КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 395256 томов
Объем библиотеки - 513 Гб.
Всего авторов - 166865
Пользователей - 89825
Загрузка...

Впечатления

DXBCKT про Никонов: Конец феминизма. Чем женщина отличается от человека (Научная литература)

Как водится «новые темы» порой надоедают и хочется чего-то «старого», но себя уже зарекомендовавшего... «Второе чтение» данной книги (а вернее ее прослушивание — в формате аудио-книги, чит.И.Литвинов) прошло «по прежнему на Ура!».

Начало конечно немного «смахивает» на «юмор Задорнова» (о том «какие американцы — н-у-у-у тупппые!»), однако в последствии «эти субъективные оценки автора» мотивируются многочисленными примерами (и доказательствами) того что «долгожданное вырождение лучшей в мире нации» (уже) итак идет «полным ходом, впереди планеты всей». Автор вполне убедительно показывает нам истоки зарождения конкретно этой «новой демократической волны» (феминизма), а так же «обоснованно легендирует» причины новой смены формации, (согласно которой «воля извращенного меньшинства» - отныне является «единственно возможной нормой» для «неправильного большинства»).

С одной стороны — все это весьма забавно... «со стороны», но присмотревшись «к происходящему» начинаешь понимать и видеть «все тоже и у себя дома». Поэтому данный труд автора не стоит воспринимать, только лишь как «очередную агитку» (в стиле «а у них все еще хуже чем у нас»...). Да и несмотря на «прогрессирующую болезнь» западного общества у него (от чего-то, пока) остается преимущество «над менее развитыми странами» в виде лучшего уровня жизни, развития технологии и т.п. И конечно «нам хочется» что бы данный «приоритет» был изменен — но вот делаем ли мы хоть что-то (конкретно) для этого (кроме как «хотеть»...).

Мне эта книга весьма напомнила произведение А.Бушкова «Сталин-Корабль без капитана» (кстати в аудио-версии читает также И.Литвинов)). И там и там, «описанное явление» берется «не отдельно» (само по себе), а как следствие развития того варианта (истории государств и всего человечества) который мы имеем еще «со стародавних лет». Автор(ы) на ярких и убедительных примерах показывают нам, что «уровень осознания» человека (в настоящее время) мало чем отличается от (например) уровня феодальных княжеств... И никакие «технооткрытия» это (особо) не изменяют...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Витовт про Гулар: История мафии (История)

Мафия- это местное частное явление, исторически создавшееся на острове Сицилия. Суть же этого явления совершенно иная, присущая любому государству и государственности по той простой причине, что факторы, существующие в кругах любой организованной преступности, всепланетны и преследуют одни и те же цели. Эти структуры разнятся названием, но никак не своей сутью. Даже структуры этих организаций идентичны.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Любопытная про Виноградова: Самая невзрачная жена (СИ) (Современные любовные романы)

Дочитала чисто из-за упрямства…В книге и язык достаточно грамотный, но….
Но настолько все перемешано и лишено логики, дерганое перескакивание с одного на другое, непонятно ,как, почему, зачем?? Непонятные мотивы, странные ГГ.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Косинский: Раскрашенная птица (Современная проза)

Как говорится, если правда оно ну хотя бы на треть...
Ну и дремучее же крестьянство в Польше в средине XX века. Так что ничуть не удивлен западноукраинскому менталитету - он же примерно такой же.

"Крестьяне внимательно слушали эти рассказы [о лагерях уничтожения]. Они говорили, что гнев Божий наконец обрушился на евреев, что, мол, евреи давно это заслужили, уже тогда, когда распяли Христа. Бог всегда помнил об этом и не простил, хотя и смотрел на их новые грехи сквозь пальцы. Теперь Господь избрал немцев орудием возмездия. Евреев лишили возможности умереть своей смертью. Они должны были погибнуть в огне и уже здесь, на земле, познать адские муки. Их по справедливости наказывали за гнусные преступления предков, за отказ от истинной веры и за то, что они безжалостно убивали христианских детей и пили их кровь.
....
Если составы с евреями проезжали в светлое время суток, крестьяне выстраивались по обеим сторонам полотна и приветливо махали машинисту, кочегару и немногочисленной охране."


Ну, а многое другое даже читать противно...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Интересненько про Бреннан: Таинственный мир кошек (История)

Детская образовательная литература и 18+

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Symbolic про Таттар: Vivuszero (Боевая фантастика)

Читать однозначно! Этот фантастический триллер заслуживает высочайшей оценки и мне не понятно, почему Илья Таттар остановился на одном единственном романе. Он запросто мог бы состряпать богатырский цикл на тему кинутых попаданцев и не только. С такой фантазией в голове Илья мог бы проявить себя в любом фантастическом жанре с описанием жестоких сражений.
Есть опечатки в тексте, но они не умоляют самого содержания текста. 10 баллов.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Верхотуров: Россия против НАТО: Анализ вероятной войны (Документальная литература)

В полководческом азарте
Воевода ПалмерстонВерхотуров
Поражает РусьНАТО на карте
Указательным перстом...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

... и незабудкой цветя (СИ) (fb2)

- ... и незабудкой цветя (СИ) 679 Кб, 167с. (скачать fb2) - (паренек-косаn)

Настройки текста:



Annotation

... и незабудкой цветя

Направленность: Слэш

Автор: паренек-коса.n

Фэндом: Undertale

Пейринг или персонажи: Underfell!Папирус / Underfell!Санс

Рейтинг: PG-13

Жанры: Ангст, Драма, Психология, Hurt/comfort, AU


Никто в Подземелье не знает, отчего на человеке появились эти цветы. Никто не знает, почему они вдруг проросли и на нём. Когда болезнь поражает Санса, человек теряет свою решительность и умирает, не сумев перезапустив мир. Он вновь одинок. Ему ничего не остаётся, кроме как вернуться домой, к брату.


Живи

Помни

Усни

Пойми

Поверь

Лги

Наблюдай

Примечание к части

Сопротивляйся

Будь

Останься

Ступай

Созидай

Успей

Примечание к части

Возвращайся

Примечание к части

Цвети

Примечание к части


Живи


«Убей меня».

Папирус не силён в языке жестов, но это он понимает чётко. Несколько простых символов, нарисованных в воздухе, видятся ему горящими буквами. Санс ждёт, но, когда брат продолжает молчать в ответ, снова поднимает руки и говорит:

«Убей».

Папирус молчит.

Раньше он много думал об этом. Порой от раздражения, порой всерьёз; думал, что было бы неплохо испепелить никчёмного брата и избавиться от многих проблем. Санс доставлял определённые беспокойства ещё до того, как пришёл тот проклятый человек: Папирусу пришлось приложить много трудов, чтобы отвадить любых монстров от их дома. Санс был слаб, и о том знало всё Подземелье, а если кто-то слабый живёт в месте, где главный закон гласит «убей или будешь убит», то не приходится надеяться на лучшее. Его должны были уничтожить одним из первых.

Что ж, Папирус сильно постарался, чтобы этого не произошло. Он даже дал ему ту работу смотрителем, запихав брата в лес, чтобы он не ошивался в городе, на виду у всех. Там, у Руин, он был в безопасности. Хоть он и ненавидел эту работу, и был ленив, чтобы воспринимать её всерьёз. Это было неважно. Он возвращался домой не в виде пепла, так что Папирусу не в чем было себя упрекнуть.

Санс склоняет голову набок. Руки его двигаются будто сами по себе; взгляд отрешённый и пустой.

«Убей меня, Босс. Прошу тебя».

Он мог попросить об этом кого угодно. Он мог бы просто выйти на улицу и нарваться на неприятности, думает Папирус. Но Санс здесь, перед ним, стоит и задаёт один и тот же вопрос снова и снова.

Это жестоко, в какой-то степени. Не после того, как он защищал этого глупого сопляка долгие годы, вытягивая их семью в одиночку. Не после того, как появился человек, которого он не смог поймать, навсегда опозорившись в глазах Андайн, Короля и остальных. О боги, Санс не имеет права просить его — не после того, как предал, променяв на человека.

Он молчит, и Санс начинает жестикулировать, отрывисто и резко, чересчур быстро. Папирус не понимает. Он разбирает отдельные слова, но смысл уловить не способен. Он ищет взглядом цветок, что Санс постоянно таскает с собой в старом горшке, но того нет рядом именно сегодня, когда он особенно нужен. Цветок лучше понимает неумелый язык жестов, который Санс выучил за эти несколько недель. Папирус — практически ничего. О том, чтобы отвечать в подобной манере, не может быть и речи.

— Я не понимаю, — говорит он, в конце концов, желая оборвать эти лихорадочные взмахи. — Санс, я не знаю, чего ты хочешь от меня. Я не буду тебя убивать.

«Почему нет?» — разбирает он. Санс жестикулирует медленно, чтобы точно быть услышанным. — «Ты же ненавидишь меня».

Папирус хочет услышать эти слова. Ему до смерти надоели жесты — бездушные и бесчувственные. Он хочет слышать, как прорывается отчаяние в голосе брата, как звенят надрывные нотки, как он, чёрт возьми, теряет над собой контроль, срываясь на крик. За это, пожалуй, стоило бы уважить его просьбу.

Но Санс молчит. Папирус знает, что никогда больше ничего от него не услышит, но всё ещё с трудом осознаёт этот факт.

Он смотрит на него, на его движущиеся руки. Мех новой куртки — такой же чёрной, что и предыдущая, — щекочет шею брату, пушится у скул и задевает цветы, покрывающие всю его левую часть лица. Цветы золотистые, маленькие, и пахнут чем-то сладким и душным. Папирус знает, что золотая поросль огибает череп брата, тянется вниз, к грудной клетке, и топорщится изнутри. Он знает, что это болезненно, потому что видит, как морщится лицо Санса при попытке сделать глубокий вдох. Он знает, что ему нелегко приходится.

Не то чтобы ему жаль. Брат сам заслужил всё это.

Цветы пробиваются сквозь щели его зубов. Папирус смотрит на них, зачарованный, и думает, что Сансу чертовски повезло. Человек погиб, и цветы прекратили свой рост, тем самым спасая брата от неминуемой смерти. Он бы задохнулся — понимает Папирус в очередной раз, глядя на золотые бутоны. Они бы проросли в его трахее, перекрывая доступ кислорода, и он бы задохнулся, и развеялся бы пылью над могилой маленького странного человека.

Ему повезло. Папирус искренне уверен, что брату повезло выжить, но тот так не считает. Тот умоляюще глядит на него, и руки его складываются в одну и ту же фразу.

«Убей».

— Прекрати просить меня об этом, Санс.

Это бы ему ничего не стоило. Убить брата легче лёгкого: тот слаб и пассивен, он сам желает смерти. Одно движение, и его не станет. Никто даже о нём не вспомнит. Останется только пустая комната в доме, серые от пыли вещи, та заброшенная лаборатория на заднем дворе — Санс наивно полагал, что Папирус о ней не знает. Возможно, ещё и болтливый цветок, но в этом Папирус не уверен.

Больше ничего.

— Ты не заслужил смерти, брат. Ты слишком жалкий. Ты упустил человека.

Он помнит, что малявку звали Фриск, но намеренно не называет её по имени. Санс отводит взгляд в сторону, сжимая кулаки; Папирус запоздало подмечает несколько крошечных бутонов, примостившихся в уголке левой глазницы. Они так малы, что их с трудом можно заметить.

Человек ослеп от этих цветов, вспоминает он. Флауи, это говорливое недоразумение, что Санс притащил с собой, рассказал ему, что Фриск ослепла, и брату пришлось вести её за руку. Потом у неё отнялись ноги, и он нёс её долго, почти до самого дворца, у входа в который она и умерла, освободив драгоценную душу. Они могли бы быть свободны сейчас — так он думает, — но Санс пошёл на поводу эмоций. Он развеял её душу, расколол на части с помощью магии, лишив их шанса выйти на Поверхность. Когда Папирус спросил, почему он так поступил, брат уже не мог ничего сказать; он лишь поднял руки: «не с её душой».

Чёрт бы знал, что это вообще значило.

— Я не буду делать тебе одолжение, — говорит он, глядя прямо ему в лицо. — Ты сделал свой выбор, когда помог человеку. Теперь я делаю свой. Санс, я был достаточно милосерден: я позволил тебе и этому цветку вернуться сюда, когда вы потеряли человека. Я позволил вам остаться. Я даже не сообщил Андайн, хотя это моя прямая обязанность. Думаю, этого достаточно.

«Убей».

— Ты будешь жить, — Папирус чеканит каждое чёртово слова, почти ощущая, как они впиваются брату в кости. — Ты будешь жить с этим. Смерть ничего не искупит, Санс, ни одного из твоих грехов. Это не сотрёт вину. Ты будешь жить, и помнить, как не смог спасти её.

Он не хочет этого говорить, в самом деле, не хочет, но слова сами вырываются из горла. Санс весь напряжён; рот его болезненно кривится, словно он хочет заплакать, но Папирус не видит в его глазах слёз. Он знает, что говорит жестокие вещи, но такова жизнь и такова правда: никто не вернёт брату Фриск. Ничто не вернёт ему голос. И ему придётся смириться с этим, поскольку Папирус не собирается ничего — и никого — терять.

Где-то в глубине души, которую, как он думал, ничто не может ранить, остался небольшой шрам. Он возник в день, когда пришёл человек — в день, когда Санс осознанно воспротивился ему и сбежал. В день, когда Санс его предал. При мысли об этом у Папируса внутри гудит и тянет, поэтому он старается не вспоминать, но трудно не думать о подобном, когда брат каждый божий день ходит за ним с просьбой превратить его в пыль.

Брат хочет умереть и быть с ней, с маленькой проклятой девчонкой, которую едва знал. Папирус еле сдерживает злость, когда думает об этом; еле сдерживается, чтобы не сказать, что он чувствует на самом деле. Как чувствует. Обманутым. Одиноким. Несчастным. Есть ещё много слов, но он ограничивается этими. Он кажется себе таким же жалким, как сломанный брат, в этом постыдном желании быть нужным единственному близкому во всём Подземелье. Пусть даже они и не были особенно близки.

Но Санс тоскует по человеку и хрипло дышит из-за цветов в горле. Папирус чувствует, как они отдаляются друг от друга всё быстрее и быстрее. Он втайне боится, что когда-нибудь придёт новый человек, и брат пойдёт с ним, и цветы снова начнут расти. Он протягивает руку, неосознанно, касаясь нежных бутонов на его лице; в глазнице брата вспыхивают красные огоньки, мерцающие удивлением, но он не отталкивает.

Хорошо.

Лепестки под пальцами тонкие и мягкие. Он осторожно касается их, сперва кончиками пальцев, затем, осмелев, всей ладонью, чувствуя под хрупкими стеблями твёрдую белую кость. Брат колеблется, но всё же наклоняет голову, будто пытаясь положить её на руку; Папирус видит, как медленно гаснут угольки-отблески в его глазнице.

Он ужасно боится, что однажды где-то на его теле — на черепе, или на руке, или плече — появится новый цветок. Новый невинный цветок, который станет началом череды несчастий. Следом вырастут другие, и вскоре брат, и без того потерявший голос, не сможет дышать и задохнётся, умрёт прямо у него на глазах. Папирус много чего повидал в жизни, много кого убил сам, и, видит Бог — не раз ему хотелось прибить Санса за его поведение, но...

Но он не готов смотреть на это. Пока ещё нет.

— Это ты ненавидишь меня, — он говорит это прежде, чем понимает, почему. Санс приоткрывает глаза, вопросительно глядя исподлобья. — Ты же видел, как умирает человек. Ты же был к нему так привязан, и не смог спасти, и цветы выросли на всём его теле. Наверное, ему было ужасно больно.

Санс хмурится, поднимая руки, но Папирус перехватывает их, сжимая в своих. Он не настроен разбираться в жестах и устраивать споры — он хочет сказать всё так, чтобы брат понял это раз и навсегда.

— И потом он умер из-за них, — торопливо продолжает он, надеясь, что Санс дослушает. — Ты же отдал ему куртку, верно? Ты вернулся ко мне без неё, но... слушай, я был рад, что ты пришёл. Так или иначе.

Он прерывается на секунду, не зная, что именно нужно сказать сейчас. Шрам внутри болит и ноет, растревоженный происходящим, и это причиняет дискомфорт. Где-то неподалёку играет музыкальная шкатулка, которую починил человек — Папирус много раз видел, как Санс приходит к ней и сидит долгие часы, вслушиваясь в однообразную красивую мелодию. Он стоял неподалёку, зная, что брат ничего не замечает: только глядит на статую, укрытую зонтом, и слёзы тихо текут по его лицу. Он не позволял себе плакать дома, но там, у этой статуи, он всегда казался таким... уязвимым.

Папирус не знает, когда в нём проснулась подобная сентиментальность. Возможно, она всегда была в нём, спрятанная где-то глубоко-глубоко. Возможно, рассеянная человеческая душа нашла в нём свой приют, взрастив семена; порой Папирусу слышится тонкий голосок малышки, хотя он никогда прежде не слышал от неё эту фразу.

«Всегда будьте добры».

Это напоминает ему о чём-то. О чём-то давнем и забытом, что он знал ещё ребёнком, до того, как принял законы Подземелья, впитав их в себя. Ему кажется, что когда-то, наверное, они с Сансом были ближе, чем сейчас.

— Ты ненавидишь, — повторяет он, сжимая его ладони. — Ненавидишь меня, брат. Ты же знаешь, как это больно, ты видел их смерть. Почему тогда хочешь, чтобы и я прошёл через это?

Санс не может ответить. Он слабо дёргается, пытаясь высвободить руки, но, когда ему это не удаётся, то просто улыбается, хоть и грустно.

— Я не буду тебя убивать, — он сказал это уже тысячу раз, наверное. — Живи со своей болью, слышишь? Расплачивайся за то, чего не смог совершить. А я... я буду тоже. Это справедливо для нас обоих.

Это честно. Это правильно. Золотые цветы колышутся, когда Санс приоткрывает рот, пытаясь сказать что-то, но вместо звуков из горла вырывается лишь воздух. Он кивает вниз, на свои руки, и Папирус всё же отпускает их, нехотя. Санс слабо улыбается.

«Никогда не ненавидел тебя», — жесты упрощены, чтобы он понимал. — «Прости, Папс».

Цветы холодные, они обжигают ладонь. Папирус знает каждый проклятый бутон на его теле. Какая-то часть его искренне винит во всём себя: за то, что не послушал когда-то, за то, что долгие годы был неласков и далёк. Понадобилось многое, чтобы он вспомнил о важных вещах. Понадобилась чужая смерть, и эти цветы на белой кости, и безграничная боль, пережитая не им. Прошло много дней, прежде чем он выучил правильный урок.

Он не умеет быть добрым, правда. Но Санс доверчиво кладёт голову ему на ладонь, и цветы на его щеках становятся мокрыми от слёз.

Папирус чувствует, как разливается в воздухе их сладкая горечь.

Помни


Он просыпается от удушья. Темнота комнаты давит со всех сторон, когда он резко садится, наклоняясь вперёд и хватая ртом воздух. Наверное, несколько цветов снова согнулись, перекрывая доступ кислорода — такое уже случалось раньше. В первый раз он паниковал и думал, что всё же задохнётся, пока Флауи не заставил его просто успокоиться и попытаться найти правильное положение. После этого были ещё подобные ночи, но Санс уже знал, что делать. Задыхаться всегда страшно, но каким-то непостижимым образом он перестал бояться и этого тоже.

Дыхание восстановилось. Он слышит, как воздух проходит сквозь частично заросшее горло с противным свистом. От этого звука рядом с кроватью шевелится неясный силуэт — Флауи приподнимает голову, разбуженный шорохами. Санс ощущает на себе его изучающий взгляд.

— Снова?

Он кивает. Жестикулировать в темноте кажется плохой идеей.

— Ты в порядке? — Флауи прислушивается к его дыханию и, удовлетворившись, продолжает. — Отдыхай, тебе нужно поспать. Хорошо?

Он послушно откидывается на спину, осторожно, чтобы цветы остались на месте, и делает несколько глубоких вдохов. Отлично, теперь всё нормально. Флауи опускает голову, убедившись, что Санс внял его совету, и снова засыпает.

Санс хочет поступить так же, но вместо этого смотрит в потолок до утра.

***

Цветы причиняют много неудобств. С ними трудно есть, невозможно говорить — приходится использовать язык жестов, который прекрасно понимает один лишь Флауи. Ещё они болезненно тянут, когда он неосторожно одевается или цепляется за что-то. Но самое главное — они периодически заставляют задыхаться, и это, пожалуй, самое тяжёлое.

— Возможно, они завянут когда-нибудь, — говорит Флауи однажды, когда они сидят на кухне. Папирус заперся в своей комнате, громко хлопнув дверью: они с цветком снова что-то не поделили. Санс не знает, как заставить этих двоих ужиться, если такое вообще возможно. — Прошло довольно много времени с тех пор как Фриск.... В общем, они же прекратили расти. Может, они просто умрут, как любое другое растение, и тогда ты вылечишься.

Санс лениво поводит плечами. Никто в Подземелье не знает, отчего на человеке появились эти цветы. Никто не знает, отчего болезнь поразила и его самого. Он мог бы обратиться к Альфис, но ему не хочется, чтобы та ковырялась в его теле своими приборами и причиняла боль большую, чем уже есть. Не то чтобы цветы действительно мешают жить, учитывая то, что жить ему не очень-то и хочется; не после того, как Фриск умерла, не дойдя до барьера самую малость.

Цветы напоминают ему о ней. Золотые лепестки щекочут щёки, наверное — он почти ничего не ощущает там, где они растут. Цветы хранят в себе память и, даже если бы была возможность вылечиться, Санс сомневается, что он бы воспользовался ей.

— Эй, не грусти, — тихо просит Флауи, заметив, что он равнодушно смотрит на крошечный бутон на запястье. — Она не хотела бы видеть тебя несчастным.

«Я знаю».

Ему трудно улыбаться, это больно, поскольку цветы растут на лице, но он всё же пытается. Флауи улыбается в ответ, сочувствующе, и гладит его по руке, там, где ничего нет.

— Не кори себя, — он говорит это не в первый и не в последний раз. — Мы ничем не могли ей помочь. Цветов было слишком много, чтобы она выдержала. Это не твоя вина.

Санс кивает, глядя в сторону. Флауи повторяет ему это, как мантру, с тех пор, как они вернулись в Сноудин. Флауи твердит, что это была не его ошибка, а лишь стечение обстоятельств. Санс соглашается, хотя на самом деле в голове у него стучит одна мысль.

«Это я её убил».

И Флауи, чёрт побери, прекрасно знает об этом.

— Ты ничего не мог сделать, Санс, — Флауи пытается заглянуть ему в глаза, вернее, в тот глаз, где нет цветов. — Ты ничего не мог изменить, и я тоже. Но мы старались, ты не можешь этого отрицать, мы старались.

Он усмехается, прикрывая глаза. Он думает, что мог бы сделать хоть что-нибудь. Стоило бы сражаться лучше, чтобы Фриск умирала не так часто. Стоило бы быть решительнее и сильнее. Если бы они не умирали столько раз, цветов не было бы так много. Она бы не ослепла. Она бы не перестала ходить. Она бы не...

Он понимает, что плачет, когда слышит стук капель о стол. Слёзы задерживаются на лепестках несколько секунд, затем срываются вниз. Санс смотрит на них, опустошённый. Флауи неловко отводит глаза, давая ему время успокоиться.

Сзади хлопает дверь, и слышатся тяжёлые шаги. Папирус что-то говорит, когда подходит ближе, и Флауи раздражённо просит его замолчать хотя бы в этот раз. Санс встаёт, с грохотом отодвигая стул.

Папирус осекается, когда замечает странно блестящие на свету мокрые бутоны. Все трое молчат, и на кухне разливается тревожная тишина.

— Ты в порядке? — в конце концов, спрашивает брат. Это звучит ужасно неловко, и Санс до сих пор не привык к подобным вопросам от него, но всё же старается выглядеть лучше, чем есть на самом деле.

«Да».

Он уходит прежде, чем кто-то из них успевает его остановить.

***

Музыкальная шкатулка продолжает играть. Он знает мелодию наизусть и тихо подпевает, ведь никто не услышит — монстры редко здесь ходят. Под бесконечными каплями, что срываются с потолка пещеры, зонт отзывается глухим стуком, но это не мешает музыке звучать.

Санс прижимает голову к коленям. Он приходит сюда каждый день, иногда с Флауи, иногда без. Он слушает мелодию и думает о Фриск, и слёзы сами собой льются, даже когда он вовсе не чувствует себя настолько паршиво.

Люди не становятся пеплом. Люди покрываются цветами и умирают из-за них. Санс оставил её тело на поляне с золотыми цветами, где она слилась с ними навеки. Он никогда больше не возвращался туда.

Он оставил ей куртку и, видимо, частичку себя вместе с ней. Он не знает, что причиняет большую боль: проклятые цветы, мешающие дышать, или же горькая память. Он не видит смысла совершать какие-либо действия изо дня в день, но всё же приходит к статуе и сидит, сидит часами, слушая музыку и не давая дыре в груди перестать кровоточить.

Порой где-то сзади ему чудятся чьи-то тихие шаги, но, когда он оборачивается, дорога неизменно пуста.

«Вернись, милая».

Он даже не может сказать этого. Руки двигаются сами по себе, но она бы всё равно не смогла увидеть из-за цветов, что покрывали её лицо.

«Забери меня, милая».

Он плачет бесконтрольно, не осознавая этого. Сквозь слёзы статуя кажется размытой и нечёткой. Санс вжимается в стену, закрывая глаза; в кулак ему впиваются острые края подвески-звезды.

Всё из-за него. Он знает, и Флауи знает, и даже Папирус, наверное. Он позволил ей умереть там, у дворца, он позволил цветам одолеть их всех. Флауи говорит, что он не виноват, но Санс прекрасно осознаёт правду.

«Прости, милая».

Сквозь цветы болезненный стон вырывается глухим рыком. Он помнит её растерянное лицо и сдавленные всхлипы, когда она впервые поняла, что на нём теперь тоже есть цветы. Он помнит её боль как свою собственную.

Господи, она же обвиняла во всём себя, она, маленькая и невинная.

Всё пошло наперекосяк с тех самых пор. Чем больше цветов вырастало на нём, тем сильнее она падала духом. Когда он перестал говорить, всё было кончено — теперь он понимает, в тот момент всё было кончено. Фриск забыла, что значит решительность, и умерла, не сумев снова перезапустить мир.

«Это моя вина».

Он ненавидит себя и свою слабость. Он всё ещё чувствует в руках вес её хрупкого тела, мягкость золотых лепестков и их холод. Санс закрывает глаза, и перед его внутренним взором оказывается её горящая красным душа — она полыхала в его ладонях, когда Фриск перестала дышать.

Он до сих пор помнит, как она обжигала ему руки.

— Мы должны что-то сделать, — сказал тогда Флауи, растерянно глядя на душу. — Мы должны, не знаю... освободить всех? Она бы хотела, Санс.

Он не мог говорить с занятыми руками, поэтому просто помотал головой. Он не собирался отдавать душу Фриск Азгору или ещё кому-то, не был готов отпускать её уже сейчас. Подземелье, думал Санс, не заслужило свободы. И он тоже.

— Что тогда?

Душа оказалась удивительно хрупкой. Он сдавил её в ладонях, и она легко рассыпалась в миллионы красных огоньков, которые поднялись вверх, к потолку, растаяв там звёздами. Флауи тихо ахнул, глядя на это; Санс еле-еле видел их размытые очертания из-за подступивших слёз.

«Мы всегда будем вместе, милая».

Он знал это. Знал, что теперь Фриск всегда рядом, незримо; он ощущал её душу где-то внутри себя. Её тепло согревало.

***

Они вернулись в Сноудин только потому, что больше идти было некуда. Странно, но Папирус, открывший дверь, почти не стал ругаться и обвинять его во всех грехах. Он лишь спросил, где человек, но Санс не мог ответить, поэтому Флауи сделал это за него.

— Ты упустил его, брат, — сказал тогда Папирус, тяжело глядя сверху вниз. — Но я позволю тебе остаться.

Он ничего не спросил о цветах.

Санс ничего не сказал о них.

Усни


Папирус редко видит сны. Обычно сон его крепок и спокоен, и утром он просыпается, не помня, видел что-нибудь или нет. В какой-то степени он этому рад, поскольку вместе со снами зачастую приходят кошмары — он выучил это после того как Санс вернулся домой.

В эту ночь его снова будят чужие крики. Несколько минут Папирус лежит, глядя в темноту и прислушиваясь к стонам из соседней комнаты. Он никогда не знает, как нужно поступать в таких случаях: до всей этой чертовщины с человеком у брата не возникало подобных проблем. А если ему и снилось что-то плохое, то он никогда не плакал в подушку из-за этого, и не стонал так болезненно, словно ему вырывают душу. В конце концов, Санс никогда бы не осмелился потревожить его ради своей прихоти.

Но это было раньше. Папирус думает, что если бы всё было, как прежде, то он бы повернулся на другой бок и уснул, игнорируя посторонние звуки. Однако теперь Санс носит в себе и на себе зловещие золотые цветы, которые пахнут так невыносимо горько-сладко, и видит кошмары, где умирает человек. Теперь Папирус чувствует в себе что-то такое, что пульсирует и отзывается на боль брата всякий раз, как тот отводит глаза.

Он винит в этом человека и его проклятую душу, но ничего не изменишь.

Папирус заставляет себя встать.

В доме темно и тихо, если не считать звуков из комнаты Санса. Папирус доходит до неё, и даже протягивает руку, чтобы толкнуть, но останавливается на полпути. Изнутри доносятся тяжёлые вздохи и всхлипы: из-за цветов Сансу трудно дышать, и порой он почти задыхается. Папирус видел однажды, как брат наклоняет голову, чтобы цветы перестали перекрывать горло; Флауи научил его этому.

Он стоит перед проклятой дверью и всё не решается её открыть.

Это глупо, Папирус знает, что это глупо — если Санс вдруг посмотрит в сторону двери, то увидит тень его ног на полу. Он догадается, и утром будет ужасно неловко смотреть ему в глаза. Но это только если Санс проснулся. Папирус не знает, смог ли брат очнуться от кошмара — порой он кричит во сне, и не может выкарабкаться до тех пор, пока кто-то — обычно это Флауи — не разбудит его. Но вряд ли он стал бы так стонать, если бы до сих пор не спал.

Эта мысль успокаивает его.

Он прислушивается к звукам за дверью, ловит ритм чужого дыхания. Он почти научился распознавать опасный тембр, при котором брат близок к асфиксии, и теперь напряжённо считает секунды, пытаясь понять, что происходит. Вдох-выдох-вдох. Воздух выходит из груди со свистом, и этот не самый здоровый звук окончательно говорит, что всё нормально. Санс может дышать.

Этого достаточно. Какое-то время он ещё стоит, колеблясь, но в итоге всё же отходит от двери, оставляя Санса с его кошмарами. Негромкие стоны преследуют, пока он спускается вниз по лестнице, намереваясь ненадолго спрятаться от звуков на кухне, и постепенно затихают. В доме нет мест, где бы он не слышал Санса, но он просто не может заставить себя вернуться. Не сейчас.

На кухне горит лампа, которую они всегда оставляют вместо ночника, и в её свете Папирус вдруг замечает чью-то скукожившуюся фигурку.

Флауи.

— А, это ты, — Папирус проходит мимо, к холодильнику, демонстративно не смотря на цветок. — Почему не с Сансом?

Он чувствует его неодобрительный взгляд между лопаток, но Папирусу плевать. Они с Флауи не очень-то ладят, и он позволил брату оставить этот дурацкий цветок лишь потому, что через него можно было объясняться языком жестов. В принципе, теперь Папирус понимает Санса лучше, и необходимость во Флауи отпала, но брат смотрит на него исподлобья всякий раз, как он заговаривает на тему выселения. В итоге, всё остаётся, как было.

Но это всё равно не даёт им повода для хороших взаимоотношений.

— Я не обязан быть с ним каждую минуту, — отвечает Флауи неохотно. Папирус садится за стол, открывая контейнер со вчерашними спагетти, и наматывает их на вилку, затем отправляет в рот. Цветок следит за этим с трудночитаемым выражением, которое постепенно начинает раздражать.

— У него опять кошмар, — Папирус говорит это в надежде, что Флауи поймёт намёк и уберётся подальше отсюда. — Может, тебе стоит сходить и проверить, как он?

— Ты же его брат, — он готов поклясться, что слышит сарказм в его интонациях. — Так не лучше ли тебе пойти и успокоить Санса?

— Я не очень хорош в подобных вещах.

— Как и я.

Они глядят друг на друга какое-то время. Папирус мало что знает о цветке: только то, что тот пришёл из Руин вместе с девчонкой. Как и почему он туда попал, где был раньше — об этом Флауи молчит, и, сдаётся ему, даже Санс не в курсе деталей. Однако больше чем это, Папируса интересует другое: почему Флауи справляется со смертью человека так успешно, тогда как Санс с каждым днём выглядит всё хуже и хуже?

— Ему снова снится Фриск, — шепчет цветок, когда особенно громкий стон доносится до них сквозь стены. — Надеюсь, он не задыхается или...

— Нет, всё в порядке, я проверил, — это вырывается прежде, чем Папирус успевает закрыть рот. Флауи изумлённо вскидывается, недоверчиво глядя на него, но ничего не говорит. Папирус возвращается к спагетти, против воли прислушиваясь к звукам сверху.

— Думаю, дело в её душе, — Флауи будто продолжает прерванный разговор, хотя они молчат уже несколько минут. — Мы же развеяли её и... ну, никто не пробовал подобное раньше. Кто знает, к чему это могло привести.

— Зачем ты это сказал? — интересуется Папирус, накалывая на вилку последнюю фрикадельку. На цветок падают тени, и ему плохо видно выражение его лица, но оно наверняка грустное, как и всегда, когда речь заходит о человеке.

— Не знаю, — будь у Флауи плечи, он бы пожал ими. — Просто подумалось, что это могло повлиять на кого-то из нас. Фриск была доброй, и я порой замечаю, что окружающие будто тоже стали немного добрее. Тебе так не кажется? — Папирус мотает головой, на что цветок усмехается. — Конечно, нет. Но раньше, наверное, ты никогда бы не стал проверять, не задохнулся ли Санс во сне.

Папирус хочет что-то сказать, но слов внезапно не оказывается. Это то, о чём он думал недавно, когда шёл к двери брата — что он изменился, хоть и не очень сильно. Что как-то незаметно его стали волновать вещи, далёкие от идеалов; вещи, которым он не привык уделять внимание. Список длинный, но во главе его неизменно стоит Санс, хотя Папирус не знает, отчего — и до и после предательства брат всегда оставался важной частью его жизни. Просто теперь ему хочется... показать это.

Его злит, что кто-то вроде Флауи смог заметить эти перемены. С другой стороны, вряд ли их смог бы оценить сам Санс — не в его нынешнем состоянии.

Сверху доносится надрывный стон, и Флауи настороженно поднимает голову в сторону спальни. Папирус следит, как листья удлиняются, опираясь на стол и осторожно опуская цветок на пол.

— Нужно идти, — говорит Флауи. — Не хочу оставлять его в таком состоянии. А ведь странно, да? Цветы не позволяют ему говорить, но стонать от боли у него получается. Забавно выходит...

Папирус встаёт, убирая контейнер. Он не намерен проводить здесь ночь, но и помогать Сансу тоже. Флауи уже на полпути к лестнице, однако, он вдруг останавливается, поворачиваясь к Папирусу.

— Мне тоже снится Фриск, иногда, — он выговаривает это тихо, едва слышно. — Реже, чем ему. Но я не могу позволить себе расклеиться. В конце концов, это он задыхается из-за растущих на теле цветов, а не я. — Он вздыхает, пытаясь улыбнуться. Папирус изучающе глядит на него, не зная, нужно ли сказать что-то. — К тому же, я обещал Фриск, что буду заботиться о нём.

Потом он поворачивается, резво взбираясь по лестнице. Папирус медлит, размышляя над его словами и находя в них иронию — маленький цветок, оберегающий скелета, — но через некоторое время обнаруживает, что в этом есть смысл. А ещё боль и обречённость, учитывая, что у Санса всё же есть брат, способный помочь...

Но потом Папирус вспоминает, что никогда не пытался показать Сансу свою заботу. Пусть это и было из лучших побуждений, но всё же; он понимает, что Санс мог умереть, так никогда и не узнав этого.

Почему-то эта простая мысль окончательно выбивает его из колеи.

Вскоре стоны из комнаты брата прекращаются. Папирус возвращается к себе, но не может заснуть до самого утра.

***

Через несколько дней всё повторяется. Папирус просыпается от посторонних звуков, доносящихся сквозь стену, и лежит без движения. Звуки глухие, словно Санс утыкается в подушку, пытаясь быть тише; или же словно цветы снова согнулись где-то в горле, и он задыхается. Папирус холодеет, когда думает об этом.

Он ждёт какое-то время, малодушно надеясь, что Флауи всё же сделает хоть что-нибудь. Но буквально через несколько минут он вспоминает, что днём этот проклятый цветок исчез куда-то, направившись в сторону Руин и ни слова не сказав, зачем, а значит, Санс сейчас там один. Один и, судя по всему, дела у него хуже некуда.

Ему отчаянно не хочется туда идти, и виски ломит от одной необходимости, но хрипы становятся громче, и вряд ли он может позволить себе остаться. Одним мощным рывком он садится, на всякий случай, замирая — нет, ничего не изменилось, брат не замолчал. Цветы не исчезли. Ничто не пришло в норму. Не то чтобы Папирус надеется на это каждое серое утро, но всё же...

Но всё же.

В этот раз он не позволяет себе медлить перед дверью, опасаясь, что снова не найдёт в себе силы её открыть. Он жмёт на ручку, и та проворачивается, скрипит под его ладонью; полоса света падает на пол чужой спальни.

Первое, что он чувствует: запах цветов, душный и горький. Обычно мягкий и незаметный, теперь он разливается по комнате, опьяняя и дурманя; Папирус старается не вдыхать его, но иначе никак. Всякий раз, думает он, всякий раз, как Санс видит кошмары или чувствует себя плохо, когда ему больно и одиноко, цветы реагируют на это. Он заметил совсем недавно, и сам удивился, что вообще смог заметить, однако так и было. Санс оставлял за собой горький шлейф, из-за которого душа Папируса бесконтрольно сжималась в тревоге — это нельзя было остановить.

Проходит несколько секунд, прежде чем глаза привыкают к темноте. Папирус оставляет дверь приоткрытой и пробирается к кровати, к дрожащей фигуре брата, завёрнутой в простыни наподобие капусты. Нужны некоторые усилия, чтобы осторожно размотать их и высвободить тело; Папирус несколько раз путается в ткани и еле сдерживается, чтобы не разорвать простыни на части, но это может разбудить Санса и напугать его. Цветок говорил когда-то, что действовать нужно медленно. Если Санс очнётся слишком резко, то может не успеть вдохнуть вовремя, и тогда... ну, тогда необходимость во Флауи однозначно отпадёт.

Папирус отметает эту дурацкую мысль.

Он отбрасывает простыни в сторону. Брат кажется ему ужасно маленьким: он скорчился, сжался в позу эмбриона, подтянув колени к груди и спрятав голову. Папирус слышит его учащённое хриплое дыхание, срывающееся на стоны всякий раз, как воздух быстро проходит сквозь заросшее горло, и зачарованно смотрит на его мучительно искривленное лицо. Сансу снится что-то плохое. Сансу снится человек. Папирус глядит на его страдания и думает, что, возможно, стоило помочь ему и убить тогда, когда он просил.

— Санс? — он дотрагивается до черепа, там, где нет цветов. — Санс, проснись. Это лишь кошмар.

Он не слышит. Где-то глубоко в своём сне Санс раз за разом теряет человека. Папирус плохо представляет, что брат чувствует при этом, но знает, что обязан вытащить его в реальность, потому что дыхание становится опасно рваным. Из-за неудобной позы цветы гнутся, он видит, как они вжимаются в подушку — примерно то же происходит и внутри. Лепестки и стебли закупоривают горло, перекрывая доступ воздуха; Санс умирает во сне и умирает наяву.

Папирус просовывает руки ему под спину, приподнимая. Чёрт бы побрал этого человека, чёрт бы побрал эти цветы. Тело брата кажется лёгким и невесомым; Папирус прижимает его к груди, пытаясь найти правильное положение, в котором Санс сможет дышать нормально.

