КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 397675 томов
Объем библиотеки - 518 Гб.
Всего авторов - 168472
Пользователей - 90422

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Шорт: Попасть и выжить (СИ) (Фэнтези)

понравилось, довольно интересный сюжет. продолжение есть?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Cloverfield про Уильямс: Сборник "Орден Монускрипта". Компиляция. Книги 1-6 (Фэнтези)

Вот всё хорошо, но мОнускрипта, глаз режет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Mef про Коваленко: Росс Крейзи. Падальщик (Космическая фантастика)

70 летний старик, с лексиконом в 1000 слов, а ведь инженер оружейник, думает как прыщавое 12 летнее чмо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Алексеев: Воскресное утро. Книга вторая (СИ) (Альтернативная история)

как вариант альтернативки - реплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Гарднер: Обман и чудачества под видом науки (История)

Это точно перевод?... И это точно русский?

Не так уже много книг о современной лженауке. Только две попытки полезных обобщений нашёл.

Многое было найдено кривыми путями, выяснением мутноуказанного, интуицией.

Нынче того нет. Арена науки церкви не подчиняется.

Видать, упрямее всего наука себя проявила в опровержении метеоритики.


"Это вот не рыба... не заливная рыба... это стрихнин какой-то!" (с)

Читать такой текст - невозможно.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Ковальчук: Наследие (Боевая фантастика)

довольно интересно

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Кононюк: Ольга. Часть 3. (Альтернативная история)

одна из лучших серий. жаль неокончена...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Спасибо, Томми (СИ) (fb2)

- Спасибо, Томми (СИ) 609 Кб, 118с. (скачать fb2) - (Мальвина_Л)

Настройки текста:



Стена под пальцами холодная и гладкая. Он опускает голову, подставляя шею и спину гибким упругим струям, хлещущим сверху, как влажные плети. Ударяясь о кожу, они рассыпаются блестящей пылью, не оставив даже следа.

Это просто вода, Томми, просто вода. Он встал бы под бьющую из цистерны кислоту, чтобы кожа слезла к херам, чтобы выжгло глаза. Чтобы прошло все, исчезло, рассеялось, как торнадо в Жаровне после ночного урагана. Чтобы заглушить этот голос. Его голос.

Ньют.

“- Что ты там видел, Томми? ЧТО???

- Они идут, Ньют. Они уже почти здесь. Нам надо выбираться отсюда!

- Успокойся, выдохни, Томми. Что ты видел?”

Времени нет. Его не было с самого начала. Я не хотел, чтобы тебя подвесили вниз головой, как тех парней и девчонок, не хотел, чтобы подключили трубки, ввинчивая их в вены. А потом засунули в пластиковый мешок, как отработанную породу.

Я должен был спасти тебя, Ньют. Выхода не было…

Вода горячая, и мокрые пряди волос льнут ко лбу. Вода заливается в глаза, в уши, рот.

Как бы я хотел оглохнуть, Ньют, как бы я хотел…

“- Не надо, Томми, остановись…”

Я не мог, Ньют, я не мог.

Топот за спиной и пули, свистящие у висков, обдирающие макушку. И тяжелое дыхание Ньюта так близко. Худая рука, хлопающая по плечу.

“- Беги, Томми, давай! Поднажми!”

А сам спотыкался, падал, разрывая штаны на коленках, резал ладони осколками стекла, когда они выбивали то окно нелепо-громоздкими стульями.

А потом - тонкий, пронзительный выкрик, от которого ноги отнялись и сердце в груди лопнуло, как размозженная кувалдой башка гривера. И шиза, придавливающая Ньюта к засыпанному хламом полу, и зубы, щелкающие прямо у его лица.

Как будто время замедлилось, остановилось, и липкий пот струится меж лопаток, и кофта промокла насквозь, прилипла к спине.

“- Томми…” - с присвистом, глухо, словно прощаясь.

Всегда только Томми. С самого начала в Глэйде. Как только Томас вспомнил свое имя, выбитое из легких стальными кулаками Галли.

Слезы зачем-то текут по щекам, прочерчивая светлые дорожки сквозь налипшую пыль. А время ускоряется, закручивая возгласы, хрипы тугой спиралью, и кровь стучит в голове, пытаясь в хлам разнести вены, в ошметки.

И руки отдирают чудовище от друга, швыряют в едкий пронзительный мрак.

“- Спасибо, Томми…”

И целая секунда - глаза в глаза. Без воздуха, криков и грохота позади. Целая секунда, когда он ведет пальцем по щеке, стирая кровь, сочащуюся из глубокого пореза.

“- Скорее, скорее, скорее…”

И зараженные, огрызающиеся друг на друга, впивающиеся зубами в ядовитую плоть, тянущие цепкие пальцы…

“- Беги, мать твою! Просто беги! Не оглядывайся!”

- Томас?!! Ты жив там? Ты в душе уже целую вечность. Все в порядке, Томас? Блять, мне дверь вынести что ли?

Колотит в створки кулаками и, кажется, пятками, матерится в голос, приправляя привычную брань изысканными ругательствами, каких от него и в Глэйде не слышали.

- Чувак, отвали. Я не вскрываю вены осколком бутылки. Просто уйди. Ладно?

Томас шепчет так тихо, что голос тонет в громком шуме воды, что колотится по кафелю, как водопад об острые скалы. Услышать его через стенку душевой невозможно, но Минхо уходит, долбанув напоследок кулаком многострадальную дверь.

Он понимает, наверное. Может быть, чувствует. Ему тоже погано сейчас. Сейчас, когда Ньюта нет с ними. Сколько Минхо был с ним в Лабиринте? Два года? Три? Целая жизнь в сравнении с парой месяцев, так?

Почему же так ломит в груди, когда он чувствует (все еще чувствует) его руку в своей руке? Будто вернулся назад во времени, и Ньют сплетает их пальцы, вглядываясь в засыпанные бледным песком развалины древнего мегаполиса. Песчинки скрипят на зубах, и ветер хлещет в лицо, пытаясь выцарапать глаза. Горячий, как плазма, воздух выжигает легкие, но Ньют и его прохладная ладонь… В Томаса будто вливаются новые силы, и усталость утекает в песок. А небо, такое пугающее…

“- Какое небо, Томми… Низкое, будто вот-вот на голову рухнет”

Тихо, чуть касаясь уха дыханием. Как тогда, единственной ночью в Глэйде, когда он слизывал его стоны губами, а потом вжимался лицом во влажное от пота плечо и вздрагивал от каждого касания.

- Ньют…

Выкашлять бы сгустками крови, выцарапать из-под кожи, вырвать из вен. Проще рухнуть в смертельные объятия к заразившемуся, подставив горло гнилым, смердящим зубам…

Долгая гонка в развалинах, когда позади лишь обезумевшая толпа нелюдей, и друзья бросаются врассыпную, и только светлая вихрастая макушка чуть впереди да пятки, мелькающие перед глазами.

“- Томми, быстрее!

- Беги, Ньют, просто беги!”

Подошва, соскальзывающая с обрыва, и руки, отчаянно цепляющиеся за острые, рассекающие плоть бетонные обломки.

“- Я держу тебя, Ньют! Я держу!

Пальцы, выскальзывающие из вспотевшей ладони.

- Пожалуйста, Ньют… - хрипло, сквозь клокочущие в горле слезы. - Ньют…

- Томми, все хорошо…

Руки, хватающиеся за пустоту, и грустная улыбка на побелевших губах”

Не смог, не смог, не смог - рефреном в голове.

- Я не могу без тебя… не могу.

Ладонью о стену. Почти ломая запястье.

- Томми, все хорошо… - тихо и ласково, откуда-то из-за спины.

Томас жмурится, прокусывая собственную руку до крови, когда мягкие губы осторожно касаются волос на затылке, скользят по шее, плечам. А руки - худые, как у девчонки, обхватывают крепко, как тогда, в Глэйде, в свете костра.

- Я всегда буду с тобой, слышишь?

- Ньют… - рваный всхлип, приправленный металлическим вкусом крови.

- Все хорошо, Томми. Все хорошо…

Голос тает, сливаясь с шумом воды, что падает и падает сверху, как гребаный дождь, который не кончится никогда.

========== 2. Галли/Томас (UST) ==========

Комментарий к 2. Галли/Томас (UST)

Галли/Томас (односторонне), Минхо

https://pp.vk.me/c621819/v621819352/39a91/kMceLaTMuUU.jpg

- Это все из-за Томаса, - шепчет он, сбивая в кровь костяшки о исполинскую стену.

Пот разъедает глаза, и кофта мокрая, будто в море купался. Галли уже и не помнит, как оно выглядит - море, а, может, и не знал никогда. Ткань облепляет широкие плечи, и хочется содрать с себя вонючую тряпку и вымыться по-человечески… Потому что эта гребаная вонь пропитала Глэйд, как дерьмо - подштанники Чака, когда его вытаскивали наружу…

- Все из-за тебя, Томми, - и в шепоте столько ярости, словно за углом притаился гривер, капающий слизью с загнутых жвал.

Все из-за него, не иначе. И по милости какого, мать его, провидения, именно этого салагу подняли на лифте хрен-знает-откуда. Три года, как один день, и все летит в преисподнюю (хотя, может, все они сдохли и просто попали в ад? Как вам версия, детки?), как только шкет распахивает глазищи, но сразу же щурится, пятится, стараясь забраться на сваленную по углам поклажу.

*

- Ну, новичок, пора вставать. - Галли не чуял подвоха, просто дернул за шкирку, поднимая на ноги, стукающиеся друг о друга коленками, и… ошалел на секунду, полной грудью вдыхая запах пацана. Его с ног сбило, закрутило и впечатало мордой в раскаленные плиты лабиринта… Потому что… Потому что, ну, какого хера-то, правда?

Швырнул новичка через поляну, для верности отвесив пинка. А у того глазенки забегали, словно мамочку потерял, и язык беспрестанно облизывал губы, как у девчонки - розовые, влажные…

“Нахуй”, - подумал тогда Галли, разворачиваясь на пятках. Вслушиваясь в улюлюканье и смешки: “Эй, он же бегун, он же хренов новый бегун!”, он точно знал, что почувствует себя лучше, когда салага сгинет в лабиринте или проломит башку на стройке.

Но почему-то всего через пару часов, новенький, вращая этими глазами-блюдцами, прется прямо в проход лабиринта, а Галли кажется, будто стены шатаются, сдвигаются с места и падают на голову. И он приходит в себя, когда шкет уже валяется на спине, вопит что-то возмущенно, а сам Галли орет, стараясь не слышать, как колотится собственное сердце.

“Галли, чувак, ты что, испугался?”

- Пора нам прекращать так встречаться, - усмехается он, и безымянный кидается в ноги, пытаясь свалить. Ну, и норов, однако… И ломится прямо в проем, как робот с четко заданной целью. - Тихо-тихо, успокойся…

Он, как загонщик на охоте, старается перекрыть жертве пути отступления. Вот только разница тут в том, что Галли пытается не дать этому придурку сунуть нос в стремительно захлопывающуюся ловушку, ведь солнце склоняется к западу, и Глэйд накрывает потоком воздуха снаружи - затхлая плесень, разложение, смерть…

А еще этот звук - будто стены, пронзающие небо, стонут перед тем, как сомкнуться.

И зачем он остановил щенка? Блять, не наседка и не сиделка ему, вот правда… Утром Минхо или Алби вернулись бы оттуда с окровавленным куском тряпки. И все. Все бы закончилось.

*

- Все из-за тебя, - прокусывает губы, вглядываясь то в стремительно катящееся к краю стены солнце, то на проход, что вот-вот начнет закрываться. Гигантские стены, что сделаны и не людьми, может быть. Стены, воняющие сыростью и грибком, измазанные высохшей слизью гриверов. Стены, что вот-вот дрогнут, съезжаясь… Отрезая бегунов от Глэйда, их дома. Обрекая на страшную смерть.

Где они? Какого черта так долго?

- Все из-за тебя, паскуда, - это почти всхлип, стон раненого животного.

И нет, он не мечтает длинными холодными ночами скользить пальцами по родинкам на скулах, нет. Не думает о том, как уткнется носом в затылок, вдыхая - захлебываясь Томасом. Ему не снится, как он швыряет недоноска на теплую траву и наваливается сверху, сминая губы губами… Нет. Никогда.

- Сдохни, пожалуйста, сдохни, - шепчет Галли, как молитву, когда глухой скрежет заставляет глаза заслезиться, а волоски на руках и затылке встать дыбом. И словно огромная волна проходит по каменным стенам их тюрьмы, и створки ворот сдвигаются - пока лишь на пару сантиметров.

Два силуэта выныривают из-за поворота. Они несутся, как будто за спинами выросли крылья, или на пятки наступает сам дьявол.

- Томми, Минхо, скорее! - Галли вскакивает на ноги и несется навстречу (за каким, спрашивается, лядом?!), но замирает у порога, с тоской переводя взгляд с захлопывающейся ловушки на взмыленных подростков. - Скорее, мать вашу, парни!!!

Те валятся на траву, будто ноги переломали и радостно хохочут, хлопая друг друга по плечам. На Галли не смотрят, словно его и нет здесь, или он - не больше, чем мебель, кривоногий стул в Зале собраний…

“Да пошли вы”, - шипит сквозь зубы, чувствуя, как пылают сбитые кулаки. Будто он их в кислоту окунал. И нет, это не обида давит на грудь. Просто усталость.

- Мы нашли, нашли… это важно! К Алби, все к Алби! - Выкрикивает Томас, размахивая какой-то механической приблудой, измазанной в слизи и крови. И за секунду скрывается из вида в сплетении кустов и деревьев.

А Минхо задерживается ненадолго, оборачивается и смотрит прямо в глаза Галли - серые, как небо перед грозой. Его раскосые черные глаза всматриваются будто сочувственно, и от этого внутренности словно ошпаривает расплавленным железом, превращая их в кровавое, спекшееся месиво.

- Он не знает, чувак. Для него ты - все тот же мудак, что портит его жизнь с первого дня. Он не знает.

- Пошел ты… - В голосе презрение, смешанное с полнейшим равнодушием и какой-то показушной беззаботностью, но взгляд… ему будто хребет переломали, а теперь выдирают сквозь кожу, наматывая мышцы и сухожилия на пальцы.

Бегун пожимает плечами и поправляет рюкзак, собираясь нагнать напарника. Голос Томми разносится по Глэйду, и у Галли скручивает внутренности пружиной, а в уголках глаз почему-то концентрируется влага. Что за дурдом?

- Минхо? - Тот замирает, и чуть поворачивает голову. - Ты береги его, Минхо, ладно?

Кореец быстро и как-то смущенно кивает и сразу уходит, оглядываясь несколько раз на хмурого Галли.

А у него кулаки сжимаются и разжимаются, и он вдыхает, насыщая легкие вонью Глэйда и лабиринта - все, что угодно, лишь бы не думать, не представлять, как длинные пальцы Томми путаются в черных волосах бегуна, как он улыбается, подставляя губы для поцелуя…

- Все из-за тебя, - хрипит он, падая у основания стены.

На небо стремительно наползает черная пелена ночи, и громовой рев гриверов сотрясает теплый, застоявшийся воздух.

- Из-за тебя…

========== 3. Дженсон/Санса Старк (кроссовер) ==========

Комментарий к 3. Дженсон/Санса Старк (кроссовер)

Кроссовер с “Игрой престолов”. Дженсон/Санса Старк, упоминается Томас

https://pp.vk.me/c621819/v621819352/3ad6d/bSxtaxwVf-U.jpg

- Ты хотела меня видеть?

У него глаза, как ледяное дождливое небо, а тревога пробороздила глубокие складки на лбу. Он не садится за стол, чтобы побеседовать со своей милой леди, как он обычно в шутку (в шутку ли?) называет Сансу, просто стоит у дверей и ждет ее слов, а в кармане настойчиво пищит рация - все громче и громче, будто раздражается на отсутствие ответа.

- Почему ты держишь меня отдельно от других, Дженсон? Я думала, это убежище, а не тюрьма.

Барабанит тонкими пальчиками по гладкому металлу стола и, кажется, совсем не замечает раздражение, проступающее на его осунувшемся лице.

- Кажется, мы решили, что так будет безопаснее для тебя. - Рация в кармане его куртки взвизгивает рассерженной кошкой, и он нетерпеливо притопывает ногой, когда сирены в коридоре за плотно закрытой дверью верещат так, что закладывает уши. - Кое-что происходит прямо сейчас, Санса. Мы можем обсудить это позднее?

Холодный голос девушки настигает, когда Дженсон достает карточку, открывающую электронный замок:

- Это Томас, так? Они пытаются улизнуть из лап ПОРОКа?

- Откуда ты…? - И осекается, не закончив фразу.

Не только красива, но и умна, думает мужчина, гадая, как она узнала хоть что-то, сутками просиживая в звуконепроницаемом отсеке с круглосуточной охраной?

“Ты забываешь про вентиляцию, Дженсон. И про то, что воздуховоды достаточно широки для подростка. Ты забываешь о том, что птицу нельзя держать в клетке, она захочет расправить крылья и улететь…”, - Санса молчит, лишь изгибает насмешливо бровь.

Искусственный свет словно зажигает огнем ее рыжие волосы, а в глазах плещется бескрайнее море. Топот и выкрики в коридорах усиливаются. Кажется, слышны автоматные очереди, и пули рассекают воздух, рикошетя от стен…

- Куда вы дели ее?! - Кричит совсем рядом мальчишка, и Дженсон устало прикрывает глаза.

Томас. Снова Томас. Как заноза в заднице, как отсыревший патрон, как зависшая программа…

- Все еще будешь делать вид, что ничего не происходит?

Наверное, она думает, что может разговаривать с ним в таком тоне? Или считает, что стала его слабостью - исключением из правил?

Он ухмыляется мысленно и тянется к рации, чтобы отдать команду охране - то ли отвести девчонку в общую спальню, то ли покарать беглецов и открыть огонь на поражение. Но когда взгляд его падает на нее - такую хрупкую и красивую, что немеет где-то в груди, он выдыхает сквозь сжатые зубы, будто пар выпускает.

- Это не касается тебя, Санса.

- Чего ПОРОК хочет от таких, как я, Дженсон? Что вам нужно от иммунных? И что нужно тебе от меня?

Кто сказал ей, что можно разговаривать с ним таким тоном? Стоит лишь пальцами щелкнуть, и ее уволокут к остальным, подвесят вниз головой и выкачают драгоценную плазму из крови - всю до капли…

- Я знаю, что ты делаешь с ними в том отсеке. Я видела. И видела труппы, которые вы увозите в пластиковых мешках, чтобы сжечь в тех печах, будто мусор… Я знаю, что значу для тебя что-то, раз ты прячешь меня, будто какую-то постыдную слабость…

- Дженсон, у нас проблемы! Они ворвались в медотсек и взяли заложников!

Голос захлебывается паникой и страхом. Слабаки.

- Они нужны мне живыми, - шипит в рацию, как воздух, утекающий сквозь трещины из кислородной маски.

- Ты говорил, что хочешь для меня особенной судьбы. Хорошо. Я приму твои условия в обмен на услугу. - Санса не обращает внимание на происходящее. Она, как застывшая глыба льда, которую не растопит даже пекло Жаровни.

Ава Пейдж прибудет через несколько часов, а у него в голове лишь звенящий голос Сансы и лучистые глаза, заглядывающие в душу, которую он давно продал этой суке в белом халате.

- Твои условия? - Резко и оглушающе, как выстрел бластера в замкнутом пространстве.

- Дай им уйти…

Три слова как три выстрела в грудь упор. Выстрелы, пробивающие защиту, крошащие ребра в осколки, разносящие бесчувственное мертвое сердце кровавыми ошметками по стенам отсека.

Это не боль и не ревность. Недоумение, быть может? И кончики пальцев покалывает. Может быть, им просто не терпится сомкнуться на этой белоснежной шейке. Сдавливать, слушая, как хрустят шейные позвонки…

- Ты даже не знаешь его… Не знаешь ни одного из них.

И почему это звучит, как вопрос?

- Они хотят быть свободными. Хотят просто жить. Я… я понимаю… И только.

Дженсон скользит взглядом по сомкнутым в полоску губам, уже представляя, как она раскрывает их для него… Он представляет так много… И все, что он должен сделать - дать мальчишке уйти. Отпустить самый перспективный проект Авы…

- Ты знаешь, чего я попрошу, не так ли?

- Ты получишь все, если выполнишь свою часть сделки. - И словно корочка тонкого льда покрывает глаза, замораживая тепло, трансформируя свет в ледяные кристаллы.

- Отходите, прекратить огонь. Разблокируйте внешние отсеки. - Резко, холодно, как взмахи острым ножом, отсекающие плоть - кусок за куском. - Я вернусь вечером, Санса. Надеюсь, ты будешь ждать.

Смутная улыбка расцветает на губах девушки, когда Дженсон чуть сжимает ее ладонь, чувствует слабое пожатие в ответ.

- Спасибо тебе, - одними губами.

Может быть, где-то очень далеко отсюда кто-то сделает что-то похожее для Робба, Джона, Брана, Рикона или Арьи? Где бы они ни были в эту минуту…

*

- Томас, лабиринт - это одно. Но вы, детки, и дня не продержитесь в Жаровне.

Они наступают медленно, почти что лениво. Отсюда не убежать, и пленники читают это в отражении глаз Дженсона - хитрых, прищуренных, каких-то змеиных.

- Вы в безопасности здесь, не надо упрямиться. Ты не понимаешь, Томас…

- Дай угадаю? ПОРОК - это хорошо?

Пацан пятится вслед за друзьями, что тщетно пытаются разблокировать дверь, тычет перед собой коротким стволом автомата. И жмет на курок, выпуская разряд голубоватых молний, что растекаются по защитным костюмам, как масло.

А дальше все происходит одновременно - дверь распахивается с той стороны, и Арис, мелкий поганец, визжит что-то, размахивая руками.

- Томас, скорее! - кричат вразнобой, и пацан, сверкнув напоследок глазами цвета кофейной гущи, швыряет в преследователей автоматом и срывается на бег. Знает, засранец, что Ава и волоску не позволит упасть с его головы.

- Томас, беги!

Блондинчик - худой, как обтянутый кожей скелет, подпрыгивает с той стороны и, кажется, даже пытается остановить руками опускающуюся перегородку. Наивный… Но тот ныряет в стремительно сужающуюся щель, успевая в последний момент отдернуть голову…

Сволочь проворная.

И выставленный издевательски средний палец, как пощечина. Погоди же…

- Выслать весь личный состав. Оцепить периметр. Они не должны уйти…

Спускает с привязи всех цепных псов, что есть в наличии. Они не исчезнут, не смогут. Уже несколько лет никто не проходил через Жаровню.

Ава будет довольна, когда утром их вернут в бункер - помятых и злых, но с целыми венами, полными этой целебной субстанции…

*

- Я сомневалась в тебе до последнего, - шепчет Санса, скользя губами по его твердой щеке. - Не думала, что ты отпустишь ребят.

- Ведь я обещал моей милой леди, - глаза в глаза, не отрываясь. - Я всегда держу слово.

- Может быть, я смогу полюбить тебя.

И впервые за много недель в ее голосе нет сомнения. Лишь полная уверенность и теплота. И что-то еще, что-то, что сдавливает холодными пальцами затылок.

Она никогда не узнает.

Потому что Томас умрет. Сразу, как только Ава Пэйдж достанет из него все, что ей нужно для испытаний.

- А я уже люблю тебя, юная леди.

Шершавые губы касаются гладкой ладошки. Она не отдергивает руку. Впервые с того времени, как он нашел ее в развалинах древнего города.

========== 4. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 4. Томас/Ньют

Томас/Ньют, Тереза

https://pp.vk.me/c621820/v621820352/3809c/mdKh_4xOrSQ.jpg

Ньют такой красивый, что смотреть больно. Кажется, впервые после долгой гонки через лабиринт и такой нелепой смерти Чака, он улыбается. Он улыбается, и ореховые глаза будто светятся в голубоватом искусственном свете мерцающих под потолком ламп. И хочется обхватить ладонями худые острые плечи и уткнуться носом куда-нибудь в шею.

- Эй, я сверху!

Он вопит и улюлюкает, толкает Минхо плечом, врываясь в спальню, и взбирается на верхний ярус кровати, как проворная обезьянка. Того и гляди, кокосами швыряться начнет.

Минхо цедит сквозь зубы что-то вроде: «глупый шенк» и ложится на другую постель, отворачиваясь к гладкой металлической стене. Ребята занимают кровати, и Томасу достается нижняя справа. Ньют задорно подмигивает, свесившись из-под потолка, мол, «повезло». Томас пожимает плечами небрежно: «А когда-то случалось иначе?».

Когда верхний свет гаснет, и дыхание большинства глэйдеров выравнивается, блондин соскальзывает вниз – бледный и такой гибкий, будто в теле его нет ни одной кости, а весь он состоит из мышц и сухожилий. Юркнув под одеяло, прижимается всем телом – такой горячий, дрожащий. Он пахнет виноградом и прогретой солнцем травой. Он податливый, как мягкая глина. Ласкается мягким ручным котенком, шепчет что-то сбивчиво, ища в темноте желанные губы.

- Томми, я так соскучился, Томми.

И тихий всхлип в закушенную до крови ладонь, когда сильные руки переворачивают на спину, когда Томас наваливается сверху, подминая под себя. Путается пальцами в волосах мягких, как у ребенка, ведет ладонями по спине, вызывая дрожь по всему телу.

- Ньют, малыш…

- Люблю тебя, так люблю тебя, Томми.

***

Столовая набита ребятами и девчонками, как алюминиевая жестянка – кусочками тунца. Они гудят, перешептываются, и под высоким сводом стоит такой гул, что уши закладывает.

- Был мощный взрыв, и появились эти солдаты. Началась стрельба. Нас вытащили и привезли сюда, - рассказывает незнакомый паренек, одновременно закидывая в рот ложку за ложкой какого-то вязкого месива. У Томаса в глазах рябит от обилия людей, которые галдят разом, звенят посудой, ногами по полу шаркают и говорят-говорят-говорят.

- Давно вы здесь? – Спрашивает Ньют, сжимая под столом руку друга. Тот благодарно моргает, а потом опускает ресницы, стискивает тонкие пальцы в ответ.

- Пару дней. Вон тот парень, - и темнокожий кивает на мальчишку, натянувшего капюшон до самых глаз, - тут дольше всех, почти неделю. Его зовут Арис. Говорят, он был с одними девчонками.

- Серьезно? – Минхо насмешливо приподнимает брови, а Томас вдруг понимает, что со вчерашнего дня не видел Терезу.

- Кому-то везет, - все дружно ржут и даже Ньют усмехается, вычерчивая пальцем узоры на его запястье. – Ваша подружка… Тереза, да? Ее в женский блок поместили. Я слышал, девчонки шептались. Все время трещит про какого-то Томаса. У вас там любовь, брат? – И подмигивает беззлобно, салютуя железным стаканом.

Ньют осторожно высвобождает ладонь и стискивает пальцами край стола. Томас перехватывает встревоженный взгляд и наполняет легкие сухим продезинфицированным воздухом. Сейчас начнется. Но Ньют молчит, лишь сверлит глазами-стрелами исподтишка. А глэйдеры переглядываются, и чувство, словно взрыва ждут.

- Не до любви нам было, ребята, - устало вздыхает Томас, пододвигая ближе тарелку. У еды вкуса нет совсем. Будто резину жуешь, но он съедает все до крошки, слыша, как Ньют сопит расстроенно, ковыряясь вилкой в своей тарелке.

***

- Томми, не начинай. Мы в безопасности, и с ней тоже все хорошо. Завтра или через пару дней Тереза явится в общую комнату, и ты убедишься, что девчонка в порядке.

Ньют психует, расшвыривая по комнате металлические стулья, пинает ножки кроватей и лупит кулаком в стену, сбивая костяшки. У него губы едва заметно подрагивают, а еще он часто-часто моргает, будто в глаз что-то попало.

- Я должен найти ее. Тереза – одна из нас. – Пытается объяснить Томас и видит, как глаза блондина наливаются злостью и обидной одновременно.

- Ты и сдохнешь за нее с радостью, не прекращая улыбаться. Правда, Томми?

Ревность? Серьезно.

«У вас там любовь, брат?»…

Черт, Ньют, не нагнетай…

Тишина в отсеке такая густая, что липнет к коже, закупоривает уши, набивается в рот и за шиворот. Глэйдеры хмыкают и расходятся по углам, пытаясь, наверное, дать им возможность решить все вдвоем. Они не то, чтобы знают, но даже идиот заметит эти искры, вспыхивающие от каждого касания, а еще постоянный обмен взглядами и полуулыбки, как секретный язык.

- Ньют, прекрати! А если бы это Минхо был или ты. Или … Чак?

- Чак мертв, Томми…

Так тихо, что слышно, как лампы гудят в коридоре за тяжелой, запечатанной намертво дверью. И в груди расползается мерзкий холодок, что тянется длинными щупальцами прямо к сердцу, опутывая его, словно сетью.

***

Шахта вентиляции узкая и обдирает плечи. Он ползет вперед буквально вслепую, а перед глазами все еще образ Ньюта, который отвернулся, ссутулив плечи, когда Томас, скрутив решетку с прохода, нырнул в открывшееся отверстие. И глухое, резкое «идиот» все еще отдается в голове, эхом прокатываясь под сводом черепа.

Томас старается не шуметь и даже не дышит, когда за решеткой, открывающейся в медицинский блок, видит палату, в которой над распластавшейся на койке девушкой склоняются несколько медиков. Это Тереза. Даже не видя лица, он узнает ее по вьющимся русым прядям, по узким ладоням на белых простынях, по рисунку плеч. Наверное, она без сознания, потому что совсем не шевелится, хотя ей в руки то и дело втыкают длинные иглы, и вся кожа облеплена датчиками и паутиной проводов, подцепленных к попискивающим аппаратам.

