КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг - 387499 томов
Объем библиотеки - 488 Гб.
Всего авторов - 162771
Пользователей - 87859
Загрузка...

Впечатления

IT3 про Синтезов: Перерожденные и иже с ними… Первые шаги. Часть первая (Альтернативная история)

сочинение по мирах Алекса Чижовского.
у самого Чижовского,канеш на много лучше,но читать можно,невзирая на обильную критику на флибусте.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ZYRA про Тарасенко: Фаворит из будущего (Альтернативная история)

Хватило а

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).
SubMarinka про Лысенко: За материализм в биологии (Биология)

Вот такие книги Всесоюзного общества «Знание» объясняли, почему буржуазная лженаука генетика является «продажной девкой мирового империализма». И кибернетика тоже ─ «туды её в качель! ©».
Неудивительно, что вместе с попытками реабилитации Сталина, начинают поднимать и репутацию Лысенко ─ человека, отбросившего отечественную биологию на задворки мировой науки.
Кстати:
Т. Д. Лысенко является прототипом профессора Амвросия Амбруазовича Выбегалло из повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу»:
[quote]Профессор Выбегалло списан со знаменитого некогда академика Лысенко, который всю отечественную биологию поставил на карачки, тридцать с лишним лет занимался глупостями и при этом не только развалил всю нашу биологическую науку, но ещё и вытоптал всё окрест, уничтожив (физически, с помощью НКВД) всех лучших генетиков СССР, начиная с Вавилова. Наш Выбегалло точно такой же демагог, невежда и хам, но до своего прототипа ему далеко-о-о! — Борис Стругацкий
[/quote]

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
pz38 про Томас: Вторжение (Научная Фантастика)

как найти сабакин? может sabakin sewa& устал спрашивать

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).
IT3 про Лислап: Аратан (Альтернативная история)

когда гг пошел работать в столичную полицию аратана, фантастика закончилась.появился парень,после армии,устроившийся на работу в ментовку,завел(точнее его завели) себе бабу,медсестру из поликлиники,в меру умную,в меру глупую и ревнивую.все нейросети и искины ужались,в сухом остатке молодой провинциал после срочной,принятый по лимиту в столичную милицию.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
DXBCKT про Сергеев: Солдаты Армагеддона (Боевая фантастика)

Еще один «бальзам на душу» от автора из СИ «Время дедов», и еще «одно возможное ответвление» знакомых нам СИ. Правда здесь сюжет отличается от ранее «избранных путей», тем что он проходит почти в жанре «Eve-вселенной» (некой разновидности «Миров содружества») зоть и без нескольких (ее) обязательных атрибутов (импланты, базы знаний и т.п).

Начало книги здесь «совпадает» с СИ «Время дедов» и «Товарищ жандарм» и общие персонажи так же «пересекаются» до начала «ядерного конфликта». Так еще до «нанесения финального аккорда», но уже во время «больших предшествующих беспорядков» ГГ служащий в ПВО Украины, внезапно обретает «странную подругу», ради спасения которой бросает службу и рискуя жизнью начинает казалось бы проигрышное сражение «с превосходящим противником»...

Далее «космические будни и поиск возлюбленной», акклиматизация в бездушном мире «космических далей» и «рубилово с помощью старого доброго АК и ПКМ'а». Конечно, кто то скажет «да ну!»..., мол: «космические граждане» слишком хлипкие (по сравнению с озверевшими представителями «хомо сапиенс made in 20 Век»)... и отсутствие «девайсов» не мешает ГГ «крошить врага»... и его удачливость... Все в целом «ДА!», но все же (справедливости ради) это не делает книгу такой... (да простит меня другой автор) «Поселягинской»))

В целом у меня лично (как всегда) постоянная и единственная «претензия»... И где продолжение???

P.S Данная книга куплена мной "на бумаге".

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Грай: Чужие сны (Научная Фантастика)

Еще один «представитель старой гвардии», случайно приобретенный мной в разряде «уценка»... Если коротко и емко — то эта книга «не совсем оправдала» мои ожидания (особенно после собрата «по серии» - Т.Резановой «Открытый путь»).
В первой части книги «нас встретит» почти фэнтезийный фрагмент - повествующий о неком изгнанном (видимо не случайно) племени кочевников которое потеряв все, было вынуждено сменить «ареал обитания». В результате многих лишений и фактически перед лицом раскола (данной группы), совершенно случайно находится «некое решение» которое связано с «некими загадочными обитателями» побережья...

Далее сюжет книги «перескакивает» на более «современные события» (космос, дип.миссия землян и т.п) и чем-то (в начале) неуловимо напоминает В.Михайлова с его «Посольским десантом» (те же «непонятки с местными», взаимное непонимание и угроза конфликта).

Все остальное «место» в книге посвящено попыткам землян «узнать» об истинных причинах «местной суеты» и спасти «неких ранее неизвестных человечеству, разумных представителей моря» от коренных «аборигенов населяющих планету».

Все мои субъективные причины связаны с отсутствием «настоящего типажа» ГГ, на который практически «тянула» верховная дочь правителя... но она (вдруг) была убита «загрядотрядом местных» преследующих уцелевших членов земной миссии... Далее ГГ разнокалиберны и выстроены согласно «своим сценам». Вся «интрига» по спасению «земноводных» от «местных» в отсутствие ГГ не спасает сюжет и читается как-то... Плюс земляне показаны как некие «сверхразумные и сверхморальные индивидуумы», для которых главное «не пролить слезу ребенка»... По версии автора земляне из дипмиссии все время уговаривают «местных не совершать глупости» и занимаются словоблудием, начиная «отстрел местных» фактически только после «пропущенного удара»... В общем некий благородный аналог УАСС (В.Головачева), который не желает «лить кровь разумных» собратьев «по низшей иерархии», и постоянно вынужден «обходиться меньшими силами» чем это необходимо...
В общем... несмотря на это, книга все же не была «брошена» недочитанной, но вот «на второе прочтение», явно «не тянет»...

P.S Данная книга куплена мной "на бумаге".

P.S.S И конечно не мог не упомянуть про обложку «предвосхитившую» сериал «Игра Престолов»! Похожа ведь чертовка?! Определенно похожа))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Без тебя ненавижу (СИ) (fb2)

файл не оценён - Без тебя ненавижу (СИ) 839K, 187с. (скачать fb2) - (Мальвина_Л)

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



========== Часть 1. ==========

— Драко! Дракл тебя подери, Малфой, открой долбаную дверь, или я ее вынесу!

Кожа горит, будто снегом натерли. Ледяной водой в лицо так, чтобы пальцы заныли, чтоб онемело до бесчувственности, чтобы, хоть кинжалом режь, - не почувствуешь.

Что же это? Зачем?

Малфой, соберись. Мать твою, Драко.

А этот за дверью уже не колотит, скребется домовиком зашуганным.

— Драко, открой. Ну же, прошу.

Сгинь, мальчик-герой, любимец всея Хогвартс. Сука, просто уйди.

— Это ничего, Драко, слышишь? - сиплым шепотом, не громче, чем бормотал там, на верху Астрономической башни, зарываясь пальцами в волосы, что и сейчас топорщатся в разные стороны совиными перьями.

А в зеркале отражается кто-то чужой. Не он, не Драко Малфой, - кто-то жалкий, убогий. Не иначе, как кто-то из этих грифиндорских неудачников заклятье наложил. В этом все дело.

Губы такие яркие, припухшие, и вкус этот все еще на языке - сладкий с кислинкой, немножечко снежных ягод и горьковатая клюква. Мерлин, Поттер, как можно жрать столько ягод?

Жалкий.

— Давай поговорим?.. Драко, не молчи. Двери открой. Я не уйду. Драко. Если ты куда-то трансгрессировал, я… Мерлином клянусь. Мы же оба… Малфой! Я слышу, как ты дышишь. Драко.

Слышит он, ага. Куда ты без своих чар, Поттер?

Рванет галстук с шеи, чтобы не задохнуться. Голову - под ледяную воду, так, чтобы за шиворот бежало. Потому что жжет, горит, полыхает.

Сгинь, просто исчезни.

А в висках, в затылке настойчивым звоном: “Мы же оба, Драко. Мы оба…”

Мы оба хотели.

А там, на самой макушке башни, где, казалось, ветер хватал за полы мантии и костлявыми ледяными руками изо всех сил сталкивал в пропасть, там, наверное, просто выдуло мозги.

Это все мозгошмыги, их влияние, не иначе. Их тупые, убогие штучки.

Холодными пальцами невольно - по все еще ноющим губам. И шепот, срывающийся шепот Поттера в голове, и руки, что теребили волосы, пробирались под одежду, поглаживая разгоряченную кожу, и его, Драко, стоны, что, срываясь с губ, разбивались о блестящий и черный купол неба, нависающего над башней, - твердый, холодный, как огромные грани черных алмазов.

“Гарри, - выдохом-всхлипом, - Гарри… …”

Нелепый порыв, смешная оплошность. Дракл… Даже какой-нибудь магл не облажался бы так вот… С этим выскочкой.

Поттер.

И длинная темная челка падала на лицо, а круглые очки хотелось стянуть и сбросить с башни - прямо в снежную круговерть, чтобы не мешали видеть, как эти глаза заволакивает дымкой желания. Глаза зеленые, как первые листья весной.

Громкое дыхание за дверью. Удаляющиеся шаги. Ровно четыре с половиной.

И почему-то сердце там, под ребрами, замирает. Прислушивается будто.

— Не думал, что Драко Малфой такой трус.

В два прыжка - до двери, почти срывая с петель. Ладонью - за шкирку, сминая мантию в кулаке. В стену с размаха - так, чтобы клацнула челюсть и искры - из глаз.

Как смеешь, полукровка, со мной, с Драко Малфоем?

Но Поттер лишь смотрит и даже слова не скажет. Смотрит - такой необычно беззащитный без этих очков, что все же остались где-то там, на ступенях Астрономической башни. Ресницы густые, загнутые, как у девчонки. Не моргает. И дышит через раз. И хочется приложить руку к груди, чтобы почувствовать биение сердца.

— Поттер, - сорванным хрипом сквозь ненависть, отвращение, забивающее горло прогорклым дымом и слизью.

А этот смотрит куда-то на шею - как нервно дергается кадык Малфоя. Или как метка распускается малиновой розой там, где эти грязные губы касались его шеи. Касались, вгрызались, почти пожирая…

— Ты меня Гарри называл - там, - неясный кивок, не требующий уточнения. И пол плывет под ногами, и пальцы соскальзывают, уже поглаживая зачем-то гладкую кожу в распахнутом вороте, самыми кончиками - по шее и вверх, нажимает на губу - припухшую, мягкую.

Мерлин, да ты разума просто лишился, Драко Малфой…

Не соображает, не думает ни о чем, вжимая это тело собою в кажущуюся такой хлипкой стену. Путаясь пальцами в завязках мантии, вбирая, глотая срывающиеся с губ стоны и бессвязное бормотание, касаясь оголенной кожи, умирая, рождаясь и распыляясь на атомы одновременно. Одуревший, свихнувшийся от желания, от плавящего вены сумасшествия, от отключившегося рассудка.

Потом, все потом.

— Скажи мое имя, Драко, - тихо, просяще, трогая губами ухо, пуская волны жара по и без того дрожащему телу.

— Гарри, Гарри, Гарри… - срывая одежду, отшвыривая сомнения и ледяное спокойствие, которого лишился давно. Так давно. Из-за мальчишки со шрамом на лбу, из-за рук, отключающих сознание, и губ, выдыхающих его имя. Так, что он мог бы кончить только от этого голоса.

“Драко”

========== Часть 2. ==========

— Хочешь помочь?

Смотрит прямехонько в зеркало, завязывая свой нелепый галстук. Драко думает: “Лучше бы удавку смастерил”. Для него или себя. Или для обоих сразу.

— Ты знаешь, чего я хочу.

Щекой невзначай - по щеке. И только дрогнувшие кончики пальцев выдают мальчишку, а еще то, как смешно он пытается задержать дыхание. Будто сможет не вдыхать этот запах. Аромат, которым пропитался насквозь.

Метка собственности. Знак. Лучше любого клейма.

— Малфой, прекрати. Я должен поторопиться, ты знаешь.

Знает, конечно. Вот только Гарри совсем не думал об этом еще пару минут назад, пока стонал под ним, жадно хватая ртом воздух, ловил поцелуи, хрипел что-то вроде: “Еще, Драко, еще”.

— Твои друзья-неудачники и часа не могут одни провести? Какие же жалкие, Мерлин.

Это даже не злость. Раздражение, может быть, брезгливость. А Гарри дергается нервно, оборачивается рывком, но десятки язвительных слов исчезают, не сорвавшись с языка… Потому что колючие острые льдинки в глазах Малфоя тают, и весь он какой-то … уютный - с этими взлохмаченными волосами, распахнутой на груди рубашкой, зацелованными до пунцового губами…

И вся напускная холодность, неловкость и стыд - не исчезают, нет, уходят на время, когда Гарри тянется губами к губам, не набрасывается жадно, не вгрызается, теряя рассудок, - обхватывает мягко, чуть посасывая, зализывает языком оставленные им же чуть раньше ранки.

— Ты знаешь, что мы не можем… - не успевает закончить, чувствуя - Драко вздрагивает, как от удара, а потом натягивает ту самую привычную маску - ирония, насмешка, презрение, а еще много-много льда…

— Решил, что мы с тобой парочка - из тех, что трахаются украдкой, стыдливо отводя глаза на публике? - раскатистый смех эхом прокатывается под каменными сводами, рвет перепонки. - Я тебя трахаю, Поттер. Мне это нужно. Но держаться за руки? Слать друг другу с совами тупые записочки? Лизаться на каждом углу? Может еще возжелаешь, чтобы я ночью пробрался в зимний сад Стебль и надрал для тебя охапку каких-нибудь зачарованных роз? А может быть, вместо быстрого перепиха в туалете под ехидные комментарии плаксы Миртл изволишь ложе, усыпанное лепестками? … Я лучше горного тролля поцелую.

— Тебе обязательно быть таким засранцем? Все портить?

Он бледный, как привидение, этот мальчик-который-выжил. Смотрит и изо всех сил старается не моргать. Драко кривит рот в усмешке, от которой и сейчас (всегда) слабеют колени, красиво заламывает бровь.

— Хочешь еще раз? По-быстрому? Или, может быть, отсосешь?

Гарри как склизкого гада стряхивает с себя эту руку с длинными изящными пальцами (Мерлин и тот, наверное, не знает, ЧТО Малфой умеет творить ими, одними лишь ими).

— Жаль, что твой Темный Лорд не утащил тебя за собой в преисподнюю…

Холодно. Так холодно от ворвавшегося в распахнувшееся окно вместе с мелкими снежинками ветра, и только щека пылает, будто огнем опалило.

Драко. Драко, прости, я не должен, но…

Шепотом, одними губами:

— Не было бы ночи, чтоб я не думал, какой легкой и простой была бы моя жизнь без тебя.

Вспышка боли в серых, как плачущее небо, глазах - как награда, желанный трофей - желаннее кубка по квиддичу. И скрежет вместо голоса в ответ:

— Ненавижу. Давай, Поттер, вали. Вали отсюда, просто вали.

Его знобит, лихорадит, и снежно-белая челка так красиво падает на глаза. Гарри глотает окончание фразы: “…и каждую ночь понимаю, что без тебя в ней бы просто не было б смысла”.

— Я тоже, Драко, - с щемящей нежностью в уже пустой комнате. И только качающаяся за окном ветка скребет о стекло, да взъерошенная круглоглазая сова пучится глупо. - Я тоже, Драко. Всегда.

Он вернется, он возвращается всегда, если уходит. Как будто у каждого под ребрами - по магниту, что реагируют лишь друг на друга.

Так жалко. Так сильно. Так бесперспективно.

Гарри представляет, как Драко меряет быстрыми злыми шагами темные коридоры Малфой-мэнора, как рявкает на домовиков, как запускает пальцы в свои уже чуть отросшие волосы. Мягкие и пахнущие первым снегом…

— Я тоже, Драко. Так ненавижу.

========== Часть 3. ==========

— Чего ты там ерзаешь, как змея, Поттер? Поспать дай.

Глухим голосом, кажется, даже умудряясь до конца не проснуться. Вскинул руку, невзначай погладив голое плечо Гарри. И опять засопел. Тихо, размеренно.

Тот, кого прозвали национальным героем, вздохнул, косясь на дрыхнущую как ни в чем не бывало слизеринскую гадину. Как оказался в его постели, да и в доме, если уж на то пошло? Завалился под бок, даже рубашку снять не удосужился. Жаром опалило, будто дракон дохнул, как только Гарри представил, что было бы, проснись он бок о бок с полуголым (или голым. Мерлин, полностью голым!) Малфоем.

Кричер негромко кашлянул, шаркая ногами, прошел по комнате, собирая разбросанную одежду хозяина Гарри. Ворчал что-то о потерявших стыд хозяевах. Почудилось, или другим, каким-то благоговейным тоном шепнул о “чистокровном мистере Драко с волосами красивее лунного света”?

Поттер, чувствуя, как нестерпимо хочется протянуть руку и запустить пальцы в эти самые волосы, тихонько шикнул на домовика. Кричер осуждающе дернул ушами и, как-то понимающе хмыкнув, исчез маленьким серым вихрем.

— Малфой… Малфой, проснись.

Рука опустилась на плечо слизеринца, чуть встряхнул, чувствуя под плотной черной тканью жар кожи, которая по всем приметам должна была обжигать холодом. Раз уж кровь голубая, да и взгляд такой, что в статую ледяную превратит, лишь ресницами взмахнув. Красивые, длинные, как у девчонки. И кожа снежная, почти что прозрачная, кажется, прикоснись, и лопнет. Или растает.

Ресницы - те самые: густые, загнутые на кончиках, - дрогнули, раскрываясь. Взгляд серый, как топленое серебро, вперился в лицо, почти нависающее. Расслабленное, мечтательное… любующееся?

Поттер отпрянул и почти свалился с кровати, но сильная рука слизеринца обхватила в последний момент, не позволяя позорно распластаться на полу.

— Выспаться ты мне, надо полагать, не дашь? Возился всю ночь… - как-то беззлобно и все еще сонно пробормотал Малфой, подтаскивая Гарри поближе. И добавил совсем ласково: - Придурок.

Зелья он, что ли, наглотался какого? Или мозгошмыга словил?

— Т-ты что здесь делаешь, Малфой?

Длинные изящные пальцы все также невозмутимо блуждали по груди национального героя, заставляя вздрагивать и кусать изнутри щеку, глушить, глотать порывающий сорваться с губ стон, давиться им, как тогда, еще в детстве, в Хогвартсе - Костеростом.

— Как тупицей был, так и остался, - хорек демонстративно выгнулся, зевая. - Спать я вообще-то пытался. Но ты разве дашь…

И перекатился набок, беззастенчиво пялясь на голую грудь Гарри. Поттер вздрогнул снова, на этот раз - от холода.

— Малфой? Ты… - горло перехватило, и на секунду Гарри испугался, что ничего не сможет сказать. Уже никогда. - Ты что в моей постели забыл?

Драко вздернул брови, окинул взглядом, как полного идиота. Потом совсем по-малфоевски закатил глаза, фыркнул.

— Это должно мне о чем-то сказать?

— Нет. Но я думал, что ты захочешь сказать мне кое-что. Лично. Без свидетелей, - как-то хитро прищурился. Почудилось, или в серых глазах полыхнуло застарелой тоской?

— С чего ты взял?

Гарри честно постарался отодвинуться, но хорек держал крепко, зачем-то поглаживая большим пальцем запястье. Небрежное касание, высекающее искры из кожи, размягчающее мозги…

— А то ты не знал, что твой Кричер таскается к домовикам в мэнор? Занимательные вещи можно совсем случайно узнать, если они думают, что их никто не слушает.

Гарри гулко глотнул то ли от того, что пальцы Малфоя продолжили вычерчивать невидимые узоры уже на его животе, то ли от дурного предчувствия.

— Ч-что ты имеешь в виду?

Драко сощурился как-то нехорошо и вдруг ущипнул возле пупка. Не то чтобы больно, но ощутимо.

— Дракл… Малфой, ты чего творишь?

— Ты знал, Поттер, оказывается, национальный герой влюблен? - Драко не обратил ни малейшего внимания на окрик, будто бы невзначай подцепил пальцем резинку нижнего белья. Помолчал прежде, чем продолжить: - Давно и безответно. С самой школы бедняга страдает. А как, оказывается, непозволительно прекрасен его избранник. … - Малфой приподнялся на локте, склонился к самому лицу и зашипел тихим озлобленным змеем: - Куда делась мелкая Уизли, Поттер? И почему, скотина ты такая, я должен узнавать обо всем от домовых эльфов?

Гарри захлебнулся душным и спертым воздухом. Этот взгляд - серебристый, пытливый, жадный… Возможно, это просто какое-то заклятье, растворяющее кости? …

— Я не… Ты не… Не понимаю.

— Мерлин, Поттер, да заткнись уже. Так и тупил бы до самой старости? Тролли и те сообразительнее будут. Вздыхал бы над колдографией? У тебя хоть одна вообще есть?

Гарри кивнул заторможено, вспоминая тщательно припрятанный в дальнем ящике стола снимок - на нем Драко такой красивый. Белый, почти что прозрачный, тонкий, изящный… Возможно ли?

— А ты? - ляпнул Гарри, вспоминая каждый брезгливый или насмешливый взгляд, каждый тычок, каждое касание пальцев, сминающих мантию, тела, вжимающего в любую вертикальную поверхность. А ведь…

— А что я? - Драко сощурился снова, почти зубами заскрипел и выдохнул в самые губы, почти останавливая сердце мальчишки, спасшего волшебный мир, - я, сволочь, дышать без тебя не мог, загибался. Ненавижу, шрамоголовый.

— Взаимно, хорек, - дернулся Гарри, пытаясь отодвинуться, слезть с проклятой кровати, вдохнуть воздуха - чего угодно, чтобы прояснились плавящиеся мозги. Возможно, все просто, и мозгошмыга словил именно он?

— Иди сюда. Холодный, как… какого Дракла ты такой холодный, Поттер?

Навалился сверху, отрезая все пути к отступлению. Опустил ладони на скулы, поглаживая. Острое, хищное, обычно такое высокомерное лицо вдруг затопила такая безбрежная нежность, что Гарри выдохнул шумно, а потом горячие губы накрыли его рот, язык скользнул в глубину, приоткрывая пересохшие губы. …

— Гарри, - жадным шепотом в поцелуй, - Гарри… Гарри.

— Драко, - уже выгибаясь навстречу, уже забывая обо всем, уже растворяясь, почти умирая. - Д-драко…

*

Кричер, хихикая в ладошку, осторожно отошел от двери, у которой простоял почти целую вечность, вжимаясь в твердое дерево огромным ухом. Шаркая вдоль темного коридора босыми ступнями, затянул какую-то заунывную песенку.

“Когда эльфы думают, что одни”…

Конечно… Хозяин Малфой очень умный, но волшебники никогда не воспринимали домашних эльфов всерьез. Домовики в мэноре будут довольны. Теперь, когда хозяин Драко перестанет ненавидеть весь волшебный мир, все будет хорошо. Теперь, когда хозяин Гарри перестанет хмуриться и грустно вздыхать, потирая свой шрам… Может быть, они и переберутся в мэнор.

Чистокровные, красивые хозяева, приличный дом - что может быть лучше для старого, уставшего домашнего эльфа?

========== Часть 4. ==========

Драко Малфой ненавидел Хэллоуин. Ненавидел сильнее, чем Гриффиндор, яростнее, чем Поттера с его уродским шрамом под дурацкой черной челкой, круглыми очками и этой нестерпимо-наивной улыбкой. Утром он слышал, как Пэнси назвала ее очаровательной. Но что понимает эта дура Паркинсон?

В этом году банкет в Большом зале не отличался оригинальностью — все те же черные тучи безобразных слепых летучих мышей, все те же парящие в воздухе тыквы с мечущимися огоньками свечей в криво вырезанных раззявленных ртах, все те же пестрые круглые леденцы и другая приторная гадость на золотистых тарелках.

Он старался не смотреть через стол - прямо напротив, туда, где придурки в красно-желтых галстуках хихикали так мерзко, что пальцы нестерпимо зудели от желания запустить в них Авадой. И плевать на последствия.

— Драко, ты как? На себя не похож. Что-то случилось?

— Не лезь не в свое дело, Забини, - привычно огрызнулся Малфой, разглядывая вихрастый черный затылок и вслушиваясь в смех, что казался уж слишком искусственным.

Мальчику-который-выжил было совсем не до веселья. Мальчик-который-выжил едва справлялся со слезами. И ни один из хваленых благородных дружков даже не понял, не разглядел.

Идиоты.

Драко механически жевал что-то, напоминающее пареную тыкву. Это вполне мог быть праздничный пудинг или пирог. На вкус как подметка от башмака или наволочка неопрятного домовика. Малфой вздохнул, размазывая по тарелке уже бесформенную массу, отшвырнул вилку.

Это будет долгая ночка.

*

Уже после отбоя часть стены, скрывающая вход в гостиную Слизерина, бесшумно отъехала в сторону, выпуская кутающегося в мантию мальчишку с длинной палочкой, зажатой в тонких пальцах. Быстро скользнул мимо бормочущих что-то портретов, бряцающих доспехов рыцарей, нырнул на узкую каменную лестницу, постоянно оглядываясь. Он редко пользовался этой дорогой, но нашел бы путь и не открывая глаз.

Полная Дама на портрете поджала губы, осуждающе причмокнула.

— Юноша, вы за старое принялись? Даже не надейтесь, не пропущу! Скажите вы мне хоть дюжину паролей. На вас цвета Слизерина, вы спать должны и совсем в другой части замка, позвольте заметить.

— Я мог бы позвать Барона, по дороге сюда с ним как раз разминулся… - задумчиво пробормотал Малфой, косясь на портрет.

— Вы забываетесь, юноша! Между прочим, Пивз… или лучше кликнуть Филча, он доложит директору о вашем поведении…

— Ему плохо сегодня. Вы ведь знаете, какой это день. И ни один из них не заметил, не понял. У вас есть сердце, миледи? - Драко скрипнул зубами, но улыбнулся заискивающе, почти мило, добавив глухое: — Пожалуйста…

— В последний раз, - сжалилась дама, открывая проход в Общую гостиную Гриффиндора - темную и пустую в этот час.

Стараясь не шуметь, Драко пробрался к двери на лестницу, ведущую в спальни. Нужная ему располагалась под самой крышей. Малфой пробормотал под нос Заглушающее, прикрывая за собой дверь. Уже знакомая круглая комната с узкими, сейчас мрачно-черными окнами и пятью кроватями под бархатными пологами.

Присел на краешек одной из них - той самой, по которой разметался худой темноволосый мальчишка, стонущий так горько и жалобно, что ледяное сердце в груди у Малфоя дрогнуло и пошло трещинами. Как кусок льда от прерывистого горячего дыхания.

Борясь с глупым порывом запустить пальцы в темные, больше обычного топорщащиеся пряди, взмахнул палочкой, настраивая барьер, окутавший кровать Поттера матово поблескивающей сферой. Теперь, проснись вдруг кто-то из гриффиндорцев, увидят лишь безмятежно спящего сокурсника.

Хотя, - Драко высокомерно фыркнул, - этих чурбанов ни воющий горный тролль не поднимет, ни завывающий над ухом сумасшедший Пивз, ни причитания Плаксы Миртл.

Гарри тем временем перевернулся набок, подтягивая колени к груди и выдохнул тихо-тихо:

— Мама… папа…

Драко вздрогнул, чувствуя, как волна горькой нежности захлестывает с головой, разрастаясь внутри, выплескивается из какой-то одной точки, закручивает, топит, уносит…

— Тише, Гарри, тише, все хорошо. Это лишь сон. Все хорошо, я с тобой, - шептал, кривясь от непривычных, щиплющих губы слов, уже перебирая чуть жестковатые волосы, дурея от запаха кленовых листьев и легкого, едва уловимого бриза - запаха Поттера. Дурея от его сонной беззащитности, от маленькой складочки, залегшей меж бровей, от длинных пальцев, вцепляющихся в одеяло. - Все хорошо, он умер, он не вернется.

Мальчишка вздохнул, и Малфой увидел, как тень исчезла с лица, а легкая улыбка тронула губы. Губы, которые он… Нет-нет, Драко, заткнись! Даже думать не смей, Дракл тебя раздери…

— Драко… - Малфой подскочил, будто ему мантикора в ногу вцепилась, но Поттер по-прежнему спал. Так и не открывая глаз, нащупал его руку на покрывале, потянул, прижимая к теплой щеке. - Ты пришел, Драко. Ты всегда приходишь. И больше не страшно.

Так больно, будто бладжер с размаха впечатался прямо в грудь, раздробив кости, и сейчас он, Драко Малфой, сорвавшись с метлы, летит к земле из-за облаков, кувыркаясь в воздухе, и ничего… совсем ничего сделать не может, чтобы спастись.

— Поттер…

Тихое сопение в ответ говорит о том, что Золотой мальчик не проснулся. Сон. Просто сон. Драко Малфой сделал свое дело, он может уйти и забыть обо всем. До следующего года. До следующей годовщины смерти родителей мальчишки, у которого не осталось совсем никого.

— Как же я тебя ненавижу, - одними губами, беззвучным отчаянным шепотом, высвобождая руку, вытирая, почти царапая глаза, которые щиплет то ли от пыли, то ли от какой еще дряни - кто знает, что распыляли здесь эти гриффиндорцы…

Однажды… однажды… однажды… Да не будет никакого однажды! Ты всегда будешь все тем же слизеринским змеем, белобрысым хорьком, главным врагом, мерзкой тварью…

Одергивает мантию, поднимается тихонько, чтобы не скрипнула кровать. Теплая рука перехватывает запястье, и пальцы сплетаются с пальцами. Ему не надо оборачиваться, чтобы понять - нереально зеленые глаза распахнулись и смотрят. Смотрят, выжигая дыру на затылке.

— Драко… - сонный, уютный и хриплый. - Драко, не уходи.

========== Часть 5 (Джордж/Фред) ==========

Комментарий к Часть 5 (Джордж/Фред)

Джордж/Фред

— Джорджи… Мерлин, Джорджи, отстань… Ахахахахаха, прекрати, кому говорю, щекотно же… Холодно… Ай!

Фред хохочет, уворачиваясь от летящих в него пригоршней снега - ярких-ярких, искрящихся на солнце всеми цветами радуги - от красного до голубого.

Руки брата обхватывают за пояс, не дают ускользнуть в последнюю секунду, подсечка, и один из близнецов летит прямо в пушистый сугроб, второй рушится сверху, загораживая собой низкое небо - синее-синее, как те придурочные пикси, которых как-то ловили по замку всеми факультетами, позабыв про споры, вражду, мелкие пакости друг другу…

Ладонями обхватить лицо - румяное от мороза, заглянуть в глаза - прозрачные, чистые, как слезы. Смотреть на него, вглядываясь в свое отражение - та же усмешка, тот же легкий прищур, те же лукавые искры, что растекаются по радужке от зрачка, те же бледные точки веснушек - как выжженные солнцем следы-поцелуи.

Одно целое - две половины, разделенные какой-то странной иронией на два тела. И даже просто идти в разные стороны - все равно, что кромсать по живому, больнее, чем рвущая на ошметки пасть хвостороги, страшнее, чем Авада, летящая прямо в лоб.

— А помнишь, Джорджи, нашу первую зиму в Хогвартсе? Почти утопили миссис Норрис в сугробе, Филч так орал, но так и не доказал, что это мы. Или как улизнули после отбоя в Запретный лес и нарвались на каких-то сдуревших кентавров? Если бы не Хагрид…

Холодные губы накрывают неугомонный, болтливый рот, пресекая поток слов. Нежно, отчаянно, трепетно…

— Джорджи, - тихим выдохом в поцелуй, умоляющим вопросом. Отстраняется неохотно, дышит жарко и рвано, смотрит в бледное, почти выцветшее лицо брата. - Ты не расскажешь? Зачем все это? Я согласился, не спрашивал - и этот странный полет не на метлах, не на нашем стареньком Фордике даже - в этой жуткой магловской жестянке с крыльями. Я думал, в Румынию, может, Чарли повидать… А не через океан, через полмира. И ты сам не свой.

— Фредди, - близнец тянется за новым поцелуем, как за глотком свежего воздуха после душных зловонных подземелий. - Не спрашивай, ладно? Я просто не могу тебя потерять.

И целует, жмурится, вжимает в себя и попутно в такой мягкий холодный снег, не обращая внимания ни на смешки редких прохожих, ни на бегущую за воротник ледяную воду, ни на попытки брата увернуться, выскользнуть юркой змеей.

Он не может, не может, не может. Он просто не сможет жить без своего Фредди. Это как пытаться без легких дышать. Джордж знает, он пробовал. Не получилось. Попытка, обреченная на провал.

И лишь один - один-единственный выход. Маховик времени, украденный из Отдела тайн в подвалах Министерства. Маховик, что не мог вернуть убитого к жизни, но мог сделать вероятное реальным.

Мог, мог, мог…

И Фредди мог никогда не умирать, если бы не война, не магический мир, что убил, искалечил, уничтожил сразу обоих…

— Просто верь, ладно? Я когда-нибудь обманывал или делал больно? - а губы все скользят по лицу, собирая капельки стаявшего снега. - Когда-нибудь?

— Нет, - растерянно, как-то даже по-детски. - Но мы даже палочки из дома не взяли. Как мы тут, Джорджи? Я даже не знаю, что это за город такой - весь из снега, стекла и огней.

— Это Нью-Йорк, дубина. Тебе понравится здесь, обещаю.

Никакой магии больше - ни палочек, ни заклинаний, ни Всевозможных волшебных вредилок, ни таинственных карт или плащей-невидимок… Простая жизнь, как у маглов.

Главное - вместе. Главное - жив.

========== Часть 6. ==========

“Если бы ты принял тогда мою руку, Поттер. Если бы ты только принял. Чертов, чертов Поттер… полукровка проклятый”

Гарри кусок в горло не лезет, и он натягивает форменный свитер на пальцы, потому что знобит, а этот призрачный голос звенит в голове все громче, яростней, больнее. Стук ложек о тарелки, сталкивающихся кубков, уханье сов где-то над головой, перешептывания гриффиндорцев и студентов других факультетов — все это сливается в один мерный и ровный гул.

Так шумел ветер в ушах, когда Клювокрыл нес его на своей спине, рассекая воздух огромными крыльями. А потом встал на дыбы перед Малфоем, рассекая белобрысого хорька острыми когтями. Всего лишь царапина, ерунда. Но Гарри тогда замер, чувствуя, как нечто призрачное вцепилось в сердце шипами, заморозило кровь в венах ужасом.

И даже сейчас… больше двух лет прошло, но мальчик-который-выжил не забыл то чувство беспомощности, ту боль, что отравленным жалом кольнула в самое сердце и не отпустила уже никогда. Что, если бы Клювокрыл ударил сильнее? Если бы Драко погиб…

Долгие годы вражды, которые могли бы стать годами дружбы. Если бы он не оттолкнул его руку. Если бы не уговорил шляпу назвать Гриффиндор…

Гарри стыдно, невыносимо стыдно за все эти мысли. Он бы лучше яда мантикоры хлебнул или сам на себя наложил Обливиэйт. Но не может, не может, не может. Никогда, ни за что. Это как отсечь себе руку, как спустить самое дорогое в сточную канаву. Как отказаться от себя.

Как вновь оказаться посреди Большого зала с Распределяющей шляпой на голове и снова глупо шептать онемевшими губами: “Только не Слизерин, только не Слизерин”.

…ты могла и не слушаться тогда глупого мальчишку.

Руки дрожат, когда Гарри достает из кармана аккуратно свернутый кусочек пергамента. Чуть потертый на сгибах за все эти годы. Расправляет бережно, гладит пальцами, будто реликвию. Нелепый торопливый рисунок, зло нацарапанный Драко Малфоем тогда же — почти сразу после случая с гиппогрифом.

Белоснежный журавлик, выпорхнувший из ладоней Малфоя прямо Поттеру в руки. Сердце тогда в груди пропустило удар, второй. Бумага все еще хранила тепло его пальцев и легкий, едва уловимый запах Драко Малфоя. И пусть рисунок - всего лишь издевка, злая насмешка, попытка опять уязвить… Валящийся с метлы растрепанный человечек в круглых, до смешного нелепых очках стал как-то особенно дорог. Просто потому, что Драко не было все равно.

Пусть злится, пусть ненавидит, пусть каждое слово сочится желчью и ядом. Лишь бы не смотрел мимо или насквозь. Лишь бы ему не стало просто плевать.

— Гарри?! — полный изумления голос Рона Уизли выдергивает Поттера из пучины воспоминаний, что оплели дьявольскими силками, затягивая все глубже. И даже Люмос уже не поможет… — Ты сохранил это?

Ошарашенный взгляд то ли на кусок старого пергамента, то ли на пальцы друга, все еще скользящие по движущейся картинке с такой отчаянной нежностью.

— Рон? — Гарии поперхнулся, понимая, что совсем забыл об Уизли, обо всем на свете забыл, почти отключился. Будто отшибающего рассудок зелья хлебнул. - А г-где Гермиона?

— В библиотеке, наверное, или к экзамену готовится, и плевать, что каникулы только закончились. Но… Гарри ты не…

Закончить Рон не успевает, потому что рядом на лавку падает какой-то взъерошенный и крайне довольный собой Малфой, зачем-то быстро подмигивает (!?) Уизли, пихает Поттера плечом и тянется через него к подносу за зеленым яблоком.

— Мерлин, Поттер, ты свою физиономию в зеркале видел? Хотя, не смотри лучше, пожалей психику, а то еще утопишься с горя в туалете Плаксы Миртл.

Смачно откусывает, слизывая потекший по губам сок. Гарри незаметно глотает и пытается не жмуриться. Потому что во рту пересохло, и уши заложило, как от воплей десятка новорожденных мандрагор.

— Хорек, ты столы перепутал, - Рон кривится, будто случайно проглотил паука вместе с тыквенным соком, бросает на друга обеспокоенные взгляды.

— По-отер, - тянет Малфой, полностью игнорируя Уизли, и снова кусает злосчастное яблоко. Оно какое-то зачарованное, яблоко это? Или он сливочного пива в Хогмитсе перебрал? Или веселящего зелья? - Какая же ты скотина, Гарри Поттер.

— Драко? - Гарри осторожно тянет слизеринца за рукав, в любое мгновение ожидая ехидного окрика или злого болезненного тычка в ребра. - Драко, что-то случилось?

Рон недоверчиво хмурится, а еще выглядит так, будто его снова вот-вот стошнит теми самыми слизнями. А Драко между тем наклоняется близко-близко к Поттеру, почти касается губами лица.

— Ненавижу тебя, понимаешь? Глаза эти зеленые. Смотришь и смотришь. Дурею, понимаешь, придурок? А ты сидишь тут как самый несчастный домовик в мире. Но у домовиков хотя бы наволочки есть, Поттер. А я тут перед тобой как голый…

Он все говорит и говорит, говорит такое, что у Гарри щеки пылают и хочется спрятать глаза. Это что же такое? Быть может, Малфою кто-то болтушку для молчунов подлил? Нести такую околесицу…

— Гарри, о чем это он? Он ненормальный?

Благослови Мерлин тугодумие Рона Уизли. Не болтушка, конечно же. Это так похоже на Веритасерум, когда не можешь умолчать ни о чем… Но Драко… и все это…нет, невозможно.

Невозможно надеяться.

— Наверное, он под какими-то чарами. Отведу его в больничное крыло к мадам Помфри. Она разберется, что с Др… что с хорьком случилось.

Малфоя будто ведет, когда Гарри тянет его за рукав мантии за собой. Подчиняется безропотно, но стоит дверям Большого зала сомкнуться за спинами, будто оживает, стряхивая с себя оцепенение теплыми каплями летнего дождя.

Гарри опомнится не успевает, как его вжимают в стену, придавливают к холодному камню всем телом. Сильным, гибким и теплым.

— Не надо мне к Помфри, Поттер. Я здоров. А вот что это с тобой, мальчик-легенда? Таскаешь везде с собой кусок старой бумажки. Знаешь, я мог бы и лучше нарисовать.

Глаза прямо напротив - серые-серые, как порох, как кипящая сталь, как раскалывающееся молниями грозовое небо над Хогвардсом. Серые и внимательные, и там, в глубине — ни намека на невменяемость или чары.

Это что, просто спектакль был? Розыгрыш?

— Поттер, я тебя спрашиваю! Что это?!

И снова как-то осторожно встряхивает за плечи. Только сейчас Гарри замечает кусок пергамента, зажатый в тонких пальцах слизеринца. Рисунок.

— Драко… Малфой, просто отдай, ладно? Потом можешь смеяться. Но это мое.

Медленно-медленно пальцы слизеринца обхватывают протянувшуюся вперед ладонь заклятого врага. Чуть сжимает, тянет на себя, тянет ближе.

— Это то, что я думаю, Поттер? - неожиданно взволнованно, хрипло. А губы почти царапают губы, и дыхания смешиваются, сбиваются, и капельки пота блестят вдруг на коже, а на виске быстро-быстро колотится тонкая синяя жилка. - Гарри?

И собственное имя со слизеринских губ выбивает пол из-под ног, и приходится ухватиться за ворот мантии давнего врага, чтоб устоять, не рухнуть позорно перед ним на колени.

— М-малфой. Я пойду, раз тебе помощь не нужна.

Жарко. Так жарко, что хочется стянуть сдавивший шею галстук, расстегнуть верхние пуговки… или просто с разбега нырнуть в стылые воды Черного озера с позвякивающими на поверхности льдинками.

Драко насмешливо фыркает и опускает руку на пояс, притягивая ближе. Так, что ремень впивается в живот. Так, что чувствует каждый изгиб, каждую мышцу.

— Мне очень нужна твоя помощь, Поттер. Очень. Боюсь, один я не справлюсь. И никто не справится, кроме тебя, - выдохами, почти стирающимся шепотом, невзначай скользнув по губам кончиком влажного языка.

Перед глазами темнеет, и двери Выручай-комнаты проступают в стене недвусмысленным намеком.

Гарри задыхается, потому что Драко так близко, потому что так пахнет снежными ягодами, зеленым яблоком, орехами. Потому что не отпускает руку, а ведет за собой в услужливо растворяющиеся двери. Потому что обхватывает губы губами и запускает в волосы пальцы с таким жадным стоном, что отшибает сознание.

И больше нет ничего. Только Драко. Только сейчас.

========== Часть 7. ==========

Стены дрогнули, и потолок Выручай комнаты, почему-то мерцающий звездами, поплыл куда-то в сторону, когда Драко резко двинул бедрами, входя до конца, заполняя собой без остатка. Гарри выгнулся под ним, вцепляясь в плечи, оставляя на алебастровой коже темные синяки от стискивающих пальцев. Вздрогнул, когда рот Малфоя жадно впился в шею, помечая, почти прокусывая, почти до крови.

И только перезвоном, перестуком, вспышками в голове: “Еще, Драко, еще, я прошу. Ближе, ох… Мерлин… Хочу, больше хочу…”

Ни слова не срывалось с плотно сомкнутых искусанных губ, только хриплые стоны, смешивающиеся с всхлипами слизеринца. Только яркие зеленые глаза — вспыхивающие как у безумца. Только тело, что подается вперед, пытаясь слиться с другим телом — стройным, почти что изящным, впечататься в него, раствориться без остатка, исчезнуть под бледной аристократической кожей, растечься по этим бледно-голубым венам.

Позже Драко скатывается с него на мягкий ковер, ищет на ощупь пачку магловских сигарет. Одними губами выговаривает: “Инсендио”, прикуривает. Затягивается так глубоко, что обжигает губы и легкие. Он не смотрит на тяжело дышащего Поттера, что уже сел и подслеповато щурится, пытаясь найти то ли мантию, то ли белье. Россыпь засосов на плечах и шее мальчика-который-выжил в тусклом, неровном свете мерцающих тут и там свечей кажутся безобразными синяками, следами побоев.

Драко плевать. Он снова затягивается, выкуривая одной затяжкой почти половину. Не морщится от того, как в горле першит, от противного вкуса дегтя, оседающего на языке, от вонючего табачного дыма, впитывающегося в кожу. Все, что угодно, лишь бы уничтожить вкус Поттера, его запах, любое свидетельство произошедшего. Свидетельство собственной зависимости. Почти что болезни.

— Сведешь магией засосы, больше не приходи, — лениво бросает Малфой и все еще не смотрит на Гарри. Не смотрит, как тот прогибается в спине, застегивая брюки, не смотрит на ямочки на пояснице, когда тот наклоняется за рубашкой, и на обтянутую темной тканью задницу, которую пару минут назад мял своими ладонями, он тоже не смотрит. Не смотрит на острые ключицы и такие тонкие ломкие запястья. Не смотрит. Не смотрит.

— Малфой… Драко… я должен сказать. Ты прости, что только сейчас. Хотел вот в последний раз, чтобы без всяких… как прежде.

Мальчишка почему-то начинает заикаться, прячет глаза, а потом долго протирает очки полой мантии прежде, чем нацепить на нос. Драко осторожно опускает руку, чувствуя, как дрожат пальцы. Что он несет там, придурок гриффиндорский? Не может же он… или может?

— Что ты там бурчишь? Сказать нормально не можешь? Достал, - Малфой фыркает нарочито пренебрежительно и самодовольно, хотя едкий холодок ползет от затылка вниз, распространяясь под кожей.

“В последний раз”, - грохочет в голове, раскалывая череп. В последний.

— Хочу все прекратить, Др… Малфой. Не могу больше. Скрываться, искать время для встреч, чтоб не заподозрил никто. Не хочу. Не хочу больше ничего, — бормочет и губу зачем-то жует, а еще смотрит из-под своих черных ресниц с какой-то отчаянной надеждой, мольбой, и зелень глаз, что Драко так часто видел подернутыми туманной дымкой желания, кажется, выжигает в груди все. Как Адское пламя. Подчистую.

Мальчик-легенда наигрался? Знаменитый Гарри Поттер устал от своей чистокровной игрушки? Нашел новый объект для внимания? Драко по привычке нацепляет маску холодной брезгливости, дергает плечом, пытаясь не замечать, как медленно, очень медленно что-то умирает внутри, и грудь будто заполняется пустотой, черной и вязкой, как небо над Астрономической башней в бурю.

Хочется заткнуть уши, чтобы не слышать, не слышать, не слышать. Проще снять наушники на уроке Стебль и сдохнуть от воплей горластых мандрагор, чем…

— Ладно, — бросает лениво и тащит в рот новую вонючую палочку, чтобы хоть чем-то занять руки, что уже тянутся к шрамоголовому идиоту, чтобы стиснуть, прижать, не отпускать.

— Ладно? — Поттер лохматый и смотрит так беззащитно, потеряно даже. Часто моргает, а потом кивает сам себе, будто отвечая на незаданный вопрос.

— Ладно. Это ты удачно придумал. Однообразие приедается, Поттер, не так ли?

Слизеринец лениво потягивается и поднимается (змей грациозный), одевается не спеша. Брюки, рубашка, галстук, мантия…

— Н-ну… я пойду? — как-то задушено шепчет мальчишка и в ответ на равнодушно дернувшееся плечо опрометью бросается прочь. Двери захлопываются, и ворвавшийся в распахнувшееся окно сквозняк ледяным выдохом гасит все свечи, а Драко опирается на стену и медленно сползает на пол.