— Проснись, — шепчет он ему на ухо. — Чёрт, да проснись же!

Он отклоняется назад, зная, что так будет лучше — нужно опустить его голову, чтобы цветы распрямились. Параллельно Папирус пытается разбудить его, беспрерывно шепча первое, что приходит в голову, но Санс не реагирует. Он всегда спит так крепко, словно хочет никогда не проснуться; будто хочет целую бесконечность видеть, как умирает человек.

— Ну, давай же! — он постепенно теряет терпение и легонько встряхивает спящее тело. Это неожиданно помогает: нет, Санс не просыпается, но всхлипывает и дёргается вперёд, толкая Папируса. Тот теряет равновесие и заваливается на спину, на груду простыней, из которой недавно выкапывал брата. Это неудобное положение злит, поскольку он упирается черепом в спинку кровати, и колено Санса больно утыкается в бедро, но Папирус не решается двигаться, потому что слышит, как начинает выравниваться дыхание брата. Вдох-выдох. От толчка цветы высвободились; воздух ещё немного скулит, проходя через трахею, но это больше не похоже на стоны, что разносились по дому. На лице Санса по-прежнему написана боль, но, по крайней мере, теперь он хотя бы не рискует задохнуться.

Папирус устало выдыхает. События, происходящие последнее время, изрядно его выматывают. Какое-то время он размышляет о том, что стоит послать всех и вся к чёрту и продолжить жить, как раньше, но в итоге просто расслабляется и кладёт руку Сансу на спину — наверное, одно из немногих мест, где цветов нет, и никогда не будет. Ну, он надеется на это.

Брат дышит не слишком ровно, и Папирус остаётся, чтобы удостовериться, что всё в порядке. Санс так и не просыпается, а он так и не решается подвинуться, чтобы снова не спровоцировать асфиксию, поэтому до самого утра они лежат вместе, на скомканных простынях. Папирус долго не может заснуть из-за дискомфорта, но тот вызван вовсе не весом чужого тела. Он чувствует, как под футболкой Санса, за рёбрами и цветами, тревожно пульсирует его душа, израненная смертью человека и собственной болью. Эта тревога невольно передаётся Папирусу, и он изо всех сил сдерживается, чтобы не разбудить брата окончательно и не сказать ему об этом.

В конце концов, он просто позволяет своей душе загореться ярче и тем самым успокоить Санса. Когда-то давно, ещё детьми, Санс делал так, чтобы помочь ему самому — Папирус помнит это смутно, как и всё, что было в детстве, но всё же помнит. Образ обнимающего его брата, тепло его души всплывают в памяти слишком легко для того, кто всю жизнь старался прятать такие воспоминания подальше.

Почему-то Папирус совсем не против этого.

***

Когда Флауи возвращается рано утром, в доме стоит тишина. Он поднимается к комнате Санса, чтобы проверить его самочувствие, но застывает на пороге, с недоумением глядя на двух скелетов, переплетённых вместе куда прочнее, чем простыни, на которых они лежат. Но, что гораздо лучше, Флауи слышит дыхание Санса, и оно в кои-то веки звучит почти ровно. Это заставляет его улыбнуться и тихо уйти, притворив за собой дверь.

В воздухе сладко пахнет цветами.

Пойми


У Папируса редко бывают предчувствия.

Он останавливается, неуверенно прислушиваясь к себе. Тянущее чувство внизу, там, где у остальных монстров находится живот, появляется внезапно и на секунду скручивает, заставляя выдохнуть. Это быстро проходит, но дискомфорт остаётся.

Он находится посреди леса, неподалёку от границы Сноудина, совершая ежедневный обход территории. С тех пор как Санс ушёл с человеком, на него легла обязанность проверять вход в Руины, и из-за этого путь затягивается, но Папирус не собирается как-то это исправлять. Он в жизни не вернёт брата на эту работу. Он никогда не скажет кому-то другому делать это. Если честно, то он всё ещё мечтает поймать человека — следующего — самостоятельно, и чтобы больше никаких промахов. Никаких ошибок. Он убьёт его, возьмёт душу, освободит всех и...

Ну, Папирус не уверен, что будет дальше. В любом случае, у него есть время продумать детали.

Он переминается с ноги на ногу. Сегодня у Руин не было ничьих следов, и теперь ему стоит заглянуть к Догами и Догарессе — убедиться, что эти двое не валяют дурака на посту. Затем можно вернуться в Сноудин, на обед, а после отправиться в Водопад с отчётом для Андайн. Это его обычный план действий, но Папирусу не очень хочется следовать ему именно сегодня. Тянущее ощущение становится сильнее, и он начинает медленно двигаться в сторону Сноудина, пытаясь решить, что же делать.

Он ненавидит эти предчувствия. Они никогда не сулят ничего хорошего: всякий раз, как возникает это беспокойство, происходит что-то плохое. Как в тот день, когда пришёл человек — тогда Папирус изнывал от выжимающей боли с самого утра, и вот, пожалуйста: Санс предал его. В другой день, до человека, он крепко повздорил с Андайн, и та чуть не вышибла его со службы. Ещё был случай, когда Санс ввязался в драку с каким-то уродцем из Хотлэнда, и тот чуть не развеял его в пыль; брату повезло, что из-за проклятого предчувствия Папирус вернулся в город раньше обычного. Это происшествие Папирус особенно не любит вспоминать: монстр, которого он убил одним движением, выбил Сансу зуб, и теперь у него во рту красуется золотой. Раньше — до человека — Санс частенько выводил его из себя тем, что широко улыбался и нарочно, нарочно светил им направо и налево. Словно показывая всем свою слабость. Словно укоряя брата за то, что не пришёл раньше.

Что ж, даже это не шло в сравнение с человеком. Папирус вздохнул, подводя черту — жизнь его теперь делилась на «до» и «после». Как и жизнь брата, впрочем.

И вообще, тот зуб уже не особо видно из-за золотых цветов. Он сливается с ними. И Санс почти не улыбается больше.

Его начинает мутить от этой мысли.

В конце концов, он прибавляет шаг и проходит мимо поста Догами и Догарессы. Эти двое подождут. Ловушки, которые нужно починить и переделать, тоже. Он говорит себе, что первым делом заглянет домой, проверить, как обстоят дела. Только для подстраховки. А потом это дурацкое ощущение пройдёт, и он сможет спокойно заняться своими делами, зная, что Санс в порядке.

Он почти бежит.

***

Чёрную куртку видно издалека, она прекрасно выделяется на фоне снега. Маленький силуэт медленно двигается вдоль стены, от заднего двора к крыльцу; Папирус чувствует, как приливом накатывает раздражение. Он, чёрт возьми, волновался, а этот придурок разгуливает по улице, где любой монстр может запросто его убить. Конечно, это не то, что тревожит Санса в настоящий момент, но он мог бы хоть иногда думать о ком-то, кроме проклятой умершей девчонки. Мог бы иногда хотя бы пытаться понять, что думает Папирус по этому поводу и вообще...

Он не успевает его догнать. Санс скрывается в доме, хлопнув дверью. Папирус подбегает через пару минут, глубоко дыша и намереваясь высказать брату всё, что он о нём думает, но это желание улетучивается, когда взгляд его падает на снег. Там видны смазанные следы, дорожкой огибающие дом, и это было бы предсказуемо, если бы они не были красные. Папирус наклоняется, осторожно перетирая меж пальцев снег — тот мгновенно тает и капает алой водой.

Запах крови, металлический и знакомый, щекочет ноздри. Тугой змеёй замирает внутри предчувствие.

Он распрямляется и говорит себе успокоиться, но это мало помогает.

***

Санс вздрагивает от грохота распахнувшейся двери. Папирус врывается в дом, не зная, что именно собирается сделать, и видит брата на диване в гостиной: он сидит, откинувшись на спинку, а от входа к нему тянется кровавый пунктир. Хлопочущий над ним Флауи тоже поворачивается на звук, лицо его слегка меняется, будто он совсем не ожидал появления кого-то ещё. В листьях у него зажаты бинты, рядом валяются ножницы и аптечка — почему-то оба, и Санс, и Флауи выглядят так, словно смущены и застигнуты врасплох.

Папирус подходит к этим двоим медленнее, чем хочет. Встаёт перед ними, глядя сверху вниз, и спрашивает сверхъестественно спокойно:

— Что. Это. Такое?

Они молчат. Флауи отводит взгляд, неловко глядя куда-то в сторону; Папирус скрещивает руки на груди, повторяя вопрос:

— Что это?

Капля крови скатывается по щеке Санса подобно слезе и запутывается в золотой поросли, окрашивая лепестки красным, просачивается сквозь зубы. Брат морщится и сглатывает.

Папирус почти не ощущает запаха цветов из-за привкуса металла в воздухе.

Он протягивает руку и осторожно касается черепа брата, там, где виднеется неровная крошечная трещина. Из неё выкатываются редкие капли, огибающие голову и оставляющие бурые дорожки. Папирус вскользь думает, что наверняка останется шрам.

— Это всё?

Санс поднимает руки, чтобы сказать что-то, но передумывает и просто стягивает куртку, порванную в нескольких местах. На такой же чёрной футболке, теперь безнадёжно рваной, красуются более серьёзные пятна; он снимает и её тоже.

Почему-то первое, на что глядит Папирус — вовсе не раны, а поблескивающая меж рёбер душа, отливающая кобальтом. Он видел её лишь несколько раз, её, притаившуюся и дрожащую в клетке костей, и оттого кажущуюся уязвимой. Он смотрит, как неё, похожую на пламя свечи — маленькую и готовую угаснуть в любой момент.

Сбоку деликатно кашляет Флауи, и Папирус вспоминает, зачем он здесь.

Раны.

Их всего несколько. На плече, пара на рёбрах, в опасной близости от души, на ногах, у кромки шорт. Все глубокие и кровоточащие — видно, что нанесены чем-то режущим и острым, твёрдой уверенной рукой. Ещё он замечает, что некоторые цветы тоже были задеты и разрезаны надвое; он думает, причиняет ли это Сансу боль большую, чем другие повреждения. Он даже касается некоторых раскрошенных лепестков, сжимая их пальцами; Санс хмурится, но ничего не говорит.

Из-за кровавых подтёков на лице Папирусу чудится, что он плачет.

— Кто это сделал? — голос по-прежнему чудовищно ровный, и это пугает его самого.

«Я в порядке».

— Кажется, я спросил о другом.

— Может, сперва я перебинтую, а? — встревает Флауи, до того молча наблюдающий. — Он же зальёт тут всё кровью. Думаю, вы ещё успеете выяснить отношения.

Папирус сверлит его взглядом пару секунд, но всё же отходит в сторону. Листья Флауи мелькают перед глазами, пока он с чудовищной быстротой орудует бинтами, ловко заматывая раны. Щёлкают ножницы, отмеряя ленты белой марли; Папирус наблюдает, как трещина на черепе скрывается под ними слой за слоем. Впрочем, вскоре кровь просачивается и оставляет на повязке тёмные точки. Флауи аккуратно поправляет бинты, следя, чтобы те не мешали цветам, и удовлетворённо оглядывает свою работу.

— Так-то лучше.

«Спасибо». — Санс вскидывает голову, в глазнице его дрожат красные огоньки. — «Я не хочу об этом говорить».

— Но тебе придётся, — Папирус ловит его взгляд и чувствует, как в собственных глазах неизбежно вспыхивает магия, бросая отблеск на лицо брата. — Если ты не скажешь сам, то это сделает цветок.

Они одновременно смотрят на Флауи. Тот фыркает и качает головой:

— Вот уж нет. Прости, Папирус, но я всё же на его стороне, а не на твоей. И вообще, мне бы хотелось быть подальше отсюда, так что до скорого.

Он спрыгивает с дивана и исчезает. Секунду Папирус пялится на пустое место, пытаясь понять, как Флауи это сделал — ему никак не привыкнуть, что штуки с телепортацией может выделывать не только его безнадёжный братец. Что-то дёргает его за рукав, заставляя очнуться.

«Ты не должен волноваться».

— Тогда ты не должен влипать в неприятности, — он чувствует, что медленно начинает злиться. Пассивность брата всегда выводила его из себя. — Я спрошу ещё раз. Кто это сделал?

Санс молчит. Он всё ещё держит его за рукав, вцепившись в ткань, и это почему-то заставляет Папируса ощутить что-то схожее со смущением. Но от подобного он только сильнее раздражается.

— Хорошо. Если ты не хочешь сказать, то я просто пойду и буду выбивать это из каждого встречного, пока не найду нужного. Ты этого хочешь, Санс?

Неуловимая волна боли пробегает по его лицу. Папирус вдруг понимает, что сжимает его плечо — то, где под бинтами спрятана рана, — и резко отдёргивает руку.

«Не нужно делать больно кому-то ещё», — руки Санса движутся сами по себе. — «Меня достаточно».

Папирус ненавидит это. Равнодушие прячется во взгляде брата, когда он вопросительно смотрит снизу вверх. Папирус ненавидит то, как легко и просто Санс задвигает в угол свою жизнь после потери человека; он ненавидит, что то же самое и так же он проделывает и с его чувствами.

— Ты проклятый эгоист, — шипит Папирус, выдёргивая рукав из слабой хватки брата. — Мне всё равно, если ты плюёшь на себя, но не смей так же поступать со мной. Не смей делать больно мне.

В красных зрачках дрожит непонимание. Папирус впивается в них злым взглядом, потом снова смотрит на повязки, уже пропитавшиеся кровью, на отброшенную в сторону футболку, на порванную куртку. Несколько секунд он сосредоточенно изучает рваные края ткани, соображая, где видел подобное прежде, пока вдруг не понимает — на собственных доспехах. В тот день, когда его посетило одно из дурацких предчувствий.

Он внезапно понимает, кто сделал всё это, и наверняка озарение написано на его лице, потому что Санс вдруг поднимает руки в отчаянной попытке остановить:

«Не надо. Пожалуйста».

— Мне всё равно, что ты скажешь.

«Я того не стою, Папс», — от этих слов душа Папируса нервно дёргается. — «Я это заслужил».

Папирус отводит руку назад, будто собираясь его ударить, и Санс автоматически зажмуривается — больше по привычке, нежели от страха. Проходят мучительные секунды, но новая боль не приходит; вместо этого что-то твёрдое и холодное касается его щеки, задевая цветы, и проходится вверх-вниз.

Он приоткрывает глаза. Папирус осторожно стирает кровяную дорожку с его щеки, неловко сдвигая бинты в сторону; Санс замирает от неожиданности. В выражении брата он видит что-то новое, что-то трудноуловимое. Что-то, с чем сам Папирус пытается бороться, хоть у него это и выходит из рук вон плохо. В любом случае.

Ладонь ощущается ласковой.

— Это не тебе решать, — говорит Папирус, отстраняясь. — Хоть, возможно, ты и прав.

Он отворачивается, не дождавшись ответа, и быстрым шагом идёт к двери, чувствуя на себе удивлённый взгляд. Санс будет в порядке, теперь. А у него есть несколько неотложных дел, которыми нужно заняться до того, как это странное спокойствие пройдёт.

Он выходит из дома и направляется к Водопаду.

***

Дорогу он знает наизусть. Водопад длиннее Сноудина, и требуется больше времени, чтобы добраться до нужного места, но Папирусу известные некоторые обходные пути — не те, которыми пользуется Санс, а обычные. К счастью или нет, время как раз совпадает с его ежедневным докладом, а это означает, что Андайн точно будет дома.

Папирус ещё не уверен, как стоит поступить. Перед глазами у него трещина на черепе брата, кровавые дорожки, теряющиеся в лепестках; от этого душа сжимается и бьётся о рёбра, наполняя его гневом. Однако он прекрасно понимает, что у Андайн были причины — да и у кого не было? — и это запутывает всё ещё больше.

Он чуть не сбивает нескольких монстров; те отпрыгивают, озадаченно глядя ему вслед. Никто не решается ввязываться в спор, узнавая его, и Папирус рад этому сильнее обычного — он совсем не расположен устраивать драку с кем бы то ни было. Ему нужно сохранить силы... на всякий случай.

Если честно, воевать с Андайн ему совсем не хочется. Но и оставлять всё как есть нельзя.

Это дико сложно. Он рычит себе под нос что-то непроизносимое, когда огромными прыжками достигает её дома, готовый срывать дверь с петель, но этого не требуется: хозяйка во дворе, стоит напротив манекена и неторопливо разминается, готовясь к тренировке. На звук шагов она реагирует мгновенно, поворачивая голову к пришедшему, и губы её чуть подрагивают в намёке на улыбку.

— Привет, Папирус. Пришёл с докладом?

Он всматривается в её лицо, в кои-то веки не скрытое шлемом, но не может понять, есть ли на нём насмешка. Андайн без брони кажется ему меньше обычного, но это ни в коем случае не значит, что она становится слабее — он видит, как играют под кожей её мышцы при любом крошечном движении. И нет, он вовсе не боится её; просто знает, во что может вылиться драка. Скорее всего, Андайн победит. Они много раз сражались прежде, и никогда, никогда ему не удавалось её побить.

— С докладом, да, — он с трудом отрывается от своих мыслей. — Всё как всегда. Человека нет. Только вот...

— Только вот?

— Кто-то сильно ранил Санса.

Он делает паузу, напряжённо следя за её реакцией. Андайн вопросительно приподнимает бровь, всем своим видом выражая удивление.

— Вот как? Кто-то осмелился напасть на него? Чудеса, да и только.

Вот теперь он готов поклясться, что в глазах её мелькает смех. Она неторопливо продолжает разминаться, ожидая ответа, но всякий раз, как Папирус ловит её взгляд, в нём есть что-то, чего он прежде не видел. Жалость? Презрение? Ему трудно распознавать подобное, но притворство и старание, с которым она уклоняется от темы, не оставляют ему выбора.

К тому же он прекрасно знает, какие порезы оставляют её острые копья.

— Зачем ты это сделала?

— Думаешь, это была я? — она даже не поворачивается к нему, начиная делать наклоны из стороны в сторону. — С чего ты так решил, Папирус? Мы с Сансом всегда неплохо ладили.

— Ты всегда считала его слабаком, — цедит он сквозь зубы.

— Это не повод.

Прядь волос падает ей на лицо, она отбрасывает её нетерпеливым жестом. Папирус продолжает:

— Никто в Подземелье не стал бы на него нападать, помнишь? Он под моей защитой. Это могли сделать только монстры, которые заведомо сильнее меня.

— Это комплимент? — она хищно улыбается, оголяя острые зубы, и упирает руки в бока, наконец-то глядя на него прямо. — Послушай, Папирус. Я всегда считала, что то, как ты защищаешь своего слабого брата — довольно мило. Хоть и несправедливо, поскольку ты разгребаешь всё дерьмо, в которое он вляпывается, а в ответ получаешь ровным счётом ничего.

— Он даже не знает об этом.

— И чья это вина? — Андайн наклоняет голову, глядя исподлобья. — Ты мог бы ему сказать. Он бы боготворил тебя всю жизнь, ты в курсе?

— Мне это не нужно, — Папирус сжимает кулаки и почти слышит, как трещат суставы. — Я лишь хотел, чтоб он был в порядке. Поэтому повторяю: зачем ты это сделала?

— Я закрывала глаза на все ваши дела, поскольку ты довольно силён, и, к тому же, входишь в Гвардию. Мы коллеги. — Она прерывается, чтобы подойти к манекену и, отведя кулак назад, сильно ударить его в туловище. Дыхание её даже не учащается. — Мы друзья?

— Нет, — Папирус чувствует, что должен сказать это, хотя порой ему кажется иначе. Изящный и точный удар Андайн против воли доставляет ему эстетическое наслаждение, хотя он всё ещё зол.

— Верно, — она ритмично бьёт по манекену, используя малую часть своей силы. Слова вылетают на выдохе, рвано рубя фразы. — Мы монстры, которые уважают друг друга, не более. И из-за этого я мирилась с тем, что твой брат такое жалкое ничтожество. Но, — она поворачивается прежде, чем Папирус успевает возразить, — он предал нас всех, когда связался с человеком. И я стыжусь, что не смогла убить его ещё тогда.

Вот теперь он точно слышит, как хрустит кость. Магия рвётся наружу, и он с трудом сдерживает её, понимая, что драться будет просто глупо. В данной ситуации Андайн права со всех сторон, но, вот в чём проблема — с тех пор, как развеялась человеческая душа, Папирус не способен принимать законы Подземелья правильно. Он более не может следовать им. И слова Андайн, которые он раньше бы понял, впиваются ему в кости острыми копьями.

Она видит это ясно и чётко, вот что хуже всего.

— Я не буду оправдываться перед тобой. Я сделала то, что сделала, и ничуть не жалею. Санс должен был получить по заслугам. Но это было и вполовину не так занимательно, потому что он даже не пытался сопротивляться, — она вдруг усмехается, переводя взгляд в сторону. — В тот раз было лучше. Когда рядом был человек, твой брат казался мне куда сильнее, чем обычно. Я видела в нём решительность, а теперь... теперь она куда-то исчезла.

Эти слова доставляют ему куда больше боли, чем всё сказанное ранее; Папирус еле заставляет себя не скривиться. Упоминания о человеке всё серьёзнее калечат его душу. Знать — помнить — о том, что Санс был счастлив лишь с чужой маленькой девчонкой, которая не могла за себя постоять, неимоверно тяжело. Папирус говорит себе, что никогда не сможет заменить Фриск, и от этого его душа ноет и колется под рёбрами в разы сильнее.

— Кстати, — голос Андайн вырывает его в реальность. — Человек умер, верно? Но что случилось с душой?

— Он развеял её, — сухо говорит Папирус. Она недоумённо глядит на него пару секунд, словно ожидая, что это шутка, но, когда осознаёт, то заходится громким надрывным смехом.

— Серьёзно? — Андайн вытирает с глаз набежавшие слёзы. — Он ещё хуже, чем я думала. Жаль, что не успела выбить из него всё дерьмо прежде, чем он сбежал. Вернее, прежде чем тот говорящий цветок утащил его. — Папирус замечает, что глаза её загораются любопытством. — А что не так с ним?

— Без понятия.

Она подходит ближе, складывая руки на груди. Андайн ниже ростом, но Папирус всегда чувствует исходящую от неё угрозу, какую бы личину она не натягивала. Сейчас она улыбается и похлопывает его по плечу, но он всё равно не может избавиться от противного ощущения внутри.

— Скажи, Папирус, — её серьёзный голос плохо вяжется с ухмылкой, — почему ты позволил ему вернуться? Я думала, что хорошо тебя знаю. Прежний ты никогда не выдержал бы, что собственный брат стал предателем.

— Возможно, я уже не прежний, — он осторожно дёргает плечом, сбрасывая её руку. Андайн понимающе кивает. — И он тоже.

Он чувствует себя усталым и опустошённым. Он шёл сюда с мрачной решимостью разобраться, но теперь он хочет лишь вернуться домой и остаться в одиночестве. Андайн напомнила ему о многом, что он хотел бы всегда хранить в тайне; о многом, что он бы мечтал забыть. Некоторые вещи, некоторые слова... некоторых людей.

Всё чаще ему кажется, что это безнадёжно: вытаскивать Санса из всех бед и из всех ям, в которые он падает. Если раньше это получалось с горем пополам, то теперь у него опускаются руки; Папирус не знает, что делать. Санс не хочет, чтоб его спасали. Санс не хочет спасаться сам. Папирус думает, что единственное, чего желает его брат — чтоб человек был жив, и от этой мысли ему становится плохо, плохо, плохо.

Он постепенно начинает мечтать о том же самом.

— Эй, не кисни, — Андайн бьёт его по плечу, полушутя, но всё равно получается болезненно. — Я же не убила его, в конце концов. Даже не собиралась. Ну, только какое-то время. — Её глаза вдруг становятся задумчивыми. — То, что ты сказал,... что ты уже не прежний — я порой ощущаю это тоже. Что я — не я вовсе. Странно как-то.

Папирус пытливо смотрит на неё, зная, кто виноват во всём. Человеческая душа, развеянная в воздухе Подземелья, сделала мягким его самого, и от этого он страдает. Душа не дала Андайн убить его брата, и это её озадачивает. Ну, так или иначе, он не собирается рассказывать ей, в чём дело. Пусть это неведение станет наказанием за боль, что она причинила Сансу.

— Не подходи к нему больше, — предупреждает он, прежде чем уйти. — Я серьёзно.

— Не думаю, что захочу снова его избивать, — отвечает она. — Это совсем не весело, когда противник ведёт себя как тряпка.

Он не считает нужным спорить с этим.

Они прощаются вполне мирно. Папирус злится лишь чуть-чуть, да и то скорее на Санса, который полез на рожон, заявившись в Водопад, а ещё на себя, за то, что поддался эмоциям. Вот теперь Андайн глядит на него, будто говоря «я точно знаю, как ты к нему относишься», и это раздражает до ужаса. Он ведь сам точно этого не знает, и никогда не знал.

Андайн окликает его, когда он почти заворачивает за угол. Папирус оглядывается, чтобы увидеть, как она стоит, опираясь на манекен и высоко вздёрнув голову.

— Что это были за цветы? — кричит она вслед. — Цветы на нём?

Он думает несколько секунд, прежде чем ответить. Никто ведь не знает, откуда они взялись и почему. Чем он заслужил их?

Когда до Андайн доносится его голос, она уже не может разглядеть выражение лица Папируса.

— Это прощальный подарок человека.

***

Дверь комнаты он распахивает безо всякого промедления. Сидящий на кровати Санс вздрагивает и поворачивает голову, тут же встревожено вглядываясь в Папируса, но не находя никаких следов борьбы. В руках у него какая-то книга, что он до того увлечённо читал; Санс откладывает её в сторону, чтобы задать вопрос, но Папирус опережает его:

— Мы просто поговорили. Я её не тронул, — и, немного подумав, добавляет. — Даже бы если захотел.

«Спасибо», — Папирус по привычке смотрит ему в лицо, а не на руки, но и без того знает, что говорит брат. Санс пытается улыбнуться, и у него это получается, хотя улыбка всё равно кажется грустной и отстранённой. Но даже так — от этой простой благодарности Папирус не может удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ. Вид окровавленных бинтов по-прежнему его злит и причиняет боль, но теперь пережить это немного легче. Санс в порядке... на какое-то время.

Они смотрят друг на друга несколько секунд. Молча. Папирус не помнит, чтобы раньше — до человека — они вообще часто разговаривали или признавали существование друг друга как-то иначе, чем криками и руганью. Это казалось правильным до тех пор, пока он вдруг не обнаружил, что есть и другие пути. Пока Санс вдруг не стал таким.

Молчание затягивается и, в конце концов, он просто прикрывает дверь, не сказав ничего на прощание, хотя на самом деле ему хочется остаться.

В глубине комнаты Санс устало прижимает голову к коленям и успокаивает неизвестно от чего сбившееся дыхание.

Поверь


Папирус замечает свет в гостиной ещё на подходе к дому. Закончить дежурство получилось лишь к вечеру, и на улице уже стемнело, поэтому квадраты окон ярко горят путеводными светлячками. Он быстрым шагом доходит до двери и немного топчется на пороге, стряхивая снег с сапог, а затем заходит внутрь, вдыхая тёплый воздух.

Он не ожидает встретить кого-то — обычно они оставляют свет включённым везде, где можно, — но на диване вдруг обнаруживается Флауи. Папирус замечает его с трудом, потому что обивка зелёная, и стебли с листьями тоже, а подушка, на которую цветок облокачивается, жёлтая. Папирус глядит на неё, пытаясь вспомнить, откуда бы у них вообще такая взялась, но никак не может.

— О, ты вернулся, — сухо бросает Флауи вместо приветствия. Папирус кивает ему, не торопясь идти к себе, и цепляется взглядом за включённый телевизор, идущий разноцветными полосами — сигнал периодически плохо ловит. Но к счастью, или же сожалению, помехи пропадают, и он видит кривляющегося на камеру Меттатона.

— Серьёзно? — он даже не пытается спрятать ухмылку, когда поворачивается к цветку. — Ты смотришь эту дерьмовую передачу?

— Отвали, — отмахивается Флауи, ничуть не смущаясь. — Ничего я не смотрю. Просто по всем каналам показывают только его, а заняться в вашем доме, откровенно сказать, и нечем...

Папирус подходит к дивану и падает на противоположный край. Трудно сказать, зачем он это делает: они с Флауи по-прежнему не очень-то ладят, да и смотреть на Меттатона у него нет никакого желания. Однако он всё же остаётся, глядя себе под ноги и с раздражением замечая, что остатки снега растаяли, образовав грязную лужицу.

— Ты мог бы почитать, — говорит он, скорее чтобы отвлечься, чем для поддержания беседы. — Одолжил бы у Санса какую-нибудь книжку. Я видел, он много читает в последнее время.

У Флауи очень эмоциональное... лицо? Папирус не уверен, подходит ли цветок под такое определение. Ну, что бы это ни было, а корчить рожи он мастер; вот и сейчас, глядит на него с ядовитым выражением, говорящим «как будто я такой тупой, что не додумался до этого».

— Да, спасибо за совет. Я одолжил одну — она валялась тут, на тумбочке, — он кивает вбок, — оранжевая такая. Книга с шутками. И, знаешь, было бы очень интересно прочитать, если бы внутри я не обнаружил учебник по квантовой физике. А когда открыл его, то — надо же! — нашёл таки этот сборник анекдотов, внутри которого есть ещё один учебник. И так до бесконечности. Я минут десять потратил, пытаясь найти конец клубка, — Флауи раздражённо мотает головой, будто пытаясь это забыть. — Самые бездарные десять минут моей жизни.

— Ты с лихвой компенсировал их, пока пялился на этого мерзкого парня, — Папирус намеренно смотрит в экран, но ощущает на себе прожигающий сквозь доспехи взгляд. — К тому же нечего жаловаться мне. Это книга Санса. Я никогда в неё не заглядывал. Из нас двоих это он тот, кто любит всякие научные штуки.

— Странно, что ты это знаешь.

— Ну, мы живём в одном доме, — огрызается Папирус, мгновенно распознавая сарказм. Невинный подкол почему-то ощутимо бьёт под дых. — Было бы странно, если бы я не знал.

Флауи равнодушно машет стеблем и поворачивается к телевизору, не собираясь развивать тему. Первые несколько секунд Папирусу кажется, что тело его само сейчас подскочит и уйдёт, демонстративно хлопнув дверью, но он всё же остаётся на месте, а это уже прогресс. И ему почти не хочется свернуть цветку шею, что тоже неплохо.

Любой их разговор неуклонно сводится к Сансу. Это ожидаемо, поскольку других точек соприкосновения у них и нет, но порой язвительные замечания Флауи заставляют Папируса думать о несчастных случаях, что так легко могли бы произойти в любой момент. И ему кажется, что Флауи подозревает его в таких мыслях, поскольку всегда ухитряется заткнуться до того, как Папирус созреет до осуществления хотя бы одной.

— Где Санс? — он не выдерживает и начинает первым, потому что сидеть молча и смотреть, как Меттатон выделывает кульбиты, выше его сил. — Надеюсь, он больше не собирается нарываться на неприятности?

— В комнате, — Флауи как будто тоже рад поводу оторваться от экрана, хоть это и всего лишь маленький вопрос. — Сомневаюсь, что он выйдет на улицу в ближайшее время.

Папирус задумчиво глядит на лестницу, гадая, стоит ли пойти и проверить, как брат. Раны после того случая почти зажили, и повязки Санс давно снял, но шрам на черепе остался — как он и предполагал. Всякий раз, как Папирус видит эту трещину, на него накатывает что-то липкое и противное; что-то такое же, что появляется при виде золотого зуба. Этот шрам — как ещё одно напоминание о том, что он, Великий Папирус, не всегда может оградить свою семью от бед.

— Что он вообще делает, пока меня нет? — интересуется Папирус, чтобы перестать думать о плохом. — Чем вы оба занимаетесь?

— Разным, — Флауи смотрит на него, как на идиота. — Разговариваем, например.

— О чём?

— О всяком.

— О человеке? — спрашивает Папирус сквозь зубы, и цветок вдруг скукоживается от упоминания девчонки.

— Фриск, — поправляет он тихо. — Да. О ней тоже. Мы скучаем по ней.

— Я знаю.

— Санс скучает.

— Я знаю.

— Ничерта ты не знаешь! — огрызается Флауи неожиданно громко. — Ты ничегошеньки не знаешь, — повторяет он уже спокойнее. — Ты совсем её не знал. Как и своего брата.

— А ты что знаешь о нём? — Папирус слышит свой голос как из-под земли, глухо и размыто. Он даже не осознаёт, что злится — просто ощущает, как знакомо начинает ныть внутри душа. Флауи фыркает, натягивая свою самую самодовольную ухмылку. И Папирус осознаёт, что сам довёл его, но не может, не может перестать реагировать.

— Я знаю, что Санс не такой, как ты думаешь, — шипит цветок. — Он вовсе не слабак. Он не нуждается в твоей защите. Он мог бы убить тебя голыми руками, если бы она попросила.

— Заткнись.

— Он вовсе не жалкий, — Флауи будто не слышит. — Жалкий здесь ты. Это ты заставлял его поступать по-своему. Это ты ненавидел его, оскорблял его, унижал его, это ты хотел убить Фриск, это ты, ты...

— Заткнись.

Зелёный цвет обивки теряется, растворяясь в красном. Алые круги перед глазами похожи на водную рябь; звон в ушах заставляет их дрожать. Папирус слышит Флауи гораздо чётче, чем собственные мысли.

— Ты никогда не изменишься, — бросает Флауи презрительно. — Санс говорил мне. Ты навсегда останешься таким. Любой, даже самый плохой человек может измениться, но ты... ты не можешь.

Круги сливаются в одну сплошную линию. Папирус не знает, есть ли в этом алом мареве дно, когда тянется сквозь него и нащупывает чужие тонкие листья. Они прекрасно ложатся в ладонь и мнутся, гнутся, ломаются — он слышит протяжный всхлип, заглушающий хруст волокон, но не понимает, кому он принадлежит. Что-то отталкивает его, упираясь в грудь, но давление мало; Папирус легко преодолевает сопротивление и сдавливает кулаки, чувствуя, как вот-вот лопнут под пальцами похожие на косточки стебли. Это ощущение ему знакомо — это ощущение ему нравится. Нравилось.

Он больше не слышит криков и стонов. Алая пелена перед глазами становится непроглядной. Крови ещё нет, но он и без того знает её тонкий дразнящий запах.

На плечо ложится рука, и Папирус всё же выныривает, чуть-чуть не достав до дна.

Перекошенное болью лицо Флауи — не худшее, что он видел в жизни. В глазах его стоят слёзы, но, что лучше, Папирус замечает отблеск ярости — значит, не так уж всё и серьёзно. Однако когда он разжимает ладонь, выпуская стебли, то меняет своё мнение. Светло-зелёные листья безнадёжно смяты, надорваны в нескольких местах; Папирус отстранённо прикидывает, можно ли наложить швы на растение, но так и не приходит к внятному ответу. Флауи поспешно отстраняется, стоит ему высвободиться, и осторожно сползает с дивана, бросив злобное «ублюдок».

Папирус чувствует себя почти виноватым.

Чужая рука всё ещё касается плеча, и он поворачивается, чтобы найти Санса. Брат стоит за ним, сердито нахмурившись и глядя исподлобья; он отнимает кисть, чтобы резко просвистеть ею в воздухе:

«Зачем ты это сделал?»

Папирус молчит. Вряд ли можно объяснить кому-то свои действия, если совершаешь их, не отдавая себе отчёта. Даже если он потратит какое-то время, пытаясь разобраться, почему слова Флауи так его ранили, не факт, что результат будет удовлетворителен. Не факт, что он захочет — или сможет — рассказать об этом. Особенно Сансу.

Папирус молчит, глядя на брата, на тонкий шрам на его черепе — говорил же, что останется. Как-то вскользь он замечает, что куртка его почему-то влажная, покрытая капельками воды, и золотые бутоны слегка согнулись, будто прибитые дождём. Слипшийся мех на капюшоне посерел от влаги; Санс оставляет за собой грязные следы и частички мокрой земли, когда переминается с ноги на ногу. Но разве он не был в своей комнате всё это время? Папирус ёжится.

От приоткрытой двери веет холодом. Он пристально вглядывается в рассерженного брата, пытаясь понять, что не так.

Он точно помнит, что закрывал дверь, когда вернулся.

«Зачем ты это сделал?» — настойчиво жестикулирует Санс. — «Папс, я всё равно узнаю и...»

— Он сказал, что ты в комнате, — перебивает его Папирус. — Он солгал, верно? Где ты был?

«Я первый спросил».

Папирус хмыкает, поднимаясь с дивана. Ему совсем не хочется обсуждать произошедшее, потому что это не так важно, как разгуливающий вне дома Санс. Похоже, предыдущий случай ничему его научил; Папирус задаётся вопросом о том, есть ли в мире хоть что-то, что заставило бы брата заботиться о себе чуть серьёзнее. Есть ли кто-то, кто смог бы заставить его?

Он находит ответ, но ничуть не радуется этому, поскольку его собственного имени там нет. Только её.

— Мне не нужна эта сделка, — говорит он, наклоняясь; Санс вскидывает голову, из-за чего дыхание его слегка затрудняется. Папирус видит, слишком отчётливо, как дрожат золотые лепестки под потоком воздуха. — Я и так могу догадаться. Не думал, что ты вернёшься в Водопад после стычки с Андайн.

Теперь, склонившись, он различает капельки воды на его лице, на листьях, на бутонах; они переливаются под светом лампы. Они похожи на слёзы куда больше, чем кровяные дорожки. Папирус завороженно глядит на особенно большую каплю под самой глазницей: она набухает и будто вот-вот скатится, но всё же остаётся на месте.

Санс наклоняет голову, и капля исчезает.

«Есть причины».

— Как и у меня, — усмехается Папирус, распрямляясь. — Цветок будет в порядке. Может, он сам тебе расскажет, что мы не поделили,... но не думаю, что ему действительно захочется.

Санс непонимающе хмурится. Папирус еле сдерживает себя, чтобы не протянуть руку и не сгладить эту тяжёлую складку, что пролегла над глазницами.

— Забудь об этом, — советует он, отворачиваясь и направляясь к лестнице. — Поверь, нет ничего странного в том, что я так поступил. Я всегда таким был, разве нет?

Он чувствует, как растёт растерянность брата, и в очередной раз жалеет, что тот больше не может говорить. Он даже не может его окликнуть. Санс может только безмолвно наблюдать, как он уходит, и не иметь возможности остановить.

Папирус считает, что это почти честно. Он ведь тоже больше не способен защитить его от всего на свете.

— Все меняются, брат, — говорит он, уже поставив одну ногу на ступеньку. Голос кажется чужим и слишком хриплым. — Даже самые ужасные люди. Но не я.

Он слышит сзади шаги, и в два счёта достигает второго этажа. Сиплое дыхание разносится по дому рваным ритмом; Папирус захлопывает свою дверь, чтобы больше его не слышать. Он знает, что Санс не последует за ним.

Так и происходит. Какое-то время он слышит, как неуверенно дышит брат за тонкой стенкой, и как легко стукается кость о дверную ручку, но ничего не происходит. Он так и не заходит внутрь, и вскоре тихие шаги удаляются прочь, а затем закрывается соседняя дверь. В доме становится тихо.

Папирус медленно сползает на пол, глядя в никуда. Он говорил брату более ранящие вещи когда-то, и слышал такие же злые слова от него. Но теперь всё вокруг ощущается по-иному, и он не уверен, что это правильно.

Он больше ни в чём не уверен.

***

Ночью он просыпается. Не из-за Санса — в его комнате всё тихо — а из-за кошмара, наверное, первого в своей жизни, и оттого пугающего сильнее. Папирус рвано дышит, глядя в потолок — перед глазами пляшут разноцветные круги, — и усиленно пытается забыть сон, но тот не идёт из головы.

Он видел Санса. Тот сидел у статуи, у музыкальной шкатулки, и снова страдал по девчонке; во сне Папирус наблюдал за ним издалека, как делал порой в реальности. Неподвижная сгорбленная спина брата напоминала камень. Папирус мог разглядеть золотые цветы, огибающие череп и прячущиеся в меху куртки, но больше ничего. Только маленький хрупкий силуэт на фоне статуи. И, хотя в реальности Папирус никогда бы так не поступил, тогда он сделал шаг вперёд, намереваясь подойти к брату и успокоить его в этот раз. Это был сон, пусть даже он не отдавал себе отчёт в этом; пусть так. Папирус хотел сделать всё правильно один единственный раз.

