КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403283 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171604
Пользователей - 91593
Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Тюдор: Спросите у северокорейца. Бывшие граждане о жизни внутри самой закрытой страны мира (Культурология)

Безотносительно к содержанию книги - где вы видели правдивые рассказы беглеца из страны? Ему надо устроиться на новом месте, и он расскажет все, что от него хотят услышать - если это поможет ему как-то устроиться.

Вспомнить, что рассказывали наши бывшие во времена СССР о жизни "за железным занавесом" - так КНДР будет казаться раем земным :)

Конкретную оценку не даю - еще не прочел.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
djvovan про Булавин: Лекарь (Фэнтези)

ужас

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nga_rang про Семух: S-T-I-K-S. Человек с собакой (Научная Фантастика)

Качественная книга о больном ублюдке. Читается с интересом и отвращением.

Рейтинг: -2 ( 1 за, 3 против).
Stribog73 про Лысков: Сталинские репрессии. «Черные мифы» и факты (История)

Опять книга заблокирована, но в некоторых других библиотеках она пока доступна.

По поводу репрессий могу рассказать на примере своих родственников.
Мой прадед, донской казак, был во время коллективизации раскулачен. Но не за лошадь и корову, а за то что вел активную пропаганду против колхозов. Его не расстреляли и не посадили, а выслали со всей семьей с Украины в Поволжье. В дороге он провалился в полынью, простудился и умер. Моя прабабушка осталась одна с 6 детьми. Как здорово ей жилось, мне трудно даже представить.
Старшая из ее дочерей была осуждена на 2 года лагерей за колоски. Пока она отбывала срок от голода умерла ее дочь.
Мой дед по материнской линии, белорус, тот самый дед, который после Халхин-Гола, где он получил тяжелейшее ранение в живот, и до начала ВОВ служил стрелком НКВД, тоже чуть-было не оказался в лагерях. Его исключили из партии и завели на него дело. Но суд его оправдал. Ему предложили опять вступить в партию, те самые люди, которые его исключали, на что он ответил: "Пока вы в этой партии - меня в ней не будет!" И, как не странно, это ему сошло с рук.
Другой мой дед, по отцу, тоже из крестьян (у меня все предки из крестьян), тоже был перед войной осужден, за то, что ляпнул что-то лишнее. Во время войны работал на покрытии снарядов, на цианидных ваннах.
Моя бабушка, по матери, в начале войны работала на железной дороге. Когда к городу, где она работала, подошли фашисты, она и ее сослуживицы получили приказ в первую очередь обеспечить вывоз секретной документации. В результате документацию они-то отправили, а сами оказались в оккупации. После того, как их город освободили, ими занялось НКВД. Но ни ее и никого из ее подруг не посадили. Но несмотря на это моя бабушка никому кроме родственников до конца жизни (а прожила она 82 года) не говорила, что была в оккупации - боялась.

Но самое удивительное в том, что никто из этих моих родственников никогда не обвинял в своих бедах Сталина, а наоборот - говорили о нем только с уважением, даже в годы Перестройки, когда дерьмо на Сталина лилось из каждого утюга!
Моя покойная мама как-то сказала о своем послевоенном детстве: "Мы жили бедно, но какие были замечательные люди! И мы видели, что партия во главе со Сталиным не жирует, не ворует и не чешет задницы, а работает на то, чтобы с каждым днем жизнь человека становилась лучше. И мы видели результат". А вот Хруща моя мама ненавидела не меньше, чем Горбача.
Вот такие вот дела.

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Stribog73 про Баррер: ОСТОРОЖНО, СПОРТ! О ВРЕДЕ БЕГА, ФИТНЕСА И ДРУГИХ ФИЗИЧЕСКИХ НАГРУЗОК (Здоровье)

Книга заблокирована, но она есть в других библиотеках.

Сын сослуживца моей мамы профессионально занимался бегом. Что это ему дало? Смерть в 30 лет от остановки сердца прямо на беговой дорожке. Что это дало окружающим? Родители остались без сына, жена - без мужа, а дети - без отца!
Моя сослуживеца в детстве занималась велоспортом. Что это ей дало? Варикоз, да такой, что в 35 лет ей пришлось сделать две операции. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Один мой друг занимался тяжелой атлетикой. Что это ему дало? Гипертонию и повышенный риск умереть от инсульта. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Я сам в молодости несколько лет занимался каратэ. Что это мне дало? Разбитые суставы, особенно колени, которые сейчас так иногда болят, что я с трудом дохожу до сортира. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!

Дворник, который днем метет двор, а вечером выпивает бутылку водки вредит своему здоровью меньше, живет дольше, а пользы окружающим приносит гораздо больше, чем любой спортсмен (это не абстрактное высказывание, а наблюдение из жизни - этот самый дворник вполне реальный человек).

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Symbolic про Деев: Доблесть со свалки (СИ) (Боевая фантастика)

Очень даже не плохо. Вся книга написана в позитивном ключе, т.е. элементы триллера угадываются едва-едва, а вот приключения с положительным исходом здесь на первом месте. Фантастика для непринуждённого прочтения под хорошее настроение. Продолжение к этой книге не обязательно, всё закончилось хепи-эндом и на том спасибо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Дроздов: Лейб-хирург (Альтернативная история)

2 ZYRA
Ты, ЗЫРЯ, как собственно и все фашисты везде и во все времена, большие мастера все переворачивать с ног на голову.
Ты тут цитируешь мои ответы на твои письма мне в личку? Хорошо! Я где нибудь процитирую твои письма мне - что ты мне там писал, как называл и с кем сравнивал. Особенно это будет интересно почитать ребятам казахской национальности. Только после этого я тебе не советую оказаться в Казахстане, даже проездом, и даже под охраной Службы безопасности Украины. Хотя сильно не сцы - казахи, в большинстве своем, ребята не злые и не жестокие. Сильно и долго бить не будут. Но от выражений вроде "овце*б-казах ускоглазый" отучат раз и на всегда.

Кстати, в Казахстане национализм не приветствовался никогда, не приветствуется и сейчас. В советские времена за это могли запросто набить морду - всем интернациональным населением.
А на месте города, который когда-то назывался Ленинск, а сейчас называется Байконур, раньше был хутор Болдино. В городе Байконур, совхозе Акай и поселке Тюра-Там казахи с украинскими фамилиями не такая уж редкость. Например, один мой школьный приятель - Слава Куценко.

Ты вот тут, ЗЫРЯ, и пара-тройка твоих соратников-фашистов минусуете все мои комментарии. Мне это по барабану, потому что я уверен, что на КулЛибе, да и во всем Рунете, нормальных людей по меньшей мере раз в 100 больше, чем фашистов. Причем, большинство фашистов стараются не афишировать свои взгляды, в отличии от тебя. Кстати, твой друг и партайгеноссе Гекк уже договорился - и на КулЛибе и на Флибусте.

Я в своей жизни сталкивался с представителями очень многих национальностей СССР, и только 5 человек из них были националисты: двое русских, один - украинский еврей, один - казах и один представитель одного из малых народов Кавказа, какого именно - не помню. Но все они, кроме одного, свой национализм не афишировали, а совсем наоборот. Пока трезвые - прямо паиньки.

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
загрузка...

Kardemomme (СИ) (fb2)

- Kardemomme (СИ) 835 Кб, 185с. (скачать fb2) - (Мальвина_Л)

Настройки текста:



========== Часть 1. ==========

— Глупый. Зачем же ты так? Глупый мой. Глупый. Мой.

Эвен бормочет отрывисто, вжимая дрожащего мальчишку в себя так, что больно. Трогает губами пылающий лоб. Перебирает влажные от испарины волосы.

Исак всхлипывает, тычется покрасневшим носом куда-то в шею. У Эвена футболка промокла от его слез, и руку он не чувствует уже с четверть часа. Какая разница, если он мог все потерять?

Потерять Исака.

Даже думать об этом больно. Не так - больно даже пытаться представить. Разве это возможно? Мир, в котором Исак будет где-то не с ним, где-то… Будет где-то. Или не будет вообще.

Словно нож воткнули в грудину по самую рукоятку и теперь поворачивают. Медленно так, со вкусом.

— Я тебя ненавижу, - еще один всхлип, и мокрая слезинка срывается с носа, скользнув по шее, падает на грудь, под футболку. Вторая. Пятая.

Кончиком пальца - по щеке, вытирая слезы, успокаивая, обещая без слов. В комнате накурено, но глаза щиплет не от дыма, и волной ледяной будто окатывает, когда Эвен представляет, думает…

Ведь мог не успеть?

Жмурится сильно. До кругов перед глазами и вязкого гула и пульсации в висках.

— Ты у меня такой маленький.

— Да пошел ты, - Исак фыркает и шипит, пытается отодвинуться, отползти, но Эвен просто подтаскивает ближе, опрокидывает на себя, обводит языком по контуру губы, слизывая вкус марихуаны, пива, мятной пасты.

— Ты с ней был. С ней, а сказал - перерыв. Всем рассказал про меня? Посмеялся? Весело было? - голос срывается, прерываясь рыданием.

Исак и сам не понимает, зачем разрешил остаться, не выставил за дверь, зачем позволяет обнимать и сам жмется к теплому боку побитой собакой, зачем раскрывает губы, впуская чужой язык, зачем тянется навстречу, отвечая, зачем запускает ладони под футболку, водит кончиками пальцев по лопаткам, по ребрам, слушая хриплые выдохи.

— С ней был, - повторяет упрямо и жмурится, чтоб не смотреть. Чтоб не видеть. Потому что Эвен такой красивый, что глазам больно. Потому что он смотрит так, что можно сдохнуть на месте.

Потому что смотрит так, что невозможно не верить.

— Я люблю тебя, глупый, - и переворачивается, опрокидывая на кровать, подминая под себя, нависая сверху, как тот самый меч или рок, о котором то ли в школе рассказывали, то ли видел в каком-то из фильмов.

Склоняется над ним, и светлая челка падает на лицо Исака, щекочет. Протянуть руки, стаскивая капюшон, запустить пальцы в мягкие пряди.

“Я люблю тебя”. Как будто это все объясняет. Как будто имеешь право вот так - снять кожу, расхерачить в стеклянное крошево, потоптаться ногами, а потом заявиться, как ни в чем не бывало, целовать так жадно, обнимать и смотреть… Смотреть, будто забрал себе насовсем.

Забрал и никого не подпустит.

— Ненавижу, - глаза болят и распухли, а еще нестерпимо чешется запястье, кое-как обмотанное бинтами - никудышный из Эскиля медбрат.

Эвен молчит, лишь прижимает еще ближе, еще сильнее. Оплетает руками, как паутиной, сетью, целует везде, куда получается дотянуться. А еще все время поглаживает пальцем запястье, пытаясь не видеть капельки крови, проступившие на повязке.

— Глупый. Какой же ты глупый у меня. Маленький мой. Не отпущу больше, ладно? Какой же ты глупый…

========== Часть 2. ==========

Комментарий к Часть 2.

POV

Кардамон? Кардамон, блять?! Серьезно??? Эвен Бэк Найшейм, ничего тупее придумать не мог? Кардамон. Еще бы про погоду, сука, завел… Или о том, как тебе его не хватает, как ломает, как на стены лезешь, как вены чешутся под кожей, как…

Полный пиздец.

Смотри на меня. Смотри, Исак, я прошу. Не отворачивайся. Смотри, я подыхаю. Так долго без тебя, так далеко. Исак.

Я зашел так далеко, я позволил… делал тебе больно, малыш. Хотел только как лучше, ты слышишь? Тебе правда лучше без психов возле тебя. Без таких, как я. И я пытался.

Жить дальше, как будто ты - просто приснился. Обнимать Соню, целовать ее у всех на глазах, как всегда. Должно было сработать. Вот только всю ночь после той вечеринки она… это было ужасно, Исак, и я все отдал бы за то, чтобы ты никогда не увидел меня таким жалким.

Я и отдал. Самое дорогое.

Ты такой бледный и пахнешь плавленым сыром и немножечко тмином. Никакого кардамона, правда? И травка… Выкурить бы сейчас целый косяк - так, чтобы память отшибло. Насовсем.

Ты меня не простишь?

— Я должен идти.

Ты бледный, как призрак из какого-нибудь дешевого ужастика. Вот только это не грим, и тени под глазами - глубокие и настоящие. А еще глаза будто выцвели, стерлись, словно ты долго-долго смотрел на солнце и почти что ослеп. Ты тоже не спишь? Посмотри на меня, Исак. Разве я выгляжу лучше?

“Я должен идти…”

Почти с ног сшибаешь, толкая плечом. Сырный тост вместе с тарелкой - в корзину. Туда его. Потный патлатый чувак пялится на тебя плотоядно, скалится так мерзко, что хочется сосчитать его зубы. Ты же не смотрел на него там, у буфета? Ты не смотрел?!

Скажи, что мне показалось. Просто скажи, что мой больной разум опять потешается надо мной. Я поверю, Исак, ведь это бывает все чаще.

“Я должен идти…”

Уходишь, сбегаешь, а я столько хотел сказать тебе. Не смог, не сумел. Я трус, это правда?

Ты нужен мне. Простишь меня в последний раз, Исак? Дай мне шанс все исправить…

Какого черта, если все, что я смог сказать - это сраный кардамон. Кардамон. Ты тогда был таким счастливым, пока не появилась Соня с ребятами. А я постоянно хотел целовать тебя. Целовать, не останавливаясь, не прерываясь, даже чтобы вдохнуть. Заставить разомкнуть для меня губы. Заставить стонать и сжимать мои плечи руками, выгибаться подо мной, кричать, срывая голос.

Просто дай мне шанс все исправить. Один чертов крошечный шанс. Просто позволь мне остаться с тобой.

Но ты уходишь. Уходишь. Исак. Этой ночью она снова будет прятать от меня бритвы и лезвия. Но ты никогда не узнаешь об этом.

Ты пытаешься держаться, ведь так? Держать марку, держать лицо. Вот только слишком резкие движения, слишком потерянный взгляд. И слипшиеся кончики ресниц. Почти как тогда, в бассейне.

Я сломал тебя, правда? Сделал то, чего хотел избежать любым способом. Боже. Просто позволь мне все исправить. Позволь мне остаться с тобой.

Ты позволишь?

========== Часть 3. ==========

Он смотрит. Смотрит так, будто сожрать собрался - вот прямо сейчас, за мгновение. Исак чувствует, понимает - ни моргнуть, ни вдохнуть не успеет. И даже чуть подается вперед, захлебываясь терпким ароматом парфюма и самого Эвена.

В горле горячо-горячо, а ладони потеют так сильно, что очень хочется вытереть их о джинсы. Лицо Эвена все ближе. Зрачки так расширились, что глаза кажутся черными. Затягивают, гипнотизируют. Как в дурацких девчачьих историях о вампирах. Пленительных кровопийцах со сладкими поцелуями.

Получается вдохнуть как-то рвано. Легкие ошпаривает, а кровь в висках долбит так рьяно, словно еще мгновение, и черепушка взорвется к хренам рождественской петардой.

Может, тогда это помешательство наконец-то отпустит?

Пальцы впиваются в край стола так, что больно. Уже дыхание на лице, уже кончики загнутых ресниц касаются лица. Не щекотно. Почти лишает сознания. Плавит кости, превращает мозги в кисель или в дым. Сладкий, с привкусом сыра, кардамона, марихуаны.

— Ты так смотришь, Исак, - его дыхание щекочет губы. Его дыхание пьянит и отключает рассудок, как будто кто-то щелкнул рубильником, вырубил предохранитель.

“Это как игра. Игра, в которой тебе будет больно”, - верещит кто-то там, глубоко в голове. Верещит тихо-тихо задушенным сорванным голосом. Как на заезженном диске.

Тебе будет больно.

— Так смотришь… так дышишь… так губы облизываешь…

Не слова, не голос - гипноз, какая-то мантра, заклинание, темная магия из древних пророчеств. Может, что-то из культа Одина? Или вуду?

Исак Вальтерсен, у тебя разжижение мозга. Определенно.

И гул в голове заставляет оглохнуть. Громче, чем Boeing, заходящий на посадку.

— О чем ты думаешь? - глухим шепотом, заставляя волоски на затылке, шее, руках встать дыбом, а табун мурашек броситься врассыпную по коже.

“Думаю, что от тебя надо бежать, не оглядываясь. Думаю, что ты меня выпьешь досуха, а потом и не оглянешься. Думаю… Не могу больше думать…”

— Исак?

Зависнуть, замереть, умереть, раствориться только от того, как светлая прядка красиво падает на лоб. Стянуть бы эту повязку и просто протянуть руку, пропуская волосы сквозь пальцы. Почему-то кажется, что они пахнут травой и миндалем. Не кажется. Не кажется, потому что так близко, потому что уже пьет его, глотает, не давая дышать.

— У тебя какая-то крошка. Вот здесь, - и пальцем от виска вниз по скуле. Легко, почти не касаясь. Чувствуя, как колет кожу, обмирая от того, как вздрагивает Эвен и опускает на мгновение ресницы, прикрывая глаза.

— Почему ты боишься?

“Потому что ты погубишь меня”

— Я не боюсь.

Какая разница, правда? Потом…он подумает об этом потом. А сейчас - не то что в сторону не шагнуть, не оттолкнуть, не отстраниться. Никак. Даже глаз не отвести.

И правда, как будто гипноз.

“Я бы смотрел на тебя вечно. Не только смотрел”.

— Что же ты делаешь со мной, Исак? Не соображаю совсем. Слышишь, как сердце стучит?

И тянет руку к своей груди, тянет на себя, зажимая между своим телом и столом. И смотрит, так смотрит, пробираясь под кожу, впитываясь, просачиваясь куда-то под ребра. И не вынуть уже, не выковырять, не избавиться.

— Не бойся.

Близко, так близко. И когда губы касаются губ - это разряд тока, это взрыв в каждой клеточке тела, это такая нежность, что струится по венам, заменяя кровь. Наверное, это похоже на смерть.

“Не бойся”.

“Я не боюсь. Я не боюсь, что бы там ни было дальше”.

========== Часть 4. ==========

Комментарий к Часть 4.

всего лишь диалог

— Что-о? Нет, ну, что? Черт, Исак, давай, говори.

— Как ты умудряешься не моргать?

— Ха, тебе просто дым в глаза попадает. Никто не может не моргать. Я просто… хм… ну… Любуюсь? Знаешь ли, ты горяч не только когда спишь.

— …

— Воу, это ты что? Покраснел?

— Отвали.

— Иди сюда, дурачок. Одна затяжка, и ты перестанешь стесняться.

— Раздавишь, придурок. Я же пошевелиться не могу, не то что…

— Помолчи. Смотри на меня. Рот приоткрой, глаза можешь закрыть. … Вот так. Молодец. Еще раз. … Выдыхай, Исак. Знаешь, у тебя мягкие губы и вкус арбузов. Любишь арбузы?

— Лучше б кебаб прямо сейчас. Знаешь, как-то мы с Эскилем…

— Ни слова про Эскиля, ладно?! Не хочу. Сводник проклятый…

— Хэй, он мой друг вообще-то. Один из лучших, он помог, когда стало сложно. Дал мне кров, а потом…

— А потом попробовал подложить тебя под одного из своих дружков. Теперь я буду заботиться о тебе, договорились?

— Он помочь мне хотел.

— Охеренный друг. Так что, договорились?

— Не психуй. Договорились, если опять не исчезнешь. … Ну, вот. Эвен. Что ты так смотришь опять?

— Простишь когда-нибудь?

— Давно простил. Почти сразу. И Эвен… я бы не смог. Ни с кем, кроме тебя. Веришь?

========== Часть 5. ==========

Он выпускает воздух из легких и забывает вдохнуть, когда видит эту улыбку. Улыбку, от которой кажется, что на улице — снова весна и солнце светит ярко-ярко. Почти ослепляет.

Это не солнце. Это улыбка Исака. Солнечный мальчик. Теплый и светлый. Такой красивый, что под ребрами печет.

Эвен вспоминает, что нужно дышать.

— Я не гей, — там, в глубине класса решительно сообщает мальчишка и растягивает уголки губ. — Ну, возможно, немного. Но вот вы, — он смешно тычет пальцем в грудь каждого из друзей по очереди, — совсем мне не нравитесь. Нравитесь, но не в том смысле. И мне не каждый парень нравится.

Губы пересохли, и Эвен ведет по ним языком, почему-то чувствуя вкус кардамона.

ㅤ”— Больше никакого кардамона?

ㅤ — Кардамон? Нет, — а глаза несчастные и больные. Тусклые, как залитое

ㅤ осенними дождями стекло…”

А сейчас он смеется. Раскованно, счастливо, свободно. Чуть откидывает голову назад, оголяя горло. А еще зачем-то быстро и благодарно моргает этому бровастому чудику, и Эвен чувствует, как обмотанный вокруг шеи шарф сдавливает горло, как сжимаются наброшенные на голову капюшоны, будто правда пытаются задушить, как мало становится воздуха в комнате, и прикушенная губа лопается сверху донизу, и струйка крови на языке кажется окислившимся цинком.

Это даже не ревность, он знает, что к Юнасу (точно, он — Юнас) ревновать смысла нет, потому что глубже френдзоны он за свою жизнь и не видел, но…

Но Юнас опускает ладонь на плечо Исака и треплет, наверное, подбадривая. Мальчишка громко смеется каким-то оставшимся неуслышанными словам, а Эвену хочется просто выдрать эти пальцы гвоздодером. Один за другим.

— Так что с этим парнем и кепкой в танцевальном классе? У вас все серьезно?

Ногти впиваются в ладони, но даже не больно. Эвен видит легкий румянец на бледном лице и дрогнувшие ресницы, чуть побелевшие сжавшиеся губы, но Исак передергивает плечами так легко и небрежно, будто и правда… плевать.

— Я не влюблен в него, ничего такого. И мы не встречаемся. У него вообще девушка есть. Ничего серьезного, такая, знаете, короткая интрижка без обязательств. И не интрижка даже… Ерунда.

Замерший у дверей парень вздрагивает, как от пощечины. А что ты хотел, собственно? После всех этих слов и твоего “слишком быстро”? После того, как предложил встречаться и тут же малодушно сбежал к Соне. Что ты хотел?!? Чего ждал?

В висках пульсирует и долбит в затылке. Кажется, еще пара слов, и голова просто взорвется изнутри. Или он проломит ею вот эту вот стену. Потому что… Какого дьявола, Эвен? Так и будем тупить и проебывать все шансы? Один за другим. Охеренный план, дружище.

— Что насчет секса, даже ни?..

— Магнус, блять, что ты мелешь? По-твоему, я трахнусь с первым встречным? Это не то…

Исак твердит что-то еще, размахивает руками, как бы придавая весомость словам. Эвен больше не слышит. У Эвена, кажется, только что умерла каждая клеточка в теле, и как он еще дышит - загадка. Стоять получается с трудом, и пальцы скребут по косяку, пытаясь нащупать опору.

“С первым встречным…”

Ты сам сделал это - своими руками. Сам вложил ему эти слова - каждое из них. Заставил поверить. Эвен Бэк Найшейм, ты — хуже, чем мразь.

— …откуда я знаю, Махди? Может быть, больше никто никогда. Вы сами сказали, я каждую неделю с девчонками целуюсь. Вдруг, это с Эвеном - как затмение. А дальше - хлоп, и ничего. Все, как раньше. Я просто не мог вам не сказать. Я вообще думаю, что…

И замолкает, словно выключили звук. Бледнеет так сильно, что друзья обеспокоенно хватают за руки. Исак не реагирует. Просто смотрит. Смотрит, как будто привидение увидел.

— Исак, что?..

Эвен прячет руки в карманы, чтобы не было видно стиснутые в кулаки подрагивающие пальцы. На лице кривая улыбочка, как приклеили, и только в глазах — такая мольба, почти громкий крик, что Исак понимает.

Четыре долгих шага вперед. Еще три с половиной. Пауза. Шаг.

— Исак, это он?

Парни переглядываются растерянно, не зная, как реагировать, что сказать. И только Юнас хмыкает понимающе и незаметно пихает друга в бок. Мальчишка буквально подпрыгивает, слетая с парты. Приземляется прямо напротив.

— Привет, - горло будто распухло и слова проталкиваются с трудом. Но Эвен старается казаться уверенным, беззаботным. Тянет руку и, игнорируя всплеск изумленного испуга в ошалевших глазах, шепчет. - Нам надо поговорить. Пойдешь со мной?

Исак заторможенно кивает и переплетает их пальцы. Так тепло, так уютно, так правильно. И оглушающим взрывом в голове: “Мой. Ты только мой. Не отдам, не пущу”.

— Вы извините нас, ребята? Нам правда надо…

— Но кто это?! - не выдерживает непонятливый Магнус, который, видимо, так и не вспомнил парня с бейсболкой. Или просто не узнал во всех этих капюшонах.

— Я - его парень, - просто отвечает Эвен прежде, чем утянуть Исака за собой.

Уже в дверях не удержится, притянет ближе, зарываясь носом в растрепанные волосы, вдохнет глубоко. Тронет скулу губами.

В глубине класса что-то громко клацнет. Возможно, захлопнувшаяся челюсть Махди. Или Магнуса.

========== Часть 6. ==========

Комментарий к Часть 6.

POV

Ты спишь так тихо, совсем не шевелишься. И, кажется, даже не дышишь. Не дышишь. А еще похож на ангела. Чистый, невинный, будто это и не ты еще час назад стонал и выгибался подо мной, пытаясь стать еще ближе, будто не ты толкался в мой рот быстрее и быстрее, а потом изукрасил всю шею засосами. Метками собственности.

Ты собственник, Исак Вальтерсен. Кажется, мне нравится это.

Ты понимаешь, что я должен уйти сейчас? Уйти, оставить, попытаться забыть. Потому что проблема не решена. Потому что Соня никогда… никогда не позволит, потому что я не хочу, чтобы кто-то сделал больно тебе.

И делаю это сам. Пытаясь отказываться от тебя снова и снова. Пытаюсь уберечь от других, своими руками уничтожая твою веру в меня, убивая все чувства.

Ты же любишь меня, малыш? Ты же любишь? Я вижу это в твоих глазах, когда ты вздрагиваешь от моих губ на твоей коже и опускаешь ресницы. Я слышу это в звуках твоего голоса, когда ты тихо и жалобно стонешь, закусывая губу и откидываясь назад. Я чувствую это в твоих пальцах, вцепляющихся в мои плечи с такой отчаянной потребностью.

Ты любишь меня.

И, когда я уйду, а ты проснешься один, это сломает тебя. Добьет. Но, поверь, так будет лучше. Лучше, чем если я останусь.

Ты понимаешь, что я хотел бы всегда быть возле тебя, никогда не оставлять?

Ты такой красивый, Исак. Такой страстный и жадный. Тебе всегда будет мало меня. А я никогда не забуду, как сияли твои глаза, когда ты открыл дверь для меня. Ты даже не ждал слова “прости”. Меня все равно не простить. Я себя не прощу.

Эта толстовка пахнет тобой, а вкус сигарет почти не чувствуется. Потому что везде - только ты. На языке, на коже и в венах. Я никогда не чувствовал ни к кому ничего подобного. Ни к кому. Это прекрасней, чем смерть, понимаешь? Если бы мы умерли с тобой здесь и сейчас, это был бы лучший финал… Я мог так думать раньше, пока не узнал, не распробовал тебя. А сейчас знаю, что ты должен жить вечно. Вместе со мной.

Я должен уйти, но не смогу сделать и шага из этой комнаты. Это как пытаться не-быть. Не чувствовать. Не помнить.

У меня осталось две сигареты и минут сорок до того, как ты проснешься. Проснешься и увидишь пустую постель. Я знаю, ты не заплачешь, лишь сморгнешь обиду с ресниц, чувствуя, как пустота вливается в вены. И больше никогда не посмотришь на меня, не поцелуешь, не опустишься передо мной на колени. И будешь не жить, - существовать. Будешь холодным и бесчувственным роботом. Будешь… Больше не будешь моим солнечным мальчиком, от одного взгляда на которого хотелось летать.

А я… как буду я, зная, что сломал, убил, уничтожил? Зная, что никогда уже не коснусь, не слижу с твоих губ вкус кардамона. Гребаный кардамон, не в нем же дело, Исак. Я просто… люблю тебя.

К черту. К черту Соню и всех врачей с их диагнозами. Я никогда не был живее, чем возле тебя. Ты поспи, хорошо? Просто спи, мой Исак. А я пока приготовлю нам завтрак. И, может быть, познакомлюсь с твоими смешными друзьями, что все утро ходят мимо нашей комнаты на цыпочках, то ли боясь разбудить, то ли прислушиваясь.

Спи, хорошо? И ничего не бойся. Потому что я просто не смогу уйти от тебя. Даже если пришлось бы. И если мне потребуется бороться с целым миром, чтобы остаться, я сделаю это. Останусь здесь с тобой навсегда.

Я могу, Исак?

========== Часть 7. ==========

Комментарий к Часть 7.

POV

Исак вздрагивает, прикрывая телефон ладонью. Мимолетный испуг колет длинной холодной иголкой прямо в сердце, но отгоняю его как приставучую муху.

ㅤ Тебе мерещится, Эвен, все хорошо. Чего он может бояться?

— Это Соня, — шепчет мой мальчик так тихо и потеряно, что сжимаются кулаки. Притянуть ближе, обнять, успокоить, тронуть губы губами, чувствуя привкус газировки и жвачки. И просто сказать: “Малыш, все хорошо. Она не сделает ничего”.

Вот только сделает. Она может сломать, уничтожить, разрушить одним только словом.

ㅤ Она может все пустить по пизде.

Ладони взмокли, а в ушах бУхают какие-то басы, и сердце, подпрыгнув, застряло где-то в горле — так, что даже скопившуюся во рту слюну не проглотить.

ㅤ Как же ты меня заебала со своей заботой-контролем.

Забираю телефон почему-то немеющими пальцами. Слышу тихий и спокойный голос той, что заботилась обо мне так долго. Той, что знает все обо мне. Той, что сделала мою болезнь своим оружием.

ㅤ Посадила на привязь, как дворового пса.

— Не смей звонить Исаку, ты поняла? — выплевываю каждое слово раздельно и четко. Как гвозди забивают в стену. И сразу же отключаюсь, протягиваю ему телефон, и…

И просто не хочу понимать или думать. Потому что Исак — умный мальчик. Потому что чувствует — от него что-то скрывают. Потому что хочет непременно узнать.

Не надо, малыш. Я не могу тебя потерять, понимаешь? А ты не сможешь, не примешь… не такого… не такого… урода.

— Зачем ты сделал это?

ㅤ “Потому что мне страшно…”

— Не говори с ней.

— Почему?

Если бы я мог объяснить, рассказать, просто взять тебя за руку и объяснить — все это, то, что со мной, — это ничего не меняет. Ты нужен мне с первого вдоха, с первого взгляда, с первой секунды. До самого конца. Навсегда.

А она расскажет тебе про болезнь, она назовет мои чувства манией и навязчивой идеей. Ей никогда не понять, что я тоже умею любить.

ㅤ И люблю.

Так люблю тебя, что подыхаю, если не рядом, если не могу целовать и касаться, вдыхать твой запах. Как аэрозоль для астматика или костыль для хромого. Ты — все для меня, Исак. А она не верит, не знает… Она заберет…

— Почему? Чего она хочет? — повторяешь ты и чуть щуришься. Ты делаешь так всегда, когда не веришь.

Не так. Ты не можешь не верить, это лишь легкая тень сомнения, осторожно покалывающая где-то в затылке. Или как щекотка в горле.

У меня нет ни одного оправдания, а правда настолько кошмарна, что ты сбежишь от меня, не оглядываясь. Исак, я не могу допустить. Я без тебя — все равно, что человек с содранной кожей в пустыне под обжигающим солнцем. Я без тебя — это как рыба без жабр в океанской толще. Я без тебя — как мир без солнца. Темный, холодный и страшный.

ㅤ Я без тебя — это смерть.

— Она хочет контролировать тебя.

И это все правда. Потому что она может, у нее есть рычаги. Потому что она умеет быть убедительной и жестокой в своей правоте. Потому что она бьет словами больней, чем ножом. Я столько раз думал — а не проще ли вспороть свои вены, лишь бы никогда больше не слышать: “Ты не должен, ты не понимаешь, ты этого не чувствуешь, ты не в порядке. Ты болен, Эвен. Ты болен, ты не любишь его”.

“Не делай мальчику больно”, — заботливо твердила Соня и заглядывала в глаза, сжимая мои руки узкими теплыми ладошками.

“Он заслуживает нормальной жизни, а не участи твоей маниакальной страсти на пару месяцев. Эйфория схлынет, Эвен, и что ты оставишь ему? Холодную золу сожженных надежд и разбитое вдребезги сердце?”

Она говорила и говорила, и говорила. А у меня ярость растекалась под кожей, шибала в голову.

“— Мне кажется, она совсем не знает, что я чувствую, — сказал тогда я тебе на кухне вместо объяснений.

— Только ты можешь знать, что ты чувствуешь, — ответил мне ты. И заставил бы полюбить еще больше. Если бы это было возможно”

Я знаю. Я правда знаю, Исак. Я люблю тебя, и это никак не связано с болезнью. Я люблю тебя, потому что ты — тот самый.

ㅤ Потому что ты — мой.

— Контролировать меня? Как она может контролировать меня? — ты кажешься растерянным и смущенным. И ничего, ничегошеньки не понимаешь.

ㅤ Я бы отдал все, чтобы ты не понял и дальше.

Потому что я помню, Исак. Помню ту небрежно брошенную фразу: “Я решил что мне лучше без психически больных в моей жизни”. Я старался, думал, смогу. Держался до тех пор, пока не увидел синяки под твоими глазами и почти прозрачную кожу.

Ты понимаешь, что разлука просто убьет нас? Нас обоих. Мы как сиамские близнецы с одним сердцем на двоих. Раздели, разлучи — не выживем.

ㅤ Нет.

— Потому что она не любит свободных, настоящих людей, — пытаюсь выдать хоть искаженную, но правду.

Это правда, потому что Соня не хочет, чтоб я был свободен от нее, не нуждался. Она не хочет, чтобы я остался с тобой — таким свободным и таким ярким, что даже в пасмурный день глаза слезятся от солнечного света.

Я вижу вопрос в твоем взгляде и легкую обиду. Я все вижу, Исак, но не могу, ты бы понял… Не так. Возможно, ты смог бы допустить… но разве я могу рисковать?

Потому торопливо целую прямо на лестнице в школе, целую, пока ты упираешься и пытаешься отстраниться, слизываю с губ этот вкус — такой пьянящий, уже такой родной.

ㅤ Как кардамон.

А потом — вприпрыжку вниз, все время оглядываясь на твои припухшие губы, вспоминая, что ты умеешь, — такой невинный, такой горячий, что плавятся не только мозги, но и сосуды, все внутренности, вся моя сущность.

ㅤ Если бы тебя не было…

Страх ледяными когтями сжимает что-то в груди. Больно. Так больно, что лоб и спина покрываются мелкими капельками холодного пота. Вдох, второй, третий. И отпускает. Резко, как выстрел из пистолета. Выстрел, что разносит черепушку к хренам вместе с тревогой и страхом. Что-то ширится внутри. Яркое, большое, воздушное. Огромное, как опускающееся в море красное солнце. Ширится, ширится, ширится. И, кажется, сейчас взорвет меня изнутри.

Я счастлив, ты понимаешь? Я счастлив. Потому что люблю тебя. Потому что ты любишь меня.

〜 〜 〜

“Что случится после того, как я спасу тебя? Ты спасешь меня тоже”

========== Часть 8. ==========

Комментарий к Часть 8.

POV

В школе темно и так холодно, что даже в помещении дыхание изо рта вырывается стылым облачком пара, замерзающего прямо в воздухе. Холодно. Не спасают ни теплая кофта с шапкой, ни куртка, ни два капюшона. Холодно не снаружи, оно идет изнутри. Возможно, как раз из той червоточины, что подтачивает мои мозги, заставляя их протекать время от времени.

Приступ уже отпустил, схлынула и почти задушившая следом депрессия. Не до конца — как море отступает во время отлива, оставляя после себя мокрый песок, ракушки и жалких, сморщивающихся на солнце медуз с ядовитыми щупальцами.

Не думаю ни о чем. Просто иду прочь из дома, и ноги сами несут сюда, — ночью к школе. На часах почти то самое время. Почти 21:21. И я бы хотел сказать тебе так много, но не посмею произнести и звука. Я так подвел тебя, мой Исак.

Помнишь это место и нашу первую встречу? Бумажные полотенца и такое смешное возмущение в твоем взгляде. Знаешь, ты и рот еще не открыл, а я понял уже, что пропал. Ведь я сразу узнал тебя, Исак. Только не знал, имею ли право…

Надо было хотя бы сказать тебе, правда? И пусть бы ошпарило отвращением в твоем взгляде. Там, где раньше я видел только интерес или жажду. Такую сильную, что падали планки, перекрывало воздух, отказывали мозги.

Я так боялся тебя потерять. Потому жизнь без тебя как-то быстро стала серой и пресной. И даже музыка потеряла свое очарование, а любимая еда — вкус. И только рядом с тобой я был живым и смеялся. Пил тебя и захлебывался этой любовью, что накрыла с головой, как цунами. Унесла, закружила… спасла.

Я так легко позабыл, что невозможно кого-то потерять, потому что люди в любом случае всегда одиноки. Ты знаешь, Исак, иногда это одиночество так огромно, что я боюсь провалиться в него, словно в яму, и уже никогда не выбраться наружу.

Все слова, которые я могу подобрать, — не оправдание обмана. Я пытался сказать, но малодушно молчал. Ты был слишком уютным и солнечным и так тянулся ко мне… Как мог я рушить это счастье своими руками?

Я напугал тебя, правда? Напугал до ужаса, почти до потери рассудка. Я знаю (хотя и не видел), как тряслись твои руки, как дрожали губы, как слеза текла по щеке. Ведь ты подумал, что это все фарс, мания и болезнь, только это? Я так виноват, мой Исак.

Вот только никогда не было ничего и никого более реального, более нужного. Нужнее, чем воздух, чем сама эта жизнь. Но ты… могу ли обречь я тебя на такое? Да ты теперь и не придешь, не простишь. И то — не последнее, но отчаянное, — “перестань мне писать”. Я должен, мой мальчик, я должен.

Я попрощаюсь. Последнее смс. Просто я должен сказать тебе это. То, для чего, как я думал, у нас впереди целая жизнь. Оказалось, уже нет ни минуты. Но ты помни, Исак, в другом месте, в другой Вселенной мы вместе навечно.

Я люблю тебя.

Так холодно, Исак. Холодно, липко и сыро. Здесь тишина звенит, раскалывая череп раскатами грома. Здесь призраки плывут по воздуху и то безумно хохочут, то плачут и стонут так жалобно, что становится больно. Хотя я больше не чувствую боли. Не чувствую ничего.

Я потерял тебя, и ты не вернешься. Я потерял тебя, и не осталось смысла ни для чего. Потому что ты и был им, Исак, — этим смыслом.

Осталось немного, просто ты должен был знать. Я справлюсь, просто это будет сложнее. Просто дальше это буду не я. Без тебя.

… …

Дверь поддается с трудом, ступаю на продуваемое уже по-зимнему холодным ветром крыльцо. Вдох полной грудью, остужая пылающий разум. А потом без перехода — как ударом коленом в живот. Потому что это видение, этот случайный прохожий так похож на тебя, что я почти не сомневаюсь…

Иду вперед как сомнамбула. Еле ноги передвигаю. А у тебя в глазах такой страх и надежда, что я тоже… понимаешь, мне тоже хочется верить. Но что я для тебя и зачем?

Обуза, урод, бракованный выпуск…

Твое дыхание на коже, твой запах слишком реальный для того, чтобы быть моим бредом. Ладони — на лице, и ресницы опускаются, потому что не могу. Не хочу просыпаться. Не хочу вдруг моргнуть и понять, что исчезло, что тебя просто нет.

Но…

— Ты не один, — шепчет мой Исак и накрывает губы губами. Так осторожно, будто тоже боится, что исчезну, как следы от ночного дождя жарким утром.

“Ты не один”, — и руки смыкаются на спине, опускаешь голову на плечо и прижимаешь так крепко, что дышу с трудом. Дышу только тобой.

“Ты не один”, — легонько пальцами по шее, и я никогда еще не был более живым.

“Ты не один”, — и я открываю глаза, сжимая в ответ твои плечи.

“Ты не один”, — и я понимаю, что это больше не слезы. Всего лишь начинается дождь.

Я не один. Ты со мной.

========== Часть 9. ==========

Он смотрит, как тихо, почти неподвижно спит Эвен в его постели. Сколько раз его голова оказывалась на этой подушке? Сколько раз они засыпали здесь, спутавшись руками и ногами (как осьминоги, сказала бы Линн, если бы Линн могла их увидеть)? Сколько раз он просыпался один, когда Эвен тихо ускользал на рассвете – сбегал домой, на кухню, в душ…

Исак думает, что ни разу еще не видел, как спит его парень. Сейчас – неподвижно и тихо. А потому он придвигается близко-близко, чтобы услышать дыхание, ощутить на своем лице.

Осторожно, почти невесомо, - ладонью по волосам, пропуская светлые прядки сквозь пальцы. Дышать. Просто смотреть и дышать. Щекой –на пропахшую Эвеном подушку, вдохнуть полной грудью его терпкий запах с нотками свежести.

“Я же думал, что потерял тебя, понимаешь? Решил, это конец”

Эвен вздыхает чуть громче и чуть поворачивается, устраиваясь удобнее щекой на подушке. Исак поправляет сползшее с его плеча одеяло, поглаживает аккуратно.

“Ты здесь. Ты здесь, ты со мной”

У него события вчерашнего вечера перемешались в голове, будто скиданные как попало в коробку пазлы, и в памяти остался лишь неподвижный, неверящий взгляд Эвена и его холодная кожа под пальцами, его сухие шершавые губы и сердце, колотящееся под несколькими слоями одежды. Колотящееся так громко, что уши почти заложило. А еще страх, что отпустил моментально – в тот самый миг, как Эвен шагнул из дверей темной школы на крыльцо и замер, даже не моргая. Страх, что держал так крепко, ядом просочился под кожу, этот страх разжал костлявые ледяные пальцы и шагнул назад. Не канул пока в небытие, но больше не держал за горло так крепко, что каждый вдох драл горло изнутри колючей проволокой.

Теперь все прошло. Все прошло, когда обнял ладонями бледное измученное лицо и шепнул прямо в губы: “Ты не один”. Когда длинные ресницы дрогнули, опускаясь, когда Эвен задержал дыхание, будто прислушиваясь к чему-то внутри.

Словно пытаясь отличить реальность ото сна. А Исак уже тогда понял – просто не отпустит больше никуда. Никогда.

“Я устал терять тебя, я устал плакать, я устал думать, что это конец”

“Я люблю тебя”, – написал ему Эвен, зачем-то прощаясь. Как будто не понял, что Исак больше не сможет отдельно, как будто решил, что это и правда конец, как будто… Как будто не смог простить сам себя.

Еще раз пальцами – по теплой щеке. Осторожно, чтобы не разбудить.

“Я не отпущу тебя, понимаешь? Не позволю. Ты здесь и ты мой”

“И ты никогда не будешь обузой, что бы ты ни успел себе там придумать”.

Ритм дыхания меняется, и Исак понимает, что его парень проснулся – за секунду до того, как Эвен открывает глаза.

– Привет, – отворачивается, будто нестерпимо больно и стыдно. Будто не может заставить себя посмотреть.

Не надо, Эвен. Не надо. Теперь все будет иначе. Теперь я не дам тебе просто уйти.

– Привет. Голоден?

Плечи чуть расслабляются, когда Исак тянется, чтобы тронуть губами висок. Или это непроизнесенное: “Я буду рядом. Я буду рядом, что бы ты уже себе ни накрутил”.

Потому что это и есть то, что называют любовью. Потому что это и есть то, что чувствует Исак.

“Я люблю тебя, но не скажу об этом. Не сейчас, когда ты с такой легкостью примешь это за жалость. Я подожду, когда депрессия отпустит. Я скажу, когда ты будешь готов. Потому что меньше всего я хочу, чтобы ты думал, будто я жалею тебя”.

Он переплетает их пальцы, утыкается носом в ямку на шее.

Наверное, где-то в другой Вселенной есть такие же Эвен и Исак, которые лежат точно так же, понимая, что сдохнут вдали друг от друга. Скорее всего, один из них не спал целую ночь, любуясь на другого. А второй измучен так сильно, что под глазами залегли глубокие черные тени и кожа кажется не просто бледной, – истончившейся, прозрачной. Они лежат так, не имея ни сил, ни желания отодвинуться друг от друга.

Вот только шторы на окне желтые. Или наволочки на подушках – зеленые.

========== Часть 10. ==========

— Почему ты все время носишь мою одежду? - Исак не ворчит, ему на самом деле интересно.

Забирается на кровать, поджимая под себя ноги, тычется носом в шею, легонько дует на родинки на бледной до прозрачности коже. Эвен хмыкает и как-то смущенно дергает плечом.

— Люблю пахнуть тобой.

Он такой уютный, домашний в этой мягкой толстовке с капюшоном на волосах, что топорщатся в разные стороны, и хочется теребить их, пропускать сквозь пальцы снова и снова.

Исак немного краснеет, почти незаметно. Эвен и не заметил бы, если бы не смотрел так пристально, не разглядывал, не любовался… Если бы это был кто-то другой.

— Эй, ты чего?

И легонько-легонько пальцами - по лицу. Не щекотно. Томно и нежно. Так, что мурашки бросаются врассыпную вниз от затылка на шею, плечи, руки и спину. Так, что дыхание сбивается за долю секунды, а глаза заволакивает будто туманом.

— Смущаешься?

— Знаешь, Эскиль все время твердил, что я воняю… - Эвен отчетливо фыркает, а Исак сквозь землю готов провалиться. - Блин, это совсем не смешно.

Обхватить за плечи, уткнуться носом в ямку между плечом и шеей. Нюхать, вдыхать, насыщая легкие его ароматом, пропитываясь, погружаясь, падая с головой.

Пьян тобою. Пьян, пьян, пьян.

— Я не над тобой смеюсь, глупый. Глупый мальчик. Мой глупый мальчик. Мой мальчик. Мой.

Пшеничные пряди щекочут лоб, когда Эвен чуть поворачивает голову и смотрит. Просто смотрит. Он смотрит, и глаза его словно светятся изнутри. Яркие, мерцающие лазуриты.

— Ты правда пошел в эту группу Вильде просто, чтобы увидеть меня?

Исак спрашивал уже сотню и еще пару десятков раз, но каждый раз поражается, как впервые, когда слышит ответ, когда считывает снисходительную усмешку с этого красивого лица: “Почему тебя это так поражает?”.

Но сейчас Эвен внезапно стирает улыбку с лица (как будто солнце загородили тучи, и начал накрапывать мелкий, холодный дождь) и медленно качает головой:

— Нет, Исак. На самом деле я шел туда не за этим, - сердце не успевает остановиться, не успевает даже свалиться с обрыва в какую-нибудь подходящую пропасть, и даже страх не успевает смешаться с кровью в венах. Эвен просто наклоняется ближе и выдыхает в самые губы, шепчет в поцелуй: - Я пришел туда, чтобы забрать тебя себе. Навсегда.