Глаза щиплет так сильно, будто в них попали брызги одного из ядовитых зелий Снейпа. Драко все дергает и дергает слишком туго затянутый узел галстука, что больше напоминает удавку. Его знобит и трясет, и он думает - может быть, просто шагнуть на окно… Нет, не затем, всего лишь глотнуть обжигающе холодного воздуха, прочистить мозги.

А в голове набатом, отповедью только одно: “Гарри, Гарри, Гарри… чертов Поттер. Ненавижу”.

>…<

— Гарри, что случилось? Гарри, да что с тобой?! - Гермиона встревоженно трясет за плечо, пока ее друг бездумно тычет вилкой в тарелку, даже не глядя на ее содержимое.

Сычик пикирует из-под потолка, стараясь резко не терять высоту и донести, наконец, письмо до владельца как следует, но рушится прямо в блюдо с выпечкой, сметая по пути кувшин тыквенного сока.

Гарри рассеянно моргает, стряхивая бурые капли с рукава мантии, будто не замечает поднявшегося переполоха, не слышит привычных уже смешков и бормотания лучшего друга. Он так старается прогнать из памяти въевшееся в подкорку, в сознание зрелище и насмешливый голос, что не замечает, просто не видит, не чувствует пристальный взгляд из противоположной части Большого зала. Серый-серый, как жидкое серебро, такой же блестящий, холодный. Пропитанный болью, как песок на берегу Черного озера — стылой, тяжелой водой.

— Гарри? — Гермиона наклоняется ближе, чтобы друг расслышал ее через поднявшийся хохот и гвалт, — Гарри, ты такой бледный. Знаешь, ты лучше выглядел даже тогда, после Тайной комнаты и сражения с Василиском и сам-знаешь-кем… Ты точно не заболел? Будто дементора увидел…

Дементора? Гарри хмыкает, стараясь не всхлипнуть. Если б дементор. Это было бы так просто и больше не страшно, совсем не больно. Уж лучше бы стражник Азкабана на самом деле наведался в Хогвартс и высосал из него душу… Хотя что там высасывать? С этим прекрасно справился Малфой. Безо всякой магии даже.

Гарри думал, что сможет, Гарри привык считать себя сильным. Гарри так устал от тайн и недомолвок. Устал, что Драко приходит, берет и уходит, даже не оглянувшись. Устал от насмешек и колкостей даже после наполненных всхлипами и стонами ночей. Даже слизывая испарину с его подрагивающих плеч, хорек умудрялся оставаться хорьком. Скользким, юрким и хищным. Гарри был уверен, что справится. Так просто — закончить, разорвать, поставить жирную точку, раздирая пергамент пером.

Был уверен, что получается, почти сутки прошли. А потом просто увидел их в коридоре. Забини вжимал Драко в стену, а тот так красиво откидывал голову, подставляя свою белую шею жадным губам, так изгибался и громко стонал… И все вокруг вдруг стало таким расплывчатым, мутным. Гарри подумал, что запотели очки, растерянно стянул с переносицы, принялся протирать полой мантии, уронил. А потом Драко прохрипел уже ставшее ненавистным имя, и Гарри просто ушел. Сбежал без оглядки, рухнул на скамью за стол Гриффиндора, да так и застыл. Будто в зеркале Василиска увидел.

>…<

— Драко, отлипни ты уже от меня. Он не смотрит, слышишь? Не смотрит. Уткнулся в тарелку носом и пыхтит, — Блейз дернулся, пытаясь отцепить от своей мантии руки лучшего друга, но тот вцепился так крепко, что сделать это, видимо, можно было лишь разодрав ткань. — Драко, мы выглядим идиотами.

Малфой дернулся, будто выныривая из какого-то магического транса. Пихнул Забини так, что тот чуть не свалился с лавки, зашипел сквозь зубы:

— Ты сказал, что он смотрел там, в коридоре. Что он видел, что его задело. Забини, я тебя хвостороге скормлю…

Блейз насмешливо вскинул брови, быстро спрятал пробивающуюся ухмылку. Только озорно блеснувшие черные глаза выдавали истинные чувства слизеринца.

— А ты крепко запал, правда, Драко? Взял тебя Поттер за жабры. Сам, наверное, не знает, как крепко держит. Эй, не дергайся, дурень. Я на твоей стороне. Смотрел твой Поттер. Пялился так, я думал, в обморок грохнется. Но что дальше, Драко, придумал?

Малфой нахмурился, задумчиво откинул со лба белую прядь. А потом завис, глядя, как Поттера куда-то уводит грязнокровка, как-то приторно-ласково поглаживая по рукаву и шепча что-то на ухо.

И чувство, будто Оглушающее кто-то кинул исподтишка.

— Ничего. Просто, Блейз, ничего. Он решил все закончить. Он правда устал. Надоело. Видишь, с Грейнджер милуется. Похер, ты понял, Забини?! Насрать!

Выкрикивает последнее слово так громко, что оборачиваются не только слизеринцы, но и студенты других факультетов. Испуг, недоумение, насмешка, любопытство, вялое равнодушие — в этих взглядах смешалось так много всего. И так пусто на самом деле. Бессмысленно. Жалко. Он не замечает, как Блейз отодвигает недоеденный пудинг, как выбирается из-за стола и быстро уходит.

В голове такая мешанина, что поспорит даже с худшим из зелий Лонгботтома, даже с того урока по Зельеварению, когда Поттер…

Драко Малфой, ты — хуже девки Уизли, этой рыжей веснушчатой…

Драко… Драко, что ты творишь?

>…<

— Гарри Поттер, сейчас ты расскажешь мне все без утайки, и даже не смей увиливать, ты понял?

Голос Гермионы оглушает, прокатываясь по коридорам школы, отскакивая от каменных стен. Она тащит его за собой по лестницам, коридорам и переходам, даже не удосуживаясь убедиться, поспевает ли друг.

Тычками, чуть ли не пинками заталкивает в какую-то комнату. Гарри близоруко щурится, не сразу соображая, где они оказались…

— Гарри Поттер, какая встреча. Такой милый, такой взъерошенный, - призрак выпрыгивает прямо из центрального умывальника и раскидывает руки, лезет обниматься.

— Миртл… Элизабет, мы не…

— Нет-нет, разумеется, вы не побеспокоили. Я всегда рада гостям. Как у вас с Драко? Он такой грустный сегодня, больше часа просидел в ванне старост. Какой-то бред бормотал, думала, расплачется, как девчонка, представляешь? Его что, кто-то обидел? Знаешь, Гарри, ты должен приглядывать за своим парнем. Я, конечно, понимаю, что это Малфой, но он ведь твой…

Девчонка призрак вдруг замолкает, переводя взгляд с пылающих ушей мальчика-который-выжил на лучшую ученицу Гриффиндора, что, кажется, захлебнулась воздухом и может лишь хлопать ресницами, недоуменно пялясь на друга.

— Гарри? Малфой?..

— Герми, Миртл несет какой-то бред, я тебе сейчас все… — лихорадочно тараторит, краснея еще сильнее, пытаясь спрятать глаза под очками, кутаясь в мантию, жалея, что это не мантия-невидимка.

— Поттер! Вот где ты, — дверь распахивается, впуская смуглого и какого-то шального слизерница. — Я тебе, гаду, все кости переломаю, если не сделаешь что-нибудь прямо сейчас.

Сцена ревности? Гарри выдыхает, опуская ресницы. Пусть. Пусть делают, что хотят. Он устал, так устал. В конце концов, можно перевестись в Дурмстранг…

— Блейз, я знаю, что теперь вы с Малфоем, ты можешь не беспокоиться…

— Да, правда что ли?! — Забини чуть ли не взвизгивает, заставляя Гермиону попятиться, а Плаксу Миртл — испугано вздрогнуть и взвиться под потолок, — а я беспокоюсь, знаешь ли. Пиздец как беспокоюсь за лучшего друга. Какого Дракла ты сделал с Драко, что он вынудил меня лизаться с ним средь бела дня возле Большого зала и вообще места себе не находит? Он так плох, что Золотой мальчик решил бросить его, как сломанную игрушку? Не ожидал от тебя, Поттер, не ожидал…

Затыкается, когда Гермиона шагает вперед, оттесняя его от Гарри плечом. Целится палочкой.

— Отойди от него. И… Блейз, объясни уже, что происходит.

“Может, я просто сплю?”, — вспыхивает вдруг в голове. — “Сплю и вижу какой-то ужасно неправильный сон. Но скоро наступит утро, и морок развеется…”

Будто проваливается в какую-то яму, где нет ни звуков, ни мыслей, ни образов, только тянущая грусть, скручивающая внутренности в узел. Приходит в себя, как от удара, улавливая окончание тирады слизеринца:

— … бросил его, оставил, ты понимаешь? А Драко совсем свихнулся, только что на стены не лезет. Скоро в Мунго упрячут, и все из-за Поттера вашего. И что он в нем только нашел?

— Гарри Поттер! — голос девушки звучит обманчиво-мягко, даже вкрадчиво как-то, но по чуть сузившимся глазам Гарри понимает - дело плохо. — Если ты сейчас же не объяснишь мне, как ты решил разгребать это дерьмо, клянусь, я обездвижу тебя Ступефаем и сама отволоку к Малфою.

Если бы все было так просто. Если бы… Гарри вздрагивает, вспоминая лениво-скучающий свинцовый взгляд и равнодушную фразу: “Однообразие приедается, правда?”.

— Ему все равно, и у него теперь Блейз, - цедит из себя кое-как, давясь словами, как жаброслями, даже чувствуя вкус тины и песка на языке.

Забини закатывает глаза (этому на Слизерине специально что ли обучают?) и выплевывает презрительно, демонстративно не глядя на Поттера:

— Грейнджер, вот скажи, он правда такой тупой? Или, быть может, вообще умственно-отсталый?

— До Гарри просто туго доходит, - Гермиона вздыхает и ее глаза так решительно вспыхивают, когда она шагает к другу, что Поттер невольно отступает, но сзади - только холодная стена, из которой время от времени высовывается любопытная голова заплаканного призрака. - Ничего, сейчас мы с тобой, Забини, это быстро исправим.

>…<

Драко вертит в пальцах вилку, тихо злясь на себя за то, что вообще приперся на ужин. Есть не хочется, а лицезреть все эти рожи… Правда, Забини как провалился, и Поттер с новой подружкой запаздывает, но кому какая…

Додумать он не успевает, потому что слева на лавку плюхается запыхавшаяся грязнокровка, улыбается мило и как-то лукаво что ли.

— Добрый вечер, Драко. Что, кусок в горло не лезет?

И столько в этой фразе участия и одновременно веселья, что Малфой стискивает пальцы, лишь бы не воткнуть злосчастную вилку в руку девчонки.

— Грейнджер, отстань, — шипит почти парселтангом, хотя отродясь не умел, это ведь знаменитый Гарри Поттер… Мерлин, Драко, ты можешь не вспоминать о шрамоголовом ублюдке хотя бы один вечер? Взять и забыть…

Гермиона Грейнджер за столом Слизерина. Это вызвало маленькую сенсацию, учитывая, как прекратились разговоры, как звон приборов о посуду стал тише, сколько взглядов обратилось к ним - сразу от учеников четырех факультетов.

“Какого черта, Грейнджер?”, — спросил бы Малфой, если бы не было настолько плевать. Просто насрать. Просто… да делай что хочешь. Подняться, уйти в свою спальню, отгородиться от всех Заглушающими…

Но он не двигается с места, потому что в этот самый момент на пустующее место справа как ни в чем ни бывало опускается Поттер и тянется к кувшину с тыквенным соком. И тишина в зале повисает такая (даже хлопанье крыльев под потолком почему-то смолкает), что Драко явственно слышит грохот собственного сердца о ребра.

Соберись, размазня.

Вздергивает бровь, делая вид, что не смотрит в сторону экс-врага, экс-любовника, несостоявшегося друга… Накалывает на вилку что-то из собственной тарелки, закидывает в рот и тщательно жует, вообще не чувствуя вкуса. Словно кусок пергамента.

Гарри ерзает рядом, пытаясь делать это незаметнее. Почему-то дышится легче, когда Драко понимает: волнуется. Эта гриффиндорская скотина волнуется и переживает, и, может быть…

Теплая ладонь робко касается колена под столом, и Драко вздрагивает, роняя вилку. Оттолкнуть, отпихнуть, плюнуть в лицо. Да что он о себе возомнил… Опускает руку, чтобы потихоньку (им же не нужно шокировать всея Хогвартс, не так ли?) осуществить задуманное. Но тонкие пальцы тянутся к его пальцам. Несмело, трепетно, нежно. И сердце пропускает удар, а ладони потеют, и хочется долбануть Авадой, вот прямо сию же секунду, чтобы не смел издеваться, играть, чтобы…

— Прости меня, Драко, — шепчет мальчишка, все еще глядя прямо перед собой. У него даже губы не шевелятся, но Драко слышит, как если бы голос звучал прямо в его голове. — Я не должен был, не хотел. Я же решил, что для тебя как игрушка, которая вот-вот сломается. Думал, тебе все равно. И в мыслях не было… не смел и мечтать, понимаешь?..

Драко медленно выдыхает, аккуратно отодвигая тарелку. Гарри трет виски, снимает и снова надевает свои дебильно-круглые очки, губу кусает.

— Не молчи, ладно? Никто не услышит. Я просто… не могу без тебя. Никак не могу, не получится. Уж думал и в Дурмстранг перевестись, но так еще хуже. Скажи что-нибудь? Или все неправда, и у тебя с Блейзом и правда… Но он…

Малфой наконец-то разворачивается к нему, смотрит едко и пристально, с какой-то отчаянной злобой.

— Ты и правда такой идиот, - наклоняется, опаляя жарким шепотом ухо, невесомо трогает мочку губами. - Теперь каждый завтрак, обед и ужин ты будешь сидеть здесь, понял?

И, дождавшись ошалело-счастливого кивка, запускает пальцы в лохматые темные волосы на затылке. А потом трогает обветренные, искусанные губы губами в полной, почти космической тишине. Целует прямо посреди Большого зала. При всех. Не скрываясь.

========== Часть 8. ==========

— Ма-альчик мой, внимательнее. Посмотри, видишь что-нибудь? Ну же, не молчи, мы все хотим знать…

Гнусавый дребезжащий голосок Трелони пробивается сквозь плотный и громкий гул в голове. Драко моргает с усилием, отодвигаясь от подернувшийся мутной мглой хрустального шара. С подозрением смотрит на ерзающего на соседнем стуле Забини. Его рук дело? Или, может быть, шуточки Пэнс? Точно не Гойла, слишком уж туп, но…

— Ми-илы-ый, — Трелони пищит рассерженной пикси, вынуждая почти половину класса, скривившись, зажать уши. — Не хочешь поделиться с нами видением?

Видением?.. Драко глотает насухую, гоня от себя вид припухших губ и больше обычного взлохмаченных вихров на голове, и глаз таких задумчивых под стеклами дурацких круглых очков, и тихий-тихий шепот раскаленной иглой под свод черепа: “Люблю тебя. Только тебя и люблю. Всегда… Драко…”.

Наверное, Сивилла бормочет что-то еще, потому что Блейз незаметно пихает под партой локтем, призывая очнуться. Драко вздрагивает, испуганно отдергивая пальцы, которые зачем-то прижимает к губам, все еще, кажется, хранящим фантомный вкус…

— Не было никакого виденья. Я просто задумался, — и опрометью — прочь из класса, от ехидных шепотков, из-под насмешливых взглядов, подальше от одного единственного — ярко-зеленого, чуть рассеянного и задумчивого.

Не смотреть, не видеть, как щурится в немом подозрении, как закусывает невольно губу, не помнить… забыть, что он знает… уже знает их мягкость… их вкус.

Мерлин, да что же такое-то…

>… …<

Зелья.

Драко умудряется почти расплавить котел под монотонное бормотание Снейпа, все время спотыкаясь взглядом о лохматую макушку и поблескивающие тревожной зеленью глаза из-под нелепых очков.

Эти взгляды снова и снова. Робкие, осторожные, быстрые, как мечущийся над квиддичным полем снитч.

Какого боггарта ты пялишься, мальчик-который-выжил? ЧТО. ТЕБЕ. НАДО?! Во имя Мерлина, Поттер.

Быть может, — в больничное крыло к Помфри? Какая-то настойка или зелье. Но как объяснишь? Нелепое видение из хрустального шара на Прорицаниях? Из шара, который всегда привык считать не больше, чем глупой стекляшкой. Видение, что теперь преследует и наяву, заставляет дрожать пальцы и мысли путаться клубком тех самых странных лиан из оранжереи Стебль. А еще губы пересыхают и трескаются от желания…

Желания попробовать наяву.

И будто кто-то незримый (или скрытый под мантией-невидимкой?) все время будто шепчет прямо в затылок. Шепчет и шепчет хрипловатым как ото сна голосом: “Драко. Дра-ако”.

Гарри Поттер, как же я тебя ненавижу.

Почему Темный Лорд так просчитался и не смог покончить с тобой раз и навсегда? Еще тогда, годы и годы назад?

Это было бы почти счастье — Хогвартс без Поттера. И его, Драко, жизнь без вечных стычек и ехидных насмешек? Без непожатой руки. Без ярких немигающих глаз близко-близко, когда сгребает за ворот мантии, прижимая к стене, когда смешиваются дыхания, и раздраженное шипение сливается воедино, как губы в поцелуе.

Хогвартс без Поттера. И сразу без перехода зачем-то — острая ноющая боль и странная тянущая тяжесть где-то внутри.

Драко морщится, прикусывая губу. Просто это было бы очень скучно. Пресно и серо.

>… …<

Хогсмид.

Наверное, он выбирается из Хогвартса, потому что за стенами замка - настоящая метель воет раненой хвосторогой, и холодно так, что зубы выбивают дробь, а тело коченеет и моментально теряет чувствительность.

Долго бредет сквозь вьюгу, потом давится кислым сливочным пивом в “Трех метлах”, зачем-то заглядывает в “Сладкое королевство”, но быстро сбегает, заметив прижимающуюся к Забини Пэнси.

Не до них сейчас. Вот совсем.

В маленькой лавочке с древними свитками и пыльными книгами с истончившимися хрупкими страницами пахнет воском и пылью. А еще здесь так тихо, что звенит в голове, и Драко выдыхает, прислоняясь затылком к одному из стеллажей. Можно поискать здесь те самые книги по трансфигурации, о которых рассказывал отец, а еще легенды про древних драконов, что когда-то, еще в детстве, слышал от крестного… Можно попробовать просто не думать о том самом…

Том самом, что шагает из-за угла, потирая рассеянно свой легендарный шрам и совсем не глядя по сторонам, потому что налетает грудью прямо на Драко, сбивая с ног, впечатываясь всем телом.

Руки по инерции обхватывают худое тело врага, на секунду прижимают. И Драко больше не дышит. Совсем.

— Малфой, - испуганно, с вызовом, вздергивая подбородок. И так похож на топорщащего крылышки крошечного дракончика, что хотелось бы смеяться, если бы так не ломило пальцы от желания сомкнуть на этой смуглой шее и давить, сжимать… гладить, ласкать, пока не закроет глаза, пока не выдохнет его имя гортанным стоном…

Отшатывается, отдергивая руки, пряча дрожащие пальцы в карманы мантии. Цедит высокомерно:

— Чего тебе, Поттер?

А тот близко-близко и пахнет так, что Драко дуреет. Пахнет чернилами, какими-то травами, и самую чуточку (почему-то) — лакричными палочками. Губы искусанные, припухшие, и весь он так близко, что можно рассмотреть каждую пору на коже, каждую по-девчоночьи загибающуюся черную ресничку, каждую черточку на радужке.

— М-малфой, т-ты ч-чего? — Драко не понимает, почему вдруг начинает заикаться этот гриффиндорский придурок, как вдруг обнаруживает свою руку, разглаживающую чужую мантию на плечах, скользящую по груди, подцепляющую кончиком пальца пуговку на рубашке…

Мерлин всевышний, может быть, Забини незаметно подлил Дурманящей настойки в тыквенный сок за завтраком, а он не заметил?

Поттер дышит рвано и глубоко, а потом чуть качается вперед. Так, что сухие губы на мгновение, не больше, прижимаются к губам, и словно молнию пускают вдоль позвонков, и колени слабеют. И сил хватает только на незаметный шаг назад, чтобы исчезнуть в серебристом вихре аппарации.

>… …<

Хогвартс.

Ветер на галерее пугающе завывает, темные тени по углам кажутся затаившимися Пожирателями, что нагрянут в школу со дня на день и сравняют все тут с землей. Каким-то чудом продрогшему слизеринцу удается не заорать, когда одна из этих теней действительно отделяется от стены, преграждая дорогу.

— Ты никуда не пойдешь, пока мы не выясним все, — хваленая львиная храбрость, безрассудная отвага в действии.

Драко гулко глотает, опуская ресницы.

Уйди, Поттер, просто уйди. Пока я могу, пока я держусь.

— Поттер, исчезни, — звучит как-то просяще и жалко. Кривится брезгливо, но мальчик-легенда, кажется, не замечает. Или игнорирует. Будто ему просто плевать. Будто все это — так же естественно и легко, как сигануть на спину гиппогрифу и умчаться на нем за облака…

— Драко…

Имя, выговоренное этими губами, как удар бладжером в спину с размаха. Выбивает мысли и воздух, почти лишает сознания.

Поттер, уйди…

— Мне не могло показаться, и ты сейчас не сбежишь. Не после того, как я в ледышку почти превратился на этом сквозняке, не после того, как ждал… Не надеялся даже, но ждал.

Что там лепечет этот очкастый придурок?

— Мне не могло показаться, — повторяет упрямо, ступая ближе. Почти что вплотную.

И правда замерз, как-то отстранено думает Малфой, чувствуя чужие пальцы, скользящие по шее. Но дыхание на губах — обжигает. И губы, Мерлин, губы… лучше, чем в видении. Вкуснее, ближе. Настоящие.

И в голове плывет от касаний рук, поцелуев, от громкого захлебывающегося шепота куда-то в краешек рта. Сводящего с ума, пьянящего, заставляющего сомневаться в реальности происходящего: “Только тебя, Драко, всегда… Не смел… и не думал. Ну же, Драко, ответь. У тебя сейчас сердце из груди вырвется, так стучит”.

“А ты поймаешь, ты же ловец”, — крутится какая-то глупость на языке, и Драко зарывается-таки пальцами в темные волосы, раздвигает языком искусанные губы.

А другая рука хватается за плечо, будто пытается удержаться, не дать улететь высоко-высоко. Та самая рука, которую Гарри Поттер однажды, давно-давно, отказался пожать.

========== Часть 9 (Джордж/Фред) ==========

Комментарий к Часть 9 (Джордж/Фред)

Джордж/Фред

— Последняя ночь, братишка. Вряд ли мы выберемся из этой переделки живыми, будем судить трезво, — Фред усмехнулся невесело, привычно запуская пальцы в волосы брата — чуть мягче его собственных, мягче и ярче на каких-то полтона.

— Язык тебе вырву, Фредди, — буркнул Джордж и потянулся к губам, будто и правда собираясь осуществить задуманное.

Каменные стены, нависающие, давящие в темноте тайного прохода за одной из статуй замка, в который раз за последние минуты вздрогнули и одновременно будто горько так застонали. Откуда-то сверху посыпалась пыль, какая-то дрянь, напоминающая штукатурку, засохший помет летучих мышей, прочий мусор…

— Защитный купол, Безухий. Похоже, он на последнем издыхании, еще пара минут, и…

— Трусишь, братишка? — Джордж тихо засмеялся, безотчетно притягивая близнеца все ближе, стискивая все крепче. — Мы справимся, Фредди, я обещаю. Мы справимся, слышишь?

У его губ вкус мела, пыли и каких-то орехов. Поцелуй получился легким, почти целомудренным, почти невесомым. Как призрачное касание крыльев бабочки, вспорхнувшей с покрытого росой цветка у Черного озера на рассвете. Как тем утром, когда они впервые ночевали не в собственной спальне и всю ночь до рассвета пили друг друга. Пили, не в силах насытиться, не в силах оторваться друг от друга, не в силах разжать сплетенные пальцы или разделить сплетенные тела. Одинаковые до ужаса, страха, до абсурда и непонимания.

— Ты никогда мне не врал, — прошептал Фред, и в ломком голосе не было вопроса, — лишь страх пополам с тревогой, что отдались у Джорджа в груди ноющей болью. — Обещай, что не бросишь. Обещай мне выжить, Безухий. Можешь оставить где-нибудь второе ухо, если приспичит, но обещай мне пережить эту ночь.

Улыбка близнеца ярче, чем солнце тем утром над озером. Солнце, что выползало из стылых вод медленно и лениво, лаская бледную кожу спящих братьев теплыми лучами.

— Эй, ты чего? — ерошит ласково волосы, целует торопливо холодные скулы и прижимает к себе, прижимает.

— Если с тобой что-то случится…

Фред не успел закончить, хотя близнец и так все понял без слов, потому что их чувства — это их лица, это отражение в зеркале, это единое целое.

Грохот такой, будто рухнуло небо, расколовшись на части, рухнуло, погребая под собой Хогвартс, сметая вековые стены, будто солому, кроша огромные каменные блоки в невесомую пыль.

— Вот и все, — серый шепот и пальцы, стискивающие ладонь, впился ногтями до крови, выдохнул быстро и рвано. — Начало конца.

— Да что с тобой, Фредди?!

Джорджа мелко трясет, и хочется надавать брату оплеух, хочется схватить в охапку и аппарировать куда-то подальше, на другой конец мира, хочется впиться в губы губами и пить, глотать его ужас, отчаяние, безысходность.

Забрать себе его боль.

— Я чувствую, Джорджи. Прости, просто чувствую, вижу. Эту бледную тень, что стоит за спиной, нависает и дышит холодом в шею. Он пришел за мной, понимаешь?

— Дурак! — слабый шлепок по щеке, и тут же губы принялись зацеловывать место удара, будто извиняясь, успокаивая, моля. — Никогда не говори больше такое. Ты же знаешь, чувствуешь. Фредди, я не смогу. Даже думать не хочу. Все будет хорошо, слышишь? Я не позволю…

Руки путались в волосах, и шепот сливался со стонами. И война, Пожиратели, даже магия — все это исчезло куда-то, растворившись в первозданном хаосе, не осталось ничего и никого. Только Джордж. Только Фред. Только две части единого организма, только двое, что никогда не умели (не могли) быть где-то раздельно. Только двое, что всегда принадлежали друг другу. Двое, что были своим собственным миром. Думали вместе, дышали. Были.

“Люблю тебя, Джорджи. Люблю. Помни это всегда”

“Мерлин, Фредди… Мой Фредди. Никому не отдам, слышишь?”

>… …<

А потом не осталось места для слез или страха. Потому что в замок ворвались Пожиратели и великаны, где-то на верхних этажах призраками смерти метались дементоры, а детеныши Арагога, каждый — не меньше магловского автомобиля, лезли из проломов в стенах, бросаясь в самую гущу битвы.

Не слышали друг друга в этом светопреставлении. Но слова и не были нужны — просто чувствовать плечом тепло брата, просто видеть хоть краем глаза: вот он, живой, на ногах, просто слышать его звенящий голос, выкрикивающий очередное заклинание, видеть Пожирателя или паука, падающего замертво, не успевшего добраться, не сумевшего навредить.

Ни один из них не понял, когда и откуда появились Рон с Гермионой, а еще заблудший старший братец. Перси, что попытался спрятать глаза и пробормотал что-то, смущаясь. Фред подскочил, стиснув в объятьях, Джордж отсалютовал с другого конца коридора своей палочкой. В семье Уизли прощать принято быстро.

Фред замотал головой, высматривая их вихрастого друга, хмурился все сильнее, потому что если Рон и Гермиона здесь, если с Поттером что-то… Какая надежда у магического мира без него, без героя пророчества?

— Не волнуйся, Гарри где-то с Малфоем. Нашли последний крестраж… — успокоила девушка, умудрившись перекричать грохот битвы. Усмехнулась вспыхнувшему в бледно-голубых глазах испугу. — Малфой на нашей стороне, с ним Гарри в безопасности, поверь мне. Драко за него глотку любому…

— Герм, Фредди, хватит болтать. О любовных похождениях нашего героя ты ему потом доскажешь, ага? — хохотнул Фредди, сшибая ступефаем очередную лезущую на них гадость.

Рон швырнул в сунувшегося следом Пожирателя Трансфигурирующим заклятием. И в этот самый миг все рассыпалось вдруг на куски. Джордж почувствовал, как закручивает воздушная воронка от ударной волны после взрыва, что, видимо, разнес стену с этой стороны замка. Его потащило вглубь разрушенного коридора. Щебенка и обломки камней сыпались сверху, покрывая тело ссадинами и порезами.

“Фредди? Где Фредди?”

Вопли боли и ужаса, стоны и крики, горький крик голосом Перси. И рыжая макушка, запекшаяся кровь на родном лице и смех, застывший на побелевших губах, и неподвижные глаза брата, прямо здесь, прямо напротив.

“Не уследил. Не уберег. Не вышло”

— Фредди, братишка, — падает на колени перед изломанным телом, бережно отводя пропитавшиеся красным пряди с лица.

В горле саднит, и хриплый вопль застревает в глотке, шарит вслепую по лицу, трясет за плечи, стискивает пальцы. Губами трогает губы.

— Ну же, хватит лежать. Фредди, уходим…

Слезы капают на неподвижное лицо, и мир теряет четкость, прозрачность. А еще кто-то кричит — кричит так, что почти лопаются перепонки, и Джордж чувствует, как падает, падает в черную дыру, открывшуюся там, прямо под ребрами.

“Фредди…”

— Джордж, надо уходить, — голос девчонки младшего брата сквозь неутихающий вопль, трансформирующийся в стон смертельно раненого зверя. — Ты ему уже не поможешь. Прошу.

“Бросить? Уйти?”

Смеется, хохочет, откидывая голову, все еще гладя пальцами холодные щеки, перебирая волосы.

“Я тебя не оставлю”

— Идите. Он не будет лежать здесь один, идите! — вскидывает палочку, то ли прося, то ли угрожая. Видит слезы на измазанных грязью щеках братьев, печаль и сочувствие в глазах Гермионы.

“Он дорог и вам, я знаю. Но для меня мой Фред — это жизнь”

— Уходите! — надрывный вопль тем же голосом, что кричал все это время, сдирая кожу безысходным отчаянием.

“Я тебя не оставлю”

>… …<

Позже, когда битва закончилась, когда Волдеморт пал, и Магическая Британия была спасена, когда выжившие оплакивали погибших, а уцелевшие Пожиратели расползлись по щелям, откуда их еще предстояло выковыривать заклинаниями и хитростью… Перси и Рон вернулись за телом брата, страшась найти второго близнеца бездыханным подле первого.

Или не обнаружить ни одного из них. Уже никогда.

Изгвазданный кровью, слезами, сажей и пылью Джордж баюкал на коленях голову Фреда, шептал бессмысленные глупости, поминутно наклоняясь, чтобы тронуть губами краешек рта или лоб.

— Тише, мой маленький, все кончилось. Скоро кто-то придет, и мы отправимся в Мунго, там тебя подлатают… Ни на шаг больше не отпущу, понимаешь? Разиня, Фредди, какой ты разиня. Я говорил тебе рядом держаться? А ты…

— Он сошел с ума? — выдохнул Рон, вцепляясь в рукав старшего брата.

Перси вскинул, руку, призывая молчать, а потом приложил палец к губам, мотнул головой в сторону близнецов.

Ресницы Фреда дрогнули, и слабая болезненная улыбка, больше напоминающая гримасу, искривила все еще бледные губы.

— Всю битву со мной проторчал… Безухий. Безголовый, я бы сказал… такое веселье, — и закашлялся, бессильно откидываясь брату на колени.

— Т-с-с-с, Фредди, полежи. Все хорошо. Ты только больше не бросай меня, ладно? Потом веселья будет сколько угодно, обещаю. Ты полежи сейчас…

Прозрачная крупная слеза скатилась по щеке, оставляя влажную грязноватую дорожку на коже.

— Но как… мы же видели! Черная магия?

Перси пожал плечами.

— Какая разница, братец. Он жив, разве это не чудо? Видно не врали, когда говорили, что у них на двоих одна душа, и друг без друга они просто не смогут. Джордж… Джордж мог… должен был уйти следом. Но как-то умудрился вернуть. … Рон, хватит таращиться, Фреду помощь нужна, позови кого-нибудь, сами не донесем…

И, не оглядываясь, полез осторожно через развалины, чувствуя, как отпускает. Джордж поднял голову и улыбнулся. Бледно, испуганно, счастливо…

— Он жив, Перси. Мой Фредди… он жив.

— Вижу, Джордж. Вижу. Все хорошо. Сейчас мы попробуем его осторожно поднять…

========== Часть 10. ==========

— Поттер, я всегда говорил, что ты идиот. Еще с первого курса. Не пойму только, как умудрился поддаться на твои провокации и добровольно пойти вот на… это…

На последних словах Малфой брезгливо вздрогнул и махнул холеной ладонью куда-то в сторону распахнутого окна. Окна, за которым радостно завывал влажный от близкой реки ветер, ревели магловские автомобили, весело перемигивались разноцветные гирлянды, путающиеся в ветвях кое-где еще зеленых деревьев. Окна, из-за которого одуряюще пахло горячим вином со специями и пряничными домиками с корицей.

— Рассматривай это как приключение. Чего ты дергаешься, не пойму?

Гарри вздохнул, стянул очки и рассеянно принялся протирать стекла краем простой белой футболки. Малфой в темном джемпере из мягкой шерсти вместо привычных снежной рубашки без единой складочки и школьной мантии выглядел таким домашним и милым, что хотелось повалить на ковер и затискать до звездочек перед глазами. Хотелось выцеловывать узоры на бледной коже. Хотелось запустить руку в платиновые волосы и растрепать, наконец, идеальную укладку. Хотелось… хотелось закрыть глаза и открыть их уже совсем в другом мире — где он, Гарри, не будет до икоты бояться своих странных желаний, где сможет спокойно шагнуть прямо к обжигающему холодом и великолепием Малфою и смять губы губами, не страшась в мгновение остаться без лучшего друга…

Лучшего друга…

Если кто-то и удивился, что два злейших врага из противоборствующих факультетов после победы над Волдемортом и Пожирателями все чаще стали вместе захаживать в “Три метлы” или молча слоняться по Хогмитсу, — не подали вида. Война сломала слишком многое, и, наверное, всем было просто не до того. Зализывали раны, восстанавливали разрушенное, собирали себя по кусочкам из тех обломков, что уцелели…

Вот и Поттер с Малфоем после всего… А что им было делать? После того, как один не сдал другого в мэноре сумасшедшей садистке Беллатрисе Лестрейндж. После того, как один тащил другого из Адского пламени, слыша за спиной голодный вой стихии, чувствуя лижущие полы мантии жадные огненные языки, чувствуя дрожащие руки, обхватывающие со спины…

… Гарри вздрогнул, когда Драко зашипел вдруг, остервенело хлопая по карманам узких джинсов, так соблазнительно обтягивающих бедра…

— Поттер, скотина, где моя палочка?

Хуже избалованного ребенка, Мерлин спаси и помилуй.

— Драко, ты головой ударился при аппарации или что? Мы же договорились. Обычное Рождество, как у маглов. Без магии, заклинаний и зелий, без мантий-невидимок и даже домовиков. Ты мне в карты продул, Малфой. Совесть имей! Или сразу признай, что не сможешь, и вернемся обратно прямо сейчас.

Кажется, последнее возымело эффект. Драко снова зашипел, потом закатил глаза и кивнул с видом человека, отправляющегося на поцелуй дементора.

— Изверг ты, Поттер. Так и быть. И что будем делать?

> … … <

Длинные аристократические пальцы измазаны в смоле и оцарапаны о колючие ветки. Драко ворчит, пытаясь вытрясти терпко пахнущие иголочки из белоснежных волос.

— Как по-плебейски, Поттер. Один взмах палочкой… или, на худой конец, домовик…

— Не ворчи. Смотри как красиво. И все это мы — своими руками.

— Ага. Только зачем. В Хогвартсе узнает кто — засмеют.

— А мы им не скажем. Драко, хватит брюзжать, как раздолбанный патефон…

— Кто?

— Ой, забудь. Так, елку мы нарядили, праздничный ужин… — Гарри хохотнул, заметив, как округлились от ужаса глаза друга. — Не волнуйся, готовить мы сами не будем. Здесь можно заказать ужин с доставкой, я уже договорился. Индейка, вино, фрукты и сладости. Может, пока погуляем?

Малфой насупился и принялся обматывать шею шарфом, бормоча под нос что-то о трущобах, помойках и грязи, от которой он, чистокровный волшебник, не отмоется, видимо, уже никогда.

— У вас на Слизерине все такие неженки или только ты, Малфой? — насмешливо фыркнул Гарри, шнуруя тяжелые черные ботинки.

Драко буркнул что-то про тупоголовых гриффиндорских засранцев с самомнением выше Астрономической башни, и принялся натягивать перчатки, сосредоточенно сопя.

— Драко, ты на Северный полюс собрался?

— Хм… что? — Малфой дернулся и почему-то покраснел, словно его застукали за чем-то постыдным.

— Ты за окно хоть смотрел? Там даже снега нет, а ты так утеплился.

— Мало ли что, — высокомерно и непонятно ответил слизеринец, но перчатки все же снял, и даже пушистый серебристо-зеленый шарф удосужился размотать, хотя оставил болтаться на шее.

— Ну, пойдем? Покажу тебе, как маглы готовятся к Рождеству.

— Можно подумать, я жду — не дождусь, — снова разворчался белобрысый, выходя из квартирки следом за своим лохматым другом.

> … … <

Сумерки сгустились, и магловский город буквально переливался, мерцал огоньками всевозможных цветов и оттенков. Драко засунул руки в карманы и важно шествовал рядом, поглядывая вокруг с любопытством, которое он тщетно пытался выдать за скуку.

А Гарри исподтишка любовался красивым, будто застывшим профилем. Было так уютно идти рядом и почти все время молчать, слыша его дыхание так близко, время от времени невзначай касаться руки. И просто смотреть. Просто смотреть на него, любоваться, как изысканнейшим произведением искусства.

— Тебе не стыдно быть таким красивым, Малфой? — брякнул вдруг герой и тут же смешался, понимая, ЧТО только что ляпнул.

— Что?! — малфоевские брови поползли вверх, выдавая крайнюю степень изумления. — Ты точно придурок, Поттер. Хотя я все же не пойму, зачем лишний раз пытаешься убедить меня в этом.

— Да это я… так, — почти прошептал Гарри, кусая себя за губы. С правдой не поспоришь. Придурок еще какой. Полный дебил.

Драко глянул как-то внимательно и непонятно, кивнул каким-то мыслям и вдруг ухватил за руку, стискивая пальцы.

— А тут ничего. Примитивно, конечно, не приведи Мерлин здесь жить постоянно, но терпимо. Вон те башенки, и костел, а еще брусчатка, а не какой-то вульгарный асфальт… Пошли что ли глинтвейна попьем, снега хоть и нет, но зябко как-то…

Гарри вытаращился на друга, словно на внезапно научившегося говорить горного тролля. Наверное, так посмотрела бы Гермиона на Рона, начни тот рассуждать вслух об опасностях аппарации и тонкостях трансфигурации живых существ.

— Чего пялишься, как Лонгботтом на Снейпа? Думал, не слушал тебя? Я не твой Уизли, Поттер, и мозгами не обделен, как и неплохой памятью, между прочим.

— Т-тут площадь недалеко. Старая… Староместская. Там и купим глинтвейна, и на живые скульптуры посмотрим, это очень красиво. А еще можно нашим сувениры поискать, там много торговцев, и вещи красивые.

Малфой угукнул что-то пренебрежительно, затопал вперед, утаскивая героя за собой.

— Живые скульптуры, как же, — продолжал ворчать он совершенно беззлобно, — у нас таких хоть в мэноре, хоть в том же Хогвартсе — завались. Другой вопрос, откуда они взялись у маглов.

— На самом деле, это совсем не скульптуры, просто так говорят. Потерпи, ты увидишь.

> … … <

На площади было многолюдно, шумно и празднично. Парни уже не разнимали рук, чтобы не затеряться в этой толпе. На самом углу нашли небольшой бочонок, из которого в большие глиняные кружки наливали обжигающее вино с пряностями, рядом жарили на углях огромную кабанью ногу, от которой прямо тут же отрезали куски и подавали на простых бумажных тарелках.

Драко то ли действительно продрог, то ли проголодался, но брюзжать и шипеть перестал, осторожно разделял истекающее жиром мясо на крошечные кусочки, подцеплял пластиковой вилкой, отправлял в рот. Припивал все это глинтвейном, умудряясь даже не морщиться, и мычал при этом что-то очень даже одобрительное.

— Вкусно, Драко?

Гарри согрелся и разомлел, а еще переменившееся настроение слизеринца дарило надежду на приятный вечер.

— Пойдем до моста? Здесь недалеко, и там очень красиво, тебе понравится.

— Ты мне еще скульптуры обещал, между прочим. Что-то я ни одной не приметил. Живой, — выдал Малфой, прожевав последний кусок, вытер липкие пальцы белоснежным платком.

— Да вот же они, обернись, — рассмеялся Гарри и ткнул пальцем прямо за спину.

Целую минуту, склонив голову и сжав в полосочку губы, Драко наблюдал за измазанным какой-то белой дрянью маглом, вырядившимся зачем-то в ночной колпак и то ли смирительную рубашку, какую надевают на буйных больных в Мунго, то ли в безобразную и безвкусную ночную сорочку. Уголок его рта дрогнул.

— И зачем ты наврал? Это же… псих какой-то. При чем тут скульптуры? Думаешь, смешно?

Гарри расхохотался, упирая ладони в колени. Малфой как-то обиженно мотнув головой, направился вниз по улице.

— Драко, стой, Драко. Да подожди же ты, Мерлина ради… Драко… Их так называют тут, я ни при чем…

Вприпрыжку бросился следом за разобидевшимся магом, пытаясь больше не ржать во весь голос. Надо же, какие мы ранимые.

— Драко!

> … … <

Догнал уже на мосту, странно безлюдном, тихом в этот час, в канун Рождества. Драко стоял у парапета и смотрел на медленные темные воды, что далеко внизу катила река, разбиваясь о каменное основание.

— Знаешь, говорят вот прямо тут, внизу, под четвертой аркой живет призрак водяного, который когда-то дружил с горшечниками старого города. Если постараться, мы можем его увидеть, мы же маги с тобой, — Гарри тихонько подошел сзади, ткнулся лбом в плечо, бессознательно, наверное, обхватил руками, сцепляя пальцы в замок на животе слизеринца.

Драко дернулся и замер. Кажется, даже дышать перестал.

— Я насчитал на этом уродливом мосту 30 скульптур, Поттер. Про них ты тоже будешь утверждать, что живые? Будь у нас палочки, конечно, мы могли бы проверить…

Слизеринский принц даже уже не язвил. Казался очень усталым, измотанным даже. А еще почему-то расстроенным.

— Я чем-то обидел тебя? Драко… прости. Это маглы, их названия, я не подумал, что ты с непривычки… Ну, перестань обижаться. Прости меня, ладно?

Шептал быстро, торопливо, дышал горячо уже куда-то в шею, и прижимался все ближе, будто не хотел отпускать.

— Поттер, пусти, чего прилип. Хуже, чем Пэнси. Раздавишь ведь…

Гарри отшатнулся, будто ударили по лицу. Руки отдернул, пряча задрожавшие пальцы в карманы. Напялил зачем-то запотевшие очки. И проговорил ровно каким-то звенящим голосом:

— Ты был прав с самого начала, Драко. Плохая затея. Давай что ли в Хогвартс вернемся? Прямо сейчас, а за вещами домовика пришлем. Кричера, например.

Малфой медленно обернулся, пальцем приподнял опущенный на грудь подбородок, всмотрелся в подозрительно поблескивающие за стеклами очков глаза.

— Вот уж удумал, — фыркнул и подтащил к себе ближе, обнял, касаясь лбом холодного лба с тем самым легендарным шрамом.— Что я зря мучился что ли весь день?

Держал крепко, не разрешив отвернуться. А еще дышал как-то прерывисто, будто бежал долго-долго, и вот, наконец, удалось передохнуть.

За несколько миль от моста старинные часы на Староместской башне (о непрактичности и убогости которых Малфой так и не успел прочесть ему лекцию) пробили полночь.

— Счастливого Рождества, Гарри, — тихо-тихо выдохнул, почти подумал, — Малфой. И наклонился, трогая губы губами.

Поттер вздрогнул, вцепляясь в укрытые драпом плечи, будто боясь упасть, будто боясь, что ноги не удержат, ведь колени подогнулись, и каждая кость в теле не иначе как превратилась в тыквенный сок.

— Следующее Рождество празднуем в мэноре, ты понял? Хватит с меня магловских приключений.

Не слушая ответа, снова потянулся к губам, раскрывая их языком. Гарри и не думал отвечать или протестовать, возвращая поцелуй, запуская ладони под пальто и мягкий свитер Малфоя.

========== Часть 11 (Джордж/Фред) ==========

Комментарий к Часть 11 (Джордж/Фред)

Джордж/Фред, Драрри фоном

— Джорджи, скажи, что мне это мерещится?

У Фреда лицо, как будто он пару лимонов сжевал. С косточками и кожурой. Брат скрещивает на груди руки, фыркает приглушенно.

— Тебе серьезно не наплевать? По мне так, это даже забавно. Расценивай как шутку, братишка.

— Меня сейчас стошнит, я клянусь.

— Эй, да ты у меня гомофоб?

Джордж хохочет и ерошит рыжие волосы брата. А тот психует дергается, пытается вырваться.

— Совсем дурак, при чем тут это? Но ведь это Малфой. Малфой с нашим Гарри. Это по-твоему нормально? Джорджи… Мерлин, да он его просто сожрет сейчас.

Джордж вздыхает, опуская ресницы. Считает про себя до трех. А потом легонько встряхивает брата за плечи.

— Если ты сейчас скажешь, что ничего не замечал между ними все эти годы, ни единой искорки, я решу, что ты более слеп, чем… чем… Фредди, да между ними искрило так, что и слепой бы заметил.

— Но Джинни…

— Не отходит от Дина. Да что с тобой, братишка? Хэй, немедленно убери это кислое выражение с лица. Это не мой Фред. Куда вы дели моего Фреда?

— Я лучше пойду.

Догонит брата уже в гриффиндорской башне на темной пустой лестнице. Дернет за рукав, а потом прижмет голову к плечу. Будет долго-долго гладить такие мягкие волосы, шептать что-то бессвязно. Уведет за собой.

В спальне Фред рухнет за балдахин на широкую кровать, отгораживаясь от всего мира, от брата. Джордж дернется следом. Прикусит губу, когда близнец отвернется, зарываясь в подушку лицом.

— Да что с тобой? Фредди…

Плечи вздрогнут, как от сдерживаемого плача. И все барьеры падут, и разум отключится, потому что… Потому что брат не должен плакать. Никогда. Рванется вперед, переворачивая сильными руками на спину. Губами с лица — соленые капли. Фред зажмурится, замотает головой, пытаясь увернуться. Джордж не позволит, сплетет их пальцы, прижимая запястья к подушкам в изголовье, раздвинет бедра коленом навалится сверху.