Но стоило ему шагнуть, как мелодия оборвалась.

Он застыл и тут же увидел, как на секунду дёрнулась тёмная фигура. Санс слегка наклонился, будто собираясь повернуться, и замер, больше не двигаясь. Папирус подождал мгновение, чувствуя, как растёт внутри мерзкий липкий ком предчувствий, но ничего так и не произошло.

Тогда он сорвался с места.

Вблизи Санс всё равно казался крошечным. Папирус осторожно тронул его за плечо, опасаясь, что брат просто задремал и цветы сейчас снова не дадут ему дышать, но это было не так. От прикосновения тело безвольно завалилось набок, и он принял вес на себя. Санс оказался лёгким, словно кости его были полые; Папирус без труда вернул его в первоначальное положение и обошёл, собираясь выяснить, в чём дело. Однако стоило ему присесть рядом и взглянуть в лицо, как он тут же всё понял и похолодел от ужаса.

Там были цветы. Много, много цветов: они покрывали всё его тело, теперь скапливаясь не только возле рта. Весь череп, за исключением затылка, был покрыт цветами; они полностью закрыли его глазницы, выглядывая оттуда, словно из вазы. Папирус знал, что Санс не дышит — цветы выбивались из воротника футболки так настойчиво, словно грудной клетки им было уже мало. Из-под рукавов виднелись кончики жёлтых лепестков. Даже на ногах, трогательно примостившись под коленями, раскрывались редкие маленькие бутоны.

Папирус вдруг ощутил, что его начинает тошнить.

Он прикоснулся к щеке, как ковром покрытой цветами. Они мягко спружинили, когда Папирус провёл ладонью вниз, к шее, а затем назад. Санс не отреагировал. В глазницах не было алых отблесков, сколько бы Папирус не вглядывался.

Он был мёртв. Эта мысль звенела в голове сперва тихо, почти незаметно, но постепенно переросла в водопад. Рука Санса была маленькой и холодной; меж пальцев уютно лежали очередные цветы. Папирус сжал его кисть, ломая бутоны, потому что Сансу было уже всё равно, больно это или нет. И, конечно, он не сомкнул замок в ответ.

Удушливо пахло цветами. Он даже не мог понять, горько или сладко. Папирус всё смотрел и смотрел на брата, на его умиротворённое лицо, почти полностью спрятанное золотой порослью, и думал, что сейчас Санс должен быть счастлив.

Он понял, что плачет, только когда цветы на руке странно заблестели.

Шкатулка продолжала молчать.

А потом он проснулся.

***

Папирус хочет это забыть. Образ Санса, покрытого цветами, проскальзывает в его сознании как минимум раз в сутки, но впервые он видит подобное во сне. Впервые он просыпается из-за этого. Папирус какое-то время старается выкинуть дурацкий сон из головы и спать дальше, но ничего не выходит. Стоит закрыть глаза, и проклятая картина возникает из ниоткуда, как и прилагающиеся отчаяние и болезненное спокойствие. Как и необъяснимое «я знал, что так будет».

Как и неизбежное «я не смог ему помочь».

В конце концов, он встаёт, не выдерживая давления. Одна бессонная ночь — небольшая плата за целые нервы. Папирус решает остаться в гостиной и тихо посмотреть телевизор, или, чем чёрт не шутит — почитать ту загадочную оранжевую книгу, или ещё чего. Что угодно, лишь бы не оставаться в тёмной комнате с мыслями об умирающем из-за цветов брате.

Поэтому он выходит, скрипнув дверью, и тут же сталкивается с Сансом.

У него сонный вид. Дурацкая старая футболка, которую он использует вместо пижамы, висит на нём, обнажая ключицы, и Папирус против воли смотрит туда, лихорадочно ища взглядом цветы. Шея беззащитно открыта, и цветы там действительно есть, однако их не так уж и много — по крайней мере, не больше, чем раньше. Санс хрипло дышит; этот звук впервые успокаивает Папируса.

Он трёт глаза, удивлённо глядя снизу вверх, а затем начинает жестикулировать. Сбивается. Папирус жадно наблюдает, как досадливо подрагивают его плечи, прежде чем он собирается с мыслями и спрашивает:

«Что ты тут делаешь?»

Руки двигаются вяло, но всё же двигаются. Папирусу стоит некоторых трудов понять, о чём ему говорят.

— Вышел воды попить, — отвечает он, решив не упоминать кошмары — у Санса полно своих. — А ты?

Ком в груди распадается, когда на лице брата возникает лёгкое подобие улыбки.

«Я тоже».

Из-за дурацкой лжи на кухню приходится идти вместе. Папирус молчит, не зная, что сказать — после вечерней ссоры им немного неловко быть наедине. Но Санс не выказывает никаких отрицательных эмоций, поэтому он постепенно расслабляется и просто идёт рядом, порой задевая его руку.

На секунду Папируса посещает неудержимое желание сжать его кисть, где тоже есть несколько маленьких цветов. Сжать и ощутить, как брат сожмёт её в ответ. Он почти делает это, но Санс в последний момент заворачивает на кухню, щёлкая выключателем, и Папирус ловит пальцами пустоту.

Разговаривать со стаканом в руках неудобно. Они молча пьют, хотя Папируса вовсе и не мучает жажда, почти синхронно ставят чашки в мойку и встречаются глазами. Санс смотрит вопросительно и немного печально, Папирус — тревожно и неловко. Присутствие брата беспокоит его так же сильно, как и отсутствие, и такой парадокс безумно злит его привыкшую к порядку личность.

«Пора спать», — даже в жестах Санса ощущается невысказанный вопрос. — «Я пойду».

— Да, я тоже.

Они поднимаются в тишине. Комната Папируса первая по коридору, и они останавливаются у двери, словно собираясь попрощаться. Папирус страшно не хочет возвращаться внутрь, но это необходимо; он планирует оставить дверь приоткрытой, а затем, когда Санс уйдёт к себе, тихо выскользнуть в гостиную. Да, это определённо хороший план, но брат всё стоит и не уходит; смотрит куда-то вбок задумчиво и мнёт в руках край футболки, даже не замечая этого.

— Что с тобой? — не выдерживает Папирус. — Что-то не так?

«Всё в порядке», — пальцы Санса почему-то подрагивают. — «Я только...»

— Опять кошмары?

Санс вскидывается и — господи, да он же смотрит на него почти испуганно. Папирус готов проклясть свой длинный язык.

«Откуда ты знаешь?»

— Слышал, как ты задыхаешься и стонешь, — ему неприятно это произносить, но он должен. — Флауи сказал, тебе снится человек.

Санс непроизвольно стискивает свои плечи, будто пытаясь защититься от кого-то. Во взгляде его мелькает боль и стыд, будто он не хотел, чтобы кто-то знал, и это действительно ранит Папируса сильнее, чем могло бы.

«Мне жаль».

— Мне тоже.

Папирус отворачивается. Комната вдруг кажется не самым худшим вариантом в сравнении с разговорами о человеке. Кошмары, кстати, тоже. Он берётся за ручку, почти бросая через плечо холодное «спокойной ночи», как вдруг чувствует, что его неуверенно тянут за край майки.

«Останься», — Санс выпускает ткань и медленно складывает руки во фразы, когда Папирус поворачивается к нему. Он упрямо не смотрит ему в глаза. — «Я... мне нужно... пожалуйста. Останься».

Папирус изучающе глядит ему в лицо. Согласие вертится на языке, но он сглатывает и усмехается:

— Раньше ты никогда меня о подобном не просил. До человека.

Это подло, он знает. Санс вздрагивает, как от удара, но не уходит. Папирус слышит, как сбивается его дыхание, и это точно не вина цветов.

«Я прошу тебя сейчас, Папс».

Папирус забывается и протягивает руку, касаясь его запястья. Санс снова вздрагивает, но не двигается с места, не отнимает руки. Папирус ничего не делает, только осторожно касается тыльной стороны ладони, ощущая, как скользят меж пальцев лепестки.

— Что же изменилось, Санс?

«Я».

Всё, на что смотрит Папирус — покрытая цветами маленькая кисть. Ему почему-то страшно взять её в свою, и не получить ответа, хоть это уже не сон. Всё равно. Реальность зачастую бывает куда хуже.

— А что насчёт меня? Ты помнишь, что я сказал сегодня вечером, а? — Папирус говорит это, зная, что больно будет ему самому, но всё равно продолжает. — Я не меняюсь. Я всегда буду таким.

Он отрывает глаза, чтобы встретиться взглядом с Сансом, и неожиданно обнаруживает, что в глазнице того уже горит алый огонь. Но, вопреки всему, это не гнев, а только лёгкое раздражение и... вина? Папирус не уверен, что правильно распознаёт эмоции.

А потом Санс переплетает их пальцы, и внутри Папируса что-то разрастается огромным воздушным шаром.

«Я никогда так не говорил», — Санс даже не жестикулирует, просто показывает, используя одну руку, но Папирус всё равно понимает. — «Флауи рассказал мне, что произошло. Это ложь. Никогда не говорил».

Папирус выдыхает, поняв, что уже несколько секунд не дышит. Это глупо, чудовищно глупо.

Но, кажется, это всё, что он хотел услышать. Даже если это очередная ложь.

***

— Где ты был? — спрашивает он вполголоса. В темноте комнаты полуприкрытые глазницы Санса блещут багровым; он задумчиво смотрит на грудь Папируса и размеренно дышит, не торопясь отвечать. Папирус глядит на особенно крупный цветок за ухом брата, и клянёт себя за дурацкий вопрос.

Расплывчатая просьба остаться вылилась в то, что теперь они ютятся в его комнате, на неожиданно узкой односпальной кровати. Какие-то первые минуты Папирус честно пытался сохранить меж ними дистанцию, но в результате чуть не упал на пол. В любом случае, Санс не очень возражал, когда он аккуратно подвинул его к стене и приобнял, удерживая их тела в таком положении. Санс не поднимал головы, и Папирус уткнулся носом ему в макушку, опасаясь встречаться взглядом. Руки их всё ещё сплетены, и он ощущает крошечные бутоны меж фаланг, их отрезвляющий холод и шёлковистость. Вторая рука, которой он держит брата, лежит на его спине, и Папирус может прощупать каждый позвонок сквозь тонкую ткань футболки — от этого знания душа его пульсирует под рёбрами. Он надеется, что Санс не заметит.

Цветы, покрывающие череп, пахнут так безумно сладко, будто никогда не источали горечь. От этой сладости кружится голова; Папирус задаёт вопрос, потому что хочет хоть как-то отвлечься от мыслей о цветах и чересчур открытом и близком Сансе. И не то чтобы он расположен сейчас слушать нытьё о девчонке в очередной раз, или действительно собирается отпускать его руку ради нескольких жестов, но это лучше неловкого молчания. Это лучше чего бы то ни было.

Папирусу еле удаётся сдержать прерывистый вздох, когда Санс прижимается лбом к его ключицам. Это совершенно невыносимо. Только он ещё не решил, невыносимо хорошо, или невыносимо плохо.

Санс всё же высвобождает руку, но жесты его кажутся медленными и ленивыми. Он так и не поднимает глаз.

«Я был у Альфис. Хотел узнать что-нибудь о цветах».

— О.

На этом его словарный запас вдруг заканчивается. Папирус часто думает о цветах, но абсолютно не с научной точки зрения. Все его размышления сводятся к тому, что он винит во всех бедах человека и злится на мягкотелость брата, а после этого возвращается к вопросу о том, чем Санс всё это заслужил. Папирус не смог бы посмотреть на ситуацию с другого угла, даже если бы захотел.

Но Санс — Санс другое дело.

— И что она сказала?

«Пока ничего. Ей нужно больше времени. Альфис никогда прежде не сталкивалась с такой болезнью».

— Это ничего, — бормочет Папирус, против воли вдыхая аромат цветов. — Никто ещё не сталкивался.

Он помнит Альфис весьма смутно, поскольку они редко пересекаются. Территория Папируса — Сноудин, а учёная живёт в Хотлэнде, куда чаще заглядывает Андайн. Кажется, они подруги? Папирус не уверен. Он мало что знает об Альфис, только по рассказам Андайн, которая ненавидит хлюпиков, но почему-то делает исключение для неё одной. В принципе, Папирус может понять — должность королевского учёного не даётся просто так, однако его самого передёргивает от одного вида Альфис, и вряд ли эту неприязнь можно как-то перебороть.

К тому же он не знает, может ли она как-то навредить Сансу. Папирус осторожно оглядывает брата, но не находит на нём никаких отметин; цветы тоже остаются нетронутыми. Имя Альфис никогда не звучало в упоминаниях о драках, и Папирус даже не уверен, что она вообще может сражаться, однако есть ещё тот проклятый робот, которого она соорудила несколько месяцев назад — этот мерзкий Меттатон. Папирус на дух его не выносит, но помнит, что в его железном теле спрятаны многие колюще-режущие предметы, которые легко могут оборвать чью-то жизнь. Ему же лучше, если это не будет жизнь Санса.

«Всё будет хорошо», — говорит Санс, заметив, что Папирус подозрительно тих. — «Альфис найдёт решение. А если нет...»

— Что, если нет? — переспрашивает Папирус. Глазницы Санса гаснут на миг, и это его настораживает, но дыхание продолжает жить своим почти ровным ритмом. Через секунду он моргает, и снова зажигаются красные огоньки.

«Если нет, мы ещё что-то придумаем».

— Вот как.

«Я буду ходить к ней каждый день», — говорит Санс. — «Не волнуйся за меня».

Папирус усмехается:

— Я и не волновался.

И с удовлетворением видит, как с трудом, но всё же искренне улыбается брат.

***

Вскоре Санс засыпает, прижавшись к нему во сне. Он выглядит умиротворённым; Папирус какое-то время наблюдает за ним, прежде чем осторожно взять за руку. Та не сжимается в ответ, но теперь это не сильно беспокоит.

Он не уверен, что Альфис способна вылечить брата от цветов. Папирус не уверен, что связываться с ней — хорошая идея. Однако других вариантов всё равно нет.

Он решает поверить Сансу в этот раз тоже. Им обоим давно уже нечего терять.

Лги


Когда он открывает глаза, за окном уже светло. Относительно. Серый пасмурный день, разбавленный белизной снега, похож на многие другие — это уже не новость.

Санс осторожно поворачивает голову и с облегчением выдыхает, поняв, что в комнате он один. Папируса уже нет, и это действительно радует, хоть и заставляет почувствовать себя виноватым. Он прислушивается к себе, привычно проверяя дыхание, но в эту ночь цветы на удивление не мешали; возможно, потому что брат не давал ему принять неудобное положение. Как бы то ни было, он дышит, со свистом и неглубоко, но дышит. Очередная простенькая победа в начале дня.

Санс встаёт так же осторожно и медленно, поправляет сползшую с плеча футболку и идёт в ванную, где несколько минут просто стоит перед зеркалом, уставившись на своё отражение. Он точно знает, где находится каждый проклятый цветок, сколько их, какие они. Когда-то он часами изучал их замысловатый рисунок на черепе, на шее, в рёбрах, но теперь он только глядит на их золотые бутоны, почти ничего не ощущая. Ни злости, ни боли. Ни страха. Мысль о том, что цветы могут снова начать расти, проскальзывала у него после смерти малышки, но никогда не пугала; какая-то часть Санса даже хотела, чтобы так случилось. За всю свою жизнь Санс много раз мечтал умереть. Это желание улетучилось, когда он встретил Фриск, но потом её не стало, и оно вернулось к нему, полное силы. Это странное ощущение, с которым он тоже смог свыкнуться.

Он вздыхает, и цветы у рта колышутся. Это не больно, но Санс всё же чувствует движение. Он всегда чувствует, что с ними происходит, будто его нервные окончания связаны со стеблями; возможно, так оно и есть. Альфис сможет ответить точнее. Альфис может многое прояснить, но, вряд ли она скажет, почему душа его нервно дёргается всякий раз, как Папирус прикасается к цветам.

Санс хмурится и отворачивается от зеркала. Ему трудно думать о брате. Многие трогали золотые бутоны, но он слишком явственно чувствует лишь его руки, и это странно, это слишком похоже на то, как касалась цветов Фриск. Ласково. Осторожно. Почти с трепетом. Санс никогда бы не мог представить, что руки брата способны причинять что-то, кроме боли, но вот он дотрагивается до него, как до чего-то хрупкого, и это не то, что Санс способен легко перенести. Это не то, к чему он привык. И, судя по неуверенности, застывающей в глазницах Папируса всякий такой раз, ему тоже нелегко справиться с этим.

Санс захлопывает дверь ванны, а затем и комнаты. Он больше не хочет размышлять на эту тему, но вряд ли сможет перестать. Это не то, чему в принципе можно помочь.

В доме тихо. На кухне Санс находит полупустую коробку с хлопьями и лениво высыпает их в миску, заливая соком. Он редко завтракал дома — раньше, — но теперь у него нет желания идти в Grillby’s, где он любил перекусывать в любое время дня. Вряд ли Папирус обрадуется, если узнает, что он разгуливал по городу. Вряд ли монстры не заметят растущие на нём цветы. Санс жуёт хлопья — они жёсткие и безвкусные, — подпирает голову рукой и позволяет ещё одному тяжёлому вздоху нарушить тишину.

Никто не откликается и не спрашивает, что не так. Это хорошо.

Сансу нравится быть одному. Нравилось и раньше, но теперь сильнее, потому что и Папирус и Флауи ведут себя не так, как бы ему хотелось. Они пытаются делать вид, что всё в порядке, но Санс видит насквозь — эти сочувствующие взгляды, и завуалированную жалость, и нарочитые улыбки. Он всё это видит, но не может их винить. Он сам поступает так же, когда речь заходит о Фриск.

Санс не доедает завтрак. Он натягивает куртку, привычным движением поправляя мех, хватает ключи с тумбочки и уходит из дома, в противоположном Сноудину направлении. У него есть несколько часов до того, как Папирус вернётся с дежурства, и это время стоит потратить с пользой. Флауи может прийти домой в любой момент, но это не беспокоит: вряд ли тот будет его искать. Последнее время Флауи всё меньше интересуется его самочувствием. У цветка появились свои проблемы, о которых он не любит рассказывать. К тому же, не то чтобы это действительно проблемы. Санс знает, что Флауи частенько уходит к Руинам и подолгу сидит там, притаившись за каким-нибудь камнем. Наблюдает за Ториэль. Санс не очень понимает, зачем ему это нужно, но не собирается лезть не в своё дело. Если Флауи хочет проводить время так, это его воля. У него тоже есть важные дела.

Он проходит Водопад быстрее, чем обычно. Короткие дороги словно сами ложатся ему под ноги, выводя к Хотлэнду, и лаборатория Альфис виднеется впереди, выделяясь белыми стенами. Санс непроизвольно замедляется, будто всё ещё раздумывая над необходимостью этого шага, однако стоит ему перейти мост, как обратного пути уже нет. Он натягивает капюшон, проскальзывая мимо стражников, и оказывается перед дверью, глядя в нависший над порогом экран.

Он знает, что Альфис смотрит на него сейчас. Это немного пугает, но не более.

Дверь медленно открывается, распахиваясь вовсе не гостеприимно. Внутри темно. Санс задерживает воздух, на секунду, а затем выдыхает и переступает порог.

Он уже сделал свой выбор.

***

Есть одна вещь, о которой он жалеет. Кроме того, что не смог спасти Фриск, конечно. Кроме того, что остался жив после этого.

Папирус.

Санс жалеет, что солгал ему. Дважды. Во-первых, насчёт задевшей его фразы — он и вправду не ожидал, что это произойдёт, и Флауи, чьи листья теперь медленно заживают, тоже. Он солгал прежде, чем понял, что лжёт, но иначе было никак. Ему действительно не хотелось объяснять Папирусу, что да, он говорил подобное раньше, когда они с малышкой ещё могли обсуждать всякие вещи. И да, что он назвал его безнадёжным, сказал, что такие, как Папирус, не меняются — но откуда бы Санс знал, что это не так? Откуда было ему знать, что человеческая душа развеется, навсегда изменив чужую суть? Никто бы не смог предугадать. Санс готов забрать свои слова назад, но теперь не может, поскольку разговаривать он не способен.

К тому же, он изменил мнение ещё до смерти Фриск. Но Папирусу необязательно знать.

Это первая ложь.

***

В лаборатории полумрак. Альфис хорошо видит в темноте, хоть и носит эти нелепые очки, и Санс следит за её грузным силуэтом, что уверенно перемещается от стола к столу, выискивая какие-то инструменты. Он сидит на кушетке, свесив ноги; рядом, на стуле, брошены куртка и футболка. В лаборатории вовсе не холодно, но он ёжится от непонятной дрожи; бутоны реагируют на это и закрывают венчики, будто пытаясь спрятаться. Они всегда знают, что с ним что-то не так. Словно они... живые?

Он намеревается выяснить это.

— Мне нужно взять образцы, — говорит Альфис, подходя к нему. Над столом горит яркая лампа, единственная во всём помещении, и под её лучами кожа учёной кажется не землистого, а песочного цвета. — Если, конечно, ты не против.

Он усмехается.

«Как будто у меня есть выбор».

— Верно, — улыбка её больше похожа на оскал. Санс проходится взглядом по зубам, непроизвольно замечая, какие они острые и белые. — У тебя нет. Но я обязана спрашивать, считай, что это соблюдение формальностей.

Она продевает пальцы в кольца ножниц с длинными тонкими лезвиями. Ножницы похожи на садовые, которыми пользуется Король. Это сравнение заставляет Санса нервно ухмыльнуться. Альфис добродушно кивает, поощряя его настрой, но глаза у неё блестят чересчур лихорадочно. Санс знает это чувство, эйфорию от неожиданно возникшего на горизонте увлекательного исследования — он понимает, что чувствует учёная. Он сам частенько испытывал подобное, но это впервые, когда на месте открытия выступает он сам.

«Скажи», — спрашивает Санс, чтобы отвлечься от нарастающего беспокойства. — «Возможно ли, чтобы развеянная человеческая душа продолжала жить?»

— Кто знает, — задумчиво хмыкает Альфис, отходя обратно к столу — он слышит, как чиркает лезвие об его острый край. — Я не сталкивалась с подобным экспериментом. Но души людей очень сильны, так что вероятен любой исход. Если умерший человек обладал огромным запасом решительности, то его душа — вернее, её остатки — вполне могла бы частично быть живой. Хотя, это не совсем верное слово. Почему ты спрашиваешь о таких вещах, Санс?

«Неважно», — он не горит желанием обсуждать с ней Фриск. — «А такая душа могла бы влиять на окружающих?»

— Возможно. Даже души монстров способны на некоторое время изменить общий магический фон, ты знал? Всякий раз, как кто-то умирает, на моих мониторах наблюдается всплеск, — она заканчивает заточку и возвращается к кушетке, крепко держа ножницы, но не спеша начинать. Её глаза любопытно блестят из-под очков. — Кстати об этом. Несколько недель назад датчики просто взрывались от магических волн, я никогда не видела подобного. Всё затихло через пару секунд, но с тех пор фон Подземелья поменялся, он словно... — она жуёт губу, подбирая нужное слово, — посветлел? Трудно пояснить, когда имеешь дело с одними только графиками.

«Я в состоянии понять».

— О, я знаю, — усмехается Альфис. — Папирус всегда недооценивал твои умственные способности, а? Какая жалость.

«Мы можем вернуться к предыдущей теме?»

Она нетерпеливо щёлкает ножницами.

— Да. Если вкратце, то кривая стала стремиться вниз, а не вверх. Понимаешь, что это значит?

Он понимает. Когда-то давно похожие графики висели на стенах его собственной лаборатории, хотя составлял их кое-кто другой. Но в те времена кривая почти достигала вершины листа, и с трудом верилось, что может быть по-другому.

— Активной магии становится меньше, — говорит Альфис, рассматривая цветы, — и всё больше растёт запас пассивной. Это довольно хорошо, хоть и нетипично для Подземелья. Я подумываю написать доклад на эту тему...

«Это значит», — он нетерпеливо прерывает её монолог, быстро жестикулируя, — «что убийства прекращаются?»

— Да, если говорить простыми словами. Ты прав. Монстры становятся терпимее друг к другу. Это странно, но чрезвычайно интересно. Хотела бы я выяснить, почему. Наверняка это связано с тем аномальным всплеском...

Она косится на Санса, и тот опускает взгляд, не собираясь ничего говорить. Альфис подтвердила его догадки — рассеянная душа Фриск оставила свой след не только в его жизни. Малышки больше нет, но она продолжает делать их крохотный ужасный мир немного лучше. Возможно, когда-нибудь Подземелье превратится в хорошее, или хотя бы просто терпимое место благодаря ей, но Санс не уверен, что доживёт до этого.

Он выныривает из мыслей со щёлчком над ухом.

— Будет немного больно, — предупреждает Альфис, поднося ножницы к его плечу. — Но ты и сам знаешь.

«Не там!» — поспешно вскидывается он. Учёная вопросительно смотрит из-под очков. — «Папирус увидит. Не там».

— Как скажешь, — она опускает руку, выискивая крупный цветок на нижнем ребре. — Тут сойдёт?

Он кивает. Да, там нормально. Папирус не заглядывает ему под футболку, а, значит, не узнает, что один из цветов исчез.

Санс зажмуривается, хоть ему и не страшно. Это вторая ложь, о которой он сожалеет. Вряд ли брат был бы рад узнать, что Альфис не станет просто консультировать его по вопросам цветочной болезни. Вряд ли он хотел бы, чтобы Санс добровольно стал объектом её опытов. Санс думает об этом, когда ножницы тихо разрезают тонкий стебель, и пальцы его впиваются в край кушетки.

Это должно было быть больно, но он не ожидал, что настолько. Отголоски боли расходятся от ребра по всему телу; Санс глубоко дышит, хотя это неимоверно трудно, и слышит голос Альфис откуда-то издалека. Он звучит почти сочувственно.

— Соберись, Санс. Осталось ещё два.

Он терпит, сжав зубы. Ещё два цветка покидают его тело, оставив голые концы стеблей; они сочатся соком и пачкают кости. Они болят. Левая часть грудины, где были взяты образцы, точечно немеет и гудит — возможно, если бы это были ноги, он не смог бы стоять какое-то время.

Санс говорит себе, что заслужил это. Подобная мысль немного успокаивает; он повторяет её, как мантру. Боль — лишь малое наказание за то, что он подвёл Фриск. К тому же, ей было намного, намного хуже, когда цветы покрыли всё её тело и она...

— Прекрасно! — голос Альфис вырывает его в реальность. Он открывает глаза, чтобы увидеть в её руках стеклянную банку с тремя цветами, которую учёная держит, словно сокровище. — Это будет невероятно увлекательно.

«Ты сможешь вылечить?»

Она пожимает плечами, любовно разглядывая цветы. Санс замечает жадные огоньки в её зрачках, когда она проходится взглядом по его телу, видя лишь золотую поросль, и понимает, что теперь окончательно приобрёл статус вещи в стенах этой лаборатории.

— Без понятия. Нужно время, — она ставит банку на стол и поправляет очки, внимательно глядя на Санса. — Но знаешь, что куда важнее? — она дожидается, пока он помотает головой, и продолжает. — Нам нужно выяснить, растут ли цветы на тебе, или из тебя.

Санс замирает. Он никогда не задумывался над этим.

— Обычно в таких случаях проводится вскрытие, но ты же, хм, скелет, — она хихикает в ладошку, словно эта шутка — лучшая, что была придумана ею за всю жизнь, — так что всё видно и без хирургического вмешательства. Но это лишь одна сторона медали. Из-за того, что у тебя нет плоти, я не могу понять, растут ли цветы из кости или на ней. Это довольно сложно, не находишь?

Санс подносит к лицу руку, рассматривая бутоны. Альфис права.

«И что с этим делать?»

Когда он поднимает глаза, в руках у неё уже зажата пара хирургических перчаток. Почему-то их безобидный вид бросает его в дрожь.

— Я хочу попробовать вырвать один, — говорит она, вовсе не спрашивая разрешения. — По реакции твоего тела всё будет ясно.

«Это действительно необходимо?»

— Это ускорит процесс, только и всего, — она натягивает перчатки, не дожидаясь согласия. — Ты должен сам понимать, Санс. Стоит использовать любую возможность ради знания. К тому же, если они растут на тебе, часть проблем отпадёт автоматически. Знаешь, всегда проще избавиться от того, что не связано с твоим организмом, чем от его части.

Санс медлит, прежде чем задать следующий вопрос.

«Что, если цветы растут из меня?»

Она неопределённо качает головой. В голосе Альфис он не слышит и нотки жалости.

— Скорее всего, ты умрёшь, Санс. Не сразу, но...

Он почему-то чувствует лишь усталость. Слова Альфис не являются откровением — Санс всегда подозревал, что лишь смерть Фриск отсрочила его собственную кончину. Цветы больше не растут, но тех, что есть, вполне достаточно, чтобы сделать его жизнь невыносимой. И с каждым днём дышать ему всё сложнее и сложнее, как бы он ни старался.

Смерть его не пугает, но у Санса ещё есть дела, которые требуют вмешательства. Есть лаборатория на заднем дворе, и формирующиеся в сознании мысли, и наброски со схемами на листах, спрятанных в книгах. Есть крохотная надежда, за которую он цепляется, чтобы не утонуть окончательно.

Есть ещё Папирус. Он пытается не думать об этом, но ничего не выходит.

Какое-то время он смотрит учёной в глаза, непроглядные, тёмные. Альфис всегда казалась ему куда более пугающей, чем Папирус или Андайн. У тех хотя бы были простые методы насилия, к которым он привык. Альфис же умела вынимать душу, не причиняя вреда телу — это было страшнее. Это было больнее. Ради науки она не останавливалась ни перед чем; Санс знает, что если вдруг их исследование зайдёт слишком далеко, он может умереть. Она даст ему умереть, если того потребует наука. Альфис определённо сумасшедшая, чокнутая, и Папирус был сто раз прав, когда не посчитал эту идею хорошей.

Но только она может ему помочь. К тому же, если она не убьёт его, это сделают цветы — так или иначе.

Санс выдыхает.

«Хорошо. Но с одним условием».

Она вопросительно приподнимает бровь. Санс считает: это, чёрт возьми, уже третья ложь, о которой он сожалеет. О которой не сказал Папирусу... и не скажет, наверное.

«Проект, над которым работал Гастер. Я хочу, чтоб ты помогла мне завершить его. Как можно скорее».

Он наблюдает, как по её лицу расползается счастливая неверящая улыбка. Вряд ли она вообще считает это условием — скорее, приятным дополнением к уже начатой работе.

— Ты мог просто попросить, — шепчет Альфис, с хрустом выламывая собственные пальцы. — Как будто я бы отказалась от его проекта. А теперь, раз мы договорились...

В этот раз он не закрывает глаз. Альфис нащупывает цветок, растущий на внутренней стороне ребра, крупный и красивый, и прочно сжимает пальцами стебель. Санс чувствует её хватку, пока ещё не болезненную, но уже неприятную.

А потом она резко дёргает, и мир становится белым.

Стон проходит сквозь заросшее горло с тем же успехом, как и во время ночных кошмаров, разбиваясь о потолок лаборатории. На глаза наворачиваются слёзы; Санс против воли жмурится, пытаясь успокоиться, но это слишком, это чересчур, это дико, чудовищно больно, невыносимо...

— Ты только погляди! — Альфис не трогает его реакция, она возбуждённо дёргает его за плечо, причиняя ещё большие страдания. — Посмотри, Санс. Теперь у нас есть самый первый ответ.

Он заставляет себя открыть глаза, хотя даже это простое действие сейчас доставляет дискомфорт. Сквозь наплывшие слёзы очертания собственных рёбер расплываются, и он с трудом поднимает руку, смахивая их — лишнее движение отзывается болью. Боль же расходится снизу пульсирующими волнами, достигая самых крошечных уголков; Санс еле-еле может пошевелиться, чтобы скосить взгляд и увидеть место, откуда был вырван бутон.

Левый зрачок расширяется и становится багряным. Санс чувствует, как безграничное отчаяние медленно и неотвратимо затапливает его сознание.

Потому что на месте цветка расплывается маленькое кровавое пятно.

Он поднимает руки в медленном безысходном жесте, говоря с самим собой.

...

«Это конец».

Наблюдай


Флауи видит всё. Многие вещи, что окружающие пытаются скрыть и спрятать; даже те, что он бы сам не хотел знать. Флауи видит, как Санс украдкой уходит в лабораторию на заднем дворе, считая, что никто этого не замечает. Флауи знает, как долго и отрешённо может смотреть в никуда Папирус, когда думает, что он один. Даже то, как резко останавливается перед манекеном Андайн, прежде чем ударить его со всей силы; изумление написано на её лице — о чём она думает? Флауи не знает. Он видит, но не знает. И пусть другие не в курсе, но он...

Да. Он всё это прекрасно видит.

***

Флауи сидит у раскидистого сухого дерева в Руинах, во дворе чужого дома. Он молча смотрит в окна, следя, как порой мелькает там знакомая фигура. До него доносится запах чуть подгорелой выпечки, еле слышный голос, напевающий какую-то песню, лёгкие шаги. Он напряжённо следит, и чувства, сильные и бесконтрольные, рождают в нём бурю.

Он почти привык уживаться с этим. Раньше, когда его звали иначе, Флауи испытывал разные эмоции, но теперь все они носят преимущественно печальный характер. Флауи не помнит, когда в последний раз радовался чему-то, или хотя бы был доволен происходящим. После смерти Фриск мир снова начал рушиться; на время, лишь на время он забыл, что стал цветком, но человек умер, и Флауи снова оказался одинок. Он никогда не считал кого-то, кроме неё, своим другом. Есть Санс, но Санс умирает и отказывается подпускать к себе посторонних. Есть Папирус, но... Флауи передёргивает, когда он представляет их друзьями. Есть ещё мама и папа — он с трудом выговаривает эти слова, — но он не имеет права приближаться к ним.

«Мама», — произносит он тихо, почти беззвучно, вовсе не надеясь, что кто-то услышит и придёт, но в доме вдруг слышится топот. В дверном проёме возникает Ториэль, обеспокоенно выглядывающая во двор; взгляд её направлен выше Флауи, куда-то вдаль, будто она надеется, что за поворотом может оказаться один из её драгоценных детей.

Флауи поспешно наклоняет голову и притворяется обычным цветком. Мама... Ториэль не должна видеть его. Не должна знать его. Он говорит себе это, но раз за разом приходит, чтобы просто поглядеть на неё в окно.

Ториэль кажется ему взволнованной. Она проходит мимо, абсолютно не обращая внимания на цветок, и скрывается из виду. Флауи слышит какие-то звуки спустя несколько мгновений, но боится обернуться, чтобы случайно не выдать себя. Проходят минуты, и Ториэль возвращается; на лице её грустное выражение, в глазах гаснет огонь. Флауи невольно вздрагивает, когда она минует его, направляясь к дому — с рук мамы падает и оседает на землю пепел.

Ториэль хлопает дверью. Флауи больше не видит её силуэта в окне. Он глядит на серую пыль возле себя, ещё недавно бывшую кем-то живым, и думает о маме, думает об отце, о себе и многих других. Когда боль от этих мыслей становится невыносимой, он просто исчезает, намереваясь выбраться из Руин, но это не приносит облегчения.

***

Флауи прячется среди золотых цветов, и капли воды оседают на его листьях, когда Король поливает землю. Он больше не занимается садом, цветы растут бесконтрольно, где попало; подступы к дворцу давно превратились в сплошное золотое поле. Мамин трон, закрытый чехлом, утопает в бутонах, как и трон Азгора; его большие лапы мнут стебли, когда он медленно передвигается по саду, и Флауи незаметно меняет местоположение, чтобы не быть раздавленным.

Папа. Он говорит это про себя, не боясь, что Король услышит: в нём никогда не было маминой чуткости. Он поливает цветы, и взгляд его устремлён вниз, но он пуст и бесстрастен. Душа Фриск ничего не смогла для него сделать. Кто бы смог излечить его боль, спрашивает себя Флауи? Боль от потери детей, жены, от вечного заточения под землёй? Флауи не винит Азгора ни в чём, когда видит его опустошённое лицо, его тяжёлую медленную поступь. Король садится на трон, подпирая голову рукой, и закрывает глаза; сквозь грязно-белый мех с трудом пробиваются редкие слёзы, теряющиеся в бороде. Азгор не издаёт ни звука, и Флауи дышит как можно тише, и боль заново сворачивается в нём, ещё сильнее, чем раньше.

Он хочет снова стать собой. Стать Азриэлем. Не потому что он скучает по этой форме, не потому что быть принцем радостней или лучше, просто... это проще. Флауи ощущает эмоции других в несколько раз острее, будучи цветком, и это приносит много проблем, когда он видит чужие страдания. Сперва Фриск. Затем Санс. Папирус, мама, папа... Он чувствует их. Видит их. Всё, всех.

Он не выносит этого и исчезает из дворца, никем не замеченный, оставив после себя пустое место. Он сам — пустое место. Лишь форма, забитая не своими эмоциями, не своей болью. Флауи давно разучился отделять себя от других, и это единственная печаль, которую он честно может назвать своей.

***

В Водопаде полумрак и тишина. Флауи слышит лишь отдалённый шум падающей воды, да тонкий отзвук музыкальной шкатулки, сидя среди высокой тёмной травы, что качается из стороны в сторону под порывами ветра. В этом удалённом от дорог месте никого нет, кроме него и Папируса, который сидит у противоположной стены, не зная, что Флауи неподалёку. Сперва цветок хочет исчезнуть и отсюда, потому что Папирус — не тот, чьи эмоции ему бы хотелось переживать. Но здесь спокойно, и знакомая печальная мелодия навевает воспоминания, и так приятно шуршит трава, касаясь его лепестков. Флауи закрывает глаза, притворяясь, что он здесь один, и на несколько минут сознание его становится белым чистым листом.

А потом он слышит голос Фриск, и мир разрывается, разрывается пополам без промедления.

— Он любит тебя, — говорит она ласково, — я знаю, он любит. Только не показывает.

Флауи осторожно выглядывает из травы, боясь столкнуться взглядом с Папирусом, но тот смотрит только на эхо-цветок, что растёт рядом с камнем, где он сидит. Папирус касается цветка, и голос Фриск разносится под потолком снова и снова.

Ах да, вспоминает Флауи. Когда малышка была жива — боже, как давно, кажется, это было, — они отдыхали здесь на пути к Хотлэнду. Санс и Фриск говорили о чём-то своём; Флауи дремал на её плече, не вслушиваясь. Было так же тихо и спокойно, и не было никакой печали и отчаяния. Фриск была жива. Фриск была...

Флауи невольно ёжится. Он ненавидит эхо-цветы. Даже когда ты думаешь, что ничто в мире не сможет сделать твою боль хуже, кто-то заставляет их повторять слова, и горечь возвращается. Он надеялся никогда не слышать этот голос, но Папирус прокручивает и прокручивает фразу, будто заезженную пластинку, а на лице его застыло странное выражение, которое Флауи распознать не может. Поодаль растут ещё цветы, и Папирус дотягивается до одного из них через какое-то время; пространство наполняется голосом Санса, который Флауи не слышал уже много, много дней.

Папирус странно дёргается, и — Флауи готов поклясться — кулаки его бесконтрольно сжимаются, скребут землю от тоски.

— Он ненавидит меня. Я для него никто, милая.

Флауи не нужно смотреть на Папируса, чтобы знать, что творится в его душе. Он ощущает исходящую от него магию всеми фибрами, каждой клеточкой тела; эта магия бушует в нём, грозя разрушить всё на своём пути, но скелет остаётся неподвижен и тих. Флауи почти молится, чтобы он прекратил себя терзать, но костлявая рука тянется к следующему цветку.

— Всё изменится, Санс, — Флауи прикрывает глаза, воссоздавая в памяти образ малышки. — Когда-нибудь всё образуется. Поверь, ты значишь для него больше, чем думаешь.

Потом звучит глухой смех Санса, слегка хриплый, будто ему трудновато дышать. Флауи вспоминает, что на тот момент несколько цветов уже проросли в его горле; это были первые из чудовищных дней, наполненных безграничным отчаянием. Но тогда они ещё делали вид, что могут совладать со всем на свете.