========== Часть 11. ==========

— Ты улыбаешься.

Исак крутит в пальцах сигарету, затягивается и медленно выпускает сизое облачко дыма, неотрывно глядя в окно. Там голые кусты будто усыпаны перьями из подушки, а еще так холодно, что даже здесь, за окном, хочется закутаться в одеяло или прижаться к теплому боку вон того обормота в толстовке. Идиота, что смотрит, почти не моргая, растягивая уголки губ в самой сексуальной в Осло (что там Осло, во всей Норвегии, в мире) улыбке.

— Ты улыбаешься, Эвен.

— Ты мой. И красивый.

Потягивается, прогибаясь в спине, обнажая бледную полоску кожи над поясом джинсов, и Исак тянется неосознанно, чтобы скользнуть кончиками пальцев, чтобы увидеть, как напрягается пресс и задерживается дыхание, как расширяются зрачки, чтобы снова и снова, в который уж раз прочесть в каждом жесте и взгляде: “Твой, черт возьми, только твой”.

— Эвен Бэк Найшейм, хватит заговаривать мне зубы.

— Ты злишься… мужчина моей мечты, - чуть наклоняет голову, и пара пшеничных прядок падает на лоб и на глаза, что смотрят, чуть щурясь - любуется, забавляется, смеется…

— А ты накурился с Магнусом и теперь паясничаешь! Я отошел всего на пару минут, Эвен. Ты как ребенок, - блять, Исак чувствует себя какой-то мамашей-наседкой, но это же…

Это же Эвен, что округляет изумленно глаза и выдает на полном серьезе:

— Разве дети курят травку? Не знал… Хэй, расслабься, мы были на вечеринке.

У Эвена в глазах столько, мать его, веселья и теплого счастья, что даже злости не остается, потому что…

“Люблю видеть твою улыбку, малыш”

Исаку хочется смеяться и материться одновременно. Возможно, это все то пиво, что они с Юнасом пили на кухне, вспоминая про Эву и все, что случилось тогда так нелепо. Или это до конца не растворившийся звон музыки в ушах — они с Эвеном пытались незаметно смыться с вечеринки, когда какой-то умник включил Габриэллу, и он, конечно же, принялся отплясывать прямо в одном башмаке, подпевая во все горло.

Хотя… не то и не это, ведь правда? Потому что это все Эвен. Его, Исака, неустойчивый, неуравновешенный биполярный парень, с которым каждый день — как на пороховой бочке. Сидишь и боишься — а если рванет? Боишься и понимаешь, что страх этот — ничто в сравнении с ужасом, который захлестнул тогда, в церкви. Ужас, что душил, сжимая и сжимая горло, пока не смог больше вдохнуть, пока почти захрипел от одной только мысли, всего на мгновение — что, если это все? Что, если уже никогда…

— Знаешь, это чертовски пугает, когда ты вот так внезапно проваливаешься в свои мысли. Из нас двоих биполярка у меня вообще-то…

Теплые пальцы смыкаются на тонком запястье. Поглаживают пульсирующую жилку.

— Все хорошо?

— Я идиот. Но я люблю тебя.

Затягивается еще раз, опуская голову на колени своего парня. Тот стаскивает с него кепку, зарываясь пальцами в мягкие непослушные волосы. Исак долго-долго молчит, глядя, как за окном на землю медленно опускаются огромные снежные хлопья — изящные, ажурные и какие-то будто воздушные.

— Ты грустишь?

Исак ерзает, устраиваясь поудобнее, а потом просто переворачивается на спину и смотрит на Эвена снизу вверх. Смотрит и насмотреться не может.

— Помнишь, ты спросил как-то, можешь ли остаться здесь навсегда?

— Конечно.

— Ты можешь?

Эвен наклоняется, целуя неожиданно нежно, почти воздушно, почти как те самые снежинки на улице, которые, наверное, так вкусно слизывать языком…

— Глупый. Я уже остался. Ты разве не понял?

И углубляет поцелуй.

Снег усиливается. А веточка омелы, закрепленная над подоконником насмешником-Эскилем, легонько покачивается от сквозняка из приоткрытой створки.

Исак улыбается в поцелуй.

Правда, скоро ведь Рождество.

========== Часть 12. ==========

— Мужчина моей мечты, — нараспев зовет Исак и греется в вспышках удовольствия, загорающихся в темных, глубоких глазах его парня.

Зрачки расширенны, будто оба обдолбались травкой или экстази, кончики пальцев покалывает, и воздуха в комнате все меньше. Как будто от того, что бушующий внутри пожар жрет кислород с каждым взмахом ресниц, с каждым движением зацелованных губ.

— Не боишься дразниться? Дверь по-прежнему не заперта.

Они в квартире Исака, Эскиля, Нуры и Линн, но в комнатах полно народа. Они и на кухне-то едва-едва остались вдвоем, и в любое мгновение сюда может ворваться неугомонный Магнус с кучей комплексов и вопросов о технике завоевания внимания девушек. Или Сана решит принести еще немного травы…

— Ничего не боюсь, пока ты со мной. И пока ты носишь одежду, — в ответ кончиком носа по скуле, и вот Исака уже ведет и тащит (хлеще любой наркоты), и мысли путаются как слипшиеся спагетти, и стены почему-то шатаются…

Прихватить нижнюю губу зубами, чуть оттянуть, захлебнуться выдохом-всхлипом, выгнуться навстречу пробравшимся под рубашку ладоням.

Хочу тебя. Люблю тебя. Боже.

— Обещаю, что буду носить одежду, — Эвен почти задыхается, вздрагивая от каждого касания. — только не обещаю, что она останется на мне прямо сейчас. И на тебе.

Отодвинуться, чтобы глотнуть душного воздуха. Провести рукой по гладкой щеке, привычно пересчитать кончиком пальца десятки родинок на скулах и шее, скользнуть в ямку под горлом, вырывая из груди почти болезненный стон.

— Исак, детка, я не шучу.

Дышит поверхностно, часто. И глаза сумасшедшие и шальные. И кажется, что вот-вот начнет заливать про голую свадьбу и мини-бургеры с икрой на закуску. Но Эвен всего лишь опускает ресницы и пару раз глубоко выдыхает.

— Представляешь, насколько сводишь с ума?

Исак представляет. Ему тесно в брюках, а рубашка внезапно натирает зацелованную шею, а еще соски, на которых так хочется почувствовать его губы.

Во рту пересыхает, и он гулко глотает, чувствуя, как руки бойфренда подхватывают под ягодицы, подсаживая на стол. Нетерпеливо раздвигает коленом ноги, пристраиваясь ближе, вжимается бедрами, потираясь бесстыдно.

— Нет-нет-нет, мальчики. Умоляю! Не на этом столе. Нура в клочья порвет. И меня заодно, что не уследил, — ворвавшийся Эскиль причитает так забавно, всплескивая руками, что Исак фыркает чуть ли не в рот Эвену, немножко отодвигается неохотно, с удовольствием разглядывая покрасневшие скулы и заалевшие кончики ушей.

— Что если мы… — уже заговорщически улыбается, представляя, как запрется с ним в спальне. Или в ванной, в конце то концов.

— Не получится, — Эскиль театрально вздыхает, выуживая из холодильника новую бутылку пива, — в ванной задвижку сломали, а в твоей, то есть, конечно, уже вашей, кровати, думаю сейчас будет… кхм.. чуть-чуть тесновато.

Исак закатывает глаза, откидывает голову на плечо Эвена, что трогает губами висок, поглаживает плечи, выводит какие-то узоры на груди.

— Если это Эва и Крис…

— Магнус и Вильде вообще-то… Ну, я пошел. Линн была нужна моя помощь, — и исчезает за дверью, махнув на прощанье растопыренной ладонью и вильнув обтянутой блестящими штанами задницей.

— Магнус и Вильде? Надо же…

— Кажется, чьи-то советы пошли на пользу.

— Знаешь, что я думаю? Комната Линн сейчас совершенно свободна.

И этот жест бровями, перед которым Исак абсолютно точно никогда не мог устоять. С первой их встречи.

========== Часть 13 (актеры) ==========

Комментарий к Часть 13 (актеры)

Хенрик/Тарьей

— Мандаринку?

Хенрик такой красивый, что у Тарьей перехватывает дыхание, и в горле першит. В этой шапочке, капюшоне, а еще в гладких черных перчатках, что натянул на свои длинные пальцы, которыми умеет такое…

Тарьей, прием, Земля вызывает. Эвен умеет - не Хенрик. Хенрик - не Эвен, да и ты - не Исак.

Вспоминает, что дышать все же надо. Берет фрукт осторожно, будто гранату, которая вот-вот рванет. Дыши, Тарьей, дыши. Вы не на съемках, и сегодня обойдетесь без поцелуев. Это просто первый день нового года. Хенрик просто позвал погулять. Как друга. Как они делают всегда.

Просто…

Просто Хенрик хороший друг, а Тарьей этой дружбы катастрофически мало. Так мало, что ломит все кости от невозможности, потребности, необходимости. Боже.

Съемки закончились, понимаешь? Про новый сезон им пока не говорят, а его ломает, гнет дугой без этих обветренных губ на его губах, без тихого выдоха-стона в рот, без пальцев в волосах, без бедер, жмущихся к бедрам. Так горячо. Так говоряще.

— В кофейню?

Хенрик чуть морщится и вздыхает. Оно и понятно. Когда тихое уютное местечко превратилось в проходной двор, всем стало немножечко грустно. У Хенрика круги под глазами и такая усталость во взгляде, что хочется просто прижать к себе ближе, погладить по волосам и прошептать, что все хорошо.

Все хорошо, я с тобой.

— А лучше давай просто погуляем. В парк сходим, ладно?

И такое облегчение на лице. Тарьей нервно смеется. Он убил бы, задушил своими руками всех и каждого, кто не дает нормально жить его парню. То есть, его другу, просто другу. Конечно.

На улицах Осло сегодня как-то необычно тихо, пустынно. Они идут, не глядя по сторонам, разговаривают вполголоса обо всем и ни о чем. А потом сворачивают в парк, снег хрустит под ногами, и Хенрик просто берет его за руку, не прекращая говорить. Самая естественная вещь. Он просто берет его руку. А Тарьей чуть не падает, запинаясь.

— Под ноги смотри, чудо, - смеется и сплетает их пальцы.

Зимний воздух такой горячий, что выжигает легкие.

Что ты делаешь, Хенрик?

— Я соскучился, - шепнет едва слышно, наклоняясь к лицу. Как тогда на кухне. На съемках третьей серии. Боже. - Так соскучился.

Сегодня губы гладкие и жадные. С привкусом мандаринов. В этом поцелуе столько нежности, что щиплет глаза. А еще ноги почему-то отказывают, и Тарьей понимает, что обнимает - вцепился обеими руками, почти что повис на нем.

— Репетируешь? - нервный смешок, а пальцы уже зарываются в волосы. Как на съемках. Именно так, как он любит.

— Соскучился, - повторяет Хенрик и обводит подушечкой пальца припухшие губы.

На обратном пути совсем в другой кофейне они купят кофе в картонных стаканчиках. Потом пойдут к Хенрику. У него елка в разноцветных шарах и крошечные светящиеся олени. Ворох нераскрытых подарков под елкой и целая куча мандаринов. От них вяжет во рту и разъедает губы.

Тарьей слизывает липкий сок, ведет щекой по щеке.

— Я могу остаться так навсегда? Я могу?

— Конечно, ты можешь, - и еще один поцелуй, топящий в нежности. - С новым годом.

========== Часть 14. ==========

— Что ты сказал Эскилю? Ну же, Эвен? Что ты сказал, что у него было такое лицо?

Исаку огни от гирлянды слепят глаза, а еще Эвен дразнится и хохочет: запускает пальцы в волосы, тянется целоваться, бодаться шутливо пытается, щекочет челкой, что все время падает на глаза.

— Нафиг Эскиля, иди лучше сюда.

У Эвена губы пахнут мандаринами и карамелью. Привычный аромат марихуаны выветрился с запахом свечей и хвои, растворился в том, уже ушедшем году.

“Пусть в 2017-м все будет хорошо? Пожалуйста, пусть…”

Исак загадывал это под бой часов в новогоднюю полночь, Исак загадывал это в канун Рождества, Исак думает об этом всегда. Блин, он почти научился молиться.

И так хочется сейчас — попросту не бояться. Побыть нормальной парой, как другие, не бояться срыва, не ждать глобального пиздеца, что рухнет на голову непременно внезапно.

Не думай, не думай, не надо. Пытается отстраниться, пытает дурашливо:

— Нет, детка, я хочу знать. На что так среагировал Эскиль?

— Я просто сказал ему, что он зря старается, развешивая омелу по всему общежитию. Он очень обиделся. Решил, что я считаю его недостаточно сексуальным. Ну, это же Эскиль, ты понимаешь?

Исак мотает головой и жмурится довольно под настойчивыми руками своего парня. Елка, подарки, и они здесь только вдвоем…

— Не понимаю ни слова.

Потому что в голове звенят рождественские колокольчики, потому что так горячо от губ и прикосновений, потому что то ли кровь в венах закипает, то ли плавятся мозги, то ли воздух вот-вот вспыхнет… Плевать, все равно, только не останавливайся, только не оставляй меня, только больше не уходи. Я не смогу без тебя, больше нет, Эвен.

— Думаю, он рассчитывал сорвать парочку поцелуев в рождественской суете. И огорчился, что я раскусил его план.

— Эскиль? Да ну, ерунда…

Кончиками пальцев по скулам, губами — по белой шее, облизывая родинки, втягивая тонкую кожу губами.

— Никто тебя не коснется, не дам, — голос сиплый, севший какой-то, и в глазах столько блеска, будто лампочки кто-то зажег.

— Обещай…

— Что обещать, детка? — Эвен тихо смеется, не прекращая целовать, — носить одежду? Я уже обещал, но не когда мы наедине…

Замолкает, видя испуг в застывшем взгляде.

— Что такое? Исак?

— Просто обещай, что мы вместе. Что бы там ни случилось.

Молчит, сглатывая набежавшие слезы. Не может продолжить, но Эвен считывает эмоции, мысли, как из раскрытой книги.

“Потому что я не смогу, уже не смогу без тебя. Потому что лягу и сдохну, если что-то или кто-то… Потому что только ты, Эвен. Потому что люблю”

— Все хорошо, детка, ты слышишь? Все хорошо, и мы справимся, обещаю.

— Ох, Эви…

Слизывает слезы с губ и, наконец, выдыхает.

— Хах. Как ты назвал меня? Эви? Милое прозвище? Да, ладно…

— Эви… Эви… мой Эви… — дразнится и улыбается. Пока что сквозь слезы. Но напряжение уже отпустило. Уже верит, просто верит. Все хорошо.

— Пусть будет Эви, если ты хочешь, малыш.

И смеется заливисто, счастливо, все еще обнимая. Исак понимает: больше не отпустит. Больше никак.

========== Часть 15. ==========

Комментарий к Часть 15.

просто диалог для настроения

— Блять, ты такой красивый, Исак. Кепочка эта, толстовка, твоя улыбка. Детка, слышишь, как сердце стучит?

— Хэй, ты меня пугаешь, когда ты вот такой и внезапный.

— Внезапный? Малыш, это никогда не менялось. С первой нашей встречи, когда ты еще не замечал…

— Но ты не всегда был… как это сказать. Столь очевидно настойчив?

— Тогда ты не был столь очевидно мой.

— И чья в этом вина? Кто-то пару недель тупо ходил кругами, не делая вообще ничего.

— Ничего? Вообще-то смотрел. И не меняй тему. А знаешь, что я хотел бы сделать прямо сейчас? Сначала я отодвину в сторону воротник этой толстовки, стяну ниже футболку. Детка, ты знаешь, что у тебя офигенно вкусная кожа? Я буду облизывать твою шею как леденец. А ты будешь так жадно потираться о меня и просить, умолять, сам не зная о чем, и это будет только начало. Потом я наконец сниму эту жалкую тряпку. Сосчитаю каждую родинку языком и губами, буду вырисовывать узоры…

— Эвен…

— Вот, ты уже дышишь чаще, а я даже не начинал.

— Эвен Бэк Нейшейм! Блять, замолчи!

— А потом я медленно расстегну твои джинсы.

— Сейчас я начну убивать.

— Тебе же нравится, детка. Я знаю.

— Эвен, не тогда, когда мама прямо за этой дверью.

— Она не войдет без стука.

— Но определенно услышит, если мы сорвемся и трахнем друг друга. Ты знаешь, мы не умеем тихо.

— Ну, да, в прошлый раз Линн очень ругалась.

— Вот именно, даже Линн!

— Твоя мама гостит у нас целую вечность. Я скоро в девственника превращусь.

— Всего второй день, не ворчи. А хочешь, примем душ вместе? Вода шумит достаточно громко…

— Душ. М-м-м-м… ты помнишь?..

— О да, помню очень хорошо все те штуки, что ты любишь выделывать в душе. А еще могу повторить тот утренний трюк на бис. Если захочешь…

— Захочу? Ха! Прямо сейчас я просто хочу знать, почему мы все еще стоим здесь и разговариваем?!

========== Часть 16. ==========

— Доброе утро, — улыбается широко, переступая порог их квартирки.

Исак отрывает взгляд от кружки с кофе и смотрит. Смотрит почти безразлично. В его глазах — ничего, кроме усталости и разочарования, и пары-тройки литров крепчайшего кофе, быть может?

— Ты спать не ложился?

Идиотский вопрос. Исак дергает плечом, отворачиваясь. Влажные после душа волосы отсвечивают золотым, отражая первые лучи заглядывающего в окно просыпающегося солнца.

Эвен вздергивает брови, но молчит, стягивая с плеч холодную куртку. Вообще-то он ждал лавины звонков и смс, ждал криков по возвращении и обиженных упреков. Ждал хотя бы простого вопроса: “Ты где, сука, шатался больше суток?”.

И вместо всего — тишина. Тишина и такая глубокая грусть, что скручивает кишки узлом и сдавливает горло колючей веревкой.

— Не думаю, что это имеет значение, — голос хриплый, простуженный, как если бы он голый и мокрый курил на балконе всю ночь, пялясь на звезды… или высматривая знакомый силуэт на ведущей к дому дорожке.

Эвен Бэк Нейшейм, ты идиот.

“Ведь я говорил тебе, помнишь? Я говорил в самом начале, когда ты вернулся ко мне, я говорил, что сделаю больно, что похерю все то, что есть между нами…”, — ни слова не срывается с обветренных губ.

Он просто подходит ближе и видит, как пальцы, стискивающие чашку, побелели, как сжатые в полосочку губы мелко дрожат, как вздрагивают ресницы.

— Послушай, Исак…

Он мнется, не знает, как начать, как сказать. У него то ли язык отнялся, то ли враз забыл все слова и, кажется, даже звуки. Мальчишка кивает. Грустно и так обреченно, будто знает заранее, будто смирился, будто понял давно.

Блять, все не так.

Длинными пальцами — по прохладной коже, скользнет по плечу до ключицы, обведет по контуру родимое пятно, про которое знают лишь двое. Их маленькая не очень понятная тайна. Исак вздрогнет, опуская ресницы, воздухом захлебнется. Дернется, будто изо всех сил сдерживая рвущееся рыдание.

— Значит, это конец?

А голос — бесстрастный, сухой, ломкий. Как крошащийся в пальцах высохший лист клена, что растет под окном их спальни, и сильный ветер царапает ветками приоткрытое окно.

Эвен молчит, а Исак продолжает, и каждым словом будто гвоздь в гроб забивает. В гроб, где покоится вся их любовь, все то, что было, все то, что уже не случится.

— Просто скажи, ты возвращаешься к Соне? Или это кто-то еще? Кто-то, кто вскружил тебе голову? Кто стал твоей новой ид… — запинается, проглатывая слово “идея”, уж слишком близко к болезни, уж слишком нечестно, подлый прием. Заканчивает, стараясь не всхлипнуть, — …любовью. Новой любовью.

“Ты никогда не говорил мне, что любишь. Но помнишь, то смс? Я и сейчас перечитываю его время от времени, чтобы поверить, чтобы вспомнить, чтобы не натворить…”

Эвен не отвечает. Не моргает, не дышит. Он просто смотрит на Исака, распахнув глаза так широко, что в них можно провалиться, наверное. Правда, он и так провалился. Давно-давно, еще тогда, на первой встрече группы Уюта.

— Ты подумал… Боже, Исак, — отмирает, выходя из ступора, притягивает ближе, пряча лицо где-то между плечом и шеей, а пальцы блуждают по спине, пересчитывают позвонки, гладят, ласкают. — Ты правда подумал, что есть кто-то еще? Что кто-то мог появиться?

Нет, Эвен, ты не идиот, — много, много хуже…

— Люблю лишь тебя, понимаешь? Ты же мой, а я — твой. Как ты мог об этом забыть?

И снова, почти неосознанно, гладит небольшое темное пятно на ключице, так напоминающее букву. Исак дергает плечом, пытается отодвинуться, пытается не реветь…

— Глупые родимые пятна, все это хуйня. И это не ответ… ты ушел.

— У меня было обследование, детка. Все эти дни, потому я подолгу пропадал и чаще молчал. А вчера — последний, финальный этап. Они хотели убедиться, и потому оставили до утра. Я не хотел тебе врать, и не знал, что сказать, а потому промолчал. Знал, что ты будешь волноваться, прости. Но не думал, что придется остаться там на ночь. Просто приступов не было очень долго. Они хотели быть уверенными…

Исак трясет головой, будто в уши попала вода и мешает слышать нормально.

— Не понимаю ни слова. О чем, блять, ты говоришь? И почему нельзя было просто оставить записку?

— А ты бы поверил записке? Или еще больше всякой хуйни бы придумал? И я же сказал, не мог тебе врать. Не мог, не хотел и не буду. А правда была так невнятна…

Ладонью — по столешнице так, что кружка с недопитым кофе подпрыгивает, оставляя на гладкой полировке бесформенные лужицы и кляксы. Черные, как гудрон.

— Эвен, блять! Просто скажи!?

— Биполярка. Ее больше нет.

Исак замирает, таращится с приоткрытым ртом, а потом поднимается медленно, обвивает руками. Кухню будто затягивает туманом, что разъедает глаза.

— Они не ошиблись? — неверящим шепотом в искусанные губы. — Разве это вообще возможно?

Эвен тихо смеется, обводит кончиком языка контур любимых губ.

— Они решили сначала, что затяжная ремиссия, но потом решили сделать все обследования. Я здоров, детка. Я просто не мог сказать сразу, пока не был уверен, не хотел давать ложной надежды…

— Как же это возможно, Эвен? Ох, Эви, ведь это… это настоящее чудо.

— Чудо, что я встретил тебя. Если бы не ты…

И замолкает, прерывая сам себя поцелуем. Он слизывает с губ вкус ванили, корицы и кофеина, слизывает стоны и всхлипы. Хочется нагнуться и снова поцеловать ту самую метку — так похожую на его. Тот же оттенок, то же место, те же очертания. Вот только буква другая…

Все хорошо. Теперь все точно будет хорошо.

“Потому что я нашел тебя. Потому что вылечил меня — ты. Даже если они этого никогда не признают. Просто тем, что пришел и остался”

— Люблю тебя. Даже если они вдруг ошиблись, ведь это неважно. Я просто люблю тебя.

Они не ошиблись, Эвен чувствует это. Но это правда не важно.

========== Часть 17 (актеры) ==========

Комментарий к Часть 17 (актеры)

Хенрик/Тайрей

еще один короткий диалог для настроения

— Хенрик.

— М-м-м? Рассказывай, Тайри, я слушаю, что там дальше?

— Слушаешь? Да ты глаз с моих губ не сводишь. И все время облизываешься… Стоп. И что это за “Тайри” такое?

— Не нравится? По-моему, мило…

— Как кличка для домашнего кролика.

— Ладно, я понял, не отвлекайся.

— Я уже забыл, о чем говорил. Ты так пялишься. Что с тобой, боже?

— Ты рассказывал, как те девчонки пытались склеить тебя, пока ты ждал, чтобы я сдал смену. Мне показалось, мулаточка очень даже ничего. И я не пялюсь. Я просто внимательно слушал.

— Залипнув на мой рот? Ладно, если тебе так хочется… Стой! Что ты сказал? Мулаточка? Какая, к дьяволу, еще мулаточка, Хенрик?! Ты охренел?

— Тише, детка, не устраивай сцену. Я просто пошутил. Ну и провоцировал, наверное, самую малость. Ты такой красивый. Это несправедливо, что я все время ревную, пока эти девчонки трутся рядом…

— Это ты-то ревнуешь? Да у тебя в кофейне не протолкнуться целыми днями, и все эти автографы и общие фото. И красивый у нас — это ты…

— Но сейчас-то я здесь и с тобой, правда? Знаешь, Тайри, я очень скучал.

— Эй, что ты делаешь, увидят же. Хенрик.

— Да наплевать же, боже. Пусть смотрят.

========== Часть 18.1 (актеры) ==========

“И в тот момент, когда мы сели поговорить друг с другом, между нами возникло это — естественная связь…”

Хенрик стонет, обхватывает голову, зарываясь пальцами в волосы, сжимает виски. Какого черта, приятель? Кто тянул тебя за язык? Ты разве не думал, что они воспримут это именно так?

“А после он сказал мне, что не чувствовал себя так, будто он… будто…”

Будто он не влюблен. Ты это так и не смог выговорить, Хенрик? Браво, дружище! Облажался по всем пунктам программы. Тебе было комфортно с ним, Хенрик? А Тарьей? Как было ему?

“Полагаю, в нас щелкнуло что-то, и он чувствовал то же, что и я”

Да, ладно? Так просто?

Ты правда думал, что после этого вас оставят в покое?

Пылающим лбом — в прохладные ладони, не в силах выдавить ни звука, не в силах выключить это видео, что заполонило весь интернет, свело с ума Tumblr, Facebook, Instagram. Свело с ума и тех, кто был рядом с ними двумя. Не потому что они пытались скрывать, не потому что скрывать было нечего…

Никто не ожидал таких масштабов, быть может. Не ждал, что это ТАК прозвучит.

Откровением. Признанием.

— Ты должен сделать с этим что-то, чувак. У вас обоих карьера только в гору пошла, а ты решил испортить все заштампованным клише мальчиков-геев? Уверен, что хочешь этого? А Тарьей? Ему всего лишь семнадцать. Подумай, — осторожное касание ладони к плечу и сочувствующий взгляд того, кого, наверное, мог бы назвать своим лучшим другом.

Не надо.

Но разве друзья нужны не для того, чтобы открывать нам глаза, когда мы сами настолько ослепли, что натыкаемся на все углы, сбиваем о них колени, а потом балансируем на самом краю пропасти, и достаточно легкого дуновения ветерка в спину, чтобы упасть.

Так будет лучше. Так правильно. Нужно.

>… …<

“Так правильно”, — твердит себе снова и снова.

Но отчего же так тянет в груди, когда на следующий день он чувствует тепло ладони этой девчонки, что смотрит с каким-то неожиданным пониманием, и участием, грустью.

— Так надо. Спасибо, что помогаешь. Ты хороший друг.

Она вздыхает, опуская голову на плечо, позволяя его длинным рукам обвить такую узкую талию. Уже через пару минут снимок будет в сети. И это только начало.

Так надо.

>… …<

— Уверен? Они сходят с ума, ты сам видел. Они твердят, что ты предал. Хенрик, ты точно в порядке?

В горле горчит, и во рту как-то вязко. И хочется натянуть капюшон, чтобы никто не узнал, уйти домой и никогда больше не показываться снаружи.

— Так будет лучше, — повторяет как заведенный, уже вторые сутки гипнотизируя телефон, что приносит звонки и сообщения ото всех, кроме одного.

Кроме Тарьей.

— Пытался звонить?

Раздраженно передергивает плечами, и она понимает — зол, так зол, на себя, на весь этот гребаный мир, на свалившуюся популярность, на сдуревших фанатов, на неписаные законы шоу-бизнеса.

— Выкидывает на голосовую почту, — буркает сквозь зубы и стискивает телефон в кулаке. Едва сдерживается, чтобы не запустить им в ближайшую стену.

Как это вышло, Тарьей? Я правда хотел только как лучше.

>… …<

Фотосессии, вечеринки, показы. Вспышки камер, вызубренные фразы, десятки незнакомых рук, которые приходится пожимать. Заученная, уже почти приклеенная жизнерадостная улыбка. Имитация счастья. И телефон, что так и не оживает сигналом, настроенным лишь на одного человека.

Марлон усмехается до тошнотворного понимающе, когда Хенрик обнимает подругу, чтобы сфотографироваться. Потом она успокаивающе ерошит его волосы, поправляет повязку.

— Ты сам хотел этого, помнишь? Потерпи. Еще немного, и они успокоятся.

Ой ли?

Они успокоятся, а что насчет них — Хенрика и Тарьей?

“Я не готов без тебя. Не хочу”

Хенрик опускает ресницы, чувствуя, как в затылке разливается тупая, дергающая боль. И виски будто свинцом накачали.

— Приятель, эта штука, — взмах руки в сторону телефона, — не заговорит, сколько не пытайся ты ее заколдовать. Или что ты там делаешь? Хенрик, ты можешь попробовать встретиться. Давид говорил, они собираются на какой-то премьерный спектакль.

Хенрик устало и как-то безнадежно кивает. Почему бы и нет? Хуже уже точно не будет.

— Можно попробовать.

— Только сделай что-нибудь с этими синяками. Ты же на зомби похож.

>… …<

Хенрик не знает, на что надеется, пока два с половиной часа ждет снаружи на холоде, под мелким как крупа снегом, то и дело переходящим в едкую морось. Ноги в кроссовках заледенели, пальцы посинели, а нос наверняка видно издали — как запрещающий сигнал светофора.

Двери распахиваются, выплескивая наружу весело гомонящую толпу. Хенрик вытягивает шею, пытаясь увидеть, рассмотреть. Бесполезно. Никого хотя бы отдаленно похожего. Ни одного, от случайного взгляда на которого остановится сердце и дыхание застрянет в груди.

Улица пустеет, и в сгущающихся сумерках желтый свет фонарей кажется искусственным, ярким, слепящим. Быстрый взгляд на телефон — все еще не подающий признаков жизни.

На что ты надеялся, глупый? Он просто не хочет видеть тебя…

— Хенке?

Удивленно в уже уходящую спину. Так растерянно-нежно, что комок застревает в горле, и дышать совсем невозможно.

Обернуться на этот голос медленно, как под водой. Как под водой, как тогда, в том бассейне, где они снимали первый поцелуй, запарывая дубль за дублем, наглотались воды, а губы распухли так, что в итоге больше напоминали лепешки.

— Тарьей, — что-то сжимается под ребрами, а ладони за секунду потеют, и он борется с порывом вытереть их о джинсы. — Тарьей… я… я не мог дозвониться.

— Наверное, сел телефон, — передернет плечами небрежно, но и закушенная почти до крови губа, и мутная тоска, пленочкой затянувшая всегда такой ясный взгляд, говорят Хенрику обо всем.

Сел телефон? Ага, сразу на неделю.

— Я должен сказать, объяснить.

— Ничего ты не должен! — взрывается как брошенная в костер зажигалка, и Хенрик физически чувствует, как острые осколки и плавящийся пластик впиваются в кожу. Больно. Так больно. Не только ему. — Блять, Хенрик, я все понимаю. И не было ничего. Если не считать твое искрометное интервью, конечно. Как ты там сказал? В нас щелкнуло что-то? Чувак, ты себе так много придумал. Слушай, не делай такие глаза. Все нормально, окей? А я просто занят.

— Все не так, ты должен…

— Черт, да не должен я ничего, как и ты. Пойми, сезон закончился, и теперь каждый — сам по себе. Потусили, было весело, супер. А дальше у каждого свой путь, понимаешь? Твоя девушка, мои друзья, твое кафе, мои спектакли…

Стащит с головы шапку устало с таким видом, будто хочет утереть ею лицо. А Хенрик зависнет, вспоминая, что волосы эти чуть жестковаты на ощупь, что он, Тарьей, едва слышно шипит сквозь зубы, когда их на затылке сгребают в кулак перед тем, как поцеловать, раздвигая языком обветренные губы… Губы, что так часто отдавали корицей после того, как они пили кофе в том самом кафе.

— Не парься, я в норме. У тебя же тоже все хорошо?

Не дождавшись ответа, заторопится вниз по улице, насвистывая что-то нарочито веселое, даже бодрое. Фонарь, что у самого входа в театр, грустно моргнет, отключаясь. Хенрик натянет на голову шапку, за ней — капюшон. Поежится от пронизывающего ветра, а потом будет долго соображать, в какой стороне останавливается нужный автобус.

========== Часть 18.2 (актеры) ==========

— Я скучаю.

Спиной к спине. Вполоборота. Разрядом прошибает от того, как он близко, как вздрагивает почти незаметно, как быстро облизывает губы, как прикрывает глаза на мгновение.

— Я скучаю, Тарьей.

Голос тихий и виноватый. Ломкий, как иссушенные умирающие листья. Скребет вдоль позвоночника, сдавливает горло жесткой ладонью.

Он рядом, так близко, только руку протяни, и можно пропустить сквозь пальцы мягкие волосы, коснуться щеки, положить голову на плечо и, опуская ресницы, вдохнуть его терпкий запах с нотками горьковатого цитруса.

Он рядом, но напряжение между ними так ощутимо, что воздух словно сгустился. Кажется, прямо тут, от одного — к другому, протянуты тонкие стальные нити, что звенят, вибрируют… не пускают.

Тихий вдох, и Тарьей наклоняется, сжимая руками виски. Жмурится, как от боли, тихонечко стонет.

“Я скучаю”, — и это больней, чем признание, глубже, чем обещание, важнее, чем весь чертов мир.

— Хенке… — срывается с губ ядерной бомбой, взрывая сознание, разламывая грудную клетку, изрубая все, что под ребрами, в кровавый фарш.

“Хенке”, — шептал ему после съемок, запуская руки под футболку, а губы жадно сцеловывали стоны с обветренных губ, скользили по лицу, пробовали вкус кожи на шее, плечах.

“Хенке”, — всхлипом, закусывая губу, откидываясь на подушки, зажмурившись до звездочек перед глазами под жадными поцелуями, исследующими грудь, живот, бедра… Боже…

“Хенке”, — сдавленным хрипом, отбрасывая прочь телефон, в котором так много, так много твоих новых фото. Так много ее.

“Хенке”

Ты все решил за двоих?

— Мне так тебя не хватает, — жалко и жалобно. Постыдно, убого. Не заслужил, не имеешь права, только не ты.

— Заметил, ты веселишься. Все соцсети в ваших с ней снимках.

Это даже не упрек, не досада. Холодная констатация факта. Ничего лишнего, просто слова. Плевать, что он видит и дрожь этих губ, и сжатые в кулаки длинные пальцы. Плевать, что Хенрик вздрагивает, как от пощечины.

Заслужил.

— Ты меня ненавидишь?

Передернет плечами. Сил нет даже чтоб усмехнуться. Ненависть, Хенрик? Это было бы так легко и логично, ведь правда? Ненависть…

— Нет. Я не ненавижу тебя.

— Тебе больно?

— Блять! Ты что за сеанс психоанализа тут устроил?! Хенрик… Все… все не так. У тебя девушка, ты влюбился. Будь счастлив. Ты не нашел времени даже на то, чтобы сказать. Я понимаю, так бывает. Но чего ТЫ ждешь от МЕНЯ прямо сейчас?!

“Я понимаю?”, — ха! Черт, это даже смешно. Не понимаю я ни хера. И не хочу.

— Она не моя…

Наверное, это предел, потому что у Хенрика срывает предохранители на раз. Иначе как объяснить тот вал информации, что захлестывает с головой, и он говорит, говорит, говорит. Торопится объяснить, оправдаться… вернуть. Вернуть все то, что проебал так бездарно. Повелся на какой-то мифический страх. Или глупый совет, что умудрился принять за разумный.

— … нельзя было так, я сейчас понимаю, но тогда казалось лучшим выходом. Потому что после того интервью, я не должен был говорить все, как есть, но разве мог я соврать?

Ты мог, Хенрик. Ты — охуенно хороший актер. Я убедился…

— …она знает о тебе и просто согласилась помочь. Я сам себя загнал в ловушку, нас обоих. Но я больше так не могу. Ты — лучшее, что случалось со мной. Я не хочу, чтобы это кончилось так. Блять, Тарьей, я не хочу тебя потерять. Я так запутался. Накосячил.

“Я так хотел бы поверить”

— Может быть, это к лучшему?

Откуда взялись силы? Почему получается говорить так небрежно, будто горло не стягивает невидимой удавкой, будто не дерет изнутри ржавой проволокой, будто… будто все хорошо. Будто ничего не случилось.

— Тарьей. Не надо.

Подскакивает на стуле, срываясь с места. Руки — в ладони. Тянет к себе, заглядывает в глаза. Там влажно и боязно, там, у зрачков. Там страх так огромен, что может утянуть за собой, если не уследишь и просто позволишь. Всего на секунду. И тогда пути назад уж не будет.

Ты просто умрешь.

Плюет на перешептывания и взгляды, кривые ухмылки случайных свидетелей. И весь его облик просто кричит: “Я здесь, перед тобой, для тебя. Пожалуйста, Тарьей”.

Снизу вверх — глазами в глаза. Подушечкой пальца вдоль запястья. Там, где колотится синяя венка.

Тарьей закрывает глаза. Считает до четырех. Изо всех сил кусает изнутри щеку. Больно-больно, только бы не закричать. Смаргивает злые слезы с ресниц.

— Мне предложили контракт. В тот день, когда ты дал то интервью. Я хотел посоветоваться, но потом…

“…но потом все пошло по пизде”

— Вчера я дал им ответ.

Хенрик не узнает свой голос, когда спрашивает осторожно. Страшно. Так страшно, будто стоишь на краю высотки, вглядываясь в кажущуюся ниточкой автостраду далеко-далеко внизу. И лишь один вопрос: “Шагнуть или нет? Шагнуть вперед, зная, что крылья никогда не раскроются за спиной? Или остаться на месте?”.

— Контракт?

— Новый проект канала Fox. Думаю, ты слышал о них… билеты уже куплены, Хенрик.

— Когда?

— За двадцать минут до полуночи. Я должен идти. Собираться.

Каждое слово, как утыканный иголками шар, что едва-едва продирается сквозь опухшее горло. Не моргать, не двигаться, иначе сорвешься. Громкий выдох как удар плетью наотмашь.

— Не уезжай. Я знаю, это такой шанс. Тарьей, но, если ты уедешь…

… это конец для нас, если ты просто уйдешь.

— Такой шанс выпадает лишь раз.

Заученно, деревянно, даже не пытаясь улыбнуться. Как будто там, под ребрами все мертво. Умерло очень давно. Когда открыл инстаграм и увидел…

— Я все исправлю. Все будет, как прежде.

Не будет. Уже никогда. Ты разве не видишь? Все сломано, Хенрик. Это просто обломки. Мусор, не нужный уже никому.

— Мне жаль.

Прочь, быстрее, как можно дальше. Не слышать выкриков и уговоров, не вслушиваться в дрожащий голос, не разбираться в значении слов.

“Я не смогу. Я не смогу. Я не смогу”

“Тебе придется”

>… …<

Через два месяца все будет иначе. Другое полушарие, другая страна, другой язык. Другие друзья, другие задачи, новый проект.

— Давай, дружок, соберись. Ты справляешься офигенно. Слышал, босс тебя очень хвалил. Знаю, график бешеный, но ты молодец. Уже решил, чем займешься в отпуске? Наверное, соскучился по дому?

Вздрогнет, всего на секунду, выхватывая в глубинах памяти мутно-зеленый взгляд. Хохотнет принужденно, открывая ледяную жестянку с колой.

— Ерунда. Что делать в Осло в это время года? А здесь я даже город толком не видел…

У него там все хорошо. У него эта девушка и показы, фотосессии и какой-то проект. У него там…

Оборвет сам себя, не додумав. Это пройдет. Все пройдет. Надо всего лишь чуть-чуть подождать.

“Как ты там, Хенке?”

Просто чуть-чуть подождать.

========== Часть 19. ==========

— Ты можешь не начинать? Пожалуйста, Соня. Я просто говорю, что чувств больше нет, любви нет. А, может, и не было никогда. Я не пытаюсь просить прощения, потому что не хотел сделать больно или как-то обидеть. Просто вот так получилось.

Отворачивается, потому что неприятно смотреть на дрожащие прозрачные капли, что все же не удержались в красивых глазах. Сорвались с длинных, загнутых ресниц, скользнули влажными дорожками по безупречной матовой коже. И губы задрожали…

— Это он, да, Эвен? Тот мальчишка, которого ты взглядом ел всю вечеринку?

Эвен опускает глаза, потому что смотреть ей в лицо очень стыдно. Нет, он верит в каждое свое слово. Он не хотел. Это как сорваться в пропасть, не устояв на краю, а потом извиняться за то, что разбился. Насмерть. На осколки разлетелся. Такие мелкие — не собрать.

— Я люблю его.

Просто, как объявить, что умираешь. Что умер уже. Что тебя больше нет и не будет, — не без этих рук, поглаживающих большими пальцами скулы, не без губ, что целуют каждый раз, как последний, оставляя на языке привкус яблочной жвачки и травки. Не без этих глаз внимательных, любопытных, что смотрят на тебя, и, кажется, будто в душу заглядывают, вытаскивая наружу все, что казалось тщательно спрятанным. Или умершим даже.

— Как надолго? Вспомни, как в прошлом году ты учил арабский и зачитывался Кораном. А еще раньше собирался искать Шамбалу. Откуда ты знаешь, что и в этот раз не пройдет? Что это не очередная прихоть, не мания?

Как пощечин надавала, окатила ледяной водой, снега за шиворот натолкала. Напомнила снова — убогий, ущербный, больной. Сломанный. Сломанный Эвен. И рефреном, неявно, но каждым словом, каждым взглядом, касанием: “Кому ты еще нужен такой, Эвен? Кому, кроме меня?”.

Ей больно. Она не плохая, не злая. Просто ей больно. И потому без злобы, тихо-тихо, шепотом:

— Соня, не надо.

— Что? Что есть в нем такого, что ты готов забыть все, что было у нас с тобой?

“Все, что я сделала для тебя”

— С ним я живой. Почти знаешь… нормальный…

У нее косметика размазана по лицу и глаза огромные, припухшие, искусанные губы, которые он так часто целовал, но теперь больше — знает — не сможет.

— А когда приступ тебя накроет при нем и твой мальчишка сбежит в ужасе?

— Тогда я и подумаю, Соня. Ты понимаешь, я просто хочу быть с ним? Сделать все для него, чтобы он был счастлив. Исак.

— Ты не любишь его, и это пройдет. Ты вернешься назад, ты всегда возвращался.

Она уже кричит, срывая голос. И слез по щекам струится все больше. Это даже не раздражает, но и вины нет. Лишь какое-то эгоистичное облегчение. А еще улыбка Исака перед мысленным взором и кудряшки из-под этой кепочки козырьком назад.

Зажатый в руке телефон тренькает, оповещая: “Я закончил. Жду в кофейне. На нашем месте”.

Эвен жмурится, представляя, что, когда он его поцелует при встрече, губы Исака будут отдавать карамельным кофе и взбитыми сливками из эклера.

“Буду через 15 минут”, — отстукивает в ответ и толкает телефон в карман.

— Мне надо идти. Соня, правда, я не знаю, что еще мог бы сказать.

— Правда любишь его? Прямо любишь?

— Знаешь, кажется будто всегда любил. Все эти годы. Но встретил только сейчас.

========== Часть 20 (актеры) ==========

Комментарий к Часть 20 (актеры)

Во-первых, поздравляю всех милых дам с праздником!

Во-вторых, всех, кто голосовал за этих ребят, не спал ночи, забивал на работу и учебу - поздравляю с победой. Мы молодцы, а мальчики это заслужили.

Тихо, и мягкий полумрак будто ласкает кожу, окутывает невесомым покрывалом, обнимает ласково. Смолкло жужжание камер, не шелестят голоса съемочной группы, свет не слепит глаза. И парень — тот самый, от поцелуев которого все еще жжет губы, вкус которого остался на языке, как-то затих. Кажется, или микроскопические трещинки на потолке разглядывает, или заснул с открытыми глазами.

— Хенке?

Не спит. Голос чуть хриплый, и большого усилия стоит отогнать мысль, что так вот он мог бы охрипнуть, кончая под ним снова и снова, если бы… Если бы это не был всего лишь сериал.

Всего лишь?

— Хенке, я…

Замолкает, сбивается, или сам себя заставляет умолкнуть на полуслове. А Хенрик чувствует россыпь мурашек под мягким халатом на почти голое тело. Всего лишь от голоса, что каких-то сорок минут назад звал также хрипло, ласково: “Детка”.

“Что ты там ходишь, малыш? Ложись со мной”.

А он, Хенрик, сверкал перед всей съемочной группой голым задом и молился всем богам, даже Одину, кажется, чтобы у него не встал. Чтобы снова не встал. Потому что тогда случится конфуз. Потому что это…

…непрофессионально, окей?

— Устал?

Он сам звучит как какая-то придавленная комодом мышь. И от этого было бы смешно, если бы не было так… черт возьми, да, если бы не было так страшно. И эти мурашки вдоль позвоночника — не то от прохладного воздуха, вливающегося через окно, не то от того, что он, Тарьей, так пахнет. И на вкус этот мальчишка как орешки с медом и парочкой листиков мяты.

— Это пиздец как странно. Все это.

Странно? Наверное? Далеко не первый их поцелуй на площадке, не первые касания, мурашки и те уже были, и в паху тяжелело, но вот так… кожа к коже, глаза в глаза, когда один чувствует тяжесть другого, чувствует, как частит дыхание, чувствует грудью, как сердце выламывает ребра к херам…

Определенно, впервые.

Но, странно?..

“Я никогда не ощущал такого”, — бьется пульсом в висках, растекается негой под кожей, щекочется на губах…

— Всего лишь физиология. И только.

Вот только тону не хватает уверенности что ли или твердости. …впрочем, о твердости сейчас точно лучше не думать.

Тарьей хмыкает как-то странно — не то согласие, не то сомнение, не то вообще скрытая насмешка. Закусывает губу, совсем немного, но током прошибает насквозь. Это как схватиться мокрыми руками за оголенный провод. И даже волоски на руках поднимаются дыбом…

Потому что Хенрик делал с ним именно так совсем недавно — вот тут, в этом номере, на этой самой кровати, когда губы скользили по коже, что пахла арахисом, солнцем и ветром. Когда всхлипнул неслышно, когда зубы случайно (конечно, случайно!) царапнули мгновенно затвердевший горошинкой сосок, когда чуть подул на влажный след, думая, представляя, гадая, как можно было бы…

Еще один тихий смешок. Как воздух, дрожащий над пламенем горящей свечи.

— Что? Тарьей?

— Я знаю, когда ты врешь. Или недоговариваешь. Или… просто уводишь тему.

— Да, ладно? — нервно, надтреснуто, ломко…

И время будто остановилось, загустело, раздвинулось.

