетманщины (приблизительно Полтавская и Черниговская области на сегодня), которая вследствие казацкого военного союза с Москвой уже с 1667 года постепенно превращалась в царскую колонию, вопрос изменения национального имени выдвигается как острая политическая проблема. Именно там, на Левобережье, чувствительно ощутили, как путаница терминов ставит под угрозу национальную обособленность, поняли, что «название русского необходимо заменить на такое, которое имело бы признаки отличия от восточной Руси, а не похожесть с ней»[753].

Переход на новый языковой символ народа, на этнотопоним Украина был для Руси процессом мучительным и затяжным. Из Левобережья распространение нового названия шло на запад вместе с распространением Российской империи. «Будто самообороной нашего народа было то, что на определение своих земель выбрал он себе новое народное имя: Украина, не избавившись, однако, прав на старое историческое имя Русь»[754]. Исследователь истории Украины второй половины XIX ст. отметил, что «украинские активисты изначально пользовались понятием „Русь“, которое в их системе, как и в польской, принципиально отличалось от понятия „Россия“, что означало всю империю. Постепенно они переключились на термин Украина, во избежание постоянной путаницы между них трактованием понятия „Русь“ как „Украина“ и значением этого термина как общего для всех восточнославянских земель. Украинофилам пришлось также утверждать новый термин „украинцы“ вместо более распространенного самоназвания русины для того, чтобы преодолеть традицию прошлых двух веков, которые акцентировали общность имени для всего восточнославянского населения»[755].

Как уже было сказано, переход на новое название был процессом затяжным, медленным и драматическим. «Только что по Хмельницком (в XVII), а особенно по Мазепином погроме под Полтавой (в XVIII веке) стали у нашего народа выходить из употребления названия „Русь“ и „Русины“, а вместо того принимаются имена „Украина“ и „Украинцы“»[756]. Однако конституция Филиппа Орлика с 1710 года обозначила устройство для будущей республики, которая носила бы название государства «Войска Запорожского и Народа Русского». Название «Украина», как видим, здесь еще отсутствует.

Вплоть до второй половины XIX ст. российские бюрократы в далеком Петербурге, убаюканные сладким колониальным мифом о «единой, неделимой», не видели опасности для своей ассимиляторской политики в терминах «Украина», «украинец», «украинский»[757]. Созданная в 1764 г. на территории Слобожанщины новая губерния сперва носила официальное название «Украинская». Лишь с 1835 г. Слободско-украинская губерния была переименована на Харьковскую.

В начале XIX ст. в пределах Российской империи появились в печати ряд изданий с выразительными титулами: «Украинский вестник» (1816–1819), «Украинский домовод» (1817), «Украинский Альманах» (1831). Со временем вышло два выпуска «Украинского сборника» (1838, 1841), вышли упорядоченные Г. Максимовичем альманахи «Украинец» (1859 и 1864). Н. Костомаров опубликовал «Украинские баллады», «Украинские сцены из 1649 года» и написал программный документ Кирилло-Мефодиевского братства «Книга бытия украинского народа». Н. Кулиш стихотворную эпопею «Украина» (1843). Существенным было то, что в большинстве упомянутых изданий помещены песни и сказки из всех украинских этнографических регионов, которые придавали термину «украинский» общенациональное значение[758].

Царское правительство не сразу догадалось, какая идеологически-революционная сила прячется под названием Украина.

«Украина играла для России исключительно важную и многоплановую геополитическую роль: делала последнюю более солидной, более европейской, превращала ее в государство с определенными национальными традициями, многочисленными культурными богатствами, служила своеобразным мостом для проникновения через морские транспортные пути (Босфор и Дарданеллы) в страны Средиземноморья, а также дальше, особенно на юг, юго-восток и восток Азии. Все это привело к тому, что, наконец, большинство россиян вообще не представляют своего существования без Украины, которая к тому же постоянно поставляла России „этнический материал“ для ускоренного роста ее населения»[759]. В российских школах учили наизусть такой хрестоматийный стих А. К. Толстого о «Малороссии»:

Ты знаешь край, где все обильем дышит,
Где реки льются чище серебра,
Где ветерок степной ковыль колышет,
В вишневых рощах тонут хутора,
Среди садов деревья гнутся долу
И до земли висит их плод тяжелый,
И чист, и тих, и ясен свод небес…

«Выезжая на малороссийскую равнину, — писал известный педагог К. Д. Ушинский, — с какой бы то ни было стороны: с великорусской ли, срединной, холмистой возвышенности, с белорусских ли песчаноглинистых пространств, ограниченных с юга течением Десны, из лесистой ли Литвы по берегам Припяти, из южных ли степей, недавно населенных, — вы невольно замечаете, что въехали в особенную страну, страну какой-то тишины, неподвижности, словом, в страну извечно земледельческую. Этот характер вековечной равнины, с незапамятных времен кормившей и продолжающей кормить многие поколения одного и того же племени, ярко отражается и в характере населения, крепко связанного со своею землей, тихого, неподвижного, в котором весь быт сложился по условиям земледелия, у которого все обычаи, все предания, все песни проникнуты земледельческим характером… В великорусе вы не заметите той привязанности к земле, он не задумается бросить свою деревню надолго и даже выселится из нее навсегда…»[760].

Проводники национального возрождения, на которых история возложила задачу изменить наш этноним, некоторое время колебались. Деятели старшей генерации склонялись к названию Малороссия (Котляревский, Квитка-Основьяненко, Максимович, Гребинка). Однако для простого народа термин Малороссия был непонятный, неопределенный и относился только к части Украины. Младшие выбирали термин Украина (Гулак-Артемовский, Срезневский, Бодянский, Маркевич, Кулиш). На выбор нового национального имени влияла, безусловно, языковая практика населения Поднепровья, среди которого название Украина приобрело широкое распространение.

О влиянии на выбор нового этнонима Тараса Шевченко надо сказать отдельно, потому что решающую роль в распространении этнонима «Украина» играло, бесспорно, его творчество, хотя сам он, как свидетельствует «Словарь языка Т. Г. Шевченко», никогда не употреблял терминов «украинец», «украинка», «украинский». Но «благодаря популярности произведений Тараса Шевченко сформировались термины „украинский“ и „украинец“ от названия „Украина“, которое вынес народный гений из устной народной традиции, которая сохранилась также в народных думах»[761]. Вместе с тем в журнале «Основа», в котором сотрудничали друзья Т. Шевченко, наименования «русин», «русинские писатели», «русинский язык» неоднократно употребляются[762].

«Названия — „украинец“, „украинский“, в Шевченковом „Кобзаре“ не встречаем, Шевченко употребляет для определения субстантивного и адъективного имени членов украинской нации нашего традиционного названия — „казак“, „казацкий“.

Подай же руку козакові
і серце чистеє подай!

или:

А над дітьми козацькими
Поганці панують.

Зато название „Украина“ употребляется постоянно. У Шевченко название „Украина“ охватывает всю территорию, заселенную нашим народом»[763].

Я. Рудницкий так объясняет отсутствие термина «украинец» в творчестве Шевченко: «Шевченко систематически избегал названия „украинец“, потому что это название в его времена еще не содержало никакой национально-государственной традиции, не напоминало об историческом наследстве, лучше подходило для определения этнически-языковой „народности“, чем государствообразующей нации — а Шевченко говорил именно об этой последней. Ведь таких словосочетаний, как „украинская независимость“ или „украинская самостоятельность“, при жизни Шевченко вообще еще не существовало, а существовала для определения того самого понятия — „казацкая воля“. И для нас важно, прежде всего, взвешивать не то, какие именно языковые выражения (своего времени) великий поэт употреблял в своих произведениях, а то, какое идейное содержание он в них вкладывал и с какой национально-политической конструктивной целью»[764].

Нельзя не вспомнить здесь другого гения украинского рода — Николая Гоголя. На молодую украинскую интеллигенцию наряду с Шевченко, народными песнями и думами, в которых постоянно употребляется этнотопоним Украина, огромное влияние оказало творчество Гоголя, в частности повесть о запорожском рыцарстве «Тарас Бульба», где часто употребляется термин «Украина». «Так вот она, Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разливаются воля и казачество на всю Украину!». «…А что мнет отец, товарищи и отчизна?» — сказал Андрий, встряхнув быстро главой и выпрямив весь прямой, как надречный осокор, стан свой… «Кто сказал, что моя отчизна Украйна?»[765]. Или знаменитый гоголевский вопрос: «Знаете ли вы украинскую ночь?»

А. Прицак связывает утверждение слова «Украина» с образованием в 1805 г. Харьковского университета. «Это был первый университет западного типа. Именно оттуда начинается распространение светских идей в Украине»[766].

Изучение этнографии и фольклора, которое под влиянием животворных идей романтизма приобрело широкое развитие, показало крепкую этническую неделимость украинского народа, хоть и растерзанного захватчиками на части. Это обстоятельство, кстати, смущало тех догматических этнологов, которые думают, что единство этнического сообщества основывается на внешних атрибутах: на общем государстве, на общем экономическом рынке, на общей юриспруденции, общем войске и т. д. Выражения удивления нетипичности украинцев, которые вопреки отсутствию упомянутых атрибутов остались единым народом и сумели объединиться наконец, встречаем и по сегодняшний день: «Разителен пример украинского народа, земли которого большую часть его истории входили в государства, созданные другими этносами»[767]. Добавим, что такими нетипичными народами выглядят евреи и армяне. Единство украинцев проявлялось в однородных обычаях, верованиях, образе жизни, в песнях, думах, пословицах, поговорках, сказках и других формах устного творчества, а также в общих идеалах, аналогичных мотивах, в сходстве выражений, поворотов, сходстве этимологических форм и фонетических особенностей языка[768].

«Широкое распространение названия Украина, украинский, в частности в XVIII и XIX ст., среди украинского народа вызвало реакционные мероприятия со стороны оккупантов Украины, в частности, россиян, включительно с запретом этого названия и официально-правительственного введением терминологии „Малороссия“, „малорусский“. И, несмотря на все запреты, название Украина жило глубоко в народном сознании, что нашло свое формальное завершение в начале XX ст.»[769].

С середины XIX ст. под российской протекцией появилось патриотическое общественное течение, которое получило характерное название «украинофильство». На смену ему пришли со временем новые течения с новыми названиями. «Вообще представители украинское национального движения пореформенных времен получили разные названия в исторических источниках. Это, в частности, „общественники“, „малорусофилы“, „русинофилы“, „украинские хлопоманы“, „хохломаны“, „украинские социалисты-федералисты“ и т. п.»[770]. Украинофилы приложили огромные силы для сохранности и изучения народной культуры — языка, песен, народного творчества, истории, быта и т. п. Собственно, украинофилы стали первыми утверждать и распространять новый национальный этноним. В письме к М. Драгоманову в 1891 г. Леся Украинка утверждала: «Скажу Вам, что мы отвергли название „украинофилы“, а носим название просто украинцы, потому что мы такими являемся, без всякого „фильства“»[771].