Папирус трогает другой цветок. Его движения кажутся неестественными и деревянными, словно он заставляет себя. Флауи надеется, что следующая фраза окажется безобидной, но голос Санса разрезает тишину, и он с трудом сдерживает тяжёлый вздох, понимая, что именно сейчас прозвучит.

— Все меняются, милая, — говорит Санс серьёзно. — Но не мой брат. Папирус, он... он никогда не сможет. Он навсегда останется таким.

Это катастрофа. Флауи клянёт себя за то, что не сдержался и проговорился Папирусу об этой дурацкой фразе. Он осторожно выглядывает, надеясь, что скелет не воспримет всё слишком близко к сердцу хотя бы в этот раз, но надежда, глупое чувство, в очередной раз обманывает его. Чужая боль и одиночество безумной волной накатывают на него; режущая дрожь предательства того, о ком заботился всю свою проклятую жизнь.

Он видит, как Папирус прижимает колени к груди, принимая несвойственную своему суровому образу позу, и прячет лицо. Ничего не слышно, но Флауи видит, видит, как рвано подрагивают его плечи. Ему становится жаль, потому что он понимает, действительно понимает, и хочет сказать, что это неправда, что Санс давно так не думает, что это в прошлом, но...

Он остаётся на месте. Папирус касается проклятого цветка, Санс снова и снова говорит эти жестокие слова, скелет съёживается сильнее и сильнее. Флауи задыхается среди травы — чужая боль прошивает его миллионами игл, и он силится закрыть сознание, но это выше его.

Невысказанное «лжец» витает в воздухе. Флауи отворачивается от Папируса и исчезает, оставляя его наедине с эхо-цветами и своими бедами. С него довольно на сегодня.

Но, конечно же, это ещё не конец.

***

Альфис не знает горечи. Флауи почти уверен, что в лаборатории он сможет хоть ненадолго отдохнуть и разобраться в себе, но эта уверенность улетучивается, когда он поудобнее устраивается на шкафу, в тени, и освобождает своё сознание.

Он не чувствует Альфис, нет. Она здесь, у стола, изучает какие-то графики и делает записи, но от неё не исходит ничего, кроме лихорадочной радости и интереса. Флауи легко может это заблокировать, но есть и другое — остаточные эмоции монстров, что побывали в лаборатории раньше. Он не знает почти никого из них, и их растерянность, отчаяние, тоска смешиваются в кучу, которая безвозвратно накрывает Флауи. Все они — живые ли, мёртвые, — все их души плавятся в единый поток, в котором Флауи тонет, обхватив себя листьями и дрожа. Это ещё хуже, чем наблюдать за родителями. Хуже, чем видеть трясущиеся плечи Папируса. Флауи хочет кричать и просить, чтобы этот кошмар прекратился, но не делает этого; он лишь съёживается в тёмном углу и ждёт, пока чужая боль уйдёт. Она всегда уходит, так или иначе.

На секунду ему удаётся распознать в этом потопе чужие скомканные мысли, обрывки болезненных видений. Санс. Флауи прекрасно знает, зачем он приходит сюда, и теперь, когда ему известны его мучения, вина и сожаление вновь пробуждаются в нём.

А потом Альфис всё же замечает его скорченный силуэт и удивлённо подходит, вглядываясь. Флауи поднимает голову; она изумлённо щурится и недоверчиво поправляет очки, словно не ожидая подобной компании.

— Это ты, какой сюрприз, — Альфис пытается улыбнуться, но выходит лишь насмешливая ухмылка. — Азриэль.

— Я больше не Азриэль, — говорит Флауи, и собственный голос, наконец, разгоняет демонов. Ему становится чуть лучше. — Но это уже неважно.

— Верно, — она приглашающе кивает в сторону стола. Флауи размышляет несколько мгновений, и всё же спрыгивает, добираясь до рабочего места в несколько движений. Он устраивается на краю, крепко вцепившись стеблями в ножку; сверху приятно греет лампа, и Флауи неизбежно подставляется её лучам, повинуясь инстинкту. Альфис наблюдает с той же усмешкой.

— Зачем ты пришёл? — спрашивает она и, не дожидаясь ответа, продолжает. — Я следила за вашим маленьким путешествием. Удивлена, что в этот раз ты сумел зайти так далеко. Ты почти спас седьмого человека, благодаря Сансу, в большей степени, но всё же.... Это достойно похвалы.

— Спасибо, — сдержанно говорит он, зная, что это вовсе не то, чем стоит гордиться. Предыдущих людей защитить не удалось, ну а Фриск... он повторяет себе, что смерть малышки — не вина любого из них, и твердит это же Сансу. Помогает плохо, очень плохо.

— Скажи, зачем Санс развеял душу? — интересуется Альфис, садясь на стул. — Андайн рассказала мне. Это было очень опрометчиво с его стороны, хотя последствия оказались весьма интересными. Почему он не отдал её Азгору?

— Я не хочу говорить об этом, — отрезает Флауи, избегая встречаться с ней взглядом. Обсуждать Фриск с кем-то, кроме Санса кажется кощунством.

— Как скажешь, — хмыкает учёная. — Тогда, может, поговорим о Сансе? Уж эта тема должна быть тебе интересна.

Флауи неопределённо качает головой. Он мало что понимает в науке, но это и не нужно: дурацкие графики Альфис может спокойно выкинуть на городскую свалку, потому что он и без них видит цветы. Они аккуратно сложены в банку, что стоит под лампой посреди стола: два крупных, красивых, почти увядших золотых цветка. Альфис прослеживает его взгляд и открывает крышку; в воздухе разливается приторная сладость, похожая на тягучий янтарный мёд. Флауи не помнит, чтобы цветы когда-либо пахли так резко.

— Чем больше они вянут, тем сильнее запах. Это очень любопытно, — говорит Альфис, любовно разглядывая цветы. — Но ещё интереснее то, что на теле Санса аромат может быть и горьким. Эти цветы — очень загадочная штука. Мне жаль, что человек, который принёс болезнь, умер, и у меня не было возможности исследовать первоисточник.

Флауи еле сдерживается, чтобы не скривиться. Никто бы не позволил ей ковыряться в теле Фриск, даже ради исцеления. Наверное. Он смотрит на цветы и пытается понять, была ли боль, что он ощутил ранее, вызвана вырванными ростками, или же это страдания скорее моральные? Отделить одно от другого порой бывает чрезвычайно трудно.

Он отрывается от банки и спрашивает:

— Что с ним будет?

Альфис пожимает плечами.

— Думаю, он умрёт. Возможно, через несколько недель. Может, быстрее.

— Но почему? — Флауи снова ощущает знакомое отчаяние. Он не смог помочь Фриск, потому что никто не знал, отчего ей становится хуже, но теперь у них есть время и возможности. Они обязаны спасти хотя бы одного. Пусть не человека, но... он должен защитить хоть кого-то, кто ему дорог.

Флауи требовательно смотрит на учёную; та хитро щурится в ответ.

— Спроси у него. Санс заходил сегодня утром, и я передала ему результаты вчерашнего эксперимента. Он знает, от чего умирает.

— Скажи сама! — взрывается Флауи, не в силах больше выносить напряжение. — Объясняться жестами не так уж и легко! Просто скажи, в чём дело, и я уйду!

Они сверлят друг друга глазами несколько минут. В итоге Альфис вздыхает, как бы говоря «ну что же, твоя взяла», и бухает перед ним целую стопку вычислений и записей, которые он отметает в сторону. У него нет времени и желания разбираться в прописных истинах.

— Объясни мне, — шипит он, видя, как она сдерживает смех. — Чёрт тебя побери, в чём причина?!

Она всё-таки не выдерживает и смеётся, запрокинув голову назад. Смех разлетается по лаборатории, он больше похож на повизгивание; к счастью, это длится недолго. Альфис поправляет очки, улыбаясь, и говорит:

— Хорошо, хорошо. Боже, ты такой нетерпеливый, Азриэль...

— Не зови меня так, — кричит он ей в спину. Альфис только отмахивается. Она роется в одном из шкафов, вытаскивая что-то, завёрнутое в тёмную ткань, которую она бережно разворачивает, и Флауи видит ещё один сосуд. В нём тоже золотой цветок, третий, но он вовсе не кажется увядшим и умирающим. Альфис ставит банку на стол, рядом с первой, чтобы он мог хорошенько всё рассмотреть и сравнить. Флауи приглядывается: третий цветок, похоже, совершенно свежий, словно она вырвала его только этим утром. Но на банке стоит число; Флауи прикидывает, что прошло уже недели полторы с тех пор, как он был сорван.

У него нет ни малейшего понятия, как такое может быть.

— Заинтригован? — Альфис подпирает голову ладошкой, хитро поглядывая на собеседника. — Эти образцы, все три, я собрала в один и тот же день. Санс может доказать это: на его костях до сих пор видны отметины. Ты знал, что цветы растут из него? Не знал, конечно, — говорит она, когда замечает расширяющиеся зрачки Флауи. — Это было первое, что мы выяснили. Но цветы живут только с ним. Оторванные от тела, они начинают вянуть, как любое другое растение. Кроме тебя, — Альфис снова хихикает под его хмурым взглядом.

— Что это значит? — прерывает её Флауи, напряжённо всматриваясь в третий, свежий цветок. Слова Альфис расходятся с тем, что он видит перед собой.

— Это значит, Азриэль, что, будучи сорванными, они теряют источник пищи. Все живые организмы чем-то питаются. Растения, в основном, предпочитают воду и микроорганизмы — их я и пробовала использовать, но ничего не помогало, — она вздыхает, вовсе не грустно. — Вода, земля... цветы всё отвергали и продолжали умирать. Я даже провела эксперимент с кровью, и снова — ничего. Я долго пыталась понять, что им нужно, и вот, спустя несколько дней, осознание пришло. Скажи, Азриэль, что такого есть в Сансе, что нельзя достать просто так? Что есть источник всего живого? Ты знаешь?

Она смотрит на него из-под очков, уже почти выдав ответ. Флауи чувствует, как холодеют и немеют стебли, потому что он теперь тоже понимает, о чём идёт речь, и это многое расставляет по местам.

Его голос звучит тихо и нечётко, когда он выдыхает:

— Душа.

— В точку, — Альфис указывает на сосуд с одним цветком. — Когда я допустила эту возможность, то решила провести небольшой эксперимент. Не так давно Король доверил мне кое-что, важные исследования решительности, и благодаря этому у меня теперь есть доступ к человеческим душам, — Флауи вздрагивает, неверяще вскидывая взгляд, но Альфис не выглядит так, словно это шутка. Да, она улыбается, но холодно и серьёзно. — Я могу использовать их на своё усмотрение. И я так и делаю. Человеческие души сильны, но также и хрупки — подобная субстанция подвержена распаду. Ничего не стоит отделить от неё крохотный кусочек, если есть такая необходимость...

Флауи благодарит Санса про себя, благодарит так сильно, как только может. Если раньше он сомневался, что развеять душу Фриск — хорошая идея, то сейчас он окончательно верит в это. Если бы не Санс, то душа малышки попала бы в руки этой ненормальной, и она бы издевалась над ней, как только могла. Нет ничего лучше, что Санс мог бы сделать для неё — кроме спасения, конечно.

— Понимаешь, в чём была суть эксперимента? — спрашивает Альфис, но вопрос этот риторический. — Я поместила кусочек души и цветок в один сосуд. Сперва ничего не происходило, поэтому я оставила всё как есть на ночь, и, когда вернулась...

— Он снова был свеж, — тихо говорит Флауи. Альфис согласно кивает.

— Да. Цветок был как новый. А частичка души исчезла, словно её и не было.

— Он сожрал её, — бормочет Флауи, в ужасе глядя на крохотный росток в банке. — Господи, он съел её...

— Верно! Души — вот чем питаются эти занятные цветы. Чрезвычайно интересно!

— Интересно? — непонимающе переспрашивает Флауи. Он всё никак не может оторвать глаз от безобидного на вид цветка. — Тебе это интересно? Они же едят души. И это лишь один цветок! А Санс ведь...

— На нём много таких, — подхватывает Альфис, вовсе не расстраиваясь по этому поводу. — И все они постепенно уничтожают его душу, подкармливаясь ею. Это медленная и не самая мучительная смерть, к тому же душа Санса всё же крупнее этого кусочка. Думаю, он сможет продержаться какое-то время.

— Но конец всё равно един, — шепчет Флауи почти беззвучно. Альфис забирает банку, снова заворачивая её в ткань.

— Да, — её голос звучит словно издалека, — конец един для всех.

Флауи трясёт. Он не смог бы спасти Фриск — это становится очевидным. С каждым цветком, что появлялся на её теле, душа становилась всё слабее и, в конце концов, малышка не выдержала. Теперь то же самое происходит с Сансом. Это походит на водоворот; Флауи тянет на дно, и он не может, не знает, как выбраться на поверхность.

Он не хочет снова оставаться один.

Альфис окликает его, и Флауи возвращается в реальность, к полумраку лаборатории и проклятым цветам в банке. Он ненавидит их всей своей маленькой душой.

— Есть ещё кое-что, — говорит учёная, пристально смотря на Флауи. — Мне, в общем-то, всё равно, что с ним будет. Жив он или нет, почва для исследований сохраняется. Однако для чистоты эксперимента я должна сказать, что заметила интересную тенденцию: процесс угасания становится быстрее.

— Почему? — в который раз спрашивает Флауи, так отчаянно, словно отсрочка неизбежного сможет помочь хоть кому-то.

— Душа слабеет, — задумчиво тянет она, — душа уменьшается. Цветы начинают бороться за каждый кусочек пищи, это естественный процесс. Чем меньше становится душа, тем больше поглощают цветы, тем хуже становится Сансу. К тому же, подозреваю, что играют роль внешние факторы: его настроение, отношения с окружающими и прочее. Чем больше он подавлен, тем меньше сопротивляется цветам. Понимаешь, к чему я клоню?

Флауи понимает. Это не то, что можно легко поправить — Санс морально разбит и раздавлен, Санс безвозвратно сломан и вряд ли кто-то, кроме малышки, способен что-то поделать с этим. Санс несчастен и не сопротивляется смерти. Флауи думает об этом и осознаёт, что, рано или поздно, цветы возьмут вверх — снова. Опять.

Самое ужасное в том, что Санс теперь тоже знает об этом, и вряд ли это придаёт ему сил дожить до следующего дня.

Флауи собирается с мыслями, заставляя себя сконцентрироваться. У них катастрофически мало времени. Каждый день, каждый час промедления приближает Санса к концу.

— Ты можешь ему помочь? — спрашивает он сквозь зубы, ненавидя просить о чём-либо. — Альфис, если есть хоть что-то, что ты можешь сделать...

— Вряд ли я что-то могу, — с сожалением отвечает она, всё же выглядя польщённой тем, что он почти умоляет. — Заменить душу в качестве источника жизни не способен никто, даже я. Подобного просто не существует. А так как цветы принимают только её, то... ты сам понимаешь.

Флауи лихорадочно соображает.

— Если просто вырвать их все? Да, это будет больно, но, может...

Она качает головой.

— Я думала об этом. Но пойми, цветы растут из него. Они связаны, Азриэль. Санс и цветы — единый организм. Если вырвать их, его душа, скорее всего, пойдёт трещинами, а затем распадётся. Он умрёт, в любом случае.

Флауи тихо стонет, вцепляясь листьями в острый край стола, почти разрывая тонкие волокна. Ему больно, но физическая боль кажется благословением по сравнению со многим другим.

— Он знает? — отрывисто бросает цветок, не глядя на Альфис. — Санс знает?

— Да, — она складывает руки на груди, с любопытством наблюдая за эмоциями на его лице. — Должна сказать, он неплохо держится.

Флауи еле сдерживает горький смешок. Санс держится? Это всё чушь. Может, он делает хорошую мину при плохой игре, чтобы водить за нос Папируса и Альфис, но Флауи в жизни не поверит в подобную ерунду. Флауи всё видит, всё: и как Санс запирается в комнате, часами глядя в одну точку и беззвучно плача, и как он задыхается во сне от кошмаров и цветов, и как он кривится от боли, стоит только неосторожно пошевелиться и задеть золотую поросль. Флауи плевать хочет на его показные улыбки и внешнее спокойствие; он знает, что Санс вовсе не в порядке.

Да и как бы он мог быть?

— Мне нужно идти, — говорит он, спрыгивая со стола. Больше всего на свете ему хочется быть подальше отсюда. Ему хочется забиться в тёмный укромный угол, где никого нет, где чужие чувства не достанут его измученную душу; он желает остаться один и просто подумать. Обо всём.

Альфис пожимает плечами. Ей всё равно.

Флауи почти исчезает, когда она вдруг окликает его, словно передумав. Он оборачивается, несколько раздражённый очередной задержкой.

— Может, тебе будет интересно узнать, что мы сильно продвинулись с проектом Гастера, — она изучающе сверлит его взглядом. — Не знаю, в курсе ли ты....

Флауи поворачивается к ней целиком, забывая о своём желании скорее уйти. Санс не рассказывал ему об этом. Он проводит много времени в лаборатории, но не говорит, что там делает; Флауи не считает, что имеет право подглядывать или выспрашивать. Но раз Альфис заговорила об этом, он может... если это даст хотя бы крошечный шанс...

Он сглатывает и делает шаг вперёд. Он обязан узнать.

— Расскажи мне, — просит он. Голос звучит хрипло и устало. — Расскажи мне всё.

Она улыбается.

— Как пожелаешь, Азриэль.

***

Флауи видит всё. Флауи чувствует всё. Это проклятье, что он носит в себе, будучи чёртовым бесполезным цветком.

Но сейчас он сидит в лаборатории и не видит, что Санс лежит на кровати, свернувшись в клубок, и рвано дышит, тяжело кашляя. Грудь его вздымается с явным трудом, и от каждого вдоха начинает жечь внутри. Во рту скапливается горькая вязкая слюна; он сглатывает и снова задыхается, кашляет, потом опять сглатывает.... По щекам его текут слёзы, которых Санс давно не замечает. Почему-то ноет шрам на черепе. Он прижимает руки к груди, надеясь хоть как-то облегчить боль, но ничего не выходит.

В голове звучит голос Фриск.

Санс смотрит на стену, но не видит её.

Горький запах цветов пронизывает воздух.

Флауи не видит этого, не знает этого. Флауи далеко, а перед дверью Санса стоит Папирус и сверлит её тяжёлым взглядом, теряясь в равнозначных по силе желаниях. Войти? Убежать? Его душа нервно дёргается, когда он слышит надрывный кашель, но он мешается в его голове с голосом брата, который Папирус слышал будто бы много лет назад.

Папирус глядит на дверь, а перед глазами встаёт образ измученного болезнью Санса. Папирус здоров, и в его теле нечему болеть, но душа беспрестанно ноет и требует, чтобы он сделал... что-то. Папирус не знает, что. Сломанной пластинкой крутится в мозгу фраза, приносящая ему страдания.

Он знает, что заслужил их.

Флауи здесь нет. Он не видит, как Папирус медленно поворачивает дверную ручку, и как в комнате поднимает голову Санс, отзываясь на звук. Он не видит, как их глаза встречаются.

Папирус переступает порог.

Примечание к части


Думаю, стоит внести ясность насчёт Флауи. В оригинальной истории говорится, что он перестал чувствовать что-либо к окружающим, когда стал цветком. Мне подумалось, что раз уж это АУ, то можно сделать всё наоборот: в форме цветка Флауи ощущает эмоции монстров очень остро. Может, в данной вселенной такого не предусмотрено, но это всё же фик, а не прописные истины. Я вижу Underfell!Флауи именно таким.

>

Сопротивляйся


Рычаг проворачивается со скрипом, хотя Санс смазывал его уже несколько раз. Видимо, потребуется больше времени, чтобы он заработал как надо. Так или иначе, рычаг всё же двигается; Санс сжимает круглую рукоять и внимательно смотрит на серое табло, не подающее признаков жизни. Нужно пять нажатий, чтобы оно зажглось. Санс вздыхает сквозь зубы и опускает рычаг в последний, пятый раз, ощущая, как внутри знакомо замирает душа в преддверии результата.

Несколько секунд ничего не происходит. Потом табло загорается белым светом, генерируя какие-то цифры — Санс не успевает их запомнить, — и начинает лихорадочно мигать. Цифры пропадают. Санс дёргает рычаг ещё раз, но это ничего не меняет: спустя мгновение табло гаснет окончательно, и энергия снижается до нуля.

Он не удерживает раздосадованный стон, хоть это и приносит боль заросшему горлу. Энергия всегда кончается слишком быстро, а на её восстановление нужна почти вся ночь. Каждый эксперимент занимает несколько минут, но на подготовку тратится много часов, а время — не та роскошь, которую Санс может себе позволить.

Он дотрагивается до табло пальцами, нетерпеливо постукивая по стеклу и ведя дальше, вверх, к железному корпусу машины. Обшивка издаёт слабый гул, когда он проходится по ней костяшками; Санс бессознательно отстукивает печальную мелодию музыкальной шкатулки, прежде чем отнять руку и накинуть на машину тяжёлое покрывало, скрыв под ним всё, кроме мёртвого табло.

Перед тем, как подключить батареи к источнику питания, он тратит пару минут на заполнение журнала. Опираясь о заваленный бумагами стол, Санс корябает короткую запись; писать трудно, потому что на руке есть несколько цветов, из-за которых он плохо управляет пальцами. Почерк оставляет желать лучшего, но, в любом случае — вряд ли кто-то, кроме него, будет разбирать эти каракули.

Запись 183. Энергии не хватает. Нужно придумать способ увеличения рабочего времени, чем скорее, тем лучше.

Записей в журнале много, большая часть написана его рукой. Временные интервалы варьируются: последние десять-двенадцать штук относятся к настоящему, однако основной массив датируется несколькими годами ранее. Санс лениво проглядывает их, и без того зная наизусть почти все: каждая запись содержит почти одну и ту же информацию. Проблема мощности является основной причиной того, что машина до сих пор не работает. Если он сможет придумать, как обойти это до того, как его душа распадётся, то, возможно, надежда всё же появится.

Санс отбрасывает журнал в сторону, когда добирается до первых страниц. Самые первые записи сделаны не им, а хозяином журнала — тем, кто собрал эту машину и положил начало эксперименту. Санс плохо помнит Гастера, хоть они и работали над проектом вместе; это было много лет назад, и лишь несколько месяцев, пока Гастера не сделали королевским учёным. Какое-то время он появлялся, чтобы поработать с Сансом, но проект с Ядром занимал большую часть его времени. Санс понимал, и потому не перечил; к тому же, в его жизни были проблемы и похуже. Вроде начавшего задираться Папируса, к примеру.

А потом Гастер исчез. Санс не знает, что произошло: говорили, что он упал в Ядро, и, возможно, так и было, да только Санс полагал, что дело скорее в его разногласиях с Азгором. Скелет долго не мог понять, какие чувства испытывает по этому поводу. Осталась лаборатория, где они работали вместе, осталась незаконченная машина, идею которой Гастер так и не объяснил ему до конца, остались записи в журнале. Какое-то время Санс думал, что остались и фотографии, однако так и не сумел найти ни одной, перебирая бумаги. Ничего. Какое-то время он пытался их найти, но...

Его жизнь была сложной и без Гастера. Сострадание — не то, что присуще монстрам. Санс обнаружил, что не может найти в своём сердце места для жалости к кому-то, потому что всё оно было занято жалостью к самому себе. Папирус уже успел вымахать и стать сильным, отдалиться от брата дальше, чем ему бы хотелось, и это волновало Санса куда больше, чем пропавший учёный. Многое было важнее: монстры, что могли его убить, драки, в которых он мог умереть; брат, смотрящий на него сверху вниз, как на кусок дерьма. Всё это выбивало из колеи. Санс забыл о проекте, отягощённый обстоятельствами, и лаборатория была закрыта долгие годы. Машина успела покрыться пылью, журнал пропитался сыростью. Это помещение не видело света очень давно; Санс заменил лампы, протёр машину, вытряхнул весь мусор и вдохнул в лабораторию новую жизнь. Это было необходимо. Необходимо, чтобы вдохнуть жизнь в него самого.

Он подключает батареи и задумчиво сидит, смотря в стену. Он пробовал многое, но пока что так и не смог найти нужный источник питания. Возможно, у Гастера были идеи по этому поводу, но он уже наверняка сгинул в темницах Азгора, если только и вправду не расщепился в Ядре. В любом случае, у Санса нет возможности узнать, что стало с его бывшим напарником. Приходится действовать самому.

Он отправляет несколько сообщений Альфис, надеясь, что у неё возникли варианты решения. Она не отвечает — скорее всего, увлечена исследованием цветов, которые отчего-то занимают её даже больше машины. Санс понимает это — причину, по которой она работает с ним меньше, чем над ним. Он умирает. У Альфис не так уж много дней, чтобы основательно разобраться в цветах и поставить все эксперименты; Санс понимает это и не возражает, хотя бы потому, что это может стать чьим-то спасением в будущем.

Он больше не строит иллюзий насчёт... ну, ничего на свете. Вряд ли монстры когда-либо выйдут на свободу. Вряд ли он сможет выжить. Сансу почти всё равно; он лишь надеется, что если новый человек придёт, то цветы не будут расти на нём.

Он сжимает зубы в бессильной злобе. Господи, пусть человек никогда не придёт. Подземелье не заслужило от людей ничего, кроме ненависти; если он, чёрт возьми, не смог спасти даже единственного ребёнка, то весь этот проклятый мир обязан пойти ко дну вместе с ними.

Санс замечает, что плачет, когда переводит взгляд на журнал: его страницы покрыты маленькими каплями, что впитываются в бумагу. Синяя паста расплывается, делая и без того корявый почерк почти нечитаемым; Санс бессмысленно смотрит на слившиеся в одно пятно буквы, прежде чем захлопнуть журнал и одним резким движением кинуть его в ящик стола. Работа всё равно не спорится.

Перед тем, как уйти из лаборатории, он открывает потайную дверцу в стене и вытаскивает чуть запылившийся альбом, который легко раскрывается на середине. В нём много старых, потёртых фотографий, на которые Санс смотреть не хочет: там он и некоторые монстры, которых он когда-то звал друзьями. Большинства из них уже нет, или же они неузнаваемо изменились. Там Папирус, ещё не познавший вкуса крови и улыбающийся; там пустые страницы, где раньше были исчезнувшие фотографии Гастера. Санс ненавидит этот альбом — он напоминает ему о прошлом, что было лучше настоящего, — но не может удержаться от того, чтобы открыть его ровно посередине и застыть, глядя на единственное свежее фото.

Оно тёмное. Флауи отвратительный фотограф. К тому же, фотоаппарат работал на последнем издыхании — чудо, что плёнка ещё сохранилась. Санс внимательно разглядывает снимок, чуть прищуриваясь: на нём ярким пятном выделяются эхо-цветы и обрывок Водопада с его кристально-чистой водой. Голубоватое свечение цветов выхватывает из тьмы камень, где сидит он сам — пока ещё почти здоровый и говорящий — и малышка, чьё лицо уже неумолимо покрыто золотыми цветами. Они говорят о Папирусе — Санс помнит это, помнит дословно, и воспоминания проскальзывают в голове наравне с виной. Но Папируса на фото нет, и Санс жадно вглядывается в маленькую детскую фигурку, в её аккуратное личико. Она улыбается ему — нежно и ласково, и касается руки, и говорит, что всё не так плохо, как ему кажется. Санс почти что слышит её голос. Несколько капель падают на фотографию со звонким стуком; он поспешно смахивает их, стараясь не испортить снимок. У него мало что осталось от Фриск: только эти цветы, музыкальная шкатулка, да фотография — случайно выхваченный момент, драгоценный клочок воспоминаний. Он ненавидит многие воспоминания, но это... это он ни за что и никогда не потеряет.

Монстры не способны быть так же решительны, как люди, Санс знает. Но, смотря на фото, он чувствует, что наполняется ею — наполняется решимостью. Фото в его руках дрожит, но Санс всё же остаётся сильным.

Он умирает, да. Но пока что его душа отказывается.

***

В доме никого нет. Санс снова чувствует постыдное облегчение, пока медленно бредёт наверх, в свою комнату: последнее время ему всё легче находиться одному. Это не то, как если бы его тяготило общество Папируса или Флауи; не то, что он не желает их видеть. Он просто... не может? Санс не знает, как это объяснить.

Он захлопывает дверь и со свистом вздыхает, первым делом заходя в ванную, по привычке глядя на своё тело. Скелеты не худеют, но Сансу кажется, что он выглядит всё хуже с каждым днём. Дело ли в исчезающей душе, что рвут на части цветы, или же во внутренних противоречиях, или ещё в чём-то, но он кажется себе уставшим и вымотанным. Санс осторожно дотрагивается до холодных стеблей на лице и пытается произнести собственное имя — ничего не выходит. Горло напрягается в бесплотных попытках, извергая лишь потоки воздуха. Он окончательно онемел. Считать ли это за какой-то симптом, Санс не знает; в любом случае, голос ему давно не нужен. Нет ничего, что он хотел бы сказать окружающим; если только Папирусу, да и то... вряд ли он стал бы.

Санс устало вздыхает и падает на кровать. Смотреть на цветы становится тяжело. Двигаться становится болезненно. Дышать — трудно. Он чувствует, как разрывается на части душа — это странно и почти не больно; ощущение, что твоё тело распадается, будто в замедленной съёмке. Порой Санс почти видит, как с его рук осыпается прах, но это лишь видения; на деле тело остаётся цельным. Он разрушается лишь изнутри, и это необратимый, неизбежный во всех смыслах процесс.

Санс закрывает глаза. Утро в лаборатории ничего ему не дало: машина по-прежнему не работает, и у него нет идей, как это исправить. Цветы по-прежнему на нём, и он всё ещё умирает, теперь это окончательно ясно. Малышки нет. Нет ничего. Но всякий раз, как на него накатывает подобная апатия, он вновь и вновь смотрит на фото, сделанное неумёхой Флауи, и будто возрождается заново.

Санс засыпает, представляя себе Фриск.

***

Где-то в лаборатории Альфис Флауи тоже дремлет, спрятавшись среди пыльных полок шкафа. Это был тяжёлый день: он вновь приходил к Ториэль и наблюдал за ней издалека; он вновь сидел у отца, молча глядящего на золотые цветы в саду. Он снова и снова спрашивал Альфис, есть ли способ спасти Санса, и та по-прежнему усмехалась, глядя на него свысока и отвечая безжалостное «нет». Он так долго доставал её расспросами, что, в конце концов, Альфис выгнала его из лаборатории, заявив, что он мешает работать; Флауи послушно убрался наверх, спрятавшись в какой-то старой кладовке. Альфис не возражала. Она махнула рукой на видеопроигрыватель и сказала, что он может перебрать кассеты, если ему нечем заняться.

— Они были в замке Азгора, — сказала она, сверкая стёклами очков. — Думаю, ты найдёшь их интересными, Азриэль.

Он уже устал поправлять её, поэтому только кивнул. Альфис ушла работать, а он включил кассеты, не зная, чем ещё можно заняться; с первых секунд записи, впрочем, он горько пожалел о своём решении.

Он смотрит на чёрный экран без единой мысли в голове. Из динамиков тихо разносится знакомый голос, который он не слышал уже очень давно — свой собственный, настоящий. И он разговаривает с кем-то по ту сторону, с кем-то, кого на видео нет, потому что он забыл снять крышку с камеры. Флауи не видит, но знает, кто там, и оттого его сердце сжимается.

«Ну же, сделай то страшное лицо!»

Флауи молча глядит в экран. Он помнит жуткое выражение на лице своего давнего — единственного — друга.

«Я больше не считаю, что это хороший план. Но я всё ещё верю тебе».

Флауи чувствует, как пульсирует внутри душа. Тот план был глупым, эгоистичным, во всех смыслах ошибочным. Он не понравился ему с самого начала, но тогда его детское наивное существо не способно было осознать возможные масштабы последствий.

«Проснись, пожалуйста! Проснись же! Я... я больше не думаю, что это хорошая идея...»

Флауи ждёт, пока кассета оборвётся. Плёнка крутится некоторое время, тихо шурша, и под этот звук он закрывает глаза, ощущая лишь горечь. Он помнит лёгкость чужого бездыханного тела и хрупкие плечи в своих неожиданно сильных руках. Он помнит яркость вечной бессмертной души, слившейся с его собственной — незабываемое, пропитанное болью от потери воспоминание. Невыразимо прекрасное, бесконечно ранящее. Флауи почти может снова ощутить тепло этой близкой ему души.

Кассета заканчивается. В кладовой тишина; Флауи проводит несколько минут перед пустым экраном, то ли жалея, то ли радуясь, что давным-давно забыл снять с камеры крышку. Сколько бы времени ни прошло, он всегда будет помнить это лицо.

Он устраивается среди пыльных книг, на полке, прикрывшись листьями и забившись в угол. Он смертельно устал от всего, что происходит вокруг. Чужая боль смешивается с его собственной. Флауи давно разучился отделять одного от другого, но в единственной вещи он уверен — страдания от потери этого человека всегда стоят в стороне.

Флауи засыпает, тревожно хмурясь, и в этом чутком беспокойном сне к нему приходит тот, кого он ждёт всю свою бесполезную жизнь.

***

Санс просыпается из-за того, что не может дышать. Он открывает глаза, но перед ними пелена, и мир расплывается неясными пятнами; в голове что-то стучит набатом, и цветы по всему телу почему-то ноют и будто впиваются в кости. Санс пытается захватить воздуха, широко открывая рот, но глотка словно заросла: цветы не пропускают кислород. Он сжимает простыни, чувствуя, как всё яростнее пульсирует его несчастная, раздираемая паразитами душа; без воздуха он умрёт. Он скелет, но это лишь форма, как и множество других; он — живое существо, которому нужно дышать. Но он не может, и его несуществующее сердце медленно останавливается, и цветы, наверное, пахнут всё острее, наполняя комнату густым запахом.

Он всё равно не может ощутить этого.

Он пытается нащупать в себе остатки решимости. Он пытается дотянуться до той части души, что ещё способна бороться. Он вспоминает Фриск. Это всегда, всегда придаёт сил; Санс усилием воли представляет её лицо (её глаза, спрятанные цветами), её ласковый успокаивающий голос.

«Будь решительным, милый».

Он отказывается, отказывается умирать, отказывается...

Он твердит это себе, задыхаясь, пока мысли не начинают путаться. Тогда он пытается прохрипеть это, используя остатки воздуха, но голоса нет. Там, где из тела растут цветы, кости будто начинают холодеть; Санс с ужасом ощущает, как медленно отнимается левая, покрытая бутонами щека.

Это конец, думает он. Бесславный, тихий, мучительный — такой, какой он и заслужил. Это то, к чему он шёл, это...

Где-то позади щёлкает дверной замок. Санс не может увидеть, но он слышит быстрые шаги по направлению к кровати; он хочет сказать, чтобы его оставили в покое, дали умереть, но, ах да, он же не способен говорить, а руки не двигаются. Сансу хочется зайтись лихорадочным смехом, от которого всё тело трясётся в конвульсиях, но у него нет сил, нет воздуха, нет голоса...

Он молча просит Папируса простить его. Он никогда не хотел умирать на руках собственного брата.

— Сопротивляйся, идиот! — неожиданно злобный голос вклинивается в бессвязный поток. — Дыши, или я заставлю тебя, клянусь!

Санс чувствует, как сильные руки рывком поднимают его с кровати и насильно гнут вниз, к полу. Он прижимается к коленям, прогибает позвоночник в глубоком наклоне; успокаивающая твёрдая ладонь на голове держит крепко, но осторожно, стараясь не касаться цветов.

Своими притупленными чувствами Санс всё же ощущает это — трепещущую от страха душу брата. Она тянется к нему, умоляя не сдаваться, и он внемлет — Санс изо всех сил пытается вдохнуть вот уже в сотый раз, и в какой-то момент цветы расступаются, давая воздуху пройти. Он врывается в него, свежий и лёгкий, причиняя неожиданную боль; Санс вдыхает полной грудью и заходится кашлем, от которого на глазах выступают слёзы. Он дышит, рвано и прерывисто, но дышит, и пелены на глазах больше нет. Санс со странным оцепенением рассматривает собственные ноги, и в голове его пусто. Щека постепенно возвращает чувствительность.

Он жив.

— Ещё хоть раз, — слышит он голос брата, и, Санс готов поклясться, что тот еле заметно дрожит, — ещё раз выкинешь подобное, и я сам тебя убью. Слышишь? Своими руками, долбанный ты придурок...

Тяжесть на спине пропадает. Санс распрямляется, ощущая лёгкое головокружение; в грудной клетке ещё немного саднит, но эта боль кажется настолько незаметной, что он просто игнорирует её. Санс садится, осторожно поднимая голову, чтобы не потревожить цветы вновь. Он снова дышит, но его душа по-прежнему слабо трепещет, отзываясь на чужой страх и растерянность. Санс дотягивается до брата, чтобы дать ему знать — всё хорошо.

Папирус не выглядит так, будто всё в порядке. Санс видел много выражений его лица, но такое — впервые: нахмуренное, едва-едва дёргающееся, словно он сдерживает что-то — слова, слёзы? В глазницах его дрожат плохо контролируемые красные огоньки, и Санс чувствует магию, что теплится в его теле и рвётся на свободу; он осторожно касается его руки, пытаясь её успокоить, и Папирус безотчётно переплетает их пальцы, даже не задумавшись. Он открывает рот, словно собираясь сказать что-то, но Санс не слышит ни звука.

Папирус не двигается, и тогда Санс сам подаётся навстречу, хотя это отзывается ломотой в костях. Цветы приносят краткую боль, когда он неудобно упирается в грудь брата; Санс не обращает внимания. Чужая душа беспокойно мечется за костяной клеткой, и нет силы, что смогла бы её утешить — Санс вдруг осознаёт, каким был эгоистом, когда так страстно мечтал умереть ради своей свободы.

— Как же я тебя ненавижу, — деревянным голосом, в котором нет и капли прежней злости, говорит Папирус. Он глядит не на Санса, а поверх него. — Ты бы знал, брат, как я порой тебя...

Он прерывается. Санс терпеливо ждёт, пока рука Папируса всё же не обнимает его в ответ — неловко, невесомо, чтобы не причинить боль, — и тогда позволяет своей израненной цветами душе разрастись чуть больше. Он знает, что это, по всей вероятности, сделает её более уязвимой, но сейчас важно другое. На магию откликается другая магия. Папирус вздрагивает, когда вздрагивает его душа, приникающая к самым рёбрам; Санс прижимается к ним теснее и вздыхает, поняв, что смог установить контакт.

Теперь он чувствует. Его мысли, его страхи, его непонимание... его отчаяние. Все эти эмоции знакомы Сансу, как родные. Он покрепче обнимает брата, впервые до конца поняв его, и позволяет себе поднять голову, вопросительно глядя в глаза.

У Папируса снова странное лицо. Он будто борется сам с собой, но, когда он наклоняется, прижимаясь к нему лбом, внутренние противоречия постепенно уходят; покой медленно сменяет волнение. Огоньки в глазницах гаснут.

Санс жив. Санс дышит. Санс отказывается умирать по многим причинам и, господи, это делает Папируса достаточно счастливым.

— Чёрт бы тебя побрал! — вырывается у него в сердцах, хрипло. Папирус ощущает подступающие к горлу слёзы, и рад бы отвернуться, да только не в силах разорвать объятья. — Что прикажешь мне делать, если ты вдруг... если бы ты...

Санс жертвует несколькими секундами, чтобы высвободить руки и прочертить в воздухе поспешное «прости». Вряд ли это поможет, но Папирус пытается усмехнуться, так что Санс просто обнимает его снова.

Его челюсть заросла цветами, и он мало что ощущает, когда дотягивается до лица брата. Если бы цветов не было, он смог бы почувствовать его зубы; сквозь краткое прикосновение уловить трепет души. Однако он заражён, и цветы мягко сжимаются меж ними; Папирус потрясённо выдыхает, заставляя стебли колыхаться, но остаётся на месте и не отстраняется. Что-то тёплое зарождается внутри и бьётся, колотится как сумасшедшее, мешаясь с облегчением и радостью.

