КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 446918 томов
Объем библиотеки - 631 Гб.
Всего авторов - 210491
Пользователей - 99116

Впечатления

Любопытная про Романовская: Верните меня на кладбище (Фэнтези: прочее)

Согласна с кирилл789, книга скучная , нудная..
Какая там юмористическое фэнтези?
Сначала динамично и вроде интересно, но осилила страниц 40 и даже в конец не полезла , чтобы посмотреть , что там.. Ну совсем не интересно.
Ф топку , а что заблокирована- просто отлично.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Хрусталев: Аккумуляторы (Технические науки)

Вспоминается еврейский анекдот:
Рабинович идет по улице, читает вывеску: "Коммутаторы, аккумуляторы", и восклицает:
- Вот так всегда! Кому - таторы, а кому - ляторы!!!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Бердник: Психологический двойник (Научная Фантастика)

Сейчас на редактировании у моих украинских друзей находится "Созвездие Зеленых Рыб". На недельке выложу.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
Serg55 про Минин: Камень. Книга шестая (Боевая фантастика)

есть конечно недостатки, но в принципе, очень хорошо, повествование захватывает

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nikol00.67 про Минин: (Боевая фантастика)

Злой Чернобровкин хочет извести нашего Мастера Витовта!Теперь опять нужно компиляцию переделывать!

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Shcola про Чернобровкин: Перегрин (Альтернативная история)

Эту серию

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Чернобровкин: (Альтернативная история)

https://coollib.net/b/513280-aleksandr-chernobrovkin-peregrin
Сегодня уже новая книга, это что автор в день по книжке пишет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Интересно почитать: Преимущества чтения на ночь

Экстенса (сборник) (fb2)

- Экстенса (сборник) (пер. Владимир Борисович Марченко, ...) (и.с. Шедевры фантастики (продолжатели)) 3.13 Мб, 879с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Яцек Дукай

Настройки текста:



Яцек Дукай Экстенса

Школа

Обучаемым.

В качестве предостережения.

СЕЙЧАС

Пуньо медленно дрейфует по мелям полусна. Перед ним открываются ворота прошлого. Управляемый бессонной машиной дозатор вводит в его кровообращение темные жидкости. Пуньо лежит на носилках, многократно опоясанный разноцветной паутиной эластичных ремней, кабелей, ничем не прикрытых датчиков, искусственных сосудов, в которых, в такт ударам сердца, пульсирует — приливая и отливая — кровь, которая, на самом деле, кровью и не является. Над телом одна с другой разговаривают машины. Спи, Пуньо, списписписписпи… Мужчина, сидящий в ногах носилок возле самой двери скорой помощи, совершенно не обращает внимания на их диалог. Он читает книжку. Пистолет в кобуре под левой рукой иногда показывается, когда мужчина невольно приоткрывает полу пиджака — Пуньо и сам мог бы увидеть его, если бы поднял голову, если бы приоткрыл веки, если бы у него были глаза — только ни одно из этих условий выполнить невозможно. Охранник временами прерывает чтение и слепо пялится на запасные кислородные баллоны, закрепленные на противоположной стенке: это он получает через скрытый в раковине уха приемник информацию от других охранников; а иногда он и сам что-то скажет в пространство: абсолютно бессвязное слово. Женщина, сидящая за головой Пуньо, спиной к шоферской кабине, изо всех сил стражника игнорирует, пытаясь вглядеться в визуальный диалог машин. На женщине белый врачебный халат, но под ним кожаная безрукавка и джинсы. Ее молодость противоречит сама себе. Пуньо ничего об этих вещах не знает. До него доходят, возможно, лишь нерегулярные вибрации и сотрясения мчащегося по автостраде автомобиля. Хотя и они бывают не всегда: его заглатывают ворота, колодец, яма, пасть прошлого. Ритмично пульсируют сосуды. Прилив. Во вчерашний день. Списписпи. Тебя нет здесь сейчас, нет тебя здесь. Тебя не разбудит даже отзвук грома, слышимый через изолированные стенки скорой помощи. А снаружи безумствует буря — дождь, молнии, ветер, вы мчитесь сквозь ночь в колонне анонимных машин, ночь за вами, ночь перед вами. А ты, Пуньо, ты сам — живешь в днях минувших, в мгновениях, что мысли прошли уже насквозь; в звуках, что отзвучали до того, как ты их услышал; в переживаниях, которые не понимал ни тогда, ни теперь. Там безопасно. Там тебя ничто не сможет ранить; все уже совершено — а, значит, неизменно, заморожено навечно. Вот и Хуан, теперь уже совершенно не страшный, сколько раз тебя бил и резал тем своим ножом, перед всеми унизил, и ты это помнишь — только теперь он уже ни разу этого не сотворит, в будущем тебя не достанет. Ты знаешь любое место и всякое время. Это уже твой доминион. Территория.

ВКУС СМЕРТИ

— Это наша территория, — сказал в тот день Хуан. Все издевательски засвистели. Начинался ритуал. Подземный проход, по которому никто и никуда не проходит, убежище городских воров — здесь холод царит даже в летний полдень, здесь тишина царит даже в полночь карнавала, среди путаницы разбитых бетонных плит, нафаршированных закаленной сталью тебя не найдет никакой полицейский, никакой взрослый не протиснется через колючий тоннель в подуличный полумрак развалин тоннеля; здесь в безопасности можно исследовать и поделить добычу. Это наша, наша территория, от владения этой малиной зависит выживание банды; отсюда всего лишь два перекрестка до метро, три — до площади нищих возле собора; совершенно недалеко и до квартала педофильских пансионатов. Из трущоб проводить прямое руководство невозможно, расстояния просто огромные; даже когда поднимется смог, из центра города не увидишь ни безграничных полей их картонных, жестяных и глиняных хижин, ни лесистых склонов долины, где на проветриваемых высотах проживают над вами истинные богачи, принцы древесины, кофе, коки и нелегальных лотерей. Посему проход обязан быть вашим. Я же гарантиирую вам безопасносить и перед Эскадронами. Без прохода вы умрете с голоду — вы сами и ваши сестры, братья и матери, потому что нищие уже грозят вам смертью, а альфонсы с нижних улиц заключили договор с полицией, да и рынок тоже закрылся для единственной услуги, в которой вы можете быть конкурентоспособными, выходит — остались только кражи, разбой, взломы и уличные нападения. И вы будете драться. Ритуал продолжается.

Ты, Пуньо, ты стоишь в трех шагах за Хуаном, в руке железный прут, под языком безопасная бритва. Понятно, что ты боишься, ты всегда и всего боялся, страх в твоей крови словно наркотик, просочившийся через пуповину из организма матери, унаследованный от нее в следующем дегенеративном поколении; он — страх — всегда был на твоей стороне. А раз боишься — значит, вопишь, свистишь и провоцируешь Змей еще громче других. И как раз из-за этого страха, когда в конце концов Хуан со щелчком раскрывает нож и делает шаг к вожаку Змей, тем самым давая сигнал к нападению — ты скачешь первым и первым сцепляешься с противником. Метис, такой же как и ты; низкий и худющий как и ты; боится точно так же как и ты. Слюна на оскалившихся зубах. Ты бьешь его прутом в живот, но и сам одновременно получаешь велосипедной цепью повыше правого колена. Нога под тобой подгибается, к счастью, он лишь дико вопит от боли, цепь из его руки выпадает — так что перевесом он воспользоваться не может. Впрочем, вопят все вокруг, бардак царит такой, что не слышишь даже собственное хриплое дыхание. Известняковая пыль вздымается метра на полтора, туннель расплывается в тумане. Остаетесь лишь вы двое. Тот раскрывает бритву, бросается на тебя. Ты прутом отбиваешь руку с лезвием и вместе с противником падаешь на бетон. Он теряет бритву. Лежит под тобой. Бешенно пинается коленями, но как-то не может попасть тебе в промежность. Хватаешь его сильно, двумя руками за волосы, приближаешь его лицо к своему: он плюется, ругается, пытается укусить. А ты держишь. Потом выпячиваешь губы, склоняешься еще ниже и резко дергаешь головой: раз, второй, третий, и еще ниже. Он уже не вопит. Глаза на выкате, горло распанахано. Теплый источник ритмично бьет на грязную футболку. Ты прячешь липкую бритву под язык. У смерти вкус старого железа, извести, соли и пережеванной пластмассы. Ты не знал об этом — и никогда не узнаешь — что в день битвы в туннеле завершился девятый год твоей жизни.

У ТЕБЯ ДОЛЖНО БЫТЬ КАКОЕ-ТО ИМЯ

— Сколько тебе лет?

— Дерьмо.

— Ты мне, щенок блядский, не возникай, потому что если меня достанешь, то тебя будет слышно на соседнем участке! Сколько тебе лет?

— Сто.

— Ты еще будешь выпендриваться, говно малое…

Вошел высокий бородач в гражданском, дал жирной какие-то бумаги. Та что-то пробормотала, указала большим пальцем на тебя, выругалась, сардонически усмехнулась, закурила сигарету без никотина и вышла из комнаты. Бородач уселся на ее месте. Длинными пальцами он помассировал основание носа, без всякого выражения поглядел на тебя.

— Голодный?

— …

— Может, пепси? — поставил он банку на стол. — Бери.

Ты не взял, хотя ничего не пил уже пару дней.

— Слушай, малой, — заурчал тот. — Неприятности с тобой; как, впрочем, со всеми вами. Ты убил того мужчину, и женщину убил. Может и вправду, в самообороне. Но ведь ты ничего не хочешь говорить. Хуже того, мы даже не знаем, кто ты такой — понимаешь? — мы не знаем, как тебя записать; как тебя зовут? Какое у тебя имя? Или хочешь, чтобы тебя звали по номеру? Как все те нераспознанные трупы, которые мы находим в предместьях, останки таких как ты детей нелегальных иммигрантов, всего лишь последовательность цифр — но ведь ты живешь. К маме вернуться хочешь? Домой вернуться? Скажи только, как тебя зовут, и мы тут же доставим твоих родителей.

В конце концов он сориентировался, что ты не обращаешь внимания на его слова, что тебя интересует лишь банка пепси, от которой не можешь оторвать взгляда. Он подвинул ее поближе к тебе.

— Ну, бери, напейся.

Ты же лишь сильнее сжался.

Мужчина вздохнул, выпрямился, потянулся, даже зевнул.

— И что я с вами должен… Боже мой, — обращался он к потолку. — Вчера допрашивал трех пуэрториканских щенков, семь, восемь и десять лет, которые изнасиловали и забили насмерть ногами монашку; никто из них не умеет писать, никто не знает собственного отца, никто не понимает, почему вообще весь шум… Сынок, я же знаю, что ты понимаешь по-английски, но если желаешь — могу перейти и на испанский. Могу даже привести типа, который стрекочет по-португальски…

Бородач прервал речь, потому что ты в этот момент метнулся к столу, схватил банку и начал опорожнять ее жадными глотками; жидкость пенилась на подбородке, скапывала на футболку с Бэтменом. И тут же подавился. Пустая банка выпала из рук на пол.

— Ну? Хороршо было? Еще хочешь? Хочешь? Сейчас принесу. Скажи только, как тебя зовут. Только это. Как мне тебя называть? Ну. Ведь должнно же у тебя быть какое-то имя. Ты голоден? Жареной картошки? Гамбургер? Ну, отзовись же! Черт, придется отдать тебя суматикам, ты этого хочешь? Ну, чего шары пялишь?

Мужчина похлопал себя по карманам, нашел жевательную резинку. Одну пластинку сунул себе в рот, вторую подал тебе, но ты не взял.

— Ммм, ты меня уже достал. За те бабки, что мне здесь платят, мне не хватит даже на лечение всех тех неврозов, которых тут нахватался. Прихожу домой и на собственного сына гляжу как на преступника. Черт бы все это подрал! И Клер тоже уже не выдерживает. Вчера говорит мне: парень, ты выбиваешься как старый ковер, еще немного, и от тебя только тряпка останешься. Выбиваюсь, вытрепываюсь — врубаешься, малыш? Тряпка, вот что. А потом еще иду на работу и выдавливаю из трех дошколят подробности изнасилования. Господи Иисусе, да мне сотню кусков должны приплачивать за производственную вредность! Вот ты понимаешь? — любой сукин сын с кокой на углу в день получает больше, чем я за месяц. А старик на меня еще и вопит: если хоть раз прихвачу тебя на посту с никотином в лапе, так вылетишь в две минуты! Так я, блин, завтра зайду к нему в кабинет с дымящейся сигаретой в зубах, и пускай меня выгоняют. Бля, вот это будет классный денек…

— Пуньо.

— Ччего? Что ты сказал?

— Пуньо. Меня зовут Пуньо.

СЕЙЧАС

Пуньо спит в прошлом. Там он еще видит. Там он все еще человек. Совершенно слепым он был бы лишь тогда, если бы его лиштли воспоминаний, образов, только они не могут провести селективную амнезию с такой же точностью. Так что в прошлом он еще видит. Имеется два Пуньо, и каждый из них чужой для другого. Кто поймет мысли, рожденные час назад? Кто может дать объяснения по дню прошедшему? Кто оправдает собственную жизнь? Жизнь Пуньо, стоь бесформенно расползшаяся в его памяти во все стороны пространства и времени — ведь самому ему не известен не только день и час, но даже и месяц собственного рождения. Отца, ясное дело, тоже; не знает он и матери. Эта наколотая двенадцатилетняя девица, что породила его на свет из своего лона, вскоре и рогибла, утонув в уличной луже, потому что нашпиговалась до краев «компотом» домашнего изготовления. Он никогда ее не видел. Не знает ее лица. Никаких ее фотографий не существует. Люди из Города, с которыми разговаривал, вспоминали ее с теплотой. Хорошая, говорят, была задница. Называли ее «Лысой», потому что одна официальная блядь когда-то плеснула ей на голову кислотой, видя, как малая подбирает ее клиентов. Вообще-то, Пуньо мало интересовался собственным происхождением. В той округе, где он проживал, настоящее очень сильно. Настоящее, время несовершенное, не замкнутое. По равнине катится гроза, мчит по автостраде конвой, трещат коротковолновые рации шоферов, среди молний поблескивают огни карет скорой помощи и полицейских машин. На черном небе накладываются друг на друга сине-фиолетовые клубы туч — словно фон для ветхозаветных гекатомб. На спидометре уже восемьдесят, девяносто миль в час. Охранник перелистывает очередную страницу своей книжки; женщина во врачебном халате в подходящий момент зыркает искоса: это «Критика чистого разума» Канта. Пуньо слегка покачивается на своем узком ложе в ритме колебаний разогнавшегося автомобиля. Потому-то колышется и сплетение аппаратуры над ним, и женщина все время протягивает руку, чтобы поправить датчик, трубку, повязку. У нее коротко пристриженные темные волосы, темные глаза, темная кожа уроженки экватора, лицо без морщин — ее уродует лишь невольная гримаса, изгиб губ, словно знамение презрения к себе самой. Холодно поблескивает приколотая к халату пластмассовая табличка. Фелисита Алонсо. Только Пуньо называл ее не так.

ДЕВКА

— Фелисита Алонсо — но все называют меня Девкой, так что не стесняйся.

Была река, и мост над ней, стена, ворота, охранники. Стена поднималась очень высоко, на метры и метры, а еще над ее острыми краями холодным блеском скалились хищные конструкции. Одноглазые ззмеи камер, подвешенных под стеной, сонно изгибались и пошевеливались.

Чиновники, которым передала тебя полиция, в свою очередь передали тебя охранникам на мосту. Они взяли у тебя отпечатки пальцев, странными устройствами заглянули вглубь глаз, отрезали немножко кожицы у самого ногтя. Затем тебя впихнули вовнутрь через маленькую калитку в огромных воротах. Калитка за тобой захлопнулась. На это единственное мгновение ты был снова сам.

Какой-то парк, старинный и запущенный; деревья дико склоненные над аллейками; на самих дорожках толстые ковры опавших листьев, шепчут и трещат на каждом шагу, ветер неустанно шелестит ними — даже видимое отсюда небо, кажется, приняло цвет пепла из крематория.

— Пуньо.

Она стояла под дубом, плотно сложив руки на груди, как бы защищаясь от пронизывающего всю ее холода; необычно низкорослая, необычно худая — даже для тебя. Она курила сигарету, нервность проявлялась даже в кратком движении руки к губам.

Ты подошел к ней, потому что не мог не подойти. Именно тогда она и заявила:

— Фелисита Алонсо — но все называют меня Девкой, так что не стесняйся.

Ты подумал, что — как и все эти мусора, чиновники и доктора — она тебя боится, презирает, но, одновременно, стыдится самой себя. И ты подумал: «Глупая, глупая Девка».

А она прекрасно знала, что крутится в твоей голове, ей даже не нужно было глядеть тебе в глаза.

— Ну что, малыш. Пошли. И осторожней, а то губу откусишь.

— Хуй тебе в жопу, соска лысая.

— Может быть, потом. Пошли уже, пошли.

Было бы до абсурда глупо зарекаться, что никуда не пойдешь, но торчать тут до бесконечности тоже никакой охоты не было — вот и поперся за ней, сунув костлявые кулачки в неглубокие карманы слишком большой по размеру куртки. При этом со злостью ты пинал сухие и мокрые листья. Девка время от времени оглядывалась, только взгляд ее за короткой сигареткой был удивительно пустым: она думала не о тебе. Так что повод для праведного гнева имелся.

Парк оказался громадным. Эта стена, если и вправду ограждает все имение — подумалось тебе — должна тянуться на многие мили. Девка знала дорогу превосходно, шла быстро, не задерживалась. Черех какое-то время над ветками лысеющих деревьев ты увидал очертания крыши далекого дома.

Последнее перекрестье дорожек, последний поворот — и вы вышли на прямую перед подъездом дома. Это было громадное старое дворище, одно из тех, что подавляют своей серой, понурой монументальностью даже многолетних обитателей. В менее солнечные дни можно было получить депрессию уже от одного его вида. А уж во время гроз с громами и молниями доктор Франкенштейн оживляет за этими стенами трупнолицых монстров. Когда дует ветер, выродившиеся лорды совершают здесь кровавые убийства. Каменные горгульи кривят отвратительные морды и таращат глаза, выжидая подходящий момент, чтобы упасть на голову одинокому гуляющему. По этим аллейкам, по этому, на первый взгляд заброшенному саду, одичавшему парку, по кладбищенскому ковру гниющих листьев — просто нельзя прогуливаться в одиночестве. Тишина этого имения, застывшего в вечной осени, и так делает тебя одиноким среди стылых мыслей.

Наученный миру на видеотеке Милого Джейка, у тебя ну не могло быть иных сопоставлений. Ты выругался, сплюнул, пнул листья: они едва-едва поднялись, слипшиеся, накисшие грязной влагой, и тутже опали — отравленная блевотина парка.

По широким ступеням вы поднялись на террасу, что тянулась по всей дине фасада здания и была выложенаквадратными плитами белого мрамора. Ты поднял голову, глянул ввысь: над тобой стена серая, небо серое. За молочным стеклом на втором этаже — за решеткой — размытое детское лицо.

— Школа.

— Все правильно, Пуньо, школа.

Из боковой двери на террасу вышел пожилой мужчина в халате хирурга, обильно запятнанном темной кровью. Он сделал несколько глубоких вдохов, заметил вас, захлопал глазами и тут же спрятался вовнутрь.

Девка отбросила окурок и направилась к главному входу — огромной стеклянной двери. Потом кивнула тебе; теперь, возможно впервые с момента встречи у ворот, она глядела, видя. И легко улыбалась, в этот момент почти красивая.

— Пошли.

КУПЛЯ

— Пошли.

Сейчас тебя повесят, Пуньо, повиснешь на фонаре, сдохнешь, Пуньо, вот какова правда. Здесь и сейчас закончится твоя жизнь.

Только этим шепоткам ты не верил, и правильно. Хотя уже стоял на крыше автомобиля, уже ощущал жесткую веревку на шее. Лысый натягивал ее все сильнее. Голову твою свернуло влево. С той стороны к вам приближалось двое мужчин.

— Ну что тут снова, Зазо? — спросил блондин с береттой. Это он отдавал здесь приказы.

Зазо, самый низкорослый из подходящих, показал быстрым жестом: дело. Тот что повыше, в очках и пальто, открыто оценивал тебя и двоих ожидавших своей очереди на заднем сидении автомобиля.

Блондин переложил беретту в левую руку и подал Зазо правую. Они молча поздоровались.

— Я хочу их выкупить, — заявил тип в пальто.

От неожиданного прилива надежды тебя даже на блевотину потянуло; если бы мог, то согнулся бы вдвое; конвульсивно дернулся связанными за спиной руками; нейлоновый шнур еще сильнее врезался в тело: веревка была вместо наручников, которые оказались слишком большими для ваших запястий.

Из-за руля высунулся хромой бородач, по причине постоянного нюханья снежка у него был вечный насморк; он вышел из машины, потянул носом, захромал к ним. — Что такое?

— Так мне его вешать? — обратился к блондину дезориентированный лысый.

— Минуточку, — махнул пистолетом блондин и кивнул в сторону очкастого. — Вы из социальной опеки, или как?

— Какое это имеет значение? — буркнул очкарик, вытаскивая из бездонного кармана пальто пачку банкнот с номиналами на кучу нулей. — Вы полицейский, но закона в данный момент, скорее, не бережете. Десять за каждого, того со шрамом не возьмем, староват.

Блондин отвернул голову, замигал в ночь. С того места, где они стояли, взглядом охватывали улицу до трех перекрестков в обе стороны, а ты, с высоты своего эшафота, мягко урчащего на холостом ходу — еще дальше; только ветер игрался на ней банками из под пива. Это были уже последние рубежи города, побоище в войне с экономикой, многоэтажные здания в ходе присваивания камуфлирующей окраски руин. Вот только слишком много здесь теней; и слыхать только крыс. И лишь временами отзвук дыхания настоящего города, подоблачные менгиры которого можно увидать и отсюда, когда они контролируемыми системами огней в окнах апартаментов пятнают холодный мрак неба — а ночь по-настоящему южноамериканская: душная и сырая.

— Мы тут не торговлю ведем, — процедил закончивший службу полицейский. — И не какие-нибудь вам киднаперы. Мы очищаем город, и тем служим обществу.

— Нууу, понятно, вам и не нужно говорить, кто вы такие. Я всего лишь хочу их выкупить. Можете посчитать это как вклад от спонсора.

— Зазо, что это еще за паяц.

Зазо только пожал плечами, сплюнул на потрескавшийся асфальт.

— Ездит по городу, собирает короедов; еще один посредник: от хирургов, от альфонсов, и я знаю от кого еще… Бабки у него имеются. И что, нужно было его отпустить?

Блондин спрятал беретту в карман пальто, как капля воды похожего на пальто очкарика. Он его не застегивал, под низом была только сетчатая майка, зато очкарик был разодет ну словно адвокат какой.

— А на кой ляд тебе они? — обратился первый ко второму.

— А на закуску. Какое тебе значение?

— Тоже правда. Двадцать.

— Двенадцать.

— Двадцать.

— До свидания.

— Зазо?

— Так вы тут не первые, при мне уже собрал их с дюжину; вон там фургончик стоял.

— Ладно, возвращайся. Двенадцать. Эй, сними того. А на его место — со шрамом.

Деньги — пальцы — карман.

— Как его зовут? — спросил купец, показывая на тебя пальцем с золотым перстнем.

— Как его зовут?! — крикнул блондин хромому.

— Пуньо.

— А того, второго?

— А второго?!

— Эй, ты, тебя как кличут?! — рявкнул хромой, тормоша Хуана. Тот, по причине связанных за спиной рук и, прекрасно видных даже в полутьме, ран и синяков, как-то не мог выкарабкаться из машины. — Как? Громче! Говорит, что Хуан. Ой, блляаадь…!!!

Хуан бросился на хромого, повалил его и теперь, лежа у него на груди, вгрызался ему в лицо. Хромой метался по асфальту, из-за ужасной боли неспособный к какой-либо защите. Хуан вгрызался в его тело; он захлебывался кровью, но все равно кусался.

Блондин, паникуя, сунул руку в карман, где ему попались деньги, он их с яростью вывалил на землю, после чего вырвал беретту и прострелил Хуану голову.

— Блин, чтоб его… — бормотал он, собирая банкноты.

Зазо с лысым пытались хоть как-то остановить кровь у хромого; а у того уже не было носа, впрочем, это был не единственный убыток его физиономии, и до того не слишком-то привлекательной.

Ты не успел присмотреться к нему лучше: воспользовавшись замешательством, ты тихонько спустился с крыши автомобиля и теперь убегал в направлении перекрестка. Если бы не боль разорванной кожи в анальном отверстии и обрываемых на каждом шагу сгустков застывшей крови — очкарик бы тебя никода не поймал. А так он тебя догнал и после короткой стычки бросил на асфальт еще до того, как ты преодолел половину дистанции. А потом тебя снова затащили под фонарь.

— Гони бабки за Хуана, — потребовал купец от блондина. — Сам ведь ему башку раскроил.

— Уебывай.

— Так я что, за труп должен еще платить?

Блондин приставил ему ствол беретты к левому стеклу очков.

— Уебывай.

Твой хозяин лишь поглядел на хромого, который, придерживаемый Зазо и лысым — все они спотыкались, и он буквально выпадал у них из рук — рыгал возле колеса машины в луже собственной крови.

— Пошли, Пуньо.

ПРОДАЖА

— Пошли, Пуньо.

Старик Жакко потряс тебя за плечо. Этот восьмидесятилетний индеец редко когда произносил подряд три или четыре слова.

Тенистая прохлада разрушенного пуэбло, являвшегося домом и одновременно местом работы Жакко, не призывала выходить на жару, под убийственные лучи стоящего в зените Солнца. Спать, спать, здесь, в куче потрепанных одеял и выцветших пончо, задвинутой в воняющий сушеным навозом угол обширного помещения; и ты отоспал каждый часок ночи, проведенной в родном городе в разбойничьих эскападах и мучительном ожидании во время облав. Это же сколько уже времени? — прошла неделя подобной сонной, животной вегетации в самом сердце мексиканской пустыни, в молчаливых гостях у совершенно непривлекательного видом Якко. По ночам, от запаха дурящего наркотиком «компота», заполнявшего громадные кадки под противоположной стеной, к тебе приходили беспокоящие, больные видения. Прохладными же вечерами, во время закатов Солнца, которые в мексиканской пустыне чертовски красивы, ты садился под окрашенной известью стенкой пуэбло на положенной на двух камнях доске — и плакал. Никто на тебя не глядел, ты был сам; Якко где-то там пьяный или нажирающийся, а вокруг десятки миль ветреной пустоши, песка цвета охры, а на закате — чуть ли не багряного; именно там и тогда мог ты плакать с чувством полнейшей безопасности. Здесь царил такой покой — настолько огромный, смертельный, метафизический покой — что тогда ты был в состоянии представить себе и поверить в рай и ад, о которых вам рассказывали на рассвете проститутки с Площади Генерала.

Человек в очках, выкупивший тебя у Эскадронов Смерти, а также его неизменно анонимные сообщники, переправив тебя контрабандно через ряд государственных границ, о которых ты ранее никогда и не слышал (потому что ни о каких других государствах и не слышал, если не считать своего, ну и Золотой Америки, Соединенных Штатов, Голливуда этого закутка вселенной) — все эти люди, в конце концов оставили тебя на милость молчаливого Якко, ничего не объясняя, ничего тебе не приказывая, но ничего и не запрещая — что само по себе могло казаться поведением совершенно нелогичным, только тогда ты еще ничего не знал, и тебя не научили верить во всеприсутствие логики, поэтому ты принял такое состояние вещей без какого-либо удивления: ты оставался ребенком хаоса. Что происходило, то и происходило; мир плыл и свободно нес тебя в собственном потоке. Те, что дергаются — тонут. Но даже этой философии ты не выражал подобного рода словами; ты о ней не размышлял и даже понятия не имел о характере собственной природы в отличие от натуры других людей. Там, в трущобах, в Городе Детей, в смраде, голоде и в жаре — такие мысли никому в голову не приходят. Вообще-то, там вообще никто и никогда не размышляет.

— Пошли.

Ты поднялся, потому что он хотел, чтобы ты встал. И ты вышел наружу, поскольку не было никаких причин, чтобы не выходить. Именно так живут в тех местах, откуда ты родом.

Солнце ударило тебе в висок огненным обухом. Ты зашатался. Ослепленный, ослепленный.

— Ждет тебя, — сказал Якко, подтолкнув тебя в спину. — Дальше. — Его португальский был в какой-то мере устаревшим и неточным, но достаточно понятным.

Мужчина сидел на капоте современного черного автомобиля и курил сигарету. Это был Милый Джейк, но тогда ты еще этого имени не знал, поэтому, как только он встретился с тобой взглядом, ты подумал: «педик ёбаный» — у мужчины было более десятка стальных колечек вколотых под кожу гладко бритого лица, ушей и шеи, а одет он был в летний костюм, надетый на голое, безволосое тело. При этом он широко улыбался тебе.

Начал он на тогда тебе еще непонятном английском: — Что, не улыбнешься мне? Обожаю счастливых детей. — После каждого предложения следовало длительное мгновение контрольного молчания. — Ну что, мой мальчик…? Будь мил для Милого Джейка. Сигарету…? Ну, валяй, я же не кусаюсь. Ммм… ты меня еще полюбишь, вот сам увидишь… — он спрыгнул с капота, отбросил окурок и перестал улыбаться. — Господи Иисусе, он же ни на что не годен. Что жа мрачный гаденыш! Боже, всего одна долбаная улыбка…! — он хотел ударить тебя открытой ладонью по лицу, но ты увернулся. — Блин! Лезь в средину! Теперь ты мой и будешь делать все, что я скажу! В средину! Что, не научили тебя? Уж я тебя научу! — он поискал новую сигарету и закурил ее, а потом снова начал тебе улыбаться; перепугавшись, ты тем временем отбежал на несколько десятков метров от автомобиля, и теперь за твоей спиной было лишь светлое безбрежье раскаленной миражами пустыни. — Нет, я и вправду милый парень, Пуньо, очень милый, сам убедишься. Ну, давай. Все будет хорошо.

СЕЙЧАС

Пуньо спит, но в то же время он в полнейшем сознании. Он спит, потому что ему заразили кровь, а сознание сохраняет потому, что еще раньше ему заразили разум, ворвались внутрь его головы, отбирая способность погрузиться в такое — сколь человеческое — состояние бессознательности. Это запрещено. Потому-то и этот наркоз до конца его не отключил. Правда, большинство раздражителей до него не доходит, мыслями же Пуньо дрейфует в прошлом — хотя, наиболее правильным было бы утверждать, что на самом деле он спит наяву. А вот в этом он всегда был по-настоящему хорош. Производимые им мечтания всегда были высочайшего качества, люди дивились его барочным обманам и по-детски алогично раздутым конфабуляциям. А потом он насмотрелся видео Милого Джейка, и его мечтания одичали, только он всегда мог в них сбежать. Но именно сейчас он был лишен умения создания личных альтернативных будущих, у него осталось только прошлое. Им бы хотелось забрать и его, но те, у которых его и вправду забрали, как-то странно скривились — так что с этим успокоились, пошли на компромисс. Фелисита как-то сказала ему, что на самом деле минувшее время не столь важно, необходимо, чтобы он сконцентрировался на настоящем — вот только на чем ему концентрироваться теперь? По его разуму шастают спущенные с поводков мысли, и, накапливаясь, эти ментальные броуновские движения вызывают случайные замыкания в мозговой коре: время от времени голова Пуньо самовольно дернется, затрепещут пальцы, прервется дыхание, дернется, схваченная псевдосудорогой нога. Фелисита присматривается ко всему этому со своего места возле водительского отделения. Охранник размышляет о ней: — Интересно, в те моменты она закусывает нижнюю губу или закрывает глаза?. Она же думает про Пуньо: — Никогда у него не будет детей, тебя стерилизуют. А Пуньо, Пуньо всего лишь тело, что трясется на носилках словно мертвая мясная туша. Вот если бы поднял веки. Но не может, ведь они у него зашиты. Охранник думает про Пуньо: — Бедный пацан. Фелисита думает об охраннике: — Ненавижу их. А сам Пуньо словно предмет. До него дошло до нераспознаваемости смикшированное эхо грома, но у него совсем другие ассоциации: отдаленная пулеметная очередь.

СКАЗКА

— Слышишь?

— Это Цилло чистит Эльдорадо.

— Говорили, что Цилло приговорили.

— Откупится, откупится.

Вы сидели на самой вершине не до конца разрушенной стены старой фабрики, на самой окраине трущоб; был вечер, близилось ваше время. Домино угощал тебя арахисом из украденной с лотка банки. У Домино имелся самый настоящий пружинный нож, похожий на нож Хуана. Через час вы договорились напасть на клиента одной знакомой городской бляди. Клиент этот окажется человеком Барона и застрелит Домино, тебе же выбьет несколько зубов и распорет скулу — но пока что Домино жив, ваше время еще не пришло: вот вы сидите и ведете ночную сказку Города.

— Родился он за стоком, вон там, где теперь Свиноматки. Точно так же, отца он не знал, а мать его зарубили, а может и сама отбросила коньки от передозировки. Точно так же, по ночам шастал по Кварталу. А вот теперь, ты только глянь, кто он теперь, на какой тачке ездит, где живет, сколько может собрать стволов, а сколько телок по одному только слову. А было это так: он свистнул четыре бумажника подряд у лохов в кабаке, а там сидел и все это видел Серебряный Горгола. Ну, выходит за ним, хватает Цилло и говорит: «Хорош, малыш, очень хорош, теперь будешь работать на меня». Ну, и забирает его к себе. И Цилло работает на Серебряного Горголу. А Горгола видит, что Цилло самый клевый. И говорит ему: «Держи, Цилло, пушку, пойди и убери мне того-то и того-то, потому что остохерел мне, мать его ёб». Ну, Цилло идет, и мужика нет. Горгола доволен, и Цилло теперь про бабки не думает. Ну, а потом случается такое дело, и Цилло гасит Горголу, и теперь его называют Золотым Цилло. А родился он — ну, вон там вот, за склоном…

Время. Вы соскочили со стены, не спеша направились к Кварталу. Домино тем самым ножом, своим амулетом, талисманом.

— И вот ты только представь, — совершенно размечтался он, — только представь…

ТЕСТЫ

— Представь, Пуньо, что ты выходишь в коридор. Коридор очень длинный, ты даже не видишь его конца, пол в нем из гладких, холодных стальных плит, стенки выложены кафельной плиткой; окон нет, зато множество дверей; потолок покрыт ярко светящимися лампами, так что в этом коридоре очень светло. Ты идешь, слышишь лишь собственные шаги. А ты все идешь и идешь. Вдруг, двери, метрах в десяти перед тобой, неожиданно открываются. — Темнокожий доктор прервался, но не оторвал от тебя взгляда; Девка, сидящая в уголке на пластмассовом стуле, с безразличным видом просматривала распечатки из машин, которые сегодня утром делали тебе больно. — Ты смотришь, но из них никто не выходит. Ты подходишь ближе. И только теперь замечаешь это. Для этого опускаешь взгляд: вниз, на пол. У него нет ни ног, ни рук, он не умеет говорить, он слепой, и все это с рождения. Одно туловище. Он выползает из дверей и движется по этому полу к тебе. Пуньо? Пунь-о? Ты целуешь его, Пуньо, склоняешься и целуешь.

От пластырей, которыми к твоему телу приклеили холодные концовки различных устройств, у тебя раззуделась кожа. Тебе трудно сконцентрироваться на словах высокого негра, хотя его английский язык максимально примитивный, и тебе не нужно напрягаться, чтобы понять, что он тебе говорит. Впрочем, неважно. Все это враги, враги.

Доктор вздохнул, поднялся, глянул на Девку; затем подошел к высокому окну, выходящему на окружающий школу дикий осенний парк, постоял возле него минутку, затем вышел из комнаты, тихонько прикрывая за собой пластиковую дверь.

Девка зевнула и бросила бумаги на стол.

— Устал?

— Отвалите от меня.

— Так только сначала, Пуньо; должны же мы познакомиться.

— Что вы тогда дали мне выпить? Почему я ничего не помню?

— Это такие тесты, проведения которых ты помнить не должен.

— Ебаная школа…

Женщина засмеялась.

— Наша школа совершенно исключительная, и учим мы в ней совершенно необычным вещам. Увидишь, увидишь. Как-нибудь… ты даже, может, станешь знаменитым.

— Не хочу я быть знаменитым, буркнул ты, злясь на то, что дал втянуть себя в разговор.

Она погасила улыбку, начала разыскивать сигареты по карманам.

— Мы научим тебя, чего ты должен хотеть.

Ты же начал срывать с себя датчики. Девка пожала плечами.

— Может ты и прав. На сегодня хватит. Отдохни. Остальные тесты по аперцепции, системе выделения и linguaquesto засчитаем завтра. А математические тесты — как-нибудь при случае, — она закурила. — Одевайся. Я покажу, где ты будешь жить. С коллегами познакомишься. Правда, слишком много у тебя здесь их не будет.

— Чего мне нельзя?

Она поглядела на тебя как-то странно.

— Об этом не беспокойся.

Вы вышли в холл. Лестница ну прямо как в опере; оперы ты видел в фильмах у Милого Джейка, так что сравнивать мог. Здесь, на первом этаже Школы, всегда множество людей, вечное движение, балаган, быстрые диалоги во время случайных встреч. Никаких детей, одни взрослые. Некоторые в халатах, будто врачи, другие в мундирах, словно полицейские, только, скорее всего, они ни те, ни другие. На вас никто не смотрел.

— Вы меня выпустите? Когда?

Девка подтолкнула тебя к лестнице.

— Это не наказание. В соответствии с законом, тебя передали сюда Службы Социальной Опеки. Мы — правительственное учреждение, такая специальная школа.

— Исправительная?

— Нет, нет, я же говорила, это не наказание. Так что все, Пуньо, что ты вынюхал, это чушь.

И как раз потому, что в логику не верил, под воздействием какой-то пророческой мысли ты спросил:

— Что вы со мной сделаете?

Должна же она была хоть что-то ответить.

— Не беспокойся, Пуньо, все будет хорошо.

ВИДЕО

В течение всего времени работы на Милого Джека ты питался видеофильмами. Другие дети из его конюшни либо кололись на убой, либо впадали в какой-то кататонический транс, либо — хотя такое случалось реже всего — предпринимали смешные и глупейшие попытки самоубийства. Ты же сидел перед видеомагнитофоном. Говоря по правде, именно видео спасло тебе жизнь, но смотрел ты его исключительно ради чистой радости участия в эффектном обмане. Там были мифические миры вечного счастья, миры людей, которых попросту нет, невозможного поведения, невозможных слов и мыслей. И там всегда побеждало добро; добро там вообще существовало в качестве реальной силы; ты вновь присвоил себе это слово как раз из видеофильмов, потому что проститутки с Площади Генерала никогда не могли объяснить его толком. В телевизоре же существовало добро, в телевизоре существовало счастье; после выключения устройства ты в него не верил, потому что те миры на самом деле ведь не существовали, и ты об этом знал — но сказки при этом тоже любил. Видеотека у Милого Джейка была громадная, тысячи кассет, настоящий склад; впрочем, и ничего удивительного, ведь он сидел в этом бизнесе. Английский язык, которому ты из этих фильмов со временем научился, тот первый, простенький, еще не отшлифованный стараниями учителей Школы — был сленговым английским, амальгамой этнических наречий из множества гетто, фени и жаргона гангстеров, мусоров, юристов и солдат. От акцента ты избавился быстро: ведь ты был молодой, ты был ребенком. Одиночество тебе как-то не мешало, тебе еще не научили любить общество других людей, потому-то ты по нему и не скучал, хотя, а по чьему обществу ты должен был скучать? Работа у Милого Джейка особо напряжной не была, между отдельными съемками случались и длительные перерывы; если что-то тебе и докучало, то это вынужденность постоянного пребывания в четырех стенах — весь этот год ты провел в замкнутых помещениях, никогда не выходил на улицу, даже когда тебя возили в разбросанные где-то на окраинах города, тесные, временно размещенные в арендованных помещениях киностудии, даже тогда мир ты видел только из-за окна. Джейк и его женщина, Холли, свой товар стерегли очень хорошо; в конце концов, ты был источником их содержания. И они тоже заботились о тебе. Вот правда еда была ужасно однообразной — ты чуть ли не сделался наркотически зависимым от пикантной мексиканской пиццы — зато уже никогда тебе не случалось лечь спать голодным. И Милый Джейк слишком часто тебя и не бил, и уж совершенно редко — так, чтобы оставались следы, потому что после этого на него орал режиссер и выступали гримеры; впрочем гнев у Милого Джейка всегда кончался очень быстро. У него вообще настроение менялось молниеносно. Как-то раз он принес тебе в подарок пластмассовые солнечные очки. А если бы захотел, мог бы тебя снабжать дешевыми наркотиками; другие дети из его конюшни получали их каждый день во время еды. Собственно говоря, серьезно он рассердился на тебя лишь раз, когда узнал, что ты начал учиться читать и писать. Он метался по дому, размахивая твоими каракулями и вопил:

— И на кой это ляд я трачу на этого малого говнюка такие бабки!? Ради вот этого?!!!

Но тут пришла Холли, и к вечеру он уже успокоился.

На видушке Джейка ты просмотрел каждый фильм, что был у него в коллекции, потому что ты жил именно в этом — а не реальном — мире. Только, в конце концов, даже и эта коллекция начала исчерпываться. Поэтому ты взялся за кассеты, упакованные в картонные ящики, что высились под стенами подвала. Оказалось, что на них записана продукция Джейка и компании. Тебе очень быстро надоели бы эти карикатурные изображения тужащихся, изгибающихся, эпилептически дрожащих и издающих смешные звуки потных и голых тел — если бы на многих такого рода пленках ты не обнаружил самого себя. Сам ты все это запомнил совершенно иначе. А вот на видео был совершенно другой. На видео вообще все эти мужчины и женщины были другие. Могло показаться, что им и тебе самому такая сексуальная гимнастика даже доставляла удовольствие, хотя сам ты прекрасно знал, что это не так. Голос, издаваемый твоим телом с телевизионного экрана, не был твоим голосом. Его банально продублировали. Ты слушал и пародировал самого себя. Но, несмотря на такой юмористический акцент, все это тебе тоже надоело: эти фильмы попросту не имели никакого сюжета. Ты просмотрел еще парочку, взял из другого ящика — одно и то же. В следующий ящик — опять. И в четвертый… И вроде бы ничего нового, но, перематывая кассету, под самый конец ты заметил какую-то суету, размазанные в смикшированных неестественным темпом передвижения кадрах ярко-красные пятна. Ты переключился на обычную скорость. Того парнишку, которым пользовался герой этого фильма — как раз убивали его недавние любовники. Ты опять отмотал пленку, увидел его лицо: пару месяцев этот пацан жил тут, с вами, у Милого Джейка он был еще до того, как тебя привезли из пустыни, от Якко. Пару недель назад он исчез, только сам ты предполагал, что он это от наркоты, потому что кололся он на полную катушку. Звали его Гуйо, родом хлопец был из Бангкока, когда-то ты с ним даже подрался за пачку жвачки. По-английски он говорил паршиво — в фильме же, в то время, как смуглокожая девица резала ему живот окровавленной бритвой, свои отчаянные, истерические мольбы он визжал фальцетом с безошибочным акцентом Новой Англии.

СЕЙЧАС

Потому что мир жесток, и даже сладеньким семейным фильмам из видушки Джейка не удалось этой очевидной для Пуньо истины подделать. Это жестокость дикого хищника из джунглей, что появляется на экране лишь на мгновение, чтобы в убийственном бешенстве перебить половину экспедиции, а потом столь же неожиданно исчезнуть в чащобе: люди станут кричать, плакать и проклинать зверя, как будто до них не доходит, что это было всего лишь животное. Зло же в нем воплощает своим искусством режиссер. По-настоящему жестоким можно быть только лишь перед лицом человека, иначе, кто бы назвал это жестокостью? Пуньо же не уважал никаких иных законов, кроме закона джунглей, и даже теперь, заключенный в карцере собственного тела, в мчащейся сквозь ночь, сквозь проходящую грозу колышущейся карете скорой помощи, даже теперь, полусознательный в успокоительном растяжении между вчера и сегодня — он не назовет этих людей жестокими. Фелисита Алонсо, Девка — возможно, она ему враг, а может, приятель, возможно, мать, которой ц него никогда не было — только все это «возможно», все это лишь временами и не на самом деле. Ненавидеть Пуньо умеет превосходно, но вот осуждать он попросту не умел. Проститутки с площади Генерала не рассказывали им о справедливости, их просто бы высмеяли. Проститутки с Площади Генерала рассказывали им про Бога, потому что Бог всемогущий, а это уже что-то значит. Бог может быть и добрым, только вот это значит уже меньше. А вот справедливость не значит вообще ничего, слово это — словно пустой взгляд Пуньо, и хотя он с легкостью переведет его на пять языков, в любом из них это слово звучит одинаково смешно. «Это мой нож, — говорил Хуан, — а вот это его нож, но если бы у меня была пушка, такое было бы справедливо, потому что тогда я бы пальнул ему прямо в рожу, и делу конец». Ха, вот такую справедливость Пуньо понимал. А ведь он испытывал жалость, ощущал горечь, чувствовал злость и гнев, ну понятно же, что все это он чувствовал. Если бы он увидел этого двухметрового охранника, сидящего в ногах носилок и с трудом притворяющегося, будто читает — если бы увидел эту в какой-то степени символическую картину, возможно, он смог бы ясно и понятно для других объяснить свое собственное отношение: «Это у них пушки». Но он не увидит. Они все едут. Пришлось притормозить, потому что на шоссе была авария, восемнадцатиколесную платформу, забитую перевозимыми на бойню лошадями, занесло на мокром асфальте и влепило в припаркованный не по правилам бьюик. Кювет и поле за шоссе покрыты телами лошадей с темной и блестящей от дождя шерстью, лошадей мертвых и все еще живых. Шоссе перекрыли, повсюду бегают полицейские в непромокаемых пелеринах, с фонарями и коротковолновыми рациями. Проблесковые маячки стоящей в придорожной глине кареты скорой помощи светятся желтым и красным; к счастью, кареты скорой помощи каравана никаких отличительных знаков не имеют, потому-то их никто и не задерживает для предоставления немедленной помощи. Гроза практически закончилась, громы и молнии уже не бьют, тем не менее, снаружи доносится то один, то пара выстрелов — это те люди, те люди, словно тени на дожде, шагающие в грязи и крови и добивающие умирающих животных. Эти звуки Пуньо слышит, хотя и не понимает, что они означают. Но догадывается. В это мгновение в его догадках существует целый мир. Пуньо всегда жил среди тайн.

ТАЙНА

Он выглядел словно огненный ангел. Ты увидал его из окна туалета, как он бежит через парк, в сторону внешней ограды и замкнутой ею запретной зоны, а блеск, бьющий от его снежно-белых крыльев, творит в ночной чаще высоких деревьев быстро проплывающие по фону, глубокие тени.

Это был всего лишь первый месяц твоего пребывания в Школе; ты до сих пор считал ее какой-то современной, прогрессивной версией исправительного заведения. Посреди ночи тебя разбудил плач Рика; ты отругал его и отправился отлить. А там, под окном сортира происходила охота на горящего ангела.

Только ты тут же сориентировался, что никакой это не ангел. Он был намного ниже тех мужчин в мундирах, которые за ним гнались. Это был ребенок. Ты прижал лицо к грубо зарешеченному снаружи, ледово холодному окну. Но не мог быть он и ребенком. Он лопотал этими своими крыльями и светился, и бежал как-то совершенно не по-детски, не по-человечески. Один и второй раз ты заметил бледный овал его лица. Это даже и не лицо было. Что-то сжалось у тебя в желудке. Не страх, нечто более тонкое, что гораздо сложнее описать.

А тот все еще пытался убежать, хотя они его уже окружили, отрезали от темной чащобы парка и внешней, пограничной стены. Вдруг он закричал; ты услышал этот крик сквозь плотно закрытое окно, сквозь толстенные каменные стены: высокий, отчаянный, птичий визг, чудовищно вибрирующий на вздымающейся ноте. А замолк он неожиданно и вдруг — тогда ты этого не понимал, до тебя дошло значительно позднее: крик преследуемого перешел в ультразвук, и потому-то бешено разлаялись все гончие в соседней псарне. Возможно, это был и не ангел, но уж наверняка не человек.

Той ночью тебе было трудно повторно заснуть, хотя Рик, упившись собственными слезами, уже погрузился в болезненную дремоту и тишины не нарушал. Горящий ангел. Именно с того момента ты начал менять собственное отношение к Школе. То ночное откровение раскрыло твои глаза на необычность ситуации, которую бы ты, в противном случае, долго бы не замечал, лишенный масштаба для сравнения. Но теперь ты знал, тебе это подсказали герои триллеров из видеомагнитофона Милого Джейка, подшепнула священная тишина огромного, старого дома: в Школе есть какая-то Тайна.

НАЧАЛЬНОЕ ОБУЧЕНИЕ

Огромное внимание уделялось языкам. Английский, но еще и португальский, на котором, что ни говори, но ты не умел ни читать, ни писать, да что там, даже правильно разговаривать; а также языки синтетические, и кодовые, и компьютерные — в этом случае, начиная от языков высшего порядка, а заканчивая машинными, основанными исключительно на записях единиц и нолей. Поэтому переход к математике был весьма щадящим, практически незаметным. Ты и вправду не замечал в нем ничего ненормального (да и какой была твоя норма?), не протестовал против программы обучения, которая никак не соотносилась с уровнем твоего предыдущего образования и воспитания, с твоим происхождением и возрастом; это было не то место, где можно было бы свободно протестовать; это были не те люди, которые бы подобного рода протесты терпели; но и ты сам не был подготовлен к такому способу мышления, которое позволяет бунтовать против реальности. Реальность принимаешь, либо же реальность не принимает тебя, и только тогда уже по-настоящему делается паршиво. Так что учился ты усердно. И вовсе не сразу догадался о том, сколь высоко оценивают твое мышление и разум. Но наконец до тебя дошло: они бы не привезли тебя сюда, если бы не были уверены, что ты справишься. Это все тесты, те самые тесты, которые проводили с тобой еще в полиции и опекунских домах. Ты был избран.

Из видеофильмов ты представлял, как выглядит класс в обычной школе. А тут классов не было. В этой Школе учителей было больше, чем учеников. В ней не ставили оценок. Здесь не было деления на лекционные часы и конкретные предметы. Не было здесь и соперничества между детьми: каждый учился совершенно отдельно от остальных. И хотя у вас бывали оказии обменяться своим опытом, потому что никто и не запрещал вам вести разговоры (и вообще, никаких искусственно придуманных запретов не было; если что-нибудь было запрещено, то у вас просто не было ни малейшего шанса этот запрет нарушить, и как раз по подобного рода возможности ты и делал заключение о запрете), и вы и вправду часто обменивались им — это никак не нарушало навязанной схемы обучения. Те, кто находился на стадии начальной учебы — как ты сам в течение первых месяцев — в принципе учились тому же самому. Лишь впоследствии тропинки их науки расходились, но это потом; потом расходились и они сами: их переводили в другие части Школы. Не существовало и правила, регулирующего момент такого перевода; на него никак не влиял ни возраст ученика, ни длительность его предварительного обучения. Во всяком случае, вы этого правила не вычислили. Распоряжение о переводе могло прийти в любой день. Но само это состояние постоянной подвески «между», для других, возможно, было мучительным, для тебя же ничем необыкновенным не являлось; тебе как раз приходилось привыкать к погружению в неизменности и покое. И в этом отношении ты вовсе не был каким-то исключением среди воспитанников Школы. Вам не запрещали разговаривать, вот вы и разговаривали: все они были такими же отверженными как и ты сам, Пуньо. Всех их собрали — посредством полиции или других правительственных учреждений — на городских помойках, в трущобах, в разгромленных малинах. Здесь вы очутились — наконец дошло до тебя — именно потому, что не было никого, кто мог бы ими заняться, кто мог бы их отыскать и с помощью каких-то героических юристов выдрать из когтей Школы. Школа брала только тех, которые и так уже для этого мира не существовали. Твое видеотечное сознание подсказывало тебе очевидные ответы на вопрос о причине применения подобного критерия выбора: безумно опасные миссии, преступные опыты на человеческих организмах, тайна, секреты. Только Школа официально была тайной. Как-то морозным зимним утром сквозь зарешеченные окна с покрытыми паром вашего дыхания стеклами вы увидали высаживающихся из автомобиля перед террасой трех военных: темные очки, несессерчики, серые мундиры, знаки отличия высоких чинов. Звездными ночами этот предполагаемый секрет Школы был красивым и возбуждающим, только в свете дня он расплывался среди сотен новых слов на новых языках, рядов дифференциальных уравнений, хаоса n — мерных моделей абстрактных процессов на светящихся экранах мониторов. Компьютеры тебе нравились, эти мертвые машины не обладали собственной волей и обязаны были тебя слушаться. В школе был целый зал, буквально напичканный ими, в котором ты проводил десятки часов, в одиночестве, в тишине, прерываемой лишь скрежетом разгоняемых винчестеров и кликаниями мышки и клавиатуры. Ты думал: Пуньо и компьютеры; Золотой Цилло. А ведь это было всего лишь началом.

ВЕЧЕРНИЕ РАССКАЗЫ

— И что дальше?

— Убьют нас, всех нас убьют.

— Заткнись, Рик.

— Сегодня я спросил Седого.

— И что он сказал?

— Что, мол, посмотрим. Им приказали на эту тему нам ничего не говорить.

— Потому что мы бы перепугались. Говорю вам, давайте отсюда сбежим!

— Заткнись, Рик.

— Привезли двух девочек. Сам видел.

— Где они их держат.

— А что на третьем этаже?

— Или в закрытом крыле?

— Зачем им столько детей?

— Нас как будто бы уже и нет. У вас когда-нибудь были документы? Вас где-нибудь регистрировали, не считая полицейских картотек? У скольких из вас хоть фамилии есть?

— Что ты хочешь этим сказать, Пуньо?

— «Механический апельсин» видел? В этой Школе нет никого такого, кого бы по сути своей не направили в исправительное учреждение.

— А я вам говорю, что это какие-то медицинские эксперименты. Станут из нас пересаживать мозги, сердца, печенки…

— …каким-нибудь скрюченным, чертовски богатым дедам.

— Но ведь это не частное предприятие!

— И на кой черт вся эта наука? Нет, это бессмысленно. Сегодня мне приказали переводить параллельно на три языка. А потом еще дали посмотреть блядски нудный балет, думал, что я там и чокнусь.

— Малыша снова тестируют.

— Что, Малыш, ничего не помнишь?

— Ты знаешь, как оно бывает. Дают тебе что-то выпить, а потом просыпаешься часа через два и как будто наширялся.

— Тут миллионы. Десятки миллионов. Оборудование какое, сами видели. Должно же это как-то вернуться.

— Френк грозился, что забастует.

— Это как же?

— А перестанет учиться.

— Чего он хочет?

— Я разве знаю?

— Ну, и что ему ответили?

— Мне не повторял. У него была беседа с Сисястой.

— Явно она его напугала.

— Поначалу говорили, что нас просто отошлют, если не будем учиться. Ну, и действительно, помните тех бунтарей? Ни едят, не пьют, ни слова из них не выдавишь; их тоже увозили. А на тебе, Пуньо, чего висит? Два убийства?

— Ага. Говорю ж тебе, у них тут на каждого крючок имеется. Даже если и убежит — так что сделает? Может это и тюрьма, но вот скажи мне, Джим, или ты, Ксавье: вы когда-нибудь жили с такими удобствами?

— Нет, Пуньо, ты, блядь, больной! Решетки эти видишь? Видишь?

— Пусти его!

— Выебываешься, парень. И не говори, что сам бы не смылся, если бы имел оказию.

— Ясен перец, смылся бы. Хотя… даже не знаю, может и нет. А что, вам тут так паршиво?

— Дурак ты, Пуньо, дурной как слепой петух.

— Бежать…

— …всегда надо.

Тогда еще никто из вас не знал, что не только комната Ксавье, в которой вы собирались, но и любая другая, коридор и туалеты — все до одного помещения плотно нашпигованы безостановочно записывающей видео и аудио аппаратурой, миниатюризированной чуть ли не до абсурда. От этих камер и микрофонов не скроется никакое ваше слово, никакой ваш жест, гримаса на лице, незавершенное движение. В безлюдных подвалах Школы — о чем, случайно подслушав, ты узнаешь намного, намного позднее — ненасытный суперкомпьютер складирует в себе разбитые на цифровую пыль образы с миллионов метров видеопленок.

СЕЙЧАС

А правда такова, что он уже никогда не поглядится в зеркало и не увидит своего тела, пускай даже и записанного на видео. «Пуньо, дорогой мой, — сказала ему пару недель назад Девка, — ты уже не человек». Так кто же? Ты Пуньо. Пуньо. Помни. Образ собственного тела заменил образом своего имени. Когда он размышлял «Пуньо» — а размышлял часто, ему приказывали размышлять так, чтобы не забыл о себе — из этого слова для него развивался некий молодой полубог, который, словно из куколки бабочка, должен будет стать титаном. В имени была сила. Ему все разъяснили. Нет никакого другого, подобного тебе, Пуньо. Ты единственный. Да, да. Потом Фелисита Алонсо уже не могла глядеть на него без отвращения, только это было после операции на глазах, так что его не ранило выражение на ее лице. Зато он мог видеть ее кости, распускающуюся в ее желудке пищу, обращение насыщенной и бедной кислородом крови в ее организме. После его попытки самоубийства ей пришлось проводить с ним много времени, и именно тогда он начал слышать ее мысли. Пуньо верил в могущество собственного слуха, ведь он слышал все — а значит, и ее мысли. Такое невозможно, сказали ему, мысли услышать невозможно. Но он знал свое. Страх издавал у нее в голове короткие и очень быстрые, шелестящие звуки. Усталость же была длительной, низкой вибрацией жирного баса. Гнев стонал на высоких тонах, время от времени срываясь в какофонию. Фрустрации были слабенькой пульсацией реверберирующего барабана. Пуньо говорил им про все это, только они ему не верили. Как раз тогда они приняли решения кастрировать его от снов. Всех тех снов и мечтаний, которые у него были и только должны были появиться. Потому-то сейчас, находясь в сознании, хотя и отрезанный от мира и загоняемый мертвым балластом памяти в прошлое — он видит единственный доступный ему сон: иллюзию телепатии. У меня есть, я владею, я украл их мысли — говорит он себе, замкнутый в тюрьму собственного тела. Я. Владею. Украл. Гроза стихает, конвой увеличивает скорость, машины более гладко мчатся по мокрому озеру асфальта, и тело Пуньо уже не так скачет на носилках. Фелисите уже реже приходится прикасаться к его отвратительной коже, к этому наполовину органическому творению, сложенному из множества искусственным образом спроектированных и выведенных симбионтов, цвет которого заставляет вспомнить о старинной скульптуре, фактура — грибовидную наросль, а запах (которого Пуньо, понятное дело, не ощущает, поскольку лишен чувства обоняния) — пашущий в сырую жару старинный крематорий. Под этой кожей — и это видно невооруженным глазом — мышцы Пуньо не укладываются так, как должны укладываться мышцы ребенка. На ощупь они словно камень. Ороговевшие наросли на его лысом черепе тоже чему-то служат, была, видно, какая-то цель в их прививке, но охраннику они кажутся совершенно уж оскорбительной гадостью. В особенности же, в соединении с птичьими, хищными когтями на пальцах рук и ног мальчика и совершенно чудовищно деформированными стопами. Охранник читает книжку лишь затем, чтобы не глядеть на Пуньо. Но этот бой он проигрывает. У него есть сын приблизительно того же возраста, и вот это бьющее в глаза, карикатурное извращение известного ему лишь по кодовому наименованию ребенка — наводят его, вопреки собственной воли, на горькие, болезненные ассоциации. Зато у Фелиситы Алонсо лицо словно посмертная маска. Ее отвращение имеет другую природу. Ведь это она должна была всякий раз переубеждать Пуньо, что все делается для его же добра. Все будет хорошо, говорила она, а он он знал, что она лжет, но хотел слышать эту ложь, много лжи, повторяемой часто, с верой и силой. Все будет хорошо. И добро тоже существует, он знал это, благодаря видеофильмам Милого Джейка. Это какое-то теплое свечение, белизна и тихая, спокойная музыка, а еще смех множества людей, и матери с детьми, и обнимающиеся влюбленные, и место, где можно укрыться, дом; это какое-то сияние, и он все время к нему стремится.

КОГДА ТЫ ЕЩЕ ВИДЕЛ СНЫ

Ты никогда не плавал, не умел плавать, но в Снах делал именно это. Ты нырял в глубине, а там было светло. Чаще всего, ты света боялся, но только не в Снах, не в Снах. Он начал появляться уже после перевода тебя из общего крыла в изолированную комнату на первом этаже. Это не было карантином, не было и тюрьмой, не совсем так — просто теперь ты уже не обладал возможностью контакта с другими учениками Школы: потому-то тебя и изолировали. Сама же комната была даже больше и лучше оборудована. Вот только окон здесь не было. Здесь ты погружался в сон удивительно легко.

Потому что, когда ты еще видел сны… ах, какие же это были сны! Какие чудесные, отвратительные, дикие и красивые Сны! Бездыханно просыпаясь в абсолютной темноте ночи, в пропитавшейся потом постели, в прохладном воздухе замкнутой комнаты, вовсе не испуганный, самое большее — смертельно изумленный, парализованный дезориентацией ты долго пялился в мрак, безрезультатно пытаясь понять видения, из которых только что вынырнул — пытаясь понять, откуда они взялись у тебя в голове, какое воспоминание, какая ассоциация их породили. Не раз, не два и не три; эти Сны приходили каждую ночь, и не было от них никакого спасения. И даже в свете дня настигали они тебя неожиданно, в половине какого-нибудь действия, в разрыве мыслей — тогда ты морщил брови, терял слова: что это? Откуда взялось? Вместо бессмысленных каракулей или же правильных фигур, в такие мгновения глубинной задумчивости из под твоего карандаша появлялись странные, волнистые формы, непонятные силуэты, гипнотические орнаменты. Прийдя в себя, ты долго и изумленно вглядывался в них.

Ты уже не поддерживал контакта с другими, и сам пришел к тому поспешному выводу: это все из-за комнаты, все Сны отсюда. Тебе открылся закон: Сны начали сниться сразу же после перевода, в ночь после отделения тебя от группы.

— Ты знаешь про Сны, — сказал ты однажды Девке, сменив тему прямо посреди дискуссии о театре но. — Заберите меня из этой комнаты.

— Что ты говоришь, Пуньо? Про какие сны?

Но ты прекрасно знал, что она лжет.

А Сны были такие:

Сначала вода. Может и не вода, но какая-то жидкость. Но, возможно, и не жидкость, а висящая повсюду субстанция, тяжелая и липкая, болезненно замедляющая всякие движения. Во всяком случае — ты в ней плыл. Нырял. К свету. Вниз? Так подсказывала бы логика, но сны — тем более, Сны — обладают собственной. Точно так же свет мог означать и верх. Неразрешимая проблема: дело в том, что ты никогда до него так и не добирался. Темная вроде-жидкость замыкалась вокруг тебя, ты терял ориентацию, терял ощущение движения, даже чувство существования. Это напоминало ощущение подвешенности между заканчивающимся и начинающимся следующим сном — но, в то же самое время, им не было: Сон представлял собой единую и неделимую целостность. Он тянулся и тянулся, незначительно изменяясь в мягком калейдоскопе множества теней: в мраке появлялись Они. Вот если бы ты добрался до того света — возможно, ты бы и увидел Их. Здесь же, в глубине, ты лишь ощущал чье-то присутствие. И ощущение это описать невозможно, точно так же, как нельзя полностью объять памятью и разумом туманной материи снов: никто еще не создал эсперанто ночных мечтаний, ониристический язык тишины, язык, содержащий слова, которые бы определяли состояния и инстинкты, существующие исключительно на темной стороне яви. Проснувшись, в отчаянии, мы ищем какие-нибудь приближения, упрощения, неуклюжие сравнения — безрезультатно. Точно так же и ты, Пуньо — просыпался, пялился в темноту и пытался вгрызться в еще теплое мясо убитого твоим внезапным пробуждением Сна. Но это был яд. Он сжигал твои мысли, ты его поспешно выплевывал. Все чуждое, чужое, злое.

Так что же оставалось от Сна на светлое время? Впечатление, только оно. Летучее и неописуемое, такое себе не до конца осознанное впечатление. Ощущение чего-то такого, что сниться тебе просто не имело права. Они, говорил ты сам себе, только это было всего лишь слово и ничего более. Ты знал, предчувствовал, что сознательно запомненная часть Сна составляет лишь ничтожную часть протекающих сквозь твой спящий разум темных видений. Эта жидкость, этот свет, эта тьма… На самом же деле Сны были намного богаче.

ПЕРВАЯ ОПЕРАЦИЯ

Ни одной из операций ты не помнишь, это дыры в непрерывной материи твоих воспоминаний, как и те запрещенные тесты: белые интерлюдии пустоты. Была пятница, ты как раз работал над совершенствованием компьютерной модели конструированного тобою пространственного языка, основанного на изменениях трехмерной системы разноцветных плоских и объемных фигур, а также изменениях их размеров; ты тренировался в их «прочтении» при коэффициенте ускорения проекции, составляющем 2,4 — как внезапно тебя охватил сон. Последняя мысль: эта комната… Но ты уже спал. Лишь потом ты догадался про очевидное: усыпляющий газ. Но ведь ты и так никому не доверял.