— Я люблю тебя, тупица. Любого на клочки порву за тебя, и если ты…

— Ты не понял, я не ревную. Ни одного из них, — громкий всхлип и стыдливо зажмуренные глаза. — Зачем ревновать, если у меня есть ты? Но он целовал его там, прямо при всех. Трусливый хорек, понимаешь. Он целовал и наплевал на всех нас вокруг. Трусливый хорек смог. А мы… ты и я…

Джордж вздрагивает, как от пощечины, наклоняется ближе.

— А ты и я — это навсегда. И если ты еще хоть раз подумаешь, что я стыжусь тебя, глупый…

— Залепишь Авадой в лоб? Блевательный батончик подсунешь?

— В Дурмстранг переведусь, — буркает Джордж и пытается слезть с брата.

Не замечает, когда руки близнеца обхватывают так плотно, смыкаются на лопатках. Тянет на себя, вынуждая упасть.

— Я жить без тебя не могу, Джорджи. Просто… просто прости. Я знаю, у нас все сложнее, потому что мама и отец, и мальчишки, Перси… они не поймут, ведь это…

— Ведь это самое естественное, что могло с нами случиться. Посмотри на меня. Ты веришь, что я когда-нибудь смог бы встречаться с девушкой, жениться?..

Джордж молчит, а Фред белеет вдруг так, словно его краской облили.

— Лучше поцелуй дементора, Джорджи…

— Лучше не будь идиотом. Я никогда не откажусь от тебя, слышишь? И никогда тебя не отдам — ни Пожирателям, ни Волдеморту, ни какой-то там девчонке типа Анджелины.

Фред удивленно таращится на него, а Джордж шипит, наклоняясь близко-близко, к самым губам.

— Еще раз увижу, как с ней воркуешь… целый месяц не поцелую… Понял?

— Месяц? Хах, да ты и дня не продержишься. Болтун…

Напряжение и обида уходят, смываемые яркой волной. Это желание, потребность, это такая необходимость, что пальцы на ногах сводит, и стоны рвутся из груди. Прокусывают губы в кровь, торопливо стягивая друг с друга одежду, вырывая пуговицы, путаясь в рукавах.

Сплетение рук, тел, смешавшиеся на подушке волосы, и не разобрать уже, где Фред, а где Джордж, кто откидывает голову назад, беззвучно крича, кто нависает сверху, глуша крик своими губами, кто толкается в узкое жаркое тело, кто пальцами сжимает бедра так сильно, что остаются синяки и кровавые полосы… Они и сами не знают, чьи губы смыкаются на чьем члене, кто прижимает кого к простыням, кто обхватывает за плечи, прижимая к себе.

Они и сами не знают. Не знает никто. Они всегда будут одним целым.

========== Часть 12. ==========

В Большом зале сегодня вечером особенно шумно. Студенты всех факультетов возбужденно галдят, наверное, в предвкушении скорых праздников. А Гарри кусок в горло не лезет, никак. Подцепляет вилкой что-то с тарелки, отправляет в рот, чтобы не вызывать вопросов у друзей. Жует механически, не чувствуя вкуса. Запивает торопливо тыквенным соком, чтобы клейкая масса непонятно чего не встала поперек горла.

Он не осмеливается смотреть прямо напротив, на Слизеринский стол. Страшно, так страшно увидеть там… Или наоборот — не увидеть ничего. Ничего, кроме едкой насмешки в льдистых глазах, презрения на холодном лице слизеринского принца.

У сока вкус болотной жижи, а Рон, оказывается, уже очень давно дергает за рукав мантии и что-то твердит. Гарри встряхивает головой, выныривая из своих мыслей. Глядит на друга непонимающе. Рот у Уизли открывается и закрывается абсолютно беззвучно, но через пару секунд до сознания начинают доноситься и звуки, складывающиеся в связную речь.

— Гарри? Да где ты витаешь, Гарри? Хорек.. говорю же тебе, на Малфоя посмотри. У него что, кто-то умер? Не знаешь?

Гарри вздрагивает и, наконец-то, впервые за вечер, робко поднимает голову. На мгновенье. Проверить.

Потому что слова Рона острой щепкой вонзаются меж ребер, и больно даже вдохнуть.

Драко и правда бледный до какой-то синюшности, губы сжаты в полоску, крутит что-то в длинных пальцах, сжимает. Забини громко хохочет, рассказывая другу что-то через стол, тот отвечает короткими репликами. Видимо, невпопад, судя по удивленному лицу Блейза. Паркинсон везет еще меньше — придвигается на лавке близко-близко, интимно что-то шепчет, опуская ладошку на плечо. И тут же отшатывается, возмущаясь, когда ее отпихивают — брезгливо-рассеянно, как таракана.

Светлая прядь падает на лицо, и Малфой откидывает ее назад. Также задумчиво-отрешенно. Он будто не здесь, не сейчас. А потом вскидывает глаза. Смотрит, просто смотрит на стол Гриффиндора. Смотрит на Гарри.

Глаза в глаза.

С какой-то застарелой горечью, почти даже болью. Ни искорки былой ненависти, ехидства. Будто за прошедшую ночь кто-то выскоблил из слизеринского гада весь яд и заменил на… человечность? Или что-то еще?

Драко, Гарри, его зовут Драко.

Быть может, …

— Гарри, ты что застыл? Снова задумался? Не выспался? Опять твои кошмары? Давай, мы с Гермионой…

Отключается после первых же фраз, не в силах отвести взгляд. Глаза напротив — серые-серые, как озеро под луной.

Быть может?..

Не надо, Гарри, не надейся, не после того, как…

— Гарри, тебе нехорошо?

— Плохо спал ночью. Извини, Герм, я лучше пойду. Не голоден что-то.

И быстро-быстро-быстро — между рядов, под гомон и звяканье посуды, чувствуя пасмурный какой-то тоскующий взгляд на затылке, между лопаток, вниз по спине…

Двери смыкаются позади. Здесь так прохладно и тихо, что становится чуть легче дышать, и мысли уже не скачут в голове как ошалелые пикси, и даже шрам, не дающий покоя все эти дни, не ноет. Еще немного — вдоль коридора, мимо шепчущихся о чем-то портретов, по движущимся лестницам, к башне…

Не успевает пройти и половину пути, как чьи-то руки вталкивают в тайный ход за колонной, прижимают к стене. В них нет агрессии, в этих руках, а потому Гарри просто смотрит устало. Смотрит и ждет.

— Ты не можешь так, Поттер, я не могу. Это… это сводит с ума. Поттер, блять, ну зачем? Почему это ты?

Гарри пожимает плечами. Хотелось бы закрыть глаза и просто исчезнуть. Раствориться в пространстве. Или аппарировать куда-нибудь в магловский Лондон, затеряться на шумных улочках…

Но ему не дают. Цепляется за плечо, трясет, шипит что-то почти на парселтанге.

— Чего ты хочешь, Малфой? Я не просил, не искал и не ждал. Само, понимаешь ты, чертов слизеринец, само? Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я в восторге?

— Т-тебе так противно? — отступает на шаг и, кажется, боль, хлещущую из этих глаз, можно потрогать руками.

Боль, а еще обреченность и приговор. Шаг назад, и еще, и еще. И руки сами хватают за мантию.

Не отпущу.

— Драко, ты не понял. Постой.

Не уходит. Оборачивается и смотрит — с надеждой и злостью. Скулы чуть покраснели, а на лоб снова падает та самая прядка. Рывок на себя, ладонь — на щеке.

— Как мне может быть противно? Как, чертов Малфой?

И все повторяется, как в первый раз, как вчера. Пить губы губами, выстанывать что-то, блуждая под одеждой руками, путаться в пуговицах и завязках, чувствовать кожей обнаженную кожу, опускаться перед ним на колени, а потом зарываться пальцами в платиновые волосы, когда на колени опустится он…

>… …<

— А дальше? Так и будем швырять друг друга о стены, плеваться оскорблениями?

Он еще не отдышался, да и сейчас дыхание сбивается, когда Малфой ведет кончиками пальцев вдоль позвоночника или наклоняется, чтобы легонько подуть на сосок.

Хмыкает непонятно, и Гарри расценивает это по-своему.

— Ты же понимаешь, что все повторится опять? Мы не сможем делать вид…

— Мы и не будем, — перебивает быстро и грубо, а пальцы между тем вычерчивают какие-то замысловатые узоры на бедрах. — Если кто-то посмеет хоть слово сказать… Прокляну.

— Драко, то есть ты… правда? Серьезно? По-настоящему?

— Когда-нибудь поумнеешь? — фыркает слизеринец и утягивает в новый поцелуй.

Быть может, чтобы больше не слушать глупых вопросов. Или потому что без него так трудно дышать. Без этого шрамоголового кретина, занозы в заднице, любимца всех и каждого. Такого лохматого, зеленоглазого, такого… единственного.

“Мой, понимаешь? Теперь только мой”

“Твой… для тебя”

>… …<

Утром в Большом зале будет, как всегда многолюдно и шумно. Студенты привычно орут на весь зал, делясь новостями, сплетнями, просто приветствуя друг друга. Совы и филины снуют над столами, разнося почту, кто-то роняет кубки и блюда. Макгонагалл повышает голос, призывая к порядку. Получается плохо.

Все звуки стихают, когда двери распахиваются в середине трапезы, являя взлохмаченных и запыхавшихся Малфоя и Поттера. Плечом к плечу. Со съехавшими куда-то набок галстуками и криво застегнутыми рубашками. Глаза блестят ярко-ярко, и губы припухли.

Замирают на пороге, короткий обмен взглядами, синхронный кивок. Расходятся. Один — за стол Слизерина, второй — к гриффиндорцам. Тихий шепоток превращается в гул, почти рокот.

“Гарри? Правда Гарри? Гарри и Малфой?”

“Поттер? Глазам не верю! И не убивают друг друга? Драко и Поттер?”

“Видишь? Ты видишь? Гарри Поттер и Драко Малфой. Это шутка такая?”

Они не держались за руки, не касались друг друга. Еще не сегодня. Но любой желающий мог увидеть и алую метку на шее Гарри Поттера, и зацелованные до пунцового губы Драко Малфоя.

Еще не сегодня. Но врозь — уже никогда.

========== Часть 13. ==========

Комментарий к Часть 13.

инстаграм:

Гарри: https://pp.vk.me/c639619/v639619352/d73/GxHGmm1yK7w.jpg

Драко: https://pp.vk.me/c639619/v639619352/d7b/4i-Urw0aKUg.jpg

— Гарри Джеймс Поттер! Боггарта тебе в задницу! Ты какого Дракла устроил?!

Дверь жалобно всхлипывает, почти слетая с петель. Малфой сдирает с плеч мантию, швыряет в Гарри небольшой прямоугольной коробочкой, к которой и привыкнуть толком не успел.

— М? Ты чего буянишь? Снова с крестным повздорил? Или Пивз опять прицепился? Так ты бы Барона позвал… А может близнецы чего учудили? Внимания не обращай, перебесятся…

Развалившийся на кровати национальный герой перевернулся на спину, блаженно зажмурился, потянулся, выгибая спину. Вылитый довольный жизнью книззл.

Радуется, ну-ну, сейчас мы это исправим. Драко сглотнул насухую, с усилием отводя взгляд от оголившейся полоски бледной кожи на животе.

— Поттер!

В ответ на грозный окрик мальчишка перестал урчать. Моргнул, приоткрывая один глаз. Зеленый-зеленый, как первые побеги в саду Малфой-Мэнора весной.

— Драко, не злись. Не конец света, ну, правда. Мы даже Волдеморта победили, что тебе какое-то фото… это даже не колдография… не шевелится в смысле.

— Не шевелится?! Еще б шевелилось. Да ты вообще понимаешь?! Чертов Поттер… да как после этого. Ты бы еще что выставил на всеобщее обозрение, не стесняясь. Давай личную жизнь сделаем общественным достоянием, правда? Герой привык быть в центре внимания. Так и выкладывал бы на своем… своей… Захером мой телефон брал, скотина?

Гарри прикусил губу, чувствуя, что кончики ушей уже пылают, и краска смущения заливает лицо, шею… Как обжигающе-яркий закат с вершины Астрономической башни. Робкая, почти заискивающая улыбка. Глянул из-под длиннющих пушистых ресниц, скользнул языком по губам, заставляя слизеринца умолкнуть.

— Это же магловские штучки, как ты говоришь, в Хогвартсе ими почти и не пользуются…

— Ах, не пользуются?! — взвыл ужаленным пятиногом разомлевший было Малфой. — А то, что это колдо везде и повсюду, нормально? Даже на Хаффлпаффе, Поттер! Про Слизерин я молчу. Даже отец сову прислал! Ты знаешь вообще, что в школе творится? Заперся здесь, как лепрекон с горшком золота, а я отдувайся после твоих фокусов. Тут и в мозгошмыгов твоей подружки Лавгуд поверишь. Кто иначе промыл мне мозги и склонил согласится пользоваться магловской хренью, которую ты называешь каким-то там фоном? На кой она мне, если есть палочка, и вообще…

Слизеринец неопределенно взмахнул рукой, замолкнув на полуслове. Кровать скрипнула и прогнулась под тяжестью еще одного тела.

— Драко… хоречек… не злись. Я же… ну не нарочно. То есть, нарочно, я хотел, чтобы знали, что мой. А то шляются тут… Забини этот с белозубой улыбочкой, Пэнс, кажется, в духах ежедневно купается, виснет на тебе каждый день… А я… ну, обычный. Вот надоем, уйдешь, не оглянешься…

Гарри смешался, замолк, запыхтел зло и расстроенно, отвернулся, мечтая аппарировать куда-нибудь на Южный полюс или подальше, и пискнул откуда-то из ладоней, в которых спрятал пылающее лицо:

— П-прости меня Драко… Ну, хочешь, давай удалю? Или вообще выбросим телефоны, никакого больше Instagram. Хочешь? Только не злись. Поговорят и забудут, вот Рон, например, снова палочку сломает и наколдует себе полный рот слизней…

Малфой фыркнул высокомерно, подтащил к себе расстроенного мальчишку, запустил руки под мантию.

— Еще чего… Будешь выкладывать эти колдо-… фото-… Или как их там правильно. Всегда, когда меня нет рядом. Чтобы я видел и знал — что, где, с кем и зачем. И упаси тебя Мерлин еще хоть раз взять в руки тот, что принадлежит мне. Понял? Все пальцы переломаю, и к Помфри не пущу, ни капли костероста не дам. Чтобы знал.

Гарри недоверчиво сверкнул глазами из-под неизменных круглых очков. Даже рот приоткрыл.

— То есть, ты не очень и злишься? С чего бы?

— Гойл проспорил Крэббу пять галлеонов. На то… — хмыкнул и чуть отвернулся, Гарри с удивлением заметил, как по бледным скулам расползается нежно-розовый румянец. — Кто у нас… ну… это… сверху. — И закончил скороговоркой: — неплохой ракурс, Поттер. Как умудрился?

— Автоматическая съемка, — непонятно буркнул Гарри, готовый провалиться сквозь землю. А что, он никогда не видел, как и где живут садовые гномы…

— И больше чтоб не дурил, — внезапно рявкнул Малфой, подминая под себя национальную гордость. А потом зашипел прямо в рот, уже задыхаясь, уже оглаживая под одеждой подтянутое тело мальчишки. — Пэнси? Блейз? Ты бы меня еще к своему Уизли приревновал. — И добавил совсем уже нежно: — придурок.

Швырнул в дверь Заглушающим и наклонился, скользя губами по стремительно покрывающейся мурашками коже героя.

— Какой же ты у меня придурок, Гар-ри. Мой собственный.

Поттер откинулся назад, подставляясь под жадные поцелуи и нетерпеливые губы. В углу из-под потолка насмешливо подмигивал пунцовый огонек магловской камеры.

Пусть будет — вдруг пригодится?

========== Часть 14. ==========

— Этого могло и не быть, Поттер.

Адское пламя ревет за спиной, рычит разъяренней раненого дракона. Гарри из последних сил сжимает в руках древко метлы, умудряясь уворачиваться от сыплющихся сверху горящих обломков, а потому в первый момент думает: померещилось.

Гарри трудно, потому что устал, потому что битва в самом разгаре. Потому что пот стекает со лба веселыми ручейками, попадая в глаза вместе с частичками копоти и сажи. Метла почти не слушается — то ли треснула рукоятка, то ли Гарри просто не привык летать не один.

Мальчишка за спиной, что сжимает бока цепкими худыми руками, весит, наверное, не больше домашнего эльфа или ребенка: тонкий, воздушный. Дышит громко в плечо и вздрагивает время от времени, как от испуга.

— Выручай-комнате конец. Что ты будешь делать, когда весь Хогвартс превратится в руины. Что, Поттер?

И эти капризные интонации слишком знакомы, чтобы списать все на морок. Только вот обернуться не получается — слишком важно смотреть вперед. Слишком важно выжить сейчас и спасти эту белобрысую немочь, что шипит из-за плеча, гад слизеринский. Вместо “спасибо” за спасение.

— Малфой, давай не сейчас, — гул усиливающего пожара, пожирающего остатки давно забытых сокровищ и никому не нужного хлама, подхватывает брошенную досадливо фразу и уносит совсем в другую сторону, рассеивая по дороге, смешивая с тлеющей бумагой и пеплом.

— Знаешь, если бы ты тогда, на первом курсе, пожал мою руку, все бы было иначе. Мы были бы по одну сторону, Поттер. Мы могли бы дружить. Мерлин, Поттер, мы могли бы стать всем друг для друга, если б не ты… И мы остались бы живы.

Уж лучше б кусался, швырялся Непростительными, попытался скинуть с метлы в разверзшийся там, внизу, ад. Уж лучше б шипел привычно о ненависти и плевался презрением, сочился сарказмом и брезгливо отдергивал руку. Что угодно, но не этот потухший голос. Как увядший цветок в лучах лунного света. Цветок, что никогда не увидит восхода.

— Малфой, не смей! Мы выберемся, ты понял?!

Плевать, что не слышит, плевать, что не поверит ни единому слову, плевать, что презирает и всегда ненавидел.

Не дам, слышишь? Ты не умрешь. Не сегодня.

Зачем? Да какая разница, Мерлин?! Просто заткнись и дай мне вытащить нас.

— Если бы ты хоть раз не прошел мимо моего купе в Хогвартс-экспрессе. Если бы просто сел рядом. Но ты каждый раз отворачивался, будто мог запачкаться просто от взгляда.

На языке горчит не от дыма, что забивает легкие, выедает глаза, впитывается в кожу. Отнюдь. Каждое слово — горше настойки полыни. И нечего возразить, потому что “а мы ведь правда могли бы… я мог бы”.

Перехватывает метлу поудобнее, сжимает ладонью, морщась от врезающихся под кожу заноз. Второй рукой, не успевая (не позволяя себе) подумать, — накрывает холодные пальцы, что вцепились в мантию где-то под сердцем. Сжались намертво, не расцепить.

Хорек вздрагивает, дергается всем телом, и двое почти валятся с метлы в рокочущую бездну, что тянет вверх обжигающие красно-рыжие руки, стонет голодно, жадно, подвывает, пытается схватить за ноги, сдернуть к себе.

— Малфой, идиот. Убьемся.

Кажется, сипит что-то сзади неслышно. Лишь теплое дыхание оседает на затылке, на шее. Будто иголочками — под кожу. Руку не отнимает, стискивает ломкие пальцы хорька, подбадривая без слов.

Я с тобой. Все хорошо.

— Помнишь тот первый день в Косом переулке? В магазине одежды у Малкин. Ты помнишь? Я просто хотел понравиться тебе, придурок. Стать твоим другом. Еще тогда, еще не зная, кто ты и для чего. А ты все испортил, Поттер.

“Зачем ты говоришь это, Драко? Почему сейчас?”

“Потому что мы сдохнем, Поттер. Времени больше нет”

— Ты же меня ненавидел. Смерти желал, — беспомощным всхлипом, снова тонущим в вое уже остающегося за спиной пожара.

— Я был обижен, придурок. Отвергнут, обижен, разочарован. Я же любил тебя, идиот. С того самого первого дня, наверное…

Шок такой силы — как врезаться в землю в обнимку со взбесившимся бладжером. Гарри забывает дышать и не может издать даже звука, лишь шевелит беспомощно губами, будто под Обезъяз угодил.

Пролетают под какими-то арками, потолок снижается, а стены будто сдвигаются. Здесь тихо, и мягкий полумрак позволяет не щурится. Наверное, в эту часть замка битва еще не докатилась, но отзвуки ее эхом отскакивают от низких сводов, заставляя морщиться и вздрагивать, озираясь.

Снижаются и спрыгивают на твердую землю друг за другом. Гарри успевает обернуться и подхватить заваливающегося набок Малфоя. Усаживает у стены осторожно, заглядывает в бледное измученное лицо. Привычная маска высокомерия и брезгливости, видимо, слетела с хорька где-то в пути, а потому сейчас перед Гарри не привычный плюющийся ядом самовлюбленный ублюдок, а просто очень усталый испуганный мальчишка.

— Малфой… Драко, ты как?

Присаживается перед ним, заглядывая в глаза — серые, запавшие, стонущие каким-то глухим отчаянием. А в ушах все звучит и звучит последняя, брошенная сгоряча, видимо, фраза: “Я же любил тебя, идиот”.

Как во сне Гарри видит свою руку, тянущуюся к чужой скуле. Поглаживает осторожно. Драко застывает, но не шевелится, не отталкивает, лишь быстрая вспышка изумления во взгляде и потемневшая на полтона радужка выдают эмоции слизеринца.

“Я же любил тебя, идиот”

— Я тоже, Драко, я тоже, — сбито и быстро, торопясь сказать все, признаться, пока запас смелости не иссяк, пока сам Малфой не отошел от шока и не уничтожил, не пришпилил к месту одной-единственной ядовитой фразой. Он может, как, наверное, никто. — Только о тебе и думал. Последний год — все больше. Думал, ты ненавидишь. Мучился, спать не мог. А когда ты ушел к Пожирателям… но плевать. Чуть не сдурел, когда увидел — пламя вокруг, и ты там висишь, из последних сил цепляешься. Если бы не успел… Сдох бы я, понимаешь?

Пальцы бездумно шарят по лицу, обводят задрожавшие вдруг белые губы, осторожно, почти благоговейно касаются кончиков ресниц… Живой, настоящий, рядом, так близко, и можно касаться, не гонит… Молчит. Молчит?

— Драко? Почему ты молчишь? Ты мне что-нибудь скажешь?

Качает головой и прикрывает вдруг глаза, пальцами показывая на горло.

И мысль-догадка, как пощечина, как в стену с разбега: обожжена гортань. Не может говорить.

Залечить. Хоть как-нибудь, как умею.

Стоп. Не может говорить? А все это время? Позади, на метле? Ведь явственно слышал голос. Знакомый. Знакомый, еще бы… Каждый день слышал. С рождения.

Мерлин, Поттер, а ты и правда такой идиот. А Малфой не смеется, — наверное, просто шок еще не прошел, еще немного, и…

Стыдно, и щиплет глаза. И пусто, будто выскоблили изнутри острым кинжалом. Поверил ведь, позволил себе понадеяться. Глупый. Не поднимает глаз, боясь споткнуться о издевку на красивом аристократичном лице. А потому не сразу понимает, как что-то тянется к руке. Тепло чужой кожи, сплетающиеся пальцы. Шумное дыхание так близко, опаляет губы. И длинные музыкальные пальцы в спутанных волосах. И робкий, до одури счастливый взгляд прямо напротив.

— Драко? Драко. Драко… Ох…

Битва, Пожиратели, Волдеморт — все это будет позже. Уже сегодня, но еще не сейчас. Сейчас у них есть только они, только двое, что потеряли шесть лет в ненужном никому противостоянии.

“Драко, правда?”

“Я тоже, Поттер. Я тоже. Всегда”.

========== Часть 15 (Альбиус) ==========

Комментарий к Часть 15 (Альбиус)

Альбус Поттер/Скорпиус Малфой

— Ты меня бесишь, знаешь? С первого взгляда, с первого сказанного тобой слова, чертов Поттер.

Сосредоточенно шнурует ботинки и, кажется, на соседа по комнате даже не смотрит. Тот вздергивает брови, и в изумрудных глазах вспыхивают бесенята.

— Ага, именно поэтому пригласил меня тогда в свое купе и угостил сладостями. Конечно, Скорп, именно так и ведут себя люди, когда кто-то их бесит. Пытаются подружиться.

Альбус фыркает, а потом натягивает на голову капюшон и заваливается на кровать, затыкая уши какими-то штуками. Скорп никак не запомнит названия, да ему и неинтересно. Поттер просто осточертел со всеми этими магловсками штуками, непрекращающимися смешками и абсолютнейшим пофигизмом ко всем сплетням и слухам, что окутали сына национальной легенды с первого дня в Хогвартсе.

— Какого боггарта ты на Слизерине забыл? Валил бы в свой Гриффиндор, недоумок. Шляпа бы тебя послушала, как и папашу твоего когда-то. Но ты же Поттер, правда? С этой твоей сраной честностью…

Альбус хмурится, выдергивая проводки из ушей (и не включал, наверное, эти свои завывания, которые он музыкой называет), переворачивается на живот, подползает к Малфою и устраивает черноволосую голову на коленях блондина, снизу заглядывает в глаза — серые-серые, как воды Черного озера перед грозой.

— Скорп, что происходит? Тебя будто виверна за задницу ухватила…

— Не боишься запачкаться, Потти? От сына изменника и предателя Малфоя? И когда, трус проклятый, наберешься смелости и скажешь? Или решил свалить втихаря, когда буду на тренировке? Или в мэнор на выходные уеду? Ты же никогда не соглашаешься поехать со мной. Теперь понимаю — папочка не позволяет? Святой Гарри Поттер, что оказался злопамятной и злобной скотиной…

Хрясь.

Кулаком снизу в челюсть, что громко клацает в сгустившейся тишине. Глаза темнеют, как закипающее зелье.

Прыжок, замах. Удар почти что вслепую.

Клубок из двух тел, катящийся по кровати, с грохотом валящийся вниз. Как мантикора и вцепившаяся ей в глотку химера. Один постепенно одолевает, прижимая второго к полу, давит локтем на горло, пытаясь отдышаться.

— Ты белены нажрался за завтраком? Или дурман-настойки хлебнул? Ты что такое несешь про отца, скотина? Да он никогда…

Малфой хмыкает сипло разбитыми губами, разглядывая наливающуюся пунцовым блямбу на скуле друга. Стряхивает брезгливо руки со стесанными костяшками.

— Значит, это не твой папочка навещал тебя поутру? Не он убеждал в одном из потайных коридоров не связываться с Малфоем, не говорил, чтобы ты сменил спальню и держался подальше?

Улыбка из язвительной становится горькой, когда видит, как на красивом лице мальчишки проступает чувство вины, как закрывает свои зеленющие глаза, прикусывает нижнюю губу.

— Скорп, я никогда не уйду. Я не сказал, чтоб не расстраивать. А ты подслушал, сволочь белобрысая… И истерику закатил, как девчонка. Не мог нормально поговорить?

— Это что-то изменит? Легендарный Гарри Поттер всегда получает, что хочет.

— Не забывай, что я сын легенды, придурок, — рывок, и вот упирающийся Малфой опять на спине, сверлит злющим взглядом, но моргает подозрительно часто. Как если б соринка попала. — Мне наплевать на то, что там у папы и Драко, что они не поделили еще на первом курсе, и почему, два идиота, не разобрались до сих пор. Это их проблемы, ты понял? И я не позволю отцу лезть в мою жизнь. И диктовать, с кем мне дружить, кого любить — не позволю тем более.

Дергающийся снизу Скорпиус затихает и смотрит вдруг как-то странно: завороженно, трепетно. Будто увидел что-то невероятное, о чем не смел и мечтать, и теперь боится спугнуть. Альбус чертыхается беззвучно, понимая ЧТО только что сболтнул.

— Ал?

— Не бери в голову, ладно? Знаю, что ты сохнешь по Розе, да и она, наверное, не против. Скорп, мы можем оставить все так, как было? — с таким отчаянием, что давит в груди.

А Малфой заходится таким громким хохотом, что слышно, наверное, и в гостиной. А потом изворачивается, перекидывая через себя, и вот он уже сверху, прижимает к матрасу. Так крепко прижимает, так… близко.

— Когда отец говорил, что все Поттеры тупые, как пробки, я был уверен, что он передергивает, но сейчас… Альбус Северус Поттер, знаешь, ты тупее самого тупоголового пещерного тролля.

В окно скребется сова Альбуса, деликатно постукивая по стеклу когтистой лапой. Или это филин Малфоя? Поттер вошкается, пытаясь выбраться из-под давящей на него тушки, упорно отводит глаза. Зеленые, злые. Блестящие как малахитовый кубок, до краев наполненный утренней росой.

— Пусти, а?

— Не дождешься. Чтобы ты и дальше бегал от меня и выдумывал невесть что?

Ал отчетливо фыркает и снова дергается, но Скорпиус лишь усаживается поудобнее на его бедрах, сжимая своими длинными ногами. Платиновая челка падает на глаза. А Альбус отчего-то представляет, как она щекотала бы лицо, если бы Скорп наклонился, чтобы…

— Это ты мне истерику тут закатил, подслушав разговор, который даже не понял. Из нас двоих идиот — это ты! — и сам уже заходится в приступе смеха. Неестественного, ненастоящего, суррогатного.

Ржет все громче, запрокидывая голову. Так громко, так сильно, что прозрачные кристаллики слез уже не удается удержать, и они срываются с ресниц, прочерчивают влажные дорожки на искаженном истеричным весельем лице.

— Альбус, — трогает встревоженно за плечо, вызывая новый припадок. — Пожалуйста, Ал…

Ноль реакции.

Тогда наклоняется, и светлые прядки действительно щекочут смуглую кожу лица. Замолкает, когда прохладные губы впиваются в рот. Целует, лижет, грызет, выпивает смех, истерику и отчаяние до самого дна. Слизывает соленые капли, а потом раздвигает языком искусанные губы, чтобы нырнуть глубже, чтобы не выплыть уже никогда.

— Мерлин, какая еще Роза, придурок? — выдохнет позже, разорвав поцелуй, гладя большими пальцами пылающие скулы мальчишки. — Какая Роза, если везде вижу только тебя? Если уснуть не могу, когда ты не сопишь рядом, уткнувшись в подушку.

Выдохнет, бросаясь в новый поцелуй, как в озерную глубину с разбега. Не задержав дыхание, не зажмурившись даже.

〜 〜 〜

Дорога к Хогсмиду ведет мимо озера. Сейчас у студентов занятия, и двое учеников Слизерина, взявшись за руки, бегут по пустой и безлюдной тропинке. У них в этот час Прорицания, и Сивилла Трелони, наверняка хмурится, не разглядев в зале того из них, которому привыкла из урока в урок пророчить скорую смерть и ужасные беды.

Они не собираются в “Три метлы”, обойдут стороной “Дэрвиш и Бэнгз” и даже не заглянут в “Сладкое королевство”. Будут бродить по тихим улочкам, не разнимая рук. И лишь время от времени черноволосый паренек будет останавливаться и чуть приподниматься на цыпочки, чтобы смущенно чмокнуть светловолосого спутника, каждый раз заставляя того задыхаться.

— Если Макгонагалл отправит родителям сову, с нас три шкуры спустят, — слишком беззаботный голос для того, кто хочет казаться обеспокоенным.

— Будем решать проблемы по мере их возникновения. Не суетись, — и подтащит уже сам, впиваясь пальцами в бедра.

Из магазинчика Доминика Маэстро на углу льется мягкая, какая-то искрящаяся музыка. У кафе мадам Паддифут водят хороводы розовощекие купидончики с золотыми кудряшками. Из “Кабаньей головы”, что вверх по улице, уже доносится нестройный хор подвыпивших гоблинов. А на окраине деревушки в одичавшем саду стоит старый дом с заколоченными окнами, и голые ветви скребут потемневшие стены, будто стараются отодрать рассохшиеся доски, и впустить внутрь немного света и воздуха.

— Знаешь, в Хогсмиде говорят, что в Визжащей хижине живут жуткие привидения, — озорная улыбка и чертики, скачущие по зеленой радужке.

— Как удачно сложилось, — довольное мурлыканье в ответ и длинные пальцы в черных волосах. И пламя, закипающее в венах все сильнее, сжирающее изнутри желанием, смешанным с нежностью. Такой глубокой, что можно и захлебнуться.

========== Часть 16. ==========

“Ты сходишь с ума”, — настырно скребется где-то внутри противный внутренний голосок.

“Ничего такого. Просто проверю. На всякий случай и только”, — вторит другой.

Гермиона Грейнджер давно сдала бы лучшего друга в больницу Святого Мунго, если бы знала, чем тот занимается в спальне, куда из вечера в вечер сбегает от домашних заданий, отговариваясь то головной болью, то усталостью, то чем-то еще.

— Гарри, мы должны отвести тебя к мадам Помфри, ты на себя не похож. Бледный, как призрак, прозрачный почти. Смотри, скоро просвечивать будешь. Не ешь почти ничего, все время в спальне пропадаешь. Ты, может быть, заболел? Давай сходим в больничное крыло?

Просто сбежать, улыбнувшись ласково напоследок, согласиться мысленно с каждым словом подруги. Заболел, не иначе. Болезнью, от которой не придумали лекарства, худшей разновидностью из всех существующих зависимостей. Помешательство. Дурость. Потребность.

Видеть, знать, осязать. Касаться, боггарт его забери, хотя бы раз за день, хотя бы валяя по пыльному полу в кабинете Зельеварения или среди диковинных растений профессора Стебль — милых улыбчивых цветочков и безобразных уродцев, щелкающих клыкастыми пастями так близко к мутузящим друг друга мальчишкам, надеясь отхватить хоть кусочек.

— Я просто должен знать, что ты ничего не замыслил, — тихое бормотание, неловкое оправдание, и румянец, заливающий лицо в темноте пустой гриффиндорской спальни. И только Сычик фыркает неслышно, чистя перышки на приоткрытом окне.

Нырнуть под кровать, все время оглядываясь на дверь, за которой — ни звука. Быть может, ребята уже ушли на вечернюю прогулку до Черного озера, или… может быть, уже время ужина? Точно.

Плевать. Даже лучше. Потому что…

Потому что я должен узнать, чем ты занимаешься на закате, когда не приходишь в Большой зал, бросив своих друзей и подружку, невидимкой растворяешься в гулких коридорах Хогвартса, где учет тайным проходам не вел никто и никогда…

Пергамент под пальцами теплый, шершавый. Развернуть карту осторожно, почти сразу заметить проступающие следы — прочь из подземелий Слизерина. Как будто куда-то торопится, почти бежит, озираясь все время. Вот замирает на месте у той самой развилки. Возможно, беседует с полтергейстом или одним из портретов, или таится от шныряющей всюду Миссис Норрис.

Что же ты задумал, Малфой?

Отвлечься от объекта слежки всего лишь на пару секунд, всего лишь, чтобы удостовериться, что Паркинсон и Забини все еще в Большом зале, что Гойл и Крэбб не поджидают хорька где-нибудь за углом. Пусто. Замок как вымер, и лишь черные отпечатки ног скользят в никуда без какой-то видимой цели и смысла.

Перевести с облегчением дух, не задумавшись, почему так обреченно сжалось под ребрами, когда так долго не удавалось разглядеть на карте следы Пэнси Паркинсон, когда на мгновение подумал, что именно к ней…

Оборвать мысль, не додумать трусливо. Неважно. Всего лишь предосторожность, просто быть наготове. Рассеянно коснуться постылого шрама на лбу.

— Что ты задумал и почему смотришь так странно, когда думаешь, что не вижу? Будто выжидаешь чего-то, будто тебе так страшно при этом, что ты вот-вот в обморок грохнешься, будто хранишь самую страшную тайну, и…

— Гарри!

Гермиона врывается в комнату маленьким смерчем со сверкающими глазами. Смотрит укоризненно, когда он торопливо прячет карту в складках подушки.

— Не скажешь, что там такое?

Сжатые губы и упрямая складочка между бровей.

— Однажды я допрошу тебя с пристрастием, Гарри Джеймс Поттер, но не сегодня, если ты не будешь упрямиться и поешь. Смотри, я принесла тебе кусок пирога и несколько яблок. Ну же, Гарри, прошу, на тебя смотреть больно, так исхудал…

Покорно кивнуть, протягивая руку за угощением. Улыбнуться почти не натянуто. Он правда благодарен друзьям за участие и заботу, просто… Просто их так много в эти дни, так много и всюду, и времени не хватает.

— Спасибо, Герм, очень вкусно, — впиться зубами в сладкое тесто, попытаться хотя бы сейчас выбросить из головы мысли о белобрысом слизеринце, о Карте Мародеров, где отпечатывается каждый шаг, о странном тянущем чувстве в животе и груди, когда он видит… Не так, когда просто думает, представляет. И мягкие (они же мягкие и гладкие, правда?) волосы Драко Малфоя, и длинные пальцы, которыми тот мог бы играть на любом инструменте так виртуозно…

Мерлин, это магическая горячка, не иначе.

— Гарри, очнись! Где ты витаешь? Снова мыслями где-нибудь на метле над квиддичным полем гоняешь за снитчем?

Подруга не раздражена, усмехается очень по-доброму, треплет по растрепанным волосам, а у Гарри перед глазами почему-то всплывает ехидная кривая усмешка и капризный голос, что цедит надменно: “Воронье гнездо просто, Поттер. Не пробовал причесаться? Быть может, расческу тебе подарить?”.

Моргнуть три раза, стаскивая очки, протереть стекла футболкой.

— П-прости, я не выспался просто.

— Ага, уже вторую неделю. Хотела бы я знать, чем ты таким занят по ночам… или что тебе снится.

Должно быть, это шутка, потому что девчонка хитро подмигивает, уже выбегая из комнаты. А Гарри все близоруко таращится на запертую дверь, уже слыша приближающиеся голоса соседей по комнате.

Сейчас и Малфой, наверное, уже возвращается в свои подземелья.

Змей хладнокровный.

>… …<

Еще не сегодня. Сегодня еще не рискнет отправиться следом, даже закутавшись в мантию-невидимку. Этой ночью он долго будет рассматривать сизые звезды, гирляндой рассыпавшиеся по черному-черному небу там, за окном, в вышине. Сегодня он еще не узнает, чем занят Драко Малфой в то время, как солнце гаснет в водах холодного озера, и тьма опускается на школу магии и волшебства.

Еще не сегодня.

Однажды наступит тот день, когда мальчик-который-выжил шагнет за ним следом, и поднимется, поминутно поскальзываясь на каждой ступеньке, на вершину Астрономической башни. И, быть может, увидит, как тот стоит там — потерянный, одинокий на фоне чернильного небосвода, прочерченного длинными хвостами падающих и падающих звезд. И, возможно, перед тем, как загадать желание, увидит, как облачко пара вырывается изо рта слизеринца, когда губы беззвучно сложатся в одно только слово: “Гарри”.

Быть может, ему даже хватит смелости, чтобы шагнуть вперед и обнять со спины, пряча лицо в отросшие на затылке волосы. Волосы с ароматом лунного света и звездной пыли.

И, наверное, слова будут уже не нужны.

========== Часть 17. ==========

Белый журавлик выпорхнул из холеных слизеринских ладоней и, расправив в стороны белесые крылышки, плюхнулся на стол перед лохматым и так похожим на растрепанную сову мальчишкой. Драко ухмыльнулся и дернул бровями, встречая сердитый взгляд гриффиндорца.

Мерлин, если б на Поттере не было этих дурацких очков, ослеп бы уже сам Малфой — от этого невыносимо-яркого изумрудного света. Хотя, возможно, все просто, и, когда Темный Лорд пальнул в мальчишку Авадой, она не отразилась, как рассказывал Дамблдор (что старик вообще может знать), а просто впиталась вовнутрь, растеклась по венам, по радужке — сводящей с ума зеленой отравой. Смертельной.

— Нарываешься, Малфой, — едко, раздельно, с тщательно отмеренной дозой злости. Ни унцией больше.

— Это угроза? — это почти что счастье на самом деле.

Хотя Драко не признался бы и под веритасерумом. Поттер. Он смотрит в глаза, а не насквозь, как столько дней до этого. Он злится, ведется, не отворачивается. Теплый, живой. С этими блестящими глазами и мягкими (наверняка!) искусанными губами.

— Предупреждение, — выплевывает Гарри сквозь зубы, одновременно раскрывая журавлика, и вдруг замирает. Медленно-медленно поднимает глаза. Глаза распахнутые так широко, что кружится голова.

Хлопает недоуменно своими длиннющими, как у девчонки, ресницами. Скулы розовеют, будто невидимый художник тронул осторожно их кистью. Сворачивает торопливо — до того, как вездесущий Уизел сунет в пергамент свой любопытный нос в неопрятных рыжих пятнышках. Словно мухи обгадили. Гадость.

Гулко глотает и заставляет себя отвернуться к дергающей сзади за рукав грязнокровке.

— Что ты написал ему, Драко? — Гойл тычет в бок мясистыми пальцами, вертится нетерпеливо.

— Да уймись ты, ничего важного. Всего лишь набросал портрет лучшего ловца за всю историю Гриффиндора. Ловца, валящегося с метлы в разгар решающего матча.

Слушая гаденькое хихиканье друга, Драко как-то завороженно улыбается, пока мальчик-который-непонятно-как-выжил (с этим то его слабоумием, Мерлин!) рассеянно грызет кончик пера, рождая в мозгу Драко Малфоя самые непристойные мысли…

Хмыкает, видя, что пальцы героя время от времени соскальзываю к карману мантии, куда чуть раньше мальчишка небрежно сунул его, Драко, записку.

“Ну-ну, посмотрим, Поттер. Правду ли говорят о твоей хваленой гриффиндорской храбрости”.

Сегодня или никогда.

С удивлением сжимает в кулак дрогнувшие вдруг пальцы. Пытается заглушить ехидный внутренний голосок: “Ты что, Драко, разволновался?”.

Этого еще не хватало.

〜 〜 〜

Меряет шагами запылившийся поскрипывающий пол в темной хижине. Здесь пахнет высушенными травами, почему-то волчьей ягодой и тиной. Тихо-тихо, и только голые ветви засохших деревьев царапают ставни снаружи, да ветер завывает под прохудившейся крышей.

Оборачивается на тихий шорох от потайной двери, что приоткрывается, пропуская закутанную в мантию фигуру. Поттер гасит огонек люмоса, переступает с ноги на ногу, поправляя очки. У него царапина на щеке (видимо, прилетело от Дракучей ивы, пока пробирался в потайной лаз) и волосы торчат в разные стороны, будто там бешеные пикси дрались.

— Это ты, — зачем-то говорит Драко и морщится от облегчения, звучащего в собственном голосе.

Поттер крутит головой, осматривается настороженно. Не иначе, как подвоха ждет. Действительно, это же Малфой. Вообще удивительно, что один пришел, а не притащил на хвосте грязнокровку и рыжего.

— Я. Сам же звал, — два шага вперед, почти соприкасаясь телами. Вызывая не то озноб, не то какой-то иррациональный ужас, перекрывающий дыхание. — Ты написал, что надо поговорить. Наедине. Что это безотлагательно и серьезно. Мерлин, Малфой, ты написал мне “пожалуйста”. Это, если честно, пугает. Я пришел, и я весь во внимании.

Собранный, серьезный, деловитый и важный. Малфой рассмеялся бы, если бы остались силы. Вот только ожидание высосало все жизненные соки, и он рухнул бы на пол или сполз по стене, вот только от волнения и двинуться не может.

“Драко, зачем ты это затеял все, Драко? Еще не поздно, можно просто аппарировать куда-нибудь подальше, в Запретный лес, например, или в мэнор… Хотя, какая аппарация в таком состоянии, расщепит еще, Мерлин не приведи. Можно наорать за что-нибудь или подраться… вызвать на дуэль…”

Паника захлестывает волной, накрывает с головою. Драко чувствует себя флоббер-червем, хватающим ртом ледяную воду, пока грохочущий поток уносит все дальше…

— Малфой, ты в порядке? Бледный какой-то. В обморок грохнуться собрался? Что-то случилось?

Когда Поттер оказался так близко? А его рука на плече? И эти глазищи из-под очков. Заглядывает в лицо. Встревожился. Мерлин. Не так. Не могу.

Не могу сопротивляться совсем.

— Ты. Ты, Поттер, случился, — и опять замолкает, опускает голову, зыркает на гриффиндорца из-под светлой отросшей челки, прекрасно сознавая, что румянец смущения залил бледные щеки, спустился на шею, теряясь под мантией.

— Слушай, не начинай. Ну, что опять не так? Меня эта вражда уже так утомила. Это ведь из-за того случая, правда? На первом курсе. Когда я отказался пожать твою руку. Давай все забудем, Малфой, я прошу тебя. Или хочешь с начала? Вот моя рука. Мы можем попробовать и сейчас.

И тянет раскрытую ладонь ошалевшему Драко. Тот пялится на руку как на научившегося вдруг говорить соплохвоста. Как в тумане тянется навстречу. Горячая кожа — к ледяной, как взрыв, как вспышка. Ярко-белая, беззвучная, стирающая не только память и сознание, но и миры — маггловские и магические, и все остальные, всю бесконечность.

Они приходят в себя спустя минуты или часы или недели. Один прижимает другого к хлипкой деревянной стене. Гарри откидывает голову и жмурится, позволяя чужим губам, скользнув по скулам, спуститься к шее, на плечи. Прогибается, чувствуя жадные руки под мантией.

— Др-рако… Др-рако, постой… — отрывается, переводит дыхание, утыкаясь лбом в Малфоя, а тот напрягается и моментально нацепляет непроницаемую броню. Это снобизм, надменность, ирония. Все, что угодно, лишь бы скрыть уязвимость, беззащитность и страх.

— Уже уходишь, Потти?

— Тебе обязательно все время быть таким вот засранцем? Я просто хотел предложить трансфигурировать что-то… а то тут голые стены…

И краснеет стремительно. Становится вдруг ярким-ярким, как помидор. Запинается сразу, губы кусает. А Драко сразу как-то оттаивает, выползает из своего панциря, хихикает и одновременно подтаскивает к себе, прижимаясь губами к венке на шее.

— Я даже знаю, на чем нам будет удобно, — почти мурлычет, трется о Гарри, тянет за завязки мантии, попутно оставляя следы на нежной, еще никем и никогда не целованной коже.

Взмах палочкой, и бесформенная рухлядь у дальней стены трансформируется в широкую кровать с дюжиной круглых подушечек. Она затянута мягким зеленым покрывалом и выглядит тут, как… как выглядел бы, наверное, Хагрид в большой гостиной Малфой-мэнора…

— Так лучше? — шепчет в самое ухо, прихватывая мочку губами, поглаживает спину, опуская ладонь ниже. И ниже.

— Я… я кресла имел ввиду или стулья… Т-ты же п-поговорить хотел? Драко? — заикается и краснеет все сильнее и кажется таким очаровательным, что хочется тискать и целовать, пока не потеряет сознание, пока не взмолится, пока не запросит о большем.