Санс прикрывает глаза, улыбаясь в поцелуй. Ему больно по многим причинам, и так же тяжело, но это не повод сдаваться. Он говорит себе, что нужно быть решительным: ради тех, кто умер. Ради тех, кто жив.

Его душа вспыхивает миллионами искр, на миг развеивая тьму. Она отказывается умирать.

Будь


Это сон. Флауи знает, что это сон, потому что всё вокруг кажется размытым и нечётким, и никаких запахов нет, как бы он ни старался вдохнуть поглубже. Он щурится от падающих сверху лучей: Флауи вновь в Руинах, в самом сердце горы Эббот, где он вынужден был коротать долгие года, прежде чем пришла Фриск. Солнце светит, но не греет; трава вокруг цветка еле заметно колышется от ветра, которого он не чувствует. Флауи поднимает голову, пытаясь увидеть небо, но всё, что оказывается наверху: лишь идеально круглое жерло горы, превратившееся в сплошную белую точку.

— Ты здесь? — спрашивает он безнадёжно. — Ты здесь, ответь?

Молчание. Флауи всегда, всегда зовёт малышку, но она не приходит. Это горько и несправедливо — Фриск снится Сансу куда чаще, чем ему, — но он почти научился смиряться с этим. Так проще, в какой-то степени. Так легче. И, даже если Фриск здесь нет, всегда есть тот, кого звать не нужно.

— Она не придёт, Азриэль.

Флауи задерживает дыхание, прежде чем повернуться на голос. Силуэт, что прячется в тени, делает шаг навстречу, входя в пределы солнечного круга.

— Я знаю, — говорит он, не в силах сдержать горькую улыбку. — Я знаю, Чара.

Она хмыкает и приподнимает уголки губ. Флауи ждёт, пока она присядет рядом, осторожно опустившись на будто выцветшую траву.

— Ты скучаешь по ней? — спрашивает Чара, не глядя на него. Флауи изучающе рассматривает её лицо, что повёрнуто к нему лишь одной стороной: румянец на щеках, полуприкрытые ресницы, за которыми влажно поблескивает бордовая радужка. Чара прижимает колени к груди, натягивая рукава полосатого свитера до самых пальцев, и кажется ему удивительно беззащитной.

— Конечно.

— А по мне?

Она не смотрит в его сторону. Флауи дотягивается стеблем до её руки и осторожно обвивает запястье в тёплом и ласковом жесте.

— Ты ещё спрашиваешь, — шепчет он, потому что голос отчего-то дрожит и срывается. — Я так хочу, чтобы ты вернулась, Чара.

Она наклоняет голову, наконец-то бросая на него взгляд. В нём нет насмешки; только печаль, безграничная и глубокая.

— Я бы хотела, Азриэль, правда, — она поднимает руку, и невесомо касается стебля губами. — Но мы не можем обмануть судьбу. Я никогда не вернусь, ты знаешь это.

Флауи позволяет себе усмехнуться. Это сон, и Чара давно уже мертва; но, даже так, разговаривая сам с собой, со своим больным сознанием, он не способен подарить себе надежду.

— Ты всё делаешь правильно, Азриэль, — говорит Чара, заправляя прядь волос за ухо. — Не вини себя. Ты можешь многое, но её смерть — не то, что ты смог бы исправить. Моя — тоже. Ты ни в чём не виноват.

— Но кто тогда?! — вырывается у него отчаянно. — Скажи, почему это происходит?

Она качает головой. Флауи расслабляется, позволяя листьям безвольно выскользнуть из её рук.

— На этот вопрос нет ответа, Азриэль, — её голос тихий и ровный. Флауи закрывает глаза и чувствует, как он отдаляется всё дальше и дальше. — Ни у живых, ни у мёртвых.

На краткий миг несуществующий ветер взвывает в расселине скалы, заставляя Флауи вздрогнуть. Он открывает глаза, но всё, что он видит: тёмный экран телевизора в доме скелетов и своё напуганное отражение.

***

В следующий раз они в Водопаде, на том же месте, где в прошлый раз Флауи прятался среди травы. Он оглядывается и видит Чару: она сидит на камне, возле эхо-цветка, и задумчиво трогает его, заставляя повторять одну и ту же фразу.

Флауи молчит, не зная, что сказать. Чара вовсе на него не смотрит, но, когда начинает говорить, он понимает, к кому она обращается.

— У него такой низкий голос, — она мнёт синий лепесток меж пальцев, заставляя цветок качаться. — Был. Санс ведь больше не говорит?

— Нет.

— Очень жаль.

Она прокручивает фразу ещё несколько раз, прежде чем это надоедает ей. Флауи терпеливо ждёт: спешить некуда, это всего лишь очередной странный сон, и ему, в любом случае, нравится просто смотреть на Чару и делать вид, что она всё ещё с ним. Живая.

В конце концов, она бросает своё занятие и встаёт. Флауи ожидает, что она подойдёт к нему, но Чара следует к тихой заводи, где плещется прозрачная голубая вода, и опускается на колени, вытягивая руку. Вода беззвучно расступается, охватывая её пальцы.

— Почему ты снишься мне? — спрашивает Флауи, глядя ей в спину. Чара пожимает плечами.

— Потому что ты скучаешь по мне? Потому что ты тоскуешь по Фриск? Потому что ты одинок и растерян, и не знаешь, что делать? Ты мне скажи, Азриэль. Это твой сон.

— Но я не знаю.

— Знаешь, — оттого, что она отвернулась, слова доносятся до него чуть приглушённо. — Чего ты добиваешься, Азриэль? Ничто не возвращается. Никто не возвращается. Прекрати себя терзать.

— Я не могу, — говорит он, и Чара тихо смеётся.

Флауи подходит к ней. Вода Водопада прозрачная и светлая; над ней медленно парят невесомые светящиеся пылинки, похожие на светлячков. Одна из них застревает в коротких волосах Чары и мягко мерцает.

— Посмотри, — говорит она, проводя рукой по поверхности воды. От её пальцев разбегаются мелкие круги, переливающиеся голубым. — Видишь? Представь, что каждый твой шаг порождает подобную рябь. Каждое твоё действие затрагивает окружающих. Ты когда-нибудь думал об этом, Азриэль? Думал, почему Подземелье однажды стало таким, какое оно сейчас?

Он качает головой, продолжая смотреть на разбегающиеся круги. Чара устало вздыхает, лениво болтая кистью; рукав свитера задевает воду и темнеет по краям.

— Порой невозможно бороться с судьбой, Азриэль. Мы с тобой взяли на себя слишком большую ответственность, когда решили, что всё в наших руках. И тогда мне казалось, что это правильно. Легенды, которые твой народ передаёт друг другу из поколения в поколение... — она на секунду прерывается и закрывает глаза, — ... я думала, что являюсь их частью.

Флауи осторожно касается её волос; пылинка освобождается и плывёт дальше. Он неуверенно гладит Чару по голове и чувствует, даже во сне чувствует её неподдельную боль и вину.

— Но легенды — это всего лишь слова. Это сказки. И, возможно, я не была той, кто должен был освободить монстров. Мы попытались изменить судьбу, понимаешь?

— Мы были детьми, — возражает он, заглядывая ей в лицо. — Чара, забудь об этом. Не ты ли говорила, что я ни в чём не виноват? То же касается тебя.

Она усмехается, подтягивая колени к груди.

— Это была моя идея, мы оба это знаем. Прости, Азриэль. Мне давно нужно было сказать тебе это.

— Всё в порядке, — Флауи пытается улыбнуться, но выходит плохо. — В порядке, правда.

Она стряхивает стебли и встаёт, оправляя одежду. На мгновение Флауи кажется, что глаза её странно блестят, но, когда она смотрит на него сверху, они снова сухие.

— Я не жалею, что мы попытались, в любом случае, — говорит Чара. — Но прости за весь ад, что тебе пришлось пройти. Прости, что Подземелье стало таким.

— Ты здесь не причём.

Она задумчиво смотрит на успокоившуюся воду и закусывает губу. Её отражение замирает тоже.

— Кто знает, Азриэль. Я была той, кто бросил камень, и эти круги... они затронули всех. Ты понимаешь, почему монстры стали черствы? Это просто. Жестокость порождает жестокость. Убийство позволяет отдалиться от окружающих. Моя смерть была лишь первой в этой цепочке, и мне жаль, что всё так вышло. Но разве ты не способен понять их, Азриэль? Разве тебе никогда не хотелось хоть ненадолго перестать чувствовать?

Он отводит взгляд. Ему тяжело приходится, потому что все эмоции, заполоняющие Подземелье — все те разочарования, обиды, отчаяние, что хранит в душе каждый — все они прорываются наружу и достигают его сердца. Они давят своим безграничным весом, но никогда — никогда! — он не променял бы их на существование без доброты.

— Это глупый вопрос, — Чара улыбается ему и делает шаг к краю. — Я зря задала его тебе. Я рада, что даже когда все вокруг стали такими... ты остаёшься собой.

Флауи успевает понять, что она делает, но не может помешать. Чара отрывается от земли, наклоняясь вперёд, и её хрупкое тело со всплеском падает в воду, раскинув руки. Флауи кидается за ней секундой позже, но всё, что он видит: лишь прозрачная вода и разбегающиеся по ней круги, которые вскоре затихают. Водопад тих — и Чары там нет.

***

— Останься, — говорит он, прежде чем что-либо происходит. — Или забери меня.

Чара грустно улыбается. В этот раз они стоят на поляне, усыпанной золотыми цветами: они растут густо-густо, странно высокие — колени Чары почти скрыты ими. Флауи взбирается ей на руки, чтобы не затеряться среди растений, и уже с высоты видит распростёртую на цветах куртку.

Ему кажется, что откуда-то издалека доносится зов музыкальной шкатулки. Чёрная куртка с грязным, уже посеревшим мехом прячется в золотых лепестках, раскинув рукава в разные стороны, словно птица. У воротника, полуприкрытые молнией, изредка поблескивают цепочки подвесок; Чара наклоняется, чтобы расправить капюшон и разложить их на подкладке.

— Разве он не просил Фриск о том же? — спрашивает она задумчиво. — Ты должен понимать, что это невыполнимо.

Он знает. Флауи смотрит на подвески, что они с Сансом когда-то оставили на могиле Фриск, на его старой куртке. Сердце, что та нашла в доме Ториэль, спрятанное среди игрушек — Флауи сам помог ей отыскать медальон, свято веря, что он отгородит от беды. Звезда на тонкой цепочке — подарок Санса, — которую тот прежде носил сам. Смотреть на эти вещи, зная, что их хозяин больше не вернётся... что ж, Флауи привык к подобному. Более или менее.

— Легенды — лишь слова, а обереги — просто побрякушки, — Чара взвешивает на ладони подвеску-сердце, прежде чем положить обратно. В глазах её вспыхивает сожаление. — Только ты сам можешь себя спасти.

Флауи не в силах оторвать взгляд от куртки, сиротливо оставленной здесь. Словно Санс: один среди золотых цветов, медленно пожирающих его изнутри.

— Чем они это заслужили? — хрипло спрашивает он, почти не надеясь на ответ. — Ты сказала: жестокость порождает жестокость. Но Фриск, она никогда...

— Не всё можно объяснить одинаково, Азриэль, — Чара опускается в цветы, рядом с курткой; Флауи спрыгивает ей на колени и касается рукава. — Почему ты не спросишь, чем мы с тобой заслужили то, что заслужили? Ответ будет один. Мы пытались побороть судьбу, а это никогда не заканчивается хорошо. Вселенная самовосстанавливается, и любые аномалии, что возникают в ней, стираются из пространства и времени. Разве ты сам — не лучший пример?

— Что это значит?

— Ты должен быть мёртв, Азриэль, — произносит Чара, внимательно глядя на него. — И ты знаешь это. Но, несмотря на всё, ты ещё жив.

— Я не знаю, почему! — вырывается у него. — Я не знаю! Ты права, я должен был погибнуть, но я очнулся и...

— Стал цветком, — кивает она. — Это аномалия. Это то, что люди называют чудом. Твоя душа отказалась умирать, и твоя судьба изменилась. Есть вещи, которым она не в силах противостоять; есть то, чем способны управлять мы сами. Твоя воля к жизни стала твоим спасением. Однако, Азриэль, порой благословение становится проклятьем. Наши желания не всегда исполняются так, как нам хочется. Ты остался жив, но счастлив ли ты от этого?

Флауи опускает голову, боясь встретиться с ней взглядом, но натыкается на золотые цветы; он ненавидит их всем сердцем.

— А как ты думаешь, — горько выплёвывает он. — Быть проклятым цветком... это не та жизнь, о которой обычно мечтают. Может, если бы ты была...— он спотыкается на словах, — или если бы Фриск осталась, но...

Чара вздыхает и продолжает говорить, хотя Флауи уже не уверен, что сможет выдержать. В любом случае, он должен.

— Все мы пытаемся изменить судьбу. Порой это получается, но, Азриэль, как я уже говорила: за чудеса приходится платить. То, что монстры зовут решительностью, сила, что сделала людей непобедимыми — не более чем обыкновенная воля к жизни. Так же как твоя душа, душа Фриск отказывалась умирать бессчётное количество раз, и судьба уступила. Ей дали возможность всё исправить, но ради второго шанса приходится чем-то жертвовать, и цена за это обязана быть высокой. Ты спрашиваешь, чем она заслужила это — что же, вот ответ, которого ты ждал.

Флауи молча смотрит ей в глаза, тёмные, бездонные. Он никогда не думал, что всё может закончиться вот так.

— Она не просила об этом, — в конце концов, говорит он тихо. — Никто из нас не просил.

Чара пожимает плечами.

— Возможно, сознательно — нет. Но, Азриэль, невозможно создать что-то из ничего. Для всего в мире есть своя причина и свой исток. Фриск могла не знать этого, могла не просить, но её желания были слишком сильны. Её решительность спасала ей жизнь множество раз, но, в итоге, она же послужила началом распада.

— Это несправедливо, — Флауи сжимает зубы, чувствуя, как к горлу подбираются слёзы. — Если всё так, как ты говоришь... это просто несправедливо.

— Таково равновесие, — сухо отвечает Чара. — Таков закон. И мы ничего не можем с этим поделать. Каждый цветок на её теле — лишь ещё один символ, ещё один знак. Подтверждение того, что судьбу обмануть невозможно. Прости, если это не то, что ты хотел услышать, но такова правда.

Он всё же не сдерживает слёз, и они капают Чаре на колени. Она не утешает его, но осторожно меняет позу, так, чтобы Флауи оказался в тесном кольце её рук. Он утыкается ей в плечо, крепко жмурясь и чётко зная, что эта боль — абсолютно, на сто процентов его собственная.

— Не плачь по тем, кого уже нет, — тихо шепчет Чара, — не живи прошлым, Азриэль. Оно тянет на дно. Спаси тех, кого ещё можно спасти.

Он чувствует, как колет листья что-то острое, и поворачивает голову, смотря вниз, туда, где Чара кладёт рядом с ним подвеску-звезду.

Санс.

— А что же с ним? — всхлипывает он; Флауи вновь ощущает себя Азриэлем, вечно рыдающим и ранимым. — Чем он заслужил это?

— Ты помнишь круги на воде, Азриэль? — вопрос на вопрос. — Ты помнишь, как губительна бывает решительность? Монстры не зря стали такими, какие они есть. Санс никогда не умел по-настоящему отдаляться и закрывать свою душу, поэтому страдал больше, чем кто-либо. Попытки Фриск побороть судьбу, желание Санса спасти её — одно наложилось на другое и стало единым целым. Судьба дала ему возможность помочь, и цветы выросли на нём, но...

Она замолкает, качая головой. Флауи затаивает дыхание.

— Порой мы любим кого-то настолько, что не можем их отпустить, — наконец, произносит она с горькой усмешкой. — Но чем сильнее мы стараемся удержать, тем быстрее они покидают нас. Это никогда не заканчивается хорошо. Санс не должен был так поступать.

— Он лишь хотел защитить её.

— Да, — Чара срывает золотой цветок и медленно крутит его в пальцах. — Это эгоистичное желание остаться с тем, кто тебе дорог, обычно и порождает подобные аномалии. Санс взвалил на себя её ношу, но это никогда не было его предназначением. Азриэль, судьба не прощает подобных ошибок, и всё, что нам предначертано, случается, так или иначе. Фриск должна была умереть. Санс... что ж, я не знаю, что бы было с ним. Теперь это неважно. Он расплачивается за всех: за себя и за неё. Вот что происходит, когда мы пытаемся побороть судьбу.

Она выглядит немного подавленной. Цветок выпадает из её руки; Флауи вдруг замечает, как контуры мира, что ему снится, начинают подрагивать и стираться, словно обгорающие края бумаги.

— Что мне делать? — спрашивает он торопливо. — Как его спасти? Если бы у нас было чуть больше времени, может... но он умирает!

— Никогда не надейся на время, Азриэль, — ласково говорит она. — Время — не лучший союзник. Оно всегда берёт то, что ему принадлежит.

— Как его спасти? — Флауи умоляюще хватает её руки, чувствуя, что те постепенно тают в прикосновении. — Что я могу?

— Я уже говорила тебе: мы сами себя спасаем. Санс сам выбрал свою судьбу, и сам изменил её. Я не знаю, как помочь тебе, я не могу — я лишь призрак, живущий в твоей голове, — она грустно улыбается. — Мне жаль, что когда-то давно я не смогла сделать всё правильно. Мне жаль, что не смогла помочь Фриск. И Санс... я не знаю, что будет с ним. Возможно, пришёл его черёд быть решительным.

Чара наклоняется и целует его лепесток. Он не чувствует, поскольку её тело растворяется в воздухе, пока не остаётся лишь голос, эхом звучащий над цветами:

— Будь решительным, Азриэль. До тех пор, пока Вселенная не сделает свой ход.

А затем всё исчезает.

Останься


— Ты должен сказать ему, — говорит Флауи твёрдо. — Папирусу.

Санс вопросительно поднимает голову. Уточнений не следует, поэтому он отставляет в сторону бутылку кетчупа и спрашивает:

«Сказать что?»

Флауи нервно усмехается. Это всё же тяжелее, чем казалось вначале.

На часах почти девять. Они сидят на кухне, изредка перебрасываясь короткими фразами; Санс медленно пьёт кетчуп, заставляя Флауи морщиться при виде этого. Они ждут Папируса, который ещё не спустился, к завтраку, чтобы затем разойтись по своим делам. И у Санса в ком-то веки почти ровное дыхание, неплохое настроение — Флауи честно не хотел всё портить, но слова вырвались сами собой. Отступать некуда.

Он вздыхает.

— Не злись на Альфис. Она не думала, что это нужно хранить в секрете от меня. Я имею в виду то, что цветы пожирают твою душу.

«Так ты знаешь», — Флауи улавливает еле заметное напряжение на лице Санса. — «Мне всё равно, если она сказала тебе. Но почему Папирус?»

— У тебя не так много времени, — ему трудно произносить это, даже после всего, что уже произошло. Санс никак не реагирует. — Послушай, я не защищаю его и не говорю, что нужно простить все его ошибки только из-за этих цветов. Но он — твоя семья, и... если я в чём и разбираюсь, так это в семейных узах. Он заслуживает знать правду.

Санс хмурится.

«Нет», — руки режут воздух как бумагу, — «ему не стоит знать. Не хочу, чтобы он волновался».

— А будет лучше, когда ты умрёшь? — Флауи понимает, как резко это звучит, но иначе никак. — Будет лучше, если это станет для него ударом? Санс, он же действительно верит, что с цветами можно справиться...

«А ты?» — прерывает его Санс. Пустые глазницы буравят цветок мёртвым взглядом. — «Ты не веришь?»

Флауи опускает голову. Где-то в глубине души, конечно, он всё ещё надеется на лучшее, но всё, что он узнаёт, играет против них. Чем больше он знает о цветах, тем сильнее ясно одно: у них нет ни шанса выйти из воды сухими. Кто-то в любом случае будет крайним, и пока что у Флауи нет идей о том, как отобрать эту роль у Санса.

— Нет, — выдавливает он, наконец. — Прости, но я не верю. Не потому что не хочу, а потому что думаю, что мы исчерпали наш лимит чудес. Нет ничего, что мы можем сделать.

Почему-то в ответ на это Санс не злится; он кладёт голову на руку и улыбается ему. Вкупе с цветами это выглядит жутковато — Флауи всегда так казалось.

«Мы можем быть решительными. Порой этого достаточно».

Это нечестный ход. Флауи сглатывает, ощущая, как подбираются к горлу слёзы.

— А порой — нет. Санс, скажи ему, ты обязан сказать, ты...

— Сказать что?

Они одновременно вздрагивают и поворачиваются к двери. Папирус стоит, облокотившись о косяк и сложив руки на груди, и с любопытством глядит на них обоих. Флауи мгновенно холодеет, прикидывая, как долго они не замечали его присутствия, но Папирус переспрашивает:

— Так что сказать? Что вы тут обсуждали?

Флауи делает страшные глаза, глядя на Санса; тот пожимает плечами и жестикулирует:

«Ничего важного. Ты голоден?»

— Немного, — Папирус светлеет, не замечая, как Флауи вздыхает и исчезает из кухни. — Будешь спагетти, брат?

Санс кивает. Папирус проходит к холодильнику, вытаскивает контейнеры и начинает раскладывать еду; когда он поворачивается, чтобы спросить о порции, Санс мгновенно поднимает руки.

«Останешься на ночь сегодня?»

Папирус медленно моргает несколько раз, прежде чем ответить:

— Да. Да, конечно.

Санс слабо улыбается. Папирус неловко улыбается тоже, прежде чем вернуться к завтраку; его душа запоздало стучит в груди, и поэтому он не чувствует на себе пустого пристального взгляда, тяжело ложащегося на плечи.

Когда он садится за стол, в глазах Санса снова дрожат огоньки.

***

«Я не собираюсь умирать».

Альфис насмешливо фыркает. Чтобы разговаривать с Сансом, ей приходится отрываться от работы, и потому она нетерпеливо постукивает когтями по столу, намекая, что время не терпит.

— Не имеет значения, чего ты хочешь. Я понимаю, что ты в отчаянии, в некотором роде, но подобные слова всё равно ничего не изменят. От цветов нельзя излечиться.

«Не нужно лечиться», — Санс прерывается, чтобы протянуть ей лабораторный журнал, открытый на последней странице; там размашисто написано лишь одно слово, подчёркнутое неровной чертой. — «Нашёл выход».

Альфис пролистывает предыдущие страницы с повторяющимися записями и вздёргивает бровь.

— Это не выход, Санс. Это лишь возможность. Не самая лучшая, я полагаю. Ты знаешь, какова вероятность успеха? Думаю, что да.

«Я знаю», — он забирает журнал, пряча его под куртку. — «Но разве есть варианты? Стоит рискнуть».

Она пожимает плечами, показывая своё сомнение.

— Ценю твой энтузиазм. С последней нашей встречи ты выглядишь лучше. Не внешне, конечно, — Альфис выдавливает сухой смешок, — скорее, я говорю о твоём моральном подъёме. Он вызван этим твоим открытием, или дело в Папирусе?

Санс хмурится.

«Папирус?»

— Да, Папирус. Кажется, ваши отношения налаживаются? — она замечает подозрительный взгляд и взмахивает рукой. — Нет-нет, я лишь слышала это от Андайн. Не люблю сплетничать, но твоё самочувствие во многом зависит от твоего брата, и это достаточно интересно.

«Я не хочу об этом говорить».

— Вот как, — она суживает глаза так, что за очками они превращаются в две щёлочки. — Дело твоё. В любом случае, что бы ни происходило между вами, это уже ничем не сможет помочь. Я говорила — цветы не излечить. У тебя не осталось времени.

Он ждёт, что она скажет «мне жаль», однако Альфис молчит, глядя на него снизу вверх. Санс чувствует, что она видит вовсе не его — лишь заросли золотых цветов, к которым его скелет прилагается безоговорочно.

«Времени хватит. Дай мне то, о чём я просил, и я всё исправлю».

Она встаёт с тяжёлым вздохом. Грузное тело Альфис перемещается по лаборатории с удивительной проворностью; она срывает тёмную ткань с прислонённого к стене зеркала и подзывает Санса к нему. Он подходит, не совсем понимая, зачем.

— Сними одежду, — говорит она, прислоняясь к раме. — А потом мы поговорим об остальном.

Он послушно стягивает куртку и осторожно вылезает из футболки. На это тратится несколько минут, и неприятные ощущения возникают в тех местах, где он случайно тянет цветы. Альфис терпеливо ждёт. Когда Санс заканчивает, она подходит и бесцеремонно заглядывает ему под рёбра, туда, где мечется съедаемая цветами душа.

— Посмотри, — Альфис чуть разворачивается, чтобы он видел. — Вот почему у тебя не осталось времени, Санс.

Он смотрит в зеркало. В полумраке лаборатории его душа мягко мерцает синим, изредка вспыхивая ярким огнём; цветов на её фоне почти не видно. Если бы было ещё темнее, казалось бы, что она просто парит в воздухе, отдельно от тела; Санс отстранённо думает, что вскоре так и случится.

Он сжимает кулаки в беспомощном гневе. Он старался не глядеть на душу без лишней необходимости последнее время, и потому упустил стремительную её потерю. Цветы, пожирающие её всё быстрее, сделали своё дело: меж рёбер теперь осталась лишь малая часть его когда-то бывшей сильной души. Крохотный синий огонёк, тлеющий угасающей свечкой — вся его чёртова жизнь, прожитая напрасно.

— Это уже не вопрос дней, — слышит он над ухом. — Остались часы, Санс. Ты слишком поздно нашёл свои ответы, — она медлит немного, прежде чем продолжить. — Мне жаль. Правда.

Он собирается с мыслями. От души невозможно оторвать глаз, и потому он жестикулирует, всё ещё смотря в зеркало, будто поглощающее свет.

«Ты дашь мне то, что я просил?»

Альфис качает головой, и Санс чувствует, как стремительно гаснет его решительность, до того поддерживающая жизнь.

— У Азгора немного изменились планы. Здесь ничего нет. Полагаю, мы больше ничего не можем сделать.

Он пересиливает себя и отрывается от зеркала. Альфис завешивает его снова, и Санс так же медленно одевается, потому что надо идти домой и... чёрт бы знал, зачем теперь это нужно.

— Это был хороший эксперимент, — говорит Альфис, пока он бредёт к выходу, будто разговаривая сама с собой. — Если когда-нибудь подобное произойдёт с новым человеком, обещаю, что займусь этим.

Санс застывает на пороге, обожжённый этой мыслью. Новый человек. Новый ребёнок. Ещё одна душа, отобранная и распылённая ради тех, кто не умеет быть добрыми и милосердными.

Что ж. Возможно, не так уж плохо уходить из мира, что подобен этому.

Но Папирус, господи, Папирус...

Сансу хочется вцепиться в косяк и выть, выть, пока кто-то не придёт и не успокоит, но он остаётся на месте.

— Скажи, — слышит он из глубины комнаты. — Умирать — страшно?

Санс усмехается и поводит плечом, прежде чем шагнуть на свет.

***

Предчувствие накрывает Папируса душной волной. Он сидит в комнате Санса, лениво листая какую-то книжку — очередное научное чтиво, в котором он ничерта не разбирается, — когда проклятое ощущение накатывает, заставляя привычно встрепенуться. Душа нервно вздрагивает, и магия начинает бурлить, ища выход; Папирус откладывает книгу в сторону и тревожно прислушивается к себе, не зная пока, что делать.

Санса в доме нет. Он ушёл к Альфис пару часов назад, оставив записку на столе; Папирус нашёл её, когда вернулся с дежурства. Потом он поужинал в одиночестве, завернул остатки еды и убрал в холодильник, на случай, если брат будет голоден, вымыл всю посуду. Болтливый цветок куда-то улизнул, и Папирус позволил себе поваляться перед телевизором, пролистывая каналы, пока это ему не осточертело. Тогда он взглянул на часы — было около девяти — и решил сразу подняться наверх, в комнату Санса, чтобы дождаться его возвращения.

Брат хотел, чтобы он остался. Хотел, чтобы Папирус был рядом — значило ли это, что, наконец, они доверяют друг другу? Папирус много лет считал, что выбранная им линия поведения является единственной, позволяющей защищать Санса от бед, но теперь ситуация кардинально поменялась. В какой-то мере он благодарен цветам за это — вернее, был бы, если бы они не заставляли брата задыхаться и разговаривать жестами.

Папирус встаёт с кровати, беспокойно меряя комнату размашистыми шагами. Он не глуп, и он давно заметил, что Сансу становится хуже день ото дня. Недавно он чуть было не умер от удушья — случайность, что Папирус вернулся вовремя. Что, если в следующий раз им не так повезёт? Папирус не замечает, как сжимает зубы так сильно, что те чуть ли не крошатся; вязкий комок в желудке растёт пропорционально скачущим мыслям. Он не знает, что происходит с Сансом на самом деле; не знает, как продвигаются исследования Альфис, потому что брату хватает проблем и без его расспросов. Но беспокойство усиливается, и время подходит к одиннадцати, а дома ещё никого нет. Папирус решает дойти до лаборатории, чтобы успокоиться, но, прежде чем он открывает дверь, в комнату врывается Флауи, и на лице его написан неподдельный страх.

Папирус чувствует, как паника затопляет его до того, как Флауи начинает говорить.

— С-санс, он... — Флауи задыхается, словно бежал, хотя обычно он просто перемещается с помощью магии. Дыхание его сбивается, и душа Папируса тоже. — Санс, нам нужно...

— Что с ним? — перебивает Папирус резко, хватая цветок за стебель; тот вскидывается, глядя на него безумными глазами. — Чёрт тебя подери, что с ним?!

Флауи издаёт странный звук, похожий на всхлип.

— Он в Водопаде. Он умирает, Папирус, он...

Нет, нетнетнетнетнет

Флауи не успевает договорить. Папирус прижимает его к себе, закрывая глаза и судорожно пытаясь вспомнить, как это делается — он не телепортировался очень давно, считая это прерогативой ленивого брата. Однако теперь он позволяет магии свободно течь и делать своё дело; рефлексы всё же дают о себе знать, и Флауи тихо ахает, когда их тела постепенно растворяются и исчезают.

Они оказываются в Водопаде. Папирусу даже не нужно спрашивать, где брат, потому что он знает: у музыкальной шкатулки, под противным моросящим дождём. Флауи спрыгивает с его плеча, поспешно бросаясь к статуе; Папирус бежит за ним, и шаги его гулко отдаются от стен пещеры; он с ужасом вспоминает свой давний ночной кошмар, почти уверяя себя, что это снова сон, когда видит фигуру брата, прислонившегося к стене. Зонт, накрывающий шкатулку, прячет и его, бросая малиновую тень, однако золотые цветы не меняют своего цвета — вот что видит Папирус, опускаясь на колени рядом с ним.

— Санс! — он осторожно касается его щеки, тяжело дыша, потому что перемещение отнимает много сил, и потому что он напуган до чёртиков, а глазницы брата черны. — Санс, посмотри на меня, слышишь, посмотри сейчас же!

Цветы холоднее льда. Папирус слышит, как где-то сбоку что-то шепчет себе под нос Флауи, вцепившийся в руку Санса, но не смотрит на него — только вглядывается в лицо брата и боится, боится, боится.

— Пожалуйста, — голос дрожит, но ему плевать, — посмотри на меня. Санс, ну же...

Цветы разливают свой аромат в воздухе: почему-то пряный, острый и щекочущий ноздри. Его тяжело вдыхать, кружится голова; Папирус замечает, что все проклятые цветы, даже крошечные бутоны, распустились и покачиваются на стебельках, впаянных в кости. Из-за их обилия он не сразу понимает, что в глазницах брата, слегка прикрытых лепестками, слабо начинают мерцать огоньки, означающие, что он ещё жив.

И он улыбается, господи, он улыбается.

— Всё будет хорошо, слышишь, всё в порядке, я отнесу тебя домой, сейчас, ты только...

Санс с трудом качает головой. Маленькая капля крови стекает из уголка рта и теряется в цветах. От этой незаметной детали Папирус холодеет.

Брат еле двигается. Флауи выпускает его руку, и Санс жестикулирует, настолько просто, насколько может, держа кисти на уровне пояса — он совсем не в силах их поднять.

«Прости, Папс».

— О чём ты? — нервно хмыкает Папирус, охватывая его лицо ладонями так нежно, как только может. — Не извиняйся зря. Ты не умрёшь, слышишь? Ты не посмеешь, Санс, я же... я же...

Флауи всхлипывает, и от этого у Папируса начинает щипать глаза. Он бормочет что-то ещё, абсолютно бессвязно, шепчет что-то невразумительное о том, как они вернутся домой и всё исправят, и... и у него нет идей, как это можно сделать, но он постарается придумать, пусть только Санс продержится ещё немного.

«Прости», — повторяет Санс, и он слишком слаб, чтобы Папирус осмелился прервать его снова. Он кривит рот в подобии жалкой усмешки. — «Никогда не хотел умирать на руках собственного брата».

— Ты не умрёшь, не умрёшь, не умрёшь...

Санс улыбается. Папирус чувствует, как лихорадочно заходится болью его душа.

«Обещай мне кое-что».

Папирус не может говорить, ком застрял в горле, и потому он лишь беспомощно кивает. Ладонь его по-прежнему касается щеки; Санс кладёт на неё голову, и от этого жеста что-то внутри Папируса рушится со страшным грохотом.

«Если новый человек придёт, ты поможешь ему. Ты защитишь его. И ты выберешься отсюда, и увидишь солнце, и будешь счастлив, обещай мне».

— Не без тебя, — выдавливает он. Голос всё же предательски срывается. Санс медленно дотягивается до его лица, и Папирус порывисто прижимает к зубам маленькую кисть.

«Обещай мне», — просит Санс. — «Это всё, что я хочу. Я не сдержал своё слово, но ты ещё можешь».

— Клянусь, — Папирус ненавидит обещания, но это всё, что ему остаётся сейчас, — я сделаю всё, что ты захочешь, Санс. Останься, прошу тебя, останься со мной.

Он вдруг понимает, что Санс свободно дышит, несмотря на цветы. Его грудная клетка вздымается ровно, и в горле не хрипит, однако он всё равно умирает, и Папирус понятия не имеет, отчего же.

Всё, что он знает: во всём виноваты цветы.

«Не у каждой сказки есть счастливый конец», — выговаривает Санс. Папирус прислоняется к его лбу, беззвучно плача. — «Я не знаю, отчего всё пошло не так. Но я рад, что мы смогли побыть вместе хотя бы немного».

— Это ещё не конец, — Папирус вглядывается в его глаза, где медленно угасают огоньки, и касается зубов в отчаянном поцелуе, словно пытаясь передать часть своей души. — Должен быть способ спасти тебя, это просто несправедливо, я... ты не должен умирать, брат, не смей...

«Уже поздно», — Санс заставляет его поднять голову и улыбается ещё раз, тепло и ласково. — «Уже неважно. Я люблю тебя, Папс, поэтому... оставайся решительным, хорошо? Несмотря ни на что».

Глухой рык вырывается из груди Папируса. Огоньки в глазницах Санса мерцают в последний раз и гаснут, превращая взгляд в мёртвый; через секунду цветы вдруг начинают опадать, и лепестки, подхваченные порывом ветра, взмывают вверх, кружась над их головами. Папирус прижимает к себе тело брата, тихо скуля, и чувствует, как оно стремительно распадается прямо у него в руках, превращаясь в пепел. Требуется несколько мучительных мгновений, чтобы ничего не осталось. Он остаётся один, и вокруг него рассыпан серый прах, и он же покрывает его ладони. Сверху падают золотые лепестки; в воздухе разлит тягучий запах, смешивающийся с дождливой влагой. Папирус поднимает голову, позволяя каплям падать на его лицо и скатываться по щекам вместе со слезами.

Музыкальная шкатулка продолжает играть свою мелодию.

***

— Скажи, — спрашивает он спустя какое-то время, — ты чувствовал то же, когда умерла Фриск?

Они всё ещё сидят возле статуи. Флауи, до того неотрывно сверлящий взглядом стену, медленно кивает.

— Паршивое ощущение.

Флауи не отвечает. Никто из них не знает, что делать дальше, и потому они остаются на месте, слепо надеясь, что произойдёт чудо и Санс оживёт. Однако прах разносится ветром, и лепестки улетают, словно их и не было, но они были, были, и Папирус вряд ли сможет об этом забыть.

Он не понимает, что теперь требуется сделать. Можно ли пойти домой и продолжать жить, как он жил до этого? Возвращаться в пустой дом, готовить еду на одного, смотреть телевизор в одиночестве и никогда больше не заходить в комнату на втором этаже. Выкинуть неубранные братом носки, оставленные книжки, его дурацкий камень, лежащий на тумбочке — и всё, словно так было всегда? Жить с этой дырой в груди до тех пор, пока не придёт новый человек, напомнив ему о прошлом.

Папирус вдруг думает, что у них нет даже общих фотографий, и от этой простой мысли ему почему-то невыразимо тошно.

— Это случается, когда мы пытаемся обмануть судьбу, — выговаривает Флауи, и Папирус совершенно не понимает, что это означает. У него нет сил и желания спрашивать. — Санс взвалил на себя чужую ношу, а вселенная... ну, всё всегда становится на свои места.

— Значит, его смерть — предопределение?

Флауи грустно усмехается.

— Наверное. Как и смерть Фриск.

— Я не верю в это, — сквозь зубы выталкивает он. — Это полная чушь.

Флауи пожимает плечами и не пытается протестовать.

Шкатулка всё играет и играет. Мелодия впечатывается Папирусу в мозг и продолжает звучать там, становясь фоном для размышлений. Он тупо смотрит на горку праха, что ещё лежит на земле, и с трудом осознаёт, что всего полчаса назад это был его брат — страдающий, задыхающийся, но всё-таки живой.

Папирус протягивает руку, пропуская пепел сквозь пальцы. Тот струится с тихим шорохом и падает ему на колени, змейкой стекая вниз; Папирус продолжает бездумно пересыпать его, позволяя крупинкам уноситься с ветром. Монстры не хоронят своих родных — они позволяют праху разнестись по Подземелью и стать его частью навечно. Папирус сжимает кулак, и серые частицы впечатываются в кости, оставляя память на долгое время.

— Что это? — вдруг спрашивает Флауи. Он вытягивает стебель, указывая вниз, туда, где в поредевшей кучке праха виднеется синий проблеск.

Этого не может быть. Папирус говорит себе, что этого не может быть, но всё же осторожно расчищает прах и высвобождает тлеющий огонёк, что невесомо ложится ему в ладони: маленькая синяя искра, от которой исходит еле ощутимый отклик знакомой магии.

Душа Папируса пульсирует в ответ. Он подносит искорку к глазам, разглядывая получше; Флауи бесцеремонно запрыгивает ему на плечо и беззвучно ахает, вдруг поняв, что это такое.

— Невозможно, — шепчет он. — Совершенно невозможно, но всё же... это ведь то, о чём я думаю?

Папирус медленно кивает. Ошибиться трудно: в руках у него лежит крошечный осколок души Санса.

Флауи хмурится. Душа была почти целиком съедена, а то, что осталось, должно было распасться, как душа любого другого монстра. Лишь человеческие души могут существовать после смерти. Лишь люди обладают силой, что позволяет их душам быть, когда оболочка уже мертва. Но люди, думает Флауи, вовсе не всесильны — просто у них есть то, что зовут решительностью. Это спасение, и это проклятье.

— Как это получилось? — растерянно спрашивает Папирус, бережно держа осколок. Он никогда прежде не видел, чтобы душа монстра существовала отдельно от него, тем более в виде кусочка. — Или он всё-таки жив?

— Нет, — неохотно говорит Флауи. Папирус, на лице которого появилась надежда, тут же никнет. — Мы же оба видели. Санс... он умер. Но у меня есть объяснение этому. — Он кивает на осколок. — Ты же знаешь, почему души людей остаются, когда они умирают?

— Решительность, — немедленно отвечает Папирус, и тут же изумляется. — Имеешь в виду, что Санс...

— В каждом монстре есть решительность, — говорит Флауи, — В Сансе она была тоже. Видимо, больше, чем я предполагал. Его душа смогла сохранить крошечную часть себя, даже после всего, через что он прошёл... — цветок смаргивает набежавшие слёзы, но это быстро проходит. — Он так хотел остаться.

— Чего ради? — горько усмехается Папирус. Искорка на его ладони мерцает успокаивающим светом; от неё веет чем-то родным и тёплым. — Фриск мертва. Он хотел быть с ней, я знаю.