Пробуждение — это лицо Девки.

— Ты слышишь меня, Пуньо?

Тебя рванул холодный ужас: ЭТИ ЗВУКИ. Это была первая операция, а точнее — первая последовательность операций. В себя ты пришел только в среду: в течение всех этих пяти дней ты был объектом десятков более или менее сложных вмешательств в собственный организм, и не обязательно только хирургических. Про них ты знал, по-видимому, все; вскоре после переезда в комнату без окон Девка начала рассказывать про ожидающие тебя трансформации; причем, она входила в такие подробности, что даже ей наскучило перечисление будущих пыток; тем более, что единственный вопрос, ответ на который тебя интересовал по-настоящему — а конкретно, вопрос связанный с причиной всего этого — она нагло игнорировала, ссылаясь на якобы имеющееся у тебя доверие к ней и обещая подробно все объяснить в неопределенном будущем. То есть, тебя, вроде бы, и проинформировали. Но одно дело слова, а реальность — это уже нечто другое. ЭТИ ЗВУКИ. Она говорила тебе о божественном слухе, который ты получишь, вот только как можно представить себе невообразимое? И вот теперь ты фактически слышал, слышал практически все.

— Ааааааааа!!!

— Тихо, Пуньо, тихо…

Какае же симфонии таятся в собственном дыхании, какие бури и ураганы в стуке собственного сердца, в прохождении собственной крови по сосудам… Тишина была окончательно низложена, она уже никогда не вернется. Пульс склонившейся над тобою Девки, сокращение в такт с сердцем жилок ее светлой шеи, проходящих сразу же под нежной кожей — все они глушили слова. Шелест чужих движений, эхо жизней за белыми стенами — все сливалось в один бешеный, бесконечный, вонзающийся в тебя визг.

— Это пройдет, Пуньо, пройдет, ты привыкнешь, научишься, мы научимся. Все уже хорошо, Пуньо, все хорошо…

Ты же шепнул самим шевелением губ.

— Уберите это.

Слух подавил все твои иные чувства, но, в конце концов, ты изумленно заметил подтверждение остальных предсказанных изменений: отсутствие чувствительности, притупление вкуса и обоняния, а также ускорение процесса восприятия света, в одиночестве практически не проверяемое, а лишь распознаваемое по неестественной, грузной лени Девки в жестах, выражениях лица и движении губ, из-за которых исходит этот самый дикий рев.

Но ведь обо всем, буквально обо всем она тебя скрупулезно предупредила. Приходила в перерывах между занятиями со все время меняющимися учителями существующих и несуществующих языков — и рассказывала сказки. Ты станешь, Пуньо, великим; сделаешься, Пуньо, полубогом; про тебя, Пуньо, дети станут учить в школе. Это была аргументация, которая, каким-то образом убеждала твою до жадности эгоистическую натуру, хотя, на самом деле, приводила только к замешательству. Ведь ты и так бы учился, в конце концов, это было просто интересно — но эти тайны, эти обещания, атмосфера неустанной угрозы…и Девка, словно жрица некоей технорелигии, провозглашающая пророчество о твоем скором вознесении на небо… все это приводило тебя в состояние болезненного раздражения.

— Они и так ничего обо мне не будут знать! — разозлившись, кричал ты на нее, а она прекрасно понимала, кого ты имеешь в виду. Хотя, неизменно заставаемая врасплох этими твоими взрывами, сама она голос не поднимала. Никогда она тебя до конца так и не поняла. Для нее ты представлял мрачную загадку, психологический кубик Рубика: многие часы по-рабски послушный, милый и покорный в поведении и словах, но тут же неожиданно тотально бунтующий, пылающий жаркой ненавистью ко всему и ко всем. Она не посетила места твоего рождения. И что они знали о взаимопонимании, все эти эксперты по трансляции, неспособные перевести коротенькую мысль с пуньовского на непуньовский; каким фальшивым истинам могли они тебя обучить?

ГЕНЕЗИС

Они и так не будут знать о тебе, поскольку, покинув Город, ты покинул их мир, а значит — перестал существовать. Для них Пуньо уже просто нет. Девка этого места не знает. А если бы даже и приехала, подгоняемая желанием открыть тайны темнейших закутков твоего сердца — все равно мало чего бы поняла, если бы поняла хоть что-то вообще. Родившаяся вне Города, рожденная в США, от известных матери и отца; воспитываемая, воспитываемая и еще раз воспитываемая — она принадлежит к совершенно иному виду. Фелисита Алонсо, латиноамериканская красавица с холодным лицом и теплыми глазами — ну чего такого увидела бы она этими своими глазами, проходя в жару душного полудня сквозь лабиринт квартала трущоб, где ты сам провел практически всю свою жизнь? Ад, она увидела бы преисподнюю в ярчайшей из форм своего воображения. И за пределы этого экстремума своего представления никакой собственной мыслью уже не была бы способна достичь. Этот смрад, бьющий под затянутое разноцветным смогом небо, этот убивающий все мысли, доводящий до головной боли вездесущий смрад. Здесь на земле, на извилистых тропках — потому что улиц на этой стороне долины не обнаружишь и днем с огнем — внутри картонных, жестяных, деревянных и пластиковых халуп, под их стенами и повсюду вокруг лежат кучи, насыпи и болота органических и неорганических отходов всяческого вида. Здесь все разлагается, гниет, сходит на нет, дезинтегрирует в неспешной муке постоянного возрастания энтропии: и люди, и предметы. Кто-то грабит еще теплый труп; другие останки, уже нагие, раздуваются на солнце, терпеливо дозревают как корм для насекомых, крыс и собак. Сейчас полдень, так что относительно тихо, откуда-то издали вопит радио, где-то плачит женщина, под самыми тучами тарахтит вертолет, вероятная Фелисита Алонсо идет вдоль естественного русла, старательно обходя наиболее гадкие участки, русло практически высохло, по нему течет лишь какая-то густая, темная и гранулированная жижа. Огромные глаза голых детей следят за каждым движением такой вероятной Фелиситы Алонсо, ведь, кроме нее, все остальные здесь находятся в состоянии бессмысленной летаргии, скрытые в сырых тенях кривых навесов. Она мало чего увидит, неподходящее выбрала время, в этом мире правит стратегия, родившаяся в концентрационных лагерях — минимальные затраты энергии, максимальная выгода — и во время полуденных каникул никто не сделает ни единого излишнего жеста, более быстрого, чем необходимо, вздоха; в палящей тишине длится пытка принудительной сиесты. Квартал оживает ночью, именно тогда следовало бы посетить его предполагаемой Фелисите Алонсо — хотя, переступив здешнюю границу шансы на выживание у нее бесконечно ничтожны как до, так и после наступления темноты, тут уже нет никакой разницы. Но вероятная Фелисита Алонсо посещает Квартал именно сейчас, и она в состоянии заметить лишь ничтожные признаки истинной жизни данного места, загадки и вопросы, проклевывающиеся из замечаемых то тут, то там подробностей:, например: куда подевались взрослые? Почему здесь так много детей? Разве нет здесь кого-либо, кому бы было больше десяти с лишним лет? Она не знает и не понимает того, что в этом месте время течет с иной скоростью, что здесь вообще нет детей, что одиннадцатилетние женщины, не издав ни единого стона, рожают здесь душными, беззвездными ночами неестественно мелких и костлявых существ, выталкивая из узких своих тазов их синие тельца в извечную грязь населенных людьми свалок — и все это в тиши и молчании всеобщей ненависти; что двадцать лет здесь — это старость, и что здесь попросту нет места для калек. Правдоподобная Фелисия Алонсо прочитывает это по своему: ад, преисподняя. Она не видят, как ее уже заходят со всех сторон, прячась за низенькими застройками. Когда же наконец ей преграждают дорогу, и до нее доходит, что ее окружили, не оставив никакого пути для бегства, и их столько… 0 она все еще горячечно размышляет: чего эти дети хотят…? Без слов, без образов — они чужие, чужие. Через мгновение такая вероятная Фелисия Алонсо будет избита до бессознательности, с нее сдерут все, что на ней имеется, после чего орда таких Пуньо ее грубо, по-садистски и неоднократно ее изнасилует. Может быть тогда — по закону отождествления жертвы с мучителем и через истинное унижение сброшенная на тот же уровень страха и бешенства — может тогда она хоть что-то поймет в их жизни, хотя и в этом не до конца следует быть уверенным. Ведь что становится причиной того, что перепуганный, чуть ли не аутистический мальчишка Пуньо затем превращается больного гневом преступника? В каком танце прыгают мысли у него в голове? Какого они цвета? Под какую песню они пляшут? Никто не научил Девку искусству трансляции чужих чувств, а она, все эти доктора, все эти профессора — именно этому пытались как раз обучить тебя.

СЕЙЧАС

Это здесь. Караван притормаживает. Имеется боковая дорога: темная, неосвещенная и никак не обозначенная — это здесь, именно сюда сворачивают все автомобили каравана. Охранник прячет книжку. Он обменивается все более длинными предложениями со своими невидимыми коллегами. Сама Фелисия Алонсо тоже разговаривает: по телефону, с людьми, известными ей лишь по имени и фамилии, из тех досье, которые читала еще в Школе. — Пуньо. Именно так, Пуньо. Опоздание не по нашей вине. Они готовы? Что это означает? Нет, нет; он для Бездны Черных Туманов. Была договоренность. Что это, черт подери, значит? Он у меня тут в состоянии подсна. В таком случае позвоните генералу. И знайте, что обязательно напишу! — Дорога сворачивает, опадает и вздымается словно стон джазовой трубы в задымленном клубе. Карета скорой помощи едет значительно медленнее, довольно сильно трясясь. Тело Пуньо колышется на носилках; Фелисита Алонсо машинальными движениями поправляет расположение опутывающей его сети щупалец припотолочной аппаратуры, Дождь уже совсем перестал лить, гроза прошла, близится рассвет; но пока что длится ночь, безлнная ночь, и здесь посреди дикой пустоши, под стволами стародавних деревьев, царит чуть ли не абсолютная темнота. Свет фар с трудом протискивается в плотную материю мрака. Коротковолновые рации водителей трещат в неустанном диалоге: только один из них когда-то уже ехал по этой дороге. Они еще сильнее притормаживают, потому что приближаются к первому контрольному пункту. Но солдаты пропускают их без каких-либо особых формальностей. Но потом дорога становится все хуже, ускороить нельзя, трудно даже удержать ту же самую скорость. Охранник, бросив в воздух парочку, на первый взгляд, ничего не значащих замечаний, впервые обращается к Фелиции Алонсо: — Какие-то неприятности? — Нет, — обрезает та. Второй контрольный пункт. Высокая ограда, вырастающая металлическим скелетом из лесной чащи. Сержант с прибором ночного зрения на голове заглядывает в карету, и тут же заполнявший машину клинически чистый воздух выпирается холодной, сырой, ароматной смесью растительных газов жизни и смерти. Пуньо не чувствует и этого. Через четверть часа, когда машины съезжают под землю, в темную пасть скрежещуще раздвигающихся, тяжеленных ворот, он дрейфует, все глубже и глубже — в память. Ему снятся сны о снах. Его извлекают изнутри машины, кладут на другие носилки; и вот он уже едет по ярко освещенному коридору, а за ним трусцой спешит озабоченная Фелисита алонсо, одновременно подписывая десятки различнейших формуляров, бланков и заявлений, отдавая приказы небольшой толпе врачей и охранников, и тут же заядло ссорясь по телефону с незнакомым ей типом в чине майора. Низкий и хриплый женский голос провозглашает через интерком вызовы, предупреждения, административные объявления. Пуньо здесь нет, он находится в своих последних снах. У него были сны, каких ни у кого не было. У него были Сны.

КОГДА ТЫ ЕЩЕ ВИДЕЛ СНЫ

А потом ты Их увидел. Они танцевали. Это значит: ты видел танец. Но откуда ты мог знать, чем являются эти движения, раз не знал, чем/кем Они являются? Что самое паршивое, ты Их не слышал, а поскольку этот Сон пришел уже после первой операции, в его беззвучном мире ты ощущал себя чуть ли не калекой. Как описать нечто, что ускользает от сравнений? Должно быть, тебе снился сон, только сны позволяют подобную бессловесную свободу мыслей; тебе совсем не нужно знать названий вещей, чтобы они тебе снились. Так что и это слово — «танец№ — должно было родиться уже после пробуждения. В Сне его не было. В Сне были Они и перемена. Один раз, два, три — вокруг тебя, не спеша, но все же иначе. И опять же, только лишь после пробуждения ты начал размышлять над возможными значениями этих движений и перемещений, потому что там, в мрачной летаргии, ты был способен лишь к спокойному наблюдению, и уж наверняка не к тому, чтобы задавать вопросы или давать какие-то названия. В этом отношении сон представлял собой оптимальное средство. Но, опять же, с самого начала это было одной из твоих основных догм: Школа — плутовка; Девка будет лгать, отрицать очевидное, пока не получит разрешения от Школы. Потому, в конце концов ты даже перестал ее спрашивать, хотя Сны становились все более нахальными. Мысли Школы, как и каждого оформленного как учреждение божества, оставались неисповедимыми для умов отдельных людей.

Теперь ты обладал возможностью побольше вглядеться в их мысли. Возможно, что наблюдаемая тобой простая прогрессия интенсивности и длины Снов представляла собой всего лишь иллюзию, вызванную постоянной сменой фильтров твоей памяти: Сны были те же самые, но ты просыпался, помня все большую и большую их часть, помня все более выразительней. Возможно, даже — ты допускал и такую возможность — это было результатом не вмешательства Школы, но процесса приспособления твоего разума к неизвестному, точно так же как организм, систематично третируемый небольшими порциями яда, становится все более нечувствительным к нему, хотя, одновременно, делается зависимым от химического состава средства.

Но в искусственном свете искусственного дня ты не тосковал по Снам, во всяком случае — не сознательно. Говоря по правде, ты их боялся. Школа в очередной раз устраивала тебе очередную гадость, а ты не был в состоянии этому противостоять.

Они танцевали, а нестойкая материя их не-тел сворачивалась тенистыми круговоротами с окружающей вас не-жидкостью. Висящий вверху/внизу источник слабого света нерегулярно мерцал. Они окружали тебя, размываясь в ничто, и опять возникая из густого, мутного центра Онироленда. Словно ветер, который в невидимом воздухе представляет собой ничто, но подхватив с земли пыль, песок и мусор и сплетя это все в бич торнадо, принимает максимально реальное и материальное тело. Они были словно волны на трехмерной поверхности моря, словно случайные сгущения в булькающем, темном бульоне всеобщей жизни. Двое Их, трое, и вдруг двадцать, а через мгновение — уже никого; и вновь вокруг тебя плотная толпа. А представь себе существо, ограниченное n — x измерениями, где n — это количество измерений, в котором живешь ты сам, х же с начала пускай равняется 1; и вот представь себе, что ты встречаешь подобное существо. Для тебя оно как анимированный Микки Маус на плоском экране телевизора, но вот нем являешься для него ты — то есть, та часть тебя, которую она замечает? А теперь увеличь х до 2. Потом до 3. Ты уже ничего не в состоянии вообразить. Вот такая итерация и называется теогонией.

И все же — и все же. Уже после пробуждения тебя посещали подобные тени, клочки мыслей, не до конца сформированные предчувствия, вроде бы естественные для дневного мира слов: будто бы это что-то значит. Этот танец, который и не танец совсем. И Они. Будто это что-то говорят. Что это язык.

ЯЗЫК

делается

работается

естся

пьется

живется

умирается

мыслится


внимание

глаголы получают автономию

глаголы сражаются за суверенность

глаголы уже не нуждаются в нас


внимание

апеллирую к вам

подлежащие оставленных на потом дел

существительные, подвешенные в пустоте

ради Бога

давайте что-нибудь сделаем

после нас уже только частица


— Что это такое?

— Стихотворение.

— Вижу. И что он должен означать?

— Я же уничтожил ту салфетку. Откуда оно у вас? Камеры, так? Высокая четкость, ну, ну.

— Я беспокоюсь о тебе. Мне казалось, что перевод не доставляет тебе сложностей, что ты инстинктивно понимаешь специфику языка. Ты же сам говорил: это легко. Что же должно означать: «после нас уже только частица»?

Она любила вот так присаживаться на краю твоей кровати и следить за твоей работой, как ты выстукиваешь что-нибудь на компьютере, как выполняешь сложные, скомпонованные только для тебя трансляционные упражнения, или же просто размышляешь; ей нравилось быть с тобой, в этой со всех сторон замкнутой бетоном комнате с односторонними окнами объективов невидимых камер, сквозь которые могла бы секретно следить за тобой с безопасного расстояния, но этого не делала, так что явно ценила твою компанию. Она приходила, как только уходили учителя. Это она принесла тебе первый диск с записью образов из Снов. Сказала: — Переведи-ка это. Это именно она принесла тебе записи этой не-музыки. — Просто послушай. Тебе казалось, что Девка чуть ли не полюбила тебя. Лишь значительно позже ты услышал это определение: ведущий офицер.

Ты повернулся к настенному монитору, когда во второй раз она начала читать с короткой распечатки твое столь гадким образом подсмотренное стихотворение. А на мониторе все продолжался балет абстрактных форм. Наименования тематических контекстов высвечивались в верхнем поле, это называлось «сужающейся интерпретацией». Балет в неэвклидовых пространствах, символика движения в пространствах с отрицательной кривизной, философия смерти в расщепленном времени. Тебе запретили читать книги и смотреть обычные, голливудские фильмы. В Школе время никак не расщеплялось, оно все время текло вперед, а ты — в его потоке.

— …меня вообще слышишь, Пуньо?

Это было уже после первой операции.

— Я слышу твою кровь, слышу хаос твоих мыслей.

— Ты устал? Мы можем несколько притормозить. Что-то доставляет тебе больше трудностей? Только дай знать. Ты же знаешь. Все это для тебя. Мы. Я. Я жду. Если только… Что, Пуньо? Переводишь? Что это за язык?

— Язык.

— Ну почему ты ведешь себя так? Это невежливо, я с тобой разговариваю. Каждое слово приходится из тебя вытягивать. Ты невежлив, Пуньо, и учителя тоже жаловались. Как могут они тебе помочь, если не знают, понял ты тему или нет. Я тебя не понимаю, Пуньо.

Хоть раз она сказала правду. Ты выключил монитор и повернулся к Девке. Ты не смотрел людям в глаза, посему на этот раз она удивилась еще сильнее. Даже подняла брови в этом своем немом изумлении, в вопросе в ответ на вопрос.

— Скажи мне кое-что.

— Что? — наморщила она брови.

— Скажи кое-что.

Видно, каким-то образом она предчувствовала несчастье.

— Успокойся, Пуньо.

— Скажи мне кое-что!

— Но я же все время с тобой разговариваю. Успо…

— СКАЖИ ЧТО-ТО! НУ, СКАЖИ!

Она схватилась с места, крикнула в пространство:

— Истерия! VG-10, десять кубиков! Быстро!

Ты все еще орал на нее, как сквозь неожиданно распахнувшиеся двери в средину вскочили санитар и врач с инъектором в руке; Девка отодвинулась, ты отпрыгнул в угол. Листок с распечаткой упал на пол.

Тебя в мгновение ока схватили и профессионально обездвижили. Дисперсный пистолет у плеча. Ты вопил им прямо в лица, оглушая самого себя: — Скажите что-то! — Только сила была на их стороне. Тебе хотелось их всех убить, особенно Девку. Девку первую. Твоя ненависть не знает срединных состояний. Но ведь убиваешь не в ненависти. На твоей стороне страх.

ВКУС СМЕРТИ

Страх был на твоей стороне, но на стороне Милого Джейка были стены, решетки и замки. Прежде всего, сказал ты себе, нужно помнить, что у меня еще есть время: еще были живы двое мальчишек, которые пребывали у Джейка дольше, чем ты. Пока что еще не твоя очередь. Можно подумать. Что вовсе не означает, будто бы можно не бояться. Это опасно; страх всегда на стороне более слабых, это их единственное надежное оружие, так что не отбрасывай его поспешно.

Весь подвал и часть первого этажа, все окна двойные, плотно зарешеченные, все двери с электронными замками, усиленные стальными стержнями; никакого телефона, никаких соединений с внешним миром. Очевидная идея вызвать пожар была тотчас отброшена после ознакомления с надежностью сложной системы автоматических распылителей, за которую Джейку пришлось выложить кругленькую сумму; Джейк вовсе не относился к вам легкомысленно; в любом случае, он не был любителем, поскольку жил этой деятельностью много лет. Нужно лишь спокойно все обдумать, а способ найдется.

А потом исчез Гордо. Перед тобой остался один Пасмуркян. Но это уже никакого значения не имело. Джейк перестал полагаться на хронологию: Пасмуркян находился в его конюшне дольше, чем Гордо. Так что следующим с той же долей вероятности мог оказаться и ты. Тебе пришло в голову, а не прокрутить ли другим эти забытые Джейком подвальные кассеты с записью смерти, но пришел к выводу, что они не смогли бы удержать этого в тайне, каким-то образом выдали бы себя, и Джейк опередил бы ваш ход, прибив всех из чистой предосторожности. Что ни говори, Джейк глупцом не был и рисковать не хотел.

А время шло. Теперь уже каждая съемка могла оказаться последней. Милый Джей вытаскивал тебя в машину, а ты молился жестоким богам, чтобы на этот раз это еще не наступило. Один раз ты попытался смыться из машины, но он схватил тебя уже в паре метров.

Постепенно становилось очевидным, что выход только один. Ты решился на него, поскольку не решиться уже просто не мог. Твои решения, те самые важные, ты почти всегда принимал в атмосфере отчаяния. Ты всегда жил под принуждением.

Двери, те двери, которые отделяли вашу часть дома от части Майка, выходили в прихожую рядом с лестницей, ведущей в подвал. Открывались они вовнутрь, за ними был коридор, тянущийся вплоть до входной двери; ты знал об этом, потому что именно через них вас заводил Джейк. Он же посещал вас, чтобы принести еду (иногда это делала Холли) или же выбрать на вечер какую-нибудь из девчонок, дело в том, что Холли терпеть не могла в его постели мальчиков — по этому вопросу между ними вспыхнул огромный скандал, еще перед твоим прибытием, когда она застала с Джейком Гуйо; досталось тогда, мир его памяти, Гуйо так, что мало не покажется, но зато потом Джейк хоть с этим к вам не приставал. А вот девочек Холли любила — они были свеженькими и не слишком языкатыми.

Ты садился на этой лестнице и ждал. После заката, когда остальные дети уже спали или как раз проваливались в сонный рай, в доме царила чуть ли не церковная тишина, отзвуки из другого крыла здания сквозь толстые стены не проходили: это была старая, очень старая вилла. Ты ожидал в тени крутой лестницы, в тишине собственного страха, в нервной скуке затягивающегося стресса. Когда на пятый вечер… дверь открылась. Случай хотел, чтобы это была Холли. Она сама пришла выбрать малышку, и для тебя это тоже было удачей.

Она успела крикнуть, только крик был тихим. Ты бросился ей под ноги, схватил под колени и потянул вниз; она была в летнем платье, ну а ты это платье разодрал: в твоей руке остался кусок голуой хлопчатобумажной ткани в желтые цветочки. Холли падала вниз словно брошенная кукла. Все произошло очень быстро; на видео сбрасываемые с лестничных клеток люди падали дольше, но в настоящей жизни все банальное и сенсационное проходит в одинаковом темпе.

Ты сбежал вниз, склонился над ней; она стонала что-то непонятное, лапала вокруг дрожащими руками, пыталась подняться, без особой уверенности и осознания, по меньшей мере, она до сих пор еще была оглушена. По твоим карманам были рассованы различные подручные орудия убийства; ты вынул шариковую ручку и — схватив женщину за нос, чтобы зафиксировать ее переваливающуюся из стороны в сторону голову — сунул ее до упора сначала в ее левый, а потом в правый глаз; ручка выходила с трудом, облепленная какой-то кроваво-серой мазью. Холли перестала шевелиться и стонать уже после первого глаза, но ты действовал методично: если бы отступил хоть на шаг от клятвенно принятого после ночного перепуга постановления — твоя кажущаяся решительность наверняка бы рассыпалась прахом.

Ты обыскал ее труп и забрал ключи: они всегда закрывали дверь за собой. Теперь уже этими ключами ты открыл дверь. Тихо, тихо, спокойно, хотя сердце выскакивает из груди, а мысли кричат. После этого ты побежал прямо к выходу.

— Холли, что… Блядь! Стой, пуньо, стой, говнюк! — Со второго этажа, перескакивая по три ступеньки за раз на тебя мчался Милый Джейк. — Ну, и что ты, сука, наделала? — закричал он в глубину пустого коридора. Ему никто не ответил. Джейк не стал ждать. Он бросился на тебя: ты стоял возле выходной двери (а в метре — свобода) и вправду словно парализованный.

Он же схватил тебя за плечо и начал тащить назад, ругая при этом, хотя и с недоверием, глупость Холли. Твоя рука попала в другой карман, и ты вынул из него одноразовый шприц, один из тех, которые Джейк раздавал вам вместе с порциями наркотиков. Этот, многократно уже использованный, на сей раз был заполнен твоей мочой. Ты вонзил шприц, неумело и криво (впрочем, старая игла и так кучу раз гнулась и выправлялась) в правое бедро джейку. Тот завопил и пихнул тебя в стену; резкая боль прошила тебе спину. На поршень шприца ты даже не успел толком нажать.

Мужчина вырвал шприц и тут же поднес его к глазам.

— Что это? Что это такое?

— Мать твою еб! — завыл ты пискливо в ответ, совершенно бессмысленно, но ведь нужно было нечто подобное прокричать ему прямо в лицо, чтобы отважиться на выполнение следующего действия, выдуманного твоим ночным страхом.

Конкретно же, ты скакнул ему прямо к горлу и и распанахал его одним замашистым ударом костяного гребня, до сих пор скрываемого сзади, за штанами; у этого гребня были исключительно острые и твердые зубья, дополнительно заостренные тобой на бетоне подвальной лестницы в тончайшие четверть-клинки.

Джейк еще сумел угодить тебя в темечко сбоку. И после этого удара ты упал на пол без сознания.

В течение тех пары десятков секунд, пока ты валялся, он истек кровью. Ты застал его растянувшегося за поворотом стены, всего в крови, с руками возле шеи, вытаращенными глазами, слезами на щеках и с воистину смертельным перепугом в гримасе толстых губ. На него ты набрел, идя по темно-красной тропинке. Минутку постоял над ним, по причине отсутствия силы воли, вычерпанной уже до остатка, неспособный к выполнению даже ритуального катарсиса: двух-трех пинков в бессильное тело — затем развернулся на месте и вышел в калифорнийские сумерки. Воздух был таким свежим, таким отрезвляющим. Ты глотнул его, а страх выплюнул вместе со слюной.

И никакого вкуса во рту: эти две смерти были абсолютно бесплодными, бесцветными, безличными, искусственными. Не ты убивал; само убийство находилось вне тебя.

ВТОРАЯ ОПЕРАЦИЯ

Говоря по правде, вкуса во рту ты никогда уже и не почувствуешь. Это чувство ты бесповоротно утратил после второй — и вместе с тем последней — проведенной в Школе операции. Тогда же ты утратил обоняние и зрение (во всяком случае, зрение в человеческом понимании этого слова) — но именно отсутствие чувства вкуса было первым, что ты ощутил. Ты лежал еще с забинтованной головой и в кислородной маске. Пришла Девка, дала тебе чего-то напиться — и как раз тогда до тебя дошло, что ты не в состоянии узнать вид как раз глотаемой жидкости. Это могло быть буквально все, что угодно, ты совершенно ничего не ощущал.

Ты слышал лишь пустоту и постоянно умирающие организмы: свой и Девки.

— Что это? — прошептал ты.

— Вода с лимонным соком, — поняла она.

— Я ничего…

— Я же тебе говорила.

Вот это правда. Она все тебе рассказала: ты будешь великим, Пуньо, будешь великим. А все дело заключалось в том, чтобы сделать из тебя еще большего калеку. Без чувства вкуса, без обоняния, с зашитыми веками, с вырезанными слезными железами.

С этими твоими глазами что-то было не до конца так. Ты видел даже сквозь повязки, но это были не одни только бинты. Только лишь на следующий день, когда с тебя сняли эту пластиково-металлическую повязку — ты увидел. Ты впервые глядел на совершенно новый мир — хотя порожденные им звуки ты начал слышать уже после первой операции. К старому же миру Девки и учителей ты принадлежал уже в очень небольшой степени.

То, что теперь занимало место твоих глазных яблок, обладало повышенной чувствительностью к электромагнитным волнам, по своей длине приближающимся к рентгеновским лучам и, в гораздо меньшей степени, к инфракрасному излучению. Зашитые веки никаким образом не мешали тебе «видеть». И никто по ошибке принять по той же причине принять за спящего, потому что после второй операции ты просто органически не был способен заснуть, каким бы временным и неглубоким этот сон не был.

Все вышеуказанные перемены, их кумулятивное действие и внедрения каждого из них полностью заставили измениться и твое окружение. Тебя снова перевели: другое помещение. Этот раздел эргономики по вполне понятным причинам был еще молодой наукой, и Школа многому научилась именно на твоем примере, но довольно скоро — через неделю-две, в своей новой камере ты уже чувствовал себя как дома. Это означало: одинаково чуждо. Теперь твои не-глаза прекрасно видели скрытые в стенах и потолке камеры и микрофоны. Это Левиафан, а ты сам находишься в брюхе чудища.

Совершенно другой компьютер, совсем другой экран. Вплющенная в стол сенсорная клавиатура лучилась мягким теплом. На первый взгляд неизбежная монохромность монитора с «кинескопом», излучающим исключительно рентгеновские лучи была преодолена благодаря дублирующей системе, работающей в инфракрасных лучах, и сопряжению с ним сложной системы метадинамиков, которыми это помещение было оборудовано с самого начала. Эту систему спроектировали и построили исключительно с мыслью о тебе, чтобы ты, наконец, начал развивать чувство пространственной ориентации летучей мыши.

— Это для тебя, Пуньо.

— Но я же не хочу.

— Все будет хорошо.

— Это не школа, я знаю, это какой-то военный экспериментальный центр; что вы со мной тут творите, ведь вы же ничему меня не учите, а только делаете все более и более чудовищным, все более и более меня калечите… — даже откровенно нервничая, ты говорил медленно, контролируя слова и жесты; откровенность можно позволить себе лишь в одиночестве, но абсолютного одиночества не существует.

— Да нет, это школа, ты прекрасно это знаешь, и мы учимся…

— Этомц вы меня учите?! Этому?! — Не-глаза. Не-уши. Не-кожа. Не-лицо. Не-человек.

Нечто вроде смутной улыбки вздохнуло в замедленном дыхании Девки; ты видел как шевелит она своим телом в постоянно плавном перемещении мягко-розовой ауры животного тепла и в измененияъ взаимного положения фиолетовых черточек костей и темных, мультиплоскостных сплетений ее внутреннего мяса — регистрируемые с помощью не-глаз не-цвета ты чуть ли не автоматически ассоциировал с отдельными «старыми» красками, чтобы избежать необходимости множить ради потребностей «слепцов» сложных неологизмов, но так же и для выгоды собственных мыслей.

— А ты думаешь, что они делают в других школах? — фыркнула Девка. — В тех, которые ты сам считаешь нормальными — ты, который кроме этой никакой другой школы не посещал? Ну, и чего ты насмотрелся на видео? Ну, какие те, другие школы? Школа, дорогой мой Пуньо, уже по своему определению должна стремиться к свершению как можно более глубоких перемен в умах своих учеников. Всякая. Всякая. То, что мы как раз занимаемся еще и телом — это всего лишь мелочь. А принцип тот же самый. Ты не можешь, не имеешь права выйти из школы таким, каким в нее поступил.

Ты не спрашивал о праве школ на убийство миллионов, поскольку для тебя это право было очевидным: сила. Но это ни в коей степени не означало, что ты принимаешь подобное состояние вещей и поддаешься извечному диктату. Ты, Пуньо, дитя трущоб, дитя хаоса, имел и свое собственное право.

БЕЖАТЬ СЛЕДУЕТ ВСЕГДА

Поскольку подчиниться это не то же самое, что поддаться, а кто поддастся один раз, тот уже до конца останется подданным, и выживание, как оказывается, не обладает наивысшим приоритетом. Но на сей раз, трудности, которые ты вынужден был преодолеть, оказались значительно большими, чем те, которые пришлось пережить во время бегства из дома Милого Джейка. Все эти микрофоны, все эти камеры. Здесь нужно было что-то неожиданное и непредусмотренное, не требующее совершенно никакой подготовки. Тебя чуть ли не победила абсурдная эргономика новой комнаты. Но они просмотрели армированные ребра нижних шкафчиков. Достаточно было слегка передвинуть верхние и спокойно отойти под дверь. Пять метров — этого мало для разбега, необходимого для получения соответствующего момента инерции. Но ты бы удрал, без дураков удрал бы — если бы не то, практически инстинктивное шевеление головой в последний момент и уже вполне сознательное прикрытие левой рукой, чтобы уменьшить силу удара: организм был против тебя. Ребро шкафчика стукнуло тебя по темени, глубоко рассекая не-кожу; легкое сотрясение мозга, но череп даже не треснул, и угроза жизни — ноль. Фиаско полнейшее.

Но, по крайней мере, ты пытался.

Ну м потом, естественно, Девка. Она была настолько умна, чтобы не спрашивать глупо: зачем? Хотя бы столько.

— Ты будешь великим, Пуньо, будешь великим. Деньги; все что угодно. Вот какое перед тобой будущее. Вот увидишь. Если бы не Школа, ты давным-давно сгнил бы на какой-нибудь городской свалке. Вот твой золотой сон; можешь ты это понять? Сколько людей с охотой поменялось бы с тобой? Миллионы, миллионы. Ведь ты же у нас умный, можешь подсчитать; ты получил шанс, которого не получил никто другой. Все возвратится сторицей.

Она была настолько умна, чтобы не обращаться как к ребенку и не играть на твоих чувствах, которых совершенно не понимала, но вместо того обратилась к разуму жадного воришки из трущоб. Там, откуда ты родом, у каждого есть лишь одно желание: сделаться Цилло. А ведь они в ходе тех тестов, о которых ты не помнишь, втащили из тебя самые глубинные мечты, до самого последнего клочка.

— Ты меня подкупаешь, — ответил он, вопреки инстинктивному стремлению молчать, присматриваясь, как сердечная мышца Девки сжимается и раздувается словно боксерская перчатка.

— Естественно. Это плохо? Договор, похоже, честный.

— Ты говорила, что научите меня чего я должен хотеть. Я проиграл.

Твоих слов она не поняла. Проиграл? В какой игре? Что он имеет в виду?

— Больше не пытайся так делать. Вскоре тебя ждет поездка, наконец ты сам увидишь Туманы. Ты обязан быть в хорошей форме. Ведь тебе же интересно, любопытно, тебя это возбуждает; и не отрицай, я же знаю. Помни: шесть лет. Ты вернешься и станешь величайшим Цилло на всей Земле. И тебе еще не будет двадцати.

Ты начал смеяться.

Она склонилась над кроватью.

— Что такое…?

Ты отвернулся от нее, перевернулся на бок, свернулся в позицию эмбриона. Смех перешел в нечто совершенно иное. У тебя вырезали слезные железы, поэтому уверенности у нее не было. В ее голосе ты слышал замешательство, фрустрацию и тихий страх.

— Ну пожалуйста, — шепнула она.

Ты ответил нечто практически беззвучно; она не расслышала. Но потом наверняка отправилась в центр и спросила у суперкомпьютера, который регистрировал каждое твое дыхание. И суперкомпьютер ответил ей:

— Боюсь.

СЕЙЧАС

И это страх вырывает Пуньо из полусна. Он просыпается в неизвестной ему комнате, не приспособленной для его потребностей, что мальчик узнает по монотонному, темному холоду окружения; так что просыпается он вопреки замыслам собственных надзирателей: не должен был он просыпаться. Что-то происходит. Ангельский слух его не подводит: крики в коридорах, разоравшиеся динамики, аварийные сигналы. Это не Школа. Наверняка это та самая Транзитная Станция, про которую ему рассказывала Девка. Он встает с кровати, подходит к закрытым электроникой дверям; он движется крайне осторожно, такими деликатными шажками не-стоп, в столь музыкальном равновесии своего гадкого тела, как будто бы специально для него здешнее притяжение уменьшилось до малой частицы естественного — чувство равновесия Пуньо уже располагается не во внутреннем ухе, не в улитке: была спроектирована и внедрена более «эластичная» не-улитка, готовая к немедленной адаптации к новым условиям, какими бы те не оказались. Стоя у дверей, Пуньо слушает. И слышит: — …немедленно явиться в Транзитный Зал номер один. Повторяю… — Что у них случилось? С ума сошли? — Но, дорогуша, они уже по определению сумасшедшие. — Пришли в себя? Кто разрешил? Кто позволил? Что за бардак… — С дороги, с дороги! — И что это вообще означает? Мне казалось, что откормки не могут говорить, не говоря уже — писать! И матерей ведь ни у кого из них не было. Тогда откуда это…? — Да отвали, я, что ли, виноват? — Наверняка вступили в сопряжение с каким-то телепатом. Помнишь, что натворил Двенадцатый? — А все из-за этого нового анестезиолога. Они все время должны быть в трансе, у них не было никаких шансов соединиться с мысляками и добраться до воспоминаний в наших головах. — Внимание…! — Пуньо стоит и слушает. Что там происходит? Он ощущает быстрые перемещения множества людей за переборкой металлической двери. Он практически слышит их страх. Слышит он и приближающуюся Девку. Когда дверь открывается, он неподвижно сидит на своей кровати. Входит Девка и мужчина с восточными чертами лица; оба в мундирах. Пуньо этого не видит; то, что материя другая, он догадывается по специфическому шелесту, издаваемому во время перемещения этих людей (сам же он наг под своей не-кожей); про азиатское происхождение предков мужчины он догадывается по форме его черепа. — Проснулся. — Мужчина пожал плечами: — Они все проснулись. — Девка обращается непосредственно к Пуньо: — Небольшая задержка. Ничего особенного. — Но тут из коридора доносится треск, грохот, женский крик, отрицая слова Девки. Пуньо делает рукой знак презрительной издевки. Внутри замкнутого рта Девка изгибпет язык к небу, заявляя Пуньо про свое неодобрение. Пуньо слышит у нее в голове непрерывный, высокий звук концентрации и собранности, картофелеобразная мышца ее сердца сжимается и разжимается быстрее обычного. — Раз так… Пошли, Пуньо. — Мужчина хватает его за лапу, явно без какой-либо уверенности в собственном решении. — Что…? — Перебросим его в двойке. О'кей? Пошли, Пуньо. — Они выходят в коридор. Пуньо осматривается по сторонам, но никаких больше скелетов не видит. Хаос уже ликвидирован. Они идут. Не видит он и тех метровой длины надрезов в сверхтвердом материале стен, складывающихся в гигантские буквы, а те — в слово, которое сопровождает их, все время повторяясь, когда они углубляются в подземный лабиринт Транзитной Станции. Стены кричат, вопят: Мама Мама Мама Мама Мама…. Они все время идут, когда эти невозможные разрезы начинают набегать и сочиться какой-то жидкостью, густой и красной, которая никак не может быть кровью. Пуньо слышит немые ужас и дезориентацию сопровождающих его на этом последнем марше женщины и мужчины — только он их не понимает. Надписей он бы тоже не понял. Сам он располагает исключительно собственной памятью. Они все идут, идут и идут, и хотя лунная не-походка Пуньо, столь плавная, столь похожая на танец, казалось бы, должна замедлять его ход, но на самом деле он опережает своих стражников и проводников, а не наоборот. Вопреки закону притяжения, вокруг них плывут в дрейфе различные предметы, хлопают, самовольно открываясь и закрываясь, двери; за поворотом стулья и столики наползают на потолок; вырвавшийся из чьей-то руки карандаш выписывает бессмысленные каракули на белой дорожке пола; охранная камера словно сумасшедшая вертится на своей штанге; грохочут поперек коридора ничейные шаги; листы бумаги с доски объявлений сцепились друг с другом над головами идущих словно разъяренные хищные птицы; сама же доска объявлений вибрирует со все более растущей частотой. Они идут. А Пуньо уже знает, он вспомнил. Вот он, гнев богов.

БОГИ

И сказал учитель:

— Световой год — это девять с половиной миллиарда километров. Расстояние до ближайшей чужой звезды умножь на четыре запятая три. Но ведь у Альфы Центавра не имеется планет. А вот, к примеру, Эпсилон Эридана находится в два с половиной раза дальше. Так что сам видишь, Пуньо. Все это бесплодные мечтания. Даже если бы у нас имелись технологии, дающие возможность поддержания тяги в 1 g вплоть до достижения околосветовой скорости, а потом, во время торможения, вплоть до полной остановки; даже если бы мы располагали рецептом чудесного топлива, которое своей собственной массой автоматически не увеличивало бы перемещаемой с его помощью массы, вызывая увеличение тяги, которое требует больше топлива, и так ad infinitum, даже если бы мы могли творить подобные чудеса — что тогда с временем? Ведь в сфере с радиусом в двадцать пять световых лет наверняка нет подходящих планет. Так что же? Посылать людей на смерть в эйнштейновских парадоксах? Добравшись до цели, они застанут там собственных внуков, прибывших на место в мгновение ока, благодаря применению теории высших измерений, о которых сегодня мы знаем лишь то, что они, возможно, существуют. Так что пойми, Пуньо, никто не станет выкладывать денег на подобное ненадежное предприятие, и уж наверняка не правительство, наверняка не НАСА. Они предпочитают строить базы на Марсе, а расходы возвращаются им через права на телевизионную трансляцию. И так все это дело тихо бы и загнулось, если бы не генетики. Ты, возможно, думаешь: какая, к черту, связь между генетиками и межзвездными путешествиями? А вот представь, имеется, есть такая связь. Типа этого звали Де Доор, и он даже был профессором. Он подхалтуривал в психиатрическом заведении… ха, знаменитая история, самый лучший анекдот из «Книги великих открытий». Так вот, этот Де Доор заинтересовался одним пироманом, которого лечили уже пару месяцев, и у которого буквально все до сих пор горело под руками. Де Доор сориентировался, что имеет дело с доказательным случаем пирокинеза, то есть, получения огня исключительно силой воли. Но генальность Де Доора состоит в его подходе к феномену. Что он конкретно сделал? Он взял у этого пирокинетика образец ткани — ну, просто вырвал у него несколько волосков — после чего за собственный счет провел каком-то частном институте анализ генома пациента, с распечаткой побежал в библиотеку, где взял атлас ДНК человека и взялся за сравнения. Что, ясное дело, ему ничего не дало, потому что одного человека — это очень мало, чтобы на его основе выводить общие теории. Следовательно, для верификации данных ему было нужно побольше экстрасенсов. И вот тут уже на случай он рассчитывать не мог. Тогда он с эскихом проекта начал ходить по различным фондам. К сожалению, тот самый пироман из сумасшедшего дома к тому времени покончил самосожжением, так что у Де Доора уже не имелось доказательства. Прошел год, второй, третий. А теперь угадай, Пуньо, кто предоставил докторишке деньги? Неоценимый Пентагон. Наверное ты размышляешь, а зачем? Неужто ему поверили? Да и еще как раз армия? Черта с два! Просто-напросто, пришли разведывательные рапорты про усиленную заинтересованность китайцев экстрасенсорными методиками слежения за неприятелем, и какой-то генерал написал на подобном рапорте: проверить, опередить — и вот на изумленного Де Доора свалилась куча денег. Парень, по крайней мере, понимал, насколько капризны божества U.S. Army и сколь случаен его триумф, поэтому он не стал терять времени. Большая часть предоставленных ему фондов пошла на то, чтобы купить рекламное место в газетах и в Интернете. Если кто докажет то, что обладает какими угодно, пускай даже самыми слабыми, паранормальными способностями… и так далее, и так далее. Он обещал большие деньги, так что заявки подало десятки тысяч человек. Де Доору хватило бы всего трех никак не связанных друг с другом типа с подобного рода талантами. Ткм временем, вначале он выловил эмпата, потом дальновида, затем опять эмпата… во всяком случае, дело у него шло с трудом. В конце концов, в качестве первой, он изолировал последовательность генов, ответственную за умение выявления сознательной лжи в словах собеседника, то есть, именно за частичную эмпатию. А поскольку один из эмпатов позволил себя завербовать армии с целю проведения допросов лиц, подозреваемых в шпионаже — Де Доор получил очередную финансовую подкормку. Озверевший Пентагон подал заявку на полных телепатов. Но у Де Доора, понятное дело, вышло нечто другое: телекинетики. Причем, паршивые: передвинет кто-то из них карандаш, перелистнет страничку в книжке, и уже пот с него льет ручьем, и бедняга вообще чуть дышит. Но для Де Доора — в отличие от его работодателей — сила таланта не имела значения, он нацеливался дальше. Сам он имел в виду долгосрочную программу, и он таки выбил деньги. Слышал когда-нибудь о Мадридской Конвенции? Так вот, он ее завалил. Впрочем, ее все нарушают, но он, скажем, ярче всего. У него было благословение правительства, так что ему было наплевать. Начал он с зигот и зародышей; впрыскивал материал наяичников, применял ретровирусы… Ему уже были известны гены, ответственные за таланты, так что необходимое их усиление проблемой для него не являлось. Гораздо большей проблемой было избежать побочных эффектов селективной манипуляции сопряженными генами, но с этой проблемой ему справиться не удалось и до сих пор. Во всяком случае, первые искусственно выведенные телекинетики, эти экстрасенсорные трансгенные homosapiens, родились из механических маток одиннадцать лет назад. Пока что это была лишь экспериментальная серия, впрочем, Де Доор все еще совершенствует модели геномов отдельных экстрасенсов, он уже каталогизировал все их типы… Но нас, тебя, Пуньо, интересуют исключительно телекинетики. Та серия, которая используется сейчас, обладает силой, достаточной, чтобы достать до центра Галактики. Скорость света никак не ограничивает силы воли. Мы уже открыли множество интересных планет. Но тебя, Пуньо, должна интересовать исключительно Бездна Черных Туманов.

ЗАЧЕМ

И сказал учитель (другой):

— Это называется идиомой. Такое случается тогда, когда никто из нас не является телепатом. Ты человек, и я человек. Ты мужчина, я мужчина. Мы даже пользуемся одним и тем же языком. Даже культуры, из которых мы родом, в какой-то, довольно большой части, перекрываются. Но ни ты меня не понимаешь, ни я тебя не понимаю. Это означает, что при обоюдном усилии мы в состоянии передать друг другу некоторые мысли в их простейшей и менее всего личной словесной интерпретации. Но это и все. Ни к какому более глубокому взаимопониманию мы неспособны. Мы — а что там говорить про людей, не пользующихся общим языком, люди с взаимно чуждой памятью опыта выросшие в несовместимых культурах, имеющие разный внешний вид. Что же говорить о человеке и не-человеке. Тогда эта плоскость психического сходства уменьшается до полосы с микроскопической шириной, если ты понимаешь мою аналогию. А ты понимаешь, Пуньо, а? Представь себе, что ты получил задание как-то договориться с деревом. Тебе априори известно, что оно разумное. Ты должен как-то инициировать диалог. С чего ты тогда начнешь…? Вот такого типа эти шарады. Мы делаем все, что в наших силах, но мы остаемся собой, а Они — собой. Никак нельзя выйти за пределы собственных мыслей. Это закон. Погляди на историю: как справлялись все те конквистадоры, открыватели, путешественники? Они либо забирали с собой на пару лет нескольких туземцев, чтобы те обучились языку завоевателей, либо оставляли на месте своих полиглотов; но самым лучшим, хотя и требовавшим больше всего времени способом было просто вырастить себе переводчиков: они основывали на берегу поселение, в котором проживали, естественно, одни только мужчины, лет через двадцать возвращались — и уже имели с дюжину метисов, свободно чирикающих на обоих языках, принадлежащих к обеим культурам и в то же самое время н принадлежащих ни к одной из них, то есть, лояльных к обоим хозяевам и не имеющих предубеждений к каждому из них: идеальный цивилизационный помост, золотая середина, от которой одинаково далеко до каждого берега. Эти метисы, именно потому, что не принадлежали полностью ни к одному, ни к другому обществу, были способны в собственном лице каким-то, наверняка несовершенным, образом синтезировать. Усреднение, случайность, новое качество. В нашем случае, в твоем, Пуньо, случае, в случае Бездны Черных Туманов — понятное дело, речь не идет о взаимном скрещении видов. Тем не менее, гарантированным фактом, что мы не в состоянии Их понять, мы, люди, одаренные именно таким, а не иным телом, таким, а не иным образом видящие мир; плененные в этом своем образе мира; в жизни, проживаемой своим, людским образом, в собственной и цивилизационной памяти — и так далее, и так далее. Ты меня понимаешь, Пуньо? Тоже не полностью. Существует и такой закон: человек человеку чужак. Ммм, я несколько отступил от темы… Видишь ли, Пуньо, именно ты станешь нашим переводчиком в Бездне Черных Туманов. Наверняка ты поймешь причины, по которым эти твои операции были необходимы. Тебе известно происхождение Снов. Представь себе это как как линейку, на одном конце которой человек, а на другом конце — Они. Мы перемещаем тебя в направлении этого другого конца, как твое тело, так и разум, хотя с телом всегда легче, в конце концов — это всего лишь органическая машина. И в случае тела мы уже достигли границы, перейти которой не можем, но которой не можешь перейти и ты. Школа сделала все, что было в ее силах, чтобы ты мог максимально приблизиться к миру, в котором живут Они. Понять его. Попытаться видеть его так, как видят его Они — теперь у тебя имеются некоторые необходимые для этого чувства. Понятно, что не все и, понятно, что несовершенные — ведь, несмотря ни на что, ты остаешься человеком, и не только по причине памяти о своем человеческом происхождении; в конце концов, если бы мы переместили тебя до самого конца линейки (хотя это и невозможно), для нас ты бы стал таким же чужим, как и Они, и тоже не был бы в состоянии ничего перевести. Ты должен стоять между. Но, поскольку ты не являешься натуральным метисом, а всего лишь искусственно приспособленным homo sapiens, в своих трансляциях ты всегда будешь тяготеть к человеческой точке зрения, и мы это принимаем, соглашаясь на неизбежный и неудаляемый перекос. Тем более, что психически ты не переместился даже на одну десятую часть этой разделяющей нас шкалы. Здесь, в Школе, мы можем лишь инициировать этот процесс, подготовить тебя — отсюда и Сны — и уже на этапе селекции выбрать лицо, естественным образом наиболее подходящее для выполнения функций переводчика в данном мире — отсюда тесты. Но мы не можем обуть тебя Их языку, поскольку сами его не знаем, впрочем, полностью оставаясь людьми, мы бы и так не могли бы его усвоить. Это ты, Пуньо; ты, там, в Бездне Черных Туманов, будешь учиться Их языку, каким бы он не оказался; это ты станешь нам Их переводить, интерпретировать, объяснять; обучать нас тому, чему мы в состоянии научиться — мы, которые не являемся тобой. Знаешь, ты первый. Все вы первые. Это пионерское предприятие, никакого опыта, никаких ошибок предшественников, которых вы могли бы избежать — это вы, Пуньо, ты сам и твои соответствия на других планетах (а некоторых из них ты, возможно, узнал в Школе, еще прежде чем они стали тем, чем являются сейчас), именно вы станете совершать эти исторические ошибки. Не говорю, что это будет легко. По сути своей, это будет очень трудно, граничить с невозможным. На этой планете ты очутишься сам, лишенный непосредственного подкрепления нашего орбитального поста, которая, пока что, является ничем иным, как кучей временно сваренного лома, в которой как белки в колесе крутятся трое насмерть заработавшихся людей, в том числе — один сумасшедший телепат, то есть, собственно, даже и не человек — так что очутишься в Бездне Черных Туманов именно так, как стоишь передо мной сейчас: мы изменили твой организм настолько, чтобы ты мог выжить там достаточно долго, если только тебя там не встретит нечто, чего мы не предусмотрели; что-то, о чем мы не имеем понятия. Потому что мы даже не знаем, что сделают Они, заметят ли вообще твое присутствие; а ведь это должно произойти как можно скорее, поскольку мы посылаем тебя туда затем, чтобы ты установил с ними контакт, чтобы разговаривал. Осознай Их чуждость: для телепата-человека Их мысли попросту не существуют. Поэтому, помимо функции переводчика, ты одновременно будешь исполнять и функции нашего посла. Связь с орбитой обеспечит тебе этот их местный откормыш, а через него ты установишь связь с Землей. Но, несмотря даже на возможность обойти таким образом ограничения скорости передачи информации, которая не может превышать скорости света — это слишком длинная цепочка, чтобы ты для каждого решения должен был ожидать слова с Земли. Прими для себя эту мысль: ты будешь сам, на чуждой планете, посреди Чужих. И вот теперь, в данный момент, ты знаешь о Них столько же, сколько и мы: практически ничего. Те Сны, которыми мы напитали твой разум, это единственные Их записи с автоматических зондов, которыми мы располагаем, и на основании анализа этих записей мы выстроили профиль твоего восприятия, так что может и ошиблись, что совсем не исключено. Ты будешь нашим следующим зондом. Независимо от успеха или поражения данного предприятия, место в учебниках истории тебе гарантировано. Ты, Пуньо, один из Колумбов Вселенной. И это не научная фантастика, это реальность.

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА

— Да это все какая-то долбаная научная фантастика! — заявил Гость.

— Уже не фантастика, уже не фантастика, — буркнул в ответ Большой.

— Успокойтесь… — шепнула Девка.

В канун заявленного выезда на Транзитную Станцию, когда тебя уже никто и ничему не учил, а у тебя самого не было никакой охоты узнавать что-либо нового, вопреки собственным привычкам, ты подслушивал разговор, ведущийся в одной из комнат, двумя этажами выше. Несмотря на закрытые двери твоей камеры, толстенные стены Школы и чуть ли не герметичное разделение на отдельные разделы — твой невозможный, ангельский слух безошибочно вел тебя по коридорам и лестницам здания, по его трубам и вентиляционным шахтам, посреди грозового грохота всех звуков, бьющих отовсюду голосов и отзвуков, посреди чужих разумов и тел — вплоть до места, где велась дискуссия, в которой прозвучало и твое имя. Они в это не поверят, заявят, что все выдумываешь — точно так же, как дали вердикт после твоего признания о музыке их мыслей: да это просто невозможно, чтобы ты ее слышал — так что теперь ты даже не станешь их убеждать. Снабжение тебя подобного рода нечеловеческим слухом являлось интегральной частью их плана, они это сделали — а вот теперь не верят в могущество своего же собственного дара. Они не знают, что породили, и знать не хотят. Что же, их дело. Ты слышишь.

Гость: — Мне казалось, будто это исследовательское учреждение, что… Ну, не знаю, во всяком случае, я ожидал не этого.

Большой: — Разве вы не получали документы? У вас ведь имеется доступ. Нужно было прочесть, и тогда бы вас все это не застало врасплох.

Гость: — Да что вы ко мне с этими документами…! Я как раз и не хотел ничего читать, хотел увидеть своими глазами, именно для этого президент меня и послал; а читать всякие военные выкрутасы я мог бы и в Вашингтоне; я и так в них тону, сюда же приехал, чтобы лично проверить, на что идут миллиарды.

Большой: — Ну вот и проверили.

Гость: — Господи боже мой, Иисусе Христе… — (глубокий вздох) — Здесь можно курить?

Большой: — А что у вас? С никотином? Нет, нехорошо.

Гость: — Мне хотелось бы знать, кто вообще так все гениально задумал? А? Имеется кто-то такой, или он уже успел потерять свое имя в магическом кругу бумагооборота в Пентагоне, а? Мистер полковник?

Большой: — Проект был подписан всеми тремя очередными президентами, так что просил бы без угроз.

Гость: — А чего это вы такой крутой? Вроде бы полковник, а выступаете так, как… ну, начальник штаба. Это же какую, вроде бы, власть дает вам этот пост — директор Школы — что вы позволяете себе так высказываться?

Большой: — Спокойней, спокойней… Вы же знаете: все эти чины — все это временно. Девяносто процентов персонала Школы в армии числятся только номинально, так что прошу не ожидать, что все станут салютовать по уставу и с энтузиазмом стучать каблуками. Требуемые нами квалификации в Вест Пойнте не получают.

Гость: — Чем дольше я вас слушаю, тем более туманным все это становится, мистер… ведь на самом деле вы не полковник, так?

Большой: — Иникс. Д'Афферто Иникс.

Гость: — И что это, черт подери, за имечко? Почесу вы не носите идентификационные епрточки?

Девка: — Поначалу они были. Но поступило распоряжение применять фальшивые имена, так что сделался, простите, небольшой бардак.

Гость: — А вы сами…?

Девка: — Капитан Фелисия Алонсо.

Гость: — Это настоящее имя или тоже фальшивка?

Девка: — Настоящее. Того распоряжения никто уже не выполняет. Люди собственные имена забывали, они не приспособлены ко всей этой конспирации.

Гость: — Я и сам теряюсь. На кой черт такое распоряжение?

Большой: — Видите ли, у нас здесь работают, и на ставках и по заказу, масса международных знаменитостей. Все они в гипнотическом безременье, так что мы их даже к присяге не приводим, потому что они так ничерта не запоминают, так что не в состоянии выдать никаких тайн — но ведь кто-нибудь снаружи может и сориентироваться. Мы дублируем им проводимое у нас время. Я, к примеру, уже пять лет лежу в заморозке в подземельях Луны IV, в рамках эксперимента Eternity — может слышали? А большинство работающих в Школе на ставке — это просто зомби. С теми же, кто работает у нас по краткосрочным проектам, мы поступаем иначе: они участвуют в какой-нибудь научной конференции на другом конце света, где-то так вот.

Гость: — Но зачем это все?

Большой: — А вы как думаете? Ради сохранения тайны. Вы же видели тот плакат в кабинете? «Вселенная будет принадлежать нам!» Быстрее — больше — лучше. Чтобы США первыми открыли посольство в Магеллановом Облаке. Официальная эгзегеза именно такая. Атмосферу понимаете?

Гость: — А у вас имеются какие-то претензии…?

Большой: — Боже упаси, откуда! Лично я — ослепленный энтузиаст! Это меня здесь удерживает всеми силами. Это мое имя под каждым приказом. Д'Афферто Иникс. Д'Афферто Иникс. В последнее время я просто обожаю читать протоколы Нюрнбергского процесса. Учимся на чужих ошибках.

Гость: — Это шутка?

Девка: — Шутка, шутка.

Гость: — У вас специфическое чувство юмора…

Большой: — Правда? — (через какое-то время) — А знаете, давайте-ка вашу сигарету.

Молчание.

Гость: — Иникс, Иникс… а откуда вы, собственно, родом?

Большой: — Знаете, это смешно: я даже и не гражданин Соединенных Штатов. Лицо без государства, синий паспорт ООН.

Гость: — Ага, так вы один из этих…

Большой: — Именно. Из тех. Из первого помета.

Гость: — А не будет ли с моей стороны невежливым спросить про ваш Атрибут?

Большой: — А вы как считаете? — (через какое-то время) — Ну ладно. Я Везунчик.

Гость: — Хм, а ведь кто-то размышлял логично, ну как может не удаться предприятие, руководимое Везунчиком.

Большой: — Ну, все очень просто: если, благодаря этому, Везунчик спасет свою шкуру.

Девка: — По-моему, мы несколько отошли от темы.

Большой: — А какая у нас тема?

Гость: — Так вот, честно говоря, лично я считаю все то, что вы здесь делаете, совершенно аморальным, и я вовсе бы не удивился, мистер Иникс, если бы все это и вправду закончилось Нюрнбергским процессом. Вы уж извините, но на мой взгляд вы все просто преступники.

Большой: (со смехом в голосе) — За что же извиняться, дорогой! У вас прекрасное зрение.

Гость: — Я все же попросил бы отнестись к вопросу более серьезно.

Большой: — Извините.

Гость: — Прежде всего, я не понимаю причин, по которым все последующие президенты должны были бы брать на себя ответственность за эти ужасы. Даже если не обращать внимание на все остальное, это гигантская политическая ошибка.

Большой: — Вы и вправду ничего не читали из предоставленных вам материалов. Снова придется читать лекцию. Фелисита, пожалуйста…

Девка: — Мы покоряем Галактику, мистер секретарь.

Гость: — Да что вы мне тут…! — (сморкается) — Это что, «Звездные войны»? Покоряем Галактику, тоже мне! Вот уже сто лет, как НАСА покоряет Солнечную Систему, а человек до сих пор стал не на всех ее планетах. Но они, по крайней мере, не пользуются для этой цели детьми, не играются в Господа Бога. Школа, тоже мне, это же Аушвиц, а не школа.

Девка: — Вы католик?

Гость: — Я человек. А вы?

Девка: — То есть как? Ясное дело, преступница.

Большой: — Фелисита, прошу тебя…

Девка: — Вначале небольшое опровержение: человеческая нога встала уже на всех планетах Солнечной Системы, где, понятно, могла стать, и на большинстве их спутников. Но это не благодаря усилиям НАСА, а нашим, потому-то об этом мало кто знает. По своей сути, это строжайшая тайна. А чтобы быть точнее: транспорт, равно как и связь и множество других вопросов, является доменом проекта «Лоно», которым руководит лично Де Доор. Вы же встречались с профессором, Ясли посещали? Нет? Так вот.

Большой: — Вы даже не пожелали ознакомиться с разработанным нами графиком визита.

Гость: — Я ознакомился, но проигнорировал его. Хотел вот так, как снег на голову.

Большой: — Как вижу, неожиданность получилась обусторонней.

Девка: — Но с принципом вы знакомы, правда?

Гость: — Даже слишком хорошо. А этот ваш Де Доор, что, никогда не слыхал о Мадридской Конвенции? Чертов Менгеле. Это же он вырастил сотни… «детей».

Большой: — Словарь принятых терминов был в приложении. Мы называем их искусственными экстрасенсами. На сленге: откормыши. Не очень-то хорошо; даже и не знаю, откуда это взялось.

Гость: — Откормыши… Боже мой…

Девка: — Благодаря Де Доору и проекту «Лоно» космос теперь перед нами открыт. Что же касается Мадридской Конвенции — что вы скажете о манипуляциях китайцев, цель которых состоит в сокращении сексуального влечения? У них это дело распространяется миллионными тиражами.

Гость: — Соринка в чужом глазу…

Девка: — Скорее уже, секвойя.

Большой: (кашляет).

Девка: — Как вижу, мистера секретаря перспектива завоевания Вселенной не возбуждает.

Гость: — Я уже стар, миссис Алонсо, меня мало что возбуждает. И уж наверняка я не до такой степени извращен, чтобы возбуждаться страданиями других. Потому что все эти столь шумно называемые проекты стоят именно на людском страдании, или я не прав? Что вы делаете с этими детьми, что вы вытворяете… что творите этим несчастным «искусственным экстрасенсам»…

Девка: — Мы призываем их к жизни. Страдают? Возможно, что и страдают, хотя Де Доор работает над тем, чтобы сделать их органически счастливыми, но если они и страдают, если вообще что-либо ощущают — то благодаря кому?

Гость: — Знаете, миссис капитан, когда мать прижигает своего ребенка утюгом или сигаретами, подвергает ударам тока, пытает и не морит голодом, то это воспринимает ее ребенок, саму же ее садят в тюрьму. Такие законы мне известны.

Девка: — А вам известно лекарство «СервеВиол "? Сколько миллионов людей оно спасло от смерти?

Гость: — Вы хотите сказать…

Девка: — Официально его производят на орбите. На самом же деле, мы собираем его с чего-то вроде травы в паре тысяч световых лет отсюда. Вы удивлены? Я могу множить примеры, только зачем — дело не в количестве, и у вас все это имеется в документах, со статистикой можете ознакомиться в любой момент. На каждого ребенка или откормыша, которому мы, по вашему мнению, наносим страдания, приходятся миллионы спасенных от неизбежной смерти. Несмотря ни на что, это военная операция, господин секретарь. Когда вы стоите со своим отделением в арьергарде проигравшей армии, а неприятель наступает, отрезая путь для отхода, то для спасения армии вы жертвуете полк, а потом вам дают медаль, павшим строят памятник и снимают кино. Кричат им: «Слава! Ура!». Но кто кричит? Живущие.

Гость: — Это чудовищная, отвратительная логика. Во что вы верите; здесь, в Школе, и там, в Лоне? Во что?

Большой: — В большее добро, господин секретарь, в большее добро. Ваш внук страдает комплексом Моугсона, я не ошибся? Как раз сейчас мы тестируем лекарство, доставленное из другого рукава галактики. Возможно, оно вылечит Джрджа. Или вы запретите ему его дать?

Гость: — Ёб вашу мать, Иникс!

Девка: — Прошу прощения от его имени.

Молчание.

Гость: — Но, ведь раскручивая все это ваше дело, создавая первых «искусственных экстрасенсов», вы же не знали, не могли знать про эти чудесные медикаменты…

Большой: — Да; тут вы правы, это побочный эффект, совершенно случайное открытие — хотя, признайтесь, крайне важное. Истинная цель заключается, как это определено, в «технологическом мегаскачке». Мы ищем чужие цивилизации, которые могли бы безболезненно ощипать от их знаний. Мы, то есть США. Вам известна история гонки за атомной бомбой? Так вот, по сравнению с проектом «Самородок», Манхеттенский проект — это как теория относительности по сравнению с изобретением шпильки. Научные истины, до которых бы мы дошли только через тысячи лет, машины, подобные магическим артефактам, сама наука, сравнимая с магией, воистину божественные силы; для остального мира мы будем как Кортес для ацтеков: невообразимые силы, невообразимое оружие, невообразимая власть… Так что бы это был за президент, если бы не подписался под чем-то подобным? Будем говорить серьезно; из нас троих политикой занимаетесь как раз вы.