Из украинофильского движения выросло в конце XIX ст. радикальное Братство Тарасовцев. В его программных принципах (1893 г.) отмечено: «Скажем кратко: украинофильство показало нам и целому миру, что существует и прозябает какой-то порабощенный, ограбленный народ, который носит название Украинцы»[772]. Один из основателей Братства Тарасовцев общественный и политический деятель Николай Михновский в брошюре, которая вышла в 1900 году под заголовком «Самостоятельная Украина», писал: «Мы не хотим дольше сносить господство чужеземцев, не хотим больше пренебрежения на своей земле. Нас горстка, но мы сильны нашей любовью к Украине»[773].

Современники упоминают, как тяжело было в дореволюционные времена перейти на термины «Украина», «украинец». «С начала своего появления в языке понятие „украинец“ стало предметом насмешек москалей и малороссов. Припоминаю себе, как иллюстрацию, что в первом на Украине украинском гимназийном органе „Возрождение“, который мы основали в 1907 г. втроем с Евгением Нероновичем и Петром Чикаленком, передовица Нероновича в первом числе начиналась словами: „Украинец, что это такое?“, а дальше автор передавал разговор с малороссом, который удивляется этому „новообразованию“»[774].

Испуганные деятельностью украинофилов, царские сатрапы с 50-х лет XIX ст. начали тотальное гонение на них. Лично «Государь Император, в виду проявлений украинофильской деятельности» наметил погромные правительственные меры, которые должны были уничтожить украинский народ как таковой[775].

Таким образом, толерантное или, точнее, равнодушное отношение к термину «Украина», «украинец» со второй половины XIX ст. изменилось на остро враждебное. Костомаров в письме к Герцену жаловался, что название «Украина» постоянно полагалось «предосудительным»[776]. Кроме слова «Украина», нецензурными признавались термины «Малороссия», «Гетманщина»[777]. С 1863 года царские сатрапы стали запрещать упоминать термины «Украина», «украинский», заменив их терминами «Юг России», «южно-русский», то есть названием без подробного этнографического содержания. Именно в этом же 1863 году, по стечению обстоятельств, в львовской газете «Цель» появилось стихотворение Павла Чубинского «Ще не вмерла Україна», которое по ошибке было помещено под именем Тараса Шевченко. Это побудило галицкого композитора Михаила Вербицкого написать к нему музыку. Песня очень быстро приобрела большую популярность. В 1917 г. Центральной Радой была официально признана национальным гимном.

После отмены «Малорусского генерал-губернаторства» (1854) термин «Малороссия» стал тоже понемногу приходить в упадок. Для Правобережной Украины российские бюрократы изобрели новое название «Юго-Западный край». «Подобно тому, как вместо Литвы и Белоруссии введено название „Северо-Западный Край“, вместо Польши „Привислянский Край“, так и вместо Украины появилось название „Юго-Западный Край“, употребляемое, правда, только для определения Правобережной Украины»[778].

В 1897 г. Николай II велел не упоминать в официальных документах о Царстве Польском. Российские бюрократы отдавали предпочтение таким наименованиям, как Привислянский край, Тифлисская и Кутаисская губернии — то есть лишь названия географические, никаких национальных. Для юга Украины было выдумано название «Новороссия», под влиянием классических воспоминаний, «что охватили Екатерину II и ее окружение в связи с „греческим проектом“ императрицы. Здесь „Новороссия“ является просто калькой „Новой Греции“»[779]. Можно было писать об украинском скоте или об украинской пшенице, но употреблять термины «украинский народ», «украинский язык» запрещалось[780].

Официально разрешалось употреблять обидный термин «малоросс» в противовес к напыщенному «великороссу». «Цензура запрещает украинцам называть свой народ своим именем, а велит всюду употреблять „русский“ — а по великой протекции „южно-русский“, или „малорусский“»[781].

Появилось тайное распоряжение, которое требовало от цензуры строжайше относиться ко всему, что было связано с украинским языком и народностями. Произведения об Украине полагали опасными даже тогда, когда они были написаны на русском языке. В 1863 г. вышел Валуевский циркуляр о том, что украинского языка «не было, нет, и быть не может». Решением Чрезвычайной Комиссии «для пресечения украинофильской деятельности» циркуляр Валуева дополнил пресловутый Емский указ (1876). Началась грубая политика открытого лингвоцида: язык украинского народа (провозглашенный несуществующим), был запрещен в школе, в церкви, в государственных учреждениях и вообще в публичном употреблении. Украинское правописание запрещалось. Разрешено было пользоваться только российским правописанием. Запрещено было печатать научные и переводные книжки на украинском языке. Беллетристика подлежала жестокой предварительной цензуре. Не разрешалась детская и юношеская литература, а также художественные произведения из жизни интеллигенции, купечества и мещанства. Запрещены были любые периодические издания, театральные спектакли, концерты и лекции на украинском языке. Даже запрещалась печать украинских текстов к музыкальным произведениям. Профессор Пулюй неоднократно подавал просьбу в «Главное Управление по делам печати», чтобы позволили напечатать или позволили присылать на Приднепровье уже напечатанное святое Евангелие на понятном простому народу украинском языке, и непременный ответ был «не подлежит удовлетворению», хотя в христианской российской империи переводы Евангелия были разрешены на 36 языках, в том числе осетинском, юкагорском и др. Запрещено было ввозить украиноязычную литературу из-за границы. Как писалось тогда: «Даже имя: Украина, украинский, цензура хотела бы уничтожить; она вычеркивает эти слова из рукописей. Однажды, когда совсем выбросить слова „наша Украина“ нельзя было, не исказив понимание, цензор зачеркнул слово „наша“, наверное думая: пусть хоть читают „Украина“ и не знают, что это их земля»[782].

Вообще украинство в России было обречено на уничтожение. «Может, никогда не был так ребром поставлен вопрос: или жить, или погибнуть нашей нации? — как тогда», — писал Франко[783]. Российская империя насилием и враньем строила вавилонскую башню, разрушая законы, установленные Богом, в частности, закон множественности языков или, шире — закон необходимого разнообразия. В Библии (книга Эстер, 1.22) написано: «И разослал он письма во все царские округи, к каждой округе — письмом ее, и к каждому народу — языком его, чтобы каждый мужчина был господином в доме своем, и говорил об этом языком своего народа».

В России на протяжении трех веков вышел ряд указов и циркуляров, направленных против украинского языка, который в конце XIX ст. называли «наречием пастухоф и свинопасоф». Еще Петр I в 1720 г. запретил книгопечатанье на украинском языке. В том же году Петр I выдал указ, чтобы «вновь книгъ никакихъ, кроме церковныхъ прежнихъ изданий, не печатать; а оныя церковный старыя книги съ такими же церковными книгами исправливать прежде печати съ теми великороссийскими печатьми, дабы никакой розни и особого наречия въ нихъ не было»[784]. Екатерина II запретила преподавание на украинском языке в Киево-Могилянской академии. В 1769 г. появился Указ Синода Российской церкви об изъятии у населения украинских букварей. Позднее появились упоминавшиеся уже Валуевский циркуляр и Емский указ. В 1908 г. Указ сената Российской империи признал украиноязычную культурную и образовательную деятельность вредной. «Сама мысль о существовании украинского языка всегда отбирала сладкий сон у россиян. Каждое проявление национального сознания и движения на Украине считалось преступлением против российской государственности, которое от Петра Первого вплоть до последнего Романова квалифицировалось как „сепаратизм“»[785]. В 1933 г. в Украину поступила телеграмма Сталина о прекращении «украинизации». Потом было положение об показном свободном «выборе языка» обучение; Постановление ЦК КПУ и Верховной Рады УССР (1958 г.) о нецелесообразности преподавания на украинском языке в высших учебных заведениях. В 1978 г. ЦК КПСС принял постановление об усилении преподавания российского языка и литературы. В 1983 г. вышло пресловутое Постановление ЦК КПСС об усиленном изучении российского языка, делении классов в украинских школах на две группы и повышении зарплаты на 15 % учителям российского языка. Видно, вспомнили, что до 1917 года чиновникам в Украине (на Правобережье) платили 50 % надбавки к заработной плате за «обрусение края». Очередной Пленум ЦК КПСС принял постановление о «законодательном упрочении русского языка как общегосударственного», а Верховная Рада СССР приняла Закон о языках народов СССР, где русскому языку предоставлялся статус официального. Таким образом был подготовлен грунт для полной ассимиляции украинской народности. «Ассимиляция начинается с адаптации подчиненного населения к культуре завоевателей, осуществляется через усвоение их языка как средства общения с официальной властью и завершается через два-три поколения (которые выросли в условиях чужеземного господства) переходом на язык завоевателей, а тем самым — и изменением бывшего этнического самосознания. Сохранение отдельных черт в одежде, быту, обычаях не имеет принципиального значения; они теряют роль осознанных символов — признаков этнической принадлежности»[786].

Политика этноцида в царской России проводилась под аккомпанемент разнузданных травль и клевет со стороны печати всех направлений, от «Вестника Европы», «Киевлянина», «Русского вестника» до «Голоса». Самые агрессивные нападки звучали со страниц «Киевлянина», который выходил с таким этнонимическим эпиграфом: «Это край русский, русский, русский!» Черносотенный «Киевлянин» постоянно прибегал к насмешливому пародированию украинского языка, что, кстати, практикуют в России по сей день. «Ударным» примером неуклюжести украинского языка стал приписываемый М. П. Старицкому перевод знаменитого гамлетовского вопроса в таком звучании: «Бути чи не бути, ось-то заковика». На самом деле перевод звучал: «Жити чи не жити? Ось в чім річ»[787].

Составитель украинофобского сборника, который недавно вышел в Москве, некто Смолин целый раздел так и назвал: «Буты чы не буты? — вот-то заковыка, или Об „українськом“ языке». Дальше Смолин злобно повторяет старую выдумку и утверждает, что именно так звучит в переводе М. Старицкого гамлетовский вопрос «на „незалежной“, „отрубной“ „українськой мове“[788]. Можно бы здесь ответить шовинистическим насмешкам над украинским языком, что, по данным лингвистики, чужие слова церковнославянского (то есть древнеболгарского) происхождения „в русском языке составляют чуть ли не половину всего словарного запаса“[789]. Правду говорят, что чужой язык всегда смешон, а свой — всегда прекрасен.

Целые генерации московских публицистов и научных работников работали над выдумыванием доводов того, что термины „Украина“, „украинец“ являются искусственными новообразованиями, следствием внешней (немецкой, австрийской, польской, ватиканской и т. д.) интриги: вообще термин этот изображали ненавистным для Москвы. „Ясный смысл слова Украина начал постепенно затемняться злостной пропагандой украинского сепаратизма и только в первой четверти 20-го столетия вошел в употребление в нынешнем смысле в некотором, очень узком кругу русского общества, когда пропаганда начала проявляться в открытой и агрессивной форме, при широкой материальной поддержке австрийского, польского и германского империализма“[790]. Новый этноним вызвал много пылких и злобных возражений со стороны тех, кто враждебно относился к идее национального развития украинского народа[791]. „Такие термины, как „украинский народ“, „украинский язык“, должны быть признаны самовольными и неопределенными, лишенными любого этнографического содержания“ — писал известный украинофоб профессор Киевского университета Флоринский[792]. Ради справедливости надо сказать, что политику грубой ассимиляции с запретом употребления термина „Украина“, с притеснениями украинского печатного слова и самого языка, проводили также венгерские, польские и румынские оккупанты в XIX и в XX веках. Происходил этот этноцидный процесс при радостном одобрении социально-общественной мысли поработителей. Такова историческая правда.