— Он изменил своё мнение на этот счёт, — Флауи успокаивающе похлопывает его по плечу. — Санс тосковал по ней, но всё же пытался побороть цветы, во многом благодаря тебе. Он хотел остаться. Правда.

Папирус сидит молча некоторое время, и Флауи тактично не пытается заглянуть ему в лицо.

— Спасибо, — говорит он потом. — Я рад это слышать.

Флауи внимательно смотрит на осколок души. Он чувствует, что это какая-то ниточка, зацепка, но пока не очень понимает, куда она может привести. Голос Чары, что звучит у него в голове, нашёптывает: порой судьба отступает, и все мы берём своё. Порой есть моменты, когда ей нечего нам противопоставить. Отчего-то у Флауи рождается странная уверенность в том, что это именно такой случай.

Он спрыгивает с плеча Папируса. Есть лишь один монстр, который способен дать им направление и, хоть идти туда снова Флауи не хочет, выбора у него нет.

— Куда ты? — растерянно спрашивает Папирус. Оставлять его одного — не лучшая затея, но время не ждёт. Время никогда не бывает на их стороне, это Флауи знает слишком хорошо.

— Есть кое-что, что нужно сделать, — Флауи осторожно закрывает ладонь Папируса, так, чтобы душа оказалась в целости и сохранности. — И лучше бы мне поторопиться. Кто знает, как долго этот осколок сможет просуществовать. Я скоро вернусь, а ты иди домой, хорошо? Отдохни немного и... — он пытается подыскать правильное слово, но все они звучат слишком фальшиво. В конце концов, Флауи просто улыбается ему. — Будь решительным, ладно?

Папирус медленно кивает. Сквозь щели меж костями мягко мерцает синий свет. Флауи бросает быстрый взгляд на остатки праха, что почти весь разнёсся ветром, и глубоко вздыхает, прежде чем исчезнуть.

Папирус остаётся один. Ещё несколько минут он сидит, слушая музыкальную шкатулку и ни о чём не думая, закрыв глаза. Он чувствует, как слабо бьётся в кулаке кусочек души брата, и это ощущение — он впервые наверняка уверен в этом — наполняет его решимостью.

Ступай


Это он.

Папирус смотрит в зеркало на стене своей ванной комнаты. Оно отражает то же, что и всегда: его лицо, тронутое усталостью, приглушённо мерцающие глазницы, старые шрамы на черепе, оставленные монстрами, что он давным-давно убил. Папирус автоматически поправляет алый шарф, не отрывая взгляда от собственных зрачков, и ему с трудом верится, что это всё ещё он.

Несмотря ни на что, это всё ещё он.

Подобное, как ни крути, кажется диким. Папирус чувствует: что-то внутри него безвозвратно сломалось, и это что-то уже никогда и никому не починить. Даже если снаружи он остался прежним. Даже если какая-то часть его прежней личности смогла сохранить себя. Папирус не уверен, что хотел бы этого, в любом случае — оглядываясь назад и задумываясь обо всех совершённых проступках и неверных шагах, ему меньше и меньше нравится идея вернуться к началу.

Он вздыхает и отворачивается от зеркала, выключая свет. Ему не нужно смотреть, чтобы убедиться: ничто и никогда больше не будет таким, как прежде. Даже он сам.

В комнате Санса пусто. Папирус застывает на пороге, обводя её взглядом, невольно цепляясь за знакомые раздражающие мелочи: разбросанные по полу носки, груда бумаг вперемешку с объедками в углу, неиспользуемая и заваленная хламом беговая дорожка. На одном из носков он замечает забытый стикер, на котором что-то написано угловатым почерком — его собственным, — что-то, наверняка резкое и злое. Он всегда кричал на брата за разбросанные вещи. Кто из них первый начал оставлять эти дурацкие записки? Папирус хмыкает себе под нос: Санс всё равно подбирал носки только после крепкого пинка, и можно было соорудить на вещи ёлочку из стикеров, прежде чем она сдвинется больше, чем на сантиметр. Санс был ленивой занозой в заднице, и Папируса всегда это неимоверно злило, но — вот же чёрт! — он был его занозой, и никто не мог этого права отнять. Даже если порой это доставляло неудобства.

Папирус смаргивает. От вида дурацких стикеров хочется выть и плакать; вместо этого он пересекает комнату быстрыми шагами, падая на кровать, и зарывается в ком простыней, уютно свёрнутый братом. Простыни холодные и пахнут им: слабым запахом горчицы, еле уловимым ароматом сосновой смолы. Золотыми цветами. Папирус крепко закрывает глаза и вдыхает воздух, заставляя тело расслабиться; ткань приятно касается костей, и это ощущение успокаивает. Какое-то время он просто лежит так, не думая ни о чём, размеренно дыша, словно цветы проросли и у него в горле; это нехитрое занятие служит временным якорем, столь необходимым, чтобы не потеряться в отчаянии окончательно.

В руке Папируса ласково греет пальцы осколок души. Он прижимает сжатые ладони ближе к груди, к собственной душе, позволяя магии откликнуться на зов, и образ брата вспыхивает в его сознании безо всякого труда. Папирусу не нужно смотреть, чтобы видеть. Он жмурится, и Санс в его голове молчаливо улыбается, не делая попыток сказать что-либо жестами. Папирус гадает, с каких пор брату не нужен голос, чтобы говорить с ним, но этот вопрос остаётся без ответа.

— Ты когда-нибудь вернёшься? — безмолвно спрашивает он сам себя. — Возвращайся же. Забирай меня, или... я столько всего не успел сказать тебе, слышишь?

Санс молчит. Его образ, остающийся размытым и нечётким, не способен издать и звука; Папирус не может коснуться его или обнять. Папирус ничего больше не может.

— Вернись, — шепчет он в простыни, — я не смогу так. Я не выдержу. Не в нашем доме, не среди твоих вещей, я просто не...

Санс молчит. Папирус чувствует, как на бельё просачиваются первые слёзы, но не делает попыток их остановить.

— Это больше не смешно, брат.

Осколок в ладони тревожно пульсирует в ответ на чужую боль. Папирус сжимается в комок, но от этого не становится легче.

— Я не позволял тебе умирать, слышишь, я не разрешал тебе уходить, так почему тогда ты... почему тогда я...

Он всхлипывает, проглатывая слова. Господи, в этой комнате никого нет, и он один среди скомканных простыней; некому утешить его и некому отвлечь. Раньше присутствие брата было чем-то само собой разумеющимся. Едва ли Папирус когда-либо придавал значение мысли о возможности остаться одному; вряд ли он вообще полагал, что случится что-то, из-за чего Санс его покинет. Опасности, подстерегающие брата — Папирус сумел предотвратить большую их часть, оставаясь в тени. Но он не мог предугадать, что придёт человек, и что эти цветы вдруг вырастут на нём.

Папирус тихо стонет, вцепившись в подушку. Всю жизнь он потратил на подготовку к боли, на борьбу с болью, на самосовершенствование, чтобы избежать боли. Но, вот ирония — боль, которую он ожидал, носила лишь физический характер. Папирус не смеет открыть глаз, чтобы не видеть: все его кости целы, но душа обнажена открытым шрамом.

***

— Вставай! — доносится откуда-то сверху. — Просыпайся, у нас нет на это времени!

Папирус морщится, только зарываясь в простыни сильнее. Он отмахивается от голоса, как от назойливой мухи, но тот продолжает настойчиво звать его.

— Просыпайся немедленно!

Папирус жмурится сильнее. Ему совсем не хочется вставать и снова возвращаться в одинокую реальность, где больше нет брата; он с радостью провалился бы в сон и остался там на веки вечные. Но у того, кто зовёт, другие планы: что-то хлёстко обжигает щёку, заставляя мгновенно проснуться. Папирус резко поднимает голову, глядя сонными глазами, пока кость горит огнём, и видит перед собой рассерженное лицо Флауи.

— Ты что себе позволяешь? — голос хрипит. Папирус потирает глаза одной рукой, вспоминая, что в другой зажат осколок — он осторожно проверяет, всё ли в порядке, прежде чем убрать его в нагрудный карман. На секунду синий огонёк привлекает его внимание: кажется, что он словно стал чуточку меньше. Папирус не уверен, поэтому списывает всё на свой глазомер, прежде чем гневно взглянуть на проклятый цветок.

— Извини, что пришлось будить тебя так грубо, но у меня нет времени ждать, — хотя он так говорит, Папирус не слышит и капли раскаяния. — Если станем прохлаждаться и дальше, Санса будет не вернуть.

У него перехватывает дыхание. Папирус неверяще хмурится, потому что воскрешать мёртвых невозможно, а если так, то Флауи, видимо, просто сыпет соль на рану. Наверняка это читается на его лице, поскольку цветок тянет его за запястья, заставляя выпутаться из простыней и встать, а затем легко запрыгивает на плечо, обвивая стеблями.

— Объясню по дороге, ладно?

— Ладно, — соглашается Папирус, скрепя сердце. — И куда идём?

— На задний двор.

Ему не надо продолжать. Они выходят из комнаты Санса, прикрыв за собой дверь, и спускаются по лестнице. Папирус держится за перила, чтобы не упасть: голова немного кружится после сна, и ноги ватные. Флауи выжидает несколько минут, пока они не оказываются в гостиной, чтобы вдруг сказать:

— Подожди.

Папирус послушно останавливается. Флауи думает пару секунд, затем просит его сесть на диван и сам усаживается на зелёную ручку, снова сливаясь с обивкой.

— Я передумал, — отвечает он на вопросительный взгляд. Папирус устало вздыхает. — Давай лучше поговорим здесь.

— Как скажешь, — его мало волнует, где они будут вести беседу. — Просто объясни мне хоть что-нибудь.

— Ты знаешь, почему он умер?

— Из-за цветов.

— Ты знаешь, почему они появились на нём? — Флауи ловит раздражённый взгляд и поспешно продолжает. — Нет, лучше так. Почему цветы появились на Фриск?

— Откуда бы мне знать это? — Папирус чувствует себя настолько разбитым, что даже не может толком разозлиться на эти дурацкие риторические вопросы. — Может, это какая-то человеческая болезнь, или ещё чего...

Он смотрит в чёрный экран телевизора, на их отражение. Флауи разглядывает его профиль, и это почему-то забавляет.

— Я расскажу тебе, но обещай, что поверишь, — голос цветка звучит глухо, — потому что сейчас не тот момент, когда я стал бы лгать. Потому что я тоже привязан к Сансу, и это единственное, что я могу для него сделать.

— Я поверю во что угодно, если это поможет его вернуть, — говорит Папирус, не отрывая глаз от экрана, и отражение Флауи выдавливает слабую улыбку.

Потом он слушает. Флауи не лучший рассказчик, но он старается: подыскивает слова, чтобы объяснить всё правильно, и оттого говорит медленно, вдумчиво. Папирус не против. Цветок говорит о человеке, который умирал множество раз, и о решительности, что не позволяла ему умереть окончательно; говорит о боли, что тот испытывал из-за своего нежелания сражаться с кем-либо. Папирус смотрит на свои руки — те, которыми он, оказывается, убивал Фриск раз за разом — верить в это трудно и странно, потому что он не помнит. Не может помнить. Вселенная делает свой выбор, возлагая ответственность на совершенно неподходящих существ: есть ли кто-то, подходящий на эту роль меньше, чем его ленивый брат? Или, может, этот беспомощный цветок? Это кажется иронией: те, кто не могут ничего изменить, становятся свидетелями величайшего чуда.

— Но он смог, — Флауи словно читает его мысли. — Санс помог нам выбраться из Сноудина и положил конец этому замкнутому кругу. Без него мы бы... полагаю, ничего бы не произошло. Она так и умерла бы в этом городе.

— И на Сансе не было бы цветов?

— Да, — Флауи прикрывает глаза, — наверное, так.

Папирус молчит. Есть много вариантов развития событий, думает он, но Санс выбрал тот, где счастливый конец никогда не наступает. Санс ослушался его, поступил по-своему, спас человека — и оказался втянут на тонущий корабль, с которого не сбежать. Санс помнил все её смерти, но всё равно... все равно.

— Это не твоя вина, — звучит неуверенно, но Флауи старается. — Он помог бы, рано или поздно. Фриск почему-то верила, что Санс не похож на других монстров.

— И она была чертовски права.

— Эй, — Флауи глядит в сторону. — Ты ненавидишь Фриск?

Он не знает, что ответить на это. Возможно когда-то, после ухода брата — да, всей душой. Возможно, даже после её смерти — за все эти цветы и мучения, что она оставила Сансу после себя. Но теперь, когда он знает обо всём, что проходил человек ради своей свободы, Папирус готов пересмотреть некоторые вещи. Теперь, когда он видел чужую тоску, когда испытал потерю сам, когда остался один... у него больше нет сил, чтобы ненавидеть кого-либо. И возлагать вину на человеческого ребёнка, возможно, слишком низко даже для него.

Поэтому нет. Флауи облегчённо вздыхает, услышав это, и рассказывает про цветы: о том, как они появлялись на теле Фриск после каждой смерти. О том, какую боль они приносили; о том, как она ослепла из-за них. Решительность творит чудеса, говорит Флауи, но Вселенная уравновешивает всё: взамен на жизнь человек оставлял кусочек своей души золотым цветам. Взамен на возможность спасти Фриск, Санс забрал эти цветы себе. Так совершаются сделки с судьбой, но даже они не являются гарантией благополучного исхода.

— Это был его выбор? — хрипло спрашивает Папирус, внезапно осознав это. — Он сам забрал их?

— Да. Неосознанно, но... он просто хотел спасти её, понимаешь?

— Понимаю, — он слышит себя словно со стороны, — самое мерзкое, что я понимаю. Потому что если бы нужно было сделать то же самое для него, я бы сделал.

Флауи осторожно прикасается к его плечу, шепча: «я знаю». Это не приносит облегчения, но Папирус почему-то благодарен ему.

Теперь всё ясно. Всё становится на свои места, однако, происходит это слишком поздно: всё, что осталось от его брата — крошечная частица души в нагрудном кармане, чьё тепло греет рёбра сквозь броню. Уже который раз за последние сутки Папирус не знает, что делать; он переводит растерянный взгляд на Флауи, и тот с готовностью вспрыгивает ему на руку.

— Есть ещё надежда, — говорит он серьёзно, — но теперь нам и вправду стоит поторопиться. Лазейка, что я нашёл, слишком мала, и может закрыться в любой момент.

Ему не надо повторять несколько раз. Папирус поднимается, слыша, как скрипят диванные пружины; Флауи покрепче обвивает его руку, чтобы не упасть, и они продолжают прерванный разговором путь.

***

— Так ты знал, — не вопрос, утверждение. Папирус пожимает плечами, нащупывая ключ в кармане.

Они стоят перед дверью в лабораторию на заднем дворе, и Флауи задумчиво косится на него, пока Папирус пытается открыть слегка замёрзший замок. Хоть по нему и заметно, что дверь открывали часто, морозы всё равно сделали своё дело.

Что ж, Папирус рад, что в своё время додумался незаметно сделать дубликат.

— Ну, эта дверь всегда была здесь, а я рос непоседливым ребёнком. Санс частенько уходил из дома, и, когда мне становилось скучно, я следил за ним — так и узнал. Он хорошо её спрятал, ничего не скажешь, — Папирус торжествующе улыбается, когда замок, наконец, щёлкает, — но вряд ли можно скрыть что-то от Великого Папируса. Так что я в курсе, что в доме есть комната, которую он прячет, но, честно говоря, не знаю, что там.

— Не похоже на тебя, — вырывается у Флауи. Дверь распахивается, обнажая тёмную, уходящую вниз лестницу, на которую Папирус ступает немного опасливо. — В смысле, не в твоём характере оставлять что-то на самотёк.

— Это было его место, — ступеньки немного скользят, и скелет держится за стену одной рукой, медленно передвигая ноги. Подвал не очень глубокий, он видит внизу следующую дверь, но до неё нужно преодолеть множество мелких ступенек. — Никто во всём Подземелье о нём не знает. Я решил, что раз Санс молчит, то не стоит давить. Мне было достаточно того, что есть место, где он в порядке, вот и всё.

— Но ты всё-таки сделал второй ключ.

— Одолжил на время, — лёгкая улыбка проскальзывает на его лице. — На всякий случай. Видимо, не зря?

— Видимо, — подтверждает Флауи. — И, хотя такой поступок нельзя считать особенно тактичным, ты меня удивил. Кажется, Санс многого о тебе не знал.

— Так и есть.

Лестница остаётся позади. Вторая дверь поддаётся лёгкому нажатию и открывается совершенно беззвучно; Папирус шагает во тьму, слыша, как позади легонько щёлкает замок. Пару секунд он безуспешно пытается найти выключатель, как вдруг что-то мягко гудит, и помещение медленно освещается загорающимися лампами.

Это его место. Папирус чувствует себя так, словно снова впервые прикоснулся к обнажённой душе брата: это его комната, его настоящая комната. Место, больше похожее на ванную: покрытые плитками пол и стены, абсолютно белого цвета, мощные лампы, заливающие всё ярким светом. У правой стены стоит стол, заваленный какими-то бумагами, в самой стене Папирус замечает несколько встроенных ящиков, почти наверняка запертых на ключ. У левой стены громоздится что-то большое, накрытое плотной тканью, и почему-то он уверен, что Флауи привёл его сюда из-за этого.

— Это его лаборатория, — говорит цветок. — Ты же знаешь, что Санс неплохо разбирался... разбирается во всей этой научной ерунде? Всякие книжки по физике в его комнате наверняка наводили на мысли.

— Я знаю лишь, что им с Альфис есть о чём поговорить, — неловко хмыкает Папирус, подходя к столу и беря одну из бумажек наугад. На одной её стороне написаны странные символы, непохожие ни на один язык; на другой красуется скачущий почерк, которым его брат обычно оставлял послания на стикерах. Папирус испытывает странную ностальгию, глядя на эти буквы, но всё равно плохо разбирает слова.

— Уже неплохо, — Флауи спрыгивает на стол и торопливо начинает искать что-то, не переставая говорить. — Кстати об Альфис. Санс ходил к ней спрашивать о цветах — ты в курсе, — но также было кое-что ещё. Он не сказал никому из нас, но мы с Альфис, вроде как, довольно хорошо знакомы, так что она проболталась мне. Есть вещь, которую Санс очень хотел починить, и потому попросил Альфис помочь.

— Что за вещь? — напряжённо спрашивает Папирус. — Ты об этой...

— Да, об этой! — торжествующе восклицает Флауи, выдвигая ящик и обнаруживая там искомое: потрёпанную тетрадь, которую он кидает на стол. — Послушай, Папирус. То, что я тебе рассказал — о цветах, о решимости — это лишь начало. Существует много того, о чём ты и понятия не имеешь, но так уж вышло, что твой брат непосредственно касается всех странностей Подземелья уже много лет. Взгляни-ка.

Папирус послушно берёт журнал, пролистывая страницы. В начале они покрыты теми же символами, что он видел на случайной бумаге, но затем периодически появляется знакомый почерк; самые последние страницы полностью написаны рукой брата, и все они повторяют одну и ту же фразу.

Папирус щурится, вчитываясь.

— «Энергии не хватает». Что это значит?

Вместо ответа Флауи стремительно перемещается к покрытому тканью предмету и сдёргивает покрывало. Над ним автоматически загорается ещё один светильник, и Папирус с удивлением рассматривает странное устройство, холодно поблескивающее металлом. Флауи нажимает кнопку на табло, и то загорается мягким синим светом.

Папирус осторожно дотрагивается до него; поверхность отзывается глухим стуком. Табло пусто, и никаких надписей там нет. Он пробегается пальцами по корпусу машины, находя слева длинный рычаг; его рукоять затёрта, словно кто-то множество раз нажимал на него в попытках чего-то достичь.

— Это та вещь, которую брат хотел починить? — задумчиво обращается он к цветку. — Но что это? Санс не оставил никаких инструкций или ещё чего...

— Только журнал, — вздыхает Флауи. — Да и зачем нам инструкции? Всё, что нужно, я расскажу тебе сам.

— Порой мне кажется, что ты знаешь слишком уж много для обычного цветка.

— Так уж сложилось, — невесело усмехается Флауи. — Я вижу больше, чем остальные.

Папирус пристально глядит на него несколько секунд, прежде чем отойти от устройства и устало опуститься на стул. Почему-то его снова охватывает беспричинная меланхолия — накатывает волнами всякий раз, как он замечает мелкие детали, наводящие на мысли о брате. Его корявый почерк, выброшенная в урну бутылка из-под горчицы, свисающая из ящика тонкая цепочка... Взгляд цепляется за неё, и Папирус дотягивается до одной из ручек в стене — они расположены низко, чтобы Сансу было удобно. Почему-то он уверен, что ящик должен быть заперт, но тот легко поддаётся и выдвигается с еле слышным скрипом. Папирус тянет за цепочку, вытаскивая наружу медальон-звезду; Флауи, уже оказавшийся рядом, с любопытством смотрит на мерцающее золото в его ладони.

— Так у него есть ещё одна.

— Это моя, — тяжело произносит Папирус, взвешивая в руке медальон. Острые края царапают кости. — Санс купил две подвески, когда я был совсем маленьким. Мы тогда неплохо ладили.

— Он никогда не рассказывал.

— Не сомневаюсь, — он не сдерживает кривую ухмылку. — Я всё равно перестал её носить, когда... ну, когда вырос и понял, что брата нужно защищать от всего на свете. Я не хотел, чтобы другие монстры поняли, как я к нему отношусь, поэтому сделал всё возможное, чтобы внешне нас не связывали любые сентиментальные мелочи.

— Но Санс носил её, — осторожно замечает Флауи.

— Да, она ему нравилась. Я знал, что наверняка делаю ему больно, но так было необходимо, — Папирус расправляет цепочку, перебирая звенья. — По-хорошему, стоило бы её выбросить, но у меня рука не поднялась, и я оставил безделушку в гостиной. Потом она исчезла. Ясное дело, Санс забрал подвеску, но, честно говоря, я не думал, что он действительно её сохранит.

— Почему нет?

— Потому что ты не видел его лица, когда я впервые показался без неё, — усмехается Папирус. — Знаешь, было много моментов, когда мы ссорились, дрались, игнорировали друг друга, но тот, самый первый... почему-то именно за него мне безумно жаль.

Звезда кажется ужасно холодной, когда он надевает её на шею, но это ощущение знакомо. Папирус не уверен, имеет ли он право снова носить подвеску, но прямо сейчас это единственное, что он по-настоящему хочет.

— Я не видел, каким он был, когда это произошло, но... — Флауи подбирает слова так, будто действительно боится ранить Папируса. — Я видел тебя, когда он вернулся домой. И я достаточно разбираюсь в эмоциях, чтобы сказать: тебя тоже задело, что он отдал звезду Фриск.

— Это всего лишь вещь, в любом случае, — Папирус зачем-то пытается улыбнуться. — Теперь уже не важно.

Тяжесть на шее быстро становится привычной; она успокаивает. Прямо сейчас Папирусу действительно всё равно, что случилось со второй звездой: какая разница, кому брат её отдал, если он сам больше не может её носить.

— Ты прав, — соглашается Флауи. — Думаю, нужно вернуться к более важным вещам.

Папирус кивает, захлопывая ящик. За секунду до этого он мельком видит внутри какую-то книгу, больше похожую на альбом, но у него нет времени — нет желания — узнавать, что внутри. Что бы там ни было, думает он, вряд ли это облегчит ему жизнь.

— Итак, эта машина, — начинает он. — Зачем Санс хотел её починить?

— Может, лучше для начала спросить, откуда она здесь? — фыркает Флауи. — Это не займёт много времени, поскольку я сам мало что знаю. Санс, он... любит секреты, да? Когда ты был маленьким, эта лаборатория использовалась им для работы над машиной, но создал её не твой брат. Был учёный — мало кто помнит его, впрочем, — он-то и создал это устройство. Санс помогал ему, до тех пор, пока этот учёный не пропал, а затем работа над машиной застопорилась. Думаю, было много причин для этого, но главная, — Флауи кивает на журнал с одной и той же надписью, — вот она.

— Нет энергии?

— Да. Очевидно, тот парень знал, как это исправить, но просто не успел. В любом случае, твой брат не особо горел желанием разбираться с этим, пока не умерла Фриск.

— Почему? — напряжённо спрашивает Папирус. — Что она делает?

Флауи выглядит так, будто решает в голове сложную задачку.

— Ты когда-нибудь хотел обратить время вспять? — вопросом на вопрос. — Каждый из нас хотел бы. Эта машина, она... вроде как может это сделать. В каком-то смысле.

— Это машина времени? — уточняет Папирус неверяще. Флауи закусывает губу, мотая головой.

— Можешь называть её так, но... Слушай, существует множество различных реальностей, — он тщательно подбирает слова, словно ступая по тонкому льду. — Существуют миры, в которых всё происходит иначе. Альтернативные вселенные, которым нет конца и края, которые пересекаются друг с другом или никогда не встречаются. Никто не проверял на практике, существует ли подобное; учёный, что изобрёл эту машину, полагал, что такие миры обязаны быть где-то в ткани пространства. И это устройство должно было помочь ему в исследовании других вселенных. Ты прав, в каком-то смысле: это машина времени, но с её помощью ты не можешь вернуться назад. Другими словами, её траектория не линейна — время будет двигаться не по прямой, а в разные стороны. — Флауи останавливается, вглядываясь в собеседника. — Ты понимаешь, о чём я говорю?

— Кажется, — это звучит безумно, всё, что говорит Флауи, звучит безумно, но у Папируса нет особого выхода. — То есть Санс хотел спасти Фриск с помощью этого? Но как?

— Хотел бы я знать! — вырывается у цветка. — Возможно, он собирался найти другую вселенную, где события шли бы иначе, и вытащить Фриск оттуда. Хотя я не думаю, что такое вообще возможно. Или он собирался сам остаться в другой временной линии, где Фриск была бы жива. Или что-то ещё, понятия не имею. Я говорил тебе: это лишь крохотная лазейка. Эта машина, — он хлопает металлический корпус, и тот отзывается негромким гулом, — простой инструмент. Осталось только придумать, как его использовать.

— Всего-то, — нервно хмыкает Папирус, смыкая пальцы в замок до хруста. — Всего-то придумать, как заставит её работать, а затем вытащить Санса? Легче лёгкого!

Флауи кидает на него испепеляющий взгляд.

— Первая часть уже сделана, — говорит он сердито. — Санс позаботился об этом. Взгляни на последнюю страницу.

Папирус послушно пролистывает журнал снова. На последней странице и вправду есть надпись, которую он не заметил ранее: она размашисто выведена на весь лист огромными чёткими буквами. И, едва прочтя это слово, Папирус начинает дрожать, поскольку ему тут же становится ясно, что за выход нашёл его брат.

— Так ты говоришь, что мы должны...

— Это единственный выход, — неумолимо отвечает Флауи, — и это единственная причина, по которой у нас есть осколок. Есть только одна вещь, что обладает достаточным количеством энергии и может заставить машину работать — душа. Причём неважно, чья; главное, чтобы она обладала решительностью и могла существовать отдельно от тела. Конечно, Санс полагал, что только человеческие души способны на это, и потому просил Альфис о помощи, но он сделал это слишком поздно.

Папирус невольно дотрагивается до нагрудного кармана, где тихо и ровно бьётся осколок души. Мысль использовать его в качестве топлива для машины кажется дикостью первые несколько минут, но, чем тщательнее он размышляет об этом, тем очевиднее становится решение.

— Я не знаю, как получилось так, что этот кусочек сохранился, — тихо говорит Флауи. — Возможно, Санс хотел, чтобы так случилось — с самого начала. Он начал доверять тебе достаточно сильно, чтобы поверить: ты сможешь исправить то, что он не сумел. И единственная правильная вещь, на которую мы сейчас способны — это заставить проклятую машину работать и вернуть тебе брата, потому что больше этот осколок ни на что не годен. Души монстров всё же не могут существовать отдельно от тела слишком долго. Вскоре он совсем исчезнет — тогда нам ничего не останется.

Папирус достаёт частицу души, взвешивая её в ладони. Так ему не показалось, что она стала меньше? Осколок доверчиво греет ему руки; распылить его в машине — всё равно, что окончательно убить брата своими же силами, но это относительно малая жертва после всего произошедшего.

Он подходит к машине, и Флауи неловко открывает маленький люк сбоку, несколько раз вхолостую прокручивая рычажок. За дверцей обнаруживается небольшая выемка, в которую Папирус аккуратно вкладывает осколок: он не подходит по размеру, он меньше, чем нужно, но это всё, что у них есть. Флауи закрывает люк и нажимает несколько кнопок; проходит несколько долгих секунд, прежде чем табло мягко мерцает, и на нём проступают какие-то цифры.

Папирус смотрит на них в полном недоумении. Конечно же, брат не оставил никаких инструкций, и он понятия не имеет, как пользоваться этим устройством — что вообще могут значить эти цифры? Флауи пытается объяснить, потому что Альфис рассказала ему, но после первых же предложений информация путается, и Папирус останавливает цветок взмахом руки.

— Просто скажи, что мне делать, и мы покончим с этим, — он непроизвольно дотрагивается до подвески на груди, набираясь решимости. — Меня не интересуют технические подробности.

Флауи согласно кивает и вспрыгивает на панель.

— Эти числа задают координаты пространства, куда ты хочешь попасть. По крайней мере, такова была задумка. Но мы не знаем, куда нам нужно, поэтому попробуем наугад.

— Позволь мне уточнить, — Папирус набирает в грудь побольше воздуха, — ты хочешь, чтобы я отправился неизвестно куда и сделал там... что-то?

Флауи сохраняет каменное выражение лица.

— Верно. И я хочу, чтобы ты сделал это один. Альфис предупредила, что энергии хватит только на тебя — или меня.

— Да ты, должно быть, шутишь, — бормочет Папирус. — Но у нас всё равно нет вариантов, так ведь?

— Никаких, — Флауи позволяет себе слабо улыбнуться. — И у нас одна попытка, если только у тебя нигде не завалялось ненужных душ.

Они нервно смеются, не глядя друг на друга. Если быть откровенным, то перспектива оказаться посреди чужого мира пугает Папируса до чёртиков, но ещё больше его пугает возможность упустить этот единственный шанс снова увидеть брата живым. По крайней мере, думает он, если ничего не выйдет — он хотя бы будет знать, что пытался его вернуть.

— Какие-нибудь идеи? — интересуется он на всякий случай. — С чего мне начать?

— Не могу подсказать, — с сожалением говорит Флауи, наклоняя голову. — Я даже не знаю, где ты окажешься. Эта машина больше похожа на русскую рулетку, когда попадает в руки тем, кто ею управлять не умеет. Но я уверен, ты что-нибудь придумаешь.

— Тебе легко говорить, — усмехается Папирус. — Тебе-то не нужно кидаться в неизвестность.

— Есть люди, за которыми я бы пошёл, — серьёзно отвечает цветок, — но это просто не моя роль. Санс — твой брат. К тому же я всегда порчу планы, подобные этому. Правда.

— Немудрено, что ты спелся с моим братом, — хмыкает скелет. — Так как заставить её работать? Дёрнуть за рычаг?

— Да, поверни его пять раз. Если всё в порядке, то машина сработает. — Флауи дотягивается и обвивает его руку в крепком пожатии. — Послушай, перед тем как ты... ну, я хотел бы извиниться. За то, что говорил раньше и что думал. Я был не прав, когда считал, что некоторые монстры не меняются.

Папирус криво усмехается, сжимая стебель в ответ.

— Странное чувство: будто я совсем другой, но в то же время тот же. Понимаешь?

— Даже лучше, чем хотел бы.

Потом Папирус остаётся один, и Флауи отходит подальше, чтобы их не утянуло вместе. Рычаг удобно скользит в ладонь; он перехватывает рукоять покрепче, начиная медленный отсчёт. Круги проворачиваются со скрипом, вместе с каждым из них табло загорается ярче. Папирус чувствует — даже если бы сейчас он струсил, то не смог бы перестать вращать.

Пятый круг завершается тихим щелчком. Несколько секунд ничего не происходит, и Папирус стоит, затаив дыхание, замерев в тишине комнаты; на миг его душа падает в бездну при мысли о том, что ничего не вышло. Рука его дрожит, непроизвольно дёргаясь, и в какой-то момент рычаг преодолевает нужные сантиметры, приводя машину в действие. Нарастающий гул, что вливается в уши — вот что слышит Папирус, прикрывая глаза от безумного синего света, пробивающегося сквозь крохотный люк.

Осколок души разрастается, давая ему шанс исправить всё, а затем сгорает дотла; это последнее, о чём Папирус успевает подумать, прежде чем темнота накрывает его сознание.

Созидай


О темноте вряд ли можно сказать многое. Всё, что о ней известно Папирусу, чей родной дом погружён во тьму долгие годы: темнота постоянна. Неважно, как именно с ней бороться; монстры придумали многое, чтобы принести свет в Подземелье, но каждый понимает, что это временные меры. Относительно светлый Сноудин остаётся таковым из-за высокого потолка пещеры; мрачный Водопад прокладывает дороги светящимися кристаллами и мерцающими над водой светлячками. Хотлэнд трудно назвать светлым — он горячий, яркий, и вся эта обжигающая магма, что струится под ногами и зыбкими мостиками — Папирус не уверен, что она способна как-то противостоять тьме. Всё, что есть в Подземелье — это темнота, про которую неизбежно вспоминаешь, ложась спать, и каждый уже давным-давно к ней привык, как к неотъемлемой составляющей; однако очень, очень давно Папирус не оказывался с ней лицом к лицу.

Он открывает глаза... где-то. Он даже не уверен, что вообще смотрит куда-то, потому что если поднести ладонь к глазницам, то ничего не меняется. Чувствуя себя слепым, Папирус осторожно делает шаг вперёд и с опаской обнаруживает под ногами твёрдую поверхность. Он шагает ещё несколько раз, не слыша никаких звуков, вытягивая вперёд руку, чтобы ни на что не наткнуться, но вокруг по-прежнему темнота. Папирус останавливается — смысла идти в неизвестность нет. Он пытается кашлянуть, чтобы услышать себя самого — выходит тихо и приглушенно, словно издалека, а поднесённую вплотную к глазам руку по-прежнему не видно. Теряя ощущение собственного присутствия, Папирус стоит посреди полнейшего ничто; из всех вариантов, что он прокручивал в голове, такой даже не рассматривался.

Что же. Он пытается рассуждать логично, пока паника не успела захватить его сознание. Возможно, машина работает именно так, и нужно просто подождать, пока что-то не произойдёт. Сколько ждать и случится ли что-то вообще — эту мысль он малодушно оставляет на потом. Или, рассуждает скелет, ничего не вышло: машина не работает, она сломалась, произошло что-то ещё, и он... застрял где-то? От такой перспективы ему откровенно не по себе. Папирус обнимает себя за плечи, чувствуя внезапный холод, хотя температура вокруг остаётся постоянной. Может, он просто умер? И если это то место, куда попадаешь после смерти, то брат обязан быть где-то здесь; если, конечно, в наказание за все грехи ему не предстоит провести вечность в одиночестве.

Ощущение своего же тела медленно растворяется в пространстве. Папирус держит себя за плечи, чтобы не потеряться окончательно, и старательно глядит в тьму, не различая и намёка на огонёк.

— Санс? — тихо зовёт он, почти шёпотом. Никто не отвечает. Ну, конечно же.

— Фриск? — почему-то вырывается у него. Чужое имя колет язык, и чёрт знает, отчего оно вдруг пришло на ум; как бы то ни было, Папирус не решается позвать кого-то ещё. Здесь нет эха, нет ничего; темнота будто поглощает звуки. Он стоит на месте, не зная, что делать: там, где нет направлений, некуда идти.

— Их здесь нет, — вдруг доносится до него, и Папирус резко поворачивается туда, откуда — вроде бы — слышится голос. Первые мгновения никого не видно, но проходят секунды, и он медленно начинает различать очертания говорящего. Тот стоит неподалёку, небрежно скрестив ноги, смотрит прямо на него, словно темнота — не помеха. Папирус осторожно шагает к нему — к ней, понимает он, к девочке, удивительно похожей на Фриск: те же короткие волосы, растянутый полосатый свитер — только зелёный, — та же печальная улыбка. Её тёмные глаза, поблескивающие алым, внимательно следят за его приближением.

Когда остаётся чуть меньше метра, Папирус останавливается.

— Ты звал, — отвечает она на невысказанный вопрос, — Папирус.

Он хмурится.

— Откуда ты...

— Я всё знаю, — она даже не утруждает себя тем, чтобы дослушать. Девочка смотрит снизу вверх, абсолютно спокойно. — Почти всё. Так что не буду задерживать тебя. Послушай, Папирус, — она складывает руки на груди, — это место зовётся Пустотой. Обычно здесь бываю лишь я, но машина выкинула тебя в это измерение.

— Ты знаешь о машине? — не выдерживает он. Девочка сердито меряет его взглядом, в котором читается усталость.

— Я знаю почти всё, — повторяет она терпеливо. — О тебе. О Сансе. Об Аз... о Флауи. И о машине, само собой. Хочу тебя успокоить: она работает. Души твоего брата хватило на один бросок, но вы не ввели никаких координат.

— Мы не знали, что делать.

— Да, это понятно, — она опускает глаза, задумчиво разглядывая темноту под ногами. — Наверное, даже Санс толком не представлял, как действовать дальше. Ты в более выигрышном положении, чем он — у тебя много времени, чтобы подумать об этом. Знаешь, Папирус, обычно время никогда не бывает хорошим союзником, но здесь, в Пустоте, понятие времени не существует в принципе. В твоей вселенной — и в других тоже — могут пройти века, но здесь не промелькнёт и секунды. Пустота поглощает время — потому я и могу существовать здесь так, словно на самом деле я ещё жива. И по этой же причине у тебя есть возможность хорошенько поразмышлять над своими действиями.

— Звучит как ад.

Она усмехается, не размыкая губ.

— Так и есть, поверь.

Потом они садятся друг напротив друга: Папирус неловко смотрит в сторону, невольно думая, как вообще можно сидеть на пустом месте. Девочка разглядывает его из-под полуприкрытых ресниц и изредка роняет фразы, будто продолжая прерванную беседу.

— Это что-то вроде коридора. Машина выкинула тебя сюда, потому что ей не дали определённую точку — очевидно, она была настроена так, чтобы путешественник не попал в одну из реальностей случайно.

— Так Флауи был прав? — у Папируса уже нет причин сомневаться, но всё равно выходит недоверчиво. — Существует множество вселенных?

— Больше, чем ты можешь себе представить, — отвечает собеседница. — Больше, чем можно сосчитать. Представь: миры, где ты никогда не существовал, где был совсем другим, где поступал иначе. В каждом из них у тебя есть своя роль и своя судьба.

— Судьба, которой невозможно противостоять.

— Верно, — она улыбается, подперев щёку рукой. — Флауи научил тебя этому, да? Трудно играть с судьбой, и ещё сложнее выигрывать. Санс попытался, и у него ничего не вышло. Ты пытаешься тоже, но...

— Но? — с замиранием переспрашивает Папирус. Она пожимает плечами, приподнимая уголки губ.

— Не знаю. Я не знаю, что из этого выйдет, поскольку подобного не происходило раньше. Ты волен поступать так, как посчитаешь нужным, Папирус, а я буду только наблюдать. Но, если вдруг ты решишь, что нуждаешься в совете, я буду здесь, — по её лицу пробегает трудноуловимая волна, в которой Папирусу удаётся распознать что-то знакомое, — я всегда буду здесь.

— Что мне делать? — спрашивает он, и девочка кивает куда-то в сторону, где всё ещё непроглядно темно.

— Это Коридор, помнишь? Ты можешь пойти куда угодно. Есть лишь одна загвоздка: реальностей много, слишком много. Если попадёшь в одну из них, уже не выберешься обратно, поэтому тщательно взвешивай свои шаги. Дорога найдёт тебя, если только позовёшь её — главное, чтобы это был тот путь, который и вправду нужен.

Папирус хрипло смеётся. В голове набатом стучит имя брата, и в унисон ему расступается тьма: по левую руку мягко светится что-то круглое — в этом предмете он распознаёт обычную дверную ручку.