Гость: — А Школа…

Девка: — Как раз посредством таких вот Пуньо мы и будем Их «ощипывать».

Гость: — Почему для презентации вы выбрали именно его? Ведь вы его ведущий офицер, правда?

Девка: — Не только его, но он наиболее «мягкий». Завтра он отправится на Транзитную Станцию. Если можно выразиться, вы увидали уже финальный продукт.

Гость: — В этих стенах, явно, можно все что угодно, так что выражайтесь. Финальный продукт. Вы сказали, сирота. Метис из Южной Америки. Почему именно он? Ведь вам пришлось учить его и по-английски.

Девка: — Это как раз уже не вопрос выбора. До этого мы доходили методом проб и ошибок. Эти полудикие дети трущоб просто обладают наивысшими шансами для эффективного приспособления, они наиболее…

Гость: — …«мягкие». Что это означает?

Девка: — Тоже сленг. «Мягкий», то есть способный психически адаптироваться, приспособить свой разум к абсолютно любым новым условиям, и принять их подсознательно — потому-то и дети. Как можно меньше возрастом. Оптимальный возраст — это лет десять — двенадцать, что является результатом согласования двух противоречащих друг другу требований: максимального поглощения и пластичности разума наряду с ментальными способностями, с умом. Никто из более старших уже не обладает шансами столь инстинктивно и во всей полноте понять Чужих. В конце концов, позвольте, что прибегну к несколько неверной аналогии — языки мы лучше всего учим именно в детстве.

Гость: — Но… как вы этого не поймете? Ведь это же дети.

Девка: — Дети. А что это означает? Этот период человеческой жизни — детство — обрел особое, чуть ли не метафизическое значение всего лишь несколько сотен лет тому назад. Ранее, веками и тысячелетиями, дети были просто людьми небольшого роста, временно умственно неполноценными, по причине возраста обладающими небольшим жизненным опытом, следовательно, более беззащитными — вот и все. Их не уберегали перед миром, не обманывали, для их потребностей не создавали отдельной, фальшивой реальности детства; они жили в точно такой же жестокой и ничего не прощающей действительности взрослых. Вы же рассуждаете критериями девятнадцатого века. Вот Пуньо бы вас научил. Детство — это искусственное состояние, вынужденное к существованию по причине неестественно комфортных внешних условий. Пройдитесь по любым трущобам.

Гость: — Вы в это верите?

Девка: — Что же, это одно из стандартных оправданий. Они сами его нам подсунули. Мы принимаем данную теорию, потому что она согласуется с практикой. И теперь ограничиваем наш набор лицами, происхождение и жизнеописание которых похоже на Пуньо.

Гость: — Но ведь на самом деле, вам важно лишь то, что подобные дети легче подчиняются вашей воле?

Девка: — Ни в коем случае. Именно они, эти Пуньо, могут, вопреки всему, сохранить свою собственную волю. Волю к выживанию, стремлению пережить, победить нас. Возможно, что даже гордость, если можно оценить это именно так. Другие отказываются сотрудничать, ломаются психически, им либо все равно, либо же оказываются слишком уж детьми. Кроме того, это уже проблема статистики. У нас должен быть относительно большой выбор, чтобы отобрать по-настоящему способных. Но ведь не можем же мы похищать детей у матерей, что ни говори, закон есть закон, мы действуем в его рамках, в полнейшем согласии с обязательным правом, мистер секретарь. Посему, такие как Пуньо для нас просто идеальны. Говоря по правде, мы еще не до конца понимаем, что является причиной, что как раз они… как бы это сказать…

Гость: — Лучше уже ничего не говорите.

СЕЙЧАС

Сейчас, именно теперь, через мгновение, через момент. Произойдет. Пуньо стоит посреди Транзитного Зала номер два и своими закрытыми не-глазами видит хаос вокруг себя. Стены герметичной Транзитной Камеры, в которой его закрыли, изготовлены из броневого материала с прозрачностью стекла, но для него это не имеет значения, равно как и факт, что внутри она освещена ослепительно белым светом, а весь остальной Зал тонет в темноте; кого-нибудь иного этот свет и вправду бы ослепил, но не Пуньо, не Пуньо. Он видит красные круги горячих прожекторов, но гораздо больше внимания он посвящает воспринимаемым его не-глазами рентгеновским лучам. За Камерой до сих пор царит хаос, хотя, по крайней мере тут не безумствуют силы разбуженных откормышей-телекинетиков из Зала номер один. Откормыши из второго зала недвижно полулежат в своих сетчатых, похожих на коляски креслах, широким кругом опоясывающим Камеру; этих кресел двенадцать, столько же и экстрасенсов в них. Все спят, хотя никто из них не видит снов. Они все гораздо моложе Пуньо, это дети, которым нет и десяти лет — голые, костлявые, с телами, деформированными словно после какой-то чудовищной костной болезни, со скотскими черепами, лицами дебилов — но это не болезнь, все это их гены, сопряженные с другими, ответственными за их ужасно увеличенные парапсихологические способности. У кого-то из них слюна течет из раскрытого рта; медсестра тут же стирает ее приготовленным платочком. Их мозги просверлены тысячами тонких ножек стекланно-пластмассово-металлических насекомых, присевших на их головах, живущих с экстрасенсами в симбиозе. Видениями мест, куда откормыши силой собственных разумов переносят из Камеры мертвые грузы и людей, управляет суперкомпьютер Транзитной Станции; он же заведует самой волей экстрасенсов, которые сами по себе не были бы в состоянии действовать с соблюдением точности время и места, необходимой для безошибочного переноса живого организма на тысячи световых лет, не говоря уже о том, чтобы сделать это вместе, в одном акте объединенной воли. В компьютере зарегистрированы наборы координат, соответствующих каждой из точек пространства, куда когда-либо совершалась переброска; он неустанно обновляет эти координаты, внося поправки, вытекающие из взаимного перемещения звездных систем в двухрукавной спирали Млечного Пути, а также перемещения объектов в рамках этих систем по их экстраполированным орбитам. Сейчас на экранах терминалов дежурных контролеров видны координаты Бездны Черных Туманов. И координаты Пуньо. Пуньо стоит недвижно. Он следит за беготней за пределами Камеры. То ли такое всегда нормально, то ли это вызвано тем, что другие откормыши вышли из под контроля? Он следит за Девкой, беседующей, скрестив руки на груди и с сигаретой во рту, с одним из контролеров, склонившимся над клавиатурой и тычущим пальцем в сенсорный экран. Он следит за расставленными под стенками людьми из отдела безопасности и консервации, готовыми немедленно вступить в дело в случае каких-либо непредвиденных неприятностей, которых здесь ожидают все — видно те случались уже неоднократно. Он наблюдает за ними, поскольку является наблюдателем. Пуньо боится. Вся его взрослость уходит с тем большей скоростью, чем меньше времени остается до момента переброски. Снаружи начинают мигать предупредительные огни, обратный отсчет ведется компьютерным голосом, неотличимым от человеческого. Девка гасит сигарету и тут же прикуривает следующую. Кто-то громко разговаривает по телефону. Кто-то, сидя на корточках, копается во внутренностях какого-то устройства и практически не глядит на Пуньо, оскорбительно безразличный к близящемуся моменту его вознесения на небо. У кого-то из откормышей начинается эпилептический припадок, сбегаются врачи: шприцы, компьютеры, кровь. Стоящие под стенками готовят оборудование. Техник бешено валит в клавишу «ВВОД» на своей клавиатуре. Компьютерный голос завершает обратный отсчет. Пуньо кричит. Под жирно-вспотевшей кожей откормышей выступают звериные жилы. Девка опускает взгляд. Пуньо кричит все громче, и это уже не человеческий крик. Боже, если бы только… У одного из откормышей из носа и ушей выплевывают струи алой крови. Пуньо падает на пол, хватает себя за колени, свивается в эмбрион… Крик обрывается. И когда Девка поднимает глаза, Камера уже пуста, Пуньо уже нет.


декабрь 1994 — октябрь 1995

Яцек Дукай.

Перевод: MW — Марченко Владимир

февраль 2004 г.

Ксаврас Выжрин

...воистину, не во власти твоей

прощать от имени тех,

кого предали на рассвете

Восточная Пруссия — Буковина

С севера налетел ключ штурмовых вертолетов. Витшко поднял руку, и американец застыл с полушага. Они пялились в серое небо сквозь безлистые пока еще ветви деревьев, которые в этой части леса росли очень густо. Узкие, темные машины с черными крестами Рейхсвера на боках промчались над ними в звуковом облаке разорванного на клочки грохота. Один, два, три, пять, семь. Словно апокалиптическая саранча. Смит жалел, что на голове у него нет шлема, был бы чудесный кадр. Когда вертолеты исчезли, он глянул на часы. Шестнадцать минут седьмого.

— И часто так? — спросил он у силезца.

Контрабандист только пожал плечами.

— Русские обстреливают их, но без особого усердия. Начиная со смерти Сталина, в Поморье серьезных инцидентов не было. Впрочем, пан же знает. Превенция. Границу нарушают километров на тридцать и больше. А Москва даже не предъявляет претензий: стреляют только в тех, кого надо.

Они разговаривали по-русски, потому что в немецком Смит был слаб, а Витшко опасался противопехотных лингвистических мин.

По лесу они шли уже часов пять. Границу и милитаризованную зону прошли еще до полуночи, но, принимая во внимание дорожную сеть и рельеф местности, прямо на юг направляться они не могли, поэтому теперь, по совету силезца, перемещались каким-то странным, параллельным галсом. Дело в том, что здесь все дороги шли исключительно с востока на запад. Пруссия для русских планировщиков не существовала. Вообще-то, в компьютере Смита карта имелась, но уже неоднократно у него имелась возможность убедиться, что действительности она отвечает в крайне неудовлетворительной степени, хотя согласно заверениям производителя программы — она ежегодно обновлялась в соответствии с данными геодезических спутников, последний раз — семь месяцев назад. Неужто это война стала причиной перемещения автострад? В ответ на жалобы американца Витшко только издевательски скалил зубы. Вечного ничего нет.

Они находились бы уже значительно дальше, если бы не ночная эскапада контрабандиста за новой — то есть, старой — одеждой для Смита. Он заставил Айена снять и уничтожить полувоенный костюм, приготовленный специально для такого случая главным прусским отделением сети в Алленштейне; вместо него репортер натянул толстое, грязное и внючее тряпье, которое Витшко выцыганил у какого-то знакомого. Оно даже не было особо по росту. Хорошо еще, что он не заставил меня выбросить ботинки, думал Айен. Потому что скорость движения была прямо убийственной. Рюкзак американца тянул вниз ребристой каменюкой. Они все шли и шли. У репортера даже не оставалось сил бояться. Ему было все равно. Он бессмысленно пялился в спину идущего перед ним мужчины и подпитывал в себе иррациональную ненависть к силезцу. Ведь он мог бы быть моим отцом, бессильно пыхтел Айен. Лет сорок-пятьдесят; худой, костлявый, темноглазый, темноволосый, заросший, с вечной цигаркой во рту с неровной и щербатой линией желтых зубов. На спине мешок, на голове шапка, и издевка на роже. Может это предатель, может подсадная утка, а может просто-напросто жадный убийца, который сунет во время сна нож под ребро черт его знает.

Четверть часа спустя над ними, возвращаясь на базу, пролетела та же самая эскадра вертолетов. Последний, седьмой, несколько припоздавший по отношению к остальным, тащил за собой полосу грязного дыма. Летел низко, пошатываясь. Они следили за ним с вершины холма, укрывшись среди деревьев. Вертолет поднялся еще раз, другой, отчаянно завизжал лопастями своих винтов — и упал в лес. Раздался грохот. В бледно-сером небе поднялся жаркий султан газов и пепла. Папа машин завернула с севера, покружила над останками, а потом улетела: по-видимому, спасать было нечего. Витшко и Смит спускались с холма. Ветер утих, и черный столб смерти стоял совершенно вертикально, прямо по их курсу. Айен невидящими глазами глянул на часы, как будто этот инстинкт обыденности был в состоянии вернуть давным-давно утраченное спокойствие мыслей. Шесть сорок две, тридцатое марта 1996 года. Смерть холодным утром. Черти бы побрали эту Польшу.

(((

Вечером, у костра, Витшко рассказывал свои контрабандистские байки.

— В восемьдесят втором, на третий месяц после его смерти, где-то в начале февраля, здесь в округе пропала партия военных сапог. Целый грузовик. Обувка тут же появилась на рынке; а сама машина, якобы, утонула в озере. Шум с того так себе, ничего особенного. Потом, то же самое — с мясом. А сразу потом, заметь, пан, какой сдвиг, из эшелона свистнули атомную бомбу. Пан поверит? Везли ее поездом, на перегоне стоял. Вот тут уже красноармейцы взбесились! Пару людей сразу же под стенку, чуть побольше — в Сибирь... только ж бонбы и нет. Шатались тут целыми батальонами с собаками, вынюхивали, словно взбесились, и люди, и собаки. Даже шмат леса выкорчевали, понятия не имею, на кой ляд. Недели три так они мордовались; нельзя было в небо глянуть, чтобы там вертолетов не увидать: словно мухи над трупом. Немцы, вроде бы, дернулись, что, якобы, усиленная активность военных и так далее. Наверняка же знали. Знакомый один, что сидит в сторожке под самой границей, так он там слушал радио из Пруссии, оно ж близко, заглушить никак, так вот по радио открыто обо всем говорили, оттуда и мы знали. Уже тогда люди начали кое чего подозревать, потому что тех героев, что с сапогами и с мясом, никто не знал, а эта долбаная атомная — на кой ляд кому она была нужна, ни в хозяйстве не нужна, ни сплавить невозможно, вот и пошел слух, что это нездешние, и вообще — не наши, и уж наверняка — дело политическое. Оно ж как камень в воду: а ведь такая бомба, это ж шмат дерьма не маленький, ее ж только краном из какой-нибудь ракеты вытаскивали; краном, мистер Смит, краном. Так что теперь оно и думаю, что с Москвой этой все правда. Они уже тогда знали, уже запланировали. Как только он издох.

Смерть Сталина была определителем новой эры — как рождество Христа; достаточно было местоимений: "он", "его". И сразу все знают, о ком идет речь.

Он уже раньше заметил это: все здесь говорят как-то криво, все в сторону, по дуге да по параболе; пространство их слов выпучено громадными, невидимыми массами черных дыр обычаев, к которым опасно приближаться, потому что те могут затянуть, засосать. Возьмем, к примеру, Витшко — о чем он рассказывал? Про кражу бомбы? Нет, он говорил о Ксаврасе Выжрине. В конце концов все сводится к нему.

Ксаврас Выжрин, Ксаврас Выжрин.

— Ты когда-нибудь встречался с ним?

Силезец стрельнул взглядом, сунул в огонь палку.

— А что?

— Да ничего. Интересно.

— Даст Бог, сами встретите, тогда и узнаете. Раньше или позже.

Смит уже ничего на это не ответил. Только перевернулся на другой бок, спиной к контрабандисту, и задвинул замок спальника. Перед ним была его же движущаяся от языков пламени тень и лес, и ночь, и небо без звезд и без Луны, потому что плотно затянутое тучами. Чтобы заснуть, нужно было успокоиться, только мысли не желали поддаваться контролю. Я нахожусь в военной зоне, думал он. И здесь же — смерть. Я направляюсь к смерти. Ксаврас Выжрын, Ксаврас Выжрын. Чума на него, чума на них!

И наконец заснул, не успокоенный — его свалила усталость.

(((

Утром, прежде чем отправиться в путь, он выслал краткий рапорт: буквально пара слов, набитых вручную. ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ БЕЗ ПРОБЛЕМ. НАПРАВЛЯЕМСЯ К ВИСЛЕ. ВОЗМОЖНО ОПОЗДАНИЕ. ПОЧЕМУ НЕ ПРОДУМАЛИ С ОДЕЖДОЙ? Все это шло узким конусом на спутник, с него — на следующий, а потом уже непосредственно в центр WCN в Нью-Йорке, так что возможности подслушать, скорее всего, и не существовало. Впрочем, даже если бы и была — то ничего не меняло. Никакой иной возможности связаться с сетью у Смита просто не существовало.

Около полудня Витшко решил, что они выйдут на дорогу. От границы они отошли уже достаточно далеко. Айен ничего не сказал, но желудок страхом сжало. Вот сейчас оно и начнется, подумал он, вспомнив Фрейзера, МакХатча, Варду; вспомнились и переданные ими корреспонденции. Но говорить он ничего не стал. Есть страх словесного поноса, а есть и страх молчания, и этот второй несравненно глубже, потому что не контролируется мыслью, звериный, полностью подчиняющийся безнадежности мгновения.

Они вышли из леса на опушку, а с опушки на шоссе — узкую, старую асфальтовую дорогу с сильно выгоревшей разделительной белой полосой. Дорога петляла, так что они видели всего лишь стометровый отрезок, с обеих сторон обрубленный серыми стенками леса. Чертовски анонимное место — никаких дорожных указателей, не было даже мусора в кювете, ничего — что воспринималось даже как-то символично. Смит жадно разглядывался по сторонам. Для цветных панорам Неуловимого Ксавраса выбирали совершенно другие местечки.

Витшко указал направление, и они пошли. Уже не один за другим, а рядом, цивильно; силезец справа, американец слева. Небо было бледно-пепельным, сейчас оно быстро затягивалось надерганными в клочья облаками, из которых редко можно ожидать чего-либо более порядочного, чем болезненная, анемичная морось. Из этой ужасной скуки окружения страх предсказывал Смиту скорое несчастье, все в соответствии со сценарными правилами кинематографических смен напряжения и расслабления; ведь весь жизненный опыт Смита и память событий в поведении реального мира, в отличие от мира Нью-Йорка, порождались кино и телевидением — только разум этого различить не умел. Раз тишина — так перед брей. Раз спокойствие — так перед битвой. Витшко попытался было завести разговор, только Смит молчал.

Проехал автомобиль, но даже не притормозил. Контрабандист даже не обратил на данный факт внимания. Потом проехал какой-то тип на велосипеде. Он был очень старым и морщинистым; на носу у него торчали очки в треснутой роговой оправе, со стеклами — судя по толщине — пуленепробиваемыми; а вот ладони у него были — ладони и пальцы у него были такие, каких Смит в жизни не видел. Сучковатые и искривленные, все в пятнах, по-птичьи когтистые и в то же время по-детски слабые; пальцы разной длины, пальцы без ногтей, пальцы без суставов, пальцы с костями, просвечивающими под мясом. Велосипедист остановился и попросил у Витшко сигаретку и огоньку, потому что заметил, что тот курит. Контрабандист угостил очкарика. Закурили они с наслаждением; сквозь клубы дыма обменивались по-русски краткими, бессмысленными и ворчливыми замечаниями, просто наслаждаясь моментом. Айен глядел на это со стороны, по собственной воле убравшись из поля их взглядов. Он просто глядел, слушал. В конце концов тип уселся на велосипед и уехал. Они снова пошли. По дороге Смит все копил, копил в себе, пока наконец не спросил у Витшко, хотя совсем и не то, о чем спросить хотел:

— Что у него случилось с этими пальцами?

Витшко скорчил удивленную мину.

— А мне откуда знать? — фыркнул он, не вынимая сигареты из рта.

Где-то через час, после пары машин (тоже из той серии, что была спроектирована лично Сталиным, мрачных, угловатых дорожных монументов, то жрут топливо словно танки) мимо них проехали: старинный трактор, который тащила замученная кляча, и телега. Витшко на ходу договорился с возницей, и тот согласился подвезти путников. Они запрыгнули сзади. Смит облегченно вытянул натруженные ноги. Возница, молодой парень с криво пристроенной челюстью, оглянулся на громкий вздох Айена.

— Издалека? — спросил он.

— Ну-у, — неопределенно ответил Смит.

— Может бы сплавил шмат того, что на себе тащишь, — указал парень кнутом на рюкзаки.

— Ты, сынок, лучше на дорогу гляди, — включился Витшко, — а то кобыла в канаву сойдет да в мину ляпается.

— А-а-, на у меня ученая.

— Уже тем ученая, что не болтает.

— Ха, в Сочельник ни на шаг не отпускам их со двора, — засмеялся криворотый. Смит шутки не понял. Он глянул на силезца, прикуривавшего следующую цигарку.

— Ну и чего бы я так коптил одну за одной? — буркнул Айен, которого такая ситуация злила. Витшко только пожал плечами.

— Потому что рак у меня, — ответил он. Возница захихикал; через пару секунд к нему подключился и контрабандист. Смит отвел глаза.

— А пан откуда? — через какое-то время спросил парень. — Из Пруссии?

Смит никак не мог этого понять. Его русский ничем не отличался от русского языка этих двоих, одежда — если ее можно было так назвать — была еще более засмальцованной, чем у Витшко, не существовало никаких других отличительных признаков — и, тем не менее, эта деревенщина уже через пару минут безошибочно узнала в нем иностранца. Смит никак не мог этого понять. Он беспомощно глянул на силезца.

— Ага, из Пруссии, из Америки, с Луны, — пробормотал тот в ответ на отчаянную просьбу о помощи.

(((

...он объяснил мне, что это из-за недостатка бензина. Здесь не существует ничего похожего на свободный рынок топлива; имеются только распределение и черный рынок. Отряды Красной Армии, действующие в Европейской Военной Зоне, поглощают девяносто процентов всех поставок нефти. Азиатские трубопроводы дырявы словно решето. К тому же люди Выжрына взрывают их с убийственной регулярностью — то одну, то другую нитку. Так что в Надвислянскую Республику приходит совершеннейший мизер. Пока что сказал он мне — Стамбул с Кавказом сидят тихо, как только джихад войдет в силу, на этой стороне Одры не получишь ни капли бензина. Все это я учил еще в Нью-Йорке по нудным экономическим учебникам; экономика войны — вопрос совершенно скучный, во всяком случае, для меня оно было именно таким. Но сейчас — но здесь — эти механизмы для меня проявляются в действии. Я уже понимаю: война — это зверь. Это живой организм, паразит на теле народов; он вырастает из политики, экономики, религии, страха, из всего; все пожирает, а испражняет смерть и уничтожение. Его биология является решающей в жизни этих людей; а теперь — еще и в моей. Этот зверь — а у него имеется своя молодость, свой зрелый возраст, своя старость, у него есть свои вдохи и выдохи; для него существует зима и лето, только это не зимние и летние месяцы Земли. Эти люди уже инстинктивно понимают эти циклы, они умеют их предвидеть и приспосабливаться к меняющимся условиям, точно так же, как засухе, дождям или морозу. Зверь сделался их богом. С опасениями и надеждой вглядываются они в его хмурое лицо. По мельчайшим признакам угадывают они его настроения. Куда падет сжигающий все взор? К чему прикоснется карающая рука? Они ежатся в своих домах, когда над ними гудят бомбардировщики. Уличные жрецы божества в своих грязных мундирах, с угловатыми влодами в крестьянских руках обладают над ними властью смерти: всего лишь одно движение лежащего на курке пальца. Зверь — это только зверь, и он не знает слова "Жалость". Никаких слов он не знает. Просто живет. И этого достаточно. Весной тронется Восток, говорит Витшко, который уже успел познать привычки божества. Весной двинется Восток, и русским придется перекинуться за Кавказ и на Амур, так что Европу придется оставить. И вот тогда поднимется Выжрын. Все это взаимно сопряжено, связано, нити идут через весь земной шар. Своими фрактальными щупальцами зверь добирается да самого дальнего его уголка. Если бы не Сын Магомета, Ксавраса не было бы; но и самого Сына Магомета не было бы, ели бы не Китай; а с другой стороны если бы не Китай, не было бы и Берлинского Соглашения. А Берлинское Соглашение, эта межгосударственная лицензия на убийство, выставленная Москве Лигой Наций и подписанная США, Германским Рейхом, Соединенным Королевством и Двенадцатой Республикой — это самый отвратительный документ во всей человеческой истории, говорит первая его половина; и это же благословение мира, спасающее нас от неизбежной в любом ином случае вспышки второй мировой войны, говорит вторая. Лично я менял мнение в зависимости от компании и контекста разговора, на самом же деле — мне на все было плевать. Боюсь, что и теперь оно продиктовано исключительно моим собственным страхом. Но, по правде, что мотивировало самих творцов Соглашения, если, собственно, не политический страх? Зверь питается всем. Они же, живущие в тени его громадной туши... Все это начинает до меня доходить. Ведь это уже восьмой год войны. Здесь растет целое поколение, для которого мир является неестественным состоянием. И даже те, которые еще хорошо его помнят — они тоже уже иные. Так что ничего удивительного, что этот крестьянин распознал меня. Я не из его мира. Я и понятия не имею, чем таким я выделяюсь; самое большее, могу заметить их — в моих собственных глазах — странности. А ведь это уже не только война. Это еще и бессмертный Сталин. Боги этой земли не являются моими богами. Витшко, стоящий одной ногой по этой, а другой по иную сторону границы — он тоже понимает это; у него есть масштаб для сравнения. Когда я спрашиваю, он только качает головой: он не поляк, он не немец — он силезец, шлёнзак. Вот, правда, паспорт — которого при нем вовсе и нет — объявляет его гражданином Германского Рейха, ибо такова территориальная принадлежность Силезии; генеалогия же — поляком, поскольку в его жилах течет исключительно польская кровь, но сам он это отрицает. Шлёнзак. Это звучит почти что как символ веры. Точно так же, как и его заявленная с наглой усмешкой профессия: контрабандист. Еще в Пруссии, когда нас только-только представили друг другу, он спешно прибавил: "Занимаюсь только трефным". Здесь обязует другая градация ценностей. Единственная свободная торговля — это как раз контрабанда. И больше половины контрабанды в ЕВЗ — это оружие. Торгует ли Витшко и этим конкретным, запрещенным товаром? Только ли поэтому Фрейзер рекомендовал его для переброски через границу, равно как и в качестве лица, имеющего очень хорошие контакты с мятежниками — поскольку Витшко их еще и вооружает? Трудно сказать. Ведь я у него не спрошу. Но, может быть, и следовало бы... Может это и нормально, может он бы вовсе и не обиделся? Я вспоминаю этого типа на велосипеде его пальцы — ведь наверняка одна из жертв какой-то из трех атомных бомбардировок большевистской войны. Витшко только пожал плечами. Все эти фотографии, все те снимки, что выигрывали всевозможные фотоконкурсы... каких чудовищ я еще здесь увижу... Все эти журналисты, репортеры, которых убивают выстрелом в затылок как шпионов... шлем в моем рюкзаке тянет вниз словно надгробный памятник... страх, словно громадная, серая и бетонная равнина... Мы тащимся через эту страну так медленно, как будто специально просим, чтобы нас сцапали. Витшко говорит: "Завтра!". Завтра мы доберемся до Грудзёндза. Но сам город обойдем. Возле всех городов блок-посты, контрольно-пропускные пункты... Вот если бы удалось хоть как-то достать машину... Только на это нет никаких шансов, здесь частные лица машинами не располагают, даже такси — только по военным распределениям, после подачи заявления и взятки. Все здесь со всем связано и повязано: сам же подохну от того, что нет бензина.

(((

Он внимательно читал свои новые документы. Теперь его звали Яхим Вельцманн.

— Я еврей.

— Так, еврей.

Егор звали Яхимом Вельцманном, и был он евреем, недавно репатриированным из сибирской приполярной Палестины.

— Я не знаю ни иврита, ни идиш.

— И прекрасно. Тебе сколько лет? Ты где родился? Ты и не имеешь права их знать.

— Разве я похож на еврея?

— Ты только почувствуй себя им, и тут же станешь похожим.

— Пока выучу всю эту легенду...

— Ты уж побыстрее выучи. Пойми, мистер Смит, поймите, Вельцманн: те документы, что вам дали в Растенбурге, они ни на что не годились.

— Говорили же, что настоящие...

— Не в том дело.

— А в чем?

Витшко вознес глаза к небу, сплюнул, передвинул чинарик в губах.

— Они делали тебя поляком. К чертовой матери такую маскировку! Ты ж даже воняешь не так. Каждый дурак понял бы это через пару минут. Из вас такой же поляк, как из меня американец.

— А еврей может быть?

— А вот еврей может, потому что мы тут не в Сибири; вот в Сибири я бы дал вам бумаги надвислянина. А здесь, начиная с пятьдесят пятого, целых сорок лет никто еврея в глаза не видал, так что с этим вы в безопасности.

— Я в безопасности.

— Да, ты в безопасности. Только не сильно скаль свои снежно-белые зубки.

Они еще ссорились по мелочам. Ведь я же необрезанный, фыркал Смит/Вельцманн. И прекрасно — отвечал на это Витшко — ведь именно отсутствие крайней плоти и навело бы на подозрения: в этом отношении среди сибирских евреев была обязательной отрицательная селекция, перец становился решающим в вопросах жизни и смерти, ведь это же руками обрезанных были возведены все три космодрома, это рабство евреев удерживало в экономических границах все лунные пятилетки. Обрезанный, да еще знающий иврит — такой тип мог быть кем угодно, только не советским евреем.

Они шли пешком; шли наниматься на работу в Силезии.

— На какую еще работу? — спрашивал Смит.

— А на любую, — пожимал плечами Витшко.

— Мне что, так и говорить, когда спросят? На любую?

— Ага.

В конце концов Айен понял, что здесь даже врут иначе. Он не должен даже пытаться врать самостоятельно: ведь ему неизвестны местные критерии, по которым здесь строится убедительная ложь. Хуже того, самостоятельно он не может даже правду сказать, потому что, несмотря на все его добрые намерения, она может прозвучать как самое дурацкое вранье.

Ясное дело, что на самом деле ни в какую Силезию они не шли.

— А куда?

— Посмотрим.

— Не знаешь?

— Узнаю, — флегматично ответил контрабандист. — Как придет время, так и узнаю.

— И что это должно, черт подери, означать?! Какое еще время? На что время?

— На него, сынок, на него. — И означало это, не больше и не меньше, что и сам Витшко пока что не знает места пребывания Ксавраса Выжрына. Это известие что-то сломило в Смите. Меня убьют, а я даже не успею его увидеть, бормотал он взбешенное предсказание.

Седьмого апреля они впервые ночевали под крышей. Это был какой-то небольшой городишко, стоящий над узким притоком Вислы; Смит не запомнил ни названия, ни городка, ни притока. Они уже добрались до зоны недавней активности Армии Свободной Польши, проходили мимо пожарищ. Это было не совсем похоже на вертолетные приграничные рейды, здесь шла тотальная война, а население составляло такую же переменную в ее уравнении, что и погода, рельеф местности или дорожная сеть. Взбунтовавшиеся дивизии Большой Четверки (Алмасов, Руда, Гайнич, Явличус) заслуживали только лишь такого внимания: семь прусских вертолетов. Здесь, на юге, поближе к горячему сердцу ЕВЗ, начиналась страна Ксавраса Выжрына. Старая песня: чем больше гор, тем больше свободы. Поэтому, маршируя к горам, они маршировали прямиком в пасть Зверя. Вот и первые танки на дорогах. Вот уже грязные грузовики с такими же грязными солдатами. Вот уже свежие могилы возле кюветов. Смит шел и глядел, как будто у него на голове был шлем. Ребенок без руки. Корова без ноги, с деревянным протезом, хромающая по огороженному колючей проволокой пастбищу; у ребенка протеза нет, потому что и не нужен, кроме того — еще и растет, да и неизвестно еще — дорастет ли. Люди на дорогах: массовые миграции — движения гладких мышц Зверя перемещают их вверх и вниз по его пищеварительной системе. Это хорошо, это хорошо, шепчет Витшко: беженцев никто не контролирует. Стоящие на перекрестках и держащие влоды в руках монголы отходят от костра только лишь тогда, когда высматривают в толпе кого-нибудь на вид столь обеспеченного, чтобы был в состоянии заплатить выкуп, взятку, штраф или как тут это сейчас называется; только все здесь в тряпье, да и сами словно тряпки. Гражданских машин вообще не видать. Много велосипедов. В дорожном покрытии ямы, шрамы от взрывов. Временами в радиусе взгляда какие-нибудь останки: вездехода, ТМП или танка. Смит по привычке проводит по ним плавной панорамой. Два контрольных поста, но их проходят без проблем. Переговоры ведет силезец, Айен молчит. Нужно выспрашивать у людей, дорожных указателей совсем нет, остались только обозначающие границы городов бетонные монументы, которых просто не удалось убрать; бетонной кириллицей они заявляют присутствие еще большего количества бетона. А они все идут и идут. Смит видит гораздо больше, чем понимает.

— Здесь же практически нет мужчин.

— Ну да, нет.

— А это что, часовня?

— А-а, Саперной Божьей Матери. — Контрабандист все еще остается чужим; нельзя понять, когда он шутит, а когда говорит серьезно. Действительно ли у него рак? Вообще-то он подтвердил, когда Айен у него спросил, но тот предполагает, что это только из чувства противоречия. Сейчас же предпочитает молчать, потому что его это унижает. Сейчас же идет в неизведанное. Впервые за много дней он ночевал под крышей, крышей в прошлом Партийного Дома, сейчас переделанного в убежище для беженцев, ведь это уже был первый круг ЕВЗ, половина населения городка прошлой осенью была уничтожена во время анонимного налета анонимных самолетов, принадлежащих анонимной военной части, а ведь это ширится как зараза; он мог выйти на порог Дома и охватить панорамным взглядом все ближайшее кладбище, долгие ряды могил, отдельных и общих: анонимных. Редкие засеки деревянных крестов отмечали границы распространения. На стене дома кто-то нацарапал мелом по-польски: А ЕБАТЬ ВСЕХ ВОРОБЬЕВ. Смит стоит, курит цигарку контрабандиста, медленно, осторожно и без всякого удовольствия; заходящее солнце сметает тенью Айена грязь веранды. В этот момент он впервые испытывает свою здесь чуждость чисто физически, в форме звериного расстройства чувств — по спине проходит дрожь. Я еврей, проснувшийся посреди католической мессы... К нему подходит силезец.

— Вельцманн...

— Что?

— Чернышевского убили.

(((

Вернувшись в Дом Партии (дети беженцев с грязными личиками путались у них под ногами, гоняясь с криками друг за другом по всему помещению — а был это один громадный зал, потому что внутренние перегородки были сломаны), Смит начал про себя считать, какая же это по очереди смерть нелегального президента не существующей Польши. Пятая, шестая — где-то так; в среднем они умирали раз в год, в последнее время — несколько чаще. Владимир Чернышевский, профессор математики, самозванный герой, мрачный старец, аятолла этого католического джихада. Смит добрался до своего рюкзака, уселся, оперся спиной о холодный бетон. Никто не обращал на него внимания, в Доме Беженца клубилась тысячная толпа; крики, замешательство — визуальный и звуковой хаос покрывал любого серой маской анонимности. Смит покопался в рюкзаке; вслепую, привычно, включил компьютер, затем из потайного места вытащил наушник и сунул себе в ухо, замаскировав плоско приложенной к голове ладонью, как будто просто опирался. Сразу же после перехода через германско-русскую границу Смит запрограммировал компьютер на постоянный мониторинг, архивацию и воспроизведение информационного вспомогательного материала WCN, которым станция, при посредстве своих бесчисленных "мушиных" спутников, постоянно бомбардировала любой уголок Земли — и тут же наушник механическим шепотом начал перечислять последнюю порцию ньюсов:

— Пресс-атташе правительства Японии в эмиграции представил на пресс-конференции в Гонолулу спутниковые фотографии, представляющие юного японского императора во дворе китайской тюрьмы... Сэр Джеффри Риск, министр по делам колоний Соединенного Королевства, подтвердил сообщения об укреплении сингапурского гарнизона отрядами специального назначения в связи с ожидаемыми волнениями в девятую годовщину начала этих волнений... Проводимые в Алуджи персидско-египетские переговоры не закончились договоренностями, что еще сильнее откладывает сроки разблокирования Суэцкого Канала... На восточном фронте мексиканской войны произошел мелкий инцидент: двое убитых, число раненных неизвестно... Балканские корреспонденты Сети сообщают о ширящихся там слухах о том, что отряд полковника Выжрына выступил на север... Пресс-атташе Министерства Обороны России дал заявление, поддерживающее утверждение о смерти Владимира Чернышевского, вожака надвислянских бандитов: "На сей раз мы уверены, на это имеется подтверждение со спутника, Чернышевский мертв, я собственными глазами видел, как его разорвало на куски". Пресс-атташе не скрывает, что для этой цели была использована бомба, имплантированная в организм одного из бандитов, которая самостоятельно взорвалась после получения запрограммированного съема данных мозговой активности ничего не осознающего носителя заряда, активности, означающей непосредственную близость к Чернышевскому. Пресс-атташе не прокомментировал выраженного журналистами предположения о передаче данной техники в руки НКВД через американское Национальное Бюро Расследований, хотя, насколько известно, подобной аппаратурой располагает лишь американская разведка... — Смит вынул наушник. Так он жив? Мертв? Трудно сказать, русские запускали и не такую дезинформацию. Ни в чем нельзя быть уверенным, никому нельзя верить. И дело не в том, что они лгут; тут меняется сама правда. А какова правда о самом Чернышевском? Сын польских аппаратчиков, советизированных коллаборационистов эпохи раннего Сталина. Профессор математики. Бандит. Патриот. Самозванец. Марионетка Выжрына. И все, и ничего. Ведь это же было практически случайностью, что тогда, сразу же после захвата краковской телевизионной башни, именно им воспользовались для зачтения протеста против готовящегося Берлинского Соглашения — поскольку выглядел соответственно достойно, поскольку обладал подходящим, серьезным голосом, поскольку знал немецкий и английский языки, и поскольку был под рукой. А потом уже оно все как-то пошло, видимо, он и сам толком не знал как. Президент Польши. Никто его не выбирал на этот пост, именовал себя сам. Вообще-то, ни о каких выборах здесь не могло быть и речи. Президент Республики Польша. Ну и что, что звучит смешно? Только для чужих ушей. Польши нет, но имеется ее президент, так что, вроде бы, имеется и Польша. Именно так и выглядит логика этой войны: вроде бы абсурдные действия оказываются ходами весьма прагматичными, поскольку рассчитаны на то, чтобы вызвать впечатление именно у этих людей, а у этих людей и на самом деле странное понимание абсурда. Даже если бы им показать отрезанную голову Чернышевского — не поверили бы. Впрочем, и сам Смит начал уже замечать в этом определенную закономерность. Имеется жизнь человека, а имеется жизнь легенды, своего же Голливуда у них тут нет.

— Яхим.

Смит поднял голову.

— Что?

— Я пошел.

— Куда?

— Останься. Как вернусь, скажу. Возможно, уже...

— Так?

— Ничего. — Витшко сбил в ладонь пепел с цигарки, криво усмехнулся.

У Смита сердце забилось сильней.

— Он?

— Сиди.

— Он? Скажи же. Неужели...

— Сиди, холера тебя подери. Что это ты такой резкий? Куда так спешишь, в могилу?

(((

Смит остался один и только теперь заметил людей. Он утратил дистанцию: неожиданно, без предупреждения, без промежуточных состояний. Щелк: и его залила волна эмпатии. Он ел яблоко: старое, засохшее, наверняка червивое. Подошла девочка, попросила кусочек. Он вынул перочинный нож, отрезал. Та даже рот открыла от изумления, поскольку совершенно не рассчитывала на исполнение просьбы. Угощение приняла, поглядывая на Смита с интересом. На глаз ей было лет девять, но, скорее всего, она была постарше: здесь дети развивались не совсем правильно — может по вине земли и воздуха, зараженных большевистской войной, может по вине войны нынешней.

— У вас больше нет?

— Нет.

— Мама бы купила.

— Больше нет.

— Ага.

Смит пригляделся к ее одежде. Весьма характерно: каждая вещь из совершенно разных наборов. Латанные темно-синие штаны от какого-то комбинезона, несколько большие; грязные теннисные туфли с длинными, черными шнурками, которые, словно ремешки сандалий римских легионеров, тесно оплетали ноги повыше щиколоток; разлезающийся розовый свитерок, слишком тесный, тоже не очень чистый; сверху тренировочная куртка с обрезанными рукавами; на левой руке шерстяная рукавичка, дырявая, цвета однообразной грязи. У девочки были светлые волосы, перевязанные каким-то выгоревшим платком — светлые волосы и темные глаза, темное лицо, вся словно в застарелых полосах маслянистой смазки.

— Голодная?

— А что?

— Ничего, — замкнулся Смит. Он не мог начать вот так, задаром, раздавать еду — на него тут же обратили бы внимание. Зима была тяжкая, но, путешествуя с силезцем о стране, он как-то не видел умирающих от голода; только ведь у голода много лиц, он же, родившийся и воспитанный в мире сытости, знал лишь комиксовые версии Всадников Апокалипсиса, мыслил экстремумами, шокирующими планами камеры. И никто бы не получил награды, фотографируя эту вот девчонку: она не было худой до костлявости, смертельно раненной, она не убивала и не ранила до смерти, не принадлежала она и к числу чрезвычайно фотогеничных несовершеннолетних жертв лучевой болезни но тем не менее, это в ее глазах, на ее лице была глубокая тень близящегося Армагеддона.

— Как тебя зовут?

— Вера. — Она откусила следующий кусочек яблока. — А вы куда идете?

— Да так, работу ищу.

— К немцам?

— Да. В Силезию.

— А деньги у вас есть?

— Да вроде бы иногда пропускают даром.

Девочка скорчила мину.

— И вы в это верите? Все берут.

— Посмотрим.

Она без всякой уверенности кивнула. Сплюнула косточкой и уселась рядом со Смитом, опираясь о бетон спиной и подтянув коленки под самый подбородок.

— Мама говорит, что на сей раз это уже конец.

Смит не понял.

— Конец?

— Нуу, начнут драться, а потом придут китайцы.

— А русские?

— А что русские? — фыркнула она. — Им дадут водки, и все будет спокойно.

Смит смеялся про себя, слушая этот политологический анализ.

— А папа? — спросил он.

— Что?

— Ну, что думает по этому поводу он?

— Э-э, пан, папу моего вот уже три года назад забрали.

— Забрали?

— Ну мертвый о, мертвый. — Она приложила сложенные пистолетиком пальцы к своему виску. — Бац! Знаете, как при этом вылетают мозги? Серый такой холодец на стенке. Но иногда пуля остается внутри, и тогда ничего не видно. Но если очередь из влода, тогда головы совсем нет. Та-та-та! А я когда-то стреляла... знаете, как бьется? Чуть из рук не выскочил. Вы когда-нибудь стреляли? Брат говорит, что самые лучшие, это снайперские. Идет себе человек по пустой улице, и тут тебе, неизвестно откуда... и готово! Классно же? Только гранаты еще лучше. Мы как-то нашли с братом... О боже, мама меня зовет, надо бежать. — Она схватилась с места и скрылась.

Смит не глядел ей вслед. Он чувствовал себя виноватым даже за то, что вообще с ней разговаривал. В голове была сплошная каша, даже и не знал, что обо всем этом думать. Здесь он пребывал достаточно долго, чтобы не пользоваться категориями психозов и детских травм; только вот вместо них никаких других инструментов не находилось. А в результате ему просто не хватало слов, и мир, неописанный, разлетался на куски. Люди, предметы, идеи — все размывалось. Эта девочка — Боже мой, эта девочка... ведь она ни в коем случае не больна, для нее все здесь абсолютно естественно.

И точно так же со всем, на что не поглядишь. Ненормальность ненормальности. Нужны новые слова, новые мысли. А у него оставались только старые.

Смит глядел и слушал, уже не представляя, что на голове у него шлем. Дом Партии по кубатуре соответствовал средневековым соборам, поэтому солнца впускал вовнутрь приблизительно как и те. В холодном полумраке здесь клубилось более тысячи человек. Отдаленных он видел только лишь как тени. В углах, возле оставшихся неразрушенными стен, поставили низкие и узкие кровати, нечто вроде нар, на которых лежали больные. От свежего кладбища, в которое превратился городской парк, их отделяла пара десятков метров; и это не было добрым предсказанием. Возле больных никаких врачей; только родные, да и то не всегда. Не исключено, что кто-то там умирает в одиночестве, а рядом играются дети. Возле столба несколько стариков режется в карты понятное дело, на деньги, и, понятное дело, это германские марки, а вовсе не рубли, пожираемые гиперинфляцией со сверхзвуковой скоростью. В тени вздымается шум приглушенных разговоров: все разговаривают так, чтобы не привлекать внимания, чуть ли не шепотом, даже зовущие детей матери, потому что уже пора спать; даже они делают это каким-то сдавленными голосами, как будто опасаясь заслужить строгое наказание за превышение уровня звука, хотя здесь вовсе нет никаких охранников, никаких солдат, никаких казенных чиновников — одни беженцы. Тем не менее — говорят по-русски. С нью-йоркской перспективы Смиту это казалось еще одним искусственным актом принуждения, повсюду уже игнорируемым — ведь после смерти Сталина уже никому не грозила петля за разговор на польском — тем временем, это оказалось, наверное, самым стойким остатком прошлой эры. Есть такие дети, говорил силезец с каким-то горьким презрением, есть такие дети, что уже вообще: только по-русски. С нью-йоркской перспективы это казалось уже совершенно невозможным. Три четверти века — неужто это так много? Неужто это и вправду так много? А ведь достаточно на минутку задуматься, чтобы понять, что из людей, которые обучились в детстве польскому если не родному, то, во всяком случае, семейному языку, сегодня остались лишь недобитые крохи; что доминирующее сейчас поколение — это поколение людей, которым ночью снятся кровавые кошмары, если в общественном месте у них выскользнет хоть полсловечка на польском. Можно осуждать жестокость подобных методов, но ведь никто и не отрицает их эффективности.

И вот тут, как бы в качестве комментария к собственным размышлениям, Смит услыхал запущенную с магнитофона с трещащим динамиком — польскую песенку. Одаренный исключительно низким голосом мужчина печально заводил под аккомпанемент расстроенной мандолины; запись была просто ужасная. Смит этой песни не знал, хотя слыхал уже немало подобных кичевых завываний, сделанных под народные припевки.

Черной Зоське — цветок черный

Черной Зоське — черная сирень,

Поцелуйчик — девочке в веснушках,

....

(((

Его разбудил Витшко, потормошив за рукав.

— Ч-чего...?

— Собирайся, пошли.

Смит моментально пришел в себя. Было раннее утро, и, судя по углу падения солнечных лучей — только-только светало. Он собрал свои вещи, закинул на плечо рюкзак. Люди спали, никто не смотрел на них. В дверях разминулись с сонной женщиной, возвращающейся из толчка, располагавшегося возле самого кладбища.

На веранде Смит схватил контрабандиста за рукав.

— Да, — ответил силезец еще до того, как американец успел задать вопрос.

Они пошли.

(((

На выходе из города был блок-пост; там стоял бронетранспортер, на нем лежало двое русских, третий сидел рядом, на траве, и лопал колбасу, запивая какой-то мутной жидкостью из грязной фляги с мятой шейкой. Рядом с ним расположилось трое молодых мужчин; они играли в карты и рассказывали друг другу анекдоты, солдат с колбасой угощал их хлебом и луком. Четвертый из экипажа бронетранспортера, раздевшись до серой майки, стоял у шлагбаума и курил. Перевешенный через плечо влод колыхался при каждой затяжке, заткнутые за пояс характерные квадратные рожки пускали в лес яркие зайчики из отраженных лучей близящегося к зениту солнца. Одним словом: военная идиллия.

Витшко подошел к курильщику, обменялся с ним парой фраз. Тот обернулся и крикнул картежникам. Те без особой охоты собрались, спрятали карты, подняли свои рюкзаки; попрощавшись с солдатами, они подошли к силезцу.

Смит наблюдал за всем этим, спрятавшись за первыми деревьями леса; когда же встретился с группой за первым поворотом шоссе, то спросил про этих русских.

— Нормальные ребята, — сказал рыжий.

Тем временем Витшко собрался уходить.

— Мы еще увидимся? — спросил его американец.

По своей привычке контрабандист лишь пожал плечами.

— Сомневаюсь, — буркнул он, пожал Смиту руку и ушел. Трое молодых людей проводило его взглядами.

— Сука старая, — скрипнул постриженный налысо.

Смит почувствовал, что самое время взять ситуацию в свои руки.

— Смит, — сказал он, протянув руку.

Он боялся, что те по каким-то причинам проигнорируют его жест, но опасения были напрасными. Рыжий занялся представлением.

— Ян, Михал, Анджей. — Сам он был Михалом, Анджей — это мрачный стриженный, а Ян — третий, худой бородач с шрамом над глазом.

Смита заинтересовало звучание имен, чисто польское; даже сам их подбор вызывал смутные ассоциации.

Когда он спросил об этом, в ответ услыхал смех.

— Ясное дело, что в бумагах все по-другому! Сам ведь знаешь, закон об именах. Но это наши настоящие имена.

Все правильно, он знал. В двадцать четвертом, наряду с Законом о языке, в жизнь вошел и закон об именах, приказывающий давать детям лишь те имена, которые находились в официальном советском реестре, меняли даже излишне польские отчества. Так что у этой троицы в бумагах наверняка были вписаны какие-нибудь Иваны, Алексеи, Михаилы. Только, начиная с момента восстания, по Надвислянской Республике прокатилась волна замены имен, из этого получилась даже своеобразная мода.

— А я Яхим Вельцманн, — сказал Смит. — Репатриированный еврей из Сибири.

— Прекрасно, — кивнул рыжий Михал. — Очень хорошо. Оборудование в рюкзаке?

— Ага.

— Это уже хуже. — Он почесал бровь. — Ну ладно, чего-нибудь придумаем.

— Где Выжрын?

— Тихо, тихо.

— Говорят, что он выступил с Балкан.

— Что ж вы хотите, весна.

— А слыхали, что Чернышевский мертв?

— Что, снова? — скривился Анджей. — У этого Посмертцева никакого чувства меры. Сколько ж можно? Настоящий цирк устроил.

Посмертцев был министром обороны России.

Михал глянул в небо.

— Ну ладно, пошли. Денек хороший. Нечего тут торчать как старые дятлы.

Он махнул Анджею, и мрачный направился вперед, наверняка в качестве разведывательного авангарда. Смит и двое оставшихся быстро потеряли его из виду, впрочем, поначалу они шли очень медленно, позволяя тому отойти на максимальное расстояние. Но потом темп марша сделался просто убийственным.

— Оружие у вас имеется? — просопел Смит.

— Успокойся, — посоветовал ему через плечо Михал, который шел на несколько шагов спереди.

Только Смит вовсе не успокоился и теперь уже обратился к идущему справа от него Яну, который до сих пор молчал.

— Это далеко? Сколько дней?

Тот лишь пожал плечами.

В конце концов американец сдался, жалко было терять дыхание. Лишь только когда они встали на короткую дневку у ручья, он попытался вновь.

— А ты вообще встречался с ним?

Ян усмехнулся ему, заговорщически подмигнул, подтянул свитер и клетчатую рубашку, открывая черную футболку с логотипом MGM, серебристой надпечаткой НЕУЛОВИМЫЙ КСАВРАС и фотографией Джона Фортри в роли Ксавраса Выжрына; за актером клубилось желто-багровое пламя, мчался танк, бежало несколько типов, пуляющих из влодов от бедра, а сам до безобразия красивый Фортри, в рваной камуфляжной куртке, с металлической пластиной с изображением Девы Марии на груди, с кавалерийской саблей на боку и ужасных размеров гранатометом в руке хищно скалился в объектив.

Рыжий увидал это и взбесился.

— Говорил же тебе, придурок! Что, обязательно было напяливать? Обязательно? И что только у тебя в голове, мозги или дерьмо? Ведь из-за тебя всех могут пришить! Урод!

Смит вновь глянул на рекламную футболку. За нечто подобное здесь пуля в лоб. Действительно: странные вещи получают ранг символов. Впрочем, он уже ничему не удивлялся, Москва и не могла отреагировать иначе, этот голливудский блокбастер является политическим фактом, и его невозможно игнорировать. Человека, которого бы сцапали с записью этого фильма, несомненно признали бы виновным, самое малое, в государственной измене. Футболка тоже практически гарантирует смерть — рожа Джонни Фортри получила значение политической декларации.

(((

"Я видел дьявола насилия, и дьявола жадности, и дьявола накопительства; но, Богом клянусь! — все это были сильные, молодцеватые дьяволы с огненными глазами, что правили и управляли людьми — людьми, говорю вам. Но стоя там, на склоне холма, почувствовал я, что под ослепительным солнцем этой страны познакомлюсь с расплывчатым, лживым, бледноглазым дьяволом, что опекует хищным и безжалостным безумием". Все это как с гаданием, когда наугад Библию, потому что следующее предложение из "Глаза Тьмы" звучит так: "Насколько он мог быть еще и хитрым, я убедился только через несколько месяцев спустя, в тысяче миль отсюда". У меня прямо мурашки по телу пошли. Я ругнулся. Михал спросил, не от плохих ли известий — потому что уже всем известно, что я общаюсь с Сетью через компьютер. Я ответил ему, что читаю книжку; он только поднял брови. Над нами белые инверсионные следы штурмовиков; мы уже прошли через гортань, и теперь до нас начинают доходить пищеварительные соки Зверя; до меня, во всяком случае — точно. Я пишу это, скорее, для себя, чем для книги, на которую подписал контракт — еще одни мемуары о пребывании журналиста в ЕВЗ, вот только вначале необходимо вернуться живым, вернуться здоровым телом и душой; вот я и пишу это именно ради сохранения психического здоровья, которому угрожает Зверь. У дорог виселицы с гниющими телами, на грудях таблички с надписью: БАНДИТ. Вешают и на деревьях, просто нет времени на то, чтобы поставить виселицу; суд происходит чрезвычайно быстро, приговор выносится чрезвычайно быстро, еще быстрее исполняется. А люди уже привыкли и даже не отводят глаз. На трупы слетаются черное воронье. Один раз мы и сами чуть не стали невольными свидетелями казни, правда, я вовремя успел сориентироваться в ее кладбищенской театральности: солдаты вешали уже мертвого человека, просто-напросто — труп. Элемент психологической войны? Только ведь это уже ни на кого не производит впечатления. Так себе, местный колорит. Двадцатое апреля 1996 года, Галиция, Краковская область. Столицу республики мы обошли подальше, потому что это до сих пор очень опасная зона, за последние десять лет город завоевывался и вновь отбивался раз двадцать, но и теперь видны дымы над Вислой; никто понятия не имеет, что горит, но наверняка что-то крупное, мои проводники опасаются, что это Старый Город, что Вавель; тайной полишинеля остается факт минирования их русскими прошлой осенью, после того, как Краков был отбит армией Бабодупцева, и это несмотря на все протесты Кохановского, который в то время располагался в королевских апартаментах, только ведь что Кохановский может, а ничего не может, потому что марионетка, если чего случится, то любой полковник значит больше, потому что за ним стоит реальная сила, сила его полка, а за Кохановским не стоит никого и ничего. Бабодупцев разместил штаб в фортах под холмом Энгельса (то есть, Костюшко) и заявил, что никуда оттуда не тронется; у него там бронетанковая дивизия и десантный батальон, подготовленный к уличным боям; Выжрын должен был бы умом тронуться, чтобы дернуться на него, только от Выжрына можно всего ожидать, чем больше в этом безумия, тем более вероятно; он не был бы Выжрыном, если бы не рисковал, его легенда опасна для него самого, ему уже нельзя просто так отойти от стола и положить револьвер; к тому же, на самом деле в русской рулетке победителей никогда и нет. Все это я пишу вроде бы и легко — но на самом деле выглядит все иначе. Идет человек через лес, собственной тени боится, не знает, где север, а где юг, Ксаврас — это полубог, Бабодупцев — демон, а помимо этого уже никто ни в чем не уверен. Над этой страной повисла какая-то серая туча сомнения, она заморожена проклятием неверия. Тут нужны другие дьяволы, молодцеватые, огненные, способные влить в человека жаркие желания. Ведь даже эти трое молодых людей (я вспомнил: этот набор имен взят из Сенкевича, был у них сто лет назад такой писатель, который нагло подлизывался к национальным комплексам), даже они — хотя и не зараженные цинизмом старости, лишенные опыта, раздумчивости и воображения зрелого возраста, богатые лишь детской бравурой и презрением к смерти — даже они, если спросить у них, признаются, что в победу не верят. Иногда, после такой вот вечерней беседы, я прихожу к выводу, что победа им даже не важна, им нужна сама война — в рассказываемых друг другу возле костра байках преобладают такие, в которых говорится о славных смертях: гораздо больший герой из того типа, который эффектно сдох, чем из того, кто сам положил кучу русских, да еще и остался в живых. Это чертовски тяжело понять. Но мне кажется, что нечто подобное, в результате естественного отбора, и должно было сформироваться в народе, единственным поводом к гордости стали многочисленные и кровавые поражения. Если бы я ценил живописные и яркие упрощения, то сказал бы, что они просто забыли, как побеждать — только ведь это неправда, достаточно глянуть на Выжрына, он герой как раз в западном, голливудском стиле: неуловимый, непобедимый; как будто бы прямиком вылезший из того самого комикса, откуда и взял свое прозвище, ведь кто еще помнит о придуманном, нарисованном Ксаврасе? — Выжрын занял его место, появляются новые комиксы, и он стоит теперь между Джеком Потрошителем и Суперменом. Какой там из него герой, банальный террорист — только нынешние герои, чтобы удержаться на пьедестале, уже не требуют атрибута моральной незапятнанности. Тут, скорее, требуется какая-то черта бескорыстного зла, а в этом Выжрыну никак отказать нельзя. Эта война в своем гербе имеет как раз бескорыстное зло — как, впрочем, и все остальные войны ХХ века. И вот идешь через эту страну — холодную, серую, мрачную, глядишь на этих людей, слушаешь их разговоры — неразговоры, видишь все эти могилы, эти придорожные пожарища, останки старых танков, грузовиков, глядишь в спокойные глаза детей — и прямо что-то воет в душе, тоскующей по огненноглазым дьяволам Конрада.

(((

Понятное дело, он не верил в то, о чем писал, не до самого конца. Всегда чувствовался привкус обмана, даже если при этом обманываешь самого себя. Смит знал, что никогда толком не поймет ни этих людей, ни этой страны. В окончательном расчете он мог обращаться только лишь к разуму, а этого крайне мало. Он чувствовал себя чужаком, а они тоже чувствовали его чуждость. Иногда он ловил себя на том, что для понимания банального обмена предложениями между Анджеем и Михалом призывает на помощь всю заученную на память историю Польши; и он чувствовал себя не в своей тарелке.

С другой же стороны — история объясняла многое, потому что самого Ксавраса Выжрына, АСП, Чернышевского. Не надо презирать прошлое. Это чудище живет во всех нас.

Им всегда не везло с вождями, обладающими излишне горячей кровью. Если бы не бравура этого идиота Пилсудского, то может они бы удержали свою независимость чуточку дольше, чем двадцать с небольшим месяцев. А так раз-два, и не о чем было говорить, они даже не успели насоветоваться, самовластие им еще не надоело, их предводители еще не успели себя скомпрометировать. Впрочем, это им никак не помогло, потому что Сталин не цацкался, Сибирь — страна огромная, места хватало для всех; пример того, как можно тихо, незаметно исчезнуть в таинственных обстоятельствах, подали Троцкий с Тухачевским. Еще перед вспышкой великой большевистской войны трудно было бы найти в Надвислянской Республике более нескольких сотен лиц польского происхождения, способных похвастаться высшим образованием, не говоря уже о дворянском происхождении. Если бы не сумасшедшие просторы, Сибирь вообще превратилась бы в тигель голубой крови. Только пасть лагерного государства никогда не закрывалась, не было и речи о насыщении, разбавление произошло бы очень и очень скоро, как на самом деле и случилось с кровью еврейской, литовской, латышской, эстонской, цыганской, татарской, чеченской и многочисленных других наций; из всех их образовался новый, единственный в своем роде народ: сибиряки — генезис которого соединил в себе самые паршивые черты народов Америки и Австралии.

Если бы Россия была поменьше... если бы не владела столь огромными пространствами суши, если бы не располагала такими людскими массами... неведомы нам таинственные бездны... Только слово "Россия" включает в себя и это, даже если временно оно запрещено. У фон Гаусберга не было выхода, он был обязан рассчитывать на выгодный мир, не мог он продолжать эту войну на истребление, хотя и обладал несомненным перевесом в виде атомной бомбы Россия опиралась на Урал, на Азию, а что находилось за спиной у Рейха? Франция, временный альянс с которой мог быть переломан в любой момент под бременем давних претензий; Великобритания, для которой большевистская война, в основном, стала причиной укрепления собственных позиций в колониях; холодное море. Потому-то на Москву удара и не было — бомбы зато упали на Киев, Варшаву и Ленинград.

Все это живет в Ксаврасе Выжрыне. Ведь он родился внутри Атомного Треугольника и единственный из семи братьев и сестер дожил до зрелого возраста, потому что остальных выкосила Лучевая Старуха, как ее тут называют. Все это живо в нем. Первый ребенок Михала Выжрына, сантехника из Замостья, появился на свет четвертого апреля 1944 года. Начальную школу закончил с оценками, скажем так, средненькими; в трехлетней ленинке было уже получше. Отслужив обязательные пять лет в Красной Армии и дослужившись до чина младшего сержанта, он попал в офицерскую школу, чтобы продолжить столь великолепно начатую военную карьеру. При выпуске он находился уже среди лучших из второй половины. Во время же службы ничем особым не отличался. Тем не менее, коллеги из ракетных войск вспоминают его, как пользовавшегося особыми симпатиями окружающих, как организатора ночной жизни отделения и полкового Казанову — и было это уже после смерти его жены, которая вскоре после свадьбы умерла родами; по всей видимости, потеряв ее, Выжрын успокоился довольно скоро. По служебной лестнице он подымался не спеша, в соответствии с расписанием, предусмотренном для нерусских и основанном на количестве лет на службе. Награды получал лишь те, что были предусмотрены обычаем. До момента смерти Сталина и вступления на трон Сына Магомета он добрался всего лишь до капитанских погон. Во время первого мятежа он не встал на какую-либо из сторон. Дата его дезертирства совпадает с началом Черного Джихада и началом расширения Европейской Военной Зоны. Подобно многим профессиональным офицерам Красной Армии польского происхождения, он собрал свой собственный партизанский отряд и именовал себя полковником. Имя его сделалось знаменитым после бравурного рейда на Краков, после первой осады столицы Республики; как раз тогда распространился и его псевдоним — Ксаврас — взятый из комиксовой истории греческого героя времен гражданских войн, которого не брали ни бомбы, ни пули, ни ножи заговорщиков. С тех пор известия о Неуловимом Ксаврасе Выжрыне гремели практически без перерыва, куда бы он не ступил, везде были трупы и кровь, пожарища и дым, по телевизору все это выглядело весьма живописно, а телекамер он не избегал...

— Чего это ты так задумался? Лучше смотри, куда прешься, а то еще на мину наступишь.

— У вас с этими минами уже какая-то манечка, да кто бы их посреди леса ставил, без всякого смысла...

— Ставят их где угодно, а уж пластиковые даже в дуплах найти можно. Или тебе нужна парочка трупов, чтобы научиться?

— Отвали уже от меня...

— Не стони, не стони, еще полчасика, и спускаемся в долины. И вообще потише, потому что в лесу далеко слыхать.

Они спустились в овраг, Анджей и Михал спереди, Смит, все больше остающийся сзади; Ян снова в авангарде, его не было видно с самого утра. Стало темно: склоны и деревья заслоняли небо. Овраг сворачивал.

Два солдатика с влодами на плечах. Встретились чуть ли не лицом к лицу. Обоюдная растерянность, глаза выпучены в немом изумлении, Смит от неожиданности даже дыхание затаил.

— Это что вы... — начал было солдатик слева, пониже ростом, косоглазый. Анджей только махнул правой рукой, и русский захлебнулся, схватился за горло и упал.

Тот, что был справа, кривоносый, с сигаретой, висящей на толстой нижней губе, запаниковал, начал дергаться со своим оружием, пытаясь одновременно снять его с плеча, снять с предохранителя и прицелиться; понятное дело, что ничего у него не вышло, запутался совершенно. Тогда он выплюнул сигарету и, отступая на дрожащих ногах, начал ругаться и звать на помощь; глаза — расширившиеся от смертельного испуга — были уставлены на находящихся в шести-семи метрах от него Михала и Анджея, которые даже и не шевельнулись.

— Слева, — рявкнул Михал, и только лишь после этого они прыгнули вперед, моментально обходя солдата с двух сторон. Кривоносый бросил влод и схватился за штык. Смит уже не увидал, как он вынимает его из ножен, потому что на русского навалились выжрыновцы, и несчастный исчез в клубище тел.

Айен медленно подошел к косоглазому. Тот бил ногами по земле. Последние конвульсии: руки сжимают шею, из которой торчит рукоять ножа, глаза молитвенно уставлены на узкую полоску вечернего неба. А потом он застыл. Смит поднял и снял с предохранителя его влод, подошел с ним к остальным.

— Положил бы, а то еще поранишься, — оглянувшись, сказал ему Михал.

У кривоносого была сломана шея. Анджей уже поднимался, отряхивая штаны.

Смит отложил влод. Он проследил за Анджеем, который подошел к косому, вытащил из него нож, вытер узкий клинок, потом спрятал в рукаве.

Тем временем поднялся и Михал. Схватив труп кривоносого за руки за руки, он взглядом приказал Айену взять покойника за ноги; после этого они затащили его в какую-то ямку на повороте. Михал ужасно злился и ругал Яна на все заставки.