— У тебя глаза сразу как стекляшки. И уголок рта чуть опускается. Слева…

Забытая трубка мобильника на кровати вдруг оживает, пиликает, мигает. Парни вздрагивают синхронно, а потом руки тянутся.

Не друг к другу, нет, всего лишь заткнуть источник мерзкого звука.

Касание пальцев — случайное, вскользь. Еще и еще. Подушечкой пальца по запястью, вычерчивая на коже круги, пытаясь не застонать в голос. Всего лишь от этого невинного жеста.

Перекатиться на бок. Так, чтобы в зоне доступа. Так, чтобы потянуть за махровые завязки, ослабляя узел. Так, чтобы ладонью, пальцами. Так, чтобы ближе. Так, чтобы почти что без воздуха, как высоко в горах, когда горло сжимает, и во рту так сухо, и черные точки перед глазами.

— Т-там Юлие за дверью… и остальные…

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Еще один вдох.

— Мгм…

Мягкий, податливый, томный какой-то, весь будто пропитанный золотисто-солнечно негой.

— Хенке… — выдохом-всхлипом, болью, мольбою. Той, что не услышит никто, той, которой он не захочет поделиться с чужими.

— Пожалуйста, Хенке.

И все.

Именно так падает железный занавес, отрезая от обезумевшей толпы зрителей. Именно так ставят росчерк на желтоватом пергаменте чернилами цвета тонущего в море заката. Именно так понимаешь, что вся твоя прошлая жизнь и не жизнь даже — просто прелюдия. До него. Для него.

Вместе с ним.

— Nei, baby, nei… gå her. Jeg elsker deg…

Jeg elsker deg.

— Alt er love… Это глупо, ты знаешь? — так глупо бороться, отрицать, отворачиваться, когда каждая клеточка тела кричит, верещит: “Мой, просто мой, не отпускай…”

Сдохну же. Просто не-буду. Исчезну.

— Я знаю, что мы ничего не должны.

Никому. Ни одному из них, Тарьей…

— Контракт…

— Да пропади он пропадом, боже…

Хенрик не понимает, как оказывается на спине, не понимает, почему эти губы не целуют, пожирают, терзают, мучают, шепчут, что-то шепчут безостановочно.

— Скоро съемки закончатся…

— …

— Понимаешь?

— Я этого и жду вообще-то… — дернется, сжимаясь под едким, смущающим взглядом. — Я не хочу жить на публику, знаешь. Не хочу выбирать. И не буду.

В груди пусто и холодно, как перед прыжком с вершины утеса туда, в пустоту. Клетки тела будто дробятся на части, спекается кровь, и…

Полы халата, раскрывающиеся будто от ветра, посторонние губы, метящие бледную кожу, тихие выдохи сквозь сцепленные зубы, и руки, что, соскальзывая с бедра, чуть раздвигают длинные ноги. Легкий поцелуй на лодыжке, поджигающий воздух, раскалывающий небо на режущие осколки…

— Я не хочу потерять тебя… позже…

Уже через минуту шум за дверью заставит отодвинуться дальше. Уже через минуту он ухмыльнется и будет плоско острить, нести, как всегда, какую-то чушь. И лишь изредка — раз в десять-пятнадцать минут кидать быстрые, осторожные взгляды на парня, так плотно завернутого в чертов халат.

Белый-белый, как перья лебедей, что любят лишь раз.

< Если ты не велишь им убраться в течение ближайшего получаса…

< Набросишься на меня прямо при маме?

< Трахну тебя прямо здесь и сейчас. Вот наплевать, я слишком долго терпел, мелкий ты провокатор.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш, Хенке, малыш, не спеши…

Палец, затянутый узел халата. Ладони, оглаживающие снизу так нагло… так сладко… Пальцы, стягивающие с плеч треклятую ткань…

— Ты хочешь, чтобы я прекратил?

— Всего лишь, чтобы заткнулся…

========== Часть 21 (актеры) ==========

— Хэй, ты храпишь?! Юлие, ты знала? Наша спящая красавица, оказывается, храпит.

Хохочет и тормошит, щекочет кончиком носа и длинной светлой челкой. Тарьей не смотрит, но знает, что тот улыбается, чуть прищуриваясь. Так, что от уголков глаз разбегаются складочки. Как лучики солнца поутру.

— Блин, отвали.

Просто тепло и уютно лежать вот так, зарываясь в подушку, когда Хенрик наваливается сверху, мнет, как какую-то плюшевую панду, тискает, нежничает…

— Ну же, у нас перерыв, а ты тут разлегся и дрыхнешь. Помнишь, мы в кофейню хотели?

— Ага, и там нам снова не то что поговорить не удастся, но даже тупо кофе попить. Я слишком устал для всей этой суеты и автографов.

— И что же ты ночью делал? К тесту готовился?

Не слышит, как тон из беззаботно-дурашливого делается вдруг настороженным, ломким. Как тонкий лед на реке в середине весны. Ступи неловко — и булькнешься в стылую черную воду прям с головой.

Тарьей лишь дергает бездумно плечом, пытаясь стряхнуть поглаживающую ладонь.

— Какие, к черту, тесты? До них еще месяц, а то и два. Просто… просто не спал. Не спалось.

И вдруг краснеет, как если б попался на чем-то постыдном. Хенрик успокаивается моментально, склоняется низко-низко, так, что губы касаются шеи. Как раз в том месте, где под полупрозрачной кожей пульсирует синяя венка.

— Думал о ком-то особенном, детка?

Смеется, пощипывая губами затылок, перебирает спутанные прядки, обхватывает руками поперек, а снизу удерживает ногами. Им жарко, щекотно и солнечно. И оба знают, что через пару секунд невинная возня перейдет во что-то другое. Что-то, от чего срывает предохранители, от чего расширяются зрачки, хлеще, чем у наркоманов, плавятся мозги, плавятся кости…

— Можно я просто посплю? — просит тихо-тихо, жалобно как-то, взмахивает ресницами. Чертенок. Только он один так и умеет. Или получается — лишь у него.

— Люблю, когда ты такой сонный и милый. Люблю… — шепнет Хенке и устроится рядом, притягивая спиной к своей груди.

Тарьей свернется клубочком, чуть откинет голову, устраивая ее на плече, позволит себе опустить ресницы. Густые, золотистые. Хенрик так любит, когда он склоняется над ним и щекочет, моргая.

Хенрик любит в нем все.

“Мальчик мой”, — щекой по щеке, оставляя невесомые поцелуи на подбородке и скулах.

Щелкнет дверь, но он вскинется, шикнет на девушку, сунувшуюся было в комнату, покажет жестами: “Не видишь что ли? Он спит?”. Та укоризненно цокнет, но так же молча исчезнет за дверью. Потому что, наверное, вся группа понимает: мальчик вымотан, мальчик устал. Мальчик влюбился.

Мальчик в панике просто.

Потому что остался лишь один эпизод. И конец.

— Все будет хорошо. Ничего не изменится, обещаю, — шепнет в спящие губы Хенрик, еще не зная, что впереди будут показы и фотосессии, посиделки в пьяных компаниях, бильярд, потом Альпы и много-много другого.

Еще не зная, что все может измениться в момент.

Просто пройти. Как проходит гроза.

========== Часть 22 (актеры) ==========

— Хэй, прекрати меня снимать. Я на чучело похож или на обезьяну. А ты опять в “Instagram” это постишь? Ульрике, черт.

Девчонка хихикает пьяненько, но телефон не опускает. Делает большие глаза, ложась грудью прямо на стол, и шепчет так громко, что на них оборачиваться начинают:

— На пьяную обезьяну, я бы сказала. Что, боишься, опять огребешь?

Хенрик прикрывает глаза и прячет улыбку в кружку с пивом. Громко фыркает в пушистую пену, что немедленно оседает на щеках и носу. Подруга все еще смеется, щурится лукаво, чуть склоняя голову. Разглядывает.

— С чего я должен бояться? Или ты думаешь, мама…

— Боже, да Сив-то при чем? Я про Тарьей вообще-то.

Парень снова прячется в кружку с пивом, вглядывается в содержимое так заинтересованно, будто ищет там что-то. Ульрике вздыхает, тянется через стол, чтобы взять его руку.

— Я знаю, что это сложно, что ты очень устал. Я все понимаю. Он — школьник, и такая популярность у шоу. Все благодаря вам двоим, но это очень мешает теперь.

— Не надо.

Наверное, такой резкий переход от беззаботности и веселья к чему-то серьезному… оглушает, пугает, выдергивает в реальность, от которой он пытается бежать каждый день. Получается не очень, потому что…

Потому что, как можно сознательно пытаться избегать? Не видеться днями, созваниваться из своих комнат украдкой, убеждая друг друга: так будет лучше.

— Ему не нравится, что ты пьешь.

— А я и не пью, мы просто тусуемся. Нет?

Черт, они разве не хотели всего лишь расслабиться, подурачиться, посмеяться и сделать парочку фото? Развеяться, стряхивая напряжение последних недель. Он собирался — не забыть, попытаться отодвинуть все в сторону что ли, а сейчас…

А сейчас он готов бросить здесь одну из лучших подруг вместе с недопитым пивом и рвануть через все Осло. К нему. Просто обнять, уткнуться носом в плечо или в шею и прошептать, как соскучился, как извелся. Как просто сходит с ума без него.

— Скоро съемки, расслабься. Будет сложно, но и Тарьей будет рядом. Сможете тискаться безнаказанно на камеру и даже помимо. Типа так репетируете.

— Слушай, мы можем поговорить о чем-то еще? О тебе и твоем парне, к примеру. Или… как дела у Иман? Волнуется о новом сезоне? А Марлон? Куда он пропал?

Девушка молчит, только бровь приподнимает, а потом просто откидывает волосы и натягивает бейсболку почти до ушей.

— Попытка засчитана, милый. Ты пей давай, пей. Чего так напрягся?

Пододвигает кружку поближе, все еще гладит по руке холодными пальцами. Сочувствует.

— То пей, то не пей, тебя не понять, — ворчит, но послушно глотает горьковатую жидкость, думая, что Тарьей и правда будет ворчать, если увидит все эти фото, что Ульрике однозначно уже выложила в сеть.

Тарьей.

Руки сами тянутся к телефону, печатают что-то быстро. Отправить. Где-то на другом конце города один мальчишка, наверняка, улыбается, открывая сообщение. Ответ приходит буквально через минуту.

“Я тоже соскучился, обалдуй. Хватит бухать. Скажи Ульрике, что я ей припомню”. И привычное зеленое сердце, что давно стало не только их тайным символом, особым знаком, но и как-то быстро свело с ума все соцсети в каждой из стран.

— Знаешь, сколько времени?

— 21:21… Оу, слушай, как мило.

— Пожалуй, вызову такси. Не обидишься?

— Придумаешь тоже. Привет там передавай.

И эхом уже от дверей:

— Непременно.

========== Часть 23. ==========

Комментарий к Часть 23.

POV Эвен

Я думал, что будет сложно. Не так. Я был уверен, что будет просто пиздец. Потому что то, к чему Соня привыкала годами, свалилось на тебя за пару каких-то недель.

Свалилось, оглушило, погребло под собой.

Пара недель, за которые я успел разбить твое сердце и снова собрать его по кусочкам. Опять и опять. Пара недель, за которые мы то вместе, то по-очереди учились летать, потом теряли опору, падая вниз со скалы, проваливались под лед в обжигающую черную воду, врывающуюся в легкие, разрывающую изнутри… и вновь оживали, воскресали как тот феникс из пепла.

Мне хватило твоей улыбки, твоих теплых рук на моем лице и тихого, такого искреннего шепота: “Ты не один”. Не знаю, что держало, а потом из раза в раз возвращало тебя. Снова ко мне, просто назад. Туда, где я мог обнимать, вдыхать твой запах, опускать голову на плечо, и точно знать, что все хорошо, что сегодня я проживу еще один день.

С тобой, мой Исак.

Бывают ночи, когда я не сплю. Тогда я долго-долго смотрю на то, как ты тихо дышишь во сне. Я вижу, как ровно вздымается твоя грудь. Как вздрагивают ресницы и красиво изгибаются губы, когда тебе снится что-то приятное.

Может быть, это я?

Ты волнуешься, но не так, как мог бы. Не сходишь с ума, не отслеживаешь каждый мой шаг. Лишь шутливо журишь, отбирая пакетик травы или чуть приподнимаешь брови, когда тебе кажется, что очередная бутылка пива — лишняя. Все также терпеть не можешь кардамон и плавленый сыр, но иногда готовишь этот ужас на ужин, чтобы напомнить.

Я думал, что будет сложно, но ты не пытаешься контролировать. Ты мой парень, а не мой страж, и всегда помнишь об этом. Черт, ты даже не представляешь, насколько легко мне дышится рядом с тобой, хотя я по-прежнему психую, когда ты сбегаешь в ванную или на балкон, чтобы позвонить Соне. Зачем-то ты все еще советуешься с ней. Наверное, так ты волнуешься меньше.

А я иногда смотрю на тебя и думаю, что мог бы никогда не узнать, не увидеть, не встретить. Если бы не пришел в эту школу, если бы не согласился присоединиться к той нелепой группе Уюта, если бы не вошел в тот автобус, если бы мы не сбежали на Хэллоуин. Если бы ты не посмотрел на меня, если бы выбрал ту девчонку, Эмму, если бы не столкнул меня в бассейн, если бы не простил, что вернулся к Соне, если бы не принял мою биполярку…

Так много этих “если”, Исак.

Всего, что могло бы помешать, но не стало, не сработало, дало осечку…

Я просто знаю, что люблю тебя. И что мы вместе вот так — минута за минутой.

Сейчас ты гремишь чем-то в прихожей, ворчишь, что я все еще не собрался. Наверное, прыгаешь на одной ноге, шнуруя кроссовок, и пытаешься найти свою кепку, которую вечно теряешь.

Помнишь, однажды ты забыл ее у меня?

— Эвен, мать твою, Бэк Найшейм! Если Эва вынесет мне весь мозг за то, что мы опоздаем на пре-пати, я потом вынесу его тебе, так и знай. Блять, Магнус звонил уже хренову кучу раз. Ты там к ноутбуку прирос?

Ты даже не злишься, возмущаешься так забавно, что хочется опрокинуть тебя на диван и целовать. Целовать, пока не перестанешь вырываться и шипеть, пока не потянешься навстречу, пока взгляд не поплывет пьяно, пока стон не сорвется с губ…

— Эвен! Я не шучу! Или, блять, уеду на выходные к Эскилю и Линн, и сиди с этой херовиной в обнимку.

Я знаю, что ты не уедешь. Потому что ты никогда не оставляешь меня одного. Но голос твой звучит грозно, а мне вовсе не хочется тебя обижать. Тем более, ребята правда нас ждут.

Знаешь, я купил тебе подарок. Конечно, это сущий пустяк. Безделушка. Серебряная половина сердца на цепочке. Это как-то мелодраматично и по-девчачьи, но я не смог удержаться.

Почему-то мне кажется, тебе понравится.

========== Часть 24 (актеры) ==========

— Ул-лыбочку, — парень икает, а потом подтаскивает к себе второго, нацеливаясь фотокамерой айфона, чтобы сделать селфи.

Он лохмат и немного пьян, а еще так счастлив, что кружится голова, и хочется обнять целый мир. Хочется обнять вот этого, рядом, стиснуть так крепко, чтобы даже вскрикнул от боли. И плевать, что нельзя, что контракт, соглашения, прочая лабуда. В конце концов, Тарьей скоро уже восемнадцать.

— Ты понимаешь, что начнется, если ты выложишь это сейчас в “Инстаграм”? — осторожно начинает мальчишка.

Он близко, так близко, что просто клинит, ведет. Потому что Хенрик помнит и мягкие губы, и какова его кожа на ощупь и вкус. Он даже помнит, как Тарьей умеет стонать, запрокидывая голову и выгибаясь, едва касаясь лопатками простыней. Черт, он освежает свою память изо дня в день. Но не смог бы забыть и даже если бы это было лишь раз.

Лишь раз и на съемках.

— Ты понимаешь, как я задолбался?

Это нечестно. Запрещенный прием, — Хенрик вспоминает сразу же, как только видит этот чуть обиженный взгляд. Тарьей быстро кивает и отворачивается, разглядывая что-то за окном: качающуюся ветку, пролетающую птицу, хмурые облака, похожие на пригоршни спекшейся сгоревшей травы.

Он не жалуется никогда, но все это слишком для школьника-мальчишки, — вся эта слава, толпы поклонниц из самых разных уголков планеты, что ждут после уроков, а потом верещат на самых разных языках, и приходится только мило улыбаться, соглашаясь на фото. Снова и снова. И в сотый, и в тысячный, и в десятитысячный раз.

— Тарьей, прости.

Хмель улетучивается куда-то, как и эйфория, от которой хотелось петь и летать. Хотелось сделать что-то безумное, дерзкое. Да, он наверное и фото бы это выложил. И потом получил бы по шее от Юлие и всех остальных. Одна публикация, запускающая цепную реакцию. Как то проклятое интервью, где он, забывшись, брякнул про химию. И снова пришлось бы выкладывать больше фотографий с Леа, снова таскаться с ней и ее странными друзьями на все эти показы и в клубы… И снова выслушивать упреки, проклятья, натыкаться на укоризненный взгляд Сив и уставший — Тарьей.

Тарьей не ревнует. На самом деле, Леа в первую очередь — его подруга. А вся эта игра на публику — всего лишь игра. Сив говорит, ему повезло с друзьями, а Хенрик просто знает — это его мальчик самый терпеливый на свете. Другой давно послал бы куда-то подальше, а этот терпит, вникает… любит.

Все еще любит.

— Да ну, ерунда.

Его улыбка — круче любого энергетика или порции кофеина. Она искренняя, настоящая, живая. Он не улыбается, он светится изнутри и греет каждого, кому адресует улыбку. Его персональное солнце.

Господи, банально, аж скулы сводит.

— У тебя спектакль вот-вот начнется. Наверное, нам пора.

Тарьей вздыхает и берет его руку. Пальцы сплетаются так правильно и привычно, но сердце также пропускает удар. Как было много раз до, как будет много раз после. Как в первый раз.

— Ты же знаешь, что не сможешь остаться?

— Ага, после того, как написал тебе на “фейсбуке”, что не могу дождаться премьеры.

На самом деле, он знает. Все эти разговоры, и восхищение во взгляде, что он не сможет сдержать, глядя на игру своего мальчика.

Не можешь держать себя в руках, Хенрик. Черт, да ты жалок. Кто из вас тут — мальчишка? В конце-то концов.

— Написал и получил по шее. Серьезно. Блин, ну ты что. Всегда сможешь вернуться тихонько через черный ход и смотреть из-за кулис.

Ага, блять, будто какой-то бандит, прячущийся от федералов. Шикарно. Давит недовольство в зародыше. Потому что никто и ничто не должно испортить этот вот день. Целует в самый кончик носа, как птица клюет.

Холодный. От волнения, наверное.

— Вечером…

— Как всегда.

И губы холодные. Податливые, послушные. На вкус как мороженое.

========== Часть 25. ==========

Комментарий к Часть 25.

Выходу трейлера посвящается…

У него кровь.

Унегокровьунегокровьунегокровьуне…

Исак, блять, просто сейчас успокаиваешься, дышишь. Все хорошо. Все хорошо.

Но Эвену больно…

— Не волнуйся, — тихо, почти шепотом, все еще не поднимая глаз, прижимая к носу измазанные алым пальцы.

Густые, как сироп, капли падают на пол с оглушающим звоном. Как будто бьется стекло. Падают и падают, и чувство, будто у Эвена не биполярка, а гемофилия какая-нибудь.

Боже.

Почему она не останавливается?

— Исак!

Свободной рукой находит руку Исака, сжимает. Словно убеждает без слов: “Я здесь, детка, с тобой”.

— Черт, я не хрустальный. Ну, что ты так смотришь?

— Тебе больно?

На самом деле — совсем не вопрос. Он чувствует эту боль на себе. Боль, что режет, колет и жжет одновременно. Будто это из него вытекает кровь — капля за каплей. А еще для комплекта трещат и ломаются кости, и внутренности жжет, будто кислотой разъедает.

— Ну, это не очень приятно, когда такая херовина прилетает в нос. Но жить буду. Ты чего бледный такой, как будто меня ранили смертельно? Детка?

И как? Как объяснить идиоту, что даже сейчас, с перемазанной рожей, умудряется сиять, как новенькая крона, как объяснить, что его, Исака, будто по живому режут, когда случается что-то такое…

Когда тебе больно, малыш.

У него пальцы дрожат, как у пьяного, а перед глазами плывет и закручивается кругами, спиралями, трансформирующимися в зигзаги.

Пахнет кровью и влажной травой.

Переплетает их пальцы и опускает голову, целуя окровавленные костяшки.

— Я просто волнуюсь, хорошо?

Не хорошо. Ни хера не хорошо, так зависеть от кого-то. И знать, точно знать, что ляжет и сдохнет, если с ним что-то… Потому что вся жизнь разделилась на до и вместе. А после просто не будет. Проще научиться жить без кислорода, еды и воды, чем без этой озорной усмешки и губ с привкусом грейпфрута и иногда — кардамона.

Потому что без тебя меня просто не будет.

Эвен знает это, понимает без слов. Или просто чувствует то же. Они никогда не говорили о тех днях, что провели врозь, но боль, она не прошла, она осела где-то глубоко и будто только и ждет случая, чтобы выбраться наружу, выпуская кривые когти, кромсая артерии, вгрызаясь в нутро…

— Я знаю, но все хорошо.

Все хорошо. Это звучит, как долбаная мантра на занятиях по водной йоге, куда ни Нура, ни Эскиль, конечно, не ходят. Хочется рассмеяться, потому что абсурд. Но он только опустит голову на плечо, не боясь измазаться в крови.

Это что-то нереальное, эфемерное.

Иррациональный пиздец.

Он знает каждую родинку, найдет, не поднимая ресниц. Он знает, какой кофе любит Эвен на завтрак, и какие песни поет в душе. Если, конечно, идет в душ один, и тогда остается время (силы, голос) на пение. Он знает, что Эвен любит спать на боку, подтянув колени к груди, любит, когда Исак прижимается со спины и тихо целует шею, затылок. Иногда он раскидывается по кровати как морская звезда, а Исак забирается сверху, прижимая к матрасу. Иногда они до утра играют в Xbox, а потом дрыхнут до вечера, пока Эскиль за стенкой в гостиной рассказывает их “трогательную историю любви” очередному дружку.

Все хорошо. На самом деле все хорошо. И это не дежурная бессмысленная отговорка, прикрывающая россыпь нерешенных проблем и целый багажник неприятностей. Нет.

Эвен не бегает больше голым в “Мак”, а Исак не пытается контролировать, ограничивать, запрещать. Хотя все также сходит с ума, если дольше часа не знает, где и чем занят его бойфренд. Но научился решать сам, не прося советов у Сони.

— Знаю. Я выгляжу идиотом. Прости.

— Очаровательный. И такой красивый. Мой.

Они где-то это уже проходили, и нехорошее предчувствие быстро колет тонкой иглой куда-то в основание черепа. Но Исак смаргивает тревогу и улыбается, потому что… потому что Эвен, боже.

Разве нужен какой-то повод еще?

Он не скажет, что любит, потому что Эвен знает это без слов.

Он не услышит, что любим, потому что не сомневается в этом ни на мгновение.

— Надо вернуться, а то они там думают невесть что.

— Стараниями Эскиля везде и всюду подозревают нас в непотребствах? Надо оправдывать ожидания друзей, детка.

И тихий журчащий смех, и губы с привкусом крови. И рассудок, что машет прощально рукой, когда губы смыкаются на губах. Пьяный, расфокусированный взгляд. Нега в венах и кости из пластилина.

На часах 21:21.

Это конец дня? Нет, только начало.

========== Часть 26 (актеры) ==========

— Хенке, хэй, давай, повернись. Поклонники хотят больше фото, — задорный смех, и вспышка камеры телефона, разрезающая опустившуюся на Осло ночь. Густую и вязкую, как густеющая краска на палитре уличного художника, случайно забытой на парапете.

Хенрик затягивается в кулак, выпуская к звездам облачки сизого дыма. Губы пощипывает, и в горле немного першит. А еще кружится голова. Не от алкоголя, которого на самом деле на вечеринке было не так уж и много (“нажретесь, как свиньи, ославитесь на все соцсети, Юлие с нас три шкуры спустит” — шутливо ворчала Юзефин в ответ на предложение сгонять за добавкой). Не от алкоголя, не от прошлой бессонной ночи, не от никотина даже. Это все Тарьей.

Банально до тошноты.

“Вы такие милые, парни”, — брякнул недавно на съемках Давид/Магнус, то ли импровизируя, то ли начисто забыв свои реплики. Андем не стала вырезать из отрывка, а Хенрик так и не понял, к кому тот вообще обращался — друзьям-актерам или персонажам.

— Тебя нет со мной в кадре, им будет неинтересно, — ухмыляется Хенрик, глядя, как Тарьей роется в его телефоне: то ли фото (или видео) выкладывает, то ли отправляет кому-то. Снова затягивается, щелчком отшвыривает окурок в ближайшую урну. — Нравится дразнить их, да?

— Это весело.

Ну, сущий мальчишка. Хохочет заливисто и уворачивается от тянущихся рук, затевает игру в догонялки прямо на центральном проспекте. Он не очень трезв и раскован. Вылез, наконец, из этой раковины, куда забрался после нашествия поклонников из разных стран мира, после сотен, если не тысяч однотипных вопросов — тактичных и не очень. Но все они сводятся лишь к одному: “Вы вместе?”, “Встречаетесь?”, “Это любовь?”, “Что вы чувствовали, когда приходилось целоваться на съемках, когда вы раздевались в кадре, когда были так близко друг другу…”

Тарьей закрывался, а Хенрику хотелось убивать. Или просто послать всех далеко и желательно матом. Потому что… потому что весь этот пресс — чересчур для семнадцатилетнего мальчишки. Потому что они просто могли погасить в нем солнце.

— Тебе весело, а мне потом опять постить фотки с Леа, которой, заметь, это все осточертело еще больше, чем нам. А потом читать все эти злобные комментарии с проклятиями. Знаешь, какая-то девчонка из России написала сегодня на ужаснейшем английском, что я разбил твое сердце, связавшись “с этой девкой”.

Тарьей тихонько хихикает и позволяет поймать себя, наконец. Прижимается доверчиво, когда Хенрик его обнимает, прячет лицо куда-то в воротник. Остаться бы так навсегда. Только вдвоем. Забрать себе, присвоить, спрятать от целого мира, не показывать никому.

И хорошо, что есть Леа.

На самом деле, все это придумала Сив. Потому что “ты уже взрослый, но мальчика не оставят в покое”, потому что “вы же не хотите навечно застрять в амплуа актеров-геев”, потому что “у вас впереди большое кино”, потому что “в конце концов, это должно быть только вашим”.

Андем согласилась, а они и не пытались спорить.

— Разбил мне сердце? Плохой мальчик, — воротник пальто глушит звуки, но губы шевелятся так близко, и кожу обдает теплым дыханием, и Хенрик просто плывет, улетает. И пальцы уже поглаживают скулы, и ресницы опускаются, когда губы тянутся к губам.

— Если нас сфотографируют сейчас из окна дома или проезжающей машины, это будет пиздец, — напоминает он тихо, и Тарьей лишь кивает, не открывая глаз. Лбом касается лба и просто дышит.

“Я мог бы стоять с тобой так вечно”.

— Мне надо домой, потому что завтра… Но я не хочу…

Он так мило смущается, что хочется тискать его, как Кокоса. А еще кусать, целовать и облизывать. Хочется сделать с ним столько… столько всего.

— Завтра переночуешь у нас? Мама соскучилась по тебе. Твои не будут возражать?

— С чего бы? Ты знаешь…

Он знает, конечно. Знает, что у Тарьей лучшие родители в мире, как и его, Хенрика, близкие, как их друзья. Черт, в этом мире они и не надеялись на такое понимание и даже поддержку.

“Это ваша жизнь, мальчики. Главное, не обижайте друг друга”, — в той или иной вариации сказал почти каждый из родных, друзей и знакомых, когда делать вид, что не видят, не замечают, не понимают, стало почти невозможно.

— Знаю конечно, и уже не дождусь. Мой мальчик в моей постели…

— М-м-м-м… и ты сделаешь мне массаж?

Тарьей играет бровями, а потом снова хохочет, отпрыгивая на пару шагов, когда Хенрик отвешивает шутливый подзатыльник.

— Только если Иман поможет нам перевезти твои вещи.

Взрыв смеха, в котором в какой-то момент чувствуется надрыв. Хенрик моргает, смотрит на друга внимательно. Показалось. Тарьей сейчас как то самое солнце, что светит ночью и греет одновременно, дает энергию, смысл и цель.

Он такой особенный. Один во всем мире.

“Не знаю, как бы я жил, если бы не встретил тебя”.

Слишком тихо для Осло даже в столь поздний час. Редкие машины лениво проползают мимо, подслеповато вскидывая тусклые фары-глаза. Вывески большинства магазинов и баров погасли, а прохожих нет вовсе. Город будто вымер… или просто уснул. Как большое сказочное чудовище, что просто устало сражаться с плеядой принцев, рвущихся освободить принцессу, которая вовсе и не нуждается в спасении.

Рука в руке, и тепло, что перетекает от одного к другому под кожу. Как переплетающиеся разноцветные нити, превращающиеся в полотно. Как краски, что, смешиваясь на холсте, ложатся рваными мазками, чтобы преобразиться в прекраснейшую из картин. Как воздух, что, попадая в легкие, позволяет жить. Как восход солнца, которым не можешь не любоваться, если рано встаешь. Как кофе, который тебе приносят в постель. Как самый вкусный завтрак, потому что его готовит любимый…

— Мы пришли.

Ночь еще даже не на исходе, и просто нет сил отпустить его руку.

— Спокойной ночи, малыш.

Губы мягкие и такие нежные, что хочется плакать.

— Ты завтра придешь? К школе?

На самом деле, это ни хрена не хорошая идея, потому что случайный фанат, и все начнется по новой. С другой стороны, это и не прекращалось ни на мгновение. Как качели, на которых то взлетаешь в небо, то жмуришься, несясь к холодной земле.

— Конечно. А потом сходим на пруд. Слышал, там уже видели уток.

Улыбка Тарьей — наверное, это и есть самое главное счастье. Его, Хенрика, главная цель. Чтобы мальчик его улыбался.

“Я сделаю так, чтобы ты никогда не грустил. Я сделаю так, я клянусь”.

Тарьей уже взбегает по ступеням, уже открывает тяжелую дверь, но замирает от тихой фразы в спину:

— Знаешь, возможно и мы однажды справим с тобой новоселье. Когда закончится все это Скам-безумие, и нас просто оставят в покое.

И кто сказал, что он сегодня уснет?

“Кто сказал, что я могу/хочу засыпать без тебя?”.

========== Часть 27. ==========

Комментарий к Часть 27.

Эвак глазами Эвы (вроде как взгляд из окна)

— Они кажутся счастливыми.

Нура пытается улыбнуться и раскрывает окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух. Снизу немедленно раздается взрыв смеха, а Вильде, открывающая коробку с пиццей на полу у кровати, сияет улыбкой, как рождественская елка — огоньками. И это она всего лишь голос Магнуса уловила.

Эве хочется закатить глаза и рассмеяться одновременно. Боже.

А вот Нура грустит. Смотрит наружу, наверное, прокручивая в голове какие-то свои воспоминания, связанные с этим местом, со своим счастьем. Эва могла бы подумать, что та завидует Исаку и Эвену, но слишком хорошо знает лучшую подругу. Ту, что была готова отдать свое счастье взамен на спокойствие маленькой ранимой Вильде. У Нуры сердце размером с Техас и самое железное терпение из всех их общих знакомых. И ее яркая помада — как один из способов защиты всего лишь. Как маска.

— Думаешь, все будет нормально? Все-таки Эвен… — Вильде не называет его психом, не упоминает даже про биполярку, помня о Магнусе и его маме, но все же…

Это витает в воздухе, быть может, и ни один из них не забыл, как подавлен был Исак, когда его парень среди ночи свалил из отеля голышом за бургерами. То еще приключение.

Крис говорит, что сам свихнулся бы с таким бойфрендом, будь он по мальчикам. Но это ведь Шистад, чего он только не говорит. Эва привыкла… фильтровать, может быть?

— Эвен не выглядит больным, — Крис Берг заталкивает в рот почти половину куска пиццы и пытается прожевать, смешно выпучивая глаза. Она уже не проводит столько времени со своим Каспером, и это кажется странным.

Эва возвращается к окну, приобнимает Нуру, устраивая голову на плече у подруги.

Внизу мальчишки все еще грузят последние вещи Исака в фургон, потому что больше ржут и дурачатся, чем работают. А Эвен и Исак вообще не отлипают друг от друга, как будто с момента их воссоединения не несколько месяцев прошло, а пара часов, минимум.

— Исак повзрослел, правда? Помнишь, какой он был колючий, мелкий и абсолютно неуверенный, хотя и хитрожопый до ужаса… Помнишь…

— …как он ловко развел вас с Юнасом? Тонкая интрига, однако. Еще и приплел свою безответную псевдо-влюбленность в тебя, а ты и уши развесила.

Улыбка Нуры наконец-то получается более яркой, открытой, более естественной что ли. Живой.

— Смотри, он светится просто. Никогда не видела его таким счастливым. Ни разу за все время, что мы с ним знакомы.

А парни обнимаются у всей улицы на виду. И очевидно, что им глубоко фиолетово, кто их может увидеть, что сказать или как осудить. Потому что они есть друг у друга, потому что они дышат лишь вместе. Потому что то, что есть между ними — до такой степени настоящее, что плевать на всех и вся.

— Юнас рассказывал, что родители Исака довольно… необычные люди. Но они приняли эти отношения… так знаешь… как само собой разумеющееся. Думаю, он им благодарен. А теперь они вот… съезжаются с Эвеном.

Легкая тень пробегает по лицу Нуры, но девушка улыбается быстро и почти перевешивается через подоконник, подставляя лицо ветру.

— Они либо задолбались носить одежду друг друга, либо — кочевать из нашей квартиры к Эвену и обратно. Не расстаются ведь ни на минуту. Практически.

И снова вздыхает, бросая быстрый взгляд на зажатый в руке телефон. Телефон, на который так давно никто не звонил по международной связи… Наверное, сейчас она вспоминает, как счастливы были они с Вильямом, когда все только начиналось.

“Все не бывает, как в фильмах, любовь не длится вечно, и нет никакого жили долго и счастливо на самом деле”, — сказала Нура ей ночью однажды. Кажется, тогда их телефонный разговор разбудил Исака и тот наорал на подругу… Кажется, у них с Эвеном еще были какие-то проблемы…

Так давно уже было. Или просто столько с тех пор изменилось.

Но вот сейчас, наблюдая, как один обнимает второго, как сдувает с виска прядку, а потом зарывается носом в волосы на затылке, как хохочет и заваливает на себя, почти рушась на дно, наполовину заполненного вещами, фургона… Сейчас Эва готова поспорить, что это именно то. Как в фильмах со счастливым концом, где будет: “и жили они долго и счастливо”, и домик в пригороде с качелями на заднем дворе, и большой вислоухий пес, и, может быть, даже большой красный попугай на жердочке в кухне, которого кто-нибудь (возможно, и Магнус, что, определенно, станет лучшим другом семьи) научит нелепым фразочкам и неприличным звукам, чтобы повергать в шок гостей.

Она помнит, как в Рождество Исак сказал ей, что это непросто, и в любой момент может все пойти по пизде. Сказал, что никто не мечтает о подобном. Рассказывал, что они учатся жить минута за минутой, не думая о будущем, не планируя. Но, почему-то из всех них именно эти двое переезжают в одну квартиру, и, кажется, просто не представляют (или запомнили слишком уж хорошо), как это возможно вообще — быть друг без друга.

Наверное, Нура думает о том же. Об этом говорят и побелевшие пальчики, вцепившиеся в подоконник, и остекленевший взгляд, и закушенная губа. Эва обнимает подругу, сжимает крепко-крепко. Если бы можно было забрать хотя бы часть боли у того, кого любишь так сильно. У того, кто стал почти что семьей.

Нура пахнет слезами, весной и какой-то отчаянной грустью.

— Он обязательно приедет за тобой, — шепчет Эва и в тот момент даже верит в то, что говорит.

— Я знаю, мы с ним всегда будем вместе, — пытаясь спрятать всхлип за улыбкой.

Внизу на мостовой мальчишки вновь принимаются целоваться. Солнечный лучик заглядывает в комнату, путается в волосах, а потом щекочет нос, заставляя громко чихнуть и рассмеяться.

Все будет хорошо. В конце концов, будет все хорошо.

========== Часть 28 (актёры) ==========

— Мне плохо.

Сегодня не съемки, не репетиция, не очередной сбор для обсуждения сценария или каких-то рабочих моментов. У Тарьей нет спектакля в антитеатре, а Хенрик не занят сегодня в кафе родителей, не собирается снова в Альпы с привычной тусовкой, не должен засветиться в паре публичных мест под руку с Леа.

Сегодня они лишь друг для друга. Хотя видеться вот так, только вдвоем, им запретили давно. Родители, продюсеры, агенты, друзья — каждый из тех, кто был в курсе вольно или невольно.

“Никто не должен увидеть или понять, это навредит не только проекту. Загубите карьеру, не успев толком начать. Подумайте о будущем, мальчики”, — твердили они. И это казалось таким неважным в самом начале.

— Все время думал там о тебе. Видеть уже не могу эти горы.

“Эти горы, эти лица, а еще слышать все время повторяющиеся шутки и такой однотипный, нозящий смех. Не могу, Тарьей. Я не могу”.

— Ты сам тогда согласился, — в этой короткой фразе столько злости (на себя, на Хенрика, на весь чертов мир), вызова, но и столько безнадежной покорности при этом, что это… это так, будто он собрался…

Это было бы похоже на обвинение, если бы Хенрик не знал своего мальчика так хорошо. Мальчика, что психует, дергается и готов порвать на ленты любого, кто подвернется. Потому что соскучился. Потому что ревнует. Потому что иногда опускаются руки. Потому что порой так хочется плюнуть и попробовать жить дальше — один без другого.

Как будто бы это могло быть возможным без опасения двинуться крышей.

— Она могла бы лезть в кадр и пореже, — ворчит Тарьей, но уже не получается огрызаться и фыркать, шипеть сквозь зубы, сужая глаза. Он мог бы даже затеять драку, как после предыдущей поездки Хенрика в Альпы с семьей, тогда как раз шло то самое голосование, что свело с ума даже не половину планеты, весь мир. Они, кстати, победили в итоге. Как раз тогда Хенрик узнал, что удар у его мальчика поставлен, как надо.

— Люблю тебя, — шепотом в губы, глотающие, слизывающие звуки. Выдохом, томной тоской, что закручивает двоих как в кокон, в футляр.

У Тарьей уже взгляд знакомо плывет. Так случается каждый раз, когда они вместе. Наедине или на съемках — неважно. И Хенрик знает точно: Тарьей не здесь, не сейчас, он не ответит даже на элементарный вопрос, будет только мычать невразумительно что-то, и тянуться, тянуться губами. Он и зазубренные до автоматизма реплики на площадке то забывает, то мычит, то глотает. Андем психует, потом ворчит что-то про булькающую в ушах сперму, потом долго курит и объявляет новый дубль.

Вообще, они справляются неплохо.

Лоб касается лба. Скользнуть кончиком носа по носу, дразня, распаляя. Ресницы вздрагивают, а потом опускаются, и чуть раскрываются губы.

— Хенке, — просит или упрекает?

Неважно.

Он может часами смотреть в этот взгляд, видеть, как расширяется зрачок, как радужка чернеет, как из глаз тонкой струйкой утекают последние крохи здравого смысла, сменяясь каким-то безумием. Видеть, как он быстро облизывает сохнущие губы, как давится всхлипом, как стонет беззвучно, п р е д в к у ш а я.

— У тебя телефон был выключен, — вспоминает вдруг Хенрик и останавливает сам себя, уже балансируя на краю, уже готовый сорваться, упасть, закружиться, взлететь, а потом раствориться. Распасться на атомы.

Вот только Тарьей неопределенно угукает, даже не пытаясь ответить. Он не сможет сейчас, не способен. Да Хенрику и не нужен ответ. Выключил телефон? Он знает, что там случилось, как если бы видел все сам.

Наверняка, Тарьей каждые две-три минуты лазил в инстаграм, проверял смс, рвался звонить, швырял телефоном то в стену, то в окно пытался попасть. А потому в итоге не получил ни “спокойной ночи, котенок”, ни секса по телефону, о котором договаривались еще “на берегу”, перед отъездом, ни кучи других сообщений, которые Хенрик все равно отправлял.

Рука ныряет под футболку, ведет по спине, пересчитывая узелки позвонков. Кончики пальцев замирают на чувствительных точках, поглаживая, вычерчивая узоры. Хенрик вздрагивает следом за парнем, как если бы нервные окончания одного передавали импульсы в тело другого.

— Я хочу закончить весь этот цирк. Ты согласен?

— Мгм…

Конечно. Конечно, сейчас он согласится на что угодно. Хоть продефилировать голышом по площади перед ратушей, а то и верхом проскакать, даром что в седле ни разу и не сидел.

— Я не хочу скрывать тебя от целого света, врать про Леа, врать про тебя…

Потому что Тарьей и ложь — хуже, чем измена или предательство. Неправильно так, что мешает спать ночью, постоянно грызет где-то внутри, выедая, высасывая последние нервы.

— Хенке…

— Знаю, будет скандал. Знаю, что ты у меня еще маленький очень…

Торопится, торопится в промежутках между поцелуями сказать все, о чем думал, катаясь там, в снегах, на своем сноуборде, когда обжигающий ветер хлестал по лицу, лез колючими руками за воротник. Леа рядом смеялась и трещала без умолку, а он мог думать только о том, что там, где-то в Осло, Тарьей. Сидит в пустой тихой квартире. Или наоборот — закатился на шумную вечеринку, где его будет клеить каждый встречный и поперечный.

Он же такой красивый, его мальчик.

— Хенке?

— Мы справимся, ладно? Я не хочу…

Я не могу тебя потерять. А, если так будет и дальше…

— Сив звонила перед тем, как ты пришел. Зовет завтра нас на обед в Ett Bord. Сказала, есть разговор.

Хенрик чуть отстраняется и недоуменно моргает. Улыбка Тарьей — это как исполнившееся желание, как детская мечта, что вдруг стала реальной, как чувство, что крылья растут за спиной.

— Мама звонила?

Тихий смешок и легкий поцелуй в висок. Пальцы, поглаживающие затылок. И снова его взгляд близко-близко. Наклонись чуть сильней, и уже не удержишься на обрыве.

— Серьезный разговор, все такое… Или официальное знакомство с родителями.

— Боишься?

— Я боюсь только проснуться однажды и понять, что ты где-то с Леа на очередном показе, что у вас уже общий дом, для прикрытия, конечно, общий пес и лужайка, которую ты будешь подстригать на выходных. Тоже, чтобы люди чего не сказали.

Смеется, конечно, и сжимает руками лицо, чтобы целовать было удобнее. Смеется, но там, где не увидит никто другой, Хенрик разбирает и неуверенность, и тревогу, которую его мальчик носит в себе столько дней. И почему-то самого отпускает.

— Значит, согласен?

— Значит, только попробуй мне передумать.

Сегодня они еще здесь, за закрытыми дверями, только вдвоем. Возможно, уже завтра интернет взорвет мега-новость, возможно, они своими руками губят карьеру, закрывая для себя двери во все приличные проекты, возможно…

Да к дьяволу все эти “может быть”, “возможно” и “если бы”.

— Думаешь, а твои родители не будут против?

— Уверен, они полюбят тебя.

Потому что тебя люблю я.

потому что. боже. разве это возможно? не любить тебя.

========== Часть 29. ==========

День тянется бесконечно. Хочется курить, спать и Эвена. Впрочем, Эвена хочется всегда и везде, а потому Исак уже практически привык считать это такой же насущной потребностью организма, как, скажем, воздух или вода. Впрочем, воду пьет он все же, кажется, реже, чем хочет (и получает) своего бойфренда.

Б о й ф р е н д

Проговаривает мысленно это слово и жмурится довольно, пригревшись на подоконнике под первыми жаркими лучами весны, что мажут по бледной от недосыпа, усеянной россыпью родинок коже, путаются в светлых ресницах, в прядях волос, в которые Эвен так любит запускать свои невозможно длинные пальцы. Исак иногда думает: почему его парень не играет на рояле или гитаре? Ему бы пошло. Хотя для того, чтобы думать времени чаще всего не остается от слова “совсем”.

Снег давно стаял, с улиц исчезли серость, слякоть, когда кажется, что весь мир покрыт грязноватой мутной пленкой, сквозь которую приходится смотреть, дышать, жить.

А, может, дело вовсе не в сырости и весне? Может, все проще, и это просто Эвен. Каждый раз — только он. Эвен, общая квартира, общая кровать (как они ее еще не сломали, боже), одно на двоих одеяло, что чаще оказывается на полу, чем используется по назначению, общий тюбик зубной пасты, парные кофейные кружки (подарок от Вильде), живот Эвена вместо подушки по вечерам перед телеком, его сопение каждую ночь то в шею, то в ухо, утренний ленивый, полусонный минет, и обязательно сырные тосты с кардамоном в пятницу днем.

А еще рисунки Эвена, что заполонили всю их небольшую квартирку. Он рисует Исака, когда тот спит или пытается что-то учить, когда отхлебывает пиво прямо из горлышка, запрокинув голову, и кадык дергается, пока он глотает. Рисует, когда Исак роется в ноутбуке или переписывается с Эскилем, сосредоточенно хмурясь, когда говорит с мамой Эвена по телефону, или, закатив глаза, выслушивает очередную порно-исповедь Магнуса… Рисует в тетрадях, блокнотах, на мягких бумажных салфетках и в специальных альбомах, которые покупает ему Исак в одном маленьком магазинчике с книгами и всякими штуками для художников и хиппи, названий которых он даже не может (и не пытается) запомнить.

Кажется, Эвен рисует его все то время, что они не проводят без одежды. Впрочем, он рисовал его и голым. Не раз. А еще никогда не пытается спрятать отметины, что на шее, ключицах, плечах оставляют ненасытные губы его горячего мальчика. Носит их гордо, как трофеи. Или просто безмолвно так демонстрирует всем и каждому: “Он — мой, а я — его. И вы ни черта не сможете с этим сделать”.

Наверное, думать обо всем этом — не самая лучшая из идей, потому что тело даже на мысли об Эвене реагирует вполне себе однозначно, а впереди еще биология, химия и, кажется, история… И никогда еще время не тянулось так медленно. Это как когда ждешь и ждешь чего-то, как дня рождения в детстве или Рождества, зачеркиваешь цифры в календаре, но чувство, что каждый световой день растягивается на трое-четверо суток. Словно, там, в Небесной канцелярии, кто-то на тебя обозлился конкретно или просто так тонко издевается…

— Прив-е-ет, — тянет над ухом мягкий и до боли (сегодня — б у к в а л ь н о до боли) знакомый голос человека, что никак не должен был оказаться прямо здесь и сейчас, и Исак успевает почти свалиться с подоконника от неожиданности, но его успевают подхватить, обнять и прижать, попутно быстро зарывшись носом в макушку и шумно вдохнув, прикрывая глаза.