„Есть ли в мире хоть один народ, чтобы на его национальное имя так нападали, ругали, перекручивали, высмеивали его, как наше имя. Называют его „уродливым“, „безобразным“, выдуманным преступниками и т. д., ничего не достойным, баламутным, ненавистным… Даже советуют писать его в кавычках“[793].

Вообще, конечно же, потому что, российская демократия заканчивается там, где начинается „украинский вопрос“. Приведем выразительный пример. Один из вождей декабристов полковник Пестель, который выступал за вооруженное свержение царизма, отмену крепостничества и установление республиканского порядка, вместе с тем категорически не признавал право украинского (и белорусского) народов на самоопределение. Как идеолог декабристов Пестель был автором программы „Русская Правда“, где требовал уничтожить названия (этнонимы) отдельных народов и слить их в общем названии „русские“. „А посему и постановляется правилом, чтобы всех жителей, населяющих губернии Витебскую, Могилевскую, Черниговскую, Полтавскую, Курскую, Харьковскую, Киевскую, Подольскую и Волынскую истинными россиянами почитать и вот сих последних никакими особыми названиями не отделять“[794].

В подобном же духе высказывался влиятельный реакционный журналист Катков:

„Польская революция является ничем в сравнении с национально-литературным движением в Малороссии. Со взрывом польской революции Россия в наихудшем случае может потерять одну провинцию, но, если национальное и литературное движение в Малороссии выиграет, оно попадет в самое сердце России, поэтому сепаратистские домогательства украинофилов должны быть уничтожены“. Применяя неслыханные в цивилизованном мире денационализаторские меры, Российская империя как абсолютная евроазиатская деспотия, показала себя самым большим и наиболее стойким врагом украинского народа.

„Вся история отношений между Москвой и Украиной на протяжении более 250 лет, с момента соединения этих двух государств есть планомерное, безоглядное, бесстыдное, наглое уничтожение украинской нации всяческим образом, до стирания следа ее, чтобы даже имени ее не осталось“.

И, казалось, такая политика имела успех. Прежде всего, украинское панство, отчасти купленное Москвой, отчасти вырезанное ею, частично сосланное, затерроризированное или приласканное, быстро покинуло свой народ, перебежало на сторону сильнейшего, слилось, ассимилировалось и стало „русским“. Интеллигенция должна была замереть, когда были уничтожены все источники ее происхождения: школа, украинский язык в правительстве, литература. Остался сам народ, без панства, без литературы, без школы, безграмотный, обессиленный, опутанный законами и государственным аппаратом эксплуатации. Он уже забыл свою историю, свою бывшую борьбу за социальное и национальное освобождение из-под польско-московской шляхты, свои крупные учреждения (как например, республику Сечи Запорожской, свое бывшее высокое состояние культуры, свою науку и школу, которые были образцом и учителем полуазиатской Москвы; он даже имя свое забыл и покорно, тупо откликался на то имя, которым звал его господин»[795].

К какому состоянию потери национального сознания в царской неволе дошел народ, показывает П. Кулиш. «Малорусские простолюдины на вопрос: „Откуда вы?“ будут отвечать: „Из такой-то губернии“, но на вопрос: „Кто вы? Какой народ?“ не найдут другого ответа, как только: „Люди, так себе народ, да и довольно“. „Вы русские?“ — „Нет“. — „Хохлы?“ — „Какие же мы хохлы?“ (Хохол — слово бранное, и они его отбрасывают). — „Малороссияне?“ — „Что это за малороссияне? Нам это и выговорить трудно“. (Малороссиянин — слово книжное, и они его не знают). Словом, земляки наши, давая называть себя Русью, Черкассами и чем угодно, сами себя называют только людьми и не присваивают себе никакого собственного имени»[796].

Несмотря на жестокие и систематические притеснения, во второй половине XIX ст. украинофильское движение не только не затихло, но разрослось и возымело силу. Собственно, Эмский указ 1876 года «толкнул украинскую литературу на более широкие политические воды. Контакты с Галицией стали практическим гарантом этого процесса»[797].

Мы уже упоминали Каткова, который представил причины враждебного отношения России к якобы братскому народу. Приведем еще некоторые аргументы великодержавных шовинистов.

Для борьбы с распространением этнонима «украинец», в Киеве, по почину редактора черносотенной газеты «Киевлянин» профессора Д. Пихна, создается «Клуб русских националистов». Клуб создали, как они писали: «чтобы отстаивать российскую идею на „юго-запад от России“ от еврейских и украинских „козней и натисков“»[798]. Российские великодержавные идеологи затратили много усилий, чтобы не дать украинцам перейти на новый этноним.

В докладе на собрании «Клуба русских националистов в Киеве» изменение этнонима приписывалось лично М. Грушевскому, который «отверг всякие колебания относительно названий, которые исторически образовались для разных частей западной и южной Руси: Угорская Русь, Буковина, Галиция или Красная Русь, Холмщина, Подляшье, Черная Русь, Волынь, Подолье, Киевская Украина, Левобережная Малороссия, Слободская Украина, Кубань, Черноморье; он отверг их всех и заменил одним, наиболее непригодным: „Украина“[799]. Другой автор, тоже член „Клуба русских националистов в Киеве“, доказывал непригодность термина „Украина“ таким способом: „Этнографический термин“ украинцы», из-за отсутствия самого объекта, то есть, этнографически отдельного народа, не имеет права существовать, а определение территории именем «Украины» потеряло свою первоначальную административную потребность, а потому сам термин является бескорыстным, подобно названиям «Священная Римская империя» или «Московское государство»[800]. Российский публицист Меньшиков в газете «Новое время» (26 февраля 1911 г.) негодующе горланил: «Наиболее ярые малороссы отказываются от исторического имени „Россия, Русские“. Они не признают себя даже Малороссами, а образовали особый национальный титул: „Украйна, украинцы“. Даже после революции черносотенцы дальше горланили: „Украину“ изобрели враги России и Малороссии»[801]. Против этнонима «украинец» выступали не только в печати.

В 1912 г. вышла большая по объему работа С. Щеголева «Украинское движение как современный этап южнорусского сепаратизма». По свидетельству современников, вместо того чтобы оттолкнуть людей от преступного «мазепинства», книжка «открывала глаза многим из своих подневольных читателей»[802]. Опус Щеголева за содействие власти официально распространялся среди чиновничества и духовенства в Украине. Накануне Первой мировой войны вышло второе издание книги, сокращенное, более доступное. Щеголев пришел в ужасное негодование, когда австрийский император обратился к послам в австрийском райхсрате, которые сплотились в украинском посольском клубе, назвав их «представителями украинского народа». «Использование термина украинский вместо традиционного „рутенский“ было истолковано всеми как санкция слова „украинцы“ в официальном документе, и вызвало общее удивление. — Писал Щеголев. — Такое новаторство императора, который назвал подвластный ему народ искусственным именем, которое является синонимом культурного прищепа этой народностей, грешит против старой традиции»[803].

Черносотенец Щеголев не только теоретически опровергал украинское самоназвание, язык и культуру нашего народа, но и выдвинул целую программу усиления репрессий и преследований. В. Ленин подвергал критике Щеголева, этого, по его словам, «бешеного черносотенца», что «травя украинцев за „сепаратизм“, за стремления к обособлению, тем самым отстаивает привилегии великорусских помещиков и великорусской буржуазии на „свою“ государство. Рабочий класс против всяких привилегий; поэтому он отстаивает право наций на самоопределение»[804].

Вследствие революции 1905 года запрет на украинский этноним стихийно исчез на некоторое время с повестки дня. Растерянная царская администрация была временно беспомощной. Но уже начиная с 1907 года реакция окрепла. Снова взялись нещадно преследовать термины «Украина», «украинский». Против нового этнонима выступали разные члены правительства, воспитанные в традициях «православия, самодержавия, народности», конечно, народности российской[805]. Например, полтавский губернатор, из остзейских немцев, по фамилии Богговут, в тайном письме министру внутренних дел от 4 февраля 1914 года, между прочим, предлагал такие средства борьбы с украинством:

«Привлекать на должности учителей земских начальных школ по возможности только одних великоруссов.

Назначать на должности инспекторов народных училищ… исключительно великоруссов. Таковыми же, конечно, должны быть и директоры народных училищ.

Всякого учителя, проявляющего склонность к украинскому движению, немедленно устранять.

Поставит правильно обучение истории России в школе и строжайше вменить в обязанности учителя — внедрять в молодежь понятие о единой, неделимой России, поясняя смысл слова „украина“, то есть „окраина“ Государства в былые времена.

Обратить особое внимание на сельское духовенство, на его политические убеждения… Необходимо во главе епархии ставит Преосвященных Архиереев исключительно великоруссов… Видеть священников и иметь с ими побольше общения. Оказать самое крутое давление на тех из них, которые заражены украинофильскими стремлениями. Епархиальных наблюдателей за церковно-приходскими школами назначать исключительно великоруссов…

Обратить особое внимание на семинарии… Ставить во главе их ректоров исключительно великоруссов… Обучающий персонал должен быть только из великоруссов».

Губернатор Богговут «с целью борьбы с украинским движением» предлагает делать «разъяснение, что „украина“ означает „окраину“… что никогда никакого „украинского“ народа не было.

Вследствие того, что название „украинский“ служит флагом, под которым ведется движение, следовало бы, безусловно, запретить все, что выступает под ним и, наоборот, не стеснять того, что идет под малорусским флагом».

Еще и добавлено Богговутом такое:

«Вследствие участия евреев во всяком вообще революционном движении, в том числе в украинофильском… всех евреев… выселять»[806].

Среди российской правящей верхушки никогда не было нехватки в проектантах (типа Богговута) лишения украинцев родного языка, а тем самым ликвидации украинского народа. Флигель-адъютант императора — жандармский полковник барон Корф — предъявил Александру II в 1863 г. проект, где в частности предлагалось: «наводнение края до чрезвычайности дешевыми русскими книгами». Дальше Корф подчеркивал, «что если правительству удастся сделать эти книги более дешевыми, чем соответствующие малорусские, то и нужды в административных запретах не будет. В перспективе, указывал Корф, это лишило бы и малороссийскую литературу шансов сколько-нибудь существенно расширить круг читателей»[807].