— Я тебя хотел, Поттер. Всегда только тебя. Так что, к боггарту разговоры, — рыкнет Драко, опрокидывая гриффиндорца на кровать.

“В следующий раз, пожалуй, выберем Выручай-комнату”, — мелькнет в голове, когда Поттер прогнется, помогая ему снять мантию.

========== Часть 18. ==========

Ему снится полет и свобода, ветер в лицо и абсолютное счастье, что пахнет морем и солью. Ему снится журчащий смех и серебристый взгляд без привычной искристой насмешки. Вместо этого – какая-то щемящая нежность, от которой теплеет в груди. И пальцы на губах. Вкус лакричных леденцов, а еще тех диковинных ягод, что оставляют на языке привкус снега и пряных трав.

— Поттер, проснись! Сколько можно дрыхнуть?! Давай, подъем, — насмешливым шепотом прямо в ухо, выдергивая из пряной неги в реальность слизеринской спальни, ломая иллюзорный мир, как тонкий лед, едва-едва сковавший гладь Черного озера после недолгой оттепели.

Гарри приоткрыл один глаз и попытался спихнуть с себя друга, уже беспардонно забравшегося на кровать и устроившегося задницей прямо на его ногах.

— Драко, свали.

Дернулся, скидывая с себя наглое белобрысое чудовище. Еще такое сонное, растрепанное, домашнее. Малфой хохотнул и завалился прямо на Гарри, придавливая к матрасу. Сжал запястья так, что не шелохнуться.

— Просыпа-а-айся, мой спящий принц, — хихикнул, прихватил зубами за ухо, откровенно дурачась. Мазнул щекой по щеке. Светлая челка хлестнула по глазам, смешалась с черными, топорщащимися как совиные перья, прядями.

Гарри задохнулся — не от того, что чужое тело так сильно давило на грудь, лишая доступа воздуха, не от аромата тех самых ягод, не от сыпанувших по коже мурашек. И даже не потому, что затянуло в эти глаза — так неподвижно, так внимательно всматривающихся, будто пытающихся считать со зрачков какие-то тайные знаки. Просто… просто спросонья.

Драко выдохнул шумно, смачивая губы кончиком языка. Непривычно-неуверенно пригладил волосы, которые ни одна живая (да и неживая, впрочем, тоже) душа не видела в таком беспорядке.

— Вставай, говорю. Скоро на завтрак. А потом мы собирались прогуляться до Хогсмида. Или ты опять все забыл? — зыркнул как-то напряженно и странно, сполз с друга неловко, будто засмущался внезапно. — Давай, шевелись. Все уже в гостиной собрались.

Дыши, Гарри, дыши. Несколько глубоких вдохов, чтобы привести мысли в порядок, выгнать сквозняком эти странно-болезненные недомыслии, предчувствия. Но получается только еще больше пропитаться запахом Малфоя. В голове плывет и пульсирует, как тогда, после шального полета на Клювокрыле. И даже откинуть одеяло, чтобы встать, никак невозможно, потому что… потому что…

Чертов Малфой.

Щурится близоруко, судорожно соображая, куда дел эти треклятые очки.

— Акцио, очки Гарри, — как-то хрипло выдыхает Драко, ловит небрежно, как снитч на тренировке по квиддичу. Помогает надеть. — Так лучше? Дракл, Поттер, ты эти стекляшки все время теряешь. Давно б согласился на корректирующее зелье. Отец тебе тысячу раз предлагал.

— Сколько можно об этом? Уже надоело.

Голос глухой и какой-то хриплый не то ото сна, не то от возбуждения, что огненной лавой разлилось по телу, и думать получается лишь об одном. Не думать даже. Представлять, прокручивая мысленно снова и снова. На самом деле, все просто, и стоит только добраться до душа, выкрутить ледяную воду на полную…

— Святой и скромный Гарри Поттер, конечно, — ворчливо буркнул Малфой, закатывая глаза. — Я вот никак не пойму, как тебя в Слизерин занесло? Ты же вылитый гриффиндорец.

— Шляпа колебалась вообще-то, — неохотно выдавил Гарри, признаваясь, кажется, впервые, за все годы в Хогвартсе.

Как-то так получилось, что лучшие друзья ни разу не подняли тему Распределяющей шляпы, никогда не говорили про тот, самый первый из дней, когда их дороги могли разойтись в разные стороны. Дороги, что в итоге привели к общей спальне, общим проказам и шалостям, общим книгам, общим мечтам, общим каникулам даже — в огромном и недостижимо прекрасном мэноре, больше похожим на самый что ни на есть волшебный дворец. И даже эльфам нашлось место на страницах той сказки.

— Да ладно?! — вытаращился Драко, снова забираясь на кровать. — И ты все это время молчал? Друг называется. А как она сделала выбор в итоге? Ну, шляпа.

— Спросила меня, — пожал плечами и сразу поморщился, вспомнив, какая гулкая, оглушающая тишина окутала Большой зал, когда Распределяющая шляпа, закончив неслышный для других диалог, хихикнула (почти взвизгнула на самом деле) невероятно довольно: «Слизерин».

— Охренеть. А почему ты не выбрал Гриффиндор, как все того ждали? Ты же и вправду какой-то святой, Поттер. А тебя вдруг потянуло в логово змей.

Гарри помолчал и попытался отвернуться, чтоб скрыть расползающийся по скулам румянец смущения. Что он должен сказать? «Ты был первым, кто захотел быть моим другом»? «Тебе не важна была моя слава, там, в магазине мадам Малкин. Тебе важен был я. Простой неудачник Гарри. Просто Гарри. Такой же, как все. Ненормальный».

— Поттер? Ты там Обезъяза втихую хлебнул? Отвечай на вопрос. Гарри?.. Эй, ты чего?

Перевернул осторожно, скользнув ладонями по острым ключицам, стер незаметно влажную дорожку на скуле.

— Гарри, в чем дело?

— Из-за тебя. Все из-за тебя, ясно?! У меня никогда не было друга, ни единого, а ты… Не смеялся, не издевался. Я был тебе интересен. Просто неудачник Гарри Поттер, понятно? Ты же не знал, что я тот самый волшебный ребенок. Мальчик-который-выжил… Мерлин, да лучше бы сдох.

Драко моргнул ошарашено, пялясь на друга, как на заговорившую вдруг хвосторогу. Не просто заговорившую – принявшуюся декламировать стихи на одном из мертвых языков.

— И чего разорался, как незрелая мандрагора? — буркнул польщено и сгреб вдруг щуплого мальчишку в охапку, прижал к себе, запыхтел куда-то в ухо. — Конечно, не знал. Было плевать, кто и зачем. Просто увидел и понял, что вот он — ты. Как будто я знал тебя с самого детства, с рождения. И тут встретил. И это никуда не делось и не денется, понял? Ты для меня — самый важный.

Гарри зажмурился, обмирая, неловко (в который уже раз за это утро) отпихнул от себя Малфоя. Прижал ладони к щекам, что пылали, словно тот отхлестал его по лицу.

— Ну, что снова не так?

Не понимаешь, да? Не видишь. Не чувствуешь, что творишь?

— Завтрак уже, а я еще не собрался. Блейз и Пэнси нам головы поотрывают, если опоздаем к раздаче почты. Забыл, какой сегодня день?

Постарался, чтоб голос звучал ровно, но Драко зыркнул настороженно и дернул головой, чтобы челка упала на лицо, пряча выражение глаз. Хитрый слизеринский хорек. Скользкий, как змееныш.

— Так и быть, собирайся. А я их там задержу. Мы же не можем допустить, чтобы Пэнс прочитала все твои валентинки? Уверен, твоими стараниями у купидонов сегодня много работы. Видел, как на тебя рыжая Уизлетта таращится или та чернявенькая из Равенкло? Как ее, Чжоу? Или близняшки Патил… Кто там еще?

Почему-то последняя фраза не прозвучала насмешкой. Драко оглянулся задумчиво от дверей, отрешенно (будто думая о другом) разглядывая уже выбравшегося из-под одеяла мальчишку в одних только черных боксерах, облепившись бедра так плотно…

Будто вспомнив что-то (или очнувшись), выскочил в коридор.

— Потти, не копайся только, ладно? — проорал уже из гостиной, гудящей как растревоженный улей диких пчел, на который они как-то набрели в Запретном лесу, выслеживая детенышей кентавров по какой-то прихоти Драко.

Становясь под ледяные упругие водные струи, Гарри прикидывал, успеет ли перед завтраком улизнуть от вездесущего друга, чтобы пробраться в совятню и отправить то самое признание. Всего одно. Для одного.

А потом будь что будет.

========== Часть 19. ==========

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? Гарри?

Гарри Поттер, усиленно делающий вид, что страшно увлечен поеданием пудинга, который больше размазывал по тарелке, вздохнул, откладывая вилку в сторону. Перевел глаза на подругу, что все еще (кажется, очень даже напрасно) считала их парой.

Джинни вздохнула, глядя в огромные виноватые глаза за поблескивающими стеклами очков.

“Быть может, все не так, как показалось? Быть может, я не так поняла? Это ведь Гарри. Он бы сказал, если… Сказал бы? Но… что если, это был кто-то еще? Кто-то под обороткой…”

— Джинни? Что-то случилось? — хрипло выдохнул мальчик-который-выжил и опять попытался отвернуться, будто не осталось сил смотреть на ту, которую весь Хогвартс называл его девушкой.

“А называли ли вас на самом деле парой, Джинерва, или ты все благополучно придумала себе сама?”

— Скажи, что сейчас мне все мерещится, и Малфой не прожигает нас этим своим странным взглядом.

Не преувеличила даже, потому что хорек и правда смотрел. Так смотрел, будто решал неразрешимую дилемму — немедленно воткнуть свою палочку кому-нибудь из них прямо в горло или просто проклясть? Вот только к привычной ядовитой ненависти примешивалось что-то еще. Горечь, обида, боль.

“Скажи, что мне померещилось утром там, возле Выручай-комнаты, Гарри. Скажи, что это не ты выходил из дверей, не тебя он поймал на пороге и целовал так голодно, будто насытиться не мог. Так нежно… Так, как Малфой не должен уметь. Это же Малфой — мерзкий хорек, холодный слизеринский змей. Скажи, что это не ты стонал так пошло, не ты терся о него всем телом и, кажется, готов был лечь под него прямо там. Снова…”

Гарри вздрогнул, мазнул странно-больным взглядом по столу слизеринцев, завис на пару мгновений, будто взглядом там зацепился за что-то. А потом вздохнул и опустил голову, чуть ссутулив плечи.

— Я не понимаю, о чем ты. Это же Дра… Это же Малфой. Он вечно пялится и что-нибудь замышляет, — побормотал Поттер и прикусил губу, почти втянул голову в плечи.

Врать он так и не научился. Впрочем, как и скрывать свои чувства. Джинни почувствовала, как мальчишка замер, буквально застыл, будто она не пальцы его только что ладонью накрыла, а Ступефаем как минимум шибанула. Быстро и виновато зыркнул за стол соседнего факультета. Постарался деликатно высвободить ладонь.

— Так не может продолжаться, ты понимаешь?

Уныло кивнул, и черная прядка соскользнула на лоб, прикрывая легендарный шрам. Джинни вдруг представила, как ночью Малфой пропускал эти волосы сквозь пальцы, как прижимался губами ко лбу, как целовал эти губы, вкус которых она уже начала забывать.

— Мы могли бы обсудить все сегодня в “Трех метлах”. Гарри, я все еще твоя девушка, и мне не нравится, что…

Грохот рухнувшего на каменный пол металлического блюда заглушил ее слова. Впрочем, парень и без того, казалось, не слушал, с каким-то немым отчаянием, переходящим в ужас, наблюдая за стройной фигурой слизеринца, пробирающегося к выходу. Платиновая макушка уже скрылась за высокими дверьми, а он все еще таращился в пустой проход. Показалось, или таким испуганным Поттер не казался даже тогда, в Тайной комнате, сражаясь с Василиском?

— Думаешь, он что-то опять замышляет?!

И снова — ни слова в ответ, только рассеянный расфокусированный взгляд. Кажется, он честно попытался сосредоточиться, вспомнить, что она все еще здесь и все же ждет ответа на какой-то вопрос, который (Джинни Мерлином поклясться была готова) и не слышал-то даже.

— Что? Ты о чем? — и снова оглянулся туда, к выходу из Большого зала, с какой-то надеждой.

“Гарри Поттер, ты был бы смешон, если бы это был не ты. Не ты, не Малфой. Мерлин, Джинерва, на что ты надеешься до сих пор? Ведь все и так ясно… Но, что, если…”

— Ты снова зациклился на Малфое? Это из-за… из-за того-кого-… из-за его повелителя? Неужели хорек принял метку?

— Что ты говоришь такое? — замолк, понимая, наверное, что чуть не сорвался. Продолжил уже спокойно и ровно. Холодно. — Джинни, прости пожалуйста, я должен срочно идти. Совсем забыл, что профессор Снейп велел спуститься в его лабораторию перед Зельями…

И кубарем скатился с лавки, ринулся мимо затихших сокурсников, под удивленными взглядами преподавателей, даже не замечая, что Северус Снейп, к которому он так вдруг заторопился, брезгливо поджал губы, разглядывая одного из самых раздражающих своих учеников с возвышения учительского стола, как один из наимерзейших ингредиентов для кого-нибудь отвратительного зелья.

— Джин, все в порядке? Куда это Гарри так заторопился? Быстрее он только от бладжера улепетывал на прошлом матче с Хаффлпаффом, — прошамкал Рон с набитым ртом и снова уткнулся в тарелку, даже не дождавшись ответа.

Гермиона кинула сочувствующий взгляд, но предпочла промолчать. Слава Мерлину, близнецы ничего не заметили, а то издевок и насмешек потом не оберешься. Хотя, рано или поздно все откроется. Если только она не ошиблась…

Сейчас или никогда, Джинерва Уизли.

>… …<

Она крадется по коридору, даже не представляя, куда податься, где могут быть эти двое. Скорее всего — каждый в гостиной своего факультета. А она, Джинни Уизли, просто больная, параноидальная…

— Драко. Ну, пожалуйста, Драко… — в отчаянном знакомом шепоте дрожат едва сдерживаемые слезы, и Джинни чуть не падает, спотыкаясь. А потом, оглядевшись, забирается за тяжелые скрипучие доспехи древнего рыцаря, что подвернулись тут так кстати. — Я не знаю, как сказать, что мы с ней не вместе. Ведь ты же сам запретил говорить всем о нас. Война и Волдеморт. Ты прав, никто не должен узнать. Но, Драко, я не могу… Это невыносимо вот так, украдкой, как воры.

Что-то грохочет в голове, перед глазами плывет. Джинни вцепляется пальцами в стену и думает как-то отстранено: он никогда не говорил ТАК с ней, Гарри Поттер. Никогда в его голосе, фразах, словах, не было столько страсти, отчаяния, потребности…

— Я не подписывался смотреть, как ты тискаешься с Уизлеттой, Поттер. Тайно там или не тайно, а идиота из себя делать я не позволю.

Джинни жмурится и изо всех сил трясет головой. Может, все просто, и это всего лишь какая-то шутка Фреда и Джорджа? Опоили, заколдовали, зашвырнули ее в какую-то жуткую параллельную реальность? В мир, где Гарри влюблен в своего давнего школьного врага. В мир, где этот враг отвечает ему с привычным холодным высокомерием, не в силах, однако, скрыть ломающую голос боль. И она знает — если отважится выглянуть из своего укрытия, увидит опущенные плечи и серебристые глаза, вглядывающиеся в зеленые с безмолвной надеждой, почти умоляющие…

— Драко, ну что ты такое говоришь? Давай, я схожу с ней сегодня в Хогсмид, все расскажу, объясню. Да успокойся ты, не про нас. Объясню, что чувств нет, что она хорошая, но для меня как сестра. Всю правду скажу. Я же только тебя люблю, глупый. Я же сдохну, если и дальше так… Я только твой. Ты мне веришь?

Каждое слово как пощечина, злая насмешка. И что-то так сильно жжет под веками, а перед глазами темнеет. И далекая, нереальная фраза, как из-под воды, как с того света. Как будто боггарт выбрался из этих самых доспехов, замораживая ужасом.

— Не верил бы, давно бы проклял. Придурок.

И влажный звук поцелуя, и тихие стоны, перемежаемые неразборчивым шепотом, обещаниями, всхлипами. И Гарри снова и снова объясняющийся в чувствах тому, на кого она и смотреть то без презрения не могла. Все эти годы. И мерзкий Малфой, куда-то растерявший всю свою напыщенную надменность, непривычно беззащитный. Влюбленный?

— Мой, Гарри? Только мой? Обещаешь?

— Чей же еще? Конечно же твой. Навсегда.

Голоса стихают, удаляясь вдоль коридора. А Джинни еще долго стоит там, откинув голову на твердую холодную стену. В доспехах шебуршится кто-то. Может быть, тот самый боггарт. Но больше не страшно. В голове пусто — ни единой мысли не бьется. И под ребрами пусто. И даже не больно.

Не больно.

Не больно.

========== Часть 20 (Джордж/Фред) ==========

Комментарий к Часть 20 (Джордж/Фред)

Джордж/Фред, преслэш (сегодня будет несколько зарисовок с ними в честь ДР близнецов Фелпс)

— Джорджи? Ты со мной не разговариваешь? С самого экспресса молчишь. Что-то случилось? Хэй, только не говори мне, что ты влюбился в ту девчонку, что строила нам глазки всю дорогу. Как ее? Джонсон?

Таращит глаза, причмокивает глупо, пытается за весельем спрятать сжимающую горло тревогу. Все, что угодно, лишь бы подавить, затоптать эту тень, что незримо легла между ними. Как невидимая глазу преграда. Кажется, протяни к брату ладонь, и она упрется в твердый прозрачный барьер, а Джордж и головы не повернет, не заметит.

Холодный. Почему ты вдруг стал таким вот холодным?

— Тебя матушка чем-то расстроила? Там, на платформе? Или, может быть, Перси снова достал?

Снова молчанье, лишь раздраженно дернет плечом, когда брат попытается все же коснуться, ободряюще сжать. Сердце быстро-быстро колотится вдруг о ребра, кажется, пуская по ним тонкую паутинку трещинок.

Недоумение, обида, тревога смешиваются в странное зелье, что заполняет изнутри, путает мысли, мешает думать хоть сколько-то разумно.

— Если ты и дальше будешь молчать, я уйду. Слышишь, Джорджи? Один уйду летать на метле или к Ли с тарантулом его поиграть… Если…

— Вот и вали к своему Ли и его мохнатому чудищу, — выплевывает ядовито, даже не повернется, упорно сверлит взглядом стенку, будто это последний номер того журнала для взрослых, что они перед отъездом в школу видели в Косом переулке у “Флориш и Блоттс” и непременно разглядели б получше, если бы матушка не управилась с книгами до обидного быстро.

А у Фреда в горле щекочет, и будто лопаются стягивавшие плечи проржавевшие цепи, и хочется взмыть вверх на метле, как во сне, как будто он вдруг стал лучшим загонщиком за всю историю школы, как мечтал, будто удалось подкинуть Рону паука в постель и не быть оттасканным за уши мамой…

— Так ты из-за Джордана все это устроил? — на всякий случай шепотом, осторожно, будто пробуя носком туфли потрескивающий лед, стянувший гладь Черного озера. Будто не в силах, не смея поверить, что так просто, что такая вот ерунда…

Джордж стреляет злым взглядом из-под нахмуренных бровей. Такой рыжий, солнечный, что хочется просто свалить на кровать и щекотать, пока по щекам не побегут слезы, пытаясь смыть золотые веснушки. Щекотать и держать в ладонях дергающееся, отбрыкивающееся тело, кусать за выступающие ключицы и плечи, хохотать во все горло…

— Давай, вали к нему, облизывай этого его отвратного паука. Можешь даже в комнату к нему переехать. Я, знаешь, не против.

Спина прямая, как древко от метлы. И глаза яркие, злые. Колючие, как застывшие на ветру сосульки из слез.

— Мерлин, Джорджи, ты так меня напугал. Мозгов — не больше, чем у нашего Ронни. Ты что такое устроил? Думаешь, у меня может когда-нибудь быть друг ближе тебя? Или считаешь, матушка никогда не может нас различить, лишь потому, что мы близнецы? Дело ведь не в одинаковых лицах…

— Тебя Ли не потеряет? — все еще колко, с обидой, отдающей горькими травами и соленым ветром. Но плечи уже не так сутулятся, и льдинки тают там, у зрачков.

— Иди он к Мордреду, этот Ли вместе со своим пауком. Хватит фыркать, Джорджи, я лишь уговаривал его одолжить это чудище на денек, чтобы сделать нашему братцу сюрприз…

— Мама с тебя шкуру спустит, если Рон от испуга заикаться начнет. Или заставит все следующие каникулы гонять вокруг Норы садовых гномов, провались они… — буркнет брат, все еще пытаясь дуться, но уже заражаясь азартом новой проказы, уже выстраивая в голове сотни новых планов…

— Знаешь, иногда ты хуже тупого горного тролля, — шепнет Фред куда-то в висок, обнимая брата за плечи.

Пряное солнце в волосах, привкус леденцов и черники. Взмокшим лбом — в худое плечо, пальцами — в шелковистые пряди.

Джордж не отвечает, шмыгает носом, все сильнее вжимаясь в близнеца. Трет покрасневшие глаза и лишь шепчет хрипло и сбито:

— Фредди, мой Фредди.

Дело не в одинаковых лицах и не в общей крови, даже не в том, что один начинает говорить, а второй продолжает, подхватывая. Что-то еще, о чем знают лишь двое. Как додумывать начатую близнецом мысль, чувствовать своей ладонью жар свечи, к которой второй подносит руку, слышать, как стучит его сердце в оглушающе тихой и такой холодной ночи. Сжимать его пальцы, протягивая руку к соседней кровати, когда до рассвета не спится. Утыкаться носом куда-то в подмышку и слушать тихое ворчанье, что опять стащил все одеяло.

“Тебе своей кровати мало, Рыжик? Лягался всю ночь”

“От Рыжика слышу. Ты же знаешь, как плохо сплю без тебя. Плохо без тебя”

Порознь — как осколок. Обломки зеркала, что не собрать воедино никаким Репаро. Никакой магией, зельями, травами…

С самого детства — только вдвоем. Никакой магии не надо. Только брат. Только вдвоем.

========== Часть 21 (Джордж/Фред) ==========

Комментарий к Часть 21 (Джордж/Фред)

Фред/Джордж, фоном Драко/Гарри. диалог-история

инстаграм:

Джордж: https://pp.vk.me/c639521/v639521352/a679/hmie2c5B7UA.jpg

Фред: https://pp.vk.me/c639521/v639521352/a724/ts4BAPo1dX4.jpg

— Говорил я Поттеру, что любовь его рыжих дружков к магловским хреновинам плохо кончится. Но разве меня кто-нибудь послушал? Папаше своему потом спасибо скажешь, Уизли. Он же вас в это втравил.

— Опять ядом брызжешь, Малфой? Завидуешь что ли? Очень удобная штука, знаешь ли. Эти телефоны.

— Ага, и та штука, куда вы с твоей копией складываете эти пародии на колдо. Мне Гарри показывал. Убожество же.

— Твою унылую консервативность, Малфой, не смог искоренить даже мальчик-который-выжил. Не пойму, что он в тебе нашел.

— Возможно, у него больше мозгов, чем казалось? И, как оказалось, вкуса тоже.

— Ты в курсе, что тебя терпят лишь ради Гарри? Но, знаешь, возможно, сегодня я сделаю исключение и чуть подпорчу твое смазливое личико. Парочка гноящихся язв весьма гармонично дополнит картину. Как думаешь?

— Палочку спрячь. На твоем месте я бы вообще не угрозами раскидывался, а поспешил найти брата. Кажется, он очень и очень подавлен из-за каких-то колдо в этой вашей штуке. Она у вас одна на двоих что ли?

— Нет, у каждого — своя. Отец подарил на прошлое Рождество. Какое колдо, Драко? О чем ты?

— О, испугался?! Давно бы так, Уизли. Откуда я знаю, какое? Твой двойник как-то не удосужился доложить. Но то, что я видел мельком, возможно связано с той картинкой, где ты пялишься на грязнокровку так, будто вот-вот завалишь прямо там. И даже мантию не снимешь. Серьезно, Уизли? Грейнджер?

— Может, тебя снова превратить в хорька и выпустить где-нибудь в Запретном лесу? Эти твари, которых тайком подкармливает Хагрид, будут счастливы…

— …с другой стороны, чего он так дергается, правда? У самого вон портрет этой чернявенькой вашей охотницы.

— Ан-нджелина?

— Да боггарт их разберет, Уизли. Они все какие-то у вас в вашем львятнике одинаковые. Ума не приложу, как Поттера угораздило на первом курсе сцепиться со Шляпой и отговорить ее от Слизерина. Эй, ты чего такой бледный? Обиделся что ли?

— …

— …Уизли? Джордж! Мерлинова борода, куда поскакал-то, как ужаленный? Так и предупреждай их, придурки неуравновешенные.

>… …<

— Ну, ты чего? Фредди, глупый мой. Какая Гермиона? О чем ты вообще? Неужели не веришь?

— А ты? Фотография Анджелины, подумаешь. Она же наш охотник и капитан команды. Наслушался придурка Малфоя. Надо Гарри сказать, чтобы принял меры. Да и ты тоже хорош… Это еще Рон ваше с Герм фото не видел. Совсем обалдел?

— Ревнивый, да? Не надо, прошу тебя. Нет и не будет никогда. Никогда. Я умру скорее, понимаешь? На кого ни смотрю — не вижу. Только ты перед глазами. Красивый…

— Да уж, покрасивее тебя буду, чучело безухое. Иди сюда, соскучился так, что в груди болит.

* губы соленые с привкусом уже невидимых слез. глаза чуть покраснели, а сердце под пальцами выстукивает нервную дробь: не отдам. не отдам. не отдам *

========== Часть 22 (Джордж/Фред) ==========

Комментарий к Часть 22 (Джордж/Фред)

Джордж/Фред

«Торжественно клянусь, что замышляю только шалость!»

Рука в руке, бегом до потайного прохода. Слыша тихий радостный смех близнеца, впитывая его пряный запах, его лучистую улыбку.

Люблю.

Свериться напоследок с картой. Шаркающие шаги Филча затихают за поворотом, любопытный Пивз свешивается вниз головой с огромной люстры, раскачивается, выплевывая грязные малопонятные ругательства.

— Бр-ратцы Уизли! Мерзкие оборванцы. Куда собрались, сладенькие?! Филч, Филч, где тебя носит, мерзкий ты сквиб?! Твои тут побег готовят. В подземелья бы их, в кандалы, как в старые добрые годы…

— Брысь отсюда, несчастный! Или от Барона давно не улепетывал? Так он сюда направляется…

Хлопок, и полтергейст исчезает, взорвавшись в воздухе пригоршней шутих. Джордж хихикает, и его пальцы на плечах брата сжимаются, поглаживают, не то успокаивая, не то приободряя, не то просто делясь нежностью.

— Если нас застукает Снейп, пары сотен баллов Гриффиндор точно не досчитается, и тогда не видать в этом году факультету победы.

— Не застукает, — возражает близнец и прерывает сам себя звонким мелодичным смехом, как тонкий перезвон колокольчиков.

Мерлин, я так люблю тебя, братишка.

— Могут и исключить.

— Если бы я не знал тебя, подумал бы, трусишь. Фредди, боишься чего-то?

Глаза голубые, прозрачные, и кажется, что там, в глубине расходится туман, как утром над рекой в лучах первых солнечных лучей. В месте, что они нашли давным-давно, еще на первом курсе.

Безбрежное поле — море колышущейся на ветру травы, и там, за зеленящейся нивой — плещущиеся холодные волны, что так ласково опутывают тело, когда голышом ныряешь с берега в глубину, а потом под водой ищешь на ощупь губы брата. Дышать — друг за друга, сплетаться руками и ногами, сливаться телами. Как в первый раз, как в последний.

Чего я могу бояться, дубина? Если вот он ты — такой теплый и домашний, солнечный. Твои манящие губы и желанное тело, так послушно изгибающееся в руках.

— Почему маглы никогда не ходят сюда? Так красиво…

Когда первый порыв страсти стихал, они купались, ныряли, барахтались на глубине, пока не синели губы, а кожа не покрывалась пупырышками. И только потом выбирались на берег, валялись на солнышке, лениво накладывали друг на друга согревающие чары. Бездельничали, разглядывая белоснежные облака с розово-лазурными отсветами, что проплывали в высоком небе.

Иногда трансформировали их в гиппогрифа или мантикору, хвосторогу или огромного недовольного садового гнома…

— Жаль, что нельзя зачаровать этот уголок так, чтобы холода никогда не пришли сюда. Кажется, еще дней десять, и трава засохнет, и дождь уже не будет легким и освежающим, превратится в серую муть, разведет здесь мерзкую слякоть.

— Почему мы не можем? — Джордж перевернулся, устраиваясь подбородком на животе близнеца, лизнул языком. — Мы не такие уж плохие маги, братишка.

— Это мир маглов. Не думаю, что подобное чудо они не заметят. А с нас потом директор три шкуры спустит, и отцу прилетит. Угроза магическому миру и бла-бла-бла…

— Мы могли бы придумать что-то еще… Маскирующие чары для посторонних…

— Еще подумаем, братишка. Пора возвращаться…

И снова назад — по тайным проходам Хогвартса, поминутно сверяясь с картой, а потом долго целуясь в пыльных сумрачных переходах уже ноющими губами, прижимаясь друг к другу, даже сквозь мантии чувствуя жар такого необходимого, такого родного тела.

Запирающее — на двери их спальни. Одна кровать на двоих под темным тяжелым балдахином. Уже сонное сопение близнеца куда-то в шею, взмах палочкой перед тем, как отрубиться до утра и тихий шепот в сторону мгновенно трансформирующуюся в кусок старого пергамента карты:

«Шалость удалась!»

И чувство, что так будет всегда. В мире, над которым не нависла темная угроза. В мире, где Том Реддл никогда не рождался.

========== Часть 23 (Альбиус) ==========

Комментарий к Часть 23 (Альбиус)

Скорпиус/Альбус

— Дай попить пацану, — слышит он на вторые, уже кажущиеся бесконечностью, сутки, когда его спихивают небрежно на землю, стаскивают с головы вонючий мешок, вынимают кляп изо рта.

Его сгибает пополам, и он почти утыкается лбом во влажную землю, отхаркивая кровавые сгустки. Язык распух и больше напоминает кусок пересохшего мха, и в горле скребет, а губы растрескались. Кто-то прижимает флягу ко рту, и чистая родниковая вода течет в горло, и даже получается шевельнуть пальцами связанных за спиной рук.

— Развяжи его, — холодно, хлестко, как удар хлыстом, как рассекающая воздух плеть, как свист у виска отравленного жала…

Дергается было вперед, забывая и про связанные руки, и про затекшие от долгой неудобной позы ноги. Шипит сдавленно от боли и лишь вскидывает на недруга взгляд — яркий и сочный, как спелые зеленые яблоки в мэноре.

— Малфой.

— Ну, здравствуй, Альбус. Скучал?

Глаза серые, будто порох, цепкие. Смотрит внимательно, въедливо, жестко. Ухмыляется криво. Так, что хочется съездить по аристократичному лицу кованым ботинком, ломая этот идеальный нос, оставляя на острых скулах рваные раны. Так, чтобы рубцы остались навсегда, так, чтоб никакой магией не залечить. Так, чтобы помнил, ублюдок…

— Ненавижу. Сука… как же я тебя ненавижу, — дергается, бьется в путах, не замечая, как веревки снимают тонкую кожу, не чувствуя, что кровь уже сочится по запястьям.

Скорпиус цокает языком укоризненно, смаргивая спрятавшуюся где-то под густыми ресницами боль. Едкую, как очередное варево Снейпа, которым так часто пичкали в детстве — от простуды и магической лихорадки, для общего укрепления и выносливости…

— Прости, малыш, ничего личного. Но ты не обручишься с этой девчонкой, я не позволю. И если надо будет спрятать тебя от всего магического мира до конца нашей жизни… Что ж, так и будет.

— Ты псих, Скорп, ненормальный.

Равнодушный смешок и вспыхивающие на мгновение серебристым глаза, а еще пугающая нежность — и в мимолетных касаниях, и в этих неподвижных бесячьих глазах. Сумрачных, как туманное утро.

— Я просто слишком люблю тебя, Ал.

Уже распутывает веревки, отпихнув подальше хмурого, заросшего щетиной сквиба, что зыркает из-под кустистых бровей, но не вмешивается, лишь изредка бросая вопросительные взгляды на Малфоя, а потом и вовсе уходит к стреноженным лошадям, бормочет там что-то невнятно.

Гладит ласково вдоль запястий, стараясь не касаться свежих ран.

— Прости, я не могу залечить, магия здесь не работает, да и палочек нет, чтобы не отследили. Придется по-магловски…

Звенит какими-то пузырьками, пропитывает кусочки белой ткани едко пахнущей дрянью, прикладывает к ссадинам и порезам. Альбус дергается, прикусывая язык, чтоб не закричать. Больно. Но Малфой дует на поврежденную кожу, вздыхает и умудряется казаться виноватым.

— Я никогда не хотел бы причинить тебе боль. Ты понимаешь?

— Тогда отпусти. Просто отпусти, если действительно…

… если любишь…

Мерлин, это же попросту невозможно.

Качает головой, а потом гладит по волосам, зарываясь тонкими пальцами в темные пряди. Прикрывает глаза, как от наслаждения. Будто для него это простое касание — чистый, ничем не разбавленный кайф.

— Не могу, Ал. Я просто не могу отдать тебя ей.

Никому не могу…

— Ты больной, сумасшедший, ты не можешь… вот так… Разве это любовь? Как же я? Я-то не люблю тебя, слышишь? Блять, Скорп, я тебя не-на-ви-жу. Мне даже видеть тебя противно. Тошнит.

Малфой молчит, будто раздумывает. Не психует. Только краешек рта дергается после этих злых слов, да плечи чуть опускаются, как под незримой тяжестью. А потом просто отворачивается и продолжает заниматься костром, как ни в чем ни бывало.

И словно бы невзначай роняет через десяток долгих минут:

— Это ничего, Ал. Ничего, ты привыкнешь. А я могу любить за двоих.

И снова меняется, натягивая привычную повседневную маску ехидного недоноска, плевавшего на все законы магического и немагического миров. На всех плевавшего с продуваемой всеми ветрами вершины Астрономической башни.

Позже он будет кормить его с ложечки, будто маленького, каким-то остро пахнущим варевом, осторожно дуя на вязкую жижу, чтоб не обжегся. Будет промокать ему губы куском плотной ткани, разламывать хлеб, отправляя в рот по кусочку. И выплюнуть бы, оттолкнуть гордо, отвернуться, но в животе урчит, и голова кружится от голода, и…

Я же не решил заморить себя голодом, правда?

— Скорп, давай поговорим, все обсудим?

— Ты устал. Давай ты сперва отдохнешь. Я постелил там, в палатке, — кивнет в сторону низких колючих кустов, возле которых и притулилось их временное прибежище.

— Я не буду!..

Ухмыльнется ужасу, черными тенями мечущемуся в зеленых глазах.

— Не будешь. Просто ляжешь и отдохнешь. Я не собираюсь насиловать тебя или что ты там себе придумать успел? Я люблю тебя, идиот. И не сделаю больно, — и тихо добавит, будто убеждая уже не Ала, себя: — Я могу подождать.

— Состаришься раньше, — выплюнет Поттер и тут же скривится брезгливо, когда рука Скорпиуса коснется, приобнимая. Всего лишь помогая подняться.

— Щупальца держи при себе, — а сам скривится от сыпанувших по коже мурашек, от сбившегося вдруг дыхания, от невозможного жара.

Спать. Надо просто поспать, и пройдет.

Растянется на мягкой шкуре неизвестного зверя, такой огромной, что можно завернуться с головой, и даже кончик носа наружу не будет торчать. Вырубится меньше, чем за минуту. И уже не заметит скользнувшую следом тень.

Скорпиус опустится рядом, замрет, почти не дыша. Залюбуется спящим мальчишкой. Черными загнутыми ресницами, бросающими густые тени на щеки, матовой гладкой кожей, ямочкой на щеке.

А потом Поттер вздохнет, скидывая кусок псевдо-одеяла, и Скорп просто зависнет, зачарованно разглядывая гладкую кожу предплечья, борясь с порывом нагнуться и тронуть губами темное родимое пятнышко в виде змейки на сгибе локтя.

Точно такое он нашел у себя еще в восемь. И всегда знал — не обычная родинка, тайный знак, метка, указатель. Как половинка карты, как в сказке из детства про пиратов и спрятанные сокровища.

— Альбус, — тихим шепотом, чтобы не потревожить сон, не вспугнуть. — Ты поймешь, Ал. Ведь поймешь? Почувствуешь это?

Как он, Скорпиус, еще тогда, в одиннадцать лет. Когда впервые коснулся, когда потом, уже на третьем курсе подловил за трибунами во время матча и обхватил ладонью затылок, целуя сладкий рот с привкусом арахиса и дыни. Когда ощутил ответ чужих (родных, правильных) губ прежде, чем его оттолкнули, швыряя в ближайшую стену.

Почувствовал, понял и принял.

— Мой, Ал. Только мой, для меня.

========== Часть 24. ==========

Пушистые снежинки мягче, чем лебединый пух, сыплют так густо, что не видно вообще ничего. Кажется, забреди сейчас в Хогсмид дементор, Гарри и его проглядит, зябко кутаясь в серебристо-зеленый шарф и поминутно дуя на запотевающие очки, в которых чувствует себя сегодня слепым флоббер-червем, что тычется бездумно вокруг, не имея понятия, куда вообще направляется.

— Поттер! Какого боггарта ты заставляешь меня возвращаться за тобой? Я тебе нянька или, может быть, поводырь? Не спи, наш прославленный герой!

Второй слизеринец в забавной мохнатой шапке выныривает прямо из метели, целится чем-то. Крепкий снежок летит прямо Гарри в лицо, но в последний момент удается увернуться, и холодная масса попадает куда-то между подбородком и шарфом, заставив мальчика-который-выжил вспомнить все неприличные ругательства, которые он когда-либо слышал в Лютном переулке, куда пару раз выбирался на пару с вот этим самым белобрысым придурком, что ржет сейчас, сгибаясь чуть ли не пополам.

— Ах, ты змееныш! Да я тебя…

И бросается следом, в последний момент не успев ухватить верткого мальчишку за шкирку. Тот хохочет и снова загребает снег — голыми руками, придурок — мнет пальцами, трансформируя в сферу. Никакой магии, просто азарт. Никакого волшебства, просто снег и веселье.

— Давай, попробуй, Потти, поймай. Ахахаха, Мерлин, да ты же снова в полах мантии запутаешься и брякнешься, приложишься головой, последние мозги вытекут…

— Запутаюсь, значит… — бормочет одними губами и, свернувшись вдруг тугой пружиной, кидается прямо на однокурсника.

Оба кубарем катятся в снег, сцепившись и переплетясь ногами-руками, как два взбесившихся книзла, отплевываются от лезущего в нос, в рот, в глаза снега, мутузят друг друга, но как-то вяло — не пытаясь, например, расквасить обидчику нос, а просто возят один другого по земле в этой белесой мути и больше трутся друг о друга, чем на самом деле дерутся.

Со стороны даже кажется — обнимаются.

— Поттер, ты такой неуклюжий. Опять мантию мне порвал. Что скажет мама?

Отпихивает все еще копошащегося неподалеку мальчишку, садится прямо в сугробе.

— Что она скажет, Малфой? Нарцисса давно привыкла, что ее единственный отпрыск вечно вляпывается в переделки, как какой-нибудь презренный грязнокровка и рвет дорогую одежду, — хихикает Гарри и вдруг зачем-то тычется покрасневшим носом прямо слизеринцу в воротник. Будто согреться пытается.

— Единственный отпрыск, ага. Между прочим, на прошлых выходных, что мы были в мэноре, слышал, как они с отцом говорили о том, чтобы включить тебя в завещание. Кажется, было что-то и об усыновлении, но я не понял точно… Эй ты чего?

Гарри вдруг насупливается, отстраняясь. Обхватывает себя руками, дрожит как-то странно. Не от холода даже. Он и не мерз, кажется, никогда. Не мерз, почти никогда не грустил, и только он и умел развеселить Драко Малфоя, когда на того накатывала беспричинная хандра, какая бывает лишь у аристократов, наверное. Но сейчас…

— Гарри?

Тянется осторожно, стряхивая снег с мантии, с шарфа, что так подходит этим глазам — того же оттенка, что любимое матушкино малахитовое ожерелье. Глазам, что иногда подергиваются странной туманной дымкой, как будто он, Гарри Поттер, уносится мыслями далеко-далеко, прочь и от магического, и от магловского мира. Куда-то в бескрайние дали, где ищет, возможно, ответ на вопрос, что мучает его так долго…

— Драко, не надо, — шмыгнет носом, пытаясь не разреветься.

Не маленький все же, да и слизеринец к тому же.

>… …<

“Слизеринцы не плачут, Гарри, запомни”, — втолковывал как-то Люциус, еще перед первой поездкой в Хогвартс, когда учил мальчишек летать, а Гарри неудачно брякнулся с метлы и сильно вывихнул руку.

“Почему вы так уверены, что я попаду на Слизерин?” — спросил тогда он, обмирая от страха.

Мужчина лишь хмыкнул, ласково взъерошил черные непослушные волосы прежде, чем просто ответить:

“Ты же мой сын, Гарри Джеймс Поттер. Не меньше, чем Драко”, — младший Малфой тогда хмыкнул что-то особенно высокомерное, но серые глаза сверкнули восторгом и, кажется, счастьем. А Гарри лишь смотрел на мужчину, понимая, быть может, впервые так ясно: он давно стал родным в той семье, где рос с самых пеленок после смерти родителей.

>… …<

— Гарри… Мерлинова борода… Это же просто формальность. Мы вместе, сколько я себя помню. Одна семья, не забыл? Да даже та самая мерзкая шляпа не посмела распределить нас на разные факультеты.

— О, да, Дамблдора чуть удар не хватил… Мифический спаситель Магической Британии — и вдруг на змеином факультете. А когда я впервые заговорил на парселтанге…

Уголки уже синеющих от холода губ чуть изгибаются, обозначая улыбку. Малфой беззвучно, но явно облегченно выдыхает и притягивает ближе. Взмахивает палочкой, накладывая согревающие чары.

— Ты как мог вообще тут замерзнуть? Ты ж никогда…

Но Поттер лишь передергивает плечами, расслабляясь в обнимающих его руках.

— Значит, братья? Теперь только так?

Получается неожиданно горько, безнадежно, обреченно, наверное. Как смотреть с вершины Астрономической башни вниз, точно зная, что придется лететь в эту пропасть, без права на спасения, без права даже призвать какую-нибудь захудалую рассохшуюся метлу, без права последний раз взглянуть в черное небо, забрызганное серебристыми звездами, словно кровью.

— Хочешь сказать, что все еще видишь в этом подачку? Это подарок на Рождество, дубина. Лучшее, что родители придумали, чтобы порадовать, а ты так…

Оскорбленно задирает подбородок и, видимо, собирается снова ругаться, когда Гарри просто грустно качает головой и вдруг отводит глаза:

— Я никогда не хотел быть твоим братом, Малфой. Кем угодно, только не им. Только чтобы ты не видел, не чувствовал это, потому что… Да разорви тебя хвосторога, я не могу… Не так, не с тобой.

Драко моргает три раза как-то солово, и вдруг расплывается в такой широкой улыбке, что Гарри на секунду пугается — не хватил ли того какой-то магический удар, ведь это Драко Малфой, и так улыбаться…

Но тот сбивает вдруг с ног, валит прямо в сугроб, падая сверху, собирает губами снежинки с лица. Торопится, как на Зелья к их крестному Снейпу — самому, наверное, хмурому обитателю Хогвартса (после Филча, конечно). Сплетает их пальцы, прижимает к мерзлой земле так, что ни шелохнуться, ни до палочки дотянуться.

— Гарри Поттер, ты тупее любого из Уизли и даже Лонгботтома, если хотя бы на миг решил, что это что-то изменит… — замолкает, будто глотает воздуха перед самым прыжком, и добавляет быстро, чтобы не дать себе передумать: — …между нами.

У губ его привкус снега и почему-то каштанов, а пахнет он слаще, чем конфеты из “Сладкого королевства”, пьянит сильнее, чем сливочное пиво, чем огневиски даже. Просто как под каким-то зельем, просто… зная, что ждал так долго, и думать не смел…

— Драко…

— Поттер, лучше умолкни, а то я тебе в следующий раз мандрагору в глотку засуну. Гарри, просто…

Просто молчи…

Минут через двадцать, что покажутся вечностью, когда метель немного утихнет, их обнаружит Забини. Засыпанных снегом, раскрасневшихся, каких-то хмельных, с губами опухшими до неприличия, не разнимающих рук.

— Так-так-так, — хмыкнет весело, вспоминая проценты и ставки на этих двоих, что принимал каждый месяц тайком в слизеринской гостиной, — это должно было случиться, ведь так? Нотт, боюсь, не переживет, он так долго мечтал забраться к Драко в штаны… или в постель, если вы против столь откровенной географии…

Замолкнет, споткнувшись о два столь непохожих и столь одинаковых взгляда: кипящая ртуть и мягкая зелень. Но оба при этом пылают каким-то особенным светом. Как если бы Люмос можно было зажечь изнутри.

— Ладно, парни, вы, наверное, замерзли. А нам еще подарки для всех покупать. Все же Рождество скоро. Придумали уже, что?.. Или в “Сладкое королевство” сначала? В “Три метлы”? …эй, мы так не договаривались, вы хоть кивайте! — завопит он, заметив, что парни снова целуются, даже не пытаясь сделать вид, что слушают.

— Слизеринцы, — выдохнет почти восхищенно, уже прикидывая, за сколько продаст новость Скитер, если успеет послать сову ей в “Пророк” сразу по возвращении.

========== Часть 25.1. ==========

— Ты поднял на уши весь поезд, — бросил ему мальчишка с упреком, но даже не повернул головы, глядя точно перед собой глазами холодными, как туманное утро.

Попытался чуть поднять подбородок, будто показывая, что наплевать. Откуда-то Гарри понял: это вовсе не так. То ли по сжатым в бледную полоску губам, то ли по слишком уж звонкому голосу, будто тот изо всех сил старался говорить ровно. Безразлично.

— Ты меня потерял? — Гарри вздохнул и немного поежился. Почему-то стало вдруг неуютно и как-то грустно что ли. Как будто проснулся и понял, что все истории про магию и школу волшебства оказались не больше, чем сном — светлым и счастливым сказочным вымыслом. — Драко, прости, я помню, мы договорились еще в Косом переулке, что поедем вместе, но тебя все не было на платформе, а поезд уже отъезжал, ну и я…

— Ну, и ты прибился к рыжим нищебродам и грязнокровке. Полное отсутствие вкуса, Поттер. И головы на плечах. Я же говорил тебе, что научу, с кем стоит дружить, а кого лучше обходить стороной.