Токсикоман ненормальный. Зависим не меньше Исака.

“Ты откуда здесь?”, — думает Исак, но во рту так пересохло, что получается лишь совершенно неприлично пялиться и улыбаться. Да что там — сиять, как первокурсница, которую впервые позвал на свидание выпускник.

“К черту выпускников и всех остальных. Эвен. Эвен. Эвен. Хочу”.

Как мгновенная инъекция адреналина, как доза удовольствия в мозг и в вену одновременно, как поток свежего воздуха в душную комнату, как глоток воды в пересохшее горло…

— Это что, улыбка? Значит, рад меня видеть, хоть и молчишь, как воды в рот набрал?

Не могу, не хочу и не буду. Ни говорить, ни думать, ни делать что-то еще. Только касаться, только целовать, только пытаться стать еще ближе, стать частью тебя, впитаться, втянуться под кожу.

Это каждый раз, как впервые. Как падать с обрыва, как учиться летать, выиграть миллион в лотерею, как не сесть в самолет, что никогда не приземлится, как вытянуть на экзамене билет с единственным выученным вопросом, как накуриться травки и понять, что будешь жить вечно — как все это вместе, умноженное на бесконечность параллельных вселенных, в каждой из которых есть такие же Эвен и Исак, что в этот самый миг не целуются — пожирают друг друга. Так, словно впервые, так, словно в последний раз.

Так, будто часики тикают, и счет идет на секунды.

Успеть. Успеть. Успеть.

А потому выдохом-стоном в губы. Жарче, сильнее. Куснуть, оставляя новый след. Захлебнуться от жара, плеснувшего в вены обжигающей лавы. Ладони — на бедра, ближе, еще. Чтобы и дюйма не осталось между телами. Колени подрагивают, как после часового марафона на выносливость, и сознание отключается, переходя на автономный, безопасный режим.

Люблю. Я люблю тебя. Нужен так. Боже.

Хочу здесь и сейчас: на этом школьном подоконнике, открывающемся прямо во двор, в пустом классе, который через пару минут наполнится галдящими учениками и учительницей, что никогда не носит белье…

— Детка, — хрипло и пьяно, уже невменяемо, уже за гранью, уже подхватывая за бедра, чтобы вжать-впечатать в себя, чтобы почувствовал, как возбужден, чтобы сделать хоть что-то…

Джинсы натягиваются так плотно, что расстегнуть практически невозможно. Но горячая ладонь все равно проникает под пряжку ремня, и пальцы обхватывают так правильно, так хорошо… Закусить губу, чтобы не всхлипывать, не скулить слишком громко, но это почти невозможно, потому что это как взрыв, и…

И насмешливое: “Привет” от дверей заставляет одного отдернуть руку, а второго закусить губу, чтобы удержать протестующе-разочарованный стон.

Сана в своем неизменном хиджабе и с этими озорными чертиками в глазах, что отплясывают какой-то диковинный танец, не прекращая хихикать.

— К-когда ты сегодня заканчиваешь? — так сипло и простужено, что хочется в голос заржать, но Исака колотит так, что даже зубы выбивают чечетку, и он не уверен даже в том, какой сегодня день, какое за окном время года…

— Уже скоро на самом деле, но у меня еще домашка и тест по химии, к которому надо подготовиться.

Говорит все это, залипая на губах, на пальцах, что ерошат песочные волосы, дергают за пряди, таких умелых, чувственных пальцах… Моргает, понимая, что пропустил какой-то вопрос. У Эвена в глазах смешинки яркие, как первые незабудки, а еще тот самый неутоленный голод, что сушит губы, долбит в висках, скручивает внутренности в узел…

— Дома? Я не могу делать это дома, — мысли формулируются в предложения с таким трудом, будто это не простой разговор, а защита какой-то мудреной диссертации по ядерной физике.

Сана за спиной отчетливо фыркает, выражая общее мнение о способности этих двоих подготовиться к самому простенькому из тестов, оставшись наедине. И правда, о какой учебе может быть речь, когда есть Эвен? Когда он даже смотрит так, что Исак готов кончить.

— Я не буду на тебя смотреть, — возможно, он умеет читать мысли? Исак бы не удивился…

— Какой тогда смысл заниматься дома, Эвен? Если ты не будешь на меня смотреть.

“Ведь я только и буду делать, что искать этот взгляд, а когда ты уже не сможешь сдерживаться, просто повалю на кровать или на пол… Какая химия, к черту”.

— И то верно, — важно кивает Эвен и, чертенок, выглядит таким довольным собой, что… Определенно, мысли читает.

— Но я приду вечером.

Конечно, приду. Ведь я там живу. Живу с тобой, для тебя, одним тобой и живу. Приду вечером и сделаю с тобой все то, что не успел сегодня в пустом классе, и ты непременно сделаешь ту штуку снова, как утром в душе. И как днем ранее, и как во все предыдущие общие ночи, утра и дни, вечера…

Эвен ворчит что-то о том, что превращается в домохозяйку, подтрунивает, не прекращая улыбаться. Исак знает, что сделает все, лишь бы эта улыбка не сменилась апатией.

“Хэй, ему лучше, не парься. С тобой ему на самом деле хорошо. И, может быть, приступы еще будут случаться, но не сегодня, не в эту минуту”.

Сегодня они просто будут любить друг друга. Яростно, торопливо, а потом, когда схлынет первая волна — лениво, медленно, чувственно…

— Ты улыбаешься? Что?

— Ты у меня самый лучший, знаешь?

Люблю.

Комментарий к Часть 29.

И пусть, блять, Андем только попробует это разрушить. #уменявсе

========== Часть 30. ==========

Комментарий к Часть 30.

POV Эвена

— Привет.

Неловкость виснет в воздухе едким смогом и густым, вязким туманом. Неловкость вяжет язык и леденит кровь. Неловкость обдает ужасом вдоль позвоночника, и нет сил, нет смелости, чтобы отмереть и повернуть голову, чтоб посмотреть на Исака.

На Исака, что, конечно, узнал. Не мог не узнать Микаэля, с которым столкнулись до глупого случайно. И вот Исак замер рядом натянутой струной, и так страшно, что лопнет, стоит только коснуться. Лопнет, взорвется или просто хлестнет разочарованием, что в любой миг вспыхнет в крапинках любимых глаз.

Я не вынесу, Исак. Я не смогу. Я так боюсь тебя потерять. Наверное, именно потому сейчас не смотрю, потому уклоняюсь от цепкого, требовательного взгляда, что спрашивает безмолвно, сверлит и прожигает. Он ждет ответов на сто миллионов вопросов, что уже пытался мне задавать, и каждый раз я так ловко уходил от ответа. И даже Сану уболтал молчать.

Потому что Микаэль — это прошлое, это боль и жуткая неловкость, смертельный стыд, когда проще закрыть глаза и перестать дышать, чем вспомнить все, что творил, говорил. Снова окунуться в пачкающее кожу презрение окружающих. Опять увидеть в каждом смущение, разбавленное жалостью и легкой брезгливостью. Как если бы был каким-то экзотическим зверьком, от которого и не знаешь, что ждать — не то пол-головы откусит, не то Коран начнет цитировать наизусть на арабском…

— Микаэль.

Странно, что не пытается отвернуться, перейти на другую сторону улицы или вообще развернуться и ломануться подальше от психа. Смотрит грустно и виновато, а еще все время пытается убрать за ухо лезущую в глаза прядь.

Волнуется.

Но вдруг понимаю, что обида больше не душит, она не исчезла, конечно, совсем, шевелится где-то забившимся в темный угол ужом, пытается то ли уснуть, то ли спрятаться глубже, забиться в самую дальнюю щель.

— Познакомься, Мик, это Исак. Мой парень. Мы вместе.

А мальчик мой смотрит внимательно, сканирует, считывает эмоции. Он умеет. Даже сам не знает, насколько это хорошо получается. Взгляд — с Микаэля на меня и обратно. Раз, второй, третий.

— Очень приятно. Я — Микаэль, друг…

— Когда-то он был моим лучшим другом, — усмехаюсь невесело, пытаясь не замечать вспыхнувшие пятна смущения на смуглом лице.

Стыдно? За то что бросил, ушел, предал нашу дружбу, того, кого называл ближе, чем братом. Ушел после той некрасивой сцены, безобразного приступа. А ты ведь все знал про болезнь, Микаэль.

Вот только ты не виноват. Мало кто выдержал бы такое. Хотя, наверное, я и дальше считал бы себя каким-то уродцем, если бы не мой мальчик…

Наверное, сжимаю пальцы на плече Исака чуть сильнее, чем обычно, потому что снова всматривается в лицо, хмурится, и меж бровей залегает вертикальная складка.

— Ты как, в порядке?

Давлю глухое раздражение в зародыше, что вспыхивает скорее по привычке. Дыши, Эвен, просто дыши. Здесь ни намека на тотальный контроль, всего лишь беспокойство человека, которому ты дорог, который любит.

Ведь любит?

И так иррационально хочется потянуться к нему, коснуться губами губ, вдохнуть его запах, нырнуть в родной аромат с головой, как в прибой. Уткнуться носом в висок и стоять так, пока не отпустит. А потом просто шепнуть: “Люблю тебя” в сладкие губы и закрыть глаза, запуская пальцы в взъерошенные пряди.

Но я все еще помню то шутливо брошенное на кухне общежития: “Он был мужчиной моей мечты до тебя”. А он, точно знаю, уверен, помнит еще лучше, как и тот больной треп о том, что лучшие фильмы кончаются трагедией. Я не хочу, чтобы он ассоциировал Микаэля с чем-то, что может стать угрозой ему. Тому, что есть между нами.

Потому что я правда никогда не чувствовал такого ни к кому в моей жизни. И Мик — это прошлый этап. В котором не было и намека на романтику. Ни единожды.

— Все хорошо, — переплетаю наши пальцы, не потому, что хочу доказать что-то одному или продемонстрировать другому. Отнюдь. Мне просто нужно чувствовать моего мальчика.

Всегда нужно чувствовать ближе.

—Так здорово видеть тебя и знать, что ты… в порядке, — Микаэль запинается смущенно, но взгляд не отводит, лишь скулы немного краснеют.

Наверное, все же совестно, что за все это время так и не поинтересовался ни разу: где Эвен, что с ним?

Вот только уже все равно. И просто… просто да, так получилось.

— Я в норме, все так.

— Может быть, встретимся как-нибудь, поболтаем? Съедим по кебабу?..

Исак щурится и чуть поворачивается. Так, чтобы моя рука на его плече была лучше видна Микаэлю. Собственник. Мой.

— Не думаю, что это хорошая идея. Мы сейчас оба к тестам готовимся, и переехали недавно, времени нет ну совсем. Может быть, после выпускных?

И жмет невинно плечами с таким видом, будто и правда так жаль. Искренне, до глубины души. Да в нем великий актер погибает.

Мик быстро кивает, мажет каким-то тоскливо-болезненным взглядом, бросает робко, на пробу:

— Я хотел бы тебе все объяснить.

А Исак опять напрягается, но сжимаю его пальцы, успокаивая, говоря без слов: “Все хорошо, тебе нечего здесь опасаться. Я твой”, и коротко качаю головой.

— Не надо, Микаэль. Поверь, это не важно уже.

— Я повел себя, не как друг, как свинья, — опускает голову так, что длинные пряди полностью закрывают лицо.

— А сейчас что-то поменялось? — вдруг подает голос Исак, и Мик вздрагивает, как от удара. — Тебе же просто совесть хочется успокоить, чтобы не грызла.

— Неправда, — вскидывается даже, и в темноте я вижу, как возмущенно расширяются зрачки того, кого я так долго считал единственным другом.

Когда-то, когда-то я бы сделал все, чтобы защитить его. А теперь меня защищает тот, кого многие называли неразумным безалаберным мальчишкой. Чувствую, просто знаю, понимаю, как много он еще хочет сказать, но замолкает и виновато шмыгает носом.

Сдерживается ради меня. Потому что заботится так же, как любит. Полностью, без остатка, без каких-то сомнений.

Снова сжимаю холодные пальцы, посылая новый импульс: “Спасибо”.

— Извини, нам нужно идти. Приятно было вновь увидеться, Микаэль.

Уходим, оставив его позади на ярко освещенной ночной улице Осло. Оставляя растерянного и, наверное, огорченного, разбитого даже.

— Знаешь, ты самый лучший. Наверное, я должен…

Прерывает меня, легонько трогая губы губами. Они прохладные от ночного воздуха и почему-то пахнут морем и солью.

— Не должен, ладно? Минута за минутой, ты помнишь? Расскажешь, когда сам будешь готов, когда поймешь, что правда хочешь этого.

Щиплет глаза. Наверное, это усталость, скопившаяся за эти сутки, что тянутся как резина, и никак не могут просто закончиться.

Когда будешь готов… Я готов, и ты обязательно узнаешь все, что было тогда. Потому что от тебя у меня не будет секретов. Больше нет.

Я уже говорил, что ты самый лучший?

========== Часть 31. ==========

— Опять жуешь эту гадость?

Исак ерзает, устраиваясь поудобнее, настоящее гнездо устраивает из одеял, а потом плюхается со всей дури сверху, нимало не заботясь, что под одеялами ноги Эвена вообще-то. Устраивается подбородком на колене, чуть приподнимая, чтоб было удобнее.

Мелкий приспособленец.

— Я тебе подставка что ли? Блин, у меня так ноги в момент затекут, совесть имей.

Тот лишь флегматично дергает бровью и открывает ноутбук, запускает браузер.

— У тебя же совести нет от слова совсем. Жрешь бутерброды с этой гадостью прямо в постели. Мало того, что крошки потом с задницы собирать, так и дрянью этой вся комната провоняла.

— Кажется, раньше ты не имел ничего против тостов с сыром и специями. Я ж по твоей просьбе тогда, у меня в квартире, ты помнишь, все подряд туда натолкал.

Эвен хочет казаться возмущенным и задетым, но лишь жмурится от быстрого поцелуя в живот, и тут же откусывает почти половину тоста, причмокивает.

— Я просто хотел произвести впечатление, — небрежно роняет Исак, тарабаня по клавишам ноута.

Что он там ищет? Последние новости? Или, может быть, сталкерит страницы друзей на facebook. Или не только друзей…

“— Слышал, вы говорили с Исаком про Микаэля?

— Он просто увидел его фотографию у меня на “фейсбуке”. Мы не обсуждали его.

— И не надо…”

Оно все еще есть между ними — доверие. Но некоторые темы… Эвен просто не может заставить себя рассказать. И это не ложь, просто… Просто Эвен не думает, что вынесет, если однажды в этих глазах безбрежную нежность сменит разочарование. Горькое, как простуда. Пасмурное, как дождливое лето.

Невыносимое, как жизнь без тебя.

— Между прочим, это все еще вкусно, — шамкает с набитым ртом, пытаясь не заглядывать через плечо в экран.

Однажды Исак обещал, что его любовь не пройдет.

“— Пока ты улыбаешься, и пока ты носишь одежду.

— Я обещаю, что буду носить одежду. По крайней мере, когда мы не только вдвоем”

Но это… блять, иногда это просто до безумия страшно. Запредельно, иррационально и бесконтрольно.

“Что однажды я сделаю больно, и ты возненавидишь меня”

— Ты загоняешься, Эвен.

Наверное, Исак не так уж был поглощен интернетом, а больше следил краем глаза за своим парнем, эмоции на лице которого он давно читает как открытую книгу. Отшвыривает ноутбук куда-то подальше, а потом ползет по ногам выше, обхватывает за пояс и утыкается лицом в плоский живот. Задирает футболку, чтобы дунуть, а потом сосчитать языком сыпанувшие по коже мурашки.

— О чем ты?

Недоеденный бутерброд отправляется на тарелку, а та — куда-то на пол, под кровать. Длинные руки подхватят подмышки, чтобы подтянуть выше. Чтобы лицом к лицу, живот к животу, чтобы бедра к бедрам. Губы к губам. Дышать одним воздухом, думать в одном ритме, растворяться синхронно, умирать и возрождаться каждое мгновение. Вместе.

— О том, что ты напрягся сразу же, как только я включил ноутбук. Как будто ты хранишь какую-то страшную тайну, прячешь в шкафу, я не знаю… чей-то заспиртованный член? Голову троюродного деда или пакет с наркотой? Или, может быть, это набор ношенных женских трусиков? Снова нелепо… Черт, Эвен, я даже представить не могу, что может быть такого связанного с Микаэлем, от чего ты так загоняешься, что похудел даже и опять почти что не спишь. Я волнуюсь, знаешь ли. И еще мне пиздец как страшно.

“Страшно, что снова повторится тот срыв, а потом ты впадешь в такую тоску, что будет больно даже дышать, потому что я помочь не смогу”, — не говорит он.

Не говорит, потому что Эвен все знает без слов. Потому что тоже прекрасно помнит, потому что тоже боится. Еще страшнее, если Исак узнает… поймет, какой он, Эвен, на самом деле.

п л о х о й ч е л о в е к

— Нет ничего, что изменило бы наши отношения, слышишь? Только мы сами ответственны за то, что есть здесь и сейчас, что будет дальше между нами. И что бы там ни было: разбитое сердце, оргии, убийство новорожденных котят, блять, я даже порно-съемки, наверное, принял бы. Все это было тогда. Сейчас — только ты и только я. И наша жизнь. Минута за минутой, ты помнишь?

Эвен Бэк Найшейм, может быть, в прошлой жизни, ты был просто святым, а потом в этой получил такого охуенного парня? Лучшего в любой из вселенных.

— Исак, я…

— Ты не должен говорить все прямо сейчас. Просто… просто помни, что нет ничего, что ты должен бояться мне рассказать. Совсем ничего, Эвен. Даже если в прошлом году ты подрабатывал снайпером где-нибудь в Сирии.

— Я расскажу, ладно? Я тебе все расскажу. Только дай мне немного времени.

— Ладно. А теперь… — и хитрый блеск в улыбающихся глазах.

Неплохой способ сменить тему и снять напряжение, не правда ли?

— Кажется, мы не закончили.

Извернется, подминая под себя, прижимая к кровати всем телом. Губы теплые и отдают кардамоном. Исак точно знает, какое оно на вкус — его счастье. Исак точно знает что не позволит никому забрать его Эвена. Никогда.

Alt er love 💚

========== Часть 32. ==========

За окном как-то быстро стемнело и похолодало. Кажется, будто стылый туман пробрался под кожу, растекся по венам, и даже волоски на руках и затылке поднимаются дыбом, а кожа идет пупырышками. Он льется из окна белесым потоком, растекается по полу, и ноги вязнут в нем, зябнут, а кончики пальцев мелко покалывает. Наверное, поэтому меня так сильно трясет. От холода и тумана.

Обхватываю себя за плечи руками, хотя точно знаю, что согреться не получится. В комнате пахнет дождем и слезами. А еще чаем с мятой, который иногда перед сном заваривает мне Исак, если, конечно, мы не так заняты, чтобы забыть обо всем на свете, падая в друг друга, сгорая из ночи в ночь, чтобы опять возродиться от рук, поцелуев, стонов и тихого шепота одного-единственного на всю бесконечность параллельных вселенных: “Так люблю тебя. Так люблю”.

Сейчас здесь — ни намека на привычный пожар. Сейчас пустая кровать, где еще этим утром мы устроили драку подушками, а потом так бурно отмечали проигрыш Исака в этой маленькой битве, что порвали парочку и извалялись в перьях, как два гуся недоощипанных. Идиллия. Вот только вечером он не пришел. В первый раз с тех пор, как мы сняли эту квартиру и все в нашей жизни разделили на два.

Это должно было случиться однажды. Это всегда происходит. Возможно, я должен был рассказать ему сам. Возможно… возможно, это только ускорило бы конец. Я и так причинил ему столько боли — мальчику, который не испугался, а остался рядом. Который любил меня вопреки — со всеми заморочками, депрессиями и заебами. Просто любил.

И как я мог рассказать тебе, что однажды чуть не шагнул из окна? Ты ведь и так за меня все время боишься. Как мог я сказать, что был одержим и влюблен в кого-то еще, что этот кто-то разбил меня на кусочки, что из-за него и его веры я почти поверил, что недостоин жить в этом мире, а в том, другом, буду гореть в аду? Как мог рассказать, что ломал себя об колено, что решил в конце концов просто прекратить все и сразу? Чтобы больше не мучить, не разочаровывать. Чтобы больше просто не быть… Как мог бы я так разочаровать тебя?

Я просто надеялся, что ты никогда не узнаешь.

Наивно и глупо.

Помнишь, я сказал тебе тогда, перед самым срывом? Единственный способ сохранить что-то навсегда — потерять это. Теперь ты решил, что это было о Микаэле. А я… я никого и никогда не любил так, как тебя. И самый большой страх моей жизни — проснуться и понять, что ты все же ушел, не выдержал, не смог. Возненавидел меня…

Я болен и иногда очень опасен. Для себя, для окружающих, для тебя. Я не хочу помнить вкус твоих слез и видеть боль в твоих глазах. Я не хочу слышать, как твой голос ломается от боли. Я не хочу ломать тебя — единственного, кто важен мне в этом мире. И во всех остальных.

Мне холодно. Знаешь, Исак, я привыкну к этому холоду. Наверное, без тебя теперь всегда будет так. Холодно, липко, постыло. Без тебя…

Это даже звучит безнадежно и гибло. Как будто из меня душу вынули раскаленными щипцами. Без тебя…

Подоконник промерз, и мне не хочется сидеть здесь и разглядывать звезды. Как-то мы всю ночь валялись прямо здесь, на полу, завернувшись в одно одеяло, и считали их, искали созвездия. Ты еще смеялся и говорил, что у меня на коже — звездная карта этого неба. И никак не верил, что в моей жизни звезда лишь одна — это ты.

Я не знаю, как вышло, что тебе все рассказали. То ли Элиас пришел в школу за Саной и услышал, как вы говорите обо мне, то ли это был Юсеф. Какая разница, правда? Теперь ты знаешь. Знаешь, что я чуть не шагнул за грань. Вот только и не подозреваешь, что уже очень давно только ты держишь меня по другую сторону. И каждый день доказываешь, что я тоже имею право на жизнь и на счастье.

“Я так люблю тебя, знаешь?”.

Разве могу я тебя потерять? Я просто забыл одну истину, которую мне доказали давным-давно: люди сами по себе всегда одиноки. Но знаешь, в другом месте, в другой вселенной…

К черту… Есть только здесь и сейчас. И здесь и сейчас я тебя потерял.

Может быть, ты придешь за вещами, когда я выйду отсюда? Или пришлешь Юнаса с Магнусом или Махди. Может быть, это будет твой отец, который неожиданно просто принял нас с тобой парой… Может быть…

— Ты чего сидишь в темноте? И квартиру всю выстудил. Холодно же…

Я не услышал, как ты зашел, и не знаю, как не свалился при звуках твоего голоса. Твоего голоса — чуть встревоженного, усталого… нежного?

— Эвен? Что-то случилось? Приступ?

Подходишь стремительно в пару шагов, заглядываешь в лицо. В свете звезд твоя кожа кажется серебристой и влажной. Влажной. И глаза покраснели. Ты плакал?

Как написала мне Сана? “Он знает про Микаэля и все остальное. Прости, Эвен. Мне жаль”. Он знает, и небо упало на землю, раскалывая мою жизнь на до и после, а меня вбивая в землю по самую грудь. Так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Эви, пожалуйста, не молчи.

Его ладони на моем лице, его дыхание — на губах, его аромат — вместо воздуха. Окутывает, пленяет и… лечит. Исцеляет располосованную на ленты душу.

— Ты плакал? — получается простужено, сипло. И совсем не то, что нужно спросить. Не то, но так важно. Потому что мой мальчик не должен плакать. Никогда не должен плакать.

— Он мне рассказал. Микаэль…

Вздрагиваю и сжимаюсь при звуках этого имени. Значит, он? Значит вот как… мало ему было тогда…

— Он пришел с Юсефом в школу, чтобы встретиться с Саной, и я… Я не спрашивал, но он уже откуда-то знал. И он… ему на самом деле жаль, он говорил, что просит прощения, просил рассказать тебе. Все то, что случилось. Как он оттолкнул тебя, как все чуть не закончилось плохо, как ты пытался…

— Исак…

У него голос срывается, и пальцы сжимаются в кулаки, а меня будто лезвием изнутри кромсают. Но даже не больно. Наверное, от того, что Исак шепчет все это куда-то в висок, то и дело, касаясь меня солеными, влажными губами.

— Мне плевать на их веру и их убеждения, Эви. Они сделали тебе больно, заставили почувствовать себя ничтожеством, грязным. Они… нахуй его извинения. Прости меня, ладно? Кажется… у него остался синяк… Я не хотел, но не смог.

Не смог иначе.

Он говорит так сбивчиво, путано. Перескакивает с мысли на мысль. Чуть отстраняюсь, чтобы посмотреть в черную ночь. Не потому, что не хочу видеть Исака. Не потому, что стыжусь своих слез. Мне бы понять… мне бы просто понять, что я сделал такого? Чем заслужил? Чем заслужил тебя, мой Исак?

Прижимается со спины, ведет носом по шее, прихватывает губами. А потом опускает голову на плечо и шепчет-выдыхает, одновременно целуя.

— Ты больше не будешь один, слышишь? Ты никогда не будешь один.

“Потому что я люблю тебя”.

Комментарий к Часть 32.

В моей вселенной Исак ВСЕГДА и во всем примет, поймет и поддержит Эвена. Надеюсь, Андем не решит иначе. Блин, да по другому просто невозможно же!!!

========== Часть 33. ==========

Комментарий к Часть 33.

POV Исака

Я не могу, когда Эвен плачет. Кажется, будто не слезы текут из его глаз, а из меня — жизнь. Капля за каплей.

Я не могу, когда он смотрит как будто насквозь, когда губы кусает, а потом отворачивается. Чтобы не видел. Чтобы не видел т а к и м .

“Не смотри на меня, пожалуйста”, — он всегда в эти моменты кажется простуженным и больным. Вот только не болен. Здоров. Просто момент, эпизод. И теперь я знаю точно, что это тоже пройдет.

Обниму упрямую глупую голову, зароюсь носом в волосы, что пахнут ромашкой и солнечным кленом, дубовыми листьями и дождем. Моя рубашка промокнет на груди, и его подрагивающие ресницы будут щекотать мою шею.

“Я не хочу, чтобы видел. т а к и м “.

Глупый. Он так и не запомнил (или побоялся поверить), что нужен мне всегда и любым. Потому что и это — тоже часть моего Эвена. Потому что я люблю не какие-то отдельные черты или поступки. Всего без остатка.

— Ты не один, помнишь, детка?

Слово, что я шепнул ему первый раз, еще не зная, не понимая, что приступ. Слово, что я повторяю снова и снова, чтобы показать и ему, и себе. Я не боюсь повторения. Я буду рядом.

И Эвен НЕ БОЛЕН.

Знаю, что сейчас ему нужна лишь пара минут, чтобы собраться с силами и завести старую песню о том, что непременно сделает больно, не контролируя приступ. Напугает. Навредит. Сделает что-то настолько ужасное, что я возненавижу его.

〜 Эвен Бэк Найшейм, блять, ты вообще себя слышал? Я! Возненавижу! Тебя?!? По-моему, скорее Магнус научится клеить девчонок, перестанет звать Махди мусульманином и путать бисексуалов с пансексуалами, чем это случится 〜

Он просто… Я правда не знаю, что такого могло случиться с ним раньше, что он настолько потерян. А еще совсем не верит в хороший конец. Все еще не верит, боится.

А я дышать не хочу без него. Потому что весь мой гребаный мир — в его взгляде. И весь мир засыпает, когда он опускает ресницы. И мир мой смывает приливом, разбивает цунами, когда Эвен плачет.

— Я недостоин тебя.

Отвесил бы подзатыльник или оплеуху. Вот только сейчас он настолько раним, что не смогу даже прикрикнуть. Просто запущу руку глубже в волосы, просто сожму руками чуть крепче, просто поцелую еще и еще.

— Я делаю это ради себя, дурачок. Я ж без тебя пропаду. Лягу и сдохну.

Ни тени иронии, ни грамма преувеличения. Рядом с ним я могу говорить только правду. Рядом с ним я могу дышать глубже. Рядом с ним мне хочется петь и обнять целый мир. Рядом с ним мне просто хочется сделать его самым счастливым. Самым-самым — во всех этих треклятых бесконечных вселенных с разноцветными шторами и кардамоном.

Полусмех-полувсхлип сквозь слезы. Так, если бы он услышал мои мысли.

〜 Иногда мне кажется, что мы думаем вместе 〜

— Ты пахнешь вафлями и бульоном.

Сомнительный комплимент, который значит, однако, что Эвен проголодался. Конечно, он опять проглотит лишь пару ложек и уползет в спальню, задернет шторы и натянет на себя все имеющиеся в доме одеяла. Иногда отыскать его получается не с первой попытки.

— Хочешь, чтобы я приготовил что-нибудь?

Кивает куда-то в плечо, все еще пряча глаза, стыдясь своей слабости. Глупый.

— Тосты.

— Боже. Опять? Плавленый сыр и кардамон? Эвен, ты желудок испортишь. Это есть невозможно.

— Неправда. Вкусно… как ты.

Что же, возможно, у моей кожи вкус кардамона. Придется смириться, раз уж мой парень сходит от этой дряни с ума. Наверное, это даже не проблема. Наверное, он такой у меня обалдуй, что я обсыплюсь этой гадостью с ног до головы, лишь бы он улыбнулся.

Легкое касание губ куда-то в ключицу. Чувствую, что холодные губы трогает слабая улыбка. Уже лучше. Еще не хорошо, но дело движется. Как мы решали? Минута за минутой. На самом деле, тогда мне было так страшно, так жутко, и руки опускались еще до начала. По факту оказалось все проще. Потому что вместе, потому что люблю. Потому что он — мой, я — его, а мы — друг друга.

Вот только совсем не могу, когда он плачет.

— Если обещаешь, что все доешь. Давай, Эви, пойдем.

Кажется, в холодильнике даже сыр оставался.

========== Часть 34 (актеры) ==========

Комментарий к Часть 34 (актеры)

POV Хенрика

И я хочу сказать, на эту камеру они могли просто чмокнуться, а не засасывать друг друга до гланд. А потому…. ну без комментариев. Какая Леа, я вас умоляю…

Kiss-камера… Ведущие что-то кричат. Закладывает уши, ладони вспотели. На огромном экране пока что умещается добрая половина зала, но камера наезжает, укрупняет картинку. Почему-то я знаю, что будет в итоге.

Они не смогут не провернуть все это, ведь правда? Для них это в первую очередь — шоу.

Чувствую быстрый пристальный взгляд. Как же страшно. Не удержаться, сорваться в пропасть безумия прямо при всех. Не только этот зал, не только Берген и Осло, да и вся Норвегия — шире. Я знаю, что сейчас, затаив дыхание, за нами наблюдает весь мир. Все те миллионы, что вывели нас сегодня на Красную дорожку, что не спали ночами, стирая пальцы о кнопки. Голосования, которые не значат ничего и значат при этом так много.

Наши лица во всю эту долбаную стену. Кажется, челюсти каменеют, и мышцы заклинило. И, блин, как же трет этот воротничок, а бабочка — как удавка.

*

Тарьей и так сегодня досталось. Сначала эта огромная толпа, я думал, нас похитят, свяжут и разберут где-нибудь в темном уголке на сувениры. Они все хотели автограф и фото, хотели обнять, коснуться хотя бы. И чаще всего несли такой милый в своей нелепости бред. И это было терпимо. Но потом журналисты. Писаки, на все готовые ради рейтингов и сенсаций. И ни малейшего чувства такта.

— Вы играли на экране бойфрендов, а какие отношения у вас в жизни?

Кажется, было уже с полдюжины вопросов на эту тему, и мальчик мой то смущается, то звереет, не стирая обворожительно-робкой улыбки с лица.

— Да мы лучшие друзья, — почти рявкает мой парень, и я быстро опускаю ладони на плечи. Тихо, тихо, все хорошо, просто уйдем.

*

— Это их работа, слышишь? Расслабься.

Пытаюсь нагнать, пока он рассекает толпу словно лайнер — океанскую гладь. Не видит никого перед собой, на вопросы не отвечает. Влетает в какую-то неприметную дверь сразу за лестницей. И сразу как-то сникает, сжимается, обхватывает себя за плечи руками. Но он не замерз, не испуган.

— Хенк, все это как-то уж слишком. Я… я… ты понимаешь, что начнется? Все эти интервью и наши фото. А ты еще все время смотришь так, что мне жарко. Все время трогаешь, гладишь. Ты думаешь, я железный, блять? Или хочешь, чтобы я прямо там, при всех них пиджак на тебе разорвал? Ты видел, что они УЖЕ везде написали? Все просто по швам трещит…

Кричит полушепотом, уже утыкаясь взмокшим лбом в плечо, чувствуя успокаивающие ладони по спине и теплое дыхание волосах, легкое касание губ.

— Все в порядке, малыш.

Как объяснить, что я не рисуюсь, не заявляю права, как он вопит иногда, начитавшись комментариев и постов про нас с ним в социальных сетях? Я просто… что? наверное, берегу. Он у меня еще такой маленький.

Видимо, последнее произношу вслух, потому что почти отталкивает, шмыгает носом, а сам зыркает раздраженно и шипит:

— Маленький, значит? А ты у нас охуеть какой взрослый, да, Хенк? Девочек уже трахаешь вовсю, фоточки их в “Инстаграм” постишь двусмысленные.

Блять, ну что за невыносимый ребенок? Ведь сам придумал весь этот бред с тайнами, подсунул мне Леа. Наверное, специально, чтобы иметь повод поистерить каждый раз, как приспичит. И в кого он такой невозможный?

— Маленький, да? Салага? Сопляк…

Набрасывается, притирая к спине, умудряется раздвинуть ноги коленом, чтобы притиснуться ближе, чтобы почувствовать всего от и до. Он на вкус как соленые орешки и кола, которую хлебал пару минут назад, пытаясь смыть сухость во рту.

Не получается не стонать в этот рот: жадный, напористый, такой вкусный, такой… И без того узкие брюки натягиваются в паху. Так, что даже пошевелиться теперь — большая проблема. Его рука — на шее, поглаживает, нажимает, скользит. Он знает все мои эрогенные зоны, каждое чувствительное местечко.

Мелкий манипулятор. Хочу…

— Если мы не остановимся, они, там, все поймут, — выдыхаю в перерывах вместе с глотками такого ненужного сейчас воздуха.

Наверное, помогает, потому что Тарьей сбавляет напор, и через секунду отстраняется, втянув напоследок мою нижнюю губу так, что больно. А я почему-то вдруг вспоминаю.

— Меня Андем про Kiss-камеру предупредила. Ты… что, если…

Странно, но больше не хмурится, хихикает, как пьяный или укуренный, подмигивает озорно.

— Они обязательно сделают это, Хенке. Направят точно на нас. Они не упустят случай, это же рейтинги, мать их.

Только не… Блять, что же делать. Но Тарьей кажется до того похуистически беззаботным, что даже странно. Это от одного поцелуя его так отпустило? А если бы мы…

— Мы можем просто чмокнуться целомудренно, — предлагаю осторожно, а у самого мурашки по рукам от искр и бесенят в этих глазах.

— Чтобы все потом сказали, что это ты зассал? Что Леа взяла тебя в оборот… Ладно, не Леа… Черт, Хенке, прости, мне крышу рвет от тебя, от всего сумасшествия. Просто устроим им шоу, которое они не забудут.

— Шоу? — почему-то от этого слова обида скребет где-то в горле. Хенрик, ты как ребенок, пиздец. — Думал, значу для тебя чуть больше.

— Не цепляйся к словам.

Мажет губами по губам торопливо, тянет на выход.

Нас и правда, наверное, уже потеряли.

*

Наши лица во всю эту долбаную стену. И Тарьей ухмыляется, поворачиваясь. Глаза в глаза. Разряд. И все сомнения куда-то теряются, когда я вижу этот озорной, сумасшедший блеск — пляшущие по радужке огоньки.

“Сделаем это, Хенке. Устроим им шоу”.

Выдохнуть не успеваю, давлю глупый порыв зажмуриться, и закидываю руку ему на плечо. Подтряхивает, но вряд ли кто-то заметит. Кончики пальцев легонько по шее — разряд. Юркий влажный язык раскрывает немеющие губы — разряд. Пальцы в волосах — разряд.

Свист и бешеные аплодисменты, кажется, даже улюлюканье и восторженные вопли. В первую очередь — Марлон и Давид. Парни, ну это пиздец.

Три с половиной секунды, и он отстраняется, и кивает с таким важным видом, что я бы заржал, если б… если б меня не вштырило так конкретно. Если бы мог хотя бы дышать.

Три с половиной секунды, Тарьей Сандвик Му. Три с половиной секунды, за которые зажег пожар в моих венах. Наверное, это рекорд. Раньше тебе требовалось как минимум пять.

“Люблю тебя”, — шепчет одними губами, когда камеры, наконец-то отворачиваются от нас, переключаясь на других участников шоу.

А потом опускает руку, чтоб сплести наши пальцы.

И, кажется, больше мне ничего и не надо.

========== Часть 35. ==========

Эвен хотел бы, чтобы так было всегда. Песни, друзья и улыбки. Исак.

Эвен хотел бы стереть последний год своей жизни — до этого мальчика. Черт, он хотел бы стереть полностью все, что было ДО.

До этой жизни, что кажется сказкой. Сном, от которого он каждую секунду так боится проснуться. Проснуться, понять, что все это — не больше, чем очередная галлюцинация, бред из-за приступа, препаратов, которых подчас бывает так много, что сознание не просто путается, выскальзывает куда-то вовне. В одну из параллельных вселенных.

И кто поручится, что он не придумал все сам? Исака, кардамон, те самые параллельные вселенные, желтые шторы. Их квартиру и холодильник, что пытались отмыть полночи, а потом вторые полночи устанавливали новую стиралку и так усердно стелили уже под утро постель, что разодрали новую простынь на ленты. Исак тогда засмеялся и брякнул, что пригодится мыть окна.

Кто подтвердит, что это все правда? А что, если он, Эвен, прямо сейчас спит в полукоматозном состоянии, и измученный безнадегой и апатией мозг просто выдумал — и этого мальчика с кудряшками, так забавно торчащими из-под кепки, и все его окружение, что приняло так легко, будто это нормально, когда парень любит парня, когда живет с ним, целует и спит в одной кровати. Не только спит, между прочим. А ребята просто смеются, подмигивая, и нарочито-сердито грозят вырвать ноги, если Исак снова заплачет.

Как будто Эвен дебил и куда-нибудь добровольно отпустит свое нежданное счастье. Наверное, потому он и касается его так часто: трогает, целует, наклоняется ближе, чтобы вдохнуть пряный запах: зернышки тмина, ветер над колосящимся лугом перед грозой. А еще — всегда серебристые колокольчики в голосе, в смехе. Даже в улыбке. Улыбке, от которой сразу хочется жить.

Жить и дышать полной грудью, и громко, заливисто смеяться, запрокидывая голову в высокое синее небо. Такое близкое, что кружится голова.

Кто поклянется, что он, Эвен, сейчас не болтается между жизнью и смертью после той самой попытки уйти навсегда из этого мира? Микаель, неслучившийся поцелуй, отторжение, Коран. И обухом по голове — мощный приступ. Страшнее он и не вспомнит. Хотя, наверное, потом, после отеля, когда он рванул голышом за бургерами в Мак, было хуже. Потому что Исак. Потому что Исак был напуган, раздавлен. Не понимал, а после решил, что все — ложь.

〜 Думаешь, он любит тебя?! Он болен, Исак. А ты — просто мания. Новая прихоть 〜

“Глупый. Я не перестал бы любить тебя, даже если б уверился, что ты — не больше, чем бред. И если мое подсознание способно создать вот такое… такое безграничное совершенство, зачем мне приходить в себя, отказываться… и терять?”

— Эви, задумался о чем-то?

Улыбка напротив светится, обволакивает, обнимает. Отвлекает от глупых мыслей и страхов. Вот он — Исак. Это он. Это цель, смысл и весь мир, наверное, — тоже он. Исак Вальтерсен.

— О тебе, — абсолютно честно, между ними нет лжи. Так, кое-что осталось несказанным, но еще успеется, правда? И вообще, у них же праздник сегодня. — Пахнешь карамелью, малыш.

Губами и кончиком носа по вспыхнувшей от смущения щеке. Рукою — за плечи. И ближе.

“Мне мало, мне всегда мало тебя, понимаешь? Мне просто надо знать, чувствовать, осязать. Всего целиком. Без остатка. А еще знаю, что не готов делить ни с кем. И потому твои друзья видят нас так редко. И если Юнас лишь понимающе хмыкает, вскидывая кустистые брови, Магнус каждый раз размахивает руками, как мельница ветряная, и болтает без умолку, возмущаясь, что, мол, совсем потерялись. А что поделать, если я не могу отпустить тебя от себя? Из нашего дома, нашей постели. От себя не могу отпустить ни на шаг. Потому что боюсь сорваться в пропасть, если останусь один”.

Исак не выглядит огорченным от этой гиперзаботы. Не так, от этой разновидности зависимости, которой на самом деле больны оба. И даже не думают попробовать излечиться. Исак любит утром поддергивать воротник куртки повыше, чтобы скрыть пятна засосов на шее. А переодеться на физкультуре — целое искусство. Ведь плечи, спина, грудь, даже бедра — все в этих отметинах, что говорят, кричат, сообщают: “Занято, слышите? Руки прочь!”.

Но так легко смущается каждый раз, когда Эвен обнимает и целует в переполненном караоке-баре, например. Как сейчас. При этом сам же легко засунет язык ему в рот, достанет до самых гланд, на одной из самых оживленных улиц Осло или в пустом классе, куда вот-вот ворвется толпа старшеклассников с учителем во главе. А еще будет прижиматься, тереться бедрами откровеннее некуда и так низко, гортанно стонать в самые губы, что никакой выдержки не хватит ни у одного.

Да ни у кого не хватило бы.

— Хочешь, спою для тебя?

Вырывается как-то произвольно, ведь петь он особо не любит. Но это Исак, для которого не песню, звезду с неба достанешь. А потом назовешь ее его именем.

— Представь себе не много, ведь это так легко… Представь себе — нет Бога, и черта нет ни в ком…

Караоке-бар трещит по швам, Эвен слышит музыку, слышит одобрительные выкрики и звон стаканов с пивом. Слышит, как тихо шепчутся девчонки, делясь очередными сплетнями. Слышит, как звенит приглушенный смех Эскиля, что-то втирающего Эве. Слышит, как присвистывает Магнус. Но все это — как-то далеко, фоном. Но громко, отчетливо, ясно доносится стук сердца в груди его мальчика, шум крови в его венах, замирающий на губах восхищенный выдох.

Исак.

И нет, Эвен не хотел бы забыть все, что было с ним до тебя. Просто чтобы помнить, как же ему однажды, черт возьми, повезло.

Ты знаешь, что без тени не было б света? Ты знаешь, что без боли мы не знали бы счастья? Ты знаешь, что без отчаяния не познали б любовь?

Ты знаешь, что без тебя просто не было бы меня?

Какая страшная мысль, Исак, — “без тебя”.

Комментарий к Часть 35.

Наверное, вам уже надоел такой бессюжетный, ниочемный Эвак. Простите, но оно само пишется, и в себе носить ну никак не могу.

========== Часть 36. ==========

Комментарий к Часть 36.

Инстаграм: https://pp.userapi.com/c639728/v639728352/20328/REAwTBPM2UE.jpg

всего лишь диалог

— Ты обещал, что на нашей свадьбе будут только мини-бургеры, Эвен. И что я, блять, вижу?

— Что? Серьезно? Тебе мало бургеров? Я связал свою жизнь с обжорой. Правда, куда в тебя влезет все это? Малыш…

— Я обжора? Я? Да столько, сколько ты в себя запихиваешь, ни один человек не сожрет. Ты же все время что-то жуешь, и эти самые бургеры пихаешь в себя целиком. Даром, что тощий, как жердь. Магнус вот брякнул на днях, может, у тебя глисты?

— Гли… что?! Магнус? Да вы офигели?! А я еще собственноручно этому засранцу приглашение подписывал…

— Допустим, ты только упаковал готовые по конвертам…

— А еще ты не верил, что мы поженимся. Смотри. Видишь, что тут у нас? О-па, кольцо. А это что, у меня? Серьезно? Такое же. А я же говорил, что это будет огромная охуенная свадьба. Смотри, даже торт есть с нашими фигурками.

— Какого хрена мы тогда не в костюмах Бога и Юлия Цезаря? Ха, нет, ты же мне обещал, что мы будем жениться голышом. Помнишь? И все-все-все делать абсолютно голыми… Где моя голая свадьба? И почему ты не лез ко мне на балкон, чтобы сделать предложение? Почему не орал: “Принцесса Вивьен”, карабкаясь по пожарной лестнице с букетом в зубах?

— Потому что у меня нет лимузина? Или в твоей комнате — балкона?! Как я должен был попасть туда? Я же не обещал тебе изображать человека-паука…

— А что, было б забавно. Представляю реакцию Магнуса.

— Мы слишком много говорим о Магнусе. При чем он тут вообще?

— Он наш друг? И, между прочим, твой шафер.

— Но свадьба-то наша. Иди сюда, ближе. Такой взрослый в этом костюме. Такой соблазнительный. М-м-м-м-м…

— …а у тебя липкие губы. Я думал, мы еще не резали торт.

— Мог я попробовать немножечко крема? Он вкусный. Но, знаешь, ты намного вкуснее.

— … и если сейчас ты продолжишь делать вот это пальцами и губами, гости нас дождутся разве что к закату. Ха, как раз кину букет. Его, правда, нет, но мы придумаем что-то… Эй? Эвен? Ты чего так завис?

— Помнишь, я сказал тебе как-то, что единственный способ сохранить что-то навсегда — потерять это? Я был пиздец идиот… Зато теперь у меня есть ты. Это все с лихвой окупает, правда?

— Конечно. Вообще, если бы не ты, я бы так и не вышел, наверное, из шкафа. Спас меня, понимаешь? А теперь ты мой… это так странно произносить. Муж…

— Помнишь, что случилось после того, как я спас тебя?

— Я спас тебя тоже.

— Только вместе?

— Всегда.

========== Часть 37. ==========

Комментарий к Часть 37.

Диалог ( не последнее обновление сегодня)

— Иди сюда. А ты повзрослел на глазах. Кажется, еще вчера был таким маленьким и колючим.

— Ну, допустим, я и сейчас не такой уж пушистый. Просто…

— Просто ты, наконец, можешь быть собой. Просто у тебя есть твой Эвен, который пусть и не мужчина твоей мечты…

— Хэй, с чего ты взяла? Я не хотел бы никого другого, чтобы ты знала. Даже не представляю, как это — не с ним.