- Прекрасный экземпляр. Уверен, от нее мы получим лекарство от «Вспышки», которого хватит минимум на год. – Один из врачей довольно лыбится, стягивая перчатки.

- Я не стал бы спешить с выводами, нужны еще испытания. – Встревает второй.

- Не проблема. Я пришлю лаборантов за образцами. ПОРОК должен быть уверен в результате прежде, чем мы приступим к следующему этапу.

Они расходятся, а у Томаса перед глазами темнеет, и кожа покрывается липким потом, что тонкими ручейками течет по груди и спине. Он вынимает решетку и прыгает вниз удивительно беззвучно, выдергивает провода и иглы из тонких, посиневших рук, осторожно встряхивает девушку за плечи.

- Тереза… Тереза, очнись. Тереза, милая…

Ресницы вздрагивают несколько раз, и глаза распахиваются. Тихий стон – как шелест ветра в опавшей листве. Взгляд мутный, расфокусированный, пытается сконцентрироваться на нем. Долгих несколько секунд Томас думает, что все напрасно, что Терезу накачали психотропными под завязку, и она даже себя не сознает.

- Томас…

И тянется пальцами к усыпанной родинками щеке.

- Что? Где я?

- Тише, прошу тебя, не шуми. Мы должны уйти так, чтоб не поднять тревогу, - и тянет за руку на себя, обхватывая пальцами ее холодную сухую ладонь.

Ее колени подкашиваются от слабости, а потому парень подхватывает девушку за талию, когда она начинает падать. Ее руки на его плечах кажутся прозрачными, и сама она почти ничего не весит. Дышит прерывисто, а взгляд заволакивает туманной дымкой.

- Ты пришел за мной, Томас. Пришел…

И тянется вперед, смыкая губы на его губах. А он пошевелиться не может, и в голове – лишь звенящая пустота. Отвечает на поцелуй, кончиком языка скользит по шершавым губам, а потом размыкает их, втягивая в себя ее нижнюю губу. Тереза всхлипывает и комкает в кулаке его футболку, царапает ноготками кожу спины.

- Охуеть, акция спасения…

Ньют материализуется за спиной абсолютно беззвучно. Наверное, спрыгнул из вентиляции какую-то секунду назад. Томас разрывает поцелуй и поворачивает голову. Блондин кажется раздраженным и запыхавшимся. Не злится, не орет, но взгляд, как небо над Глэйдом, готовое вот-вот лопнуть дождем.

- Ньют…

- Не сейчас. – Обрубает резко и больше не смотрит на своего Томми. Совсем не смотрит. – Я так понимаю, мы в полной жопе, так? Давайте убираться отсюда. … Не хлопай глазами, Томас, помоги ей что ли…

Томас…

И подтягивается на руках, исчезая в вентиляционной шахте, откуда свешивается через мгновение, протягивая руки. Томас подсаживает девушку и ныряет следом, устанавливает решетку на место.

***

Через много-много часов, слившихся в один бесконечный бег, они переводят дыхание в пыльном захламленном убежище. Все целы, и можно позволить себе дышать ровно и даже подремать с десяток минут.

Томас находит блондина в полумраке, подходит и опускает голову на худое плечо.

- Прости меня, Ньют.

- Это было больно, Томми. Очень.

У него голос дрожит, но Ньют не отталкивает, обхватывает руками, зарывается носом куда-то в макушку.

- Не знаю, как так вышло. Прости.

Смыкает пальцы на гладком подбородке и слизывает соленые капельки с губ, глотает их вперемежку с тихими стонами парня.

Они не видят Терезу, что стоит в каких-то десяти футах, сжимая в руке беспрестанно мигающую красным рацию. Она смотрит не дольше полуминуты, а потом нажимает на кнопку приема вызова.

========== 5. Галли/Томас (UST), Томас/Ньют ==========

Комментарий к 5. Галли/Томас (UST), Томас/Ньют

Галли/Томас (односторонне), Томас/Ньют

https://pp.vk.me/c629502/v629502352/180d8/yctZZ1HUtU8.jpg

Пламя от факела в руках Галли дергается и рвется в разные стороны, будто живое. Живое, злое, нетерпеливое. Оно будто пытается сорваться с привязи, вырваться в Глэйд, чтобы спалить здесь все к чертовой матери. Темно-красные отблески огня, лижущего пальцы глэйдера, высвечивают кожу багряным, а еще углубляют тени, делая его похожим на призрака.

Он смотрит на Томаса, сжимая факел так крепко, что древко хрустит. Он смотрит на Томаса с каким-то сожалением без привычной язвительной ненависти. И глаза поблескивают, будто ртуть.

- Я облажался, салага. Это не должен был быть Чак, понимаешь?

Голос глухой, как стон ветра, гуляющего в подземных тоннелях. Шагает вперед и опускает ладонь на сцепленные пальцы Томаса. Его кожа такая ледяная, что хочется отдернуть руку и подуть на нее, согревая дыханием.

Он вдруг понимает, что вокруг неестественно-тихо. Слышно лишь, как потрескивает факел и тяжело, с присвистом втягивает воздух в легкие Галли. Остальной лагерь будто вымер, и даже гриверы не оглашают лабиринт протяжным воем, как делают каждую ночь.

Что-то… что-то неправильно.

- Чего ты хочешь, Галли? И… где все?

- В безопасности. Все в безопасности, шнурок. Здесь лишь ты и я. Но и ты скоро свалишь подальше.

- Я не понимаю.

Он правда не понимает, и липкий страх будто склеивает изнутри, мешая нормально дышать и здраво мыслить. А еще этот взгляд… и руки Галли, что больше не пытаются коснуться. И лицо бледное, как будто намазано воском.

- Я облажался. Я не должен был пытаться убить тебя, Томас. Это все яд, но я… я не прошу прощения. Я здесь для того, чтобы сказать - береги их. Помоги им попасть домой. Нашим ребятам.

И от его рассудительности и заботы ужасно щиплет глаза. Хотя, наверное, во всем виноват дым. Ведь факел начал чадить нестерпимо. Так, что не видно почти ничего.

И сразу без перехода Томми вспоминает, как стоял чуть в стороне от этого места, склоняясь над пришедшим раньше времени лифтом. Галли бухтел что-то злобно, сплевывая под ноги, а остальные глэйдеры возбужденно шумели, гадая, что же случилось. Тот лифт и Тереза, что выдохнула имя Томаса перед тем, как отключиться, это стало последней каплей для Галли, объявившему новичку какую-то непонятную вендетту.

- Ты никогда не понимал, да?

Галли. Улыбается (!). А потом тянется, чтобы потрепать парня по плечу. Томми не успевает и шелохнуться, но измазанные сажей пальцы проходят сквозь него, как туман. И сразу же лицо искажает болезненная гримаса.

- О чем ты говоришь?

- Я никогда не ненавидел тебя, салага. Наверное, ты пахнешь слишком хорошо для этого места. И у меня крышу срывало, когда ты убегал в лабиринт с Минхо или ворковал с Ньютом, укрывшись за лозами винограда. Я ненавидел себя за то, что не был достаточно хорош для тебя.

Это не Галли. Это не может быть он. Ершистый и злой. Тот, кто никогда не обнажит свою слабость. Тот, кто смастерил себе доспехи из ненависти и сарказма, да такие плотные, что не пробить. Это не Галли. Но… что…

ПОРОК - это хорошо.

И он начинает пятиться, нащупывая заткнутый за пояс нож.

Это, блять, сон. Просто сон. Потому что… память возвращается скачком, будто кто-то открыл заслонку, и воспоминания хлынули в голову сносящим с ног потоком.

“Томас, отойди, он ужален. … Это ты, это все ты! … Лабиринт был нашим домом! … Томас! … Чак… Отдай им, Томас, прошу тебя… Отдай им, я уже не смогу… “

Горло стягивает удавкой, и вены вспухают на висках от недостатка кислорода. Чак, цепляющийся за его пальцы, и руки по локоть в ярко-алой крови, и веселые кудряшки мальчишки, качнувшиеся в последний раз перед тем, как он замер… Навсегда.

И Галли с грудью, пробитой самодельным копьем Минхо, оседает на затоптанный пол. И жизнь утекает из глаз за мгновение…

- Я не хотел убивать Чака.

Он не хотел, и Томми согласно кивает, все еще продолжая пятиться.

- Это должен был быть я.

- Это все яд, Томас. Я никогда не хотел причинить тебе вред…

Сон просто сон…

Силуэт Галли дрожит, плывет, будто он - всего лишь марево, мираж в жаркой пустыне.

- Береги их, Томас. Потому что хорошо уже не будет, - улыбается грустно, и на какой-то миг Томасу кажется, будто на лице его блестят слезы.

- Галли…

Но он исчезает, растворяется, и когда Томаса за шиворот выдергивает из этой псевдо-реальности, он слышит задумчивый голос глэйдера: “Я передам привет Ньюту, салага. Мы с ним увидимся скоро…”

*

Подскакивает, хватаясь за стены, чувствуя, что воздух кончился, его нет, он задыхается. Чьи-то руки трясут его за плечи, и обеспокоенное лицо склоняется над ним, губы шевелятся, но ни слова нельзя разобрать за бешеным ревом мотора и винтов.

Когда взгляд фокусируется, он видит этот теплый взгляд и светлые волосы, упрямо лезущие в глаза.

Ньют…

Ньют, малыш…

Рука прижимается к щеке друга, и Томас опускает ресницы, чувствуя тепло кожи под пальцами.

- Томми! Ты очнулся, Томми? Надо бежать, зараженные напали…

Кивает и садится, подтаскивая Ньюта к себе. Прижимает к груди, чувствуя, как бухает сердце, отскакивая от ребер. Снова и снова. Находит губы губами.

- Ты будешь в порядке, Ньют. Я не допущу, чтобы что-то случилось.

- Томми, пора…

Сейчас, сейчас они побегут. Сейчас уберутся отсюда. Еще секунду вот так. Уткнуться носом в шею, вдохнуть полной грудью.

Ты не увидишь его, Ньют… ни одного из них…

========== 6. Томас/Тереза (UST), Томас/Ньют ==========

Комментарий к 6. Томас/Тереза (UST), Томас/Ньют

Томас/Тереза (односторонне), Томас/Ньют

https://pp.vk.me/c629113/v629113352/16340/QJyxaPfVyIA.jpg

- Почему я здесь? Что происходит?

Ее руки связаны за спиной, и веревка больно врезается в запястья, сдирая кожу. Спутанные волосы падают на лицо, и девушка то и дело отфыркивается, пытаясь сдуть их в сторону.

Томас опускается на корточки прямо напротив. Смотрит внимательно, будто выискивает на лице невидимые письмена или какие-то тайные метки.

- Почему я не помню ничего, во имя богов?! Где я?

Она кричит и брызжет слюной, а он лишь усмехается и вертит в руках нож, которым Ньют обычно рубит сучья или виноградные лозы. Солнечные блики отскакивают от острого лезвия, ослепляя ее то и дело, скачут по кругу, образуя хоровод сумасшедших солнечных зайчиков, что словно пытаются загипнотизировать… или утанцевать до смертельного головокружения…

Еще одна усмешка. Едкая, холодная, как ливень над Глэйдом поздней ночью, долбящий по соломенной крыше хижины. Одной на двоих.

- Неправильный вопрос, детка. Не та очередность.

- К-кто ты?

И быстро опускает глаза. Глаза, в которых он видит все - от начала и до конца. Глаза, что врали так много. Врут.

- Ты ведь все помнишь, так? Ты назвала мое имя, когда лифт поднял тебя на поверхность.

Взмах ресниц, еще один. Дрянная актриса. Ну, никакая просто. Всегда была.

- Я… я не помню. Может быть, объяснишь мне, что происходит?

Она пытается казаться жалкой, испуганной. Пытается удивленно таращить глаза и обкусывает губы. Пытается сделать так, чтоб голос дрожал, а на глаза навернулись слезы.

- Ты никогда не умела притворяться, Тереза. Слишком… фанатична для этого.

И голос, как лезвие, осторожно срезающее верхний слой кожи.

- Ты помнишь меня? Но… как?

- Я был ужален, - пожимает плечами, даже не предпринимая попытки освободить ее руки. - Яд гриверов возвращает нам память.

У Томаса лицо измазано черноземом, будто он только что работал в саду и не успел даже умыться. Он пахнет виноградом и свежей травой, а еще чем-то тонким, сладковатым. Как абрикосы. Он поддергивает рукава, а она глаз не может оторвать от его рук, любуясь, как мускулы перекатываются под кожей.

- Я пришла, чтобы помочь тебе выбраться отсюда, Томас. Это ошибка, что тебя отправили в Лабиринт…

Синие вспышки от мониторов и крики парней всплывают в сознании, и Томас даже назад шарахается, чтоб не ударить ее по лицу.

“ПОРОК - это хорошо, Томас. Скоро все изменится”

И Ньют, выворачивающий голову назад, все время пытающийся поймать его взгляд, пока люди в белых халатах волокут его прочь… И ее руки, что ложатся на плечи, успокаивая. И хочется резко дернуть на себя, переламывая запястья, и слушать, слушать, как она закричит.

“Это к лучшему, Томас. Все будет хорошо”

- Зачем ты вернулась на самом деле, Тереза?! - Резко, как удар плетью по глазам. - Я помню ВСЕ. Я помню, зачем пришел сюда. Помню, как обманул вас всех. Обманул тебя.

- Но…

- Ты отправила Ньюта сюда. Отправила на смерть, чтобы избавиться от него. А теперь, когда я спустился за ним, ты снова здесь. Чтобы снова пытаться, ведь так?

Тереза вздергивает голову и быстро смаргивает влагу с ресниц.

Она на самом деле помнит прежнего слабого мальчишку, что таял, как сахар в кипятке, от одних только прикосновений Ньюта, что шептал ему ласковые глупости на ухо и щекотал носом шею, вызывая безудержные приступы хохота. Она кусала губы, когда блондин обхватывал усыпанное родинками лицо своими ладонями и целовал, целовал, целовал… Будто… будто какое-то право имел.

Теперь перед ней кто-то другой. Упрямо сжатые губы и взгляд более жесткий, взгляд убийцы, и смерть притаилась где-то там, у зрачков.

- Ты изменился, Томми. Повзрослел.

Она улыбается из последних сил, уже не чувствуя рук и едва ощущая лицо, что будто бы превратилось в резиновую маску.

- Не называй меня так!

В последний момент кулак встречается не с ее побелевшим лицом, врезается в тонкий ствол растущего неподалеку деревца, и тот обиженно хрустит и сыплет из-под пальцев труху.

А потом просто поднимается и уходит, оставив ее связанную и растерянную за спиной.

- Ты просто уйдешь?! Томас? Томас!!! Томас, ответь.

- Я узнал, что хотел, и не подпущу тебя к Ньюту даже на половину Глэйда. - Он останавливается, продолжая смотреть вдаль. Будто разглядывает тучи, кучкующиеся прямо над исполинскими стенами.

- А как же я…

- Да наплевать… Твою судьбу решит Алби. Но знаешь, я бы готовился к изгнанию в Лабиринт.

- Томас, прошу…

Разворачивается на пятках, вперив в девушку брызжущий ненавистью взгляд. Такой яркий, что она бы попятилась, если бы было куда.

- Я тоже просил тебя, помнишь? Когда его уводили…

Она молчит, но по потухшим вмиг глазам, Томас понимает: помнит. Помнит и не жалеет.

Уходит, больше не оборачиваясь. И уже представляет, как худые руки обовьются вокруг шеи, когда он вернется к кромке леса, где Ньют все еще должен копаться в земле, пытаясь обустроить грядки. Представляет, как перепачканная землею мордашка уткнется в плечо, и губы тронут венку на шее. …

Он больше не вспоминает Терезу. Никому не удавалось выжить в Лабиринте ночью.

========== 7. Томас/Дилан/Тайлер Хеклин (кросс с актерами) ==========

Комментарий к 7. Томас/Дилан/Тайлер Хеклин (кросс с актерами)

Кроссовер. Актеры.

Томас Сангстер/Дилан О’Брайен/Тайлер Хеклин

http://cs628428.vk.me/v628428352/1ef23/gTee7iwr2Qc.jpg

Дилан утыкается носом в плюшевое чудо, которое тискает уже четверть часа, бормоча что-то насколько лишенное смысла, что Сангстер даже разобрать не пытается. Он просто смотрит, смотрит и, блять, тихо завидует мохнатику, вылизывающему шершавым языком усыпанные родинками скулы.

Пиздец, Томас, ты докатился. Завидовать псу - ну, это как-то уже самое днище, чувак.

Щенок повизгивает и из стороны в сторону мотает обрубком хвоста, щурясь каждый раз, когда длинные пальцы чешут его мягкое шерстяное пузо (ну, чем блин не кот?).

- Кто у нас тут такой мягкий, а? Кто такой маленький и пахнет молочком?

Ди несет такую ерунду, что Томас заржал бы в голос, если б чертова нежность не забила так плотно горло, не растеклась бы по позвонкам, не лишила бы способности ориентироваться в пространстве.

“Сука, Дилан, вот нахрена ты такой красивый?”, - долбится где-то в подкорке, пока он разглядывает беспредельный пиздец на голове друга. Словно кто-то опять и опять дергал руками за волосы, закручивал смешные рожки из прядок, ерошил, пропуская сквозь пальцы…

Он пялится, как идиот, как девчонка-фанатка, что случайно наткнулась на кумира в собственном дворе и лишилась голоса от страха и радости.

На самом деле в любой момент по ступенькам вон того трейлера может скатиться Поузи, вопя во все горло похабные шуточки, или Холлэнд величественно проплывет мимо к гримеру, или Шелли нарисуется, хлопая глазами. Всего пару минут назад рядом пролетел один из Карверов (он так и не научился их различать), прижимая к уху мобильник.

“Теряешь драгоценное время, дебил!”

Он зол. Он так зол на себя за все, что случилось. Или наоборот - не случилось. Ведь он был так близко - на съемках, в отеле, на интервью и панелях… Изо дня в день. Столько Дилана, что его запах и раскованный смех, кажется, стал неотъемлемой частью Томаса.

Может быть, О’Брайен чувствует излишне пристальный взгляд? Или он, Томас, думает слишком громко? Потому что Ди вдруг замирает и медленно оборачивается, выглядывая из-под очков. И на лице его такая изумленная радость, что целую секунду Сангстер думает, что все, пиздец, сердце больше не сделает ни удара, а служба спасения поспеет лишь к его бездыханному телу.

- Томми, чувак! Вот это сюрприз!

Рот до ушей и озорной блеск глаз, что пьянит хлеще вискаря в любых дозах. Того же оттенка, той же крепости, вот только виски не вызывал такой зависимости, как эти глаза, вытаскивающие душу зрачками.

У него губы пересыхают от этого небрежно-нежного “Томми”. Это он, Сангстер, звал так на съемках Дилана. И когда во время премьеры Ньют на огромном, во всю стену, экране выдохнул свое глухое: “Спасибо, Томми”, зал взорвался такими оглушающе-восторженными воплями, что на секунду актеры решили, будто оглохли. А потом Дилан нашел в темноте его руку и хохотнул в самое ухо: “Они хотят эту пару, чувак. Все еще хотят”.

“Теперь даже больше”, - подумал тогда он в ответ, но лишь улыбнулся, любуясь профилем Дилана.

- Ты в гости или по делу?

О’Брайен подскакивает как-то невероятно проворно, умудряясь не уронить мелкую псину и одновременно обхватить Томаса поперек ребер. Он пахнет… пахнет все так же, и земля качается под ногами, будто палуба корабля, вышедшего в открытое море. И его губы - в дюйме от лица. Они розовые, идеальные, сладкие… Он точно знает, что сладкие и пьянящие. Знает, хотя и не пробовал ни разу.

“Да, чувак, зачем ты здесь? Всего за несколько часов до рейса. Какого хрена ты забыл на съемочной площадке “Волчонка”?”

Просто выдохнуть: “Я соскучился, Дилан. Я спать не могу, когда ты не сопишь на второй половине кровати, поленившись тащиться в свой номер после затянувшегося заполночь просмотра чемпионата по бейсболу. Я так скучаю по твоему дурацкому пению в душе и яичнице с ветчиной, которую ты трескаешь каждое утро…”

- У меня самолет ночью, - блять, какой же ты жалкий, Сангстер, расплачься еще для комплекта… Он даже морщится от звука собственного голоса, но пытается продолжить, надо же что-то говорить… - И я тут…

- О, в Лондон. Аве привет передашь? Она просто прелесть…

- В Лондон, ага…

- Слушай, молодец, что пришел. Мы просто обязаны загудеть напоследок, сейчас я…

Забытый щенок обиженно скулит и тычется влажной мордой куда-то Дилану в подмышку. Тот хохочет и легонько щелкает по носу.

- Эй, кто-то расстроился, да? Смотри, Томми, какой милаха. Совсем мелкий еще.

- Ты где его спер, признавайся? Кого из девчонок ограбил? И, поскольку вопли Холлэнд не оглашают окрестности, ставлю на Шелли или…

- Да мой он. Подарок такой… Только вот имя я еще не придумал… Эй, нехорошо быть безымянным мохнатиком, правда? - Молчит, несколько раз медленно моргая, а потом стягивает очки, засовывая их в задний карман. - Я придумал, чувак, я придумал. Томми! Как тебе имечко, а? Я назову его Томми. Смотри, он на тебя даже похож чем-то… Эй, мохнатая морда, ты теперь Томми. Томми. В честь моего бро, так и знай… Не опозорь.

Пряное тепло растекается по венам, и Томас давит порыв притянуть к себе друга, накрыть уже его губы своими губами… Но Ди тараторит, как заведенный. Не заткнуть, не переслушать… Он слушал бы его вечность и еще целый месяц на самом деле.

Когда на Ди нападает словесный понос, его прет похлеще, чем Стилински, и сдержать этот нескончаемый поток не в силах ничто. Сангстер знает один способ, но не уверен, что не получит от друга по роже за такую наглость…

- Так, погнали что ли, ты ж на самолет опоздаешь иначе…

Крутится на месте волчком, вытягивает шею.

“Нахуй Лондон, Дилан. Только ты рядом будь…”, - вертится на языке вместе с другим, таким важным вопросом, который он никогда не осмелится задать.

- Где шляется Шелли, когда она так нужна, а? - В ответ на непонимающий взгляд кивает на щенка, что, кажется, задремал, разомлев от тепла его тела. - Маленький он еще по барам шататься и смотреть, как папа Дилан ужирается в хлам. Щас к няньке пристрою, и отчаливаем.

И скрывается между трейлами, выкрикивая имя подруги во всю глотку.

Томас опускается на ступени ближайшего дома на колесах, кладет подбородок на сцепленные ладони. Он прикрывает глаза, слезящиеся от яркого солнца, когда дверь за спиной распахивается, и голый по пояс парень чертыхается сквозь зубы, спотыкаясь о него. Черные, как ночь, всклоченные волосы, легкая щетина на лице и яркие засосы на шее.

- Тайлер?

Он что? Вернулся в “Волчонка”? Или … стоп, это же трейлер Ди, так? И алые пятна на шее, ключицах, как насмешка… И… какого хрена перед глазами плывет? Грохнись еще в обморок, как баба…

- Сангстер? А ты тут какими судьбами?

“Тебе, блять, отчитаться забыл…”

Откуда эта скрытая вражда? Они ведь всегда неплохо так ладили… раньше…

- О, Тай, ты проснулся? Думал, до вечера продрыхнешь, как минимум. Мы тут затусить решили, Томми ночью улетает домой…

- Томми? - И брови, что давно стали одной из главных легенд “Волчонка”, медленно ползут на лоб.

- Томми. Томас. Ты не узнал его что ли? - Дилан пожимает плечами и тычет пальцем в блондина. - Так ты с нами или нет? Томми я Холлэнд на время отдал, присмотрит, пока не вернемся.

Хеклин переводит взгляд с Сангстера на О’Брайена и обратно, явно пытаясь решить, курили они травку или кокс в десна втирали.

- Как ты мог отдать Томми Холлэнд, если вот он стоит и глазищами лупает?

- Я ж про щенка, Тай, не тупи. Мелкого, бархатного… Ты что, про свой же подарок мне не помнишь? В общем, он не будет скучать, а мы намерены нажраться. Ты с нами или как?

Дилан притопывает ногой, явно начиная раздражаться, а брови Хеклина взлетают еще выше, хотя, казалось бы, куда выше-то…

- Ты назвал нашего щенка Томми?

Ему странно, это видно невооруженным глазом, и Томас, что молчит себе чуть в стороне, чувствует себя, как будто в дерьме искупался…

А чего ты ждал, собственно? … Зато теперь понятно, куда исчез Дилан тогда в Лондоне во время промо-тура… На целые сутки исчез, а потом врал так неумело и отчаянно, что от него просто отстали… А ведь у Хеклина был День рождения, они же в одной гостинице жили…

Ну и тупица ты, Томас…

- Ребят… я пойду. Серьезно, куча недоделанных дел до самолета. Я ж правда только попрощаться зашел, Ди. … Давай, не скучай… Рад видеть был, Тай…

Солнце такое яркое, что выжигает глаза. Не видно ни хрена. И пить, да, так хочется пить. Убил бы за глоток воды. Как… как в Жаровне…

А ведь он убьет его, как-то бессвязно вспоминает Сангстер. Томми убьет своего Ньюта, выстрелит в упор.

“Пожалуйста, Томми, пожалуйста”…

Так хочется просто… просто сесть в самолет и улететь подальше. Туманный Альбион ждет тебя, Томас. Прохлада, сырость, и никакой размягчающей мозги жары.

Голоса за спиной чуть повышаются. Кажется, в них проскальзывают сердитые нотки.

“Пожалуйста, Ди, пожалуйста… Не ругайся с ним из-за меня. Ты же так любишь его. Пожалуйста, Ди…”

========== 8. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 8. Томас/Ньют

Томас/Ньют, Тереза

https://pp.vk.me/c625121/v625121352/3b338/HZSGG63kAaA.jpg

После очередной стычки с Галли у него ноет запястье, перетянутое повязкой. Из-за него Томас карабкается на смотровую площадку почти целую вечность, стараясь не тревожить поврежденную руку. Солнце еще не в зените, но припекает макушку нещадно, а кожа на шее, кажется, так нагрелась, что дотронуться невозможно.

- Возьми, освежись.

Тереза уже наверху, сидит на самом краю, болтая ногами, и протягивает другу глиняную миску, полную длинных и гладеньких виноградин. Томас сглатывает, запуская руку в прохладные ягоды, уже чувствуя сладковатый сок на языке.

- Спасибо, подружка.

Виноград освежает, и, закидывая в рот новую порцию ягод, Томас представляет, как Ньют касался их длинными пальцами, собирая урожай в большие плетеные корзины. Вздыхает беззвучно, стирая ладонью с лица крупные бусины пота.

Жарко.

Они сидят молча, но время от времени парень чувствует пристальный взгляд подруги, и никак не получается справиться с ощущением, что она пытается что-то сказать, но не может решиться. Ему не то что все равно - Тереза скажет, когда созреет. А сейчас гораздо приятнее просто молчать, скользя взглядом по бледно-золотистым плечам Ньюта, подвязывающего виноградные лозы. Он кажется хрупким и одновременно гибким, как дикая кошка, как гуттаперчевый мальчик из дурацкой обтрепанной книжки Чака, которую тот постоянно таскает с собой и бережет, как какую-то драгоценность.

Откуда она тут вообще взялась?

По идее, на посту они должны внимательно следить за Глэйдом, осматривать окрестности, следить за выходом в лабиринт (вдруг гриверы, и плевать, что солнце давно поднялось), быть на страже, одним словом. Но разве можно оставаться спокойным, если Ньют мельтешит перед глазами все время?

Ньют. Зачем ты такой красивый, Ньют?

- Так и будешь глазеть и ничего не предпримешь?

Тереза и смотрит-то в другую сторону, но видит все, будто радар, улавливая эмоции Томаса.

- О чем ты?

Она фыркает выразительно, будто говорит: “Да ладно тебе, дурачком-то прикидываться”.

- Ты его взглядом всего облизал. Думаешь, Минхо до сих пор не понял?

- Плевать мне на Минхо, - огрызается сквозь зубы и ищет на ощупь кукурузные лепешки, которые Чак испек накануне.

Совсем не плевать, если честно. Ведь если до бегуна дойдет, он Томаса в бараний рог скрутит и не поморщится. А потом снова уйдет в зал собраний, где до утра будет возиться с моделью лабиринта, оставив Ньюта совсем одного.

А он же ласковый, как котенок, Ньют. Нежный. И так хочется запустить пальцы в выбеленные солнцем волосы, а потом скользнуть ладонями вдоль позвоночника, притягивая к себе, целовать острые ключицы, ловить губами хриплые стоны…

Тереза пожимает плечами, но вдруг напрягается, и спина ее вытягивается струной, когда девушка вглядывается в ворота Лабиринта, распахнутые в стене будто пасть великана в беззвучном крике.

- Они возвращаются.

Томас кивает, видя кажущиеся такими крошечными фигурки, несущиеся по проходу. Кубарем скатывается по скрипящей лестнице, забыв про больное запястье, и несется вперед.

- Что-то нашли?

- Все как всегда. - Минхо никогда не отличался болтливостью.

Упирается ладонями в колени, пытаясь отдышаться, а потом жадно пьет воду из протянутой бутылки, выплескивает остатки на голову.

Какая-то тень кидается сбоку из-за спины, никто не успевает среагировать, а Ньют уже обхватывает голову корейца руками, касается лбом мокрого лба.

- Ну, ты чего, я же в порядке, - кажется, Минхо смущен, и Томас рассмеялся бы в голос, если бы так не пекло между ребрами.