— И куда эта зараза полезла? Как он шел, что их, курва, не видел? Это ж не патруль, а так, детский лагерь, по тропинке с сигареткой; они ведь и не прятались! Где у этого киномана долбаного глаза?!

Анджей приволок второго. Их прикрыли засохшими ветками, старыми листьями, землей.

— Который час? — спросил Михал.

— Девятнадцать шестнадцать.

— Десять минут восьмого, — возразил Смит. — У тебя часы спешат.

— Это не часы спешат, это Земля крутится медленнее, — гыркнул Анджей.

— Заткнись.

— У тебя что, часов нет?

— Это мои и были.

— Не нужно было играть, если не умеешь, — фыркнул Анджей. — Покер не для детишек.

— Блин, дайте-ка подумать. Рапортовать они могли в восемь или в девять, разве что докладывать могли и между тем, но в этом сомневаюсь. Это дает нам, самое малое, два часа до того, как тела найдут, и еще приблизительно столько же, пока нас догонят собаки. Зови Янека.

Анджей скривился и издал из себя целую последовательность удивительнейших звуков, характерных, видно, для какой-то местной птицы, хотя Смит никак не мог представить, что это еще могло быть за чудо природы. По лесу пошло эхо. Они ждали. Отзыва не было.

— Еще раз, — буркнул Михал и вытащил карту. — Чертова глушь. Одни грунтовые дороги, чтоб их...

Смит открыл компьютер и запустил собственный атлас.

— На юго-востоке-востоке имеется дорога номер семьдесят два.

— Запусти автотрекинг.

— Гмм, часа полтора форсированным шагом.

— Пиздишь. Это озеро заминировано со всех сторон.

— Откуда знаешь?

— Потому что сами его и минировали. К чертовой матери такие карты, с орбиты нихрена не увидишь. Лучше попытайся нащупать радиостанцию компании.

— Ха.

— Ну да, антеннка спутниковая, что бы ей сдохнуть.

— Отозвался, возвращается, — доложил Анджей.

Михал постучал себя ногтем по зубу.

— Что-то кажется мне, что нас ожидает небольшой марафончик. Давайте-ка, поссыте, высритесь, потому что потом задерживаться не станем. Он спрятал карту. — Ну, и где этот сукин сын. Что он там делает? Землянику рвет? Который там час, черт подери?

(((

Первое мая; Карпаты. Здесь они уже были в относительной безопасности. Все время на юг, на юг, потому что там Выжрын. Сам Выжрын, в свою очередь, направлялся на север, медленно, потому что зима отступала неохотно: от весны никакого следа, и, скорее всего, сразу же ударит жарой лето. Значит, встретятся где-нибудь по дороге, они и времена года. Вот это уже настоящая Европейская Военная Зона, здесь бьется сердце Зверя; именно здесь лежит страна кровавых сказок, фон для многочисленных фильмов и романов — вот только здесь все происходит на самом деле.

Смит скрупулезно вел компьютерный дневник. Вечерами он выпытывал у своих проводников подробности. Те, соответственно заинтересованные, рассказывали истории совершенно невероятные и правдивые, Айен, как правило, им не верил, предполагая, что они просто насмехаются над наивным иностранцем, крутя пальцем у виска, когда он не видит.

Третьего мая они разминулись с дюжиной венгерских партизан. Михал какое-то время переговорил с их командиром; оба при этом пользовались характерным языком ЕВЗ, что был слепком самых примитивных языковых форм, импортированных из половины славянских языков, хотя, следует признать, в основном из русского. Этот панславянский солдатский сленг, который в голливудском издании, в устах Джонни Фортри был прекрасно понятен Смиту, теперь предстал ему каким-то непонятным шифром — из всей беседы он смог понять буквально пару фраз: приветственную и прощальную.

— Кто это был? Сабо? — спросил он, когда группы уже разошлись.

— Нет, это ребята Мереша.

Существовало два коменданта партизанской армии Великой Венгрии; они ненавидели друг друга так же сильно, как и каждый из них терпеть не мог русских. Зато между ними и АСП до сих пор особых трений не было, так что венгры по отношению к выжрыновцам оставались в положении нейтральной дружбы, что бы это не означало.

Четвертого до них дошли далекие отзвуки какой-то стычки с применением автоматического оружия, гранатометов и минометов. Никто не знал, кто с кем дерется: в Карпатах с одинаковой вероятностью можно было встретить вооруженных представителей дюжины с лишним наций, на Валашской Низменности и в Бессарабии оперировало еще и стамбульское отделение Армии Пророка, иногда заходя довольно далеко на север. Это был регион, имеющий стратегическое значение для каждой из сторон, ибо, не говоря уже о простых экономических условиях, северо-западное побережье Черного Моря было один громадным рынком торговцев войной, не говоря уже о Стамбуле... Стамбул восстановил свою позицию, что была у него тысячу лет назад: в этом нео-Константинополе сходились все контуры нервной системы ЕВЗ, именно там помещался ее мозг.

Теперь они передвигались намного быстрее, то ли потому, что им уже не грозила встреча с наземным патрулем Красной Армии, то ли, принимая во внимание обширные знакомства проводников Айена с АСП: несколько раз их подвозили, один же раз они даже воспользовались услугой пилота захваченного вертолета и за раз перемахнули километров на двести; пилот этот был голландцем, наемником, работавшим для Украинского Фронта, с которым Чернышевский временно заключил перемирие, и тут уже Смит выступал в качестве переводчика, потому что разговаривали на английском. Правда, следует признать, что сам полет хорошенько подергал им нервы: они летели над самыми верхушками деревьев, над горными склонами, снежные пятна убегали в нескольких метрах от шасси машины, к тому же их дергал из стороны в сторону очень сильный здесь ветер — только выхода никакого не было, вся округа была накрыта довольно плотным зонтиком русских радаров. Небо никогда не принадлежало мятежникам; здесь безраздельно царствовали самолеты пограничных стран. Маркировка вертолета, на котором они летели, идентифицирующая его как собственность Македонских Вооруженных Сил, была едва-едва заляпана серой краской: голландец переправлял его куда-то на продажу, потому что у украинцев просто-напросто не хватало электронных запчастей, необходимых для удержания машины в достаточно нормальном состоянии в течение долгого времени.

Информация, выхватываемая Айеном из сетевых сообщений, не вносила ничего нового, чаще всего же вообще противоречила сама себе. Пошли сплетни о скорой перетасовке в кремлевском руководстве: Крепкин показался в чьей-то компании, а в чьей-то не показался; на параде рядом с ним стояли в таком-то и таком-то порядке; Гумов идет в гору, Посмертцев — наоборот — спадает. На Уолл-Стрит очередная паника. Два самых крупных китайских консорциума не захотели делать инвестиции в нефть. Готовится еще одна таможенная война с Соединенным Королевством — вновь повысятся таможенные пошлины на колониальные товары. В бассейне Амазонки продолжается традиционная резня; та же самая обычная резня в Южной Африке, недобитые остатки белых вымирают в концлагерях победившего племени Эксхоса. Ураганы на юге Штатов, землетрясения в Азии, наводнения в Индии и засуха в северной Африке — и вообще, одни только будничные, надоевшие всем сенсации, короче, Апокалипсис в рассрочку.

Десятого мая пришлось остановиться на день, потому что Анджей страдал жесточайшей дизентерией, видимо слопал какую-то гадость, хотя, что это могло быть — они понятия не имели, потому что все ели одно и то же. Они встали лагерем в тесном гроте скалистого склона, резко опадающего к югу. Вечером, когда Ян заснул, Смиту впервые удалось вытянуть из Михала нечто более конкретное о Ксаврасе Выжрыне.

— Хочешь правдивых историй? Правдивых. Ладно, правдивая имеется такая. Мы держали ту русскую деревушку, помнишь, девяносто четвертый год, тогда с нами был Варда, но то, что он тогда снял, то, что вы видали в своих телевизорах — это правдой не было; Ксаврас держал его на очень коротком поводке. Не было там никакого снаряда из русского миномета, это сам Ксаврас приказал бросить в детский сад несколько противопехотных гранат. Видишь ли, он прекрасно знает, что русским никто уже не поверит, даже если бы они предоставили кучу снимков — и не такие фальшивки уже запускали; люди уже ко всему привыкли. Правда, если подумать логически, у Выжрына не было никакой выгоды убивать детей.

— Тогда зачем?

— А в чем заключается сила террора? Мы воздействуем не на страх правящих, а на страх простого народа: они прекрасно знают, что Посмертцеву на все наплевать, не мигнув глазом, он отдаст приказ бомбардировать всю деревню, если, благодаря этому, прикончит несколько наших. Вот и Ксаврасу нужны подобные картинки, ему нужна кровь невинных детей русского народа для русских матерей, для отцов и матерей на всем свете. Если бы Россия была той страной, в которой действует демократия, у нас уже давно была бы независимая Польша, потому что при голосовании никто не станет поддерживать убийц собственных внуков.

— Но ведь Россия не такая. Тогда почему же?

— Ради ненависти. Нас только боятся, а вот Кремль и боятся, и ненавидят. Неужто тебе кажется, что нам удавалось бы так свободно действовать в глубине России, если бы все эти простые люди послушно выполняли все приказы Москвы, если бы время от времени не прикрывали глаза? Труднее всего крошить монолит.

— И поэтому вы убиваете их детей?

— Да. Когда выпадает оказия, ею следует пользоваться.

После этого разговора Смит вышел из грота. Звезды светили очень ясно. Туч не было. Горы стояли молчаливые, достигающие небес, красивые настолько — что сжимало горло. Не хватало Луны, она восходила поздно ночью, но и так было светло. Из расположенного ниже леса исходил таинственный шепот, это только деревья и ветер, ветер и деревья. Завыл волк. Смит вздрогнул. Глушь. Он был уверен, то уверенностью, что рождается из каких-то иррациональных посылок, что никакой самолет-истребитель не пересечет сейчас звездного небосклона, никакой вертолет не замаячит своей тяжелой тушей над этим лесом. Не сейчас, не теперь. На самом краю тенистого силуэта горы щербатый клык руин замка. Одинокая башня, страж прошлого. А там, до самого края ночи — неизмеримые пространства, смертельно искушающие одним только своим существованием. Он стоял так долго, что ему начало казаться, будто он и вправду слышит их дыхание: медленное, глубокое и шелестящее. Кссаааааврааааас, Ксааааааааавраааааа...

(((

Через неделю после того, как они спустились с гор и свернули на восток, Михал оставил их почти что на целые сутки. По недомолвкам и умолчаниям оставшейся пары Смит сделал вывод, что Ксаврас уже близок. Утром они встретились с еще одной небольшой группой выжрыновцев: пятеро мужчин с носилками, на которых несли какого-то старика. Остановились переговорить. Айен слушал внимательно; все сильнее и сильнее росла в нем уверенность в близости Неуловимого.

Двадцать первого вступили в густой лес. Михал вытащил откуда-то коротковолновую радиостанцию и на ходу разговаривал через нее — ясное дело, по-русски. Связь до сих пор оставалась для АСП серьезной проблемой, любой сигнал приличной мощности мог привлечь на легкомысленных выжрыновцев вражеские бомбардировщики; вынужденная осторожность привела к ограничению сообщений посредством радиоволн только лишь на малых расстояниях, использованию передатчиков только лишь малой мощности, хотя иногда рельеф местности позволял и большее.

Было восемь часов утра.

— Так что? — спросил Смит идущего рядом Яна, потому что на сей раз в разведку ушел Анджей. — Сегодня?

Ян кивнул.

Тем временем, лес был самым обыкновенным; густой подлесок мешал идти, кроны деревьев — уже совсем зеленых, заслоняли солнечные лучи, но и так было тепло, день, похоже, будет жарким; пот стекал по спине Айена — он снял куртку и свитер и остался в одной майке. Во все горло пели птицы. Михал, опередивший Смита метров на десять, смеялся в микрофон радиостанции.

Из-за дерева на мгновение показался высокий бородатый тип, держащий в руке влод с двойным рожком; Михал кивнул ему. Мужик сплюнул, сунул в рот два пальца и свистнул. Ян на это скорчил мину и выразительно постучал пальцем по виску. Мужик ответил непристойным жестом и вновь скрылся в зеленке.

Появилось нечто вроде тропинки. Они свернули на нее. Местность начала снижаться, сделалось посветлее, потому что деревья росли здесь пореже, между их стволами была видна расположенная ниже местность — они спускались в долину.

Дорогу им загородил какой-то лилипут с мокрой головой; Михал на мгновение приостановился, тихо обменялся парой слов — коротышка в этот момент вытирал волосы серой тряпкой.

И вдруг все замерли. Дезориентированный Смит разглядывался по сторонам, глянул на застывшего на половине шага Яна, который скривил голову, как бы прислушиваясь к чему-то. Но повсюду царила самая обыкновенная лесная полутишина; ничего особого Смит не слышал.

— Бляха-муха... — шепнул коротышка и сломя голову бросился вниз по тропе.

— В лес! — заорал Михал, поспешно исполняя собственный же приказ.

Ян потянул американца за собой.

— Что... — начал было тот, но больше не произнес ни слова, потому что на них свалилось небо.

Смит лежал на сырой земле, под папоротниками, ничего не видя впрочем, глаза у него и так были плотно закрыты. Земля под ним тряслась, словно от несинхронизированных вулканических извержений; если бы он поднял голову и веки, то увидал бы колышащиеся деревья — пока же что слышал их грозный треск. Но и его он слышал как-то невыразительно, потому что уши были заткнуты грохотом, настолько сильным, что доставляющим боль, шедшим через лес со всех сторон нарастающими, тяжелыми волнами. Человек не в состоянии представить подобной напряженности звука, пока сам ее не испытает — все самые реалистические образы стихийных бедствий, громадных катастроф и битв, представляемые в кинотеатрах с самыми искусными системами усиления звука, что образуют для зрителя самые настоящие стены звука, все они будто плюшевая игрушка по сравнению с живым тигром. Звук может довести до безумия, от него свербит кожа, раскалывается голова, рассыпается нервная система; Смит орал так, что лопались голосовые связки, и даже не знал об этом; он панически вонзал искривленные словно когти пальцы в мягкую лесную подстилку и даже не чувствовал этого. На него свалилась полутораметровая ветка — Смит практически не отметил этого. Весь мир сотрясался в смертельных конвульсиях, а он вместе с ним. Время растянулось до бесконечности, вечность помещалась в малейших отрезках секунд — этот ужас будет длиться вечно, от него нет никакого спасения...

Когда же, наконец, он прекратился, Айен даже не смел поверить. Долгие минуты он просто лежал и дышал, ничего не замечая от счастья. Он прижимался к земле, которая вновь обрела свою божественную неподвижность. Впервые он испытал то чувство, то невообразимое в любой иной ситуации счастье, чуть ли не нирвану, которое может существовать лишь по контрасту к недавней, вне всякого сомнения реальной угрозе его собственной жизни. С чем можно было его сравнить? Разве что с расслаблением после оргазма, когда из тела ушла последняя капелька энергии и напряжения, и организм спадает в провал синусоиды, в положение, обладающее наименьшим потенциалом, когда ты растворяешься и объединяешься с окружающим миром — свободный, вольный, чистый, готовый умереть. В этот день, в этот миг — впервые для Смита мелькнула где-то на границе поля зрения тень той самой любовницы, Черной Дамы, которая заколдовала стольких мужчин до него.

Он уселся, хотя еще трясся всем телом, смахнул с себя упавшую ветку, подтянул к себе рюкзак. В лесу были слышны призывы, крики, на русском и на польском языках; кто-то умолял, чтобы его пристрелили, кто-то грязно ругался, кто-то истерично хохотал... Голос Яна Смит не слыхал.

Американец поднялся и на подгибающихся ногах начал спускаться вниз, в долину.

Там лес рос уже намного реже, между кронами деревьев просвечивали огромные пятна неба, можно было посчитать проплывающие по ним облака — но Смит пересчитывал трупы. После седьмого, исключительно фотогеничного, потому что выпотрошенного живьем, он не выдержал и начал блевать. Не от вида, понятно, не раз и не два он видал вещи и похуже, ведь это была его профессия, ему платили за то, что он глядел от имени миллиардов зрителей; только никто не предупреждал его о такой штуке как запах, потому что нечто подобное камера уже не регистрирует — а ведь того, чего нельзя увидать или услыхать по телевизору, будем откровенны, по правде такого ведь и не существует; поэтому от запаха, от вони вскрытых кишок этого парня, который так тихо, стыдясь и без особой уверенности звал маму, вывернул Смиту желудок, до сих пор устойчивый ко всем "прелестям" поля битвы, потому что до этого он был задублен миллионами цветных кадров мясорубок изо всех уголков мира.

Извергая из себя содержимое желудка, Смит согнулся и тут заметил пятно на собственных штанах, в какой-то миг он, должно быть невольно, обмочился. Проходящий мимо лысый старик с охапкой перевязочных пакетов и целой батареей стеклянных ампул, запакованных в чем-то, более всего напоминающем патронташ, приостановился и хлопнул Айена по плечу.

— Сиди, гляди в землю и поглубже дыши, — сказал он.

Смит присел на стволе разодранного до белых внутренностей дерева, но вот заставить себя глядеть в землю он не мог. Глядел на людей, мертвых и живых, и тех, кто был посредине этих состояний, но медленно дрейфовал к какому-то из берегов. Лысый ходил между ними и то перевязывал, то колол шприцом, тем самым помогая течениям реки судьбы. Он был словно Немезида. Смит видел расширенные черным страхом глаза раненных, уставившиеся на старика, на его руки, когда тот приближался к лежащим — за чем протянет он руку: за белым бинтом или стекляшкой; это было словно приговор, да и на самом деле было приговором. Помогавшие старику добровольцы закрывали веки трупам, успокаивали перевязанных, а то и сами перевязывали тех, на кого указывал лысый; тех, кому делали укол, успокаивать было не надо, и уж наверняка не перевязывать — они быстро засыпали, во всяком случае, так это походило — на сон.

Из кратера, откуда, угрожая небу, выглядывала полураскрытая ладонь вырванных из земли корней поваленного дерева, вышел мрачный толстяк с кровью на лице. Сопя от усилий, он дотащился до ствола, на котором сидел Смит, и свалился рядом. При этом он дышал словно локомотив, пот смешивался у него с кровью.

— Ты хоть видал, с какой стороны? — обратился он через какое-то время к Айену по-польски.

— Что?

— С какой стороны они налетели. С востока или юга. Видал?

Смит не знал, о чем толстяк говорит. Он сглотнул слюну, набрал воздуха в легкие и очень тихо, спокойно сказал:

— Прошу прощения, не понял.

Толстяк внимательно поглядел на него.

— Ага, — буркнул он себе под нос. — Ну ладно, отдохни. А потом поговорим, я тебя не знаю.

Он вытащил откуда-то платок и начал вытирать им свое лицо; похоже, что это была не его кровь. При этом он снова что-то бурчал под нос.

Не поднимаясь, он схватил за руку проходящего рядом двухметрового здоровяка с влодом на плече, цигаркой в зубах и усталостью в глазах.

— Дядьку видел? — спросил он.

Великан остановился, сбил пепел; на толстяка он не глядел разглядывался по сторонам.

— Нет.

— Кто сидел на радаре?

— Не знаю. Может Клоп. Или Негр.

— А что с Евреем? Наверное, очередное затмение.

— Шарики за ролики у него заходят, это факт.

— А ребята Ворона? Заснули? И вообще, где сам Ворон?

— Ах, Ворон.

— Ты мне тут, бляха-муха, не вздыхай, а только скажи, что с ним.

— Ну-у, голову ему, того... Рикошетом.

— Блядские кассетные... Ведь они же даже не шли со сверхзвуковой. Сколько их было? Две пары?

— Ебака говорит, что они пошли по-новой.

— Замеры у них должны были быть как из под микроскопа.

Великан почесал свой заросший подбородок.

— Прусак болтал по радио с Володыевским.

— Так когда это было? Только что. Я же сам слыхал, Володыевского объявили только четверть часа назад. За такое время они бы ни хуя не успели — ни из Крыма, ни из Гнезда, ни от Трепа.

Гигант пожал плечами, покачался на пятках, глянул в небо и выдул губы.

— Разве что их взяли с патруля... свернули с трассы...

— И что, с кассетными бомбами под крыльями? Пиздишь, Юрусь, пиздишь.

Юрусю все было по барабану, он был совершенно не в настроении и только печально вздохнул.

— Знаешь что, отвали... А я иду к Ебаке. Ты идешь?

И они пошли.

Смит только сидел и глядел. Появился сгорбленный худой тип в рваной камуфляжной куртке и с чем-то, похожим на грязную столу на шее; он ходил от одного к другому и что-то шептал над ними; до Айена донеслись клочки спешной латыни. Ксендз? — мелькнуло в голове Смита. Молитвы за умерших, за живых, за умирающих и убивающих...

Теперь он уже глядел более внимательней. Жнивье было чудовищным. Пыль уже опала, дым исчез, так что и видать было гораздо больше. Если этот фрагмент лагеря был представителен для целого, то убитых и смертельно раненных следовало считать десятками.

И когда он вот так глядел, на ствол, что был удобным наблюдательным пунктом, присел лысеющий усач в грязном черном свитере.

— Курнешь? — обратился он по-польски.

— Не курю.

— Ха, ты серьезно?

Смит ответил вялой улыбкой.

— Курить вредно, — спокойно объяснил он. — От этого умирают.

— Правда? Никогда не видал.

— Чего?

— Чтобы кто-нибудь сдох от курения.

Ксендз соборовал очередного умирающего.

— Не знаю, — покачал головой Смит. — Не знаю.

— Ты откуда, из Америки?

— Ага.

Тот коротко кивнул, как будто именно этого и ожидал. Он сидел сгорбившись, уперев локти в колени, широко расставив ноги; рукава свитера были подвернуты, кожа предплечий и ладоней была покрыта гадкой краснотой ожогов — выглядело это так, будто он носил розовые перчатки из толстого нейлона.

— Четыре JOPа, — пробормотал он. — Четыре дурацких JOPа.

— И что теперь?

— Как это, что? Будем удирать, как всегда.

Он поднялся и направился по своим делам. В тот же самый момент из кратера появился Анджей. На правой руке у него не хватало пары пальцев, ладонь была перевязана бинтами.

— Я тебя уже разыскался, — рявкнул он на Смита. — Что, не мог оставаться на месте? Михал считал, что ты уже и дуба отбросил, сам чуть коньки не отбросил. О чем вы разговаривали?

— Что? — Айен был потрясен этим словесным извержением со стороны обычно молчаливого Анджея. — Я его вообще не видел, куда-то ушел.

— Блин, не пизди. Ты же только что с ним разговаривал!

— С кем?

— С ним!

— А кто это был?

— Блин, да Ксаврас же!

— Этот усатый?

— Тебе что, головку напекло? Ты уж лучше проснись, через минуту выступаем.

— Куда?

— А я знаю? Никуда, лишь бы быстрее отсюда смыться, могу поспорить, что сюда направляется уже целая эскадра. А он, что, тебе не сказал?

— Так это был Ксаврас? Этот тип в свитере?

— А что, он голым должен ходить или как? Ты что, никогда его не видал? Ладно, поднимай свою задницу!

— Не узнал.

— Ладно, ладно, пошли.

Буковина — Москва

У него есть двое приближенных, нечто вроде горилл; эти два ангела-хранителя похожи как близнецы, они даже одеваются одинаково, носят черные футболки с напечатанными кириллицей цитатами из "Апокалипсиса святого Иоанна". "И вышел другой конь цвета огня, / и сидящему на нем дано отобрать мир у земли, / чтобы люди друг друга убивали — / и дан ему большой меч". А у второго близнеца цитата такая: "И море исторгло умерших, что в нем пребывали, / и Смерть, и Бездна исторгли умерших, что в них пребывали, / и каждый осужден был по деяниям своим". На марше мы были два дня и две ночи, с очень короткими остановками, они же следили за мной попеременно, таков был приказ Выжрына. И Вышел Другой Конь Цвета Огня ни на что не пригоден, ни заговорить с ним, ни чего другого, мрачный служака; за то из Море Исторгло Умерших я вытянул пару интересных вещей. Оказывается, эта задержка с походом Выжрына в Надвислянскую Республику была намеренной, оказывается, что он чего-то ожидал, какого-то знака, известия от кого-то — погода здесь совершенно была не при чем. Что же касается Чернышевского, то мнения разделились: Дзидзюш Никифор клянется, что Владимир жив (Дзидзюш — это полковник городских террористов, знакомый Ксавраса еще по осаде Кракова, тот знаменитый коротышка, фотография которого в свое время обошла весь мир), но вот Густав (тоже полковник, тоже полевой комендант, тоже террорист) соглашается с Посмертцевым, а это уже что-то значит. Только по правде, никто уже этому и не верит, чего, собственно, и следовало ожидать. Море Исторгло Умерших говорит, что на самом деле это не бегство перед налетами, что Выжрын просто пользуется ситуацией, чтобы вновь вильнуть хвостом и обмануть противника. Сейчас идем на северо-восток. В основном, по лесу. Иногда вдали видны деревушки, дымы из труб, занятые чем-то люди. Недавно совершенно случайно нас заметил парнишка, что пас коров: он лежал в траве с наушниками от вокмена в ушах и не шевелился, вот разведчики его и пропустили. Я был уверен, что Выжрын прикажет его расстрелять, но нет. Ему даже фуражку подарили, пацан от радости был сам не свой. Море Исторгло Умерших объясняет мне очевидное: с этими людьми следует жить в дружбе, это выгодно; местное население, если пожелает, может сделаться чертовски ужасной помехой, а кроме того, здесь чуть ли не за каждым стоит какой-нибудь вооруженный отряд, в ЕВЗ практически нет такого народа, который бы не гордился хоть одной подпольной армией; из подобных, на первый взгляд ничего не значащих инцидентов рождаются серьезные проблемы; один труп, второй — много и не надо, и после русские только смотрят, как мы друг друга вырезаем. Море Исторгло Умерших пытается вести себя по-дружески. Мы болтаем на марше целыми часами; разговариваем по-польски, потому что здесь, так глубоко в ЕВЗ, русским не выгодно ставить языковые мины. Он спросил, где я выучил польский. Я ответил, что дома. Сказал, что это от дедушки и бабушки. Он же только усмехнулся. Это какая эмиграция? — спросил. У меня прямо мурашки пошли по спине. Что за фатализм! Он этого не знает, он этого не видит, он не в состоянии этого понять — только ведь какая глубина мрачного фатализма, какая гримаса истории скрыта в этой усмешке и в этом вопросе! От отвращения меня буквально передернуло; я американец, сказал я ему. Айен Смит. Гражданин Североамериканских Соединенных Штатов. Море Исторгло Умерших захихикал. Иван Псута, сказал он, гражданин Российской Федерации. Тогда я вспомнил силезца. Третье отречение святого Петра, подумал я. Моя ложь и мои истины в чужих устах оборачиваются против меня же. Девичья фамилии моей бабушки со стороны матери была Шнядецкая, ее муж — Варда-Мазовецкий. Но сам я уже не поляк и прекрасно о том знаю, потому что так чувствую. И вот размышляю, а что сказал бы на это Море Исторгло Умерших. Окрестил бы меня предателем? Назвал бы трусом? Откуда в них эта непоколебимая уверенность, будто их собственная кровь обладает первенством над всеми остальными? Хотя, на самом деле — тяготит словно проклятие. Что такого сказал тогда Квелли? "Ты единственный из наших людей, кто бегло говорит по-польски. Черт подери, Смит, ты только глянь в бумаги: оказывается, ты у нас долбаный поляк!" Ergo: Ксаврас. Причина была простая: все остальные люди из WCN с соответствующими квалификациями, которые знали польский и русский — все они уже грызли кровавую землю ЕВЗ. Взять Варду, который выдержал с Выжрыном дольше всех — было достаточно, чтобы в неподходящий момент пошел в кустики по делу, и там его достал какой-то снайпер, дырка в голове навылет. Подобного никто не ожидал, готового заместителя не было. А контракт сети с Выжрыном кончается после четырех месяцев отсутствия телевизионного обслуживания; контракт как контракт, ведь, в случае чего, в какой суд нам обращаться — но он дал свое слово, слово Ксавраса Выжрына, у нас все это записано, и, пока что, оно стоит четверть миллиарда. Юридический отдел WCN ужасно крутил носом, но правда такова, что если бы все договоры выполнялись таким вот образом, веря в честное слово, данное контрагентом, без необходимости составления толстенных словно Библия контрактов, то эти ребята в своих костюмчиках словно целлулоидная пленка тут же пошли бы с сумами, в их интересах лежит бесчестность их собственных клиентов. А четверть миллиарда, это совсем и не много, если говорить об исключительном праве на самого знаменитого террориста ХХ века. Благодаря нему, у нас десятки часов такого материала, что MGM со своим "Неуловимым" может отдыхать. После того самого разговора с Квелли я около недели только сидел и просматривал: дважды, трижды, четырежды. Ксаврас Выжрын, Ксаврас Выжрын, Ксаврас Выжрын. Ничего удивительного, что я его не узнал. В телевизоре боги, в телевизоре демоны. Архангел Гавриил, сходящий с небес, Френки Бу, реклама, реклама, топот Мамонта, господин президент обеспокоен, господин президент улыбается, там наводнение, там землетрясение, тут катастрофа, там родилось сразу шестеро, повсюду террористы, реклама, реклама, грудь Фанни Келли, космические пришельцы завоевывают Землю, помолимся за их души — так и рождается искусство агрессивной эпилепсии.

(((

Спрятались в какой-то балке у подножья горы. Смит проспал двенадцать часов. Проснувшись, он сожрал приличную порцию бигоса. Потом снова заснул. Второй раз он проснулся уже на рассвете. Установил связь с Нью-Йорком. Центр уже начинал нервничать, ему приказали как можно быстрее передать хоть какой-нибудь материал. Пришлось вынимать шлем.

Устройство походило на переросший, угловатый колпак; он закрывал почти что всю голову, оставляя открытыми только рот и подбородок. Передняя часть лица была закрыта пластиково-металлической маской, похожей на голову какого-то насекомого, своими электронными усиками выступая вперед сантиметров на двадцать. В профиль шлем походил на самые древние, времен большевистской войны, примитивные версии переносных ноктовизоров; спереди же напоминал изображения голов роботов из комиксов начала века.

Смит надел шлем, застегнул, включил, протестировал, поменял установки фильтров звука и изображения, снова протестировал, записал пробную минуту материала (вид лагеря со склона, один длинный, статичный план), после чего открыл шлем для проверки проекционных систем. Все работало как часы. После этого он включил внутренний индикатор режима работы и отправился на поиски Ксавраса.

Люди показывали на него пальцами — но особой сенсации он не вызывал. Выжрыновцы — как и обычно — расположились весьма хаотично, избегая больших скоплений, так что Айену пришлось войти под деревья; в конце концов он начал расспрашивать дорогу, даже успел пожалеть об отсутствии Море Исторгло Умерших. На последнем отрезке пути Смита провел какой-то парень, почти подросток.

Ксаврас в этот момент брился; чуть сгорбившись, он косился на болтавшееся на елочной ветке металлическое зеркальце. Рядом, растянувшись под дубом, И Вышел Конь Иной Цвета Огня смазывал разобранный на части автомат. Где-то неподалеку играло радио, лес заполняли звуки балканского джаза.

Ксаврас оглянулся на Смита, на мгновение отведя бритву от горла.

— Господин Вельцманн, если не ошибаюсь, — буркнул он. — Может присветишь своей лампочкой?

— Мне нужно хоть что-нибудь записать, господин полковник.

— Ты же должен знать от тех, что были раньше, без моего разрешения нельзя записывать ни секунды.

— Знаю. Мне это не нравится. Это цензура.

Выжрын расхохотался.

— Ясное дело, что это цензура! А ты как думал? Ты уж помолчи немного, а не то я еще порежусь.

Смит присел на камне и стал ждать. Ксаврас же продолжил бритье. Он был раздет до пояса, и Айен прекрасно видел, что полковник никакой не Геркулес; по сути дела же это был стареющий мужик — если бы не коротко пристриженные волосы, то наверняка во многих местах блестела бы седина. Айен попытался вспомнить лицо Выжрына по присланным в WCN его предшественниками материалам: вроде бы и то же самое, но все-таки и другое.

Вышел Другой Конь Цвета Огня сложил свою пушку и в качестве пробы нацелил ее в Сита; это была германская анука 44, скорострельная дура, способная свалить атакующего тиранозавра. В ответ Смит нацелил на него объективы своего шлема.

Выжрын умылся и натянул майку. Высморкав нос, он уселся напротив Смита.

— Понимаю, что после столь спокойной зимы у вас там сухо, — сказал он, — так что начальство желает немножечко трупов, кровищи, материнских слез, а лучше всего — Ксавраса Выжрына, так? Ну ладно, проехали. Врубай свою штуковину.

Смит включил аппарат, и внутренний индикатор с OFF поменялся на ON.

— Наверняка до вас дошли сообщения о смерти президента Чернышевского, — начал Смит по-английски, как это делали и другие репортеры; привлекательность Выжрына для западных средств массовой информации заключалась, среди всего прочего, и в его коммуникабельности, единственный среди всех кровавых атаманов он мог бегло говорить по-английски и по-французски, все остальные лишь что-то там мямлили на нецивилизованных языках, так что зритель, слыша, что они и по-человечески говорить не могут, невольно лишал их человеческих черт: ведь до сих пор действовало универсальное определение варвара как типа, неспособного к общению на нашем языке. — Вы их подтверждаете?

— Пока что их подтверждает только Посмертцев, так что сами можете оценить, стоит ли им доверять, — не задумываясь, ответил Ксаврас; он обладал опытом, все интервью давал привычно, именно для этого и нужен был контракт с Сетью: изображение и слово было точно таким же оружием террориста, как пуля и бомба, вредить врагу можно было самыми различными способами.

— У него имеются снимки.

— Не сомневаюсь. У него они всегда имеются.

— Вот уже несколько месяцев, начиная со сдачи Кракова осенью прошлого года, ходят слухи о подготавливаемом вами террористическом ядерном нападении на Москву. Якобы, это ваш личный план, цель которого шантажировать Кремль.

— Это точно, ходят.

— Они правдивы?

— А вы что думаете, будто я стану отрицать? Слушайте, люди! Ксаврас Выжрын к чертовой матери взорвет Москву! И так далее.

— Таким образом, вы все отрицаете?

— Конечно же, нет.

— И вы располагаете достаточным количеством расщепляемого материала?

— Располагаю.

Беседа свернула в опасном направлении. Движениями головы смягчая сотрясения камеры, Смит сдвинулся немного влево, чтобы захватить лицо Выжрына на фоне громадной пушки, находящейся в руках его помощника.

— И вы признаете, что планируете подложить в Москве приготовленную из него бомбу?

— А как же.

— Но ведь, после чего-то подобного, трудно будет отказать в правоте людям, называющих вас террористами. Ведь вы, и в самом деле, совершили бы наиболее чудовищный акт терроризма во всей истории человечества.

— Тут вы ошибаетесь. Наиболее чудовищный акт терроризма в истории человечества совершили и совершают русские, планово и осознанно осуществляя геноцид польского народа. Или мне следовало бы подсчитать, сколько их городов нужно мне сравнять с землей, чтобы приблизиться к ним по количеству жертв?

— Но подумайте только, к чему ведет подобная эскалация смертей!

— Ну, и к чему же?

— К обоюдному уничтожению.

— Все равно так будет лучше, потому что до сих пор уничтожали только лишь нас. Или вы считаете это более приемлемым решением? Ведь гораздо лучше, если погибнет только один, а не двое, правда? А что, если этот один — это ты и есть? Простишь, умирая в молчании? Будешь радоваться доброму здравию собственного убийцы?

— Иисус простил.

— Никто не обязан быть святым.

— Тем не менее, вы все объявляете себя христианами, католиками. Каким же образом то, что вы делаете, связано с десятью заповедями?

— Мы солдаты.

— Но разве солдаты должны убивать невиновных гражданских?

— А мы это делаем?

— Намереваетесь.

— Я намереваюсь.

— Мне следует понимать это так, что именно таким образом вы полностью берете вину на себя?

Ксаврас рассмеялся.

— Одна душа в обмен на свободу целого народа... Признайтесь, что это небольшая цена.

— А не является ли такое вот воплощение себя в роли телевизионного Фауста проявлением просто невероятной мегаломании?

— Польские традиции договоров с дьяволом не такие уж и мрачные. Некоему Твардовскому даже удалось черта обмануть. И вообще, у поляков в преисподней имеются хорошие связи.

— Вы шутите.

— А вы нет?

— Я спрашивал, нет ли у вас угрызений совести в связи с планируемым человекоубийством.

— А вы как считаете?

Да, брать интервью у Ксавраса Выжрына было делом нелегким.

(((

Что самое интересное, он ничего не вырезал и позволил Смиту передать в Нью-Йорк весь записанный материал. Наверняка он руководствовался какими-то скрытыми мотивами. Сам Айен составил о Выжрыне исключительно плохое мнение. Его уже не слепила легенда Ксавраса, его зрение не замыливалось живописными кадрами его предшественников, ему не было трудно увидать за всей этой мишурой человека. А видел он эгоиста с изломанной психикой, в любой момент готового пополнить состав пациентов психической клиники, причем, эта его гигантская мегаломания была не самой большой его проблемой. Айен погрузился в такое сентиментальное настроение, что даже начал про себя плакаться: это мы его создали, мы сами его создали — что само по себе было кичевой банальностью, в связи с чем настроение у Смита испортилось окончательно.

Но в какой-то степени это было правдой, правдой буквальной: ведь четверть миллиарда долларов позволила Ксаврасу обеспечить АСП через Стамбул всеми доступными там смертельными цацками. И уж вовсе нехорошим было предположение, что деньги Сети, раньше или позже, будут причиной и того атомного человекоубийства, если, конечно, оно не является лишь блефом со стороны Выжрына. Сейчас, после заключения контракта, все конкурентные станции обвиняли WCN в отсутствии чести и веры, оплевывая всяческими эпитетами, за которые их и к ответственности нельзя было привлечь, хотя, пока торги продолжались, никто и словом не заикнулся о неэтичности подобного предприятия. Теперь же они отрывались на все сто процентов, причем, тем более сильнее, чем выше становились рейтинги смотрибельности WCN.

Тем временем выжрыновцы шли на север, на северо-восток. Смиту было чрезвычайно трудно определить численность отряда в связи с его максимально распыленным порядком; через Военную Зону они перемещались словно небольшая туча саранчи, то разделяясь, то вновь соединяясь, время от времени приостанавливаясь для того, чтобы отдохнуть и подкрепиться. Тем не менее, Айен довольно быстро сориентировался, что отряд день ото дня увеличивается, людей в нем становится все больше и больше. Он спросил об этом у Море Исторгло Умерших.

— Пошли известия, так что ребята собираются, — согласился Море.

— Выжрын что-то готовит?

— Он всегда чего-нибудь готовит.

— Будет какая-то операция?

— Что бы ни было, — буркнул Море Исторгло Умерших и заснул. Они все умели так засыпать. Солдаты.

На следующий день перешли через реку и шоссе. Становилось все жарче, люди шли, раздевшись до пояса, с железяками, перевешенными через потные спины и плечи; поскольку они обходились без транспортных средств, все вооружение и боеприпасы им приходилось тащить на собственных плечах, а нередко — взять, к примеру, ручные станки для ракет "земля — воздух" типа Самострел — это были тяжести в несколько десятков килограммов.

Понемногу Смит начал ориентироваться в структуре командования и в отношениях, сложившихся в отряде. Тот самый встреченный еще в день галета мрачный толстяк оказался чем-то вроде штабного офицера Выжрына. Юрусь, в свою очередь, был командиром над саперами. И так далее, и так далее. Зато вот сенкевичевская троица как-то исчезла с глаз Айена; он даже расспрашивал про них, только никто ничего толком не знал — должно быть, Михал, Анджей и Ян получили следующий особый приказ, потому что ушли незадолго после того, как привели американца к Выжрыну.

В полдень все остановились на западной опушке березовой рощи. Смит только успел присесть в тени и глотнуть холодной воды, как прибежал Вышел Конь Иной Цвета Огня и приказал идти за собой. Айен поднялся без всякой охоты.

— Камера! — рявкнул Вышел Конь Иной Цвета Огня.

Смит поднял брови.

— Что-то случилось?

— Ты не болтай, а только делай, что тебе говорят.

Айен вынул и надел шлем. Море Исторгло Умерших остался спать возле рюкзака американца.

Они пошли.

Там была поляна, вся освещенная теплыми солнечными лучами; а на поляне — грязная лысина вывороченной земли; а в ней — яма; а в яме — тела. Смит немедленно включил запись. Плавным, годами тренированным шагом он направился влево, по широкой дуге, двигаясь по— рачьи, с напряженной шеей панорамируя яму. Могила была гораздо большей, чем показалось в первый момент: на две трети она была скрыта землей. Глаз камеры, послушный взгляду Айена, перемещался от одного фрагмента картины к другому, конструируя их в логические связки, одним только немым видом сообщающие зрителю выводы на первый взгляд объективного наблюдателя: слой почвы постепенно уменьшается, по мере того, как объектив поворачивается к югу, и в конце концов совершенно исчезает, открывая сплетение тел — могила неглубокая, к тому же засыпали ее не полностью, а может и не полностью откопали. Камера видит, камера понимает; изображения, отдельные кадры — это слова, и из них можно строить предложения, телепатически влияющие на зрителя, который даже и не понимает, что является приемником передачи, обладающей неким содержанием и значением. Это не его собственный мог производит отбор и раскладку — это мозг Смита. Наплыв на лицо мужчины: выклеванные глаза, желтые зубы, череп, просвечивающий из под кожи, мышцы — из под жира. И после этого — план пошире: десять, двадцать тел — одни мужчины в расцвете сил. Взгляд подымается: над ямой стоят: Ксаврас Выжрын, Вышел Конь Иной Цвета Огня и троица каких-то не известных Айену молодых боевиков.

— Выключи.

Смит выключил. Он направился к Выжрыну, обходя яму — и тут же попал в струю воздуха, подталкиваемого ленивым ветром от поверхности братской могилы. Смрад был невообразимый. Рот тут же наполнился слюной, язык покрылся сладковатым налетом. Айен не мог дышать. Он бросился назад, не успел, его начало рвать. Но шлем каким-то образом снять успел. Ноги подкашивались. Светловолосый молодой человек со снайперской винтовкой на спине вывел Смита из зоны смрада и подсунул сигарету. Айен затянулся дымом и тут же раскашлялся.

— Курить вредно, — подойдя, заметил Ксаврас; сам он тоже держал цигарку в зубах.

— Кто это такие? — прохрипел Смит.

— Половина команды Броньского.

Айен затянулся еще раз, закрыл глаза, покопался в памяти. Ранней зимой ходили какие-то странные слухи, а потом про Броньского перестали упоминать. Броньский, самый молодой из полковников АСП, был генератором идей и исполнителем нескольких знаменитых рейдов в глубины России; во время последнего он почти что захватил атомную электростанцию.

— И что произошло?

Выжрын пожал плечами.

— К нему применили его же тактику: неожиданный выпад. Его достали, когда он возвращался в Зону на зимние квартиры.

— Его тоже убили?

— Бронека? Нет, он остался в живых, в этой группе его не было; он сопровождал тяжелое вооружение на стамбульский торг, поэтому шел окружным путем. Пошли-ка за мной.

Пара десятков метров по роще — и они вышли на другую поляну со второй ямой, поменьше, зато полностью открытой. На первый взгляд, брошенные в нее мужчины ничем не отличались от тех, что лежали в яме побольше.

— Это что, та группа, что сопровождала тяжелое вооружение? — спросил Айен.

— Ах, да. Видишь ли, во время рейдов по Зоне красноармейцы мундиры не надевают.

— Не понял.

— Это, как раз, те самые русские. Бронек заловил их, когда они закапывали его людей. — Ксаврас махнул рукой за спину, в сторону первой поляны.

— И точно так же перестрелял, — буркнул Смит, совершенно неожиданно, неизвестно почему разозлившись на Выжрына.

— Только вот их, понятное дело, ты снимать не будешь.

— Почему?

— Глупый вопрос. Пошли.

Они повернули.

— Ты запретишь мне сообщить об этом в Сеть? — допытывался Смит.

— Да сообщай кому угодно, хоть сто порций. Но вот увидить они могут только одну могилу.

— Ты мною манипулируешь.

— Конечно. Бери свой шлем и крути, — Ксаврас указал на яму, забитую людьми Броньского.

Затем он остановился возле Вышел Конь Иной Цвета Огня и что-то ему сказал. Потом кивнул и ушел вместе с остальными, оставляя американца один на один с апокалиптическим типом и смертью под ногами.

Не говоря ни слова, Смит поднялся и надел шлем. Затем отбросил окурок. Он чувствовал какую-то странную легкость, в голове шумело, хотя курил только табак, а не гашиш. Айен растянулся во времени и в пространстве, мысли от поступков сейчас разделялись на целые километры. Чувства рванули вперед на длинных, тонких поводках, более всего вперед вырвалось осязание; тело отслаивалось от него, как погруженное в кипяток мясо отслаивается от костей. Айен включил запись. На подогнутых более чем необходимо ногах он подошел прямо к яме. Теперь он выхватывал подробности, мелкие детали: он работал их короткими кадрами, без заранее разработанного плана, скача взглядом от одного трупа к другому, обнаруживая какие-то непонятные аналогии. Сами трупы были просто ужасными. Но он хотел их показать. Смерть вообще отвратительна. В энтропии нет никакой красоты. Смит желал показать это, хотя сразу же знал, что ему это не удастся. Ксаврас вновь будет победителем: люди увидят по телевизору трупы и проклянут убийц под диктовку Выжрына; он вампир, жирующий на их голливудских представлениях о войне, борьбе, смерти; он фокусирует их сны, высасывает веру в реальность и ворует их мечты.

Смит все это знал и продолжал снимать. По-другому он не мог; это не шлем был для него, но он для шлема. Сутью его существования была та функция, которую он исполнял; а вот Ксаврас Выжрын — Ксаврас Выжрын! — что оправдывало его существование, что давало ему такую силу? Кому был нужен он?

Айен снимал с проклятием, приклеившимся на губах; как-то совершенно подсознательно, качаясь на теплых волнах этой непонятной одурманенности, он вдруг узнал правильный ответ на свой вопрос: Выжрын нужен мне, в том числе и мне. Все эти десятки часов многократно просматриваемых записей, все эти фильмы — разве не испытывал я возбуждения? И тем самым, разве не признавал я правоту его кровавого существования?

Айен снимал убитых побратимов Ксавраса, с горечью осознавая тот факт, что даже сейчас, мертвые, они невольно служат Неуловимому; даже этим простым, сухим изложением фактов он сам, Айен Смит, поддерживает Выжрына в его распространении смертельной чумы. В теле Зверя существуют паразиты, что жиреют на чужом страдании и несчастьях, и это совершенно нормально, никто этому не удивляется, так всегда было и будет; только возвышение Ксавраса для Зверя никаких неприятностей не представляет, здесь и речи нет о какой-либо эксплуатации, Ксаврас живет со зверем в симбиозе. Они давно уже объединили свои кровеносные системы.

Смит продолжал снимать. Он исполнял свою повинность, от имени Ксавраса принося жертву жестокому божеству. Ледяное, сухое, лишенное радости и страсти зло Выжрына, лишенное даже цинизма, в котором, что ни говори, имеются кристаллики иронии, что, чаще всего, позволяет цинику пробудить в людях нечто вроде горькой жалости, сочувственной симпатии; это спокойное, приземленное зло Выжрына, которое именно сейчас Айен познал, доводило американца до тихого безумия, тем более, что никоим образом не мог он логично мотивировать этого чувства, потому что оно опиралось на чем-то совершенно ином — не на фактах, не на поступках (ведь подумать, а чего такого Выжрын сделал?). Показал ему массовые могилы, доказательство преступлений Красной Армии и АСП, и запретил снимать вторую, потому что это могло повредить телевизионному представлению про Армию Свободной Польши; и все — не больше и не меньше. Вот только, превращало ли это его в чудовище? Наверняка, нет. И все-таки — впечатление было просто ужасающим.

Айен снимал открытые рты, в которых копошились блестящие на ярком солнце мухи, сгнившие губы, продырявленные щеки, черно-белые пальцы, гниющие пласты мышц на сохнущих скелетах — и одновременно у него свербела кожа от недавней близости Ксавраса Выжрын. В малых вещах проявляются вещи большие, истина проявляется в мелочах — и мгновение назад Смит как раз увидал эту истину, она проявилась меж коротких предложений, высказываемых Выжрыном, она просвечивала сквозь его простецкое лицо, банальную одежду, правда отчаянно копошилась под плотной сетью его совершенно обыкновенных, серых жестов, ничего не значащих слов, абсолютно банальных и неоригинальных слабостей и привлекательных черт, сознательно преувеличенных по значению поз и банальностей, что делают смешным их провозглашающего; всего того поведения, цель которого состояла исключительно в том, чтобы принизить полковника в чужих глазах. Правда была настолько пугающей, чтобы американец был способен связно высказать ее, находясь в совершенно трезвом состоянии, она отрицала все распространенные догмы, напрочь перечеркивала очевидное, и плевать ей было на его самые глубокие убеждения.

Дело в том, что правда была таковой, что в действительности — в действительности Ксаврас Выжрын был именно таким, каким изображало его телевидение.

(((

Вечером были костры. Они могли их себе позволить, потому что здесь была густонаселенная территория; они остановились на перевале между тремя деревнями и городишком, через которое проходила железная дорога, понятное дело, много лет никто ею не пользовался: в ЕВЗ не было ни одного отрезка рельс, по которым поезд мог бы двигаться безопасно. В городишке били колокола, наверное, призывали на вечернюю мессу: с перевала, в свете заходящего солнца было видно белое здание недавно построенного костела. Смит стоял и снимал, ему срочно требовалось какое-нибудь психологическое противоядие, сцена же очаровала его своей красотой; растянувшаяся перед и под ним панорама котловины с живописно раскинувшимся над рекой городком, словно дозревающим земным плодом, напомнила ему картины ранних импрессионистов — все здесь было мягким, как бы застывшим в волне жаркого воздуха вместе с подхваченным образом местности, вздымающейся куда-то вверх, к небу, в котором легли спать молоденькие облачка; свет и тени сновали по поверхности почвы целыми стадами нитей бабьего лета, волокна пастельных тонов километрами тянулись через поля, луга, речку, лес, новые поля; а Солнце все заходило и заходило, и весь этот теплый гобелен потихонечку тонул в ночи, сочившейся из глубин теней. Колокола били. Айен стоял и глядел, а поскольку на голове у него был шлем, его взгляд обладал могуществом взгляда демиурга.

Кто-то, должно быть, подошел сзади, потому что Айен услыхал вдруг чужое дыхание, не синхронизированное с собственным.

— Меня зовут.

— Кто?

— Они.

— Колокола?

— Колокола. Да. Вы видите это? Видите? В такие мгновения...

— Да.

Смит отключил шлем только лишь через несколько минут; он оглянулся, и тут оказалось, что это тот самый сгорбленный худой тип, которого заметил в день бомбардировки в долине, вот только сейчас на нем не было столы — через плечо он перевесил нечто совершенно другое: а именно, влод с двойной обоймой. Это был костистый черноволосый мужчина после сорока лет, с печальными карими глазами под бровями, похожими на два мазка японской кисточки, которую окунули в очень густую тушь. Мужчина курил, и Смит попросил дать сигарету и ему. Под нос ему сунули огромный, посеребренный портсигар.

— Нужно привыкать. — Айен закашлялся. — Ведь вы ксендз?

— Ага. А вы, если не ошибаюсь, Айен Смит?

— Он же Яхим Вельцманн.

— Генек Шмига.

Ксендз пожал руку Смита, даже не повернувшись к нему, глядя прямо перед собой, на долину, погруженную в солнечное сияние и тень.

Айен снял шлем и сунул его себе под мышку.

— Это все еще Зона, — сказал он, указывая рукой с сигаретой на городок и костел.

— Зона, Зона. А вы знаете, что сам я ни разу в жизни, ни разу не провел обычной мессы в обычном костеле? Иногда я прямо радуюсь этой войне. Ведь ужасно, правда?

— Вы, пан ксендз, принадлежите к отряду Выжрына? Эта винтовка...

Шмига одарил Смита злым взглядом.

— Видел я, что вы там пускаете в своем телевизоре, — рявкнул он. Он смахнул с окурка пепел, левую руку сунул в карман. — Неужели имам из Армии Пророка или же ксендз из АСП, это одинаковые чудовища, с фанатизмом, черным пламенем бьющим из их глаз? Как это понимать, черт возьми? Вы что, хотите сделать из нас каких-то дикарей, скачущих под там-там вокруг костра?

— Вы, пан ксендз, как вижу, из тех, для которых терроризм и ислам это синонимы.

Шмига наморщил брови; Смит понял, что вновь неправильно рассчитал поле поражения собственных слов.

— Я хотел сказать, — поправился он, — что для глядящих снаружи нет особенной разницы, во имя чего появляются все эти кучи трупов. Коран, Библия — какая разница, зло везде одно и то же.

Шмига помолчал.

— Только это видите, правильно? — буркнул он, хмурый, но и в то же самое время чем-то развеселившийся. — Ну ладно. Снимайте себе, снимайте, желаю хорошо повеселиться.

Он хотел уйти, но Смит схватил его за рукав.

— Так скажите же, пан ксендз.

— Что?

— Что угодно. Расскажите о себе. Пожалуйста.

Шмига глянул на шлем.

— Надеюсь, выключено?

— Конечно.

Солнце закатилось за горизонт. Ксендз отбросил окурок, уселся. Смит присел рядом. Шлем он положил на траву.

— Нашел он меня через шайку карманников. Уже через пять лет. Как раз в годовщину смерти моего отца, его сцапали прямо во время мессы, кто-то проболтался. Мне было двадцать два года. Он говорил, что ему уже пора, что его уже нащупывают, а проверяли они по списку старых холостяков; он же начал обучать меня латыни. Специального решения не было; все пошло как-то так... Это было какой-то формой сопротивления, точно так же, как написание антирусских лозунгов на стенках или польские ругательства в темноте во время киносеансов. Вы наверняка этого не поймете, но это и вправду великая вещь — такое чувство миссии; оно может поглотить человека без остатка. Представляете, как я тогда себя чувствовал? Помазал меня сам Невидимый Кардинал. Я вступил в тайное братство, принадлежность к которому равнялась смертному приговору. На улице, в конторе, в автобусе — всегда они видели какого-то другого, чем я был на самом деле. Единственный зрячий среди слепцов, ангел в Содоме. Я был вознесен, а мое собственное мученичество снимало с меня грех гордыни. У меня был свой приход, своя сеть верующих. Всякая месса была таинством смертельного испуга. Бог стоял за дверями с готовым к выстрелу пистолетом, и я слышал Его тяжелое дыхание. Смерть Сталина перевернула мой мир с ног на голову. Тогда-то и выяснилось, как мало нас было. Та пара десятков, которая открылась, довольно быстро под тем или иным предлогом очутилась в Сибири — мгновенно родился новый шаблон, и мы сделались шпионами Ватикана. Именно тогда же я потерял контакт с иерархией. Все распадалось. Войны начинались одна за другой, по законам цепной реакции, как будто бы кто-то бросил гранату на минное поле. Сам я был против, но в людях все уже вскипало... И вот тогда кто-то, случайно, должен был проговориться. Пришли ночью. Ритуал. Сотни раз я обдумывал каждое свое движение. Видите ли, от Невидимого Кардинала я получил еще один подарок, вы понимаете — яд. И, конечно же, я им не воспользовался. Вы бы сказали, что это рок, только я в рок не верю, слишком уж многое я видел. Меня отбили люди Выжрына. Вы спросите, одобряю ли я войну. Лучше не спрашивайте. Моральный авторитет из меня никакой, я даже в теологии толком не разбираюсь; из меня такой же священник, как и солдат, свое мнение я меняю в зависимости от настроения. Так что, не надо спрашивать у меня про Выжрына, не мне его осуждать.

— Каждый имеет право. Это плохой человек, недобрый.

— Ах, вы уже узнали его насквозь.

Смит проигнорировал иронию.

— Это чудовище.

— И что же в нем такого чудовищного?

Смит со злостью сорвал стебель травы, сплел между пальцев и разорвал.

— Я не могу этого выразить. Это уже ни слово, ни образ. Я это попросту чувствую.

— Это мне понятно и знакомо. Не вы первый. Весьма распространенная болезнь. А рецепт таков: применять Ксавраса в небольших и очень постепенно увеличивающихся дозах.

— Да что вы такое плетете, пан ксендз!?

— Хе-хе. Фрейдовский моралист. Вы должны приезжать сюда в паломничества. Ну, ну, милый, ведь нечего же обижаться. Такова судьба всех свечек, выставленных на яркий солнечный свет. Знаю, что чувство не из приятных. Но с ним следует смириться. По этой земле еще ходят герои. Хотя вы наверняка надо мной насмеетесь.

— Нет, что вы, я же понимаю, вам необходимо иметь собственные символы, свои знамена.

Ксендз вновь обратил свой взгляд к Смиту, и Айен прочел на дне темных глаз Шмиги самое обычное, даже грязное, презрение.

— Таак. Ну ладно, снимайте, снимайте.

(((

Смит отряхнул от пыли старинные игрушки; имелся у него деревянный такой клоун по имени Культурный Релятивизм; он ужасно смешно подергивался на прогнивших шнурках, головка дергалась из стороны в сторону словно у пьяницы, на лице была вырезана широкая усмешка превосходства. Дикари, скачущие под там-там вокруг костра; все правильно, это было весьма живописное зрелище, шлем обожает подобные штучки.

А что еще Смиту оставалось? А совсем немного; его задачей был перевод Ксавраса на язык телевидения — только как это можно было сделать, не веря в него, не понимая его? Сляпать эффектный видеоклипчик может каждый; но здесь речь шла о правде, а чтобы показать на экране правду, нужно врать, в этом нет никакой тайны; вот только одна ложь другой не ровня, а правда остается одна — оставаясь снаружи, оставаясь чужим, Смит, хочешь не хочешь, каждым планом, каждым кадром создавал бы интересный приключенческий фильм о Неуловимом Выжрыне, сюжет которого был бы таким же фантастическим, что и супербоевик студии MGM. Другого выхода не было, приходилось лезть вовнутрь. А он не был в состоянии, ему блевать хотелось от отвращения.

Лишь только рассвело, когда с перевалов сползала холодная мгла, он потащился через лагерь, разыскивая ксендза Шмигу; кто-то указал ему дорогу. Теперь Смит все время ходил в шлеме, именно такими были принципы этой игры: не знаешь ни дня, ни часа, любое мгновение может оказаться тем самым единственным. Он потерял собственное лицо, люди Выжрына узнавали его по электронной маске, в их памяти он слился со всеми предыдущими посланниками Сети; по сути своей — Смит превратился в шлем.

Оказалось, что сегодня было воскресенье, Шмига проводил мессу. Айен подошел к самому концу; верующих было четырнадцать человек, в качестве алтаря служил древесный пень. Латынь Шмиги лилась быстрым ручьем; Смит не видел лица ксендза, но по быстрым, экономным жестам рук и жестко выпрямленной спине легко считывал ауру мыслей Шмиги. Закончив, тот собрал свои вещи и спрятал их в сидор; верующие, не говоря ни слова, разошлись. Смит же подошел к Смиге.

— Ну, чего? — буркнул тот.

— Не был бы пан ксендз так добр, чтобы...

— Вы снимали? А? Снимали? — Он постучал пальцем по шлему; Айен уклонился, отступил на шаг.

— Нет. Только зачем пан ксендз так взбесился?

Шмига пожал плечами.

— У меня сейчас нет времени, иду к Выжрыну.

— Тогда и я с паном ксендзом.

Шмига одарил его странным взглядом, но через мгновение только лишь снова пожал плечами, и они вместе пошли между деревьями.

Выжрын, вместе с мрачным толстяком и еще тремя мужчинами, сидел над разложенными на желтой пластиковой подстилке картами и что-то подсчитывал на калькуляторе. Чуть подальше Вышел Конь Иной Цвета Огня объедался зелеными ягодами. Увидав Шмигу и Смита, все прервали свои занятия.

— Что случилось? — буркнул заслюнявившийся старик в коричневом пальто, глядя на пришедших исподлобья.

— Выключи! — рявкнул Выжрын Смиту, поднимаясь с земли и указывая калькулятором в сторону головы Айена.

И так случилось, что все сразу сфокусировали взгляды на шлеме американца и горящей на нем красным надписи ON.

В этот же момент Шмига сунул руку в сидор, выхватил оттуда пистолет и нацелился в Ксавраса.

Смит повернулся и сделал шаг в сторону, чтобы захватить образ смерти полковника во всей его панораме. Но при этом он невольно, буквально на мгновение, он перекрыл линию выстрела Шмиги.

Раздался грохот и пронзительный крик. Ксендза с разорванной в клочья грудной клеткой отбросило на кривую сосну.

Вышел Конь Иной Цвета Огня тут же нацелил свою пушку в Смита. Он даже не поднялся из полуприседа; по подбородку стекал ягодный сок.

— Выключи, — повторил Выжрын.

Смит выключил.

Все остальные тем временем схватились на ноги и подошли к трупу Шмиги; ксендз все еще сжимал в руке рукоять черного пистолета. Хромой рыжий мужик в черных очках пнул останки носком тяжелого сапога. Мрачный толстяк почесал голову и оглянулся на Ксавраса.

— Не очень-то хорошая реклама, — сказал он.

— Это точно, — пробормотал тот и бросил через плечо своему телохранителю: — Смотайся за Евреем.

Вышел Конь Иной Цвета Огня поставил пушку на предохранитель и побежал в лес..

Смит присел на земле. Такая лягушечья перспектива делала фигуры выжрыноцев в его объективах великанами.

— Выходит, его таки взяло, — шепнул он.

Ксаврас услыхал и задумчиво выпятил губу.

— Флегма, — обратился он к толстяку. — Разбуди-ка человека и пройдитесь за барахлом этого святоши.

— Ага, — кивнул тот и ушел.

Оставшаяся троица занялась обыском одежды и сидора Шмиги.

Ксаврас присел рядом со Смитом. При этом он постукивал калькулятором по небритому подбородку.

— Ты спас мне жизнь, сказал он.

Айен глянул на него как на сумасшедшего.

— Спас, спас, — подтвердил Ксаврас.

Смит со злостью сорвал шлем с головы.

— Это все машина, — буркнул он. — Эта чертова камера.

Все дело в том, что оператор с глазом, приложенным к окуляру камеры, или же фотограф с нацеленным аппаратом, забывают о теле и позволяют полностью засосать себя взгляду, как будто бы надели перстень Гигеса. Половина случаев смертей военных корреспондентов случаются из-за их неосторожности, которая постороннему наблюдателю кажется безумной отвагой. Такой оператор в погоне за лучшим кадром способен влететь прямо под пули. И здесь нет ничего общего с их индивидуальными способностями, потому что кандидаты в репортеры не подбираются по содержанию тестостерона в организме. Просто-напросто — раньше или позднее, но такое случается с каждым.. Могущество объектива — штука ужасная. Это смертельный наркотик. В WCN даже проводили занятия на эту тему, но Смит никогда не предполагал, что подобное случится и с ним; хотя, по правде, никогда у него не было предположений для подобных выводов, поскольку еще никогда он не попадал в столь экстремальную ситуацию.

— Ах, машина, машина. Значит, это не ты? Тогда все в порядке. Ксаврас начал собирать карты.

Вернулся Вышел Конь Иной Цвета Огня вместе с каким-то худощавым мужчиной, лицо которого было закрыто черной шапкой трубочиста с двумя отверстиями для глаз — глаза же у него были голубые — той голубизны, что бывает у чистейшего льда. Руки были закрыты кожаными перчатками. Этот второй сделал рывок, обошел Вышел Конь Иной Цвета Огня и остановился над Выжрыном.

— А вот и твой Иуда, — сообщил ему Ксаврас, не поднимаясь, не переставая сворачивать пластиковую подстилку, вообще не глядя на мужчину в шерстяной шапочке.

— Кто? — У Еврея был низкий, хрипловатый, дрожащий голос, выдающий весьма почтенный возраст.

— Шмига.

— Ну что же.

И тут рыжий в солнцезащитных очках, который до сих пор обыскивал труп, крикнул:

— Есть! — и поднял руку с чем-то резко блеснувшим в лучах восходящего солнца.

Выжрын поднялся, подошел к нему и забрал предмет.

— Ну, ну, — бормотал он, поворачивая предмет в ладони. — С собой таскал. Миниатюризация... Интересно, какая тут может быть мощность? — он вернулся к Смиту и показал ему посеребренный портсигар Шмиги, с уже вскрытым двойным дном и вытащенными на свет электронными платами, что находились под ним. — Может это спутниковая? Как, пан Смит? Не знаете?

— Если его раскрыть, то поверхности должно было бы хватить. Китайцы вообще сейчас разработали в часах. Не знаю, все возможно.

— Ладно.

— Так что? — фыркнул переполненный иррациональным возмущением и горечью Смит. — Он был шпионом, так? Попытался убить вас, потому что так ему, вроде бы, приказали русские? — Он взял шлем, поднялся на ноги. — И передать этого вы, конечно же, мне не позволите?

— Спокойно, чего это вы так орете? Люди еще спят, зачем их будить...

Айен выпустил накопившийся в легких воздух. Только сейчас он понял, что все собравшиеся пялятся на него: те, что сидели над трупом Шмиги, замаскированный Еврей, и Вышел Конь Иной Цвета Огня, и сам Ксаврас. В их глазах он только что свалял дурака.