Вот так «лишь чрезвычайным и всеобщим напряжениям, железной дисциплиной, ужасными жертвами могла существовать эта нищенское, варварское, бесконечно разрастающееся государство»[808], которое постоянно осуществляло этноцид подчиненных народов. Под конец существования царской империи уже и термин «малоросс» не удовлетворял черносотенных ассимиляторов, они стремились, чтобы украинцы называли себя только формой «русский».

На Приднепровье борьба за новый этноним продолжалась до февраля 1917 года, то есть до краха царизма. Правда, всякие там царские генералы Деникины, Врангели, Колчаки еще некоторое время спустя неистово цеплялись за колониальные термины «малоросс», «Малороссия», однако сломить народную волю им было уже не по силам[809]. Вячеслав Липинский, активный деятель украинского возрождения, еще в 1912 году утверждал: «…сегодня вся сознательная часть украинского народа приняла как национальные названия: Украина, украинец, украинский. Вопрос тем самым на сегодня исчерпан: признаем себя за народ отдельный от других славянских и неславянских и называем себя украинским народом»[810].

Окончательно победа нового этнонима на Приднепровье наступила после кровопролитной Национально-освободительной борьбы 1917–1921 гг.

XIX. Галицкий пьемонт

В течение XVII–XIX ст. этноним «русин» постепенно отодвинулся на запад, на те этнографические земли, которые были вне досягания царской империи с ее намеренным терминологическим переназванием. Река Збруч стала не только межгосударственным, но и, в определенной мере, этнонимической границей. К западу от Збруча лежали неподвластные России — Галиция, Буковина и Закарпатье. Первые две земли оказались в пределах Австрийской империи в конце XVIII ст. С 1867 г. и Закарпатье стало формально составной частью двуединой монархии — Австро-Венгрии, хотя на самом деле оставалось в дальнейшем под венгерским правлением. Подроссийская Украина в XIX ст. составляла близко 85 % всей украинской этнической территории. Остальные 15 % приходились на западноукраинские земли, которые были присоединены к Австрийской империи.

Для Австрии с ее династическими увязываниями Габсбургов с Галицко-Волынскими князьями в овладении «коронным краем» сначала было непонятно, кто в Галиции живет. Жителей Галиции называли то «Russen», то «рутенцы» (die Ruthenen). Это последнее название — Ruthenen стало общепринятым. «Название Ruthene употребляет каждый Русин, говоря по-немецки, не считая его для себя обидой»[811]. Но попытка со стороны некоторых польских кругов заменить в нашем языке «русинов» на «рутенов», а народ прозвать «рутенским» вызвала на страницах органа русинов «Зоря Галицкая» резкий протест. Австрийский наместник Галиции граф Голуховский вынужден был попросить Вену дать официальное правительственное объяснение, «как перевести по-польски „Ruthene“, „Ruthenisch“, причем заметил, что здесь не так важна филологическая обстоятельность, как политическое значение»[812].

Дело рассматривалось в государственной «Комиссии для установления славянской юридической терминологии». Авторитетный чешский славист П. Шафарик поддержал протест русинов. На положительное решение комиссии, как упоминают участники, повлияло еще и то обстоятельство, что всем очень понравился русинский галицкий хор. На дружеской забаве членам комиссии, в частности, понравилась песня Литвиновича «Русский молодец», которая начинается словами:

Я щасний — руську матір маю
І ревний Русин мій отець[813].

Но самое главное значили здесь взгляды чешской интеллигенции. Все известнейшие чешские т. н. «будители народа», как Гавличек-Боровский, Шафарик, Палацкий были народниками не только у себя дома, но еще и были «фанатичные русинофилы», то есть приверженцы украинского освободительного движения[814]. Вот что писал знаменитый чешский публицист Гавличек-Боровский в журнале «Пражские новости» за 1846 год: «Малорусь-Украина является постоянным проклятьем, которое сами над собой провозгласили поляки и россияне. Так Польше и России мстит угнетенная воля Украины. Пока не будет исправлена несправедливость, содеянная украинцам, до тех пор невозможны в самом деле международный мир и славянское согласие». Он же писал, что малороссы ненавидят «москаля (кацапа) и поляка (ляха)»[815]. Гавличек-Боровский, который определенное время жил в России, еще в 1850 году сказал: «Чехам ни к лицу опровергать существование украинского народа такими аргументами, которыми еще недавно опровергали наше существование. Это своего рода традиционный упрек всех врагов национального возрождения порабощенных народов. Русины, эстонский и латышский были для немцев московской интригой, так же, как для шведов национальное движение Финляндии. Для Англии ирландское восстание так же было немецкой интригой»[816].

В органе галицких народников (группы «Молодая Русь») «Цель» была помещена редакционная статья (автор К. Климкович) о состоянии этнонимики в Галиции. В ней говорится: «Должны мы стоять твердо на принципе народной самостоятельности русского люда и употреблять слова: Русь, русское лишь в том смысле, в каком сам народ наш употребляет, т. е. относя это название к тому люду, который известен в научной номенклятуре под названием Малорусинов. Для определения великорусского народа есть у нас народные слова Московщина и московское, никто не придает значения тому, московский народ себя русским называет или нет. Заявляем в итоге торжественно, что слова: Русь и русский употреблять будем в смысле народном, т. е. присвоив это название только тому 15-миллионному народу, которого этнография и заграничный обычай называет народом малорусским, и что мы употребление этих слов в смысле более широком, т. е. охватывающем также Московщину и народ Московский, именно же тогда, когда это смешение понятий допускает Русин, говорящий или пишущий на русском языке, который на ознаменование славянского народа, живущего на северо-востоке Европы, имеет свои собственные слова, — считать будем как тенденциозное централизаторское пренебрежение нашей народной русской самостоятельности»[817].

Отношение подавстрийской украинской интеллигенции к собственному этнониму объяснил проф. Львовского университета О. Огоновский: «Мы являемся народом самостоятельным и носим название русины, начиная с десятого столетия, аж девять веков. Наряду с названием „Русь“ появилось название „Москва“ в веке двенадцатом, когда на север от Руси образовалось отдельное княжество суздальское, а после большое княжество московское, которое в шестнадцатом веке стало называться царством московским. Названием „Русь“ определялась наша родина вплоть до века семнадцатого, когда цари московские прозвали этим именем свои земли, а также Украину по левому берегу Днепра. Тогда-то наша родина потеряла свое название по воле сильных царей и однако была вынуждена назваться другим именем, чтобы не пропасть без следа между народами Европы. Но всякие другие названия означали только часть нашей родины и не могли быть устойчивыми. Такими названиями были: „Малая Русь“ (против Великоруси, или Москвы), „полуденная Русь“, „Гетманщина“ (название от казацких гетманов Украины). Наилучшим названием является „Украина“, потому что означает большую часть нашей вотчины. Потому-то некоторые патриоты русские зовут Украиной целую Русь, галицкую, украинскую и подольскую, а затем русский язык называют украинским»[818].

На крайнем западе русской этнической территории, там, где сходятся ее границы со словаками и поляками, где эти три народа жилы перемешанными между собой, возникла форма «руснак» или «русняк», по аналогии с этнонимическими формами: «словак», «поляк»[819]. Как свидетельствуют языковеды, термин «русняк» — чешского происхождения[820]. И. Верхратский локализовал эти термины в западной части Закарпатья на Пряшевщине[821]. Чешский поэт (словак по происхождению) Ян Коллар опубликовал древний стих в словацкой транскрипции, где впервые звучит этот термин «руснак» (руснаки):

Таки наші руснаци
Веселі суть пахолци.
Приспівують: гоп, гоп, гоп,
Каждий русин добрий хлоп[822].

Рецензируя работу немецкого этнографа Кайндля, В. Гнатюк отмечал, что термин «русняк», употребленный здесь, «не оправдывается ни наукой, ни традицией, ни ничем другим»[823].

Локальная, пограничная этнонимичная форма «руснак» («Русьняк») не нашла широкого распространения и исчезла из обихода. Против термина «руснак» выступили все украинские языковеды. В 1829 г. Могильницкий утверждал, что название «руснак» является «вздорным и его не следует употреблять»[824]. То же самое повторил Левицкий в своей грамматике в 1834 году, заметив, что название русняк совсем безосновательное[825]. Так в дальнейшем на пространствах Галиции, Буковины и Закарпатья в публичном обиходе оставался извечный термин «русин».

Сформированная в революционном 1848 г. во Львове Главная Русская Рада обратилась с пламенным призывом к народу, из которого четко и ясно вытекала национальная идентичность русинов. «Мы Русины Галицкие, принадлежим к большому русскому народу, который говорит на одном языке и 15 миллионов насчитывает, из которого треть миллиона землю Галицкую населяет»[826]. Руководство Главной Русской Рады во главе с епископом Яхимовичем осознавало целиком то, что галицкие «русины» и «русины-малороссы» по ту сторону австро-российской границы — один и тот же народ. Еще в 1837 г. языковед И. Лозинский писал: «Руська мова сягає від середини Галичини і північної Угорщини аж по ріку Кубань»[827]. Одним из наиболее ценных памятников украинской политической мысли того времени является брошюра «Слово предостережения» молодого священника Василия Подолинского, которая вышла в г. Сяноке (Лемковщина) 1848 года на польском языке[828]. Подолинский пророчил: «В самом деле, мы являемся русинами и верим крепко в воскресение свободной, независимой Руси, раньше или позже, нам это неважно и нас совсем не беспокоит срок, в который нам и воля и независимость судились. Потому что чем же есть столетие в жизни наций? Хотим быть народом и будем им, потому что глас народа это глас Божий»[829]. Все наши западные соседи называли нас тогда русинами.

Например, в 1849 г. наши западные соседи — словаки обратились с воззванием к закарпатцам, в котором, в частности, говорится: «Братья Русины! Соседство наше с Вами, кровная связь народная, связующая нас с людьми Вашими… побуждают нас, словаков, согласиться с Вами, степенными и бодрыми Русинами»[830]. На Закарпатье, где дольше всего сохранялся старый этноним, долго пели как гимн такие слова местного просветителя О. Духновича:

Я Русин был, есмы и буду,
Я родился Русином,
Честний мой род не забуду,
Останусь его сыном
Русин був мій батько, мати,
Руская вся родина,
Русини сестри і браття,
І широка дружина.
Я світ узрів під Бескидом,
Перший воздух руський ссав,
Я кормився руським хлібом,
Русин мене колисав[831].

«„Я русин был, есьмы и буду!“ — это то решительное слово, которое прорекла раненая Подкарпатская Русь за целое XIX столетие устами Духновича. — Вы мадяризуйте, вы старайтесь стереть наш народ с лица земли — напрасна ваша работа! Я русин был, есть и буду. Против вашей воли, против вашей силы. — Я русин был, есть и буду! Этот протест — это и есть сила, которая сделала имя Духновича дорогим для всех подкарпатских русинов»[832]. Другой поэт, буковинский соловушка — Федькович писал о судьбе жителей своей родной Буковины:

Де й камінь співає, лиш Русин мовчить?
Ох Боже мій милий, там Русину жить[833].