— Ты выглядишь счастливым, знаешь? И я на самом деле рада.

— Что это не Юнас? Мне до сих пор стыдно за ту историю…

— Это априори не мог быть Юнас. Просто ты путал тогда любовь к другу с другой, настоящей любовью. Но ты сразу узнал его, как увидел. Ведь правда? Своего Эвена.

— Увидел и будто рухнул с обрыва куда-то. Пиздец затянуло. Знаешь, я ведь все еще падаю. Вместе с ним.

— Падаешь или летишь?

— По разному каждый раз. Это ведь непросто, понимаешь? Бывают моменты, так редко, но никуда их не денешь, не вычеркнешь, потому что и они — наша жизнь. Моменты, когда руки не опускаются, но будто сверху что-то тяжелое давит. Но это проходит. И главное, что он любит меня.

— А ты любишь его…

— Я все время думаю, как будто это непременно должно было случиться. Так или иначе. Я словно знал его целую жизнь. Только вот нашел не сразу. Но… Эва, ты уходишь от темы. Я разрушил ваши отношения с Юнасом, и ты так просто простила.

— Мы сами их разрушили, милый. Ты разве что самую малость помог. Я же тебе говорила, помнишь, на Рождество. Мы не с Юнасом, да. Но у меня теперь Крис.

— Скучаешь по нему?

— Он приезжает пару раз в месяц. И я сама закончу на следующий год и буду учиться неподалеку. По крайней мере, это будет одна страна, один город.

— Все так изменилось, правда?

— Но мы же по-прежнему будем дружить? Когда я уеду.

— А может, не увидимся еще годы и годы. Или вообще никогда. Да ладно, не хмурься, я же шучу. Хэй, осторожнее, ты меня так раздавишь. И, Эва, вообще, Эвен сейчас подойдет, мы договорились встретиться здесь, а ты так прижимаешься. Я-то не против, но…

— Ревнивый он у тебя?

— Можно подумать, твой Пенетратор другой… Вот и он… Блин, Эва, ну отцепись же ты… Нет, она еще ржет. Я серьезно!

========== Часть 38 (актеры) ==========

Телефон разрывается с самого утра. Да что там, с полуночи. Поздравления валятся на голосовую почту, на мейл, в смс. Как из рога изобилия. Тарьей не открыл, не прочел и не прослушал пока ни одно. Тарьей не то, что зол или обижен. Он не сердит, не огорчен даже.

Блять, он знал, что так будет, еще когда отправлял то дебильное приглашение на Facebook. Знал и все же отправил, а потом эта орясина долговязая растрепала журналистам на Гулльрутен, что непременно придет. Растрепал и свалил в Копенгаген. Нормально? А восемнадцать, между прочим, только раз в жизни бывает. Впрочем, и девятнадцать, и двадцать, и так далее… Но восемнадцать – особая дата. В конце концов, уже можно вполне законно бухать, не спаивая всеми силами общественного наблюдателя в самом начале гулянки, чтобы самому оттянуться. Они так и в Бергене поступили, а потом нажрались до зеленых соплей и постили в инстаграм и соцсети такое… Хотя до спектакля на самой церемонии ни одно фото все же не дотянуло. Слава богам всем мыслимым и немыслимым.

Он вообще вел себя там, на Гулльрутен, как полнейший пиздец. Хенрик-я-покажу-всему-миру-что-трахаю-вашу-бусинку-Холм. Какого хуя, спрашивается, было делать все это? Когда Холм залип в первый раз прямо на красной дорожке, уставился точнехонько на губы и облизнулся так, что Тарьей за секунду забыл и вопрос и все, что собирался на оный ответить, он как-то списал это на нервозность. Первый раз на таком событии, главная премия страны, толпы звезд и толпы журналистов, прямой эфир и фанаты по всему миру, что прилипли в эту секунду к своим мониторам, забывая дышать.

Но Холм не перестал. Таращился как кот, нажравшийся валерьянки, плыл откровенно. А зрачки эти, как у долбанного торчка, не успел увидеть разве что слепой или… Впрочем, слепой-то, может, и не увидел, но всяко услышал, такой ор стоял в интернете, что не соцсети – новостные сайты потом открывать было страшно.

Наверное, и поэтому тоже Тарьей почти что сдурел и тоже отпустил тормоза – наговорил Мортену про сны о поцелуях в туалете, а когда Kiss-камера поймала их с Хенриком в объектив, плюнул на все выданные организаторами инструкции и засунул язык прямо в рот Хенке. Захлебнулся изумленным выдохом-стоном и моментально поплыл от не менее жаркого ответа. А хули, они утром совсем ничего не успели, душ и тот принимали отдельно, так дергались, психовали и торопились, путая костюмы, теряя бабочки и трусы.

Несколько секунд губы в губы, и от воя, оваций заложило в ушах. Оторвался от него, степенно-важно кивая, хотя так хотелось вцепиться, раздеть, затащить на себя, и похуй на зрителей и эфир. Гормоны, детка, гормоны шалят. Остывай, весь мир на вас смотрит. Откинулся на спинку, слыша, как рядом херачит пульс в венах Холма.

Подумалось, что у всего их ебанутейшего во вселенной фандома прямо сейчас полетели предохранители нахуй. Ну и ладно, пусть поорут. Заслужили.

Но Хенке и этого было мало, он и на сцене продолжил, когда выходили за одной наградой, потом за второй. Когда они шли по проходу, и зал синхронно поднялся со своих мест, чтобы встретить победителей – главных любимчиков публики. Рука Хенрика на плече, и мимолетно, почти касаясь жаркими губами мочки: «Малыш, я горжусь». Гордится он, как же. Ведь вместе сделали это, дружно снесли мозги не только друг другу, но и половине планеты. И ничего ж не хотели такого.

Потом гуляли по Бергену, и Тарьей прятал глаза за черными стеклами, натягивал шапку свою до ушей, потому что слухи об их отношениях вновь всколыхнули поклонников, потому что этим ненормальным хватило бы и взглядов Холма-придурка с лихвой, не говоря уже о самом мокром на памяти Kiss-камеры поцелуе. Маскировка, впрочем, все равно не удалась, потому что Хенке отказался прятаться от слова совсем, ну а вычислить его спутника труда не составило никому. Иногда Тарьей казалось, что поклонники заканчивали какие-то особые курсы по шпионажу, ибо ну что за нахуй… И какое им вообще дело до того, кто, с кем, как и зачем.

«Не хочу с тобой расставаться», — шептал ему на обратной дороге в Осло Холм в самолете, затащив в туалет и устроив такое, что у Тарьей и сейчас щеки пылали, стоило вспомнить Хенрика на коленях…

«Представляешь, еще несколько дней, и тебе восемнадцать. И можно будет все-все-все. Я смогу делать с тобой такое…», — давился собственным стоном, закусывал кулак, чтобы не стонать слишком громко, не всхлипывать в голос, не переполошить стюардесс и не развеселить еще большей парней, что и так поглядывали с плохо скрываемыми ухмылками, когда они протопали в хвост самолета, пытаясь нацепить самые невинные выражения лиц.

Будет делать т а к о е . Гребаный Холм, можно подумать, что до этого не испробовали в с е из возможного и невозможного спектра. Не отказывали друг другу ни в чем, пытаясь хоть на секунду притупить эту тягу, потребность, что бросала друг к другу каждый свободный миг без камер. Впрочем, и под камерами не меньше. Страшно подумать, что будет, если кто-то из команды додумается слить весь этот порно-закадровый материал.

«Ты же придешь?», — с плохо скрываемым сомнением в голосе. Конечно, ведь Леа, которую Тарьей и придумал и присоветовал сам, и такое пристальное внимание, и все, что Холм натрепал на Гулльрутен. И легенда, что и без того уже трещит по швам, и вот-вот рассыплется осколками под ноги.

«Нет, пропущу твою самую важную дату, позволю первый раз законно напиться без меня и, может быть, залезть под юбку какой-нибудь цыпочке – тоненькой, узенькой. Все как ты любишь, — помолчал, вскинув брови, дождался возмущенного окрика, хохотнул. Зараза ехидная. — Глупости не говори. Ты же знаешь, что всегда буду рядом».

Потрепал на прощание — уже в аэропорту — по плечу, не рискуя светиться перед случайными людьми. Подмигнул незаметно, а потом смс-нул уже из такси, когда желтые железные букашки помчали их абсолютно в разные стороны.

«Уже скучаю, пиздец. Это были охуенные каникулы, детка. Как вспомню, что ты вытворял своим ротиком в душе перед рейсом…»

А потом День Конституции, один из главных, блять, праздников. И опять не вдвоем. Конечно, Холм нажрался до поросячьего визга, в говнище уделался просто. Тарьей готов был спорить на одну из своих почек, что забег в мусорных мешках придумал именно Хенк. Придурок безбашенный. Хотя на том видео, где Леа летит задницей кверху в траву, показывая, что и где на ней надето… Нет, девочку даже не жаль, после того фото в инсте — губы в губы. Конечно, легенду поддерживать надо, да и Холм там как истукан, даже рот приоткрыть не изволили их высочество. Хм… попробовал б только…

Короче, Тарьей накачивался «Туборгом» методично, почти не пьянея. Перебирал в памяти воспоминания, как коллекционные карточки, которых сроду не собирал. И ждал, весь день, весь вечер и добрую часть ночи ждал звонка или смс. Хоть что-нибудь, Хенке.

«Я же, сука, скучаю».

Не дождался ничего из вышеозначенного списка. Зато под самое утро ввалилась почти бессознательная тушка, обслюнявила, бормоча куда-то в шею что-то совсем уж невразумительное. В какой-то момент даже почудилось про охуенную голую свадьбу и мини-бургеры. Залез лапами холодными под резинку пижамных штанов, да так и вырубился, придавив, штакетина несоразмерная, к кровати.

Утром, запивая аспирин ледяной пузырящейся минералкой, охал, стонал и требовал немедленного проверенного временем и их нехилым опытом леченья. И разве Тарьей когда-то мог ему отказать в такой просьбе? Разве когда-то он хотел отказать?..

Неизвестно, как он вообще попал в квартиру, оставшись незамеченным для папарацци, денно и нощно караулящих у выхода. Разве, что и те укушались к ебене фене, отмечая главный праздник страны. К утру они, конечно, очухались, выставили пару дозорных, что, видимо, отдавали дань Родине не так активно и самозабвенно, как остальные. Так что выводили Холма с теми еще приключениями. А Тарьей даже расстроился немного, что не удалось уговорить того напялить платье и каблуки для маскировки.

Нет, ну а что?..

Оставшиеся дни до среды списывались регулярно, но встретиться не рискнули. Надо было подождать, пока шум поутихнет. Когда фанаты, гудящие, как растревоженное осиное гнездо, угомонятся и снова займутся привычными делами: ляпаньем артов, сочинением новых безумнейших фанфиков… Куда их необъятная и больная фантазия только не заводила порой, это же ужас какой-то. Тарьей как-то попробовал почитать и от некой неведомой хуйни со странной пометкой «омегаверс» схлопотал нервный тик.

«Зай, потерпи. Всего ничего-то осталось. Но вот дорвусь до тебя, никто из гостей не увидит», — угрожающе обещал ему Хенрик.

Обещал для того, чтобы за три дня до 24 мая уебошить в Данию. Нормально так проебаться? Сив подписалась в Instagram на какое-то актерское агентство, и надо понимать, что на Хенке сейчас предложения посыпятся валом, и работы будет до одного места, но… блять. Хенрик-шило-в-заднице-Холм, обещать-то нахуя было? Да еще на весь мир.

Любимый «Туборг» еще до полудня. Нет, ну а хули, если все настроение по пизде, и никуда не уперлись ни эти восемнадцать, ни вечеринка, ни подарки. Нажраться в усмерть, и нахуй их всех.

— Тай, не психуй, тут всего полтора часа лета. Приедет. Нет, ну нахер ты дергаешься? Он тебя опрокинул хоть раз? Нет, о чем и речь. А тут восемнадцатилетие. И чтобы Хенк пропустил? Чтобы даже не звякнул, если что-то случилось? Да никогда не поверю.

Давид отирается тут почти что с утра и, как самый лучший и правильный друг, помогает уничтожать несметные запасы пива, справедливо полагая, что так именинник если и укушается, то не столь стремительно и катастрофично.

— Ой, все, не пизди, — отмахивается от приятеля, как от жужжащей над ухом мухи, и открывает новую бутылку, игнорируя сдвинутые брови и угрожающее:

— Я позвоню Марлону… или… хм… Я Сив позвоню!

— Да хоть королеве Виктории, епта.

Трель дверного звонка рассекает повисшую тишину. Тарьей флегматично отхлебывает из горлышка и вскидывает руку, демонстрируя неопознанному визитеру недвусмысленный фак. Открывать он даже не собирается, продолжая методично надираться. Язык еще не заплетается, но глаза уже пьяно блестят, и движения становятся чуть резче, чуть раскованней, а голос — громче на тон.

— Что, если это?.. — рискует подать голос Давид, но Тарьей дергает плечом и бросает со злостью:

— Да поебать, кто бы там ни был. Даже если мой незабвенный дядюшка Дональд Трамп решил пожертвовать делами государственной и мировой значимости и явился лично поздравить племяша…

— Я думал, что Трамп якобы дядя Исака… ну, персонажа…

— Да поебать.

Скрип ключа в замке, и мгновенная тишина, и два схлестнувшихся взгляда: нахмуренно-вопрошающий Давида и ошалело-счастливый Тарьей. Потому что ключи от этой квартиры есть только у одного человека. Человека, который, как Тай был уверен с утра, просто решил забить на него в этот день, прокатить…

— Это… Давид, это Хенрик пришел, — тихо-тихо, тише, чем шепотом, почему-то боясь сглазить, спугнуть…

— Оу, ну все, я погнал. Счастливого дня рождения, друг. Вечером потусим, — и быстро-быстро, как-то бочком к черному ходу, чтобы не мешать, чтобы не испортить долгожданную встречу.

Во рту пересыхает, когда Хенк останавливается на пороге и смотрит внимательно, вздергивая насмешливо свои невозможные брови.

— Не рано праздновать начал?

— В самый раз, — буркает раздраженно, но улыбка уже ползет на лицо, как Тай не пытается ее спрятать, удержать, поймать за хвост и засунуть куда-нибудь подальше.

— Я говорил, что ты истеричка?

Глядит исподлобья, но в голосе столько нежности, что можно и задохнуться. В нее можно завернуться, в эту нежность, как в пуховое одеяло и мурчать довольным и сытым котом.

— Ты уехал в Данию, блять. Не писал, не звонил. Вообще проебался. Что я должен был думать?

— Что я ищу тебе особый подарок? Черт возьми, Ти, я хоть раз тебе повод давал?

— В Осло магазины перевелись, что ты рванул, как ошпаренный, в Копенгаген?

— Я был там меньше суток, а потом возвращался в Берген и ждал, пока будет готов особый заказ. Слушай, я себя чувствую накосячившим мужем…

Тарьей хихикает в кулак и больше не отворачивается. Он смотрит, как шевелятся губы, но не слышит больше ни слова. Он так его ждал, такой хуйни напридумывал. Сущий придурок.

— Не злишься?

— А должен? Зай, твои тараканы и не такое чудят. Мне иногда кажется, что они у тебя то в массовом запое, то нюхают какую-нибудь дрянь коллективно.

Хенке уже рядом, так близко. Опускается прямо перед диваном, обхватывает своими длинными пальцами лицо, легонько скользит по скулам, поглаживая, обводит контур припухших губ.

— Я тебе никому не отдам, знаешь? Хватит всякой хуйней себе голову забивать.

Кончиком языка по губам. Ласково, трепетно даже. Касаясь не телом, касаясь чувствами и эмоциями. Проникая в самые вены.

— Успокоился, чудо? У меня для тебя кое-что есть, между прочим.

— Да, что это ты в Бергене делал?

— Вот это. С днем рожденья, малыш.

Выпускает руку, оставляя на указательном пальце тот самый перстень. Не тот, брат-близнец того самого, с которым сам щеголял на Гулльрутен. Серебро, лазурит и тайная надпись, о которой знают лишь двое.

Почему-то так остро колет и одновременно щемит в груди, и Тарьей понимает, что у него губы дрожат, пока Хенке шепчет, опаляя дыханием:

— Хочу, чтобы у нас были одинаковые. Хочу, чтобы все видели. Знали, что ты мой. Сегодня тебе восемнадцать, но я подожду, сколько скажешь

Стянет кольцо, перевернет, чтоб прочесть ту самую тайную гравировку. Втянет шумно воздух, сглотнет насухую. А потом просто обнимает без слов, утыкаясь лицом в грудь. Хенрик обвивает руками, как лианами опутывает.

— Если ты против, мы можем…

— Мы не можем, мы будем. Блять, Хенке, я тебя так люблю. И еще я идиот, такого надумал… Тебе не надо ждать, ты дождался.

— Ты?..

— Люблю тебя. И это, блять, лучший подарок в моей жизни. И ты — самый лучший.

========== Часть 39. ==========

— Ты так улыбаешься.

Солнце такое яркое, что даже сейчас, когда оно уже катится к горизонту, приходится жмуриться, чтоб не слезились глаза. Дождь, что херачил трое с половиной суток без перерыва, наконец-то утих. Просто закончился, как будто кто-то выключил кран.

У Эвена яркие золотистые блики от жарких лучей в волосах. У Эвена такая улыбка, что, наверное, и разогнала все эти хмурые свинцовые тучи. У Эвена какая-то легкость в походке, будто вот, еще один шаг, и он взлетит в небеса, расправив за спиной спрятанные до поры крылья.

— День очень хороший. Ты рядом со мной. И ты согласился…

Исак вздыхает и дергает плечом, но даже не пытается высвободить руку. Пальцы, что сплелись с пальцами Эвена, спутались, как сиамские близнецы, не разделить, не разлучить. Уже никогда. Погладит легонько запястье, а потом просто чуть сожмет ладонь. Как азбука Морзе, посылающая сигналы-импульсы сразу в тело, прямиком в нервы.

〜 С тобой. С тобой. Для тебя. 〜

— Все еще считаю, что это плохая идея.

Наклонится, пытаясь спрятать под отросшей челкой расползшийся под глазом иссиня-черный “фонарь”. А Эвен притянет ближе, дунет в шею, в висок, боднет дурашливо. А потом нежно-нежно губами, почти не касаясь — по самой кромочке раны, по следу “боевого крещения”.

— Ты же знаешь, что шрамы украшают мужчину, а это даже не шрам. Всего лишь синяк, пара дней, и не останется ничего.

— Почему бы тогда нам не подождать эти дни? И все будет хорошо. Но тебе приспичило именно сегодня.

Нет, он не психует и даже не дуется. Он вообще не умеет сердиться на своего Эвена слишком уж долго. Его хватает секунд на десять под этим щенячьим взглядом, что удается Эвену так хорошо, и эти бровки домиком. И, нет, ну как устоять, когда эти руки сгребают в охапку, а губы целуют везде, куда получается дотянуться, когда так томно шепотом в ухо, скользнув по мочке кончиком языка, когда табун взбесившихся мурашек по коже, когда мозги стекают в штаны, а сердце бьется о ребра, как рвущаяся в поднебесье жар-птица?

А потому, какие обиды? Ничуть. Он просто правда не понимает, почему Эвен сегодня так вот уперся.

— Мы и без того тянули так долго, Исак. Мы уже живем вместе, а так и не сделали это. Они обижаются, знаешь? Думают, что отчего-то могут быть заочно неприятны тебе.

— Скажешь же тоже…

— Это то, что им кажется. Все эти отговорки и переносы совместных обедов. У них возникают вопросы. И если мы будем и дальше тянуть, они такого себе понадумают.

О, да. Как минимум — наркотики, секту, какой-нибудь бандитизм для комплекта. И прочие, прочие ужасы.

— Ну, первый раз, а я в таком виде. Неловко.

На самом деле неловко. Знакомство — это ведь то, что запоминается на всю жизнь. А тут вот он — он, явится с таким украшением во всю рожу. Как бродяга какой подзаборный или один из тех ребят, что только и делают, что машут без разбора кулаками.

— Ты помнишь вообще, откуда этот синяк? Ты за меня вступился вообще-то. Серьезно думаешь, что мои родители тебя за это осудят? Да отец пожмет тебе руку, а мама… мама думаю затискает до полусмерти. Она у меня такая… очень нежничать любит.

Смолкает вдруг, и скулы чуть розовеют, будто отблески ярко-розового заката, пылающего за деревьями, ложатся на кожу. Смущается что ли? Вот глупый.

— Я даже не этого боюсь, — решает наконец-то признаться и шепчет так тихо, что его парню приходится наклониться к самым губам, чтоб расслышать.

— Что, если я им не понравлюсь?

— Помнишь, я как-то сказал, что они полюбят тебя?..

— Допустим.

— Сейчас это не очень соответствует действительности, просто…

— Что?..

Растерянность и обида, и глаза будто бы потухают, а подбородок опускается на грудь. Не то, чтобы это было чем-то настолько важным. То есть, конечно, безусловно, это не ерунда, но… Но нет той силы, что могла бы их разлучить. Сейчас, после всего, Исак это знает точно.

— Малыш, ты чего расстроился сразу? Я просто хотел сказать, что они УЖЕ тебя любят, как сына. И даже больше, почти превозносят. Потому и огорчаются, что мы до сих пор не пришли на первый совместный семейный обед.

Слов больше не надо. Он видит, как светлеет лицо Исака, словно рассеивается мрак и туман. Он такой красивый, его мальчик, что хочется все время касаться, быть ближе, хочется целовать и петь ему песни, хочется обнять и закружить прямо здесь, хочется закричать громко-громко, чтобы услышал весь мир.

〜 Он мой. Только мой. 〜

— Смотри, что у меня тут. Красивый, как ты.

И желтый пушистый одуванчик — за ухо. Как крошечное яркое солнышко в волосах. Исак хмыкнет, но даже не подумает фыркнуть, возмутиться или скривиться. Просто крепче сожмет пальцы, обхватывая горячую ладонь.

========== Часть 40. ==========

Исак терпеть не может крокет. Что там, Исак и шампанское не особо-то любит. Что за удовольствие, глотать сладкую газированную водичку, а потом икать и чувствовать, как эта гадость лопается в носу пузырьками.

Исак лучше выпил бы пива и сыграл в какие-нибудь фанты. Но Эвен выглядит таким счастливым сегодня. Черт, он не выглядит, он по-настоящему счастлив, когда отправляет очередной мяч прямиком сквозь воротца под одобрительный гул Микаэля и Элиаса.

Вот уж, блять, парадокс.

Парень, при одном взгляде на которого у Исака пальцы на ногах поджимаются от бешенства и холодеет в груди. Но Микаэль, встряхнув своей шевелюрой, тянет приветливо руку и предлагает забыть “то глупое недоразумение” и начать все с начала. И, черт, Исак никогда бы не назвал свой разбитый нос какой-то хуйней, но… Он сам нарвался тогда, разве нет? И Эвен… Эвен смотрит пристально, настороженно, с места не двигается.

Исак знает, что Эвен примет любой его ответ и реакцию. Он знает, что здесь и сейчас выбор только за ним: вернуть его бойфренду друзей или закрыть эту дверь теперь уже навсегда? Эвен ждет. Кажется, у него даже кончики пальцев подрагивают от волнения, хотя он кажется невозмутимым и лишь вскидывает брови, спрашивая.

Наверное, он действительно соскучился по эти парням. По Микаэлю, которого однажды пытался поцеловать, а потом…

“Исак, успокойся”.

— Фигня вопрос. Я был не прав. Эта ревность… Все же вы, ребята, так близко раньше дружили, и мне крышу просто снесло. Но, забыли…

Улыбка совсем-не-соперника кажется искренней, а рукопожатие — твердым. Элиас собирает что-то про гормоны и горячую южную кровь, а Эвен… Эвен словно светится изнутри. И да, хотя бы поэтому оно того стоило. И разбитый нос, и ревность, что все еще грызет, подтачивает червячком изнутри. Ревность, которую Исак запирает в самый дальний ящик, чтобы разобраться с этим потом.

— Эвен, брат, иди сюда. Сколько лет…

Элиас стискивает парня в объятиях, похлопывает по спине, что-то говорит на ухо тихонько, вызывая не только улыбку, но и радостный смех. Микаэль кажется чуть осторожнее, ему не то, что неловко, но он непроизвольно косится на Исака, когда сжимает плечи старого друга. А тот ерошит волосы пятерней и, кажется, его улыбкой можно было бы осветить целый Осло.

— Мик… Знаешь, я на самом деле скучал.

— А ты пропал, и мы не знали, что думать, а потом Соня сказала. И… если это из-за того…

Хочется заскрежетать зубами, хочется вцепиться обеими руками и оттащить на другую сторону двора или и вовсе вышвырнуть за порог, хочется… И перед глазами темнеет, и ровный голос парней как-то смазывается, и в висках так колотит, а потом Исак пропускает пару минут разговора, пытаясь успокоиться.

“Ну, же, давай, ради Эвена. Соберись, твою мать. Это важно ему”.

— А это мой Исак, познакомьтесь, — его вдруг сгребают в охапку и подтаскивают ближе. Тычутся теплым ртом куда-то в ухо, поглаживают ладонями по спине. Не успокаивая, всего лишь удовлетворяя потребность коснуться. — Мой Исак, — повторяет как мантру. И смотрит… так смотрит.

В его глазах, наверное, вся любовь этого мира, еще столько нерастраченной нежности, и вся она для него — для Исака.

— Вы познакомились не лучшим образом, и мне жаль…

— Предлагаю сыграть, — Элиас уже тащит молотки для крокета, откуда-то появляются бокалы с шампанским.

Эвен обнимает со спины, пристраивая подбородок на плече Исака.

— Спасибо, — тихо-тихо, одними губами. Так, что от дыхания шевелятся волосы на виске. И мурашки привычно кидаются врассыпную, и тяжелеет в паху.

Исак понимает… Хотя, он пытается, ладно? В конце концов, это у него есть Юнас и Магнус, даже Махди, есть Сана, есть безумный Эскиль и Нура с Линн, а у Эвена… Чем черт ни шутит, а вдруг Микаэль станет их шафером на той самой голой свадьбе, где вместо торта будут лишь мини-бургеры…

Хмыкнет тихонько, слыша звенящий девчачий смех вдалеке, какие-то вопли Эскиля, вновь возомнившего себя чьим-то гуру, голос Юнаса и других ребят…

— …можно ударить так, чтобы он двигался в сторону. Смотри, — Эвен бьет по мячу, и тот катится по какой-то немыслимой траектории.

Взрыв смеха.

— Не получилось. Еще раз.

— Смотрите, смотрите, что он сделал, ну, нифига… Это круто.

И да, Исак на самом деле гордится своим парнем. Совсем не из-за крокета. Он просто гордится тем, что такой сильный, что живет день за днем, минута за минутой. Что оставляет позади тревоги и страхи.

И да, Исак определенно знает, что Эвен Бэк Найшейм — лучшее, что могло случиться с ним в жизни.

— Ты такой задумчивый, детка. Все хорошо? — спросит Эвен чуть позже.

На его губах вкус шампанского и немножечко цитруса. Он очень тщательно прячет беспокойство, что расходится по радужке тревожными волнами. Заглядывает в лицо и легонько ведет пальцами по щеке. И спрашивает-молит беззвучно, одним только взглядом: “Все хорошо? Не ревнуй…”

— Просто думаю о том, как мне повезло тебя встретить.

Руками — под куртку и лицом — в изгиб шеи, вдохнуть запах Эвена, которым и без того пропитался насквозь. Вся их квартира, все его вещи, весь он.

Вся его жизнь теперь — это Эвен.

— У тебя не было шанса сбежать, ты же знаешь.

Элиас уже отплясывает напару с Махди, а Микаэль что-то бурно обсуждает с Юнасом. Исак думает, что друзья его парня очень даже ничего. Исак думает, что есть шанс для всех них подружиться. Исак думает, что получится… Наверное, даже получится не ревновать.

Хотя, возможно… еще не сегодня.

========== Часть 41 (актеры) ==========

Комментарий к Часть 41 (актеры)

POV Хенрик

Ты задыхаешься. Задыхаешься, когда склоняюсь ниже и мажу губами по мокрой щеке. Задыхаешься, сжимая коленями бедра, выгибаясь подо мной, помогая войти еще глубже.

Толчок. Выдох. Сиплый хрип сорванным голосом:

— Хенке. Еще…

Я мокрый, как после душа. С меня буквально течет, и влажная челка щекочет лицо, когда сминаю губы губами, когда не целую — вгрызаюсь, а ты стонешь и подаешься навстречу. Короткие ногти впиваются в плечи, оставляя кривые следы, как надрезы.

Пометить. Пометить везде.

— Пожалуйста, Хенке…

Хнычешь, вскидывая бедра. Хватаешь ртом воздух.

— Ну же, давай. Не могу…

Маленький, страстный, податливый. Гнешься послушно в руках, раскрываешься. Отдаешься, не помня себя, растворяешься.

— Больше.

Пальцы вцепляются в простыни, скребут и сминают. Ткань трещит, разрываясь. Плевать.

— Соскучился… боже. Сделай… еще раз… так. Хенке, малыш…

Всего пару дней врозь. Как пару лет. Бесконечность.

Как я жил без тебя?

— Скажи мне. Пожалуйста, Ти…

Плавно одним движением — до конца. Выдох в губы, жалобный всхлип.

— Так люблю…

Мальчик… мальчик мой. Боже.

— Кончай, мой хороший. Кончи для меня, хочу видеть.

Хочу видеть, как резким скачком расширяется зрачок, как закусываешь губы перед тем, как распахнуть в немом крике, хочу видеть, как тебя выгнет дугой, припечатывая намертво, впаивая в мое тело.

Мой.

Чувствовать, как выплескиваешься на живот без единого касания, как цепляешься за мои плечи и вздрагиваешь, как твои ноги обвивают меня, прижимая ближе, еще ближе.

Глубже, быстрее, пока тебя еще сотрясают волны оргазма, пока перед глазами радуга и фейерверки или просто разноцветные вспышки, пока ты сипло шепчешь бессвязные фразы, за которые потом будет стыдно… Потом, когда ты будешь шипеть и ругаться, обрабатывая антисептиком мою спину и плечи…

Ловить твои губы, кончая, чувствуя, как ты сжимаешь меня изнутри и снаружи. Слизывать тихие всхлипы, глотать твой горячий шепот. Закрутит в яркую, брызжущую светом спираль, закоротит каждый нерв. Растворит каждую клетку, чтобы тут же взорваться сверхновой и швырнуть высоко-высоко, обучая полету.

Сплести свои пальцы с твоими. В последний момент перед вспышкой. Перед тем, как не станет. Ни тебя, ни меня. Никого, даже мира…

— Твоя мама решит, у меня аллергия. Хенрик, блять, вся шея в пятнах, ты посмотри.

Крутишься перед зеркалом. Нацепил трусы, как броню (и как ты их отыскать умудрился в этом хаосе?), и принялся за свое.

— Не помню, чтобы ты протестовал. Хотя, возможно, я не расслышал? Или это твое “Хенке, еще…” было таким своеобразным стоп-словом?

По-хорошему, надо бы в душ, потому что потный и липкий, измазанный в сперме. Но так хорошо раскинуться на разворошенной кровати и просто лежать, почти не дыша.

Краснеешь так быстро и так соблазнительно, что искушение завалить тебя на кровать и повторить все на бис становится все сильнее, я даже приподнимаюсь, но ты, кажется, научился читать мои мысли…

— Хенрик, блять… только попробуй, знаю я этот твой прищур.

Впрочем, тебе и выражения лица, наверное с избытком хватает… Не зря мама говорит, что я думаю слишком громко. Мама… вот черт.

Дверь мы, конечно, закрыли… не факт, что на замок, но неважно. Кажется, мы старались быть тише? Впрочем… я люблю, когда ты кричишь. Все же взрослые люди в этом доме? А-а-а-а-а, похуй.

— Кажется, у нас сегодня семейный обед по случаю возвращения…

—… угу, блудного кошака с очередного порно-уикенда.

И ведь сам же в свои слова не веришь, зараза. Иначе давно бы развернулся и поминай как звали. Очень скучаешь каждый раз, я же знаю… Блять, плюнуть на все увещевания Андем и других, увезти тебя в домик у озера и запереть там хотя б на неделю…

— Тай, перестань.

— Что “Тай”, весь дом же слышал… поняли. Боже, а нам с ними за стол вот садиться? Не мог до вечера потерпеть? Маньячина…

И фыркаешь, когда просто тяну на себя и обнимаю, утыкаюсь губами в плечо. Оно соленое и почему-то отдает терпким лаймом. Вздрагиваешь и тихо выдыхаешь. Я не вижу, но знаю, что опускаешь ресницы. Такой чувственный…

Не напоминаю, кто кого припечатал к стене, еще дверь за нами не успела закрыться. Кто жадно лез под футболку руками, кто вырвал из чьих джинсов замок с потрохами, кто первый рухнул на кровать, увлекая следом…

Ты ведь — Тарьей, когда это ты сознавался по доброй воле?.. Против воли, впрочем, тоже.

— Как далматинец. Пиздец, — вздохнешь горько-горько и откинешь голову мне на плечо, жмурясь от губ, выцеловывающих линию шеи.

— Хочешь, шарфик повяжем? Голубенький…

— Хуярфик, — огрызнешься вяло, а дыхание уже учащается, уже трешься бедрами о мой пах, прижимаешься. И мои губы все настойчивее, а руки спускаются к животу, поглаживая — пока что легонько, как перышком…

Кажется, с ужином маме и Карлу придется чуть подождать…

— … кричи, детка, кричи…

========== Часть 42. ==========

— Это был лучший день рождения в моей жизни, малыш.

Исак немного пьян и устал. У него в голове шумит от эмоций и счастья, что накрывает теплым одеялом и обнимает так сладко, так трепетно. Боже. Счастье. Его другое имя — Эвен Бэк Найшейм. Парень, что ворвался в его жизнь ураганом, перевернул с ног на голову, научил задерживать дыхание под водой и просто оставаться собой, не бояться завтрашнего дня.

“Минута за минутой, ты помнишь?”

“С тобой каждое мгновение равняется счастью”.

— Оставшиеся триста шестьдесят три дня года ты делаешь для меня все и даже больше. Я на самом деле не знаю, чем заслужил такого, как ты. Моего мальчика.

— Отхватил себе лучшего, да?

У Исака все тело ломит, и зацелованные губы горят, а еще он чувствует, что отключается, соскальзывая в нирвану и негу. Наверное, слишком много для одного дня? Слишком для одного самого обычного норвежского мальчишки, что лишь сегодня отпраздновал восемнадцатилетие. Слишком много счастья… Так много, что, кажется, разорвет на частицы. Меньше атома.

— Лучшего во всех параллельных Вселенных.

Это можно было бы счесть и за шутку, но голос задумчивый, и пальцы перебирают его волосы так осторожно, трепетно. А на окне — желтые шторы, за которыми по черному-черному небу раскинулся Млечный путь, что переливается сегодня россыпью бриллиантов. И это было бы самым красивым зрелищем в мире, если бы сейчас Исак не лежал на плече своего персонального чуда, сбывшейся сказки из детства: когда веришь, что все-все-все у тебя получится, и ты встретишь свою половинку — ту самую, на всю жизнь. И все последующие жизни тоже.

Его половинка пахнет свежим ветром и морем, немножечко пивом и одуванчиками, из которых он сегодня в парке все пытался сплести венок и ворчал, что сломает все пальцы, пока закончит. Эти прекрасные длинные пальцы, что умеют извлекать из тела Исака музыку, всего лишь касаясь, что берут карандаш и творят на обычной бумаге какое-то чудо.

“Эвен — самое лучшее, что есть в моей жизни”, — сказал он несколько дней назад лучшей подруге. Наверное, покривил чуть душой. Потому что Эвен — и есть его жизнь.

— Тебе завтра на занятия, спи.

И снова целует — невесомо и нежно, а потом шепчет что-то беззвучно, кажется, на английском. Исаку лень вслушиваться, Исаку так хорошо, словно он умер и попал в тот самый пресловутый Рай. Или понял, что будет жить вечно. И вечно любить. Самого странного и проблемного, самого красивого заботливого… Лучшего во всех этих гребаных Вселенных.

— Не хочу спать. Хочу смотреть на тебя, целовать. Хочу быть с тобой все время. Давай завтра останемся дома?

— Что насчет последнего теста по биологии, малыш? Давай, ты его сдашь, а я приготовлю ванну к твоему возвращению…

— … с персиковой пеной и со свечами?

— Хм… если ты так хочешь…

— Ой, успокойся, я пошутил.

— А что, это идея…

— Только попробуй, убью…

Убьет, зацелует, затискает, а потом запрет в спальне и не выпустит, пока оба не сорвут голос, пока буквально не смогут ходить, пока шея и плечи не покроются метками, над которыми ребята на следующий день будут ржать, а девчонки тихонько хихикать, пихая друг друга локтями…

— Спи, Исак, ты устал…

И правда, уже язык заплетается, и не только от пива и безудержной пати, что устроил Эвен сегодня ему. Они ввалились домой, когда уже сильно стемнело, и даже не озаботились тем, чтобы зажечь верхний свет. Потому что каждый предмет, каждый угол давно выучен наизусть, как и тела друг друга, что соединяются, и только тогда становятся чем-то настолько единым и полным… будто так было всегда.

Так правильно, боже.

— Я люблю тебя. Вдруг подумал, что никогда не говорил тебе раньше. Не знаю, как получилось. Я же без памяти в тебя… с первого взгляда… еще не знал даже… там, в столовой.

Эвен смеется тихонько, ласково отводит челку со лба.

— Ты мне это каждый день говоришь. По-своему. Не для всего в этом мире нужны слова, знаешь?

Исак хочет сказать, что самый счастливый в любом из миров. Он хочет сказать, как ценит и как дорожит, что сделает все… Он хочет целовать и прижаться так крепко… Он хочет… просто хочет, чтобы всегда было так.

*

Дыхание Исака выравнивается, когда он засыпает, плавно соскальзывая в мир неведомого. Ему восемнадцать сегодня, но он все еще кажется таким маленьким и ранимым. Эвен чуть повернется, устраивая его голову удобней у себя на плече.

— Спи, маленький. Спи, а я послушаю, как ты дышишь…

Это не бессонница, просто Эвен так любит смотреть на своего спящего мальчика. Разглядывать каждую изогнутую ресничку и каждую пору на коже. Перебирать его волосы, гладить тихонько по щеке, пересчитывать пальцами выступающие узелки позвонков, рисовать из родинок карту звездного неба…

“Ты — мое небо, Исак, знаешь это? Упал в тебя и уже никогда не вернусь…”

Сон подкрадется неслышно, смежит тяжелеющие веки, успокоит все еще колотящееся сердце. А потом умыкнет туда, где его Исак — дурачится, хохочет и так целует, все время держит за руку и твердит, что никуда не уйдет.

Везде Исак — и там, и здесь, в этом сне, что почти не отличить от реальности. Исак как смысл жизни. Просто вся его, Эвена, жизнь.

“С днем рождения, мой Исак”.

Комментарий к Часть 42.

Живые после сегодняшних обновлений есть?)

========== Часть 43. ==========

— Здесь люди, Эвен, пусти.

Он чувствует, как рука Исака, так удобно лежащая в его ладони, моментально становится влажной. И нет, тот не пытается высвободить пальцы, но напрягается ощутимо и даже передергивает плечами, словно пытается стряхнуть наваждение.

Это не страх. Всего лишь отзвук, отголосок слов вчерашнего еблана, который чуть не испортил лучший праздник его, Эвена, мальчика, его день рождения.

— Здесь люди, а ты — мой парень. И пусть об этом знает весь мир.

— Провожаешь меня, как девчонку. Что случиться-то может? Я каждый день этой дорогой хожу, — ворчит абсолютно беззлобно, с какой-то скрытой благодарностью даже, но вздергивает упрямо подбородок и щурится, как и всегда, когда собирается спорить до посинения.

— Я не каждый день могу, ты же знаешь. Сегодня вот выходной, и я хочу просто побыть с тобой дольше.

Он знает, что Исаку это необходимо не меньше, что эта зависимость обоюдная от и до. Он знает, что даже несколько часов раздельно, это не пытка, конечно… Это как непрекращающийся зуд где-то в подкорке, в кончиках пальцев, что не могут коснуться, в легких, которым не хватает того самого воздуха — пропитанного лишь им. Может быть, поэтому и вещи уже давно — одни на двоих.

— Между прочим, кто-то обещал мне ванну и свечи. А еще шампанское и клубнику, когда я сдам уже этот злоебучий тест…

Исак так забавно дергает носом, когда вредничает, что Эвену до жути щекотно и хочется засмеяться, а потом обхватить ладонями его лицо (крепко, как бы ни пытался вырваться) и целовать везде, куда удастся попасть. Ресницы и веки, скулы и подбородок с едва заметной царапинкой, кончик упрямого носа, такие красивые, такие чувственные губы…

“Кажется, ты меня за подобное прибить обещал?”, — смех клокочет где-то в горле, и огромным усилием воли Эвену удается удержать его внутри, не дать выплеснуться наружу.

Исак… такой Исак, честное слово.

Хмурится, щурится от слишком яркого для утра солнца, фыркает на Магнуса, когда тот подлетает у самых ворот школы и пытается облапить сначала его, а потом и Эвена. У Исака зрачки сразу сужаются в точечки и такой задумчивый прищур…

Ревнивый. Сегодня почему-то — особенно. Того и гляди или двинет, не убирая этого задумчивого выражения с лица, или просто закроется, спрячет эмоции глубоко внутри, не пробиться… И не ясно, что хуже…

— Когда вернешься, дома будет ждать сюрприз.

Эвен улыбается солнышком и тянется целоваться, потому что, когда на Исака находит, чаще лучше прикинуться, что не видишь, не понял, тупишь. Подозрительный, мелкий… собственник жуткий.

И вечером не только ванна, шампанское, но и массаж — долгий и чувственный, когда касаешься, гладишь, сжимаешь, когда время от времени наклоняешься, чтобы тронуть губами то ямку на пояснице, то родинку на лопатке, то чувствительное местечко у самой шеи… Когда он расслабляется в твоих руках, отдавая не только тело, но и каждую эмоцию — полностью под контроль, а потом дышит все тяжелее, все чаще, ерзает, пытаясь… но ты не позволяешь, прижимая к кровати все крепче…

— Пиздец, я не выспался, — буркнет Исак, как будто бы извиняясь, а потом стрельнет хитрым взглядом, зацелованную губу прикусит.

Провокатор мелкий, хоть и восемнадцать уже.

— Сегодня ты будешь спать у меня долго и крепко, — на самом деле невыполнимое обещание, особенно учитывая то, как вспыхнут азартом его глаза, как хмыкнет себе под нос что-то вроде: “Ну-ну, мы посмотрим еще”, — а потом звонко чмокнет, прощаясь.

“Так не хочется отпускать твою руку”.

“Так не хочется уходить, даже зная, что очень скоро вновь увижу тебя”.

Так не хочется…

Подтащить к себе ближе. Так, что губами — в мягкие губы. Глубоко, влажно, сталкиваясь зубами, вылизывая этот сладкий рот, запоминая и насыщаясь. Так, словно впрок. Так, будто поможет.

— Хэй, я ведь не на целый год туда… Ты чего?

А у самого взгляд пьяный-пьяный, ну никакой. Хлеще, чем после травки и пары шотов покрепче.

— Заканчивай скорее, ладно? Скучаю…

И снова губы с привкусом мятной пасты и черного кофе. Пальцы в волосах, что зарываются в прядки, оттягивают, перебирают. Пальцы, что безотчетно гладят вдоль венки на шее, туманя сознание, отключая рассудок…

Всего два-три часа, Исак. Всего два-три часа… это так долго…

========== Часть 44 (актёры) ==========

— Вот заеби-и-ись потусили. Хенке, это, с-сука, все ты…

Язык у Тарьей еле шевелится. Если честно, язык Хенрика слушается и того хуже, а еще что-то странное с координацией, а потому самым верным решением кажется завалиться на пол — прямиком рядом с мелким, и вытянуть длинные, гудящие после злополучной вечеринки ноги.

— Психуешь? И ладно. Н-ничего я такого… не сделал. Вот. Сам же…

— Пидж-жак твой, блять, где?

Мысли Тарьей каким-то непостижимым образом скачут с предмета на предмет и, кажется, не собираются надолго задерживаться где-то на месте. Они набрались не по-детски, и, наверное, для этого даже был какой-то весомый повод. Вот только сейчас, Хенрик чуть сосредоточится и обязательно вспомнит его…

— Я ебу? В такси, мож-жет… Или вон, возле двери. Видишь, в-валяется что-то?

— Да, похуй…

Конечно же, похуй. Господи, какой-то несчастный пиджак. Кажется, Тай вообще умудрился оторвать от него часть рукава, когда они напару отплясывали стриптиз под радостно-пьяные вопли девчонок и улюлюканье парней. Брюки, правда, снимать не стали, потому что, стоило Холму только уцепиться за молнию, как Тарьей зыркнул как-то страшно, насупился и быстро свернул лавочку, отговорившись тем, что “в горле пересохло, и вообще вы все тут извращенцы, блять, поголовно”.

Честно, Хенке был только рад, потому что в штанах уже нехило так дымилось, и риск забыть про десяток ненужных свидетелей вставал в полный рост. Вставал, впрочем, не только риск, и это, определенно, становилось проблемой, потому что…

— Хочу тебя прямо сейчас, — оттащил своего мальчика подальше от устроенного тут же неподалеку бара и очень невинно мазнул губами по голому плечу и ключицам. Мурашки радостно сыпанули в разные стороны, а Тай застонал, вжимаясь бедрами.

— Хенке, ты провокатор, — а сам уже лапал довольный вовсю, оттирая к какой-то неприметной двери, что на поверку оказалось уборной.

Как в дешевом, сопливом романе? Об этом не думалось как-то. Когда и зачем, если эти губы везде, если пальцы гладят умело, сражаются с застежкой на брюках, если бухается прямо тут на колени и открывает свой невозможный, такой обычно молчаливый и вредный рот… Такой влажный, такой горячий…

— Если Р-румен что-то зафотать успел или видео записать. Х-хенке, это пиздец… не мог дверь зак-крыть? Представь, его инст-та-стор-ри… пиздец… его же фанаты пасут…

— Еб-банулся? Румен — твой лучший друг-г вообще-то. Был. Пока я т-тебя не кфонс… конкисх… не изъял в лично пользование. Во!

Поворачивает голову чуть назад, потому что так, как разлегся, лицо Тая не видит совсем, только обтянутые брюками охуенные бедра, их хочется лапать, сжимать, провести ладонью изнутри, чуть прижимая — выше и выше, туда, где…

— Ч-тожжж ты у меня такой охуенный-то? М-м-м…

— Я у мамы с п-папой! — выдает эдак важно, а сам все время пытается сдуть лезущую в глаза челку, руки-ноги раскинув при этом морской звездой. Обалдуй. Ленивый и пьяный.

— Может-т быть, ты и у них, но трах-хаю тебя — я.

— Н-ну, мы это еще исправим.