- Всегда буду волноваться, - шепчет тот, пряча раскрасневшееся лицо куда-то в изгиб шеи парня.

Глэйдеры расходятся, и Томас, чуть замешкавшись, плетется следом. Это не больно, не муторно, просто тоска, высасывающая из вен жизненные силы, отравляет кровь словно ядом, и накатывает такая мощная волна апатии, что хочется завернуться в нее, как в одеяло, и тихо скулить, забившись куда-нибудь в уголок.

- Томми, привет! - Ньют проносится мимо (почему он не стал бегуном?), мимолетно хлопая по плечу, и тело словно разряд молнии пронзает, отдаваясь в солнечное сплетение, в затылок.

Глаза в глаза, всего на секунду, и ноги вязнут вдруг, как в болоте, а в голове шум - пострашней того грохота, когда стены Лабиринта начиняют меняться.

“Я стану бегуном”, - думает Томас, всматриваясь в удаляющуюся спину.

“Я стану бегуном”, - колотится в висках, когда он представляет эти ладони на своей коже.

“Я стану бегуном…”

========== 9. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 9. Томас/Ньют

Томас/Ньют

http://cs622329.vk.me/v622329352/5a016/LrrYiJzghz0.jpg

Ньют…

Кровавые полосы на пальцах и ладонях. Сухая пыль, забивающая легкие.

Ньют…

Тупая, пульсирующая боль в затылке и скрежет металла о камень.

Ньют…

Жжение под веками и крик, застревающий в горле.

*

- Томас! Томас, ты где?

Чак дышит за спиной, будто загнанная взмыленная лошадь (и откуда нам знать, как они выглядели когда-то - лошади?), упирается ладонями в колени, пытаясь избавиться от черных кругов перед глазами и тупой рези в боку.

- Ты что там делаешь?

Голос осторожный, будто перед ним - не один из глэйдеров, а замаскированный гривер, что еще секунду - и кинется, впиваясь ядовитым жалом в затылок.

- Почему его имени нет на стене? Я ночью подумал, что не видел ни разу. Как Алби пропустил это, Чак? Я должен исправить. Почти что закончил, дай мне минуту. … Не говори никому, я не хочу, чтобы его вычеркнули. Потому что мы найдем его, Чак. Я найду его обязательно…

Утирает пот, струящийся по лбу и вискам, и продолжает выцарапывать имя. Четыре буквы, выжженные пламенем под веками.

Ньют…

- Томас, э-э-э…

- Всего минута, Чак. Они подождут.

Заканчивает последнюю кривоватую букву, стряхивает каменную крошку с выщербленных ложбинок, проводит по слову ладонью с такой нежностью, что у кудрявого пухлого мальчишки, что переминается с ноги на ногу прямо за спиной, глаза вот-вот и вылезут из орбит.

- Я найду тебя, Ньют, - тихо и ласково, захлебываясь нежностью и печалью, сплетающимися под ребрами в причудливый узор, врастающий в вены.

Он все еще хмурится, оборачиваясь к Чаку, вытирает ладони о штаны, вздыхает устало.

- Что там еще? Минхо снова что-то придумал?

- О-общее собрание, - справившись с удивлением, выдыхает пацан и смешно тычет головой в сторону большой поляны. - Там все узнаешь.

Топчется на месте, когда Томас поспешно уходит. Приближается к стене, где каждый из них когда-то нацарапал свое имя. Десятки имен, многие из которых зачеркнуты, практически стерты. Ведет пальцами по свежей надписи, почти повторяя движение нового бегуна.

- Ньют?

*

Вечером Томас зябко кутается в драное одеяло, глядя, как один за другим гаснут огоньки в прогоревшем костре. Он душу бы продал сейчас за глоток того самодельного пойла Галли, которое они с Ньютом глушили из банки, передавая друг другу, в его самый первый день в Глэйде. Тогда Томас еще не знал свое имя, а милый пацан с выбеленными солнцем волосами подтрунивал беззлобно, то и дело касаясь руки длинными пальцами. Будто бы невзначай.

- Я найду тебя, Ньют… Они все могут валить прямо в пасть к гриверам. Я не уйду отсюда, пока не найду тебя, Ньют.

Опускает ресницы, чувствуя (вспоминая) вкус мягких, настойчивых губ - земляной орех, листики мяты, кисловато-резкий самогон…

Он думает, что проваливается в сон, потому что контуры предметов и силуэты людей смазываются, дрожат. Слышит осторожные шаги и даже не вздрагивает, когда холодная ладонь касается затылка. Как прежде.

- Томми…

Садится рывком, протирая глаза, старается не улыбаться, как идиот, глядя на растрепанные светлые волосы и острые ключицы, торчащие из растянутого ворота футболки. У него щеки измазаны сажей, а в глазах… он тонет в этих глазах, обволакивающих, затягивающих, родных…

В нем столько нежности, что хочется захлебнуться.

- Где, мать твою, тебя носило, Ньют?! Две недели!

Захлебывается слезами облегчения, когда худые руки обхватывают поперек, прижимая к себе.

- Я здесь, Томми. Я не уйду…

Тянет на себя и трогает губы губами. Трепетно, словно боится спугнуть. Он слизывает соленую влагу и вскидывает на парня встревоженный взгляд.

- Эй, ты плачешь? Но…

- Т-ш-ш-ш… Просто иди сюда, Томми. Ближе…

*

Алби подкидывает в костер охапку хвороста, и пламя занимается с новой силой. Он задумчиво смотрит в огонь и что-то чертит на земле длинной палкой. Томас, закутанный в одеяло, стонет во сне, подтягивает колени к груди. Затихает, но через мгновение вскрикивает с новой силой. Алби вздыхает, и Минхо бросает на лидера встревоженный взгляд черных, как угольки, глаз. Галли чертыхается сквозь зубы, швыряет в сторону кружку с недопитым самогоном, и быстро куда-то уходит.

- Ньют… - выдыхает Томас отчетливо и вдруг начинает дрожать.

- Кто это - Ньют? - Чак непонятливо лупает глазами, оглядывая собравшихся в круг глэйдеров. - У нас никогда не было никого с этим именем.

Алби снова вздыхает и рассеянно ведет ладонью по голове. Чак думает, что вожак никогда не выглядел столь беспомощно.

- Его ужалили, Чак…

Как будто он не знает. Мальчишка фыркает раздраженно, будто хочет сказать: “Я знаю, я помню, я не ребенок…”

- Мы дали ему противоядие.

- На всех оно действует по-разному, Чак, - отрезает Минхо, поднимая пацаненка с земли. - Иди-ка ты спать. Вставать уже скоро.

Чак обиженно плетется прочь, слыша, как на поляне потрескивает костер, как снопы искр взвиваются в черное небо неким подобием праздничного фейерверка. Слышит, как Томас, рвано дышит во сне. И даже за стенами Зала собраний, прикрыв за собой плетеную дверь, он не может избавиться от этого тоскливого голоса, что просит, зовет, умоляет…

- Ньют… Пожалуйста, Ньют…

========== 10. Ньют/Томас/Галли ==========

Комментарий к 10. Ньют/Томас/Галли

Ньют/Томас/Галли

https://pp.vk.me/c630518/v630518352/19f5/4oDhs-32XE4.jpg

- Ты, долбаный шенк! Кем себя возомнил?

Томас орет и брызжет слюной, а потом толкает обеими руками ошалевшего Галли, который от неожиданности чуть не плюхается на задницу.

- Сука, ты ебанулся?

Растерянно ведет ладонью по лбу, стирая капельки выступившего пота, и переступает с ноги на ногу. Томас не видит, что он старается не дышать, старается не закипеть, не взорваться. Старается… что? Перестать быть мудаком, быть может? Томас не видит, но замечает Ньют, что дышит рвано где-то за спиной.

- Томми, уймись.

Его голос мягче виноградной лозы. Голос, что обволакивает так мягко, касается кожи, успокаивая, снимая напряжение. Возможно, на секунду Томас думает о том, чтоб отступить. Галли видит это в глазах цвета древесной коры. Видит, как расслабляются мышцы парня и вздутые вены на шее. Видит и небольшой засос чуть ниже уха. Такой аккуратный, что его можно принять за одну из его придурочных родинок. И это - как жало гривера между глаз, как удар кинжалом под ребра, как выстрел в лоб в упор…

- Салага хочет быть главным? - Галли раздвигает губы в улыбке, которая больше напоминает хищный оскал. Шагает вперед. Так, что почти касается Томаса. Так, что чувствует на лице дыхание с привкусом мяты (воняет хлеще, чем кланк в отхожем месте). Так, что почти может почувствовать эти мягкие, подрагивающие губы, от которых до его рта - два дюйма, не больше.

- Салага хочет видеть твои мозги размазанные по стенам Лабиринта, кланкоголовый ублюдок, - выплевывает Томас.

Откуда-то появляется Минхо. Он поправляет рюкзак на плечах и переводит озадаченный взгляд с одного парня на другого, потом удивленно смотрит на Ньюта, но блондин лишь пожимает плечами.

- Томас, что происходит? - Голос главного бегуна отдает тревогой, он будто бы впитывает разлитое в этой части Глэйда напряжение, что как вирус проникает под кожу, растекается по крови, отравляя организм и туманя рассудок.

- Дергается, как ужаленный, - фыркает Галли, а перед глазами все еще висит багровая пелена, и почему-то закладывает уши, словно перепонки вот-вот лопнут. - Ты бы проверил своего мальчика, Ньюти. Может его и правда ужалили, а ты и не заметил в пылу любовных утех.

Ньют тихо выдыхает, и в эту же самую минуту кулак Томаса встречается с челюстью Галли. Это почти что нокаут, потому что земля опасно накреняется, и глэйдер летит вниз, через мгновение встречаясь лицом с влажной после дождя травой.

- Попробуй хотя бы приблизиться к нему еще хотя бы раз! - Томас кричит и замахивается, чтобы пнуть потерявшего сознание парня.

Минхо и Ньют, не сговариваясь, хватают за локти. А потом бегун уходит, тихонько посмеиваясь и пожимая плечами. Ньют запускает свои длинные пальцы во влажные темные волосы и прижимается скулой к усыпанной родинками щеке.

- Томми, зачем все это?

- Достало, что этот кланкоголовый шенк цепляется к тебе по сто раз на дню. Думаешь, я не вижу? Не вижу, чего он хочет? Хочет, чтобы ты с ним был, не со мной.

Ньют смеется от неожиданности, и в глазах его в эту секунду вспыхивают звезды. Будто сверхновые взрываются.

- Ревнуешь что ли?!

Томми тянет его к себе, обхватывает руками.

- Глупый, глупый Томми. Я же с тобой.

Галли все еще лежит без сознания, и Чак пытается привести его в чувство. Галли посмеялся бы от души, услышь он этот разговор.

========== 11. Ньют/Томми ==========

Комментарий к 11. Ньют/Томми

Ньют/Томми

https://pp.vk.me/c629308/v629308352/231b5/SL9mgNVJvtY.jpg

https://pp.vk.me/c629308/v629308352/231bf/7r9yx9wEkmw.jpg

- Ты мне руку сломаешь. - Он какого-то бледно-пепельного оттенка, но зачем-то пытается улыбаться. Вот только складочка между бровями - ее хочется расправить пальцами или коснуться губами. - Все нормально, Томми. Клянусь. Все хорошо.

Не хорошо. Ни хуя не хорошо. Не может быть хорошо. И больше не будет. Никогда. Потому что Вспышка пиздец как заразна, а у Ньюта нет иммунитета. Никогда не было.

Почему Ньют? ПОЧЕМУ, мать вашу?

- Мы придумаем что-нибудь, хорошо? Ты не заразился. Мы сделаем так, что ты и близко к шизам не подойдешь, и….

Он говорит быстро, запинаясь, сбиваясь. И руку сжимает все крепче. Синяки уж останутся наверняка, хоть кости целы пока… “…и близко к шизам не подойдешь” Блять, да он почти поцеловался с одним из них - тогда, перед Жаровней, после побега из лабораторий ПОРОКа.

- Томми…

Ньют осторожно высвобождает руку, морщится от боли, но тут же накрывает пальцы Томаса ладонью.

- Я буду рядом, сколько смогу, Томми. Я обещаю.

“Сколько смогу…”

- Ты не заразишься. Не будет этого. Только не ты, понимаешь, Ньют. Я же… Я не хочу ничего, если не будет тебя.

- Тише, глупый, тише. Я здесь. Я с тобой.

Мнет в кулаке пропахшую потом и слезами футболку. Целует невесомо куда-то в скулу, в изгиб шеи. Томми. Мой Томми. Вот и все на самом деле.

А у Томаса в голове до сих пор звучит сухой равнодушный голос Дженсона: “Следующие ребята беззащитны перед заразой: Ньют…”

И чувство, что земля уходит из-под ног и падаешь вниз головой в бездонную пропасть, а в груди жжет так, будто ребра раздроблены и кромсают внутренности в фарш…

- Я не дам тебе умереть. Если вдруг что… то противоядие из моей крови, как с Брендой.

Выплевывает ее имя, но тут же отводит взгляд. Потому что сыворотка - не выход. Она требовалась опять и опять, чтобы не дать вспышке распространиться, но не убивала вирус.

Но это ведь Ньют. Ни в чем остальном не останется смысла, если Ньюта не будет. “Я отдам тебе свою кровь. Всю до капли”

- Пожалуйста, Томми. Пока я здоров. Давай не будем говорить об этом. Все равно, мы ничего не сможем сделать. Ты не сможешь.

“Пожалуйста, Томми…” - слово в слово, как в этих проклятых снах, когда он шепчет ему, обхватив металлический ствол, упирающийся прямо в лоб. А в глазах - чистые, прозрачные слезы.

Ни за что.

Обхватить поперек острых худых ребер, найти на ощупь теплые губы: виноград и мята. И немножко горечи. Всхлипнет, отвечая на поцелуй, зарываясь пальцами в темные волосы. Как в последний раз. Теперь каждый раз - будто последний.

Воздух сухой, и мелкие почти невидимые песчинки царапают кожу. Они здесь только вдвоем, но отдаленный гул голосов напоминает: там друзья. Друзья, которым не все равно. И даже Тереза больше не скажет, что ПОРОК - это хорошо. Потому что для каждого из них щуплый, но такой сильный мальчишка с выбеленными солнцем волосами, - член семьи. Он друг, брат, … любимый.

- Я люблю тебя, Ньюти.

Не прощайся, не надо. Все еще может получиться. Все еще будет хорошо. Должно быть.

Песок царапает горло и лезет в глаза.

Он хочет, так хочет еще раз сказать, что все будет хорошо. Не может. Молчит. Потому что он не врал своему Томми ни разу. И не соврет до конца.

========== 12. Ньют/Томми ==========

Комментарий к 12. Ньют/Томми

Ньют/Томми

https://pp.vk.me/c629505/v629505352/2cde1/Jouy1WuguTI.jpg

- Ты что-то хотел?

Ньют оборачивается небрежно и смотрит будто насквозь. У него в голосе льдинки звенят, эти же льдинки сверкают в обычно теплых и искрящихся нежностью глазах. Сейчас там нет ничего, кроме презрения и боли. Совсем ничего. Лед и пустота такая, что страшно сорваться, не удержавшись на ногах. У Томаса голова кружится и начинает подташнивать.

Это же Ньют. Его Ньют. Единственный навсегда.

- Не надо так, Ньют. Пожалуйста.

Сука, так жалко и беспомощно, что самому противно. Хочется расхерачить в кровь руки и разбить голову о пол или железную дверь. Вот только Ньют даже бровью не дернет и, наверное, просто отвернется к стене, сворачиваясь калачиком под тонким одеялом.

“Я же люблю тебя, детка. Я… я не смогу без тебя”

- Они же все умерли там из-за тебя, Томми. - Все еще “Томми”, блять. Это больно. Пиздецки больно, потому что там, под ребрами, все еще плавится что-то, когда белобрысый мальчишка просто поворачивает голову и взмахивает длинными, как у девчонки, ресницами. - Лучше бы ты убил их всех своими руками. Алби. Чак. Даже Галли. Да меня наизнанку выворачивает только при взгляде на тебя.

- Ты же знаешь, что мне стерли память, Ньют. Я не знал. Я не хотел. Я хотел все исправить и именно поэтому отдал все коды и пароли людям Правой Руки. Именно поэтому я пошел туда - в Лабиринт, за тобой.

- Но это ты придумал сделать из нас чертовы фабрики, вырабатывающие сыворотку. Одноразовое потребление, малыш, - и горькая усмешка искажает это красивое лицо, которое так сладко было целовать длинными душными ночами.

Господи, если ты есть…

Неужели больше никогда?

- Того меня больше нет и не будет никогда. Я ошибся, Ньют. Ты будешь вечно винить меня в этом?

И медленный кивок как автоматная очередь в сердце. Металлический вкус крови на прикушенных до боли губах и пленочка слез, от которой щиплет глаза и двоится картинка.

- Ты же любил меня, детка…

Парень бледнеет и хватает ртом воздух. Он выглядит так, будто его ударили, ударили в грудь ножом, вспороли горло отточенным лезвием.

- Никогда не называй больше так. Ненавижу. Как же я ненавижу тебя.

А у самого губы дрожат - еле заметно и ощутимо. Томас едва сдерживается, чтобы не шагнуть вперед, не обхватить пальцами этот гладкий подбородок. Потому что оплеухой тогда не обойдешься. Никак. Да он размажет его по ближайшей стене. Но это не страшно. Страшно видеть эти глаза сейчас вот такими - ненависть, разбавленная болью. И он почти хочет пустить себе пулю в висок, чтобы избавить Ньюта от этой ядовитой пытки. Но… что, если там, за гранью, будет не тьма? Что если там в наказание за грехи он снова встретит его - не ласкового, нежного мальчика, которого полюбил, а холодного раздавленного им же парня…

- Знал бы ты, как я ненавижу себя, Ньют. Я помогу вам уйти от ПОРОКа, и больше ты меня не увидишь.

Тот снова кивает, и пшеничные волосы красиво рассыпаются на голове, а у Томаса пальцы колет, как хочется потянуться, коснуться шелковистых прядей. Еще хотя бы лишь раз.

Ньют опускает голову и отворачивается. Томми не должен видеть, как тяжело ему говорить все это. Потому что Томми…

“Я так люблю тебя, Томми. Навсегда”

*

Следующим утром Дженсон соберет их, чтобы рассказать - иммунитет от Вспышки есть не у всех. Имя Ньюта откроет список.

========== 13. Дженсон/Санса, Ньюмас (кроссовер) ==========

Комментарий к 13. Дженсон/Санса, Ньюмас (кроссовер)

Кроссовер с “Игрой престолов”. Дженсон/Санса Старк, Ньюмас вскользь

https://pp.vk.me/c630623/v630623352/12cad/mTPtq2JZ89w.jpg

- Почти все вы обладаете иммунитетом к Вспышке. Однако есть среди вас и те, кто перед ней беззащитен, - говорит Дженсон так спокойно, будто инструкцию читает.

Почему все не могут просто исчезнуть? Испариться, как капля воды на нестерпимой жаре? Просто позволить ей любоваться его глазами и острой линией скул, вдыхать этот его особенный запах – с горчинкой. Всего лишь им не мешать.

Он говорит, и помещение погружается в тишину, как рука в емкость с водой. Слышится лишь едва различимый механический гул и приглушенное попискивание приборов неясного назначения. Дженсон устало трет щетину на подбородке, листая страницы в блокноте. Он устал, понимает вдруг Санса. Измотан, почти на пределе. Она должна его ненавидеть, наверное, как и другие, попавшие в ловушку ПОРОКа, как все те девчонки и мальчишки, ставшие бесправными лабораторными мышами. ПОРОК лишил их памяти, семьи и друзей, они забрали их будущее и надежду на нормальную жизнь. Хотя… какая может быть жизнь в этом разлагающемся мире? Даже для них – для иммунов.

Краем глаза Санса видит, как мальчишка, усыпанный родинками, как небо – звездами, бледнеет, стискивая руку белокурого щуплого парня, что растягивает губы в равнодушной усмешке.

Волна ропота возникает где-то за спиной, она нарастает, гудит и вот-вот накроет всех с головой, как цунами, смывшее все прибрежные города несколько десятилетий назад. Отвратительный липнущий к коже страх расползается по отсеку ядовитым облаком, лишающим возможности дышать, отключающим мозги и чувство самосохранения. Сансе плевать. Она смотрит только вперед – на мужчину и его пальцы, что гладят корешок блокнота, будто ласкают. Она представляет, как он мог бы сейчас касаться ее, скользя по бледной матовой коже чуть шершавыми подушечками пальцев, как втягивал бы в рот сосок, заставляя тело выгибаться дугой…

- … Итак, список, – немного протяжный голос, странно влияющий на нервные окончания в ее теле, становится чуть громче, и Санса вздрагивает, выходя из оцепенения. - Следующие ребята беззащитны перед заразой: Ньют…

Парень с родинками (Томас, его зовут Томас, вспыхивает в памяти) сгибается пополам, словно его ударили в грудь. Белобрысый (наверное, тот самый Ньют) треплет его плечу, смеясь как-то слишком уж громко. И лицо его – она видит это даже с другой половины комнаты – будто присыпано слоем серого пепла.

Дженсон отрывается от записей, оглядывая притихших и каких-то нахохлившихся ребят. И взгляд его цепляется за Сансу. Губы раздвигаются в хищной усмешке, а она лишь улыбается тонко, скользнув по мягким губам кончиком языка, и чуть поворачивается, позволяя мягким прядям волос рассыпаться по плечам золотистым покрывалом.

- Мы продолжим чуть позже, - внезапно бросает тот, кого за спиной прозвали Крысун. - Можете пока обсудить последние новости.

Размашистым шагом пересекает комнату, и его ботинки грохочут по металлическим пластинам пола. Девушка точно знает, что он чувствует ее пристальный, изучающий взгляд. Она знает, что ему интересно, она знает, что…

- Санса… - Дженсон останавливается уже на пороге, будто внезапно вспомнил что-то невероятно важное. – Пойдешь со мной. Остальные – отдыхайте.

И выходит за дверь, словно не сомневаясь, что девчонка послушается. Отпускает охрану взмахом руки. Тонкая тень проскальзывает в закрывающуюся дверь, замок щелкает, а Дженсон стоит, прислонившись к холодной стене, и на губах играет ледяная улыбка искусителя-змея. Он пахнет тмином, порохом и немножечко потом, а у нее в глазах темнеет от его близости, и хочется шагнуть вперед, ухватиться ладонями за воротник его куртки и целовать-целовать-целовать, пока все это – убежище, лаборатории, руины разрушенных городов, - не исчезнет. Пока не останутся лишь сильные руки, сдирающие с нее одежду, и губы, накрывающие ее рот…

Щетина царапает ее скулы, когда Дженсон, не прекращая ухмыляться, трогает губами шею за ухом, зарываясь пальцами в волосы, так похожие на пылающий закат.

- Ты не должна привлекать их внимание, девочка. Тебе должны доверять.

Тихий выдох, когда его язык погружается в ушко, ласкает, обводя по контуру. Пальчики сжимают грубую ткань его куртки, а бедра непроизвольно сжимаются.

- Ты не появлялся несколько дней. … Не целовал меня так долго. … Скучаю. … - Голос начинает дрожать, прерываться, когда его ладонь ныряет за пояс ее узеньких брючек. – Почему я … не могу ночевать с тобой, как … и раньше? Зачем им … думать, будто я … была в Лабиринте? Ох… Дженсон.

- Потому что они хотят сбежать от ПОРОКа. Опять. И ты нужна мне, чтобы найти и вернуть всю группу. Томас очень важен для нас.

- Мы найдем … лекарство, - изогнутые длинные ресницы опускаются, и Санса откидывает голову, когда он ведет языком по шее, стискивая ладонями ягодицы.

- Сегодня можешь не возвращаться в общую комнату, - разрешает мужчина, подхватывая ее на руки.

«Зима близко», - всплывает вдруг в голове, когда Дженсон несет ее мимо одинаковых блестящих дверей в синем искусственном свете мерцающих ламп.

«Зима близко»

========== 14. Ньют/Томми ==========

Комментарий к 14. Ньют/Томми

Ньют\Томми, AU наша вселенная

https://pp.vk.me/c633319/v633319352/e91f/WPtZgPfLhPQ.jpg

- Мне похуй на твои отговорки, Томми, - рявкает Ньют и захлопывает дверь ногой так, что грохот прокатывается по квартирке-каморке, и даже мутные стекла в распахнутых окнах жалобно стонут, подрагивая.

- Ты заебал, понимаешь? Тренировки с Минхо, мордобой с Галли, уроки самообороны для Чака… - Прищуривается, стягивая через голову футболку и швыряет через всю комнату в Томаса. - “Ньют, подожди, Ньют, не сегодня”. Конечно! О, как я про Терезу забыл? Святая Тереза, которая ну никак не справится с делами по дому, протекающим краном, месячными…

Томас хлопает длиннющими ресницами, почти устраивая в комнатушке сквозняк. Несколько раз открывает-закрывает рот, но не издает ни звука - пытаться перебить Ньюта, когда он взбешен, все равно, что останавливать торнадо силой мысли. Томас знает. Он пробовал.

- А что здесь делала Бренда? - он уже рядом, сгребает ворот футболки в кулак и тянет на себя, выплевывая каждое слово прямо в лицо. - Ты ее духами провонял, как уличная шлюха.

У Ньюта волосы всклочены, на скуле наливается нехилый такой синяк, и бровь рассечена, будто ему прилетело от кого-то кастетом. Хочется запутаться пальцами в похожих на солому волосах, тронуть губами висок и сказать, наконец, какой же он, Ньют, идиот. Но только вот бесполезно же.

- Боишься, на тебя не хватит? - Томас ухмыляется рвано, зля, провоцируя, выбешивая окончательно, срывая последние планки и барьеры в мозгу. - Не бойся, детка, я могу трахать тебя до рассвета и даже дольше, если продержишься.

Удар. Врезается в стену, не прекращая смеяться. Теплая струйка крови из разбитой губы стекает по подбородку, а он лишь медленно и дразняще ведет по ранке языком, слизывая капли вкуса расплавленного металла.

- Сука, все зубы повыбиваю… - Ньют тощий, но жилистый, и Томас знает - при желании блондин скрутит его в бараний рог без лишних усилий. Вот только ему ни фига не страшно. Не тревожно даже.

Ржет, как обнюхавшийся коксом обдолбыш, больно ударяется затылком о спинку кровати, когда Ньют швыряет его туда, расстегивая джинсы. Нависает сверху и рывком сдергивает штаны Томаса, а потом наваливается, вгрызаясь в губы губами. Он соленый на вкус, как орешки, пахнет никотином и миндалем. Обхватывает запястья, зажимая над головой, оставляет за ухом укус и переворачивает на живот, раздвигая ноги коленом.

- Это я буду трахать тебя, Томми. Оттрахаю так, что ты ноги сдвинуть не сможешь, - и дергает бедра на себя, входит резко. Без смазки, без подготовки.

Томас стонет глухо в кулак и прогибается в спине, поворачивает голову, тянется губами к губам. Короткая оплеуха, и он прижат к матрасу, а Ньют наваливается сверху, разукрашивает плечи и шею поцелуями-укусами, не прекращая двигаться в нем.

Громкие стоны и всхлипы, влажные шлепки тел друг о друга наполняют комнату, а еще отдаленный вой чьей-то сигнализации, визг шин и серенада нетерпеливых клаксонов, доносящиеся с улицы.

- Еще раз подойдешь к Минхо или Галли, ноги переломаю, - небрежно бросает Ньют чуть позже, откидываясь на спину. Закуривает и добавляет невзначай, выпуская в потолок струйку дыма: - и этих вертихвосток чтобы тут больше не видел.

А Томас улыбается, как умалишенный, и ведет ладонью по влажной от пота груди бойфренда. И глаза цвета выдержанного коньяка как-то безумно поблескивают в сгустившемся сумраке.

- Серьезно думаешь, что я трахаюсь с кем-то из них?

Ньют оборачивается рывком - ловко и быстро, как змея или ящерица. Обхватывает рукой горло Томаса и сжимает пальцы.

- Думал бы так - давно кадык бы вырвал к херам.

И накрывает губы губами. Словно бы извиняется.

========== 15. Дженсон/Санса Старк, Ньюмас (кроссовер) ==========

Комментарий к 15. Дженсон/Санса Старк, Ньюмас (кроссовер)

Кроссовер с “Игрой престолов”. Дженсон/Санса Старк, Ньюмас вскользь

https://pp.vk.me/c633928/v633928352/11af8/nwpDxpX_Hzc.jpg

Ушла. Исчезла. Растворилась. А, может быть, просто привиделась однажды после одной из затяжных вылазок в Жаровню, где раскаленное солнце плавило мозги, сдирая с тела кожу лоскутами, выжигая на руках и спине сочащиеся гноем язвы, вбивая в виски раскаленные добела стальные пруты, до дыр изъеденные временем с кривыми ржавыми зубами? Может, ее и не было никогда – красивой девочки с волосами забытого цвета глубокой поздней осени и глазами синими-синими, как океан у экватора в сезон долгого лета? Может, память играет с ним в салочки, подсовывая ложные воспоминания, заменяя правду на ложь, реальность на вымысел?

- Тебя нет. Тебя не могло быть никогда. Потому что Санса, какой я ее помню, никогда не оставила бы меня. Не сбежала. Не предпочла бы Томаса и компанию. Не после всего, что было. Не после того, что она натворила, спасая мне жизнь.

Разговаривать самому с собой стало таким привычным занятием. После того, как Ава Пейдж отбыла в свою резиденцию подальше от смерти и крови. После того, как последний мальчишка из команды Томми и Ньюта испустил последний вздох, до капли отдав чудесный эликсир, вырабатываемый мозгом иммунных. После того, как в лабораториях и гулких коридорах стало так тихо и почти безлюдно. Не одиноко – привычно, быть может.