На Буковине термин «русин» в официальном употреблении был аж до 1918 года, когда его заменили новым термином «украинец». После Первой мировой войны к Румынии отошла бывшая подроссийская Бессарабия, где проживало в восточной ее части 650 тыс. украинцев. Они не знали даже, по свидетельству современников, каким именем себя называть. «Одни говорят мы „руські“, вторые „малороси“, третьи „русіни“, в основном те из Хотинского уезда… Самая большая часть бессарабских украинцев называет себя еще „рускими“. Однако надо заметить, что это имя „руський“, „руські“ не является для бессарабских украинцев то же самое, что московский или российский. Если вы скажете, например, нашему мужчине: „Вы руський, значит Вы москаль“, то он вам тотчас ответит: „Я є руский, але я не москаль, я малорос“. Значит, что здесь выходит путаница относительно национального названия, и этот хаос относительно названия существует, к сожалению, и дальше среди бессарабских украинцев. Наши люди осознают то, что между ними и москалями существует различие; путаницу вызывает здесь только название „руский“, „руські“»[834].

Западноукраинские переселенцы за океан на места поселения привезли древний этноним «русин». Под таким именем их знали в Канаде и США. Изменение наступило лишь в 1919 г., когда термин «украинец» стал объединять поселенцев «знающих свое национальное происхождение»[835]. В. Гнатюк, изучая переселенцев в Бачке (Югославия), утверждал «Бачванские Русины не утратили еще своего народного названия… они называют себя „Русины“, и под таким именем знают их соседи»[836]. Можно заметить, что классики марксизма знали украинцев именно под именем русинов. В длинном письме Энгельса к Марксу (1851) по польскому вопросу находим: «Четверть Польши говорит по-литовски, четверть по-русински»[837].

Австрия имела положительное влияние на культурный, церковный и политический подъем Галиции, в том числе на свободное развитие запрещенных Москвой «руського»-украинского языка и школьничества. Еще в 1787 г. при Львовском университете основан для русинов научный институт, т. н. «Studium ruthenum». В начале XX ст. в Галиции функционировало 15 гимназий с «руським» (украинским) языком обучения. На 1912 год «было в Галиции 2420 государственных украинских народных школ, в них учили ровно 4600 украинских учителей»[838]. А в то время под Россией не было никакой украинской школы. Во Львовском университете работали украинские кафедры и в недалекой перспективе должны были создать отдельный украинский университет. На кафедре истории работал будущий первый президент Украины — Михаил Грушевский. Львовское Научное Общество им. Т. Шевченко превратилось в неофициальную украинскую академию наук. Присоединение к Австрийской монархии Галиции (1772 г.) украинцы расценивали как «улыбку судьбы», потому что она стала интегральной частью Европы. «Господеві слава, що не вся Русь попалася в поробу московську; що під людяним берлом (скіпетром) нашого австрийского царя остається одна часть руського краю, де народові руському своєї правди домагатися і за кривду братньої землі свій голос піднести вільно. Похіснуємо з нашої волі»[839].

Логика многолетней этноцидной политики деспотической России требовала завоевания Галиции, Буковины и Закарпатья, чтобы без препятствий завершить процесс уничтожения (полной ассимиляции) «русько»-украинского этноса. Имперская российская публицистика ставила в укор царизму «недальновидную снисходительность и уступчивость» при разделах Польши, когда, дескать, проворонили «исконную русскую землю» — Галицию, Буковину, Закарпатье, а могли заграбастать. Особенно в этом отличились проф. Киевского университета известный украинофоб Флоринский и, упоминавшийся уже, киевский «Клуб русских националистов». Колонизаторы постоянно скулили: «несмотря на присущую Екатерине II гениальную предусмотрительность, она допустила одну колоссальную политическую ошибку: она согласилась… на передачу Австрии Красной Руси и Буковины»[840]. Интересно, что Солженицын уже в 1996 г. меланхолически повторил обвинение Флоринского и его компании. Эта же самая логика ассимилятора принудила Сталина подписать с Гитлером пакт в 1939 г., по которому Западная Украина отходила под правление Москвы.

В Петербурге в 1908 г. было основано «Галицко-Русское Общество» с филиалами во всех самых важных городах России. Активисты «Общества», в частности гр. Бобринский, призвали царя начать против Австрии войну, чтобы присоединить к России галицких «русских людей». Но звучали и противоположные, трезвые голоса. Например, П. Дурново, министр внутренних дел России, предупреждал: «Лишь безумец может хотеть присоединить Галицию. Кто присоединит Галицию, потеряет империю»[841].

В 1989 году, накануне распада Советского Союза, глава комиссии по национальным вопросам Верховного Совета СССР Румянцев жаловался перед журналистами, что Сталин все правильно обустроил: и Прибалтику, и Сахалин с Курилами, и Молдавию, но сделал одну кардинальную ошибку — присоединил Западную Украину. «А Западная Украина, — плакался этот функционер, — вечная головная боль». Кстати, называли Галицию Галицией лишь оккупанты как с Востока, так и с Запада. Древнейшие украинские названия это Галич, Галицкая Земля, Галицкая Украина. Название Галич впервые было зафиксировано, когда сын Ярослава Осмомысла, Владимир, убежал в 1188 г. на Мадьярщину. На год позднее, в 1189 г., встречаем первое в истории упоминание о названии «Галиция». Это приспособленное к латинскому произношению название Галиции. Так вот Галиция — старейшее историческое и исконное название этой земли.

Российские украинофобы разного сорта от профессоров университета до генералов из генерального штаба, наконец, побуждали царскую Россию начать против Австро-Венгрии войну, которая переросла в Первую мировую. «Жажда уничтожения Пьемонта украинства в австрийской Украине была единственной действительной и решающей причиной того, что Россия, будто обороняя Сербию, вступила в войну с Австрией»[842]. Уже на второй день войны (2.VIII.1914 г.) российские войска осуществили давно подготовленный поход в Галицию. Захваченная неожиданно, австрийская армия временно отступила к перевалам Карпат. Казалось, наконец реализуется имперская мечта Москвы овладеть ненавистным гнездом сепаратистского мазепинства и положить конец русько-украинскому этносу. В начале августа 1914 г., то есть после объявления Россией войны Австрии, в Киеве состоялось собрание т. н. «Карпато-Русского Освободительного комитета». Комитет издал десятками тысяч экземпляров прокламацию к «Многострадальному Русскому Народу Галицкой земли!». В прокламации, в частности, есть такой пассаж: «Последний твой повелитель и враг — злопамятная Австрия, покусилась на твою душу, на твою веру, на твое славное имя Русь, русский»[843]. Дядя царя, он же российский главнокомандующий, обратился к населению Галиции с напыщенным манифестом, выдержанным в духе панмосковитской идеологии: «Наследие св. Владимира, земля Ярослава Осмомысла, князей Данила и Романа, сбросив ярмо, пусть поднимет флаг единой, большой России!.. Пусть Господь поможет своему царственному помазаннику Николаю Александровичу, императору всей России, завершить дело великого Ивана Калиты»[844]. Российское воззвание к галицким украинцам 1914 года звучало: «Русины и Галичане!»[845].

Ссылаясь на «исторические права» мелкого залесского князька, который владел территорией, равняющейся двум-трем современным административным районам, манифест огульно призвал галичан становиться под флаг имперской химеры «единой, неделимой». Реально это означало тотальный погром украинства. Все украинские учреждения Галиции и Буковины независимо от их характера, а также издательства, газеты, журналы, библиотеки, школы, гимназии, кафедры, детские садики и т. п. были закрыты российскими жандармами. Началась грубая ликвидация украинской греко-католической церкви. Одновременно происходили массовые репрессии украинских деятелей: политических, образовательных, церковных. В Сибирь за неполный год российская оккупация сослала свыше 12 тысяч лиц, среди них самого митрополита А. Шептицкого. В 1939–1944 годах НКВД повторило это в значительно больших масштабах.

Вторжение в Галицию миллионной российской армии, не считая тьмы исправников и жандармов, имело еще и другие последствия. Впервые украинское крестьянство Галиции, Буковины и частично Закарпатье встретились с глазу на глаз с такой массой российского крестьянства, а интеллигенция имела возможность получить опыт общения с российским офицерством. Наступало историческое время: пора взаимопознания и пора потери иллюзий. Галицкие русины, очевидно, убедились, что «русские» от «русинов» отличаются и языком, песнями, обрядами, образом жизни, домашним и родственным устройством, традициями, одеждой и в сущности, вероисповеданием. Встреча с солдатами-украинцами тоже оказала «глубокое впечатление в широких народных слоях Галиции, которые в массе своей впервые поняли и ощутили теоретическое прежде для них понятие „Украина“, почувствовали свою близость к ней, породнились с ней»[846]. Со своей стороны российская масса узнала, что в Австрии, согласно переписи населения 1910 г., проживают четыре миллиона сто семьдесят тысяч людей, которые свою национальную принадлежность определяют древним, княжеским этнонимом «русин». «В далекой от нас Австро-Венгерской монархии, по обеим склонам Карпатских гор, в Галиции, Буковине и Венгрии, проживает родственное нам славянское племя — „русины“»[847]. Потом автор этой пропагандивной брошюры объясняет, что «русины» есть не кто иные, как «малороссы». В другой подобной брошюре тоже военного времени так же говорится о четырех миллионах русинов в Австро-Венгрии, а дальше: «Кверху от Сяна живут поляки, книзу — русины, то есть те же украинцы, тридцать миллионов, которые цельным сплошным участком заселяют весь юг России»[848].

Из приведенных публикаций военной поры неопровержимо вытекало, что на неподвластной Москве украинской территории свыше четырех миллионов людей называли себя летописным (IX–X ст.) этнонимом «русин». На вопрос, кто такие эти «русины» и как они соотносятся с «русскими», ответ был однозначным: «русины» — украинцы (малороссы, хохлы), а «русские» — россияне (москали, кацапы). Историк Я. Исаевич отмечает: «Характерно, что именно на украинских землях дольше всего сохранился исторический этноним „русин“»[849]. Относительно т. н. великороссов, они никогда, нигде себя русинами не называли. Противопоставление терминов «русин» — «русский» вызвало и вызывает у московских историков и публицистов раздражение, они стараются перекрутить эти термины. Черносотенская газета «Киевское Слово» жаловалась в начале XX столетия, что российская печать, «беря пример с иностранной», жителей Галиции называет неправильно некими «Русинами»[850]. Под российским влиянием группа венгерских писателей (Милош, Крно и др.) писала: «Когда-то буржуазные идеологи старались перекрестить украинцев под Карпатами на русинов, чтобы подломить их крыла. Те крылья, которые несли их в родной край, к родной матери-Украине, к Днепру»[851]. Интересно, как это в X ст. буржуазные идеологи перекрещивали украинцев в русинов? О якобы искусственном и недавнем образовании названия «русин» чужеземцами и о том, что название это не относилось ни к одному из племен, писал даже президент Чехословацкой АН З. Р. Неедли[852].