Хмыкнул как-то невыносимо-противно, явно подражая кому-то. Захотелось отвесить подзатыльник или отвернуться и раствориться в толпе первокурсников, чтобы никогда больше не видеть это тошнотворное высокомерие на бледном лице. Или же сделать что-то, чтобы разозлить еще больше, задеть, разочаровать… Взять за руку эту девочку — Гермиону, или подойти к Рону, посмеяться о чем-то.

Малфой сдвинул светлые брови, явно ожидая чего-то, а Гарри вдруг вспомнил то чувство, что накрыло с головой в магазине мадам Малкин, когда этот богатый и явно избалованный мальчик, говорил дружелюбно, как с равным, без всякой корысти, явно не зная, что его собеседник: легенда магического мира, мальчик-который-выжил. Вспомнил тепло холеной ладони мальчишки, которую пожал тогда без всякой опаски и чуть расширившиеся зрачки, когда Гарри назвал свое имя.

“— Ты — Поттер? Забавно. Отец велел подружиться с тобой. Я и не думал, что это не будет тяжкой повинностью.

Тогда Гарри не обиделся, не разозлился. Наверное, из-за искренней радости в голосе маленького аристократа. И даже поддел как-то беззлобно:

— А чем это будет тогда?

— Дружбой, дубина. Ты только держись ко мне ближе, я тебе обо всем расскажу. Здорово будет, если попадем на один факультет. Ты куда бы хотел? Я — только на Слизерин.

— А есть разница?

— Ну, правда дубина. Да не обижайся только, шучу же. Сказал уже — со мной не пропадешь”

— Драко, — чуть помолчал отгоняя воспоминание, пытаясь подобрать верные слова. — Драко, не будь засранцем. Ты не такой.

Малфой поперхнулся, бледные скулы порозовели. Дернулся и даже зашипел что-то, щурясь, но тут профессор в забавной остроконечной шляпе хлопнула в ладоши, призывая к тишине:

— Сейчас состоится церемония распределения. Выстройтесь в шеренгу и следуйте за мной. Мистер Поттер, мистер Малфой, вам нужно особое приглашение?

Не дожидаясь ответа, зашагала вперед, следом потянулись гомонящие ребята, становясь в линию по несколько человек. Их с Драко растолкали в разные стороны, и Гарри обнаружил, что идет возле Рона и Гермионы, с которыми успел познакомиться в поезде.

— Чего от тебя хотел этот белобрысый выскочка? — зашептал прямо на ухо Уизли. — Конечно, гадости какие-нибудь говорил. Ты ведь — знаменитый Гарри Поттер, ему выгодно с тобой водиться, а вот все остальные, как пыль под их ногами. У них семейка такая, знаешь, они были на стороне сам-знаешь-кого до того, как он исчез… Никогда своей выгоды не упустят. Аристократы надменные, — последние слова будто выплюнул, и Гарри вновь стало неприятно.

Мальчик тараторил что-то еще, но до Гарри доходило в лучшем случае каждое пятое слово. Он вдруг поймал себя на том, что даже пытается привстать на цыпочки, выискивая в толпе впереди Драко.

Самого первого друга-ровесника в магическом мире. Он же может его так называть? Своим другом? Хотя, Малфой заносчив, конечно, и высокомерен, но… Но с ним отчего-то хотелось общаться, смеяться общим шуткам, как тогда, в магазине, видеть как поджатые губы складываются в улыбку. Как весь он будто оттаивает, раскрывается, как цветы в саду тети Петуньи…

— …Гарри? Гарри, ты меня слушаешь? — Рон дернул за рукав мантии, скривился укоризненно.

— Прости, Рон, я задумался. Что ты спрашивал?

— Да я говорю, представь, какой ужас, если нас распределят на Слизерин. Позор на всю жизнь. К тому же там учился сам-знаешь-кто, б-р-р-р-р-р. Дома просто убьют. И спальни у них в подземельях, Фред говорил, там водятся ядовитые змеи, а еще у них для первокурсников какой-то кровавый обряд посвящения…

Гарри снова отключился, не вслушиваясь в тарахтение мальчишки. Впереди мелькнула белобрысая макушка, и он улыбнулся, ловя себя на мысли, что был бы вовсе не против… О каком позоре может идти речь? Та же МакГонагалл говорила о каждом из факультетов вполне доброжелательно…

А потом огромные створчатые двери распахнулись, и Гарри показалось, что он падает, летит вниз головой. Огромный зал, освященный тысячами плывущих прямо в воздухе свечей. Четыре длинных стола, из-за которых на вновь прибывших таращились бледные лица старшекурсников. Столы, заставленные золочеными тарелками и кубками, Гарри только в сказках такие и видел. Неужели из этого едят? А в самом конце этой огромной комнаты — еще один длинный стол, по всей видимости, для учителей.

Сотни и сотни лиц молодых и постарше. И все, кажется, смотрят лишь на него. Голова закружилась, и Гарри подумал, что будь Драко рядом, процедил бы высокомерно что-нибудь по-малфоевски, и не было бы так жутко. А сейчас он будто та самая змея за стеклом, по которому лупят ладонями и орут что-то разевая беззвучно рты, и закладывает уши…

Пытаясь отвлечься, глянул вверх, и чуть не рухнул, хватаясь за руки рядом стоящих ребят. Небо — настоящее, черное и высокое, расшитое тысячами, нет, миллионами звезд — огромными, яркими и мерцающими. Так близко. Кажется, привстань на носочки, и дотянешься, зажмешь одну в кулаке и загадаешь то самое желание. Единственное.

“Чтобы я был нужен кому-то. Просто я, Гарри, не знаменитый мальчик-который-выжил, а я. Не из-за славы, а просто потому что…”

Вздрогнул, когда совсем рядом промчался дымчатый призрак, подмигнул лихо, и взвился куда-то вверх, к самым звездам. Не может быть, чтобы настоящее небо, наверное, просто какое-то колдовство, подумал мальчик, снова зачем-то высматривая белобрысого.

Тут впереди зашушукались, и профессор, сдвинув очки на кончик носа, водрузила на обычный табурет сморщенную грязную остроконечную шляпу. У Гарри даже в носу защекотало от пыли, и он чуть прищурился, пытаясь высмотреть на ней прорехи или заплатки.

Зачем она здесь?

— Итак, тишина! — рявкнула МакГонагалл, и студенты притихли. — Когда я назову ваше имя, вы наденете Распределяющую шляпу и сядете на табурет, — уже тише продолжила она, разворачивая длинный свиток пергамента. — Что же, приступим.

“Что, если она решит, что я не подойду ни одному факультету? Что, если все будут смеяться и показывать пальцем? Что, если…”, — мысли испуганно скакали в голове, как жаба того круглолицего мальчика, Невилла, которого шляпа только что отправила в Гриффиндор.

Ладони вспотели, и почему-то стало так трудно дышать, и стены словно надвинулись, нависли… Ребята надевали шляпу и почти сразу же со счастливыми улыбками бежали за стол своего факультета — к своей новой семье. Что, если…

— Малфой, Драко! — услышал вдруг Гарри, и тот ступил из шеренги, расправив плечи, упиваясь чувством собственного превосходства, но перед тем, как опуститься на табурет, вдруг замешкался, выискивая кого-то в толпе.

Серебристые (точно звезды, подумал Гарри) глаза будто впились в зеленые. Гарри чуть улыбнулся, легонько кивая. Показалось, или на бледном лице мелькнуло облегчение? Будто лед начал таять. Драко уселся, и шляпа, едва коснувшись светлых волос, заорала оглушительно:

— Слизерин!

— Ну, кто б сомневался, — фыркнул рядом Рон, а сияющий Малфой уже усаживался за слизеринский стол, время от времени бросая быстрые взгляды на оставшихся.

— Поттер, Гарри! — прокатилось под сводами зала, и все присутствующие разом замолкли. Кажется, даже завывающие где-то по углам привидения притихли, чтобы не пропустить ни слова.

Перед тем, как шляпа съехала на глаза, полностью перекрывая обзор, Гарри успел увидеть встревоженное лицо Малфоя, обеими руками вцепившегося в край стола.

“Ладно тебе, Драко, вдруг еще повезет”, — пробормотал мальчик под нос и тут же подпрыгнул на месте, когда хриплый задумчивый голос зашептал прямо в ухо:

— Значит, Драко? Надо полагать, юный Малфой? Подружиться успели? Хм… что же, посмотрим. Смелый довольно, и умом не обделен, есть и таланты, и неплохие стремления. Ты можешь стать очень великим человеком и волшебником, Гарри Поттер. И Слизерин поможет тебе, без сомнений. Но знаешь ли ты, что твои родители учились на Гриффиндоре? Знаешь, чего сейчас ждут все эти люди вокруг?

Гарри съежился, втягивая голову в плечи. “Пожалуйста, — подумал он, даже не понимая толком, о чем просит. — Пожалуйста”.

— Ага, значит пожалуйста… что же. Уверен? Несомненно, все будут в шоке, но если ты настаиваешь, впрочем… Ладно… СЛИЗЕРИН!

В этот раз шляпа не просто выкрикнула, завопила так, что у присутствующих едва не полопались перепонки. Гарри снял беззвучно хихикающий головной убор, наверняка считающий, что провернул лучшую шутку столетия.

Шел к столу, чувствуя, как звенит в ушах, как растекается по коже вязкая тишина, повисшая в зале. Ошарашенные лица. Сгустившийся воздух, сквозь который оказалось так трудно идти. И только Драко Малфой улыбался так широко и открыто, как даже не должен был и уметь.

Слизеринский стол взорвался аплодисментами, когда Поттер осторожно присел рядом с другом. А потом со всех сторон потянулись руки, которые он пожимал, не слыша и не понимая вообще ничего.

Грег, Винсент, Блейз, Пэнси… еще и еще имена. Первокурсники, старшие ребята, староста…

Пальцы онемели, как будто долго спал в одном положении, подсунув руку под голову.

— Это было классно, Поттер, — Малфой опять улыбался, широко, искренне. И Гарри показалось, будто вернулся в дом, которого у него никогда не было. Стиснул руку Драко, не зная, куда деть переполняющие эмоции.

— Спасибо тебе, Драко. Правда.

И лишь засмеялся в ответ на удивленно-растерянный взгляд. Конечно, Драко Малфой, откуда тебе знать, как все могло повернуться прямо сейчас.

— Надо будет выбрать кровати рядом, не вынесу, если все семь лет мне под ухо будет храпеть Крэбб. Ты же не храпишь? — начал было планировать Драко, но тут же зыркнул подозрительно на сгибающегося пополам от хохота мальчишку.

А потом сам засмеялся, разглядывая за стеклами очков счастливые искры в глазах. Зеленых-зеленых, как весна.

Комментарий к Часть 25.1.

Первый курс. преслэш (маленькие ж еще)

========== Часть 25.2. ==========

— Сегодня учимся летать вместе с грифами, — недовольно протянул Драко, вытягиваясь на зеленом с серебром покрывале.

Красивое лицо мальчика сморщилось, и Гарри хихикнул, а потом зашвырнул в того подушкой. На самом деле почти попал, вот только Малфой очень не вовремя отклонился, а потому импровизированный снаряд влетел в стену, лишь немного растрепав белоснежный пушок на макушке друга.

— Поттер, ты нарываешься, — льдистые глаза предупреждающе сузились, и весь он подобрался, как дикий кот, готовый к прыжку.

Гарри пискнул, скатываясь с кровати за мгновение до атаки. Громкий хохот прокатился по слизеринским подземельям, раскалываясь о каменные стены. В приоткрытую дверь просунулась круглая мордашка Грегори, который что-то быстро говорил, надувая пухлые щеки, но мальчишки не услышали ни слова, один свалился с кровати, второй дрыгал ногами рядом, держась за живот.

Гойл фыркнул возмущенно, поджал губы и захлопнул дверь. Гарри чуть поутих, все еще пытаясь просмеяться. На самом деле, у него никогда не было друзей. Особенно, таких, как Драко. Что-то то в нем постоянно притягивало, заставляло улыбаться, даже когда несносная белобрысая язва начинала щуриться и шипеть ядовитым скользким змеем. В такие моменты Гарри обычно валил его на пол или на траву и щекотал. До тех пор, пока мантии не сбивались, галстуки не съезжали куда-то на спину, а по ледяным щекам не начинали струиться от хохота слезы.

А еще он очень боялся, что однажды разочарует своего лучшего друга. Боялся, что в глазах цвета рассветного неба однажды мелькнет равнодушие. Мелькнет, ударит наотмашь, заставляя кубарем нестись к земле, кувыркаясь и ожидая, что вот-вот, и разобьешься в лепешку. Боялся где-то очень глубоко внутри. Чаще не признаваясь в этом даже себе.

— Драко…

Начал и замолчал, наткнувшись на внимательный, сразу ставший таким взрослым взгляд. Откуда-то Малфой всегда понимал, что дело пойдет о серьезном. По малейшим изменениям тембра голоса, по легкой дрожи ресниц, по сжимающимся, без кровинки губам, по стискивающим палочку пальцам…

— Что? Что такое, Гарри?

— Что, если у меня не выйдет?.. Опозорюсь перед всеми.

* перед тобой *

Драко выдохнул с явным облегчением и даже позволил себе пренебрежительно фыркнуть, демонстрируя свое отношение к страхам друга.

— Ты? Ты — Гарри Поттер. И, если мне не изменяет память, твой отец был одним из лучших ловцов. Пусть и Гриффиндора. Это не отменяет того, что квиддич, а значит, и полеты на метле, у тебя просто в крови. И то, что все эти выскочки из львятни только и треплются о том, как, где и когда они уворачивались от магловских железных вертушек, рассекая на метлах, не значит, что так все и было.

Малфой выжидательно замер, ожидая какой-то реакции, а Гарри вдруг снова сиганул прямо на друга, придавливая тощее тельце коленями к полу.

— Что ж ты мне все уши прожужжал о том, как едва ноги унес от гиппогрифа во время одного из первых тренировочных полетов в мэноре? Ты такой враль, Драко Малфой.

Драко сконфуженно замер на долгих пару мгновений, а потом встрепенулся и извернулся под Поттером, опрокидывая навзничь. Наклонился близко-близко и зашипел, почти касаясь кончиком носа:

— Не все же у нас великие легенды, избавившие магический мир от Сам-Знаешь-Кого. Может… может, мне тоже хотелось чем-то тебя впечатлить?..

И быстро скатился, отворачиваясь. Поднялся, отряхивая измятую мантию, и замер, когда руки друга обняли со спины крепко-крепко.

— Тебе не надо меня впечатлять, Драко Малфой. Ты ведь мой лучший друг, и так будет всегда. Веришь мне?

— Это если я вдруг не передумаю, — надменно процедил тот, но по его расслабившейся вдруг спине Гарри понял. Гарри понял все. Это же Драко.

Драко-никто-не-увидит-моей-слабости-Малфой.

*

Первый урок полетов на метлах.

Драко сморщился, разглядывая доставшуюся ему метлу. У Гарри была не лучше. Обе — старые и рассохшиеся, из обеих прутья торчали в разные стороны, словно кто-то усердно подметал ими дорожки перед замком, а то и полянку перед Черным озером или хижиной Хагрида.

— Вытяните правую руку над своей метлой, и скажите «Вверх!», — велела мадам Хуч. Драко хмыкнул, а Гарри подумал, что на голове у этой дамы еще больший ужас, чем обычно у него.

— Вверх! — гаркнули несколько десятков глоток.

Метла Гарри тут же подпрыгнула и ткнулась в его ладонь. Метла Драко отзеркалила движение. Но сразу получилось далеко не у всех.

Чуть позже Хуч показала, как правильно сесть на метлу, и Гарри вдоволь похихикал, когда Драко пришлось слезать и делать все совершенно иначе, чем он делал обычно.

— Значит, ты с рождения делал это неправильно, мастер Драко, — съязвил Гарри тихонько.

— Поттер, заткнись, — скулы мальчишки порозовели, а из ушей разве что пар не валил.

— Эй, да ладно тебе, не можешь же ты быть идеальным во всем, — хохотнул Гарри, уворачиваясь от подзатыльника.

— Теперь, по моему свистку, с силой отталкиваетесь от земли. Метлы держите ровно, поднимитесь на несколько футов, затем сразу опускайтесь, немного наклонившись вперед. По свистку… три… два…

В это время один из грифов, кажется, тот самый мальчишка, что все время терял свою бестолковую жабу, а потом с тоскливым видом шарохался по коридорам замка, с силой оттолкнулся вверх еще до сигнала Хуч. Он несся как пущенный из пращи снаряд. Перед глазами ребят мелькнуло его искаженное ужасом лицо, и почти сразу мальчишка рухнул вниз, хватая ртом воздух. Все заняло не больше 20-30 секунд.

Он глухо шлепнулся о землю и замер, скрючившись сломанной куклой. Профессор, лицо которой по цвету вдруг сравнялось со стылым утренним туманом, уже склонялась над парнишкой.

— Сломано запястье. Ладно, ладно, все в порядке, вставай, — а потом повернулась к остальным. — Никому не двигаться, пока я отвожу его к мадам Помфри. Метлы остаются на месте, иначе вылетите из Хогвартса раньше, чем произнесете слово «квиддич». Пойдем, парень, давай, — и заторопилась прочь, придерживая мальчишку.

Как только они отошли подальше, Драко нахмурился, вглядываясь во встревоженное лицо друга.

— Ты так побледнел. Потти, не будь наседкой, он просто неуклюжий тюфяк. Смотри же, как надо. Смотри и учись, пока я добрый!

Гарри и слова сказать не успел, как Малфой ухватил что-то блестящее в густой траве и, вскочив на метлу, лихо взлетел.

Наверное, он вовсе не врал, когда хвалился, что летает, как птица. Может быть, преувеличил местами. Про то же сражение с гиппогрифом, например. Зависнув над ветвями самого высокого из деревьев и удерживая метлу одной только рукой, приложил вторую ко рту и прокричал весело:

— Ну же, Поттер, поймай меня, — и сразу рванул еще выше, к остроконечным пикам башен замка, почти к облакам.

— Малфой! Ты сдурел?! Драко, вернись… — голос как-то странно осип, и уже не думая, что он делает, Гарри ухватился за древко метлы, оседлал, не слушая, что там вопят на разные голоса Гойл и Крэбб, как подвывает Пэнси и что пытается втолковать ему Блейз.

Где-то на фоне гудели и грифы, но кровь так громко колотилась в висках и затылке, что он просто не слышал. Не хотел слышать, не мог. Каждым толчком, пульсацией: “Драко. Пожалуйста, Драко. Как я буду жить, если ты… Я же только нашел тебя, Драко. У меня никогда не было друга, как ты. И не будет. Драко…”.

Ветер разметал волосы, что настойчиво лезли в глаза и приходилось отплевываться посекундно. Полы мантии бились за спиной крыльями гигантской летучей мыши. Сперва он даже не понял, что летит, не задумываясь. Так, будто делал это всю жизнь. С тех пор, как родился, с тех пор, как вдохнул первый раз. С тех пор, как пришел в этот мир.

Резко развернулся, завис перед Малфоем, что продолжал ухмыляться, подкидывая в руке какой-то непонятный прозрачный, но вместе с тем переливающийся непонятным светом шар.

— Или ты спустишься сам, или я приволоку тебя к земле за шкирку. Каково это будет, м-м-м, слизеринский принц?

— А сможешь? — хохотнул Драко и, сделав вместе с метлой сальто, вдруг размахнулся и запустил стеклянным шаром куда-то в сторону Гриффиндорской башни. — Сначала поймай, если выйдет. Или силенок не хватит?

Еще продолжая кричать, Драко кинулся наперерез, пытаясь успеть первым. Моргнув несколько раз подряд, Гарри увидел, как стремительно шар несется вперед, постепенно снижаясь, как Драко уходит в пике, тянет руку. И снова сознание отключилось, как будто что-то щелкнуло в голове, и он рванул вперед, пытаясь догнать.

Свист ветра в ушах смешался с громкими воплями первокурсников снизу. Смех, выдохи, истерический плач почему-то. Вытянул руку, чувствуя кончиками пальцев край мантии друга. Последний рывок…

Гарри так и не понял, что произошло: или он смог сделать невозможное, или Драко притормозил, чтобы не впечататься со всей дури в стремительно приближающуюся каменную стену. Пальцы сомкнулись на гладкой поверхности шара, когда тот почти врезался в забранное решеткой окно.

Затормозил, разворачиваясь, и уставился на ухмыляющегося Малфоя. Обычно тщательно прилизанные волосы того растрепались и торчали в разные стороны, как перья у сонного филина. Гарри подавил смешок и постарался спрятать поглубже какую-то неуместную нежность, разливающуюся в груди. Буркнул вместо этого с обидой:

— Малфой, я тебе голову оторву, так и знай. Дай только спуститься.

— Ты все еще меня не поймал, — хихикнул тот и рванул вниз, пришпоривая древко метлы пятками, словно лошадь.

“И это он еще меня придурком называет”, — шумело в голове, когда Гарри, наконец, спрыгнул на траву вслед за белобрысой немочью, так и лучащейся самодовольством.

— МИСТЕР МАЛФОЙ! МИСТЕР ПОТТЕР!

Сердце подпрыгнуло куда-то в горло и бухнулось в пятки. А потом, кажется, и вовсе замерло там, притаившись: ну, вдруг не заметит. Через все поле от замка к ним бежал Северус Снейп собственной персоной. Декан Слизерина. Волосы и мантия его развевались на ветру черными парусами.

Комментарий к Часть 25.2.

Дорогие, у меня будет вопрос: если я и дальше буду писать зарисовки из этой серии (иногда некоторые сцены канона хочется переписать в подобном ключе), мне выкладывать их здесь, под нумерацией 25. … или завести для них новый сборник? как вам будет удобнее?

========== Часть 26. ==========

Это началось в Большом зале. Драко даже не понял толком, что произошло. Вот только что еще Крэбб ковырялся в носу, Гойл бубнил что-то с набитым ртом, Пэнс тянулась тонкими пальчиками, пытаясь ухватить под столом за бедро, а сам Драко отмахивался небрежно, попутно наливая тыквенный сок в свой кубок.

Редкие совы ухали под потолком, разнося запоздалые письма. Профессоры тихо шушукались за своим столом, видимо, обсуждая последние указы министерства, а студенты привычно галдели как та стая бешеных пикси, что однажды на уроке выпустил разиня Локонс. Кажется, сегодня особенно усердствовали грифы, не то препираясь насчет новой квиддичной стратегии, не то планируя одну из своих тошнотворно-благопристойных вечеринок, где сливочное пиво приравнивалось к смертельнейшему из грехов. Мерлин пресвятой и Моргана, как можно быть такими занудами и совсем не знать толка в веселье?

Драко задумчиво отхлебнул пряный напиток. Причмокнул, отмечая, что пахнет сок сегодня отчего-то свежей мятой, теплым хлебом и чем-то еще отдаленно знакомым, что растекается терпким привкусом на языке, и так тревожно стучит сердце в груди, как филин бьется о решетки клетки. И на мгновение кажется, что в зале становится тихо-тихо. Словно Заглушающее сразу на всех наложили. Так тихо, и только прямо напротив, через стол, громко дышит мальчишка-что-непонятно-как-выжил. Он или поел уже или даже не притрагивался к пище. Сверкает глазищами из-под нелепых очков, комкает в руках какой-то обрывок пергамента. И скулы чуть розовеют, когда взгляды встречаются, а Драко будто ошпаривает кипятком за секунду. Будто воздух вдруг пропитался раскаленной лавой, а потом его заперли где-то в горле. Жжет, обжигает невыносимо.

Глаза у Поттера как яркие изумруды — искристые, чистые. Невероятные. Драко кажется, он может разглядеть там каждую крапинку, распознать каждый всполох, читая мысли и желания, что сейчас, о Мерлин, так совпадают с тем, что думает Драко. И губы искусанные, на нижней трещинка ровно посредине, так бы и потянулся, лизнул, собирая вкус, глуша стон…

Это наваждение или морок. Или сон. Правда, просто сон. Он, Драко Малфой, просто задремал прямо за ужином со стаканом сока в руках, сока, что пах так странно и отдавал почему-то кленовым сиропом. А теперь этот Поттер…

Мерлин, какой он красивый с этими растрепанными волосами, когда запускает в них длинные пальцы, а потом ведет языком по губам, все еще пялясь на Драко. И зрачки так расширены, что глаза кажутся бездонными ямами. А у Малфоя жидкий огонь в венах вместо крови, и так пульсирует в висках, оглушает. И даже под страхом смерти он не сказал бы, чем занимаются сейчас вокруг все остальные.

Быть может, и не заметили даже?

— Драко, ты в порядке? — наверное, Забини мысли читает. Или, что проще, первым заметил странное состояние друга. — Слушай, так пялиться неприлично даже для слизеринца. Ты ж его глазами уже раздел и трахнул во всех позах. Без смазки. Не замечал раньше твоей тяги к Золотому мальчику…

Легкая ирония друга бьет наотмашь, и пальцы, все еще стискивающие кубок, разжимаются. Грохот металла о каменные плиты пола, стихающие как по взмаху волшебной палочки шепотки, округлившиеся рты и хлопающие недоуменно глаза. И лишь один взгляд точно напротив. Зеленый и влажный, как первые листья на кленах после грозы, и свежесть в воздухе, от которой кружится голова. И запах, этот запах, что просачивается в легкие, наполняет артерии вместо крови, затуманивает рассудок.

— Амортенция, — выдавит беззвучно одними губами прежде, чем рвануть из-за стола, прочь из Большого зала, прочь от запаха и глаз, что затягивают в бездну, на дно Черного озера, где нет ни тепла, ни жизни, а есть только смерть.

“Убью. Как только пойму, кто и зачем, просто убью”

В туалете Плаксы Миртл непривычно тихо и сыро. Из дальнего крана хлещет вода, брызжет в разные стороны, оставляя на стенах неопрятные темные потеки. Приставучего призрака где-то не видно, так даже лучше. Драко пихает голову под ледяные струи и тщетно пытается вспомнить, сколько проклятого сока успел выпить за ужином, и что теперь делать.

Может быть, к Снейпу?..

“Поттер, раздери его мантикора. Почему это должен быть именно Поттер?”

Кулаком — о стену. Так, что костяшки вдребезги, и алая кровь стекает по пальцам. Драко пялится тупо несколько секунд, а потом смывает водой, от которой ломит и кости, и зубы, затылок. Он вымок до нитки и так замерз, что зубы чудом не клацают, и, наверное, придется идти к Помфри за противопростудным, еще к крестному — за противоядием, потому что ждать, пока выведется само, невозможно, потому что уже утром — на завтраке, или позже, на сдвоенных занятиях с грифами…

“Я не смогу. Мерлин, я просто не смогу быть с ним в одном помещении и не делать ничего, не смотреть. А если лишь посмотрю…”

— Малфой? — встревоженно за спиной, и Драко просто чуть приподнимает голову, чтобы увидеть в отражении и растрепанную макушку, и закушенную губу, и дурацкий шрам из-под челки, и палочку, зажатую в подрагивающих пальцах.

— Чего тебе, Поттер? Заблудился?

“Какого боггарта ты за мной поперся, придурок? Уйди, заклинаю, просто уйди. Я же не выдержу, не смогу. Потому что мне надо. Необходимо. Хочу…”

Хотя бы коснуться.

— Ты из Большого зала вылетел, будто за тобой стадо акромантулов неслось. Но филин к тебе не прилетал, и вообще ты весь вечер тихий был. И… даже по сторонам не смотрел особо.

“Не смотрел, как же, только тебя жрал глазами, как упырь какой-нибудь озабоченный…”

Стоп. Он так говорит, будто все это время…

— Наблюдал за мной, Потти? Шпионил?

Какое же это наслаждение, Мерлин. Видеть, как Поттер вспыхивает от смущения, как краска заливает лицо, а потом стекает под воротник рубашки, где узел галстука расслаблен, и верхняя пуговка уже расстегнута, и Драко точно знает, что кожа его под пальцами будет горячей и гладкой, когда он коснется, чтобы снять все эти тряпки…

— Ты тоже смотрел, — дергает плечом и ступает вперед, придурок бесстрашный. Будто в упор не видит, как у Малфоя руки трясутся, как расширяются зрачки, как крылья носа трепещут, когда он втягивает запах.

Не мята, не хлеб, не свежесть после дождя — ничто из этого. Только Поттер. Гарри, дементор высоси его душу, Поттер. Так близко, так сладко. Тянет руку к щеке.

Разряд, удар молнии в темя. Так, что прошивает насквозь — каждый нерв, каждую клеточку тела. И мыслей нет ни одной, когда швыряет к шрамоголовому идиоту, когда глухо рычит что-то в губы, которые не целует — кусает. И руки рвут одежду, выдирая пуговицы с мясом, сдергивая галстук, почти удушая. Целовать, пробовать на вкус, вжимать в себя, чтобы ближе, чтобы насквозь, навсегда.

Он не сразу чувствует, что губы Поттера отвечают, что руки Золотого мальчика так же сражаются с одеждой Малфоя, так же тянут рубашку с плеч, а потом спускаются ниже, сжимая прямо сквозь ткань. И стон разбивается о холодные стены, и чужие губы прижимаются к шее, когда запрокидывает голову и пытается не закричать.

Это сумасшествие, наваждение, это магия. Гребаная амортенция, сведшая с ума. И может быть, Поттер… Возможно, хлебнул и он. Слизеринские шуточки, больше некому, и тогда их ждет, может, не травля, но…

Какая разница сейчас, когда Поттер так близко, такой отзывчивый, гибкий. Так тянется за поцелуем и дышит так громко, и всхлипывает, тянет к себе, вцепляясь пальцами в волосы: “Малфой… Драко… пожалуйста. Так хочу”.

— Гарри, — перекатывает на языке. — Гарри.

“Хочу. Как же я хочу тебя, Мерлин. Сколько же я ждал тебя, Поттер? Слишком долго. Невыносимо”

— Иди ко мне, Гарри. Вот так…

Потом, когда все закончится, стоят, вцепившись друг в друга. Лицом — куда-то в плечо. Дыхание все еще сбито, и покрытые испариной тела мелко дрожат. А пальцы стискиваются все сильнее, уже до синяков и кровоподтеков.

Молчат. Минуту, другую. Собираясь с мыслями или думая о проклятии. Или о студентах и профессорах, что, не приведи Мерлин, могли проходить мимо и слышать… Хотя, тогда по крайней мере один из них уже лежал бы в луже воды и хорошо, если просто обездвиженный Ступефаем, а не располосованный, к примеру, Сектумсемпрой.

— Знаешь, кто это сделал?

Герой вздрагивает и вскидывает удивленный взгляд. У него на голове такое гнездо, что малфоевские губы невольно растягиваются ухмылкой, и он даже тянется, чтобы пригладить. В последний момент отдергивает пальцы и прячет глаза.

Совсем мозги тебе отбило, дубина?

— Сделал что? — поправляет почти свалившиеся с носа перекошенные очки, а потом, будто каждый день чем-то таким занимается по заброшенным туалетам с давними врагами, натягивает брюки прямо на голое тело, не удосужившись даже трусы отыскать.

Не Поттер — полный пиздец.

— Ты все же непроходимо тупой. Амортенция, Потти. Приворотное зелье. Ты не мог не почувствовать.

Нехорошее предчувствие остро колет куда-то в затылок, когда мальчишка вдруг опускает свои невыносимо-густые ресницы, пряча виноватый взгляд, и бурчит неразборчиво:

— Это не амортенция, Малфой.

“Значит, Малфой? Еще две минуты назад был просто Драко. Хотя, наплевать, это же приворот, магия. Наверное, из-за этого немного обидно. Всего лишь тупой приворот. Хотя, он только что сказал. Стоп…”

— Не амортенция? Как? Но…

— Простенькое зелье. Всего лишь снимает незримые блоки, выстроенные в подсознании самим магом. Из-за неуверенности или страхов. Или еще черт знает зачем. Часто неосознанные.

Все еще не смотрит, уже напяливает изодранную в лохмотья рубашку, и на секунду у Драко мелькает мысль, подарить ему парочку новых… Но зелье? Снимающее блоки? И виноватый донельзя Поттер. Поттер, что опять краснеет, как первокурсница на первом уроке у Снейпа…

— Ты вообще где про это узнал?

— От Принца-полукровки. Из его учебника с пометками. Там много полезных рецептов, и это зелье…

Замолкает, окончательно смешавшись и скатившись к какому-то невразумительному бормотанию с мычанием пополам. Как гиппогриф, которому чем-то клюв затянули.

— Поттер, только не говори…

— Прости! Мерлин, Драко прости, я не знал, не думал, что так… надеялся, можно попробовать опять подружиться, начать все с начала… Я даже не думал…

И думать не мог, что крышу обоим снесет так, что прямо здесь, куда любой мог бы войти в любую минуту. Прямо так… Не мог и подумать, что это окажется так… Мерлин, так хорошо. Правильно. Охеренно.

— Драко, не молчи. Хоть что-то скажи. Ненавидишь меня?

— Я тебя, идиота, пять лет ненавидел.

— Ну, я пойду… — кажется, или голос героя дрожит от сдерживаемых слез, но мальчишка упорно отворачивается и все кусает, кусает свою несчастную губу.

“Отучить надо будет. Кусать отныне буду лишь я”, — думает Драко и вместе с грозным рыком: “Стоять!”, хватает полуголого за пряжку ремня, притягивает.

— Дружить, значит, хочешь? Со мной, Потти? Со змеем слизеринским? С мерзким хорьком? Со сволочью лощеной? Дружить или все же что-то еще? — томным шепотом в ухо, пощипывая мочку губами, чувствуя, как дрожит в руках это тело, как колотится в собственном мозгу: “Мой, теперь только мой, и плевать…”

А Поттер хлопает глазищами и снова невозможно краснеет, и дышит все чаще, и дрожит. И так возбуждает…

— Не сволочь. Я ничего такого не…

— Конечно, ты “не”, Поттер. Умолкни уже.

Мелкими касаниями от уха вдоль скулы — к ключицам. Жарким выдохом в мокрые волосы. Ладонями — до ягодиц вдоль красивой спины.

Конечно, ты “не”, Поттер. Ты больше никуда не уйдешь. Если только вместе со мной.

========== Часть 27 (Джордж/Фред) ==========

Комментарий к Часть 27 (Джордж/Фред)

Джордж/Фред

— Ты же в порядке?

У Джорджа пальцы подрагивают, и он все сильнее сжимает палочку, щурясь от далеких магических залпов, что пытаются выжечь сетчатку, заставляя слезиться глаза, что высвечивают чернильный небосвод мощными вспышками — белыми-белыми, как мертвый потусторонний свет, как туманная мгла из мира уже ушедших.

Фредди молчит и только кусает белые — ни кровиночки — губы. А потом опускает ресницы, вслушиваясь в далекий-далекий грохот. Магический щит, установленный профессорами над Хогвартсом, еще держится. У них есть еще пара минут для того, чтобы просто слушать дыхание друг друга, чувствовать тепло чужого (такого родного) плеча, а потом протянуть руку, накрывая ладонь, сплетая пальцы с пальцами в крепкий замок.

“В последний раз, братишка”.

Ему не страшно. Вот только что-то скребет в груди, ноет и стонет. Что-то липкое, нехорошее, темное. Что-то, чему он не может (Мерлин, не хочет!) подобрать названия.

Не предчувствие. Неизбежность.

“Мы будем жить. Ты будешь жить еще долго-долго, братишка”.

— Зрелище покруче прощального фейерверка, что мы тогда устроили Амбридж, — хмыкает брат и осторожно гладит запястье подушечкой пальца. Нащупывает пульсирующую венку.

“Твой пульс. Твоя кровь. Твоя жизнь”.

— Ты же знаешь, что я отдам за тебя все в этом мире?

— Просто останься в живых, дубина.

“Больше ни о чем не прошу. Просто живи, хорошо? Живи для меня”.

— Не дождутся, — красивый, чувственный рот кривится веселой насмешкой, вот только голос в конце прерывается всхлипом, и пальцы свободной руки вцепляются в парапет, ногти скребут по тысячелетнему камню.

“Дыши, Мерлин, просто дыши. Сделай так, чтобы он не понял. Только не он, не сейчас”.

— Ты в порядке?

— Конечно, братишка. Неужто решил, что испугаюсь каких-то там ПСов? Или даже акромантулов? Ха, да наша матушка, когда Ронни опять тягает варенье из кладовой, в разы грозней и страшнее будет.

Так себе юмор, конечно. Но Джордж ожидаемо улыбается и, наконец, выдыхает. Краем глаза Фред видит, что брата совсем не отпустило, но получилось отвлечь. Совсем немного, но все же. Как же иначе, если с самого детства все — на двоих. И сладости, и игрушки, и проказы, и… предчувствия.

Грызет, жжет, проедает. И мыслей в голове — не больше, чем у садового гнома, потому что хотел бы успеть столько сделать, успеть столько сказать, что проще даже не начинать.

Потому что время уходит. Сочится кровью из закушенной до боли губы, дрожит на ресницах прозрачными каплями, колотится пульсом в артериях: “Я не хочу. Я не хочу оставлять тебя, Джорджи”.

Я не хочу умирать.

“Помнишь, мы мечтали о собственном доме, о путешествиях до самого края мира? Помнишь, ты шептал, задыхаясь, что всегда будем вместе? Помнишь, как клялись на крови, еще детьми? Помнишь, как хотели поколотить Ли за тех девчонок, которых подсунул нам к Святочному балу? Ты помнишь?..”

Мы столько еще не успели.

— Фред, ты дрожишь.

— Так люблю тебя, Джорджи.

Может быть, все еще обойдется.

“Мы справимся, слышишь? Только держи мою руку”.

========== Часть 28 (Джордж/Фред) ==========

Комментарий к Часть 28 (Джордж/Фред)

Джордж/Фред

— Джорджи-и-и-и. Джордж, посмотри на меня. Мерлин, да хватит уже изображать из себя заржавевшие доспехи. Будешь и дальше выделываться, боггарта в штаны запущу.

Фред дергает брата за рукав, тормошит, пытается щекотать. А тот упирается, будто разом оглох и ослеп, изображает из себя одну из тех скульптур, что так стара – даже шевелиться не может. Вокруг тихо-тихо ни шороха не раздается в гулких, стылых коридорах. Лишь где-то вдали противно мяукает миссис Норрис, да Филч шаркает стоптанными башмаками по каменным, стершимся от времени плитам. Большая часть студентов на занятиях, а привидения, наверное, дрыхнут после безудержной ночной гулянки, которую они устроили накануне в катакомбах под замком и перебудили половину обитателей Хога.

Джордж смотрит прямо перед собой. Не реагирует на тычки и шлепки, на щипки и щекотку, которой всегда боялся до полусмерти. Не шевелится, не моргает, не улыбается даже. И это Джордж Уизли, что в шутках и смехе с рождения нуждался больше, чем в сне и еде.

Как будто дементор выпил разом всю его душу.

— Джорджи?

Ни звука. Лишь глаза вдруг остекленеют, наполнятся влагой, что уже через пару секунд не удержится внутри, сорвется с ресниц хрустальной бусинкой, второй, пригоршней бусин, что почти сразу же посыплются безостановочно по бледным щекам. И все это беззвучно в продуваемой ветрами галерее, под пристальными насмешливыми взглядами уродливых тварей-горгулий, что склоняют сверху каменные головы, пялятся мертвыми застывшими взглядами… напоминают.

— Джорджи, пожалуйста, скажи мне хоть что-то. Не молчи, ради Мерлина… Ради меня, братишка.

И голосом тихим, больше похожим на сиплый хрип старика, чем молодого, здорового мага:

— Я не могу, Фредди. Не верю. Это так больно. Что, если все это — сон. Я открою глаза, а тебя нет. Нет и не было, как все эти месяцы. Без тебя. Сумасшествие, безнадега. Ты знаешь, как это, когда день и ночь сливаются в одно беспросветное нечто, не различающееся ни по цвету, ни вкусу, ни запаху? Когда хочешь – ждешь, молишь Мерлина и Моргану лишь об этом, чтобы закончилось это. Этот тлен. Но мама и папа, и братья, и Джинни… Наверное, я не выдержал бы дальше. Даже ради них. Я бы не смог, но ты…

Но это чудо или провидение или… магия? Потому что Фредди вернулся. Потому что вот он — живой, настоящий. С теплой кожей и смешинками во взгляде. Потому что улыбается и тормошит, и притягивает к себе, как и прежде, скользит руками под мантию, прижимается к шее губами.

— Не знаю, почему и за что. Но это не сон, не видение, Джорджи. Я клянусь. Клянусь тебе всем магическим миром, всем, чем захочешь, своей жи…

— Замолчи!

Испуганный выкрик, и холодные пальцы на губах. Губах, что сразу же замолкают и жадно приникают к ладони, лаская, пробуя вспоминая запах и вкус этой кожи. Это снег, это жимолость, это солнце.

— Не клянись своей жизнью, дубина! Никогда больше, слышишь?!

У него такой ужас в глазах и лицо будто хранит отпечаток увиденной смерти. Как будто это он, Джордж, шагнул однажды за грань, окунулся в ледяное ничто — канул в бездну без света и тени, без времени, чувств. Как будто это его не стало. Насовсем, навсегда. Как будто выключили из жизни, сломали, стерли магическим ластиком. Так, что ни следа не осталось, ни тени.

Так и было, наверное. Фред не хотел бы узнать. Не хотел бы пережить все то, что пришлось близнецу. Просто не смог бы и дня, приготовил бы собственноручно «Лекарство от жизни» — прямо за прилавком «Волшебных вредилок». Их детища, их дома, дела их жизни.

— Прости, Безухий. Джорджи. Иди сюда, руки совсем ледяные.

Ветер пытается отодрать друг от друга. Ветер пытается сбросить в пропасть, отнять разлучить. У Джорджа слезы замерзают льдинками прямо на губах и в ресницах. У Джорджа громкий, истерический смех оседает на горле остатками горечи. У Джорджа… у Джорджа есть Фред. Снова есть Фред. Смысл всего на века.

Резкий порыв, дернув за мантию, заставляет покачнуться, но Джордж только вцепляется крепче, делясь с братом теплом и надеждой, что все же пускает первые робкие ростки в самое сердце. Он верит.

Он почти что поверил.

Буря вокруг замка усиливается. Кажется, в темных тучах можно разглядеть злобные лики, что шипят парселтангом, тянут к братьям костлявые жадные руки.

Забрать, забрать, унести…

Джорджу смешно. До колик, до боли в животе и новых слез, капающих на мантию. Серьезно? Какой-то там ветер и буря? Да даже если будет рушиться Хогвартс, если ПСы вернутся, чтобы не оставить от замка камня на камне, если ворвутся полчища великанов и акромантулов, как и тогда…

«Сама смерть вернула мне Фреда. Никто больше ничего не сможет поделать. Не с нами. Не с ним», — кажущаяся нелепой мысль согревает изнутри, помогает оттаять.

— Пойдем домой, братишка. Я так устал. Закроем наш магазинчик и будем просто спать. Весь вечер, всю ночь, весь следующий месяц.

Просто держать твою руку. Просто прижимать тебя ближе. Просто знать — наконец-то поверить — ты не уйдешь уже никогда.

Вот только я всегда буду ненавидеть тот май. И все другие, что будут после.

========== Часть 29.1. ==========

— Магловские каникулы? Поттер, у меня впервые не находится слов. Во имя Мерлина, ты серьезно решил, что я могу согласиться?!

Драко фыркнул, сдувая с глаз платиновую челку, а потом откинулся на подушки, левитируя к себе чашку с дымящимся кофе. Без сливок и сахара, разумеется.

— Да разве тебе кто-то запрещает брать палочку? Колдуй себе на здоровье, пока маглы не видят. Драко, ты только подумай — новые страны, новые блюда и культуры, новые лица. Тебе не надоели одни и те же в Святом Мунго изо дня в день? Или в Косом переулке, да в том же Хогсмите или Хоге, если мы туда приезжаем? Меня вот тошнит.

Он ждал, что парень фыркнет, непременно закатит глаза и вздернет брови, а потом процедит что-нить надменно-аристократическое в стиле Малфоев. Но Драко неожиданно хмыкнул, отхлебнул обжигающий напиток и сморщился (наверное, один из домовиков снова все перепутал и бухнул ему в чашку жженного сахара вместо щепотки корицы).

— Знаешь, Поттер, в твоих словах есть толика здравого смысла. Но, имей в виду, в это железное корыто с крыльями я не полезу. Еще не хватало мне, чистокровному магу, рисковать жизнью. Оно ж если сверзнется из-за облаков, никакой костерост не поможет.

Поттер хмыкнул беззвучно. Конечно, он не полезет. Вот только Гарри умеет уговаривать и убеждать. Особенно Малфоя. И ничего, что Драко этого никогда не признает.

— Тебе понравится, я обещаю, — мурлыкнул разомлевшим на солнце книзлом, а потом ткнулся в шею, легонечко дунул, лизнул в самое чувствительное местечко за ухом.

Драко вздрогнул и расплескал остывающий кофе на домашнюю мантию. Выругался витиевато, швырнул чашку, целясь в камин.

— Хуки! Немедленно забери эту гадость, кто тебя кофе варить учил, бестолковое ты существо?! За уши оттаскаю!

Домовой эльф с негромким хлопком возник прямо в центре комнаты, испуганно вращая огромными глазищами и уже оттягивая себя за и без того свисающие до пола кожистые уши.

— Хуки расстроил хозяина Драко! Хуки так виноват! Хуки уберет все немедля, а потом прижжет уши раскаленной каминной решеткой.

— Хуки, да угомонись ты, Мерлином заклинаю. Просто убери здесь все хорошо. И принеси хозяину другой кофе. Такой, как он любит. Без сахара, помнишь?

Эльф засуетился, все еще причитая и подвывая тихонько. Гарри вздохнул и укоризненно глянул на парня, что с невозмутимым видом водил палочкой над мантией, накладывая Очищающее. Неисправимый засранец.

— Так что, решено? Едем в пятницу, когда вернешься из Мунго?

Драко дернул плечом, что, по-малфоевски означало: “делай, что хочешь”. И сразу же с носом зарылся в огромный трактат по зельям, что накануне притащил с собой с работы.

*

— Не представляю, что ты сделал, чтобы я согласился. Поттер, соплохвоста тебе в задницу. Я ж говорил — никаких жестянок.

Лайнер утробно рычал, выруливая на взлетную полосу. Потом замер на мгновение и заревел во всю мощь механических легких, разгоняясь. Малфой побледнел до прозрачности и вцепился в подлокотники, стараясь сохранить маску невозмутимости на стремительно зеленеющей физиономии.

— Не представляешь? Я думал, немало постарался для того, чтобы заслужить твое согласие. И соплохвоста в задницу мне не надо, мне бы в задницу что-то другое…

Гарри хитро подмигнул и вдруг потянулся, сжал ладонью малфоевский пах. Тот зашипел сквозь зубы и постарался дернуться, но ремни безопасности держали прочно, а палочку Гарри предусмотрительно вместе со своей убрал подальше.

— Ты хитрый, скользкий, изворотливый…

— … еще добавь, что хорек? Я думал, из нас двоих Слизерин заканчивал ты.

Горячие губы ткнулись (будто клюнули) в холодную скулу. Скользнул рукой по щеке, заставляя посмотреть на себя. И сразу же утонул в серебряном расплавленном взоре. Утонул, захлебнулся, не выплыть.