- Ты убила того паренька, Санса. Хладнокровно перерезала его тощую шею. Ты не ушла бы с ними после такого. Томас… ты знаешь, что сделал бы Томас, попадись ты ему? А прощение? Бегство? Невозможно, не для него. Даже Ньют не смог бы удержать своего мальчишку от мести.

Медленное сумасшествие. Безумие, растворяющее сознание, стирающее грани реальности и фантазий. Все смешалось, как овощи в чашке, которые ему приносят на ужин. Все смешалось, и он уже не отличает день от ночи, механически выполняя отлаженную до автоматизма работу.

Робот. Механизм. Живой труп.

- Может быть, я подхватил это? Вспышку? Может быть, я из тех, на кого вакцина не действует? Как думаешь, Санса?

Ах, да… Сансы здесь нет. Просто сбежала. Или примерещилась, что на самом деле ничуть не лучше. Потому что это значит – он умирает. Разлагается заживо, и спасти может только пуля в затылок в упор.

“Дженсон, нельзя. Дыши глубже. Вдох-выдох. Потерпи, хорошо? Осталось немного”

Странные фразы всплывают в мозгу обрывками чего-то некогда цельного и понятного. Сейчас – не больше, чем клочки изгрызенных крысами книг. Разрозненные фразы, что шепчет ее голос – нежный, как ветерок, что шелестел над землей каждый вечер сразу после того, как солнце садилось – будто ныряло в раскалившийся за день песок, чтобы проспать там до утра. И в эти мгновения ему все еще кажется, что он чувствует ее нежный запах – душистое мыло и капелька карамели. Даже сейчас, когда все утратило смысл. Когда даже поиск лекарства стал не больше, чем отговоркой, повседневной рутиной. Делом ради дела. Не ради цели.

Вкус ее кожи, остающийся на языке, когда он скользил по покатым плечикам губами, стягивая с них простую трикотажную футболку. Жар ее дыхания на его губах. Пульсация ее вен у него под пальцами. Стон – тихий и жадный, слетающий с губ. Мало, всегда так мало, всегда ненасытна. Всегда требуется еще. Новые и новые дозы. Срывая планки, уходя в отрыв. До разодранных ногтями плеч, до лиловых синяков от пальцев на молочно-белых бедрах, до прокушенных насквозь губ, до сорванного голоса и кругов под глазами.

Санса Старк, ты – мое персональное безумие. Отрава и противоядие одновременно.

- Дженсон. Дженсон, посмотри на меня…

Счет времени утерян, и пытаться восстановить хронологию событий сейчас – то же самое, что пытаться сосчитать песчинки в пустыне. Попробовать можно, но смысл и результат…

- Дженсон, соберись, черт тебя возьми! Смотри на меня!

Два удара по щекам наотмашь, и пунцовые пятна от маленьких, но таких сильных ладоней расползаются по покрытому густой щетиной лицу, а в голове звенит и звенит. Будто там, под черепом, застрял испорченный механизм.

“Еще одна галлюцинация. Просто мираж”, - думает он, пока кто-то продолжает хлестать по лицу, трясти за плечи. Голос грубый и взволнованный, отчаянно пытающийся не сорваться на плач.

- Я успела, Дженсон, я все принесла. Нам просто нужно попасть в лаборатории, понимаешь?

Как в тумане пальцы тянутся к лицу, что кажется фантомом среди окружающей его пыли и пустоты, но натыкаются на преграду. Гладкая кожа. Влажная от слез, покрасневшая от беспощадного солнца, сжирающего все живое, что осмеливалось сунуться в Жаровню без защитных костюмов.

- Санса?

Это момент просветления, быть может, потому что бред отступает, и он видит перед собой маленькую девчушку, закутанную в обрывки форменной одежды. Яркие аквамариновые глаза сияют на обожженном лице, как сигнальные маяки.

Санса. Санса Старк. Ты пришла.

- Тебе нельзя быть здесь. Потому что… иммунные… Вспышка. Герметичность нарушена, и никто не будет тут в безопасности больше.

- Я привезла лекарство, Дженсон. Ава была права. Это вещество из мозга Томаса и несколько клеток костного мозга Ньюта. Идеальное решение. Это поможет. Одна инъекция, Дженсон. И боль исчезнет, безумие отступит.

Одна инъекция. Девушка смаргивает невидимые слезы и душит рыдание, рвущееся из груди, как кислород из лопнувшего баллона. Одна инъекция – две жизни. Любовь, которая никогда уже не случится у этих мальчишек, и жизнь Дженсона – на чаше весов. Она всегда выбирала его.

- Все будет хорошо, - шепчет она, впрыскивая лекарство в едва различимую под пальцами вену.

“Я просто могу не думать. Не думать о них”

***

- Я почти забыла, как ты выглядишь, - шепчет она утром, утыкаясь лицом в его грудь. Пощипывает губами поросшую темными волосками кожу, выводит длинными пальчиками замысловатые узоры.

- Я почти забыл, что ты реальна, - хмыкает он, потягиваясь на простынях так сыто и довольно, словно это кто-то другой еще вчера напоминал превращающийся в мумию труп, жалкую тень, лишившуюся последний остатков разума.

“Я думал, что умираю, и мне было плевать”

- На Севере все еще бывают дожди. Там, под Стеной, куда когда-то отправился служить Джон. Ава сказала, Винтерфелл уцелел…

- Ты думаешь, кто-то из них мог выжить?

Вспышка стирала людей из реальности не за месяцы, за считанные дни. Обгладывала добычу, как голодные бешеные шакалы. Сжирала рассудок, как саранча – колосящиеся поля и густые леса.

- Главная база ПОРОКа разрушена, институт не уцелел. Только Ава и ее бункер, но она вряд ли поможет.

“Ты спасла мою жизнь”, - читает Санса в его глазах того же оттенка, что и небо перед песчаной бурей. – “Но я не готов рисковать ею ради тех, кто давно превратился в стадо безумцев”.

- Хорошо, - выдернет руку из его цепких пальцев, соскочит с кровати, спешно натягивая одежду. – Я справлюсь сама. Спасала твою убогую задницу, вытащила из этого дерьма, справлюсь и с этим.

Это не слезы блестят на лице. Просто преломление света, отражающегося от искусственных ламп этого проклятого места, забравшего столько жизней ради того, чтобы кучка безумных ученых могла жить.

“- Томми, мы должны бежать, Томми, я видел… Это всегда был ПОРОК, мы никуда не убегали!

-Успокойся, глупый, все хорошо. Иди ко мне, Ньют. Верь мне, ладно, все хорошо?”

Их голоса прокатываются под черепом, как эхо, отражающееся от стен огромной подземной пещеры. Зачем это все, если все мы умрем?

“- Ты так любишь его, Санса?”, - спрашивал Ньют, заглядывая в синие глаза, пока девчонка заносила над ним скальпель.

Люблю.

“- Ты же убила всех нас”, - укоризненно шептал Томас, пока люди Авы крепили к его голове провода и трубки.

Зато он будет жить.

“- Смогла бы ты убить ради меня, девочка?”

Убивала.

Теперь твоя очередь, Дженсон.

========== 16. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 16. Томас/Ньют

Томас/Ньют, AU наша вселенная

https://pp.vk.me/c631917/v631917352/1605a/lfkd1b_Q9xw.jpg

Это была дурацкая идея, послушать Томми и притащиться-таки в этот убогий парк аттракционов с детским псевдо-лабиринтом, кишащим примитивными механическими недомонстрами с придурочным называнием “гриверы”, жевать ярко-розовую приторно-сахарную вату, вязнущую на зубах, и наблюдать весь вечер, как Томми хвостом таскается за Терезой, как Бренда шипит на соперницу, пялясь на мальчишку влюбленными глазками. Слушать перебранки Галли и Минхо, раздобывшими самопальный самогон и пытающимися поделить девчонок, которые чихать на них хотели.

Чертовски плохая идея, Ньют.

Томми смеется все громче, и в неровном свете дешевой иллюминации его кожа отливает желто-голубым, а россыпи родинок на щеках и шее выглядят, как незаживающие язвы - следы какой-то заразной болезни.

Ньют курит одну за другой и кашляет, затягиваясь особенно глубоко. Так, что горло опаляет никотином и горечью, а пепел от сигареты попадает в глаза, заставляя их нестерпимо чесаться и слезиться одновременно.

*

— Ты будешь моим? - шептал ему Томми в их тесной квартирке, провонявшей сигаретами и дешевым бухлом Галли. - Обещай, что ты будешь моим, - просил он, слизывая горькие капли с губ, прижимая к кровати всем телом.

— Я твой. Только твой, - задыхался в ответ Ньют, уже зная, что наутро Томас не вспомнит. Или просто сделает вид, как и прежде.

Ньюту не привыкать. Ньют задолбался выковыривать свое разбитое вдребезги сердце из широких щелей на полу, прогрызенных крысами. Ньют знает, что не протянет без своего Томми и дня, тихонечко сдохнет где-нибудь в затянутом пылью грязном углу, из которого разит мочой и нечистотами.

*

— Тереза, постой, давай со мной на чертовом колесе. Вид феерический, - ореховые глаза сияют лукавством, и улыбкой он так напоминает бесенка, что впору рожки на голове закрутить для окончательного сходства.

Ньют улыбается криво, стараясь не слышать, как в разговор встревает Бренда, зазывая Томаса в какую-то “Жаровню”.

— Святые угодники, я с ними рехнусь, - выдыхает Ньют, отбирая у Галли банку с ядовито-крепким пойлом. Наверняка, он уничтожит этой дрянью желудок, но зато мозги отключатся хотя бы на вечер. Хотя есть подозрение, что он выключил их еще тогда, когда связался с Томасом.

Томас. Ты как проклятие или отрава. Как сигарета, от которой не откажешься, даже выкашливая легкие с ошметками крови и слизи.

— Ты вляпался, парень, - как-то глубокомысленно изрекает Минхо очень пьяным голосом. А потом икает и отбирает банку, отхлебывая сразу половину. - Гадость редкостная.

Когда какие-то гопники цепляются к пухлому безобидному Чаку, и начинается общая свалка, Ньют видит лишь мелькающие конечности и рты, разявленные в кажущихся беззвучными криках.

Его сбивают с ног, и один из шизов придавливает лопатками к заплеванному полу, перекошенная безобразная рожа так близко, и с разбитых губ прямо на него капает что-то мерзкое и склизкое. Ньют дергается всем телом, пытаясь выбраться, но сил не хватает, и он жмурится, видя занесенный кастет. Томас выскакивает, как чертик из табакерки, проворно пиная нападающего, и тот отлетает в сторону.

— Спасибо, Томми, - хрипит Ньют, подскакивая на ноги.

В голове шумит так сильно, будто где-то рядом заходит на посадку истребитель. Удар в чью-то челюсть, ногой по ребрам. Противники все прибывают, и они улепетывают, что есть мочи, растворяясь на темной и мокрой после дождя магистрали.

Уже на какой-то заправке Ньют чувствует руки, хватающиеся за плечи, и шальной блеск этих выбивающих воздух из легких глаз так близко. Его вжимают в твердую грязную стену, и влажные губы с привкусом крови находят в темноте его губы.

— Хочу свалить от всех них подальше. Ты же будешь моим, Ньют? Обещай, что будешь только со мной?

“Я давно продал тебе душу, придурок”, - хочет выдохнуть Ньют, но просто целует в ответ, соглашаясь. Потому что это ведь Томми. И другого просто не надо.

========== 17. Дженсон/Санса (кроссовер) ==========

Комментарий к 17. Дженсон/Санса (кроссовер)

Кроссовер с “Игрой престолов”: Дженсон/Санса, упоминаются Томас/Ньют

https://pp.vk.me/c629222/v629222352/3be32/0Fz0TJDtC0Y.jpg

Вертолет приземлился всего четверть часа назад. Конечно же, Ава Пейдж может и подождать, а он, Дженсон, может позволить себе задержаться. Но эту суку лучше не нервировать. И вообще, не мешало бы разобраться, какого дьявола ее притащило в комплекс. Опять.

— Добрый вечер, доктор Пейдж, - он искусно прячет щекочущее в горле раздражение, маскируя его натянутой кривоватой улыбкой. - Рад снова вас видеть. Хотя, признаться, я не ожидал, что вы вернетесь так скоро. Наш планы…

— Планы изменились, Дженсон. У Авы другие дела, пал еще один комплекс, и мы должны принять меры.

Она оборачивается, заложив руки за спину. Кожа белая, словно свежевыпавший снег, гладко зачесанные волосы того же оттенка, что пески в раскаленной Жаровне, насмешливо вздернутая бровь. А еще ледяное спокойствие, в которое она кутается, будто в броню или плащ. Он мог бы представить ее верхом на лошади во главе идущего в атаку войска или с автоматом в холеных руках, он мог бы представить, как она щурится, целясь, как сапфировый взгляд вспыхивает удовлетворением, когда пуля находит цель.

— Я - Санса Старк, твой новый куратор, Дженсон.

Все правильно, одна из дочерей Неда Старка - того, кого знали, как первого помощника главы ПОРОКа и единственное доверенное лицо. Того, кто казнил за малейшее подозрение в подготовке мятежа или бунта, собственноручно пуская пулю в висок.

Санса Старк - красивая, как произведение искусства или сказочное видение. Холодная, как скульптура из снега, которого он, Дженсон, не видел с самого детства.

“Зима близко”, - гласит девиз дома Старков. Он слышал его сотни раз, но лишь сейчас, вглядываясь в твердые льдинки глаз Сансы, понял его до конца.

— Они прислали ребенка следить за мной? У нас большой прогресс, результаты опытов впечатляют, и вакцина…

— Не слишком-то хорошо, - подчеркнуто игнорируя упоминание о возрасте, небрежно бросает девушка, и смотрит так снисходительно-небрежно, что он закипает за секунду.

Чувствует, как бешенство отравой растекается по венам, он хочет сдавить пальцами это хорошенькое личико, стиснуть белую шейку так, чтобы остались уродливые черные пятна… Разодрать этот уродский комбинезон, обхватить губами округлую грудь…

— Совет принял решение. Все оставшиеся объекты должны быть усыплены и подготовлены к работе. Уже сегодня. Думаю, можно начать с последних прибывших. Группа Томаса кажется… перспективной.

— Мисс Старк, мы стараемся работать быстро, но пока еще проводим тесты…

Взмах узкой ладонью - без единого кольца или перстня на пальцах, и слова застревают в глотке, и в противовес всем инстинктам и порывам он чувствует, как восхищение захлестывает с головой, как приливная волна, как цунами, от которого не спрятаться, не убежать.

— Нужно еще быстрее, пока ПОРОК может гарантировать их безопасность. Это не обсуждается, так решил…

— Десница?

— Совет, Дженсон. Так решил Совет, и не тебе оспаривать это. Учитывая, что ты облажался по всем пунктам, и показатели здесь - одни из худших среди всех наших лабораторий.

Мужчина стискивает зубы, и уже не понимает, чего хочется больше - отхлестать нахалку по щекам или прижать к стене, раздвигая бедра коленом, ощутить под пальцами ее бархатистую кожу, что пахнет снежными лилиями и ванилью, сдернуть атласное (или кружевное?) белье и трахать, вбиваясь в молодое, упругое тело до потери сознания, до вспышек перед глазами.

— Их безопасность - моя работа, здесь круглосуточная изоляция. Объекты в безопасности - никто не войдет, никто не выйдет без моего ведома и разрешения.

“Никто, даже ты”

— Вы поймали Правую Руку? Не отвечай. Я знаю, что они еще там, в горах, и уничтожили уже два наших комплекса. Они придут за Томасом, Дженсон. Он важен для них, как и любой из этих чудо-детей.

Мужчина кашляет в кулак, пытаясь не рассмеяться девчонке в лицо. Она говорит “дети”, а сама младше года на два каждого из них. Она говорит “дети” и выносит им смертный приговор так, будто имеет право вершить судьбы мира. Так, словно она - весь этот гребаный мир.

— Мы не допустим еще одной потери, Дженсон. Не сейчас, когда Ава так близка к созданию лекарства от вспышки. Томас - ключ ко всему, его ДНК уникальна, и эндим, который вырабатывает его мозг, отличается от других. Если ты не справляешься, я найду того, кто заменит тебя. Это не помешает процессу.

Сучка.

— Я распоряжусь подготовить их. Прямо сейчас.

Санса кивает так величественно, будто она - особа королевских кровей, а он - никто, шут, прислужник, лакей. Кончики пальцев дрожат от желания вцепиться ей в плечи и вытрясти всю дурь, но он поспешно уходит, не доверяя своей проверенной годами выдержке. Выдержке, что рухнула в момент, стоило ей появиться.

— И Дженсон… - сталь вдруг исчезает из голоса, и это похоже на то, как если бы лед треснул под теплыми весенними солнечными лучами. - Позволь Ньюту быть с ним до конца. Позволь ему держать его руку. Пусть им не будет так больно, как…

“Как было бы больно мне”, - кричат ее васильковые глаза, но лицо остается бесстрастным. Все та же холодная маска.

— Я прослежу за этим, мисс Старк.

*

Дженсон возвращается к себе уже ночью, когда погас верхний свет, суета улеглась, а недавно многолюдные жилые ярусы опустели. Задумчиво скидывает куртку, потирая уставшие глаза. Он сделал все так, как требовал ПОРОК. И пусть шансов на успех было бы больше, проведи они дополнительные тесты, результат превзошел ожидания.

— Он и правда был особенным, так?

Санса подходит сзади неслышно и обнимает за плечи, трогая губами напряженную шею. Дженсон пожимает плечами. Томас - заноза в заднице, он - единственный, кому удался бы побег, пойми он все вовремя. Но сейчас мальчишка - просто сырье, необходимый для вакцины компонент, не больше. И Ньют, что не отходит от него ни на шаг… Придется разобраться и с ним, когда он поймет. Если успеет понять.

— К черту Томаса, - воздух со свистом вырывается из легких, когда ее ладошки ныряют под его водолазку и скользят по спине, поглаживая, забирая усталость.

— Это был долгий день, ты заслужил отдых, - шепчет Санса, трогая губами мочку уха, спускаясь к шее. - И, Дженсон, я рада, что ты не стал мне мешать.

Это награда? Или потребность? Или внезапное влечение, притягивающее их друг к другу словно магнитом? Какая разница, если губы скользят от губа, а кожа плавится от прикосновений - жадных и щемяще-нежных одновременно.

— У нас впереди много работы, - выдыхает Санса, когда мужчина помогает ей избавиться от одежды.

— Забудь хоть сейчас о работе, - приказывает он, и Санса замолкает, послушно выгибаясь в его умелых руках.

========== 18. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 18. Томас/Ньют

Томас/Ньют, AU наша вселенная

— У нас эфир через пятнадцать минут. Ты и дальше собираешься меня игнорировать? Смотри на меня, когда я с тобой говорю!

Несколько пуговок на груди расстегнуто, а белокурые волосы взъерошены все так же – торчат в разные стороны пучками соломы. Как будто кто-то долго и упорно возил его головой по земле. А еще круги под глазами и глубокие складки у рта. Ночные кутежи не проходят бесследно, да, Ньют?

Томас невозмутимо щелкает какими-то тумблерами и переключателями, то и дело поправляет сползающие с носа очки. На нем за каким-то чертом нелепая шапка, сдвинутая на затылок, хотя лето ведь на дворе, да и в радиостудии жарко, хоть до трусов раздевайся. Эдакий новый образ хипстера? О’кей, Томми, засчитано.

— Томми, блять, это твоей радиокомпании нужно это сраное интервью, я не напрашивался. Могу и уйти, если уж так, сам будешь разбираться потом с Авой и Джэнсоном.

А тот лишь кивает глубокомысленно и вдруг вперивает в парня долгий неподвижный взгляд. За стеклами в тонкой оправе, от которых отражается искусственный въедливый свет, слепящий глаза, Ньюту мерещится равнодушно-колкая насмешка: «Давай, детка, вали».

— Как ты собрался вести эфир, если решил меня игнорировать? Томми…

— Десять минут, мистер Томас, - напоминает просунувшаяся в студию пухлая конопатая рожица, тающая от обожания каждый раз, когда ее владелец бросает торопливые внимательные взгляды на ведущего.

А тот мгновенно будто просыпается ото сна, встряхивается и ободряюще улыбается мальчишке.

— Спасибо, Чаки, все хорошо. Мы готовы.

И будто в подтверждение слов складывает пальцы в колечко: все ОК, малыш, не стоит переживать. Ньют задирает светлые брови, но в этот раз предпочитает промолчать, по возможности игнорируя хмурые взгляды Галли-вышибалы из-за большого, во всю стену, прозрачного окна.

— Мне без тебя плохо, Томми. Я скучаю.

Ответный взгляд как, как щелчок плети меж лопаток, сдирающей кожу до мяса, отслаивающий плоть от кости. Глаза – блестящие и пустые стекляшки. А еще ресницы, кончики которых мелко дрожат. Обкусанные губы. Он не моргает долгих семнадцать секунд (Ньют точно знает, потому что считает). А потом на лицо выползает очень нехорошая усмешка, и Томас разворачивается в кресле, вцепляясь в микрофон своими длинными пальцами с ровными аккуратными ногтями.

— Хей-хо, ребятки, и я вернулся, с вами снова ваш Томас, и вы определенно свалитесь со своих стульев или с диванов, когда узнаете, что сегодня в нашей студии особенный гость. И это Ньют - восходящая звезда клуба «Лабиринт», мечта тысяч девчонок, да и, что уж греха таить, парней. … Эй-ей, детка, поздоровайся с нашими слушателями.

У Томаса в глазах чертенята отплясывают джигу, и губы он сжимает как-то очень уж плотно, будто пытаясь сдержать злость. Ньют заученно твердит что-то в микрофон, а сам глаз не может оторвать от пальцев парня, которыми тот ведет по шее, усыпанной десятком родинок, так сильно напоминающих брызги чернил разных форм и размеров.

— Итак, все мы знаем, что поешь ты просто невероятно, не зря твой сингл возглавляет хит-парад уже третью неделю. Но вот твоя личная жизнь. Думаю, поклонники хотели бы знать больше. Ты – очень скрытен, что касается отношений, знаешь ли.

Ньют лишь таращится пораженно и вскидывает брови: «Серьезно?». А Томас кивает в ответ медленно, с удовольствием.

— Нет проблем, я – открытая книга. Спрашивай все, что угодно.

Ведущий даже жмурится от удовольствия или предвкушения, потирая ладони все с той же многозначительной ухмылочкой.

— Твоя вторая половинка, мы можем узнать заветное имя, Ньют? Или их много – тех, с кем ты проводишь время, кто согревает твою постель?

«Да ладно, ты, правда, это спросил?», - его глаза кричат, упрекают, осуждают даже. Вдох-выдох. Просто соберись, хорошо? И ответь ему правду.

— Только один, Томми. Это всегда был лишь он.

Придвигается ближе (кажется там, за стеклом, Галли давится жвачкой, но Ньюту плевать) и опускает ладонь на колено парня, ведет вверх, а пальцами другой руки осторожно, но твердо поворачивает его лицо к себе. Смотрит в глаза. И там, за стеклами очков, которыми парень будто отгородился от мира, за изумрудными крапинками в ореховом взоре он считывает и насмешливое удивление, и неверие, и секундное потрясение – мощное, ослепляющее, как вспышка на солнце.

— Он? – Томас прочищает горло, неловко пытаясь отодвинуться и беззвучно (так, чтобы до слушателей не донеслись посторонние шорохи и возня) сбросить с себя эти пальцы, что поглаживают скулы, пуская по рукам и шее табун мурашек. – Невероятно. Это сейчас каминг-аут был?

Ньют тихо смеется, проезжаясь подушечкой большого пальца по его припухшей губе.

— Если бы ты слышал хоть одну песню из моего последнего альбома, таких вопросов бы не возникло. Потому что весь мой альбом и есть этот гребаный каминг-аут, Томми. Чем ты только тут в студии занимаешься, когда ставишь слушателям мои песни?

Томас выглядит так, будто задыхается. Как тогда, когда они устроили бег наперегонки в пригороде, и он умудрился обогнать Минхо, а потом долго валялся в высокой траве, баюкая сведенную судорогой ногу. Тогда Ньют смеялся до упада и целовал его веки, жмурящиеся от слепящего солнца, и так сильно гордился своим упорным мальчишкой. Но все еще думал, думал так много: что скажут родители, если узнают? Что скажет Алби – наставник и товарищ с самого детства? Что скажет Бренда – больше, чем сестра, девчонка с огромными живыми глазами, старшая дочка Хорхе – лучшего друга отца, девчонка, что (с одобрения их матерей) уже смотрела как-то особенно и касалась ласково, почти что интимно…

— У н-нас… тут зв-вонок на линии. Говорите, вы в эфире, - Томас пытается дышать и не заикаться, он упорно отворачивается, теребит «собачку» замка на своей олимпийке.

— Привет! Привет, боже мой! Я правда в эфире?! Томас – ты просто Бог, я слушаю выпуски с тобой каждый день. И Ньют, твои песни – это какая-то бомба, знаешь, просто душевный стриптиз. Спасибо тебе за них! Я, кстати Тереза, но какая разница, правда?

— Это мило, Тереза, спасибо, что…

Но девчонка не дает договорить, перебивая на полуслове.

— А что между вами двумя, ребята? Ведь ты, Томас, наверное, и есть тот самый Томми, о котором поет Ньют? Знаешь, я была на концерте, и он плакал, когда пел это свое: «Ты только вернись, и я зажгу звезды, что будут светить ночью так ярко…»

Томас все еще выглядит как человек, которого ударили железным чаном по голове, пока он еще не успел проснуться, а Ньют краснеет так сильно, что кажется то ли свежесваренным раком, то ли неженкой-янки, обгоревшим на жарком тропическом солнце. Но руки он не убирает, одна ладонь поглаживает бледную шею ведущего, вторая – внутреннюю сторону бедра, приближаясь к ширинке. Томас честно старается не реагировать, но хихикает в микрофон как-то очень натянуто.

— Тереза, связь исчезает, тебя так плохо слышно. Наверное, помехи на линии. Пока наши техники устраняют проблему, предлагаю вам послушать одну из песен нашего гостя – «Завтра я смогу улыбаться». Оставайтесь с нами…

Выдыхает шумно, как фыркающий паровоз, а потом стягивает наушники и щелкает переключателем, вырубая микрофоны в студии.

— Ты, блять, совсем ебанулся? О чем ты думал только? Ньют, сука, руки убери…

— Что, если я не послушаю? Тот тип с гангстерской рожей за дверью переломает мне все кости или просто вышвырнет прочь? – подцепляет край футболки под кофтой и тянет на себя, оголяя полоску загорелой кожи, трогает кончиками пальцев, а Томас вдруг охает гортанно и шумно. – Он твой парень, этот Галли, да? Потому смотрит на меня волком?

— Он так смотрит, потому что ты красивый, как… как… Блять, ты красивый, Ньют, - бормочет мальчишка и тянет его на себя, обхватив гладкий подбородок ладонью. - Песня кончится через полторы минуты.

Его губы на вкус, как виноград. Все еще гребаный белый виноград без косточек.

— Я знаю. Я люблю тебя, Томми. Я рассказал об этой любви целому миру, как ты хотел… Теперь ты вернешься?

В его глазах – тревожных и теплых, как озеро летом после полудня, тревога растекается по радужке, а на виске бьется синяя жилка. Томас дышать может с трудом, а еще песня кончается, и тысячи слушателей ждут ответ на вопрос. Он щелкает кнопкой на последних аккордах и выдыхает прямо в оживший микрофон.

— Я тоже люблю тебя, идиот. Мог диск хотя бы прислать?

========== 19. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 19. Томас/Ньют

Томас/Ньют, AU наша вселенная

https://pp.vk.me/c628831/v628831352/44ecc/105yJZJiE1w.jpg

https://pp.vk.me/c628831/v628831352/44ed4/gR3Yk2kqIY4.jpg

Тот день ничем не отличался от предыдущих — студенты все также галдели в коридорах, выясняя отношения и торопясь на занятия, солнце светило сквозь распахнутые окна, пуская озорных солнечных зайчиков по стенам, Минхо промчался куда-то так быстро, словно его преследовала стая неведомых чудищ. И только Ньют, светловолосый и хрупкий, будто девчонка, Ньют с немигающими глазами в пол лица, из которых пропал вдруг весь смех и радость жизни, только Ньют прошел мимо, будто чужой. Просто глянул насквозь и отвернулся, делая вид, что копается в телефоне. И привычно-насмешливое, но такое ласковое “Томми” не раздалось прямо над ухом, а сухие обветренные губы не тронули краешек рта.

Томас рванул следом, но у самой лестницы был перехвачен твердой рукой профессора Джэнсона, что зыркнул задумчиво вслед скрывшейся за поворотом белокурой вихрастой макушке и принялся пытать на предмет все еще не сданных лабораторных работ. И никогда еще этого пижона в куртке с вечно поднятым воротником не хотелось удавить так сильно.

Он отделался очень быстро, на самом деле, но Ньют как сквозь землю провалился и зачем-то отключил телефон. И день тянулся навязшей на зубах жвачкой под монотонные рассуждения Авы Пэйдж о свойствах вирусов и необычной их реакции на некоторые вещества, выделяемые человеческим мозгом. Томас слушал в пол-уха. Не слушал вообще, если честно, потому что десятки, сотни незаданных вопросов жужжали в мозгу, выедая плоть, просверливая череп, разрушая сознание.

“Что я сделал, Ньют?”, “Чем обидел тебя?”, “Быть может, это Галли и его вечные доебки?”, “Возможно, это Алби, что наконец-то достучался до тебя?!”, “У тебя появился кто-то другой?”, “Ты больше не любишь своего Томми, Ньют?”…

Больше и больше вопросов, догадок и страхов, ни один из которых не приносил объяснения, не отпускал тревогу, и все множил, множил, множил гудящий в голове кавардак.