С современной точки зрения империалистическое нападение России на Австрию было для широких украинских масс временами прозрения, консолидации и усвоения нового этнонима «украинец». Назревала национальная революция. Оправдалось предвидение министра Дурново.

XX. Соборность

Объединенным, единым и неделимым всегда стремился быть украинский народ. Потому что «собором», — как говорит пословицу, — «и черта поборем». В отличие от Приднепровья, для западноукраинских земель, которые со второй половины XVIII ст. находились в составе Австрийской империи, изменение этноопределяющего термина не было жгучей исторической потребностью. Это же касалось и «Серебряной земли» (Закарпатье). На западных землях сохранялась среди населения свежая память о княжеском времени, не прерывались традиции Русской церкви, сберегались архаические черты языки, здесь неизменно сохранялся в повседневном народном употреблении извечный этноним «русин».

В богатой историческими традициями Галиции, которая издавна со своим центром Львовом выступала в роле второго, после столичного Киева, культурного сердца украинского народа, переход на этноним «украинец» растянулся больше чем на полстолетия.

Для Вены ни сам этноним русин, ни малопонятный австрийским немцам «руський» язык вообще не представляли никакого повышенного интереса — германизация русинов после «Весны народов» не входила уже в рахубу. Развитие исторических процессов с обеих сторон от реки Збруч, которая делила территорию нашего народа на российские и австрийские владения, определило их непохожесть. В то время как в России душили наименьшие проявления украинского возрождения, под Австрией национально-культурное и политическое возрождение Галиции начинает свободно развиваться с 1848 г., от отмены барщины. Однако в условиях без-государственности осуществить переход преимущественно крестьянского населения западноукраинских земель на новый этноним было сложной задачей. Надо было преодолеть сопротивление консервативных, упрямых и ярых галицких русинов, а также сопротивление государственной администрации Галиции, которая находилась тогда во вражеских польских руках. К тому же в это дело активно вмешивалась царская охранка, поддерживая раскольническое течение в обществе, известное под названием москвофильство. Стержнем всей деятельности москвофилов была в самый раз борьба с новым этнонимом «украинец», потому что основой москвофильской идеологии была полное отрицание национальной самостоятельности украинского народа. Однако их усилия были напрасными: «Традиционно известные как русины, или рутенцы, они стали теперь перенимать название украинцев, это была реакция на ошибочный и обидный ярлык „малороссов“, выдуманный для них царизмом. (Украинец — это просто политически сознательный рутенец). Культурное пробуждение украинцев по большой мере было стимулировано поэтическим творчеством Тараса Шевченко (1814–1861), политическое пробуждение набрало темп в конце века. В России украинцы столкнулись с режимом, который отказывался признавать их существование, считая их региональным российским меньшинством и позволяя им лишь одну религиозную конфессию — российское православие. В Австрии, где русины имели большую культурную и политическую свободу, они сохранили униатскую веру и очень медленно перенимали название украинцев. На сломе веков австрийские украинцы уже организовали широкомасштабное школьничество родным языком»[853].

Поскольку переход к новому этноопределяющему термину был движением чисто идеологическим, то возглавила его малая интеллигенция. Для этого нужна была генерация сформированных политически и идейно проводников, которые целеустремленно и несокрушимо повели бы народ за собой. И такая генерация интеллектуалов, в благоприятное время, появилась на галицкой земле. Из плеяды тогдашних знаменитых национальных лидеров, которые перекрестили галицких русинов на украинцев, достаточно выбрать лишь три фигуры: это — историк Грушевский, писатель Франко, митрополит Шептицкий. Для современников эти гениальные личности, которыми мог бы гордиться любой европейский народ, полагались высшими авторитетами. Именно они склонили окончательно весы в пользу этнонима «украинец».

В российской историографии на сегодняшний день бытует представление, что переход на новый этноним в Галиции был осуществлен благодаря австрийско-католической интриге. «Вена и Ватикан второпях готовили Галицию на роль „украинского Пьемонта“, превращая русинов (самоназвание галичан к началу XX ст.) в украинцев, внося лозунг всеукраинского единства, обещая в будущей войне отрыв Малороссии от России»[854]. Как видим, российские историки такие понятия как патриотизм, национальное сознание касательно украинцев не принимают во внимание. Везде лишь они на сегодняшний день встречают интригу и заговор чужестранцев.

В Галиции некоторое время употреблялись параллельные термины: Русь-Украина, русько-украинский или украинско-руський. Впервые их употребил в 1866 г. Павлин Свенцицкий, потомок гетмана Выговского, в редактированном им журнале «Sioło», говоря о посвящении этого журнала «делам народным украинско-руським». Полный заголовок журнала был таким: «Sioło. Pismo zbiorowe, poświecone rzeczom ludowym ukraińsko-ruskim». В первой тетради, которая появилась в июле 1866 г., во «Вступительном слове» редакция подчеркнула: «На просторах от Балтийского моря до Черного, от Кавказа и до Карпат видим осевший пятнадцатимиллионный народ, который говорит одним языком, имеет общие обычаи и традиции, всюду верен своим традициям и одну лелеет надежду». По свидетельству Ивана Франко: «Насколько знаем, именно Свенцицкому первому принадлежит термин украинско-руський»[855]. Именно для определения соборности Павлин Свенцицкий, который подписывался псевдонимом «Павел Свой», употребил хороним Украина-Русь «для противопоставления названиям Великая Русь и Беларусь. Это его новообразование сразу как-то не прижилось — только благодаря работам Михаила Грушевского и Ивана Франко стало общепризнанным в научном и публицистическом стилях украинского языка»[856]. О заслугах Павлина Свенцицкого в развитии национального самосознания галицких украинцев пишут много исследователей[857]. Вместе со Свенцицким пионером внедрения в Галицию термина «украинский», наряду со словом «русский», был один из основателей «Просвещения», священник Стефан Качала. В 1871 г. П. Кулиш и И. Пулюй издали «Новый Завет» в переводе «языком русько-украинским». М. Грушевский назвал свою фундаментальную работу «Историей Украины-Руси», а И. Франко написал «Очерк истории украинско-русской литературы до 1890 года». Параллельные термины приобретали каждый раз более широкое распространение. В позацензурном женевском журнале «Община» в 1880 г. была опубликована «Программа» с подписями Г. Драгоманова, Г. Павлика и С. Подолинского, в которой, в частности, провозглашалось: «Украиной мы зовем всю землю от верха р. Тисы в нынешнем Венгерском королевстве, на заходе солнца, к р. Дону на востоке и Кубанскую землю в нынешнем Российском царстве, — от верха р. Наревы на севере до Черного моря на юге, — вот всю ту землю, где народ говорит по-украински. В этой стороне самая большая часть всех добытчиков, — это земледельцы и рабочие, — украинцы. В противовес этому, велика доля чужеземцев: поляков, жидов, немцев, венгров, москвинов… Теперь собственно эти чужеземцы, которых наслали на Украину те государства, которые к ним приставлены, властвуют над украинцами»[858].

Предварительно упоминалось о том, что созданная во Львове в 1848 г. «Главная Русская Рада» обратилась с манифестом к народу, выдвигая идею соборности всех русинов на всех этнографических территориях. В октябре 1885 г. во Львове образовалась Народная Рада, политическое руководство галицких народовцев с Юлианом Романчуком во главе. С идейной точки зрения она была продолжением «Главной Русской Рады». Программа Народной Рады подтверждала идею соборности, внося характерные терминологические коррективы:

«Мы Русины галицкие, часть народа русько-украинского более 20-ти миллионного, имея за собой тысячелетнее прошлое историческое, — народа, который, утратив самостоятельность государственную, боролся веками за свои права государственно-политические, а никогда не отрекся и не отрекается прав самостоятельного народа, — как изначальные жители Руси галицкой, которую после разбора Польши приобщили к Австрии, на основе давних претензий короны венгерской, — найдя в государстве австрийском, сперва по воле монархов австрийских, а затем силой конституции, условия для свободного развития национального — придерживаясь среди нынешних обстоятельств государственно-политических заявлений программных: „Рады народной русской“ года 1848-го, первого общего собрания „Народной Рады“ года 1888-го, русских народных послов становых из года 1890-го и русских послов Рады государственной года 1891-го постановляем:

I. Хотим всестороннего и свободного развития нашей русской народности как самостоятельной народности славянской…»[859].

В скором времени после этого в октябре 1890 г. основана в Галиции новая политическая партия под таким названием: «Русько-Украинская радикальная партия». Соборная идея нашла свое отображение и в программных принципах киевского «Братства Тарасовцев» 1893 г., где, в частности, записано: «Для нас сознательных украинцев есть один украинско-руський народ. Украина Австрийская и Украина Российская однако нам родные»[860]. После величавого соборного празднования столетнего юбилея (1898 г.) появления «Энеиды» Котляревского, в котором принимали активное участие галичане и буковинцы, «наступило также установление определения названия нашей наций: вместо „руський“, „русский“, „Русин“, „Русь“ самочинно волей нашего народа пришло к употреблению: „украинско-руський“, „украинец“ и „Украина-Русь“ как переход к „украинский“ и „Украина“[861].

С 90-х годов XIX ст. в Галиции и на Буковине начал появляться ряд историко-публицистических исследований, большое количество статей в газетах, популярных в народе календарях о необходимости принять новый соборный этноопределяющий термин. Через широкую сеть читален „Просвещения“, через школу и даже через проповеди патриотических священников говорилось о новом этнониме. Патриоты понимали, что общий этноним был для украинцев чрезвычайно нужен. „Однако приживался он с большими трудностями, и этот процесс длился довольно долго. В подавстрийской Западной Украине инициаторами перехода из названия „русины“ на название „украинцы“ были народники“[862]. Хорошо послужили делу ежегодные мартовские меры в честь певца Украины Шевченко. Культ Шевченко, который возник тогда в Галиции и распространился по всей Украине, был не культом лица, „а культом идеи, которая лежит в основе нашего национального сознания“[863]. В праздничных докладах по этому случаю, в той или другой форме, звучало название „Украина“. Вот типичный отрывок из одного из таких докладов: „Нашему народу, разделенному границами, светит гений Шевченко как предрассветная зарница. Глядя на ту звезду — вспоминая Тараса — украинцы по эту и по ту сторону границы улетают в мыслях в страну его идеалов — чувствуют себя более близкими, родными, чуют одну и ту же кровь в жилах, ощущают прилив национальной энергии и силы — и верят твердо, что придет поколение счастливее нас, исполнят полное завещание нашего гения, а тогда помянут его в обновленной вольной Украине!“[864].

В своем знаменитом обращении к молодежи Иван Франко писал: „Мы должны научиться ощущать себя украинцами, не галицкими, не буковинскими украинцами, а украинцами без официальных границ“[865].

Авторитетная среди народа Галиции греко-католическая Церковь активно содействовала изменению этнонима. Галицкие москвофилы по этому поводу обвиняли митрополита Шептицкого в том, что он „враждебен российскому народу“, упрекали за замену слова „руський“ словом „украинский“[866].