Смит повернулся и ушел.

Он дошел до опушки леса, и перед ним открылась та же самая котловина, что и вчера вечером, только теперь свет падал с другой стороны, и тени ложились в другую сторону. Он уселся на траву, холодную и мокрую от утренней росы. Его знобило. Внезапно ему захотелось закурить — впервые в жизни Смит почувствовал физический голод никотина. Но, понятное дело, ни одной сигареты у него не было. Он ругнулся и втянул воздух. Потянуло табачным дымом. Айен оглянулся. За ним стоял Выжрын и задумчиво курил.

— Нехорошо вышло.

— Вы все одинаково сошли с ума.

— Я давно уже это подозревал.

Через мгновение Смит расхохотался идиотским смехом.

Выжрын усмехнулся под нос. Подошел, присел на пятки.

— Вы же, наверное, примете благодарность. Только не надо говорить, что не за что, поскольку мне кажется, что моя жизнь чего-то да стоит.

— Это в вас говорит мегаломания, — покачал головой Айен.

— Двести пятьдесят миллионов долларов.

Тут уже рассмеялись оба.

Ксаврас протянул руку.

— Борис. То есть, Антон.

Смит пожал протянутую руку.

— Очень приятно. Что, ожог каким-нибудь боевым газом? — спросил он, указывая подбородком на красную кожу ладоней полковника.

— Это? Нет, это у меня с детства.

У Смита не осталось ни грамма энергии, Выжрын выкачал ее буквально за пару минут; у Айена не было сил злиться на него, проявлять презрение и сопротивляться этим скупым, свежим улыбкам с поморщенного слишком многими ветрами, слишком большим количеством солнца и неизбежных выборов лица. Хватило нескольких слов, нескольких жестов — и желание сопротивляться оставило американца. Он вспомнил диагноз блаженной памяти Шмиги. Свечка. Ее пламя сейчас колебалось в ритм дыхания Ксавраса.

С огромным трудом, но он отвел взгляд от полковника.

— Все-таки, я никак не пойму, — сказал он. — Ну как же он мог быть русским шпионом? Как долго он с вами ходил?

— Почти что с самого начала. Мои люди вытащили его из тюряги во время какой-то политической акции.

— Так что же произошло? Почему сейчас, вот так неожиданно... Нет, это глупо. Ведь он, передавая им координаты для налета, приговаривал к смерти и самого себя, у него не было никаких гарантий, что какой-нибудь осколок не попадет и в него самого. Вед это же лотерея; должно быть, он был самоубийцей.

— Что ж, самоубийцей он был, тут сомневаться нечего. Даже если бы он сегодня меня и убил. Хорошо, даже если и так. Что тогда? Он же прекрасно понимал, что и сам тут же ляжет трупом. У него не было никаких шансов. И тем не менее... Ты пришел вместе с ним. Что он говорил?

— Ничего.

— Не ожидай, будто все поймешь. В настоящей жизни все не так, как в шпионских романах; это, скорее, похоже на игру в кости, чем в шахматы.

— А кто это был, в глухой шапочке? Еврей, или как-то так.

Ксаврас глянул на Смита с каким-то любопытством.

— А Варда вам не рассказывал?

— Абсолютно ничего.

— Ладно. — Выжрын кивнул собственным мыслям. — Тогда полагаюсь на твою честь, что и ты не станешь болтать.

Смит покрылся мурашками. Его честь. Нечто неправдоподобное. Этот человек — все-таки взрослый и понимающий значение высказанных слов — с абсолютной серьезностью ссылается на его честь. Похоже на то, что он и вправду все воспринимает серьезно. Честь чужого человека. Блин, не верится. Ну ладно, вспомни-ка о его договоре с Сетью. Вспомни: четверть миллиарда. Здесь тебе ЕВЗ, тут юристов нет. Придется переставить стрелку собственных мыслей.

— Если с этим связан какой-нибудь страшный секрет, то лучше уж не говори, — буркнул Айен, чувствуя, что валяет дурака; в нем опять начало нарастать раздражение.

Какое-то время Выжрын потратил на раздумья.

— По правде, это уже и не имеет особого значения. — Он стряхнул пепел. — Видишь ли, после тех трех бомб большой большевистской, как вы ее называете, с людьми случились различные странные вещи. Родилось множество уродов — ни тебе человек, ни тебе зверушка; впрочем, ты и сам наверняка это прекрасно знаешь, сюда приезжали со всего света снимать кино и фотографировать. Русским это было на руку, ведь это все были жертвы агрессии капиталистического Запада.

— И этот Еврей... его лицо...

— Вот именно. Но иногда это пробивает и в черепушку.

— Не понял?

Ксаврас сделал странный жест пальцами на уровне виска.

— Ну, это значит, что в головке шарики за ролики... Но случается по-разному. У тех, кто сбежал в Силезию, самым знаменитым наверняка стал Загрутны. Не верю, чтобы ты ничего не слыхал. Ну, это тот, что лечит взглядом. Сейчас он сделался мультимиллионером, разве нет?

Смит вытаращил глаза.

— Смеешься...!

— Ты понимаешь, у Еврея это кое-что другое. У него случаются такие проблески. Он видит... то, что только произойдет.

— Ясновидящий.

— Можно сказать и так.

— Не верю.

— И хорошо. И прекрасно.

— Боже мой, Антон, ведь все это только суеверия. Раз такой тип не похож на человека, так всякий уже сразу начинает воображать, будто это демон или что-то в таком роде. Но ведь это всего лишь радиационные мутации, никаких чудес в этом нет. Загрутны просто шарлатан, он зарабатывает деньги своим уродством, потому что и вправду выглядит чудовищно с этими своими псевдорогами, но во всем остальном, это самый обыкновенный человек. И ваш Еврей тебя дурит, не позволяй себя обманывать!

— Ты посмотри-ка! А ведь можно было поклясться, что там, над ямой, в твоих глазах была ненависть; было видно, что ты меня ненавидишь. Айен, милый — ненавидишь!

Он шипел, пел, шептал, выдыхал это слово: "Ненавидишь!"

И что Смит мог ответить на эти слова? В том мире, откуда сам он был родом, подобные вещи не говорились в глаза другому человеку даже в шутку. Имеются два вида откровенности: одна родом из голливудских бесконечных сериалов, вытаскивающая на экраны обкатанные во фрейдовском сиропе жалкие секреты мелких людишек, самые огромные желания, самые хищнические амбиции, самые мрачнейшие тайны которых способны осточертеть зрителю буквально за несколько минут; и вторая, колючая, мазохистская, заправленная водкой и отчаянием откровенность героев Достоевского, черным, маслянистым потоком выливающих содержимое своих славянских душ до тех пор, пока слушатель, придавленный чудовищным грузом этой кривой словесной пирамиды, не утратит смысл и логику, после чего по пояс, по грудь, по горло не погрузится в теплое, иррациональное сочувствие — имеются два вида откровенности, один хуже другого, но оба неестественные, потому что жизнь — это ни телевизионный сериал, ни русский роман, которые сами по себе тоже ненастоящие. Это было кредо Смита, это было первой заповедью любого журналиста, адвоката, психолога и полицейского: на самом же деле существуют самые различные виды лжи. Тогда с каким умыслом лгал в этот момент Выжрын? А просто ради превосходства, для того, чтобы управлять навязанным Смиту чувством стыда. Айен вычислил это быстро.

— Не стану я твоим дружком, — буркнул он, следя за тем, чтобы не глянуть на Ксавраса.

— Переживу. Сигаретку?

— Гмм, спасибо.

(((

Все это бессмысленно. Не верю, не верю, не верю. Что я тут делаю? Во имя чего рискую жизнью? Они готовятся к сражению. Именно потому такая концентрация сил; обычно они перемещаются гораздо более мелкими отрядами. Мы зашли уже настолько далеко, чтобы мир признал это наступлением, предпринятым на территории России, хотя на самом деле здесь крайне трудно обозначить какие бы то ни было пограничные линии — где заканчивается ЕВЗ, где начинается Польша, где заканчивается и начинается Надвислянская Республика или Россия? В этой войне нет фронтов, с самого начала было известно, что более всего она будет походить на болезнь, на злокачественную опухоль, хаотично распространяющую свои метастазы по всему организму. Зверь страдает ею с самого своего рождения; Зверь и сам является этим раком: вытесняет здоровые клетки организма вплоть до самоуничтожения. Как выглядит план Ксавраса? Если он вообще хоть что-то планирует, то полагаться может исключительно на собственном счастье и предсказаниях Еврея — такое не исключено; одна выгода в этом была бы несомненно, а именно — безопасность от любого рода утечек и шпионов. Шпионы. Шмига. Не верю, не верю, не верю. Если у Посмертцева есть шпионы в рядах АСП, если у него имеются шпионы, находящиеся рядом с самим Выжрыном — то каким это чудом тот до сих пор остается в живых? Ведь попытка убийства его, предпринятая Шмигой, это была комедия, это просто несерьезно. Если бы Ксавраса захотели пришить наверняка, то НКВД воспользовалась бы имплантированной бомбой, взрывающейся по сигналу нейронов — тогда бы у Ксавраса не было никаких шансов, он никак не смог бы уберечься, никакая и ничья реакция его бы не спасла, если бы Шмига взорвался в шаге от него эквивалентом двадцати килограммов тротила. Так нет же! Он вытащил из сидора пистолетик. Боже мой, и этот передатчик в портсигаре! Ведь даже сценаристы "Неуловимого Ксавраса" отбросили бы такую цацку как слишком отдающую комиксом. Впрочем, бессмысленность достигает гораздо больших глубин, чем уровень подобных деталей. Вся эта война... Я спросил его во время третьего интервью, действительно ли он верит, что подобным образом добъется образования свободной Польши. Да, ответил он, но говорил для шлема. Потом я опять спросил его об этом, когда аппаратура была уже отключена. Он только по-выжрыновски усмехнулся. "А ты знаешь какой-то другой способ?" "Политика..." "Ах, политика. Что это слово значит? Политика, это всего лишь искусство потребления привилегий. Она не устанавливает условий, но только приспосабливается к ним. Единственный наш шанс, это доведение до такой ситуации, в которой всеобщая акцептация существования независимой Польши будет политически более выгодной, чем какая-либо иная реакция лидеров всех заинтересованных держав." Или что-то в таком вот стиле. Это уже даже и не цинизм — это фатализм. Здесь уже никто не питает иллюзий относительно помощи Запада; ведь это же политический оксюморон: помогают только лишь наиболее слабым, но раз кто-то слаб, то нет никакого смысла (читай: выгоды) в помощи ему. Понятное дело, иногда в игру входят некие скрытые мотивы, предполагаемые впоследствии выгоды, еще более сложные обязательства и связи — но они их не знают, их отрицание равнялось бы тому, чтобы все оставить на волю случая, покорному ожиданию еще одного Наполеона, которому покажется выгодным создание эфемериды типа Княжества Варшавского. Философия Ксавраса Выжрына очень простая и ясная: в межгосударственных отношениях единственная позиция, не ведущая к самоубийству, это жесточайший эгоизм, все же наблюдаемые различия и перемены берутся из различий и перемен расстояний политического горизонта (цели и тактика Президента Соединенных Штатов, когда у него на носу выборы совершенно отличны от целей и тактики пожизненного президента России; и это совершенно независимо от различий в их точках зрения и диагнозах ситуации). Ergo: единственным законом и единственным аргументом являются закон и аргументы силы. Он приказал мне возразить. Я не отважился. Указал лишь на примитивизм и неточность при использовании такого рода силы, которую представляет он сам: война это зверь. С этим он согласился. Но опять же попросил меня предложить какую угодно альтернативу. Я не смог. И тем не менее, я не в состоянии одобрить подобный способ понимания. Может это только вопрос культурного наследия; с молоком матери я впитал чуть ли не религиозную убежденность о бессмысленности и безусловном зле любого массового насилия, каким бы образом оно не мотивировалось — а они... они, что ж, они здесь росли в тени Сталина; каждый день являлся свидетельством осмысленности и выгоды, вытекающей из насилия, применяемого в максимально широком масштабе. В каком-то из интервью, данном, вроде бы, МакХатчу, Ксаврас охватил это гладким, телевизионным афоризмом: "Заниматься пацифизмом могут позволить себе лишь внуки кровавых милитаристов". Само понятие войны как заразной психической болезни нам совершенно чуждо; наши войны очень ограничены во времени и в пространстве логичными операциями, проводимыми квалифицированными хирургами. Война же Ксавраса Выжрына... она не знает никаких границ. Потому то так трудно мне понять его мотивацию, так сложно отыскать логику в его поступках. Зачем мы лезем в самую пасть зверя? Какой такой смысл в нападении на штаб какой-то совершенно ничего не значащей, резервной, подточенной массовым дезертирством, а вдобавок — уже перебрасываемой на Кавказ дивизии? Ведь наверняка же он не воспринимает серьезно собственные слова о рейде на Москву и взрыве под Кремлем атомной бомбы? Ведь не дурак же он, прекрасно знает, что это всего лишь телевизионная байка, низкокалорийное блюдо для оголодавших журналистов. Так что же? Так что?

(((

В соответствии с насчитывающим тысячелетия традиционным ритуалом организованного умерщвления, атака должна была состояться на рассвете.

Штаб размещался в деревенской школе с физкультурным залом, а также в прилегающем к ней двухэтажном помещении интерната; часть офицеров проживала по другой стороне шоссе, на частных квартирах, то есть — в домах селян. Рота моторизованной пехоты, назначенная для охраны штаба, расположилась в лесочке за школой; посты покрывали всю деревню, растянувшуюся вдоль дороги и высыхающей под заржавевшим мостом речки.

План был чрезвычайно простой, впрочем, никаким другим он и не мог быть. Краткий обстрел из минометов и гранатометов, тут же замыкание линии окружения, отрез лесных рубежей и блокирование шоссе; после этого выборочный штурм при поддержке снайперов, работающих с высот и самых крупных деревьев; уничтожение зданий, взрыв моста, минирование дороги — и немедленный отход врассыпную. Ничего нового, ничего сверхъестественного или удивительного — именно так выглядела классическая тактика всех партизанских отрядов на территории ЕВЗ; в данном же случае вообще нельзя было придумать ничего оригинального.

Люди Выжрына добирались до места операции в группах по десять-пятнадцать человек; Смит прибыл на лесистый склон, главенствующий над деревней, в сопровождении самого Ксавраса, Еврея, Флегмы, парочки апокалиптических коммандос и еще дюжины мужчин, вооруженных всего лишь пистолетами; командовал ими тот самый хромой рыжеволосый тип, что вечно прятал глаза за черными стеклами очков, все называли его Ебакой.

По внутреннему таймеру шлема Смита было пятнадцать минут третьего; началось ожидание восхода. Рассвет должен был наступить где-то через час.

Никто ничего не говорил. Никаких лишних движений; говоря по правде, теперь уже любое движение было лишним: камера Смита, работающая в режиме "уворовать любой фотон света", регистрировала глыбы человеческих голов, корпусов, конечностей. Темноту можно было намазывать на хлеб и есть. Никто не курил; Айену пришлось заклеить пластырем внешний индикатор: никаких светящихся точек и пятен. Во время марша Смит не мог не удивляться способностям Ебаки, который, несмотря на то, что не снял своих черных словно каркание ворона очков, ни разу не споткнулся.

Все сжимали оружие, только Смиту нечем было занять руки. Впервые он подумал о себе, как об участнике: не было бы разумней захватить какую-нибудь пушку и для себя...? В этом плане директивы WCN были исключительно туманными. С одной стороны — журналистский нейтралитет. Но в настоящее время это уже превратилось в несерьезную фразу: если бы русские его сцапали, то отнеслись бы к нему, как к члену отряда Выжрына, ведь с их точки зрения он и был таковым и даже, пускай и по-своему, сражался на стороне Ксавраса. Так что, ни о каком нейтралитете не могло быть и речи. С другой стороны — показать на экране, что носящий передающий шлем еще и влодом размахивает... наверняка это было бы не самым умным ходом; учитывается внешность и поверхностный эффект, а зрители до сих пор еще верят в лозунги и фразы; в противном случае, кто-то мог бы еще задуматься над объективностью Сети. С третьей стороны — смерть Смита принесла бы WCN серьезные потери; абсурдное требование Выжрына, ограничивающее размер назначенной группы всего лишь одним человеком, значительно повышало ценность его жизни. С четвертой же стороны — если Смит начнет прятаться по углам, избегать опасностей, огибать зоны боевых действий и держаться подальше от стрельбы... что он тогда, черт подери, запишет? Немножко дыма, немножко вспышек, грохот, симфоническую музыку боя, может быть, даже парочку трупов; но дело же вовсе не в этом; Выжрыну заплатили громадные деньжища вовсе не за это — подобные детские картинки любая станция подает на завтрак, на обед и на ужин. Роль Смита совершенно иная. Он должен быть тенью Выжрына. Людям нужны герои! Люди желают иметь истинных героев в условиях самой реальной опасности! Люди желают Ксавраса! Это он поднимает смотрибельность, это он позволяет качать миллионы из сопутствующей рекламы. Он намного лучше, чем Джон Фортри, потому что на его руках настоящая кровь, а не кетчуп. Слушай, Смит, мне насрать, как ты это сделаешь, но ты обязан стать его тенью, не отступать ни на шаг, держать его в кадре в течение всего боя: хватай его лицо, крупным планом — на фоне огня, на фоне сражающихся, на фоне сдыхающих; хватай его с оружием в руках, отдающим приказы и кричащим на солдат; хватай сидящим, бегущим, лежащим, убегающим, переживающим триумф, удирающим и сдыхающим; и не дай тебе Боже, Смит, проспать момент его смерти, его смерть принадлежит нам — а ты обязан все это снять; так что позабудь о том, что ты отбросишь коньки раньше него. Ты слышишь меня, Смит? Слышишь?

— Пора.

Это И Море Исторгло Умерших.

Очнулся Айен моментально. Он хотел протереть глаза, но пальцы наткнулись на холодный пластик шлема. Тогда он хотя бы зевнул, да так, что чуть не вывихнул челюсть.

Смит тряхнул головой, поднялся, огляделся. Совершенно инстинктивно поменял чувствительность: всходило солнце.

Он глянул на Выжрына. Полковник кивнул. Смит начал инициацию передачи в прямом включении. Это пойдет в эфир на целый свет, потому что спутниковая антенна американца не годилась для использования в движении, ей было далеко до портсигара Шмиги. Так что поглядеть сможет каждый; да и это не имеет никакого значения, ведь и так они бы увидали все в собственных телеящиках, достаточно только переключиться на WCN.

А там...

(((

— Гыыых, гыыыыгх, ххы, гхыыыы... — это дышит Айен Смит, наш посланник на месте смерти, пересекающий от твоего имени наново открытые уголки преисподней.

Бежим. Мокрые ветки хлещут нас по глазам. Мир ритмически колышется, кто-то выбил клин из под его полюса: стволы деревьев, кусты, коричневое и зеленое, небо и земля, впереди люди, все скачет — то влево, то вправо, а иногда даже вверх или вниз.

Наше дыхание не заглушает всех остальных звуков, и сквозь его ветер можно услыхать перекатывающиеся над лесом мелкие военные громы: гранатометы, минометы, легкие ракеты "земля — земля"; их отсюда не видать, только привыкшее к подобной музыке ухо без труда различает в оркестре отдельные инструменты. Выстрелы из обычного оружия пока что немногочисленны; чаще всего одиночные, чем очередями.

Ксаврас останавливается, что-то говорит в подвешенный на руке аппарат; мы подходим поближе. У полковника на плече влод, на шее бинокль, на голове шерстяная вязаная шапка; он выглядывает из-за ствола дерева, зыркает на шоссе и выплевывает в передатчик очереди приказов. За ним остановился весь отряд — все ожидают решений Выжрына.

Мы подходим еще ближе.

— ... покрыть весь двор. Горбатый сзади. Я сказал: Горбатый сзади! Я их вижу. Вижу. Как там лес? Пускай делает. Командует он.

Он дает знак, и Ебака со своими людьми бросаются бегом по опушке в направлении первых застроек поселка.

С другой стороны, от моста, который мы видим лишь фрагментом верхней части своей конструкции, разъяренным драконом мчится пылающий транспортер, дым и огонь тянутся за ним рваным флагом.

Ксаврас дает второй знак и сам срывается с места. Мы перескакиваем на другую сторону шоссе и попадаем в придорожную канаву. Отсюда уже видна большая часть сцены театра смерти. Быстрая панорама — сзади: темный лес; справа: мост, шоссе и дорожный указатель; спереди: темный лес; слева и спереди: несколько одно и двухэтажных домишек (метрах в двухстах); слева и сзади: школа, физкультурный зал, интернат, почта, милицейский пост (метров сто пятьдесят — триста); вокруг: покрытые деревьями холмы, а над ними серое небо, на этом сером небе — восходящее солнце, пока что еще анемично бледненькое после короткой ночи.

Ксаврас в свой аппарат:

— Мост.

Мост взлетает в воздух.

Третий знак, и все мы бежим к школе. В этот момент запланированная атака заканчивается, и начинается хаос.

Возле палаточного лагеря караульной роты происходит гигантский взрыв, в небо вздымается огромный черный гриб. Через шоссе за деревней перебегает несколько пригнувшихся к земле выжрыновцев; один, уже добежав до кювета, падает мертвым. Открываются двери домов и из них выскакивают перемешавшиеся с солдатами гражданские; кто из них кто узнать невозможно — все в белье. Из за угла спортивного зала на ужасной скорости вылетает мотоцикл с полуголым солдатом на сидении; кто-то мечет гранату, но не попадает — мотоцикл разворачивается и направляется в сторону моста. Когда он проезжает мимо нас, Флегма снимает мотоциклиста длинной очередью.

— В лес! — орет Ксаврас, и мы все летим под первые деревья. Мотоцикл взрывается. Горящий солдат скатывается с него и начинает ползти по асфальту в нашу сторону, при этом он во весь голос вопит матом. И Вышел Иной Конь Цвета Огня успокаивает его одиночным выстрелом в голову.

Поначалу нестройно, а затем все более решительно отзываются винтовки окруженных в школе и в интернате. Выжрыновцы, уже занявшие дома по другой стороне шоссе, отвечают басом: гранатометы и ручные ракетные станки. Тем временем, изгнанные из своих домов люди разбегаются по всему полю боя; только у небольшой части осталось настолько ума, чтобы укрыться в лесу, но иногда и это оказывается неверным решением, потому что, выбрав северное направление, они бегут на поляков, уже заблокировавших подходы к палаточному лагерю, а те стреляют в каждого, кто не является женщиной или ребенком; точно то же самое делают и выжрыновцы в деревне, пытаясь не допустить к соединению изгнанных со своих квартир офицеров со штабом в школе, составляющим главную точку сопротивления русских. В течение нескольких минут шоссе и вся территория вокруг милицейского поста и почты покрываются десятками тел.

— Минометы! — орет Ксаврас в передатчик. — Минометы!

Теперь за обстрел штаба принимаются минометы.. В соединении с немолкнущей канонадой гранатометов, вскоре это приносит желаемый эффект: школа с интернатом начинают просто-напросто распадаться: сначала стекла, штукатурка и фасад, затем куски крыши и небольшие фрагменты стен, наконец рушатся стены. Поднимается густой туман серо-белесой пыли, время от времени из него выскакивают бледные силуэты людей с оружием или же без него соответствующим образом расставленные снайперы АОП снимают их без особенных проблем. Тем временем, шум, доносящийся от северной части леса, замолкает: с палаточным лагерем покончено.

Еврей в камуфляжной раскраске хлопает Ксавраса по спине и говорит:

— Пора.

Выжрын протягивает ему руку. Похоже на то, будто они прощаются.

— Помни, — еще успевает сказать Еврей, и в этот момент в него попадает мчащийся меж деревьями с парализующим визгом обломок или отрикошетившая пуля. В груди дырища. Еврей падает на спину, стискивает пальцы на мягкой земле, вываливает глаза. Мы только глядим. Над Евреем, обменявшись перед тем взглядом с Выжрыным, склоняется Флегма. Еврей хрипит что-то непонятное, розовые пузырьки вскипают и лопаются в ране на груди. В конце концов он замолкает, и Флегма прикрывает ему глаза. Мы глядим на Выжрына, но тот уже давно отвлекся, рассматривая в бинокль крышу почты.

А на крыше почты стоит четырехствольная противовоздушная зенитка. До нее дорвался заросший усач в грязных подштанниках и теперь не дает высунуть головы выжрыновцам, засевшим в домах и за ними.

— Надо, чтобы Юрусь зашел на него с севера, — говорит Ксаврас в микрофон. — А на почту направьте минометы. Как у вас там с боезапасом? Пускай Румын потормошит снайперов. А в интернат давайте газ. Газ!

Обзывается Флегма:

— До вертолетов из Павловиц осталось четверть часа.

Ксаврас подзывает И Вышел Иной Конь Цвета Огня:

— Попробуй его снять.

— Отсюда?

— Отсюда. Не обязательно, чтобы сразу меж глаз, но пускай почувствует, что он открыт, и смотается. А то дорвался до этой зенитки, как голый до бани.

И Вышел Иной Конь Цвета Огня снимает ануку с предохранителя и готовится к выстрелу. Начинает короткими очередями. Мы отходим от него метров на десять, только лишь на тот случай, если вдруг кто-то пожелает ему ответить.

Раздается грохот, дрожит земля: это Юрусь и его хлопцы сделали свое северные фасады школы и интерната медленно стекают на бетон стадиона; пыли и дыма прибавилось еще больше. Из леса выскакивает пара десятков человек и забегает в дома. Тем временем зенитка замолкает, то ли благодаря минометам, то ли ануке 44 калибра. С другой стороны шоссе выскакивают люди Выжрына. Стрельба переносится в руины.

— Десять минут, — напоминает Флегма.

— Ебака, Юрусь, Квадрат, Румын и Обезьяна! Отходим! — отдает приказ Ксаврвас. — Докладывайте, — после чего выслушивает рапорты отдельных групп.

Стрельба понемногу затихает, до нас начинают доходить плач и вопли женщин и детей, а также треск огня, уже охватившего почту, часть милицейского поста, семь домов, несколько отдельно растущих деревьев и приличный шмат леса.

В доходящем до колен ковре густого газа, вытекающего из лишившегося верхнего этажа интерната, бродит, непонятно откуда появившееся, стадо коров.

— Заряды? — спрашивает Ксаврас у аппарата тут же кратко отвечает на заданный через устройство контрвопрос: — Брать. Остальных расстрелять.

И наконец он подает последний знак: Уходим!

— Семь, — объявляет Флегма, глядя на часы.

Мы убегаем в лес.

Через мгновение нас догоняют грохоты серии взрывов; мы приостанавливаемся и оглядываемся: в воздух взлетели школа с интернатом.

(((

Наиболее удивительным было само направление отхода: северо-восток. Все посчитали это за обманный маневр, и правда: вертолетов на небе было чуток поменьше, чем ожидали.

Понятное дело, что отходили мы максимально распылившись, пробиваясь самыми малыми группами, радиосвязь прервалась с момента отхода из поселка: буквально несколькосекундной беседы могло хватить на то, чтобы неосторожных болтунов засекли. Так что отходили мы практически по одному; наверняка имелся заранее установленный сборный пункт, вот только Смиту никто и ничего о подобном и не упомянул. Вообще-то говоря, у него не было ни сил, ни желания хоть про что-нибудь расспрашивать. На второй день отхода — бегства, он едва держался на ногах. Ел с трудом; во время бегства через лес он не раз рвал от усталости; дышал при всем при этом так громко, что не слыхал даже собственных мыслей; из горла исходил только хрип, горло пересохло намертво.

А потом они неожиданно притормозили. На третий день после нападения даже провели несколько часов, ожидая неизвестно чего в темноте болотистого овражка. Ксаврас не пояснял собственных приказов, впрочем, никто и не спрашивал; скорее всего, все уже давно привыкли к авторитарному стилю его командования.

Как только Айен пришел в себя, он тут же одел шлем и вынудил Выжрына дать краткое интервью. Полковник был какой-то притухший, отвечал односложно. Смит без особого успеха пытался догадаться о причине перемены настроения — ведь атака удалась. И лишь потом вспомнил про Еврея.

— Он был твоим другом? — спросил он у Ксавраса, уже сняв шлем.

Выжрын искривил губы в гримасе, а может и усмехнулся — теперь, лишенный помощи электроники для собственных глаз, Айен не мог утверждать этого со всей уверенностью: Выжрын сидел под укрытием, образованным корнями дерева, склонившегося над оврагом, солнце сюда не доходило, так что полковника скрывала текучая темнота. В овраге было прохладно и сыро; сонную тишину старого леса нарушал лишь шорох пробивавшегося меж камней ручейка да немногочисленные отзвуки лениво поворачивающихся подчиненных полковника.

— Братом.

Он явно не шутил, тон совершенно серьезный; вот только говорит ли он правду?

— Но ведь по официальной версии все твои братья и сестры умерли еще в детстве от лучевой болезни, — осторожно напомнил Смит.

— Успокойся.

— Но если он и вправду был таким уже пророком, тогда почему...

— Ты же и сам был свидетелем. Он все это предвидел.

— И добровольно пошел на смерть? — Смит поднял брови. — Это же глупо.

— Он предпочел так, чем... Он так решил. И выбрал самый лучший выход.

— Ясновидящий, так? Ясновидящий?

— Ты что, надсмехаешься?

— Нет, вот только... Ты не обижайся, но...

Выжрын пошевелился в темноте. Он подтянул ноги, выпрямился, оперся спиной о склон овражка; откинутая назад голова вроде бы свидетельствовала о том, что полковник засмотрелся в нацеленные куда-то в небо кроны деревьев, но Смит был уверен, что полковник глядит на него.

— Врата в преисподнюю поворачиваются на небольших петлях. Вот передвинь этот камень на сантиметр влево; и вдруг окажется, что тем самым ты уничтожил великую империю. Подобное не понять никому, кого не коснулось это проклятие.

— А ты понимаешь.

— Я верю. Он был моим братом. Выбирал тропы. Только лишь благодаря ему я все еще жив. И тем самым отрицаю теорию вероятности. Ведь я не должен жить, не должен побеждать.

— Но и он уже мертв, теперь он не сможет помочь. Не означает ли это конец Ксавраса Выжрына?

Тот долго молчал. Смит слушал его спокойное, медленное дыхание, доносящееся из этой пахнувшей свежеразрытой могилой темноты; стук сердца затаившегося в своем гроте дракона — именно там взвешивается приход смерти или ее отсрочка.

— Это означало конец Ксавраса Выжрына с самого начала, — шепнул тот. Я погибну при взрыве атомной бомбы.

Смит затаил дыхание.

— Вот, значит, как. Где же она?

— Кто?

— Ведь мы же идем на Москву, так? Так где же бомба?

Выжрын засмеялся, фыркая носом.

— Ты меня неправильно понял. Это русские сбросят бомбу.

Смит даже дар речи потерял.

— Это он тебе так сказал? — не выдержал он наконец. Но ведь это же абсурд! Все равно, что охотиться с влодом на мух! Идиотизм! И ты в это веришь? Да за кого ты меня считаешь, черт подери? Боже мой, атомную бомбу на человека сбросить... Убить сотни тысяч ради одного Выжрына! Ведь это уже даже и не мегаломания. Это... это... это прямо какая-то религиозная мания... Да кто ты такой? Второй Христос? Ты что себе представляешь? Тебя что, послали на мученичество за Польшу, или как...? Ты, блядь, уже совсем охуел...

— Ну ладно. — Застонав, Ксаврас поднялся. — Пошли дальше, пора.

Смит взял шлем, тоже поднялся.

— Извини, — буркнул он в замешательстве.

Полковник усмехнулся под усами; щетина на его лице делала его старым, но, тем не менее, прибавила его чертам добродушия.

— Ничего. Бывает.

(((

Когда-то здесь стоял замок, потом он сгорел, завалился, и его переварил лес. Затем, воспользовавшись частью развалин, построили нечто вроде одноэтажного охотничьего домика, дачи в стиле царицы Екатерины или Петра Первого. Лес справился и с этим. Теперь же этим затерявшимся в чащобе строением пользовались только браконьеры да удирающие от погони банды.

Отряд Выжрына добрался сюда уже на самом закате. Внутри их ожидал Ебака со своими людьми. У них имелся пленный.

— Кто?

— Какой-то генерал.

Смит тут же схватился за шлем. И Море Исторгло Мертвых придержал его за руку.

— Это уже как Ксаврас разрешит, — сказал он. — Впрочем, что ты хочешь снимать? Его здесь нет.

И действительно, обойдя весь шестикомнатный дом, Айен не нашел ни малейшего следа пленника. Зато он открыл нечто иное: в полу возле дверей кухни находился большая квадратная крышка лаза, закрывающая — насколько предполагал американец — спуск в подпол, соединенный с целой системой подвалов бывшей крепости. Правда, своих догадок ему проверить не удалось: на крышке сидел один из парней Ебаки, заросший медведь с громадными лапищами, и чистил гранатомет. За поясом у него торчал нож, такой же длины, что и подвешенная над камином ржавая сабля.

Сразу же по прибытию Ксавраса, они втроем, вместе с Ебакой и Флегмой расселись возле печки за кривым столом, на котором хаотично были разбросаны карты, перельницы, компьютер, хлеб, куски кровяной колбасы, переносной телевизор со встроенной спутниковой антенной и несколько различной степени опустошенности бутылок. Как только Выжрын прервал эту конференцию, Смит тут же подскочил к полковнику и начал допытываться про пленника. Сам он уже переговорил с Нью-Йорком и практически забыл о своем поведении несколько часов назад.

— По крайней мере, хоть видимость объективизма! — давил он. Сообщения противоположной стороны. Мнение другой стороны. Ее аргументы!

— У вас в Москве имеются собственные официальные корреспонденты, аккредитованные при Кремле, — фыркнул Выжрын. — И они ничего иного не делают, как только сидят под дверями у Крепкина и Гумова, ожидая хотя бы ошметки каких-нибудь сплетен.

— Но ведь там все театр, а здесь — правда! Пленник, взятый на поле боя! Он же не станет называть вещи другими именами, играться в дипломатию: а прямо и скажет! Генерал! Подумай, Ксаврас, ведь это тебе выгодно!

— Уж я-то лучше знаю, что для меня выгодно, — неприязненно буркнул Выжрын, снимая руку Смита со своего плеча. — Обо мне тебе беспокоиться нечего. О себе — тоже. Ты все прекрасненько запишешь. Материал у тебя будет такой, что ты бы и сам предпочел его не иметь. Завтра утром. Полчаса, час сколько тебе угодно. Ну, валяй, сообщай это своим шефам. Возможно, они даже согласятся запустить это в прямом эфире, я же лично ничего против не имею.

— В прямом эфире?

Уж слишком все гладко получалось; Смит начал подозревать наличие второго дна — здесь должен быть какой-то крючок, какая-то ловушка... Почему это Ксаврас избегает смотреть в глаза, почему он так усмехается? Что он там опять напланировал?

А может, это вовсе и не план, может, это никогда планом и не было, а всего лишь последующая часть предсказаний Еврея...

Перед полуночью до лесного домика добралась еще одна группа выжрыновцев, в ее составе, среди всех прочих, были: Смертушка (тот самый старый лысый доктор, которого Смит видал во время налета на лагерь, а также никому толком не известный смуглолицый итальянец, который называл себя по-французски Пьером; среди них была пара раненых. Флегма, который добровольно занялся готовкой, наготовил столько кровяной колбасы, что оставалось еще с половину сковородки, хотя все уже наелись от пуза, даже охранники. В конце концов рискнул попробовать и Айен. Колбаса была ужасно жирной и острой, и желудок американца позорно проиграл. Ночью Айен вставал трижды. Возвращаясь после третьего посещения кустиков, он наткнулся на сидящего на пороге домика Ксавраса. Полковник был всего лишь в шортах и дырявых носках; он курил.

— Что, срачка напала? — приветствовал он Смита.

Под этой внешней веселостью Смит почувствовал мрачное, словно кладбище на закате, настроение. Он присел рядом, прикурил сигарету.

— И когда же это произойдет? — спросил он.

— Что?

— Ну, эта самая бомба. Твоя смерть. Ты и вправду в нее веришь?

Полковник пожал плечами.

— Я же не говорю, что именно на меня. Может, случайно. Хотя... кто его знает. Но я бы не удивился.

В немом изумлении Айен лишь качал головой.

— Это совершенно иная ментальность, — забормотал Ксаврас. — Хочешь, я расскажу тебе сказку. Не так уж давно тому назад, всего лишь в шестнадцатом веке, не за слишком уж далекими горами и морями правил царь, называемый Иваном, четвертый, имеющий это самое имя в династии. Так вот, посетил однажды нашего Ивана английский посол, посланник королевы Елизаветы. Посол этот, сэр Джереми Боувз, персона, как вы вскоре сами убедитесь, чрезвычайно хладнокровная, собрался с визитом в царский дворец одетый по-солдатски, со шпагой на боку; возможно, он и вправду был из того самого состояния и профессию таковую имел, нор, возможно, выбрал подобный костюм только лишь ради манифестации. Тем не менее, царь, а стоит тебе знать, что наш Иван был повсюду известен тем, что кровь пускал довольно быстро, да и характер у него был не слишком-то мягкий, и сэр Джереми прекрасно о том знал, приказал у посла того шпагу отобрать. Тогда господин Боувз решительно заявил, что, раз не может предстать перед царем в качестве солдата, то тогда один черт, предстанет в ночной одежде; не медля ни мгновения, начал он стаскивать сапоги и послал за ночной сорочкой и шлепанцами. Царь Иван, явно тронутый подобной защитой правил чести иностранным послом (или же, во всяком случае, хоть немного затушевать впечатление, вызванное подобным пренебрежением), как только появилась оказия, а появилась она довольно скоро, отреагировал столь же решительно, как и почтенный Боувз. Случилось так, что два боярина опередили на дворцовой лестнице уважаемого посла, личного гостя царя, чем нарушили мнимые, а может и действительные, требования дворцового этикета. Царь приказал их казнить. Бояр и казнили. Не знаю, представляли ли сэру Джереми отрубленные головы, но вполне возможно. По-видимому, выражение на его лице не дало царю желаемого удовлетворения, ибо он не остановился в собственных усилиях. Указав на третьего несчастного боярина, который в злую минуту подвернулся ему под руку, царь приказал ему не медля выпрыгнуть в окно, чтобы засвидетельствовать свою безграничную любовь к монарху, а помещение располагалось вовсе даже и не на первом этаже. Наблюдая с каменным лицом за кратким полетом дворянина, сэр Джереми Боувз, явно осознавая историческую важность момента и силясь повернуть все в шутку, выразил предположение, что его королева, все-таки, гораздо лучше использует жизни собственных подданных. — Выжрын выбросил и притоптал окурок. — Так вот, я вовсе даже и не уверен, что он был тогда прав.

— И это правда?

— Правда, правда. Во всяком случае, именно так мне все и рассказывали.

— И что, этот рассказ обязан послужить доказательством для поддержки некоего тезиса?

— Доказательством? Нет, это просто исторический анекдот.

— Сейчас уже конец двадцатого века. Нет ни царей, ни бояр.

— А разве я сказал, что таковые имеются?

— Ты подчеркиваешь преемственность.

— И что, я ошибаюсь? — Выжрын лениво почесался под мышкой. — Дело ведь вовсе не в том, что внук читает те же самые книги, что и дед, потому что дедовы бестселлеры — это вызывающие рвоту обязательные для изучения в школе сочинения внука, но то, что пишущие те самые бестселлеры, псевдопророки последующий поколений сами выросли на пророках собственного поколения, и так оно и тянется в бесконечность, до самых вечерних бесед славян у кострищ в купальскую ночь. И дело тут не в одних только книжках, все это не на одном только уровне; тут все чертовски сложно — это настоящая сеть, запутанная система корней, в течение веков уходящая в самую глубь чернозема истории, социогенетическая память народа... Ведь ты же слыхал про генетику, правда? По телевизору рассказывали. Два года назад какой-то француз построил модель, называется гелисса Жанно или как-то так. Ген, понимаешь, малюсенькая такая херня, в каждой клетке, что-то как программа для тела, и эта вот... Ты меня слушаешь? Что ты там скрутился как прусский параграф? А?

— ...что б ты удавился этой чертовой кровянкой, — застонал Смит, и на полусогнутых опять помчался в кустики.

(((

Как потом оказалось, расстройство желудка ему только помогло, потому что Смит уже ничего не брал в рот, в результате чего — нечем было и блевать.

Крышку подняли, и те, кому было надо, спустились в подвал. Смит в шлеме, работающем в режиме максимальной чувствительности, по-видимому, видел все лучше остальных; до охотничьего домика электричество не добралось, в связи с чем в подвале царила темнота — темнота абсолютная, словно висящее в воздухе черное мясо раздавленных комаров. Должно быть генералу снились ужасные вещи, они слыхали его стоны и бормочущие обращения к запретным божествам. Что здесь помещалось век назад — винный погреб? Осталось немногое: остатки деревянных конструкций под стенками, пыль по углам. Тысячи тонн камня по сторонам и над головой, прикрытые толстым ковром почвы, обеспечивали прохладу даже в самую средину лета. Выжрын был в толстенном шерстяном свитере, наверняка связанном на спицах какой-то патриоткой; сам свитер был цвета кошмара, и даже после того, как были зажжены керосиновые лампы и включили два мощных фонаря, которые И Море Исторгло Мертвых держал в широко расставленных руках — даже тогда Ксаврас терялся в мрачном фоне картины.

— Ты! Ты! Ты! — завизжал генерал Серьезный, когда полковник разбудил его ударом кулака в лицо.

Генерал был привязан к металлическому стулу, ноги тоже были к нему притянуты, руки были связаны за спиной. Сам же стул, в свою очередь, был привинчен к лежащей на полу толстой древесно-стружечной плите, чтобы пленник не мог упасть вместе со стулом и куда-нибудь отползти.

— Ты! Ты!

— Я, я, — передразнил его Выжрын и дал знак Смертушке, который спускался последним, закрыть за собой двери. Доктор прикрыл их и уселся на пороге, положив кожаную сумку между ногами.

В помещении были еще две двери, ведущие в глубины замковых подвалов, но они тоже были закрыты.

Вышел Иной Конь Цвета Огня, притащивший сюда маленький телевизор, отступил в самый темный угол, куда-то за спину Смита, и там включил его, но звук вывернул до минимума, так что генерал Серьезный и стоящий у него за спиной Выжрын могли делать вывод о содержании программы лишь по серо-голубым отблескам, время от времени окрашивающим каменное лицо молодого человека.

— Настроился? — спросил у него Ксаврас.

Вышел Иной Конь Цвета Огня кивнул.

Затем полковник дал знак Смиту. Тот выразительно постучал по часам.

— Я договорился на четыре, на восточном побережье сейчас десять вечера, самый прайм-тайм. Еще две минуты. Следи за индикатором.

— О(кей.

Серьезный оскалил зубы.

— Я все им скажу, — рявкнул он. — Все скажу, сукины вы дети, бандиты чертовы, террористы...

Выжрын подтянул рукава свитера за локти, полностью обнажая отвратительные послеожооговые шрамы, и натянул узкие кожаные перчатки, после чего — в некоей странной рассеянности, с тихим вздохом, предназначенным исключительно самому себе — похлопал русского генерала по небольшой розовой лысинке.

— Спокойно, спокойно, — пробормотал он.

И вот тут-то к Смиту пришло ужасное предчувствие, на какой-то миг молнией вспыхнуло пророческое видение будущего. Он вздрогнул. Ксаврас заметил это и поглядел прямо в темные глазища объективов; затем он робко усмехнулся, жестом опекуна ложа руку в перчатке на плече узника.

Смит сменил фокус, повернул камеру и сконцентрировал свой — не свой взгляд на лице генерала. Генерал Серьезный был совершенным генералом, потому что совершенно никаким, и в связи с этим — репрезентативным представителем российского генералитета: среднего или даже чуть пониже роста, грузный, уже старше шестидесяти лет, покроем небольших черных глаз и строением скул выдающим определенную примесь крови обитателей зауральских степей. Он сидел здесь, одетый в генеральский мундир, хотя и без брюк именно так его из квартир в интернате люди Выжрына и захватили. Пятна на серых подштанниках генерала появились потому, что в течение суток, как генерала привязали, сюда никто не заглядывал, чтобы вывести его для удовлетворения естественных потребностей.

— Сколько?

— Пятнадцать секунд.

— Конрад?

— Уже объявляют, — доложил Вышел Иной Конь Цвета Огня, надевший подключенные к маленькому телевизору наушники.

— Поехали.

Смит начал передачу. На шлеме загорелись красные буквы ON.

Он показал растопыренной пятерней: пять секунд.

Секунды прошли, и Вышел Иной Конь Цвета Огня махнул рукой.

В качестве приветствия Выжрын одарил зрителей долгим, спокойным взглядом; затем он опустил глаза, опустил ладонь в черной перчатке, схватил генерала за волосы и резко дернул. Серьезный обнажил кривые зубы.

— Фамилия и звание! — сказал Ксаврас по-английски, после чего повторил по-русски: — Звание и фамилия!

— Генерал Красной Армии Александр Иванович Серьезный! — заорал пленник. — Был похищен польскими бандитами, совершившими чудовищное и ничем не спровоцированное нападение на находящуюся на территории Российской Федерации одну из... ааааррргггххх!!!

Смит стоял, он не дернул головой, не отвел взгляда, не дрогнул. Яркая кровь текла из раны, оставшейся от оторванного одним рывком руки Выжрына генеральского уха. Ксаврас меланхолично глянул на него, после чего отбросил на пол. Он обошел генерала справа, присел и из этой неудобной позиции только бы не заслонить вида миллионам телезрителям — ударил крепко стиснутым кулаком прямиком в открывшийся в хриплом вопле рот Серьезного. Что-то хрустнуло. Серьезный выгнулся так, что затрещали веревки. Выжрын отступил на шаг. Генерал давился собственной кровью и зубами. Слезы текли из под стиснутых век. Его всего трясло. Выжрын выжидал. Генерала начало рвать: вместе с переваренной пищей и желудочными кислотами шла кровь. Теперь Серьезный стал мертвенно бледным. В деснах под разбитыми губами не хватало пяти-шести зубов. Выжрын ждал.

— Ттты... зуккка...! — мямлил Серьезный. — Тты... зуккин ззын еббанный...!

Выжрын оторвал ему второе ухо. Генерал заорал так, что по дальним подвальным помещениям пошло гулять эхо. Он не смог сдержать позывы мочевого пузыря. Ксаврас, не глядя, отбросил ухо в сторону. Он поднялся и вновь зашел генерала с другой стороны. Серьезный, выворачивая шею словно сова, пытался не спускать с него глаз. Сейчас он уже только плакал, громко шморгая носом и дыша широко открытым ртом в котором булькала алая кровь. Выжрын снова присел. Серьезный вытаращил глаза в смертельном испуге. Полковник ударил его снизу, совершенно ломая носовые кости, но стараясь, чтобы те не вошли в мозг. Генерал потерял сознание. Ксаврас начал приводить его в себя, легонько хлопая по щекам. Из грязной раны посреди генеральского лица катились потоки разноцветных жидкостей, слетая каплями с полуоткрытых губ. Выжрын склонил голову генерала на грудь, чтобы тот случайно не задохнулся. После этого дал знак Смертушке. Старик подошел с маленькой бутылочкой в руке и подставил ее в то место, где у генерала когда-то торчал нос. Серьезный дернулся, а Смертушка опять исчез в тени. Выжрын еще несколько раз ударил его по щекам. Взгляд русского наконец-то обрел какую-то осмысленность. Он даже хотел что-то сказать, но это ему не удалось; дыша, он хрипел так ужасно, как будто бы с каждым выдохом пытался вывернуть наружу легкие. Ксаврас опять зашел его слева. Серьезный глянул, и у него отпустили сфинктеры.

— Смииииилуйсяаааа! — завыл он и тут же подавился.

Выжрын покачал головой, после чего выколупал у него левый глаз. Серьезный сомлел во второй раз. Выжрын показал Смиту глазное яблоко, лежащее на черно-красной перчатке, и тут же выбросил его вслед за генеральскими ушами. Подошел непрошеный Смертушка, в его руке был заранее приготовленный шприц. Он отвернул рукав генеральского мундира и вонзил иглу в предплечье, медленно нажимая на поршень. Ксаврас все это время стоял неподвижно, заложив руки за спину, и глядел куда-то в темноту; Смит захватил его лицо в мерцающем свете керосиновых ламп, словно дрожащее в столбе раскаленного воздуха лицо пустынного джинна, который все никак не решается — какую форму выбрать для перевоплощения. Когда Серьезный пришел в себя, он уже не контролировал функциями собственного тела: весь трясся и бился на своем стуле, беспомощно болтая изуродованной головой; единственная еще не окровавленная точка — белок оставшегося глаза — поблескивала на этой страшной маске словно мерцание далекой звезды: смотрите, здесь еще имеется жизнь. Ксаврас зашел его справа. Серьезный уже ничего не говорил; дышал он с трудом, темные жидкости стекали ему на мундир, а оттуда уже на ноги, на плиту, на пол. Выжрын одной рукой схватил болтающуюся голову, а пальцами второй вырвал правый глаз. Серьезный дернулся, сплюнул кровью, но не проронил ни звука. Ксаврас отбросил глаз себе за спину, через плечо, словно возлагал жертву злым духам этого места. Потом он ненадолго задумался и зашел Серьезного слева. В этот момент И Вышел Иной Конь Цвета Огня поднял руку.

— Рекламная пауза, — объявил он.

— Перерыв? — переспросил Выжрын.

И Вышел Иной Конь Цвета Огня отрицательно покачал головой.

— Конец.

Ксаврас стянул перчатки. Бросив их генералу на колени, он сунул руку под свитер, вытащил пистолет и выстрелил Серьезному в висок. Мозги мягко плеснули на мокрый пол. Генерал повис на веревках. Ксаврас передернул затвор, поставил на предохранитель и спрятал пистолет.

— Можешь завязывать, — бросил он Смиту.

OFF.

Смит сорвал шлем с головы и отпрянул назад, лишь бы подальше от ужаса на металлическом стуле. После чего тяжело плюхнулся на ступеньку рядом со Смертушкой.

— Что же ты натворил...? — шепнул он в сторону Ксавраса. Тот шепот более всего соответствовал окружению.

Море Исторгло Умерших, который уже успел выключить и отставить фонари, взялся отвязывать труп. Выжрын обошел его и приблизился к американцу. Айен невольно вытянулся и отвел голову, когда на нее упала одна из теней Ксавраса. Полковник заметил это и остановился в двух шагах от оператора.

— Вообще-то следовало начать с подключения тока к яйцам и с кастрации, но тогда передачу вырубили еще до того, как я бы успел стянуть с него подштанники, ведь это было бы насилие над несовершеннолетними зрителями, и у станции отобрали бы лицензию. — Он поскреб себя в подбородок. — Да ладно, не беспокойся, они будут пускать это нон-стопом, смотрибельность гарантированно поднимется процентов до восьмидесяти, если не больше.

— Что ж ты натворил...?

— А ты вроде как побледнел. Эй, Смертушка, открой-ка свой саквояж, дай глотнуть ему чего-нибудь покрепче, а то еще бедняжечка сомлеет, и тогда придется тащить мужика по лестнице за ручки-ножки.

— Не прикасайся ко мне!

— Я же и не касаюсь.

Смит в отчаянии мотал головой. Ну зачем тебе это было? Ну зачем? Чего ты хотел добиться?

— А это уже мое дело.

— Никакая цель не оправдывает средств, вот только существует масса таких средств, которые могут осквернить даже самые благородные цели.

— Слушай, парень, это чего — стишочки такие? Ну-ну, слушаю, валяй дальше...

Смит глянул на Выжрына. Полковник усмехался. Айен отвел глаза.

— Давай-ка, Смертушка, свою флягу.

Тот подал. Смит свернул крышку, сделал хороший глоток. Раздался глухой звук. Айен отклонился в сторону, потому что Ксаврас заслонял ему вид. Это тело генерала Серьезного свалилось на древесно-стружечную плиту.

Смит вернул флягу, поднял шлем, встал на ноги. С Выжрыным они были одного роста и сейчас глядели друг другу прямо в глаза.

— Это война, — сказал Ксаврас.

У Смита, которому спирт ударил в совершенно пустой желудок, слегка шумело в голове. Он протянул руку и ткнул Выжрына пальцем прямо в грудь.

— Нет, это только ты.

(((

Почему я отказался? Почему отказался? Почему я отказался? Из-за денег? Только ведь что значит страх по сравнению с бедностью — причем, такой далекой — перед лицом наиболее первобытного из страхов: страха за собственную жизнь? Тогда почему же? Выжрын даже хотел, чтобы я ушел. Даже просил. Так может, из чувства противоречия? Только я ведь уже не ребенок, и это вовсе не детская игра. Не могу этого понять. Я не был пьян. Нет, я был совершенно трезв; спокоен. Просто сказал: "Нет, спасибо". Пьер лишь пожал плечами. Всегда найдется кто-то желающий. Представляю, что он нечто вроде Витшко юга ЕВЗ: контрабанда и переброска в Италию и обратно. Неужели Ксаврас вызвал его специально ради меня? Похоже на то. Видимо, у него был какой-то план, связанный с моим уходом. Нечто, для чего я ему вовсе не нужен; нечто, в чем я ему совершенно мешаю. Вот только, как он мог надеяться на то, что я просто так уйду? Раз уж я преодолел столь долгий путь — и теперь, через несколько недель возвращаться? Я мог ожидать решительного протеста со стороны центра; и, на самом деле, на это надеялся. "Это ради твоего же добра". Ради моего добра, Господи Иисусе! Он что, и на самом деле считает, будто я поверю в чистоту его намерений? После того, что он сделал с Серьезным. Только ведь правда имеется и в том, что у этой медали есть и другая сторона: так вот, вне зависимости от слов и истинных мотивов Выжрына, я не могу сомневаться в растущей угрозе своей собственной жизни: мы все еще движемся вглубь России. "Из этой дороги не возвращаются; сейчас последний момент на то, чтобы отступить, а потом уже только пропасть". Вот только, когда я спрашиваю, никто не может мне сказать ничего конкретного об этом плане. Бомба? Тогда, где она может быть? Правда, мы идем несколькими раздельными группами, и вполне возможно, что у меня просто не было оказии ее увидеть, в конце концов, это может быть штука величиной с чемоданчик — только вот что-то не хочется мне в это верить. Пробиваться до самой Москвы, вот так, по-партизански, по лесам и пустошам? Так это же безумие. Я у них спрашиваю, а они только пожимают плечами. Как будто их и не касается. Но ведь это же их жизнь, их смерть. А теперь еще и моя, но знаю ли я сам? Почему, почему я отказался? Идя за Выжрыном, слепо ему веря; хуже, здесь речь идет даже не о вере; все это гораздо глубже, необъяснимей, это больше похоже на знание на уровне инстинктов, животный рефлекс: Ксаврас приказал, так я не стану и спрашивать. Вот как это идет. Мне не дает заснуть нечеловеческое, пугающее спокойствие апокалиптических братьев во время пытки Серьезного. Дело не в том, что они не бледнели, не теряли сознание, не протестовали — подобных реакций даже я не стал бы от них ожидать. Но их это, просто-напросто, даже и не удивило! Неразумное, бессмысленное, иррациональное зло — для них это совершенно нормальное явление. Они выросли посреди смерти. Сколько может быть им лет семнадцать, восемнадцать? Не больше. Убийцы королей чаще всего рождаются в семьях эпилептиков и самоубийц, но сами они здоровы, а значит обыкновенны; по обыкновенному молодые, очень молодые, и такими остаются навечно. Их одиночество — месяцами, годами острят свои ножи и в лесу, за городом, скрупулезно учатся стрелять. Они трудолюбивы и чрезвычайно честны, отдают матерям заработанные деньги, заботятся о семьях, не пьют. Никаких девушек. Никаких друзей. Их мысли похожи на темное вино: тяжелые, густые, но все-таки прозрачные. Их сны имеют структуру греческой трагедии. Они верят в Бога или же не верят в Бога — одинаково бесстрастно. Они счастливы. Я украдкой подсматриваю за ними: лица без морщин, лица спокойные, расслабленные. Невольно приходят какие-то кинематографические ассоциации: асассины Старца с Гор. Каким гашишем дурманит их Выжрын? Вчера вечером пришло сообщение об обстреле российскими вертолетами колонны беженцев из Замостья, родного города Выжрына — они летели над дорогой и палили из пушек прямо в людей, в основном же, в женщин и детей, потому что мужчин давно интернировали; сто восемь человек убитых, раза в три больше раненных. И это все человекоубийство, это военное преступление. Вот только тут нет никакого равновесия — ибо то, что творит Выжрын, это самый обыкновенный терроризм. Убийство безоружных; страх, распространяемый с помощью телевидения. Классика. У него имеются идеалы; понятное дело, что идеалы у него имеются, было бы лучше, если бы у него их не было. Польша. Насрать на Польшу; какая разница, страна или революция — может ли быть иная смерть, иная боль, даже если убиваешь не во имя Сталина или же рабочего класса, а во имя народа?

(((

— Ты и вправду собираешься поднять Москву на воздух.

— Да, собираюсь.

— И у тебя есть бомба.

— Есть, есть.

— И что это тебе даст? Сотни тысяч убитых; гражданских, невинных гражданских. Что это тебе даст?

— Ты думаешь, что я делаю это ради личной выгоды?

— А разве нет? Ты хочешь иметь Польшу; и ради твоего желания они должны умереть.

— Может с твоей точки зрения так оно действительно и выглядит. В основах вашего способа мышления лежит эгоизм, именно это ось вашей системы координат.

— Не говори глупостей. С любой точки зрения это выглядит именно так. Ты придумал для себя идею отвоевать для себя независимую страну и тебе плевать, какими методами ты это сделаешь.

— Во-первых, если ты еще не заметил, то сообщаю, что я в этом деле не сам...

— Так что, это должен быть аргумент? Что таких сумасшедших гораздо больше?

— Демократия, дорогой мой, твой Бог; vox populi, vox Dei1. Забыл? Так что, имеется право на самостоятельное мнение...

— Не пизди.

— А во-вторых: давай-ка, покажи тебе Дядюшку Сэма, пускай заиграют Звездно-Полосатое Знамя, и у тебя уже слезки в глазиках... Разве нет? Нет? А что бы у тебя было, если бы вначале ваши Ксаврасы сначала не справились англичан и не вырезали индейцев, женщин, детей, гражданских, невинных гражданских... Орду красножопых, британскую колонию — вот что бы ты имел. Так как? Отречешься от своей страны во имя памяти той крови? А если даже и так, то какую выберешь другую? Покажи мне хоть одно государство, при рождении которого или уже в ходе существования, ради его сохранения, не пролились бы гектолитры невинной крови? Ну? Оченно мне интересно. Пойми, Айен: никакое государство, государство, говорю!, не родилось в соответствии с законом, поскольку закон существует только лишь и исключительно в качестве аксиологической эманации политических доктрин, признаваемых и гарантируемых государством, в то время как перед появлением такого государства не столько в сфере закона имеется вакуум, сколько сферы такой вообще не существует; точно так же, как не было времени пред началом времен, равно как и не было понятия где пред появлением Вселенной из Большого Взрыва, а дискуссии на подобные темы просто-напросто не имеют смысла. Чтобы имелась возможность обсуждать и осуждать право, вначале оно должно существовать, то есть, его следует еще установить, следовательно, должно существовать государство или же какое-нибудь параллельное ему учреждение, настолько хорошо исполняющее его роль, что чуть ли не тождественное ему практически. Вопрос законности по отношению к беззаконности действий, ведущих к ее появлению, для государства как такового не имеет совершенно никакого значения; с точки зрения логики это чистейшая чушь. Правда, возможно ты захочешь сослаться на право, если можно так выразиться, внешнего по отношению к нашему государству, то есть — к праву государств, тело которых является питательной средой для нарождающегося организма. Ба! Можешь быть уверен, что и наше государство, как только уже родится, всеми возможными способами защитится от попыток его уничтожения и станет карать смертью какие-либо действия, направленные на малейшие попытки уменьшения состояния его владений; это совершенно естественно. В противном случае оно просто не выжило бы. Ничто не смягчает жестокости таких стараний, ведь не существует каких-либо Десяти Заповедей, относящихся к межгосударственным отношениям, а даже если бы и существовали, то совершенно невозможно представить какую-либо независимую, надгосударственную, достаточно сильную организацию, которая бы заботилась о его выживании. Только зачем я тебе все это говорю, ты же все это и так знаешь, только боишься открыто признаться; и здесь вовсе необязательно проявление hipocryzii, просто, ты может это и не воспринимаешь: тебя так воспитали. Ты родился в стране, которую лишь недавно перестали считать выскочкой. Точно так же, как молодая аристократия быстро забывает о своих плебейских корнях и все большее внимание начинает уделять сохранению своего status quo, давая по рукам тянущихся ввысь новобогачей. Понятное дело, что право! Право, право превыше всего! Правом каждого американца и русского является существование в качестве гражданина империи... так какой же это бандит осмеливается теперь отбирать у них эту их привилегию?

— Но ведь это же демагогия!

— Вполне возможно, что цинизм, но уж никак не демагогия. Что, разве я не прав? В каком это месте я исказил истину, а?

— Ты и вправду желаешь оставить своим внукам Польшу, в фундаменте которой будут лежать кучи черепов?

— И-и, все недостатки выискиваешь. Да насрать будет моим внукам на то, что происходило двадцать-тридцать лет назад; они не то что будут желать об этом учить, но еще и наплевать им будет на всех невинно убиенных — что с нашей, что с другой стороны. Вот что меня волнует, это то, чтобы они могли расти и жить в своей стране, разговаривать на языке своих родителей и учить этому языку собственных детей, передавать им собственную веру, чтобы у них был свой флаг и гимн, и чтобы они гордились, что они являются тем, кто они есть, и не кем-то другим, а именно поляками, что они и вправду поляки, потому что на карте имеется страна под названием Польша, и мне тоже насрать на то, сколько смертей понадобится для того, чтобы так оно и было, и всем в будущем тоже на это будет насрать, потому что они будут победителями, они, эти наши еще не зачатые дети, точно так же, как победителями двадцатого года до сих пор являются русские, все эти Серьезный, Крепкин и миллион москвичей, которые могут показать пальцем на глобусе свою страну, самую большую державу планеты, и радоваться, упиваться могуществом своего народа, и никто из них даже на секунду не подумает об уничтоженных, раздавленных, выбитых ради осуществления именно такого глобуса нациях, о тех миллионах не-русских, а если кто-либо и вспомнит про Сибирь, если кто вспомнит о заполярных лагерях, то лишь потому, что туда попал его дядя, дед или какой-то другой родственник, русский, но не поляк или еврей, и вот теперь ты уже знаешь, почему столь умным и правильным является расстрел беззащитных беженцев, матерей с детьми, калек, и теперь ты понимаешь, почему Москва взлетит на воздух.

— Повторяю, Ксаврас, все это только демагогия. Не существует никакой причинно-следственной связи между взрывом на Красной Площади атомной бомбы и появлением свободной Польши.

— И откуда ты можешь это знать?

— Ты лишь наплодишь себе новых врагов, возбудишь к себе всеобщую ненависть, во всяком случае — отвращение, окончательно испортишь собственный образ и утратишь симпатии телезрителей.

— Значит, тебе кажется так? Но ведь ты, вроде бы, должен разбираться в телевидении. Ты еще не получил сообщений из Нью-Йорка? А я здесь расписал дежурства, и кто-то из моих людей постоянно смотрит и слушает передачи. Твое начальство сразу же после передачи того спектакля с Серьезным провели опрос общественного мнения, и вот там... куда же я его сунул... Ага! Интерес к проблеме войны за независимость Польши: рост на двадцать семь процентов. Поддержка: возросла на двенадцать процентов. Заинтересованность личностью полковника Выжрына: рост на тридцать три процента, до восьмидесяти одного и восьми десятых. Симпатия к личности полковника Выжрына: снижение на шесть процентов. А теперь мне и скажи: разве не выгодно?

— Социология — это вовсе не точная наука. Ты что думаешь, что если дойдешь до еще больших жестокостей, то пропорционально тому вырастут и проценты? Нет ничего более ошибочного: реакцию общественности предусмотреть невозможно.

— А если и вправду узнать невозможно, то откуда у тебя такая уверенность, что я только потеряю?

— Ты путаешь мимолетные достижения с долгосрочными политическими следствиями. Это политики принимают решения. Но разве кто-либо из них подаст тебе сейчас руку?

— Любой, лишь бы ему только было выгодно. Ты только не строй из себя наивного типа. Погляди на Фахрада: двадцать лет он торговал оружием, убивал, подкладывал взрывчатку, но как только уселся за стол переговоров и приступил к торгам, милостиво соглашаясь прекратить резню, ему тут же присвоили Эйнштейновскую Премию Мира, и он тут же сделался талисманом всех королей, президентов и премьеров; они обнимаются с ним перед камерами, если только случается такая возможность, вскоре его удостоит аудиенции папа римский. Если бы этот Фахрад раньше перебил раз в десять больше людей, сейчас он был бы в десять раз большим героем, его ставили бы в пример детям. А кроме того, ты не прав в том, что решения принимают политики, во всяком случае, это не так в случае ваших политиков. Демократия вовсе не означает того, что правят самые моральные, самые мудрые, самые справедливые, самые честные, наиболее умеющие править или делающие больше всего добра самому большому числу людей; демократия означает правление тех, кто лучше всего проводит телевизионные выборные кампании. Все остальное это только производное. И эти проценты, эти исследования общественного мнения, над которыми ты вроде бы посмеиваешься, это они будут при принятии решений самым важным; тут дело в том, чтобы не дать политикам никакой возможности маневра, они вообще не должны размышлять: им должно хватить лишь одного взгляда на результаты исследований.