После занятий он скатывается с крыльца колледжа, как точно запущенный питчером мяч. До кампуса - рукой подать. И где еще быть Ньюту, как не в прохладном полумраке их комнаты? Томас уже представляет тонкую фигурку, свернувшуюся клубочком под одеялом, представляет, как опустится на кровать, целуя спутанные волосы и сонные губы…

— Томас, постой, - запыхавшаяся Бренда догоняет его у парковки, а парень лишь сжимает кулаки и улыбается вымученно, натянуто.

У нее глаза большие и влажные, того же оттенка, что и у Ньюта, он даже находит в их чертах что-то общее - как у брата и сестры. До тех пор, пока не вспоминает, что Ньют - сирота, как и он сам. Может быть, поэтому они так быстро сошлись?

“Срослись душами”, - сказала бы Тереза, если бы снова заговорила с ним хотя бы раз.

— Мне некогда, Бренда, ну правда. Я Ньюта должен найти, что-то случилось, и он исчез, - совсем нет ни сил ни желания выслушивать сейчас ее странные истории ни о чем и чувствовать заинтересованный, немножечко грустный взгляд.

Бренда смирилась, когда Томас и Ньют стали жить вместе. Смирилась и постаралась спрятать свои чувства. В отличие от Терезы, что выплюнула прямо в лицо какие-то экзотичные ругательства и через пару дней перевелась в другой колледж. Подальше от Ньюта, который совсем не собирался разбить ее сердце. Просто уж так получилось.

Просто Томми и Ньют всегда были друг для друга. Как две половинки разрезанного яблока. Как правая и левая рука. Как воздух и губы, что вдыхают его, захлебываясь свежестью.

— Меня Хорхе послал за тобой. Ньюту плохо, Томас. Мы должны ехать в больницу…

Она говорит что-то еще, а у него перед глазами плывут черные круги, как те на неподвижной глади озера ночью, когда они ныряли в него голышом, и Ньют смеялся так счастливо, целуя посиневшими от холода губами.

Томас не сопротивляется, когда девчонка тащит его за собой к машине, лишь удивляется как-то тупо - зачем ехать куда-то, ведь медпункт здесь, совсем рядом? Она пристегивает его ремнем безопасности и говорит-говорит. О редкой генетической болезни, которую обнаружили так поздно, о странных приступах и удушье, о том, что времени осталось так мало. Просит быть сильным ради него, его Ньюта.

“Времени мало? Но у нас целая жизнь впереди”, - он смеется, хохочет, как двинувшийся шизик, захлебывается смехом и кашляет, сгибаясь пополам. Пытается выхаркать это что-то, застрявшее в груди. Но получается только хуже, и руки почему-то мелко и сильно дрожат, а перед глазами плывет, и он не видит ничего, когда Бренда ведет за собой по узким коридорам, залитым таким ярким светом, что режет глазницы.

Как же так, Ньют?

И тоненькое опутанное проводами и трубками тело под одеялом кажется сломанной куклой. Это не может быть Ньют. Просто нет, нет и нет. Длинные пальцы холодные, и он сжимает их так сильно, словно хочет сделать больно.

— Ньют, детка, - голос сиплый и какой-то безжизненный, и мальчишка, что лежит перед ним на больничной койке, наверное, даже не слышит.

Но длинные ресницы вздрагивают, поднимаясь. Ньют силится улыбнуться, но сил уже не осталось.

— Пожалуйста, Томми… - шепчет так хрипло, что становится страшно.

Так страшно, будто стоишь на краю, а перед тобой - бездонный обрыв, куда должен шагнуть, потому что не можешь вернуться.

— Почему ты не сказал?

Соленая влага разъедает обкусанные губы, а он склоняется, целуя его тонкие пальцы. Гуттаперчевый мальчик, когда-то полный жизни и смеха.

Я же люблю тебя, Ньют.

— Все будет хорошо. Ты должен справиться. Пожалуйста, Томми.

Он засыпает, наверно, потому что эта фраза забирает все силы. А Томас все держит и держит его руку. Будто хочет быть уверенным, что сможет удержать здесь, возле себя. Когда приборы начинают оглушительно верещать, и палата наполняется людьми в больничных халатах, он просто продолжает смотреть на это красивое безмятежное лицо, которое хочется целовать без остановки.

Ты такой красивый, когда спишь, Ньют. Я никуда не уйду. Я буду здесь, когда ты проснешься.

========== 20. Дженсон/Санса, Ньюмас (кроссовер) ==========

Комментарий к 20. Дженсон/Санса, Ньюмас (кроссовер)

Кроссовер с “Игрой престолов”: Дженсон/Санса, Томас/Ньют

https://pp.vk.me/c630318/v630318352/226cb/dvXAVVhdGl4.jpg

— Мистер Джэнсон, сэр! Двери разблокированы. Мы готовы их взять.

И замирает, вытянувшись струночкой, в ожидании ответа. А тот, кого в этих стенах за глаза прозвали Крысун, задумчиво щурится, разглядывая изображение на мониторах. Детишки улепытвают вприпрыжку по коридорам, что в конце концов выведут их прямо в логово зараженных. Они несутся, будто верхом на реактивных снарядах. И только Санса. Маленькая глупая Санса, что выбрала брата, а не судьбу, лишь она то и дело оглядывается, устремляя синие-синие глаза прямо в камеру.

Прекрасные густые волосы цвета застывшей огненной лавы висят вдоль лица спутанной паклей, матовая белая кожа в каких-то грязных разводах, губы искусаны почти до лохмотьев и глубокие порезы на руках и шее, как будто от осколков стекла.

“Маленькая моя. Глупышка”

— Сэр? — деликатное покашливание за спиной.

— Ничего не предпринимать до моей команды. Сперва немного поиграем. Томас думает, что он очень крут, он просто не представляет, во что ввязался.

ПОРОК — это хорошо.

Джэнсон возвращает взгляд к мониторам и видит Сансу, тянущую белобрысого щуплого пацана за рукав. Губы ее шевелятся, но запись не доносит звуков. Хотя Джэнсон и так, кажется, разбирает и нотки мольбы, и звонкую сталь ее нежного голоса.

“Ты все еще надеешься, что он вспомнит. Но он не сможет. Потому что это не он”

*

— Послушай меня, остановись на секунду. Ну, пожалуйста, — слезы бегут по щекам, и Санса размазывает их руками.

Она, наверное, уже похожа на одну из шизов, что слоняются в развалинах вымерших городов — не мертвые, но и не живые. Почти, как она — девчонка, лишившаяся всей семьи - братьев и занозы-сестры, матери и отца, и тех людей, что когда-то звали себя ее друзьями. Наверное, они заразились или сожраны обезумевшими толпами тех, что когда-то считались людьми. Она искала так долго, но зачем, если все бесполезно? Может быть поэтому, совсем не противилась, когда люди из ПОРОКа пришли за ней.

Какая разница? Мы все умрем.

— Санса, мы должны убираться отсюда, ты видела, что они делают с такими, как мы? Ты видела?

Странные глаза цвета мха зажигаются решимостью, и он хватает девушку за руку, чтоб потащить за собой, пока там, за спиной Томас отстреливается из этого нелепого автомата, плюющегося сгустками света.

— Просто скажи мне, где они? Они были с тобой в Лабиринте? Они живы? Рикон и Бран. Они ушли с тобой, Жойен, и никто никогда больше не видел моих младших братьев. Пожалуйста, Жойен.

— Меня зовут Ньют. Санса, ты очень устала, в голове все перепуталось. Вот выберемся отсюда, ты отдохнешь, и поговорим, хорошо?

Он говорит с ней медленно, будто внушая. Будто она — маленький неразумный ребенок. Липкая струйка пота сбегает меж лопаток, когда она понимает — он не врет. Он правда уверен,что его имя - Ньют, он на самом деле не помнит себя до Лабиринта, а в глазах и мыслях его только Томас. Все время Томас, как свет в окошке.

— Ньют, все нормально?

Томас не оборачивается, но, наверное, чувствует настроение своего мальчишки даже затылком. И напряженная спина, и пятна пота, проступающие тут и там на футболке — выдают нервозность, тревогу.

— Все хорошо, Томми. Пора уходить, — в коридорах шум и переполох, а глухой стук армейских ботинок о металлические плиты пола эхом прокатывается по помещению, заставляя ныть зубы, а голову раскалываться от боли. — Давай же, прошу тебя, поспеши, они не будут копаться. Слышишь, гвардия Джэнсона уже на подходе?

Ньют тянет парня за рукав, а тот дергает плечом и продолжает медленно пятиться, вглядываясь в прицел. Они убегают все вместе, и только у Сансы ноги будто залиты изнутри плавленным железом или увязли в какой-то клейкой жиже. Двери, что вот-вот отрежут их от преследователей, опускаются медленно и так грохочут, что почти лопаются перепонки. А Томас еще там, за границей, швыряет автоматом прямиком в Крысуна и в последний момент ныряет во все быстрее сужающийся просвет.

— Думаешь, ты всех обхитрил, Томас? Да вы, детки, и дня не продержитесь в Жаровне.

Хриплый смех Джэнсона обрубает захлопнувшаяся перегородка, а Томас ухмыляется, показывая тому сквозь толстое стекло средний палец. Но Крысун смотрит лишь на нее, Сансу, и этот взгляд, холодный, как у змеи, заставляет ладони вспотеть, а бедра непроизвольно сжаться.

“Ты знаешь, что делать, Санса Старк”, — беззвучно шевелятся его губы.

И нет, так нельзя. Но тело будто живет своей жизнью, и соски напрягаются под грубой тканью, а в горле так сильно першит…

— Томми, ты цел? — Ньют падает — рушится просто, обдирая колени, прижимает голову к груди, перебирая влажные темные волосы, скользит длинными пальцами по коже, повторяя узор из родинок на щеке, шее, ключице.

Она отворачивается. Не потому, что однополые чувства ей кажется ненормальными, она и сама и когда-то, в той, прежней жизни… К чему вспоминать? Та девушка (Фиона, кажется?) с теплыми в пол лица глазами и губами мягкими и податливыми, такими умелыми. Однажды она просто растворилась в ночи, и никогда уже не дала знать о себе…

Томас жадно целует белобрысого мальчишку, притягивая к себе за затылок. “Ньют, мой Ньют”, - шепчет он. Но Санса знает, что это обман. Сжимая в кармане коробочку с белыми капсулами, Санса и правда знает, что делать дальше.

*

— Ты все сделала правильно, я горжусь тобой, - его пальцы оглаживают ее высокие скулы, а глаза смотрят пристально, будто видят насквозь, словно он умеет читать ее мысли, угадывать их наперед.

— Они доверяли мне, думали, я с ними, одна из них. Но я… я просто не могла уйти, не имела права.

Санса не плачет, потому что либо слезы кончились, либо атрофировались железы, вырабатывающие их. Санса не сожалеет, потому что Джэнсон и ПОРОК — последний шанс отыскать хотя бы младших из братьев. Санса никогда не посмотрит назад, пока этот мужчина так близко, пока он трогает губами ее уставшие веки и шепчет, что она не одна, что все будет хорошо.

Потому что каждое касание его рук то вводит в ступор, схожий с анабиозом, то заставляет тело гореть изнутри. Так, что одежда кажется лишней, ненужной, досадной помехой.

— Ты все сделала правильно, девочка. Поверь, им не будет больно, ни одному из них. Они даже останутся живы.

“Зачем ты говоришь об этом, если мне почти все равно?”

— … и я уже отправил отряд. Через пару недель, самое большее — месяца полтора, Бран и Рикон будут с нами. Теперь мы знаем, как отыскать Правую Руку. Я верну твоих братьев, обещаю.

— И все будет хорошо?

Его щетина колется, но она просто чувствует, словно вернулась домой, когда Джэнсон наклоняется, касаясь твердыми губами ее губ.

— Обязательно. Вы будете в порядке, будете здесь, рядом со мной, — шепчет он, оглаживая руками ее покатые плечи.

Он не скажет, что настоящее имя правой руки — Джон Сноу. Он не расскажет, какие планы у ПОРОКа на каждого из иммунных. Зачем? У них еще есть время, а она так пленительна и красива. Так похожа на мать.

— Ты — мое сокровище, Санса. Больше никто не обидит тебя.

ПОРОК — это хорошо.

========== 21. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 21. Томас/Ньют

Томас/Ньют, AU наша вселенная

https://pp.vk.me/c636923/v636923734/98a5/6lSvfgWWQD0.jpg

Лето осыпается под ноги разноцветными листьями. Листьями ярких, теплых цветов - желтый, оранжевый, красный. Томас целует на прощание в уголок рта и легонько щелкает по носу.

— Не нужно грустить, ты уезжаешь всего на полмесяца.

Ньют раздраженно пожимает плечами, пытается отвернуться, чтобы парень, что всегда читает его эмоции, как открытую книгу, не распознал тоску, растекающуюся возле зрачков матовой пленочкой.

Всего лишь отпуск с родителями, всего лишь две недели разлуки. Ньют злится на себя за то, что под ребрами ноет, их будто выламывает наружу прямо сквозь плоть. Две недели без Томми - его персональное наказание, личный ад, как в стародавние времена - 30 лет без права переписки при каком-то ужаснейшем из диктаторов.

— Когда ты вернешься, я буду прямо здесь. Все тот же, только соскучившийся до полусмерти. Мы устроим такой секс-марафон, ты у меня из кровати не выберешься, обещаю.

И Ньют ему верит конечно же. Потому что стадию ревности и подозрений они прошли с полгода назад, когда Ньют закатывал скандалы из-за ночных звонков Терезы и перекусов в парке с Брендой, а Томас чуть не сломал Минхо нос, когда тот засосал Ньюта прямо посреди колледжа из-за дурацкого спора с Галли.

— Попробуй только не ответить хотя бы на одно сообщение или звонок, - шутливо тычет бойфренда кулаком в бок и пытается улыбнуться.

Тревога не отпускает, но он честно пытается расслабиться. Две недели пролетят незаметно, уговаривает себя Ньют, целуя своего Томми нежно и трепетно. И это как касание крыльев бабочки. Легко, невесомо, прозрачно.

— Я люблю тебя, глупый.

— Я знаю, Томми, я тоже. Больше, чем жизнь.

*

Листочки календаря отрываются один за другим, день сменяет ночь, а неделя - другую неделю. Сообщения от Ньюта пропитаны нежностью так, что Томас, кажется, чувствует ее кожей. А потом телефон замолкает. День, второй, третий. И телефон вне зоны действия сети. Такое бывает, когда путешествуешь, Томас знает это, как никто другой, а потому не переживает особо. Лишь будто где-то у уха все время жужжит невидимый назойливый комарик, которого никак не удается прихлопнуть. Жужжит, просто сводя с ума.

Я так соскучился, Ньют.

Занятия в колледже начинаются по расписанию, но ни Ньют, ни его родители не возвращаются в город, сообщений о каких-то несчастьях не слышно. Лишь директор - чванливый и самовлюбленный Джэнсон объявляет притихшему классу, почесывая щетину на подбородке, что “этот ваш белобрысый и щуплый, Ньют, кажется”, здесь больше не учится.

— Откуда я знаю? - морщится он на десятки вопросов. - Его родители забрали документы в связи с переездом в другой штат. Имеют право, мне-то какое дело.

Голоса сливаются в один неразличимый гул, и перед глазами у Томаса лишь какие-то вспышки, сливающиеся в причудливые разноцветные спирали. Опирается на стену, чтоб не упасть.

“Ньют не вернется”.

— Бросил тебя твой мальчишка? Я все еще могу утешить, красавчик, - противно ржет Галли, скаля кривые желтые зубы.

Кулак Томаса Алби перехватывает в дюйме от лица.

— Не дергайся, бро. Он этого и ждет. Объяснение найдется, вот увидишь. Ньют позвонит.

Но Ньют не звонит. Не звонит, не пишет, не возвращается.

“И не вернется”

Желтые хрустящие под ногами листья заметает снегом, очень быстро он тает, и из-под промерзшей земли пробиваются первые росточки травы. Солнце становится теплее, а небо - ярче. Томас все также ходит в колледж, вот только на переменах он совсем один - сидит где-то в уголке, что-то читает или долго пишет в тетрадь.

— Томас, брось, такая погода, пошли с нами купаться. Смотри солнце какое! - Минхо хохочет и тянет за собой. Бренда кивает согласно, не прекращая улыбаться. И все они словно забыли.

“Мое солнце не здесь. Мое солнце скатилось за горизонт почти год назад. И с тех пор - темнота”

*

Что если вызвать полицию, заявить о пропаже человека? Ну, да, вот смеху-то в участке будет: “Офицер, моего парня похитили. Кто? Конечно, я знаю, кто, его родители-гомофобы, которые уверены, что гомосексуальность - болезнь. Сложная, но вполне себе излечимая”.

Может быть, получится найти самому? Но в какой город отправиться? В какой штат хотя бы… Черт, жили бы мы хотя бы в Европе, где каждая страна чуть ли не меньше пригорода Нью-Йорка…

*

Он не едет на озеро, конечно, а потом игнорирует многодневный поход в горы. Томасу нравится валяться на собственном крыльце, курить, выпуская в прозрачный июньский воздух плотные колечки дыма, а потом пытаться нанизать их на сигарету, как обручи в цирке. У него под глазами черные тени, потому что он боится заснуть (ведь там Ньют опять и опять, протягивает свои худые руки и зовет: “Томми, Томми, иди сюда, помоги”), а кончики пальцев желтые от никотина бесчисленных сигарет, что он скурил за этот год. Толку от них, если честно - чуть. Быть может, стоит попробовать травку или гашиш …?

— Томми? - робкий голос от забора, и он соскакивает с места, кубарем скатывается с крыльца.

Наверное, галлюцинация. Ведь это не может быть Ньют, невообразимо тощий, с какими-то листиками и ветками в растрепанных отросших волосах и … Почему он стоит на месте и шагу не ступит?

— Я ничего не знал, Томми, клянусь, - голос кажется стеклянным от звенящего в нем напряжения, а глаза блестят ярко, будто озера на ярком солнце. Красные пятна проступают на скулах, и… К черту все объяснения.

Томас просто шагает вперед и сгребает отощавшего (куда уж больше-то?) мальчишку в объятия. Стискивает так, что кости хрустят. А губы слепо шарят по лицу, останавливаются на губах. И… Господи, пожалуйста, пусть в этот раз это не будет сном.

— Думал, никогда тебя не увижу. Дьявол, Ньют, ну и затянулся твой отпуск.

— Томми, они подстроили все это. Мозгоправа наняли, а потом чуть ли не под замок посадили, телефон отобрали, интернет. Никак не удавалось выбраться из этого закрытого пансиона. Что, если меня ищут…

У него щеки мокрые от слез, а голос срывается. Руки путаются в волосах, и весь он льнет к нему, своему Томми.

— Ты рехнулся, если думаешь, что я отпущу тебя хоть на шаг.

Утыкается носом в шею, а руки скользят под футболку, поглаживая спину. Ньют здесь, рядом. Все хорошо.

Лучший из снов - этот тот, от которого не хочется просыпаться. Или тот, что оказывается явью, когда все же приходится снова заснуть.

Томас целует своего мальчика снова и снова, чувствуя кожей горячие лучи летнего солнца, что наконец-то показалось из-за туч.

========== 22. Дженсон/Санса Старк (кроссовер) ==========

Комментарий к 22. Дженсон/Санса Старк (кроссовер)

Кроссовер с “Игрой престолов”: Дженсон/Санса Старк

https://pp.vk.me/c633823/v633823352/2df4f/szIFf0ez3cs.jpg

— Они все мертвы.

Дженсон смотрит сверху вниз на ее чуть ссутулившуюся фигуру, на гладко зачесанные волосы цвета осеннего леса или полыхающих городов, на ярко-синие искры в неподвижных глазах. Твердых, как драгоценные камни, которые когда-то в кажущимся немыслимо далеким прошлом имели значение и ценность.

— Это неважно. Проследи, чтобы следующую партию подготовили тщательнее. Мы не должны повторить недоразумение, что произошло с группой Томаса. Ты дал им сбежать. Упустил. А мы не можем раскидываться иммунными так легко. Аве не понравится это.

Санса вертит в руках острый нож, как игрушку. Склонив голову набок, следит, как искусственный мертвый свет отражается от блестящей поверхности, пуская голубоватые блики по комнате.

— Ты же знаешь, что не можешь отдавать мне приказы, девочка?

В его голосе холод и предупреждение, сквозь которые просвечивает и невольное восхищение. Санса чуть сощуривает свои красивые глаза и смотрит на мужчину с небрежной усмешкой.

«Я знаю, что ты очарован», - могла бы сказать она, но молчит. Она – Санса из дома Старков. Она умеет прятать козыри в рукаве и манипулировать всеми, кто ее окружает.

— Вообще-то могу. Мой отец отдал жизнь за то, чтобы сохранить хоть какое-то подобие порядка, когда все покатилось к черту, когда президент заразился, а вице-президенты рвали остатки власти друг у друга из рук, как шакалы рвут падаль. Я продолжаю его дело, и ты знаешь, что все здесь держится только на мне. Пока Санса Старк помогает ПОРОКу, люди верят вам. Верят тебе, Дженсон.

На мгновение он даже забывает про гнев, что растекается в венах жидким, расплавленным железом, забивается в глотку жарким песком, он забывает обо всем и просто любуется ее стройным станом, изящной шеей и строгим профилем, поворотом головы и даже поджатыми в ярости губами. Прекрасна. Идеальна. Совершенна. И он даже готов простить ей вопиющую наглость. В конце концов, в ее словах есть и логика. Если бы еще Джон Сноу был с ними. Тот, кого провозгласили Королем Севера. Тот, кто теперь называл себя Правой Рукой, тот, кто объявил войну ПОРОКу и сводной сестре.

— Было бы больше пользы, если бы ты попробовала связаться с братом.

Он сразу же замолкает, жалея о своих словах. Потому что Джон Сноу – больная тема, потому что он – ее семья, единственный, кто выжил в кровавом хаосе апокалипсиса, когда рушились государства и толпы людей превращались в обезумевших чудищ.

— Санса, прости.

Он опускается рядом, приобнимая за худенькие плечи, а она расслабляется в его руках, откидывает голову ему на плечо и позволяет твердым губам скользит по своим скулам, опускаясь по шее к ключицам.

— Я так устала быть сильной. Казаться железной леди ради всех них.

Ради всех них. Это Рикон и Бран, запертые в подземельях комплекса. Зараженные, безумные, но живые. Ради них – это ради маленькой дикой Арьи, удравшей в бесплодные земли и, может быть, сумевшей выжить где-нибудь там.

— Дай себе отдых, моя милая леди. Я прослежу за тем, чтобы все шло по плану. Ава не найдет, к чему придраться, договорились?

— Я должна…

— Ты должна поберечь себя, - отрезает жестко мужчина. – Ни для кого не будет пользы, если ты угробишь себя, загнав до смерти. Разве что для повстанцев.

Когда надо, он умеет показать ей характер, умеет настоять на своем. Потому что Санса Старк – не просто символ ПОРОКа, не просто наследница имени Старков. Для него она, в первую очередь, женщина. Та, что засыпает в его объятиях поздно ночью, та, что целует так горячо, что губы горят, и тело плавится от ее прикосновений. Та, что умеет быть холодней глыбы льда и жарче, чем жидкое пламя. Та, что взглянула лишь раз, взмахнув густыми ресницами, и забрала сердце, которого, он был уверен, у него не было вовсе.

— Люблю, когда ты перечишь мне, - слабо улыбнется она и почти сразу отстранится, чтоб скрыться в душевой, откуда немедленно раздастся громкий плеск падающей воды.

Она любит не только, когда он перечит. Дженсон ухмыльнется, быстро стягивая одежду, шагнет следом, плотно прикрывая дверь, найдет тонкое белое тело в плотных клубах пара. Обнимет сзади и обовьет руками, сжимая в ладонях упругую грудь, перекатывая соски между пальцев.

— Если что-то случится, пока нас нет там? – выдохнет девушка, прижимаясь ближе, потираясь ягодицами о его бедра.

— Да, наплевать, - почти прорычит он, и воздух, кажется, заискрит и вспыхнет голубоватыми разрядами молний, когда он прижмет ее еще ближе, заставив наклониться немного вперед, сплетая их пальцы под струями льющейся из-под потолка воды.

========== 23. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 23. Томас/Ньют

Томас/Ньют

https://pp.vk.me/c636620/v636620352/11508/AYYc-moIzyE.jpg

— Поговорим?

У него словно горло болит, а еще Ньют кутается в свою куртку, пытаясь согреться. Голубоватые колючие льдинки блестят в светлых спутанных волосах, и Томас непроизвольно вздрагивает, вспоминая, как зарывался в них пальцами.

— Я буду в порядке, ок? Бренде дали вакцину, этого хватит на несколько месяцев, пока мы не придумаем что-то. В конце концов, они всегда могут сделать еще, достав эту хрень из моей крови, ведь так? В конце концов, здесь мы можем взять передышку, и я…

— Я не о Бренде сейчас, Томми, не о ней, не о Лабиринте и всей этой хрени, которую придумал ПОРОК. Это важно, но я думаю не о том. … Ты даже посмотреть на меня не хочешь?

Томас медленно поворачивает голову, зная, как только увидит это лицо, эти теплые глаза, не сможет дышать. Потому что нужен. Необходим. Потому что кончики пальцев колет и что-то ноет, тянет под кожей, будто зовет, умоляет, приказывает даже: “Давай, не тупи, просто протяни руку и коснись. Больно не будет, станет лишь хорошо. Ему нужно это, как и тебе. В этом мире, где каждый вдох может стать последним”.

— Сейчас не время, Ньют, Дженсон и другие из ПОРОКа дышат нам в спину, они могут нагрянуть в любую минуту…

— И мы можем умереть при этом. Они постараются взять нас живыми, но не будут плакать, если кто-то нарвется на пулю. Ведь для людей Правой Руки у них настоящие пули, а не эти пукалки, плюющиеся током.

“Я люблю тебя, Ньют, блять, я просто люблю тебя! Ты это хочешь услышать!?”, - хотел бы выкрикнуть он, но не может. Потому что это слишком уж похоже на прощание, потому что он просто хотел бы, чтобы все это закончилось для начала.

— Мы не должны были начинать это. Не так, Ньют, не теперь.

Он видит, как вздрагивают пальцы щуплого мальчишки, кончики которых виднеются в обрезанных перчатках, видит, как краска спадает с лица, а взгляд заволакивает какой-то мутной пленкой, и Томас даже под дулом пистолета не сказал бы, чего там больше сейчас - тоски, обиды или боли?

“Томми”, - беззвучно выдыхал Ньют в его губы там, в развалинах древних городов.

“Томми”, - шептал он в гулкой казарме одного из комплексов ПОРОКа, когда остальные глэйдеры засыпали и тихо сопели в подушки, видя свои странные, бесцветные сны.

“Томми”, - стонал он еще там, в Лабиринте, в ярком и диком свете костра, а потом сплетал их пальцы, целовал в плечо или шею влажными губами и засыпал, обнимая даже во сне.

— Значит, вот так?

Ньют поднимается, нервно одергивая куртку, быстро смахивает что-то с лица - наверное, случайную соринку или сухой листик, принесенный холодным ветром. У Томаса горько во рту и будто что-то мешает дышать. Он тупо смотрит, как медленно отворачивается парень, как бредет прочь, чуть ссутулив острые плечи. Уходит, наверное, уверившись, что причина в Бренде или Терезе. Обеих он спас, за обеих чуть не отдал свою непутевую жизнь. Обеих, положа руку на сердце, променял бы на одну улыбку светловолосого непоседы с чуть заметной хромотой и таким ярким внутренним светом, на который летели все без опаски, как мотыльки на огонь. Вот только Ньют не сжигал, не ранил, не убивал. Ньют всегда давал лишь надежду и делился теплом. Нет и не было никогда такого, как он.

И не будет.

— Ньют, погоди…

Догоняет вприпрыжку, двумя огромными какими-то скачками. Как горный козел, сказал бы Чакки, будь он с ними сейчас. Догоняет и обхватывает сзади руками, не позволяя обернуться даже. Стискивает изо всех своих сил, утыкаясь лицом куда-то в затылок, трогает губами кромку волос на покрывшейся мурашками шее.

— Прости меня, ладно? К черту ПОРОК и все, что случилось или может случиться. К черту их всех, только бы ты был рядом. Ты нужен мне, Ньют, как же ты нужен мне.

И разворачивает к себе, мягко целуя, пропитываясь вкусом винограда и яблок. Он не скажет ему тех самых слов, что Ньют ждет уже так долго. Не потому, что не время. Просто плохая примета. Как прощаться перед смертью.

“Я никого и никогда не любил так, как тебя. Я вообще не знал о любви, пока не появился ты”

========== 24. Кроссовер с “Голодными играми”, Ньюмас мельком ==========

Комментарий к 24. Кроссовер с “Голодными играми”, Ньюмас мельком

Кроссовер с “Голодными играми”, упоминаются Ньюмас.

https://pp.vk.me/c630228/v630228352/37c6e/mToXUdpmzFk.jpg

Не проходит и недели после взбаламутившего глэйдеров появления Терезы, как лифт вновь утробно скрипит, поднимаясь из глубин неведомого подземелья. Галли матерится сквозь зубы, почесывая подбородок и недобро зыркая на Томаса. Алби хмурится, а Минхо неопределенно передергивает плечами: когда лифт вообще успел опуститься и как сделал это настолько беззвучно, не понял никто.