Постепенно галичане принимали соборные термины „Украина“, „украинец“ как свое национальное имя. Сборник информационных, публицистических и программно— теоретических материалов — женевская „Община“, отмечал, что уже „с 1861 г. в Галиции появился целое объединение молодых студентов, названных украинцами, народными или мягкими русинами, которые говорили, что галицкий народ похож с украинским в России“[867]. Один из таких новых патриотов А. Барвинский в своих учебниках для учительских семинарий и гимназий Галиции „ввел название украинско-русский“[868]. Такое изменение в названии принесло очевидные неудобства, но оно было продиктовано желанием подчеркнуть моральное единство с Поднепровской Украиной, а также намерением избежать любого дальнейшего смешивания „Руси“ с „Россией“[869].

Силами украинцев из Киева в 1873 г. во Львове основано Научное Общество им. Шевченко. Наподобие Академии Наук, Общество издавало авторитетные научные „Записки“ (ЗНОШ). В 1902 г. редакция ЗНОШ выступила со следующим заявлением: „Официальное название, принятое в издательствах Научного Общества им. Шевченко, да и в значительной части других издательств — „Украина-Русь“ или „Русь-Украина“, „украинско-руський“, в значении украинская Русь, украинский Русин, для отличия от других Славян, которые прикладывают к себе русское название — Руси Московской, Белой. Там где недоразумению нет места, может употребляться для краткости простое название Русь, Русин. Однако „украинский“, пока еще не утвердилось полностью в значении национального названия, может немного странно звучать в приложении к временам давнейшим, но для новейших времен полностью может употребляться в значении „украинско-руський“. Для точного определения нашей Руси слово „украинский“ полностью подходит, потому что как раз с „украинской“ частью нашей территории и народа связан значительный проблеск нашего национального сознания и народной силы (в XVII в.), поэтому оно и было с начала нашего возрождения употребляемым в литературе. Ныне оно уже освящено нашей культурной историей“[870].

В 1907 году после выборов среди послов в Венский парламент возник спор, как назвать свою репрезентацию: руськая, малорусская или украинская? Победило название украинская.

Большое влияние получила тогда книжка Л. Цегельского, написанная в соборном духе. В частности, в ней писалось: „Наши зарубежные братья в России должны забыть имя „Русь“ и „русской“, а принять имя „Украина“, лишь бы таким образом отличаться от „Русских“ (т. е. Москалей). Нет, мы, Галичане, не можем отречься от лица „Русь“, „Русин“, так как употребляют их в слове и письме, хорошо знаем, что те слова означают то же самое, что „Украина“ и „украинский“. Мы знаем, что Русь и Украина — это все равно одна и та же земля, равно как Русины и Украинцы — это один и тот же народ“[871].

Для западноукраинских учителей был выпущен специальный номер педагогического журнала с пояснением потребности изменения этнонима. „Если мы хотим быть одной нацией с одним языком, то должны употреблять и только одно национальное название. Чтобы это произошло, нужно уже ввести в школу и правительство один общенациональный термин: „Украина“, „украинец“, „украинский“, а старый оставить тем, чем он был и есть, то есть историческим термином“[872].

Процесс перехода к общему названию тормозили, развернув бурную деятельность, разные тайные и явные агенты царской деспотии. В ход пустили все: подкуп в огромном размере (рублей не жалели), обещания, шантаж, а также вербовка невежд-идеалистов типа отца И. Наумовича. Последние, упав в „москвобесие“, что закономерно, были опаснейшими. Один из столбов москвофильства, упомянутый о. Наумович постоянно выступал против термина „украинцы“ и против украинского фонетического правописания: „Фонетику которою издается орган Просвиты „Правда“, уважаю за найтяжшую язву, якою Господь мог покарати Русь нашу“[873]. Неудовлетворенный идейным развитием галицкого общества, Наумович эмигрировал в Россию, где в скором времени, горько разочарованный в царской действительности, умер с отчаяния. Охранка, однако, для новых галицких адептов „единой, неделимой“ денег не жалела. Так пришлось, не без помощи поляков, создать в австрийской тогда Галиции уже упоминавшуюся москвофильскую партию, которая надолго расколола галицкое общество на два враждебных лагеря. Москвофильские партийные функционеры, равно как позднее заграничные коммунистические функционеры, находились на полном финансовом содержании России. Вообще москвофильское движение имело слабую связь с народом и выступало преимущественно как движение клерикальное. По представлению жандармского управления царское правительство финансировало их газетки „Слово“, „Брешь“, „Новая брешь“, „Червоная Русь“, „Галицкая Русь“, „Галичанин“. В созданной в 1875 г. „Комиссии по украинофильской пропаганде в южных губерниях России“ было решено „поддержать, издаваемую в Галиции и враждебную украинофильству газету „Слово“. Назначить газете, хотя бы небольшую, зато постоянную субсидию“[874]. Священник российского посольства в Австрии Г. Раевский, выдал, например, закарпатцу А. Добрянскому 15 тыс. гульденов на москвофильские цели[875]. Указанные газетки, которые выходили в разное время, боролись с украинским национальным возрождением, прославляли царскую деспотию и особенно отчаянно выступали против этнонима „украинец“. С полос этих газеток пошли гулять по миру такие, например, неуместности, что „теперь русины в Галиции чувствуют себя уже не русинами, а россиянами“[876]. Другой отчаянный москвофил, Мончаловский, смещал понятие этнонима в плоскость полицейскую, делая донос, что, дескать, украинство „склоняется перед польско-жидовско-немецкими социалистами“[877].

Борьба между украинцами (народниками) и москвофилами отравила на долгие годы (практически до 1918 г., реминисценции длились и дольше) общественную жизнь в Галиции. Решающее значение в этой борьбе играла, как уже было указано, проблема этнонима. Москвофилы, спекулируя традиционными для западных украинцев этнонимами „русин“, „Русь“, доказывали согласно желанию своих хлебодавцев, что они тождественны названиям „русский“, „Россия“. Народники опротестовывали такую лжетождественность. Удивительно, но М. Драгоманов стал на сторону москвофилов. Он переработал старый Кривоносовский марш „Гей не дивуйте, добрії люди…“ с надеждой, что он станет украинским гимном:

З північною Руссю не зломим союзу:
Ми з нею близнята породу…
Ти, Русин північний, оден із всіх братів
Велике зложив государство[878].

Драгоманов приводит несколько весьма путаных и, главное, неправильных с исторической стороны аргументов в пользу „москвофильского“ тезиса. Вопреки этому, заслуживает внимания глубокое понимание М. Драгомановым важности проблемы этнонимов. „Здесь встречаем в первую очередь точные работы, с терминологией, принятой до этого у галицких народников, согласно которой литература российская является синонимом великорусской и поэтому есть чем-то не только отличающимся, но и противным литературе малорусской, или, как говорят в Галиции, русской. Эта терминология восходит корнями к той разнице, которую в Галиции видят между Русью и Россией. Вопрос об этом различии очень важен, потому что из той формулы, которую касательно этого вопроса составим, следуют в основном выводы, касающиеся не только всех литературно-культурных сфер большого края от Карпат до Урала, но даже и политической жизни этого края“[879].

Следует здесь также вспомнить этнонимические упражнения „полуукраинца“, по его собственным словам, или, как его в свое время называли, „бандеровца в литературе“ А. Солженицына[880]. В украинофобской статье „Как нам обустроить Россию?“ он делает такое „откровение“: „В Австрии в 1848 галичане еще называли свой национальный совет — Главная Русская Рада“. В конце 1993 г. Солженицын опубликовал подборку статей на „украинско-русские темы“, где, в частности, свою болезненную украинофобию снова обосновывает этнонимическими аргументами[881]. Он не понимает, что Главная Русская Рада, созданная в Галиции 1848 г. — это не „Главный Русский Совет“, а „руський“ язык галичан — не „русский язык“, и русин — совсем не „русский“. Кстати, Солженицын в шовинистически-имперской статье „Как нам обустроить Россию?“ с пафосом повторил старые белогвардейские намерения с 1919 г. разделить Украину на „Новороссийскую Область“ (Таврия, Екатеринославщина, Херсонщина) и на „Харьковскую и Киевскую Области“[882]. И это тот самый Солженицын, который писал: „Нации — это краски человечества; исчезнут они — человечество станет таким же грустно однообразным, как если бы все люди приняли бы одинаковую внешность и одинаковый характер. Несомненно, что зачин существования племен — в Замысле Творца. В отличие от любых человеческих объединений и организаций — этнос, как и семья, как и личность, не человеком выдуманный. И имеет не меньше органических прав на существование, чем семья и личность. А нации — эта же семья, лишь следующего уровня и объема: и ее тоже скрепляют неповторимые внутренние связи — общий язык, общий культурная традиция, воспоминания об общей истории и задачи на будущее. И почему же самосохранение наций греховное?“ Хорошо сказано, но почему-то для Солженицына сохранение украинской нации и ее этнической территории является греховным.

Достойный ответ Солженицыну дал долголетний украинский политзаключенный С. Караванский. „О русских и руських. К Вашему замечанию, что в 1848 г. галичане называли свой орган Главная Руська Рада, надо добавить, что термин руський имел распространение в языке вплоть до 1916 г. Но оккупация Галиции 1916 г. российскими войсками и ссылка Митрополита Андрея Шептицкого вместе с рядом русских деятелей в Сибирь окончательно убедили галичан отказаться от древнего имени руський, лишь бы в терминологическом отношении не составлять одного целого с имперскими русскими.

Так вот в этой словесной самообороне украинцев провинилась совсем не Австрия, а та же самая российская империя. Если бы украинцы сохранили свое извечное имя (как это сделали закарпатцы), им тяжело было бы отстаивать свой руський образ, на этот раз от отторгнутых в свое время северных братьев — современных русских. Шаг этот сам по себе мог бы вызвать восхищение: древний народ, который в свое время пересек путь ордам Батыя к Европе, положил на алтарь национального избавления свое тысячелетнее знаменитое имя! Много ли в истории таких примеров! Я не исключаю, что когда над украинцами не будет висеть угроза национальной смерти в общерусском колхозе, они вернут себе свое бессмертное руськое имя, которым он записан и в „Слове о полку Игоревом“, и в летописях Нестора“[883].

Окончательно новое соборное название принялось по всей украинской территории лишь в начале XX ст. „Только национальное возрождение XIX века обеспечило окончательное преобладание термина Украина, украинец, украинский, и даже в Галиции, где благодаря определенным историческим условиям термины „Русь“, „русин“, „русинский“ держались наиболее долго, теперь уже сам народ повсеместно употребляет названия: украинский, украинец, Галицкая или Западная Украина. Удержалось старое название Русь лишь на Закарпатье“[884]. Необходима была, как видим, длинная, кропотливая, воспитательная работа в соборном направлении. „Много наших людей называют себя русинами, или руськими. Это действительно наше старое название, потому что и край наш назывался Русь. Но это название теперь неудобно, потому что руськими стали называть себя москали; они присвоили себе это наше название, хотя являются совсем другим народом, чем мы. А что уже с давних пор наша земля называлась также Украиной и люди наши украинцами, то и мы должны употреблять только этого названия“[885]. В уже упоминавшемся обращении к галицкой молодежи в начале XX ст. Иван Франко призвал: „Перед украинской интеллигенцией приоткрывается теперь задача — сотворить из огромной этнической массы украинского народа украинскую нацию, сплошной культурный организм, способный к самостоятельной культурной и политической жизни, устойчивый к ассимилирующему воздействию других наций, откуда бы оно не шло, и при том податливый к присвоению себе в широчайшей мере и в скорейшем темпе общечеловеческих культурных достижений, без которых сегодня никакая нация и никакое хоть и какое сильное государство не может состояться“[886].