— И все-таки я никак не пойму, каким образом ты бы достиг подобных результатов, если бы допустил атомную резню.

— А ты и не должен. Не твоя это проблема.

— Это Еврей, так? Еврей, я ведь прав? Это он тебя околдовал. Что он тебе предсказал?

— Да отъебись ты от Еврея.

Ну ладно, ладно. Как хочешь. Так же это будет в интервью? Что оправдывает терроризм?

— Еще больший терроризм.

— Наверное, скорее объясняет, но не оправдывает.

— Как хочешь.

— А потом это упоминание про аборты...

— С терроризмом точно так же, как и с абортами: их все осуждают, но в определенных случаях допускают практически все.

— Хорошо. Хорошо. Еще что-нибудь?

— Что?

— Может ты все-таки как-нибудь объяснишься с Серьезным, а? Они запустили эту хладнокровную дописку, как ты простреливаешь ему голову. Было бы полезно представить какую-то причину этого убийства.

— Я убил его, потому что он уже не был пригоден к жизни, только лишь, чтобы он не страдал.

— Ну нет... этого ты сказать не можешь. Уж лучше объяснись с пытками. Зачем они тебе были?

— Ну ты и настырный. Если я скажу, они потеряют все свое значение.

— Но...

— Хватит. Надевай уже свою цацку. Вскоре выходим.

(((

Зарядил дождь — начавшись дня три назад. Все это выглядело чуть ли не как специфика территории: чем дальше в Россию, тем больше дождя. Он то сеется, то капает, то льет, но ни на мгновение не прекращается. Вскоре мы начнем порастать мхом, подумал Смит, присматриваясь к тому, как И Море Исторгло Умерших натягивает на ствол своей ануки зеленый предохранительный чехол.

От располагающегося ниже склона через шум дождя пробились человеческие голоса. Промокший до нитки Айен со вздохом поднялся из под дерева. Взял шлем. Глянул на И Море Исторгло Умерших, но тот как-то не горел к вечерней прогулке. Так что отправился сам.

Оказалось, что это группа Обезьяны. Уже третья, которой не удалось выбраться из удивительно плотной сети, заброшенной Красной Армией. Спаслось только трое, из которых один был тяжело ранен, причем, он даже не шел, а остальные двое волокли его. Что же касается самого Обезьяны, то он влез прямо в браконьерские силки и не успел смыться; его хотели взять живым, но он успел вытащить чеку из гранаты...

Смит прошел мимо заработавшегося Смертушки и остановился только лишь возле Ксавраса. Полковник указал на горящий индикатор шлема. Айен тут же выключил запись.

— Из этого всего ты ничего передавать не будешь, — буркнул Выжрын, перемещая по губе давным-давно погасший бычок. — Никаких пораженческих настроений и сообщений. Пускай попотеют.

— С точки зрения тактики для вас было бы лучше, если бы Посмертцев имел как можно более худшее мнение о вашем состоянии.

Собравшиеся бесстрастно поглядели на репортера.

— Тебе стоило бы получше поработать над местоимениями, — заметил Флегма, пряча компьютер под плащ.

Смит пожал плечами и отступил под ближайшее дерево. Шлем он снимать не стал, а только прикрыл от дождя.

Здесь происходило обычное ежевечернее заседание мини-штаба Выжрына: он сам, Ебака, Флегма, Моцны, Вышинский. Чаще всего оно ограничивалось тем, что на заламинированных картах или сияющем всеми цветами радуги экране компьютера выбирался наименее безумная путь отступления. Если только вообще можно было говорить об отступлении ил бегстве, раз они настойчиво перли на Москву, прямиком в львиное логово — иногда поворачивая назад, иногда сворачивая в сторону и срезая дорогу, но все время нацеливаясь на столицу. Близился тот момент, когда приблизятся к ней настолько близко, что им придется из полудикой лесной партизанской бригады превращаться в закамуфлированную своим гражданским видом городскую подпольную организацию — но пока что им не удавалось оторваться от патрулей Красной Армии, чтобы размыться и исчезнуть с экранов их прогностических компьютеров, тех самых кремниевых Наполеонов, которые в режиме реального времени просчитывают до шестого знака после запятой вероятность любого из возможных сценариев развития битвы. Что же касается тех жалких машинок, которыми располагал Выжрын, то они мало чем могли помочь, лишенные постоянного притока достоверных данных; их прогнозы все чаще становились чуть более технически развитыми версиями классического предсказания цыганки: ты либо умрешь, либо останешься в живых.

Совещание закончилось быстро, никто не мог сказать или предложить ничего нового. Ксаврас скомандовал выступление через полчаса, а сам пошел в кусты отлить.

Вернувшись, он скорчил кислую мину, увидав терпеливо ожидавшего под деревом американца.

— Ну, чего?

— Я подключился к внутренней сети WCN, — сказал Смит. — Чернышевский открещивается.

— Значит-таки воскрес из мертвых?

— Вот именно. И тут же наскочил на тебя.

— И когда это пойдет?

Айен покосился на встроенный таймер шлема.

— Уже идет.

Выжрын покачал головой.

— Что-нибудь еще?

— А что, мало? Президент Польши объявляет тебя бандитом и осуждает применяемые тобой методы: это политическая анафема, Ксаврас. Ты остался сам. И как, все так же будешь идти на Москву?

Полковник раздраженно махнул рукой.

— А ты как считаешь, будто я не знал, что так оно и будет? Я что, Чернышевского не знаю? Что он еще мог сказать? В противном случае эти твои освященные Лигой Наций дружки съели бы его живьем. Это не солдат.

Смит потерял терпение.

— Да ты самый настоящий самоубийца! — закричал он. — Ты даже не представляешь, что происходит. Ну что с того, что твои люди выслушивают каждую передачу новостей, раз ты сам не обращаешь внимания на их слова! Международная ситуация вовсе тебе не благоприятствует: она паршивая и с каждым мгновением становится все хуже. — Тут он начал загибать пальцы: Мир на Амуре. Мир на Кавказе. Мир на Ближнем Востоке. Мир на Балканах. Подписание предварительного договора Россия — Швеция. Все это ужасно плохие новости. В течение двух месяцев вы потеряли все свои козыри. Еще полгода, и здесь на каждый квадратный километр будет приходиться рота русских. А ты собираешься штурмовать Краков! Думал, что я не дотумкаю? Ведь это же твои люди подговорили все те отряды не подчиняться распоряжениям Чернышевского, и сейчас все они тысячами идут за Бронским и Дзидусем на танки Бабодупцевав, там начинается новая осада, снова будут горы трупов — они же никак не справятся с бронедивизией! Таким макаром ты только выбьешь оставшихся в живых краковян, на развалинах не останется ни единой живой души. А в добавок ты еще грозишь уничтожением гражданского населения и прешься прямо в объятия Посмертцева сразу же после того, как на глазах всего света на смерть замучил его генерала! Ксаврас, все-таки, ты наверное псих!

Выжрын вытащил пистолет и выстрелил в дерево, на полпальца от виска Смита.

— Ну все, — сплюнул он. — Съебывайся. Чтоб тебя здесь не было.

Айен глядел на пистолет в красной от ожогов руке полковника.

— И куда? — уже спокойным голосом спросил он. — Мы же находимся в постоянном окружении. Я бы и дня не выжил.

— А когда оказия была, когда я специально ради тебя послал за этим дубоголовым Пьером, что ты ему сказал? Это был твой собственный выбор; ведь я же советовал тебе уйти, разве не так? Так что теперь не стони.

Он спрятал пистолет.

Айен снял шлем.

— Ладно, уже ничего говорить не стану.

— Не выдержишь, — фыркнул Выжрын.

(((

— А разве с твоей точки зрения это не измена?

— А?

— Ход Чернышевского. Ведь для множества людей символом этой борьбы за независимость являешься ты, а не он. И что он творит? Бросает тебя в самый неподходящий момент.

— Неужто ты забыл о всех тех политологических анализах, согласно которым, Чернышевский был никем иным, как только куклой, выставленной мной перед ваши камеры?

— Погоди, не морочь мне мозги. Я пытаюсь понять мотивы его поведения.

— Прежде всего подумай, каково главное задание Чернышевского в качестве президента высмеиваемой всеми и не существующей Польши. Он не командует войсками, не ведет за собой людей с флагами, не выступает с влодом на плече на фоне танков. У него совершенно другая функция: с помощью средств массовой информации он представляет поляков как народ. Правда, он слишком близко к сердцу принял это задание. И в этом плане мои действия противоречат его целям, ибо, хоть сам я работаю исключительно на свой имидж, но при этом все время остаюсь поляком. А вот что с этого всего имеет Владимир? Ему важно то, чтобы непрерывно и максимально доходчивей указывать всем на наше моральное превосходство над русскими, которое, впрочем, мировое общественное мнение уже и так нам подсознательно признало, если только можно говорить о чем-то таком, как подсознание мирового общественного мнения, но ведь ты же понимаешь, что я имею в виду, правда? Ибо, с чего это вдруг весь этот неожиданный протест и открещивание Чернышевского от меня? Когда русские бомбардируют деревни и города, убивают тысячи невинных, поднимают на воздух ясли и больницы, расстреливают стариков и детей, похищают и насилуют женщин, через час после подписания нарушают свои же договоры — то это уже никакая не сенсация, этого даже в новостях уже не показывают, потому что слишком низкая смотрибельность, это уже никого не удивляет, это уже вполне естественно. Спросишь у человека, а он только пожмет плечами: ну и что, русские как русские, а что еще они могут делать? От них ожидают именно такого поведения. Но вот как только Выжрын убьет генерала этой их кровожадной орды, пускай только сам начнет угрожать перебить гражданское население неприятеля, все тут же начинают вопить дурным голосом и хвататься за головы, все в шоке, все дезориентированы, ну как же это, что же это такое происходит, как же так можно... ведь он же поляк! Не русский. Понимаешь, Айен? Моральную победу мы одержали уже давно, вот только что нам от нее, мораль не является политической категорией, русские нас вырезают точно так же, как вырезали и раньше, мы же, не останавливаясь, вот уже двести лет не делаем ничего, как только одерживаем моральные победы; вот так поодерживаем их еще лет сто, и польский язык можно будет записывать в мертвые языки. Лично мне плевать на моральное превосходство! Пускай теперь, ради интереса, морально победят русские. Думаешь, я боюсь общественного мнения? Бога ради, в их глазах я могу быть и вторым Сталиным, Аттилой польского народа; пожалуйста, пускай пугают моим именем детей, пускай меня проклинают — я все это переживу. Пускай после смерти меня сошлют в ад истории — там, по крайней мере, я встречу интересных людей. Потому что нет во мне любви к бледнолицым мученикам с глазами серн.

— Значит так. Будешь строить на кладбище.

— Крепки стены, вознесенные из камней, связанных раствором на человеческой крови.

— А помнишь, как я тогда спрашивал тебя про Фауста?

— Но разве может быть выше цена за одну душу?

— Социогенетическая память народа; ты сам это говорил. В детстве, должно быть, тебе круглые сутки читали этих ваших свихнувшихся на религиозной почве пророков. Черт подери, никак не дождусь, когда уже ты начнешь грозить кулаком Господу Богу.

— А что, был бы хороший ракурс.

— Слишком легко ты отдаешь русским это, якобы, моральное превосходство; вот только, в какой степени оно отражается на тех гранатах, которые по твоему приказу бросали в детские садики?

— Кто тебе такое сказал? Володыевский?

— Нет.

— Володыевский, Володыевский. Ну, и чего ты ожидаешь? Замешательства? Я поступил правильно; благодаря этим гранатам и фильму Варды Великобритания придержала кредит для Крепкина, и вся Красная Армия полторы недели стояла с пустыми баками, потому что Сын Магомета перекрыл им трубопроводы. А вот теперь вытащи-ка калькулятор да посчитай, сколько людских жизней я спас.

— Но ведь в этом ты никак не мог быть уверен!

— А я был.

— Ну да, Еврей... Где-то по пути ты просто утратил способность различать добро и зло.

— Хе, хе, хе.

— Ну, и чего ржешь?

— Ты мог бы быть моим сыном.

— И что с того? Я видел восьмидесятилетних глупцов, восьмидесятилетних преступников, брал у них интервью; возраст ничего еще не гарантирует кроме цинизма и утраты силы мышц.

— Ты прилетел сюда прямиком из этого своего Нью-Йорка... Что ты в жизни видал, какой вынес опыт? Наверняка тебе пришлось подпирать память телевидением. Что ты вообще можешь мне сказать про добро и зло, чему можешь научить? Что ты сделал в своей жизни самое гадкое? А самое хорошее? Твои грехи, твои удовлетворения слишком малы, слишком.

— ...

— Извини. Я не хотел тебя обижать. Слышишь? Извини.

— Ладно, забудь. Все равно же знаю, что звучит без откровенности. Только я не обижаюсь. Впрочем, давай обо мне не будем. Уж лучше я вернусь к твоей проповеди. Неужели ты не понимаешь, что именно таким образом и рождается любой терроризм? Именно, именно так! Насилие и историческая безнаказанность подобного насилия вызывают у более слабого столь сильное возмущение, что он уже ни на что не смотрит и хватается за те же самые средства. Но, поскольку он слабее, поскольку у него ограниченное поле действия, более скромные возможности — он должен бить несравнимо сильнее и решительней. На таком этапе это почти всегда уже является оппозицией: государство и гражданские террористы, вплавленные в общество. Самой легкой целью им представляются учреждения этого государства. Но, чем глубже они вступают в доктринальную войну с ними, тем более в глазах всего общества они становятся силой негативной, разрушительной, за которой стоит уже только анархия, хаос, энтропия. Прогрессирующее отождествление общества с государством выталкивает террористов за рамки этого первого. И на этом уже этапе врагом становится само общество. Теперь уже самой легкой целью становится гражданское население. Отсюда и все эти бомбы в автобусах и самолетах, боевые газы в универмагах, кинотеатрах и метро. Спасения уже нет. Это уже самозаводящаяся спираль зла. Все ниже, ниже и ниже. В тот самый твой ад, где наверняка не встретишь бледнолицых мучеников; я же вижу этот огонь в твоих глазах, Ксаврас, вижу. Это сатанинское искушение.

— Думаешь, я этого алгоритма не знаю? Тем не менее, ты не досмотрел нескольких достаточно очевидных его ответвлений. Так вот, не может быть и речи об отторжении террористов, раз уж ты зациклился на такой терминологии, когда основой конфликта является национальный спор. Тогда поддержка общества очень значительна.

— Но ведь и она далека от стопроцентной. К тому же, с течением времени она все уменьшается. Сила привычки огромна. Инерция будничной жизни способна подавить даже самые возвышенные порывы.

— Где ты такое вычитал?

— А что, разве я не прав?

— Прав, прав. Тогда тем более ты должен понять значение фактора времени. Мы не можем ожидать следующего поколения.

— Так что с того, сейчас или в следующем веке... все равно вы все террористы.

— Правильно. Потому что проигрываем. Видишь ли, в своем алгоритме ты не заметил еще и альтернативное его завершение. Ведь если мы выиграем, если выиграем, то окажемся несгибаемыми борцами за свободу и независимость, солдатами-патриотами, примером для харцеров, героями извечной войны за принадлежность Польше тех или иных земель. А преступниками станут уже наши враги. Слово "терроризм" будет включено в богатый пропагандистский арсенал угнетателя, а у нас на многие годы сделается просто нецензурным. В школьных учебниках поляки с подобными как у тебя взглядами будут определяться как люди с неустойчивым мировоззрением; в кинофильмах их будут играть рахитичные очкарики, прячущиеся под стол при первом же выстреле, в то время как мускулистые выжрыновцы лишь снимут автоматы с предохранителя. И это и есть мое небо, Айен. Это мой рай.

— Но ведь триумфы современного терроризма можно пересчитать на пальцах одной руки. И победа АОП видится мне не слишком вероятной.

— Потому что она и на самом деле мало правдоподобна. Но и не невозможна! А раз так, раз существует такая цепь событий, которая к подобной победе ведет, то я, я один обладаю знаниями и силой, чтобы направить реальность на нужные рельсы.

— У тебя нет никого получше, так что, видимо, мне придется встать у тебя за спиной и повторять: ты не Бог, ты не Бог, ты не Бог.

— Еще не возведена триумфальная арка, даже победы еще не было, мы ее еще не пережили.

— И что на эту тему имеется в Евангелии от святого Еврея?

— Сила его предсказаний основана на молчании, Фома неверующий.

— Когда увижу, тогда и поверю.

— Увидишь, увидишь.

(((

Лило без перерыва. На покрытом тучами черно-синем небе пузатые силуэты русских вертолетов. Их жужжание сопровождало выжрыновцев ночью и днем, они ложились спать и вставали в такт этой музыки, шли и гибли, погруженные в ее тонах.

Как-то утром не объявилась группа Ебаки, и таким вот образом они узнали о смерти его самого и всех его людей: с помощью тишины. Поскольку они жили по волчьим законам, история о них умолчит. Как звали Ебаку на самом деле, какая была у него фамилия, польские и русские? Смит не знал об этом, совершенно ничего не знал — одну только нецензурную кличку да черные очки, за которыми скрывалась неразгаданная тайна глаз бунтаря. Какого они были цвета? Теперь уже черные стекла омывает грязный дождь, порываемый вихрем, рожденным лопастями питающихся падалью мух из стекла и металла. И они все кружат и кружат, и кружат. Иногда их заглушает монотонный грохот реактивных истребителей; если поднять лицо под струи теплой воды, то можно увидеть их серые иглы где-то там, в высотах, в высших сферах. Прижимаемые к ушам аппараты что-то стрекочут про обращения небесных сфер.

Так мало лесов. Открытые, обнаженные, голые. В вечерней мороси самолеты сбросили бомбы на соседнюю рощу; пропитанный сыростью воздух принес запах горячки химического уничтожения, у всех на лице выступил пот. Москва словно мордатая Луна, что душной ночью висит над горизонтом. Протянув руку, можно прикрыть ее от собственного взгляда, но вот дотянуться, прикоснуться, схватить — уже не удается.

На бегу они скалят свои зубы оборотней. Оружие грохочет, чавкает грязь под ногами, хрипит воздух в легких. Вперед, вперед, вперед — и все время отступление. Их все время отталкивают. Невозможно подойти к столице империи по тенистой чащобе, необходимо выйти из укрытия, влиться в толпу, раствориться в анонимности. А на это у них не было ни малейшего шанса. Вот уже неделю продолжалось это безумное бегство. Молчание пало на людей Выжрына словно таинственное заклятие. С каждым днем — все меньше слов, все тише те, что еще произносятся. Один только Ксаврас не изменился. Но когда Смит пожелал провести с нем очередное интервью, отказал. Он запретил Айену посылать компании какие-либо записи, опасаясь дать российской военной разведке какую-либо информацию, которая смогла бы выдать положение отряда, заключающуюся в визуальном или звуковом фоне передач. Впрочем, времени записывать интервью тоже не было. Нерегулярные стоянки чаще всего заканчивались неожиданной тревогой и бегством, иногда даже сильной перестрелкой; к этому времени они до совершенства освоили искусство отрыва от противника. Все отрывались и отрывались.

Но когда у Смита появилась оказия спокойно обдумать положение, он быстро пришел к выводу, что они и так уже столь долго удирают от Красной Армии, что все это становится похожим на чудо. Ведь на вражескую территорию они вошли без подготовки, без тылового обеспечения, как будто бы до сих пор еще находились в ЕВЗ. А ведь это уже была Россия, причем, территория весьма застроенная и заселенная. Они шли на столицу, все шли и шли, только им не удавалось приблизиться к ее пригородам ближе, чем на сто километров. Это вам не сельскохозяйственная Украина с ее степями словно море. Это вам столичная область. Здесь лесов практически нет. Это уже ни в коем случае не может быть партизанская операция; уж если ее и проводить, то с этой бомбой нужно было проникать группе в несколько — пять-шесть — человек, переодевшись в гражданское, не возбуждая ничьих подозрений, с самого начала растворяясь в толпе москвичей. И уж ни в коем случае не объявлять на весь мир о своем нашествии, не выявлять своих намерений, как это сделал Ксаврас. По правде говоря, он сделал все возможное, чтобы затруднить и сделать невозможным подход к городу. Между ним и столицей в этот момент располагалась, по-видимому, половина Красной Армии, вторая половина наверняка патрулировала московские улицы.

Поскольку Смит сразу же отбросил самые простые объяснения (что Ксаврас неожиданно поглупел или вообще сошел с ума), ему оставалось лишь настойчиво искать в этих его самоубийственных поступках какой-то скрытый смысл. Ведь метод имеется не во всяком безумии, а только в самом большом. Выжрын явно знал что-то такое, чего никто иной не знал. Дух безликого Еврея вздымался над всеми ними в пропитанном гнилостными миазмами воздухе.

Смит сунул в ухо пуговку динамика. Устройство, как будто ничего вокруг и не происходило тут же начало трансляцию. Айен перестроил его с поверхностных, быстрых новостей на самые свежайшие, подробные данные, связанные — прямо или косвенно — с личностью Ксавраса Выжрына. И вот теперь пресс-секретарь Государственного Департамента США объяснял Смиту съежившемуся под напором неожиданно прилетевшего жаркого вихря, от которого трещали деревья и на лету высыхали дождевые капли — отношение вашингтонской администрации относительно замеченной в последнее время интенсификации военных действий в Надвислянской Республике:

— Соединенные Штаты с громадной озабоченностью и громадным разочарованием следят за военными действиями этой недели в Надвислянской Республике, на сей раз, понятное дело, вызванные наступлением польских мятежников. Несомненно и то, что польским мятежникам удалось произвести это наступление ценой жизни тысяч, десятков тысяч гражданских лиц, которые все еще проживают в Кракове, вокруг Кракова и в пригородах Кракова. И этим несчастным людям некуда идти. Они пережили уже восемь военных лет. И в войне этой уже погибло пятьсот сорок тысяч гражданских лиц. Польские мятежники снова схватились за оружие и начали наступление на русских, но не только на российские войска. Своими действиями они угрожают безопасности польского и российского гражданского населения. Польша является частью России и ею останется. В международных отношениях все государства, включая и Соединенные Штаты, считают ее неотъемлемой частью России. Это внутренний конфликт между русскими и поляками...

Динамик прервал передачу, запищал и перешел в режим прямого репортажа, дав при этом знак, что передает информацию, снабженным внутрисетевым кодом приоритета выше двойки, которая была выставлена Смитом в качестве порогового значения.

— Последние сообщения: мы получили не подтвержденную пока что информацию об атомном взрыве в Москве. Сейчас мы ожидаем подтверждения или же отрицания этого известия Центром Противовоздушной Обороны. Ни в месте взрыва, ни в его окрестностях, насколько нам известно, никаких ядерных реакторов не находится. Мы потеряли связь с московской резиденцией WCN... Помехи связи...

Смит вырвал наушник, вскочил на ноги, глянул на север. Волна горячего ветра уже прошла; они были настолько далеко, что не могли непосредственно наблюдать вспышку и защититься от убийственных по своему воздействию результатов электромагнитного импульса, тем более, что речь шла о наземном взрыве. Какая же это мощность? Смит всматривался в грязный горизонт между деревьями. Колебания земной коры на таком расстоянии не ощущаются... Ударная волна сильно ослабела... Какой сейчас ветер...? Айен жадно вглядывался в перебитую перину туч. Теперь метеорология будет решать о жизни и смерти. Нужно было бы на обычном радиоприемнике проверить интенсивность помех, может это скачало бы что-нибудь о мощности заряда; узконаправленные спутниковые передачи для этого слишком сильны, слишком концентрированы.

Так он стоял и глядел. Ксаврас, который, конечно же, знал, улыбаясь подошел к нему, держа руки в карманах куртки.

— Кто? — спросил Смит.

— Сенкевичевская троица.

— А мы?

— Отвлекающий маневр. Условие успеха.

— Еврей?

— Да.

— Живы?

— Кто?

— Ну, они: Михал и ...

— Нет.

— Точно?

— Я глядел на электронные часы Флегмы и слушал переговоры со штабом. Не та минута, не та секунда.

— Все еще Еврей.

— Все время Еврей.

— И какие же последующие условия?

Выжрын вынул из кармана правую ладонь, поднял ко рту и прижал к губам выпрямленный красный палец. Он все еще улыбался под усами, и в этом жесте, в этой своей усмешке был словно ребенок; в его глазах мелькали искорки извращенного, хулиганского веселья и радости.

— Веришь? — спросил он.

Смит стиснул кулаки, опустил голову.

— Верю.

Москва — Краков

А как только он поверил, пред ним открылись врата той самой преисподней. Какой величины, какой формы на самом деле их приделы? Действительно ли они столь микроскопичны?

Теория Прунцла, этот учебник хаоса, утверждает ясно: универсального масштаба величины событий не существует. Не существует мало существенных или же не важных событий. Плевок пьяницы в сточную канаву Архангельска вызывает ураган над Майями. Кто-либо, глядящий в будущее, не должен видеть во всем этом логики; достаточно того, что он замечает существующие связи. Он знает. Он знает. Он совершенно не нуждается в каком-то сверхчеловеческом могуществе, не нужны ему никакие сверхъестественные способности — чтобы переносить горы, уничтожать народы и стирать царства с лица земли; для этого ему нужно только знание. Знание того, какой стебелек травы на лугу сломить, к какому кирпичу в стене прикоснуться, какое слово следует сказать, а какое не произносить... Еврей таким знанием обладал. У него не было только лица. А лицо ему подарил Ксаврас.

Скрипа этих малых врат совершенно не слышно. Невозможно заметить их перемещение. Тем не менее, исходящее из-за них пламя отбрасывает тени, и по движениям этих черных монстров собственных чувств ты узнаешь время открытия. И Смит уже начал замечать некоторые очевидности. Смерть Еврея. Пытки Серьезного. Поход на Москву. В двух последних событиях связи были настолько очевидны, что их следовало увидать, даже ничего не зная про Еврея. Серьезный умер на глазах у всего мира — чтобы Посмертцев начал мстить Выжрыну. И сам Выжрын пошел на столицу — чтобы еще сильнее сконцентрировать на себе внимание Красной Армии. Все это было очень простые, ясные, для всех понятные условия успеха самоубийственной операции троицы бомбистов. И кроме них Ксаврас выполнил — согласно инструкциям собственного брата — множество других дел, лишь на первый взгляд абсурдных.

Дело в том, что атомное уничтожение Москвы не была для Выжрына окончательной целью, а всего лишь одним из условий для ее достижения. Чтобы сделать вероятным будущее мира до стопроцентной реальности, в котором будет существовать независимая Польша, Ксаврасу необходимо было сделать больше, гораздо больше сломать стеблей, к гораздо большему числу кирпичей прикоснуться, а слов высказать и умолчать. Еврей объяснил ему про это, он видел всю эту сеть взаимных связей всего со всем остальным.

Так что же еще имеется в списке необходимых ингредиентов, которые следует бросить в котел, чтобы, в конце концов, приготовить Польшу? Находится ли там та самая псевдо-измена ксёндза Шмиги? Потому что смерть Еврея там имеется наверняка. Что еще? Что еще? А есть ли там и я?

Смит задрожал и еще плотнее закутался в одеяло. Их ужасно трясло, люди, сидящие в кузове грузовика, шатались из стороны в сторону и подпрыгивали на выбоинах. Натянутый брезент защищал их от дождя, только холодный ветер так или иначе все равно проникал вовнутрь. Этого ветра и этого дождя боялись все, ведь, несмотря на заверения метеорологов, никто толком не знал, что там висит в тучах: всего лишь вода или же смерть. Из Москвы бежали сотни тысяч перепуганных людей, выжрыновцам уже не нужно было скрываться; они вышли на шоссе, захватили машины — ничем не отличаясь от остальных, потому что транспортные средства захватывал кто угодно и какие угодно — и на полном газу направились на юго-восток. Но чуть ли не сразу они застряли в заторах, образованных массами беженцев, и лишь редко-редко двигаясь со скоростью пятьдесят километров в час. Смит со своего места мог, не поднимаясь, видеть через дыру в брезенте эту реку людей, животных и машин: длинную и серую полосу несчастья и отчаяния, тянущуюся до самого горизонта. Люди шли молча; любой разговор лишь усиливал гнетущее настроение, напоминая о потерянном. Скрипели телеги и велосипеды, трещали самые различные тележки, тачки и носилки; лишь изредка было слышно ворчание мотоцикла или автомашины, но и вправду очень редко. Неустанно льющий дождь дополнял эту картину мрачным акцентом безнадежности.

Говоря по правде, вся эта всеобщая паника и миграция казались Смиту реакцией уж сильно преувеличенной; вот только какой должна быть правильная реакция на превращение террористами столицы страны в зараженное радиацией кладбище из бетона и грязи? Тем более, что и до взрыва Москва уже была превращена в один громадный лагерь беженцев из ЕВЗ, дополнительно забитый неожиданно переброшенными сюда частями Красной Армии и Министерства Внутренних Дел. Первые оценки количества погибших говорили о четырехстах тысячах; еще двести тысяч было причислено к живым трупам, раненных было раза в два больше.

Выжрын сам предложил провести интервью, и Смит, со шлемом на голове, провел с полковником длинную, передаваемую живьем на весь мир беседу, во время которой повторил наверное все уже ранее использованные в их частных разговорах аргументы. Ксаврас, небритый, в военной безрукавке цвета хаки, надетой на черный свитер, в сбитом на затылок берете, в перчатках на багровых руках, спокойный, очень серьезный, отвечал без излишнего возбуждения, не иронизируя, не выражая ни гордости, ни покаяния; с самого начала до конца он выдерживал ноту патетического патриотизма: Польша, Польша и Польша, перечислял все нанесенные обиды, представлял громаду страданий и утрат, акцентировал множество несправедливостей; не кривя губ, внутренне собравшись, он глядел прямо в черные глазища объективов, не отводя глаз на блески молний и не мигая, потому что интервью проводилось на пленэре. Ксаврас сидел на огромном камне, а за его спиной висело страшное надмосковское небо, какая-то стена злобного мрака, на которой в свете грозы мелькали фиолетовые, багровые и грязно-желтые пятна; начал падать дождь, а Выжрын все говорил и говорил, и вот тогда Смит — который в этот момент уже и не был Смитом, а лишь глазами и ушами миллиардов телезрителей — и вправду полюбил Неуловимого Ксавраса Выжрына, полюбил давным-давно позабытой, дикой, детской, своими горячими вибрациями проникающей до самого мозга костей любовью, которой подростки, со всей свойственным им радостным иррационализмом, дарят своих целлулоидных идолов, когда, втиснувшись в кресла, заслоненные теплым полумраком зала кинотеатра, они ловят с экрана каждый жест, каждое словечко, каждое движение мышц своих личных божищ. Быть может, Ксаврас знал, что делает, быть может, он осознавал значение момента, а может попросту выполнял инструкции Еврея. Это уже не имело никакого значения; важен был эффект, сам же эффект был поражающий. Миру явился новый ангел, новый демон, Ариман мести, Ваал атома, Аластор исторической справедливости; с телевизионного экрана он проникал в разум любого человека, а поскольку не был ничем новым, то представлял собой лишь напоминание о предвечном, реинкарнацией неизменного, и его с охотой принимали, позволяли проникнуть в свои сердца, а уж там он начинал расти.

День за днем, ночь за ночью ехали они на своих разболтанных грузовиках по этой стране хаоса; Смит сидел съежившись, сунув динамик аппарата в ухо, и слушал. Нарождалась новая религия. Понятное дело, что это была религия конца двадцатого века, следовательно, она ни в чем не походила на добрые старые религии времен истины и отречений. В Лос-Анджелесе шестнадцатилетний сирота облился бензином и поджег себя посреди Бульвара Заходящего Солнца, крича из пламени имя Выжрына. Поначалу в Германии, затем во Франции, потом в Штатах появились футболки с напечатанным кадром из того знаменитого интервью Смита: выпрямившийся Ксаврас в своей военной одежке с симметрично сложенными на коленях руками, вонзившись глазами в глядящего, а за ним — Армагеддон, черно-синие кишки бури, оргазм Зверя. Неуловимого Ксавраса с Джоном Фортри в главной роли снова начали крутить по всем кинотеатрам. Появились первые песни: лирические баллады и тяжелые дарк-роковые сюиты (Я видел террориста... с глазами преданного влюбленного. Люди, влюбленные в Слово — как они размышляют? как ненавидят? как думают? я не знаю, не понимаю, это математика бесконечности: идеал минус кровь невинных, плач матерей, клочья детских тел — все так же дает в результате идеал. Как они считают, эти террористы с глазами влюбленных, которым изменили...? Они предъявляют миру какое-то страшное обвинение — это видно в их глазах — обвинение в том, что мир таков, каким он есть, а они хотели бы чего-то другого, идеального, их самих. Это люди, влюбленные в Слово; они видят его, слышат, чувствуют, верят, верят в жизнь и смерть, а смерть для них не важна, только лишь идеал — Отчизны, человека, справедливости... Кровавые святые, эти террористы с глазами преданных и обманутых влюбленных — как же я им завидую...) и дискотечные ритмы-стробоскопы (Ксаврасксаврас-ксаврасксаврасксаврасксаврас-Выжрыыыыыын!!!), первые стихи и картины, более или менее абстрактные; а уж от статей и научных работ о Ксаврасе пухли газеты — телевизионные же программы вообще стали монотематичными. На прутья ограды сиднейского консульства Российской Федерации кто-то ночью насадил шестьдесят шесть новорожденных котят. Рядом надпись на тротуаре: "Это для Ксавраса". В Калифорнии была зарегистрирована Первая Церковь Черного Выжрына. В уличных граффити стали преобладать бело-красные оттенки. XAVRAS FOREVER. WYZHRYN RULES. HERE COMES XW! WYZHRYN OR DEATH. I'M A POLE! Волна погромов польских и российских эмигрантов катилась по всему миру. Уже несколько десятков новорожденных носило имя Ксаврас. Лига Наций объявила Выжрына человекоубийцей и военным преступником. Пять тысяч человек, в основном молодежь, прошла демонстрацией перед ее зданием. "Свободу Польше!", "Ксаврас — это месть за ваши грехи, господа политики!", "Повесить сукина сына!", "Бери меня, Ксаврас, я твоя". Кто-то прислал бомбу в нью-йоркскую штаб-квартиру WCN. Семье Айена Смита назначили круглосуточную защиту из полицейских. Перчатки, по покрою похожие на те, в которых Выжрын замучил насмерть генерала Серьезного, принято было называть "ксаврасками"; понятное дело, что их продажа росла невероятными темпами. Появились и сразу же стали модными черные словно ночь презервативы с бело-красным логотипом АОП и серебряным орлом. FUCK ME, XAVRAS!

Смита болтало из стороны в сторону по погруженному во мраке, прикрытому темным брезентом кузову краденого грузовика; одним ухом он слушал стоны и жалобы И Море Исторгло Умерших, у которого вот уже третий день ужасно болел зуб (он попытался самостоятельно вырвать его с помощью нейлоновой лески, да только порезал губы), а вторым — монотонный шепот динамика. Пришлось посвятить этому несколько часов, чтобы из всех этих, очень часто противоречивых известий сложить более-менее складный образ ситуации. Несмотря на то, что Крепкину с несколькими министрами, спрятавшимися в бункерах под Кремлем, удалось пережить взрыв бомбы, окончательный хаос охватил всю Федерацию. Цепочка передачи приказов была разорвана во многих местах, так что теперь Красная Армия вела себя как курица с отрубленной головой, то есть, она бессмысленно металась из стороны в сторону и брызгала кровью. Дошло даже до небольших стычек между отдельными ее отрядами, располагавшимися в ЕВЗ или на ее границах. Подобная ситуация часто не случается, и никому не хотелось ее пропустить: поэтому на территории всей Зоны начались бои, двинулись новые наступления, подпольные армии вышли на дневной свет. Дзидзюсь с Броньским чуть не захватили Краков; Бабодупцеву оторвало ногу, так что главнокомандующий обороной города сменился. В руки АОП перешли: Гданьск, Ольштын, Торунь, Ковно, Брест, Гродно, Замосць, Львов и Перемышль, сражения за некоторые другие города еще продолжались. Дивизии Алмасова, Руды, Гайнича и Явличуса оторвались от Восточной Пруссии, в тени которой они до сих пор скрывались, и направились поддержать восстание финнов — дело в том, что Швеция нарушила недавно подписанный договор с Россией и одновременно провела два морских десанта: один в Онежском заливе, а второй в Финском заливе, в результате чего только-только отстроенный после атомного разрушения Петербург очутился в клещах вражеских войск; к тому же шведы представили гарантии Литве и Эстонии, самозванные правительства которых как можно скорее вышли из укрытия и заявили о создании независимых республик. У Посмертцева же все удивительным образом валилось из рук. Он попытался было провести ковровые бомбардировки взбунтовавшихся городов, но, в результате дезертирства, технических неполадок и паршивой погоды удалось провести только две, да и там с российской стороны были отмечены крупные потери в живой силе и технике. Пришедший после Бабодупцева, некий Пинцов, отдав приказ взорвать Вавель, узнал о том, что более девяноста процентов взрывных зарядов были размонтированы и проданы за водку полякам его же собственными солдатами. Кохановский дорвался до радиостанции и ни с того, ни с сего заявил, что не имеет со всем этим ничего общего, что это русские его заставляли, что если бы не он, то наверняка был бы кто-то значительно хуже, что сложившаяся ситуация сами знаете какая, а сам он хотел лишь добра, и вообще — что он патриот. И ему, возможно, все бы даже сошло с рук, но он тут же начал что-то приказывать Дзидзюсю. Дзидзюсь разъярился и Кохановского расстрелял. В информационных сообщениях известия из ЕВЗ пытались занять местечко получше перед репортажами с руин Москвы и окраин, а также предсказаниями прохождения радиоактивной бури. Гроза шла на Рыбинск, Вологду, Тотьму, Котлас, Железнодорожный, на Тиман, что в результате давало новые миллионы беженцев. Ситуация становилась трагической, потому что здесь не только не было крыши над головой и лекарств, но не хватало пищи и воды; несмотря на то, что лило как из ведра, люди боялись пить дождевую воду. Понятное дело, что тут же тронулись с места конвои гуманитарной помощи — под эгидой Лиги Наций, Красного Креста, самых различных церковных организаций и фондов; не могло быть и речи о каком-либо наземном транспорте (никакому конвою до сих пор не удавалось безопасно пробраться через ЕВЗ, да и не нашлось государств, которые бы пожелали предоставить для таких конвоев военный эскорт), ни о водном (принимая во внимание шведские десанты), посему быстро родилось решение о создании воздушного моста Берлин — Рязань. Ошибка Посмертцева заключалась в том, что он заколебался и не приказал сбить первые транспортники, появившиеся в небе России. А потом было уже поздно. Иностранцы провели вторжение вначале на госпитали и пункты первой помощи, затем на временные лагеря, и наконец перехватили контроль за движением на подъездных путях к месту катастрофы, то есть, как бы там ни было, к столице государства; говоря по правде, этот контроль они создали сами, потому что до того был один сплошной хаос и сплошная блокада, но эффект был тот же самый. Телерепортеры, журналисты с радио и прессы, ученые всех мастей — вся эта стая из Вавилонской башни в мгновение ока расползлась по всей столичной области и окрестностям. Посмертцев, который дураком не был и знал, что самое главное, отменил свои недавние приказы и начал перебрасывать армию на российско-китайскую границу и на Кавказ: Пекин, правда, еще не раскачался и даже не отозвался, а вот Сын Магомета уже поспешил воспользоваться той самой ситуацией, из которой извлекали выгоду все атаманы ЕВЗ, и начал новое наступление. Империя разлезалась на глазах. И все это происходило так быстро, так гладко, что Смит никак не мог избавиться от мысли о Еврее. Это же сколько лет смазывал он руками Выжрына петли ворот, готовя их к этому моменту, чтобы те от одного легкого толчка раскрылись настежь?

(((

На символической границе Российской Республики и ЕВЗ, которую образовывал Днепр в своем нижнем течении, они бросили грузовики и вернулись в леса. Теперь они шли прямиком на запад, и каждый шаг приближал их к Польше; достаточно было взглянуть на лица выжрыновцев: эти люди жили в состоянии какого-то послебитвенного опьянения, причем, после битвы победной. На марше и на привалах они непрерывно слушали радиосообщения, чтобы потом по кругу повторять их, как рассказывают сцены из прекрасно всем известного фильма. Сын Магомета вступил в Кабул! Бабодупцев скончался от сердечного приступа! Посмертцев отступает из Финляндии! Пало Сараево! Ли Чен наконец-то выступил на север!

Первого августа пришло сообщение об отставке Крепкина. Власть перешла в руки Гумова. Вторым своим декретом (первым он поставил Крепкина перед расстрельным взводом), он отстранил Посмертцева от должности. Тот захватил самолет и смылся в Стамбул.

— Ну, это уже конец, — прокомментировал это И Море Исторгло Умерших, у которого раздуло щеку. — Хана им.

Гигант свалился, но конвульсии его громадного туловища еще сотрясали половиной континента.

Ночью над ними что-то пролетело, сбрасывая темные предметы. Ночь превратилась в свою противоположность. Не было никакого смысла скрываться или убегать: либо смерть, либо жизнь, это уж как ляжет карта. Смиту легло: жить. Утором он ходил и считал трупы, в чем у него кое-какой опыт уже был. Ксаврас же ходил и добивал смертельно раненых, оценивая на свой глаз, чьи раны смертельны, поскольку Смертушку пришлось застрелить с самого начала.

А последним он добил И Море Исторгло Умерших.

Смит нашел полковника, когда тот уже чистил свой пистолет. Наверное еще горячий, подумалось американцу.

— И что, именно здесь нужно было назначать стоянку? — буркнул он в сторону полковника. — Разве Еврей не предупреждал тебя обходить эту долину десятой дорогой? Когда у нас над головами висела добрая половина всех вертолетов Посмертцева, когда за нами следили спутники и самолеты, тогда как-то удавалось обходить опасные места!

Выжрын поднял голову.

— Просто, я выбирал наилучшие из ведущих к цели троп. Но вот возможности из невозможности сотворить не умею.

— Ведь ты уже достиг цели. Победил.

Ксаврас криво усмехнулся.

— Это всего лишь начало.

У Смита застыла кровь в жилах. Это всего лишь начало. Боже мой! Какое-то проклятие, ничего иного.

— О чем ты говоришь, черт подери?

— Говорю о том, что до свободной Польши еще ой как далеко.

— И что, у тебя в запасе еще какая-то бомбочка?

— У них есть.

— Ах, да, эта твоя эпитафия... Что ж, кто с мечом придет...

Выжрын лишь махнул своей обожженной рукой.

— Ты ничего не понимаешь. Распад Российской Федерации вовсе не равнозначен образованию независимой Польши. Послезавтра рейхсвер захватит Гданьск.

У Смита сперло дыхание. Он замигал, пытаясь перехватить взгляд Ксавраса, который блуждал где-то за плечом американца.

— Эээ... немцы, так? Так что, теперь ты собираешься взорвать Берлин?

— История вовсе не ходит столь прямыми путями.

— Тогда, зачем же было все это? А, Ксаврас? Зачем вся эта бойня?

Выжрын как будто бы только очнулся. Он сфокусировал взгляд на лице Смита, не закрытом сейчас черной машинерией шлема, лице обнаженном и беззащитном.

— А может бы нам поговорить о тебе? Ведь интересная может получиться тема. Вот ты спрашиваешь, обвиняешь, плачешься, выставляешь претензии, оцениваешь, осуждаешь, высмеиваешь, раскладываешь все по полочкам. Совершенно отказываешься от польских предков, как будто бы стопроцентный американец. Вот что бы сделал на моем месте ты?

— Ну уж наверняка бы не убил миллион с лишним человек.

— Ты так уверен? Даже если бы у тебя была стопроцентная, железная гарантия, что именно такой вот выбор — взрыв подобной бомбы — породит будущее с независимыми, могущественными Соединенными Штатами, в то время как любое иное твое поведение это будущее перечеркнет; так вот, если бы ты все это ясно и выразительно видел бы, неужто бы ты отказался? Скажи.

— А если Еврей тебе все наврал?

— Да отцепись ты от Еврея. Скажи, что бы ты сам сделал? Ну, Смит? Хоть разик перестань только наблюдать, а сделай. Сможешь?

— Я никогда бы не допустил человекоубийства.

— Аминь. Сейчас ты осудил собственный народ на вечное рабство. И пускай теперь все эти миллиарды из будущих поколений тебя поблагодарят. Штатов нет. Зато твоя совесть чиста, видимо, это самое главное.

— Ведь это вовсе не так!

— А как? История — это игра с нулевым счетом.

— Демагогия, демагогия!

— Бога ради. Если тебе так нравится. Ясное дело, что демагогия; так что теперь можешь идти со спокойной душой.

Смит фыркнул.

— Ты попросту фанатик.

— Ага. Фанатик. Пускай. Ну и что?

— Ты заимел эти свои непогрешимые догмы, какой-то выдуманный абсолют, ты в него веришь, а все остальное тебя не касается; даже если бы тебе пришлось перебить следующий миллион, так какая разница, абсолют оправдает все.

Ксаврас собрал пистолет и спрятал его в карман. Затем почесал у основания носа и сложил свои багровые руки на груди. Рядом с ним люди таскали трупы, складывая их все в одно место — только ни Смит, ни Выжрын на них даже не оглядывались.

— Все это замечательно, — буркнул полковник. — Вот только что ты станешь делать, когда абсолюта тебе уже не будет хватать? Что тогда, мой дорогой? Что вместо? Какая истина, какой закон? Ты можешь выстроить завершенную великолепную систему консенсусного права, наежившуюся благородными лозунгами и возвышенными декларациями, вот только на чем она у тебя будет основываться? На договоре между людьми? Если так, то почему ты должен ставить ее выше всех остальных систем, основанных на других договорах между другими людьми? Таким образом ты лишаешься возможности ссылаться на какие-либо иные аргументы, кроме аргумента силы. И все замечательно до тех пор, пока именно ты остаешься самым сильным, в экономическом или военном плане; в конечном счете оно так и выходит: и за тебя говорит твоя сила; и правота всегда на моей стороне, ибо, раз признаваемые мною законы гарантируют подобное благосостояние, они хороши уже ex difinitione. Все неприятности начинаются, когда другие, представляющие системы, возведенные на отличающихся от твоего собственного договорах, противоречащих ему, набирают силы и становятся, как минимум, такими же могущественными. Погляди на Китай, послушай Ли Чена. Разве он верит в демократию? Разве он верит в равенство и свободу? Да нет же, он ими задницу подтирает. Но уже сейчас вы трясетесь перед ним и спасаетесь тем, что частично предаете собственные же идеалы, поскольку подписываете коварные договоры типа Берлинского Пакта: все против Китая, любой ценой. Но вот теперь вы неожиданно потеряли российский буфер, Ли Чен дойдет до самого Урала. И что вы сделаете, когда, вне всяких сомнений, он тем самым докажет вам превосходство собственной системы над вашей? Станете вы принимать его правила игры, его систему ценностей? Ведь именно так диктовала бы логика, именно так заставил бы поступить рассудок, обманутый приятной для глаза симметрией ваших законов. Если на практике более работоспособной оказывается система с концентрационными лагерями, массовым рабством и организованным человекоубийством, то, видимо, что-то не так с правами человека. Я ошибаюсь? Наверное нет. Но вот что-то по роже твоей вижу, что ты сейчас снова возопишь: демагогия! Права человека святы! Демократия свята! А почему? — спрошу я тебя. Почему? Кто вам такое сказал? Или вы голос с неба услыхали? Ведь это же просто было принципом договора. Теперь же желторожие изобрели для себя, явно, более лучший договор; и что вы им на это можете ответить? Что ваш, тем не менее, лучше, причем, только лишь потому, что он именно ваш, и вследствие того обязан быть лучше? Ну, какие аргументы вы представите, чем убедите самих себя? Лишившись абсолюта, в конце концов, вы даже в собственных глазах не будете уже ничем более, как стадом голодных крыс, загрызающих друг друга в бесконечном отборе наилучшей партии социогенов.

Смит похлопал себя по карманам в поисках сигарет.

— Насколько я понял, — пробормотал он, — именно ты услыхал подобный голос с неба.

Выжрын долго приглядывался к нему, с какой-то безграничной, сонной печалью в темных глазах. Он глядел, как американец прикуривает сигарету, как затягивается дымм, как сбивает пепел, как поглядывает сквозь пальцы опирающейся о висок ладони на людей, засыпающих яму с телами убитых во время ночного налета.

— Видишь ли, — пробормотал Айен, — это совсем не так, что я не желаю понять. Я замечаю правдивость и логику того, что ты сказал, хотя не могу с тобой согласиться и поддержать. Что бы ты ни говорил, этот отбор в рамках стаи голодных крыс, как ты это называешь, все равно останется в моих глазах системой гораздо более безопасной по сравнению с безумным конкурсом крестовых походов во имя враждебных друг другу абсолютов, хотя бы потому, что в случае этого первоначального отбора, при всей его не принимаемой мною циничности, кровожадности и жестокости существуют, по крайней мере, естественные тормоза, ограничения, вытекающие из простой экономики системы, тем не менее стремящейся, в точности в соответствии с постдарвиновским крысиным теориям, к достижению определенной стабильности; в то время, как в твоем варианте, который, тем не менее, никак не свободен от какого-либо недостатка своей альтернативы, ничего подобного нет, и падение в пропасть кажется неизбежным: абсолют оправдает любое безумие, с ним ничего не сможет поделать ни разум, ни инстинкт самосохранения, абсолют враждебно относится ко всем сомневающимся, ко всем, кто не в достаточной мере присоединился; он не признает счетов потерь и добыч, половинных побед, полусредств, консенсусов, объединений во имя временного добра; он не признает меньшего зла, уравновешивающих себя потребностей, не признает права на жизнь в малом, слабом, нерешительном, трусливом, лишенном амбиций и веры спокойствии и мире, но ведь именно из таких и состоит человечество; абсолют — это для тех, кто возвышается над обычными людьми. Я знаю, что он прекрасен, я знаю, что он совершенен; знаю, что он способен повести за собой; знаю, что он дает громадную силу, что именно по его причине получаются все герои, великие воины и святые. Все это мне известно, и я сам чувствую искушение. Но уж позволь, я останусь со своими грязными крысами.

После этого они очень долго молчали.

— Ты считаешь, что я враг демократии? — спросил Ксаврас, рассеянно поглядывая на свои ладони.

— Нет. Это демократия твой враг. Демократия враждебна всем Ксаврасам Выжрынам. Она появилась ради защиты от них. Для того, чтобы защититься от всех тех, которые знают, законы которых превышают все остальные законы, аргументы которых превосходят аргументы всех остальных, чьи страдания больше, чем страдания всех остальных, и несправедливость, примененная против них, громче всех иных взывает к отмщению.

— Даже если они и в самом деле знают?

— Ха, от них прежде всего.

— Что может быть более ужасное, чем система, которая запрещает придерживаться веры и осуждает правду?

— Но ведь никто не приказывает тебе отрекаться от своего абсолюта! Верь в Бога, верь в Польшу, верь во что угодно. Только...

— Но как только одержу победу...

— Да. Если победишь. Они восстанут против тебя. Можно прекрасно сражаться и гибнуть во имя абсолюта, вот только нельзя во имя него прекрасно править. Героические диктаторы, которые не достаточно скоро возвращали власть после того, как отбивали нашествие, кончали как тираны. Вы этого не знаете, у вас нет опыта, поскольку осада длится так долго, что времена пред эпохой героев скрылись в туманах вашей древней истории, вы уже рождаетесь с именем абсолюта на устах; и сражающийся за выживание не отмеряет ударов меча в нужной пропорции, отражая удары противника: как того, кто приносит зло меньшее, так и того, кто приносит зло большее; враг один, смерть одна, и награда одна; когда угроза нависла над самим существованием нации, то не бывает более высоких приоритетов, и я это понимаю; двести лет неволи — это точно так же, как с крысами, каждое последующее поколение становится более заядлым, более жестоким и уже не обращающим внимания на что-либо, выжить могут лишь самые толстокожие, экстремизм мечтаний и методов прогрессирует. И это единственный способ выжить во времена порабощения, во времена войны. Но если победишь, Ксаврас... хорошенько подумай, каким на самом деле будет твое небо? Сейчас ты террорист, но еще и патриот, герой, идол. Кем ты будешь после победы? Неужто ты склонишь голову пред малыми? Неужто признаешь правоту большинства, на самом деле прекрасно зная, что они не правы? Согласишься ли на уступки в малом ради добра дел больших? Начнешь ли вообще делить их на менее и более важные? Ты кривишь губы. В ваших устах это звучит чуть ли не непристойно: это бесчестно, это измена абсолюту, это слабость. Ты бы не смог, не сделал... будучи Ксаврасом Выжрыном. Ты не подписал бы никакого Берлинского Трактата, не пошел бы на соглашение по вопросам границ, не подписал бы никаких нулевых договоров. К тебе пришли бы старые товарищи, не столь мудрые или же не столь отважные. Глупцов и трусов убирают, они лишь вредят державе, это предатели, изменники; в конце концов тебе пришлось бы их убить. И знаешь, чем является эта твоя будущая Польша? Это Россия под бело-красным флагом! И знаешь, кем являешься ты? Сталиным, за год до захвата Зимнего Дворца!

— В любом случае, польским Сталиным. И не забывай случаем, с какой охотой все твои демократии по одному его жесту лизали ему сапоги.

— Правильно, потому что у демократии нет чести. Нет совести. Это рай для дураков и трусов; или ты думаешь, что я не знаю? Ты же, поставленный в идентичной ситуации, шею бы, естественно, не согнул. Видимо, исключительно во имя абсолюта, который выше всего. Он надо всем, а человек подо всем. Даже теперь. Разве ты сражаешься ради людей? Нет. Люди малы, грязь под ногтями, подлость в мыслях. Ты сражаешься за идею. Ой, не радовался бы я этой свободой, в этом уверен на все сто.

— Ты думаешь, Еврей мне этого не предсказывал? Каждый из нас носит в себе святого и сволочь. Но не забывай про бомбу.

— Ах, бомба. Ну да.

Снова молчание. Ксаврас что-то рисовал прутиком на песке.

— Существует нечто вроде как аэродинамика души, — заговорил он наконец. — Есть души гладкие, обтекаемые, быстро плывущие по течению, безразлично, в хорошую или плохую сторону, как правило, совершенно безболезненно для окружения. И есть души грубо отесанные, очень топорные по виду, им сложно двигаться, они неприятны в контактах, они требуют от своего хозяина гораздо большей силы воли и решительности.

Смит усмехнулся самым краем губ.

— Ну и?

Выжрын пожал плечами, сломал прутик.

— Иногда, когда я гляжу эти ваши фильмы, то мне кажется, что с каждым поколением вы все сильнее и сильнее начинаете походить на свои автомобили.

(((

Из милости мне предназначена роль хроникера, кого-то из самых последних; слишком умный, чтобы сражаться, слишком глупый, чтобы не сражаться — вот я и записываю историю побед и поражений, хотя и не могу отличить одни от других. Кто даст мне взор Еврея, чтобы видеть ясно и выразительно, что на самом деле означает сегодняшний триумф или унижение? Кто даст мне божественное бесстрастие Ксавраса, чтобы не ослепнуть от картин, что раскроются передо мной тогда? Я с самого начала был прав: это очень плохой, очень злой человек. Великие деяния проявляются в малых делах; если бы я был фоторепортером, то обязательно сделал бы с него снимок черно-белый, сделанный в контражуре под солнце — когда он с совершенно тупым выражением лица и сонной ленью в своих темных глазах пережевывает хлеб со смальцем, сгорбившись, сидит на пеньке, держа руку с бутербродом возле рта, в черной своей футболке и забрызганных грязью штанах "моро" и пялится в экран переносного телевизора, криво стоящего рядом на таком же пеньке, на экране которого врачи в белых скафандрах выносят из разрушенной больницы чудовищно обожженных жертв московской бомбы, уже осужденных на скорую и обязательную смерть от лучевой болезни: дети и еще меньшие дети, сложенные на носилках свертки окровавленных тряпок, из которых то тут, то там торчит лишенная кожи конечность; а он все жует, все пялится, обтирает багровой лапой усы — он ест, ест, ест, ЕСТ, ЖРЕТ!!! За один этот момент, за этот хлеб со смальцем — он должен жариться в аду целую вечность. Когда же я спрошу его, когда обвиню — тогда он с наглой усмешечкой заговорит со мной о том, сколько там миллиардов зрителей смотрят ежедневно подобные картинки за завтраком, обедом и за ужином и даже не думают о страданиях жертв, которых снимают, по сути своей, ради прибылей рекламодателей канала. Я, чтобы быть честным, уравняю его с ними в этой анестезии — и вот тогда он будет уже на полпути к полнейшему оправданию. Поэтому, спрашивать не стану. Именно потому все так и чудовищно: мне вообще нет смысла ни о чем у него спрашивать — во мне имеется и ответ. Ксаврас ничего нового мне не сказал, он не выдумал ничего оригинального. Я чувствую себя так, будто он с самого рождения сидел у меня в голове, где-то там, позади, спрятавшись в тени неосознанных желаний и стремлений. Он не говорит: поступай плохо. Он говорит: поступай с размахом. Не говорит: обижай. Говорит: не забывай об обидах, тебе причиненных. Не говорит: лги. Говорит: не обращай внимания на правду. Не говорит: ненавидь. Говорит: не люби. Не говорит: живи. Говорит: сохрани веру. Это не искуситель, хитрый проводник к злу, с лисьей мордой, трусливый и льстивый. Он не пытается тебя обмануть, не сводит на обочины, не предлагает легких удовольствий; ведь он и сам презирает льстецов. Он всего лишь дает тебе понять собственную малость. Вместе с голосом совести повторяет: ты мог бы быть лучше, мог бы пойти выше, мог пойти дальше, ведь на самом деле ты стоишь большего, достаточно приложить самую малость усилий (и всегда это самая малость), ну, давай, приложи, потянись, глянь ввысь видишь вон ту вершину, которую следует покорить? Видишь вон ту утопию, которую можно реализовать? Видишь вон то зло, которое следует покарать и исправить? Видишь вон ту страну, которую нужно освободить? Он указывает на исключительно крутые и каменистые тропы. Немногие вступают на них. Чаще всего они уходят, со стыдом отворачивая взгляд, переполненные презрения к самим себе; память о напрасно потерянном шансе величия отравляет им потом всю жизнь. Человечество состоит из людей малых, скромны отряды Александров Великих, Наполеонов, Сталиных, Чингиз-ханов, святых Стефанов, Роландов, Дрейков, по имени можно перечислить всех тех, кто дошел до конца тропы. И не имеет никакого значения, с чьим именем на устах они идут: зло не в идее, зло в них самих, потому что зло имеется в каждом; но они будто дракон рядом с мурашкой, словно свечка по сравнению со свечкой — и таково же их зло. Я вижу его мрачные волны, как они неустанно переваливаются в Ксаврасе, слева направо и справа налево; наверняка в нем имеются и глубины чистейшего добра, наверняка таковые имеются — только для обитателей Москвы это малое утешение. И потому-то я говорю: это плохой, злой человек. Не стану я вглядываться в его намерения, потому что там смог бы увидеть одну только Польшу. Я же вижу этих московских детей, и вижу его, жующего хлеб, и этого мне достаточно.

(((

Через день после налета они наткнулись на местный партизанский отряд, человек двадцать (Вышел Иной Конь Цвета Огня называет их воскресными партизанами), который при известии о триумфах АОП и отступлении Красной Армии по собственной инициативе приступил к дерусификации окрестных местечек и деревень. Все они были люди среднего возраста, если не старше, с заядлым выражением лица; неумелыми руками они сжимали трофейное оружие, как будто не очень зная, что с ним делать. Стволы их влодов прочерчивали в воздухе опасные петли, всегда нацеливаясь туда, куда падал взгляд хозяина. Когда они узнали, с кем имеют дело, то чуть не распластались по земле. Один седоволосый тип с искусственной челюстью, выпиравшей у него изо рта кривой подковой, принялся даже целовать Выжрыну руку: он упал на колени, схватил его багровые ладони и взялся прижимать их к своей обслюнявленной челюсти. Увидав это, Смита потянуло на блевоту, причем — вдвойне, во-первых, от самих слюнявых поцелуев старика, а во-вторых, от мины Ксавраса, который сверху приглядывался на прикрытую стрехой жирных, засыпанных перхотью волос голову мужчины с робким неудобством, характерным для монархов и политиков, которые с извиняющейся улыбочкой глядят в камеры, реагируя на излишне явные признаки народной любви.

— Выж-рын! Выж-рын! Выж-рын!, — начали скандировать партизаны. Тут же заговорили и трофейные влоды: в воздух пошли длинные очереди. Выжрыновцы глядели в небо, пытаясь оценить, куда упадут пули.

После этого их завели в городишко, избранное каким-то самозванным повстанческим комитетом в качестве местоположения окружных властей. На крыше бывшего Дома Партии развевалось громадное красно-белое полотнище, явно состряпанное из простынки и флага бывшего СССР. На деревьях вокруг дома висели трупы мужчин с табличками на груди: РУССКИЙ БАНДИТ. Несколько подростков бросало в них камушками, пытаясь попасть в открытые глаза повешенных.

Председатель комитета, местный ветеринар, попытался было принять их хлебом-солью, только Ксаврас отказался. Смит следил за его начинаниями с невольным удивлением: воистину, человек этот был врожденным политиком; в мире вынужденных межчеловеческих отношений он перемещался с той же ловкостью и уверенностью, что и по полю боя, хотя сейчас рядом с ним уже не было Еврея.

Смит хотел снять это триумфальное возвращение Выжрына на родимые земли, но полковник воспротивился. Более того: он сделал такое, чего никогда не делал с кем-либо из присланных сетью репортеров — а именно: конфисковал шлем. Едва только они успели выйти из новоименованной ратуши, едва только Айен успел задать вопрос и вынуть устройство из рюкзака Ксаврас вырвал шлем у него из рук, буркнул: "Конфискую" и сунул его в руки И Вышел Иной Конь Цвета Огня с приказом следить за аппаратурой как за зеницей ока. И Вышел Иной Конь Цвета Огня ощерил зубы на Смита, он с самого начала терпеть не мог американца.

Сзади, под черным ходом из бывшего Дома Партии, на вымощенной булыжниками небольшой площади, окруженной кафешками с маркизами, небольшими продовольственными магазинчиками и ремонтными мастерскими, стоял трофейный бронированный транспортер. Это был размалеванный камуфляжными пятнами NGG 20, южная версия, с усиленной броней и добавочно установленной на башенке ракетной установкой "земля-земля". Один бок у транспортера обгорел, и хулиганы уже успели намалевать на саже грязные выражения. На высокой антенне болталась бело-красная тряпка.

— Как с горючкой? — спросил Ксаврас.

Из машины вылез полуголый механик.

— Та, есть.

— Так чего ты там копаешься? Поврежден? Не поврежден? А? Поедет?

— Та, поедет.

Полковник махнул ветеринару; шепотом они обменялись быстрыми фразами. Вышел Иной Конь Цвета Огня стоял на страже в трех шагах от них, держа палец на скобе спускового крючка ануки.

Тем временем остальные выжрыновцы уже успели разбрестись по всей пощади и округе, они даже захватили сам Дом Партии — какой-то обвешанный обоймами молодой человек как раз высунулся из окна на втором этаже, его сопровождала парочка хихикающих девиц, и громким голосом передавал нецензурные тексты своим гревшимся на солнышке друзьям. Это продолжалось до тех пор, пока последние не обнаружили на задах ближайшей пивнушки несколько сотен бутылок пива — и тут же произошла незамедлительная перегруппировка сил.

Смит только стоял и глядел; на его голове не было шлема, и ему как-то не удавалось забыть о себе. Он стоял в одиночестве. Никто с ним не заговорил, не отозвался, не послал приглашающего взгляда; над ним даже смеялись так, чтобы он не мог слышать, чтобы не мог участвовать в смехе. Он был чужаком. Его игнорировали. И никакого значения не имело количество проведенного вместе времени, не имели никакого значения совместные переживания, совместная угроза жизни. Они просто не видели его, не видели; перстень Гигеса продолжал действовать.

Айен повернулся в сторону Ксавраса, который уже закончил дискуссию с местным революционным нотаблем; и тут полковник подмигнул Смиту. Тот в ответ лишь с издевкой усмехнулся ему: Выжрын был единственным, кто принял американца как своего.

Поскольку транспортер мог забрать только пехотное отделение плюс снаряжение, а так же водителя и оператора ракетной установки, был проведен отбор. В машину забрались: сам Ксаврас, неизменный Вышел Конь Цвета Огня, Юрусь в качестве водителя и механика, пятеро тяжело вооруженных бойцов из отряда Вышинского, ну и Смит. Остальные перешли под непосредственное командование Флегмы; какие же распоряжения отдал Флегме Ксаврас, этого никто не слыхал.

На этом они и расстались. После загрузки транспортера по самое не хочу пивом и провиантом, скорого осмотра, проведенного разозленным Юрусем и после четкого приказа Выжрына — снятия с антенны польского флажка, они отправились на запад. Еще на втором километре были слышны прощальные залпы.