Они распахивают тяжелые створки и оттуда, как гривер из засады, легко (можно сказать - изящно) выпрыгивает парень. Странный какой-то - мокрый с головы до ног, словно только что из реки вылез, в нелепом обтягивающем костюме, который Чак, тихонько хихикая, назвал “гимнастическим трико”. Незнакомец сжимает в руках какую-то стальную херовину и скалится белозубой улыбкой.

— Привет, ребятки! Чего приуныли? Эй, красотка, полегче, лук опусти. Я вам не враг, - парень поднимает руку, как бы демонстрируя, что не нападает, а другую, с зажатым странным оружием (трезубец это что ли?), отводит назад.

А потом все происходит одновременно - Тереза выпускает стрелу, Чак тонко истошно вопит, зажав уши и глаза пухлыми ладошками, а парень перехватывает стрелу налету, сжав двумя пальцами. Смотрит с интересом, как на диковинное насекомое.

— Недурной выстрел, амазонка. Вот только вряд ли страшен тому, кто вышел живым не только из Голодных Игр, но и умудрился не пасть в Квартальной Бойне.

Он будто говорит на каком-то неведомом языке - слова вроде бы и понятны по отдельности, но вместе складываются в какую-то нелепицу, абсурд, горячечный бред.

— Что этот шнурок кланкоголовый там бормочет? - Галли ни к кому особо не обращается, но поглядывает на новенького, набычившись, явно готовый прыгнуть в любую секунду. - Все пошло наперекосяк, как только тут появился этот ваш Томми, - кривляясь, он выделяет имя особой интонацией, за что немедленно зарабатывает от Ньюта предупреждающий взгляд. - Потом - девчонка, которой даже имя вспоминать не потребовалось. Откуда мы можем знать, что она не одна из тех, что засунули нас в этот гигантский капкан? Блять, да вы на салагу этого мокрого только гляньте, у него же на роже написано все. А ты, Ньюти, поостерегся бы, уведет твоего сахарного мальчика, и останешься ни с чем. И вообще…

— Галли, захлопнись, пока я тебя не захлопнул, - Алби прыгает вперед (ловко, как те переродки-пантеры, думает Финник) и протягивает смуглую ладонь для пожатия. - Я - Алби, вроде как присматриваю за всем этим бардаком здесь. Ты, наверное, не помнишь еще…

— Нет времени, друг. Мое имя - Финник Одэйр, и все вы в смертельной опасности, потому что Кориолан Сноу сотрет Лабиринт с лица земли в ближайшие пару суток. Именно поэтому больше не приходит вакцина и не присылают новых ребят. Именно поэтому стены Лабиринта меняются хаотично, а гриверы ведут себя, как ужаленные. Тереза, - он мягко улыбается, кивая на замершую с приоткрытым ртом девушку, - пыталась помочь, не повезло, потому что память ее сохранилась только частично.

— Ты меня знаешь?

— Что ты несешь?

— Шанк, да тебя нихило так головой приложило в лифте.

— Просто запрем его на всякий случай в Яме…

Они орут все сразу, перебивая друг друга, брызжа слюной, вопя и толкаясь. Финник же с интересом смотрит на загорелого паренька, усыпанного родинками, как ночное небо - звездами, как Аренда - ловушками изобретателей Сноу. Томас, кажется, так его назвал самый хмурый из мальчишек. Томас - единственный, кто сейчас не вопит, не паникует, а смотрит на новенького словно бы ожидая чего-то. Томас, а еще щуплый блондин, что, как радар, считывает настроение друга и вперивает в Финника выжидающий взгляд.

— Томми, - тихо, но твердо зовет мальчишка и тянет того за рукав.

— Я думаю, этот парень знает, что говорит. Похоже, у него есть план, как вытащить нас из Лабиринта, - и обращается уже к Одэйру, чуть повышая голос: - Почему ты не потерял память и что здесь вообще происходит?

— Подожди, - Тереза кидается к новенькому, расталкивая глэйдеров руками, хватает (пытается ухватить) за воротник, но пальцы соскальзывают с гладкой ткани, и она просто колотит по твердой груди кулачками. - Откуда ты знаешь меня? Кто ты такой? Откуда ты взялся?

— Тише-тише, сестренка, не устраивай сцену, мальчики не привыкли к твоему взрывному и капризному характеру. Ну же, улыбнись. Ты все вспомнишь сразу, как мы выберемся отсюда. Бити обещал похимичить с какими-то схемами. Я не очень понял, но руки у него золотые. Учитывая, что Вайресс ему помогает и на вашем спасении настаивает Китнисс…

— Послушай, шанк, как там тебя, ты сказал? Финник? Так вот. Мы ни хера не понимаем. Быть может, с начала и по порядку?

И он рассказал. Он говорил долго, не пытаясь испугать притихших мальчишек, но разя каждым словом, как ядом гривера - не неведомого чудовища, отнюдь, всего лишь изощренным механизмом, созданном для развлечения скучающих богатеев. Государство Панем и двенадцать дистриктов, провинции, задыхающиеся от голода и нищеты. И Капитолий - столица, где зажравшаяся публика требует все новых яств, все более изысканных зрелищ. Голодные Игры, собирающие на Арене девчонок и мальчишек, убивающих друг друга, все еще веселили Президента Сноу и его холуев, но капитолийцы требовали чего-то нового, необычного, страшного… И получили Лабиринт, населенный чудовищами, которых практически невозможно убить…

— Но что то вышло из-под контроля, и гриверы могут вырваться в Капитолий. Лабиринт уничтожат вместе со всеми, кто находится здесь. А потом лаборатории ПОРОКа начнут новый виток испытаний.

— Почему мы должны тебе верить?

— Потому что я выведу вас отсюда, рискуя собственной шкурой? И кто-то из вас, возможно, даже поймет, мотивы моих поступков, - добавляет странный парень, косясь в сторону шушукающихся Ньюта и Томаса.

— Ты пришел спасти кого-то из наших парней? - охает Чак, расплываясь в пухлощекой улыбке. - Ты влюблен в одного из них? Возможно, это наш Томас или, может быть, Ньют? Но знаешь, у них вроде как любовь, хоть и скрывают тщательно, но…

— Успокойся, малыш. Не претендую я на ваших парней, просто должен спасти всех вас, вытащить ваши задницы из мышеловки, что скоро зажарится вместе с котом, понимаешь? - Финник улыбается грустно каким-то своим мыслям и задумчиво крутит гладкий золотистый браслет на запястье. - Там, за стенами, есть девушка. Можно сказать, Чаки, я делаю это ради нее. Чтобы она могла жить в мире, где можно засыпать без страха уже не проснуться или проснуться в камере пыток…

Чак всхлипывает, но парень ободряюще треплет его по плечу, а потом взъерошивает мягкие кудри, как бы говоря: “Не бойся, прорвемся”.

— И как мы выберемся? Мы пытались три года, многие - дольше…

— Мы просто пройдем этот чертов Лабиринт до самого выхода.

========== 25. Дилан/Томас (актеры) ==========

Комментарий к 25. Дилан/Томас (актеры)

Дилан/Томас

https://pp.vk.me/c630019/v630019352/4c1df/YVWppD4IyxU.jpg

Зима дышит холодом за воротник, скребется в окно ледяными пальцами, зима развешивает снежные узоры по украшенным рождественскими гирляндами разлапистым веткам и домам, что замерли вдоль улиц пряничными игрушками, развесили над дверями веточки омелы и пушистые еловые венки с золотистыми колокольчиками. В точности, как в санях у веселого румяного Санты.

У Дилана тошнотворная меланхолия, больше подходящая промозглой, плюющейся сгустками грязи осени, огромное ведро жареных крылышек и пульт от телека, а еще табличка - “не беспокоить” с другой стороны двери и отключенный телефон.

И все, вроде бы, хорошо. Съемки закончились, до промо-тура еще пара недель, ребята звали отметить праздники вместе. А он не то, чтоб не хотел никого видеть (или кого-то определенного), просто… Просто батарейки нуждались в подзарядке, быть может?

Вечером в Сочельник небо не темное, индиговое. Насыщенное, яркое, будто красками пропиталось. И звезды такие огромные и блестящие, что глазам больно смотреть. Ярче той самой праздничной иллюминации, искусственнее, резче.

Нерешительный стук в дверь - перед самой полночью, в тот самый час, когда Санта паркует оленью упряжку на крыше, а потом, пыхтя и отфыркиваясь, лезет в дымоход, чтобы разложить подарки по подвешенным к камину чулкам, распихать коробки под лохматые елки.

Осторожный стук костяшками пальцев.

Гость плевать хотел на все его “не беспокоить”, на “абонент не отвечает”, на синяки под глазами при последней встрече и предупреждение портье. Хотя, наверняка ведь улыбался - само очарование, наплел что-то про заболевшего друга, тотальное одиночество. И: “Рождество же вот-вот, а он там один…” .

Он умеет. Только он и умеет. Так, что не откажет никто. Будто гипнотизирует этим темным, до охуения ласковым взглядом, под кожу пробирается, в затылок вкручивается.

Дилан распахивает дверь, глядит исподлобья, насупившись, кутается в тонкий аляпистый плед, босые пальцы поджимает.

— Томми, ты на часы смотрел?

Ворчит, стараясь не замечать теплой волны, затапливающей изнутри - от макушки до пяток.

— С Рождеством, обормот, - Томас тянется, трогая губами гладкую щеку.

Холодный, присыпанный снегом и самую малость - смущением. Топчется у самых дверей, мнет в ладонях какой-то пакет. Ловит немой вопрос (за столько месяцев понимать друг друга без слов - что может быть естественней, проще?).

— Шампанское… - бормочет, одновременно выуживая пузатую бутыль, а бледную кожу почему-то затапливает легкий румянец. - Праздник ведь.

— И пузырьки в носу будут лопаться, - ворчит Дилан, отбирая бутылку.

Вздрагивает, касаясь ледяных, как сосульки, пальцев, отдергивает руку. Ладонь перехватывает за запястье. Пару секунд, растягивающихся в пару столетий, - глаза в глаза. И сердце колотится где-то в горле. Как тогда, на съемках второго “Бегущего”, когда брякнулся сверху, размазывая по полу тощее тело, когда дыхание перемешалось, и почти губы в губы судорожным выдохом-стоном: “Спасибо, Томми”.

Не дышит. Совсем. Лишь раскрывает губы, опуская ресницы. Светлая челка Томаса падает на лицо. Щекотно. В голове так шумит, будто взбесившиеся эльфы лупят по затылку своими разноцветными посохами, замаскированными под леденцы.

Полшага назад, ладонью - по лбу. Глотает гулко и громко. Сангстер запускает в волосы пальцы, пытаясь, наверное, скрыть смятение от собственного порыва.

— У тебя тут омела на каждом шагу?

— Ага, даже над кроватью, - щурится Дилан, разрубая повисшее в комнате напряжение. - Так и будешь мяться у входа? Рождество через пару минут.

Жаренные крылышки под шампанское - убийственный праздничный ужин. Но почему-то этот вечер уже не кажется тошнотворно унылым.

========== 26. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 26. Томас/Ньют

https://pp.userapi.com/c638529/v638529523/ee92/trBltQbufOc.jpg

Томас/Ньют, Галли, AU наша вселенная

— Томас, копуша, задницей шевели, ты уже безбожно опазды… - Галли вваливается в комнату без стука, да так и застывает на пороге, кажется, подавившись то ли воздухом, то ли окончанием фразы. - Это, блять, еще кто?

Томас невозмутимо надевает пиджак поверх рубашки, цепляет на шею бейдж-пропуск, а на нос - очки. Те самые дурацкие с черной оправой, которые так бесят его соседа по квартире и в которых (Томас просто в этом уверен) он кажется охерительно умным.

Тощий белобрысый пацан выпутывается из вороха одеял, натягивая майку, потом скачет по комнате на одной ноге, напяливая джинсы. На его голове такой беспросветный пиздец, будто ею всю ночь по полу возили… или по подушке, или… Галли хмурится, когда откровенные картинки одна за другой услужливо пролистываются в его голове. Хлеще любого гей-порно. Противнее.

— Доброе утро, Галли. Спасибо, мы уже встали. Кофе выпить не успеем, прости. Если не выйдем прямо сейчас, мне на студии открутят голову, а Ньюту на занятия пора. Ой, точно, знакомьтесь. Ньют, это Галли - мой сосед. тот еще засранец, но лучше друга у меня не было. Галли, а это - Ньют… мой… мой… парень?..

Почему-то окончание фразы получается вопросительным, и Томас чуть краснеет, разглядывая блондинчика, тщательно шнурующего кеды. Но Ньют вскидывает свои темные глаза (темнее черного шоколада, думает Галли), что блестят так влажно и так… влюбленно?.. прикусывает губу и краснеет в ответ.

— Томми… - шепчет хрипло, почти задыхаясь и с такой интонацией, что у Галли определенно бы встал, если бы… если бы все это, блять, происходило где-нибудь подальше отсюда и без участия Томаса в этой двусмысленной роли.

— Ты же не против? - подмигивает из-под очков, а потом тянет руку и этими длинными пальцами зарывается прямо в белобрысое гнездо мальчишки. Галли захлестывает волна тошноты, и сохранить на лице невозмутимость становится все сложнее. - Конечно, всего один вечер и ночь…

Он выглядит как довольный, налопавшийся сливок кошак. Еще бы заурчал для достоверности. Тоненький Ньют выгибается под его рукой и опускает ресницы, откровенно кайфуя.

— Значит, это было не на раз? Я просто боялся…

И запинается, обрывая себя. Смущенный, сконфуженный, неуверенный. А еще нелепый, нескладный… и отвратительный. Да-да, именно отвратительный. Галли незаметно опирается ладонью на стену, потому что в висках херачит так, что еще немного, и он на самом деле оглохнет.

— Ты - лучшее, что со мной могло случиться на этой скучнейшей вечеринке у Бренды, малыш.

Под совсем тихое и смущенное “Томми” притягивает парня к себе, взъерошивает носом волосы на макушке, пощипывает шею губами. Галли ловит себя на том, что беззастенчиво пялится и, кажется, стискивает кулаки.

Приехали, блять.

— Ну, ты собрался? Мы же всюду опоздали.

Томас тащит Ньюта за собой, поглаживает большим пальцем запястье, а потом сплетает их пальцы. Оборачивается уже в дверях, уже нажав кнопку лифта и впечатав своим телом заморыша в стену.

— Галли, друг, ты прости, что так впопыхах, к выходным обязательно посидим все вместе, познакомлю вас. Просто видишь, сейчас все набегу.

Галли кивает как китайский болванчик, чувствуя, что тошнит все сильнее, чувствуя, что голова становится все легче, а пустота под ребрами - глубже.

Томас вталкивает мальчишку в распахнувшиеся створки и, забираясь ладонями под измятую рубашку парня, выдыхает сквозь закрывающиеся двери:

— Сегодня не жди, хорошо? Мы у Минхо тусим в “Лабиринте”.

Наверное, уже можно дышать. Наверное, уже можно разжать зубы, не боясь, что изо рта вырвется рык или вопль. Наверное, можно просто пойти и закончить завтрак. Наверное, можно…

Галли смотрит прямо перед собой и чувствует, что валится, валится в пустоту… Галли кусает губы, чувствуя привкус крови на языке.

Какого черта? Какого черта, Галли?

Какого черта ты так долго молчал?

========== 27. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 27. Томас/Ньют

Томас/Ньют, история в диалоге

— Томми, не смотри так, не надо.

— Просто скажи мне, зачем? Блять, Ньют, я бы понял, если бы это был кто угодно из них… Галли, Минхо, Тереза… даже Чак. Но ты… Почему?

— Потому что мы не хотим сдохнуть в Лабиринте, салага. И да, если тебе будет легче, Чак был очень даже против. Пришлось запереть и ребят поставить на страже.

— Так просто? Просто вот так?

— Не понимаешь? Это давно не ты и я, не мы с тобой, не в этом дело, и выбор не в этом. Это все они, Томми. Все эти мальчишки, которые очень хотят вернуться домой.

— Домой? Они его даже не помнят…

— Твоими стараниями.

— Это не правда. Я не…

— Не был одним из них? Не стирал своими руками мне память перед тем, как зашвырнуть в этот гребаный лифт? Ты же вспомнил все, так какого… прикидываешься сейчас?

— Это не ты. Мой Ньют не сказал бы ничего из этого, не плевался бы словами, как ядом гривера, не смотрел бы так… как на врага. Я никогда не был против тебя или кого-то из них, я только пытался помочь. Я — это все еще я. Твой…

— Перестань. Мой Томми — не ты. Мой Томми никогда не якшался с теми, кто засунул нас в эту ловушку. Ты — это не он. Ты — просто Томас.

— Так зачем ты пришел?

— Что, прости?

— Если это — не я, если тебе наплевать и важно лишь вытащить всех, так вперед. Зачем тратишь время?

— Томми…

— Какой, нахрен, Томми? Ты сам же сказал. И ты прав, я работал с ними, на них, засунул тебя и других сюда, в Лабиринт. Вот этими руками стер тебе память, слышишь? Смотри на эти руки, те самые, что ласкали тебя еще прошлой ночью. И губы, помнишь? Помнишь, как ты выгибался и просил еще и еще? Вижу, что помнишь. Вперед, Ньют. Так легко ненавидеть меня и себя за то, что запал на врага. Вот только я не враг тебе. Никому здесь.

— Ты знаешь, что я должен буду сделать?

— Перед закатом отведешь в Лабиринт? Попробуй. Почему бы и нет? Я просто снова попробую выжить, потому что…

— Томми, не надо…

—…потому что люблю тебя, идиот. Ты мне поверишь, если вернусь? Сможешь поверить?

* я никогда еще ничего так не хотел в своей жизни *

— Ты просто попробуй.

========== 28. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 28. Томас/Ньют

https://pp.userapi.com/c639318/v639318352/14de7/3o1DJqGDZxc.jpg

Томас/Ньют

— Томми.

Губы (Томас помнит, они мягкие, гладкие, с привкусом винограда и мяты) чуть округляются, складываясь в имя. Имя, которое внутри этих стен ненавидят. Имя, что стало проклятием Глэйда, проклятием его обитателей.

Символом предательства, смерти.

— Томми, смотри.

И Томас смотрит. Не туда, в распахнутые врата Лабиринта, что дышит зловонием, чьи вздымающиеся в небо стены кажутся огромной пастью хищника, окровавленными клыками. Челюстью, что сомкнется в любую секунду, легко перекусывая пополам. Смотрит на него — на Ньюта. Тонкого, гибкого, светлого. На мальчишку, что запрокинул голову в небо, где слепящее солнце вот-вот скатится за серые, поросшие мхом и плесенью плиты, стремящиеся ввысь. Мальчишку, что чуть щурит глаза, поправляя лямку на плече.

Томас хотел бы сейчас ткнуться носом в его шею, вдохнуть аромат морской свежести. Он не помнит ни моря, ни влажного бриза, но уверен, что те пахнут именно так.

Пахнут, как Ньют. Его Ньют.

— Просто небо.

Передергивает плечами, а потом зависает на острых ключицах. Ньют всегда выдыхает шумно, когда Томас трогает их губами. А потом опускает светлые ресницы и зарывается пальцами в волосы.

Ньют, зачем ты пошел? Ты должен жить.

— Кажется, кто-то там, — неопределенный кивок в никуда, в сторону мифического выхода. Туда, где засели создатели Лабиринта и гриверов. Туда, откуда лифт привозит новых и новых мальчишек. Туда, откуда пришел его Томми, — кто-то там продлил световой день. Солнце давно должно было сесть, а врата — закрыться.

Закрыться, выпуская наружу полумеханических чудищ — плод воображения какого-то тронутого разума, не иначе. Чудищ, что в мгновение раздерут на кусочки оказавшихся ночью вне Глэйда.

Томас молчит, не то подыскивая верные слова для ответа, не то вовсе не находя в этом смысла.

Какая разница? Если все равно придет ночь, и мы тут умрем. Умрет Ньют.

— Все еще обижаешься? Томми, пойми…

Он знает все, что скажет мальчишка. Про несправедливость, неопределенность, необоснованную агрессию. Блять, он изучил все эти фразы за последние часы наизусть. Навязли на зубах, опротивели. Бесят.

— … это приговор — выгнать вот так из-за каких-то там воспоминаний, что вполне могут быть ложными, следствием яда. И даже если все правда, ты ведь в итоге пришел. Чтобы помочь, а не сдохнуть, как какой-нибудь кланкоголовый шнурок.

— Поэтому ты пошел, чтобы сдохнуть со мной, охуенное решение, Ньют.

Молчание звонкое и тревожное, как стальная паутина, натянутая над обрывом. Как пуля (откуда он помнит про пули?), просвистевшая у виска. Как сердце, замершее в груди под пристальным взглядом убийцы в прицел.

— Ты знаешь, что я не мог по-другому…

Не мог без тебя.

Не мог, обещал, даже клялся. Тогда, в далеком мечущемся свете костров, под огромными высокими звездами, кажущимися застывшими каплями серебряной крови каких-то неведомых ныне существ.

Губы горели от поцелуев, а горло саднило от глухих стонов и рыков. Пальцы почти раздирали одежду, а касания обжигали. И в живот будто кто-то засунул пылающую головню. Огонь, так много огня, все в огне. Как будто оба рухнули в жерло вулкана и вспыхнули, превратившись там в пламя.

И шепотом, выдохами, вспышками в венах:

«Обещай, обещай, что выживешь, что будешь рядом».

«Обещаю, Томми. Всегда. Только с тобой».

А потом снова и снова: «Пожалуйста, Томми. Пожалуйста…»

Не уходи.

**

— Мы выживем и найдем выход, Томми. Не сомневайся.

И как могу я не верить тебе, когда ты смотришь вот так? Будто в мире нет и не будет уже никого? Никого важнее.

— Откуда ты взялся такой? — нервный смешок куда-то в висок. Пальцы, поглаживающие лопатки.

Скольких я убил вот этими вот руками? А ты все еще закрываешь глаза и уши, чтобы не видеть, не слышать, не верить, не знать. Как-то так очень быстро я стал всем твоим миром. Важнее Глэйда, важнее каждого из парней.

Единственный, Ньют? Как же так.

— Надеюсь, ты поможешь мне вспомнить.

Надеюсь, я помогу тебе выжить.

«Пожалуйста, Томми».

========== 29. Ньют/Томми ==========

Комментарий к 29. Ньют/Томми

https://goo.gl/WtRV6V

Ньют/Томми, AU наша вселенная

Ньют касается.

Трогает его все время своими изящными, длинными пальцами. Скользит легонько по скулам, вниз по шее, прослеживая складывающиеся из родинок узоры самыми кончиками.

Выжигая воздух из легких.

Пуская мурашки по венам.

Заставляя чувствовать себя о с о б е н н ы м .

“Он просто тактильный”, — твердит себе Томас день ото дня, а кожа чешется от потребности ощутить его руки. Хотя бы вот так — между делом.

Ньют худющий и все время лохматый, щурится, поднимая воротник любимой кожанки, и от глаз в стороны разбегаются такие тонкие морщинки. Как лучики солнца, которое он давно уже заменил собою.

— И давно ты тут отираешься? — Томас забрасывает рюкзак на плечо, сбегает по ступеням, хлопая друга по плечу. Изо всех сил пихая довольную улыбку вовнутрь, кусая самого же себя за щеку.

Пытаясь н е п о к а з а т ь .

— Порядочно, всю задницу уже отсидел.

Соскакивает весело с парапета и обнимает с разбега. Тощий и щуплый, как девчонка. И в то же время жилистый, сильный. Кости почти трещат, но иррационально хочется заурчать, когда пальцы, скользнув по скулам, задевают мочки и прочерчивают дорожки по шее к виднеющимся в распахнутом вороте ключицам.

— Ну, что, Томми, погнали?

Рука на плече, и такое тепло от него, как от печки, от солнышка.

— Я думал, ты с Минхо зависаешь сегодня, — вырывается как-то само тоном обиженного ребенка. Ньют зависает на секунду, всматривается, будто проверяет: не ослышался ли, а потом хохочет.

Ньют смеется.

Откидывает голову, полностью оголяя шею, и Томас зависает. Опять. Потому что это, однозначно, лучшее, что он слышал когда-то. Смех Ньюта как смысл жизни. Раскованный, искренний, радостный, он отражается от всех поверхностей и будто впивается в кожу, проникает в кровь и позволяет дышать. Позволяет поверить, что вот так /хотя бы вот так/ удастся сохранить часть Ньюта в себе. Для себя.

Так, пока Минхо нет рядом.

— Что тебя развеселило?

Немного натянуто, скованно. Боги, на самом деле, он выглядит полным придурком, и поймет, если Ньют…

— Ты такой забавный, когда к Минхо ревнуешь. Это ведь ревность, Томми? Я не мог бы спутать…

Когда эти губы… эти идеальные губы складываются в звуки его имени, когда Ньют выдыхает свое “Томми” раз за разом, от чего током шибает и адских усилий стоит, чтобы позорно вслух не застонать, прикрывая от наслаждения глаза…

“Черт с ними, с насмешками, ты только продолжай звать меня так. Так, словно я значу… Постой-ка… ты что?..”

— Р-ревную?

И новый приступ безудержного веселья, и выпирающий кадык, который хочется облизать. Его кожа наверняка на вкус, как виноград, пропитанный ветром и солнцем. Неудивительно, что Минхо и на шаг от него не отходит и таскает за собой всюду, даже на эти дебильные тренировки по бегу.

Там ведь скучно так, что хоть вой. Но Ньют каждый раз /при всей его вредности, это что-то да значит, правда?/ почти два часа сидит на трибунах и в каждый перерыв запрокидывает голову для поцелуя, раскрывая свои невероятные губы для того…

Для своего парня, Томас. Вообще-то это так называется…

Боже, я полный дебил.

— Ты знаешь, я, может быть, и не очень догадливый, Томми. Но ты так смотришь всегда, так губы облизываешь и вздыхаешь. Хмуришься, когда Минхо неподалеку, а, когда мы вдвоем — ты и я, отчего-то смущаешься дико, а я…

Замолкает резко, как будто лишнего сболтнул. А потом недовольно лезет в карман за пачкой, выбивает щелчком сигарету. Зажимает губами и прикуривает, зло щуря глаза. Смотрит мимо куда-то.

Ньют курит?

У Томаса руки трясутся и сохнет во рту, когда он видит, как смыкаются на фильтре губы. Как Ньют затягивается, выпускает колечко в воздух и тут же снова наполняет легкие вонючими клубами. И снова голову запрокидывает, вглядывается в яркое, слепящее нестерпимой яркостью небо.

Охуенный.

— Я тебя на скейтах хотел позвать покататься вообще-то. Не удержался. Прости что ли… за театр абсурда. Показалось… не знаю.

Это Ньют? Мнет в пальцах недокуренную сигарету, крошит под ноги табак. Чертыхается еле слышно, а потом медленно поднимает глаза.

Исподлобья.

Насквозь.

В самую душу, сучоныш.

Нужен.

Хочу.

— Ньют…

— К черту, Томми… времени с каждым днем все меньше, а ты такой… Не могу не касаться… и так мало. Кончено с Минхо, он понял. Даже если я все придумал себе, может, мы сможем…

Пальцем — на пропахшие сигаретами губы. Прижать, обрывая поток бессмысленного, сбивчивого бреда. Охнуть, когда обхватят, затянут во влажную глубину. Лизнет чуть шершавым кончиком языка, и Томас выдохнет, глухо застонет, уже не сдержавшись.

Отнимет руку и наконец-то запустит пальцы в светлые, торчащие, как солома, волосы. Так, как мечтал. Все, как хотел, и даже горьковатый привкус табака. И все то же тихое “Томми” — на этот раз точно в губы, — которое слизывает, глотает, впускает в себя.

Люблю тебя. Я люблю тебя. Я тебя просто так долго люблю.

========== 30. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 30. Томас/Ньют

https://vk.com/doc4586352_455056196?hash=cc75f9993d2fd7109e&dl=67c51fc3fc17b0fd09

Он хотел его лишь для себя.

Так было всегда. С первого прищуренного взгляда Томаса из того железного ящика в Глэйде. С первых косых лучей солнца, что упали на усыпанную родинками шею и… просто раскололи весь ебаный мир на “до” и “после”.

Смотрел, как мышцы перекатываются под пропотевшей футболкой, как закусывает губу, думая о чем-то своем, как возится с маленьким неуклюжим Чаком или склоняется над макетом Лабиринта работы затейника-Минхо. Минхо, что касался чаще, чем принято у друзей. Минхо, что задерживал темный взгляд раскосых глаз на подтянутой фигуре, а Ньют кусал изнутри щеку, злясь на себя, что, как какой-то кланкоголовый ублюдок, готов с кулаками наброситься на лучшего друга.

Из-за какого-то шнурка с чуть вздернутым носом и такими длинными пальцами?

Именно, только из-за него.

Из-за Томми.

Он всегда хотел его для себя.

С первого вдоха, снесшего половину башки и сознание растопившего просто. Томас пах теплой травой и пряной, выдержанной злостью. Томас стискивал кулаки и рвался в бой с остро заточенной палкой наперевес. Томас так просто, без обиняков прикладывался к банке с пойлом Галли, а потом охотно раскрывал губы, отвечая на жадные, торопливые поцелуи и вцеплялся в ворот так сильно, что на шее от ногтей оставались следы полукругом.

Он всегда хотел его для себя.

Правда, когда заржавевший лифт, скрипя и отфыркиваясь распахнул с лязгом створки, как чудовище — гигантскую, зловонную пасть, и выплюнул под ноги мальчишкам девчонку со спутанными волосами, сразу понял — может случиться беда. Еще до того, как девчонка выдохнула тревожно-необходимое имя перед тем, как отключиться.

Томас.

Это всегда был лишь Томас.

Для Ньюта — еще до того, как все началось, до того, как грянула Вспышка, начало которой они тогда и не помнили вовсе.