Переломным моментом для утверждения этнотопонима „Украина“ и этнонима „украинец“, „украинка“ стала Первая мировая война. Как мы уже говорили, Россия издавна готовилась к империалистической войне с Австрией, „чтобы освободить своих братьев из австрийского ярма. Теми братьями должны были быть четыре миллиона украинского населения Галиции и Буковины“[887]. Конечно, существуют разные версии о причинах российско-австрийского антагонизма, который в окончательном результате вызвал Первую мировую войну. Но одной из главных причин была, безусловно, украинская проблема. „И пока жива Галиция, пока в Галиции проходит под опекой конституционной Австрии украинское народное движение, до тех пор не задавит его Москаль и на Украине российской и не удастся остановить его роста. Вот почему Москаль хочет заполучить Галицию в свои загребущие руки. Москва хочет задавить нашу народную жизнь в Галиции, чтобы от Галиции не занялась целая Украина. Москва хочет получить Галицию, чтобы задавить на века наш народ. Поэтому Россия начала войну с Австрией“[888]. В самом начале войны в августе 1914 года в Австрии была создана добровольная военная формация под названием Украинские Сечевые Стрельцы („Усусусы“), которые своей кровью скрепляли соборный этноним.

В июле 1915 г. группа украинского парламентского представительства Галиции обратилась к австрийскому правительству с меморандумом об употреблении в правительственных актах национального названия „украинцы“ вместо „рутенцы“. В „Меморандуме“ речь шла о том, что название „русины“ (точнее, его латинская транскрипция „Ruthenes“) было принято австрийским правительством как национальное название украинцев, которые вошли в состав Австрийского государства. Основным аргументом здесь послужило национальное название греко-католической церкви. Принятое название имело один важный недостаток — оно было почти идентичным понятиею „россияне“. На этом сходстве названий, говорится в меморандуме, галицкие москвофилы строили свою теорию о „едином и неделимом русском народе“. Если в мирный период двоякая трактовка национального имени вызвала недоразумение локального характера, то в условиях войны это привело к трагическим последствиям. Поэтому „Меморандум“ констатирует, что название „русины“ не может больше служить для национального определения украинского народа. А все национально сознательные украинцы с обеих сторон границы отныне будут употреблять в научных работах, публицистике и другой литературе лишь название „украинцы“[889].

Перед этим (1914–1917 гг.) политические деятели из подроссийских владений образовывают на Западе влиятельную пропагандистскую организацию — Союз освобождения Украины (СВУ). Роль СВУ в распространении терминов „Украина“, „украинец“, в частности на восточноукраинских землях, была очень значительной.

В конце Первой мировой войны украинские революционные массы неожиданно сказали здесь свое весомое слово. „Когда в начале революции 1917 года украинцы в Петрограде и в Киеве вышли многотысячными массами на улицу, то россияне в Петрограде, а евреи в Киеве не верили своим глазам, просто не могли поверить, что в самом деле существует большая нация, представители которой носят название украинцы, и большая страна, которая имеет название Украина“[890]. Борьба за свободу привела к тому, что название Украина получило тогда свое формальное оформление провозглашением Украинской Народной Республики 20 ноября 1917 года и Западно-Украинской Народной Республики 1 ноября 1918 года, а также соборными актами от 22 января 1918 года и 22 января 1919 года. Теми актами „название Украина и украинский утверждается официально как во внутреннем, так и во внешнем международном употреблении“[891].

В отличие от белогвардейских политиков, большевики быстро поняли силу пробужденного украинского народа, которая нашла свое отображение в таком заявлении: „Национальные же требования украинцев, самостоятельность их народной республики, ее право требовать федеративных отношений признаются Советом Народных Комиссаров полностью и никаких споров не вызывают“[892].

По Берестейскому миру от 9 февраля 1918 года официально признали название государства „Украина“ советская Россия, Германия, Австро-Венгрия, Болгария, Турция. По международному рижскому договору, заключенному 18.03.1921, название „украинец“ признано „как единое и всенародное“ вместо таких прочих давних названий: 1. руський, 2. русинский, 3. южно-русский, 4. малорусский, 5. малороссийский, 6. украинско-руський, 7. русько-украинский. Приняв новый этноним, народ стремительно возрождался. „Люди, которые еще вчера не знали, что они украинцы, ныне относили себя к украинской нации и присоединялись к активной борьбе за ее волю. Живой факт украинской государственности должен был убедить самых больших малороссов, которые имели открытые глаза и незачерствевшие сердца. Этим фактом москвофильский лагерь был разбит и его сила расплылась на глазах, как дым“[893].

Таким образом, термины „Украина“, „украинец“, „украинский“ должны были признать даже враги. Правда, шовинистическая белогвардейская контрреволюция упрямо не признавала термина Украина. „Главноначальствующий Полтавской, Катеринославской и Харьковской губерний ген. Май-Маевский запретил украинский язык преподавать в школах и издал специальный приказ „о малорусском языке“, в котором уничтожено само слово „украинский“, как ненавистное московскому черносотенству“[894]. В шовинистическом ослеплении „белые россияне не признавали даже существования украинской нации; сам термин „Украина“ был вычеркнут из российского лексикона“[895]. Как жаловались участники революционных событий 1917–1921 гг. „в империалистических своих стремлениях старалось Российское государство уничтожить также и само имя, и душу украинского народа: его язык, обычаи и культуру“[896]. Для недалеких руководителей „Белой России“ борьба с этнонимом „украинец“ закончилась полным идеологическим и милитарным крахом.

О нежелании и российских большевиков воспринять новые термины свидетельствуют наблюдательные воспоминания „батьки“ Махно:

Там, куда меня направила барышня по особому пропуску, помещался секретарь ВЦИКа Советов… Он переспросил меня:

— Так вы, товарищ, с юга России?

— Да, я с Украины, — ответил я ему.

…Секретарь замолк на минуту, а затем принялся расспрашивать меня о настроении крестьян на „юге России“, о том, как крестьяне отнеслись к немецким армиям и отрядам Центральной Рады, каково их отношение к советской власти и т. д.

Затем он позвонил куда-то по телефону и тут же предложил мне пройтись в кабинет председателя ВЦИКа товарища Свердлова.

Мне показалось, что Свердлов глубже заинтересовался тем, что в действительности происходило на Украине за последние два-три месяца. Он сразу выпалил мне:

— Товарищ, вы с нашего бурного юга?»[897].

Но чтобы удержаться при власти, большевики вынуждены были провозгласить т. н. «Украинскую советскую социалистическую республику», признать этноним «украинец». Главной причиной победы большевиков были объявленные ими идеалы социальной справедливости и национальной свободы, в том числе право наций бывшей Российской империи на самоопределение. Они понимали, по словам Сталина, что нельзя идти против истории. «А недавно еще говорили, что Украинская республика и украинская нации — выдумка немцев. Между тем ясно, что украинская нация существует. Нельзя идти против истории», — предостерегал тогда Сталин[898]. Однако в термин «Украина» вскоре большевики внесли московское содержание «Малороссия», а в слово украинец — старое содержание «хохол-малоросс». «Украинская Советская Социалистическая Республика организована Москвой в форме оккупационной российской террористической власти для систематического народоубийства украинской нации и ее государственной идеи. Она выполняет функцию насильственного русификатора украинской нации, ее государства и ничего не имеет общего с украинством, с советами или социализмом — она имеет лишь фонетическое название нашей родины: „украинский — Украина“. Цель ее есть полностью ясна: русифицировать украинскую нацию, которая будет говорить по-русски в своем собственном государстве, а термин „Украина“ свести к географическому термину»[899].

Надо признать, что в значительной мере большевистским ассимиляторам это удалось: значительная часть украинцев утратила родной язык. Методы, которыми это было достигнуто, известны.

Один из наилучших специалистов по истории Центральной и Восточной Европы английский историк Норман Дейвис написал: «В 1932–1933 гг. в Украине и на близлежащих казацких землях сталинский режим ввел искусственно созданный голодомор как часть советской коллективизационной кампании. Все запасы продуктов были силой реквизированы, военная граница не давала возможности завезти продукты извне, и люди были обречены на смерть. Цель состояла в уничтожении украинской нации, а вместе с ней и „классового врага“. Погибло близко 7 млн людей. Мир видел не один страшный голод, во время многих из них положение еще больше ухудшала гражданская война. Однако голод, организованный как геноцидный акт государственной политики, нужно считать уникальным»[900].

В отличие от большинства историков советской школы, которые сейчас живут и работают в Украине, которые по словам Я. Грицака, «отреклись старой идеологии и перекрасились в новые цвета»[901] но не способны исследовать московскую политику геноцида относительно украинцев, молодые украинские историки каждый раз храбро поднимают эту тему. Вот, например, как они пишут:

«Голодом и „раскулачиванием“, ссылками в Сибирь уничтожена лучшая часть украинского крестьянства. Полностью ликвидировано украинское духовенство (УАПЦ). Ликвидированы все члены Центральной Рады. Все члены украинских общественных организаций и партий (в т. ч. Украинской коммунистической). Уничтожен почти весь Союз писателей (из 200, которые составляли СПУ в 1934, в 1939 осталось 36). Никто из категории, которая подлежала уничтожению, не мог выжить. Через мелкое ситечко пропущено — прослойка за прослойкой — все население. Напоследок уничтожена наилучшая, наиболее активная, образованнейшая, самая продуктивная его часть. На расплод оставили покорных „плохих овец“, которых „скрещивали“ с привезенным для осуществления советской власти в Украине агрессивным, безбожным, „матоязычным населением“. В одном только 1934-м в заморенные голодом села восточных областей Украины переселили 240 тысяч семей из России — это называлось „допереселение“.

Так коммунисты создавали „единый советский народ“, который и до сих пор есть. Мы и в самом деле тяжело больное общество, которое сложилось из последышей украинского народа. Наше общество имеет маргинальный характер. Оно лишено национального позвоночника. Сознательные украинцы не составляют его основы. Быть украинцем до сих пор непрестижно. Потому что наибольшие собственники у нас — неукраинцы. Потому что господствующая культура и образование — неукраинская. Потому что СМИ — неукраинские. Потому что самая большая Церковь — неукраинская. Ее прихожане молятся за чужого Патриарха, чужое правительство, чужое госу