— Сейчас, мы взлетим, и будет лучше. Я тебе обещаю. Такие виды, Драко, и никакого ветра в лицо, никаких бешеных гиппогрифов, пытающихся сбросить тебя с метлы.

Не то, чтобы тот поверил (плевать, что гриффиндорцы никогда не врут), но пальцы, соскользнувшие на его руку гладили так успокаивающе. Или все дело в мурашках, что без промедления сиганули в разные стороны, заставляя Малфоя вздрогнуть. А потом гулко сглотнуть, а потом заерзать, пытаясь усесться поудобнее.

— Что, если мне потребуется в туалет? — невзначай и все также высокомерно протянул Драко часа через полтора, когда самолет уже набрал высоту, и стюардессы, которых он едко прозвал магловскими ряжеными домашними эльфами без ушей, забрали у пассажиров контейнеры с остатками еды, на которую Малфой лишь раз только зыркнул и, скривившись, отодвинул одним пальцем подальше.

“Чтобы я пробовал эту химическую гадость? Да ни за какие сокровища Салазара…”.

— Не поверишь, но тут даже есть туалет. И, поскольку мы летим бизнес-классом, попасть в него можно без очереди.

Гарри опять рассмеялся, читая полнейшее недоумение на лице своего парня.

— Видишь ту дверь? Сейчас над ней светится зеленый человечек, значит, внутри никого нет. Заходишь, обязательно запираешь задвижку и делаешь свои дела.

— Свои дела… фу, Поттер, как по-плебейски. Между прочим, я просто хочу сполоснуть лицо.

Малфой грациозно поднялся с кресла и прошествовал в туалет. Остальным пассажирам VIPа, наверное, казалось, что они удостоились чести лететь вместе с особой королевской крови. Хотя, наверное, Малфой оскорбился бы, сравни его кто с магловским принцем.

Прошло пять минут, восемь, одиннадцать. Драко не появлялся, а табличка над дверью в уборную все также ехидно подмигивала рубиновым глазом. Смыть он там сам себя умудрился что ли?

Гарри наклонился, выискивая в сумке под сидением свою палочку, спрятал в рукав и с невозмутимым видом пошел к туалету, ловя на себе заинтересованные или даже веселые взгляды попутчиков. Конечно, все видели, что они летят вместе, все поняли, какой род отношений связывает двух парней. Несмотря на то, что Малфой на людях и коснуться себя не давал и сам держался на расстоянии, таким волком зыркал на любого, кто к ним приближался… Ну, точно самец, отстаивающий территорию.

Дернул дверь, что предсказуемо не поддалась. Приложил ухо к пластику. Тишина. Обернулся, удостоверившись, что никто не наблюдает, выпустил палочку из рукава, направляя на замок.

— Алохомора.

Тихий щелчок, и дверь чуть приоткрывается, чем Гарри немедленно пользуется, проскальзывая внутрь и снова задвигая защелку. Взъерошенный Драко буквально отпрыгивает от зеркала, щурится.

— Поттер, придурок! А если бы я тут…

— Что ты тут, Драко? Ты же вроде только лицо сполоснуть, а я так соскучился.

Гарри взмахнул ресницами, прикидываясь ничего не понимающим чурбаном. А потом вдруг быстро, одним движением, обхватил парня, прижимая к себе и к умывальнику одновременно.

— Сдурел?

— Ты не представляешь, Малфой, настолько. Даже подумать не можешь, — хриплым шепотом в губы. А руки уже расстегивают рубашку, чтобы коснуться молочной кожи, плоских сосков, спуститься к животу, а потом губами проследить весь этот путь, отпускаясь перед ним на колени. Перед ним, перед своим Драко Малфоем, надменным слизеринским принцем, единственным наследником рода Малфоев, лучшим колдомедиком магической Британии. Лучшим.

— Поттер, — чуть неуверенно, дрогнувшим голосом.

— Т-ш-ш-ш-ш, Драко, молчи.

И вжикнул молнией, приспуская брюки. Облизнулся перед тем, как склонить голову и лизнуть уже твердый, налившийся ствол по всей длине, обхватить губами головку, посасывая как леденец…

— Поттер, что ты… ох… Мерлин и Моргана… Гарри, еще… Гарри…

Длинные аристократические пальцы вцепляются в растрепанные черные пряди, цепляясь фамильным перстнем. Сжимает, чуть оттягивает, загребает в кулак. Второй рукой упирается в стену, потому что эти самые стены трясутся, и Гарри думает, что наверное, турбулентность. А потом он не может думать, потому что Драко двигает бедрами, проникая в самое горло. И Гарри хватается за парня, чтоб удержаться.

А потом — через несколько минут или бесконечность, — торопливо глотает, пока Драко кончает, все еще не выпуская волосы. Он тянет так сильно, что слезы выступают на глазах. Но Гарри и без этого не упустил бы и капли.

Мерлин, Малфой, мне когда-нибудь надоест твой вкус?

— Моя очередь, Драко, — подмигнет через пару десятков секунд, когда слизеринец отдышится.

Малфой дернет бровью, но поможет Гарри подняться и, чуть поддернув штанины пижонских брюк, опустится на колени. Аристократ чертов. А потом его пальцы, и жадный умелый рот, и язык… и мыслей в голове совсем не останется.

Они вывалятся из кабинки, Мордред знает, сколько времени спустя. Поймав укоризненный взгляд стюардессы и лукавые смешинки в глазах пассажиров, Гарри вспомнит, что не наложил Заглушающее. Ну и ладно.

Проберутся на свои места. Раскрасневшиеся, растрепанные, но довольные.

— И так тоже бывает в магловские, каникулы, Драко. И так, и лучше. Увидишь. Тебе понравится, обещаю, — шепнет, опуская голову на плечо Малфоя. Тот фыркнет, высвобождая руку, чтоб приобнять своего несносного гриффиндорского полукровку. И даже не подумает хоть что-нибудь возразить.

*

Через девять часов три минуты после взлета самолет начнет снижаться, заходя на посадку в аэропорту Таллахасси, штата Флорида Соединенных Штатов Америки.

Комментарий к Часть 29.1.

возможно, напишу продолжение.

========== Часть 29.2. ==========

— То есть, Поттер, ты считаешь, что это нормально?

Малфой, прячущийся под широким пляжным зонтом (не дай Мерлин к белоснежной коже их высочества пристанет плебейский загар!) сощурился, а потом нервно дернул рубашку, стараясь натянуть рукав на самое запястье, неодобрительно покосился на свои светлые магловские шорты в тон до колен. Каких трудов стоило Гарри уговорить его на этот наряд, не ведала, наверное, и сама Моргана.

Гарри, не ожидая, впрочем, дурного, обернулся, прогибая спину, потянулся, подставляя уже золотящуюся загаром спину жарко облизывающим кожу лучам. Взялся за пояс шорт, намереваясь избавиться и от них в этом воистину адском пекле. Загорающие неподалеку хорошенькие маглы в ярких, как расцветка тропических колибри, и таких же крошечных бикини кокетливо стрельнули глазками в сторону красавца, зашушукались бойко, а потом залились таким мелодичным смехом, что Гарри невольно разулыбался в ответ, даже и не догадываясь о нависшей угрозе.

Угроза между тем приподнялась на своем лежаке, ну точно готовящаяся к прыжку кобра, сощурила серебристые глаза, что потемнели сейчас и напоминали оттенком свинцовые тучи над Хогвартсом ночью в разгар одной из страшнейших бурь, что посрывала как-то крыши с нескольких южных башен и чуть не унесла хижину Хагрида прямиком в Черное озеро.

— Поттер, сука ты гриффиндорская, я с тобой разговариваю? Только двинься, зааважу, с места не сходя. Ишь хвост распустил павлином. Ржал над ними в мэноре до икоты, домовики, помнится, тебя ничем отпоить не могли, пришлось зелья искать специальные. А сейчас… видеть даже противно.

При чем тут, Мерлин, павлины?

Гарри недоуменно моргнул, сощурился близоруко, а потом поперхнулся изумлением, видя, как его парень тянет из рукава палочку. Волшебную, мать ее, палочку. На магловском пляже. В окружении маглов. И с такой зверской физиономией при этом — к Трелони не ходи, непростительными швыряться собрался. Психопат белобрысый.

— Драко, уймись.

Поттер хохотнул как-то напряженно и, оставив в покое шорты, присел на краешек шезлонга к своему Малфою. Тот не то чтобы угомонился сразу, но палочку оставил в покое и дернулся в сторону, когда ладонь национальной легенды накрыла его руку.

— Любишь покрасоваться, да, Поттер? Ты б еще трусы перед ними стянул, то-то восторгов было бы. Глядишь, парочка этих невыразительных магл прямо тут тебя и завалила бы. На песке.

В его голосе сквозила такая брезгливость, словно ему только что пришлось собственноручно разгребать стойло одомашненных гиппогрифов. Сморщил аристократический нос и, кажется, едва справлялся с потребностью наложить очищающее. Глупый, мог бы и просто нырнуть в океан…

— Это же пляж, Драко. Здесь купаются и загорают. Кто-то в плавках, а кто-то и без, — едва сдержал порыв махнуть головой в сторону компашки нудистов, уже догадываясь, что одним ворчанием Малфой в этом случае не обойдется.

— Безвкусные, отвратительные плебеи… А я-то надеялся, Поттер, что за все это время хоть немного получилось привить тебе вкус и манеры.

Малфой все еще брюзжал, но больше не дергался, когда пальцы парня погладили предплечье, перебрались на спину, чуть коснулись шеи, цепляя короткими ногтями почти невидимые короткие волоски. Выдохнул сквозь зубы и гулко сглотнул, опуская ресницы.

Гарри захотелось обнять его прямо здесь и сейчас, навалиться сверху и целовать эти тонкие веки с голубоватыми ниточками венок. Забраться руками под тонкий лен и гладить, сжимать, ласкать до одури это идеальное тело. Склониться, целуя, вжимаясь бедрами в пах, и чувствовать, как эта ледышка тает, как тянется навстречу будто за солнцем цветок, как реагирует, как дрожит под прикосновениями, как умирает и возрождается вновь. Слышать, как с губ срываются хриплые стоны и невнятное: “Гарри, еще. Мой… мой Поттер”.

Хотелось этого и многого другого, но нельзя. Потому что Малфой будет пыжиться и орать, а то и вовсе окинет презрительно взглядом, откинет челку со лба своими неприлично длинными пальцами, и выдаст, как сплюнет: “Здесь люди, Поттер, или ты уже совсем ничего не видишь? Хотя людьми я их называю, конечно, исключительно условно…”.

Едкая, колючая слизеринская гадина. Самая лучшая в магическом… во всем мире.

— Драко, жарко же. Я хотел искупаться. И тебе бы не помешало. Того и гляди, расплавишься.

Малфой, на лице которого и правда уже выступила испарина от зноя, только дернул бровью и выдал глубокомысленно:

— Для этого раздеваться догола необязательно.

Гарри вздохнул, понимая, что упрямого хорька он сегодня не переубедит. Конечно, он знал подходы, умел сделать своего Драко сговорчивым и податливым, мягким, как тающая на солнце шоколадная лягушка. Но для этого требовалось как минимум уединение, а здесь, на глазах у толпы людей…

— Намажешь мне спину, чтобы не обгорела? Припекает сегодня немилосердно.

И, неловко улыбаясь, протянул бойфренду тюбик солнцезащитного крема, разворачиваясь спиной. На самом деле, ожидать можно было чего угодно. От злобных шипящих ругательств практически на парселтанге до того, что безобидный крем придется вылавливать где-нибудь у кромки прибоя.

Вместо этого после секундной тихой возни Гарри почувствовал прикосновение осторожных малфоевских ладоней к спине и прохладного крема, который тот принялся осторожно втирать в кожу.

— Уродство это, — он ткнул пальцем в гаррины шорты, поглаживая при этом острые выступающие лопатки, — снять все равно не позволю. И без того разгуливаешь тут полуголый. Пялятся вон…

— Пялятся? Да кому я тут сдался? Драко, ты посмотри по сторонам, здесь все так…

— Я все сказал, — рявкнул Малфой, не позволяя продолжить, и для верности еще припечатал больно ладонью чуть ниже поясницы. — А не нравится, я не держу.

И замер, напрягся, явно в тревоге ожидая ответа. Гарри обернулся, а потом и вовсе улегся поперек малфоевских коленок, залюбовался красивым бледным лицом и острыми скулами, медленно покрывающимися розовыми пятнами. Не то от злости, не то от волнения, не то всего лишь от банальной жары…

Поттер молчал, лишь тонул в свинцово-серебристых глазах, затягивающих будто в пучину. Молчал, покачиваясь на волнах истомы, неги и осознания: “Мой. Только мой, любит так, что глаза застилает, ревнует еще, как безумный”.

Солнце подсвечивало тонкие платиновые волосы, окрашивая позолотой. Драко молчал, запустив пальцы в непослушные темные пряди своего парня, перебирал, поглаживая затылок. Хотелось довольно урчать. Хотелось потянуться всем телом, а лучше опрокинуть на себя, вжимая покрепче, оплести руками и ногами…

Все исчезли куда-то: смеющиеся девчонки, далекий плеск волн, даже настойчиво выхлестывающее глаза солнце. Остался только Драко Малфой, его дыхание на коже трепетными касаниями крыльев мотылька, перебирающие волосы пальцы. И чувство, что целая вселенная замерла сейчас, задержала дыхание только лишь ради них. Ради этих мгновений.

Гарри лежал бы так и дальше. Гарри лежал бы так до скончания времени. Но через какое-то время спина затекла от неудобной позы, а от жары запульсировало где-то в затылке.

Встал одним гибким движением и принялся собирать в большой рюкзак вещи.

— Уходишь?

* не нравится — не держу *

Плечи Драко как-то поникли, а глаза потухли, будто тучей заволокло. Или дождевой пеленой. Почти сразу же взял себя в руки, выпрямился (будто метлу проглотил) и протянул нарочито равнодушно, не умея, правда, до конца замаскировать надлом в голосе своей знаменитой слизеринской (или исключительно малфоевской?) спесью.

Гарри вздрогнул и уставился на Малфоя, готового разразиться одной из своих уничижительно-презрительных тирад. Что ему, интересно, опять не понравилось? Сам же ворчал, что все здесь не так…

— Уходим, — кивнул Поттер согласно, запихивая поглубже в рюкзак пушистое полотенце. Голубое, как незабудки на одной из лужаек мэнора в самом начале лета. — А толку тут оставаться, купаться ты не даешь, загорать нормально — тоже. Вернемся в отель уж тогда. Я слышал от дворецкого, там неподалеку есть совершенно волшебная бухта, и ни души… Только ты и я. Что скажешь, Драко?

— Можно и посмотреть, — очень ровно и осторожно ответил Малфой, но по заблестевшим никак не от солнца глазам Гарри понял…

… остаток этого дня пройдет намного веселее. И нежные малфоевские губы, легонько тронувшие за ухом, были самым лучшим тому подтверждением.

========== Часть 30 (Альбиус) ==========

Комментарий к Часть 30 (Альбиус)

Скорпиус/Альбус (оооочень коротенько)

– Скорп… Скорпиус, что ты творишь? Мы же в мэноре.

– Целую вечность тебя не целовал, Поттер. Молчи. Ради Мерлина, просто молчи. А я заставлю тебя кричать… очень громко. Так, что голос сорвешь. Альбус… мой.

– Твои родители – за этой вот дверью, Скорп. Все Малфои в полном составе. Драко меня заавадит, а Люциус. Страшно представить, что придумает твой дед.

– Они пьют кофе в голубой гостиной и ничего не услышат. А ты слишком много болтаешь. Расслабься, никто не придет. М-м-м-м, какой ты вкусный, Альбус, мой мальчик. Поверить не могу, что скоро мы…

– Если не прекратишь, никаких “мы” просто не будет. Блять, Скорп, чудовище ты озабоченное…

– Не хочешь меня, Поттер? И ладно…

Вдруг отшатнется, сядет на пятки и демонстративно отвернется, натягивая рубашку. Дернется встать, но Альбус не пустит, обхватит за плечи, роняя в кровать.

– Всегда думал, что у Малфоев лед в венах вместо крови. Наверное, мне достался какой-то бракованный.

– Поговори мне еще…

В гостиной Драко Малфой закатит глаза, демонстративно наложит Заглушающее. Люциус хмыкнет, отпивая свой кофе, щедро сдобренный огневиски.

– Боюсь представить, что они в школе творят. И это они еще нам не сказали, что встречаются. Отец, как думаешь, Поттер уже знает?

– Многое бы я отдал за то, чтобы увидеть физиономию нашей национальной легенды, когда он услышит приятнейшие новости…

========== Часть 31 (Альбиус) ==========

Комментарий к Часть 31 (Альбиус)

Скорпиус/Альбус (еще одно короткое)

– Что, если бы наши отцы не дружили, Скорп? Что, если бы в той проклятой войне они были по разные стороны? Что, если бы запретили тебе даже общаться с сыном презренного полукровки? Пригрозили тебе – чистокровному изгнанием из Рода?

Альбуса трясет, и он находит наощупь руку Малфоя, сжимает его тонкие пальцы. А у самого иррациональный ужас перед глазами и в голове, в глупых мыслях, что накатывают порой вот так, ни с чего, доводя до истерики на ровном месте.

Пальцы подрагивают, а потом сжимаются в ответ, и один выводит подушечкой на запястье что-то похожее на древние руны.

Скорпиус не скажет, что это бред или паранойя, не засмеется и не решит, что его парень подхватил тех самых мозгошмыгов, о которых без устали тараторит все семейство Лавгуд в полном составе. Он знает, что это так не работает. Не с Альбусом, не с этим его проклятым, не нужным никому в магическом, да и магловском мире проклятым даром.

Даром видеть то, чего не было, но что могло бы случиться, пойди в прошлом что-то хоть на йоту не так.

Если бы Шляпа распределила Гарри Поттера не в Слизерин. Если бы Малфои примкнули к Пожирателям, отозвались на Зов, когда Волдеморт возродился. Если бы Гарри просто отказался пожать руку Драко тогда, в самую первую встречу…

– Нам только остается благодарить Мерлина и Моргану за то, что этого не случилось. Иначе нам с тобой пришлось бы искать Маховик и отправляться в прошлое, чтобы…

– Скорпи, серьезно…

В любой из вселенных, в любом из миров. Я никогда и никому не позволил бы…

– Что, если бы наши семьи враждовали? И даже имя было бы под запретом.

– Я бы выбрал тебя, Ал. Всегда и в любой ситуации я выбирал бы только тебя.

========== Часть 32. ==========

Комментарий к Часть 32.

POV Драко

Я и правда не помнил, как очутился здесь. Шатался бездумно по темным гулким коридорам замка вдали от грохочущего очередным празднеством зала, пугал заспанные портреты покрасневшими ввалившимися глазами. Потом забрался на вершину Астрономической башни и долго-долго смотрел в черную пропасть, куда уносились потоки дождя, закручиваясь вихрями, разбиваясь где-то там, глубоко внизу, куда не достанет даже огонек Люмоса, куда тело, надумай я спрыгнуть, долетит уже бездыханным…

Качнулся на самом-самом краю. Малейший порыв ветра или вспышка молнии, раскалывающая небо кривыми осколками, режущими пальцы и вены… и я полечу, словно птица, раскрыв за спиной полы мантии точно крылья. Крылья, что неминуемо разорвет злой ветер, исхлещет лохмотьями дождь…

— Где ты? Где ты, чертов герой?

Ветер подхватит слова с немеющих, посиневших от холода губ, а потом, хохоча и злорадствуя, зашвырнет их подальше. И только бьющие в лицо струи, и мокрые волосы, льнущие к коже, и такая же пустота, как под башней. Пустота, что гнетет, манит и шепчет…

“Только шаг, Драко. Всего один шаг”.

Почему аппарировать из Хогвартса невозможно? Просто ступить в пустоту с этих стен, не задумывая какое-то особое место… потому что сейчас… потому что нет ни в магическом, ни в магловском мире точки, куда бы Драко Малфой хотел отправиться… кроме…

Но там я не нужен. Да и где это — там. Одному Мордреду, наверное, известно. Если… если вообще он еще есть где-то — этот чертов раздражающий, ненавистный Поттер.

Герой, что однажды — уже много позже: после битвы и после победы — тихонько выскользнул из Большого зала прямо посреди какого-то праздничного ужина. И больше никто и никогда не видел Спасителя магической Британии.

Никогда.

Кровать в гриффиндорской башне так и осталась разобранной, рукоятка забытой метлы сиротливо торчала из-под полога, скомканные носки, мантия на подушке, старенький свитер грубой вязки работы Молли Уизли, а еще новая рассеянная сова в совятне, которой герой так и не удосужился дать имя. Не то ее мелкая Уизли ему притащила, не то еще кто из рыжего семейства, обласканного вниманием Поттера.

Сенсация… паника… ужас… Авроры подняты по тревоге, прочесывают замок, допрашивают с пристрастием даже привидения и портреты, домовиков и необычно тихого, покладистого Пивза, что и не помышляет отчего-то обзываться и кидаться в них разной дрянью…

Дементоры… дементоров приструнили, но в те дни… казалось, один из них умудрился бежать и в одном из потайных уголков Хога выпил всю мою душу, оставив пустую оболочку — Драко Малфоя без чувств.

Кто я без тебя, Гарри Поттер?

Зачем я тебе?

Какой смысл теперь, если нет возможности даже увидеть и, как прежде, посмеяться над вихрами, неуклюжестью и очками… Пряча за насмешкой потребность… такую же пронзительную, как вопли этих, будь они прокляты, мандрагор в теплицах Стебль.

Я так хотел быть твоим другом, несносный ты Поттер. Тогда, еще ребенком. А потом… потом просто хотел… хотя бы рядом, хотя бы издали. Иногда…

Я так хотел, но ты предпочел исчезнуть (версию о похищении исключили достаточно быстро), раствориться, пропасть. Просто растаять в магловском мире. Попробовать… что? Стать собой?

Без меня…

Ты посмеялся бы, правда, услышь мои мысли?

Кто я такой, как посмел, бывший Пожиратель, заклятый враг и предатель. Трус и изменник. Все правда, Поттер. Я — трус и изменник, которого ты волок за каким-то боггартом на себе из Адского пламени. А я ведь до сих пор помню, что волосы твои тогда пахли гарью и одновременно свежей травой. И я так крепко, так крепко держался, словно боялся, вздохну, моргну, отвернусь, и — исчезнешь…

Я не знаю, как я здесь оказался… Но посреди гремящего музыкой зала и веселящихся, совсем уже забывших о твоем исчезновении студентов… вдруг стало как-то особенно пусто. И злость хлестнула, ошпарила нервы. Так, что захотелось кричать… или проклинать без разбора, посылая смертельный зеленый луч во все стороны…

Удержался… потому что ты бы мне не простил. Только не это. Удержался и просто сбежал, оскальзывая на ступенях, в любой момент рискуя проломить свою голову…

И вот сейчас — дождь, ветер в глаза… и я знаю, просто знаю, что ты уже не вернешься.

Знаешь, как страшно звучит это слово, Поттер?

НИ-КОГ-ДА

И уже не сопротивляюсь, когда ветер все же толкает в спину, когда нога срывается в бездну, и жмурюсь, зная, что аппарировать не получится, только не здесь, ведь барьер. И нет ни единого места на планете, чертов ты Поттер. Ни единого места…

И поток воздуха подхватывает под руки, и влечет отчего-то не вниз, не кубарем, не швыряет о скалы и острые выступы, нет… Мягко и плавно, а потом… щелчок… серебристая вспышка…

И дождь… дождь соленый…

Плавным ударом — камни какой-то мощеной дороги под ноги. Визг, скрежет, где-то сзади и сбоку, острые вспышки — с размаха в глаза. Какие-то жестянки сквозь потоки воды, заливающейся в нос и в глаза, заставляющей кашлять. Столько воды… Жестянки, как та нелепая у папаши Уизли…

Дождь… дождь соленый.

И чьи-то руки — на лице и на шее, ощупывают, трогают, тянут. И голос, этот голос не мог быть реальным, голос, что звучал всегда в моей голове:

— Драко. Ты нашел меня, Драко? Я думал… никто… Драко… замерз сильно.

Дождь… дождь соленый.

И его губы. Соленые тоже. Холодные, мягкие.

Гарри?

— Заклинание и барьер. Невозможно. Только тот, кто хотел, кто искал, тосковал… Только… Правда, Драко?

Не пойму, о чем ты бормочешь. Чертов Поттер, болтливый, неуемный, как пикси. Как у тебя остаются силы, чтоб говорить? Придурок ты шрамоголовый…

Иди сюда, Поттер. Так вот, ближе…

Рубашка совсем промокла, как и моя.

И губы… губы соленые, как мечтал.

========== Часть 33. ==========

Ему одиннадцать, и волшебный мир обрушивается на голову, придавливая к земле. Он – мальчик-который-выжил, местная знаменитость, диковинная зверушка, избавившая магический мир от того, чье имя не произносят даже сейчас. Даже шепотом. Даже в полнейшей тьме.

“Я – Гарри, просто Гарри”, – шепчет он снова и снова, слушая пугающего великана, а потом всех тех людей в не менее странном месте под названием Косой переулок.

Это магия. Это волшебство. Это сказка.

Вот только почему все сильней, отчаянней хочется проснуться?

“Я просто Гарри. Я просто Гарри, прошу…”

Они все смотрят на него, как на цирковую мартышку, с какой-то алчной радостью, граничащую с безумием. И все сладчайшие речи, рукопожатия и восторженные вздохи кажутся лживыми, как редкие улыбки тети Петуньи.

– Ты тоже собираешься в Хогвартс? Кстати, я – Драко Малфой. А как твое имя?

Незнакомый белобрысый мальчишка доверчиво тянет для пожатия руку, совсем еще не зная, кто перед ним.

– Меня зовут Гарри. Просто Гарри.

– Очень приятно, Гарри. Думаю, мы подружимся.

Ему двенадцать, и он все чаще жалеет, что не послушал Распределяющую шляпу, настоял на своем. Упросил. От пурпурных оттенков гостиной рябит в глазах, а от назойливости соседей по комнате, вечно обмотанных этими кирпично-желтыми шарфами, хочется выть раненым гиппогрифом.

– А я тебе говорил, Поттер. Но ты же у нас самый умный. Вроде как избранный, – Малфой кисло кривится и вытаскивает из кармана несколько коробочек с шоколадными лягушками, запускает одной в друга и устраивается поудобней, чтобы не соскользнуть с берега в стылые черные воды.

Ветер задумчиво шевелит их волосы, а Гарри молча и как-то согласно вздыхает, принимаясь за сладость.

– Я думал…

– А ты умеешь?.. – перебивает слизеринец, но тут же замолкает, видя искреннее огорчение в лице. – Прости, я позвал тебя сюда не для этого. После прошлогоднего приключения с трехголовым псом твои придурочные гриффиндорцы не угомонились. Вся эта свистопляска с наследником Слизерина до добра не доведет. Будь осторожней.

– А ты?

– А я попытаюсь узнать, что задумал директор. Мантия все еще у тебя? Мерлином заклинаю, Поттер, пусть рыжий и грязнокровка и дальше остаются в блаженном неведении.

– Они постоянно говорят гадости о тебе.

– М-м-м-м… я польщен.

Малфой растягивается на траве, жмурится на припекающем солнце довольным книзлом, почти что урчит. Гарри бездумно запускает пальцы в его волосы, перебирает светлые пряди…

Почему-то одуряюще пахнет лютиками и медом.

Ему тринадцать, и Хогвартс наводняют дементоры. Они беззвучно парят в коридорах, буквально высасывая радость и свет отовсюду, даже из самых темных, затянутых паутиной углов. Он чувствует на лице дыхание смерти каждый раз, когда одно из чудовищ спускается ниже, нависает и давит незримым, мертвенным ужасом. Он все чаще кричит во сне, и в этот раз Волдеморт ни при чем.

И он уверен, что на занятиях по ЗОТИ боггарт в шкафу превратится в дементора, и он, Гарри, не сможет, никак не сможет ему помешать, позволит высосать свою душу…

Но шкаф распахивается, и оттуда шагает собственной персоной Драко Малфой. Драко с кривящимся презрением ртом и насмешкой в серебристом взоре.

– Шрамоголовый придурок, – шипит слизеринец, практически ядом плюется, – гриффиндурок. Ненавижу тебя, идиот. Даже Лонгботтом умнее будет, ты в курсе? Такое убожество, Потти…

Ошарашенный выдох сокурсников, и мутная пелена перед глазами. “Драко” все ближе, тычет палочкой и хохочет, потешается, а Гарри и слова вымолвить не может, хватая ртом воздух, пока не упирается спиной во что-то… что-то горячее, и чьи-то руки обнимают со спины, а губы трогают быстро висок и шепчут, шепчут, так, что слышит лишь он:

– Это неожиданно, Поттер. И странно. Успокойся же ты, это не я. Я вот здесь, и я так никогда не скажу.

Гарри дрожит, и стыд разливается отравой по венам, и он знает, что даже не посмеет открыть глаз, чтобы встретиться взглядом. Умрет, он просто умрет.

“Такой слабый, такой жалкий, убогий. Такой… ненормальный”.

– Я с тобой, все хорошо, – шепчут и шепчут чужие губы. И его… его отпускает, наверное.

И почти получается верить: это нормально – бояться.

Ему четырнадцать, и странные, незванные сны приходят все чаще. Он и рад бы прежним кошмарам с Волдемортом и ПСами в главных ролях, но разве его кто-нибудь спрашивал?

Мадам Помфри все чаще обеспокоенно хмурится, когда он просит зелье без сновидений, а Драко удивленно вскидывает брови, когда он в четвертый раз позорно сбегает, отменяя запланированный на метлах полет – их любимое развлечение еще с первого курса.

– Ты так не дергался даже в прошлом году, когда твой придурочный крестный дал деру из Азкабана. Поттер, что происходит?

Гарри чувствует, как пылает лицо, и даже кончики ушей вот-вот и вспыхнут к мордредовой бабушке. Он уворачивается, бормоча что-то о ненаписанных футах эссе по Зельям и о бешеном Снейпе, отчислении, приплетает зачем-то Пивза и Полную даму. Окончательно сбивает Малфоя с толку и пытается удрать.

Безуспешно.

Драко ловит за мантию, дергает, роняя на землю.

– Ты был смелее в прошлом году, рассекая на этом своем Клювокрыле. Ничего мне не хочешь сказать?

– Пожалуйста, Драко… Не надо.

Его лицо так близко… Мерлин, и можно даже рассмотреть каждую жилку, каждую крапинку в глазах цвета свинцового неба. Таких хмурых сейчас и сердитых, еще чуть-чуть и шарахнет молнией, наповал убивая.

– Это то, что я думаю, правда? – тихо-тихо, выдохом в ухо, легким касанием губами к чувствительной ямке на шее.

“Не надо, Драко. Не играй, я прошу”.

– Не знаю, о чем ты.

Отшвырнет с неожиданно взявшейся откуда-то силой, припустит в сторону Запретного леса. Все дальше и дальше. И плевать на Турнир трех волшебников, на драконов, на Пожирателей и их главаря.

“Заберите эти сны, умоляю. Он – мой лучший друг, мой единственный. Не хочу. Не могу потерять”.

– Поттер, ты сущий придурок, – Малфой пробирается в гриффиндорскую спальню под покровом ночи и задергивает полог, удобнее устраиваясь на поттеровой кровати. – Какого боггарта ты позволил им кинуть твое имя в Кубок? Я тебя не пущу.

Драко или забыл о размолвке или волнуется так сильно, что наплевал сейчас и на фамильную гордость, и на высокомерие Малфоев. Он так крепко прижимает друга к себе, что у того кости хрустят. И перехватывает дыхание. Снова.

– Ч-что я мог сделать? Они решили…

– Я тебя не пущу.

Такой горячий, его белобрысый хоречек, так жмется, и глаза сверкают в темноте расплавленным серебром. Он пахнет океанской свежестью и свежим снегом, он пахнет соленым ветром, и самую чуточку молоком. Он такой трогательный в этой пижаме с наспех накинутой мантией поверх и белыми растрепанными прядками, падающими на глаза.

– Не уходи, Драко. Мы придумаем что-то, только не уходи.

– Спи уже, несчастье. Я послал отцу филина, он разберется, – прижмет крепко-крепко к груди, в которой так громко, так испуганно бьется живое, горячее сердце Драко Малфоя.

“Для тебя, герой. Для тебя”.

Ему пятнадцать, и пятый год в Хогвартсе похож на кошмар. Тот самый, что ослепляет ужасом, от которого все тело немеет, и никак не получается проснуться.

– Он вернулся, Драко.

– Я знаю. Тише, пожалуйста тише, я здесь, и я верю.

– Они думают, что я лгу. Она сказала…

Драко стирает слезы, струящиеся из-под очков и гладит кончиками пальцев шрамы на руке лучшего друга. Шрамы, что складываются в слова: “Я никогда больше не буду лгать”. Мерзкая министерская сука. Он знает, что сделает все, что угодно, чтобы стереть ухмылку с ее поросячьего личика, он знает…

– Не надо, Драко. У нас есть дела поважнее. Мы должны научить их защищаться. Ты мне поможешь?

И это не то, в чем Малфой мог бы отказать своему Золотому мальчику. На самом деле Драко думает, что не сможет уже отказать никогда. Ни в одной из просьб, как бы дико они не звучали. Кувыркнуться с метлы из-под облаков? Да, легко. Спрыгнуть с Астрономической башни? Проще простого. Сказать, что никогда и никуда не уйдет?.. Он и так это знает.

Ведь знает?..

Выручай-комната превращается в тренировочный зал, и Гриффиндор объединяется со Слизерином, чтобы вести других за собой.

Это несложно, мы справимся. Вместе. Плечом к плечу.

Когда газеты приносят новость о массовом побеге из Азкабана и первых набегах обезумевших ПСов, Гарри исчезает. Малфой находит его ночью в той самой комнате: холодной и темной. Мальчишка сидит на голом полу и совсем не шевелится, вглядываясь невидящим взором в расстилающуюся за окном ночь.

Такую черную, будто бы там нет ничего, даже бездны.

– Ты же знаешь, что не виноват, правда? Что не можешь спасти всех и сразу.

– Я, Драко, только я… Невинные люди.

Комната изменяется, повинуясь желаниям Малфоя, и вот уже жаркий огонь трещит в появившемся камине, и мягкий ковер устилает твердый, холодный пол. Руки Драко настойчивые, но нежные. А губы такие горячие, что обжигают. Сегодня эти губы везде, и все мысли испаряются из головы. Прижимаются к его рту, и язык, скользнув по кромке зубов, ныряет глубже.

– Никогда, Гарри. Никогда так не думай…

– Драко… Малфой… Что ты?.. Зачем?..

– Так долго ждал… так нужен… мой Гарри…

Это похоже на бред, на бессвязный лепет. На отражение его собственных мыслей. А потому он закрывает глаза и подается навстречу. Руки тянут ниже, укладывая на ковер, а горячие узкие ладони пробираются под рубашку, тянутся к брюкам. И губы… губы везде.

– Я люблю тебя, знаешь?

– Обещай?

– Навсегда. Обещаю.

Ему шестнадцать, и хочется выть от бессилия, когда Волдеморт оккупирует Малфой-мэнор, когда Драко с каждым днем все больше становится похожим на прозрачную тень, а в груди ширится не страх, подлинный ужас. Ужас, что и на его предплечье появится это уродство. Ужас, что они поставят его Малфоя на колени, что будут пытать, угрожать…

– Ты не поедешь домой. Не позволю.

– Гарри, там мама, я должен.

Драко прячет глаза, понимая, что это конец. Драко точно знает, что его заклеймят как скотину, а он не сможет сказать “нет”, потому что мама и дом… Драко не скажет “нет”, а Гарри никогда не поймет и не примет.

– Мы что-нибудь придумаем, слышишь? Я не позволю ему, я тебя не отдам. Не тебя. Я найду все крестражи… Драко, ты только дай мне время.

– Он велит мне убить Дамблдора…

– Откуда ты?..

– Снейп… он ему доверяет, и крестный предупредил.

– Ты не поедешь в поместье.

Через несколько дней Гарри находит Драко в туалете Плаксы Миртл. Призрак гладит его по голове и утешает, как может. У Малфоя рубашка промокла и липнет к телу, а глаза красные, но он только отворачивается зло, прячет в ладонях лицо, в комочек сжимается.

– Драко.

– Мне никто не поможет, герой. Оставь меня, Гарри, это конец. Для нас, для всего.

Ярость застилает глаза, и Поттер не помнит себя, когда сгребет за шкирку, когда хлещет по щекам, по лицу, когда орет что-то и обвиняет, выхватывает палочку. Но Драко лишь дергается от каждого удара и даже глаз не откроет, а из-под зажмуренных век катятся и катятся слезы. Крупные и серебристые.

– Не смей, слышишь? Не смей. Не позволю, ты обещал.

Губы собирают соленую влагу с лица, и Драко замирает в его руках, всего на секунду позволяя поверить: все будет хорошо.

Все может быть хорошо.

Все может…

Все разбивается в один миг, когда директор Дамблдор сломанной куклой летит вниз с башни, а Гарри Поттер исчезает бесследно.

Ему семнадцать, и война в самом разгаре. От тоски по Драко мутит каждый день и хочется снять с себя кожу. Но он не может послать даже сову.

Северус… он присмотрит за крестником, он обещал. А у Гарри так чертовски много дел.

Уничтожить крестражи. Убить Волдеморта. Вернуть ПСов в Азкабан.

Выиграть мордредову войну и остаться в живых.

Забрать себе Драко. Забрать насовсем.

Финальная битва, и, кажется, даже небо горит, когда защитный купол над Хогвартсом рушится, и в школу врываются Пожиратели, великаны, акромантулы. Столько крови на лице, на руках, и Гарри даже не знает, чья и зачем.

Не чувствует боли, страха.

Меч Гриффиндора. Нагайна.

И Драко. Его Драко Малфой в пылающей Выручай-комнате на самой вершине каких-то обломков. И адские огненные псы, другие чудовища хватают за полы мантии и тянут, тянут вниз слизеринца.

Не дам.

Крутой вираж, и вот он подхватывает соскальзывающее в бездну тело, так плотно прижимает к себе.

– Все хорошо. Почти все закончилось, Драко.

Он не дрожит, но руки вцепляются в Поттера до боли. Так, словно боится, что сон или призрак. Так, словно хочет поверить.

– Вернулся?

– Я тебя никогда не бросал.

Еще будет последний бой с Волдемортом и мнимая смерть. Нарцисса Малфой, заглядывающая в лицо павшего героя и громкий, уверенный голос: “Он мертв”. А потом торжество безносого урода и отчаяние в любимом лице, которое Гарри не может увидеть, но чувствует, как свое.

Скатиться с рук рыдающего великана, перехватить палочку Драко уже на бегу… Секунды, растягивающиеся в столетия. А потом… ничего.

И когда Волдеморт рассыпается пеплом, Гарри, почти ослепнув от копоти и крови, забрызгавшей и лицо, и очки, пробирается по руинам в накатившей вдруг, оглушающей тишине. Он находит его у дальней стены близ полуразрушенного моста. В разодранной, опаленной мантии, перемазанного сажей и кровью. Красивого… Мерлин, такого красивого…

Опустится перед ним на колени, сжимая дрожащие пальцы, тронет ладонью лицо.

– Все кончилось, Драко. Он мертв.

Его губы с привкусом сажи и дыма. Его запястья исцарапаны до крови, а в волосах запуталась какая-то дрянь. Гарри зарывается в них руками и думает, что он никогда еще не был счастливей.

Ему все еще семнадцать. И он знает, что теперь будет жить.

========== Часть 34. ==========

Мальчик-которого-запирали-в-чулане вырос.

Он больше не боится, что во тьме прячутся чудовища. Он вообще больше не умеет бояться.

“Что ты хочешь, дружище, я столько раз умирал. Чего еще мне бояться?” — он смеялся, дурачился и пихал лучшего друга в бок кулаком, ничуть не беспокоясь о том, что улыбка выйдет блёклой или фальшивой. Рон Уизли никогда не парится над такой ерундой.

Но Рона нет здесь сейчас, нет Гермионы, нет даже Джинни, которая надеялась так долго, не видела, не понимала… Нет никого.

Пустой дом на Тисовой улице, хранящий столько детских кошмаров, что не вместит ни один Омут памяти.

Зачем он бродит здесь сейчас, когда все решающие битвы уже позади? Когда тот-кого-до-сих-боятся-назвать-по-имени уже никогда не вернется, чтобы рвать на части, пытать, опускать на колени…

“Ты должен пойти и сразиться с последним из демонов, Поттер, — веско твердил ему Драко Малфой после очередного кошмара и заламывал насмешливо бровь. — Какой ты герой и победитель Темного Лорда, если до сих пор орешь по ночам так, что до усрачки пугаешь? Между прочим, это меня однажды упекут в Азкабан за то, что мучаю сутками нашу Национальную гордость”.

Драко. Он до последнего будет прятать за насмешками тревогу и беспокойство. Просто потому, что он вот такой. Просто потому, что знает Гарри, как никто другой в этом мире. Просто потому, что знает, как лучше, как надо, как правильно.

В доме пахнет сыростью и тишиной. Гарри никогда не думал, что тишина может пахнуть вот так: плесенью, старыми газетами и забытыми носками дяди Вернона. А еще засохшими цветами тети Петуньи, старыми комиксами Дадли, рассыпанной в спешке корицей на кухне. Такой сейчас огромной и гулкой.

“Мальчишка! Опять! Ты опять все испортил! Проклятая наследственность, и достался же нам… такой ненормальный! Немедля в чулан! И выходить чтоб не смел!” — свист ремня так близко, так явственно, но получается не зажмуриться и не вздрогнуть, видение тает, рассыпаясь пригоршней пыли.

“Мальчишка… мальчишка… мальчишка…”

В чулане пахнет сушеными яблоками и соломой. В самом углу блестит серебром паутина, и пузатый паук, деловито перебирая лапками, опрометью бросится прочь, заставит неожиданно рассмеяться.

Не страшно.

Просто пустой квадратный дом на Тисовой улице. Дом под номером четыре. Гулкий и немножечко грустный.

Гарри прикроет тихо двери в чулан, а потом выскользнет на крыльцо и опустится на ступени, где развалился и щурится, пялясь на закат, тот, без кого сегодняшнее свидание с прошлым ни за что бы не состоялось.

— Спасибо, Драко.

Малфой только фыркнет, откидывая волосы назад с этим своим видом: “А что я тебе говорил, Потти?” Раскурит магловскую вонючую дрянь и молча протянет. И даже не будет для разнообразия ворчать на удушливый дым. Не сегодня.

Гарри опустит голову ему на колени, растягиваясь прямо на рассохшихся досках. Затянется, поправляя очки, выпустит вверх колечко, другое.

— Получилось? — голос дрогнет, сорвется. Драко поморщится и запустит пальцы в черные волосы, топорщащиеся, как перья у перепуганного филина.

— Теперь это просто дом, Драко. Просто дом, просто чулан. Здесь нет никого, и страхов тех больше нет. Они ушли — все до единого. Исчезли. Ты был прав.

Прижмется щекой к животу, а потом поцелует легонько. Драко выдохнет и кивнет, словно с чем-то мысленно соглашаясь.

— И чего ты разлегся тогда? Между прочим, нас в мэноре на ужин ждут. Рара говорил про какой-то коллекционный огневиски, что старше самого Дамблдора…

Подскачет, утягивая Гарри за руку. Сначала вниз по уже заросшей ромашками дорожке, к воротам, а потом вниз по улице, мимо тихих и чинных домов. Тем самым путем, каким когда-то давно Альбус Дамблдор и Минерва Макгонагалл шли к дому людей, ненавидящих магов и все, связанное с волшебством. Шли, чтобы оставить на ступенях младенца — единственную надежду магического мира на светлое будущее.

Но мальчик-которого-столько-лет-запирали-в-чулане вырос.

И мальчик больше совсем не боится, что во тьме прячутся чудовища. Он вообще больше не умеет бояться.

Мальчик, у которого есть его персональное вредное счастье, что держит за руку в эту минуту и до сих пор ворчит что-то о тупых гриффиндорцах.

========== Часть 35 (Альбиус) ==========

Комментарий к Часть 35 (Альбиус)

Скорпиус/Альбус

Если у Скорпа и получалось дышать нормально, не пялиться, не палиться, все рухнуло к Мордреду, когда зеленоглазый придурок остановился напротив и чуть склонил лохматую, как у папаши, башку. Вздернул свои невозможные брови, явно веселясь. И захотелось вмазать так, чтобы до крови, и одновременно на серебристо-изумрудном галстуке удавиться в одном из тайных проходов замка. Или в заброшенном девчачьем туалете под беспрерывные причитания невыносимо плаксивого призрака и едкие комментарии полтергейста. Прекрасная компания напоследок, Малфой.

— Т-ты что-то хотел, Поттер?

Так по-идиотски запнуться, наверняка покраснеть, как сопливый мальчишка, выскрести ненавистно-необходимую фамилию из глотки, тогда как хочется шептать нежно, с придыханием, в самые губы.

Не Поттер. Альбус. Совсем коротко, выдохом, забывая себя: Ал…

— Вообще-то хотел как раз ты, Малфой. От меня. Я весь во внимании.

Тишина за столом Слизерина, да что там, во всем Большом зале, повисает такая, что ее можно пощупать, как струну, что натягивается и чуть звенит, режет в кровь пальцы, как только коснешься.

Вся его репутация сейчас рухнет куда-нибудь боггарту под хвост, как только этот мелкий прыщ откроет свой рот. Свой охуенно мягкий, такой притягательный рот, которым он выделывает невероятные штуки в мокрых, запретных снах Скорпиуса Малфоя. Снах, от которых наутро нестерпимо стыдно и так тягуче-сладко одновременно…

— Ты что-то не понял? Думал, что изъяснился в письме максимально четко.

Кончики пальцев чешутся от желания схватить палочку и наложить на всех находящихся в зале Обливиэйт. Вот только треклятая гордость Малфоев, та самая, из-за которой отец все еще ходит кругами вокруг Поттера-старшего и никак не решится признаться, заставляет расправить плечи и ответить взглядом на взгляд, схлестывая плавящее серебро с майской зеленью.

“Тебя утопить должны были, как магловского книзленыша, сразу после рождения. Или запретить, как одно из Непростительных. Потому что ты ведь, Поттер, страшней, чем все три одновременно. Вынудишь с Башни вниз сигануть без всякого Империуса, кости выломаешь и заставишь корчиться под ногами похлеще какого-то Круциатуса, мгновенную смерть подаришь — быстрее Авады”.

— Пойти с тобой в Хогсмид? Ты что ли серьезно? В “Сладкое королевство” потащишь? Или сливочным пивом в “Трех метлах” будешь поить? Думал, чего оригинальней придумаешь. Ты же Малфой. И… Скорпи… пригласить на свидание совой? Это как-то… не знаю… Трусливо?

Недовольная возня за столом гриффов за спиной. И Малфой точно знает, что это сквозь зубы шипит девчонка Лонгботтом, отчего-то решившая, что получила сына национальной легенды в единоличное бессрочное пользование.