Для Терезы — еще со времен работы на ПОРОК, и потом, когда предавала, но всегда, каждую секунду, каждый миг держала его сердце в ладонях. Девушка с глазами цвета остывшего пепла, затвердевшей лавы. Когда-то в прошлой жизни Ньют видел такие опалы. Матовые, неподвижные и холодные, точно смерть.

Она и была его смертью — Тереза. Та самая, что забрала себе Томми. Не вернула, даже когда предала, когда обрекла их всех не на гибель — на опыты, пытки. Превратила в подопытных мышей для ПОРОКа, для Дженсона, для бесчувственной суки Авы Пейдж…

Они в поисках так… слишком долго. Их тела не помнят, что такое мягкость кровати, а желудки — тяжесть домашней еды. Для них нормальный душ — это роскошь. А торопливые поцелуи-укусы давно перестали быть лаской, превратившись в потребность, стремление чувствовать рядом живое тепло. Того, кто дышит с тобой в унисон. Того, для кого ты сам еще дышишь в этом проклятом, изъеденным чумой мире, как коробка из-по печенья — сбежавшими из клетки откормленными хомяками.

— Обещай, что не сделаешь этого. Не пустишь пулю ей в лоб сразу, как только найдем, — выдает вдруг Томас и замолкает пытливо.

Сверлит взглядом обшарпанную стену и пальцы в кулак сжимает. Так, что суставы хрустят. Кончики черных ресниц так мелко… так сильно дрожат. И грубы шевельнутся, чтобы продолжить, но он замолчит, продолжив протыкать взглядом стену.

И Ньют как-то сразу поймет. С начала и до конца.

— Значит, так все и есть? Это правда, Томми? Все правда?

— Я… не пойму, о чем ты сейчас говоришь. Просто хочу сам разобраться во всем, чтобы не вышло ошибки…

Мямлит, как размазня. Не Томас, — кто-то чужой, незнакомый. Потому что Томас не врет никогда, не его Томми, не его мальчик, в котором — вся жизнь. Весь, весь этот мир без остатка — лишь Томми.

— Она продала нас ПОРОКу, она сдала Аве Минхо и всех остальных. Блять, да весь лагерь Правой руки у тебя на глазах расстреляли, потому что Тереза решила, что может за всех выбирать… Какого черта с тобой происходит?! Ты… это правда, скажи?

Вместо ответа — потупленный взор и какая-то… вина золотистыми вкраплениями по радужке.

— Ты все еще заботишься о ней, не так ли?

— Неправда!

Слишком быстро, поспешно. Слишком резко для Томми. Слишком… всего слишком-слишком.

Ты слишком расслабился, Ньют. Забыл, что она где-то рядом.

— Не смей врать мне, Томми! Не смей!

Срывается просто на раз. Ухватывает за грудки и головой, спиной — впечатает в стену. А Томас лишь заморгает так часто. Не попробует оттолкнуть, но и объясниться будто не смеет.

А Ньют очень близко, обжигает дыханием, и если б захотел, даже наклоняться не нужно. Потому что вот они — губы, знакомые и на вкус, и на ощупь. Единственное, что держит еще на плаву, не позволяет свихнуться. Стать шизом только потому, что больше незачем жить.

— Люблю… я же люблю тебя, как дебил. А ты… все время думал о ней, это правда? Скажи… скажи мне, Томми, что я все придумал, что это не так. Пожалуйста, Томми… пожалуйста.

И выстрелом в упор, оглушающим в тишине, разносящим сознание в ошметки. Одно слово на выдохе и глаза, что не смотрят, не на него, больше нет.

— Прости. Прости меня, Ньют.

[Не] люблю.

========== 31. Томми/Ньют ==========

Комментарий к 31. Томми/Ньют

https://goo.gl/7mk4ff

Он знал, что это случится, не так ли? С того самого мига, как Крысюк, ухмыляясь, выплюнул те слова-приговор: “Не все вы обладаете иммунитетом от вспышки”. Откуда-то он знал, что это случится именно с ним.

Контрольная группа, как прозаично.

Но почему теперь? Почему, во имя богов, ни одного из которых он так и не вспомнил, почему теперь, когда они п о ч т и победили?

Он почувствовал симптомы практически сразу. Головная боль, тошнота, а еще контролируемые приступы агрессии, как когда, например, едва не выкинул Минхо в окно — огромное, во всю стену, он и не думал, что такие еще в мире остались.

Наверное, это все в совокупности можно было бы списать на простуду, на общую усталость, на весь тот пиздец, через который они прошли с самого Лабиринта. Вот только этот привкус во рту, на губах, его не спутаешь, наверное, ни с чем. И сразу узнаешь, ощутив лишь однажды.

Водянистый и терпкий вкус смерти, как теплая болотная жижа.

Он думал, есть время, был уверен, успеют. Он так надеялся, что они одолеют ПОРОК и достанут попутно лекарство. Не потому, что так хотелось уж жить. На самом деле, со смертью он смирился еще в Лабиринте. Но как сказать обо всем тому, кто короткими тревожными ночами сжимает так крепко, засыпая у него на плече, и шепчет, беспрестанно напоминает, как н у ж е н .

“Я бы умер без тебя, понимаешь? Это ты дал мне смысл, дал мне цель”.

Утром руку ошпарило будто, и он прикусил губу до крови, чтобы не застонать слишком громко, не вскрикнуть. Не надо, не время. Дождался, пока остался один, поддернул рукав, уже зная ч_т_о там увидит.

Переплетение черных, вздувшихся вен клубком ядовитых змей. Зараза, что все ближе подбирается к мозгу и к сердцу.

Времени совсем не осталось.

Солнце сегодня светит так ярко, а теплый ветер ласково ворошит его волосы. Больно.

“Как я скажу тебе? Как? Как смогу, просто глядя в глаза, выдать, что меня скоро не станет… Так поздно, я столько тебе еще не сказал, не успел. Ведь мы все время куда-то спешили, пытались выжить, кого-то спасти. А я так хотел — каждый день, и каждую ночь. Сказать, как люблю… такое бессмысленное слово в мире, где никто ничего никогда не изменит…”

Прости.

Тихие шаги позади, и он рывком одернет мягкую замшу, пряча от посторонних глаз то, что пока не готов показать.

— Т-ты бледный, осунулся совсем и почти что не спишь, я же вижу. Что с тобой происходит, расскажешь? Я… я беспокоюсь.

В этом весь он — беспокоится, бережет и спасает. Каждый раз. Гребаный идеальный герой, ни тени сомнения, ни единожды.

— Просто что-то знобит, стало свежо по утрам. Я взял твою куртку, не против?

— Конечно.

На самом деле, он мог бы взять и его сердце, и душу, и слова бы против не услышал в ответ. Не потому что ему все позволено, как еще одному долбаному герою, а потому что у них вот так еще с Лабиринта — все на двоих, и вещи, и жизни. Вот только сейчас…

— Тебя лихорадит, испарина эта, я вижу, и ночью, когда задремал перед рассветом, к тебе не дотронуться было — пылал, как в Жаровне. Не злись только, ладно? И не включай свою песню о том, что тетешкаюсь, будто с младенцем. У меня же больше нет никого, только ты. И я вижу — ты что-то скрываешь.

Вздрогнет от боли, пропитавшей этот голос подобно самому сильному яду.

Не надо, не думай, не гадай, я прошу. Симптомы, они же, как на ладони… я не хочу, не хочу делать больнее, я не хочу прощаться… Ох, я все еще не готов, не с тобой.

— Все хорошо.

— И опять ты мне врешь.

В нем столько усталости, в этом мальчике, что взвалил на плечи непосильную ношу. Кажется, все странствия, все смерти, вся боль его подкосили, раскромсали, оставив бледную тень от былого.

Или я тяну тебя на дно? Может быть, это я тебя иссушаю, выпивая все силы, и когда меня больше не будет…

— Не надо. Я очень устал, ты же сам видел — не спал ни черта, столько думал.

Я вру тебе, вру тебе день ото дня и сам себя ненавижу за это. Я просто… я еще не готов… я не готов расписаться в собственной смерти. Я не могу оставить тебя.

— Пожалуйста, Томми. Я так много прошу? Скажи, что с тобой происходит? Пожалуйста, Томми… Гребаный ты эгоистичный…

Пощечиной рваный выдох, и руки, что сжимают за ворот, встряхивают, а потом прижимают.

— Скажи мне, что это неправда, что я видел на твой руке… вовсе не это… не вспышка… Пожалуйста, Томми. Пожалуйста.

— Тише… тише, слышишь? Все хорошо… прости меня, ладно? Я просто… блять, Ньют, я не знал, как сказать. Я не могу проститься с тобой.

— Тебе не придется. Я просто тебе не позволю, ты понял? Я тебя никуда не пущу, не отдам. Не прощу, слышишь? Если ты…

У Ньюта губы мокрые и соленые, и руки так сильно дрожат, когда ведет по груди, прижимает. У Ньюта сердце стучит очень громко, отдается Томасу точно в ладонь.

— Мы пойдем к Дженсену, ладно? И к Аве, я вытрясу из Терезы всю душу, но она мне скажет, что делать. Я… я просто не могу тебя потерять, понимаешь? Нет, не тебя.

— Тише, ладно? Лекарства нет, ты же помнишь? Его нет, ничего не поделать. Просто… просто давай мы сейчас помолчим? Я устал, Ньют. Я так чертовски устал.

— Я должен сказать тебе, я…

— Не надо, Томми. Молчи. Не прощайся, не смей. Только не это.

Пожалуйста, Томми, пожалуйста…

========== 32. Томми/Ньют ==========

Комментарий к 32. Томми/Ньют

частично содержит спойлеры к новому фильму

https://vk.com/doc4586352_457966490?hash=3b73764bfd8ab11328&dl=0a097e5a4c9706f58c

— Если ты сейчас грохнешься в обморок, я до конца жизни тебе это припоминать буду. Наш Ньют боится иголок, совсем, как девчонка.

Томас смеется слишком уж громко и слишком уж сжимает напряженными пальцами приклад автомата, и за каким он его сюда вообще приволок? Как большой ребенок с игрушкой, только вот бледный. Сам не свалился бы без чувств ненароком.

Ньют закатил бы глаза или фыркнул, показывая, что́ он думает обо всех этих попытках казаться взрослым мальчиком, да только у самого вот неприятно и колко в груди леденеет.

Потому что этот образец сыворотки — не пятнадцатый даже. После каждой ему лучше чуть дольше, но болезнь возвращается неизменно, и… что, если это провал?

Ньюту смерть давно не страшна. Смерть для Ньюта — давний приятель, что заглядывает проведать раз в месяц-другой, вот только Томми…

— В этот раз все получится, Томми.

— А то ж. Ты задолбал уже бегать от меня в медотсек. Сачкуешь…

Можно подумать, Ньют от построений отлынивает или от какой черной работы, так нет. Просто Томас все чаще остается один в их комнате-каюте, когда того вызывают на новые тесты. А когда он остается один, начинает думать.

Ньют знает, что иногда это вредно.

— Все хорошо, Томми. Видишь? Живой, со мной все будет в порядке.

— Пф. Можно подумать, тебе кто-то позволит свалить на тот свет, мечтать не вредно, ага, — а сам отвернется, прикусывая изнутри щеку, когда игла вонзится в плоть, и Ньют вздрогнет от привычного уже пекущего жара.

Три с половиной секунды, не больше, и темные вены, что руку вновь оплели до локтя, исчезнут, самое позднее, к полудню.

— Будем надеяться, этот — последний, — совсем молоденький врач протирает ладони каким-то раствором, убирает инструменты по ящичкам. — Жаль, что записи ПОРОКа безвозвратно утеряны, как и большая часть тех сведений, что нам сливал Томас, пока был с ними. Но мы на верном пути.

Томас буркнет что-то, почти угрожая, приподнимет недвусмысленно автомат. Как пещерный человек иногда, вот ей-богу. Ньют распрощается торопливо, утаскивая парня прочь за рукав. Почти волоком — за самораздвигающиеся двери.

— Ты сходишь с ума, Томми. Не надо. Из нас двоих шиз — это я, — брякнет, совсем не подумав, но по тому, как сузятся напротив глаза цвета выдержанного терпкого виски…

— Он не делает совсем ничего. Болезнь не уходит, вот Бренда…

— Сыворотку для Бренды делала та женщина… забыл… из ПОРОКа, у нас не осталось ни технологии, ничего. Последний город пал, лабораторию спасли каким-то вот чудом.

— Два года прошло, он копается, как…

— Два года, и я все еще жив, представляешь? А ты говоришь — не делает ничего…

— Я только представлю… нет… блять, не хочу даже думать.

Обхватит лицо ладонями крепко, зашипеть от боли заставит. Будет вглядываться долго-долго, ища в знакомых до последней линии чертах что-то, понятное лишь ему.

— Не думай, Томми. Пойдем лучше на завтрак, жрать хочу, сил нет…

— Постой.

Целует всегда, как впервые. Так, что больно и сладко. Так, что себя забываешь, и искры из глаз, и стоны — из горла. Так, что бедра — к бедрам, а руки, руки везде… обжигают. Так, будто не целует, а дышит. Так, словно если оторвется на миг — непременно умрет.

========== 33. Томми/Ньют ==========

Комментарий к 33. Томми/Ньют

Содержит спойлеры к новому фильму

https://vk.com/doc4586352_457938486?hash=796c1d6420d84b7647&dl=e9c6ecd2bbbc6b31fc

— Прости, я сорвался… я…

Нет, Томас не может слышать, он не готов. Он не хочет знать, почему у Ньюта руки так сильно трясутся, а еще он все чаще морщится и трет запястье под курткой, рукав которой тянет все ниже на пальцы, точно спрятать пытается, точно стыдится…

Это тремор, просто тремор от перенапряжения, усталости… просто…

Томас молчит. Томас не может даже выдавить банальное: “Ты в порядке?”. Томас не может услышать ответ. Не от Ньюта, не это. У Томаса в глазах — разноцветные вспышки, у него жилы тянет, и кровь ускоряется в венах, Томас с ебаной крыши бы вниз сиганул вместо того, чтобы смотреть на этот напряженный затылок, видеть, как ветер легонько шевелит белокурые волосы.

Мягкие-мягкие и пахнут свежей травой.

“Живи, Ньют, я тебя заклинаю”.

— Ты понял, Томми… конечно, ты понял.

Не мог не понять, потому что раньше Ньют никогда не орал, не швырял в стену, ухватив за грудки. И глаза его не вспыхивали беспредельной злобой ни разу… только не ею.

У него в глазах всегда было счастье, а еще свобода и ветер, полет. У него в глазах было столько жизни, что теперь утекает с каждым выдохом, с каждым толчком качающей кровь мышцы в грудину.

Тук-тук-тук… только живи.

— …скрывать, наверное, не получится больше…

Улыбка горчит на губах, как приговор, как отсроченный выстрел в затылок. Быстро, будто передумать боится, оголяет запястье, а у Томаса дух вышибает от вида черных вздувшихся вен, что спутались ядовитыми змеями на бледной коже. И жалят теперь в самое сердце.

— Почему не сказал? Когда ты понял?

— Недавно. А что бы это изменило? Лекарства-то нет, ты забыл? А Минхо мы обязаны вытащить, какую цену бы ни пришлось заплатить. Он жизнь мне спас в Лабиринте, ты знал? Сказал, что дал второй шанс, и я теперь не могу… он и нас всех оттуда вытащил, помнишь?

Не согласен! Не выйдет! Не ты…

— Знаю все, что мечется сейчас в твоей голове. Я ведь неплохо изучил тебя, Томми. Не спорь со мной, ладно? Только время уйдет. Если я значу для тебя хоть немного…

— Дурак?!

И точно паралич с тела снимает, адреналином вышибает мозги. И сам не заметил, когда оказался вплотную, вздернул за ворот, на ноги подымая, прижал, зарываясь носом в волосы цвета спелого льна — когда-то он видел целое поле… может быть, в детстве, или жизнь-другую назад? До Вспышки, и до ПОРОКа, до конца мира… Жмурится так, что больно глазам, а в висках все стучит беспрерывно: “Не ты, не ты, нет, неправда…”

— Минхо и мой друг тоже.

— Знаю, просто…

… просто Ньют для Томаса — персональный солнечный свет. Еще оттуда, из Глэйда, где шли друг к другу крошечными шажками, а потом до рассвета не спали, сплетая пальцы и губы. И виноград для Томаса навсегда — только Ньют, его вкус, его смех и улыбка, вся его жизнь. Солнце, Ньют, виноград…

*

Последний город рассветает на горизонте сказочным цветком из забытых сказок. Цветком, лепестки которого сотканы из хрома, стекла и бетона. Ньюту холодно, ведь сама смерть уже вплелась в его вены, пустила корни так глубоко. Он чувствует, как зараза ползет по крови, подбирается к мозгу. Он чувствует, как сознание порой оставляет на мгновение-другое, оставляя вместо себя чистую, ничем не разбавленную ярость. Еще выходит держаться. Или это все Томас, что держит сам буквально — своими руками, сплетает их пальцы, наплевав и на вздернутые брови Бренды, недоумение Хорхе…

— Мы уже близко, видишь? Ты только держись, уже совсем близко, а там…

— Лекарства нет, Томми. Не надо…

“Не заставляй меня верить, и сам в это не верь, ведь потом…”

Но тот лишь тряхнет упрямо башкой, а потом опять припадет к подзорной трубе, будто надеясь высмотреть брешь в неприступных стенах, опоясавших Последний город, точно пояс верности — любимую наложницу султана.

Сопротивление у стен — сущий мусор и сброд. Изо дня в день штурмуют ворота, усеивая окрестности новыми трупами. Хоть какое-то развлечение для Дженсона и ПОРОКа. Что-то щелкает в голове, когда услышит ненавистно-знакомый, до обжигающей глотку ярости, голос. А потом тот стянет маску, ухмыляясь противно:

— Привет, новичок. Вот так встреча.

И нет, кулак совсем не болит, когда врезается в эту мерзкую рожу снова и снова, а тот отчего-то замер, не отвечает, не пытается даже. Лишь Ньют обхватит со спины, останавливая:

— Он нам нужен. Галли нам нужен, он знает путь.

Крыса, что проведет в логово зверя своими тайными тропами, под землею.

И Томас выключает злость, он выключает все чувства вообще. Только все чаще берет Ньюта за руку, все чаще трогает губами висок, уже пылающий лихорадкой так, что обжигает. Галли бросает быстрые взгляды, благоразумно молчит, и бровью не дернет, буркнет лишь раз:

— Не налюбились еще? Я-то думал, вы так…

И заткнется, придурок, за миг до кулака, летящего в нос.

*

— Вы придурки и суете голову прямо в логово льва. Они не выпустят вас живыми, а его, — короткий кивок на задремавшего парня, что кажется маленьким и щуплым, беззащитным каким-то, — не пустят и на порог, на подходах изрешетят, прознав о заразе.

— У них есть сыворотка…

— Отсрочка на месяц, максимум, три.

— Ты видел Бренду, “дочь” Хорхе? Она получила лишь раз, только раз, понимаешь? Год прошел, а болезнь до сих пор не вернулась. Я боюсь и жду каждый день, все мы, но… Вдруг есть что-то именно в моей крови? Тогда я спасу Ньюта.

— Думаешь, это шанс? Блять, Томас, даже ты не настолько дебил. Если и впрямь ты — херов избранный, что же, я уже и удивляться устал. Но лекарство достать из тебя можно только в ПОРОКе, и они никогда тебя не отпустят, пока не выдоят до капли, и тогда ты сдохнешь. Может, даже раньше, чем Ньют. Хотя они не оставят ему даже капли…

Замолчит, откидывая голову на твердую стену, присосется жадно к бутылке, будто эта невьебенно длинная речь /длиннее Томас от него и не слышал/ высушила глотку, как после перехода через Жаровню.

— Я найду выход. Всегда его нахожу.

— Да помню я. Одного не пойму… ты серьезно?..

Закусит губу, точно раздумывая, не получит ли шокером меж глаз за вопрос…

— Вы с ним…

— …лучшие друзья.

— А еще…

— …а еще тебя не касается, Галли. То, что ты еще дышишь — чудо, за которое ты его до конца дней благодарить будешь.

— Если останемся живы, — кивает тот, не удивляясь ничуть, и оба знают в эту минуту: Томас попробует спасти всех /это же Томас/, но никогда не рискнет за всех Ньютом.

*

— Я правда могу это, Ава? Я могу спасти Ньюта?

— Ты можешь спасти всех нас, Томас, — кивает эта бледная моль с губами, будто обагренными кровью.

Пристегивает тонкие мальчишечьи запястья к лежанке, успокаивающе ведет по щеке, стараясь не касаться уже проступающей на скулах черной вязи.

— Вы молодцы, что пришли, теперь все получится. Это решение… столько людей получат право на жизнь…

Звук взводимого курка заставит женщину вздрогнуть. Обернется испуганно на замершего солдата, что целится точно в голову. Она знает — он не промажет. Томас всегда был лучшим. Во всем.

— Ты взяла мою кровь, прогнала ее через эту машину. Ему становится хуже, ты видишь?.. Поспеши.

Голова запала назад, и глаза — черные, словно бездна. Преисподняя, куда Томас обязательно рухнет, если не успеет… если все было напрасно. Минхо и другие дети уже далеко, город за окнами захватили повстанцы, небоскребы рушатся один за другим… Все это неважно, только Ньют, что хрипит черными от крови губами:

— Если не выйдет… пожалуйста. Убей меня, Томми.

— Убью, — четко, без колебания.

Сделает это — три пули, одна за другой. Потому что смысла больше не будет, потому что от него, Томаса, уже ничего не зависит.

— Потерпи.

Резкий щелчок, и время останавливается с разгона, точно на полном ходу в бетонную стену въезжает. Томасу кажется, по инерции потащит дальше, но нет… он застыл, как и все, он не дышит. И лишь расширившийся зрачок точно напротив… и черные… черные губы…

— Так жжется.

— Все правильно, милый, терпи… — ее голос откуда-то издали, как будто из-под воды.

А потом стянутое жгутами тело выгибает судорогой, едва не ломающей кости. Крепления громко трещат, лопается первое… второе… Ава Пейдж в белом халате рассеянно хлопает слипшимися ресницами, пустой шприц падает… катится, громко подскакивая на неровностях пола.

— … п-пожалуйста… Т-томми…

*

Он проснется внезапно с тянущей болью в груди. Спустит ноги осторожно с лежанки, и ступни сразу увязнут в теплом мелком песке. Стены хижины сбиты не плотно, и в зазоры просачивается ветерок, соленый и теплый, как пальцы мальчишки, и отчего-то на губах различается вкус винограда.

Наверное, все позади, и больше уже никто не умрет. Они приплыли в безопасные земли, они никогда не забудут павших ни в Лабиринте, ни в Жаровне, ни в лапах ПОРОКа.

Но он почти не смеется с тех пор, как закончилась битва, как пал последний город живых, и люди поняли, что никогда не получат лекарства. Он выжил, как и другие имуны, но он никогда… никогда не забудет… холодеющие пальцы Ньюта, что рвали с шеи шнурок и толкали в ладонь какую-то штуку… его амулет.

Он и сейчас порой слышит те оглушающе громкие секунды — обратный отсчет перед смертью.

Он и сейчас помнит, как рухнул на колени, когда Ньют судорожно вдохнул, открывая глаза, как целовал его руки, на которых так возмутительно-медленно бледнели черные вены… Он и сейчас видит совсем иную версию событий в своих снах — душных и влажных, забивающихся в голову, в нос, в горло…

— Ты проспал завтрак, засоня. Но я стащил для тебя немного хлеба и рыбы. Тебя там Минхо зачем-то искал, — заваливается в хижину, такой красивый и беззаботный.

Рукава рубашки закатаны до локтя, а штаны — до коленей. У Томаса сердце каждый раз обмирает, когда он видит эту белую, чистую кожу — слетает с катушек.

— Нахрен рыбу и Минхо, всех нахрен, иди сюда, я скучал…

Прошлой ночью они купались до рассвета в заливе, а позже глаз еще не сомкнули пару часов, у них на шеях, плечах красочными цветами распустились их метки — те самые, что оставляют лишь друг на друге, никак не насытясь, не веря еще до конца.

Наверное, так будет и через шесть месяцев, и через шесть лет… и шестьдесят.

Дыхание смерти, которое Томас чувствовал на лице.

Поцелуй, что смерть оставила на губах Ньюта.

Да только вот не успела. Не в тот раз и не с ним.

— Меня же всего минут двадцать не было.

— Я и говорю, очень долго…

========== 34. Ньюмас, Галли ==========

Комментарий к 34. Ньюмас, Галли

https://vk.com/doc4586352_458097392?hash=d72a23df7b30ac39ff&dl=0f3cf0d346caffa499

Ньюмас, присутствует Галли

смерть основного персонажа

спойлеры к фильму

— Ты не должен был выжить. ТЫ. Не. Должен. Был. Сука, только не ты.

Он скучающим кажется и холодным. Застывшим, как те самые айсберги далеко на севере, что откалываются от ледяного материка, чтобы топить корабли. Галли не видел их никогда, не видел никто.

Подбрасывает нож на ладони так ловко, умело. Любой знает, что Томас попадает в мишень и с тридцати шагов, и даже дальше. Почти и не целясь. Любой знает, что Томас может всадить это лезвие Галли в лоб — по самую рукоятку. И ничегошеньки ему за это не будет. Совсем ничего. Ну, может, пожурят слегка.

— Мужик, ты чего… я же… с вами…

Растерянно отступает назад и, кажется, теряет все слова, что успел заготовить. О Минхо, что не может видеть лучшего друга потухшим, как факел, который загасили в болоте. О Бренде, что кидает из-под длинных ресниц торопливые взгляды и грустно вздыхает, не пытаясь ни разу… О собственных бессонных ночах, когда следит неусыпно за тенью, слоняющейся по лагерю, когда раз от раза холодеет в груди: что, если не досмотрит, упустит? Что, если потеряет… опять?

— Ты Чака убил. Ты, сука, забрал жизнь невинного пацана, ребенка. Ты всех до единого чуть гриверам не скормил. А теперь стоишь здесь — живой. Какого хуя ты остался в живых? Думаю… все время думаю. Не понимаю. Почему это ты? Почему не…

Он не закончит. Томас не заканчивает никогда, больше никогда не произносит то имя. Хотя все время думает о нем, даже в редкие минуты забытья, что и сном-то назвать язык не повернется. Он исхудал, как скелет, и чужая куртка, что на щуплом мальчишке сидела почти как влитая, болтается, что на вешалке. Глаза запали так глубоко, уж и цвет не разглядеть, а Галли помнит, что когда-то они были темнее древесной коры, а сейчас… только чернильные круги под глазами. Почти, как у шиза, почти…

— Томас… блять, ты опять…

Опять, и снова, и каждый раз, как по кругу.

“Почему ты должен был остаться в живых? Как, сука, не сгинул, наколотый на копье, как тушканчик? Почему ты стоишь передо мной, не кашляешь даже? Почему умер он… почему он? Почему… почему… почему…”

— Я на самом деле пытался помочь. Блять, я там с пулей в затылке остаться мог, все для чего? Чтобы достать сыворотку твоему пацану. Я не колебался и минуты, это же Нь…

— Замолчи!

Томас не произнес это имя ни разу. Он плакал без слез, когда закапывали будто бы в разы усохшее тело, он и звука не издал над засыпанным свежей землей холмом. Ушел до того, как начали прощальные речи. И теперь дни идут, сливаясь в недели, месяцы… а он продолжает. Тихо варится в собственном безумии: не называть е_г_о имя, не позволять никому…

Теперь это запрет, табу, святотатство.

Порой Галли кажется, Томас боится. Распахнуть глаза во всю ширь и встретить призраков — лицом к лицу, поздороваться с ними. И наконец-то принять до конца.

— Его больше нет, Томми…

— Не смей!

Громкий хруст, когда кулак врежется в челюсть, что будто высечена из камня. Галли моргнет, пытаясь выдохнуть. Раз, второй, третий. Дыши, не ведись. Он не ведает, что творит, он не в себе… все это время… он… он умирает.

— Не смей называть меня т_а_к… только о_н…

Только он говорил это имя протяжно, насмешливо сверкая темными живыми глазами. Только он тормошил, щекотал, а потом валил навзничь, забираясь сверху, сжимал тощими бедрами и наклонился, щекоча длинной светлой челкой лицо… влипал в губы губами с размаха, каждый раз вырывая у второго гортанный стон. Так, чтобы разум долой. Так, чтобы — в охапку, и на себя, под себя, для себя… насовсем… никому больше, никак… До конца их про́клятой жизни.

Галли… Галли видел не раз, и в Глэйде, и после. Наверное, Галли однажды смирился.

“Ты никогда не посмотришь на меня т_а_к… так, что кожа кажется лишней. Так, будто во всем мире — совсем ни души”.

— Думаешь, он хотел бы, чтобы ты… чтоб так вот? Он этого хотел для тебя? Чтобы ты медленно издох от тоски? Думаешь, он смотрит на тебя оттуда, и ему заебись? Думаешь, для этого он отдал все, чтобы ты привез нас в Безопасные земли и сдался? А ведь ты ему обещал. Ты обещал ему, мудила! Беречь наших ребят. Обещал ему. Ньюту.

Запретное имя, как спусковой крючок. Наверное, Галли ждет, что Томас сорвется, расшевелится, заорет, ударит, наконец-то нормально, хоть как-то выберется из этого кокона-скорлупы, куда замуровал себя после… после того.

Но Томас руки роняет и смотрит удивленно, растерянно… грустно. Ярость словно смыло волной или унесло влажным ветром — куда-нибудь в дюны. Трет шею, и Галли в который уж раз замечает шнурок с амулетом, что прежде висел под рубахой другого… /Возьми это, Томми, возьми!/

— Я все бы отдал…

— Я знаю… и он… он тоже знает, всегда это знал. Помнишь это: “..я понял, что пойду за тобой куда угодно. и я пошел…”, помнишь? Он всегда верил в тебя больше, чем ты сам.