Хенрик нелогично хихикает, хотя от последних слов в голове будто взрыв, и мурашки по пьяному телу, и пожар… адское пламя под кожей, в венах — везде. Это не страх… это… что-то доселе неведомое. Предвкушение…

— В обморок ебнешься щас, — зачем-то сообщает Тарьей, опять включая свою невъебенную логику.

— Угу… куда-нибудь ниже этажом.

Тянет руку, чтоб опустить на бедро, погладить бездумно.

— Чего замолчал? Если страшно…

Хенрик фыркает, одним этим звуком показывая, ЧТО он думает обо всех этих “страшно”.

— Жрать хочу, просто пиздец… — выдает тут же следом и шипит, когда куда-то в колено прилетает ощутимый пинок. — Ай, беш-шеный, ты чего? Межд-ду прочим, это тв-вой организм сегодня получил ударную дозу протр… прот-теинов, не мой… Видел бы ты л-лицо Румена, когд-да…

Когда он, Хенрик, кончал, а Тай жадно глотал, так крепко вцепившись в него, и сам так жарко, громко стонал…

— Ах, так, знач-чит…

Соскакивает вдруг, словно и не он только что растекался по полу аморфной амебой. Секунда, и вот уже наваливается сверху, а глаза так пьяно… так блестят предвкушающе…

— Протеин-нов ему захотелось…

Хенрик замрет, а потом облизнется, когда в наступившей вдруг тишине громко-громко вжикнет молния на брюках Тарьей… И весь хмель куда-то улетучится, испарится, и вот уже сам потянет ближе, помогая снять эти неудобные тряпки…

========== Часть 45 (актеры) ==========

— Тебе жарко?

Голос Тарьей какой-то ломкий и напряженный одновременно. Наверное, он щурится и подбоченился бы для убедительности, но знает, что не может устроить сцену. Не здесь, не когда журналистов больше чем даже актеров и их самых близких людей, не тогда, когда Мортен буквально охотится за эксклюзивными кадрами и будет визжать в случае чего, а потом быстренько сольет это все в Сеть. Не когда Леа здесь, и Тай на самом деле не думает ничего плохого, потому что знает, КАК расставлены приоритеты, но…

Просто блять.

— Я тут в двухслойной куртке разгуливаю, если ты не заметил. Конечно, блять, мне жарко, — почти рявкает Хенк.

Это так сильно похоже на ссору, и становится иррационально обидно. Так, что в горле комок и даже начинает щипать глаза, еще чуть-чуть, и пиздец… Опозоришься, Тарьей, по полной.

— Ти, что случилось?

Ты притащил ее сюда, хотя мог бы этого не делать. Сойдет за причину? Это, конечно, очень даже вряд ли, учитывая что он, Тай, никогда не был против. Черт, да тогда, после того ебанутого интервью и Хонка, не умеющего держать язык за зубами… Это казалось единственным выходом.

Что ты психуешь так на какое-то прикрытие, собственник маленький?

Хенрик так часто звал его этим прозвищем — мой маленький собственник. А Тарьей в эти моменты хотелось шипеть, огрызаться, но отчего-то он только прогибался удобней и прижимался ближе. Потому что все правильно.

Собственник. Твой. Твой, сука ты длинноногая — со всеми потрохами, заебами и тараканами. Просто, блять, твой. До конца.

— Я только что с самолета. Мне жарко, как пиздец. Я не могу нормально тебя обнять — даже, блять, обнять не могу, не говоря о большем. Хочу держать тебя за руку. Понимаешь? Это ебучая прощальная вечеринка. Мы прощаемся со “Скам” и Эвак. Это как эпоха кончается, а я даже, сука, за руку тебя взять не могу.

Не кричит, потому что нельзя. И пытается следить за лицом, чтобы не понял никто. А у Хенке взгляд сразу беспомощный, как у ребенка, он даже руки роняет и смотрит. Просто смотрит. И душу, сучонок, просто душу из Тарьей выпивает.

— Ти… блин. Что мне сделать? Хочешь, плюнем на все и уйдем?

Хочу, чтобы ее не было никогда. Хочу, чтобы я не был таким дебилом и не соглашался тогда. Почему мы не выбрали Ульрикке? Хотя, у нее уже парень.

— Мы не можем. Нам Андем ноги выдернет, и Сив ей поможет.

— Совсем чуть-чуть потерпи, и сбежим?

Столько надежды в голосе, и сам даже верит в то, что сейчас говорит. Зачем-то все время теребит эту дурацкую красную куртку. Что за уебищность, боже?

— Ты зачем эту херню за собою таскаешь? Гардероб не работает? Или ты заболел и знобит?

Последнее предположение кажется тревожно-правдоподобным, иначе откуда такая восковая бледность, испарина, лихорадочный блеск и зрачки… Впрочем, зрачки у него всегда ненормально-огромные, когда Хенке расстроен.

— Нормальная куртка, — буркнет обиженно и даже попробует отвернуться, но не получится. Потому что у Хенке вообще это получается плохо — не смотреть на Тарьей, не пялиться, не залипать откровенно, плюя на все и на всех. Просто никого из них, посторонних, не остается в их персональной Вселенной, если рядом… просто вместе, и не нужен больше никто.

— Хенке, ну это пиздец. Над тобой же ржать будут.

Дернет плечом, пряча обиду. Его мальчик всегда до грубости прямолинеен. Это еще одно, за что он, Хенрик, его любит. Ведь так?

— Зато на что-то, может, внимания не обратят…

Не обратят? Тарьей просто закатывает глаза, стараясь не застонать вслух и не хлопнуть себя по лбу. Хенке ведь совсем не понимает, что умудряется палиться, даже находясь на другом конце помещения, даже, блять, в его сторону не смотря. Он палится круглосуточно. Будто выбрал целью всей жизни — довести их безумных поклонников до массового инфаркта и похерить легенду, которую придумали вместе вообще-то. Ну, как вместе… Идея принадлежала создателям “Скам”, а они тогда даже не заподозрили, каким, сука, сложным все может стать очень быстро.

— Я не буду давать интервью, просто исчезну и подожду наверху. Ты же можешь хоть раз держать язык за зубами и не ляпнуть Мортену чего-то?..

Чего-то, что ты ляпал уже и не раз. Мистер-Хенрик-я-не-умею-держать-язык-за-зубами-Холм.

Впрочем, насчет зубов, когда надо, он очень даже аккуратен и нежен… Черт, Тай, в какие степи тебя несет?

— Хенке…

— Я постараюсь, малыш. Все будет хорошо, ладно?

И тут же легонько получает по пальцам, которые вопреки всему тянутся, чтобы коснуться, чтобы обнять. Хмыкает виновато и быстро уходит, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не оглянуться. Спина прямая, как палка, и такой напряженный затылок…

Все будет хорошо, правда? Все хорошо будет…

И шло, вроде, очень даже неплохо… Тарьей, свалив незаметно от журналистов, следил за происходящим в трансляции. Напрягся, когда Хенке перехватила та репортерша, но почему-то пощадила и избавила от нелепой игры. Можно было выдохнуть, но чуть погодя…

— …мы оба поняли, что можем все это делать, не имея ничего гомосексуального между Хенриком и Тарьей, — слышит он вдруг так явственно в одном из интервью, и…

Что, блять?..

Алкоголь кажется самым лучшим выходом, чтобы не сорваться с места и не высказать этому придурку все прямо в зале. Желательно при журналистах и с примерами. Ничего гомосексуального, говоришь?..

Пара шотов, приторный коктейль, в котором водки, кажется, больше, чем сока. Коньяк. Откуда-то появляется мама Сив, прищелкивает языком укоризненно и обнимает.

А Тай… Тай просто так пьян, что не находит ничего лучше, чем вцепиться в бедную женщину, повиснув на ней всем своим немаленьким весом. Уткнуться ей в волосы и всхлипнуть так жалобно, что стало бы стыдно, будь он хоть немного трезвей.

— Мой охламон натворил что-то?

Ее рука на его спине теплая и успокаивает.

— Леа. И ни-че-го гомосексуального, Сив. Никогда. Я его ненавижу.

— Он тоже любит тебя очень сильно. Потерпишь еще? Ты же знаешь…

— … так надо, — выплюнет с отвращением и тут же виновато зыркнет на Сив, но та лишь похлопает по плечу и настойчиво потянет к бару.

— Кажется, кому-то нужен кофе покрепче.

*

— Вот ты где…

Хенке находит его уже глубокой ночью в уборной. Тарьей плещет в лицо ледяной водой и намеревается сунуть голову под кран, потому что жарко так, что собственная кожа кажется тесной, толстой и липкой…

— Какие, блять, люди…

— Ти, перестань, мы же решили, и мне тоже погано весь вечер тусить где-то вдали от тебя.

— Зато все поймут, что Хонк в кои-то веки не спиздел, и у этих двух долбоебов действительно ничего гомосексуального.

Это вырывается как-то само, потому что Тай намеревался вообще не поднимать эту тему, по крайней мере, на пьяную голову.

— Слышал, значит? Ты же сам попросил. Черт, Ти, да я больше вообще рот не открою перед камерой, все не так и не то…

И ведь на самом деле Хенрик даже не виноват, потому что все это закрутилось спонтанно и быстро, а теперь их несет в этом потоке, вырваться нет ни сил, ни возможности. Только не так.

И столько грусти в глазах и тоски, что хочется плакать. Нет, крепко-крепко прижать и сказать, что они смогут. Они смогут и это. Они ведь есть друг у друга.

— Прости…

И просто обнимет, прижимаясь мокрым лицом к полосатой рубашке, чувствуя, как длинные руки смыкаются на лопатках, как вздох облегчения срывается с губ.

— Мы что-то придумаем, правда. Чтобы это больше не было так…

Так безнадежно и мерзко?..

— Если только мама не сделает нам каминг-аут раньше, — тихий смешок во влажные пряди.

— Сив? Ты о чем? Что опять?

— Всего лишь ее инстаграм с очень милым фото — она, ее зять, все, как надо…

— Черт… я был так подавлен. Наверное, она хотела так поддержать, ну и потроллить фанатов. Не злишься?

— Как я могу злиться на кого-то из вас? Иди сюда, тебя надо срочно сушить. Давай я вызову машину.

Кивнет, соглашаясь. Позволит вести себя куда-то прочь по каким-то темным коридорам к боковому неприметному выходу для персонала. На улице воздух холодный, освежает и трезвит одновременно. Хенке все еще в этой придурочной куртке, и Тарьей думает, что можно будет улучить момент и вышвырнуть ее в мусоропровод, когда тот уснет.

У него ладонь твердая, и пальцы ласково гладят запястье, а потом переплетаются с его пальцами. Стискивает так, что даже хрустят, а потом опускает голову и целует каждый отдельно.

Машина мчится по ночному, переливающемуся огнями городу. Во мраке салона глаза Хенке блестят так задумчиво. У его губ вкус лайма и какой-то шипучки. Тянет ближе и ближе, почти затаскивает на колени, не обращая внимания на водителя. Впрочем, кажется, тому наплевать.

— Люблю тебя так сильно, что иногда кажется, разорвет изнутри. Будто эти чувства не умещаются в груди. Так люблю тебя, Ти.

Тай кивает и опускает голову на плечо, обтянутое красной курткой. Она мягкая и уже не так раздражает. Он думает, что, может быть, ее даже можно оставить…

— Я тоже люблю тебя.

Звезды сегодня яркие и красивые, как глаза его Хенке.

========== Часть 46 (актеры) ==========

— Мама Сив, можно я женюсь на тебе?

У него язык не выговаривает половину звуков, но какая разница, если она поймет все равно. Смеется так по-доброму и совсем не пытается ругать за неподобающий внешний вид. Конечно, он уже официально совершеннолетний, правда? И может делать все, что в голову взбредет. В рамках закона, конечно.

Хотя, она и до этого позволяла. Не могла же не знать, что они творят с этим обалдуем — ее сыночком за закрытыми дверьми спальни, ванной… и далее по списку. Видеть не могла, а вот слышать…

— Солнышко, по-хорошему, тебя сейчас только чем-то горячим отпаивать, потом в душ и баиньки.

— Не хочу я баиньки, правда. Жениться хочу. Выйдешь за меня, мама Сив?

А Хенке пусть бесится потом. Сучоныш.

Смотрит на нее этим своим умоляющим взглядом, перед которым Хенрик никогда не мог устоять, а Сив смеется и легонько шлепает по губам ладошкой.

— Думаю, Карл этого не оценит, милый. Ну, а Хенрик — и подавно.

Тарьей фыркает громко и хочет в подробностях рассказать ей, как и где он видел и вертел желания Хенрика Холма, но в последний момент прикусывает язык, потому что… В конце концов, она его мама, ведь правда?

У нее глаза смеются и при этом остаются какими-то грустными там, в глубине. Женщина ласково погладит плечо, улыбнется чуть ободряюще.

— В вашем возрасте часто создаешь трагедии на пустом месте, Тарьей. Ничего же плохого не случилось, правда? Знаешь, у алкоголя, особенно крепкого, есть одно не очень хорошее свойство — он сгущает краски, когда мы расстроены и без того.

— Шарахается от меня сегодня… стыдится…

Она вскинет брови (нет, ну точно, как Хенрик) и хмыкнет с той же интонацией, которую Тай часто слышит, когда несет бред.

— Да… блин, я знаю, что сам настоял, и нам правда не нужна эта огласка. Сив, но это же не значит, что…

— Именно милый. Это не значит совсем ничего. То, что все видят снаружи, а вы и так демонстрируете больше, чем надо бы, и то, что есть на самом деле. Ты же умный мальчик.

Умный, да. Иногда от этого просто тошнит. И хочется плюнуть, подойти при всех, перед этими гребаными камерами, и поцеловать, просто поцеловать, отвечая на тысячу высказанных и безмолвных вопросов. И гори оно все.

— Только не говори, что надо потерпеть немного еще, ладно? Я, конечно, не закричу, но…

Но крик этот рвется из груди уже несколько месяцев без перерыва. Рвет беззвучно голосовые связки и перепонки одновременно. И Тарьей откровенно устал. Просто…

з а е б а л с я

— Знаешь, что. Давай немного похулиганим.

В ответ на полный непонимания взгляд быстро подмигивает, притягивает к себе, а потом просит пробегающего мимо официанта сфотографировать их на ее телефон. Хихикает, как девчонка, когда печатает что-то быстро, а потом с довольным видом показывает Тарьей.

— Хенке мне голову оторвет, — бурчит он, разглядывая подпись к снимку в ее инстаграме, но сам краснеет от удовольствия и быстро сжимает ее пальцы — благодарит.

— При чем здесь ты, если это все — моих рук дело. И вообще, будет он еще с матерью спорить, как же. К тому же, разве ты не мой зять? Пусть и будущий, но по факту…

Нет, Тарьей не думает, что сейчас расплачется. Ведь мужчины не плачут. Он просто думает, как же ему на самом деле повезло с ней, а еще о том, что к ночи надо бы протрезветь, потому что Хенке явно не собирается, и должен же быть хоть один трезвый в постели.

— Сив, ты золото, знаешь?

— Конечно, знаю. Как иначе с вами — балбесами. Любимыми… Хм… мне кажется, или вон там кто-то тебя поджидает вот уже с четверть часа и прожигает собственную мать убийственным взглядом?

Тай глупо хихикнет, оборачиваясь. Отыщет взглядом в толпе раскрасневшегося и взъерошенного Холма.

— Думаю, он просто фотографию увидел.

Кивнет в сторону, показывая на выход. Совсем ни к чему, чтобы их видели вместе в таком состоянии. Мало ли что опять выкинет Хенке. Мало ли что придет в голову выкинуть и ему.

Тарьей не виноват, что теряет голову, когда Холм так взбудоражен. И когда спокоен тоже, и когда ласков, и разъярен. Черт, да всегда.

— Дети, спокойнее там, — насмешливый голос мамы Сив они уже услышат из-за закрывающейся двери.

А потом все станет неважным.

Комментарий к Часть 46 (актеры)

Вы же меня простите,что пока у меня пишется только Тарик? Просто вот лезет изо всех щелей, не унять. Обещаю, в ближайшее время и Эвак, но не сразу.

========== Часть 47. ==========

Комментарий к Часть 47.

Те самые “инста-стори”:

https://pp.userapi.com/c836237/v836237316/534e4/x4LO6izJbB4.jpg

https://pp.userapi.com/c836237/v836237316/534ec/T_QwLx0Nxvs.jpg

— Одинаковые кольца? Это как-то ванильно… Нет? Ла-а-адно, Нура, перестань сверлить меня взглядом. Я о таком, может быть, всю жизнь мечтал.

Эскиль вздохнет, отбрасывая телефон на диван, потянется, разминая затекшую шею и длинные ноги.

— Нет, вот ты, Эва, правда считаешь, что это может быть честно? Я никогда, слышишь меня, ни-ког-да, не скрывал, кто я, где и зачем. А этот мальчишка… упертый, маленький и кудрявый. Ты помнишь, как он начинал брызгать ядом, кусаться, стоило назвать его геем? А теперь… что мы видим?

Эва хмыкает неодобрительно, не прекращая листать ленту “Инстаграма”. Потом улыбается и замирает, печатает что-то быстро. Эскиль щурится подозрительно и пытается заглянуть подруге через плечо, но получает лишь подзатыльник от Линн, которая, о чудо, сегодня улыбается и не пытается завернуться в безразмерную кофту или забраться с головой под одеяло. Линн, что тянет удивленно и одновременно как-то буднично при этом:

— Но… Исак ведь не гей, он же сам рассказывал на Рождество, помните?

Она меланхолично листает какой-то журнал под ошарашенные взгляды друзей. Через пару минут гнетущей тишины отшвырнет глянец прочь.

— И?

— Исак? Не гей? Ты серьезно? Вообще-то, все мы знаем обратное. Эвен, помнишь? И “инстаграм-стори” сегодня с этими кольцами, и романтическая ванна… Господи, что я несу? Романтическая ванна?

Нура морщится и смотрит на соседку с подозрением. Эскиль подсаживается к Линн ближе, приобнимает за плечи, участливо заглядывает в лицо. Так, как умеет лишь он.

— Девочка… ты утомилась?

— Он никогда не был по мальчикам, знаешь? Я же помню, и ты, и все твои дружки его заставляли лишь морщиться. Раз от раза. Пока не появился Эвен. Он не по мальчикам, понимаешь? Потому что он только по Эвену. Такой вот… вид ориентации.

Нура закатывает глаза, Эскиль задумчиво жует губу, будто что-то про себя проговаривая.

— Я помню, как он смотрел на него в самом начале, — подает вдруг голос Эва, отрываясь от телефона. — Эвен заходил в кафетерий, и для Исака весь мир исчезал.

— Наш мальчик вырос… Боже, помолвка… я заплачу сейчас, — Эскиль демонстративно трет глаза и даже всхлипывать начинает, но тут в квартиру врывается Вильде маленьким белокурым ураганом, что тянет за собой, как на буксире закатывающую глаза Сану, следом появляется Магнус. Конечно, куда без него?

— Вы видели?! Видели?! Мальчики в Марракеше!! Вы видели это, господи! Я дышать не могу.

Вильде вопит на всю квартиру и хватает со столика бутылку минералки, выхлебывает половину, а потом отстраняется, как-то странно кривясь.

— Это не шампанское? Я думала, вы уже празднуете. Мальчики в Марракеше!

— Они там уже почти что неделю, — напоминает Нура и шлет ободряющий взгляд Сане. — Что мы должны праздновать, Вильде?

— Помолвка! Свадьба! Вы вообще в “инстаграм” заходили? Там кольца, Господи. И — “Он сказал да!”. Он сказал ДА, слышите?! Будет свадьба! И я буду подружкой невесты!! Мы все будем!!

— А кто будет невестой, прости? — Нура честно старается не смеяться над подругой, видит, что и Сана и Эва старательно закусывают губы, а вот Магнус хмурится задумчиво, да и Эскиль подпрыгивает на месте, явно уже планируя мысленно девичник.

Господи спаси и помилуй.

— Исак… хотя… Какая разница, правда? Он сказал да!!! Я, правда, уверена, что им еще рановато. Но свадьбу можно планировать долго, и у нас будет куча времени, чтобы учесть каждую мелочь… Магнус, ты видел фото с этой шикарной ванной? Я хочу такое же предложение. Когда мы поедем в Марокко?!

Она твердит что-то еще, прыгая с темы на тему, Нура почти не слушает, подсаживаясь ближе к Сане. Та шепотом сообщает, что Элиас с друзьями успели почти передраться за звание свидетеля Эвена.

— Это они еще Магнуса не учли. Кажется, он уверен, что лучший друг — именно он.

— Это сколько с публикации “стори” прошло? Пара часов?

— Меньше. Господи, я просто надеюсь, что они отключили телефоны и отдыхают. Где-нибудь подальше от интернета и социальных сетей. С ума же сведут.

— Знаешь, кажется Эвен и это предусмотрел. Дозвониться до мальчишек ни у кого пока что не вышло.

— В конце концов, он обещал Исаку идеальные каникулы. Думаешь, они правда сделали это? Обручились.

— Ты же видела их вместе. Какие могут быть сомнения, Нура? К тому же Вильде права в одном. Они могут не спешить со свадьбой. А одинаковые кольца… это мило.

Так мило, что казалось бы приторным… если бы речь шла о ком-то другом.

========== Часть 48. ==========

— Я тебя не люблю, ничего такого, — мурлычет Исак, крепче обхватывая парня за шею. Трется щекой о его макушку и вместе с запахом ночной прохлады вдыхает аромат Эвена: тонкий, щекочущий ноздри цитрус, немного пачули, щепотка корицы.

Из болтающегося на шее наушника тихонько льется какая-то мелодия: сегодня не NAS, — что-то более спокойное, нежное, томное. Как и сам Эвен, как его чуткие пальцы, что придерживают за ноги, пуская по телу сто миллионов мурашек и импульсов.

Иногда (последние сутки — все чаще) Исак думает, что превратился в один сплошной оголенный нерв — где ни коснется Эвен, дергает напряжением, удовольствием, негой.

— Я не влюблен в тебя, слышишь? Не думай, что у тебя получилось, — Исак перекрикивает ночную тишину, вязкой субстанцией растекающуюся по коже.

Эвен хмыкает, а потом щекочет под коленом своими невозможно-длинными, такими умелыми пальцами. И возбуждает даже так… даже этим…

— Мы просто залезли в чужой бассейн, потом валялись весь день, накурились травки, как два придурка, и теперь мы всего лишь гуляем. Проветриваем мозги. О’кей?

В какой-то момент голос буквально срывается на тоненький визг, и Исак замолкает, почти устыдившись собственной вспышки.

“Серьезно? Ведешь себя, как истеричка”.

— Мы могли бы остаться так навсегда, — шепчет-напоминает Эвен и чуть откидывает голову назад, чтобы потереться щекой о щеку, а потом чуть повернется, касаясь губами виска и трогательной кудряшки, выбивающейся из-под бейсболки.

— Я в тебя не влюблен!

Исак даже губу досадливо прикусывает, пытаясь остановить сам себя.

“Что за черт? Чувак, тебя прорвало? Заклинило? Перемкнуло?”

Ночь пахнет влажным ветром с озер, прогретым за день асфальтом и липами. Ему так уютно обнимать Эвена со спины и, кажется, можно закрыть глаза и притвориться, что так и правда будет всегда. С этой минуты и до скончания времени.

— Я. Тебя. Не. Люблю.

Всхлипнет, зарываясь лицом в капюшон, но даже ставший таким родным аромат Эвена не успокаивает, нервы взвинчены настолько, что начинает трясти. И Исак… он правда не понимает.

“Что, блять, со мной происходит?”

— Я не…

— Не любишь меня. Тише, тише, я уже понял. Ну, чего ты разволновался? Обязательно думать об этом сейчас? Прямо сразу. Просто, знаешь, когда столько всего… перегруз… перенасыщение…

Исак понимает. Он не дурак, он видел, когда приборы взрывались от перегрева, а та девчонка, еще в средней школе, натурально загремела в больницу, пытаясь быстрее освоить как можно больше новой информации, готовясь к какому-то там тесту…

“Но мы ведь не на занятиях, правда?”

— Прости… давай я пойду уже сам, я тяжелый.

Эвен не станет спорить, но сразу же схватит за руку, как только Исак спрыгнет с его спины, переплетет их пальцы. Так, словно эта вещь — самое естественное и привычное из всего, что он делал в жизни.

Правильно. Боже, так правильно.

— Не знаю, чего я заладил… — шмыгнет носом Исак и потупится, искоса поглядывая… на кого? Кто он ему? Друг? Сокурсник? … бойфренд?

Так быстро? Так много… и воздуха в груди не хватает от слова “совсем”.

— Я же сказал, забудь об этом сегодня. Сегодня только ты, я и эта ночь, хорошо?

Руки на лице — теплые, нежно отодвинут еще несколько выбившихся из-под кепки прядок. И губы… губы — не целуют, касаются, пробуют и тут же отстраняются, побуждая в нетерпении качнуться навстречу, поймать горячий выдох губами, утонуть, закружиться, забыть.

“Я не люблю тебя?”

— Ты у меня такой маленький.

Он уже говорил это, вызвав у Исака лишь возмущенный вопль, но, как и тогда, что-то теплое расползается по сосудам от сердца. Будто его обнимают сейчас не только эти руки, но и кто-то незримый накрыл обоих невидимым куполом, чтобы оставить только вдвоем. Навсегда.

— Не замерз?

Щеки раскраснелись и дыхание сбивается. И так хорошо, что, кажется, что-то ширится-ширится в груди и вот-вот разорвет… или просто оттолкнешься сейчас от земли, взмывая вверх… все еще держа его руку.

“Как я могу замерзнуть, когда даже кожа горит?”

“Обещай мне, что так будет всегда?”

— Знаешь, скоро светает?

Кончается ночь. Все… все кончается, правда?

“Я не… Я не… Я не?..”

— Устал от этих шатаний по ночным пустым улицам? — разочарование в голосе скрыть не получается, и Исак даже морщится от того, как жалко, блять, это звучит.

— Хочу согреть тебя в мягкой постели, — Эвен ткнется холодным носом в шею, снова пуская волну мурашек.

И Исак… Исак просто угукнет с каким-то невозможно-счастливым облегчением, вцепится в пальцы, а потом снова запрыгнет на спину, повисая на нем обезьяной. Наглой, довольной, разомлевшей, влюбленной.

“Я не… Я не…”

— Мы же пока никому не расскажем? — спросит-шепнет осторожно, как бросая камень в глубину на пробу.

Но Эвен лишь дернет плечом и подкинет на спине, устраивая поудобней.

— Мне все равно, малыш. Я бы кричал о тебе всему этому ебаному городу, миру — прямо сейчас. Никуда не отпущу больше.

— Но я не…

— Я понял, я понял. Ты успокойся. Не будем спешить, если ты того хочешь.

Исак опустит голову на плечо, устало прикрывая ресницы.

…если ты того хочешь.

“Прямо сейчас я хочу обнимать тебя в моей постели, чувствовать твои руки и губы везде. И не думать… не думать о том, что будет завтра”.

Потому что я тебя не л…

Черт, да я в тебя поуши просто.

========== Часть 49 (актеры) ==========

Тарьей иногда кажется, он рехнется. На полном серьезе. На месте и сразу. Сдуреет, слетит с катушек, повернется мозгами. Или уже…

Потому что… Нет, вы видели, что вытворяет на площадке эта длинноногая орясина? Нет? На съемках, на тусовках, в кофейне, в автобусах. Боже, да даже в парке, куда мамаши приводят сопливых карапузов, чтобы покормить уток и поваляться на травке.

Что делает Хенрик? Совсем ничего?

Вообще-то, он смотрит… Пялится так, что у Тая колени дрожат, стукаясь друг о друга, ладони потеют, а в штанах… в штанах просто дымится.

Он не понимает, считаете? Смотрит эдакой невинной овечкой, ресничками хлопает… пялится… Снова пялится, видите? И губищи свои блядские лижет. Нашел тоже место.

Ромашка невинная… в заднице.

Он смотрит, он облизывается, он дышит. Вы слышали, как он дышит? Хотя, куда вам… Это же не вашу шею как кипятком опаляет, и сразу без перехода — мурашки. Все время мурашки, хоть дезинсекторов вызывай.

…при чем здесь стриптиз, боже? Рядом с Хенриком о таком и не думаешь, потому что стриптиз, мать его, круглые сутки.

Душевный, физический… еще какие бывают?

А что он вытворяет на съемках? Он не играет, на минуточку, он живет. Живет, провоцирует, соблазняет. Касается, трогает везде и повсюду. На камеру, в гримерке, в уборной, в кабинете у Андем. О да, она или привыкла, или не видит. Думает, Хенке очень тактильный. Вот только от других шарахается, как от заразных. А Тая надо трогать и щупать. Так, словно без этого — смерть.

Нет, Тарьей не против. Тарьей и сам не умеет держать руки в карманах и плывет от каждого вдоха. Но блять! Вы знаете, как Хенрик умеет касаться? Ладонью — по шее и все. Буквально оргазм.

А что при этом думают люди? Вокруг же люди живут. Вы тоже забыли? Конечно, епт, это же Хенрик. С ним и имя свое вспомнишь только после смерти или не вспомнишь даже тогда. И так по десять раз за ночь… про дни промолчим.

Все еще думаете, что Тарьей в порядке?

А я вам о чем? Вообще не в себе.

*

— Хенке, последняя сцена. Давай без фокусов, ладно?

Тарьей тихо вздыхает, даже не надеясь на чудо. А Хенрик… что Хенрик, распахивает свои невинно-голубые глазищи так широко, так изумленно… пиздец…

— Я что-то сделал? Не понимаю…

Конечно, блять, не понимает, куда там. И на съемках их эпизода второй серии в одном из пустых классов Ниссена это не он вылизывал рот Тая так старательно и вжимался, терся бедрами так, что Тай чуть не кончил в штаны. Прямо там, при всей съемочной группе. Пиздец.

— У нас сцена с едой. Давай ты не будешь сильно меня щупать сегодня? Хотя бы при камерах, Хенк.

Ни малейшей надежды, но Хенрик просто пожимает плечами: “Да без проблем”. И… может быть… блин, ну, неужели?

Картошка, Хенке. Это просто кусочек картошки, которую ты должен снять аккуратно губами с вилки Тарьей. Крошечный кусочек картошки, Хенк. Но ты разеваешь рот так широко, что… и да, дышать Тай определенно не может, забывая все дальнейшие реплики, зависнув на этих блядски-развратных губах, что не еду пробуют, а заглатывают, как минимум…

Он издевается что ли?

— Стоп! Снято! — выкрикивает Юлие Андем, маскируя кашлем нервный смешок. Распечатывает новую пачку, прикуривает. Кажется, или она стала больше курить?

Хотя, когда Хенке рядом, не только закуришь…

— Я тебя удавлю. Сейчас затащу куда-нибудь в подсобку, и все… пиздец тебе, Холм.

Тай правда злится, ибо, ну, правда, сколько же можно? Он хотел бы контролировать себя и уметь мыслить разумно, а не стекать мозгами куда-то ниже пояса каждый раз.

Хенке бы эти заботы… Хенке слышит слово “подсобка”, и брови взметаются вверх, а в невинных глазищах просыпаются черти.

— Хенрик, бля…

— Пойдем, пойдем… я должен быть наказан, правда?

А сам даже приплясывает от нетерпения. Засранец. И снова облизывается, трогает… А Тай… Тай сейчас просто уже, блять, взорвется…

Где эта подсобка дебильная, боже?

========== Часть 50. ==========

— Ты не замерз?

Тяжелые волны накатывают на берег, слизывая построенные за день песчаные замки, утаскивая за собой разноцветные ракушки и уже подсыхающие цветы всех возможных и невозможных расцветок. Мерный рокот прибоя словно укачивает, тихонько нашептывая на ухо, уговаривая, обещая.

Все будет хорошо.

— Как я могу замерзнуть, если ты горячий, как печка?

Исак улыбается и доверчиво прижимается к боку Эвена, трется о щеку щекой. Его пальцы — холодные, но такие родные, накрывают ладонь обнимающей его руки. Сжимает легонько, посылая очередное сообщение без слов.

Я никогда не чувствовал подобного.

Эвен молчит. Ледяная водная пыль брызжет в лицо. Гул прибоя нарастает. Он вдруг становится низким, зловещим. Так, словно там, у самого горизонта, далеко-далеко за этим пирсом поднимается в небо волна. Такая огромная, что закроет все небо, и рухнет сверху, погребая под собой все живое. Цунами.

Чайки капризно кричат, бросаясь к самой воде. От их пронзительных воплей хочется морщиться или просто заткнуть уши, чтобы не слышать.

Тревога зудит в кончиках пальцев. Тревога застревает в горле комком и ноет пустотой где-то под ребрами. Тревога, что заставляет притягивать Исака все ближе и все чаще — каждые 30-40 секунд — трогать губами соленый от брызг висок или веки. Просто проверяя: он здесь, он в порядке.

— Так здорово. Ты и я. Только вдвоем.

У них лица и волосы промокли, у Исака они закручиваются колечками, выбиваясь из-под бейсболки. Их хочется накручивать на пальцы, ерошить, любоваться.

— Скажешь, зачем мы здесь, Эвен?

Он прячет волнение под робкой улыбкой, но накрывающие руку пальцы ощутимо подрагивают. Они ледяные, и сам он словно весь цепенеет. Он как гитарная струна, натянутая до упора. Так сильно, что лопнет от малейшего движения руки, от самого слабого касания, от дуновения ветра, от движения воздуха, потревоженного тихим вздохом.

Я не хочу, чтобы ты боялся. Не надо, прошу.

— Мы пришли посмотреть океан.

Попытка перевести тему или отсрочить неизбежное заранее обречена на провал. Потому что Эвен сам искал этого разговора, сам выбрал место и сделал все для того, чтобы они остались одни. Готовил почву и обстановку, как жених готовит брачное ложе к той самой ночи…

“… огромная охуенная голая свадьба”.

Волны разбиваются о берег, бросая в них все новые и новые пригоршни влаги. Прибой рокочет, отзываясь где-то в затылке. Кажется, он гремит внутри головы, затапливая, оглушая, лишая опоры. Эвен жмурится, а потом трясет головой. Секунда, другая, и перед глазами проясняется, а он понимает, что пирс не плывет под ногами, что его не оторвало и не вышвырнуло в открытое море. И Исак так близко, но смотрит тревожно, и меж бровей залегает эта грустная складка, что появляется каждый раз, когда его мальчик встревожен.

— Все хорошо? Ты побледнел и так сильно сжал меня на секунду… Не простудился? Или?..

Он не заканчивает, прикусывая себя за язык. Но Эвену не надо спрашивать или учиться читать мысли, чтобы знать окончание фразы. Не надо гадать, от чего его мальчик может быть таким испуганным и потерянным одновременно.

— Все хорошо, малыш. Это не приступ. Не приступ, не мания. Я клянусь.

— Я вижу что-то не так. Если ты не хочешь…

Он выдыхает и опускает ресницы, наверняка считая про себя до пяти. Эвен сжимает свои пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладони почти что до крови.

Я напугал тебя. Блять, я так тебя напугал.

— Малыш, я клянусь. Это… это другое.

— Ты скажешь? Блять, Эвен… я… я просто не знаю. Это море и волны, и ты меня обнимаешь, а в следующий миг… Просто скажи мне, ладно?

Волны. Волны тяжелые, вязкие. То наплывают, то отступают и, кажется, шепчут, зовут…

“Иди… иди сюда, ближе”.

— Прости меня, детка.

Волны беснуются, буквально встают на дыбы. Одежда, волосы, обувь — насквозь, и оба хватают воздух ртом, задохнувшись от холода. И пальцы скользят, но сплетаются крепче.

— Я знаю, ты не хотел испугать…

— Исак, послушай. Я виноват… Я хотел… я пытался… черт…

Прибой оглушает. Прибой дробит сознание на молекулы, атомы и частицы. Прибой не дает сосредоточиться, вымывая из сознания каждую связанную мысль, оставляя лишь пустоту.

— Эвен…

— Я люблю тебя больше жизни. Знаешь, ни в одной из Вселенных никто и никогда не смог бы передать или даже попробовать объяснить. Потому что это чувство так необъятно, оно захлестывает с головой, оно поглощает, оно растворяет тебя целиком… эта любовь…

Исак вздрагивает как от пощечины, замирает. Не дышит. Он хрупкий сейчас невозможно — только тронь, рассыплется горсткой осколков.

— Ты хотел все закончить, я прав?

И он всегда понимал, как никто другой прежде. Понимал или чувствовал, или попросту считывал мысли. Он всегда… всегда был слишком хорош.

Я не заслужил тебя, понимаешь?

— Я хотел дать тебе шанс иметь нормальную жизнь.

Привкус пепла на языке и соленая влага. И Исак, что не отшатывается, не пытается отдернуть руку или ударить. Не пытается убежать. Он смотрит, закусывая нижнюю губу. Он смотрит, и бледно-зеленая, будто выцветшая от дождя, радужка дробится от непролитых слез.

Я никогда не хотел, чтобы ты плакал.

— Ты уже пытался как-то, ты помнишь?

Глухой голос тонет в звуках прибоя, и Эвен ведет ладонью по лицу, стирая мелкие капли.

— Я правда хотел… Я хочу видеть тебя самым счастливым.

— Как будто это было бы возможным без тебя, — выдыхает Исак, утыкаясь носом во влажную куртку. — Эвен, ты сущий придурок.

— Я знаю.

Как я мог просто забыть, что без тебя жизнь не замирает, она исчезает, стирается? Ее просто нет. Как нет и меня. Ничего больше нет. Пустота, что страшнее смерти.

— Это ты, Исак. Ты — весь мой мир. И нахуй Вселенные, слышишь?

Океан сегодня тревожный и нервный. Дергается, рычит, угрожает. Он то принимается плеваться солеными струями, то просто хлещет ими о берег, разбиваясь о тяжелые валуны и сваи причала. А еще все время пытается дотянуться до двух слившихся воедино фигур, не обращающих внимание на холод и брызги, на набегающие с запада тучи, на низкие, рокочущие раскаты грома, тонущие в шуме прибоя…

========== Часть 51. ==========

Комментарий к Часть 51.

попытка в омегаверс номер раз. весьма условный, надо сказать.

Кем бы ни был Эвен Бэк Найшем, нормальным альфой назвать его язык не повернулся ни разу. У Исака — вот точно. Ну, сами посудите, кто из альф подрывался на рассвете, чтобы испечь своему омеге столь любимые тем блинчики, сварить душистый кофе с ванилью, а потом притащить все это в кровать. Заметьте, на самом рассвете, когда любой уважающий себя альфа еще дрыхнет задницей кверху и досматривает десятый или какой там по счету сон.

Нет, Исак вовсе не думал, что все альфы, как один — охуевшие эгоисты, не заботящиеся о своих половинках. Вот Юнас, к примеру, со своего омеги пылинки сдувает, подарками-цветами завалил так, что квартира больше похожа не то на оранжерею, не то на какой-то причудливый ботанический сад и распродажу одновременно. Альфа Магнуса терпит все неслабые заебы того и обещает в следующий отпуск увезти на какие-то там тропические острова. Даже Крис-мать-его-Шистад выключил мудака и таскался со своим омегой по больницам, когда того угораздило подхватить какую-то странную аллергию.

Но ни один, ни один из них, слышите, не подрывался с кровати чуть свет, чтобы приготовить завтрак. Как-то так повелось, что кухня по большей части была вотчиной омежек, а альфы у плиты смотрелись забавнее и нелепей, чем пресловутый слон в посудной лавке. И предрассудки тут, заметьте, совсем ни при чем.

*

Вот только Эвен никогда не был обычным. Исак это понял в первый же миг, как только поднял глаза на протягивающего салфетку альфу у умывальника. Так и завис, утонул, захлебнулся, не то, что все слова позабыл — дышать разучился. А когда втянул-таки воздух рывком — едва на ногах удержался, вцепившись в край раковины. Потому что альфа пах запредельно — тем самым, единственным — парой. И он не мог не почувствовать то же. Исак понял это по тому, как скачком расширились зрачки альфы, затапливая небесно-голубую радужку, как затрепетали крылья носа.

Чуть качнулся вперед, протянул руку и сжал тонкие пальцы нахохлившегося воробушком мальчишки.

“Меня зовут Эвен, кроха”

“Исак”

Откуда-то он знал — вот прямо с той самой секунды, — что никому-никому его уже не отдаст. Своего улыбчивого альфу с такими длинными пальцами и светлой челкой, что все время падала на глаза, а тот сдувал ее, фыркая и дурачась.

*

“Ты такой красивый, Исак. Хочу целовать тебя, хочу вылизывать и кусать, чтобы стонал и извивался подо мной, распахивал эти невозможные губы, отвечая мне. Только мне. Хочу распробовать тебя всего до конца, а потом сделать своим. Ты останешься со мной навсегда?”

Всего лишь вторая их встреча, но разве мог Исак сказать нет? Но язык как отнялся, он лишь моргнул и вздохнул, покачнувшись от захлестнувшего запаха альфы. И как с катушек сорвало. Сразу двоих. Моментально. Словно бы по щелчку.

Терся об альфу, хватался за плечи, выгибался, позволяя целовать и вылизывать шею, прикусывать, оставляя неглубокие следы, стискивал в кулаках грубую ткань джинсовки, чувствуя, как ноги трясутся. И на самом деле Эвен мог трахнуть его прямо там, нагнуть над скамейкой, не заботясь, что кто-то заглянет в эту часть парка. Вот только он отстранился, осторожно придерживая за плечи, нашел плывущий, расфокусированный взгляд глазами, провел пальцем по скуле, чуть прижимая.

Лаская.

“Это будет очень неправильно, кроха. С тобой здесь и вот так. А я хотел бы, чтобы все было идеально. Потому что это ведь ты”.

“Я?”, — мысли путались, и иррациональная обида хлестала наотмашь. И если бы Эвен не дышал так рвано, а зрачки его не казались от возбуждения такими огромными, Исак решил бы, что тому наплевать.

“Я так долго ждал тебя, кроха…”

Короткий поцелуй в мягкие губы. И нет, новое прозвище не кажется почти двухметровому Исаку издевкой или насмешкой — альфа выше на целую голову. И ему приходится так трогательно склоняться, чтобы снова мазнуть губами по губам…

Сладко.

Запредельно.

Правильно.

*

Этим утром Исак опять просыпается не от солнца, радостно лезущего в их постель, заставляющего слезиться глаза и мечтать о затемненных очках даже в спальне. Просто соседняя подушка и простыни рядом совсем остыли, и нет теплого бока альфы, к которому так хорошо, так правильно прижиматься ночью. А едва различимое позвякивание посуды из кухни выдает Эвена с головой.

Одеваться так лень, а потому Исак, еще сонный, уютный и теплый, заворачивается в одеяло и шлепает на звуки, почти не открывая глаз.

Эвен свежий и необыкновенно бодрый, разбивает яйца в миску и так ловко орудует венчиком, точно делал это всю жизнь. Может, так все и было? Исак же, которого папа баловал еще до того, как тот успел на свет появиться, разве что бутерброд приготовить способен, да кофе растворимый залить кипятком, правда, альфа не разрешает больше есть эту гадость, так что польза от омеги на их общей кухне стремится к нулю.

— Опять в такую рань вскочил. И чего тебе не спится, кроха?

Улыбается, оглядываясь через плечо, и будто одним только этим обнимает, отогревает, успокаивает.

— Без тебя мне не спится. Я тут подумал… Запишусь на кулинарные курсы и приучусь вставать на рассвете, чтобы успевать к твоему пробуждению.

Ему снова неловко. Бурчит совсем неразборчиво, прижимается со спины, обхватывая за пояс, ведет щекой вдоль позвоночника между лопаток. Невинные, уютные объятия, но и их достаточно, чтобы Эвен вздрогнул и даже выронил венчик, умудрился расплескать пакет с молоком.

Он дышит так часто и разворачивается в кольце рук Исака так резко, что сомнений в его намерениях не остается совсем…

— Эвен… яйца…

Какой-то глупый испуг, но альфа даже бровью не ведет, когда с полдюжины их из еще оставшихся в упаковке летят на пол, украшая мутными потеками стены и ближайшую мебель, одеяло отправляется следом. А сильные руки, обхватив Исака, усаживают прямо на столешницу. Разводит шире бедра, приспускает штаны и дергает мальчишку, подхватывая под колени. Входит плавно, одним слитным движением. Исак громко стонет, откидываясь назад, какие-то банки и ложки летят в разные стороны…

— Скажи… скажи это, кроха.

— Эвен…

— Скажи…

— Альфа моей мечты… Эвен… мой…

*

Через четверть часа беспорядок убран, Исак снова завернут в свое одеяло, устроился в уголочке с чашкой кофе и, подтянув колени к груди, наблюдает за новой попыткой Эвена приготовить завтрак.

— Зачем тебе эти дурацкие курсы, если у тебя есть я?

— Я омега, — слабо возражает Исак, а плечи Эвена предсказуемо напрягаются, — я должен…

— Ты должен позволить своему альфе заботиться. Только это, кроха… Договорились?

Исак согласно угукает, потирая свежую метку на шее. Эвен прибавляет звук радио и начинает пританцовывать, загружая кусочки хлеба в тостер.

— Габриэлла? Боже мой, только не это! Ты же прикалываешься надо мной?

Исак сокрушается так натурально, а Эвен хохочет, округляет глаза и подпевает все громче, приспосабливая венчик под импровизированный микрофон.

Его альфа никогда не был похож на других. Исак понял это с первого взгляда.

========== Часть 52. ==========

Это, определенно, была прекрасная идея — свалить из опостылевшего Осло куда-то на другой конец мира.

Здесь много яркого до белизны солнца и еще больше условностей. Здесь он не может взять своего парня за руку на виду у всех — пусть на дворе двадцать первый век, но это Марракеш — одна из древних столиц Марокко, и за такое здесь просто могут забить невзначай так камнями.

Исак не парится, если честно. Потому что пропитанные зноем, слепящие дни сменяют прохладные ночи, когда поток воздуха струится сквозь распахнутое окно, оглаживает обнаженные тела, ласкает. И Эвен вычерчивает на коже невидимые взгляду узоры, щекочет и бормочет, все время сиплым шепотом выдает такое, что у Исака уши пылают, и он прячет лицо смущенно в подушках, пока Эвен языком ведет влажную дорожку от затылка вдоль позвоночника, спускается ниже, заставляя стонать, извиваться.

Он кормит его с рук инжиром и виноградом, слизывает сладкий сок, струящийся по губам, и заставляет забывать все буквы норвежского, английского и какие там бывают еще алфавиты… А утром, пока жгучее солнце еще не забралось высоко, тащит гулять в старый город, раскинувшийся у подножия Атласских гор неоконченной шахматной партией.

Рыжеватые домишки и древние укрепления из глины, а в самом центре медины — огромная площадь, название которой Исак не выговорит и не запомнит ни за какие сокровища мира. Эвен может бродить здесь часами, с открытым ртом разглядывая десятки гнущихся, как резиновые, акробатов, слушая затейников-сказочников. И пусть когда-то он даже учил арабский, но понять может разве что каждое пятое слово. Впрочем, не сказать, что это мешает.