Смит устроился за самым водительским сидением, напротив полковника. Через передние щели ему ничего не было видно, мониторы камер тоже были отключены. Трясло немилосердно. Сидящие сзади начали обязательную пьянку Ксаврас на это никак не реагировал, он читал какую-то книжку. Сделалось душно и жарко, поэтому Смит стащил рубаху. Всовывая ее в рюкзак, он нащупал компьютер. Недолго думая, он вытащил динамик и сунул его в ухо.

В Кракове идут уличные бои. Часть русских держит оборону в Вавеле, часть бежит, другая часть ожидает эвакуации воздушным путем. Чернышевский провозглашает шумные политические декларации, воззвания и обращения; только ему не к кому особо взывать, поскольку Запад после московской бойни никоим образом не собирается полякам помогать, а Чернышевского прямо игнорирует, несмотря на его открытый разрыв с Ксаврасом, что, в свою очередь, не добавило популярности самозванному президенту среди самих поляков, и правда сейчас такова, что Владимир Чернышевский и сам не знает, кого он представляет да и представляет ли кого-либо. Ситуация характерная для обществ, лишенных демократических возможностей представления своего политического отношения: любой представитель фактически является самозванцем; настроения, царящие среди представителей интеллектуальных элитарных групп, лишены какого-либо сопряжения с настроениями народа (и наоборот), образуются коалиции в коалициях среди коалиций, у всех необычайно далеко идущие планы, но все одинаково страдают импотенцией. И хотя мы находим здесь полный спектр убеждений и позиций — быстро можно сориентироваться, сколь убедительный перевес над всеми иными группировками имеют соглашатели, банальные стоики с амбициями великих политических тактиков, обладающие горизонтом воображения, не распространяющимся далее, чем ближайший год; их называют здесь Воробушками. Воробушков всегда больше всего. Этот количественный перевес исходит из самого определения элиты: это те, кому есть более чего терять. Выжрын снится им по ночам в чудовищных кошмарах. Ничего более худшего с ними и не могло случиться. Это не их война, не их надежды, не их будущее.

Идущие снизу инициативы отдельных командиров АОП породили тотальный хаос: все чаще в WCN приходят самые противоречивые донесения местных агентов по вопросу захвата/освобождения этого города; никто ни в чем не уверен. А ведь Красная Армия еще существует, никто еще не стер ее с земной поверхности; возможно, что Гумов захочет перебросить ее через неделю на границу с Китаем, только на самом деле это невозможно, поскольку подобная операция требует прекрасной организации и продуманной логики поступков, то есть, именно того, чего Красной Армии сейчас более всего и не хватает. В ее рядах множатся случаи дезертирства, причем, в самых удивительных направлениях — часть солдат возвращается в Россию, часть направляется на юг, к пылающему сердцу ЕВЗ, чтобы там пойти в наемники, какая-то часть пытается уйти через Силезию на Запад, а какая-то часть просто-напросто присоединяется к АОП. К тому же, все эти дезертиры, прежде чем достичь цели своего путешествия, образуют самые банальные бандитские группировки, которые грабят, сжигают и насилуют все, что попадает им в лапы; речь идет уже о десятках тысяч деморализованных мародеров — Надвислянская Республика пылает...

Смит вытащил динамик из уха, потому что сзади произошло какое-то замешательство: подвыпивший брюнет высовывался наружу и что-то кричал.

— Что-то случилось?

— Вертолеты, — буркнул в ответ Ксаврас и тут же завопил: — Сколько их?

Брюнет показал на пальцах: три.

— В какую сторону?

Брюнет и это хотел показать, а для этого отпустил ручку, но тут машина подскочила на каком-то ухабе — и парень полетел на ящик с пивом; ящик зловеще затрещал. Все как один выжрыновцы бросились спасать ценный напиток и на какое-то время полностью заслонили брюнета.

— На запад! — объяснил тот парой минут спустя, подходя к полковнику с бутылками, воткнутыми в оба кармана штанов и за пояс с обоймами, из за чего стал похож на городского партизана, готовящегося атаковать полицейские кордоны с помощью коктейля Молотова.

Ксаврас отложил книжку и принял бутылку, вторую он предложил Смиту, но тот отказался. Американец следил за Выжрыном, когда тот опорожнил посудину одним, чудовищно длинным глотком. Когда полковник отнял бутылку от губ и смог отдышаться, Айен сказал ему:

— Ты обманул меня.

Выжрын склонился вперед.

— Чего? Не услышал!

— Ты обманул меня.

— Когда?

— А сколько раз ты обманывал?

— Только тогда, когда было нужно, — засмеялся Ксаврас и икнул. Только тогда, когда было нужно!

— Ты знаешь, что такое хаос?

Ксаврас опять засмеялся и махнул рукой в сторону своих людей, во всю глотку распевающих какую-то странную польскую песенку, переполненную "р", "ш" и "ч".

— Вот тебе хаос!

— Не глупи! Ведь ты же наврал мне про Еврея!

— А что?

— Потому что, блин, слова, вот что!

Выжрын приподнял бровь.

— Ой-ой-ой, какой ты сердитый! Только, может, чуточку конкретней, а?

— Сколько можно передать другому человеку с помощью лов? Сколько вариантов будущего мог описать тебе Еврей перед смертью? Десять? Сто? Тысячу? А ведь каждый день — это миллиарды новых ответвлений, миллиарды новых возможностей развития событий, и ты это прекрасно знаешь, ты это великолепно понимаешь, Ксаврас, ведь сам же говорил мне о перемещениях камушков, которые могут вызвать упадок великих империй; так откуда же тебе знать, сколько подобных камушков передвигаешь каждый час, каждую минуту, даже не понимая того? Еврей уже мертв, и он уже не сможет заглянуть для тебя в будущее, чтобы проверить, а не утратил ли ты, к примеру, шанс на рождение свободной Польши. Из за того, что выпил эту вот бутылку пива. Понимаешь? Количество информации, количество подсказок относительно альтернативного поведения по любому, даже не известно, сколь малому, делу, которое он должен был передать тебе перед своей смертью Еврей, чтобы ты и вправду мог продолжать свой крестовый поход, количество той информации, которую ты обязан был воспринять и запомнить, превышает физические возможности межчеловеческого общения! Это просто невозможно! И большие или там меньшие способности ясновидения здесь не играют ни малейшей роли. Построенный по его подробным видениям алгоритм твоего поведения, такого поведения, которое в результате со стопроцентной вероятностью обеспечивало бы независимость Польши, приняв во внимание время, которое уже прошло и еще пройдет от смерти Еврея, то есть, от его последнего взгляда в будущее; так вот, подобный алгоритм был бы длиннее, чем алгоритмы всех, вместе взятых, написанных до сих пор компьютерных программ! Именно это и есть хаос!

Ксаврас почесал макушку.

— Ну что ж, — буркнул он. — Ты меня убедил.

Смит взбесился.

— Только не строй из себя деревенского дурачка! Теперь уже ты меня не обманешь! Ты все время нарочно врал мне! Никогда, никогда ты не был уверен в результатах собственных поступков! А он вовсе и не был ясновидящим! Черт его знает, может он вообще не был никаким не мутантом, ведь никто так и не видел его лица; может ты и заставлял его носить эту маску только лишь потому, чтобы за ней скрывался факт, что у Еврея нет никаких отклонений! Он был тебе нужен только лишь в качестве куклы, живого божка, которого ты мог показать людям и сказать: такова его воля. И никто не подвергал твоих слов сомнениям, никто ни о чем не спрашивал, ты мог отдавать самые безумные приказы, не было никаких протестов, ведь это же ясновидящий заявил: все пойдет как надо! Ты таскал этого Еврея за собой, вроде бы и пряча, но на самом деле осторожненько подсовывая людям, чтобы те сами догадались, задали вопросы и потом сделали выводы. Он был той самой капитальной гарантией окончательного отпущения грехов с тебя самого и с твоих подчиненных: какой бы чудовищный поступок вы не совершили, Бог вам простит, ведь все это ради Польши, только лишь ради Польши. Так говорит Ксаврас, а Ксаврас знает, что говорить, потому что ему так сказал его брат, что будет наилучшим для страны. И люди уже не сомневались; никакой растерянности, никаких тебе угрызений совести. После московской бомбы ни у кого из твоих не было ни малейших проблем со сном. Наоборот! Все вопили "ура!" Чертов Квадрат поднимал тосты за Володыевского, чтоб им земля камнем была... Что, скажешь, что не так было? Ксаврас? Не так? Не так? Когда ты все это обдумал? Наверное, еще в армии. У тебя было шестеро братьев и сестер, все родились уже после Варшавы, Киева, Ленинграда, и все уже давным-давно умерли, так что выбор был приличный. Найти какого-нибудь наивного простака, который согласится сыграть роль пророка-чудище, и на тебе, пожалуйста, мы имеем харизматического полковника Ксавраса, за которым люди пойдут в преисподнюю! — Смит покачал головой, выпустил воздух из легких, сгорбился; он уже выкричал свое бешенство, теперь он был способен только шептать: — И действительно, они пошли.

Долгое время Выжрын бессмысленно колыхался на своем сидении, поглядывая по сторонам, надувая щеки и передвигая кончик языка между зубами.

— Нууу, чтооож, нормально, — сказал он наконец. — Тааак, это ты меня здорово расшифровал. Вот только, дорогой мой, во всем твоем умствовании имеется одна маленькая зацепочка.

Он еще сильнее согнулся вперед, протянул свою багровую руку и прижал ею голову американца к своей голове, так что Смит почувствовал на щеке теплое, отдающее пивом дыхание Ксавраса.

— Я всегда побеждал. И продолжаю побеждать.

Краков

Днем позднее немцы заняли Гданьск.

Через неделю пал последний пост российского сопротивления в Кракове.

Они стояли на возвышенности на другой стороне Вислы и глядели, как пылает Вавель.

— Держи, — Ксаврас подал Смиту шлем.

— Что, уже можно?

— Вытащи компьютер, антенну, договорись с центром про прямой эфир на тринадцать десять. — сказал Выжрын, не отрывая взгляда от кривых столбов дыма, медленно клонящихся над Старым Мястом.

Смит сбил пепел с сигареты, глянул на часы: было пять минут десятого.

— В последний раз во время прямого эфира на заднем фоне была Москва. А еще раньше... еще раньше перед камерой умирал Серьезный. Чего ожидать на этот раз?

— Во время эфира... ничего. Передача будет очень короткая. И сама по себе — не слишком сенсационная. Хотя, очень быстро ее ценность станет по-настоящему исторической, вот это я тебе могу гарантировать.

Американец вопросительно глянул на полковника, но тот уставил взгляд куда-то перед собой.

— У меня паршивые предчувствия, — промямлил Смит.

Но, вместе с тем, вернулся к камню за своим рюкзаком. Он вытащил компьютер, антенну и начал процедуру настройки связи. Делая это, он прикурил новую сигарету от предыдущей. Нервы были ни к черту. Ведь сейчас он очутился в самом сердце революции, в самом глазе циклона, прямо посреди народного восстания, по размаху сравнимого мало с каким в ХХ веке.

До Кракова они добрались вчера утром — на том самом разваливающемся транспортере, на последних каплях горючки, которую собирали где только было можно. И Ксаврасу этого одного дня хватило, чтобы подчинить себе всех очутившихся в городе полевых командиров со всеми их отрядами (Бронека и Дзидзюся он сразу же усадил в трофейные вертолеты и куда-то отослал), захватить Вавель (правда, слишком большой ценой, поэтому у многих имелись к нему претензии), выслать в эфир из студии Кохановского новую декларацию независимости (он зачитал ее лично) и разослать отдельным командирам подробнейший план дислокации сил.

Смит не отходил от полковника ни на шаг, ходил за ни повсюду, словно еще один Вышел Иной Конь Цвета Огня, опасаясь затеряться в хаосе, которым был охвачен город; а кроме того — он еще пытался забрать у Ксавраса свой шлем. Город походил на столицу преисподней. Чего бы только Айен не отдал за возможность снимать! Студию Кохановского они покинули уже поздно ночью; ехали на российском вездеходе, за рулем Вышел Иной Конь Цвета Огня, Выжрын сидел рядом, Смит сзади; на дверцах машины кто-то мазнул белой краской костлявого орла, между дворниками и стеклом была воткнута листовка АОП и веник сухих цветов; они пробирались через отмечавшие праздник толпы, не снимая пальца с клаксона, люди узнавали Выжрына, вопили, дергали за одежду, забрасывали зелеными ветками; из выставленных на Сукенницах громадных динамиков раздавалось с запиленной пластинки: "Не покину землю, откуда род наш...", только люди перекрикивали песню, и их голоса неслись под самое небо: "Выж-рын! Выж-рын! Выж-рыыыын!", а тот вставал, залезал на капот автомобиля, поднимал руку, махал цветами, размахивал флагом, махал влодом, а те тоже поднимали влоды, и уже через мгновение из сотен стволов звучал непрерывный салют, в окнах лопались чудом сохранившиеся стекла; грохот был такой, что дрожали деревья на дальних аллеях, а там из магнитофонов раздавалась уже другая музыка, под звездами была устроена безумная танцплощадка; в притащенные на Флорианскую неизвестно откуда громадные барабаны изо всех сил колотили пара десятков полуголых мужиков, пот блестел на их торсах и бицепсах, гигантские барабаны посылали в город болезненные для ушей каскады звуков: бум, бум, БУМ, БУМ, БУУУУМ!, словно это был карнавал в Рио-де-Жанейро. У Смита весь мир кружился перед глазами, с губ не сходила глуповатая усмешка, он покрикивал только лишь при самых громких славословиях, один только Вышел Иной Конь Цвета Огня хранил молчание, дергал рулем в ту или иную сторону, с бешенством притаптывал педали, жал на клаксон; толпа отступала неохотно; они не могли ехать самым коротким путем, большая часть улиц была блокирована останками танков, автомобилей и погорелищами баррикад; с городских мостовых не были даже собраны все трупы, на валах все еще болтались останки Бабодупцева, Пинцова и пары десятков его штабистов, которых приказал повесить там Дзидзюсь Никифор. Птицы давно же успели выклевать им глаза, теперь же на серой коже мертвых русских плясали тени от страшного пожара, уничтожающего Вавель и окрестные дома, догорал и театр имени Пушкина, в который во время одного из последних налетов попала бомба; но вот уже пару дней небо над Краковом оставалось чистым, во всяком случае, ни на нем, ни на экранах трофейных радаров никто ничего опасного не отмечал, по-видимому, у Гумова были беспокойства более серьезные, чем бунт одной из республик, которая на практике и так уже целых восемь лет находилась в состоянии перманентного мятежа; так что люди могли со спокойной душой выйти на улицы, старики и дети, женщины и мужчины, вот только мужчин, которые помоложе, было явно больше; у проезжающего мимо них Смита все эти тысячи смеющихся, радостных лиц сливались в одно-единственное, лицо третьего из апокалиптических телохранителей Ксавраса, братца Море Исторгло Умерших и Вышел Иной Конь Цвета Огня: точно такой же взгляд, идентичный радостный фатализм в этом взгляде; но сегодня ведь был день триумфа, о котором, говоря по правде, им и не снилось, о котором они не могли мечтать даже по пьяному делу — потому-то сейчас все они танцевали, палили в воздух, пели и вопили имя бога войны, который сошел к ним в людском подобии, подкупленный богатым кровавым жертвоприношением: "Выж-рын! Выж-рын! Выж-рыыыын!"

Утром после той ночи Ксаврас лично разбудил Смита, и они поехали на берег Вислы. Только они вдвоем: Вышел Иной Конь Цвета Огня исчез куда-то перед самым рассветом. Полковник ничего не стал объяснять; он приказал Айену взять рюкзак, и сам забрал свой. На пикик? — иронизировал про себя Смит. Теперь же, уже полностью проснувшись, он был полон самых паршивых предчувствий. Он бы даже предпочел, чтобы Выжрын вообще не отдавал ему шлема. У американца тряслись руки, когда он выстукивал на компьютере рапорт для штаб-квартиры WCN. Айен предчувствовал что-то ужасное.

— Ну что, договорился?

— Будет, — буркнул Смит, откладывая компьютер.

Выжрын присел рядом на траву, опершись спиной о холодный камень. Перед ними была грязная Висла, догорающие развалины Вавеля и панорама руин остального города. На улицах уже было видно какое-то движение, они заметили даже несколько грузовиков, лавировавших по мостовой между подбитой техникой и фрактальными дырами в покрытии.

— Ты все еще считаешь, будто бы я тебя обманул? — не глядя, спросил Выжрын и протянул руку за сигаретой.

Айен вытряс из пачки одну, глянул на багрово-красную ладонь Ксавраса и замер. Ему показалось, что в этот момент у него даже сердце остановилось. Рука с сигаретой задрожала. Тогда он опустил ее и глубоко вдохнул.

Только в этот момент Ксаврас повернул голову и глянул на американца. Он улыбался.

— Это ты, — шепнул Смит.

Выжрын опустил глаза на свое красное предплечье, провел по нему второй ладонью, тоже огненно-карминовой.

— Я, — кивнул он.

— Ты обманул меня.

— Про руки, нет, — усмехнулся тот еще шире. — Ведь и вправду... с рождения.

Смит пытался все это хоть как-то сложить в голове.

— Так значит, Еврей... Но почему...? Он же знал, я сам видел, он знал; и он же мог уклониться от той пули.

Ксаврас погасил улыбку.

— Еврей действительно был мутантом. И лицо у него действительно было... нечеловеческое. Его пожирал рак. Выхода не было. Так или иначе... И он заключил со мной договор. Он мне верил, доверял. Он был настоящим героем. Если бы ты его только знал... Но так должно было быть; ему приходилось оставаться в тени. Если бы ты его только знал... — он махнул по направлению города. — Это его имя должны они скандировать. Это все его заслуга. Это он меня придумал. Он меня убедил, он сделал из меня Ксавраса. Только таким образом мог он сражаться; на самом же деле он был ужасно слабым, даже влода бы не поднял, болезнь подтачивала его уже много лет, он ужасно страдал...

— А раньше ты не видал его в своих видениях будущего?

— Видел, видел. Я видел многие вещи. Это будущее, то самое, которое сейчас превратилось в реальность... ты даже не можешь представить, каким бледным, робким, каким невероятным оно было, когда только начинали. В те первые годы — бывали такие дни, целые недели, когда оно вообще исчезало из собрания возможных развитий. Мы почти что усомнились...

— Ты и Еврей, — шепнул Смит, который все еще не мог поверить.

— Я и Еврей.

— Но ты говоришь, что он был-таки мутантом. Имел ли он какие-то...

— Нет, — покачал головой Выжрын. — Он — нет. Только физически. И еще рак, рак. — Ксаврас вытянул перед собой руки, они не дрожали. — А вот мои младшие братья... Только вот никто из них не прожил достаточно долго, чтобы мы смогли убедиться, действительно ли цвет пигмента кожи рук генетически сопряжен со способностью к ясновидению.

Смит нервно сбил пепел. На камне рядом присел какой-то голубь; Смит перепугал его.

— И ты, все эти годы... Именно так, как договорился с Евреем, так? Московская гекатомба тоже была планах?

— Конечно. С самого начала. Эта тропка все еще слишком узкая.

— Все еще? Так близко от завершения?

— Какого завершения? Я же говорил тебе: это только начало.

— Не понял, что ты имеешь в виду. Ведь вы же победили. Ну что с того, что потеряли Гданьск? Немцы всегда на него точили зубы; Гданьск — это ведь еще не вся Польша.

Ксаврас покачал головой, как бы жалея собеседника.

— В течение трех месяцев вся территория бывшей Надвислянской республики будет разодрана соседями. Мы потеряем все города. Краков и Львов практически исчезнут с поверхности земли. В концентрационных лагерях перебьют девяносто процентов боевиков АОП — немцы и русские, совместными усилиями. Но пока что пускай люди радуются, пока у них есть чему радоваться. Этот день они запомнят на всю жизнь.

Смит подавился дымом, закашлялся.

— Что ты говоришь, Ксаврас, что ты говоришь...?! Ведь вы же выиграли, выиграли! Для того же ты и Москву взорвал, и целый миллион человек убил?! Господи Иисусе!

— Для того, именно для того. Нельзя было обойти этого. Таковыми были условия, необходимые для исполнения.

— Исполнения чего?! Ксаврас, бога ради, чего т хочешь таким образом достичь? На кой ляд было это все, все эти смерти, раз с самого начала ты знал, что это не даст вам окончательной победы?!

— Но ведь даст, даст, — Выжрын вернулся взглядом к панораме города; теперь он начал громко щелкать пальцами. — Через тринадцать лет, весной 2009 года, после великой кавказской ядерной битвы, в которой будет полностью разгромлена Вторая Армия Великого Китая, на Украине вновь будет поднято знамя Ксавраса Выжрына. Под ним объединятся Черный Вахудра, братья Прокомпичи, Машрахан и Гловин. К победе их поведет Конрад Псута; через месяц после его смерти США, Великобритания, Германский Рейх, Княжество Московское и Двенадцатая Республика официально признают существование независимой Польши, суверенности которой никто не станет угрожать в течение ближайших двухсот лет. Вот какова цель, вот какова награда.

Смит слушал эти пророчества, вытаращив глаза.

— Да о чем ты, блин, бредишь?! Что это еще за Вапудра, Помпоричи, Машапрата и так далее?! Кто такой этот Псута?!

Ксаврас сложил руки за головой, потянулся, охнул.

— Ведь ты же его знаешь, — буркнул он. — Сегодня я посадил его на вертолет, сейчас он уже должен быть в Силезии.

Смит понял: Вышел Иной Конь Цвета Огня. Он.

Он помотал головой. Безумие. Все это безумие!

— Он знал?

— Он все знает.

Американцу это никак не укладывалось в голове, не укладывалось в слова.

Он начал шептать:

— Ксаврас, ты что, ты думаешь, кто ты такой? Бог?

— Еще нет. Пока что нет. Но уже скоро, очень скоро. — Выжрын вонзил взгляд в Смита. — И это ты сделаешь меня им. Это ты превратишь меня в легенду, которая через тринадцать лет отвоюет свободную Польшу. Ксаврас Выжрын. Через минутку ты просто добавишь последний мазок. Это будет та самая религия, во имя которой будут проводиться битвы. Это я буду давать им силы. К моему имени станут они взывать. И с моей славой прибудет Конрад. Моей, мне, я, я, я... Приготовь шлем. Предчувствия усилились, страх стиснул Смита холодной, стальной рукавицей.

— Что...?

Выжрын поднялся и поглядел на американца сверху.

— Все правильно. Сейчас ты заснимешь смерть Ксавраса..

Смит, визжа, набросился на него. Но у него не было ни малейших шансов. Именно потому-то и нельзя было победить полковника в любом из столкновений — на кулаках, на расстоянии, в воздухе и на земле, в поле и на карте; он еще до тебя самого знает все твои движения, намерения, мысли.

Сейчас же он попросту отступил на шаг и пнул левым боковым краем сапога в колено Айена. Связки треснули, в средине что-то хрупнуло и переместилось. Вопли Смита перешли в стоны; американец свалился на землю.

— Успокойся! — рявкнул Ксаврас. — Уже поздно. Все равно ты бы не успел отбежать на безопасное расстояние.

— Когда? — сквозь зубы прошипел от боли Айен.

— В четверть второго.

Смит лишь расплакался от бессилия. Он чувствовал, как натекает кровь в суставную сумку; колено напухало с ужасающей скоростью. Он не мог шевельнуть ногой, чтобы не вызвать нового приступа боли.

— Ты завлек меня сюда... И я умру... О Боже, бомба, бомба, опять эта чертова бомба... Ксаврас, ты убийца!

— Ведь ты же ничего не почувствуешь. Бомба взорвется над землей, неподалеку от нас. Мы просто испаримся. Опять-таки, у тебя не будет болеть нога.

— Ты с ума сошел!

— Про это ты уже говорил.

Айен метался как в приступе горячки.

— Но почему, почему, почему? Зачем эта бомба на Краков, что это даст, и вообще, по чьему приказу, Гумова? Так что это ему даст, ведь нет же никакого смысла...

— Лично мне приходит в голову несколько объяснений. Но прежде всего это самый дешевый, самый экономичный с точки зрения Гумова способ обеспечить для себя западный фланг; армия ему нужна против китайцев, а с этой стороны на него никто нападать не станет, зная, что в случае чего получит по башке атомной бомбочкой, а ведь у Гумова их запас достаточный, это он себе позволить может, да и после Москвы мало кто станет отрицать его моральное право на месть.

Полковник повернулся спиной к американцу, сунув свои багровые руки в карманы. Он стоял так и глядел на город. Смит со своей лягушечьей перспективы видел темный султан дыма от Вавеля, черной короной расстилающийся над головой Выжрына.

Айен фыркнул гневным плачем и яростно выругался. Ксаврас оглянулся на него через плечо. И тогда американец увидал его лицо, атласную меланхолию в глазах — и чуть ли не завопил от страха, потому что это было точно то же самое, что видел он через объективы своего шлема на лице Выжрына, когда тот пытал и убивал генерала Серьезного.

— Прости, — сказал Ксаврас тихо. — Я был должен.

— Ну что ты был должен, что тебе было нужно, ты, сука?! — завыл Смит. — Что, должен был затащить меня сюда на верную смерть? Это был должен?

— Да, — ответил полковник. — Варда в расчет не входил. Мне нужен был ты.

— Ни хрена, его убил снайпер, когда он пошел посрать в кусты, а я попал в списки, потому что чертов Ковальский поломал ногу!

Выжрын отрицательно покачал головой.

— Я отправился за Вардой и выстрелил ему в голову. Пуля прошла навылет. Пулю и гильзу я забрал. Это должен быть именно ты.

Смит уже только выл на одной и той же ноте; он не хотел слушать Ксавраса, не хотел что-либо знать, он ничего не хотел — вскоре он должен был умереть и ничего с этим поделать не мог.

Выжрын опять уселся на траву. Он глядел на город, на людей. Над Краковом постепенно собирались низкие тучи; будет дождь. Где-то в районе Братской кто-то обнаружил пропущенный вчера запас фейерверков, и неожиданно над крышами распустилась комета искусственных огней.

Более часа прошло, прежде чем Смит пришел в себя настолько, чтобы размышлять более-менее логически. Он потащился под камень, оперся на него спиной. Поправил антенну, положил компьютер на бедре. Связь с Нью-Йорком была открыта, но он даже и не знал, а что, собственно, передать людям из центра. Он лишь тупо пялился в спину находящегося в пяти-шести метрах Выжрына, который сидел столь неподвижно, как будто бы вообще уже перестал дышать.

Смит потянулся за шлемом. Он знал — мелькало у него в голове — он все знал. А значит, не было никакой благодарности, я вовсе не спас ему жизнь, не защитил от пули Шмиги; не было никакой благодарности, и вообще не было каких-либо чувств. Разве что, за исключением одного. Или даже, тех немногих, которым вовсе и не нужно развиваться — признания подчиненности другого лица. Ведь чем мы для него являемся? Не равными же ему людьми; или это он сам вовсе не человек. Не может быть и речи о равновесии. Он сражается? Спорит? Гневается? Исповедуется? Играется? Стыдится? Радуется? Ничего подобного; никогда он не был способен к чему-либо подобному. Он только выбирает пути.

Айен начал машинально манипулировать переключателями шлема.

— Я не смогу заснять твою смерть, — тихо сказал он. — Вспышка и электромагнитный импульс выведут мою аппаратуру из строя.

— Знаю, — ответил на это Выжрын. — Смерти они не увидят. Зато они смогут видеть меня на экранах своих телевизоров на мгновение секунды перед нею; время записи будет сравнено со снимками с военных спутников, и тогда они убедятся. Передашь столько, сколько будет можно. И оно даже лучше, что не до конца. Когда нет трупа, когда нет тела, когда нет чего исследовать, измерить, взвесить — вера растет. Здесь не нужны числа; тут нужны образы, картины. Просто-напросто, я вознесусь на небо.

Смит взвесил шлем в руке, глянул на обделанный голубем ближайший камень.

— Вот только я на все это не согласен. Ничего я не стану снимать. Не будет никакого прямого эфира, не будет никакой легенды.

— Будет, будет.

— Ты так уверен?

— Иного будущего уже нет.

— Ты так уверен?

— Ты его уже не разобьешь. Вот Варда разбить мог. Немедленно, в первом же рефлексе он разбил бы шлем. Что ж, у него был весьма жесткий кодекс чести, опять же, он ненавидел меня.

— Как будто я тебя не ненавижу?

— Меня ты не ненавидишь. И никогда не ненавидел.

Смит долго, очень долго держал в руке тяжелый шлем. Рука вспотела, потом задрожала, в конце концов шлем пришлось отложить.

— Вижу, что ты обдумал все это весьма тщательно, — сказал он уже совершенно спокойным голосом. — Бог войны ХХ века. Мрачная легенда. А я должен быть твоим апостолом.

— Каковы времена, таковы и боги, и таковы их апостолы. Только радиус воздействия твоего электромагнитного Евангелия будет несравненно большим; обращения же в веру будут проходить гораздо быстрее и, их будет намного больше.

— Зато и вера будет намного мельче.

— Естественно. И я знаю, что она вызовет. На мне еще сделают сумасшедшие деньги; еще продадут меня в миллиардах экземплярах; будут проклинать от моего имени и творить от моего имени зло. Но так происходит со всеми богами. Я же, по крайней мере, дам верующим в меня свободу, я дам им Польшу. И не каждое божество может похвастаться подобной результативностью, а? — Ксаврас рассмеялся, но как-то неуверенно. — Это хорошо, что я, наконец, могу поговорить с кем-нибудь откровенно. И уже не имеет значения, что сейчас скажу, это уже ничего не изменит, ничего не отвернет; ну, разве что Шмига, он бы мог. Но про это я тебе морочить голову не стану: есть тайны и тайны. После нашей смерти останется только один человек, который знает правду. — Он снова рассмеялся. — Да, именно так и делают богов.

Начал капать дождь. Но они даже и не пошевелились.

— Тринадцать лет... Какая бездна для вероятности. Ты, Ксаврас, ты снова продолжаешь врать. Помнишь, что я говорил тебе о хаосе? Ну сколько ты мог передать информации Конраду, чтобы обладать уверенностью, что тот с пути не сойдет? А?

Выжрын оглянулся на американца, показав ему свои багровые руки; вновь на его лице была та самая неуверенная усмешка.

— Это вовсе не стигматы, никакие не отличительные знаки. Их кодируют рецессивные гены. В отличие от тех, которые важны на самом деле. Ведь работами Жанно я интересовался неспроста.

Смиту понадобилось много времени, чтобы понять. А поняв, застыв от изумления, он глянул полковнику прямо в глаза — как будто бы увидал над собой готовящуюся втоптать его в землю лапу дракона, указующий на него с небес Божий перст. Неизбежно, непонятно и ужасно. Можно только лишь закрыть глаза.

— А почему у них... почему у них были другие имена?

— Так было надо.

— Ивана ты расстрелял собственноручно, еще ранее — послал под бомбы. И только не говори мне ничего о любви.

— Мы все знали. И он принял это достойно. Нет ни жалости, ни печали. Это не самопожертвование, — Ксаврас стиснул багровый кулак. — Это жажда.

Ветер принес с другого берега Вислы звуки хейнала2. Смит глянул на часы: одна минута первого — осталался час с небольшим. Кому он там хочет играть хейнал? Впрочем, еще и чертовски фальшивит.

— Вообще-то говоря, по правде, ты и не должен был здесь умирать. Точно так же, как и Еврей: ты знал и мог этого избежать. Тогда зачем же ты приехал в Краков? Неужто и вправду не существует ни одного варианта будущего, в котором Польша свободна, а Выжрын — жив? Что? Не верю, — Айен горько рассмеялся под нос. — На самом деле, на самом деле ты прибыл сюда, чтобы не дожить до времени фактической власти. Может станешь отрицать? Ведь не удастся. Помнишь тот наш разговор в день смерти Ивана? Помнишь его? Ты же знал, что я прав. И чем ты мог мне ответить? Только лишь предсказав собственную смерть. Смерть, одна она тебя спасает. Ксаврас, Ксаврас... Неужто в своих видениях ты видишь себя таким уж чудищем? Неужто это самое последнее мгновение для ухода со сцены, прежде чем произойдет окончательная смена масок? Все время я был уверен, что спасения тебе нет. Но сейчас я уже в этом не уверен. Раз уж ты можешь сам себя приостановить и пожертвовать собой ради истин, которые сам не разделяешь, раз ради добра всех тех, кого сам презираешь, можешь перечеркнуть свою жизнь... Я верю в твою силу, Ксаврас. Ты, выбирающий пути. Я верю, что шанс у тебя мог быть, пусть даже сейчас ты видишь его совсем туманно или не видишь вообще; но ведь ты сам признался, что было такое время, когда и шансы независимости Польши полностью исчезли среди иных возможностей развития будущего. Так что это ничего не значит. Ты должен довериться силе своей воли. Ты мог бы и не умирать. Герои военного времени вовсе не те, что герои времени мирного эти миры абсолютно несовместимы, но ты, ты мог бы нарушить правило, у тебя одного имелась возможность сделать сознательный выбор. А ты отказался от него, сломался. Почему? Неужто таким уж отвращением переполнял тебя Выжрын-человек, который должен был заменить нынешнего Выжрына-бога?

Понятное дело, что Ксаврас на это ничего не ответил, да и сам Смит не стал комментировать наступившее молчание.

— Скажи мне хоть одно, — отозвался он через какое-то время. — Зачем была Москва?

— Я уже говорил тебе.

— Да, знаю: только такое будущее даст в результате свободную Польшу. Но мне важна именно причинно-следственная связь. Что такое было во взрыве города с миллионом его обитателей, что является неизбежным условием независимости твоей страны?

— Не знаю. Я не могу проследить путь, проходимый каждым атомом, входящим в состав Земли. Связи имеются, потому что я их вижу, но не могу их все тебе перечислить, звено за звеном, всю цепочку причин и следствий.

— Не знаешь. Не знаешь. Выходит, что ты просто доверился собственным видениям.

— Пока что они меня не подводили.

— А вот в этом на все сто процентов ты уверен быть не можешь.

— Но теперь ты мне скажешь: веришь ли ты в мою победу через тринадцать лет?

— Да.

— Спасибо.

— Не за что. Можешь взять даром. Я проклинаю тот день, когда услыхал о тебе впервые.

Ксаврас завалился на спину, в мокрую траву, широко разбросал руки и захохотал.

Смит не понял.

— В чем дело?

— Ты ответил мне репликой Щегла! — еле выдавил из себя заходящийся от смеха Выжрын. — Не помнишь? Слово в слово, именно то, что Щегол говорит Фортри в "Неуловимом", сразу же после того, как они взорвали тот самый поезд.

Смит покопался в непослушной памяти.

— Наверное забыл, — буркнул он.

— Ну да. Конечно же забыл, — полковник постепенно успокаивался. — Ну да ладно. Нужно собираться. Почти пора.

Выжрын поднялся, отряхнул штаны и рубашку, подошел к своему рюкзаку. Айен следил за тем, как Ксаврас переодевается в ту самую одежду, которая была на нем во время эфира после взрыва московской бомбы. Он даже натянул те же самые перчатки, а на голове был тот же самый берет. Потом он вынул зеркальце и долгое время приглядывался в нем, поправляя те мелочи, которые не нравились ему самому.

В конце концов он повернулся к Смиту и отступил на пару шагов назад.

— И как я выгляжу?

Айен надул губы.

— Пойдет. Ну, разве что немножко грязи на безрукавку и свитер, а то слишком уж чистенькие.

Ксаврас поднял с земли горсть грязи и размазал по себе.

— Сойдет?

— О(кей.

— Надевай шлем, надо проверить кадр.

Смит надел. Он сидел под камнем, вытянув ноги вперед, ни пошевелиться, ни подняться он не мог. Хочешь — не хочешь, а придется снимать Выжрына снизу. Несколько минут он дирижировал Ксаврасом — поближе, подальше, вправо, влево, нет, там солнце, еще полшага назад — определяя самые оптимальные условия. К этому времени дождь перестал. В конце концов Айен решил, что ничего лучшего он уже не выдумает. Выжрын прочертил пяткой линию в земле, чтобы знать, где стать, когда придет время. А потом уселся рядом с Айеном.

Они ждали.

Евангелие от святого Еврея

Одинокий бомбардировщик подлетел никем не замеченный. Никто не видел и падающей бомбы. В это время Ксаврас Выжрын стоял над рекой, радуя глаз видом города, над которым впервые за семьдесят шесть лет развевался польский флаг. Иностранный журналист брал у него интервью. В тот день Ксаврас Выжрын проснулся с нехорошим предчувствием. "Сейчас", — сказал он журналисту, но журналист, конечно же, не понял, и никто на свете тоже не понял. Ксаврас Выжрын раскинул руки. Бомба взорвалась. Его залил самый яркий свет, самый чистый из всех огней, выжег в камне черную тень словно крест, черный крест, который вы можете пойти и увидать, к которой можете прикоснуться собственной ладонью, к выжженной на веки веков в момент его смерти тени Ксавраса Выжрына.

Апрель — август 1996 г.

Послесловие автора

Эпиграф, равно как и разбросанные по тексту не закавыченные цитаты, хотя и несколько искаженные, взяты из стихов Збигнева Херберта. Зато цитаты отмеченные: из Конрада, потому что Смит приводит его сознательно, что возможно, поскольку первое издание "Ядра темноты" ("Глаза циклона") появилось в 1902 году; а так же, ясное дело, из Апокалипсиса святого Иоанна в анахроничном переводе о. Августина Янковского, и именно этот перевод я посчитал наиболее соответствующим стилистике моего романа [ ... ], поскольку цитаты эти вначале переводились Смитом с современного альтернативного русского языка. Историю о приключениях сэра Джереми Боувза при дворе царя Ивана IV я взял из "Дневников Сэмюэла Пеписа" и считаю ее правдивой. Отношение Госдепартамента США к вопросу боев в Надвислянской республике основано на аутентичных высказываниях мистера Бернса, который на пресс-конференции 8 августа 1996 года представлял Государственный Департамент США, конференция касалась Чечни, и единственные сделанные мною изменения касаются географических названий и данных типа: даты, числа и т.д.

Мой рассказ во всем совпадает с логикой альтернативного развития истории во всем, кроме языка; я отказался от его полной или же диалоговой альтернативизации, понимая, что задача создания в полном соответствии с законами филологии новых ответвлений русского и польского языков перерастает мои знания и умения — пускай даже здесь мы имеем дело с отростком этих ветвей относительно поздним, потому что произошедшим уже в ХХ веке.

Примечания:

1 Глас народный, глас Божий (лат.).

2 Хейнал — исторический музыкальный сигнал, который каждый полдень звучит над Краковом. По легенде, трубач, который увидал врагов и подал сигнал тревоги, был убит стрелой. Поэтому и хейнал прерывается на половине звука. (прим. переводчика)

Земля Христа

1

Выйдя из джунглей на пляж, мужчина задержался. В джунглях царил пятнистый полумрак, а местами — тень, глубже, чем темнота ночи на Луне, поэтому глаза блондина, неожиданно атакованные иглами лучей высоко стоявшего солнца, ослепли; он стоял и тряс головой, пока к нему не вернулась способность видеть. В конце концов, белые пятна расплылись; он натянул светлую шляпу поглубже на глаза, осмотрелся, меланхолично ругнулся — и направился на юг.

Океан шумел лениво, то громче, то тише, в ритме вздымающихся и опадающих волн.

В течение десяти минут марша блондин прошел мимо шести отдыхающих. Те удивленно присматривались к нему: на всех семидесяти миллионах гектаров, принадлежащих консорциуму "Парадиз", людей, носивших одежду, можно было подсчитать на пальцах одной руки — на этом же были черные брюки, темная рубашка, даже галстук. Занимавшаяся любовью в тени деревьев парочка, увидав его, начала дико хохотать; они так и гоготали, пока у них не кончился дух. Мужчина парочку проигнорировал.

Пройдя мимо небольшого мыса, мужчина повернул на юго-запад, вдоль глубокой дуги залива, направляясь к другому, противоположному мысу. Он ускорил шаг, но потом растянул губы в невольной улыбке облегчения, узнав черты лица обнаженного мужчины, лениво растянувшегося под прибрежной насыпью.

Когда блондин остановился у самой головы голого типа, тень упала на лицо спящего.

Куда ни кинь взгляд, кроме них не было никого: джунгли, пляж, океан, небо, солнце. Привлекающий, отдаленный и глубокий отзвук гоняющихся одна за другой волн; усыпляющий концерт пораженной заклятием непонимания природы — и ничего больше.

Блондин на момент отогнул поля шляпы и вытер рукавом орошенный потом лоб. Вздохнул. После этого он присел и потянул лежащего за руку.

Проснувшийся неохотно приподнял левое веко.

— Чего? — пробормотал он.

— Сеньор Прадуига?

— Чего?

— Лопес Прадуига?

— А если и так, то что? По морде дадите? И вообще, кто вы такой?

— Меня прислал Данлонг, я с Земли Сталина, а вы забыли взять телефон.

— Да отцепитесь вы, мне что, его себе в задницу сунуть? Или в собственном поту квасить? — Лопес окинул прибывшего полным отвращения взглядом. — И вообще, я сам себе дал отпуск. Этого вам Данлонг не сообщил?

— Я ничего не знаю. Я всего лишь должен вам сообщить, что Данлонг просит как можно скорее прибыть.

— Вернусь через месяц. Ну и еще… три-четыре денька… Какое там сегодня число?

— Как можно скорее, это означает — немедленно.

— Ага. До свидания. Не заслоняйте мне солнца — не видите, что я загораю.

— Я повторяю…

— В соответствии с контрактом, я имею право на отпуск. И пускай Данлонг мне тут…

Блондин перебил его.

— Вы не поняли. Данлонг просит вас вернуться. Если бы это было обычное приказание, мы бы воспользовались кем-нибудь из обслуживающего персонала Рая. А я вас прошу.

Лопес не спеша поднялся. Это был мужчина абсолютно среднего роста, абсолютно среднего веса, и он мог бы походить на самого банального бизнесмена тридцати с лишком лет, если бы не прекрасная координация движений, грация профессионального фехтовальщика и удивительно спокойный взгляд; глаза почти что сонные.

Какое-то время он переваривал слова блондина.

— Удостоверение, — бросил он.

Посланник Данлонга вынул его из заднего кармана и с неохотой подал Лопесу. Это была толстая, небольшая карточка с фотографией блондина, идентификационными кодами (ДНК, профиль голоса, сетчатки глаз), личными данными владельца (звали его Ульрих К. Г. Тыслер), снабженная эмблемой департамента, объединенной в универсальный, принятый ООЗ логотип независимой Земли с прибавлением: "Stalin's Earth, K.T.O.G." На обороте находилась контрольная панелька. Лопес разблокировал ее и подал удостоверение Тыслеру.

Тот, вздохнув, приложил к панельке большой палец — хотя, по правде, это мог быть любой другой палец, любая область тела: для проверки генотипа годится любая клетка — панелька пожирала эпителий; папиллярные линии менять можно, равно как и цвет глаз, а вот самого себя не подменишь. Сигнал тревоги не включился.

— Ну вы и пугливый.

— Надеюсь, что это не фальшивка; правда, здесь нигде нет терминала, на котором можно было бы ее проверить.

— Паранойя.

— И я прекрасно знаю об этом. — Прадуига отвел взгляд и начал высматривать что-то в океане. — А вот теперь скажите, чего, собственно, Данлонг от меня хочет.

Ульрих снял шляпу и начал обмахиваться ею.

— Не знаю

— Он не сообщил вам, какой аргумент меня убедит? Или вы его забыли?

— Не забыл. И уже сказал: он вас просит.

— Н-да, и вправду необычно… Ладно, а сами ничего не слыхали?

— Я что, сплетни должен повторять? Так вы идете или нет?

— Это же по какой причине?

Ульрих обратил вздох к небу.

— Так я и думал.

— Вы так и думали? А что, мы откуда-то знакомы?

— Нет, нет. Целинский это предугадывал. В задницу мне кактус, сказал, если он на это пойдет.

Лопес оторвал взгляд от океана.

— Целинский?

— Ожидает в вертолете возле Врат. Мы заказали переброску на четырнадцать сорок. — Тыслер неожиданно забеспокоился. — Часы, время, — бросил он в пространство.

— Двенадцать пятьдесят одна, — сообщили ему часы.

— Черт!

— Целинский. — Лопес покачал головой. — И что во всем этом делает Стрелочник из Разведки? — спросил он, скорее, сам себя. У Тыслера сомлела рука, и он переложил шляпу в левую.

— Данлонг выслал его, надеясь, что уж он вас убедит. Как дружок дружка.

До Лопеса дошло.

— Имеется Ничто?

— Чего?

— Вы поймали Ничто?

— Я уже говорил, сплетен повторять не собираюсь. Не хочется мне оказаться в Аду.

Лопес усмехнулся.

— Это же за какую такую сплетню можно очутиться в Аду? — покачал он головой. — Ничто схватили.

Ульрих простонал:

— Мужик, смилуйся! Скажи, чтобы я отвалил, и покончим с этим. Я уже и так плавлюсь. Что ты там видишь в той воде?!

— Чего не вижу, — акцентировал Прадуига. — Повезло тебе, если бы тут была, то, скорее всего, выпустила бы мне кишки… — он заговорщически подмигнул. — Наверное, поплыла за мыс. Ладно, сматываемся отсюда, а то еще вернется…

Ульрих с облегчением выпустил воздух из легких, надел шляпу и вновь улыбнулся — улыбкой мученика.

— Тогда пошли. Спуск в тоннель находится на севере; надеюсь, что вы не имели в виду северный мыс.

— Я же не слепой. Вы тут наследили, как раненная черепаха.

Лопес обошел Тыслера и направился по следам прибывшего. Ульрих снова застонал и побежал за ним трусцой: Прадуига сразу же навязал убийственный темп.

Пройдя мыс, они заметили колышущийся вдалеке на волнах катер прибрежной стражи Ацтекской Империи. Пользуясь гарантированной консорциумом солнечной погодой, воины Сына Богов загорали на палубе, с любопытством приглядываясь к тем таинственным сверхлюдям, за одно лишь обращение к которым, за улыбку — закон карает смертью.

Прадуига с Тыслером добрались до искусственной тропы, плавной дугой врезавшейся в джунгли, минут за десять. По тропе, наконец-то заслоненные от чудовищно жгучего солнца, они добрались до спуска в станцию подземных узкоколеек Рая, которые на всей его территории были единственным средством передвижения — любое иное наверняка бы разрушило чуть ли не сказочное видение не знающей времени страны счастья и покоя. Они доехали до Врат, где Лопес поместил свои вещи в камере хранения; там, на стартовой площадке, их уже ждал вертолет.

Через четверть часа они уже находились в воздухе, направляясь в Теночтитлан.

2

— Господин майор.

— Нуууу…

— Линайнен.

— Переключи.

В миниатюрных наушниках майора, спрятанных в его ушных раковинах, зашуршал голос лейтенанта Линайнена.

— Везде наши люди. Мы держим ущелье и склоны, никто ничего не заметил.

Не отрывая взгляда от системы трехмерных Проекций, под разными углами и различным образом представлявших расстилающуюся ниже поросшую лесом котловинку, майор, нехотя, бросил:

— А как там картерийцы?

— А как всегда. В конце концов: янтшары всегда янтшары, — Линайнен рассмеялся, повторив старинный рекламный слоган.

— Если чего начнется, немедленно докладывайте.

— Такчно.

Майор щелкнул пальцами, и сержант-связник тут же прервал сеанс.

Над котловиной лениво полз серый рассвет. Майор подошел к эскарпу, замыкавшему с северной стороны скальную полку, на которой размещался командный пункт. Он был замаскирован односторонними голограммами, представлявшими ту же самую висящую над пропастью полку, голую стену за ней — все пусто и не нарушено присутствием человека, но передвинутое вперед на шесть метров, что с расстояния в полмили заметить было практически невозможно — разве что кто нацелил в это самое место лазерный дальномер или же пригляделся к нему с помощью анализатора, вот только подобным оборудованием демайское антикоммунистистическое партизанское движение просто не располагало. А во всем остальном маскировка была совершенной, она даже поглощала тепло человеческих тел, спрятавшихся за голограммами; вместо него специальные приспособления эмитировали искусственное, практически ничтожное тепло камня, тем самым обманывая спутники и вводя в заблуждение возможных дотошных наблюдателей, имеющих очки, которые детектировали бы инфракрасное излучение. В этом тоже был пересол — ведь партизаны не имели доступа к столь чувствительной технике, они не располагали каким-либо космодромом, с которого могли бы выслать на орбиту искусственные спутники. Впрочем, охотники Союза их тут же сбили бы.

И как раз по причине этих вот охотников, уж слишком действующих сувениров периода Холодной Войны — чтоб их черт, ругался про себя майор — переброска Скальпеля должна была произойти в самый последний момент, так что все нужно было согласовать до секунды. Самое последнее, чего Данлонг и правительство Земли Сталина себе желали, было бы помощь вооружениями тем, кого они собирались завоевать — а если бы Скальпель на орбите подбил бы какой-нибудь истребитель союза, анализ его останков, проведенный учеными Союза, привел бы именно к такому выводу. Время начала операции было установлено заранее, так что нападающие должны были приспособиться именно к нему, ни о каких корректировках не могло быть и речи: Скальпель нужно было вывести на здешнюю орбиту в семнадцать минут седьмого плюс пять секунд; несколько поздновато, но ни одна из трех сталинских орбитальных Катапульт над аналогичной территорией Земли Сталина ранее не проходила. Майор посмотрел на время: 5:57. Еще двадцать минут. Нет, не любил он операций со столь напряженным расписанием.

Котловина обладала формой, приближенной к сориентированному по параллели эллипсу, меньшая полуось составляла около трех километров, большая — в два раза длиннее. Вся она заросла плотной, сбитой растительностью, практически джунглями; вся территория была усеяна складками, прорыта меньшими оврагами и ярами, в которых шумели ручьи, стекавшие в довольно-таки приличную речку, вытекавшую из котловины по юго-восточному ущелью. Помимо этого, отсюда можно было выйти и на запад, через узенький перевал к северному склону — единственному, который не был убийственно крутым.

Майор буркнул пароль, и микропроцессор контактных линз, покрывающих его глазные яблоки, сплюнул приказами, сжатыми в электромагнитные импульсы: зрение мужчины тут же сделалось нечеловечески резким. Майор начал неспешный осмотр котловины, высматривая любые признаки неестественного оживления в партизанском лагере.

Его маскировочный костюм не был украшен какими-либо идентификационными знаками или же нашивками ранга, равно как и у остальных солдат — они могли служить в армии любой из здешних стран. Весьма скрупулезно было прочесано их снаряжение в поисках лишних предметов, которые — в случае поражения — могли бы заставить задуматься партизан или же слишком много рассказать яйцеголовым Союза. Одного картерийца даже отстранили по причине уж слишком сложных операций, через которые тот прошел после какой-то ранней битвы — следы этих операций остались у него на теле и наверняка удивили бы проводящих его вскрытие демайских патологоанатомов.

— Майор Круэт?

— В чем дело, Фауэрс?

— До выхода Скальпеля осталось десять минут. Нужно выслать подтверждение.

— Подтверждение даю. И запрещаю пользоваться коммуникационными лазерами.

Круэт перенес взгляд на западный склон. Перевал был занят отряд лейтенанта Ленчинского (пять техников плюс взвод картерийцев под командованием сержанта Мерфи). У них было три TZ-16 и два низкоэнергетических снайперских лазера — помимо, ясное дело, основного вооружения янтшаров. Из всех трех занятых людьми Круэта, эта точка была наиболее сложной для обороны. Перевал низкий, широкий, лес подходит к стене с обеих сторон. Поэтому было решено склон взорвать: вместе с лесом он попросту стечет в котловину — а потом любой взбирающийся по нему будет виден, словно на ладони. В свою очередь, отряд лейтенанта Линайнена (три дружины и четыре техника) получил задание отрезать партизанам возможность отхода через северный склон. На две третьих высоты тот был лишен растительности: сухая, каменистая плоскость. А вот картерийцами, окопавшимися на юго-восточной стороне, командовал сам майор. По теории, этот склон оборонять было легко — вот только он был основным и чаще всего используемым партизанами входом в котловину, так что после атаки Скальпеля, именно по нему большинство из них и попытается выбраться из ада. Майор не собирался рисковать: с Земли Сталина он привез "Цербера-1200" — самоходную, одаренную искусственным разумом смерть. Эта полуторатонная бестия одна могла остановить штурм роты танков старого поколения. Это чудо техники убийства и уничтожения было сконструировано на Земле Ханта; Мусслийцы продали Земле Сталина тысячу штук таких "зверушек" в качестве бонуса к тайне мозгового имплантанта за право в течение полувека эксплуатировать Сталинского Харона. Круэт мог оценивать, что одна такая машина была способна удержать овраг, но на всякий случай послал на склоны четыре дружины, пятая же — в качестве последнего обеспечения — расположилась за "тезеткой" с противоположного выхода. Майор Круэт был человеком систематичным, тщательным, чуть ли не педантом; он был способен убить за глупость и недосмотр, которые бы без особой причины выставили бы его людей на риск гибели. Солдаты, которыми он командовал, об этом знали (он сам постарался об этом), что придавало им своеобразное чувство безопасности: Круэт заменял им закон и богов — это он был справедливостью мира, который сам по себе, если не обязан, справедливым быть и не должен.

— Пять минут, сэр.

Полное уничтожение партизан — вот уже несколько десятков лет занозы в заднице Союза — представляло собой как бы жест доброй воли, и одновременно демонстрацию силы Сталинцев. Переговоры находились на стадии сдирания масок — Союз все еще не знал, с кем он, собственно, разговаривает. По оценкам специалистов полный перехват власти должен был произойти максимум через полтора года. Темп был и вправду рекордным. Для сравнения: Мусслийцы Землю Сто завоевывали почти что двенадцать лет, но до сих пор шли разговоры о каких-то восстаниях или организованном подполье. Земля Демайского представляла собой столь легкую добычу, поскольку на ней господствовал тоталитарный уклад, который буквально создан для закулисных завоеваний, поскольку сам из принципа удерживает население в состоянии постоянного завоевания, так что единственное, что нужно сделать истинному завоевателю — это сменить нескольких людей на верхушке властной пирамиды, тех самых, которые держат в своих руках власть абсолютную, и которые и так уже представляют для народа полную тайну. Когда после возвращения первых Разведчиков с только что открытой Земли Демайского разошлась весть, что коммунисты успели там захватить власть над всей планетой, в отделе гудели несколько дней.

Согласно анализов, представленных Бюро Поворотных Стрелок, Земля Демайского была эффектом довольно-таки поздней развилки: в 1901 году определенный негр из одного из племен Центральной Африки умер там на минуту ранее, чем был должен. (Нормой, ясное дело, была история Земли Сталина). Более глубинных, тонких и подробных прапричин так и не доискались, впрочем, они и не были столь важными. В любом случае, в результате этой безвременной смерти, сорока годами позднее Советский Союз, предводителем которого и был указанный Анатолий Демайский (отец поляк, мать украинка) — ни в коей мере слепо не верящий заверениям Гитлера — сам напал на Третий Рейх и разгромил его, в результате чего сфера его влияния достигла Атлантики. К тому же именно Советы, а не США, получили доступ к умам большинства замечательнейших физиков, работавших на немцев — и это тоже представляло собой производную тщательной, долгосрочной политики Демайского по отношению к науке и ученым. Не было Хиросимы, Нагасаки, не было и Ялты — зато был шотландский погром и Договор в Тананариве. К 1961 году одна лишь завоеванная императорской Японией Австралия не находилась под правлением Безошибочных. Теперь же майор Груэт получил задание ликвидировать последние очаги сопротивления; Сталинисты желали захватить всю Землю за один раз.

Заставляющим задуматься фактом было, что Иосиф Виссарионович Джугашвили, он же Иосиф Сталин, сделался повелителем российской империи только на одной из ранее открытых Земель, как раз на Земле Сталина — отсюда и ее название. Во всех остальных какое-то более раннее ответвление (к примеру, смерть того самого негра) такую возможность исключало. Долгое время шли дискуссии, не является ли наименование Земли именем наибольшего преступника в ее истории делом, по крайней мере, безвкусным. Но конвенция Объединенных Земель выбора не оставила: именно этот человек представлял собой существенное отличие. (Вторым заставлявшим задуматься фактом был процент Земель, существенным отличием которых были подобные человекоубийцы — он достигал семидесяти). В конце концов, название это было всеми принято; опять же, Сталин сейчас был уже в далеком прошлом. Опять же, мало кто бы протестовал против названия Земли именем Нерона — над пожаром Рима теперь уже смеялись. История ведь ни добрая и ни злая — история попросту существует.

Завоевание Землей Сталина доступа к этому миру, в завоевании которого Круэт сейчас и участвовал, без всякого сомнения, представляло собой громадный успех Обслуги Катапульт. Ведь Земля Сталина ни в коей мере не была самой богатой из всех независимых Земель, хотя именно на ней была сконструирована первая Катапульта, и как раз Земля Сталина (по причине глупости своих лидеров) задаром выдала секрет машины открытым вначале параллельным мирам — тем самым, теряя единственное преимущество, которым она располагала. Не была Земля Сталина и колониальной силой: она захватила всего лишь три Земли, из которых одна сейчас проходила период вторичного средневековья, на второй после ядерной катастрофы лишь ветер гулял под черным небом, затянутым тучами радиоактивной пыли; одна лишь Земля О'Лиета чего-то стоила, тамошние ученые в определенных областях перегнали даже Сталинцев, а запасы нефти все еще были обильными. Сама же Земля Сталина была бедной — по сравнению с такими державами как Земля Муссли или Терой. Сталинцы срочно нуждались в новых технологиях, в нефти, руде, в дешевой рабочей силе, в жизненном пространстве и плодородных землях. Им угрожал голод, угрожал кризис, угрожало неожиданное вторжение из других миров. Единственным спасением им казалась — снова же — Катапульта; они мечтали о следующей Земле: Картера или Ханта. Это была лотерея. Соотношение сил могло измениться ой как скоро.

Именно потому, сохраняя в тайне факт завоевания Земли Демайского, умело этим пользуясь — они могли получить весьма много.

Круэт размышлял, а сколько Земель было открыто на самом деле: ведь каждый думал именно таким образом.

Сержант Фауэрс подошел к майору и подал ему противогаз вместе с небольшим баллоном сжатого воздуха.

— Начинаем обратный тридцатисекундный отсчет, — сообщил он.

Круэт кивнул, отключил усиление линз, надел противогаз и черные очки.

Скальпель был катапультирован точно в указанное время. В соответствии с планом, он стабилизировал свой полет, вошел на стационарную орбиту и подал на поверхность сигнал: "Готов".

— Старт, — буркнул майор, и Фауэрс "хлопнул" по нематериальной клавише призрачного терминала — в котловину ударил гром.

Главный уровень партизанской базы располагался в восьми метрах под поверхностью грунта; мятежники могли бы защищаться весьма долго. Так что уничтожение базы было основной задачей Скальпеля. Чудовищной мощности луч его лазера резал землю словно масло; быстро и уверенно, по спирали, он направлялся к средине цели. Запрограммированную траекторию он преодолел в течение пяти секунд. После этого в титановом шаре спутника произошел взрыв; дюзы на мгновение плюнули огнем и, послушный алгоритму самоуничтожения, Скальпель рухнул в атмосферу, сгорая до неидентифицируемых остатков.

Подземная база партизан уже прекратила свое существование; а выше, на поверхности земли, безумствовал пожар. Котловина превращалась в огненный ад.

Майор позволил, чтобы огонь распространился практически на всю котловину, после чего выдал приказ:

— Поглотитель кислорода.

Загромыхало, и по крутой параболе в синеву вскарабкался сигарообразный снаряд. Через мгновение он взорвался: по небу молниеносно начало распространяться жирное облако. Майор отвернул кран баллона со сжатым воздухом.

Пожар погас в течение нескольких минут: облако — злобное и темное создание, разползшееся по небосклону — выпивало кислород, высасывало его из под себя, словно вампир кровь из жертвы.

Прежде, чем оно успело насытиться, Круэт приказал выпалить следующий снаряд.

И следующий.

И еще один. Потом он буркнул:

— Они ведь должны уже понять, что это не закончится.

Про себя он высчитывал, что противогазов и баллонов со сжатым воздухом было не более, чем у четырехсот-пятисот партизан. Часть из них погибла на базе. Все равно, оставалась еще приличная сила. Круэт считал, что поняв, будто облако так скоро не исчезнет, партизаны в панике бросятся к выходам из котловины, даже не слишком заботясь о вооружении — правда, по рождению и воспитанию будучи пессимистом, он готовился к регулярному штурму.

Где-то к северу раздался грохот.

В тот же самый момент сержант Фауэрс доложил:

— Направляются к перевалу. — И через пару секунд: — Северный склон, сэр.

Именно такую последовательность и программировал ранее компьютер — в связи с расстояниями. Через сорок секунд могли появиться первые беглецы, выбравшие дорогу через овраг.

Круэт перешел на восточную сторону полки.

Вот, появились.

Спрятавшиеся за персональными голографиками картерийцы начали регулярный, спокойный обстрел — появлявшиеся из леса силуэты падали уже после нескольких шагов. Выстрелов не было слышно: в стейрлсоны были встроены вакуумные глушители, это была последняя модель, только что выпущенная хантийской корпорацией "Стейрл Энд Сон" — фирма эта работала исключительно по заказу картерийцев, что издавна представляло собой предмет спора между ними и мусслийцами. Компьютеры прицелов пересылали преобразованные изображения на контактные линзы, покрывающие глаза солдат: любой их взгляд представлял для этих компьютеров приказ. Так что ни один из партизан не прошел и десятка метров.

А потом неожиданно в овраг вбежало несколько десятков вооруженных, хаотично отстреливающихся демайцев. Цербер посчитал, что ему самое время вступить в акцию. Раздалось сдавленное "Шштфуррхх!" — и партизаны медленно опали на землю в форме жиденького, алого дождика из крови, костей и плоти.

— Как дела у Ленчинского? — спросил Круэт у Фауэрса.

— Геройствует. Чуточку подождал и присыпал этим своим склоном пару десятков сволочей.

— Никаких неожиданностей?

— Не-а.

На сей раз невидимый Цербер воспользовался небольшой мощности лазером: невидимая для человека его игла выжгла меж глаз атакующих микроскопические дырочки: партизаны странным образом спотыкались и падали.

Картерийцы интенсифицировали обстрел.

С севера докатился протяжный, вибрирующий грохот.

— Что такое?

— Это Линайнен, господин майор. Демайцы откуда-то выкопали пусковые установки ракет "земля-земля".

— Блядь! Дай-ка мне его.

В ушах Круэта зашуршал голос лейтенанта; где-то на фоне тарахтели автоматы партизан, что-то ухало.

— Что там происходит, Линайнен?

— У этих сволочей где-то здесь оказался секретный арсенал. И теперь валят в нас из-за заслона.

— Справишься?

— Нам ничего плохого они сделать не смогут, а сами на склон не выйдут, потому что янтшары их срежут. Три… пять минут, и сами подохнут.

Через семь минут выстрелы на всех тех проходах окончательно прекратились.

Круэт подождал немного, рекомендовал выстрелить еще один поглотитель кислорода и отдал приказ отходить.

В первую очередь в пещеру должен был отступить "штаб" майора вместе с парой ящиков оборудования. Пещера проникала в глубину скалы за полкой метров на двадцать; пространство переброски — шар радиусом в два с половиной метра, проекцией которого на каменное основание был круг того же диаметра, отличающийся более светлым окрасом, поскольку количество предыдущих перебросок было непарным — размещалось точно посредине грота, чтобы избежать, в результате случайных отклонений, возможности, чтобы какой-нибудь несчастный влепился в стену. Начиная с тридцати пяти минут восьмого, каждые полминуты, Катапульта, расположенная в одной и той же точке на Земле Сталина, производила очередные переброски.

После приказа Круэта рядовой Лоон побежал вглубь пещеры, взял заранее приготовленный на пластиковой табличке распорядок возвращения (обозначенный символом "А-1", существовала целая дюжина вариантов), подождал, пока песчаный круг не исчезнет, положил табличку на поле переброски и быстренько отскочил — рядовой Лоон боялся Катапульт. Потом он же дал знак уже приготовившимся техникам; те подошли, а он расставил их возле круга, чтобы те могли войти в поле максимально быстро — такова была процедура.

Снова материализовался песок, расписание исчезло. Лоон отметил время; через минуту с момента появления подтверждения начнется серия переносов — по одному каждые девяносто секунд.

И снова — песчаный круг исчез, вернулся камень, на котором стояла зеленая пирамида.

— О'кей, пошли, — скомандовал Лоон, и техники со своим электронным ломом вступили в поле Катапульты.

То же самое происходило в подобных точках переброски на северном склоне и западном перевале.

Майор Круэт, стоя возле входа в пещеру, следил за четким выводом дружин картерийцев из ущелья. Эти знаменитые солдаты в своем полном облачении практически не походили на людей, разве что числом конечностей и общими очертаниями фигуры. Одно одевание, подготовка к акции занимало у них пару часов. Сначала, на голое тело, они надевали легкий, прозрачный комбинезон — рафинированный продукт хантийской биотехнологии, поддерживающий постоянную влажность, температуру, замыкающий всяческие раны, задерживающий любые кровотечения. На все это надевались сложные комплекты усилителей движений, одновременно предоставлявших дополнительную защиту. Потом уже собственно панцири. На них надевался маскировочный костюм. Потом шло вооружение: базовое, вспомогательное, сотня других штуковин; на спине, на уровне почек, небольших размеров баллон с воздухом, достаточным для недели форсированного марша. Одежда картерийских солдат была полностью герметичной, защищающей от приличной дозы облучения. Сапоги — высокие, тяжелые — представляли собой часть комбинезона; кисти рук были закрыты толстыми перчатками, снабженными незаметными невооруженному глазу механизмами, которые сам Круэт считал излишними (например, точечный осветительный лазер). Голову покрывал яйцевидный шлем, в свою очередь закрытый капюшоном маскировочного комбинезона. Верхняя часть лица была скрыта за зеркальной маской, в которой скрывались системы прицеливания — последний их слой представлял собой контактные линзы: янтшар мог глядеть на поле боя десятками способов, из которых человеческий даже и не был первым в списке. Нижнюю часть лица прикрывал противогаз с дополнительной защитой, поскольку противогаз представлял собой самое слабое место — из него выходил шланг к невидимому под комбинезоном баллону с воздухом. Так что закрыто было все, до самого последнего квадратного сантиметра тела. Если бы лет сто — сто пятьдесят тому назад на Земле Сталина появились подобные чудища, люди убегали бы от них с воплями.