— Трусливо? — кривая фирменная усмешка Малфоев, вот только сжимающие вилку пальцы напрягаются до боли. Мерлин, дай сил, просто дай сил. Не воткнуть себе в руку. Или в его… или в эту мерзко хихикающую троллиху позади. — Трусливо написать о своем желании? Или так и не ответить на прямой вопрос? Отчего же, Альбус? Хваленой храбрости Поттеров не достает, чтобы сказать, чего же ты хочешь? Признаться хотя бы себе. Потому что, если бы это вот сейчас было четкое “нет”, ты не стоял бы передо мной, старательно изображая недоумение. Не верю, знаешь ли, Потти, плохо готовился. Это даже не “тролль”. Это меньше, чем ничего.

Аккуратно промокнуть губы салфеткой. Подняться медленно, с достоинством (аристократ ты или кто?) и проследовать к выходу в абсолютной, немыслимой для Хогвартса тишине.

Улыбка на губах как приклеенная, и губы точно чужие: холодные-холодные, неживые. И в груди звенят, обрываясь, нитка за ниткой. Те самые, что тянутся к сердцу, позволяя ему гнать кровь по венам.

И отчего-то вспоминается, как давно, на первом курсе, Альбус, мелкий и тощий, наслушался идиотов с львиного факультета и на полном серьезе утверждал, что она у него голубая: “Ты же Малфой”. Пришлось полоснуть заклинанием по ладони (отец увидел бы — выпорол непременно), а потом спешно накладывать заживляющее, чтоб успокоить рыдающего зеленоглазого придурка. Прижать к груди, гладить по голове, перебирая спутанные до невозможности пряди, и поклясться себе: “Не отдам. Никому, никогда. Хоть пытайте”.

Они дружили тогда и были ближе, чем братья. Джеймс даже приревновал как-то, скандал мелкому закатил и целый месяц не пускал смотреть квиддичные тренировки, а потом как-то привык и смирился с тем, что к младшему Альбусу всегда теперь прилагался Малфой. Белобрысый, ехидный и наглый.

Когда же все грохнулось в задницу к гиппогрифу?

Просто однажды Поттер вернулся в Хогвартс каким-то другим. Будто чужой человек под обороткой. Еще в экспрессе занял купе совсем в другой части состава. А в замке сторонился все больше и уже не шарахался от Алисы Лонгботтом, как от дементора в юбке.

— Зачем? Мерлин, Альбус, просто зачем?

Кулаком — о твердые каменные плиты. Снова и снова. Совсем не ожидая ответа, кусая губы и ненавидя себя же за вязкую, липкую горечь в груди, под ребрами, там, где давно все застыло. Без него, такого яркого, нужного. Ненавистного…

Ему рассказывали, что давно, на войне, самым страшным наказанием для преступников была не Авада. Кровожадные твари, забравшие столько жизней, рыдали, как дети, слыша в приговоре: “Поцелуй дементора”.

Они просто никогда не встречали Альбуса Поттера…

— Ал, почему?

— Ты все равно не поймешь, — еле слышно из-за спины. Тем самым голосом — Альбуса, его Ала, из прошлого. Из тех дней, когда метлы рядом стояли, когда летали каждую субботу наперегонки, лишь вдвоем, когда сбегали с Зельеварения погреться в последних лучах уже осеннего, но еще теплого солнца и швыряли по очереди в озеро камни, надеясь попасть в гигантского, скрывающегося в черных глубинах кальмара, когда ночью забирались на самый верх Астрономической башни и вглядывались в блестящие пригоршни звезд до тех пор, пока не начинали болеть глаза, а потом возвращались в спальню. Всегда рука в руке. Всегда вместе.

Так правильно. Так нужно.

— Не говори ничего, Скорп. Не сейчас.

Два громких шага, и обжигающее шею дыхание. Рука на запястье, и выдернуть сил просто не будет, и даже губы не смогут шепнуть: “Ступефай”, — потому что заняты вовсе не тем.

Язык у Поттера юркий, умелый. И пальцы так привычно зарываются в волосы, поглаживают затылок. И будто лишает костей, превращая в желе. Полностью, без остатка.

— Я без тебя не смогу, — иди она к Мордреду, гордость Малфоев. — Не смогу больше, Ал.

Виноватый выдох вместо ответа, и новый поцелуй, как со спины хвостороги — вниз головой. Как перед смертью. Как будто прощаясь.

========== Часть 36 (Том/Дэниел, актеры) ==========

Комментарий к Часть 36 (Том/Дэниел, актеры)

такой вот эксперимент. дайте знать, если актеров не хотите здесь больше видеть, ладно?

Это не становится проще, когда их практически впихивают в напичканную аппаратурой комнатушку — не больше кладовки для метел в каком-нибудь приснопамятном Хогвартсе, будь он неладен. Воздух отсюда как будто бы откачали, а повернуться совсем невозможно без того, чтобы оказаться на коленях друг у друга.

Дэн хихикает и ерзает в своем кресле, беспрестанно пихаясь острыми коленями и локтями. У него очаровательная ямочка на щеке и тысячи сорвавшихся с привязи чертят в этом взгляде. Никакой пронзительной зелени. Только подернутая дымкой прохлада предрассветного утра. Напяливает на голову нелепые желтые наушники. Раздражающе-яркие, как улыбка мальчика-легенды из их общего фильма.

Том не ворчит, не вздергивает высокомерно бровь и не пытается ядовито язвить. Они не на площадке, сейчас — не съемки очередной сцены, а потому он ни за что не напялит на себя холодную маску невозмутимого аристократа Малфоя. Мальчика, который слишком сильно нуждался в любви и так тщательно скрывал это и свою одержимость одним лохматым придурком, что одурачил всех вокруг, включая себя самого…

— Если ты собрался проспать все интервью, Томми, я буду щипаться, — честно предупреждает Дэн и на всякий случай ловко толкает в бок, попутно подмигивая малость опешившему ведущему: — Рубится в Dota ночами напролет, а потом втыкается своей аристократичной мордой во все стены и другие вертикальные плоскости.

В нем столько солнца и желания жить, столько неуемной энергии, что хлещет через край, но отчего-то никогда не утомляет. Привык Том к нему что ли за все эти годы? Хотя, так хорошо помнит тот первый день долгих шесть лет назад, черноволосого улыбчивого мальчишку, что постоянно лохматил его гладко причесанные волосы и дергал за ниспадающие на шею шелковистые пряди, как девчонку.

Задумавшись, Том даже не замечает, как запускают эфир, как их с Дэном представляют слушателям. Говорит что-то в ответ на вопросы, делает вид, что слушает реплики лучшего друга, смеется шуткам в положенном месте.

Нет… это все не становится проще, потому что Дэн сегодня так близко, как не был очень давно. Потому что вернулись те ненавистно-желанные сны. И будь они своими героями, Драко непременно бы подумал, что попал под проклятие или стал жертвой одного из тех дурманящих рассудок зелий…

— … я знаю одно, Гарри целиком и полностью одержим Малфоем. Он не думает ни о ком и ни о чем другом, постоянно выслеживает, следует тенью за ним… Неудивительно, что он наткнулся на Драко в том туалете…

Воспоминания слишком свежи, хотя после съемок минуло несколько месяцев. Но… холодные пальцы на влажной коже, что скользили легко в распахнутом вороте. Обводили ключицы и будто выводили на коже невидимые символы…

— Признайся, Поттер, жить без меня не можешь?

Дебильная шутка, одна из плеяды подобных из арсенала Малфоя, но Дэниел вместе с Сэмом-ведущим радостно гогочут. И сразу же широкая и такая знакомая ладонь хлопает по плечу, будто бы одобряя, а потом соскальзывает ниже и зачем-то остается на колене, чуть поглаживает, сжимает. Так, будто владелец перепутал что-то или… И дышать у Тома получается вдруг через раз.

Но Рэдклифф уже травит очередную байку с площадки, не то вспоминая нелепости, которые сам громоздил на съемках одна на другую, не то сочиняя на ходу. Он в этом мастер.

— …мы столько раз сражались на палочках в самом обычном туалете в перерывах между съемками, столько реквизита загубили. Если нас ловили с поличным, Том врал обычно, что мы репетируем. Не придерешься. А нам просто дурачиться нравилось, орали друг на друга до хрипоты, а иногда, бывало, завалит, к полу прижмет и шипит эдаким мелким змеенышем… хотел, чтобы я на парселтанге с ним говорил. Как пить дать, скучал по родной речи… Ай… Том, ты чего?

Наклонится, пытаясь увернуться от подзатыльника, почти свалится ему на колени. И Фелтон увидит и закушенную от сдерживаемого смеха губу, и то самое стадо чертей в невинных глазах.

Всеобщий спаситель, мать его. Да близнецы Уизли и рядом там не стояли…

— …думаю, и Драко был одержим. Мы можем видеть, что он постоянно думает о Поттере или следит за Поттером. Поттер — неотъемлемая часть его жизни. И он не хочет убивать Дамблдора, в первую очередь, потому что знает: это будет конец. Той самой дружбы, что не случилась шесть лет назад. Конец всему, что они еще смогли бы построить, если бы хоть один из них сделал шаг…

Если бы хоть один из них сделал шаг.

Интервью заканчивается, оставляя какую-то гнетущую пустоту под ребрами. Том, извинившись, сбегает на улицу. Долго курит, вглядываясь в перевалившее за полдень светило. Говорят, если долго-долго смотреть на солнце, оно выжжет глаза и никогда больше не позволит взглянуть на себя жалкому смертному.

— Они и правда одержимы, ты знаешь? Оба они.

Рэдклифф подкрадывается незаметно, кладет подбородок на чужое плечо и вытягивает губы, клянча сигарету. Том хмыкает, но опускает руку так, чтобы тому удобно было затянуться. Губы смыкаются на фильтре, а глаза блаженно закрываются, когда тянет в себя едкий, вонючий дым.

И неожиданно… так правильно и легко. Будто последний кусочек пазла с едва слышным щелчком встал на место.

— Знаю, Дэни. Не только они, мы ведь тоже.

Губы с привкусом табака и жвачки. Прохладные ладони, пробирающиеся под футболку. И солнце, солнце светит из-за спины. Ослепляет.

========== Часть 37. ==========

Здесь не изменилось совсем ничего. Каменный пол все также залит ледяной водой из сорванного капризным призраком крана. Зеркало все также услужливо отражает намокшего растерянного мальчишку в льнущей к телу рубахе с взлохмаченными волосами. Теми самыми, что обычно — волосок к волоску.

Он не заходил в эту комнату с шестого курса. Но ведь и тогда было все также? Отчаяние выламывало ребро, и рвущийся из груди крик застревал в горле не выпуская наружу скопившийся, лишающий сознания ужас. Сегодня страха было чуть меньше, и больше — тоски. Равнодушной и льдистой, останавливающей сердце. То самое, что так устало сокращаться изо дня в день, гоняя кровь по венам, поддерживая не нужную никому жизнь бывшего пожирателя. Изгоя, парии.

Лишнего и презренного для всех в Хогвартсе, в Магической Британии. И что из того, что Визенгамот снял все обвинения и даже выписал благодарность Малфоям за спасение жизни Гарри Поттера, легендарного мальчика, спасшего их задницы от красноглазого монстра? Лорда больше нет, последние ПСы сидят в Азкабане или успели помиловаться с дементорами. Разрушенное восстановлено, и только трещина в груди Драко Малфоя, та самая, что появилась в день, когда герой рассек его неведомым заклинанием в этой самой вот комнате… эта трещина ширится, углубляется и нарывает. Кажется, надави на края, и черный, затхлый гной хлынет наружу и затопит все вокруг…

— Что же ты так плохо постарался в тот день, Поттер?

Горький выдох в заброшенной комнате, где даже Плакса Миртл прячется в туалетный бачок при его приближении. Пригоршней ледяной влаги — в пылающее лицо. И чувство, будто вокруг — снова взбесившееся огненные адские звери, и он висит на краю без малейшей надежды на спасение.

— Ты мог бы просто пролететь мимо в тот день. Сейчас, наверное, жалеешь, что поддался порыву…

Сегодня Малфой отдал бы все, чтобы вернуть их прежние стычки, чтобы Поттер следом таскался, укрывшись под мантией-невидимкой, топая и сопя, как стадо взволнованных гиппогрифов. Мерлин, да что угодно, лишь бы не хлестал больше этой равнодушной пустотой, прячущейся в самой глубине какого-то выцветшего, линялого взора.

Ни одной потасовки или даже словесной перепалки за весь этот мордредов послевоенный год, в который отчего-то никак не удавалось согреться. Даже сидя возле потрескивающего камина в родном мэноре, уже восстановленном после бесчинств Лорда и его приспешников.

— Ты такой жалкий, Малфой. Еще ничтожнее, чем был раньше, когда задирался и капал ядом, даже когда убегал, трусливо повизгивая, как поросенок на скотобойне…

Национальная легенда собственной персоной. Стоит за плечом, склонив насмешливо лохматую башку, поблескивает стеклами очков. И даже палочку не достанет из кармана, настолько уверен в себе. Привычная ненависть всколыхнется в груди волной холода, но тут же угаснет, сменяясь липким, влажным и тянущим. Как остывающая кровь из распластанной груди. Еще тогда, долгих два года назад. В прошлой жизни.

— Поттер, уйди.

У него нет сил спорить от слова “совсем”. И да, это именно он какие-то минуты назад вспоминал все их драки и сочащиеся ненавистью взгляды. Вспоминал, мечтая вернуть хоть на миг, а теперь… Наверное, он и правда — не больше, чем трус.

— Знал бы ты, Малфой, как я жалею, что Снейп тогда пришел очень и очень не вовремя. Мне бы еще пару минут, и с тобой, скользкий хорь, было бы кончено. Подыхал прямо здесь, на этом полу. Не представляешь, с каким наслаждением смотрел я, как кровь фонтаном хлещет из твоей груди…

Больно. Так, словно Сектумсемпра опять распластала до кости тонкую кожу. Или это Сивый опять и опять прикладывает раскаленный прут к голой спине, и запах паленой плоти забивается в ноздри, и нервные окончания отказывают, и отключается сознание, чтобы боль эта не свела с ума, чтобы не выплюнул легкие с криком…

Лучше бы так… и тогда…

— А за каким Дракклом, Малфой, я тащил тебя на себе из Адского пламени? Знаешь, наверное, ты и прям был среди любимчиков Волдеморта, и этот гнилой кусочек его души, застрявший во мне, решил тогда, что надо именно так, не иначе. Если бы я мог все вернуть… смотрел бы, как ты падаешь в раззявленную огненную пасть, слушал твои последние крики… Это стало бы лучшей музыкой…

Насмешка на спокойном лице героя пугает. Вытягивает жилы, затягивая их же вкруг шеи. Дышать? А зачем?.. Если вот так, если каждое слово и правда…

— Ты же не заслужил, Др-рако… ты же убийца, мой серебристый дракончик…

Откровенная издевка и дыхание, опаляющее чем-то мертвенным кожу.

В конце концов, если так хочет герой, он, Драко… может и здесь… прямо здесь, на этом вот самом галстуке.

— … они все умерли из-за тебя, понимаешь? Сириус, Дамблдор, Снейп, Нимфадора, Фред… Ты считал их, Малфой? Сколько человек отправились на тот свет с твоей помощью?

Это неправда. Ни капли крови, ни одного Непростительного, даже Круциатус… ни разу. Но… но он стоял и смотрел, пока других пытали и убивали, когда бросали в темницы и морили голодом или снимали кожу живьем, когда насиловали и забавлялись… Не сделал совсем ничего, не пытался помочь. Только раз, всего лишь раз не смог заставить себя “узнать” героя в лесу. Только раз…

Так уж заблуждается Гарри Поттер сейчас? Или все это — правда?

— Чего ты хочешь, Поттер? Что мне сделать? — сломленным шепотом, уже не вглядываясь в подсыхающее разводами зеркало, уже не высматривая легендарный шрам, не впитывая в подкорку этот образ. Образ героя.

— Твоей смерти, змееныш. Всегда хотел увидеть, как сдохнешь.

— Ну, так убей…

До такой степени все равно, что даже боль притупилась и больше не выжигает разум раскаленным железом.

— Так просто? Ну, нет. Ты сам сделаешь это, Малфой. А я посмотрю.

Что ж, раз ты так хочешь.

“Я сделал бы для тебя это и много другое, Поттер. Я сделал бы все для тебя с первого дня. И знаешь, мы могли бы выиграть эту войну быстрее и вместе, если бы ты тогда… Но что толку сейчас?..”

— Золотой мальчик хочет шоу? Что же, герой, ты получишь…

Удавка получается неожиданно легко, и петля закрепляется на оконной решетке с первого раза. Зеленые, точно нарисованные глаза, сияют неуемным восторгом. Наслаждением, близким к оргазму.

Наслаждайся, герой.

Ткань затягивается быстро и немедленно перекрывает доступ воздуха. Перед глазами плывут красные круги, которые постепенно чернеют, и все застилает непроглядная мгла. Поттер смеется — заливисто, как ребенок. И когда сознание балансирует на грани, кажется, что смех вдруг превращается в вой, а откуда-то издали приближаются испуганные крики.

Поздно. Слишком поздно, вы не успели.

И последним мазком перед провалом: огромные испуганные за стеклами очков выцветшие глазищи, и пропитанный ужасом выдох:

— Драко? Да как же…

А потом… ничего.

— Драко… Драко, очнись… Пожалуйста Драко. Я же не могу тебя к Помфри, разговоры пойдут, а тебе и так тут несладко.

Поттер — какой-то очень худой и несчастный — то принимается трясти за плечи, то гладит по лицу своими измазанными в чернилах пальцами с обкусанными ногтями, то подскакивает, порываясь куда-то бежать, но немедленно возвращается, устраивая голову Драко у себя на коленях.

— Что же ты, Драко? Зачем? Или нам мало смертей?

Малфой дергается и пытается отползти, практически шипит на придурка, который явно после войны поехал крышей и заработал — как его называют колдомедики — расслоение личности. Только с психом рядом ему находиться не улыбалось.

— Драко, постой, ты куда…

Но тот лишь мычит и таращится с каким-то суеверным ужасом, неосознанно потирая шею с ярко-красным рубцом от удавки.

— Дай, хоть залечу, Драко… немного…

И снова отшатывается, впечатываясь в стену затылком, стонет. Из глаз будто сыплются искры. Кажется, удалось даже увидеть бешеный хоровод лиловых пикси над головой героя.

— Почему ты меня так боишься? Что случилось? Драко, я знаю, что избегал тебя весь этот год, но так тебе было безопасней, лучше. Я боялся травли, понимаешь? И все время присматривал незаметно, а тут… не уследил. Драко, ты меня слышишь? Черт, тащить тебя из горящей Выручай-комнаты, чтобы потом найти болтающемся на собственном галстуке. Я же мог не успеть… Что случилось?..

—Ты сам… ты хотел…

Едва выдавливает пару слов и тут же кашляет, сгибаясь надвое от непереносимой боли в поврежденной гортани. Поттер вскидывает палочку, накладывая какие-то исцеляющие заклинания.

— Я? Хотел? Ты о чем? Да мы ведь не говорили за весь год даже ни разу. Я столько раз подойти порывался. Но боялся, Драко… так боялся… еще и того, что пошлешь, оттолкнешь… как я тогда… твою руку…

— Гарри-и-и-и! Ты пришел навестить меня?! — сияющий улыбкой плаксивый призрак радостно взвивается из унитаза под потолок, походя обливая струей воды.

Кувыркнувшись в воздухе, приземляется прямо в одну из раковин и, подперев подбородок кулачками, замирает, с обожанием уставившись на кумира.

— Ты же любишь меня, правда, Гарри? Я-то всегда отличу тебя от несчастного боггарта, не то, что этот вот… — пренебрежительно фыркает в сторону слизеринца и снова тянется прозрачными руками к мантии Гаррри.

— Боггарта? Этот? О чем ты, Миртл, расскажи. Я же не знаю ничего.

Малфой обеспокоенно дергается, но не пытается убежать. Только удушливая волна бросается в лицо, затапливая бледную кожу волной смущения. Пунцовой, как угли в раскаленном камине. Опустив голову, снова выслушивает злые слова, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Миртл хихикает все громче и так и норовит заглянуть Поттеру в лицо.

Поттеру, что вскидывает неподвижный взгляд, что не горит даже — плавится таким безмерным ужасом, словно… словно герой вдруг увидел воскрешение Волдеморта, как минимум…

— Драко? Ты… Ты думал, это я? Я бы никогда… это был боггарт, клянусь… Ты слышал, Миртл сказала. Ты… ты решил умереть, потому что думал, я так хочу? Мерлин, Драко…

Отшвырнуть тянущего руки гриффиндурка. Оправить мантию, расправить плечи. Малфои… Малфои никогда не теряют лицо и помнят о гордости. Малфои не приемлют жалости. И плевать что он только что чуть не отправил себя в мир иной своими руками, просто Малфои…

— Тише, Драко, тише… иди сюда. Теперь все будет иначе, я обещаю…

Вдруг замечает, что руки героя обнимают со спины, а губы шепчут куда-то в затылок, то и дело трогая покрывающуюся мурашками кожу:

— Ты больше не должен бояться, ладно? Потому что я никогда не скажу, никогда не пожалею. Я же сам бы не выжил, если бы не смог тебя тогда уберечь… мне же без тебя… не надо. Ничего не надо. Слышишь, Драко? Веришь мне? Только ты. Навсегда.

Верить? Верить? Верить во что? Потому что все это не может быть правдой, потому что это какой-то чудовищный сон, который сейчас закончится, и тогда…

— Ты больше не будешь один… Останешься со мной? Для меня? Драко?

И если это сон… Если это сон, пусть. Драко готов умереть в этом сне, лишь бы только не возвращаться назад.

========== Часть 38 (Джордж/Фред). ==========

Комментарий к Часть 38 (Джордж/Фред).

https://pp.userapi.com/c836632/v836632977/5743c/smmZ9oYJX7s.jpg

“Ты знаешь, что жизнь — это цикл? Долгий бег планеты по кругу. От точки до точки. И в один, совсем ничего не значащий для Вселенной миг эта точка становится последней. Точка отсчета и точка, в которой сошлись все пути…”

Перед глазами плывет, и коленям, наверное, больно на твердом полу. Не понимаю, не чувствую, не ощущаю. Совсем ничего. Получается только снова и снова гладить залитое кровью лицо, целовать самые кончики золотистых ресниц, что не дрогнут, не шелохнутся.

Не смей, Джорджи. Не смей.

“Ты знаешь, что каждому отмерян свой путь? И ни Мерлин, ни Мордред не смогут, не в силах, не в праве…”

— Мама? Отец? Почему вы не делаете ничего? Надо же восстанавливающее зелье, и заживляющее, а лучше колдомедика или в Мунго… Билли, ну, хоть ты им скажи…

Лишь взгляды отводят, и только Флёр, чуть картавя и запинаясь, бормочет что-то о чарах, маскирующих заклятиях и толпах ПСов, снующих в округе. Магии нет, а аппарация просто убьет его, расщепит.

И получается, мы ничего не можем сделать. Совсем.

— Мы наложили повязки, и кровь почти удалось остановить. Хорошо, был запас магловских препаратов. Мы вполне можем надеяться, что Джордж выкарабкается. Мы можем… должны…

Голос матери неестественно-звонкий, звенящий. Она тут же, рядом. Перебирает его волосы и все время порывается целовать холодные пальцы. Оттеснить в сторону. Прочь все, уйдите, не лезьте. Имею право. Больше, чем кто-то из вас. Потому что он всегда был моим, еще до рождения.

— … надежда…

Это слово гремит, перекатывается в голове издевательством и насмешкой. Надеяться на чудо, когда жизнь из него вытекает по капле, когда времени и того не осталось, когда губы потихоньку синеют, и жилка под пальцами на его запястье почти уж не бьется.

“Ты знаешь, что у всего есть цена, и даже у жизни? Ты знаешь, что ты мог бы… ты сможешь, если он так нужен тебе…”, — этот голос не в комнате, не снаружи, он шепчет вкрадчиво где-то внутри, заставляя руки покрываться пупырышками и волоски на шее подниматься дыбом.

Я догадываюсь… узнаю этот голос. Насмешливый, едкий шепот того, кто никогда не станет погибелью магического мира.

“Ты знаешь, что жизнь — это круг, и если рвется один, его можно заменить на другой. И ты можешь сделать это для брата. Только ты на самом деле и можешь. Что скажешь, Фред?”

Это как продать свою душу? Добровольно обречь себя на вечную тьму? Шагнуть за грань задолго до срока?

Зачем ты спрашиваешь, если знаешь и без того, что готов на это и все остальное. За Джорджа, за него одного. Зачем ты спрашиваешь, кто бы ты ни был?

“Просто еще один шанс для него. Ты готов? Знаешь, у вас даже будет немного времени вместе, ведь ты так много ему не сказал”, — едкий смешок остро колет под ребра, и глаза щиплет, как будто от пепла и дыма.

Нет, это не слезы, ведь все хорошо, ведь заляпанные засохшей кровью ресницы дрогнут, приоткрываясь, и ты улыбнешься той самой, но такой сейчас слабой улыбкой. Той самой, что всегда была для меня.

— Ты… Как ты себя чувствуешь, Джорджи?

Наплевать на мать и отца, на братьев, на Тонкс и на Флёр, на Гарри, что не то рехнулся от горя, не то забыл обо всем, иначе почему сжимает так крепко руку Малфоя, никого не стыдясь? Наплевать… наплевать…

— Как слизняк… слизняк без раковины… Но ты не обольщайся, братишка. Я все равно выгляжу лучше, чем ты…

У тебя еще такие холодные пальцы, дышу на них и целую, пытаясь согреть. Не выходит. Вижу только, как распахнешь изумленно глаза перед тем, как прижмусь к тебе поцелуем. Губы чуть теплее, с привкусом крови и соли. Самые вкусные губы на свете.

— Фредди… сдурел? Мама смотрит.

Пусть… теперь все равно. Теперь, когда еще осталось немного для того, чтобы показать тебе, Джорджи, как я умею любить. Целых девять месяцев и еще несколько дней. Целая жизнь, если подумать, в эти дни, когда за окнами грохочет война.

— Пусть, Джорджи… Плевать. Я так люблю тебя, очень сильно. Я и не думал, что так умею.

— Ну, успокойся, я ведь живой. Больше никогда тебя не оставлю. Хочешь, я поклянусь?

Не надо. Не надо, братишка. Ты просто позволь мне любить, позволь мне сделать тебя самым счастливым. На эти девять месяцев, что нам остались. Откуда-то я знаю это, не спрашивай, Джорджи.

Девять месяцев — до второго мая тысяча девятьсот девяносто восьмого.

До дня, когда придется платить по счетам.

До дня, когда нам придется…

…но может…

Всегда остается надежда, ведь правда? Надежда, что круг не прервется, что еще не сегодня.

========== Часть 39. ==========

Комментарий к Часть 39.

https://pp.userapi.com/c639221/v639221816/62b1f/88sTHsQizkg.jpg

Спасибо вам за 500+ – красивая цифра :)

И с праздником всех тех, кто его отмечает)

– Стильно, мистер Малфой, одобряю… Вполне… очень даже достойно представителя столь чистокровного рода.

Кровавый Барон грациозно проплыл мимо, откидывая за спину заляпанные серебристой кровью локоны и аккуратно поддерживая под локоток неожиданно миловидную белокурую девушку в длинной мантии. Сама Серая Дама? Неужто? Впрочем…

Драко фыркнул и с отвращением промокнул шелковым платком стекающую по подбородку кровь, которая тут же проступила опять. Мордред задери Блейза Забини и весь змеиный факультет с их проделками в полном составе…

Нервно поправил свой нелепый плащ в стиле какого-то там магловского легендарного вампира родом аж из Румынии (не к ночи будет помянуто семейство Уизелов), одернул манжеты и постарался не вглядываться в собственное отражение в начищенных по случаю праздника парадных доспехах – тех самых, что столько лет пылились в нишах верхнего коридора, и даже Филчу с его облезлой миссис Норрис до них не было дела.

Время Хэллоуинского пира, а за ним – бала, стремительно приближалось. Домовики наверняка перевернули вверх тормашками кухню, стараясь над особыми праздничными блюдами. Большой зал однозначно уже успели украсить громадными, как лесник Хагрид, тыквами и сотнями плывущих над заваленными снедью столами свечей. И тыквенный сок сегодня будет особенно приторным, а пирог и пудинг… даже думать о них не хотелось…

– Драко, так и будешь стоять тут, как… как окаменевшая летучая мышь? Ха… Дрей, не злись, ну, пошутили, подумаешь… все хоть какой-то колорит, а то такая бледная моль постоянно… Не злись, после полуночи чары развеются. Получай удовольствие, друг, – Забини, перемотанный какими-то подозрительно ветхими грязно-бурыми бинтами (оживший труп он что ли изображает? Мерлин великий…), весело подмигнул черным глазом из-под повязки и заковылял прочь, приволакивая ногу. Со стороны казалось, будто она выворочена из сустава…

Получать удовольствие, как же. Когда обрядили, как скомороха у этих нелюдей… В львятне, наверняка, ставки сделали на образ, который слизеринский принц изволит явить миру… то есть, ученикам и профессорам Хогвартса только, конечно… А теперь – только позор… несмываемый позор ждет наследника рода Малфоев. Вырядиться упырем, выдуманным презренными маглами…

Нет, разумеется, светлая сторона в войне победила, и Волдеморт пал вместе со своими идеями, но все же… Чистота крови и Малфои, репутация… А что подумает герой… Мерзко даже предположить, ч_т_о скажет Золотое трио при виде этого… вот этого…

Впрочем, легенда и спаситель всего Волшебного мира, скорее всего, по привычке скривится, будто у него зуб болит, и удерет куда-нибудь поскорее, наверняка тискаться с этой своей… предательницей крови.

Настроение, которое и так скатилось куда-то в вонючую задницу горному троллю, стремительно жваркнулось еще ниже, и Драко пожалел, что лучший друг успел благоразумно уковылять куда подальше, а то нарвался бы на проклятие… прямо здесь и сейчас. Может, хотя бы от этого стало легче?..

Додумать Малфой не успел, потому что лохматый придурок в тот же миг практически сшиб его с ног, кубарем скатившись с так некстати повернувшей в этот закуток лестницы.

– Смотри, куда пре… придурок шрамоголовый, – закончил по инерции Драко, растерянно уставившись на потрепанную национальную легенду в самом дебильном, кажется, во всем Хогвартсе, гриме.

“После тебя, Драко”, – услужливо хохотнул внутренний ехидный голос, который слизеринец пинком отправил назад в подсознание. Или как называется то место внутри, где хранятся твои самые мерзкие альтер-эго?

– А… Драко, это ты что ли? Прикольный костюм.

Поттер поправил очки (все те же уродливо-круглые, как на первом курсе еще), стряхнул с рукавов паутину и, кажется, даже прогнал запутавшегося в шевелюре паука. Драко хмыкнул, представив, как заорал бы сейчас благим матом рыжий Уизел… Но тут же нахмурился и высокомерно задрал подбородок.

– Все приличные, цивилизованные маги, Поттер, – напыщенно начал он, но продолжить не получилось, потому что Гарри, совершенно не слушая давнего недруга, как-то очень рассеянно вздохнул, стащил очки и принялся протирать их полой своей черной не то мантии, не то какой-то накидки с придурочным воротником, отороченным алым… Почти, как у… почти…

– Поттер, ты что… вампира изображаешь?

– Граф Дракула, – кивнул легендарный мальчишка, и растрепанная челка упала на лоб, закрывая не менее легендарный шрам. Вытер что-то пальцами в уголках губ, обреченно глянул на измазанную пунцовым ладонь и как-то доверительно добавил: – обещали, что чары спадут после полуночи, но разве можно им верить, накладывали-то своими силами, без Гермионы… напортачили, скорее всего…

– Хочешь сказать, и тебя обставили, как первокурсника неумытого?

Злость странным образом куда-то исчезла. Наверное, в тот момент, когда Драко понял, что не его одного друзья развели так легко, особо и не стараясь даже… Или это от того, что они с Поттером сейчас не орали друг на друга, не пытались подраться или поддеть, говорили спокойно, будто друзья. Так, как никогда до… никогда еще… в жизни.

– Странно, что и тебя твои в вампира обрядили… Пивз их что ли чем подкупил? Хотя… все равно. Осточертело.

– Гар… Поттер, ты чего?

Уставился на мальчишку, что, не обращая внимания на пыль, уселся прямо на ступени, даже не думая, что заляпает и безвозвратно испортит свой какой-никакой, но наряд для пира и бала… Хотя, чему удивляться, это же… Поттер. Да и вообще, приди он на бал в наволочке, как домовик, и это сочтут новой магической модой.

– Устал, Драко. Так сильно устал делать все, что другие от меня ожидают. Рон вон и Молли с Артуром… вцепились, как мантикора в ногу, и ждут, что со дня на день Джин кольцо притащу. А думаешь, хоть раз спросили, чего хочет сам Гарри? Может, ему нравится кто-то другой? Они же ни разу и не задумались о том, что лучше именно для меня, Малфой. Будто я обязан жить так, как они считают нормальным и единственно правильным.

– Др…ругой? – ошарашенный какой-то надрывной тирадой героя, Драко выловил в общем вале информации одно только слово, за которое зацепился рассудок. – Не другая?

– И что теперь, Малфой? Проклянешь? Высмеешь перед всеми? К Скитер в “Пророк” поспешишь? Герой Второй магической – по мальчикам. Наследие великого Дамблдора… Как тебе, Драко, такой заголовок? Достаточно громко? Дарю…

Махнул устало рукой и завозился в складках кармана, выудил эти вонючие магловские палочки, прикурил не пойми от чего. А Драко почему-то даже обидеться не успел, потому что Поттер говорил и говорил. Так, будто его прорвало, словно вскрылся давний нарыв, выпуская наружу всю боль, точно гной.

– Я так устал, Малфой. Воевал за них, умирать ведь шел, и не раз… А в итоге? Думаешь, хоть один из них вспомнил, какой сегодня день? Нет, Хэллоуин, конечно, и праздник, но…

– Годрикова впадина, – пробормотал вдруг Малфой. – Твои родители… в этот день. Все же знают.

– Только помнить предпочитают хорошее, знаешь ли. Кому какая разница, столько лет уж прошло…

Сжал благодарно холодные пальцы Малфоя и расстроенно замолчал, никак не реагируя на присевшего на соседней ступени “вампира”, на тихое дыхание у щеки, на светлую прядь, щекочущую висок.

– Мне жаль, Поттер. На самом деле жаль, что все это… у тебя ведь должна была быть совсем другая жизнь. Если бы не Лор… если бы не Волдеморт…

“Мы могли бы подружиться в самом начале, если бы не война, не ПСы, не ненужное по-сути никому, кроме красноглазого садиста, противостояние”, – подумали вдруг оба, но ни один не озвучил то, что было ясно без слов. Всегда, наверное, было ясно.

– Мы задолжали тебе, Поттер. Без дураков. И меньше всего сейчас ты должен делать что-то из того, чего ты не хочешь. Только потому, что этого ждут или считают правильным. Бред все это…

– Кто бы подумал, правда, Малфой?

Гарри вдруг хохотнул и зачем-то закатал рукава, щелчком отшвырнул магловскую вонючую гадость.

– Кто бы подумал, что в конце концов, мы придем к этому, правда?

И, хмыкнув в ответ на так нелепо вздернутые на вампирском лице брови, прижался губами к холодным, измазанным наколдованной кровью губам.

“Думал, я думал об этом прорву раз и ненавидел за это, мордредов Поттер, мальчик-герой”, – мог бы прошипеть Драко в лицо уже давно не врага.

Он мог бы, если бы не был так занят, отвечая на поцелуй.

========== Часть 40. ==========

Комментарий к Часть 40.

https://pp.userapi.com/c840526/v840526794/25bcb/Z1aaYXqAvkg.jpg

– Поттер, сколько раз говорить?! У меня аллергия на твое мандариновое дерево, за каким боггартом ты каждый раз пихаешь его мне под нос?

Малфой фыркнул прямо в чашку с черным обжигающим кофе, который пьет всегда без сахара и сливок, потому что ведь: “Все аристократы, да будет известно тебе, Поттер, употребляют этот напиток так и только так. А если тебе так хочется сливок с сахаром, хлебай их отдельно, нечего портить благородный вкус”.

– Здесь больше света, а в том углу, куда ты его запихал в прошлый раз, он зачахнет. Может быть, поэтому плоды на нем и не вызревают. Или тебе нужно привидение в доме?

– Приви… Признавайся, Поттер, ты рухнул с метлы, когда гонял вчера до темноты со своим Уизелом, и опять хорошенько приложился башкой? Это ДЕРЕВО! Просто дерево, и у меня от него слезятся глаза, и еще я все время чихаю.

Гарри отвернулся, пряча улыбку, сделал вид, что наливает себе чай – душистый сбор из каких-то там особенных трав, что пару дней назад притащила вернувшаяся из Перу Луна. Терпкий аромат поплыл по комнате, и Драко поспешно засунул нос в свою кружку, не прекращая ворчать.

– Драко, да оно ведь сейчас даже не цветет. И, между прочим, это не обычное дерево, а волшебное, с особенными свойствами, профессор Стебль так и сказала. Вообще, кто знает, вдруг и у него есть душа…

– Точно с метлы навернулся, – горестно изрек Малфой и потянулся к стопке золотистых блинчиков, что поутру испек старательный Кричер, проведавший о вспыхнувшей любви одного из хозяев к чудной кухне русских маглов.

Гарри буркнул что-то неразборчивое и незаметно отодвинул подальше от всевидящего Малфоя букет из васильков и ромашек, трансфигурированный в улыбающегося книззла. Нет, ну а что, красиво ведь, а Драко… ему бы лишь поворчать.

Это же Малфой. Тот самый Драко, что так трогательно краснеет в ответ на самые простые комплименты, бесконечно шлет филина с письмами, когда его Поттера отправляют в командировку, и делает самый потрясающий в мире ми… массаж. Тот Драко, что никогда не признается, что спит в обнимку с его рубашкой, когда Гарри уезжает из Лондона. Что пьет только из поттеровой кружки и носит дома его простые магловские футболки, а еще так бешено ревнует к каждому встречному и поперечному, что однажды на полном серьезе запер дома на два дня, усмотрев в обычном приветствии Колина Криви что-то… что-то ведомое одному лишь Малфою.

Тот Драко, что после Хогвартса так и остался наглым кусачим хорьком. Белобрысой слизеринской сволочью. Юркой серебристой змейкой, ядовитой смертельно. Поттер знает, что убьет любого, кто покусится на его Малфоя, на счастье, которое они, как ни крути, заслужили. И ему не понадобится ни Авада, ни даже дементор. Сотрет в порошок вот этими… своими руками.

– Между прочим, Поттер, я ведь просил не брать мою кружку. Тебе своей не хватает? Так давай, мы купим еще. Или хочешь, трансфигурирую из того огрызка метлы, что ты так старательно прячешь за этим своим деревом?

Вздергивает свои невыносимые брови и смотрит в упор, не мигая. Отпивает свой уже остывающий кофе, чуть отставив мизинец, загораживающий размашистую “Г” на боку ослепительно белой кружки.

– Н-нууу, ты хорек, – изумленно выдохнет Поттер, наклоняясь к все еще чинно восседающему за столом, скользнет языком в приоткрытые губы Малфоя, что на вкус как кофе, вишневое варенье и те самые мандарины, что никак не вырастут на злополучном дереве, на которое у Драко якобы аллергия.

========== Часть 41. ==========

Комментарий к Часть 41.

https://pp.userapi.com/c841030/v841030300/3d820/2oMu43erT5E.jpg

Так вот и выглядит человек, из которого дементор высосал душу, понимает Малфой.

Только так.

Лицо белое, точно заиндевевшее, вообще ни кровинки. А губы – неестественно яркие, и струйка крови из уголка. Еще его глаза, да. Потухшие, пустые стекляшки. Какого-то болотного оттенка, что неразличим за стеклами этих круглых, дурацких очков.

– Драко?

И голос подстать. Жухлый и ломкий, как осенние листья, что хрустели под ногами, когда они последний раз ходили в Хогсмид. Когда целовались там на каждом углу до лопнувших губ и получили нагоняй от мадам Розмерты, а потом едва успели вернуться в положенный срок, потому что Визжащая хижина так заманчиво манила уединением…

У Драко рвется что-то в груди, и сердце, кажется, давно раскрошило ребра в труху, как сам он на уроках Снейпа – какой-нибудь корень в ступке – до пыли. Но отрывается от своей спутницы нарочито медленно, откидывает назад упавшие на лицо пряди.

…своими длинными, музыкальными пальцами, которые Гарри так любит обхватывать губами… любил…

– Что, Поттер, не спится? – фирменная гаденькая малфоевская ухмылка за которую и сам бы себе все зубы повыбил. Девчонка виснет на руке, льнет, как намокшая ткань. Неприятно. А у Поттера… у Гарри руки… не сжимаются в кулаки – виснут бессильно плетьми вдоль тела. Как те диковинные растения в теплицах Стебль, что совсем не переносят солнечный свет.

– Драко…

Может быть, это ступор или его заклинанием каким приложило? Или все эта девчонка рядом с Драко – Дафна, кажется, или как… Как много видел Поттер? Как много успел?..

Хотя… не этого ли ты добивался, Малфой?

– Драко.

– Мерлин, Поттер, тебя заело? И что-то ты… серый какой-то? Может, позвать нищеброда и грязнокровку, пусть отведут тебя к Помфри?.. Укрепляющие зелья какие?.. Или без сновидений, если опять те кошмары, о которых все уши нам с первого курса считай прожужжали.

Понимает, что срывается в лепет и вновь натягивает свою равнодушно-склизкую улыбочку. Тесную и гладкую, как новые перчатки для верховой езды.

– Драко, но как же… мы…

Выжимает из себя еле-еле. Так, словно его Круциатусом пытают. Он и на ногах-то едва держится. Золотой чудо-мальчик. Мальчик-что-должен-остаться-в-живых.

“Любым способом, Драко”, – напоминание хлесткое, как пощечина. Обидное, и от него точно также горит, только не кожа, а где-то глубоко… Где-то там, где лишь Поттер умел разводить костер до небес, а теперь… теперь там опять все стянется льдом, как и прежде. Никакие Согревающие чары уже не помогут.

Не Драко Малфою, ему – больше нет.

– Мы, Потти? Какие, к боггарту, еще “мы”? Ты парочку-другую перепихов случайных воспринял, как признание в любви до гроба? Предложение руки и сердца, быть может? Мерлин мой… да ты еще тупей, чем я полагал… Впрочем, Потти, я должен признать, ты был очень даже неплох. Дело в том, что мне уже надоело… приелось. Знаешь, как тыквенный сок изо дня в день – как ни люби ты его, опротивеет всенепременно.

Каждым словом – гвоздь в крышку гроба того, что разрушил, убил, растоптал вот здесь, в каменных и сырых переходах подземелий Слизерина, где пацан наверняка искал его после пары раздельных занятий. Соскучился.

Сука. Почему?.. почему только так?…

У Гарри губы трясутся и пальцы… пальцы скрючились, точно от судороги. В лице – теперь совсем ни кровинки. И если до того он казался бледным, то сейчас – точно выцвел. Как те магловские детские книжки, которые нужно раскрашивать яркими карандашами. Он видел такие у перваков-грязнокровок…

– Я не смогу без тебя.

Все ты сможешь! Мордредом тебя заклинаю, развернись и уйди. Разве это не ты – мальчик-который-выжил? Разве не ты – единственная сраная надежда магического мира? Разве можешь ты стоять вот так и гундеть, наматывая сопли на кулак и хлюпая носом? Тот, кто сталкивался с Темным Лордом уже даже не раз. Ты же какой-то зачарованный, Поттер, у тебя ото лба даже Авада рикошетит, а ты…

– Не мели ерунды, Поттер. Ты… блять, ты жалок. И вообще, какого… ты в подземельях забыл? Вали в свой львятник, пока змеи не покусали…

Кажется, он говорит что-то еще, пока Гарри… пока Поттер пятится, зачем-то прижав руки к груди. Точно у него там – рваная рана, и боится отпустить хоть на миг, чтобы что-то ценное не вывалилось наружу. Под ноги, в пыль.

Кажется, он кричит что-то вслед, уже не разбирая, не чувствуя, что по щекам струятся невидимые, прозрачные слезы. Кажется… Драко не помнит. Не чувствует. Его выскребли изнутри тем ножом, что так удобен для нарезки недозрелых корней мандрагоры…

Девчонка все еще висит на руке бесплатным придатком. Замечает ее с изумлением брезгливым – уже в серо-зеленой гостиной, стряхивает, как прилипшего к рукаву флоббер-червя.

– Драко, а ты…

– Не отсвечивай, не видишь, не до тебя сейчас.

И как бы не бесило порой тугодуме Гойла, его слепая покорность и готовность, кажется, костьми лечь, но угодить Слизеринскому принцу… сейчас Малфой ему… благодарен. Сейчас, когда хочется забиться в угол и выть, закрыть глаза и слушать песни фестралов, о которых бормотала вчера за ужином эта дурочка Лавгуд…

– Дрей… Моргана, да что ж это… Гойл! Панси, блять, да сделайте вы хоть что-то, он же сейчас… За что меня окружают пещерные тролли? А вы тут какого дементора рты пооткрыли! Отбой! Марш все по спальням, не то….

Блейз хлещет по щекам оцепеневшего лучшего друга и орет так, что, наверняка, портреты на парадной лестнице морщатся и затыкают уши. Блейзу плевать.

– Снейпа! Срочно зовите декана. Дрей… верно, его отравили. Дафна, ты видела что-то?

Девчонка пожимает плечами и бормочет что-то невразумительное о декане, о том, как возвращалась с Зелий, а тут Малфой налетел, озирался, целоваться с разбегу полез, и разве она дура такая, чтобы отказывать Драко Малфою, когда по нему не то что пол-Хогвартса, добрая часть Магической Британии сохнет. А тут откуда-то Поттер…

У Блейза в голове гудит и завывает, точно туда Пивз пробрался и теперь стучит колотушками и замогильно хохочет, и почему вдруг такие холодные пальцы…

– Дрей… это зелье? Послушай… я Снейпа сейчас…

– Н-не надо… крестный… Не надо, все он…

И отключается, не успев даже закончить.

*

несколько часов назад:

– Драко, что вы наделали, Драко… ваш отец… и Темный Лорд… как только до кого-то из Пожирателей или их детей… Как только за пределы спален и вашего круга просочится про шашни с Поттером… Мерлин… Вы выжили из ума, Драко Малфой? Вы понимаете, что́ сделают с вами, с Люциусом, Нарциссой? Допускаю, что мыслить вы сейчас не особо способны, ибо все мозги стекли в причинное место, хотя именно вы, к сожалению, всегда казались исключительно рассудительным юношей…

Малфой и слова вставить не может, он весь покрылся красными пятнами, и волосы торчат, как шерсть полинявшего книззла или перья гонявшей за океан одним рейсом совы. И губы… губы все еще хранят вкус героя.

– Я… я люблю его крестный.

– Если любишь, подумай, на какой выбор ты его обрекаешь. Ты – Драко Малфой, единственный потомок чистокровного рода. Я должен тебе объяснять, что́ грядет, и по какую сторону от барьера вскоре окажется каждый из вас?

Перед глазами плывет. И отчего-то вдалеке слышится заливистый безумный хохот Беллатрисы Лестрейндж.