— Это лишь одна дверь, — говорит ему вслед девочка, чьего имени он не знает. — Тебе необязательно входить. Пока ты здесь, Папирус, все они открыты.

— Я запомню.

Ноги кажутся тяжёлыми, и шагать трудно, словно бы он утопает в окружающей тьме, однако Папирус всё же добирается до двери. Её очертания проступают тонкими линиями, когда он хватает ручку, поворачивая её абсолютно беззвучно, и так же беззвучно растворяется дверь, заливая Пустоту неожиданно ярким светом.

Это их дом. Когда глаза, уставшие от тьмы, привыкают к свету, Папирус осознаёт, что видит собственный дом изнутри: маленькую кухню, в которой никого нет. Какое-то время он оцепенело рассматривает донельзя знакомую картину, склоняясь к мысли, что эта дверь ведёт в его собственный мир, когда в поле зрения появляется какой-то монстр. В нём Папирус с недоумением узнаёт себя, только несколько другого: более сутулого, с зажатой в зубах сигаретой — вот уж нет, никогда он не любил это дерьмо, — в дурацкой оранжевой толстовке и нелепых кедах. Эта странная версия его самого достаёт из холодильника контейнер с пометкой «тако» и садится за стол, даже не удосужившись взять тарелку. Сигарету он тушит в абсолютно чистой пепельнице, а затем устало вздыхает, прежде чем приняться за еду.

Папирус бессознательно протягивает руку, наталкиваясь на препятствие: что-то вроде вязкого желе, покрывающего весь проём. Пальцы мягко пружинят, касаясь его, и Папирус давит чуть сильнее — кончик указательного пальца едва-едва проходит сквозь желе, и он вдруг ощущает неожиданно сильное притяжение, влекущее вперёд всё его тело.

Он едва успевает выдернуть руку, прежде чем его бы затянуло в другую реальность. Сзади цокает языком странная девочка; Папирус оборачивается к ней, прекрасно зная, какие дикие у него сейчас глаза.

— Не стоит так опрометчиво лезть на рожон, — она неодобрительно качает головой, — я ведь сказала тебе: открыты все двери. Ты сам решишь, в какую из них пойдёшь, но, может, не нужно бросаться в первую попавшуюся?

— Это я? — спрашивает он хрипло. — Там, за дверью — это и вправду я?

— Не совсем. Это другая твоя сущность, твой двойник, если хочешь.

— Мы совсем не похожи, — бормочет Папирус, снова глядя на своё второе «я». — Этот парень... от меня у него только внешность.

— У вас больше общего, чем ты думаешь, — девочка подходит к нему, тоже глядя на второго Папируса. — Но он также является кем-то ещё. Ни один мир не идентичен другому, и ни один монстр не повторяет себя. В любой из реальностей, что ты увидишь, нет никого, кто был бы точно таким же.

Папирус прокручивает её слова в голове. Если нет его самого, то, выходит, нет и Санса? Того Санса, которого он знал всю жизнь? Есть другие, ведущие себя по-своему, выросшие в других обстоятельствах, живущие в своих мирах... и в каждом из этих миров есть Папирус, верно? Он хочет спросить об этом, но не успевает, поскольку картина в двери меняется, и на кухню входит кто-то ещё, кто-то маленький и резвый, кто-то, в ком Папирус узнаёт своего брата — нет, не брата. Санса. Он выглядит иначе, и он странно одет: все эти совершенно ребяческие вещи, вроде повязанной на шее банданы, и его глазницы вовсе не горят красным, и он... кажется счастливым? По крайней мере, он улыбается так широко и задорно, как никогда не улыбался его Санс, и он садится напротив второго Папируса, рассказывая что-то. Они оба смеются. Странное чувство рождается в груди Папируса при виде этих двоих: что-то липкое и холодное, обволакивающее его желудок. Оно усиливается, когда другой Санс сжимает руку другого Папируса в порыве, когда они смотрят друг на друга с заметной нежностью, когда тот Папирус гладит его по голове; это зрелище отчего-то невыносимо режет взгляд. Но он просто не может заставить себя перестать смотреть. И, когда они заканчивают трапезу, другой Санс обнимает своего брата — этот простой жест выглядит донельзя естественным.

Папирус захлопывает дверь. Ручка некоторое время мерцает, а затем гаснет; они с девочкой снова остаются в темноте.

— Что же, — нарушает она молчание. — Не думаю, что ты захочешь пойти туда.

Папирус сжимает кулаки. Кости хрустят, но ему плевать; то, что он видел за проклятой дверью, кажется чертовски несправедливым.

— Мне нравится та реальность, — продолжает девочка, косо смотря на него. — Никогда не встречала более умиротворяющей картины. Порой я жалею, что родилась в другом месте, но... знаешь, и там не всё так хорошо, как кажется. Просто монстры того мира раньше нас поняли, что можно сближаться друг с другом, а не отдаляться.

— Неважно, — цедит он сквозь зубы. Увиденное до сих пор прожигает в груди дыру. — Это просто несправедливо. Почему есть миры, где наши воплощения счастливы, в то время как я... и Санс...

— Я думала об этом с тех самых пор, как попала сюда, — девочка не делает попыток успокоить его, но остаётся рядом. — Знаешь, что я поняла? Нет такого понятия как «несправедливость». Монстры в других реальностях счастливы не потому, что несчастны мы. Разные обстоятельства рождают разные поступки, и ад, Папирус... мы создаём его сами. Во всём, что происходило с нами, и что происходит, нужно винить только себя.

Он ничего не говорит. Девочка вздыхает, прежде чем снова покинуть его, вернувшись на своё место наблюдателя, где она садится, скрестив ноги.

— У нас есть вечность в запасе, — говорит она тихо. — Чувство, что гложет тебя изнутри — поверь мне, оно пройдёт. Всё проходит, Папирус.

— Я знаю, — выдавливает он сквозь зубы, — я знаю, но пока что не хочу избавляться от него.

— Решать тебе.

Это звучит почти как проклятье.

***

Двери появляются и исчезают одна за другой; Папирус давно забросил попытки сосчитать их. Он просто поворачивает ручку, распахивая очередной вход, и смотрит, смотрит, как на его глазах проживают жизни другие воплощения его самого. Какие-то реальности мелькают перед глазами на долю секунды, и он закрывает дверь, зная, что там нет искомого. Какие-то захватывают внимание, и Папирус часами — наверное, часами, в Пустоте трудно сказать, — сидит у порога, жадно ловя каждое движение двойников. Но, сколько бы миров он ни увидел, пока что нет ни одного, куда он с уверенностью пошёл бы.

Девочка остаётся позади. Порой Папирусу кажется, что она исчезла; он забывает о её присутствии. Но, стоит обернуться, она всё ещё там: невесомый взгляд скользит по его неподвижной фигуре, не тревожа и не отвлекая. Папирусу легко сосредоточиться на созерцании, во многом благодаря этому.

Реальностей действительно много. После той, первой, что прожгла в нём дыру, Папирус изучает множество других, и каждая по-своему приносит боль. Чуть меньшую, чем могло бы быть, но, в любом случае — он ощущает, как тоска постепенно накапливается, и как труднее и труднее становится открывать следующую дверь, заранее зная, что за ней окажется. Кто за ней окажется.

Санс всегда там. Радостный ли, печальный ли, страдающий, счастливый — он всегда там, за дверью, а рядом с ним — другой, разделяющий с Папирусом одно лицо. И, вне зависимости от того, какие их связывают отношения, это место неизменно занято, так что Папирус всё чаще задаётся вопросом о том, сможет ли хоть один из этих миров принять его, как родного? Сможет ли хоть один из Сансов полюбить его так, как это делал брат?

Чем дольше он сидит, чем больше дверей распахиваются, тем сильнее растёт в нём мрачное гнетущее предчувствие.

Нет.

Он видит мир, в котором он сам — наивный энтузиаст, мечтающий попасть в Королевскую Стражу. Папирус жадно глядит на эту реальность: видеть себя таким радостным и ничем не отягощённым непривычно. Он наблюдает за своим братом — за его братом, — что лениво спит на посту, встречая знакомых шутками, и впивается в его усталую добродушную улыбку, ловит хитрый проницательный взгляд. Этот Санс не такой, но более похожий; он шутит и бездельничает, он появляется из ниоткуда, он... более родной и знакомый, но у него уже есть свой Папирус, которого Санс любит. В этой реальности вновь нет места для чужого; Папирус с сожалением закрывает эту дверь, ища другую.

Потом он видит этого Санса ещё несколько раз. Видит его поднимающим со снега шарф, говорящим с человеком в светлом зале, плачущим у двери в Руины. Видит Санса, живущего в чьём-то чужом уютном доме; видит его опустевшие мёртвые глаза. Видит, как он умирает. Это зрелище уже не ново, но Папирус всё равно ощущает, как бегут по спине мурашки, когда кости рассыпаются в прах, и закрывает эту дверь, не досмотрев.

Есть много реальностей. Есть много миров, почти повторяющих друг друга. И в каждом из них, понимает он, почти в каждом Санс страдает больше остальных — по крайней мере, это то, что Папирус видит, открывая и закрывая двери. Во всех мирах, кроме того, самого первого, на Санса возложена самая тяжкая из всех ролей.

Он видит мир, в котором брат — король, и его печальная улыбка вымученная и дрожащая.

Он видит мир, где брат убивает, и его руки полны чужого праха, а душа трескается кусками от собственного безумия.

Он видит мир, в котором по черепу брата бегут трещины, сворачиваясь в пробоину на затылке. Его кровавые глазницы горят нехорошей жаждой, когда топор вонзается в человека — этот монстр и наполовину не тот, кого Папирус знал, но это тоже Санс. Как бы то ни было.

Он видит мир, в котором Санс исчезает, распадаясь — на его шее по-прежнему повязан алый шарф. Красная полоса, тянущаяся поперёк грудины, смертельна; в этой вселенной брат снова умирает, не сумев никого спасти.

Потом есть ещё много других миров, в том числе его собственный: тот, где Санс снова светит золотым зубом и носит подвеску-звезду. Папирус замирает перед дверью, с горечью осознавая, что это лишь ещё одна альтернативная версия их жизни, в которой есть и он сам. Такой же сильный, порой злой и жестокий; охраняющий Санса без его ведома, прячущийся за фасадом отстранённости. В этом мире человек — та маленькая девчонка, Фриск, — приходит тоже, и с ней Флауи, и она вновь добра. Папирус снова смотрит, как брат предаёт его, но больше не ощущает сожаления. По крайней мере, в этом мире Санс жив. Санс в порядке.

С каких пор этого стало достаточно?

В этой Вселенной человек умирает из-за золотых цветов, отдав свою душу. Со странным чувством Папирус глядит, как разрушается барьер; его брат, наконец, свободен, как и все монстры, но не счастлив. Сансу не нужно солнце — только Фриск.

За следующей дверью Санс использует силу уже собранных человеческих душ, чтобы излечить девчонку. Это помогает, но цветы снова вырастают на брате и... что ж, он и без того знает, чем закончится эта временная ветвь.

Потом они оба умирают, разрушая барьер; брат не может говорить, а на её глазах растёт венок из цветов; но, господи, Санс улыбается, перед тем как рассыпаться в прах, и эта улыбка — самая счастливая из всех, что когда-либо появлялась на его лице.

Он жертвует собой, чтобы провести человека на Поверхность, когда она отказалась убивать Азгора.

Он умирает у своего поста, сражаясь с человеком.

Он умирает в Тронном зале, пытаясь отомстить.

Он умирает и умирает, и умирает.

Это не остановить.

***

Очередная ручка остаётся закрытой — Папирус не поворачивает её. Он даже не протягивает руки; только сидит перед дверью, глядя в пустоту со странным выражением. Это продолжается какое-то время, пока девочка не подходит неслышными шагами, вставая прямо за спиной.

— В чём дело? — спрашивает она. — Есть ещё много миров, что ты не видел. Или ты уже решил, что будешь делать?

Папирус мотает головой, зажмурившись. Он, чёрт побери, понятия не имеет, как поступить, особенно после всего того, что наблюдал в дверном проёме.

— Неважно, сколько миров осталось, — говорит он, не открывая глаз, — неважно, какой я выберу. Мне нет места в любом из них, и нигде во всей этой бесконечности нет моего брата. Настоящего.

— Твой настоящий брат умер, Папирус. С этим ничего не поделаешь.

— Я знаю, — отвечает он тихо. — Я знаю. И, даже если бы я смог заменить его кем-то ещё... другой его версией. Принял бы он меня в ответ?

— Это зависит только от тебя, — девочка садится рядом, но они не соприкасаются. Папирус фыркает — это больше похоже на всхлип.

— От меня уже ничего не зависит. Знаешь, что я понял, смотря на эти миры? В любом из тех, что повторяет мой собственный, Санс никогда не бывает счастлив. Он либо умирает, либо остаётся один и... ему не нужен кто-то вроде меня. Только человек.

— Но ты же понимаешь, почему?

— Да, — голос звучит ломко и сухо. — Я понимаю. И потому не собираюсь никуда идти и вмешиваться в чужую жизнь.

— Что же ты будешь делать? — она наклоняет голову на манер птички.

Он бессильно улыбается, пожимая плечами. Он не может уйти и не может вернуться назад — в этом нет смысла. Можно продолжать сидеть здесь и смотреть в пустоту до бесконечности, но... это тоже не то, чего бы ему хотелось.

— Я была уверена, что ты уйдёшь, — хотя она так говорит, звучит это не очень удивлённо, — но также я была уверена, что ты останешься. Думаю, это ваша семейная черта: преданность. Твой брат, когда чинил эту машину, полагаю, тоже не собирался заменять Фриск кем-то другим. Он слишком много знает о ценности жизни, чтобы так просто обманывать себя.

Она встаёт, поправляя рукава свитера; Папирус автоматически следит за её движениями. Девочка смотрит сверху вниз с трудночитаемым выражением.

— Есть ещё одна дверь, — она кивает на светящуюся ручку, и Папирус отрицательно качает головой, не собираясь её открывать, — и, вообще-то, она моя. Это единственная дверь, порог которой я могла бы переступить. Но, поскольку я не собираюсь этого делать...

Она поворачивает ручку, слегка толкает её вперёд; в первый миг кажется, что ничего не происходит. За дверью полнейшая темнота, как та, что царит в Пустоте; лишь приглядевшись, Папирус замечает тонкие линии, обозначающие края портала. Он завороженно смотрит в это полнейшее ничто, пока девочка продолжает:

— Полагаю, ты знаешь, на что способна решительность? Меня нет почти ни в одном из миров, но в некоторых я использовала Фриск, чтобы стереть временную линию, в которой мы находились. Вернее, не я, а мои альтернативные версии. Но и здесь я могла бы поступить также — эта дверь всегда открыта. Я могла бы стереть наш мир и начать всё заново, но, — она грустно улыбается чему-то, — это не то, чего я хочу. К тому же теперь, когда Фриск больше нет, я не в силах воспользоваться дверью, однако ты — ты можешь.

— То есть ты хочешь, чтобы я... — начинает он, но осекается на полуслове. Девочка внимательно смотрит на него алыми глазами.

— Чтобы создать, сперва нужно уничтожить. Когда ты переступишь порог, твой мир будет окончательно стёрт, а на его месте возникнет новый: такой же, каким ты его знал.

— И Санс будет там? — спрашивает Папирус с замиранием, и душа его нервно дёргается, когда девочка еле заметно кивает.

— Всё будет таким же. Твой дом, твой брат, ваша жизнь... до тех пор, пока не придёт человек. Мой тебе совет, Папирус: постарайся в этот раз не допустить досадных ошибок. Если Санс может быть счастлив лишь, когда она жива, то прими это. Ты стараешься спасти своего брата, но этого мало; чтобы спасти его, сперва нужно спасти кого-то ещё.

Он подходит к чёрному проёму, осторожно вглядываясь в темноту; там, за ней, возможно, лежит новый знакомый мир, где Санс ещё жив и не знаком с человеком. Там ещё можно всё предотвратить. Папирус сглатывает и поправляет шарф, скорее от волнения, чем от необходимости. Этот странный вариант видится ему единственным возможным: он всё равно не может остаться и не может уйти.

— Спасибо, — говорит он ей, уже протягивая руку к темноте; желе снова пружинит под пальцами. — Спасибо за всё.

— Я знаю, как сложно побороть судьбу, вот и всё, — усмехается она, обнимая себя за плечи; её фигурка вдруг становится неожиданно маленькой и хрупкой, это зрелище сжимает душу, — и знаю, как тяжело терять близких. Возможно, в этот раз у тебя получится выйти победителем, Папирус. А если нет... ты знаешь, каковы правила этой игры.

— Я готов заплатить, — отвечает он с лёгкой улыбкой, прежде чем шагнуть в неизвестность, — только если Санс будет в порядке.

Пальцы погружаются во что-то вязкое, и вместе с ними всё его тело затягивает в пустоту. Прежде, чем это происходит, Папирус успевает кинуть последний взгляд на свою собеседницу: она улыбается, провожая его глазами, и эта улыбка слишком похожа на ту, что он видел однажды на лице брата.

Это продолжается лишь секунду. Затем темнота вновь поглощает его, выталкивая в неизвестность; Папирус закрывает глаза, не чувствуя под ногами земли, и молится богам, в которых никогда не верил.

«Пусть Санс будет в порядке».

Успей


Проклятый потолок собственной комнаты нависает каменной плитой, когда Папирус открывает глаза. Безо всяких мыслей он буравит его взглядом: плоскость трудноопределимого грязного цвета, покрытую трещинами и царапинами — следами вспышек его ярости, его несдержанности. Магия оставляет на вещах повреждения, что трудно исправить; магия оставляет шрамы, которые никогда не заживают. Где-то под футболкой брата, на рёбрах и позвоночнике, есть отметины, оставленные Папирусом много лет назад — они до сих пор остаются, надёжно спрятанные. И, хотя Санс никогда не открывает их взгляду, Папирус всё равно помнит — они есть, и это ещё одно напоминание. Ещё одна вещь, что он не сможет исправить.

Он глядит в потолок, не зная, отчего вдруг начал размышлять об этом. Память услужливо подталкивает его к краю, заставляя болезненно морщиться: шрамы на костях, трещина в черепе. Цветы, цветы, цветы, затем смерть; прах, въевшийся в его собственные руки. Папирус отстранённо поднимает кисти к лицу, вглядываясь, но не находя серых частиц. Однако даже если их нет, забыть уже не выйдет — брат всё равно умирал, а он всё равно не мог ничего с этим поделать.

Взгляд смещается на окружающее пространство: его комната, такая же, как была, один в один. Стеллаж с книгами, забитый оружием и бронёй шкаф, кровать с высокой спинкой, где он сейчас и лежит, дверь в ванную. Это их дом, без сомнения; Папирус только надеется, что в этом доме он больше не окажется один.

Он садится так медленно, как только может. Папирус помнит всё досконально: девочку, живущую в Пустоте, миры, где ему нет места. Брат, умирающий во многих из них, дверь, ведущая в бесконечность — он шагнул, чтобы спасти Санса хотя бы в этот раз. И теперь, когда ему следует незамедлительно проверить, всё ли получилось, он почему-то медлит, сидя на кровати и почти со страхом смотря на дверь. Нужно выйти и узнать, всё ли в порядке, но... он просто не может заставить себя.

В доме тихо. Папирус прислушивается к каждому шороху, но ни звука не доносится до него. Нет ничьих шагов, не бормочет телевизор, не хлопает входная дверь; всё тихо, словно он здесь один. Было бы проще, думает он, было бы куда проще, если бы брат снова топал ногами, разнося грязь по гостиной — они всегда ругались из-за этого, — или прогуливал работу, храпя в своей кровати, или хотя бы валялся на диване без дела. Если бы дал знак — хоть малейший! — что он жив и всё в порядке.

Но, конечно, ничего не происходит. Папирус всё же отрывается от кровати и встаёт, ощущая, как на секунду подгибаются затёкшие ноги. Это быстро проходит. Он медлит ещё немного, прежде чем коснуться дверной ручки, проворачивая её — сколько раз он уже это делал? — отчаянно боясь, что сейчас увидит очередной пустой проём.

Он не может сдержать вздох облегчения, потому что снаружи всего лишь коридор. Папирус перешагивает порог, попадая в полутьму, к которой глаза привыкают за долю секунды, и подходит к перилам, вглядываясь вниз. Гостиную видно как на ладони, но Санса там нет — скорее всего, нет его и в кухне, поскольку там совершенно тихо. Голова автоматически поворачивается в сторону спальни, взгляд задевает часы: сейчас раннее утро, время подъёма и завтрака, на который Санс всегда опаздывал. Наверняка это очередной обычный день, когда он, Папирус, обязан совершать обход, а Санс — спать на своём посту, получая потом за это нагоняй, но также это и тот день, когда должен прийти человек — Папирус чувствует, что по-другому быть не может. Всё пошло не так, когда появилась девчонка; логично, что этот новый мир также должен начаться с неё. Но, думает он, над этой проблемой можно поразмыслить позже. Сперва же...

У двери в комнату брата он замирает в нерешительности, как уже было однажды, кляня себя за такое малодушие. Изнутри не доносится и звука; Папирус осторожно стучит, позабыв о привычке врываться без предупреждения, и этот отрывистый стук разносится по коридору, отдаваясь от стен.

Целую долгую секунду он сходит с ума в ожидании, пока из комнаты не доносится торопливый голос:

— Да-да, Босс, я уже готов, сейчас!

Это Санс. Звук его низкого голоса проходит по позвоночнику, оставляя дрожь — Папирус не помнит, когда в последний раз слышал его, чувствовал его. Отчего-то он теряется, поражённый своей реакцией, и не успевает отойти от двери — она распахивается, Санс буквально влетает в него, вжавшись лицом в грудную клетку и тут же отскакивая. Папирус ничего не может поделать со страхом, промелькнувшим на лице брата, но он старается отбросить эту мысль прочь.

Это абсолютно точно Санс, правильный Санс, его Санс. Он неловко теребит подвеску-звезду, царапая кости об острые края, и избегает встречаться с Папирусом взглядом, пока тот жадно оглядывает его с ног до головы: старая чёрная куртка и знакомые царапины, и нет той трещины на черепе и... и проклятых цветов тоже, господи, их нет — Папирус наконец-то видит лицо брата полностью. Никаких цветов. Эта мысль бьётся в голове загнанной птицей, когда он делает шаг к Сансу, что невольно жмурится в преддверии удара. Этот животный страх, внушённый им самим, ранит Папируса сильнее, чем хотелось бы; со всей своей нежностью он прижимает ладонь к его щеке, и брат распахивает глаза в изумлении.

Он не знает, что вообще можно сказать теперь. Папирус чувствует его страх, и это не то, что можно легко исправить после долгих лет взаимных унижений и оскорблений, но он обещает себе попробовать. Санс так и не кладёт голову ему на ладонь, не отзывается на поглаживающие пальцы, и его зрачки напряжённо сужаются, вопросительно глядя исподлобья. Папирус знает, о чём он думает — что это всего лишь очередной извращённый способ причинить ему боль, дразня тем, в чём Санс нуждается больше всего, и ничто не сможет сейчас переубедить его в обратном. Понадобится много времени, чтобы брат научился принимать; понадобится много терпения, чтобы он сам смог отдавать. Но время никогда не бывает хорошим союзником, и Папирус уже уяснил, как мало им отведено на счастье. Потому рука его соскальзывает на плечо, прижимая брата к себе. Тот каменеет в чужих объятьях, слабо пытается отстраниться — Папирусу плевать. Чёрт побери, он так скучал по нему, по его голосу, даже по его дурацким шуткам, по этому трепету, что возникает, когда их души сближаются; Папирус прерывисто выдыхает, еле сдерживаясь, чтобы не напугать брата ещё больше, не вовлечь его в ненужный насильственный поцелуй. Под ладонью струной натянут чужой позвоночник, странно подёргиваются плечи; Папирус бросает взгляд на его лицо, но глаза Санса закрыты, и складка над глазницами снова сформировалась. Он словно хочет сбежать от этой неожиданной ласки, но, в то же время, пытается заставить себя расслабиться и поплыть по течению — Папирус знает, что этого Сансу хотелось бы больше всего. Понимать, что собственный брат никогда не будет притворяться чужим; признаться, Папирусу отчаянно хочется — хотелось этого — всю проклятую жизнь.

— Не ходи сегодня на работу, — говорит он менее твёрдо, чем нужно, — оставайся дома.

Волны непонимания, исходящие от Санса, почти можно ощутить физически, но он неуверенно кивает, не поднимая глаз.

— Д-да, Босс, как скажешь.

— И не зови меня так больше, — от голоса брата всё ещё слегка потряхивает. — Никогда, ты понял меня? Санс.

Тихий удивлённый вздох доносится снизу, и следом за ним руки, до того упирающиеся ему в грудь, медленно опускаются, безвольно свисая вдоль тела. Санс не пытается обнять в ответ, но также и не отталкивает; он говорит еле слышно, отвечая:

— Хорошо... Папс.

И он наверняка замечает, как разрастается и стучит душа Папируса от этого простого изменения, но не подаёт виду.

— Посмотри на меня, — почти мягко просит Папирус. Брат нерешительно поднимает взгляд, в котором можно прочитать много всего; он иглой впивается в самое нутро, прошивая насквозь. Возможно, когда-нибудь Санс сможет смотреть на него так, как делал это, доверчиво приникая к ладони: открыто, ласково, искренне. Без страха, без непонимания, и зрачки его не будут так отчаянно дрожать, словно он с трудом сдерживается, чтобы не расплакаться или не сбежать; но Папирус понимает слишком хорошо, сколько придётся приложить усилий ради этого единственного момента.

Это того стоит, так или иначе.

Он всё же наклоняется, осторожно, почти невесомо прижимаясь ко лбу брата; Санс, до того с трудом успокоившийся, мгновенно вздрагивает одновременно со звуком столкнувшихся костей и автоматически пытается сделать шаг назад, отстраниться. Волна сожаления пробегает по лицу Папируса, брат ловит её в недоумении, замирает, гадая, чем это вызвано — Папирус использует заминку, чтобы покрепче перехватить его некрупное тело и приблизить к себе.

В конце концов, Санс подчиняется, хотя Папирус не говорит ни слова. Он просто смотрит ему в глаза, что брат упрямо отводит, отчего-то краснея, и его рот приоткрыт, будто слова рвутся из горла, но что-то им мешает. Цветов больше нет — Санс волен говорить, когда угодно — однако ему нечего сказать в этой ужасно странной, смущающей во всех отношениях ситуации, поэтому Папирус говорит за него, говорит то, что не успел сказать раньше:

— Я тоже тебя люблю, Санс, — и брат выдыхает, и дрожь проходит по его телу, — так что не смей больше оставлять меня.

— Но я никогда не... — слабо пытается возражать он; получается тихо и невнятно. Папирус приподнимает его голову за подбородок, мягко, стараясь не сделать больно — ему хочется смотреть в глаза, что брат прячет и прячет. Ему хочется говорить с ним. Хочется быть с ним и...

Он прерывисто втягивает воздух, проходясь пальцами по челюсти, касаясь проклятого золотого зуба, чувствуя его остроту — и убирает руку, возвращая её на плечо. Сквозь щель меж зубами Папирус видит алый влажный отблеск языка; наверное, эта картина будит что-то в нём, потому что Санс внезапно напрягается и вновь поднимает руки, будто намереваясь защищаться. Однако больше ничего не происходит. Какие-то секунды они глядят друг на друга молча и тихо; в воздухе витает напряжение, которое Папирус ощущает кончиками пальцев — оно отдаётся подрагивающими плечами Санса — и всё же заставляет себя выпустить его из рук.

И мгновенно чувствует себя потерянным. Санс, кажется, тоже — он неловко потирает запястья и так ничего и не говорит. Папирус бы остался, чтобы сломать хотя бы часть воздвигнутой меж ними стены, но времени нет, поэтому он только повторяет просьбу быть дома — в безопасности, — и Санс кивает в ответ, на миг поднимая глаза с дрожащими зрачками.

А потом Папирус закрывает за собой дверь, переводя дыхание, и, господи, его душа так бьётся о рёбра, словно хочет выпрыгнуть наружу. Но это, конечно же, неважно.

Брат жив — вот что важнее всего.

***

Этот проклятый мир не изменить, даже уничтожив его. Папирус думает об этом, когда пробирается сквозь лес, увязая в снегу. Начинающаяся метель навалила сугробы почти до колена, и он неимоверно счастлив, что от высоких сапог в кои-то веки есть реальная польза, потому что чёртову тропинку замело начисто, и он бы застрял здесь, если бы носил хлипкие кеды, как Санс. Ветер бьёт прямо в лицо — конечно же! — будто пытаясь замедлить его; Папирус скрипит зубами, получше замотав шею шарфом, и движется как ледокол, оставляя позади проторенную полосу.

Не то чтобы ему холодно, скелеты вообще мало реагируют на температуру, иначе как бы они выживали в этой вечной зиме — ха-ха, брат бы сейчас придумал множество нелепых шуток на эту тему, — однако в этот конкретный момент Папирус проклинает мерзлоту Сноудина всеми словами, какие приходят на ум. Метель приходит совсем не вовремя, и весь этот чёртов снег, что мешает идти и слепит глаза, существенно тормозит. Нужно торопиться — Папирус не знает, когда именно человек упадёт в Подземелье, но предчувствие, снова свернувшееся внутри, говорит, что лучше бы ему не задерживаться дольше необходимого.

У него нет конкретного плана действий, если честно, и в голове всё ещё крутятся ненужные сейчас мысли о Сансе и его дрожащих плечах — это не то, что можно легко выкинуть из головы и забыть, поскольку пальцами Папирус по-прежнему ощущает твёрдую кость чужой скулы. Однако он почти умоляет себя перестать вспоминать это и пытается сосредоточиться на дороге — если он опоздает хоть на секунду, всё начнётся сначала.

Папирус не уверен, что сможет вынести это снова: приход человека и предательство, и золотые цветы, растущие на теле брата, и его новую смерть, что снова разобьёт души им обоим. Он не уверен, что когда-либо забудет первый раз, что не будет просыпаться от кошмаров ночами — как Санс, — что не сойдёт с ума однажды, в попытках привязать брата к себе всеми возможными способами. Так же, как его магия оставляла шрамы на теле Санса, так и Санс оставил шрам на его душе, и порой Папирус ощущает, как он ноет, напоминая о себе. Ещё один раз, думает он, ещё один такой раз — и его душа превратится в прах без участия цветов, однозначно.

Поэтому есть только один путь, и Папирус собирается следовать ему до самого конца. Больше всего в жизни он хочет защитить Санса, но, чтобы сделать это, нужно спасти кое-кого ещё — человека, ту маленькую беззащитную девчонку, умеющую лишь быть доброй к другим. Папируса передёргивает при мысли об этом — от необходимости становиться защитником человека — но это вынужденная мера. Это жертва, которую он принесёт в обмен на жизнь брата.

Вероятно, всё Подземелье возненавидит их обоих. Вероятно, Андайн захочет убить его, когда поймёт, что Папирус не отдаст ей душу ребёнка — признаться, эта возможность немного его пугает. Наверное, они ни за что не смогут победить Короля, если вообще до него доберутся, и какова вероятность того, что за весь этот долгий тяжёлый путь девчонка не умрёт? Бессилие на миг охватывает его, но Папирус приказывает себе собраться — если он хотя бы не попытается доставить её до барьера в целости и сохранности, можно ставить крест на Сансе. И на нём самом тоже, заодно. Если он костьми не ляжет — ха, он делает успехи с каламбурами, — чтобы не дать ей умереть даже один проклятый раз, то всё впустую.

Поэтому Папирус стискивает зубы и упорно движется вперёд — это единственное верное направление в мире, где их и вовсе нет. На полпути к Руинам ему встречаются несколько монстров: какие-то трясущиеся от холода собаки, ослеплённые пургой, да потерянный мальчишка-сноудрейк, бормочущий что-то под нос. Никто из них не обращает внимания на промелькнувшего мимо скелета, а он не отвлекается на них. Позади остаются уродливые снежные скульптуры, давно замёрзшие в ледышки, собственные ловушки, которые он осторожно обходит, не тратя драгоценные минуты на обезвреживание. Он минует несколько станций, развилок, слышит неподалёку шум реки; и вокруг по-прежнему только безмолвный мрачный лес да нависшее бордовое небо, сейчас почти превратившееся в сплошную черноту. Папирус чувствует на костях налипший снег, но не останавливается, чтобы его стряхнуть: вдалеке, едва-едва, он уже видит крохотный прямоугольник двери, и это наполняет его решимостью.

***

Кто-то явно хотел, чтобы эта дверь никогда не открывалась вновь, но этот кто-то не учёл, на что способен Папирус, когда ему что-то нужно. Замок слетает с петель после первой же атаки — скелет не собирается задерживаться из-за пустяков, и скрипящие створки распахиваются под тяжёлым ударом сапога. В длинном тёмном коридоре пугающе тихо, эту тишину Папирус разбивает своими же быстрыми шагами и учащённым дыханием. Он прежде не бывал в Руинах, и чёрт знает, куда ведёт этот коридор и что за монстры вообще здесь обитают, но, кто бы это ни был — Папирус клянется себе, что убьёт любого, посмевшего его остановить. Возможно, это не понравится Сансу, а ещё больше — той плаксивой девчонке, наивно полагающей, что всего можно добиться добротой, однако ему плевать. Если будет шанс пощадить, то он сделает это. Если нет... что ж, Подземелье всё ещё живёт по старому закону: убей или будешь убит, и в подкорку Папируса эти слова впечатаны крепче, чем в камень.

Как бы то ни было, коридор кончается, а ему никто не встречается на пути. Папирус взбегает по лестнице, наталкиваясь на ещё одну закрытую дверь, которую ждёт судьба своей товарки. За нею оказывается неожиданно светлое помещение, и Папирус щурится, прежде чем глаза привыкают: это чей-то дом, однозначно, чей-то светлый, но угрожающе тихий дом. Он осторожно заглядывает за угол, в гостиную, где видит погасший камин и пустое кресло, книжный шкаф, содержимое которого нет времени рассматривать. Есть ещё одна дверь, наверняка ведущая в кухню, тоже пустую; краем глаза Папирус цепляется за застрявший в раковине грязный мех, когда-то бывший белым, и висящий на стене набор хорошо заточенных ножей. Отчего-то эти простые предметы порождают совершенно неуместную дрожь — Папирус покидает кухню, на всякий случай проверяя остальные комнаты. Одна из них закрыта; две остальные пустуют, но лишь крайняя правая выглядит жилой: там аккуратно заправленная кровать и какие-то открытые книги на столе. Та же, что ближе к выходу, наверняка не используется: слой пыли, покрывающий детские игрушки, насчитывает не один день. Папирус закрывает все двери, так и не найдя хозяев — хорошо это или плохо? — и мельком видит себя в отражении грязного зеркала: встревоженный, усталый вид.

И ещё кругом цветы в горшках. Проклятые золотые цветы.

Он покидает этот дом почти с облегчением.

Руины выглядят как... руины. Серьёзно. Сплошные полуразрушенные камни, о которые он спотыкается, выцарапанные на стенах надписи-предупреждения, вчитываться в которые нет нужды. Древние головоломки, призванные убивать незваных гостей: Папирус чертыхается, когда чуть не попадает в одну из них, удачно замаскированную листвой, и слегка снижает темп, смотря под ноги внимательнее. Слава богам, что он всю жизнь с ума сходил по паззлам — решить их не представляет трудностей, но отнимает какое-то время. Опять. Ещё несколько раз Папирус сталкивается с местными монстрами, но они выглядят запуганно и прячутся при его приближении. В бой вступают только некоторые, да и то неуверенно, и Папирус плюёт на свою гордость, просто покидая поле битвы — монстры смотрят ему вслед недоумёнными печальными глазами. Несколько минут он тратит на призрака, чьё поведение напоминает озлобленного на весь мир подростка, и этот парень неимоверно его злит, поскольку закрывает собой проход и упрямо не двигается с места. Папирус шипит сквозь зубы, когда кислотные слёзы задевают броню, оставляя в ней дыры, и автоматически атакует, хотя понимает, насколько это нелепо — пытаться убить призрака. Тот, очевидно, тоже, поскольку хмыкает со скорбным видом и всё же убирается прочь, заскучав. К счастью, это последняя серьёзная преграда. Вскоре Папирус достигает конца — вернее, начала — Руин, и оказывается в довольно просторной пещере, служащей чем-то вроде коридора — его он пересекает в два прыжка, проходя под широкой старой аркой. То, что он лицезреет, на мгновение захватывает внимание, и Папирус останавливается, задрав голову вверх — никогда в своей жизни он не видел ничего подобного.

Свет. Много света, целые снопы, что льются сверху, из идеально круглого жерла горы. Они достигают глубин, образуя светлое пятно на земле, на золотых цветах, в воздухе красиво поблескивают неторопливо плывущие пылинки. Это зрелище неожиданно наполняет душу скелета умиротворением; он вздыхает полной грудью, зачарованно наблюдая за игрой теней на стенах, всматриваясь вверх, туда, где, должно быть, лежит Поверхность. Свет, что идёт оттуда — настоящий, солнечный, хотя самого солнца Папирус никогда и не видел, но он точно знает, что это так. И, если ему удастся совершить задуманное, то, возможно, это самое солнце он когда-нибудь сможет разглядеть своими собственными глазами.

Пока он смотрит на это великолепие, что-то привлекает его внимание: маленькая фигурка, летящая сверху, похожая на падающего ангела, о котором рассказывают легенды. Отчего-то Папирус не двигается, чтобы поймать эту фигуру; ноги одеревенели, а он просто смотрит, как человек падает вниз, раскинув руки, словно пытающаяся взлететь птица. Он падает и падает бесконечно долго, пока, наконец, не достигает дна; тогда только тело отмирает, и скелет срывается вперёд, к усеянной золотыми цветами поляне, что, должно быть, спасли человека от неминуемой гибели.

Он жив. Конечно же, он жив, как могло быть иначе? Умирает кто угодно, но только не человек. Папирус думает об этом с толикой раздражения, когда осторожно поднимает на руки маленькое невесомое тело девчонки: её глаза плотно закрыты, волосы растрёпаны, и этот дурацкий фиолетовый свитер, кажется, порван в нескольких местах, а на руках красуются царапины и синяки. Она без сознания, но дышит ровно, и Папирус позволяет себе потратить немного магии на исцеление: чем лучше будет человеку, тем больше шансов на успех. В лечении он преуспел за многие годы: брат порой даже не знал, что Папирус украдкой затягивал свежие раны, пока тот спит. Нужно совсем немного, чтобы на щеках девчонки расцвёл румянец, и она начинает едва-едва шевелиться в своём больном сне.

Папирус перехватывает её поудобнее, рассеянно шаря глазами вокруг. Чего-то не хватает; он вспоминает об этом, разглядывая золотые цветы. Человек вышел из Руин с ним, верно? Значит, он должен быть где-то здесь, среди зарослей, прячась от незваных гостей — такой же зашуганный монстр, как все, кого Папирус встречал. Он бросает попытки разглядеть знакомое лицо среди бутонов и просто зовёт, поражаясь тому, как эхо подхватывает его слова и уносит вверх.

— Флауи?

Он не отзывается с первого раза, и приходится повторять, покуда цветок не выглядывает из множества других — оказывается, он находился почти у Папируса под ногами. Тот делает шаг назад, чтобы не наступить. Флауи выглядит слегка потрёпано, и взгляд у него недоверчивый, становящийся испуганным, когда он видит на руках скелета ребёнка.

— Она жива, — говорит Папирус прежде, чем тот открывает рот. — И Санс тоже.

Они смотрят друг на друга пытливо, пытаясь понять, как много другой знает; в конце концов, Флауи вздыхает, сбрасывая большую часть напряжения, и отвечает:

— Значит, ты всё же нашёл способ?

— Да.

— Не буду спрашивать, какой, — Флауи резво взбирается вверх, усаживаясь на руке Папируса, не спрашивая разрешения, и склоняется над лицом бессознательного человека, — я всё равно не помню большую часть событий. Это странно, на самом деле: когда Фриск перезапускала мир, я всегда мог сказать, чем закончилась та или иная временная ветвь, но теперь... — он качает головой, отчего лепестки колышутся, — теперь я не знаю. Словно кто-то вырезал этот кусок. Полагаю, так нужно? В любом случае, Папирус, какой у нас план?