— Откуда… откуда ты знаешь… письмо?

— Я не знаю… вернее… иногда, когда спишь, ты начинаешь кричать, а потом говоришь очень долго и ясно. Я не собирался подслушивать… охранял.

Неверящий, колкий взгляд из-под ресниц. Почти что как прежде, словно… вернувшийся к жизни.

— Зачем тебе это?

“Потому что для меня свет и жизнь — это ты”, — то, что никогда не скажет Галли. Даже под пытками, нет уж.

— Потому что обещал за тобой присмотреть.

И имя добавлять нет нужды. То самое имя.

Влажная дорожка по щеке. Первая, с того самого дня. Со дня, когда они победили. С ночи, в которую он[и] проиграл[и].

Ньют. Это всегда будет Ньют. До конца гребаной жизни.

========== 35. Дилан/Томас (актеры) ==========

Комментарий к 35. Дилан/Томас (актеры)

немного разбавим тлен последних дней, вы не против?

— Ты слишком напрягаешься, Томми. Мы всего лишь идем к машине, каких-то гребаных сто метров. Ладно, пусть двести… триста.

Дилан расслаблен, как сущий пиздец. Умудряется ухмыляться, одновременно поглаживая подушечкой большого пальца запястье Томаса /коллеги по съемкам? лучшего друга? любовника? парня мечты?/..

— У меня чувство, что ты торгуешься. Дил, опять эти твои шуточки, успокойся уже. Вокруг гостиницы папарацци, как микробов под ободком унитаза.

— Плевать.

Спрятал глаза за зеркальными стеклами — крепкие, как коньяк, до безумия шкодные. Томас отвесил бы ему подзатыльник или затолкал побыстрей в лимузин, где тонировка на окнах, где мягко гудит кондиционер, обдувая прохладой, где водитель не проронит ни слова, какие бы непотребства не творились в салоне /с ними случается, это же Дилан, а вы как хотели?/..

Томас просто хочет поскорей свалить из-под прицелов камер и сотен пар глаз. Он сейчас, как никто понимает, наверное, как чувствовал себя Кеннеди в Далласе перед тем, как Освальд нажал на курок. Черт, он может поклясться, что ощущает, как по нему ползет чужой взгляд сквозь прицел. Липкий, как какой-то слизняк.

Мурашки вдоль позвонков.

— Успокойся.

Успокоишься, как же. Они и смотрятся, как два идиота — один в спортивных растянутых тренях, второй — в отглаженной рубашечке и костюме от Гуччи. Идеальная парочка, что уж.

Дилан вздыхает, приподнимает очки и подмигивает шаловливо и быстро, а потом опускает руку и просто… просто сплетает их пальцы.

На виду у всего города. Сука.

Приплыли.

Вспышки “Кэнонов” ослепляют. Томасу кажется, он или оглох уже, или вот, прямо сейчас…

— Ты сдурел?

— Успокойся, все под контролем.

Успокойся, успокойся, уймись. Пластинку заело, ага. Зажевало кассету. Так говорили еще в прошлом веке, но… блять…

— Это уже в твиттере, понимаешь? В инсте, тамблере и, бог один знает, где еще… оу, как я мог забыть — в новостях.

— Таков и был план, mon amour.

Если Дилан вбил себе что-то в голову, лучше не спорить. Если Дилан решил рассказать о них всем… что ж, всегда остается шанс, что это воспримут как очередной прикол… или нет.

Если Дилан…

… губы со вкусом лимона и киви. Прохладные пальцы — под рубашкой… тихий рокот мотора и руки, опускающие на сиденье.

До аэропорта — минут сорок езды, если без пробок.

До аэропорта они успеют так много…

========== 36. Томас/Ньют ==========

Четыре года прошло. Четыре года, пять месяцев, восемь дней. Томас помнит, потому что считал. Потому что невозможно забыть тот леденящий ужас, что вползает в нутро, когда самый дорогой человек умирает у тебя на руках. Когда ловишь последний выдох беззвучный, только слабое движение губ, потерянное, больное: “Томми?” Только черная кровь пузырем, только уже холодеющие пальцы в ладони.

… и пустота, что просачивается под кожу, заполняя изнутри, как балласт, подушка безопасности, предохраняя от полной, всеобъемлющей комы… спасающая сознание от коллапса.

“Прости, прости меня, Томми”.

“Ничего, Ньют… ничего…”

— Ты чего такой молчаливый?

Подойдет со спины, утыкаясь носом в затылок. Все такой же щуплый и мелкий, все так же пахнет виноградом и ветром. Все так же щурится на солнце и терпеть не может снег — не привык. А еще так и не вспомнил, где и как жил до Лабиринта и Глэйда.

Впрочем, особо память возвращать не стремился: “Моя жизнь началась, когда та ржавая развалина, именуемая лифтом, притартала тебя в Глэйд, салага…”

— Сегодня рано темнеет, — брякнет Томас совсем невпопад, надеясь, что Ньют не поймет его мысли, не сегодня, потому что канун Рождества, он не уверен, но девчонки сказали — самый важный праздник из той, прежней жизни. До Вспышки.

А еще сегодня за окнами густой снег, Бренда притащила им кривобоких имбирных пряников: сама испекла, Томас до сих пор не уверен, что это слишком съедобно.

У Ньюта так часто мерзнут ноги и руки, и Томас выдерживает целую битву прежде, чем убедит натянуть разноцветные носки — пушистые и колючие. Еще одно произведение женской половины общины. Томас боится, что это — одно из последствий… болезни, что усугубляется, когда за окном холодает, и белый снег ровным слоем засыпает почти погибшую, почти мертвую землю.

Не думать об этом, не думать… не думать… Просто греть дыханием его пальцы, растирать ладонями его ступни, просто прижимать так близко, как можно… чтобы ни дюйма между телами… ни зазора…

Минхо сегодня сварил отменный глинтвейн, бухнув туда слишком много гвоздики /и где он ее раздобыл?/ Так, что светлая до прозрачности кожа Ньюта — тонкая, как пергамент, позже пошла аляпистыми алыми кляксами… Томас ничего забавнее в жизни не видел, а Ньют психовал на смешки и ворчал, что “из-за вас теперь пестрый, как леопард”. Кто вообще это? Можно подумать, эти странные звери табунами в Лабиринте водились, или позже — в Жаровне, да и вообще…

— Томми, ты опять начинаешь? Не надо.

Ньют не любит — ненавидит вспоминать ту страшную ночь, когда удалось спасти Минхо и других имунов из подвалов ПОРОКа, когда сам почти лишил себя жизни /пистолет у виска, нож — по рукоятку в груди/, лишь бы не навредить… не ему. Та самая ночь, на исходе которой Томас решил, что жизнь уже позади, когда осталась последняя цель — добить уцелевших врагов, а потом… а потом — за ним, следом. За Ньютом.

Томас знает, что не сумеет забыть.

— Я думал, ты умер. Ты… не дышал, и я хотел… лечь там, с тобой рядом. Не мог остановиться и задуматься хоть на минуту, если бы… меня б засосало этим отчаянием. Ньют, ты не знаешь, каково это, когда…

… когда жизнь крошится в руках, рассыпаясь в стеклянную пыль.

Касание губ к щеке и дыхание, что отдает виноградом, имбирем и корицей.

— Ну, значит тебе повезло, ведь Бренда успела, ведь я себя до конца не добил, хотя ты подумал иначе и умчался в пылающий заревом закат эдаким орудием мести. Повезло, что сохранил ту единственную дозу вакцины, что вернула мне — меня…

повезло. повезло. повезло.

Томас ведь даже не думал, не смел и мечтать, что сыворотка еще… пригодится.

Вакцина, что уничтожила вирус, очистила кровь. Вот только на запястьях и шее Ньюта навсегда остались рубцы, не очень заметные глазу, но стоит коснуться губами… Ньют обычно вздрагивает и пытается отодвинуться, щеку грызет изнутри и пальцы до боли сжимает. Считает, что меченый, прокаженный, ущербный. Томас обычно сгребет в охапку и целует, куда получается дотянуться…

— Главное, что все теперь хорошо.

Они приплыли в Тихую гавань, они построили дом, они научились жить спокойно, никуда не спеша. Им больше не нужно бежать, торопиться, спасаться. Им больше не нужно так бояться… опоздать, не успеть… потерять, умереть.

Он — Томас, может навсегда отпустить этот страх, что что-то пойдет не так, что вирус вернется и опять впрыснет безумие в разум Ньюта, оплетет черной сеткой запястья и шею, переползет на лицо, затягивая клейким и липким глаза. Глаза, что глубже и чище той заводи в их лагуне. Прозрачней, чем небо над Глэйдом на самом рассвете.

Вирус, что вновь з а б е р е т .

— Ты думаешь слишком громко, Томми. Не надо, не вороши. Все уже позади, насовсем. Все закончилось, слышишь? Тем более, праздник сегодня, мы заслужили немного веселья — т_ы заслужил.

Говорят, когда-то на Рождество в домах ставили настоящие елки, украшали их огоньками и цветными шарами, вешали на пушистые лапы сахарные трости и крошечных человечков из разноцветной ваты. Говорят, раньше был особый ритуал по вручению подарков, а еще в этот день готовили какие-то специальные блюда…

Рассказывают так много всего, может, врут. Ведь книг о том, что было когда-то, совсем не осталось. Последний город пал, и руины пылали, и огонь жрал последнее, не щадя ничего. Томас видел своими глазами, как последний оплот цивилизации канул в небытие.

Наплевать. Теперь у них вся жизнь впереди. Они придумают новые традиции и новые блюда, другие обряды и смыслы. Они напишут новые книги и поднимут из руин города. Они смогут так много — после всего, через что прошли вместе. Рука об руку. До конца. Они с нуля создадут новый мир — друг для друга.

Через жизнь, через смерть, по руинам.

*

— Мне кажется, Минхо положил глаз на Бренду.

— Еще скажи, что ревнуешь…

— Как был несмышленым салагой, так и остался. Разве что рожа обросла, как наждачка…

И откуда он берет все эти слова, если не помнит тот, прошлый мир? Непонятно.

Прихлебывает уже остывающий какао, и над губой остаются “усы” из белой пенки. Томас тянется, чтобы слизнуть лакомство, почему-то отдающее орехами. Ньют морщится, изображая недовольство, а потом сдается, закрывая глаза, и сам тянется, обнимая.

*

— Спасибо… спасибо за то, что ты выжил.

— Спасибо, Томми. Спасибо, что спас.

Комментарий к 36. Томас/Ньют

https://pp.userapi.com/c841539/v841539313/5ffb7/t12pOiMY-to.jpg

========== 37. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 37. Томас/Ньют

https://pp.userapi.com/c841320/v841320091/5f848/miX44Xa76Xg.jpg

Он никогда не пробовал апельсины, не запускал в небо охапки воздушных шаров — оранжевых, желтых, красных. Он никогда не нюхал полевых цветов, не бегал по утренней росе босиком, не запрокидывал голову в небо, греясь в первых, самых теплых лучах, что щекочут нос на рассвете и путаются в золотистых ресницах…

— Я больше не могу, Томми, у меня скулы сводит, и я весь липкий от этого сока — губы, щеки, пальцы.

Ньют ворчит, отпихивая от себя очередную дольку. У него пальцы измазаны рыжим, и губы… губы уже трескаются от кислоты. Томас залипает на этих губах, пялится, как завороженный, как под гипнозом. Бессознательно качнется вперед, ткнется в губы губами. Кончиком языка — робко и сладко, по контуру, глубже…

Ньют вздрогнет, распахивая глаза так широко… Обдолбанные, ошалевшие, пьяные. Раскрыть губы в ответ. Полное подчинение.

— Томми…

— Тс-с-с-с-с… я помогу.

А у самого голос сиплый, будто простужен. У самого взгляд плывет и руки трясутся. Руки, что скользят по плечам и спине… подцепляют край футболки, и кожа идет пупырышками от первого же касания.

— Я люблю тебя, — так, будто это все объясняет, дает ответы на все вопросы, задать которые и сил совсем нет. Ни сил, ни мыслей, ни воли. Сознание плавится и дробится.

— Балуешь меня, как девчонку.

— Просто это твой день.

— Наш.

День рождения, которого ни у одного из них не было ни разу — в том кратком огрызке жизни, что им удалось сохранить в голове. Они даже дату не знают, не знали… до той ночи, когда колесо судьбы сделало оборот. Когда Ньют буквально вернулся с того света, когда почти рухнул за грань, когда Томас его почти потерял. Так много этих “почти”, каждое из которых могло стать последним. Приговором.

День, который теперь оба считают вторым рождением. Ньюта и Томми, потому что второй без первого — никогда, никуда. Потому что двое — как один организм, что умирает, когда отказывает важный орган.

Ученые, которых в этом мире почти не осталось, назвали бы их жизнь симбиозом. Томас… Томас просто теперь бережет, как умеет. Охраняет, а еще пытается вернуть, возместить все-все-все — все, что отобрали Вспышка и люди ПОРОКа. Все, что, возможно, было где-то там, на задворках, в их прошлом. В том самом, вспомнить которое уже не получится никогда.

Только прожить заново. Вместе.

Апельсины, которые Томас добыл волшебством, не иначе.

Охапки воздушных шаров, которые можно было бы привязать к корзине и рвануть на ней куда-нибудь за океан или горы — к волшебнику Страны Оз, например.

Поляна, усыпанная яркими цветами, будто охваченная огнем. Столько запахов, что голова идет кругом. И лепестки щекочут уже оголенную кожу.

Ньют закрывает глаза и чуть приподнимается, тянется вверх — к губам, к лицу, заслонившему небо, заслонившему целый мир.

— С Днем рождения.

Но никто так никогда и не скажет, сколько же им в точности лет.

Не так уж и важно, не правда ль?

========== 38. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 38. Томас/Ньют

https://vk.com/doc4586352_458429242?hash=cbec8eb113d4c02e0d&dl=f3a490dffc2cadea91

— Красиво, Томми. Почему это так чертовски красиво даже сейчас, когда весь мир — это одна большая зловонная яма. Там, за стенами наши враги. Они ведь последнее отдадут, чтобы снова запереть тебя и других в свои бетонных подвалах, залезать к вам в головы, выкачивать вашу кровь. Но сейчас… этот город… последний, запрятанный в лабиринте. Так чертовски красиво… и солнце. Сейчас мне кажется, это последний рассвет, который я вижу.

У него глаза слезятся, а еще все время трет руку под курткой. Запястье, на котором татуировкой проступает рисунок. Сетка, которую выводит его кровь, что уже начала чернеть, распространяя заразу — тянется к сердцу и голове, уже простерла зловонные лапы…

Он не сказал ему, еще не сказал. Он тянет зачем-то, точно боится, что это: “Я болен, Томми. Я тоже. Я тоже из тех, кто не оказался имуном” — что это что-то изменит.

— Ты увидишь еще сотню закатов, сотню тысяч. Ньют… я… я тебе обещаю, — слова даются с трудом, так больно протискивать каждый звук сквозь отчего-то опухшее горло. Пересохшее, как от жажды.

— Не надо, Томми. Не давай обещаний, сдержать которые просто не в твоих силах.

Он кажется таким маленьким здесь и сейчас — на фоне громады города, раскинувшегося прямо над ними. Небоскребы, пронзающие мироздание. Последний оплот ПОРОКа.

— Они говорили, ПОРОК — это хорошо, потому что они искали лекарство, чтобы спасти всех, кто остался. Они говорили, что это стоит всего, что мы не поймем, потому что вирус для нас не опасен. Они говорили, Томми… я тогда думал порой: что, если они… не враги. Но вот сейчас. Сейчас, когда я вижу э т о у себя на руке… — поддернет рукав, демонстрируя страшную метку, свой приговор, — я точно знаю, они не были правы. Потому что пытали и похищали детей, потому что хотели не оставить нам… вам ни единого шанса.

И это “вам” как свистящее лезвие, которым рубит последние тросы. Те самые, что еще связывают все воедино.

— Не говори так, Ньют, не разделяй себя и меня.

— Внутри тебя — что-то, что может продлить мою жизнь.

Кривая усмешка и взгляд, что наверное, должен был выражать озорство. Но он так измучен, ему сейчас больно… так больно…

— С Брендой же вышло, больше года прошло.

— Однажды ей понадобится еще.

— И мы раздобудем. Ньют, я клянусь… ты для меня — это… Ньют, посмотри на меня.

Дернет головой, и светлые волосы, такие мягкие, будто воздушные, взметнутся на миг от налетевшего порыва ветра, и снова рассыплются так красиво. Волосы, которые пахнут ромашками. Томас не помнит, что это… но точно знает — ромашки пахнут именно так. Точно, как волосы Ньюта.

— Давай просто здесь помолчим?

Томас чувствует, как напряжены его плечи, и спина прямая, как палка. Томас чувствует, как отчаяние скребется в висках и в затылке, пытается проникнуть внутрь, подчинить, пытается заставить поверить: “Все кончено, Ньют не жилец”.

Губами — тихо в белокурый затылок, губами, носом, лицом. Руками обвить со спины, чувствовать, как собственное сердце колотится в его спину. Обнять, оставить с собой, защитить.

— Все будет хорошо. Ты мне веришь?

— А ты? Веришь сам себе? Или потом до конца жизни будешь корить — после того, как я…

— Верю, Ньют. Не просто верю — я знаю.

Знает, где взять сыворотку — у него полные вены основы для нее. Он знает, кто может достать и помочь. Он знает, что разнесет этот город до основания, если понадобится, но найдет… Он знает… с мгновения, когда увидел и понял, Томас знает, что будет делать дальше.

“Ты будешь жить, Ньют, ты будешь…”

Он не имеет права опоздать, не успеть, облажаться.

Он не имеет права его потерять.

Он не имеет права его не спасти.

Он спасет.

“Обещаю”.

========== 39. Томас/Ньют ==========

Комментарий к 39. Томас/Ньют

https://vk.com/doc4586352_458274887?hash=3cd7f40782dd8e2f35&dl=217116a3feeda9cd1e

Это не он. И это он вместе с тем же.

Силы в нем сейчас столько, что может надвое разорвать без усилий. Навалится сверху, оскаливая зубы, испачканные черной кровью. И в глазах полопались капилляры. Не лицо — безобразная маска чудовища. Монстр, что может лишь верещать и тянутся к горлу скрюченными пальцами.

Монстр, что ощущает лишь одно — непроходящую ярость и злобу. У него один инстинкт — убивать, он не знает, не помнит друзей и любимых. Только смерть, лишь она… только пальцы, что сжимают чужое беззащитное горло и давят, рвут на ошметки.

Это не Ньют, потому что Вспышка им завладела. Отравила, растворила его личность в безумии, превратив в одного из чудовищ, что заполонили планету. Это не Ньют.

Это он…

Это ведь тот самый Ньют, у которого волосы торчат по утрам в разные стороны, и говорит он чуть хрипло, пока до конца не проснется. У него такие мягкие губы, а еще он так стонет, откидывая голову назад, подставляя всего себя поцелуям, и жмурится, выдыхая короткое, гортанное: “Томми”.

Это Ньют, это он… просто он… не в себе, и Бренда… она уже на подходе с сывороткой.

Бренда успеет. Успеет. Успеет.

— Ньют, это я. Слышишь, малыш? Это я…

Голос Томаса, как удар, как пощечина, как пара ведер ледяной воды — на голову. Ох, если бы все было так просто. Но вдруг… помогает, потому что взгляд становится осмысленней, фокусируется на Томасе. И Ньют моргает — испуганно, медленно, словно бы просыпаясь. А потом разжимает ладони.

— Прости… Томми… прости.

В нем столько ужаса и неверия сразу, что Томасу хочет плакать. Впрочем, он уже́ — и давно, просто не замечает, не чувствует, как влага течет и течет по лицу, не понимает, почему почти не видит совсем. Не видит своего мальчика — Ньюта.

— Прости… — так ломко, так жалобно… с таким страхом.

“Я мог убить тебя, Томми… я мог…”

— Ничего, Ньют, Ничего… Ты держись, Ньют. Немного… прошу. Ты держись.

— Убей меня, Томми. Пока я не стал… пожалуйста, Томми, пожалуйста.

— Нет.

У него такие холодные руки. Томас держит, растирая коченеющие ладони. Томас держит руками и держит глазами.

“Смотри, смотри на меня постоянно”.

Томас знает, что счет идет на секунды.

Томас думает, он слышит крики приближающихся глэйдеров, Бренды.

Томас думает… Томас думает — нет, Ньют, не сейчас.

Он видит, как закатываются глаза, он смотрит в страшные белёсые провалы. Он слышит тонкий, нечеловеческий визг, что изрыгает глотка не-Ньюта.

— Ньют… Ньют… это я, малыш. Ты держись. Смотри, смотри на меня, я прошу. Немного, совсем чуть-чуть, потерпи…

И снова проблески просветления, и снова такая мука во взоре, и плачет, уже не скрываясь. Все держит, так крепко держит вырывающиеся руки, что тянутся то к ножу, то пистолету, то к горлу того, кому ночами шептал жаркое: “Томми”.

— Прости меня, Томми… что же…

И черная кровь бежит по лицу. Самому любимому в мире.

Судорога ломает худощавое тело. Так, что почти достает затылком до пяток. Томас держит уже трясущимися, соскальзывающими от усталости и крови руками. Томас держит, он не может допустить, чтобы Ньют… чтобы навредил себе как-то.

Вдали взрывается чаще и чаще, и город пылает, высотки рушатся одна за другой. Как карточный домик, в который играющийся ребенок оборонил горящую спичку.

Крики, крики все ближе. Он слышит их, узнает.

— Пожалуйста, Ньют… потерпи. Только минуту.

Бренда падает откуда-то сверху, катится кубарем через голову, соскакивает в тот же миг. Несется, сжимая в ладони заветную колбу.

— Убей… я прошу.

— Тс-с-с-с… тише, успели. Все хорошо.

И громкий щелчок, и еще одна судорога, когда игла находит зараженную вену.

— Успели? Он… жив?

Я не знаю! Во имя всего… я не знаю….

— Он дышит.

— Тише, тише, Томас, ты справился, ты молодец, хорошо. Слышишь, уже не хрипит, и вены бледнеют. Вы справились оба.

Слезы бегут и бегут по лицу, смешиваются с копотью, с кровью.

— С-спас-сиб-бо, Томми.

— Молчи… просто… тише. Лежи.

На руки, как ребенка. Бережно, ближе.

Живой, малыш, ты живой.

Я ведь почти тебя потерял. Я почти…

========== 40. Ньюмас, Соня ==========

Комментарий к 40. Ньюмас, Соня

https://pp.userapi.com/c824700/v824700126/af3b5/Ngo7e1UcjfY.jpg

очень коротко, простите

небольшое пояснение: Соня — сестра Ньюта. До лабиринта её звали Лиззи. О них написано в книге “Код Лихорадки”. Там рассказывается про детство всех глэйдеров еще до самого лабиринта.

— Руки… держите их на виду. Дернетесь, и я с-стреляю…

Она сбивается под конец своей пламенной речи. Ошарашенно хлопает ресницами. Томасу кажется, губы девчушки дрожат. Хрупкой блондинки с такими знакомыми… до боли… чертами.

Лицо… немного другое… и столько общего между тем. Похожи… не как две капли… не как близнецы. Так похожи.

— Томми… ты… так вздрогнул. Томми, что?..

— Эта девушка…

Голос срывается на сип, но Ньют понимает, а Минхо подхватывает, точно эхом:

— Девушка… гривер меня раздери. Это же Ньют наш, только в юбке… точнее, с косой.

— Кто ты?

— Кто вы такие?

Одновременно друг другу. Такими похожими голосами, точно от зеркала отраженными взглядами. Полувздох, полувсхлип.

— Это не можешь быть ты… не можешь. Ведь правда? Не можешь.

Опустит винтовку, не слушая взволнованный голос чернявой подружки, что дергает за рукав. А она… не шевелится. Застыла каменным истуканом.

Та же упрямая складка меж бровей, та же манера чуть прикусывать щеку, когда чем-то озадачен так сильно.

Не может… ведь не может быть настолько тесен этот разрушенный мир? Ведь Бренда ищет брата считай что всю жизнь… а тут сразу.

Томас мотает головой, пытаясь вытрясти звон из ушей. Его точно камнем по макушке огрели. Если это правда она… Но Ньют никогда… и он знает вообще?

— Они сказали мне, ты давно умер… Они… я думала, что осталась одна…

Слезинка сорвется с ресниц на губу, на подбородок и ниже. Другая… Ньют вздрогнет, недоуменно переступая с ноги на ногу. Он видит… он не может не видеть этого сходства. Пусть и зеркал в этом мире давно не осталось, но…

— Томми, что, если это снова ловушка? — неуверенно, с такой затаенной надеждой, отчаянным страхом, что у Томаса сосет что-то под ложечкой, тянет.

“Он не бросит тебя. Нет, нет, нет. Ведь это — твой Ньют, Томас. Только твой, навсегда. И она… его семья. Это же так здорово. Вспомни Чака…”

— Ньют, это похоже на правду…

— Но как?..

— Ньют? Тебя теперь зовут Ньют? А я — Соня. Знаю, что ты не помнишь, не знаешь. Но мне вернули воспоминания перед тем… ПОРОК… Это правда ты?.. Я не могла ошибиться. Так вырос.

Пальцы дрогнут, когда Томас опустит руку, на ощупь ища ладонь друга. Сожмет, передавая всю уверенность и решимость, которых не чувствует даже.

“Она — его родня, его кровь. Она — его?..”

— Ну, и чего глазами хлопаешь, замер? Сестру не хочешь обнять? — и сам не узнает свой голос.

А Ньют высвободит пальцы неловко, качнется вперед.

— Соня? Сестра?

— В самом начале меня звали Лиззи.

И улыбнется.

========== 41. Дилан/Томас (актеры) ==========

Комментарий к 41. Дилан/Томас (актеры)

https://pp.userapi.com/c830709/v830709856/6e104/3_XmunTmB7I.jpg

https://pp.userapi.com/c830709/v830709856/6e10d/MSnKlU7LhCY.jpg

обещаю, что 20го будет несколько более содержательных историй. простите, что пока так коротко, но я все равно надеюсь, что вам понравится.

— Том, поспеши, Дилан уже на месте, а появиться перед публикой вы должны вместе. Ты помнишь?

Дилан на месте. Томас смотрит на силуэт, виднеющийся сквозь панорамные окна здания. Томас смотрит и ловит себя на том, как сбивается дыхание, как губы сразу начинает покалывать, будто миллиарды крошечных иголочек врезаются в плоть.

Дилан на месте. Они и расстались недавно — у гостиницы этим утром. Всего лишь затем, чтобы приехать на съемки в разных машинах с разрывом хотя б в полчаса. Вряд ли это поможет, потому что фанаты как с ума посходили. Потому что Дилан, кажется, вообще разучился контролировать свои руки. Потому что сам Томас не может оторвать от него глаз. Не может, не в состоянии. Не получается. Залипает, как пацан пубертатного возраста. Уверен, что и просыпался бы в мокром белье. Вот только виновник возможных эротических снов и без того не дает уснуть полночи, изукрашивая белую кожу алыми метками, которые приходится маскировать водолазками. Еще немного, и Томас перейдет на резиновые костюмы, те самые, в которых дайверы совершают свои погружения в подводные бездны…

— Том, ты меня слышишь? Сейчас Кая подъедет, ты не должен торчать у порога так долго.

— Да-да, конечно, сейчас.

Он снова забыл, как зовут эту милую девушку. Наверное, надо послать ей цветы — за терпение к его невероятной рассеянности и способности выключаться в самое неподходящее время. Впрочем, нет. Премии будет достаточно, за цветы Дилан устроит разборки, а к ним и без того внимания — через край. И ведь не скрыть — ни от обслуживающего персонала гостиниц, ни от многочисленных операторов-ассистентов-гримеров на съемках. Ночевки в одном номере, симметричные засосы на плечах и на шее, зацелованные до неприличного губы, так часто запертую изнутри гримерку одного или второго, подозрительные звуки, прорывающиеся стоны порой.

— Томас, подожди. Еще одно…

Она мнется, отводит глаза, и краснеет стремительно, платок в руках теребит — еще немного, и разорвет на ленточки просто.

— Слушаю, Майя, — так кстати вспоминается имя, и девушка благодарно улыбается, чуть кивает.

— Постарайся… пожалуйста попробуй отвечать на те вопросы, что тебе задают. И… смотри на ведущего, если можно. С Диланом… я понимаю, ваша… кхм… дружба и столько лет съемок совместных. Вам не нужны кривотолки сейчас…

Сейчас, когда каждое касание — почти каминг-аут.

— Конечно, я понимаю, спасибо. Но не уверен, что Дил… он… как бы объяснить? Очень тактильный.

— Я понимаю, — она вздыхает, заранее понимая, что просьба обречена на провал. — Что же… удачи. Иди… он тебя уже ждет.

Томас кивает и входит в лифт, что тихо урчит, унося его в самое небо. Дрожь предвкушения, и какая-то легкость в груди. Каждый раз, как впервые. Каждый раз — чистейший восторг.

Дилан уже стоит на пороге, проворно затащит в комнату, умудрится одновременно выгнать всех посторонних.

— Томас… так долго. Пятнадцать минут до эфира.

— Мне надо привести в порядок…

— Потом… все потом. Дай мне только пару минут.

Он сейчас безумен, он одержимый. У него глаза шальные и зрачки, точно у наркомана. Томас тянется за поцелуем, думая, что вряд ли выглядит лучше. Потому что это вот все у них — на двоих. Потому что с этим ничего не надо делать.

“Потому что ты для меня идеальный”.

Ты — для меня.



загрузка...