Наверное, они как Аладдин из Аграбы и его верный джин. Вслушиваются в громкие выкрики торговцев воды, пробуют диковинные фрукты, любуются гибкими танцорами, наслаждаются выступлениями музыкантов. И эти протяжные, моментами рваные напевы, Исак знает, что отныне и навсегда они останутся в его сердце. Памятью об этой волшебной стране, что показала им столько чудес.

Эвен порой забывается настолько, что взволнованно хватает Исака за руку, переплетает их пальцы и трогает ладонь губами прямо среди разноцветной толпы, где, конечно, полно туристов, но не избежать и тяжелых, внимательных взглядов местных… И, может, Исак перестраховывается, но каждый раз виновато отстраняется, скользнув напоследок пальцами по запястью. И по ответному касанию он знает — Эвен все понимает.

*

Здесь, в Марракеше, много парков и тонущих в пышной зелени садов, в них столько цветов и неведомых прежде фруктов, что не только глаза разбегаются, но, кажется, мозг не в состоянии переварить такое обилие цвета, запахов, сладости. Эвен в первый же день полюбил прохладную пальмовую рощу, что сразу за старым городом, а Исак снова и снова уговаривал заглянуть в сады Агдал, которые на полном серьезе нарек Эдемом и пытался убедить своего парня, что рай на земле таки найден.

Вечером они ужинают на одной из террас многочисленных крошечных ресторанчиков. Уютных и тихих. Пробуют непривычные блюда, а потом обязательно долго плавают в бассейне под открытым небом в свете огромной полной луны, бросающей на воду серебристые отблески. И Эвен не преминет вспомнить, что Исак — тот самый мальчик, что не умеет задерживать дыхание под водой.

— Попробуй вот это мясо, очень вкусно… и картошка…

Накалывает кусочек на вилку и тянется через весь стол. Воздух — из легких прочь, когда Эвен облизывается недвусмысленно, а потом аккуратно… боги, так аккуратно, одними губами, снимает пищу, а сам смотрит. Глаза в глаза, несколько долгих секунд, не мигая, не отрываясь. Пока Исак жадно не присасывается к стакану с водой, заведомо проигрывая в любом противостоянии, которое могло бы случиться.

Эвен хмыкает и жует, причмокивает и даже жмурится от удовольствия, едва не мурлычет. Это особый вид издевательства или самоистязания — смотреть, как ест Эвен Бэк Найшейм.

— Все же попробуй приготовить мне дома такое. Приправы мы купим здесь, правда? Помнишь ту лавку в старом городе, где старик в тюрбане торгует целой кучей всего, там и специи есть, можно спросить и рецепты. Знаешь, ну… ты говорил про иные принципы и технику, я помню… И это, между прочим, вовсе не значит, что я хотел бы запереть тебя на нашей кухне…

Кого он обманывает, право? Как раз не отказался бы в принципе посадить под замок, чтобы никто не видел, не смог позариться и постараться отнять…

Смущается и замолкает. Вилку вертит в руках, а краска между тем заливает медленно скулы, перетекает на уши, спускается к шее и прячется в широком вороте белой рубахи, маскируя попутно алые пятна засосов на острых ключицах.

— Я обещал тебе свидание с марокканским ужином, я не забыл. Считай, что это, вот здесь, репетиция. Несколько черновых попыток перед тем, как сделать все идеально.

— Ты издеваешься? Все это путешествие — одно большое свидание.

Звезды над головой огромные и блестящие, как алмазы. Эвен улыбается тихо, перекатывает темную жидкость в широком бокале. Он так задумчив, словно здесь и сейчас его нет, выпал из настоящего, ушел в своих мыслях далеко-далеко. В один из тех параллельных миров, о которых Исак ему поведал однажды.

— И все же за специями мы отправимся прямо с утра.

*

Седовласый старик кутается в белую джеллабу, пряча сухонькие ладошки в широкие рукава. Исак беспрестанно чихает, пока Эвен роется в выставленных на прилавке коробочках и мешочках. Глаза слезятся, и он уже отчаялся разобраться во всех этих названиях. И если перец, шафран, тмин, имбирь и корицу он еще не спутает с другими, то фелфель дрисс или харису, перец пили-пили, кайенский перец, манигет, который оказывается одной из разновидностей мускатного ореха… Это взрыв мозга какой-то.

Наверное, лицо его сейчас выражает крайнюю степень страдания, потому что Эвен смеется и треплет по голове, целует быстро в макушку.

— Не парься, ладно, всем этим? Для этого у тебя есть я.

Долго и непонятно толкует с торговцем о свойствах каких-то там трав, и тот складывает в большой бумажный пакет новые и новые мешочки с неведомыми смесями. И, о восславим Аллаха и пророка его Мухаммеда, начинает, наконец, долго и витиевато прощаться.

Старик тепло улыбается, приглашая напоследок заходить еще до отъезда. Исак разбирает что-то про “не смыслящего в настоящем искусстве скучающего друга” и, закатив глаза, быстренько выкатывается из лавки, чтобы не учудить чего под занавес…

— Какие планы на вечер?

Эвен выходит следом на узкую улочку, зачем-то копается снова в пакете, засунув туда голову почти что по уши.

— Последний ужин под небом Марокко. И ты просто обязан попробовать пастилью, я тебе рассказывал об этом блюде.

Смотрит как-то выжидающе, словно это странное слово должно значить что-то особенное, на что-то там намекать. Но Исак кривится сконфуженно, разводит руками. Так много чужеродных названий и новых слов. Ну, как тут запомнишь все это?

— А еще закажем бутылочку того сухого вина… тебе понравится, обещаю.

Он словно светится предвкушением. Или это просто особый воздух Марокко. Прозрачный и чистый, на котором у людей будто крылья за спиной раскрываются.

*

Эта ночь правда какая-то особенная. Она точно звенит неслышной музыкой, впитывается какой-то негой, истомой в кожу. Блюда сменяют друг друга, и вино так приятно вяжет во рту. Эвен улыбается, болтает обо всем на свете и все время тянется через стол, чтобы накрыть пальцы рукою. Сегодня Исак не протестует. Сегодня наплевать на все и на всех, кроме него, такого торжественно-красивого, что сердце просто заходится, а где-то в затылке пульсирует извечный вопрос:

“Мне, правда? Это все мне? Для меня? Он — для меня?”

— Жемчужина марокканской кухни, — шепчет Эвен, когда им подают мудреный пирог, в котором столько слоев, что сосчитать невозможно.

Исак осторожно пробует свою порцию. Морщится, когда что-то твердое попадает на зуб, вытаскивает осторожно… и зависает, разглядывая узкую серебристую полоску металла.

— … непременно подают на марокканской свадьбе…

Уши Эвена пылают и, да, он никогда еще не выглядел более смущенным и неуверенным одновременно.

— Эвен, я…

— Нет, погоди…

Волнуется, или сохнет в горле. Руки трясутся, когда опрокидывает залпом сразу бокал. Собирается с духом.

— Исак Вальтерсен, окажешь ли ты мне честь?..

— Боже, Эвен, ты это серьезно?

Спрятать лицо в ладонях. Может быть, так получится не опозориться окончательно. Нет, он не ревет, как девчонка, но губы на какой-то миг вдруг дрожат, и пальцы… почему так немеют пальцы?

— Я люблю тебя с того самого мгновения, когда только увидел. В мой первый день в школе Ниссен. Я знал тогда, и знаю сейчас, что сам я без тебя никогда не буду цельным, счастливым. Ты выйдешь за меня, Исак? Станешь частью моей жизни навсегда?

— … пока смерть не разлучит нас.

Тихо-тихо, выдохом, шепотом. Не размыкая губ.

Потому что Эвену не надо слышать. Потому что может увидеть ответ в его мыслях, прочесть по лицу.

Навсегда.

========== Часть 53. ==========

Растянутая футболка, полный бедлам на голове и куча конспектов, которые Исак никогда не успеет переписать. Ни этим вечером или ночью, ни на этой неделе. Не в этой, блять, жизни.

Стакан с остывающим латте. Слишком, слишком много ванили. Так, что практически склеиваются губы и кажется, еще чуть-чуть, и из задницы начнут вылетать маленькие радужные пони. Он даже игру небольшую затеял: по глотку этой ядовитой бурды на каждое второе такси, проносящееся мимо огромного, во всю стену, окна. Почти как в фильмах про шпионов, которые он не выносит, и которые так любит Эскиль…

Фыркает прямо в густую белую пенку, забрызгивая раскрытые тетради и ноутбук, настырно мигающий квадратиком непрочитанного сообщения. Юнас или Магнус, наверное. Плевать. Потому что снова вечеринки, девчонки и травка. И не то, чтобы Исак был против веселья. Остопиздело просто. До зубовного скрежета.

А еще… еще этот новенький мальчик в Ниссен…

Колокольчик над дверью весело тренькает, оповещая о новом посетителе. Знакомый радостный смех прокатывается по кофейне, а Исак натягивает свой снэпбэк почти до ушей, вжимает голову в плечи.

Пиздецпиздецпиздец. Полный пиздец, господа.

Нет, Исак, конечно, в общественном месте, и имеет полное право здесь находится, и вообще он первый пришел. Вот только с утра уже умудрился наткнуться на того в школьной уборной, в парке за пару кварталов от дома, на автобусной остановке, и вот теперь…

— Знаешь, а ты горяч, когда смущаешься, — знакомый незнакомец приземляется на соседний стул без малейшего намека на удивление или смущение, стаскивает с Исака кепку, чтобы взъерошить золотистые кудряшки, а потом тянется через весь стол и отбирает стакан с недопитым “сиропом”, который Исак, честно говоря, уже подумывал выбросить. Гадость же несусветная.

Отхлебывает и жмурится. Исак ждет, что вот-вот и раздастся низкий, гортанный стон удовольствия. Такое блаженство высвечивается на этом лице. И отвернуться получается с великим трудом, потому что залипать вот так откровенно на совсем незнакомого парня. Нет, Исак никогда так не делал.

Блять, он на парней вообще никогда не смотрел. Они же воняют как сущий пиздец и вообще…

— Зачем ты берешь такой кофе? Ты же его терпеть не можешь.

Так близко. Дыханием — по губам, а потом кончиком пальца, стирая следы злосчастной пенки с уголка рта. Кажется, тело все онемело. Будто обкололи анальгетиком до бесчувственности. И в голове гудит, будто там истребитель на посадку заходит, и жарко. Капельки пота на лбу выступают.

— Откуда ты?..

Пожмет плечами неловко и снова присосется к стакану, жмурясь, как довольный кошак.

— Ты пьешь черный без сахара, чаще всего по утрам. А если не получишь достаточно быстро свою порцию кофеина, кажется, будто тебя ногами пинали. Просто помешан на кепках и почему-то готовишься к тестам всегда в кафе или кофейнях. Один. Забросил все вечеринки и избегаешь друзей, а они уверены, что ты влюбился в ту девчонку, как ее?.. Эмма. Ту, что похожа на угловатого нескладного мальчика и изредка балуется таблетками…

У него глаза смеются, пока он говорит, а Исак зависает на длинных пальцах, что бездумно вычерчивают на кружке узоры. Снова и снова. И снова. Как магические руны или тайные знаки, в которых ему не разобраться никогда.

— Ты?..

— Следил за тобой? Что ты, нет. Я просто умею смотреть. И мы сталкиваемся чаще, чем тебе кажется. Осло — не такой уж большой город, у нас много общих знакомых. И общая школа.

— А я даже не знаю твоего имени…

Прикусить язык, вот только поздно.

Тихий смешок, понимающий.

Не знает, все правда. Не потому, что не мог или не пытался узнать. Возможно, просто использовал последний шанс не упасть в это все, не поддаться. Остаться на месте.

П р е ж н и м_И с а к о м .

— Эвен Бэк Найшейм.

Ладонь теплая, а глаза голубые, как у младенца. Того же оттенка, что смешные мелкие кучерявые цветы, которые выращивает его мама в маленьком садике, что за их домом.

— Меня зовут…

— Я знаю все о тебе, Исак.

Блять, и это он себя считал сталкером?

Рука в руке, чуть подтащит к себе, почти усаживая на колени. Укутывая ароматом кофе, яблок и сырных тостов с какими-то специями. На них пялится уже вся кофейня, но сейчас это — последнее, о чем получается думать.

— У тебя красивые волосы, — пальцами свободной руки — снова в кудряшки. И хочется скулить от того, как чувственно поглаживают затылок, касаются шеи. — А губы, Исак… ты знаешь, сколько раз я рисовал твои губы? И вот эту плавную линию, — медленно от ямки под ухом вдоль шеи к ключицам. — Я хотел бы снять с тебя все эти вещи и рисовать. Линию за линией, наблюдая, как ты дышишь, как опускаешь ресницы и шумно втягиваешь воздух, опасаясь сорваться, как темнеют твои глаза, как ты смачиваешь сохнущие губы кончиком языка… Я довел бы тебя до края одним только взглядом, пока бы ты не начал просить меня, умолять…

— Блять…

Отшатнуться, сжимая край стола, чтобы не ебнуться на пол. Потому что в джинсах уже так давит, а лицо постыдно пылает. Потому что Эвен — считай незнакомец, и все эти речи. Речи, от которых Исак просто плывет и не находит в себе сил, чтобы остановиться… или отказаться.

Неправильно. Не так сразу. Не надо.

— Слишком быстро? Прости.

Эвен, кажется, правда смущен и обескуражен своим же напором. Взъерошит рассеянно свои волосы и глянет беспомощно из-под длинных ресниц. Эдакие щенячьи глазки. Пиздюк.

— Серьезно, прости, меня понесло. Так долго смотрел на тебя только издали, так долго ждал, и теперь… Напугал тебя, как придурок.

В горле щекотно от смеха, и приходится прикусить язык, чтобы не выдать это тупое: “Почему же “как”, Эвен?”.

— Порядок, бывает…

Голос осипший, и под руку удачно попадается торчащая из рюкзака бутылка с водой.

— Может, начнем все с начала? Исак, дай мне шанс.

“Если бы я мог этого не сделать, придурок”.

— И с чего же начнем?

— Для начала закажем тебе нормальный кофе вместо этой херни. Или хочешь, я научу тебя делать тосты. А еще мы могли бы купить твой любимый Tuborg или прогуляться до парка, съесть по кебабу. Все, что захочешь.

“Все, Эвен. Я хочу все”.

========== Часть 54 (актеры) ==========

Комментарий к Часть 54 (актеры)

Разговор по скайпу в диалогах

— Чего такой хмурый? Опять вымотался на своих репетициях?

— Вообще-то в Осло глубокая ночь. Зато ты, я смотрю, огурец. И довольный, щас рожа треснет просто. Развалится на две половинки.

— Тай…

— Блять, прости. Этот твой Лос-Анджелес и проект, и не просто часовые пояса разные, а континенты. Не Европа даже, а ебаные Штаты. Чем я думал, когда отпустил тебя, а? Не отвечай… это… черт, это нечестно. Твоя судьба и карьера, а я как мелкая истеричка. Бесит.

— Расскажешь, что сделал со своими волосами? М-м-м… это как раз часть протеста или той самой истерики?

— Ой, Холм, иди нахуй. Придумай еще, что я с тоски тут обреюсь под ноль или уйду в мужской монастырь.

— Слишком много соблазнов, детка…

— Пошляк…

— Серьезно, Тай? Я слишком люблю твои волосы, чтобы так просто оставить сейчас эту тему. Люблю пропускать их, как упругие пружинки, сквозь пальцы, оттягивать, люблю сгребать в кулаке, заставляя тебя запрокинуть голову и открыть мне шею, чтобы я мог вести языком и посасывать твой кадык… а ты будешь шипеть на меня, глаза закрывать и подаваться вперед, прижимаясь…

— Ох… продолжай.

— Уже завелся, малыш?

— Ты же знаешь, что я сейчас буду делать? Можешь даже посмотреть, ты же любишь видеть, как я трогаю себя здесь… и вот здесь…

— Ти…

— Может быть, я и состриг эти столь любимые тобой кудри, но все остальное на месте. И не пизди, что ты не хочешь продолжения, я даже сквозь этот недоэкран вижу, что у тебя зрачки, как у наркомана. И дышишь…

— Детка, я в Starbucks сейчас…

— Разве это тебя не заводит? Помнится, ты звонил мне в Ниссен прямо посреди урока, просил вставить в ухо наушник и говорил, говорил… И стонал, трогал себя, кончал, слушая, как я завожусь и дурею. На глазах, блять, у всего класса, Холм.

— Решил отомстить?

— Почему? Это правда заводит. И я тут без тебя один совсем, как дурак. Чуть больше недели, как ты уехал. Какая-то пытка.

— Малыш, я тоже скучаю. Я бы сказал, еще пара месяцев, они пролетят, как один день. Но ведь это неправда. Без тебя каждая минута как бесконечность. … и ты не ответил про волосы.

— Блин, вот же пристал. Да это для роли. Я же рассказывал… хотя нет, кажется, это был Румен.

— Снова Румен?

— Хенке, что за лицо? Расслабься, ты же знаешь, что он с ума сходит по Хеде. Спит и видит, как заберется к ней в трусики. Не ревнуй. Он у нас исключительно по девочкам. А у меня ведь есть ты. Хоть и ухуярил на другой край мира. Подожди… я сейчас, не отключайся.

— Ты тоже когда-то был не по мальчикам… Ти, что ты делаешь?

— Ложусь поудобнее, чтобы тебе было лучше видно. Так ничего не остается за кадром? Смотри и представляй, что эти ладони, эти пальцы — твои. Вот что я хотел бы, чтобы ты сделал прямо сейчас… и вот так… А здесь… ох…

— Детка…

— Помнишь, ты учил меня быть тихим, когда мы ночевали у Сив, и в соседней комнате мирно дрых Матиас? Тебе сейчас придется вспомнить свои же уроки.

— Ты — мелкий засранец.

— Ага, я в курсе. Но ты же это любишь во мне.

— Я вообще тебя люблю. И привяжу к кровати, когда вернусь. И выпорю, и…

— Оставьте ваши грязные фантазии на потом, мистер Холм. Присаживайтесь поудобнее, мы начинаем…

========== Часть 55. ==========

Комментарий к Часть 55.

Кроссовер с “Гарри Поттером”. Не убивайте, ладно? Оно как то само…

Совы мягко шелестели крыльями над головой, разнося утреннюю почту. Преподаватели тихо переговаривались за своим столом, не до конца еще проснувшиеся студенты вяло ковырялись в тарелках, стремясь как можно надольше растянуть и без того нескончаемый завтрак и отсрочить начало занятий.

Исак отхлебнул из бокала вязкую жижу, именуемую в школе тыквенным соком и привычно сморщился от терпкого, вяжущего вкуса. Закатил глаза в ответ на едкий смешок Криса — капитана квиддичной сборной Слизерина и по совместительству нехилой такой занозы в заднице.

— Ладно тебе, неженка. Всему-то надо учить, мелюзга, — опустошил своей палочкой кубок друга, хмыкнул шепнул неразборчиво: — Агуаменти, — наполняя бокал прозрачной, чистой водой. — Держи и не позорь факультет, Салазаром тебя заклинаю. В конце концов, может быть, пора заняться Чарами всерьез? А не списывать каждый раз эссе у Саны? Если ты на С.О.В. схлопочешь тролля, я тебя самолчино…

— Крис, отъебись. Мне до пятого курса еще бы дожить. И вообще, ты не староста даже, а то, что капитан, еще не дает тебе права…

Он не закончил. Не успел. Потому что огромные двойные двери, ведущие в Большой зал, распахнулись. Тихий, но с каждой секундой все более усиливающийся рокот, прокатился по помещению, и тысячи парящих в воздухе свечей вспыхнули в два раза ярче, почти ослепляя.

Сидящая рядом Эва вскрикнула от испуга и зачем-то вцепилась в рукав его мантии. Исак снова скривился и чуть отодвинулся, опустил было руку, чтобы отцепить ее пальцы, и даже начал что-то говорить, видя, как недовольно хмурится собственник-Пенетратор, но тут директор хлопнула в ладоши, призывая к молчанию, и в зал шагнул студент, которого Исак Вальтерсен никогда прежде не видел в стенах Хогвартса.

Высоченный — явно выше тех шести футов, с высоты которых Исак привык взирать на друзей и недругов. Светлые, почти серебристые волосы, затейливо уложены волосок к волоску. Длинные пальцы твердо сжимают торчащую из рукава мантии палочку. А губы мягко изгибает улыбка, такая яркая, что хочется зажмуриться, чтоб не ослепнуть, или хотя бы глаза протереть.

Нереальный… Мерлин, нереальный, как вейла.

— Блять… — возбуждение накатило огненным вихрем, закружило, скрутило в узел тугой. Облизал мгновенно пересохшие губы и начал ерзать на скамье, чтобы усесться поудобней, как вдруг замер на месте, когда взгляд незнакомца остановился на нем. Замер, впечатался… этот взгляд.

Голубой, почти до прозрачности, как чистое небо.

Такой… такой…

Мерлин, хочу. Хочу его себе насовсем.

Показалось, что даже качнулся навстречу, и зрачок мгновенно расширился, как от испуга.

— Новенький, — выдохнула подруга порцию новостей, склонившись к самому уху, выдергивая из этого подобия транса. Может быть… просто какое-то заклятие? Шутка? — Из Шармбатона перевели. Прямо в середине года. Поговаривают, какие-то проблемы с полувейлами, представляешь? А он хорошенький… смотри… Может быть, и в нем есть кровь вейлы? Такая красота… нечеловеческая…

Исак шикнул на подругу, призывая заткнуться, пока Крис не озверел и, мучимый ревностью, не превратил ее в безмолвного книззла. Или пока преподаватели не заметили и не сняли с факультета баллы… уж очень не хотелось в этом году проигрывать Кубок школы гриффам.

Новенький шел по проходу, уже не глядя по сторонам. А Исак все еще чувствовал какую-то нервную дрожь и тепло, растекающееся по коже. Как от первых летних лучей после долгой холодной зимы. Когда не просто стаивает последний снег и лопаются почки на ветках Дракучей Ивы, а с Черного озера сходит последний лед. Когда весь мир вокруг будто расправляет плечи, сбрасывая сковавший каменным панцирем холод, такой же невыносимый, душу высасывающий, как дыхание дементоров над головой…

— Внимание! — зычный голос прокатился по Большому залу, отскакивая от стен, как квоффл от обруча ворот, — позвольте представить вам нашего нового ученика. Он перевелся к нам в середине года по причинам, имеющим личный характер и не подлежащим распространению. Распределяющая шляпа в моем кабинете этим утром уже определила юношу на факультет, — тут мягкая, почти мечтательная улыбка коснулась губ директрисы, и Исак непроизвольно сглотнул. Нет и нет… не может же быть?.. — Приветствуем нового ученика Гриффиндора. Я не назвала его имя. Эвен Бэк Найшейм. И в соответствии с правилами Хогвартса и освоенной им программой в предыдущей школе мы зачисляем его сразу на третий курс…

— Исак, подними челюсть со стола, детка. Вспомни, с какого ты факультета. В Слизерин не берут просто так.

— Крис, блять, заткнись, Мерлином заклинаю… — сжал кулаки под столом, наблюдая, как ряженое в желто-красное стадо набросилось на новенького, за руки потащило за свой стол. Тупые, неуклюжие гиппогрифы… И эта давным-давно свихнувшаяся от волшебной моли и старости Шляпа…

Мечтательно прикрыл глаза, представляя, как под покровом ночи накинет на себя мантию-невидимку и проберется в кабинет МакКошки, а там спалит осточертевшее рванье одним взмахом палочки…

Пенетратор крякнул и как-то странно глянул на друга, пихнул ощутимо локтем, почти сталкивая под стол. Сидящий неподалеку Магнус чертыхнулся, переворачивая на себя кубок с соком.

— Вы охренели? Еще подеритесь давайте.

Вильям — староста факультета, семикурсник, по которому, кажется, сохли все девчонки / и некоторые парни/ Хога, периодически пытаясь опоить приворотным, закатил глаза и подал Крису какой-то знак, а потом сразу быстро заторопился на выход.

— И что это было?

Исак с усилием оторвался от созерцания белобрысой макушки, склонившейся над своим завтраком за львиным столом. Постарался отделаться от ощущения, что помнит мягкость этих волос на ощупь и дрожь, пробегающую по телу, когда они касаются его лица…

И сразу без перехода пришлось пинками гнать из головы Непростительные, верещащие в мозгу озверевшими пикси всего лишь оттого, как ворковала Вильде, подкладывая новенькому на золоченую тарелку самые вкусные куски, а Микаэль /мантикора раздери эту смазливую рожицу/ потянулся через стол, чтобы пожать его руку…

Ощутимо запахло озоном. Кажется, в высоком, зачарованном потолке мигнули несколько ядовито-голубых всполохов, а вдали загрохотало. И тут же обжег шепот Криса, больше похожий на парселтанг:

— Что, детка, наследие мальчика-который-выжил, дает таки знать о себе? Пошли, пока не разнес Большой зал или даже весь Хог до основания.

За столом профессоров зашуршали свитками, послышались обеспокоенные голоса, но тут же стихли, видимо, из-за быстро наложенных Заглушающих.

Крис нетерпеливо дернул за мантию, увлекая прочь. В кои-то веки Эва торопливо кивнула, во всем соглашаясь с женихом. Магнус ничего не заметил, занятый яблочным пирогом. И только Юнас зыркнул со своего места обеспокоенно, нервно поправил черно-желтый галстук.

Пробираясь по проходу в сторону выхода, ни один из них не заметил, как новенький отодвинул тарелку и уставился в спину покидающих Зал слизеринцев, задумчиво коснулся кольца на пальце, так похожего на фамильный перстень одного из чистокровных английских родов. Массивное серебряное украшение с изумрудом. Больше бы подошло слизеринцу, чем тому, кого только что распределили на львиный факультет.

— Исак, — шепнул он одними губами, касаясь кольца кончиками пальцев. Какая-то непонятная мука на мгновение исказила красивое лицо. — Я нашел тебя, Исак.

========== Часть 56. ==========

Комментарий к Часть 56.

глазами Сони

У него ногти сгрызены под корень и костяшки сбиты до мяса.

У него взгляд потух и будто бы выцвел. Словно яркие краски, в которые плеснули слишком много воды. Слишком много всего. Перебор.

Соня знает, что это пройдет. Они переживали и не такое.

Берет за руку осторожно, сплетает их пальцы. А потом нежно трогает огрубевшую, израненную кожу мягкими, как перышки, губами. Словно посылает дыханием импульсы туда, под кожу: “Я здесь, Эвен. Я здесь, я держу”.

Я всегда буду держать тебя на плаву. Я всегда вытащу тебя из пропасти, как глубоко бы ни рухнул ты в этот раз. Я столько раз это делала, правда?

— Я его так испугал.

Дрожит, и крупные прозрачные капли выкатываются из-под уже зажмуренных век. Падают, разбиваясь об пол с оглушающим звоном. А Соне кажется, это бьется, ломается что-то внутри нее, потому что так уже было. И не было никогда.

— Эвен, он просто…

“Он просто пацан!” — Соня хочет кричать и хлестать по щекам, чтобы очнулся от этого дурмана, чтобы вынырнул из этой чертовой бездны, что затянула на самое дно, где темно и совсем нет воздуха, нет ничего, кроме треклятого мальчишки в красной бейсболке.

Она прокусит свои губы до крови, но промолчит. Она не сможет сделать больнее тому, кто разбит, расхлестан на миллиарды хрустальных осколков, и продолжает рассыпаться и дальше.

Когда-то она поверила, что все уже хорошо.

Когда-то она решила, что мании больше не будет. Не такой… затягивающе-страшной, впрыскивающей инъекцией безнадежность и глухое отчаяние — в вены. Горькое, как едкий дым его сигарет.

Когда-то она, Соня, была его смыслом.

Ничего вечного не бывает. Он говорил ей тысячи раз, предупреждал, а она отчего-то разбирала в этих словах лишь его страх стать для нее ненужной обузой и готовность выдать индульгенцию на все, что бы она ни решила.

— Трус, Соня, я ебаный трус. Я не сказал, а он теперь в ужасе. Он меня ненавидит.

У него руки трясутся, когда прижимает ладони к лицу, словно пытается остановить струящуюся по лицу влагу. Или заглушить прорывающиеся всхлипы. Или просто сжать собственную голову, давить до тех пор, пока не лопнет, пока мозги не брызнут на пальцы. Может быть, тогда станет легче?

Она чувствует его боль, как свою. Она упала бы на колени, прижалась бы губами к кровоточащим ранам и впитала досуха все, что рвет и отравляет его изнутри, она бы залечила, а потом убаюкала, мягко целуя спутанные, взмокшие волосы, укачивая, как ребенка.

— Я не мог. Я не мог потерять его так быстро. Я хотел, понимаешь, хотя бы немного, пока было время. Хотя бы кусочек жизни, но с ним… чтобы помнить потом… до конца…

У него на лице бледность сменяет лихорадочный румянец, а дыхание рваное, поверхностное, сбитое. Его сгибает надвое, и, Соне кажется, прямо сейчас вывернет наизнанку. Возможно, прямо на ее любимые туфли. Какая разница, если ему станет легче? Может быть, вместе с рвотой выйдет эта зависимость, потребность, что хуже яда. Может быть…

И даже надежда вдруг робко поднимает голову где-то там, глубоко внутри. И получается не задыхаться, лишь — верить.

Но Эвен просто упирается ладонями в колени и стоит так. Стоит очень долго. Пока, покачнувшись, не начинает оседать прямо на землю. Твердую и холодную от ночного дождя.

— Я не должен был позволить, чтобы он увидел. Узнал это так… я ему теперь отвратителен… ненавистен. Такой жалкий, Соня… такой… отвратительный…

— Замолчи!

Сухими губами — куда-то в эту глупую голову на ощупь, гладить, прижимать и шептать.

Невыносимо, нельзя, никогда… не он, не о нем. Самый солнечный на этой планете и чистый. Мальчик с самым огромным, любящим сердцем, способным, кажется, впустить в себя целый мир.

— Не говори, не повторяй этого никогда. Это неправда. Ты — лучший из всех людей, что я знаю. И этот мальчик…

— Исак…

Имя, выжженное кислотой под ее веками. Боже.

— Он не ненавидит, Эвен.

— С чего ты взяла?

— Потому что видела, как он любит тебя.

Может быть, нити, рвущиеся сейчас в ее груди одна за другой, и яма, в которую, кажется, она летит вниз головой, достаточная плата за робкий лучик надежды на его таком бледном лице?

========== Часть 57 (актеры) ==========

У Тарьей мягкие, послушные губы и улыбка лишь для него одного. Он смотрит так, точно вокруг больше нет никого. И Хенрик знает, что для его мальчика это реальность.

“Есть мы с тобой, а там — все остальные. И это никогда не изменится, помни”.

Этот день не мог бы стать лучше. И нахуй, нахуй секретность, правда? Это его день рождения. И он будет делать все, что захочет. И если решит поцеловать своего парня перед всеми, а потом запостить видео в “инстаграм”, значит, так и случится. И гори оно все. В конце концов…

…это его праздник или чей-то еще? Хенрик хочет подарков. Он заслужил.

— Давай, ма, сделай это. Я же вижу, тебе не терпится.

Улыбается мягко и чуть жмурится, когда ладонь бойфренда опускается на плечо, прожигая даже сквозь ткань.

“Соскучился. Хочу. Всегда хочу тебя, мелкий”.

— Уверен? — Ти не кажется обеспокоенным, скорее он хочет удостовериться, что это не очередной заеб или один из тех безмолвных протестов, когда Холм через “Инстаграм” его мамы лайкает такие провокационные фото, что ее давно прозвали главным шиппером фандома.

Не то, чтобы Сив возражала…

— Я хочу фото с тобой и этим букетом в мамином “инстаграме”. В конце концов, это мой день рождения. Я решаю.

— Плагиатишь?

Тай фыркнет, обвивая руками, как обезьяна. Сминая рубашку, зарываясь носом в мягкие пряди на виске. Дышит шумно и жмется теснее, чем дозволено приличиями. Никто, кроме Сив этого не увидит, но, в конце концов, она хоть и шиппер, но мама.

— Прости… — понимает, как обычно, без слов и чуть отодвигается с сожалением, буркнув чуть слышно: — ночью я тебе отплачу.

А у Хенрика пальцы на ногах поджимаются от обещания-угрозы, мелькнувшей в чуть хрипловатом голосе мелкого провокатора.

— Я люблю тебя, — громко и совершенно неожиданно для всех.

Это было понятно всегда и даже звучало. но раньше всегда полушепотом и интимно, задыхаясь, сорванным голосом на пике оргазма, но никогда вот так, когда не одни, когда разум относительно ясен и свеж.

“Я, Хенрик, беру тебя, Тарьей…”, — боже, какая же чушь лезет в голову.

Сив громко прочищает горло с совершеннейше невинным видом. Наверное, потому, что видит, как туманная дымка заволакивает глаза одного и как плывет второй, не в силах оторвать взгляд, как под гипнозом.

— Молодые люди, если не возражаете, — красноречиво приподнимает телефон, усмехаясь. — Меня все же ждут гости. Понимаю, что вам не до них. Хотя, сынок, это, конечно, абсолютное свинство. Из нас двоих — именинник точно не я.

Улыбаются оба. Рты — до ушей. Ну, точно как идиоты. Букет цветов и шампанское. И Хенке знает, что самое сладкое малыш оставил ему напоследок. Подарок, не предназначенный для чужих глаз и ушей. Что-то настолько интимное, что уволочь домой хочется прямо сейчас, просто забить… и даже торт не разрезать…

“Это мой день рождения, я решаю”.

Вспышка слепит всего на мгновение, и вот Сив уже с деловым видом печатает что-то, тихонько хихикая.

— Ма-ам, ты же подпишешь снимок… нормально?

Не то, чтобы он возражал против очередного “любимого зятя”, но все же, разве это была не ее в том числе идея? Сохранить все в секрете, оградить их жизнь от настырных поклонников. Сберечь свой уютный мирок. Там, где лишь он и Тарьей, и только близкие люди.

— Твоя мама когда-нибудь тебя подводила?

Уходит, окинув сына напоследок нарочито-уничижительным взглядом. А Хенрик вздрагивает, когда телефон начинает беспрерывно вибрировать, уведомляя о новых отметках.

— Я даже смотреть не буду, что она там написала, — шепнет в ответ на вопросительно вскинутые брови, — иди лучше ко мне, пока нас там не хватились.

Целовать его — так правильно, так хорошо. Как дышать. Пробираться руками под куртку, поглаживая сильную спину, втягивать губами мочку, заставляя тихонечко хныкать.

— Это твой день рождения, — шепчет Тай, пытаясь отстраниться от ласкающих губ, — и это я должен… дарить подарки…

— Это мой день рождения, и я решаю, — упрямо в ответ, вжимаясь всем телом, — в конце концов, это ты — мой главный подарок.

========== Часть 58. ==========

Комментарий к Часть 58.

я все еще с вами. простите за долгое молчание.

Ему снятся желтые шторы и почему-то бескрайние просторы Техаса, в котором он не был ни разу. Ему снятся мириады параллельных вселенных и шумная вечеринка, где из закусок только мини-бургеры, а сам он — до нелепости голый, только черный галстук-бабочка — на шее. Ему снится чужой бассейн в подвале и мальчик, что учит дышать под водой. Мальчик в костюме бога.

“Я знаю его”.

Эти бессчетные узоры из родинок, теряющиеся под воротником, но усыпающие и плечи, и спину. Эти распахнутые глаза, в которых, он точно знает, тонул бессчетное количество раз, и всегда эти руки подхватывали и держали. Не давали упасть. В этой жизни и всех предыдущих.

Ни единого раза.

Ему снятся десятки забавных рисунков, которые он находит по утрам на подушке, на тумбочке, на окне, даже в шкафчике в школе, в карманах. Ему снятся сырные тосты и кардамон, ужасный привкус во рту, который оба пытаются смыть ледяным пивом. Сладковатая травка и чужие пальцы, что время от времени соскальзывают на его руку случайно.

Ему снится бессонница и белый пустой потолок. Быстрые шаги по ступеням и такой громкий, почти отчаянный стук в его двери. Ему снится, как волной прибоя сметает с порога, как язык сплетается с языком. Ему снится раскиданная по полу одежда. И мальчик… тот самый мальчик — теперь на коленях.

Ему снится лифт, и они вдвоем, парящие, точно птицы. Ему снится жара и дыхание, которого опять будто мало. Ему снится мокрая челка, падающая на лицо, и задушенный стон, и бедра, сжимающие так крепко. А потом — долгий бег босиком, и колючие капли, конца которым словно не будет.

Ему снится мальчик. Грустный мальчик с огромными глазами. Как небо. Мальчик в куртке и капюшонах, он замерзает. Мальчика надо согреть, удержать. Мальчику надо сказать, что все теперь будет иначе.

“Ты не один”.

Ему снится белоснежный лайнер, качающийся в пушистых облаках, как на батуте. Чрезмерно любезные стюардессы и их поджатые губы, когда в кабинку уборной просачиваются не по очереди, а вдвоем — с разрывом в каких-то пятнадцать секунд. Ему снится тряска на высоте в десять тысяч метров над морем и страх, которого здесь быть просто не может. Страх, вытесняемый пьянящим восторгом. Как пузырьки от шампанского, что лопаются на языке и так смешно щекочут в носу.

Ему снится пестрый и крикливый Марокко, одинаковые цветастые рубахи и кольца — у каждого на левой руке. Ему снятся ласковые воды лагуны и тот, кто опять утянет на глубину, чтобы проверить, как мальчик усвоил урок. Ему снятся огромные звезды, которых на небе так много, что глазам больно смотреть. Ему снятся прохладные губы, что прихватывают шею тихонько, а потом шепчут хрипло на ухо… шепчут такое, что… слишком мало воздуха, и он опять не умеет дышать.

Ему снится… ему снится так много…

Ему снится, что утром он откроет глаза и уткнется в ясный, искрящийся взгляд. Может быть, чихнет от желтого лучика солнца, прячущегося на их шторах. А потом рухнет с головой в поцелуй.

Он поймет, что все это ему вовсе не снится.

Что мальчик в костюме бога стал всем его миром.

— Почему ты улыбаешься?

— Потому что я счастлив.

========== Часть 59. ==========

<< …если вы слушаете это сообщение, я не могу вам ответить. Или не хочу. В общем, попробуйте в следующий раз… или в следующей жизни. Собственно, вы знаете, что нужно делать после сигнала…

<< Исак, чувак, просто возьми трубку, мы беспокоимся, когда ты вот так пропадаешь. Черт, даже Сана заметила, что что-то неладно… Это… это опять началось? Блять, бро, просто перезвони.

*

— Думаешь, он… снова?

— Не знаю, Магнус. Я ни хуя уже не знаю. Эскиль рассказал, он переписывается с каким-то новеньким с третьего. Эвен Бек Найшейм.

— Так это же круто, может, у него просто… отношения?

— Только у нас в Ниссен нет ни одного парня с таким именем. Ни из новеньких, ни из стареньких, ни на одном ебаном курсе.

— Что будем делать? Юнас, если ты не придумаешь…

— Откуда мне знать? Для начала просто найдем его.

*

От холода стен остро покалывает кончики пальцев. Здесь тишина такая вязкая, что он тонет в ней, барахтается и тянет голову вверх, чтобы нормально вдохнуть — там, у поверхности, где горло не сжимает спазмами, и липкое нечто не опутывает щупальцами, чтобы утянуть в cвое логово. Нет.

Его шаги эхом прокатываются по пустым коридорам. Где-то за спиной острые стрелки механических часов оглушающе резко отмеряют секунды, и каждая разрубает бытие, точно ударом топора, отслаивая мгновение за мгновением, оставляя позади, как засыхающую древесную стружку.

Кажется, это было здесь. Их первая встреча. Умывальник, пропахшая дезинфекторами вода, что лилась упругой струей на пальцы, и ворох салфеток в ладонях. Ослепительно-белых, хрустящих, как первый снег в Рождество.

Странно назначать встречу в пустующей в каникулы школе. Странно списываться днями и ночами тайком, точно преступники, заговорщики, а потом проходить мимо в коридорах, делая вид, что не знакомы. Что абсолютно чужие. Что получается дышать — вдали от него, без него, не слыша голос, не читая все те десятки, уже перетекающие в сотни, сообщений и глупых мемов. Притворяться, что не шлют друг другу нелепые зеленые сердечки, и радуги, еще какую-то ерунду… Только пони для коллекции не хватает. И, может быть, каких-нибудь особенно слащавых признаний…

— Ты все же пришел, — теплое дыхание щекочет шею, и кажется, будто мириады крошечных иголочек одновременно вонзаются в нервные окончания. Откинуть голову на плечо — уже так привычно, уютно и хорошо, так единственно-правильно.

— Почему я должен был не прийти? Мы договорились…

— У тебя телефон сразу скидывает на автоответчик.

— Чтобы никто не мешал. Я никогда не проебу ни одну из наших встреч, Эвен.

И жмурится от того, как смело звучат эти слова. Почти что признанием. И этой короткой фразой он — Исак — почти отдает себя в его руки — всего целиком и полностью, со всеми недостатками и тараканами. А еще — его сердце, что стучит в груди через раз и, кажется, что там, под ребрами, ему тесно, так тесно, и воздух почти закипает…

— Знаешь сколько времени сейчас?

— 21:21…

— Время чудес…

— И откуда я знал, что ты это скажешь?

*

— А дома кто-то остался? Если он вдруг вернется, а там…

— Линн подежурит. Точно думаешь, не надо позвонить его родителям?

— Не помнишь, что было в прошлый раз? Я не хочу спровоцировать… Черт, его телефон до сих пор не отвечает. Что если мы зря паникуем? Вдруг он просто не хочет, чтобы его нашли, решил побыть один?

— Конечно, он хочет, конечно, решил. Важно, можем ли мы допустить… Куда запропастилась Сана? Надо расспросить ее брата, быть может…

— Какие-то проблемы с телефоном, не знаю. Вильде поехала к ней.

— Эй, ты там плачешь?

— Мы не можем… не можем допустить, чтобы снова… В канун Рождества, как же так.

— Все будет хорошо, слышишь? Мы ничего еще толком не знаем.

— Что, если он придумал его? Если никакого Эвена нет.

*

— Это что?

— Просто велик. Хочу с тобой покататься. Ночь, ты и я. И все эти звезды. Правда, довольно морозно сегодня, но снега почти нет.

— Ты же знаешь, что я всегда согрею тебя, мужчина моей мечты.

— Что ты сказал? Повтори.

— Мужчина моей мечты. Исак Вальтерсен, ты — мужчина моей мечты. Я всю жизнь тебя ждал… Давай посмотрим на звезды.

Ветер бьет в лицо, и мороз расцвечивает бледные щеки румянцем, дышит холодом за воротник и заставляет жаться ближе к тому, кто сидит впереди и крутит педали быстрей, и быстрей, и быстрее. Исаку кажется, эта ночь — только для них. Может быть, они и остались только вдвоем в этом мире, а все остальные — все-все-все на планете — растворились, исчезли куда-то, позволив им остаться наедине, чтобы решить… чтобы быть только вдвоем.

Эвен смеется, откидывая голову назад, и его колени почти что врезаются в руль. Исак хохочет, точно эхо прокатывается по узкой улочке — он раньше считал себя длинноногой орясиной, орангутангом почти что. А потом встретил Эвена. И, наверное, умер. Потому что в мире живых таких идеальных людей не бывает, таких совершенных.

— Знаешь, а я просто понял. Кто-то там, наверху, создал тебя специально для меня. Слышал, что каждому человеку предназначен только один? Его половинка.

— Никогда не верил в эту сопливую чушь. Пока не встретил тебя.

Исаку хочется забраться на багажник с ногами. Ему хочется танцевать и орать, срывая горло. Ему хочется, чтоб все Осло, вся Норвегия, весь этот мир — замерли на мгновение и увидели, поняли…

“Он — только мой, для меня, слышите, вы? Не уйдет! Это не какая-то прихоть, не развлечение на вечер, это настоящее! Это он. Эвен, тот, кто делает меня цельным, живым. Дает мне дышать полной грудью, оставаться собой. Это — он”.

— Я чувствую, ты дрожишь. Потерпи, тут за поворотом — кофейня. Уверен, тебе понравится их латте с корицей.

— Ты обещал меня греть.

— И от своих слов не отказываюсь… Приехали, дай мне руку?

Исак не знает, что такого он сделал в своей жизни, что мальчик, похожий на Бога, дышит ему на ладони, согревая. Мальчик, что смотрит на него так, точно видит в нем какое-то откровение или смысл всего бытия. Мальчик, что трепетно, бережно… почти задыхается, когда губами накрывает губы, когда несмело тянет вниз “собачку” замка на его куртке. Мальчик, что обращается, как с сокровищем, величайшей ценностью мира.

“Что я сделал такого? За что он любит меня? Я ведь… я даже и не обычный, — ущербный, поломанный жизнью, бракованный товар, который бы надо отправить в утиль…”

— Что, спрашиваешь, сделал, Исак? Ты родился. Нет такой вселенной, в которой я мог бы не полюбить тебя, понимаешь? А все остальное… не смей… никогда не смей вот так… про себя…

Отодвинет в сторону горячую чашку /и откуда она здесь появилась? когда бы?/ протянет через стол руки, чтобы обхватить запястья, погладить нежно пальцами, а потом сплести… Так, как сплетаются молнии в небе, а нитки — в клубке. Так, чтобы — единое целое. Навсегда.

— Ты ведь не знаешь, я не говорил. Я боялся… так боялся тебя потерять. И от друзей тебя прятал, потому что они, точно знаю, начнут… этот контроль… Не удивлюсь, и третьего бы к нам на свидание засылали.

Его мелкой дрожью колотит и зубы почти чечетку выбивают. И странно, что Эвен не пытается понять, о чем тот вообще говорит, разобрать хотя бы отдаленный смысл в этом сумбуре. Он просто прижимает палец к губам и качает головой, улыбаясь.

— Я люблю тебя, и ты — не сломан. Это единственное, что имеет значение.

Горячие капли срываются с ресниц, попадая на руки. Обжигают. Эвен соберет соленую влагу губами, запустит в волосы пальцы.

— Я здесь и никуда не уйду. Никогда, слышишь? Ты не будешь один.

И да, Исак на самом деле может поверить, что это будет и дальше. Что мальчик, похожий на Бога, не сможет его не любить. Ни в одной из бесконечностей параллельных Вселенных, и где-то, может быть, у них на окнах желтые шторы, а где-то ни один из них не ходит в Ниссен, где-то Сана охотней дает списывать на биологии, а Эвен не грезит будущим режиссера… Но любит… так любит его.

— Твой латте почти что остыл. Между прочим, у нас еще в планах прогулка.

Нет, ничего не случилось.

— Я так люблю тебя, Эвен.

*

— Передай всем отбой, Исак в порядке, он просто хотел побыть со своим парнем, чтобы вы за спиной не дышали. Эвен позаботится о нем.

— Эвен? Значит, он существует?

— Разумеется. Что за бред? Он с Элиасом и другими учится в Бакка. Вы что там себе надумать успели?