— Не дать ей умереть, — говорит он, в последний раз бросая взгляд наверх, к загадочному солнцу, — и ему тоже.

— Сойдёт.

Они уходят с освещённой поляны в привычную подземную темноту. Девчонка уютно лежит на руках Папируса, тихо сопя, и не выказывает желания просыпаться — что ж, отчасти это делает работу легче. Флауи крепко обвивает руку и подсказывает, как лучше идти, потому что он знает каждый закоулок мрачных Руин. Обратная дорога должна быть быстрее. Честно говоря, Папируса волнует только одна вещь: пустой неуютный дом в конце пути, чьих обитателей он до сих пор не встретил. Когда он спрашивает Флауи об этом, тот ёжится, подтверждая опасения, и говорит, что там живёт хозяйка Руин, с которой им лучше бы не сталкиваться вовсе, иначе предприятие будет поставлено под угрозу. Папирус нервно хмыкает; Флауи прячет глаза. Они оба, в общем-то, знают, что это неизбежно: она наверняка видела сломанные ловушки и разгаданные паззлы, и уж тем более, выломанную дверь в подвал. О том, как зол может быть монстр, в чей дом вломились без приглашения, да ещё и изнутри, Папирус старается не думать; он прижимает к себе девчонку, что доверчиво обхватывает его за костлявые запястья во сне, и лихорадочно пытается представить сценарий, в котором никто из них не умирает в конце.

И, если начистоту — получается у него из рук вон плохо.

Примечание к части


Ребят, извините за маленький объем. Пришлось разделить на две главы, иначе вышло слишком бы много.

>

Возвращайся


Он не сразу замечает, когда человек просыпается. Просто в какой-то момент взгляд Папируса случайно падает вниз и сталкивается прямо с огромными глазищами, что смотрят на него с удивлением, боязнью и... любопытством? Несмотря на всю свою неприязнь, Папирус не может не признать, что эта малышка действительно чрезвычайно смелая для своих лет — кто б ещё разбирался в этих человеческих годах, — раз спокойно лежит у него в руках и не делает попыток вырваться.

Однако он понятия не имеет, с чего следует начать разговор. Вариант «из-за тебя погиб мой брат, так что в этот раз сиди смирно и дай мне сделать всё правильно» не кажется самым лучшим, а других у Папируса нет, так что он ныряет в какую-то маленькую пещеру, выгнав оттуда абсолютно равнодушного к вторжению Мигоспа. Флауи, тоже заметивший пробуждение человека, обрадованно улыбается, спрыгивая с плеча Папируса, и внимание девчонки переключается на цветок — слава богам. Папирус приземляется на какой-то камень, что тут же начинает злобно ворчать — это пресекается одним ударом, — и усаживает ребёнка перед собой, позволяя Флауи сделать всю грязную работу.

— Эй, привет, милая, — голос цветка, кажется, слегка дрожит, — я Флауи. Ты упала сюда, помнишь?

Она неуверенно кивает, переводя взгляд с одного монстра для другого. Серьёзно, думает Папирус, почему она не напугана? Почему не пытается сбежать? Он знает, что у него не самый дружелюбный вид и всё такое, так что человеку полагается бояться, но она только смотрит с таким любопытством, словно всю жизнь ждала подобного зрелища.

Папирус утешает себя тем, что она всё же боялась в других мирах — тех, где он убивал её много раз. Не то чтобы хотелось повторить, но... он списывает это желание на врождённую потребность подавлять других, только и всего.

— Это Папирус, — тем временем продолжает Флауи, — и он, эм... твой друг, как и я. — Папирус непроизвольно морщится на это, но не возражает. — Мы проведём тебя наверх, к барьеру — это заклинание, что держит монстров под землёй, и тогда ты сможешь вернуться домой. Что скажешь, милая?

Она молчит какое-то время, обхватив руками колени и склонив голову набок. Человек смотрит на них слишком проницательным для ребёнка взглядом; отчего-то Папирус уверен, что девчонка всё прекрасно знает и без разъяснений цветка, но это что-то вроде ритуала? Повторение одних и тех же фраз, действий... не в этот раз. Замешательство слышится в её голосе и проскальзывает в глазах, когда она украдкой смотрит на скелета, но Флауи протягивает ей стебель, и девчонка хватается за него, словно принимая помощь.

— Фриск, — говорит она, улыбаясь. Они чуть ли не хором отвечают «привет, Фриск», как в каком-то кружке для слабоумных, и это кажется Папирусу чудовищно нелепым, но таковы правила. Флауи без спросу взбирается ей на руки и уютно устраивается там; Папирус выходит из пещеры первым, проверяя, нет ли поблизости врагов. Человек может идти сам, но за ним глаз да глаз: девчонка совершенно не умеет принимать законы Подземелья, сколько ей не объясняй. Флауи пытается, честно, Папирус слышит это вполуха, но Фриск явно не способна понять, что есть на свете создания, которым недоступна доброта и сострадание. Что ж, думает Папирус, если так, то нет смысла переучивать малую — он просто вдолбит эту мысль в головы тем, кто встанет у них на пути, вот и всё. Нужно только добраться до дома, до Санса, а потом человек перестанет быть его проблемой. Останется лишь необходимость защищать их всех хоть ценой своей жизни — и видит Бог, Папируса не радует перспектива умереть ради девчонки. Но, помнит он, таковы правила, и он согласился играть по ним. Ничего уже не изменишь.

Он говорит себе, что это только обстоятельства, даже когда Фриск хватает его за пальцы, не успевая за широким шагом; в большой костлявой руке её ладошка теряется. В какой-то степени это правильный выход — теперь человек точно не отстанет по дороге, — но Папирус чувствует себя неуютно. Он не привык к чужим касаниям, если только речь не о брате. Он не нуждается в чужой привязанности и тепле, но девчонка доверчиво сжимает свою ручонку, совершенно не боясь и не обращая внимания на его грозный вид — это незнакомое ощущение порождает в нём лёгкость, словно тяжкая ноша упала с плеч. Конечно, он не собирается привязываться к ней, потому что человек — лишь средство. Пусть брат любит её и зовёт «милой», пусть цветок видит в ней своего единственного друга; нет, Папирусу всё это не нужно. Только Санс — живой и здоровый, счастливый — пусть даже не благодаря ему.

Он говорит это себе, но всё же снижает темп, чтобы девчонка могла поспевать.

***

Возможно, когда-то Ториэль была хорошей королевой. Её портрет — как и портрет её мужа — Папирус видел лишь в учебниках истории да в книжках, пылящихся на полках библиотеки. Её достаточно красивое лицо всегда казалось ему немного уставшим и сдержанным, и этот резкий контраст с мужем — вызывающе смотрящим вперёд Азгором — приводил Папируса в некое недоумение. Однако их общие портреты давным-давно убраны изо всех книг: с тех пор, как королева покинула дворец, король исключил из своей жизни и из жизни всех монстров любое упоминание о ней. Ушла ли она сама, или же произошло что-то — никто не знает, но Папирус действительно полагает, что когда-то Ториэль была совсем другой. Как и он сам. Была лучше?

Абсолютно точно не такой проклятой сумасшедшей.

— Значит, это были вы, — говорит она почти спокойно, с ноткой удивления, сложив руки в замок. Они стоят перед ней, во дворе её дома, возле засохшего дерева, и боковым зрением Папирус замечает, как Флауи отчего-то съёживается, пытаясь казаться меньше в руках у Фриск. Но Ториэль всё равно на него не смотрит; она мельком оглядывает Папируса, который стоит на шаг впереди девчонки, и жадно охватывает взглядом ребёнка.

Никто не произносит в ответ и слова.

— Это вы, — повторяет она, пожирая Фриск глазами, — это вы вломились в мой дом. Изнутри. Это вы — те невоспитанные, совершенно бестактные монстры, что шлялись по моим Руинам без спроса. Это вы — те, кто забрал моего человека?

— Этот человек принадлежит мне, — чеканит Папирус, чувствуя, как девчонка доверчиво прижимается к его ноге, исподлобья следя за Ториэль, — и никто больше его не получит.

— Что же ты будешь с ним делать? — она широко улыбается, прикрывая рот ладонью; в лихорадочном блеске глаз Папирусу видится что-то безвозвратно сломанное. — Дорогой мой, ты ведь наверняка не умеешь готовить людей. Стоит предоставить это тем, кто преуспел. Я была очень зла из-за дома, но, если мы сможем договориться, я забуду об этом, — она указывает на Фриск чуть дрожащей рукой. — Люди падают сюда слишком редко, чтобы мы могли эгоистично оставлять их себе. Это лишь дитя, но, я уверена, его вполне хватит на двоих. Разве не замечательно?

— Я выведу его наверх и разрушу барьер, — собственные слова падают камнями, — поэтому не стоит стоять на пути.

— Неверно. — Ториэль на миг прикрывает глаза, но, когда она вновь глядит на них, в зрачках нет прежней безумной игривости. Только бесконечный расчётливый холод. — Никто никогда не покинет это место. Никто не выйдет на Поверхность. Ты ведь знаешь эту старую историю, верно? Люди заточили нас в Подземелье, не желая видеть вновь; миллионы монстров погибли напрасно. Люди убивают всех, кто дорог нам, и, в том числе... — она запинается, не продолжая; её брови болезненно хмурятся, — как бы то ни было. Люди убивают нас. Мы убиваем их. Таков закон.

— Больше нет.

— Я вижу, сколько крови на твоих руках, — насмешливо шепчет Ториэль, — не притворяйся, что ты герой. В этом гнилом мире нет никого, кому ты можешь доверять, дитя.

Папирусу отчаянно хочется закрыть уши Фриск, чтобы та не слушала эту безумную, однако Ториэль права. Он хотел убить человека. Он хотел забрать её душу. Он ненавидел её за то, что случилось с братом, даже если теперь Санс жив и это не имеет значения, всё же... Папирус просто помнит.

Но Фриск держится за него, как за обломок корабля в неистовый шторм, словно никогда ничего не происходило.

— Сражайся, — жёстко произносит Ториэль. Огонь вспыхивает в её руках, бросая яркие отблески на лицо; широко раскрытые глаза мерцают так же бешено, как пламя, — или отдай человека мне.

Папирус чувствует, как внутри знакомо закипает гнев и просыпается магия, мгновенно пробегающая по костям. Это не должно быть сложно. Нужно лишь улучить момент и сделать её душу синей, прижав к земле, а потом работа становится даже слишком простой. Одна атака, одна костяная стена — и эта сумасшедшая никогда не встанет у них на дороге. Этот план всегда работает, синяя атака всегда работает; но это всё-таки бывшая королева, и Папирус понимает, что придётся приложить чуть больше усилий, когда в первые же секунды на него обрушивается огненный шквал. Фриск с цветком прячутся за деревом, избегая огня; Папирус взмахом руки создаёт перед собой стену и отпрыгивает, но один из фаерболов проходит вскользь, задевая плечо. Боль обжигает кипятком; он шипит сквозь зубы и не сдерживает проклятье — теперь придётся часть магии использовать на излечение, иначе победы не видать. С другой стороны, эта мысль вдруг даёт толчок; Папирус решает не тратить силы на атаки, сразу перейдя в защиту. Ториэль распаляется всё больше, видя, что противник не отбивается; её горячность, помноженная на безумие, ведут к концу. Папирус знает правило: в момент, когда теряешь голову, теряешь и свою жизнь. Хоть это и не тот стиль боя, к которому он привык. Скорее это любимая тактика брата, но, он не может не отдать ей должное, она работает. Постоянные атаки выматываю королеву быстрее, чем та замечает, а раны от пропущенных огненных стрел Папирус лечит быстрее, чем та создаёт новые. Нужно лишь дождаться момента, и он настаёт: короткая передышка, когда в их сторону не летят огненные шары. Папирус пользуется ей, мгновенно взмахивает рукой и достигает души Ториэль — та становится синей, повинуясь могучей магии.

— Это моя атака, — говорит он, ухмыляясь; королева не может пошевелиться, на её лице Папирус с наслаждением читает ярость вперемешку со страхом. — Теперь твоя душа синяя.

Он делает шаг к ней, вызывая острые кости. Один удар — и они смогут выйти из Руин.

— Твоя душа моя.

Он почти не смотрит, посылая атаку. Он знает, что кости пройдут прямо сквозь её сердце и это просто, слишком просто; мгновенная безболезненная смерть, которую она даже не заметит. И это чувство от входящей в чужое тело атаки, наполняющее его в какой-то мере безумной радостью — видимо, от него уже никогда не избавиться.

Однако когда кости достигают цели, Папирус ощущает вовсе не это. Он открывает глаза, чтобы увидеть неподвижную королеву, чей взгляд устремлён на человека — на проклятую девчонку, — что стоит перед ней, слегка пошатываясь. Папирус не помнит, как она проскользнула; как успела выбежать из-за дерева? Отброшенный ею Флауи с ужасом шепчет что-то, что Папирус не слышит, но видит: кости, точно попавшие в человеческое сердце, испаряются, открывая взору её бессмертную душу.

Ториэль, кажется, изумлённо усмехается, когда из груди Папируса вырывается гортанный рык. Ему не жаль человека — чёртова милосердная девчонка будет жива, — но брат, находящийся за много километров от них, снова становится на волосок от гибели.

Он не успевает сказать. Фриск улыбается ему страшной кровавой улыбкой, закрывает глаза — мир перезагружается.

***

Папирус знает слишком многое, чтобы удивляться перезапускам теперь, но всё же первые секунды после того, как мир возвращается к последней исходной точке, тратит на бессвязные мысли о происходящем чуде. Это — чудо, разве нет? Умереть, чтобы снова воскреснуть. Умереть так безрассудно, так глупо, подставившись под атаку того, кто защищал — и чего ради? Он повторяет этот вопрос, сперва вслух, затем низким отрывистым шёпотом, поворачивая голову в сторону. Девчонка сидит неподалёку, уставившись на него прищуренными глазами, и Папирус зачем-то заставляет себя двигаться как можно медленнее, когда тяжело поднимается с земли, подбираясь к ней. Взглядом он уже лихорадочно выискивает на человеке цветы — пока не находит, это пугает ещё сильнее, — но необходимость искать их бесконтрольно подчиняет. Папирус ужасно зол, однако ещё больше он боится, что сейчас на теле девчонки расцветёт очередной паразит, и всё начнётся сначала.

— Зачем ты это сделала? — шипит он ей на ухо, игнорируя взволнованный голос Флауи, обращающийся к нему. — Ты, маленькая тварь, зачем ты спасла её?!

Возмущения Флауи всё же достигают его ушей, но Папирус отмахивается, быстро проходясь руками по плечам человека, сквозь пряди волос, по лицу — вскользь. Сейчас не время любезничать и разговаривать с ней, как с ребёнком — эта девчонка прекрасно осознаёт происходящее. Чего она явно не понимает, так это того, что за одну жизнь приходится платить другой, и что жизнь бывшей королевы — совсем не та, которую Папирус так отчаянно пытается сохранить.

Ему невероятно хочется придушить Фриск и покончить со всем этим безумием. Но это не выход, верно? Папирус прерывисто выдыхает, понимая, что руки его дрожат, но душа постепенно успокаивается.

Цветов нет.

Он проговаривает это про себя несколько раз, снова и снова осматривая ничего не понимающую, но послушную, затихшую малышку. Цветов нет, даже крошечного бутона, даже лепестка — но мир перезагружен, и они живы. На миг это успокаивает Папируса, однако, стоит подумать об этом получше, как тревога вспыхивает вновь. Наверное, они с Флауи одновременно приходят к одной и той же мысли, поскольку цветок глядит на него округлившимися глазами и медленно начинает:

— Раз их нет на Фриск, то, вероятно...

— Только не снова, — с присвистом выплёвывает скелет, неосознанно сильно сжимая человеческие руки. Он переводит взгляд с девчонки на Флауи, но глядит сквозь них. — Чёрт побери. Мы должны торопиться.

— Спешка ничего не изменит, если всё уже произошло, — замечает Флауи, осторожно касаясь его напряжённых плеч. — Успокойся. Возможно, ничего не случилось. Возможно, ты сумел победить судьбу.

— А если нет? — с горечью спрашивает он. У Папируса, кажется, уже нет сил злиться на глупого человека, сорвавшего план своим милосердием; у него нет сил уже ни на какие моральные подвиги. Всё, о чём он мечтает: вернуться, наконец, домой. К брату.

— Мы попытаемся ещё раз, — Флауи и сам знает, что звучит неубедительно, но у него нет больше идей. — Мы что-нибудь придумаем. Ты и так совершил невозможное, знаешь? Давай просто... доберёмся до Санса, а там будь что будет.

Папирус горько усмехается, принимая предложение. Может ли он что-то ещё? Уже нет. Только идти вперёд и вперёд, прикрывая человека и надеясь — надеясь, боже, — что какие-то высшие силы посчитают его страдания достаточными.

— Слушай, малая, — он поворачивается к Фриск, против воли хмурясь, — у нас нет времени на Ториэль. Я собираюсь убить её и идти дальше, поэтому не смей мешать мне снова.

Фриск качает головой, поджав губы; это заставляет Папируса раздражённо выдохнуть. Конечно, она даже не попытается сделать это простым.

— Не убиваем, — произносит человек тихо, но твёрдо. — Нужно быть добрыми.

— Ты ведь знаешь о законах Подземелья, да? Так вот: твоя философия не вписывается в них.

Ей всё равно. Фриск пожимает плечами, прямо смотря на него. В её взгляде Папирус отчётливо читает свою же упёртость, помноженную на безграничную решительность, и это не то чтобы удивляет. Он знает, сколько раз человек возвращался, будучи убитым; сколько раз щадил монстров, которые его губили. Стоит ли говорить о бесплодности попыток убедить её в том, что не всё в мире решается добротой? Папирус трясёт головой, говоря сам себе: нет, это никогда не будет так просто.

— Иногда доброта — всё, что у нас есть, — говорит девчонка с мягкой улыбкой, — иногда этого достаточно.

— Прости, мне сложно в это поверить, однако у меня нет выбора, — Папирус поднимается с земли, протягивая ей руку. Где-то впереди их ждёт дом и его хозяйка, с которой ему запрещено сражаться; что же, если человек предлагает играть по своим правилам, он может только принять их. — Но не смей умирать снова, ты поняла меня? — предупреждает он тут же. — Если дело дойдёт до драки, мы отступим.

— Не делай ей больно.

— Тогда ты не лезь под руку, — парирует он. — Послушай, малая. Я согласен действовать по твоей указке, только если ты будешь жива. Это единственное, что меня волнует.

Она внимательно смотрит на него снизу вверх — Папирусу откровенно неуютно, но он выдерживает.

— Почему?

— Кое-кто очень хочет увидеть тебя, — он отводит взгляд, когда говорит это; натянутая улыбка рождается сама собой. — Он ещё не знает, но, поверь, так и есть. И я здесь, чтобы это случилось как можно быстрее. Поэтому постарайся сделать мою работу проще, договорились?

Фриск кивает в ответ после недолгих раздумий. Папирус еле сдерживает вздох облегчения; Флауи робко улыбается и запрыгивает ей на руки. Они начинают — продолжают — уже знакомый путь, и Папирус совершенно не знает, как им удастся обойти Ториэль, не сражаясь. Но это уже забота девчонки, так или иначе.

Он хочет лишь быстрее добраться до дома и убедиться, что Санс в порядке. А потом... что ж, что будет потом — неважно.

***

Итак, они приходили. Они падали в жерло горы, где она находила их: обессилевших, напуганных, сбитых с толку. Она давала им убежище, кормила, окружала любовью, на которую в те дни ещё была способна. Она была готова заменить им мать; только вот им это было не нужно. Они приходили. Они оставляли её.

В конце они умирали.

— Это происходит с каждым упавшим человеком, — говорит Ториэль, почти нежно улыбаясь Фриск. — Это произойдёт и с тобой, дитя. Поэтому я решила однажды — зачем позволять им мучиться в ожидании? Они умерли безболезненно, и они навсегда остались со мной... во мне. Частью меня.

— Отвратительно, — вырывается у Папируса. Он вопросительно смотрит на человека. — Ты уверена, что хочешь пощадить её? Она больна. Как и любой в этом мире.

— Она одинока, — возражает девчонка, но она не настроена спорить. Они уже решили, что всё будет по её указке. — Как и любой здесь.

И это правда... в какой-то степени, думает Папирус, послушно выстраивая костяную стену, о которую разбиваются первые фаерболы. Это правда: каждый в Подземелье рождается один, живёт один, умирает один, не в силах довериться кому-либо. Это правда — он ухитряется не терять нить мысли, даже когда атаки усиливаются, — он сам жил так, не зная другого. Но теперь есть Санс и...

Нет, поправляет он себя, вливая больше магии в защитную стену. Санс был всегда — просто он сознательно делал вид, что это не так.

Ему становится удивительно легко защищаться. Ториэль посылает яростные атаки, но все они отбиваются от стены, не нанося никому вреда; бреши, что появляются от особенно сильных шаров, Папирус мгновенно латает, не позволяя себе и секунды промедления. Фриск стоит за ним, напряжённо вглядываясь в королеву, на её лице написано волнение, но вовсе не за их жизни. Почему-то Папируса раздражает её потребность снисходить до всякого, кому нужна помощь, даже если он этой помощи и не просит — ведь, случись что с ним или Флауи, девчонка будет точно так же заботлива и с ними. Она не делит мир на чёрное и белое, и в этом нет ничего плохого, но также и ничего хорошего нет: когда все в твоем сознании равны, думает Папирус, нет возможности расставить приоритеты. Невозможно любить всех одинаково. Невозможно относиться ко всем одинаково. Когда-нибудь Фриск поймёт, но это в любом случае не его забота.

Ториэль устаёт. Атаки порой отскакивают от костяной стены, задевая её и выматывая; Папирус терпеливо дожидается, пока её силы окончательно иссякнут. Это происходит, рано или поздно, это всегда случается, ибо запас магии не безграничен и, чем больше ты атакуешь, тем быстрее проигрываешь. Фриск легонько дёргает его, когда замечает, что Ториэль смотрит на них с бессильной ненавистью и не говорит ни слова; огонь, сперва напоминающий ливень, превращается в краткие падающие звёзды. Можно подождать ещё и оставить её совсем беззащитной, но Папирус более не желает стоять без дела, и потому осторожно использует синюю атаку, легко выбирая просвет. Её душа подчиняется без проблем. Ториэль опускает руки, скованная, но Папирус не пригибает её к земле, просто оставляет как есть: молчаливую статую во дворе зловещего дома.

— Пойдём, — говорит он Фриск, развеивая стену. Девчонка держит его за руку, по-прежнему глядя на королеву. — Нужно торопиться. Я сделал, как ты хотела, теперь твоя очередь.

Она кивает медленно, и так же медленно позволяет вести себя мимо Ториэль, что пожирает их глазами. Папирус случайно пересекается с ней взглядом, в котором читает откровенную ненависть, но также и любопытство, какое-то странное смирение. Фриск, проходя мимо, дотрагивается до скованной магией руки; Ториэль не может вздрогнуть, но её зрачки сужаются и дрожат.

— Вернёмся, — тихо роняет Фриск, задерживаясь возле неё. — Заберём тебя отсюда.

Губы Ториэль также еле заметно подрагивают, будто она хочет рассмеяться или назвать их лжецами. Как бы то ни было, они не узнают: Папирус контролирует магию слишком хорошо. Фриск бросает на неё прощальный задумчивый взгляд и исчезает в дверном проёме, подталкиваемая сзади. Папирус заходит следом, прикрывая за собой дверь, и молча указывает ей на лестницу в подвал — говорить трудно, теряется концентрация. Он высчитывает секунды про себя; сколько ещё осталось до того, как синяя атака перестанет действовать. К собственному удивлению, это происходит нескоро: они успевают пройти больше половины тёмного коридора, прежде чем плечи расслабляются, и остатки магии возвращаются к нему.

Ториэль не преследует их, конечно. Папирус покрепче сжимает руку девчонки, что устало семенит за ним, и прокручивает в голове оставшуюся дорогу. Ещё немного — и всё позабудется, как страшный сон, и он вернётся домой, к Сансу, где они смогут придумать, как не дать человеку умереть снова.

Если, конечно, — Папирус старается не думать об этом, но ничего не выходит, — если только цветы опять не выросли на нём.

***

Обратный путь кажется быстрее. За время, проведённое в Руинах, метель успокоилась, и единственное, что мешает передвижению — огромные снежные сугробы ростом с девчонку. Папирусу приходится взять её на руки — и цветок заодно, — чтобы та не увязла в снегах. Фриск обхватывает его за шею, прячась от холода.

— Я отдам тебе старую куртку Санса, когда доберёмся, — зачем-то обещает он, не смотря ей в лицо. — Думаю, он будет не против.

— Санс? — непонимающе переспрашивает человек. Папирус пожимает плечами, не собираясь пускаться в объяснения, и вообще не знает, зачем заговорил о брате; положение спасает Флауи, поспешно обращающий внимание Фриск на нелепые снежные скульптуры собак. Они вмёрзли в лёд, половина рассыпалась на части, но девчонка всё равно с интересом разглядывает их, когда Папирус проходит мимо. Ей нравится всё вокруг: покосившиеся наблюдательные посты, мрачный лес, нависающий потолок пещеры, такой высокий, что его можно принять за тёмное далёкое небо. Она, к счастью, не задаёт вопросов о ловушках, выглядывающих из снега; Папирусу приходится останавливаться, чтобы обезвредить их, и Фриск выглядит так, будто вот-вот спросит. Но она молчит. Молчит, когда они минуют каждую из головоломок, усердно разработанную и спрятанную им в лесу во имя поимки человека — кто бы знал, что все усилия окажутся напрасными? Теперь человек сидит у него на руках и доверчиво жмётся и ждёт, что Папирус принесёт его в тепло и уют. Это настолько иронично; Санс бы наверняка придумал множество дурацких шуток на эту тему, если бы знал. Если бы помнил.

Папирус рад, что впервые, возможно, за многие временные ветви, Санс — не тот, кто несёт это тяжкое бремя памяти.

— Кто это? — вдруг спрашивает Фриск, и Папирус замирает, вглядываясь вдаль. Они подошли к мосту, что напрямую выводит к городу. На другой стороне — как неудачно! — виднеется коренастая фигура Догго, что-то вынюхивающего в снегу.

— Из всех дней, чёрт бы его побрал! — не сдерживается Папирус. Флауи укоряюще косится. — Кто вообще работает в такую погоду?

Или, запоздало понимает он, Догго что-то почуял... например, человека? Это может стать большой проблемой. Если подумать, любой встреченный монстр может стать таковой. Идти через весь город с Фриск на руках — не самая удачная затея, только если прикинуться, что он поймал человека и теперь несёт его Андайн. Но в таком случае его намерение остаться дома хоть ненадолго и разработать лучший план можно выкинуть на свалку чокнутой Альфис.

Он решает снова провернуть этот трюк. Да, последнее время Папирусу приходится действовать... не так, как он привык. И вот, снова. Телепортация — совсем не его конёк, но не нужно быть гением, чтобы преодолеть столь малое расстояние. Папирус прижимает к себе Фриск, говоря ей не двигаться ближайшие несколько минут — та послушно замирает, — и Флауи обвивает его руку, ничуть не напуганный предстоящим. Папирус закрывает глаза, концентрируя магию. Та на удивление легко формируется, готовая действовать по его указке. Скелет представляет дом: их мрачный серый дом, заваленный снегом, но отчего-то ничего не происходит. Тогда он просто думает о Сансе, произнося его имя совершенно беззвучно — и магия обволакивает их коконом, на секунду развеивая лесные сумерки короткой вспышкой.

Когда Догго запоздало поднимает голову, привлечённый запахами, что принёс ветер, на другой стороне моста уже никого нет.

***

Санс открывает дверь, не спросив, кто пришёл, и ошалело замирает на пороге, разглядывая удивительную картину: брат с человеком на руках. Папирус же пристально вглядывается в него, ища цветы — ничего не видно, — и эта неопределённость сводит его с ума.

Флауи прерывисто вздыхает, когда слышит голос Санса, медленно говорящий:

— Бо... Папс, ты что, поймал человека?

— Вроде того, — нервно отвечает Папирус, заходя в дом и прикрывая дверь; нужно ещё будет закрыть шторы, на всякий случай. — Объясню позже.

Он сажает девчонку на диван; та ойкает, больше от неожиданности, чем от жёсткости подушек. Флауи спрыгивает следом, усаживаясь на ручку и еле заметно кивая Папирусу, который зачем-то суёт Фриск пульт от телевизора, где наверняка не идёт ничего, кроме глупого шоу Меттатона. Но и это сойдёт.

— Пойдём, — сквозь зубы бросает он брату, но тот стоит как вкопанный, переводя огромные зрачки с человека на Папируса и обратно. Вопросительный знак написан на его лице красными чернилами; Папирус раздражённо закатывает глаза со всем усердием, на какое способен скелет, и хватает Санса за руку, говоря себе, что это лишь необходимость. Кисть безвольно болтается — конечно, брат не держится за него в ответ, — и Папирус зачем-то думает об этом, пока тащит Санса в свою комнату, думает, захлопывая дверь, думает, поворачиваясь к нему. Санс разглядывает их сцеплённые в замок руки безо всякого выражения, но, когда их взгляды всё же встречаются (Папирус ничего не может поделать со страхом на дне глазниц), какой-то странный румянец вспыхивает на щеках брата.

Папирус заставляет себя сосредоточиться. Он выпускает тонкие пальцы, только чтобы несколькими грубыми движениями содрать с плеч куртку — Санс еле слышно чертыхается и отступает назад, инстинктивно пытаясь удрать. Приходится приложить усилия, дабы заставить его стоять, потому что у Папируса нет времени и нет возможности объяснять, зачем ему вдруг понадобилось раздевать брата до костей.

— Не двигайся, — в конце концов, говорит он, стараясь звучать убедительно. — Я ничего плохого не сделаю.

От Санса веет скептическим недоверием, смешанностью, неловкостью (страхом), но он привык подчиняться словам младшего, и не то чтобы Папирус этим гордится, однако сейчас выбора нет. Он зачем-то продолжает шептать что-то глупое и успокаивающее, чувствуя, как подрагивает тело брата под его руками, когда проклятая куртка, наконец, падает к ногам — без неё Санс оказывается неожиданно хрупким и маленьким. Краем глаза Папирус цепляется за подвеску-звезду, что качается на груди и поблескивает золотом, за старые шрамы, обычно спрятанные тканью, виденные сотни раз, но оттого не ставшие менее болезненными. Санс крупно дрожит, когда Папирус проводит по одному из них, особенному глубокому, кончиком пальца — он делает это прежде, чем успевает остановиться, и тут же клянёт себя, потому что Санс однозначно выглядит так, словно готов телепортироваться в любой момент. Но он остаётся. Папирус бормочет что-то извиняющееся — вряд ли брат вообще разбирает слова сквозь ту тревожную пелену, что подёрнула его глаза дымкой, — и осторожно, медленно-медленно, стягивает футболку, заставляя его поднять руки.

Он должен смотреть... не туда. Не на неотвратимо вспыхивающее лицо перед ним, а на кости, на рёбра, покрытые шрамами, должен искать следы ядовитых цветов, потому что девчонка умирала и... он не должен, в любом случае. Папирус позволяет тяжёлому вздоху вырваться из груди — это заставляет Санса вздрогнуть и зажмуриться, — а затем всё же фиксирует руки на его плечах, чуть наклоняясь.

Цветов нет. Он придирчиво осматривает каждый дюйм, сохраняя дистанцию, не дотрагиваясь до костей — но цветов нет. Нет ни в горле, ни на позвоночнике, ни на рёбрах — внутри или же снаружи. Нет на ключицах. Папирусу требуется всего пара минут, чтобы убедиться в этом, но тревога его окончательно гаснет, когда он позволяет себе взглянуть на спрятанную в грудной клетке душу: она трепещет там, слабо сияя синим, и Папирус рад, что они, всё же, скелеты — рассмотреть её сквозь просветы меж костями не составляет труда. Санс ощутимо напрягается, когда лицо брата оказывается совсем близко — он чувствует дыхание, оседающее на костях, — но повинуется лежащим на плечах рукам и остаётся на месте.

— Что ты делаешь? — всё же спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо; получается отвратительно.

— Неважно, — Папирус выпрямляется и, после секундного колебания, проводит по его щеке тыльной стороной ладони, прежде чем окончательно отстраниться. С душой брата всё хорошо: она, хоть и напуганная, всё-таки целая. Цветов нет. Папирус повторяет это себе, как мантру, пытаясь успокоить собственную душу — ему никак не удаётся поверить, что Санс жив и над ним больше не висит чудовищное проклятье.

Нужно сделать ещё многое, прежде чем окончательно выдохнуть, он знает. Не только довести человека до барьера, не только убедить Андайн, что нет необходимости забирать его жизнь, не только выжить на протяжении пути; нет, есть и другие, не менее важные вещи. Вроде того непонимания, что дрожит в глазницах Санса, вроде еле заметного движения его головы, слепо двигающейся вслед за скользнувшей по щеке рукой. Санс не улыбается, конечно, и не задаёт вопросов, чуть растерянно глядя снизу вверх, но Папирус замечает усилия, что тот прикладывает, пытаясь довериться — после стольких лет, это самое большее, на что он способен.

Что ж, он обещает себе поработать над этим. А пока Папирус наклоняется, чтобы помочь Сансу накинуть упавшую куртку и мимолётно сжать твёрдое плечо — это большее, что он может себе позволить.

Примечание к части


Эмм, я там кажется делила, чтобы меньше получилось? Так вот... вообще не меньше. Пам-пам, почти конец. Ещё эпилог добить.

>

Цвети


— Это удивительно, — тихо говорит Флауи, почти на ухо, отчего листья щекочут ему щёку, — то, что ты сделал — просто удивительно.

Папирус лениво кивает в ответ, отмахиваясь от стеблей. Они сидят на диване, бездумно пялясь в телевизор с выключенным звуком, и ни о чём, в общем-то, не разговаривают; только порой обмениваются какими-то оторванными от всего фразами. В кухне слышится возня, прерываемая хихиканьем Фриск и низким голосом Санса: они что-то заговорщически шепчут, изредка выглядывая в гостиную. Папирус скрещивает пальцы, надеясь, что их сюрприз будет хотя бы наполовину съедобен — Санса к плите подпускать нельзя, — но не мешает веселью.

Ему нравится видеть брата таким: расслабленным, самозабвенно отдающимся глупым играм, в которые его втягивает человек. Признаться, он не переживал насчёт того, поладят они или нет, хотя первый день Санс старался держаться подальше от неё. Однако любопытная девчонка ходила за братом хвостом, очевидно, распознав в нём более дружелюбного союзника, и на следующее утро Папирус уже застал их смотрящими шоу Меттатона в обнимку: Санс чуть было не подскочил, когда заметил его, вышедшего из-за угла, и виновато улыбнулся, как бы говоря «ничего не поделаешь».

Что ж, в этом Папирус был с ним согласен.

— Он выглядит счастливым, — Флауи проницательно косится, но Папирус впервые не чувствует ревности при упоминании этого факта.

— Так и должно быть.

— И ты не возражаешь? — со стороны кухни доносится какой-то грохот, а затем — смех. — В смысле, он никогда не узнает, что именно ты сделал ради этого.

Папирус устало поводит плечом.

— Я сделал это, не чтобы он знал, а чтобы он был жив.

— Должно быть, ты его действительно любишь.

— А ты когда-то сомневался? — самодовольно ухмыляется Папирус. Флауи закатывает глаза, но улыбается тоже.

Они сидят в тишине ещё немного, прислушиваясь к звукам с кухни, пока Флауи не интересуется:

— Какой у нас план? Прошло уже несколько дней, может, пора двигаться дальше?

— Дай им немного времени, — отвечает Папирус, не глядя на него; мысленно он говорит «и мне тоже». — Мы все заслужили небольшую передышку, прежде чем снова бросаться в чёртово пекло.

— Я лишь спросил, только и всего, — Флауи вовсе не выглядит смущённым. — Просто, знаешь, мне иногда кажется, что ничего не изменилось. Что время — непозволительная роскошь, и каждая секунда промедления выйдет, в итоге, боком. Но потом я смотрю на Санса, на Фриск — на тебя, в конце концов, — и успокаиваюсь, ненадолго.

Папирус грубовато треплет его лепестки; Флауи морщится, но принимает эту неуклюжую ласку.

— Эй, расслабься. Мы уже сделали, что могли.

— Хотел бы я, — ворчит Флауи, исподлобья глядя на собеседника. — Почему ты такой спокойный, Папирус? Ты совершил практически невозможное. Ты, как ни крути, сумел победить Судьбу — зная это, на твоём месте, я был бы как на иголках.

— Отчего же?

— Горький опыт, — усмехается Флауи. — Мне трудно поверить в чудо. Любая моя попытка побороть Судьбу оканчивалась провалом.

— Значит, тебе просто не везло, — выговаривает Папирус, вставая с дивана. Момент он колеблется, глядя в сторону кухни, но в итоге всё же отворачивается к лестнице, решая не мешать. — Вот что я скажу: может, это просто затишье перед бурей. Может, ты прав. Но мы здесь, и я хочу насладиться покоем, пока возможно.

— Я понимаю, — Флауи выключает телевизор, намереваясь присоединиться к Фриск и Сансу. На лице его играет хитрая улыбка. — Тем более что Санс в порядке, верно?

Мгновение они смотрят друг на друга, не нуждаясь в словах.

— Да, — всё же говорит Папирус, улыбаясь тоже. — Это важнее всего.

Это единственное, что имеет значение.

***

На второй этаж крики снизу почти не доносятся, особенно когда Папирус закрывает за собой двери — сперва в комнату, потом в ванную. Тихо щёлкает замок; он вздыхает, отчего-то ощущая себя неимоверно усталым, и опирается о раковину, чуть наклоняясь вперёд.

Флауи прав. Нельзя вечно отсиживаться в доме, несмотря на то, что человек не выказывает недовольства. Несмотря на то, что Санс выглядит действительно счастливым и постепенно перестаёт шарахаться от любого резкого жеста. Нужно довести дело до конца, хотя Папирусу чуть ли не хочется выть от необходимости вновь вставать на тропу войны.

Он говорит себе, что всё хорошо. В этом мире Санс никогда не предаст его. Санс никогда не оставит его. Санс никогда не потеряет голос и никогда не умрёт... так ведь?

Отражение в зеркале смотрит на него прямым потухшим взглядом. Это всё ещё он, несмотря ни на что — как удивительно и как странно, это всё ещё он, хотя все вокруг стали другими. Папирус смотрит себе в глаза какое-то время, неторопливо размышляя об этом, пока внизу что-то не громыхает особенно сильно — за этим следуют торопливые шаги на лестнице, которые он узнаёт из многих других.

Скелет позволяет себе чуть наклонить голову, оттягивая плотно завязанный красный шарф, прежде чем отозваться на осторожный стук в дверь. Отражение смотрит на открытую шею почти без интереса, с каким-то мудрым смирением, и Папирус даже не вздыхает, отводя взгляд.

Он прекрасно знал правила игры, когда принимал их.

Шарф возвращается на место. Папирус неосознанно прижимает его к себе, открывая дверь перемазанному в муке, глупо и неуверенно улыбающемуся брату. Душа его пропускает удар, только вот он не знает, виной ли тому Санс или же...

Папирус дотрагивается до кромки шарфа, стараясь себя не выдать.

Он никогда не скажет, что под тёплой алой тканью зловеще притаился крошечный золотой цветок.

Примечание к части


А вот и конец. Надеюсь, тут есть любители открытых финалов? Фух, это было долго! Учитывая то, что задумывался сборник драбблов, или хотя бы мини. А что в итоге? Надеюсь, вы не слишком заскучали, читая эти тонны текста. Спасибо всем, кто переживал за героев на протяжении всех глав. Было приятно видеть вашу поддержку, выслушивать предположения, знать, сколько эмоций вызывает история. Кто-то хотел драмы, кто-то хорошего конца, что же... Могу сказать только, что я закончила всё именно так, как планировала с самого начала. Совпало ли моё видение с вашим и оправдались ли надежды? Надеюсь, хотя бы частично. Ещё раз огромное спасибо, что были здесь до самого конца. P.S. Если душа откажется расставаться с героями на такой ноте, возможно родится какой-нибудь вбоквел, не особенно отягощенный сюжетом. Возможно.

>



загрузка...