– Драко… это очень… это очень серьезно. Гарри пока не готов, понимаешь? Он не готов сразиться с Волдемортом, и если встанет вдруг выбор… я видел, как он глядит на тебя… весь мир зависит от того, что ты выберешь, Драко.

Руки на плечах – твердые и горячие. Кажется, даже сочувствие во взгляде. Кажется… кажется горло забило перьями, точно он очутился в совятне, и…

– Я понимаю, крестный. Не беспокойся.

Нет, голос его не дрожит.

Потому что он – Драко. Он – последний из рода Малфоев.

“Малфои не плачут, ты помнишь? Не плачут”.

*

“Я без тебя не смогу. Это сильнее всего, что могло быть. Драко, ты меня понимаешь?”

Кажется, эти слова приносит откуда-то холодный ветер, что врывается в распахнутое окно /поймай его сейчас МакКошка с магловскими сигаретами в пустующем классе, ох, как несладко придется. Плевать. Пусть его хоть Хуч с метлы скинет, хоть Стебль какими лианами удавит…/

Это все ветер. Ветер, воющий в кроне Дракучей Ивы. Или, быть может, отголоски памяти, которую Драко так хотел бы… но нет, Обливиэйт – слишком просто.

Ты будешь жить с этим, Драко. Будешь жить.

Б е з н е г о

Какие-то крики в коридорах, и топот. Сутолока. Гомон, вопли, кажется, даже плач, истерический визг. Малфой откинется на приоткрытую створку, позволяя ветру подхватить его пряди – белые-белые, как глаза мертвеца под стылыми водами Черного озера. Ветру, что отвешивает пощечины одну за другой. Так, что уже скулы саднит от ледяных царапучих когтей.

– Гарри! Что же ты делаешь, Гарри! Не надо!

Еще одна затяжка. Горчит, и отчего-то совсем не волнует, что там натворил мальчик-легенда опять, кого сумел разозлить, восхитить, впечатлить.

– Гарри, послушай…

Вопят откуда-то с Астрономической башни, все громче. А Драко лениво думает – вот так дела, и куда смотрит Филч с этой облезлой своей миссис Норрис…

Створка окна не выдерживает, и вместе со свистом в ушах и ледяным хохотом до Драко доносится чей-то последний выкрик. Пропитанный болью, как рубашка – кровью. Тогда, в туалете девчонок после Сектумсемпры Гарри.

*

Здесь свет какой-то неестественно-белый и нет вообще ничего, кроме такого же белого клубящегося тумана. Какие-то очертания вдали неуловимо-знакомые. Драко ступает осторожно, боясь угодить в пустоту. Он различает… различает впереди силуэт, что складываются в фигуру, родную до боли… до смерти.

– Поттер?

– Вот уж не думал, что и ты здесь окажешься, Драко.

Ни намека на злость, только усталость, быть может, и какое-то умиротворение, покой. Это как если б долго-долго бежал по пустыне, и наконец-то оазис, где тень, и вода, и блаженное небытие.

Но этого же не может быть, не с ними, не когда…

– Где мы? Как тут оказались? Какие-то шуточки Дамблдора или?..

– Можешь назвать это одной из станций, Малфой. Как на вокзале Кингс-Кросс. Здесь, можно сказать, решаются судьбы, и только сами мы выберем – назад или только вперед. В тот мир… или в этот…

– В этот? Мы с тобой уме…

Не закончит. Гарри усмехается как-то по взрослому и качает головой, сплетая их пальцы.

– Почему ты не злишься, я же…

– Потому что здесь не остается места для лжи, прислушайся к себе, ты поймешь. Я просто все знаю, Драко, от и до… и теперь…

У него волосы пахнут свежей травой, примятой на солнце, а еще той невыносимой полировкой для метел и немного – дождем.

– Как думаешь, дождь здесь будет? – и после паузы, волнуясь, тревожно. – Ты хочешь вернуться? Хотел бы?

– Туда, где тебе снова придется выбирать? Как и мне? Туда, где мне пришлось из окна… чтобы как-то заглушить… чтобы эта дыра в груди затянулась. Зачем мне, Драко, назад?

“Зачем мне назад, если рядом – все, что мне нужно. Весь мир”

“Я без тебя совсем не могу, понимаешь?”

========== Часть 42. ==========

Комментарий к Часть 42.

https://vk.com/doc4586352_455552908?hash=1e549e692cf412d2ac&dl=44ed1873b25e4de223

— Это твое дурацкое магловское пристрастие, Поттер. Не понимаю, почему я должен терпеть даже сейчас? Нас найти могут в любую минуту, а мы тут… что мы делаем, кстати?

Драко сегодня очень ворчливый. Наверное, это все снег, что сыплет за стенами их квартиры, укрывая магловскую улочку толстым пушистым ковром. Там так холодно, что и носа наружу не высунуть в их волшебных мантиях на рыбьем меху. Ладно, малфоевская подбита мехом, кажется, горностая — невелика разница, если и пар, вылетающий изо рта, в мгновение льдинками замерзает. Согревающие чары сейчас ой как пригодились бы, да вот только колдовать им сейчас — все равно, что махать палочкой перед носом хвостороги в гнезде, как на четвертом курсе во время Кубка. Но тогда хоть оставался шанс уцелеть…

— Мы Рождество отмечаем. Помнишь, праздник такой? Перед ним в Хогвартсе еще Святочный бал во время турнира проходил, помнишь? А еще к этому дню в гостиных факультетов наряжают огромные ели, под которыми утром каждый студент находит подарки… Мадам Розмерта в “Трех метлах” варит глинтвейн и обязательно кладет в стаканчик дольку апельсина, а еще печет имбирные пряники. В “Кабаньей голове” варят грог, правда, вместо рома используют огневиски…

Драко фыркает не то возмущенно, не то с какой-то обидой и прячет вечно мерзнущий нос в воротник рубашки героя. Он все еще колючий и едкий — его слизеринский хорек, любит показывать зубы и даже цапнуть как следует может. Вот только теперь Поттер точно знает, что этот хорек — лишь для него. Как бы не пыжился, не выпендривался и не задирал свой холодный аристократический нос.

— Это же самый главный праздник в году. Знаешь, я даже когда жил у Дурслей, ждал Рождества, как настоящего чуда. В эту ночь какое-то чувство особенное накрывает. И веришь, на самом деле веришь, что магия существует…

— Она и существует, дубина. Ты сам — волшебник, забыл? Или опять с этой лестницы своей раскладной навернулся и приложился башкой так, что все мысли — долой? Знаешь, Поттер, она у тебя хоть и пустая, но все же не непробиваемая… поберегся б…

Брюзжит, поджимая губы, а руки точно живут своей жизнью, уже ощупывают героя тревожно на предмет повреждений, крутит его так и сяк, убедиться хочет, что жив и здоров. Невредим.

Его Гарри.

Не Гарри Поттер — национальный герой и легенда, спасший магический мир. Просто Гарри, у которого заусенцы на пальцах и дурацкая привычка грызть кончик пера, от которой Малфой пока не отчаялся его отучить. Гарри, который кофе пьет только со сливками и терпеть не может липовый мед. Гарри, который, оказывается, печет самые вкусные в Англии /а, может, и в мире/ блинчики с вишневым сиропом, но так и не научился готовить ни одного путного зелья, как ни бился с ним Снейп… безнадежно. Гарри, который вовсе не состоит из легендарного шрама, зеленых глаз, лохматых волос и победы над Волдемортом.

Он — Гарри, который может дрыхнуть до полудня или подскочить до рассвета и долго сидеть на подоконнике. Обхватить колени, глядя, как небо постепенно светлеет на востоке, расцвечиваясь позолотой, будто по волшебству. Думать о чем-то так сосредоточенно, что Драко каждый раз подбирается незамеченным и долго смотрит, как первые лучики солнца путаются в черных ресницах, как прыгают на нос, дразня и тормоша, прогоняя непонятную тревогу, топя оцепенение, словно пригоршни снега в теплых ладонях…

— Ты не понял, это всего лишь… образ такой. Волшебство как аллегория, как выражение чего-то невозможного… невозможно-прекрасного, недостижимого, как та вон звезда. Видишь, за ветками? Яркая, точно кто-то люмос зажег.

— Сам ты звезда. Это просто свет отражается от стекла. Снег же валит, будто там где-то вверху твой Хагрид засел и со скуки распотрошил пару школьных совятен… или подушки решил просушить… Хм… говоришь, алерго… тьфу же ты, пропасть. Мандрагоры новорожденные приятней орут… язык скорее сломаешь словечками этими магловскими. Поттер, просто заруби на своем грифиндорском носу: невозможно-прекрасный у тебя — это я.

И просто целует, даже говорить не закончив. Как с башни — шаг вниз. Как бладжером — по затылку. И Гарри давно бы должен привыкнуть, но каждый раз это — точно тонкий лед Черного озера вдруг хрустнет под ногами, и летишь в стылую бездну, холодея от страха… ужаса, что все может закончиться. Или окажется просто сном. Немилосердным кошмаром, нашептанным Волдемортом. Что, если главная битва еще впереди? И Драко — до сих пор в рядах пожирателей с уродливой меткой на такой тонкой, такой чувствительной коже…

— Ты что? — шепнет в самые губы, собирая языком тихий выдох. Ресницы дрогнут, приподнимаясь, и взгляд пьяный, шальной, зачарованный — поплывет, утягивая за собой в непроглядную пропасть. — Опять?

— Прости. Сейчас… сейчас все пройдет.

— Может, патронуса?

— Для чего? Не дементор же, просто… просто нехорошие мысли. Давай я лучше сварю нам какао.

— Вот зря ты отказался перед нашим… кхм… отъездом… захватить хотя бы одного домовика из мэнора. Мы хуже каких-нибудь нищебродов с тобой.

— Драко, прекрати, зато вместе. Без этого надзора и постоянных перешептываний за спиной, без проклятий. Они же возненавидели сразу, как только узнали… Я порой думал… кто-то даже пожалел, что в последней битве я остался в живых. Этот позор. Я должен был умереть за их мир, Драко, а когда нашел свое счастье, оказалось, что за меня уже все решили. Джинни — в жены, пара-тройка детишек, должность в Аврорате, скучные семейные вечера и все праздники — непременно в Норе. Обязательные министерские приемы и чинные колдо, разумеется, с сияющим Шеклботом под руку и галстук на шее, как удавка…

Замолчит так же резко и внезапно, как и сорвался, смахнет едкие слезы с лица. Почувствует, как злость… нет, не уходит, лишь приглушается под касаниями этих рук, этих губ, что позволяют не забыть, но забыться.

— А твой отец… как только Люциус нас отыщет…

— Моему отцу придется смириться, Поттер. И точка. Хватит уже, я прошу. Рождество сегодня или что там? Кто обещал мне прогулку под этим снегом и горячее магловское варево с этой… корицей? Пряники какие-то там… Живые скульптуры… хотя чего в них примечательного можно найти, даже не знаю. Это, конечно, не Хогсмид… Но, в конце концов, нам еще своими руками наряжать это чудовищное дерево. Без магии, Поттер! Я даже пальцы не смогу залечить после того, как они все будут исколоты этими иголками. И я совсем не уверен, что там не таится какой-то заразы…

Малфой еще долго будет продолжать — про ценность домовиков и неприемлемость подобной вот жизни. Бережно укутает при этом своего Гарри серебристо-зеленым шарфом, натянет перчатки им в тон и шапку — до самых глаз.

— Не хватало еще, чтобы ты заболел, а мне что делать прикажешь, если бодроперцовое кончилось, да и вообще большая часть зелий уже на исходе. У маглов же не купить…. даже мало-мальски пригодных ингредиентов, где я тебе рог двурога раздобуду, к примеру?..

*

Снег тихо скрипит под ногами и падает сверху, запорошивая двух жмущихся друг к другу волшебников, один из которых даже снизошел до того, чтобы натянуть под изысканную мантию теплый свитер грубой вязки работы Молли Уизли.

“— Нет, ты же сам сказал, что нечем простуду лечить…”

“— Ты… да как ты… чтобы Малфой напялил на себя этот ужас?.. Да я скорее…”

“— А если заболеем мы оба, придется-таки пробовать магловские лекарства. Слава Мерлину, метаболизм у нас почти что не отличается, и побочные действия, наверняка будут минимальны…”

“— Дракл с тобой, Поттер… давай сюда это убожество”.

Над головами качаются лохматые белые ветки, а на пустынных улочках тихо-тихо. Так, точно за вздох до какого-то важного чуда. Так, словно прямо здесь и сейчас он настанет. Миг волшебства. Того, в которое верят лишь маглы и, наверное, маленькие дети. От которого точно крылья растут за спиной и все непреодолимые трудности кажутся пустяками.

— С Рождеством тебя, Драко.

— Счастливого Рождества.

========== Часть 43. ==========

Никто и никогда не забирался так далеко в Запретный лес. Никто и не знал, наверное, об этом месте. Кроме Драко Малфоя, что приходит сюда примерно раз в месяц на протяжении, лишь Мордреду известно, скольких лет. Приходит, продираясь через заросли едких колючек, скрываясь от стад вооруженных до зубов кентавров, не терпящих вторжения в свои владения. Однажды он наткнулся на пасущегося дикого фестрала, а как-то вдали, у кромки леса мелькнул единорог. Впрочем, может быть, Драко тогда показалось.

На самом деле это вполне обычное место — ни унции волшебства. Холодные, поросшие лишайником скалы, да водопад, что рушится вниз с ущелья, не замерзая даже в те дни, когда Черное озеро покрывается толстой коркой, как панцирем. Здесь просто нет никого — ни души, даже акромантулы не забираются в такие дебри, об оборотнях и троллях и говорить нет нужды, их логова — совсем в другую сторону, ближе к утесу. Здесь тихо так, что слышно, как трещат на морозе снежинки, и вода разбивается об острые камни далеко внизу. Здесь дышится глубже и можно не думать.

Ни о войне, в которой, к счастью, они проиграли. Ни о бежавших из страны родителях, о поместье, восстановлением которого давно пора бы заняться наследнику рода, о насмешках и перешептываниях за спиной, что не стихают даже сейчас, когда Малфой оправдан по всем статьям после личного заступничества героя, что подтвердил — да, не узнал перед егерями и палачами Волдеморта, выгородил, спас жизнь. Вот только для всей Британии так и остался — пожирателем, тем, кто предал. Тем, кто отправлял людей на верную смерть, из-за кого погибли десятки. И кому какое дело, что сам Драко ни разу…

Здесь тихо, и ветер швыряет снежинки в лицо вперемежку с ледяными водными брызгами. Здесь так хорошо, что можно сесть на камни спокойно, наложить на себя Согревающие чары. Не думать или выпустить на волю мысли совсем о другом, о запретном. Спустить с поводка.

Про невыносимо странного Поттера, обострившееся дружелюбие героя и озадаченные взгляды его неизбежных дружков при всех этих его ежедневных: “Доброе утро, Драко”, “Непременно попробуй сегодня картошку с подливой”, “Тыквенный пирог, кажется, особенно удался”, “Неужели ваш декан удосужился вымыть голову? Я потрясен”, “Знаешь, это зелье какое-то особенно невозможное, вот если бы ты…”, “Не хочешь прогуляться в Хогсмид после занятий? Эй, Драко? Да куда ж ты, ответь…”

Гарри Поттер — герой, спаситель всея волшебного мира, мессия. Дракл, да как его Мерлином восставшим не окрестили, вот уж где чудеса. Драко не то, чтобы плевать, хочется лишь разобраться, какого соплохвоста Золотой мальчик решил облагодетельствовать едва ли не главного из своих уцелевших врагов? Собственноручно вытащенного из Адского пламени и Азкабана, но это уже совсем другой разговор.

— Чего ты добиваешься, Поттер?!

Громкий голос эхом прокатится по долине и вернется назад, отразившись от скал и вспугнув попутно стайку каких-то веселых трещоток с длинными, точно стрелы, лазурными хвостами.

— Так не бывает, Поттер, ты понимаешь? Не принял мою руку, нос воротил все эти годы. Мерлин, да я столько раз пытался убить тебя, и ты ведь не меньше, столько всего с тобой натворили, а теперь… или это особая такая форма мести? Отсроченное нападение?

— Знаешь, а он говорит, что ты умный, — грязнокровка шагает беззвучно из-за деревьев и опускается рядом, деловито расправив теплую мантию. Прячет маленькие ладошки в широкие рукава и смотрит… Смотрит, как Снейп на Лонгботтома.

— К-кто? — Малфои не заикаются, и вообще… он собран, спокоен и лишь возмущен, что его одиночество столь грубо нарушила какая-то…

— Гарри, конечно. Знаешь, он все время о тебе говорит, давно уже. Курсе на пятом-шестом началось, а потом… Мы-то думали, он следит за тобой, чтобы ты не затеял чего, там пожирателей провести в замок или кого отравить, а Гарри ведь совсем не поэтому… просто бредил тобой. Помешался, да и натурально чуть с ума не сошел, когда решил, что ты с Пэнси…

— Я? Что? Грейнджер, вы там беладонны на этом вашем Гриффиндоре объелись? Дай мне просто побыть одному. У меня герой этот ваш вот уже где… Глаза б мои не смотрели.

Опустить ресницы, отгородившись от внешнего мира, не слушать, как девчонка кряхтит, поднимаясь, наверняка зыркает укоризненно. Не слушать звон в голове и тихие шаги за спиной, едва различимый шепот и чье-то сопение: “Я же говорил, Миона. Одно слово — хорек”.

“Глаза б мои не смотрели”, — конечно, Поттер. Я бы их вырвал, своими же пальцами выковырял, раздавил, лишь бы не видеть тебя. Не видеть, не помнить и… не мечтать.

“Я и не мечтаю ведь, Поттер, я давно уже не мечтаю. Совсем…”

Еще бы сделать что-нибудь с этими снами, где глаза у него яркие и зеленые с искрами смеха, руки — теплые, а губы отдают земляникой. Глупость такая несусветная, земляника — зимой, да и вообще все это… посттравматический шок после битвы, в которой он, Драко, бросил Поттеру свою палочку, ту самую, которой потом герой и…

“Уже давно не щемит в груди, когда вспоминаю протянутую ладонь, что так и повисла в воздухе, обидный смех твоих новых дружков. Я ведь тоже хотел дружить с тобой, Поттер. Тогда я всего лишь хотел подружиться. Сейчас… сейчас я не смею”.

Волдеморт давно мертв, и замок постепенно восстановили, отстроили Хогсмид, Азкабан укрепили. Вот только черное уродство на предплечье не сведет никакая магия, и эта метка, клеймо, оно не даст забыть никогда, до скончания времен…

“Кто я и кто — ты, Гарри Поттер”.

— Ты именно поэтому бегаешь от меня? Зыркаешь исподлобья и шипишь почти что на парселтанге, правда, я все равно ни черта разобрать не могу.

Драко совсем не удивляется, когда Поттер присаживается рядом и берет в свои руки его ледяные ладони. Вздрагивает только сильно всем телом. Как от удара наотмашь. Он в пропасть бы сверзился тут же, наверное, вот только герой держит крепко и смотрит, совсем не моргая. Одну ладонь прижимает к щеке.

— Ты столько себе всего надумал, Малфой. Даже не знаю, как теперь у тебя выводить мозгошмыгов. Недостоин героя? Общество осудит? Серьезно? А у героя спросить не пробовал вместо того, чтобы шарахаться по углам и забираться в мордредову чащобу?

Вода… точнее, водная пыль, она всюду, оседает в легких, пропитала полы мантии и воротник, и волосы наверняка сейчас вьются от влажности, а позже, когда действие согревающих ослабнет, заледенеют сосульками. Или уже, потому что в ушах так звенит…

— Легилименция, Поттер?

Почему-то даже нет ни злости, ни отчаяния от того, что снова пролез, все узнал… увидел и понял. Про Драко Малфоя, что давно уже не мечтает, но из ночи в ночь тянет руку взрослеющему в его снах черноволосому мальчишке в нелепых очках. И из ночи в ночь падает вниз головой, выныривая из вязкого, дурного кошмара, когда пацан касается его легким росчерком пальцев, почти до кости прожигая. Самый первый за ночь, но совсем не единственный, дальше — жарче, постыдней, невыносимее… Это всегда ты, Гарри Поттер, только ты. До рассвета. Все эти годы, Моргана спаси и помилуй.

— Зачем мне лезть в твою голову, Малфой, даже если б умел? У тебя ж на лице все написано.

Дует зачем-то на совсем холодные пальцы. Наверное, хрупкие такие сейчас, как стекло, — можно переломать по очереди, будто сосульки или замерзшие веточки… Дует, поглаживает, разгоняя благородную кровь в тонких венах.

— Сегодня Рождество, между прочим, а ты опять удрал к своему водопаду. Погода еще стала портиться, я волновался. А если бы ты выронил палочку или просто поскользнулся… и все. И никто же не знает, где ты…

— Конечно, герой, кроме тебя.

— Я волновался, — повторяет зачем-то, медленно, будто во сне, заправляя светлую прядку за ухо.

Глаза сегодня без очков почему-то. Близко-близко. Зеленые с крошечными коричневыми пятнышками, и длинные ресницы, густые. Дрожат, когда наклоняется ближе, когда выдыхает в самые — такие холодные, наверное, уже посиневшие губы:

— Ты нужен мне, Драко. Так нужен мне, не гони…

Качнуться навстречу, на миг, один только скоротечный миг позволить поверить, что иногда сны становятся явью. Поцелуй отдает земляникой и позже, быть может, Малфой даже спросит, где, мантикора его задери, он раздобыл эти ягоды посреди лютой зимы? Позже, совсем не сейчас, когда пальцы Поттера так ласково поглаживают затылок, когда снова получается чувствовать, и кровь колотится в висках, и совсем не слышно, как сердито цокает копытом серебристая лань на самом краю обрыва.

— Ты же понимаешь, что больше не сможешь бегать от меня и делать вид, что Гарри Поттера не существует?

— Можно подумать, когда-нибудь получалось, — буркнет Малфой, исподлобья разглядывая патронуса крестного.

— Кажется, нас ждет выволочка по возвращении.

— Может быть, он будет настолько шокирован новостями, что забудет снять с нас баллы и отправить на отработку?

— Северус Снейп, ты серьезно? Удивить его смогла бы разве что МакГонагалл в розовой юбке, отплясывающая на столе Слизерина. Впрочем, уверен, он быстро взял бы себя в руки. Отличительная особенность настоящего мага, Поттер…

— Гарри…

— Что?

— Мое имя Гарри. Повтори, это не сложно. И хватит ворчать, хотя бы сейчас, пока мы здесь только вдвоем.

— Еще лань Снейпа, Пот… Гарри.

— Видишь, так просто. Еще, Драко.

— Гарри. Гар-ри… Гар-рри…

Так сладко, что кругом идет голова. Земляника зимой на краю незамерзающего водопада, патронус Снейпа и руки Гарри, что уже пробрались под мантию и поглаживают так жарко, так смело, так… правильно.

— На ужин все равно опоздали, не торопись.

И по новой — с обрыва снова и снова. Нет, воздух не нужен, и какое там волшебство, если раньше, кажется, ни один и не знал, что такое — настоящая магия. Раньше — это до всего. До н е г о .

========== Часть 44. ==========

Осень почти осыпалась под ноги разноцветной листвой. Осень, которой магия никак не давала пролиться над мэнором первым зябким дождем, погрузив парк в скучную серость, загнав белоснежных павлинов в птичник, отправив мальчишек в Хогвартс — до лучших времен. Минимум, до каникул.

Хозяин поместья никогда, хоть Веритасерумом его пои, хоть Круциатусом запытай, — никогда не признает, что чертов герой не просто вытащил наследника Малфоев на себе из Адского пламени. Вернул тому смысл жизни, вручив взамен свою, как гарант. Разновидность Непреложного обета, нарушение которого карается только смертью.

Люциус Малфой смирился со многим. Например, что героический и такой тугодумный Поттер зачастил в мэнор чаще, чем в особняк на площади Гриммо. В ворчливом неряшливом домовике-бездельнике ль дело, или в зловредном портрете старухи-Вальбурги, или в общей сырости и запущенности дома? Не так уж и важно.

Главное — Драко больше не напоминает серую тень, что только и ждет приближения дементора, как искупления. И да, ради этого Люциус смирится с попранием традиций, осквернением парка мэнора разгульными игрищами, на которые, Мерлин спаси и помилуй, не каждый магл решится… И да, он и слова не скажет про безвкусную одежду полукровки, его вульгарную фамильярность и ужасную прическу. Впрочем, кажется, в борьбе за порядок на голове героя всея Британия даже магия оказалась бессильной…

Разве что… всего-то позволит себе иногда ехидно заломить бровь или бросить пару-другую вполне себе общих фраз про забвение традиций и распущенность современной молодежи, попрание правил элементарных приличий…

— Люциус, ты не забыл о поверенном в голубой гостиной? Он уже прикончил чашек пять липового чая. Боюсь, дальше объяснять твое отсутствие внезапно разродившейся на конюшнях кобылой будет не только проблематично, но и недальновидно.

— Разумеется, Нарцисса, я сейчас же приду. Не премину высказать свои сожаления. Все это так некстати… полный мэнор чужаков…

— Некстати? То есть, ты не сам пригласил мальчиков на выходные вместо того, чтобы шатались по Хогсмиду, или, Мерлин спаси и помилуй, отправились в эти притоны в магловском Лондоне, которые именуют мотелями?..

— Я иду, иду, дорогая, скажи Смиту, уже на подходе…

*

Вспышка фотоаппарата (и как отец допустил в поместье этот… примитивизм…), и Малфой-младший досадливо морщится, лениво переворачивая страницу. На нем вполне себе обычные, пусть и брендовые, джинсы, вязаный свитер, рукава которых поддернул до локтей, чтоб удобней было валяться в траве.

— Если отец сейчас выйдет в парк, его удар хватит. Поттер не дыши мне в ухо, я, между прочим, читаю.

— Конан Дойл? Меня глаза не обманывают? Может, это морок? Зачаровал очередной том по зельеварению, и пыль в глаза мне пускаешь.

Драко хмыкнет, глаза на миг закатив. По-малфоевски высокомерно, пренебрежительно. Высокомерный придурок.

— Можешь, отменяющее наложить, а я посмеюсь. Заткнись только, Мордредом заклинаю. Мне всего-то две-три страницы осталось до конца повести.

— Малфой? Ты… серьезно?.. Ух ты… обалдеть.

— Слушай, герой. Знаю, что о невозможном прошу. Но, может быть, ты соизволишь заткнуться совсем ненадолго? Пять минут.

Гарри зыркнет весело из-под челки, щелкнет кнопкой этого магловского недоразумения — пародией на нормальную колдокамеру.

— Мистер Малфой меня заавадит, если ему донесут, что я склонил тебя… Хм, врочем, склонил я давно. Но вот неволшебные книги…

— Ты такой выдумщик, Поттер, обхохочешься, откуда бы…

— Скажешь, не знал, что домовики у Лициуса за шпионов?

Смешливый, прищуренный взгляд, что тут же нырнет назад в книгу. Точно там сейчас, на этих страницах — средоточие жизни и мира.

— Не выдумывай, Поттер. И… хагридов соплохвост тебя покусай… я лишь хочу узнать, как закончится эта история про зернышки апельсина.

— Читай, читай… только за временем следи. Помнится, Нарцисса говорила про ужин на самом закате, а солнце все ниже.

— Ты продолжаешь меня отвлекать.

И нет, Гарри и вида не подаст, что заметил, как придвигается ближе Малфой, как невзначай опускает на его бедро руку, поглаживает сквозь грубую ткань, как зыркает быстро и жадно, как торопливо облизывает сохнущие губы.

… скрытный, колючий хорек.

— Что ты хотел? Я закончил?

Перекатится набок, предварительно уменьшив книгу заклинанием и бережно сунув в карман. Не дай-то Мерлин, рара увидит. Или, еще того хуже, — запачкается, порвется…

— Я просто соскучился…

— Поттер… сколько тебе говорить, что приличные люди… волшебники… Не выказывают чувства на людях, только когда за двумя закроется дверь спальни…

— … появится твой разъяренный отец и сделает то, что все предыдущие годы не удавалось Волдеморту. Ты издеваешься что ли? Да он твою честь бережет похлеще…

— Ну-ну, Поттер, я попрошу. Все же Драко Люциус Малфой — единственный наследник рода.

— Ну, уж никак не девица. И, ладно бы я на задницу твою покушался от заката и до рассвета, так ведь…

— Ты что-то имеешь против моей задницы, Поттер?

Дернется, подскакивая на ноги ловко и быстро. Точно гибкий хищник, готовый напасть в тот же миг. Даже зубы скалит похоже, щурится и едва не рычит.

Хорек в чистом виде.

— Драко… ты ведь прекрасно понял, о чем я. И… хватит уже строить из себя Слизеринского принца и обращаться ко мне, как к чужому. Если мы уж заговорили о твой заднице, мой язык побывал там, где Люциусу Малфою и не…

— Поттер!

Взвоет шокировано и глаза вытаращит так, что Гарри едва удержится от истеричного смеха. Драко тут же попробует принять независимый вид, максимально серьезный, но тон даже смягчит немного:

— Слушай, ну хватит же… У нас традиции вековые, и, если рара…

— Твой рара вчера застукал нас в беседке на дальней аллее, когда его драгоценный и единственный сын увлеченно стаскивал штаны со своего парня, не внемля протестам и призывам к разуму. А за два дня до того в твоей спальне… помнишь, тебе понравилось то лавандовое масло, и я решил размять твои плечи?..

Наверное, Драко не нужно напоминать, что было дальше, потому что матово-бледная кожа покрывается пунцовыми пятнами, точно сыпью. Отворачивается стремительно, сбрасывая руку Гарри с плеча.

— Подумаешь… Мы с тобой — гости в поместье, где жили десятки поколений, и чистокровные волшебники…

— Понял-понял, — Гарри хохотнет, пытаясь при этом выглядеть серьезным и даже смурным, как Снейп на уроке. — Никаких минетов в парковой зоне. Никакого римминга под крышей наследного дома. Никаких рук, пробирающихся под одежду, невзначай задевающих задницу, поглаживающих, касающихся тех самых чувствительных точек… Знаешь, так жаль, я как раз планировал стащить с тебя этот вот свитер, щелкнуть застежкой джинсов, приспустить… Наверное, сухие листья и ветки впивались бы в твою нежную аристократичную задницу… впрочем, не зря же мы маги, ведь правда. Я наклонился б так низко, что все волоски на твоем теле встали бы дыбом, и там, где я коснулся бы дыханием, а потом и губами, сначала скользнул бы по всей длине языком…

— Гарри Поттер! — сорванный, измученный вопль. И пальцы, что вцепились в запястье до уродливой синеватой кляксы, расползающейся по коже.

— Я забылся, прости… твой отец…

— К Драклу Люциуса, его домовиков и всех прочих… Поттер, просто заткнись… и займи свой рот делом. И руки.

Бедра напряжены и дрожат, и зрачок затопил радужку чернильной тьмой.

— Поттер?

Вздернет вопросительно бровь. Зеркалит, скотина… А сам облизывается беспрестанно и дышит все чаще.

— Гарри… Гарри… сюда иди, я рехнусь.

— Окна гостиной выходят прямо на лужайку.

— ПОТ-ТЕР-Р-Р-Р…

*

— Что-то задерживаются, не иначе как мистер Поттер опять занялся этой своей убогой игрушкой. Что за насмешка над настоящими колдо? Не шевелятся даже…

— Знаешь, Люц, я бы велела уже подавать ужин. Уверена, мальчики скоро присоединятся.

— Я только посмотрю, что там они… Мерлин Великий!

*

— Мама, прости, мы опоздали, а отец?..

— Неожиданно почувствовал усталость и непреодолимое желание прилечь. Добби отнесет ему ужин в покои. Что же, мальчики, вы стоите? Драко, садись. Мистер Поттер, как вам гостится в мэноре?

— Прекрасно, миссис Малфой… все… идеально…

Гарри почувствует, что аппетит стремительно пропадет под ехидным взглядом Нарциссы Малфой, близ беспрестанно тянущего себя за уши убитого горем домовика, близ лучащегося самодовольством и жмурящегося, точно сытый книззл, Малфоя, что время от времени незаметно опускает руку под стол, касается… все время касается… проверяет… точно закрепляет право собственности.

Точно все еще пытается… убедиться?

========== Часть 45. ==========

Комментарий к Часть 45.

С праздником вас, дорогие!

“Это обычный, самый обычный день”, — твердит себе Гарри, когда пробирается в Большой зал, на ходу отмахиваясь от наводнивших Хогвартс купидонов. Они маленькие, в половину детской ладошки, и улыбчивые. Сгибаются под тяжестью коробок со сладостями и другими подарками, тащат ворохом валентинки — багряные, пунцовые, розовые, вишневые даже. Любого оттенка красного, какой вообразить только можно.

Один испугано взвизгивает, врезаясь в Гарри на полном ходу, запутывается в непокорной шевелюре героя, и тот, по-магловски матерясь про себя, убивает с четверть часа, помогая крошечному созданию выбраться на свободу.

— Мерлин, Поттер, ты своим гнездом хвостороги, которое именуешь прической, исхитрился купидона поймать. Интересно, а в “Пророке” об этом напишут? Что, никакого шанса ни на одно поздравление? Ха, неужто даже Уизлетта в этом году не удостоила чести?.. Какая жалость… Знаешь, а ведь я мог бы, наверное, проявить великодушие и пригласить тебя в Хогсмид, чтобы Золотой мальчик не стал всеобщим посмешищем, да только вот… Может, попросишь меня?

Малфой задирает нос, пятерней приглаживая прическу, что и без того — волосок к волоску. Он выглядит до тошнотворного прилизанным и опрятным. На мантии — ни единой складочки, на рукавах и полах — ни пылинки. А в ботинки, Гарри мог бы поклясться, можно смотреться не хуже, чем в зеркало. Скулы острые, а глаза яркие, злые. Красивый… как можно быть таким потрясающим?

Мерлин… куда катятся твои мысли, герой?

Малфой, впрочем, не подозревает. Небрежно поигрывает зажатой в пальцах палочкой. И его тошнотворно-идеальный облик нарушает лишь загнувшийся краешек какой-то бумажки, что виднеется из перекинутой через плечо сумки. Не может же?..

Сердце… глупое сердца мальчика-который-Мордред-пойми-зачем-выжил, пропускает удар… Не может?..

Пергамент алый, как свежая кровь, что непременно хлынет из этого острого, все время смотрящего в потолок носа, когда Гарри приложит как следует кулаком, чтоб неповадно было, чтоб не смел, гад слизеринский, не пытался даже, мерзкий хорек…

— Я?! Малфой, правда? Я? Тебя? Попросить? Умолять, может быть? Рухнуть на колени перед тобой прямо на Зельях? Нет, ну а что, порадуем Снейпа, эту летучую мышь… развлечений-то в сырых подземельях не много. Может быть, даже серенаду спою? Устроит тебя, слизеринская морда?

У него перед глазами от злости темнеет, и алая пелена заволакивает обзор… или это все несчастный пергамент, что мозолит и мозолит глаза и вызывает желание убивать, сжать руками тощую аристократическую шею… оставляя синяки на изнеженной коже. Безобразные и уродливые, чтобы видел весь замок, вся школа чтоб знала, чтобы никто и помыслить не смел…

Руками — за ворот, сминая дорогущую модную мантию. Об стену со всей дури, сколько есть… и нет, руки совсем не дрожат, это азарт, это злость. Это ненависть такая, что никакой мочи… трясти, как тряпичную куклу, после в холодный камень вжимая. Прищурится, зашипит почти парселтангом… в лицо самое, в бледные, сжатые змеиные губы… манящие, нежные…

— Так я прошу тебя, Малфой, слышишь? Я тебя умоляю… — покажется, что маска невозмутимости треснет… как спокойная гладь озера идет рябью перед началом бури. А в серых глазах взметнется что-то… что-то, от чего сердце зайдется в припадке… тетя Петуния называла это тахикардией. Но что может магла знать об истиной злости настоящего мага?

— П-оттер… сд-дурел? — сипит как-то жалобно, ерзает, пытается сквозь камень что ли просочиться? Ему, наверное, противно и тошно, и думает, что вовек не отмоется после, запрется в ванне старост и до одурения будет тереться мочалкой… соскребать испачкавшие чистокровного касания полукровки…

Эта мысль отдается где-то в ребрах неожиданной болью, и одновременно — тяжестью приливает в паху, как только представит его — изящного, тонкого, обнаженного в той ванне-бассейне… и сразу пересыхает во рту. И тут же, как затмение, как Круциатус нежданный… еще один образ, что заставляет уронить руки безвольно и отшатнуться, неверяще глядя в бледное, растерянное лицо заклятого недруга.

Мантия, соскальзывающая с чьих-то плеч… поджарые ягодицы и красивый изгиб смуглой спины. Тихий, ласковый шепот, и тот… другой, ступающий в воду, склоняющийся к Дра… к Малфою за поцелуем.

Мерзко и тошно. Пихнуть из последних сил, краем уха услышав, как хрустнуло что-то. А потом утереть руки брезгливо невесть как отыскавшимся в кармане смятым платком. Отвлечься на запыхавшегося Рона и уже не заметить, как потемнело лицо слизеринца, как часто моргает, словно… нет, невозможно, как губу кусает до боли снова и снова, точно старается… Мерлин, ну и фантазия, Поттер, ведь это Малфой.

— Гарри, ну, куда ты запропастился? Там сейчас Симус с Дином съедят весь пирог, а я знаю, как ты его любишь. Ну же, что ты тут?.. Снова Малфой? Он что-то…

Зыркнет угрожающе, надвинется. А Гарри почему-то махнет легко, без слов говоря: “Ну его, в самом деле…”. Не придаст значения тому, как остро царапнет в груди, когда представит, как кто-то — не он — трясет, весь дух из него выбивая. Из него. Из Малфоя.

— Пойдем, Рон. Там Гермиона волнуется, я же знаю. К тому же, если пирог правда съедят…

Уводит друга вдоль пустого, такого холодного перехода, где ржавые латы и пустые портреты, затянутые паутиной, где боггарт грустно шебуршится в темном углу, и купидоны куда-то запропали все, как по команде. И так некстати опять в голову лезет тот несчастный цветной уголок из малфоевской сумки.

И нет, он не чувствует горький, потухший взор, сверлящий спину. Он знает, что так легко заблудиться в желаниях, поверить… допустить только мысль… Мерлин, глупость какая.

“Ведь я — Гарри, я просто Гарри…”

“… такой ненор-р-рмальный…”

— Чего это хорек как-то притих? Здорово ты ему навалял? Жаль я не видел, ну, да в следующий раз. Гарри, что ты мнешься? Пирог…

Мантикоре под хвост все пироги этого мира и к дементорам сразу! По полу отчего-то отчетливо тянет сквозняком, и Гарри пытается… давит в себе изо всех сил порыв, потребность даже: не спешить, обернуться… Там, сзади, какие-то шорохи, ропот, приглушенные вскрики. Тихий, размеренный голос Малфоя… и… вот бы сейчас удлинитель ушей, чтобы понять, чтоб подслушать… Всего лишь удостовериться, что не замышляет чего-то.

— Твоя палочка, Драко… — потрясенный выкрик Паркинсон взовьется над бормотанием, и тут же затихает, точно ее одернули там, позади.

— Пэнс, пустяки, успокойся, — разберет Гарри прежде, чем приходится завернуть за угол, и вот уже распахнутые двери Большого зала, что сегодня наводнен улыбками и сердцами.

И от этого тошно настолько, что понимает: не сможет в себя запихать ни кусочка, даже глоток тыквенного сока. Никак, невозможно. Не избавиться от запаха, привкуса шоколада, которым, кажется, пропитался и воздух.

Розовощекие купидоны все еще мельтешат, точно мухи в конюшне, изредка мелькают домашние совы и филины, наверняка, доставляя подарки потяжелее. Гарри благодарит небеса и Моргану за то, что ему в руки еще не упало с зачарованного неба ни одно из сердец. Вон, даже у Гермионы возле тарелки — сразу три штуки, и Рон неодобрительно косится на них и пыхтит, набивая рот пирогом поплотнее. Вот только Гарри купидоны облетают по какой-то замысловатой траектории, почти что зигзагом. Не иначе, как предупреждены пострадавшим собратом…

Дамблдор берет слово, постукивая вилкой по кубку, призывает к порядку. Кажется, или у него на шляпе то и дело распускаются лилии и анютины глазки? И это было бы ужасно смешно, если бы Гарри не боролся с желанием разломать пару скамеек или свернуть чью-то высокомерную… идеальную челюсть…

Он не пытается слушать, уже откровенно не сводит взгляда со стола слизеринцев, откуда Пэнси зыркает злобно и явно мечтает пустить в лоб Аваду, где Крэбб и Гойл переговариваются хмуро, где Забини умудряется лапать белокурую слизеринку и одновременно ослепительно улыбаться через весь зал Лаванде… где… где свободное место, как зияющая дыра, как… ошибка… где долго, так невозможно долго нет Драко Малфоя.

И не то, чтобы Гарри было до этого дело.

Ему сейчас бы просто на воздух, вдохнуть полной грудью, проветриться от этой сладости, духов, ароматов. Ему бы в спальню пробраться, к своему сундуку и лишь одним глазом взглянуть на ту карту, проверить… всего лишь убедиться, что он в порядке… не творит гадости исподтишка…

Все стихнет внезапно, а потом в зал вернутся смешки, перешептывания, стук приборов о посуду, чавканье Рона… И Гарри уже соберется было юркнуть с скамьи и быстро, незаметно… из зала. Но тут на бокал точно напротив усядется купидон, вздохнет как-то тяжко, прижимая к груди валентинку.

— Обещай, что не утопишь в кувшине с тыквенным соком и не вырвешь мне крылья. Я… я просто вестник, ты знаешь?

Говорить они не умеют, только журчат что-то там себе мелодично, а голос при этом раздается прямо у тебя в голове, и другим не понять, не подслушать.

— Но… почему ты подумал?.. Я никогда…

— Так много открыток и подарков было сегодня Гарри Поттеру. Нам… запретили… подкупили… не знаю. В итоге всего одно — для тебя. Не сердись.

Улыбнется лукаво, сверкнув очаровательными ямочками на щеках, и протянет открытку. Ярко-алую, с чуть загнутым краешком…

И это как молния, раскалывающая на части мир, горизонт, выворачивающая бытие наизнанку.

— Где он?

Сорвется с места, роняя скамью, не обращая внимания, что все замолчали, глядят пораженно, что Рон ему что-то кричит, опрокидывая на себя миску салата, а Гермиона дергает того за рукав и выглядит озадаченной, хмурой, точно забыла очень важный урок, который зубрила всю ночь.

— В дальней башне, что в восточном крыле, там почти никого не бывает… сидит на ступеньках, тоскует…

Веселый голосок в голове все тише… и тише… оборвется серебристым смехом. Не заметит… горит… горло горит, и в висках перестуком: “Драко? Как ты… как может?..”

В пальцах плотный алый кусочек картона — тот самый. Банальное сердечко с чуть смятым второпях уголком. Страшно открыть, вдруг кричалка… вдруг зашипит, укусит, или обольет ледяным малфоевским ядом… с головы до ног искупает.

Вперед, и вперед, и вперед. Портреты таращатся вслед удивленно, и даже Полная Дама пытается что-то кричать. Кровавый Барон кивнет глубокомысленно и ухватит за шкирку Пивза, замышляющего очередную подлость.

…Драко сидит на ступенях, грустный и чинный. Плечи немного поникли, и глаза, как пустые стекляшки, а в пальцах — две деревяшки, бесполезные обломки того, что некогда было палочкой. Первой палочкой Драко Малфоя. Странно, он не пытается орать или драться, зыркнет равнодушно и дернет плечом, мол, давай, герой, начинай…

А Гарри… Гарри запнется, точно с размаха в невидимую стену лицом. Почувствует, как краснеет, как уши пылают и жмет воротничок. Страшно… ему не было так… никогда… даже перед лицом смерти, в плену у ПСов… столько раз, а теперь…

— Так это было… Малфой… это ты… мне?.. — и нет, подходящих слов опять не найдется, не сейчас, когда так отчаянно страшно, когда в груди так стучит.

— Невероятно красноречиво, Поттер. Что, пришел посмеяться? А Уизелла где потерял? Впрочем, наверное, сейчас прикончит куриную ножку, и догонит? Не отказывай себе… Гарри…

Ударит именем, залепит наотмашь. Так, что воздух из легких — долой… это впервые… всего лишь несколько звуков, что сложились в имя… такое простое имя, он слышал его столько раз, что не счесть. Столько раз и никогда — от Малфоя.

— Ты мне? И зачаровал все другие… это что… Драко… шутка?

— Ты открытку вообще открывал? — тихо-тихо, безмерно устало… смирившись…

— Я? Нет, я…

Боялся… так страшно, что надежда, пустившая ростки, подарившая крылья… вдруг рухнет под ноги, разбиваясь о камни. Миллиардом неразличимых глазу хрустальных осколков, каждый из которых вонзится под кожу и останется навсегда незримыми ранами…

— Так к чему эти вопросы? Прочти…

И руки не слушаются, точно чужие, и буквы пляшут перед глазами, убегают и спотыкаются. Глаза почему-то слезятся, и слова никак не желают складываться в предложения. Он различает только обрывки: “Поттер… желаешь… и в Хогсмид… это единственный раз… не решусь… Ты можешь, Мерлин… смеяться… не могу больше… Гарри… Гарри… и Гарри…”

И даже этого слишком много для того, чтобы уместить в голове.

— Ну, так ты скажешь?..

— Значит, ты не смеялся?

Шагнуть вперед, оглушенным. Сердце не бьется, так горячо где-то в горле… ледяные ладони. В ушах — звенит так, что не слышно… встряхнуть головой, отгоняя…

— Драко? Ты правда? Ты правда?.. меня…

— Нет, Поттер, я так развлекаюсь… придурок.

Ласково… ласково рукой по щеке, кончиками пальцев, воздушно…. тревожно. И страх в серых глазах — закипает волной штормовой, отражением ярко-зеленой.

— Не думал… ты… это же ты, Малфой… Идеальный. Не думал…

— Знаешь, не сомневался в том ни секунды.

Усмешка колется и горчит, и он будто… не верит, не видит.

— Драко… я палочку твою же сломал. Я случайно. Хочешь, мою забери? Все отдам тебе, все, что хочешь. Только скажи. Только бы ты…

“…только бы ты был так вот рядом, только б со мной, только бы ни на кого больше”.

Ласковое, тихое “придурок” в ответ и непривычная улыбка, от которой ноги не держат.

Податься вперед, губы накрывая губами бездумно. И пусть сейчас здесь хоть Снейп со всем Слизерином, директор Дамблдор с миссис Норрис наперевес, размахивающая учебником Гермиона и валяющийся в отключке Рон… хоть все семейство Уизли.

“И пусть весь волшебный мир подождет сейчас, когда я целую моего — Мерлин! Моего! — Драко Малфоя, когда он отвечает так жадно, так стонет, так льнет…”

Как в тумане — где-то позади голоса. Они волнуются. Ближе и ближе.

Потом, все потом. Сейчас только Драко, его губы со вкусом малины. Его руки — под мантией, под рубахой. Его губы… на скулах, на шее… ключицах…

Драко… Поцелуй… Самый первый.

Мерлин… пусть весь остальной мир просто ждет.