— На него можно положиться? Сана, он ведь даже не знает…

— Он знает и сделает для Исака все, что будет нужно.

*

— Эвен! Ты не можешь. Из-за какого-то мальчишки! Мы с тобой вместе с пятнадцати лет.

— Соня, мы ведь решили. Еще раньше, еще до Исака. Наши отношения изжили себя. Не впутывай мальчика.

— Что ты знаешь о нем вообще? Я слышала разговор Элиаса и Саны. Он болен, Эвен! Ты думаешь, он любит тебя? Это биполярка! Ты для него — очередное наваждение, прихоть. Как только мания пройдет…

— Он не маниакален сейчас. И, как бы то ни было, Соня… ты лезешь в то, что тебя не касается. Я люблю его, понимаешь? Всего его — от и до. И твои слова, твои слезы ничего не изменят.

— Я просто хотела…

— Тебе лучше уйти. Мы поговорим позже, хорошо? Когда ты успокоишься немного. Мы ведь договорились остаться друзьями, ты помнишь?

— Я… Эвен, мне жаль… ты не заслужил.

— Не заслужил такого прекрасного парня? Знаешь, все время спрашиваю себя, за что мне такое… Я до него словно жил в такой пустоте… в вакууме.

*

— Хэй, вот и ты. Знаешь, я чертовски замерз, пока ждал тебя.

— Прости, они решили разобрать дополнительный тест. Думал, оторву голову Сане… Пиво на таком холоде, ты серьезно? Дай, я глотну. Терпкое…

Эвен спрыгнет со скамейки, так привычно обнимая, тронет губами висок, мазнет от скулы к губам невесомо.

— Так соскучился, невозможно. Пойдем скорее отсюда.

—… куда-нибудь, где нет никого.

— Где будем только вдвоем.

— … ты и я.

========== Часть 60. ==========

— Я хочу рассказать тебе сказку, Исак. Лежи и не ерзай, тебе понравится.

— Про мальчика, который не умел задерживать дыхание под водой?

— Нет, эту ты наизусть уже помнишь. Я расскажу про то, как случаются чудеса.

— Это… так чертовски банально, ты знаешь? Сказка про чудо в канун Рождества. Ничего более слащавого…

— Тише… этот рот слишком много болтает. Я знаю способ занять его делом, но сейчас…

У него губы сладкие, почти приторные от зефира и шоколада. Ему так лениво и так хорошо валяться вдвоем на кровати в объятиях единственного парня в этой Вселенной, который имеет значение.

Они лежали так вместе когда-то. В самом начале. Кажется, в прошлой жизни. То был самый первый их шаг, первый вечер и первые поцелуи. Тогда за окном еще не было снега, и цифры на календаре показывали нечто иное. Неизменным осталось одно: тепло, растекающееся в груди всего лишь от того, что он рядом, что это именно он. Его Эвен. Тот, что целует, как в первый раз и пахнет точно в их самый первый вечер вдвоем, и дышит с перебоями будто, и запускает свои длинные пальцы, чтобы взъерошить волосы и притянуть к себе ближе.

— Ты меня отвлекаешь вообще-то.

— Я всегда тебя отвлекаю. А сегодня ты решил отвлечь меня своей сказкой. Так и скажи, что устал от меня…

Разумеется, он не серьезно. Разумеется, Эвен пропускает этот абсурд мимо ушей и наваливается всем телом, вжимая в матрас и стискивая бедра ногами. Выдыхает в самое ухо сипло и сбито, едва касаясь раковины самым кончиком языка… и только этим почти к праотцам отправляет:

— Я расскажу тебе сказку про мальчика, который не верил в ангелов и чудеса. Мальчик, мир которого был грязно-серого света, и даже яркие весенние цветы казались промокшей под ливнем, выцветшей бумагой. У него было много друзей и девушка, которая заботилась о нем. И каждый из тех, кто был рядом, стремился сделать все, чтобы мальчик стал самым счастливым. Вот только он чах день ото дня и, кажется, делался тоньше, все больше напоминал прозрачную тень… Шли дни, недели и годы… И люди постепенно забыли, что когда-то мальчик умел улыбаться.

Исак задержит дыхание, пряча лицо на груди своего парня. Он никогда не слышал эту сказку прежде, но может угадать каждое слово, что прозвучит дальше. Потому что… это его мальчик. И боль, пустоту, которые тот ощущал прежде, они и сейчас простреливают сквозь Исака разрядами тока. Это самая изощренная пытка — вспоминать, представлять…

— Т-ш-ш-ш-ш… малыш, не грусти… — теплые пальцы сотрут влагу с лица, и губы на мгновение прижмутся к виску, чтобы продолжить рассказ. — Не грусти, это сказка со счастливым концом.

Эвен говорит размеренно, тихо. Исак не видит, но точно знает, что глаза у него полуприкрыты. А рука при этом продолжает поглаживать затылок, прогоняя тревогу. Это как мантра, это как необходимость — просто поделиться покоем. Уверенностью в том, что ничего не пройдет. Не между ними.

Мальчик жил, и все оставалось, как прежде. Друзья меняли увлечения и девушек, и ни одного не тяготил каждый прожитый день. Ни одному не казалось, что безысходность пеленает по рукам и ногам, загоняет в ловушку.

А мысли звучали в голове все громче, бились в затылке, тщетно стремясь найти выход наружу. И мальчик постепенно решил, что двинулся крышей. Мальчик придумывал себе цели и искал смысл там, где его быть не могло. Мальчик… в конце концов он отчаялся, а потом… попал в новую школу. И нет, ничего не закончилось ничего, вот только в первый день он увидел… Всего лишь профиль, вихрастую макушку и снэпбэк назад козырьком, а еще загнутые ресницы и несколько родинок на шее, и руки…

— Мальчик все еще думал, что сходит с ума. Он будто шел по тонкому льду, ежесекундно рискуя провалиться в ледяную пучину. Он слышал хруст под ногами, но все время вглядывался в толпу, пытаясь поймать этот взгляд. Знаешь, мальчик так боялся поверить, что он дождался, нашел, что он вовсе не болен, не сломан. Что и он может быть целым… нормальным… Мальчик наконец-то поверил, что ангелы существуют. После того, как встретил одного из них в коридоре школы Ниссен.

— Ты… он никогда не был ущербным, ты же знаешь? И без теб… без него тот, второй ведь тоже не жил. Плыл по течению, барахтался на мелководье, бродил по тусовкам, где целовался с девчонками, а потом шарахался от них по углам, чтобы не поняли, не дай бог… не решили…

За окном давно уж стемнело, и комнату освещают лишь рождественские огни, которыми они весь вечер опутывали и стены, и большое окно. Размотали целый кокон из лампочек и гирлянд, дурачились, поминутно целуясь и корча забавные рожицы, пока не свалились уставшие на кровать, да так и остались, забыв про не до конца наряженную елку в гостиной. В конце концов, у них еще вся ночь впереди, и утро, да и вообще…

Какая разница, если мальчик нашел все цвета своей жизни? Мальчик, что встретил ангела, а потом научил его дышать под водой.

— Что было после того, как ты спас меня?

— Ты спас меня тоже.

Наверное, это их лучшее Рождество, потому что мальчик больше не будет грустить, потому что на самом деле получилось поверить в чудо. У них двоих получилось.

Комментарий к Часть 60.

без претензии на какой-то сюжет. простите, вам, наверное, такое не нравится… но — вот то, что получилось.

========== Часть 61. ==========

Комментарий к Часть 61.

это очень коротко и совсем ни о чем, простите.

— Я люблю тебя. Малыш, так люблю тебя… Хэй… почему ты почти что не дышишь?

Он холодный с мороза, чуть-чуть припорошенный снегом. Но губы его обжигают, а шепот проникает под кожу. На нем сейчас шапка и сто тысяч капюшонов, наверняка, несколько толстовок под курткой. Он каждый раз закутывается, как капуста какая — его Эвен.

Эвен, что так любит тепло.

А еще больше любит своего мальчика, Исака.

Того самого, что никогда не умел не дышать под водой и не хотел видеть рядом психически нестабильных людей. Того самого, что вывернул свою жизнь наизнанку и принял то, что всегда отрицал. Просто потому, что понял — без Эвена его больше нет. Без Эвена воздух спекается в легких и запечатывает горло сургучом. Без Эвена мир становится двухцветным и пресным. Без Эвена…

— Я же чуть не проебал все это. Тебя и меня. Я так сильно прокосячился, Эвен.

У Исака голос дрожит, и губы соленые от слез, которые он быстро глотает, точно надеется — не поймет, не увидит. Если бы это хоть когда-нибудь работало, право. Не в том, что касается Исака. Нет, нет.

— Сегодня Сочельник, и на улице снег. Помнишь, мы хотели пойти с ребятами на каток? Но если ты передумал… дома есть мягкий плед и какао. Кажется, мама принесла нам что-то на праздничный ужин. Мясо прекрасно подойдет к вину, что мы купили…

Его губы шепчут и гладят одновременно. Его кожа пахнет снегом и домом. Он холодный и теплый одновременно, и только Эвен умеет… только он может подобрать нужные слова, одним движением руки прогнать панику, что, еще немного, и разорвет изнутри.

— Наверное, она меня ненавидит. Я так проебался тогда…

— Т-ш-ш-ш, глупый. Помнишь, я обещал, что она полюбит тебя, как и папа? Они моя семья, и они видят, что ты делаешь меня счастливым. На самом деле, у них просто не было выбора. Это ведь ты. Разве можно не любить т е б я , мой Исак?

Сейчас они правда могли бы пойти на каток, веселиться с ребятами, наблюдать за неловкими ухаживаниями Магнуса за Вильде или за Юсефом, что вот уже который месяц ходит вокруг Саны кругами и все не может решиться на тот самый разговор. Или Эва с Пенетратором Крисом, вот уже где шекспировские страсти, расстаться нелепо на вечеринке, чтобы вздыхать издалека друг по другу, кидая частые тоскливые взгляды. Это и забавно, и грустно, потому что Юнас влюблен, как и Эмма, а эти двое…

Они правда хорошо провели бы там время, но прямо сейчас Исак слишком устал, чтобы думать о ком-то еще или слушать, смеяться.

— Может быть, просто поедем домой? Не хочу никого видеть.

— Конечно.

А дома будет глинтвейн и пушистая елка, мигающая в так быстро сгустившейся тьме огоньками. Желтый, оранжевый, красный, зеленый и синий.

Голова — на плече, теплое дыхание в шею. И чужое сердце, что колотится в спину, проламывая ребра. Точно хочет быть еще ближе, еще любимей, сильнее. Или просто напоминает: “Я здесь. Я люблю”.

Тук-тук-тук-тук…

========== Часть 62 (актеры) ==========

Комментарий к Часть 62 (актеры)

кривой коллаж собственного изготовления: https://pp.userapi.com/c841326/v841326573/61e43/9z15vWLSt8o.jpg

Шаги гулким эхом прокатываются по пустым коридорам. От запаха роз и лилий кругом идет голова. Руки влажные и непослушные. В висках — канонада. Не хватало еще в обморок грохнуться, как великосветской барышне на собственной свадьбе.

Стоп, это и есть его свадьба, не так ли? Вот только не барышня, хотя, кажется, подружка невесты — в наличии. Лучший дружище — Иман. Это символично, наверное.

— Дыши, Тарьей. Просто глубже дыши. Давай, ты отлично держишься, и руки почти не трясутся.

Она красивая до одури и пахнет так хорошо, заглядывает в лицо, и от улыбки на щеках такие милые ямочки. Ее хочется обнять и стиснуть так крепко, сказать столько всего… столько всего, что Тай ей задолжал за все то время, что была рядом, выслушивала, советовала и просто… любила. Как только может любить лучший друг — любить и беречь.

— Мне кажется, я не смогу из себя выжать ни слова. Там все наши родные, друзья. Там столько журналистов, Иман. Блять, я не думал, что в Осло вообще столько есть.

— Не удивлюсь, если съехались со всей страны, из Европы, возможно, даже из Штатов.

— Ты шутишь?

— Отнюдь. Ваше обручение… а теперь и свадьба порядочно наделали шума.

— Будто мы сраные члены королевских семей.

— Именно, милый. Так что… дыши. Весь мир наблюдает.

*

Тарьей первый идет по проходу. Наверное, где-то там, в одной из десятков таких маленьких, душных комнат, Хенке в эту минуту меряет шагами крохотное пространство, привычно рычит на Сондре, а еще все время теребит бабочку на шее, будто та его душит.

Тарьей уже сто тысяч раз проклял тот день, когда согласился на пышную церемонию, хотя можно было спокойно свалить куда-то только вдвоем, надеть на безымянные пальцы друг друга по круглой полоске из желтого металла, а потом принимать поздравления постфактум — в сообщениях, по телефону, по почте. Конечно, Сив и Кристин им бы потом головы оторвали, но… черт… это же их жизнь. Их жизнь, их любовь, их семья.

— Постарайся хоть чуть-чуть улыбнуться, а то чувство, что я тебя не к алтарю веду, а на виселицу. Матерь честная… вы все же сделаете это… мальчики…

Кажется, на последних словах голос подруги сорвется и дрогнет, промокнет торопливо глаза, стараясь не размазать косметику.

— Я спокоен… спокоен… спокоен.

— Ты так напряжен, что вот-вот сорвешься или взорвешься. Давай, Тай, дыши. Уверена, никому не нужен сегодня срыв. Ни в одном из возможных смыслов.

Да, он мог бы рвануть сейчас просто назад, найти Хенрика, схватить за руку и свалить на все четыре стороны. Сесть на самолет, на первый попавшийся рейс, оказаться… к примеру, в Париже, бродить по тихим аллеям до рассвета… держать его руку. Не отпускать ни на миг.

Впрочем, их бы нашли очень быстро. В любой точке планеты.

— Что, если я забуду слова?

— Глупости. Ты столько раз переписывал свою клятву, а потом столько раз повторял, вносил коррективы. Не показал ни одной живой душе, даже маме, но сам затвердил назубок.

— Разумеется, не мог ведь я допустить, чтобы кто-нибудь ему проболтался.

— Все пройдет идеально, поверь. Ты не налажаешь, он не передумает и не сбежит. Никто не упадет лицом в торт, никто не попытается сорвать церемонию, никто не закатит скандал. Разве что Ульрике расчувствуется, но это, возможно, даже прописано в сценарии…

Они доходят, наконец, до конца. У Тарьей в глазах рябит от свечей, от разноцветных нарядов разодетых в пух и прах дам. Глаз выхватывает из толпы весело подмигивающую Камиллу. Давид и Марлон вскидывают вверх большие пальцы. Румен кажется немножечко обалдевшим от обилия народа.

Кружится. Кружится голова. Влажные пальцы сминают несчастные листы, на которых чернила наверняка уже слились в сплошное грязное нечитабельное пятно. Нестрашно, ведь каждое слово — отпечаталось на подкорке. Каждое слово — идет точно от сердца. Каждое слово естественней, чем стук сердца.

— Здесь я тебя оставлю, в обморок не свались, — Иман обнимает быстро за плечи и уходит в сторону, где в первом ряду для нее оставили место.

Музыка меняется. Становится торжественней что ли, иль напряженней. Гул голосов. Тарьей не может разобрать ни слова, как будто он очутился в улье. Не может и не пытается. Держится из последних сил. Громко и душно, и столько цветов.

Пресвятой боже… это что, на самом деле не сон?

Хенрик появляется в дверях, огромных, до самого потолка, распахнутых широко. Замирает на пару секунд и смотрит прямо в глаза. Через все гребаное пространство, что их разделяет. Через головы всех этих сотен людей. И время заморожено, оно отключается, исчезает. Времени нет, никого, ничего. Только двое.

“Господи, я просто люблю тебя,” — думает Тай, и от восторга щиплет глаза. Это ведь Хенрик — прямо напротив. Хенрик, что очень скоро станет совсем-совсем его, полностью, без остатка.

Восхищенный выдох по зале, шаг вперед. Не спешит и глаз не отводит. Он так напряжен, что можно почувствовать, как воздух сгустился, звенит. И желваки на скулах, как тогда — перед поцелуем на kiss-камеру. Когда на них тоже смотрел целый мир, задержав дыхание в предвкушении. И, кажется, даже планета приостановила вращение.

С каждой секундой все ближе, и воздуха меньше. И, кажется, стены сдвигаются, нависают.

“Дыши, Тарьей, дыши.”

В целом мире нет никого и не надо.

Только Хенрик Холм, его чуть скованная улыбка, его руки, что то теребят манжеты, то сжимаются в кулаки, то пытаются стащить с указательного пальца кольцо — тот самый перстень, что стал символом их единения давно, еще в Бергене…

Тарьей понимает — он волнуется не один.

Тарьей понимает — не только он не может дышать.

Тарьей понимает — он идет к нему вот сейчас, он здесь для него. Это все — для н е г о .

Хенрик останавливается точно напротив и смотрит, смотрит в самую душу. Глаза в глаза, и Тарьей затягивает внутрь, глубоко, без возврата. Короткая, почти искусственная усмешка, обкусанные губы.

Не произносит ни слова, только пальцами — вскользь по запястью. Наверняка сразу чувствует взбесившийся пульс. Однозначно слышит, как тяжелеет дыхание. Видит, как скачком расширяется зрачок, полностью скрывая радужку. Мутную до невменяемости просто.

— Дамы и господа, мы собрались здесь сегодня…

“Дыши, Тарьей, дыши…”

Хенрик — он внутри и снаружи.

Хенрик — он та самая цель, тот пункт назначения и тот смысл, что держит. Что держит всегда на плаву, вопреки.

Хенрик — тот, кто понимает без слов, даже больше. Хенрик чувствует за десятки миль, если у Тарьей что-то болит или просто портится настроение.

Хенрик — тот, кто научил быть цельным, собой.

Хенрик — та самая половинка, которая, говорят, есть у каждого в этом мире.

Хенрик заканчивает фразу, если Тарьей начинает.

Хенрик говорит, когда Тарьей только успеет подумать.

Хенрик… Хенрик обещает, что так будет всегда.

“Я знаю, что просто жить не смогу без тебя, не хочу”.

“Знаешь, так страшно представить, что я мог просто тебя не найти…”

“В любом из миров я нашел бы дорогу к тебе, потому что ты — мой. А я — твой”.

“Я обещаю, что всегда буду дышать рядом с тобой. Для тебя”.

“Я обещаю…”

“И я…”

“Навсегда.”

“До конца нашей жизни и после”.

— Согласны ли вы?..

— Согласен.

— Согласен.

Овации и поздравления, выкрики “горько”, холодное колечко на пальце и обжигающие, такие нежные губы.

Кружится, кружится голова. Не от цветов и сотен радостных возгласов, лиц. Не от мерцания свечей, не от вспышек фотоаппаратов. Отнюдь.

Вот это номер, он ведь правда сегодня стал… мужем.

Вот ведь номер… оказывается, и правда бывает так, что… навечно.

========== Часть 63. ==========

Комментарий к Часть 63.

https://vk.com/doc4586352_458582384?hash=117e40b84bb6432723&dl=c7c846543aa8853930

— Он же нравился тебе. Ну… Шистад, — брякнет Магнус и тут же почти свалится с фургона от нехилого такого тычка в бок.

Махди потирает ушибленный о приятеля кулак и делает страшные глаза, буквально вращая зрачками. Юнас молча закатывает глаза, а Исак фыркает, откидывая голову на плечо своего парня. Поворачивает голову, на ощупь находит губы губами.

— Не слушай Магнуса, он идиот, — совсем не шепотом роняет Исак, не разрывая поцелуя.

— Нет, что я такого снова сказал? Это же было раньше, вот я просто решил уточнить…

— Более подходящего времени, бро, ты конечно, же не нашел.

Юнас сводит на переносице брови, и это на самом деле может казаться пугающим. Махди мрачно кивает, соглашаясь с каждым словом, и до Магнуса, слава богам, наконец-то доходит. Сначала он замирает, в ужасе приоткрыв рот, потом медленно моргает, выпучивая глаза.

Эвен честно старается не смеяться, ведь это именно его Магнус избрал кем-то вроде наставника или, как сказал бы Эскиль, персональным гуру. Исак не так деликатен. Он хохочет до колик, уткнувшись Эвену куда-то в шею.

— Бро-о-о-о… бля, я такой осел. Но ты же… не расстроился? Я имею ввиду, сейчас-то вы вместе, все круто. Вон квартиру даже общую сняли…

Кажется, он теряется, недоуменно хлопает глазами, переводя взгляд с одного друга на другого. Исак практически сползает по Эвену, и только руки парня удерживают его от падения на асфальт. Его тело трясется все сильнее, и до парней доносится не то хрюканье, не то повизгивание, больше смахивающее на истерику.

— Все в порядке, Магс, я не злюсь, — выдает Эвен с теплой улыбкой. И черт… откуда он взялся такой — понимающий и тактичный.

Поглаживает легонько Исака вдоль позвоночника, а потом зарывается носом в светлую, растрепанную макушку, вдыхает глубоко родной запах. Его Исак. Он пахнет сонным счастьем и домом, апельсином и чипсами, кофе. Он пахнет Исаком — тем самым, кого Эвен увидел на пороге кафетерия в свой первый день в школе Ниссен. Увидел и понял, что больше — никого, никогда.

— Ты не должен ревновать, потому что сейчас Исак на Шистада и не посмотрит. Все в прошлом, — довольно заключает Магнус и сразу шипит от нового тычка в ребра. — Эй, ты чего? Я же не… Все же нормально?

— У тебя язык, блять, как помело. Лучше просто молчи, — шипит Махди сквозь зубы, стараясь чтобы его не было слышно обнимающимся парням.

Исак начинает икать, сползая все ниже. Кажется, даже Эвен уже не в силах удерживать его вертикально.

— Исак? Бро? Ты в порядке? Эвен, что с ним?

Юнас кажется обеспокоенным, он все еще хмурится и даже наклоняется ближе, опуская ладонь на плечо лучшего друга.

— Он в порядке, подожди, просмеется, — Эвен прячет улыбку в любимой золотоволосой макушке, трогает снова губами, не прекращая гладить плечи и спину. Не затем, чтобы успокоить. Просто ему всегда мало — касаний, поцелуев… Исака.

— П-парни… вы… М-магнус, это какой-то пиздец, — он честно пытается успокоиться, отдышаться, но булькающий смех то и дело прорывается наружу и слезу текут по щекам. — Шистад? Крис?.. Т-ты серьезно?

— Нет, ну а что… все нормально. Я же помню… та история с дракой, и ты садился в машину к Шистаду и… смотрел на него так… — замолкнет, смешавшись и будто бы задумается даже.

— Бро, без обид, но твое чутье — где-то на уровне табуретки. Мы планировали отмудохать тех ублюдков, что напали на Юнаса, ты забыл? Черт, поражаюсь, как тебе удалось охмурить Вильде. Держу пари, она сама захотела…

— Вильде тут совсем ни при чем. И вообще… мне казалось, он тоже тогда смотрел на тебя. Просто он скоро возвращается из армии, я и вспомнил.

У Магнуса лицо как помидор, и уши пылают. Продолжает бормотать бессвязные объяснения, но его уже не слушают, возвращаясь к погрузке коробок в фургон.

Эвен развернет Исака к себе, скользнет губами по скуле, а потом прижмется лбом.

— Так, значит Шистад? Вот кто открыл моему мальчику глаза на себя…

Улыбка мягкая, и в глазах брызги лазурного смеха.

— Ты-то хоть хуйню не неси. Шистад… Хоть бы раз хоть бы где шевельнулось. Абсурд.

— Значит, это все же был я?

— Как однажды сказал тот же Магнус, до встречи с тобой я с девчонками тискался каждую вечеринку. А потом увидел тебя… знаешь, есть в тебе что-то такое… тебя невозможно перестать хотеть целовать. Ни в ком такого не встречал. И не встречу…

========== Часть 64. ==========

Эвен крутит телефон в длинных пальцах, перебрасывает из ладони в ладонь. Он нервничает просто пиздец как, и это невооруженным глазом заметно. Даже с такого вот расстояния. Даже человеку, который Найшейма не особо и знает.

Юнас не спешит подходит, наблюдает за ним из укрытия, сводит к переносице брови. Да, он сам послал смс с просьбой о встрече с глазу на глаз и нелепой припиской в конце: “Исаку только ни слова”.

И не то, чтобы он хотел проворачивать что-то за спиной лучшего друга, но тот ни за что не одобрит, а Юнас не может и дальше… жить в этом страхе. Юнас так хорошо помнит черные круги под глазами Исака. Юнас помнит трясущиеся руки и бегающий взгляд. Юнас помнит, как жизнь из Исака уходила по капле. Всего лишь от того, что Эвена не было рядом. От того, что Исак его потерял.

Юнас помнит, а хотел никогда бы не видеть.

— Исак скоро закончит, ты задержался, — Эвен недружелюбный, колючий. От взгляда на него хочется ежиться или надвинуть бейсболку пониже.

Юнас вздыхает, он ведь не думал, что будет легко, верно? Опускается рядом, на миг сжимая плечо под джинсовкой. Уберет руку, не дождавшись, пока ее неприязненно сбросят.

“Не надо, Эвен. Я не враг. Ты увидишь”.

Сложности в том, что слова придется подбирать осторожно, дозировать фразы. Сложность в том, что одним необдуманным можно сломать все вокруг — многолетнюю дружбу, новые отношения, жизни… жизни тоже могут рассыпаться прахом.

— У них дополнительное занятие. У нас есть время. Эвен, расслабься… я… нам надо поговорить, и серьезно. Черт, я лезу не в свое дело, наверное, но Исак — мой лучший друг. Я волнуюсь. Не злись. Это всего разговор.

— Ты волнуешься, я понимаю. И переломаешь мне ноги, если я… обижу его, — Эвен делает паузу, запинаясь, и оба понимают, что в воздухе повисает непроизнесенное “снова”, “снова оставлю”.

То, о чем ни один из них предпочел бы не вспоминать. Дни, когда Исак угасал на глазах, почти что просвечивать начал. Дни, когда совсем не мог спать и думал искать спасение в таблетках. Дни, когда думал, что сходит с ума, когда в груди рвалось и горело, когда даже моргать было физически больно, а при каждом вдохе и выдохе меж ребер будто вонзали нож. Снова и снова. Юнас не чувствовал — Юнас мог все это читать по лицу. Осунувшемуся, бледно-серому, точно пеплом присыпанному.

— Мы не вспоминали об этом, но Исак… он все знает. Тогда я думал, ему будет лучше вдали от меня. Психически-нестабильного… после истории с его мамой.

— Это чуть вас в итоге не доконало обоих.

Потому что Эвен не сумел быть вдали, потому что Исак простил бы и больше. Потому что восторгом накрыло, точно волной, сметая к хренам всю оборону, ломая, круша выстроенные в сознании барьеры. Провоцируя приступ.

— Я люблю его, и все теперь под контролем. Слушай, я не пропускаю прием лекарств или посещение врача, если ты об этом. Я все еще биполярен. Иногда я буду, возможно, творить какую-нибудь хуйню вроде покупки кресла-качалки и трубки в духе Шерлока Холмса, решу научиться играть на скрипке. Но я… я больше его не оставлю. Я же дышать без него не могу. Черт, звучит так сопливо.

Найшейм смеется сухо и ломко, трет шею и все чаще бросает торопливые взгляды на двери, из которых вскоре появится его парень. Юнас знает, что тотчас же это лицо преобразится, точно засветится изнутри, и Исак засияет в ответ. И, блять, это было бы до тошнотворного приторно и ванильно, если бы творилось с кем-то другим. Если бы это не служило неким маяком или знаком — хорошо. У Исака все хорошо. Только вот что, если…

— Я о другом беспокоюсь. Не что ты решишь вернуться к той девушке — Соне, или найдешь кого-то еще. Я же вижу, вы как сиамские близнецы. И это довольно отстойно, что мой лучший друг оказался таким до жути слащавым… расслабься, я пытаюсь шутить… Я не считаю тебя сумасшедшим, но эпизоды бывают…

Замнется, не зная, как закончить, как донести до Эвена свой главный страх. Тот, что приходил не раз даже в кошмарах, после которых Юнас, как полный дебил, звонил Исаку в три часа ночи, выслушивая хриплые со сна отповеди и советы “завязывать уже, нахуй, мешать траву с алкоголем”.

Сны в которых Эвен не просто бросает Исака — бросает весь этот мир. Сны, в которых он выбирает то нож, то таблетки. Выбирает не-быть, не-существовать, не-дышать. Сны, в которых ломает Исака сильней, чем предательство или измена. Уходит, но забирает его, Юнаса лучшего друга, с собой навсегда. Оставляя на земле оболочку со стеклянным, остановившимся взором.

— Ты имеешь ввиду суицид? Что, если мне захочется свести счеты с жизнью? Я правильно понял?

Странно, Эвен вдруг словно бы становится мягче. Уже не напоминает ощетинившегося дикобраза. И даже слабая улыбка трогает краешки напряженного рта.

— Ну, если говорить так вот прямо, — Юнасу страшно неловко, и он не знает, куда деть руки и глаза. Но Исак… все ради Исака.

— Ты, наверное, не понимаешь, как он на меня действует. Погоди, это не упрек, — добавит быстро, увидев, что Васкес пытается возразить. — Ты ведь никогда не страдал биполяркой. Во время маниакальной стадии ты хочешь обнять целый мир, ты можешь горы свернуть, допрыгнуть до неба, нырнуть в Марианскую впадину и достать с ее дна что-то… не знаю, сокровище. Но потом отпускает, и приходит депрессия. Это когда сил нет ни на что, ты можешь только лежать, и раздражает даже свет за задернутыми шторами. Знаешь, прежде в этой стадии мне казалось, что однажды… что однажды все закончится именно так… так, чего ты боишься. Я не мог выносить никого — даже безмолвного чужого присутствия рядом, а уж если этот кто-то начинал говорить…

— С Исаком все изменилось?

Юнас не знает, откуда он понял, но то, как проясняется взгляд мальчишки напротив, как светлеет мгновенно лицо. Юнас чувствует: так и есть.

— Он вытаскивает меня секунда за секундой, просто держа мою руку. Он говорит со мной — тихо, обо всем на свете. Рассказывает о детстве или о падающих листьях за окном, об отливе, который видел на море. Говорит, как любит меня, все время, понимаешь? Постоянно. Как о чем-то настолько же естественном, как дыхание, сон или солнце на коже. Эти приступы случаются реже и реже. Конечно, биполярка никуда не уйдет. Просто знай, рядом с ним у меня и мысли схожей никогда не возникло, ни мысли, ни тени ее. Не волнуйся.

Это что-то настолько сокровенное и дорогое, что у Юнаса щиплет в глазах. Он бормочет ворчливо о чертовых сантиментах, но сам чувствует, как… отпускает. Как пружина, что сжималась и сжималась в груди беспричинной тревогой, больше не давит, не грозит рвануть, все круша и сметая…

— Спасибо, что открылся мне, бро. Не стоило так… это бестактно и не мое дело, но я должен был…

— Все в порядке, Юнас, я понимаю. И даже не злюсь.

Телефон в длинных пальцах забавно подпрыгнет, и лицо парня расползется в улыбке, когда он прочтет сообщение.

— Исак нас увидел в окне. Думаю, от вопросов не отвертеться. Хорошо, что я такой предусмотрительный и захватил с собой пива. Можем пойти в парк, по дороге все вместе съедим по кебабу.

— В смысле… ты ему не расскажешь?

— О том, что его друг тревожится о его счастье? Думаю, Исак и так это знает.

Подмигнет так весело и свободно. И тут же рассмеется, когда чьи-то ладони опустятся на глаза, а в шею ткнутся горячие губы.

— Уже соскучился без меня?

— Просто как ненормальный…

========== Часть 65. ==========

Комментарий к Часть 65.

https://vk.com/doc4586352_458976253?hash=0d64cd4a08643a906f&dl=73741f90b97c002362

— Он считал, что меня недостоин, представляешь?.. Вильде, что ты копаешься? Что, если Эвен решит, что я забыл… или что никто не придет, чтоб поздравить.

Исак обвешан пакетами и какими-то свертками, так что не видно даже лица. Сана пытается поддерживать его осторожно под локоть, чтоб не навернулся и не расквасил свой нос. Вряд ли именинник обрадуется таким изменениям во внешнем виде своего парня. Все же это не пирсинг и не тату, которое этот придурок выбил у себя на запястье. И умудрился обозвать это сюрпризом.

— Это всего лишь буква, Сана. Первая буква его имени. Это красиво и романтично, и я не понимаю, какое дело тебе? Даже если бы Коран запрещал наносить знаки на тело…

Она отключается где-то на второй фразе. Серьезно, когда этот мальчишка с пеной у рта начинает доказывать силу этой любви. Для чего он делает это? Как будто остался хотя бы один человек в их окружении, в школе Ниссен, в их квартале, да во всем гребаном Осло, кто не верил бы — у них это серьезно и навсегда.

— Вы уверены, что назвали в доставке правильный адрес? Еды всем хватит? А пива? Придут еще Микаель и другие… не представляю, как мы там все разместимся, но… Господи…

— Если он сейчас скажет про кетчуп или горчицу, клянусь, я закричу, — шепчет Эва на ухо Нуре и закатывает глаза, когда Исак опять лезет в телефон, свериться со списком.

— Он тебя любит, колючка. Не представляю, что он вообще в тебе мог найти, когда ты пах не совсем хорошо и огрызался на всех без разбора. Но, должен признать, Эвен влияет на тебя благотворно. Знаешь, иногда мне кажется, что вы используете смягчитель для белья и покупаете то лавандовое мыло… Нура! Перестань меня бить! — Эскиль закатывает глаза возмущенно и отходит подальше, подхватывая под руку о чем-то задумавшуюся Линн.

— Перестань говорить гадости об Исаке, — просит в полголоса та, но Эскиль, конечно же, пропускает мимо ушей, пускаясь в пространные обсужедния на тему “гуру знает, как лучше”.

— Где бы вы были сейчас, если бы не мои советы, Исак?

— Не знаю… В шале где-нибудь в швейцарских Альпах? Таков был план, пока ты не вынес всем мозг о моем эгоизме.

— Ты хочешь спрятать его от друзей. Это не очень нормально. Ты — маленький, жадный мальчишка.

— А ты слишком часто пялишься на зад моего бойфренда к тому же.

— И что? За посмотреть с тебя не убудет. Говорю же, ты жадный…

— Эскиль!

— Ладно… ладно, принцесса, молчу. Потому что ты просишь.

*

Шумная компания парней вываливается из-за угла и Исак, кажется, выдыхает с облегчением, когда видит Юнаса, Магнуса, Махди. Элиас трещит о чем-то без умолку, а Микаэль как с обложки журнала сошел. И не то, чтобы это нервировало или раздражало… Нет-нет, Исак… Исак не будет врать, что не ревнует. Это не недоверие конечно же… Быть может, просто инстинкт.

— Хэй, бро! Я помогу. Ну как, у нас грандиозные планы? — Магнус отбирает половину пакетов, ловко распихивает свертки по рукам и карманам парней, толкает в бок кулаком и подмигивает. — Не волнуйся. Уверен, это будет лучший день рождения в его жизни.

И не то, чтобы Магнус проницательностью отличался… это до чертиков странно, короче.

— С чего ты решил?

— Ну, это же день рожденья с тобой. И может быть, я не особенно умный, но, думаешь, зря я его лучший друг? — проигнорирует возмущенный вопль сразу из нескольких глоток. — К тому же я помню, как мы готовили день рождения для тебя. Думал, он нас со свету сживет… Эвен притом совсем не зануда.

— Ой, ладно.

На самом деле, они почти на месте, и до возвращения Эвена из кофейни — чуть больше четверти часа. Они успеют развесить украшения и расставить закуски, успеют спрятаться и погасить верхний свет, затаиться, как мыши. С тем, чтобы выскочить имениннику навстречу, пугая воплями и сжимая в объятиях.

— Ты все же устроил мне вечеринку.

— Я знаю, ты ее так хотел. С днем рождения, Эви.

И лучики света в его глазах покажут, что он на самом деле счастлив. Покажут, что сюрприз удался.

*

— Исак… а это вот что, у тебя на запястье. Не дергайся ты, дай посмотрю.

— Это?.. Родинка? М? Или… я замарался…

— Ты выбил на руке первую букву моего имени и теперь стесняешься этого? Блять… ты такой милый, Исак.

— Я не стесняюсь! Ладно… чет… может быть… только чуть-чуть?

*

— Я так люблю тебя, детка.

— Я тоже. Больше, чем ты можешь представить.

Потому что ты — мой сбывшийся сон. Потому что раньше и не мечтал. Потому что не знал, что смогу быть настолько счастливым.

*

— С днем рождения. Знаешь, а ведь главный подарок еще впереди.

— Даже не сомневался. Подождем, пока часы покажут 21:21?

— Хэй, это же твой день рождения.

— А потому — я решаю.

========== Часть 66 (актеры) ==========

Комментарий к Часть 66 (актеры)

написалось вот как-то так. знаю, что странно. надеюсь, вы улыбнетесь)

— Ладно, ребята, вы нас поймали. Может, обойдемся совместным фото и разойдемся? Не пройдет? Хм… понимаю, вы хотите ответов… на самом деле, это ведь наша жизнь — моя и Тарьей. Немного нечестно пытаться вторгаться в нее так бесцеремонно, не находите?

— Хенке…

— Ладно, малыш Ти сегодня в добром расположении духа и даже не намерен шипеть, как рассерженный еж. Детка-а-а, куда ты подевал все колючки, сознайся? Окей, что вы хотите знать? Мы гуляем. Сегодня у Эвена день рождения, вы не забыли? Да… конечно же, мы отмечаем. Почему только вдвоем? А самим догадаться? Для людей, которые играли в сериале т_а_к_у_ю любовь… Думаете, кто-нибудь нужен был бы рядом, если бы мы были в параллельной, допустим, вселенной?.. И там все было бы точно так же… ну, может быть, только твоя куртка была бы желтой, а вот ты была бы не из Берлина, а из Парижа… и нас, возможно, и вправду бы звали Эвен и Исак. Их любовь, знаешь, она была б настоящей всегда и везде. Стоп, почему я сказал, что “была”? Она же есть и будет.

— Вы сделали фото? Ребята, нам правда надо идти. Простите Хенрика, его иногда малость заносит. Где нужно еще подписать? Это фото, футболку?.. Ага, так удобней, спасибо. Хенке, пойдем. Рад был познакомиться, счастливой дороги!

*

— Слушай, ты что такое устроил? Желтая куртка? Параллельный мир?Ты бы еще меня за руку взял или засосал прилюдно, чтобы все разом грохнулись в обморок, но успели запостить это все в Instagram.

— О, а вот и колючки. Я уж было подумал, ты сегодня оставил их дома. Детка, не злись. Они же видели, что я дурачусь. К тому же, однозначно решат: это все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ну, и мозгами раскинь… стал бы я так откровенно палиться?

— Хм… но ты стал.

— А потому они никогда не поверят. Слушай, у Эвена день рождения вообще-то… я жду мой подарок. Подарки… Массаж, ту песню только для меня под гитару. Обещай, что не наденешь белья и даже не замотаешься полотенцем. И я хочу ту волшебную штуку, которую Исак выделывал в ду́ше, а у Эвена потом все уроки стояло. Бедный парень, он был обречен провалить тот английский…

— При чем тут Эвен и ты? И вообще… я встречаюсь с сексуальным маньяком.

— Скажи, что тебе не нравится это? И хватит заговаривать зубы. Ты тысячу раз говорил, что твой Эвен — не кто иной, как я. Мужчина твоей мечты. Помнишь? Мой Иса-а-а-ак…

— Не пойму, за каким я до сих пор терплю это?

— Жить без меня же не можешь.

— Эвена я любил больше. Эй, руки держи при себе. Если встретим кого-то еще из фанатов, и они нас узнают, это будет полный пиздец. Обещай, что рта не откроешь? Впрочем, о чем это я… ты ведь не умеешь.

— Обещаю! Если душ и массаж…

— Шантажист.

— Хэй, у меня день рожденья вообще-то…

========== Часть 67. ==========

Комментарий к Часть 67.

мне очень захотелось вспомнить эту сцену. до сих пор — самую-самую-самую любимую из всего Skam. С праздником вас, дорогие.

https://vk.com/video-98971746_456239562?list=5b0de17a3bf7b4b780

“Не буду, я не буду этого делать”, — шипит себе под нос Исак, пока пальцы пытаются справиться с замком на дверях, дергают за цепочку.

“Я просто… не могу держать его на пороге, ведь правда?”, — так себе оправдание, учитывая, что колени у_ж_е дрожат, как у девчонки. Колени, и руки, и… блять, просто страшно.

Это охуеть как страшно, вы понимаете? Открывать человеку, который разбил твое сердце, расхерачил вдребезги, сжег своими руками и развеял пепел над самой оживленной улицей Осло. А еще не сказал — почему.

Что ты делаешь, Исак Вальтерсен?

“Я не могу, не могу, не могу… не могу оставаться от него вдалеке. И пусть все повторится опять, пусть растопчет, унизит, уйдет. Но я… я буду нужен. На пару минут или часов, на день, неделю, год или вечность. Я приму его любое решение”, — дверь нараспашку, и все. Просто все.

Тихо так, что он слышит, как в ванной капает из крана вода — Эскиль снова не завернул вентиль до упора, а сопрет, как обычно, все на него. И перерасход горячей воды, и счета, и не вовремя выплаченную аренду…

Думай, думай, Исак. О чем угодно, но не про того, кто прямо сейчас — точно напротив. У него припухшие губы и зрачки такие, что глаза кажутся черными. Он держит ими, и дернуться не дает, не отпустит. Он держит, он приворожил, зачаровал. Это гипноз.

Не можешь же ты быть таким слабым, Исак? Таким жалким, зависящим от одного только взмаха ресниц. Он смотрит, он смотрит, он смотрит. Нечитаемо, прямо.

Исак видит и джинсовку, явно наброшенную впопыхах, и незавязанные кроссовки. Исак чувствует, как сбито дыхание, видит, как щеки раскраснелись от быстрого бега. Будто боялся не успеть, опоздать, проебать что-то самое важное в жизни.

“Ты спешил. Ты правда спешил ко мне, Эвен?”.

У него на языке так много вопросов, про Соню и каждый из подброшенных в шкафчик ли, в куртку ль рисунков. Про капельку в горле, про костюм Бога и купанье в бассейне. Про все выходные в кровати и то нелепое: “Они бы полюбили тебя”.

И все-таки, нет, он не хотел бы затевать с ним разборки. Ни сейчас… никогда.

Он хотел бы шагнуть вперед и обхватить за затылок, скользнув пальцами вдоль кромки роста волос, запустить руку в эти светлые пряди, что пахнут пшеницей и воском. Он снова хотел бы его чуть шершавые губы, что раскрывались б навстречу, стонали, что на вкус отдавали бы манго, специями, немного красным вином. Что встречались бы с его губами идеально, точно кто-то и где-то когда вылепил две пары и пустил по миру — пока не отыщут друг друга.

“Я здесь, слышишь? Здесь. Я нашел…”

— Привет, — что-то… ведь надо хоть что-то сказать, иначе они останутся тут до скончания времен. Иначе оба состарятся прежде, чем один шагнет навстречу другому.

— Привет, — Эвен осипший, как будто долго-долго кричал под хлещущим ливнем, запрокидывал голову, глотая ледяные капли дождя, что этим вечером лил и лил с промозглого неба, затянутого тучами, как старым, изодранным одеялом.

У него искусаны губы, и он продолжает прикусывать нижнюю, пытается улыбнуться, но получается плохо. Получается… ни черта. Наверное, тщится что-то сказать, набирает для храбрости воздух, а потом опускает глаза, в сторону смотрит — будто вешалка со старой курткой Нуры сейчас — самое занимательное, что можно…

А, к черту.

Какой-то крошечный шаг, даже из квартиры не выйти. Какой-то крошечный шаг, и вот “он — мой, для меня”.

Эвен, боже.

Отвечает отчаянно, голодно. Как будто того и ждал, и боялся. Будто медленно умирал без возможности делать это. Так его целовать. Только его — только Исака, не кого-то другого. Потому что тосковал, как дурной, потому что у него и сейчас в лице безысходность, потому что жмурится, как перед прыжком с парашютом. Тем самым, что не раскроется ни за что, и поймешь это только в полете. Когда не сдать назад, не изменить, не отмотать. Когда идет обратный отсчет перед смертью.

Три… два… один… это все.

Это все не по правде, ведь Соня.

— Пожалуйста… пожалуйста… Исак… — он бормочет неслышно, он впивается в губы. Кажется, еще миг, и сожрет. Он, или его, или оба.

Куртку роняют где-то в прихожей, кажется, вместе с вешалкой, но неважно. Мягкий трикотаж под пальцами — кофта. Почему на Эвене так много надето? Добраться, стянуть слой за слоем. Так много… А он рвет пуговицы на рубашке Исака, и ворот футболки трещит, когда тянет через голову вместе с кепкой.

“Я не должен, ты снова уйдешь, будешь с ней. Я не хочу так… я не могу… не могу отказаться. Блять, я без тебя у_ж_е не могу”.

Последняя деталь, и вот — кожа к коже. И губы — вычерчивают линии на ключицах, груди. Мурашки… разряд… и пальцы поджимаются… боже. Живот напрягается от касаний… и ниже, и Эвен уже на коленях.

“Спасите меня все святые, угодники и Всевышний…”

Мыслей нет, ни одной, только где-то вдали, как птица на мансарде долбит клювом в окно: “Ты не должен был впускать его, ты не должен…” Или это дождь стучит по крыше и в окна?

Он знает… он знает, Исак, что опять проснется утром один в кровати, где уже остыла вторая подушка. Он знает, что будет собирать свое сердце — остатки — с холодного, пыльного пола. Он знает, что в пятницу случится опять вечеринка, и Эвен снова будет там с Соней — целовать, обнимать и любить. Так, будто этой ночи и не было вовсе, как и той, предыдущей.

— Какой ты… какой ты… какой, — кажется, задыхается. Кажется, слов нет, как и воли. Кажется, только двое — в целом мире, вселенной. Кажется, это та самая смерть, о которой совсем не жалеешь.

— Какой?

— Потрясающий. Боже… Исак, я до тебя никогда…

И вновь поцелуи, и губы везде, и умелые пальцы. Это взлет и падение в бездну, когда о парашюте даже не вспомнишь. Это когда тело распылили на атомы. Это сверхновая, это вакуум в легких. Это двое — в одном. Это взрывы в голове и снаружи.

*

Утром в голове будет звенеть, а тело — ныть очень томно, приятно. Вторая половина постели будет пустой, но пустота не успеет пробраться под ребра, потому что тихий разговор из кухни и голос, от которого и сейчас мурашки сыпанут по спине.

Поцелуй перед Эскилем, Нурой. Их довольные улыбки и взгляды /заговорщики из них никакие/, и их водная йога. А потом яичница и бекон на лопатке, Габриэлла в самые губы, и шепот, что разделит все на “до Эвена” и “теперь, вместе с ним”.

— Я никогда не чувствовал ничего даже похожего прежде. Ни к кому.

Исаку не надо задумываться, чтобы верить в слова, что идут от самого сердца.

— Я тоже, Эвен. Я тоже.