Распространено было мнение — и очень верное — будто наемный солдат, сражающийся за деньги или по другим причинам, важнейшей из которых не является культурная обусловленность и личное отношение к делу, за которое сражаешься, не стоит ничего по сравнению с солдатом регулярной армии. Но янтшары были кем-то вроде современных швейцарцев — практически единственным экспортным товаром Земли Картера были наемники.

Земля эта была открыта терайцами. Их Разведчики быстро сориентировались в тамошних искривлениях истории: во время президентства Картера (весьма правдоподобно, что и по его причине) вспыхнула третья мировая война, в которой пошли в ход атомные бомбы, в результате чего произошло если даже и не отступление в развитии, то, в любом случае, сильное его торможение: распад государств, всех давних структур, общий хаос и всеобщая война. Нормальные животные сражались с животными-мутантами, животные-мутанты — с людьми, те — со своими мутантами, мутанты-люди с машинами — и все между собой. Война и выживание — вот в чем состояла цель: сделаться совершенным воином. И каждое последующее поколение картерийцев в этом плане становилось лучше. Терайцы принципиально ошиблись в своей оценке. Их аналитики заявили, будто бы мир, в котором царит подобная анархия, и где каждый сражается с каждым, очень легко завоевать, хотя бы на том принципе, чтобы натравливать одних против других, а еще потому, что картерийцы, если говорить о технике, остались на пару десятков лет сзади, что — в случае военной техники — является чудовищным отставанием.

Ошибка эта им стоила весьма дорого. После первых поражений янтшары быстро объединились перед лицом общего врага, начали захватывать у него оружие, кроме того, они захватили неразумно переброшенную на их Землю Катапульту, и теперь уже сами начали давить терайцев. После этого они вступили в союз с мусслийцами, которые сами давно уже точили зубы на Землю Ханта. Мусслийцы начали поставлять картерийцам современное вооружение. Через три месяца президент Земли Тера подписал мирный договор. Картерийцы сохранили свою независимость, Земля Ханта перешла под протекторат мусслийцев, к тому же терайцы были вынуждены заплатить гигантскую контрибуцию. В благодарность за поставки мусслийцы теперь имели обеспеченная помощь картерийских наемников в ходе очередных завоеваний. Со временем наемники эти завоевали себе славу совершенно непобедимых солдат. Понятное дело, в этом было много мифологии и рекламы — но много было и правды.

Янтшаров можно купить со всеми потрохами: на время данной операции в их вооружение и одежду были встроены взрывные заряды; и несмотря на какие-либо инженерные усилия, в случае подрыва существовали всего-лишь пятидесятипроцентные шансы выживания. Но у янтшаров все это было записано в контрактах, равно как и принудительная, автоматическая амнезия в случае их взятия в плен.

Последней отступила из ущелья пятая дружина, которая в ходе предварительных перебросок передвинулась в сторону котловины. Их катапультировали в два приема; потом переправили Цербера. В ходе последнего парного броска должны были возвратиться майор Круэт и рядовой Лоон.

Исчез Цербер, появился песочный круг (понятно, что на самом деле это было полушарие). Лоон кашлянул.

— Господин майор.

— Да, иду.

Они вошли в поле переброски.

— Скажете, когда останется десять секунд, Лоон.

— Семьдесят… шестьдесят восемь… — Они ждали. — Десять.

Круэт нажал на кнопку передатчика.

В шести вонзенных в землю в различных местах котловины миниатюрных пусковых установках произошли взрывы — в небо помчали серебристые сигары. Снижаясь по коротким дугам, они оставляли за собой едва видимые, реденькие облачка. Ветер быстро смыл их с синевы неба.

Подобного рода процедура — поскольку описанная выше операция представляла собой лишь часть более крупного предприятия — сделалась уже стандартной, все это было рассчитано на то, чтобы произвести впечатление на союзников. В емкостях, взорвавшихся над котловиной, находилась радиоактивная пыль. В соответствии с моделированием ситуации, имелась возможность того, что несколько, не более двух десятков партизан могло пережить нападение — ведь нельзя обладать полной уверенностью, когда в игру входит столь большая территория и столько много изменяющихся факторов — к примеру, тот самый арсенал на северном склоне: они ведь понятия о нем не имели. То есть те, которые выжили, с тех пор должны были стать живым свидетельством силы, но прежде всего — суровости и беспощадности обитателей Земли Сталина: "Вот какой конец ждет наших врагов!" Если они и замышляют какую-то пакость (а ведь наверняка замышляют), это даст много пищи для размышлений предводителям Союза: эти живые трупы, пораженные лучевой болезнью и молящие прикончить их.

Еще ни одна империя не была построена на доброте и милосердии.

— Пора! — крикнул Лоон, и не отзвучала последняя гласная, как они были на Земле Сталина.

В громадном искусственном гроте, выбитом в скале специально для потребностей операции (в своем естественном состоянии этот склон котловины на Сталине теперь открыввался идентичной, как и на Демайском, пещерой), было светло, будто в лаборатории; ослепленный Круэт, замигал. Здесь царил тот характерный для военных операций тип упорядоченного хаоса, который так привлекает гражданских. Здесь перекрещивались, отдаваемые резкими голосами многочисленных командиров, ведь почти каждый здесь имел кого-то в подчинении; урчали и ворчали машины; Катапульта, заполняющая своей металлической тушей большую часть грота, с протяжным стоном останавливала разогнанные внутри себя механизмы. Визуальный кавардак бросался в глаза — могло показаться, будто это их кто-то атаковал, а не наоборот.

Круэт спустился с платформы переброса по крутому пандусу; платформу образовывал цилиндр высотой в четыре метра и диаметром в восемь, заполненный синтетическим, хорошо утоптанным песком особого, красно-коричневого цвета, очень хорошо известным всем Разведчикам, агентам и солдатам Корпуса.

Майор заметил Мисиньского, единственное здесь гражданское лицо, который беседовал с каким-то янтшаром (человек с земли Картера, все еще в боевом облачении, стоял тылом к Катапульте, Мисиньский опирался о камень) и подошел к ним.

— Мисиньский…

— О, это вы, господин майор, — попал в тон Мисиньский.

Картериец обернулся. Зеркальное забрало было поднято, плитки систем наведения раздвинуты. Круэт узнал в нем сержанта Мерфи, командира приданных для этой операции наемников.

— В чем дело? — спросил он; затем отметил маневр Мисиньского и рявкнул: — Мисиньский, мне нужно с тобой поговорить относительно этого твоего разведовательного гения.

— Двое моих людей ранены, — буркнул Мерфи. — Левая рука, перелом кости; левая нога, вывихнута лодыжка.

— И что с того?

— Бабки они хотят немедленно.

— В контракте указан срок выплаты компенсаций… О'кей, выплатят вам эти деньги.

Мерфи кивнул, неожиданно выражение его лица изменилось.

— Господин майор, знаете этот анекдот… — начал он, перебросив стэйрлсон за спину, где черные щупальца охватили его и тут же втянули в расплющенный на комбинезоне футляр.

— Не сейчас. — Круэт повернулся к удиравшему Мисиньскому. — Мисиньский! А ну вернись!

Тот вернулся.

— Кто-то хочет вас слышать, — сообщил он, подавая майору телефон. Круэт подозрительно зыркнул на гражданского, но телефон принял.

— Майор Круэт.

— Ну, наконец-то.

— Майер?

— А кто еще? Что там за придурок утверждал, будто тебя нет?

— Потому что меня и не было. Но то, что придурок — святая правда.

— Данлонг тебя хочет.

— Что значит: хочет? Влюбился?

— Не задирайся. У него для тебя какая-то работа.

— А чем я, по его мнению, занимаюсь? Как только научусь размножаться делением, так сразу же сообщу, и вот тогда смогу делать семь дел за раз. Пока же что — я человек.

Только этот потрясающе долгий ответ на Майера, как показалось Круэту, никакого впечатления не произвел.

— Тебя снимают. Операцию берет на себя Мисиньский; военная часть уже практически и закончилась. Сегодня вечером ты должен появиться в сто шестнадцатом.

— С каких это?

Майер разумно отключился.

Круэт прикрыл глаза и выматерился.

Когда он снова открыл их, то был почти спокоен.

— Мисиньский!

3

По Пятой Аллее шествовала демонстрация связистов. Они протестовали против использования на Земле Сталина рабочих с Земли О'Лиета; эта неправдоподобно дешевая рабочая сила лишала работы сотни тысяч неквалифицированных Сталинистов, а их семьи — единственного источника содержания. Целинский зашел в салон ААА, чтобы переждать демонстрацию здесь. Гигафоны предводителей оглушительно ревели, в этом грохоте расплывался даже шум ходящих по кругу беспилотных полицейских вертолетов, узких машин с уродливыми силуэтами богомолов, снабженных автопилотами с искусственным интеллектом. Зато на земле манифестацию сопровождал отряд конной полиции. Целинский глядел на все это с безразличием. Собрание у Данлонга должно было начаться через час. Высадившись в Ла Гвардия из чартерного мексиканского парагго, он, точно так же, как и Прадуига, направился прямо к себе домой; оба, по причине работы именно в этом, а не каком-то другом учреждении, имели служебные квартиры в предместьях Нью-Йорка. Но дочка Целинского еще не вернулась, так что у Януша еще имелось немного свободного времени; такси он отпустил и пошел пешком — таксист, иммигрант с Земли Муссли, сочно выругал его на странно звучащем английском, той непереваримой мусслийской его мутации, которая в ушах Сталинистов звучала будто вдвойне дегенерировавший гангстерский сленг. Ну почему это нью-йоркские извозчики обязательно должны быть иностранцами с дефектом дикции?

В салоне ААА он встретил колдуна с Земли Земель, с которым во время неудачного разведовательного рейда в тот вторично средневековом мире сидел в одной камере, ожидая суда перед папским трибуналом, и которого лавно уже считал покойником. Только Целинского не столько удивил факт того, что Водремо жив, сколько место его пребывания: ведь Земля Земель, явная колония Земли Сталина, Пятым Департаментом все еще охвачена была плотнейшим карантином.

Он подошел и схватил чернокнижника за плечо.

— И что ты, черт подери, здесь делаешь? — спросил он на земной неолатыни.

Водремо оглянулся, Целинского узнал и оскалил зубы. Сейчас он был в шикарном темном костюме терайского покроя, длинные черные как вороново крыло волосы были сплетены в косу; на пальцах перстни, в ноздре — сережка. Он крепко пожал руку Януша.

— Какая встреча!

— Я думаю! Дух мертвеца с того света!

Водремо расхохотался; четверо негров, изучавших копию хантийской версии "Тайной вечери" тамошнего Леонардо да Винчи неодобрительно поглядели на него. Целинский зыркнул на улицу: демонстрация уже прошла. Он потянул колдуна за собой, и они вышли на улицу. Водремо сунул руку в карман и надел на нос воздушные фильтры.

— Никак не могу привыкнуть к здешней вони, — буркнул он.

Они свернули, затем еще раз. Януш выискивал какую-нибудь маленькую, уютную кафешку. Переходя через улицу, они лавировали между застывшими в пробке автомобилями; Целинский отметил, как мало среди них было машин местного производства: парочка мазд, фордов, ниссанов — все остальное, это хантийские анагуи, денатри, амуксы и спортивные кулаэ, даже выкрашенные в желтый цвет такси были произведены на другой земле. Полицейский, мимо которого они проходили, выписывал штраф неправильно припаркованному амуксу, судя по номерам, принадлежащему представительству Земли Картера.

— Автомобили!.. — фыркнул Водремо.

Они зашли в "Ниттико", двухэтажное кафе, принадлежащее пожилой мусслийской паре, уселись в углу и заказали "фотре мочоус", фирменное блюдо заведения. Целинский, обожавший мусслийскую французскую кухню, хвалил блюдо колдуну. Водремо же выразил удивление наблюдаемой в Нью-Йорке смеси разноземных культур.

Януш усмехнулся про себя.

— Малая Муссли разрастается словно рак. Уже поглотила Малую Италию. Тут настоящая мафиозная война была, они десятками друг друга резали… Не понимаю, почему вы это позволяете.

Целинский только пожал плечами.

— Таков закон. В ООЗ никто не протестует, каждый боится, что другие Земли просто закроют. Открытые для всех, частные Катапульты — это наилучшая гарантия мира. Может, ты этого и не понимаешь, но страх перед межмировым конфликтом очень велик. Во времена внутренней холодной войны нас удерживала уверенность в самоничтожении: если бы кто начал, то хана всей планете. Зато из альтернативного мира можешь спокойно засыпать водородными бомбами другую Землю, а сам сидеть в безопасности; опять же, технология Катапульт делает невозможной применение какой-либо оборонной технологии. Так что Земли-колонии нафаршированы автоматическими Катапультами с многомегатонными зарядами, размещенными в полях переброса; Катапультами, запрограммированными на автоматический контрудар в родимую Землю неприятелей, если бы от нашей Землицы уже ничего не осталось бы, и некому было бы мстить; и вот тебе самый возможный из возможных холокост на расстоянии ответа мертвой руки. И все боятся. И только в страхе — мир.

Водремо только покачал головой.

Телефон Януша зазвонил. Стрелочник вынул его, разложил. Разговор был с Землей Тера: его вели короткими, прерывистыми предложениями. Установление непрерывной связи между двумя параллельными вселенными является невозможным; а вот такая, рваная и фрагментарная связь была эффектом применения малопольных катапульт AT&T с высокой частотой переброса терабайтных носителей информации, которые всякий раз считываются и записываются заново. Учитывая энергию, необходимую для поддержания катапульт в таком "резонансном цикле", телефонные разговоры между мирами были чрезвычайно дорогим удовольствием, так что по мелочам на другую Землю никто не звонил.

— И что случилось? — спросил колдун, помешивая кофе, когда Целинский сложил уже и спрятал аппарат.

— Посольство. Хотят меня призвать в качестве эксперта в споре об адской Венере. Ладно, это неважно. Слушай, Водремо, ты мне так и не рассказал, каким чудом попал на Сталина.

О, это настоящая любовная история. В Разведке имеется некая Паулина фон Крейц, может знаешь?

— В Разведке тысячи людей…

— Во всяком случае, дорогая Паулина не могла вынести, как меня ломают на колесе: взяла Цитадель штурмом и меня освободила.

— Одна?…

— Ну… якобы контрабандой перебросила парочку янтшаров; они думали, что это приказ.

— Господи… ничего не слышал!

— Еще услышишь: будет суд, обвинения по десятку параграфов.

— А что с тобой? Какой у тебя вообще юридический статус?

— А ты как думаешь? Пятый Департамент ангажировал меня в качестве знатока, специалиста или кого-то в этом смысле… Отослать меня уже не смогли, усыпить не решились. Теперь у меня есть паспорт, я Сталинец. Так что, Януш, мы теперь коллеги по профессии. Так, где жратва?

Целинский все еще недоверчиво качал головой.

— Слушай, но ведь у этой Паулины крыша точно поехала! Теперь ее выгонят к чертовой матери и вышлют в Ад! Тоже мне, великая любовь… Вы же теперь никогда и не увидитесь.

— Я тоже так считаю.

— Что-то не сильно это тебя беспокоит.

— Так это же она влюбилась, не я.

Стрелочник внимательно поглядел на усмехающегося Водремо.

— Признайся, — шепнул он. — Как ты это сделал?

— Ну, я же колдун, не так ли?

Им принесли fautre mauchois. Они начали есть.

Януш поглядывал то на Водремо, то через окно, на гигантскую автомобильную пробку, на призрачное информационное табло, сияющее перед стеной противоположного дома: индекс Доу-Джонса перекатывался синусоидой у линии основания, сталинский ЕРТ (случайный коэффициент курсов основных валют данной Земли) катился вниз, зато мусслийский неумолимо перся ввысь. В конце концов, Муссли завоюет нас экономически, вздохнул Целинский про себя, и не нужно никакого вторжения.

— А вот скажи мне, — спросил он между одним и вторым куском, — как тебе нравится этот мир? Что тебя удивило больше всего?

— Ммм… вообще-то, ты не особо оригинален, меня всякий об этом спрашивает.

— И что ты отвечаешь?

— По разному. Все зависит от того, сколько у меня времени.

— Временни у тебя сейчас хватает. Скажи правду.

Чернокнижник задумался; пережевывая, он машинально водил вилкой по тарелке, глядя куда-то в сторону. Скорее всего, высказывание правды не входило в набор его натуральных рефлексов. Целинский по той темной, вонючей, переполненной крысами камере казематов инквизиции помнил совершенно иного Водремо. Люди меняются; обычно, в худшую сторону, поскольку, мало кто вообще в состоянии представить лучшую версию самого себя.

— Ходил я по церквам, — медленно и тихо начал чернокнижник. — Слушал мессы, наблюдал за людьми, разговаривал со священниками. Смотрел телевизор. Играл на компьютерах, входил в виртуальную реальность. Читал книжки. И вот я склепал себе такой вот девиз: Бог виртуален.

— Чего?…

— Слушай, слушай, — Водремо выпил минералки. — Сам я как бы из прошлого; но ведь я знаю вашу историю. Я из прошлого, из того мира, которым когда-то был Сталин, и разницу вижу. И не забывай, кто тебе это говорит: еретик, которого послали на костер, слуга дьявола. Так что разницей как раз и является виртуальный Бог, Бог временный, существующий только лишь в отдельных, избранных моментах, ситуациях, местах. У вас в катастрофическом темпе прогрессирует атомизация восприятия мира. Когда-то мир был целостью, и каждый его элемент соединялся с всеми другими в золотой пропорции, в неизменное равновесие философии бытия. А теперь видение мира расщепилось: если болезнь, так микроскопы, химия, специализированная медицина; если же смерть, рождение — щелк, и мы входим в религиозное пространство — телевизионная евангелизация, окончательные истины из уст героя мыльной оперы; если же любовь — пожалуйста, психология, подсознание, Фрейд — и снова этот мир несовместим со всем остальным. Даже ревностный католик думает про Бога именно как о Боге только в церкви, на похоронах или во время теологической дискуссии, либо во время склоняющего подобным размышлениям чтения, хотя с этим уже бывает намного реже. А вне этих событий Бог — это всего лишь слово, бледное сопоставление, фигура из мифологии, стоящая наравне с греческими богами, призрак из мира виртуальной реальности. Это и есть виртуальный Бог — замкнутый в чисто сакральном программировании действительности. На кладбище ты христианин, на бирже — маклер, в учреждениях — налогоплательщик, на улице — водитель, дома — муж; и все меньше точек соприкосновения. Ваша культурная сфера расщепляется, словно эти альтернативные миры, уходит ветвями в различных направлениях; вам нужны Катапульты, чтобы перескочить из мира психологии в мир религии. А я помню, знаю средневековье. Я знаю время, когда мир был единым. Я сам из того времени, из того мира. Моя память не разделена на секторы, которые считываются только лишь поодиночке. Мне хотелось поговорить об экономике колониальной системы Земли в контексте последней папской энциклики. Так не было с кем, люди не понимают, о чем я говорю. В экономике нет Бога. — Водремо отложил нож и вилку, склонился над столом и спросил на своем искалеченном сталинском английском: — Ты меня слышишь, ты меня понимаешь, Януш?

— Поздно уже, мне нужно идти. Данлонг ждет.

4

— Позвольте, господа, я вас представлю. Господа Януш Целинский и Лопес Прадуига знакомы. А это майор Эдвин Круэт из Корпуса.

Никто из них не сказал: "Приятно познакомиться".

Лопесу Круэт не понравился. В этом почти двухметровом, профессиональном солдате он отмечал беспокоящую симметрию силы тела и воли. Лопес таких людей не любил. Он не умел ими управлять. И это его раздражало.

Зато Целинский развлекался на все сто. Бормоча что-то под носом, он нагло и весело присматривался к Круэту. Тот ответил ему на удивление откровенной улыбкой.

Лопес откашлялся.

— Мне не хотелось бы портить тебе забавы, Джонни, как ты испортил мне отпуск, но…

Данлонг замахал руками.

— Это же был твой выбор.

— Только не говори мне об этом, иначе я передумаю.

— Но и ты не говори мне о вещах, которых я не делал.

— Искуситель, специально ведь подкинул мне Целинского.

В течение всего полета в Теночтитлан, а потом и в Нью-Йорк, Целинский уходил от ответа, почему он не взялся с Ульрихом за переубеждение Лопеса и остался в вертолете, хотя Данлонг отдал ему четкий приказ; Лопес подозревал, что это из опасения за Розали. Тут ему в голову пришла другая идея. А вдруг Данлоп выслал к нему Целинского как раз надеясь, что Прадуига подумает именно то, что он сейчас подумал? А вдруг это обманный ход, хитрость? Ведь если бы не брошенное мимоходом замечание Ульриха, он никогда не согласился бы прервать только что начатый отпуск. Ни Ульрих, ни Целинский даже словечком не заикнулись о новой Нити. Директор Пятого Департамента мог это запланировать, сознательно сыграть на вошедшей в поговорку подозрительности Прадуиги; третье дно? Так, может, и Целинский сознательно желал отодвинуть Лопеса от дела; в конце концов, Розали не демон.

Интриги Данлопа всегда были глубинными и запутанными.

— Это игра ниже пояса, — продолжил Лопес. — Ты знал, что я смогу сделать только один вывод. Нет, это не честно.

Директор смеялся.

— Слушайте, вы о чем говорите? — разозлился Целинский.

— Нить. — бросил Лопес в пространство.

— Нить, — подтвердил развеселившийся Данлонг.

У Целинского даже челюсть отвисла.

— А ты не знал? — удивился Прадуига.

— Нет, — признался Данлонг. — Он же мог проговориться до того, как ты согласишься, а кто его знает, что тебе стукнет в башку…

— А мне казалось, что это двойная хитрость.

— Ты меня переоцениваешь.

— Со мной пока что этого не случилось.

— Погодите, погодите, — включился Целинский. — Что там с Нитью? Когда вы ее зацапали?

— Месяц назад. Даже месяца не прошло.

Лопес поднял бровь.

— Что-то слишком быстро для анализа. Стрелочники график составили? Деревья?

— По мине Януша ты мог сориентироваться, что Стрелочников там еще не было, — сообщил Данлонг, de facto снова выкрутившись от прямого ответа.

— А Разведчики? — продолжал настаивать Лопес.

— В какой-то мере.

— Это "в какой-то мере" означает нечто паршивое.

— Ты прав.

— Слушай, может бы ты в каком-то порядке рассказывал, а то вытягиваем из тебя, как из пленного.

Данлонг подкурил сигару и глубоко затянулся.

Хозяин принимал их в салончике, прилегавшем к главному конференц-залу. Это было небольшое помещение с темными обоями, меблированное шестью низкими креслами; на полу лежал ковер ручной работы с Земли Земель. За окном в лучах заходящего солнца блестело достигающее неба главное здание Министерства Колоний; за ним, невидимые отсюда, высились небоскребы Третьего и Четвертого Департаментов. Первого и Второго не существовало, их поглотил и перехватил их функции управляемый Джоном С. Данлонгом Пятый Департамент, в настоящее время ответственный за обнаружение новых Земель, разведку, исторический анализ и завоевание — в бюрократическом смысле: военная империя Данлонга, этого современного Гувера, обладала большими, чем какое-либо министерство прерогативами и все время разрасталась. Вдали, почти что на горизонте, блистал тороидальный комплекс зданий Организации Объединенных Земель, возведенный в том месте, которое когда-то занимала Организация Объединенных Наций. ООЗ квартировало на Земле Сталина по причине ее "несомненных заслуг в сфере контактов с другими мирами".

— Как я уже говорил, эту Нить мы зацепили месяц назад. Вначале пошла классическая разведка с помощью автоматов: посекундные переброски исследовательских машин. В соответствии с процедурой, мы покрыли ими поверхность всей планеты. Как всегда, результаты были многообещающими. Атмосфера — чудо, никаких загрязнений, говорили авторы рапорта. Другие на это возражали: раз никаких загрязнений, значит, там нет людей, или же они еще не вылезли из пещер. Снимки неба не показали каких-либо изменений в расположении звежд, что исключает отдаленные по времени деформации; никаких спутников тоже замечено не было. И снова: одни твердили, что и хорошо, что спутников нет, будет меньше хлопот; вторые — что это результат умственной недоразвитости обитателей. Мы провели пикосекундные двойные запуски с орбитальных Катапульт над ночным полушарием, чтобы зарегистрировать огни жилых домов, каких-нибудь крупных скоплений или даже отдельные костры. Эффект мизерный: у нас не было уверенности в их искусственном происхождении. Это был первый этап, он продолжался две недели. После этого мы подстроили все Катапульты, сейчас они столь же безопасны, как и линейные.

Данлонг на секунду замолчал, чтобы выдуть замечательное дымовое кольцо.

— Второй этап — это глубинное проникновение. Как вы ориентируетесь, он состоит в высылке на несколько минут машин, обладающих самостоятельностью машин, единственная задача которых состоит в том, чтобы как можно больше увидеть, услышать и разнюхать. В связи с отсутствием искусственных спутников, мы решили сначала запустить нашего низкоорбитального шпика. Его мы свистнули у военных; разведка применяет этого малыша, чтобы регистрировать движения губ собеседников, по которым они потом воспроизводят содержание разговора.

— Ну, раз такое чудо техники, то, насколько знаю жизнь, что-то должно было треснуть, — заметил Лопес.

Данлонг криво усмехнулся.

— И где же времена лука и стрел, а? Ты уж, будь добр, не перебивай.

— А что, я не прав?

— Прав, прав. Нужно будет тебя пристроить на полставки штатным пессимистом. Выслать мы его выслали, но назад получили только пустоту.

— Не стану ехидничать и не спрошу, сколько же такая штучка стоит?

— Чего ты не будешь? Я же просил тебя, Лопес: заткнись. — Данлонг раздавил остаток сигары. — Значит так. Потом мы попробовали спутники со сменной подстраховкой. По сути своей, это был возврат к первому этапу. Понимаете, Катапульта выстреливала так быстро, чтобы между очередными перебросками передатчиков не могло произойти ничего такого, чего бы мы не могли проконтролировать. Одновременно с этим, благодаря такой процедуре, мы могли иметь непосредственную связь со шпиком. То есть, до поры до времени. Неожиданно связь прервалась, и в фазе возвращения страхующий спутник передавал информацию лишь об отсутствии информации. Во время двух последующих попыток было то же самое: шпики — как камень в воду.

— Послать и забыть…

Данлонг мрачно глянул на Лопеса.

— Мы отказались от искусственных спутников. Запустили наземных шпиков. Некоторые возвращались, некоторые — нет. У нас есть богатейший банк данных по тамошней растительности, животным и так далее. Так же мы исключили существование там каких-либо смертельных для сталинцев вирусных мутаций. В эволюции нет никаких значительных отклонений.

— Люди? — спросил Целинский.

— Ни следа.

— След имеется, — заметил Лопес. — Машины, которые не вернулись.

— Думаешь, их переработали на консервы? — сиронизировал Целинский.

— Дорогуша, эти так называемые наземные шпики — не фунт изюму. Такие танки в миниатюре; их изготавливают по лицензии Церберов.

— А что с теми Разведчиками?

— Какими Разведчиками? — не понял Целинский.

— Теми, что "в какой-то мере", — буркнул Прадуига.

— Мы выслали семерых, — сообщил Данлонг. — По одному из Лос Анжелеса, Каира, Берлина, Лондона и Алма Аты, еще парочку — с берегов Мексиканского Залива. Это уже третий этап. Собственно говоря, мы не должны были переходить к нему, не засчитав двух предыдущих, но выходя не было. Я решил, и я же подписал.

— И что?

— Ммм… никто не вернулся.

Какое-то время в комнате царила тишина.

— Красивые дочки автохтонных вождей? — пошутил без успеха Целинский.

— Хотелось бы мне знать, Джонни, как ты будешь объясняться перед Комиссией из этой задницы.

— Не твое дело, — твердо ответил Данлонг.

— Да нет, такое впечатление, что мое, — настаивал Прадуига. — Во-первых, ты собрал здесь, на равных правах, военного, спеца по полевым операциям, судя по нашивкам, из Корпуса по Вторжению. Во-вторых, совершенно напрасно ты заверил нас, насколько мне помнится, что Катапульты, нацеленные в ту Землю, сейчас столь же безопасны, что и линейные. И мне эта комбинация никак не нравится.

— Я поражен, — буркнул Директор с миной, абсолютно противоречащей этим словам.

— За это ты мне и платишь. Чтобы я не дал себя обмануть первым вречатлениям.

— Эй, погодите, ребята. — Целинский начал кое-что подозревать. — В чем тут дело?

— А в том, что мы должны стать следующей порцией пушечного мяса, — своим гладким басом объяснил ему Круэт. Стрелочник вытаращил глаза.

— Ты что, Данлонг, на голову упал?… Старческие заскоки?… Или считаешь нас самоубийцами?

Директор Пятого Департамента Министерства Колоний Земли Сталина поднял глаза к потолку.

— Майор Круэт самоубийца по профессии. Ты, Януш — самоубийца по натуре. Помнишь, как на Земле Земель играл в кости с инквизитором на собственную жизнь?

— А я? — спросил Лопес.

— Ты тоже согласишься.

— Почему же?

— Ты меня спрашиваешь? А зачем ты сюда прилетел? Моя интрига, а? Думал, что это Нить, ну вот тебе и Нить. Так что? Мне на злость откажешься?

— И я тебя переоцениваю? Переоцениваю?

— Да, Лопес, такие уж времена. В твоих бумагах есть и то, о чем мечтаешь, и чего ненавидишь. Ты у меня там разложен на слова и проценты. У нас разные спецы имеются…

5

В наступающей темноте, в прохладной тишине вечера продолжался танец теней — они плясали в священном обряде, призывая ночь. Хореографом был ветер, каждая дрожь тронутой им ветви тут же отражалась на поверхности земли изменением расположения светлых и темных пятен.

Постепенно контраст делался меньше. И вот воцарилась грубозернистая, мрачная серость. Поляна превратилась в один огромный, наполненный ночью сосуд.

Лесок спал.

Не очнулся он даже тогда, когда в самом его сердце появилось чужеродное тело. Повыше куста, пониже дерева; поуже, чем древесный ствол, потолще ветки. Неподвижное. С неправильными очертаниями. Человек. Он стоял и смотрел, прислушивался. Не пошевелился почти целую минуту: чем не статуя. Один раз захлопал полой его плаща, раздул волосы, зафыркал рукавами.

Потом человек исчез.

Лесок спал.

Не проснулся он и при повторном вторжении сюда фрагмента чужого мира. На сей раз, это было уже пять бесформенных фигур. Пятеро людей. Плечом к плечу, выстроенные по окружности, лицами наружу. Мужчины. Длинные плащи. Головы открыты. Руки свободны. Ноги широко расставлены, чтобы удерживать равновесие.

Один из них шевельнул губами; ни малейшего звука из-за них не прозвучало, зато оставшиеся четверо прекрасно слышали не высказанные слова. В гортани и языки мужчин были вшиты устройства, расшифровывающие немые движения органов речи, что таким образом желает сказать их обладатель, и передающие его слова — уже в качестве закодированного сгустка звуков — в "импульсаторы" интерлокаторов, миниаппаратов, пересылающих эти немые звуки непосредственно в слуховые центы мозга, причем, именно в форме импульсов, которые перебрасывались прямо в нейроны. В программе каждой говорилки был предусмотрен индивидуальный способ речи владельца, так что, несмотря ни на что, можно было узнать собеседника по голосу, хотя голоса он как раз и не издавал. Ларингофон последнего поколения: разговариваешь, не открывая рта, и никто не в состоянии узнать — без предварительного подключения к говорилке — чего ты там говоришь, и говоришь ли вообще.

— Спокойно, — сказал майор Круэт. — Никого. Там справа — это лиса.

После чего он выполнил какое-то странное движение ладонью и доложил:

— Круэт на Запись. Мы на месте. Без хлопот. Аминь.

Слово "Аминь" представляло собой повсеместно принятый во всем Корпусе Вторжения код завершения; постепенно переходили исключительно на него и другие родственные коды, чтобы в ходе совместных операций (которые случались все чаще) или же в других случаях покрытия боевых языков, не происходило помех. В Корпусе служили люди из сотен стран на трех Землях, и не вежде был распространен оборот OVER или другие, уже чисто идеоматические. Зато христианская мифология была известна каждому.

Миниатюрная регистрирующая машинка (миллиметр на миллиметр на два миллиметра) под ногами мужчин записала в своей памяти произнесенные Круэтом слова. Каждые две минуты — в дневное время, каждые десять минут — полушарие почвы, принадлежащей к территории, охваченной действием Катапульты, будет обмениваться посредством ее "выстрелов", а на этом же месте будет появляться идентичный фрагмент полянки, так же снабженный регистратором. Таким образом, связь с Землей Сталина будет поддерживаться, хотя у двух вселенных не было ни единой общей точки. Радиус действия говорилок теоретически ограничений не знал; все передачи шифровались кодом на основе случайных комбинаций.

— Давайте-ка лучше смываться из этого леса, — буркнул Лопес.

— А где ты найдешь лучшее укрытие? — лениво удивился Лопес.

— Меня беспокоит то, что те Разведчики должны были рассуждать точно так же.

— В это место никого не перебрасывали.

Коста дель Сол была весьма популярной территорией для переброски; с одной стороны, принимая во внимание привлекательность для туристов, она позволяла еще одному туристу относительно быстро раствориться в толпе; с другой же стороны, по причине близости Гибралтара, довольно часто бывала милитаризованной зоной.

— Я имею в виду то, что Разведчики наверняка рассуждали крайне правильно, как и ты. Как их научили. Ну, и что от них осталось?

— Нет, — принял решение Круэт. — Я отвечаю за вашу безопасность, и в этом смысле решения принимаю я. И я скажу: нет. Ты меня не убедил. То, что ты предполагаешь, будто бы их подготовка могло привести к неудаче миссии, вовсе не означает, что я теперь должен полностью от нее отказаться. По большей части оно основано на здравом рассудке. Я не начну делать глупостей только потому, что те, которым не повезло, тоже этих глупостей не делали.

Это было одно из самых длинных выступлений майора Круэта.

Прадуига пожал плечами.

— Во всяком случае, благодарю за обширные объяснения.

— Следующих прошу не ожидать.

Они сошли с поля переброски. Два одетых в такие же плащи солдата из Корпуса сдвинулись по приказу майора на несколько метров влево и вправо, и с тех пор они продолжали удерживать это расстояние. Сам Круэт слегка опередил Прадуигу и Целинского, в результате чего они очутились в средине треугольника, вершинами которого были военные.

Столь настырная защита Лопеса уже начала раздражать.

На северной оконечности поляны территория поднималась, чтобы затем резко опасть по направлению к ручью. На вершине этой возвышенности лежало несколько валунов, поросших мхом, а местами — даже травой. Каменный занавес.

— Здесь, — скомандовал Круэт. Целинский с Прадуигой одновременно, как по приказу, скривились. Майор эти гримасы заметил.

— Что опять?

— Ничего.

Распоряжение Разведки, указывающее производить переброску сразу же за терминатором, на темной стороне, имело множество противников, но ничего лучшего пока что придумано не было. Поначалу предпочитали стрелять Катапультами на рассвете, но ущербность данной процедуры, проявившейся во время глубинного исследования Земли Земель, привела к смене времени суток. Теперь Разведчиков перебрасывали к вечеру, давая им целую ночь на знакомство с территорией и на подготовку к походу. Переброски днем были исключены. Это распоряжение было во всех отношениях разумным, но Разведчики регулярно проклинали его: ведь им приходилось ночевать в подобных этой лесных дырах.

Один из солдат — сержант Калвер, как называл его майор — забрался на валуны и разместил там небольшой анализатор КТЗ, который должен был охранять их лагерь. Данные, передаваемые аппаратом, появлялись на Индексе майора, как только он опускал левое веко.

Помимо этого, Круэт установил еще и минипроекторы маскировочных голограмм, после чего, вместе со своими подчиненными растворился в темноте.

Целинский вздохнул, после чего настроил говорилку на закрытую беседу с Прадуигой.

— Слушай, Лопес, может ты наконец мне скажешь, почему согласился на этот идиотизм. У Данлонга в бумагах имеется на тебя крючок, или что?

Лопес поглядел на него, как на сумасшедшего.

— Ну, скажи, — настаивал Целинский. — Почему?

— Ты знаешь, чем я занимаюсь? — после долгого молчания спросил Прадуига, закурив хантийскую бездымную сигарету; он предложил пачку и Янушу, но тот отказался.

— Нет, спасибо. Ммм… психологией, так?

— В сильном сокращении. Ты расшифровываешь мир, а я расшифровываю людей. Зная различия между нашей и их Землей, я определяю разницы между нами и ними. И наоборот. Почему этот человек перерезал Разведчику горло? Потому что несчастный уселся в том святилище слева от него, да еще и одетый во все черное. А почему он не должен был этого делать? Потому что, сколько-то лет тому назад… и так далее. Понимаешь? Я раскладываю людей на первичные составляющие: на прошлое; на то, что они пережили и чего не помнят даже их предки. Это называется влиянием среды — продолжил Лопес с горечью, — истории, культуры, обычаев. Ты не делаешь чего-то, поскольку хочешь это делать, но потому, что так хотело прошлое, поскольку именно таким образом в тебе сложились воспоминания, поскольку именно так сыграл тобой мир. Детерминизм — вот что. Если бы я еще знал генетическую подкладку — а ведь каждый из нас, это всего лишь отражение, развитие собственной ДНК, независимо от того, можем мы ее прочитать или нет — так вот, если бы я знал еще и эту подкладку, тогда для меня уже весь человек был замкнут в последовательностях приказов судьбы. Мы не обладаем вольной волей; точно так же и наши начинания следовало бы анализировать как эффекты того, что записано в наших умах и клетках нашего тела, если бы это мы были объектами вторжения. Я же делаю это на чужих Землях. Не человек, но машина. Знакомясь с программой, в соответствии с которой она действует, я узнаю и программиста, мир. — Лопес засмеялся, повернув лицо к Луне, которая на мгновение показалась из-за туч. — Ты думаешь, кто я такой? Тоже марионетка… Шнурочки… Данлонг потянул за нужные, и вот я отказываюсь от отпуска, мчусь в чужие миры. А ты сам кем себя считаешь?

— Не знаю… Человеком, собой, Янушем Целинским. Я так думаю, — ответил Януш, до абсурда осторожничающий перед лицом такого вот Лопеса.

— Ага. Но вот почему ты так думаешь?

Целинский фыркнул, поскольку это его уже начало раздражать.

— Ты так и не сказал, почему ты решил участвовать в этой операции, — сменил он тему.

— Я решил?

— Не выкручивайся. Это все примитивные объяснения, так убийцы оправдываются перед судом.

Лопес пожал плечами.

— Нет, я и, честное слово, не знаю. Может потому, что все время надеюсь, будто найду где-нибудь такой чудесный, безумный мир, в котором человек был бы человеком, а не роботом. Не знаю… — Прадуига слегка усмехнулся, склонил голову, машинальным движением спрятал в карман окурок не дающей пепла сигареты; затем прикрыл глаза, как будто упился хрустальным ночным воздухом. — Я уже просто не верю в человека.

6

— Что это?

— Черт… Комар.

— А я думал, что по утрам комары не кусают.

— Напрасные желания.

— Смерть комарам.

— Смерть!

Шмяк.

Они шли по одной из каменистых равнин Андалузии, солнце тщательно вырисовывало их длинные тени. На Земле Сталина здесь бы зеленели знаменитые испанские виноградники — но это не была Земля Сталина. Они даже не знали, называют ли ее Андалузией возможные туземцы.

Костюмы, что были на них, защищали от холода и жары, различных видов излучения — они могли служить для сотен различных целей, так уж они были спроектированы; основной же их целью было дать Разведчикам возможность приспособиться к какой угодно моде — или ее отсутствию — царящей на исследуемой Земле. Из отдельных элементов можно было составить более трехсот комбинаций. Но пока что эта функция применения не имела: Круэт покрыл группу подвижной голограммой. Он бы этого не сделал, если бы существовало обоснованное предположение, что цивилизация, за которой они должны шпионить, может эту выявить задачу выявить — и тогда ни за кого иного, как за шпионов, их принять не могли.

— На пять часов, в сотне метров над землей, шесть километров, — доложил внезапно сержант Хо, пакер с мрачными буркалами, со слегка ориентальными чертами лица, а ростом даже выше Круэта.

— Не знаю, что это такое, сэр, — говорил он, напрягая свой искусственный соколиный взгляд. — Крыльев не вижу. Лопастей не вижу. Не вижу сопел или реактивной струи. Не вижу тепла какой-либо системы привода. Скорость постоянная в пределах полутора Махов. Мимо нас пройдет на расстоянии четырех и двух третей километра. Точные данные перебрасываю на ваш Индекс.

Индексом называли нематериальный, трехмерный экран, "висящий" у них перед глазами, но существующий только в их мыслях, действующий же по принципу, аналогичному принципу действия популярных призрачных часов, также не существующих, едва лишь "симулированных" и видимых в любой форме пользователем, как только он прикрывал правый или левый глаз.

Круэт дал знак, чтобы группа не останавливалась и не меняла темпа передвижения.

— Я не регистрирую действия каких-либо активных прицельных систем, — продолжал Хо. — Он нас либо не заметил, либо игнорирует, или же его системы остаются пассивными.

Через мгновение объект скрылся за горизонтом.

— Что это было, Круэт? — спросил Лопес.

— Вы же сами слышали, — пробормотал майор. — Линия была открыта.

— И каким чудом эта штука летела?

Круэт пожал плечами — этот жест они отметили как неожиданное вздутие плаща: порядок движения поддерживался еще со вчерашнего дня, и майор опережал Лопеса и Целинского метров на пять.

— Антигравитация? — бросил Круэт. — Телекинез?

Целинский забеспокоился.

— Вы думаете, антигравитация? Черт… минуточку. Так, модель уже имеется. — Через его не вполне человеческий мозг у него мчались последовательности понятий и образов, генерируемых аналитическим программным обеспечением привитого чипа Стрелочника и не выражаемых вне языкового пространства его искусственных мыслей. — Знание антигравитации включает и парочку других вещей. Я перебрасываю вам все это на Индексы; сами видите — веселого мало. Предлагаю снять голограмму: восемьдесят семь процентов вероятности того, что она им известна.

— Хорошо, снимаем, — согласился Круэт и отключил миметическую систему.

— А может, это вообще не люди? — буркнул Калвер. — Что вы на это, господин майор?

— Только этого нам не хватало, — ругнулся под нос Лопес. — Не люди, тогда кто? Муравьи? Каких размеров была эта летучая коробка?

— Сарай.

— Тогда, скорее всего, не муравьи, — вставил свои три копейки Целинский.

— Метра под два, — беззвучно рассмеялся Калвер.

— А шуточка то не веселая, — фыркнул развеселившийся Януш. Лопес удивленно глянул на него; Целинский не улыбался, чтобы не позволить выползти на лицо другой гримасе.

— Глупости вы несете! — рявкнул Круэт. — Что, эволюционной диаграммы не видели? Отклонений нет.

Они продолжили марш. Поднявшись на очередной холм, Круэт притормозил.

— Внимание! — "крикнул" он через говорилку. — Человек. Мужчина. Лет пятнадцать — восемнадцать. Лежит на спине, руки за головой. Скорее всего, спит. Сорок два метра, прямо впереди. Лопес. Ты.

Прадуига начал карабкаться на холм.

— Во что он одет? — допытывался Целинский.

Лопес уже был на вершине, поэтому проинформировал сам:

— Серо-белая холстина, похожая на тунику, — после чего в быстром темпе начал переодеваться, пытаясь сделать свою одежду похожей на одежду юноши.

— Окружай, — приказал тем временем майор.

Лопес неспешно спустился с холма и подошел к лежащему. Лишь только он остановился, парень открыл глаза.

Классическим способом поведения в такой ситуации, рекомендованным всеми учебниками Разведчиков, было ожидание с улыбкой на лице, пока туземец не заговорит первым — тогда без особых хлопот можно было перейти на язык, которым тот пользовался, не выдавая собственное незнание по данному вопросу. Все Разведчики, агенты, все, кого в разведывательной фазе перебрасывали на чужую Землю, ранее проходили гипнотическое обучение более тысячи основных языков, диалектов и наречий, которыми могли пользоваться здешние обитатели. Конечно, это вопрос не решало; иногда, в мирах, отклонившихся от общей линии очень давно, сталкивались с языками, на Земле Сталина просто не существующими, оригинальными или слишком уж жестоко отличающимися от сталинской их версии — но такие случаи были относительно редкими.

Лопес молчал.

Парень молчал.

Скрытые от их взглядов солдаты и Целинский вслушивались в эту тишину.

— А вдруг он набросится на него? — беспокоился Януш.

— Да, риск имеется, — согласился с ним майор.

Тут парень о чем-то спросил.

— Классический арамейский, — идентифицировал язык Хо. — Спрашивает, не желает ли Лопес чего-нибудь, — прибавил он, правда, совершенно напрасно, ведь арамейским владели все.

Прадуига смочил языком губы. Уже добрых пару часов он общался только посредством говорилки, не произнося при этом слов — и вот теперь, на мгновение, его охватил иррациональный страх, что он не сможет нормально общаться, что говорилка отняла у него способность к речи.

Но это было только мгновение.

— Приветствую тебя, — сказал он.

Юноша поднялся и слегка поклонился.

— Приветствую, ответил он. В его голосе можно было уловить легкое удивление.

Лопес тряхнул опущенной рукой, чтобы отогнать малых демонов страха. Начинается. Загадка в загадке в загадке. Но это тоже было наркотиком, вредной привычкой.

Он поступил в соответствии с рекомендациями учебников, но и в соответствии с собственным опытом: с самого начала он предстал своего рода чудаком, чужестранцем — не отвечая на приветственный, по сути своей, как ему казалось, риторический вопрос юноши, но приветствуя его очень серьезно. Было лучше с самого начала задекларировать себя в качестве иностранца, а не выдавать себя за своего, чтобы впоследствии не нарваться на различного рода подозрения. Было хорошо и дурака свалять — сумасшедшему все можно.

Прадуига не был Разведчиком, и поход в чужой мир на столь раннем этапе его завоевания и для него самого был новинкой, обычно он проводил свои эксперименты — по той или иной проблеме — когда данная Земля уже находилась под скрытым или явным господством его работодателя, поэтому сейчас он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Видишь ли… я путешественник. И я не очень знаю, где очутился. То есть… что это за место.

Лицо парнишки искривилось в смертельном изумлении. Лопес и сам занервничал. Он никак не мог оценить собственное поведение таким уж странным.

— Ты чужой, — заявил юноша на странном немецком.

— Блин, какой-то доморощенный полиглот, — саркастично заметил Целинский.

Немецкий. Что здесь происходит? У Прадуиги мелькнула мысль, а может это его костюм, случаем, свойственен для здешних немцев. Или это какая-то экскурсия из Германии шастает по здешней округе, поэтому парень принял за ее заблудившегося участника.

На всякий случай он ответил тоже по-немецки:

— Да, я чужой.

Парень молчал, не шевелясь, он пялился на Лопеса.

— Ты не мог бы мне сообщить, где я нахожусь? — спросил Прадуига, продолжая пользоваться немецким языком.

Теперь лицо парня было искривлено испугом.

— Ты не… — сказал он на наречии индейцев навахо; третьего слова Лопес толком и не понял. Это было одно из тех странных, многозначных слов, которыми обилуют древние языки обществ, пропитанных магией и мистицизмом и живущих в чистой, естественной дружбе и ненависти к собственным богам. Никто, кто не родился навахо, никогда полностью не поймет этого наречия. Так что же означало слово, произнесенное парнем? Некий вид законченности, целостности; в нем еще были святость и предназначение; еще — превосходство, божественность, но и добро.

И едва лишь закрыв рот — парень исчез.

Майор с солдатами, а за ними и Целинский выскочили из-за холма — они наблюдали за происходящим глазами Лопеса, слушали посредством его ушей, и их точно так же шокировало исчезновение туземца.

— Что это было? — захлебывался Целинский, разглядываясь по сторонам, словно уверенный, будто бы юноша вовсе не растворился в воздухе, но прячется где-то рядом — но вот где?

— Я правильно понял? — спрашивал майор. — Он обвинял тебя в том, что ты не святой?

Хо с Калвером, переключившись на замкнутую линию, обсуждали технику дематериализации пацана, — одновременно прослеживая за округой своими нечеловеческими глазищами.

— Может, это с самого начала была голограмма?

— Ты же видел на Индексе: он был на всех системах майора.

— Или это какое-то новое поколение голограмм… — без особой уверенности бросил Калвер.

— Скорее уж, телепортация.

— Тоже, придумал. Движения воздуха не было. Скорее, это похоже на выстрел Катапульты с переменным по форме полем переброски.

Лопес сидел на камне и не отзывался.

Целинский недоверчиво покачивал головой.

— Мне тут в голову пришла такая мысль, — буркнул он через пару минут. — А вдруг они применяют данный язык как мы акцент или голосовую интонацию? Это означает… каждый язык обладает своей характеристикой: один твердый, другой более тонкий… Может, они знают — и не обязательно, что посредством гипноза — все языки и применяют их любые комбинации, в зависимости от того, что и как они желают сообщить.

— Ага, понял, — кивнул Круэт. — Хотя, в случае применения такой интерлингвистической технологии в общепланетном масштабе более вероятным, мне кажется, формирование некоего амальгамного, общего метаязыка. Но я в этом не специалист. Не важно, это вопрос побочный. Меня беспокоит его исчезновение. И думаю, не следовало бы в подобных обстоятельствах…

Целинский вопросительно глянул на Прадуигу, тот лишь пожал плечами.

Майор махнул рукой, заблокировал говорилку и начал начитывать рапорт, который будет записан в одном из двух попеременно появлявшихся в данном мире регистраторов. Закончив, он пролаял: "Аминь", и миллисекундный, напитанный информацией импульс помчался к отдаленному за пару десятков километров леску и спрятанному в нем полю переброски.

— Ничего, — доложил Калвер. — Здесь никого нет.

Круэт ожидал.

— Пошли, — решился наконец Лопес.

Через полчаса они вышли на плоскую, поросшую высокой травой равнину с разбросанными то тут, то там скоплениями низких деревьев. Вдалеке маячила тонкая, темная полоска, которая могла быть дорогой.

— Дорога, — подтвердил майор. — Но я не могу идентифицировать типа покрытия.

— Там кто-то есть, — прибавил сержант Хо. — Стоит там. Его заслоняют кусты, я вижу его в инфракрасных лучах. Мужчина, среднего роста. Не шевелится. Что он там делает?

— Отливает в те кустики, — буркнул Целинский, глядя в небо — кристально голубое синевой пламенного льда.

Они пошли быстрее; сержанты выдвинулись чуть вперед. Хо с Калвером были урожденными сталинцами: хотя надежность картерцев вошла в поговорку, на столь раннем этапе вторжения наемников не использовали, равно как и иностранных экспертов. Хо с Карлвером, по причине частой работы на чужих Землях на начальной стадии их завоевания, должны были пройти полную подготовку, предусмотренную для Разведчиков — по сути своей, они и были Разведчиками; на Земле Земель разведкой занимался исключительно Корпус.

Второй встреченный ими туземец оказался мужчиной тридцати с лишним лет с огненно рыжими волосами, одетым в широкие штаны и странную рубаху с рукавами-буф; по его костюму, равно как и по одежде мальчика, нельзя было сделать вывод о их происхождении и примененной для производства технологии, если вообще какая-либо технология применялась.

Мужчина ожидал их.

— Приветствую вас, — произнес он, слегка кланяясь Лопесу, хотя товарищи сталинца были для него невидимыми, и он вообще не имел права их заметить.

Прадуига неспешно вступил на шоссе. Так он подумал о дороге в первый же момент: шоссе. Вот только это шоссе прогнулось под ним, он провалился в него по самые щиколотки — поэтому он тут же пересмотрел свою обувь: босоножки.

— Выходите, — приказал он с помощью говорилки.

— Не очень-то хорошая идея, — начал спорить майор.

— Вы не можете больше скрываться. Выходите.

Они вышли. Рыжеволосый не проявил какого-либо удивления.

— Откуда ты знал, что мы придем? — спросил Лопес все еще по-арамейски, со свободой, дающей понять, будто он знаком с рыжим кучу лет — поскольку рыжий вел себя точно так же. В глазах Прадуиги это выглядело весьма неестественно.

— Так должно было случиться, — ответил туземец на здешней латыни.

— Тебе кто-то сказал?

— Нет.

— Получил от кого-то известие?

— Так было предназначено. — Латынь. — Этот свет. — Древнеегипетский. В нем слово "свет" означало и нечто божественное.

— Что-то я тебя не понимаю, парень, — бросил Лопес по-английски.

— Мне очень жаль. — Древнегреческий. Рыжего прямо скрутило от неудобства.

— Как тебя зовут? — спросил Целинский, тоже по-английски.

— По разному.

— Ну, например. Как мы тебя должны называть?

— Охлен, — поколебавшись, ответил мужчина.

— Почему ты используешь столько языков? — спросил Лопес, приняв идею Целинского ограничиться исключительно английским, раз для Охлена это никакого значения не имеет, зато сами они в английском чувствуют себя уверенней.

— Вы тоже.

— Откуда ты их все знаешь? — не уступал Прадуига.

— Знаю.

— И кто тебя им научил?

— Никто. Я их имею, — ответил рыжий, на этот раз на каком-то из африканских наречий, а Лопесу уже и не хотелось выяснять, что означает заявление, что он эти языки имеет. Этого Охлена они допрашивали будто подозреваемого в убийстве; и что самое странное, сам Охлен, казалось, ничего против этого и не имеет. Реальность всей ситуации делалась совершенно неестественной. А может, нам даже придется его убить, мелькнула у Лопеса мысль.

— Где мы, собственно, находимся? В каком государстве?

— Государстве?

— У вас нет деления на государства? — спросил Прадуига, уже полностью отказавшись от идеи выставлять себя чужеземцем.

— Уже более двух тысяч лет, — нисколько не удивившись, ответил на это Охлен.

— Но ведь какое-то правительство имеете.

— Нет, у нас нет никакого правительства.

— Блин! — буркнул через говорилку слегка дезориентированный Лопес.

Основное, что должны были узнать достойного этого имени Разведчика, это проблемы политического деления данной Земли и видов правления. Для Разведчика эти вопросы должны были являться первоплановыми; Разведчик непрерывно был обязан размышлять — и действовать — имея в виду скорейшее вторжение.

Процедура завоевания Земли, на которой не существует одно могучее государство, равно как не существует сильной надгосударственной организации, то есть, процедура, применяемая в большинстве случаев, пускай и сложная, была уже достаточно хорошо разработана, хотя, в основном, методом проб и ошибок. Вначале доводили до победы одной идеологии (прекрасно, если она совпадала с идеологией открывателя, хотя это и не представлялось условием sine qua non) и к общепланетному объединению на ее основе, под контролем уже единственного государства: в этом случае стираются границы, появляются более слабо связанные структуры. Обязательна унификация культурных, исторических, этичных ценностей — это ослабляет связь с данной конкретной страной и, следовательно, с Землей вообще, ослабляет при этом и сами эти ценности. Затем начинается процесс постепенной дискредитации всяческих организаций и личностей, обладающих влиянием на общественное мнение, и которые впоследствии могли бы представлять помеху, затруднение — данный процесс должен быть незаметным, поэтому рекомендовалось максимально растянуть его во времени. (На этом же этапе вводится контроль над рождаемостью, обязательная регистрация генетического материала, личные идентификаторы и коды и т. д.) В свою очередь, ведется работа по созданию независимой от чьей-либо воли, зато склонной к кризисам экономической системы. Кризис, раньше или позднее, приходит, и вот только тогда входят завоеватели, провозглашая: "Вот мы несем вам помощь, братья из иного мира!" Обитатели же здешнего мира уже настолько ослаблены, что не имеют ни возможностей, ни желания сражаться. А даже если и сражаться — то они и так уже не знали, ради чего и за что.

В свое время Лопес написал, в большей степени для забавы, нечто вроде пособия для завоевываемых; но его внесли в списки обязательной для изучения литературы кандидатов в Разведчики. В книжек он писал, каким образом можно узнать, что готовится вторжение в твой мир, что в твоей реальности присутствуют чужаки из другой ветви вероятности. Если на твоей Земле происходят неожиданные изменения в конфигурации властных систем, не срабатывают длинноволновые социополитические процессы, история складывается вопреки логике; если происходит усиление пацифистских стремлений, объединения с целью реализации этих стремлений, разоружение; если растет роль международных, общемировых учреждений; если царствовать начинает, в качестве универсального, один язык на Земле; если начинает доминировать только один культурный образец; если вокруг науки и ученых создается более, чем нормальная атмосфера; если рассыпаются, словно из средины, Церкви, и точно так же обрушиваются посредством доктринальной и завоеванной святости до сих пор нерушимые все религии и авторитеты — все это первые и неизбежные знаки того, что невидимые эмиссары чужой вселенной, потягивая за невидимые шнурки, готовятся уже поглотить твой мир собственной межвероятностной империей избранников случая. Говоря по правде — тут нечего скрывать — Земля Сталина и сама соответствовала данной схеме. Не столь давно по Департаменту ходила следующая загадка-шутка: "Агентом какой сверхЗемли является Данлонг?" И сам Данлонг смеялся над этой шуткой. Другое дело, что, будучи этим агентом, именно так он и должен был поступать).

Так что, единственной системой, гарантирующей независимость, во всяком случае, значительные затруднения в завоевании и невозможность его тайного проведения — является анархия, то есть, отсутствие какой-либо системы.

И вот сейчас Лопес узнает, что на данной Земле не только организованных государств нет, но и вообще нет никакой власти.

— А торговля? Кто ею заведует?

— Торговля? — удивился рыжеволосый.

— Раны божьи!.. — простонал по-польски, почти умоляюще, совсем уже сдавшийся Целинский.

— Что? — вопросительно глянул на него Охлен.

Целинский лишь махнул рукой.

— Это такое выражение.

Но не напрасно Прадуиге платили так много.

— Он имел в виду раны Иисуса Христа, — вежливо разъяснил он.

— Что? — повторил совершенно дезориентированный Охлен.

— Ну, Его распяли…

— Распяли?…

— Разве ты не слышал о Нем? Родившемся в Вифлееме?

— Да, да. Но Его не распяли.

— А что же с Ним случилось?

— Ничего/Все. — Рыжий воспользовался каким-то непонятным наречием.

— Тогда как же Он умер?

— Не умер.

— Да нет же, умер. Вознесся на небо.

— Неее…

— Так что же: Он все так же находится на Земле?

— Естественно.

Целинский склонил голову набок.

— Ты… веришь… в того Бога?

Охлен был изумлен до испуга; все эмоции, даже самые мельчайшие, отражались на его лице как на экране. Сейчас изумление вырывалось из него бурным потоком.

— Верю ли я? Он есть.

7

Охлен пригласил их в собственный дом, расположенный в ближайшей долине, которая поросла чуть ли не по-парковому устроенным лесом. Там протекало несколько ручьев, блестел пруд.

Та самая дорога, на покрытие которой Прадуига никак не мог надивиться, велка как раз к дому рыжеволосого. Меж деревьями она вилась совершенно хаотично, и казалось случайностью, что в конце концов — путники увидали это с края котловины — дорога доходит до дверей домика.

Птички поют, хрустальное сияние солнца, — размышлял Калвер, впервые глядящий на этот мир людскими глазами, — воздух, словно нектар, в нем запах вечернего покоя, искушающий аромат ленивой нирваны; здесь я хотел бы жить. Рай, рай, — подумал сержант, после чего перед глазами у него предстал длинный перечень способов уничтожения дома Охлена километров с трех.

У Круэта имелись другие беспокойства.

— Лопес, нельзя назвать это хорошей идеей.

— Я прекрасно знаю об этом. Вот только что другое, кроме отступления, можем мы сделать? Ведь этот тип отвечает на все вопросы, это просто идеальный проводник, да еще и к себе домой нас ведет.

— И вот как раз это и есть самое подозрительное. Его подставили. Тот пацан сообщил, что по округе шастает пятеро подозрительных типов, спрашивающих всякие глупости, и вот — на тебе — появляется туземец, охотно отвечающий на любые расспросы.

— Что-то ты разговорился…

— Не нравится мне эта ситуация. — Охлен улыбнулся майору, и Круэт, не переставая "говорить", улыбнулся ему в ответ. — Повторяю: нам нужно вернуться. Это же мнение я представлю в ближайшем рапорте.

Раздраженный Прадуига переключился на говорилку Целинского.

— Ну что, прогнозы у тебя уже имеются?

Тот лишь "откашлялся".

— Так есть или нет? Или машинка, которую носишь в голове, приказала долго жить?

— Отвали, Лопес, а? Моя программа способна справиться с любой исторической, политической или социологической проблемой, но вот теология ей не по зубам. Такой деформации никто не мог предусмотреть. Так каким образом может она проанализировать, или хотя бы определить, начинания Бога? Какой тут можно применить личностный профиль? Каким образом размышляет Бог? Какими категориями? Так что не требуй от меня невозможного. Я только Стрелочник, а не философ.

— Но ведь Христос был человеком. Или до сих пор является.

— Ясное дело. Но из мертвых он воскрес не потому.

— Здесь он не воскресал.

— Знаешь, поспорь-ка лучше с Круэтом.

Дом Охлена представлял собой трехэтажное деревянное строение, не похожее на что-либо, виденное Прадуигой до сих пор, а видел он в посещенных им паре десятков миров много чего. Как и следовало ожидать, данный архитектурный стиль не имел своего соответствия на Земле Сталина. Лопес назвал бы его природным стилем — но даже само слово "стиль" предполагает подражание чему-то, искусственность, в то время как дом представлял собой продолжение леса. Трудно было себе представить, что его построили — он, скорее, вырос, вместе с деревьями, с травой, вместе с весной.

— Красивый, — похвалил дом Лопес.

Охлен поглядел на него как-то странно.

Тут через говорилку отозвался Круэт:

— В дом не заходим.

— Что?

— Мы уже и так повели себя глупо. Так что я никому не разрешаю входить в этот дом. Я отвечаю за вашу безопас…

— Да, знаю.

Охлен открыл дверь.

— Проходите, проходите, — урчал он на кантонском диалекте, обезоруживающе улыбаясь.

Прадуига выругался про себя. Да этот тип от отчаяния готов кончить самоубийством, если не войдем. (Неправда: самоубийство — это смертный грех.)

— Мне очень жаль, Охлен, — сказал он вслух. — Мы не можем туда войти. Во всяком случае, не сейчас.

Улыбка с лица хозяина сползла болезненно медленно. Ведь я этим ранил его, неожиданно для самого себя подумал Прадуига.

— Ладно, — буркнул рыжий. Он даже не спросил, почему гости не могут переступить порог его дома.

— А можно с тобой поговорить? — Лопесу хотелось затереть впечатление, вызванное отказом принять приглашение. — Где-нибудь тут, — махнул он рукой, указывая на стоявшую над прудом беседку. — Хорошо? Ладно?

В это же время Круэт через говорилку отдавал приказы своим сержантам:

— Проверьте эту халупу. Только незаметно.

Калвер с Хо разошлись по сторонам прогулочным шагом.

— Ясное дело, — ответил Охлен. Слишком даже охотно, по мнению Круэта.

В беседке царила тень, приятная прохлада; воздух пах сыростью подземных гротов. Здесь стоял столик и четыре красивых, мастерски вырезанных стула, выглядящих слишком деликатными, чтобы выдержать вес взрослого мужчины. Лопес никак не мог понять, из чего они были изготовлены — то ли из какой-то неизвестной породы дерева (а ведь в здешней эволюции никаких отклонений не было отмечено), то ли из пластмассы.

Именно Круэт был тем, кто сел рядом с Охленом.

— Идиоты, он же не кусается, — буркнул он через говорилку после минутной растерянности, когда все сразу пожелали занять место напротив туземца.

— Ты не сердись, обратился к Охлену Лопес. — Мы не хотели тебя оскорбить. Просто, мы не можем туда войти.

Тот перепугался.

— Да я совсем не сержусь! — энергично начал отрицать он.

— Почему он на все реагирует столь эмоционально? Что ты на это, Януш? Неужто здесь все такие впечатлительные?

— Ничего не знаю. Я только Стрелочник.

— Тебя не удивляет, что мы задаем такие вопросы?

— Нет?

— Ты ожидал нас?

— Да.

— Я же говорил, — заметил через говорилку Круэт. — Как ты думаешь, кто мы такие?

— Гости.

— Ну да, мы твои гости. Ну а кто еще?

— Вы люди. Его гости.

— Кого его?

— Его.

— Ты имеешь в виду Иисуса? Бога?

— Да.

— Так это Он приказал тебе ожидать нас там?

— Нет, нет, нет, — энергично закачал головой Охлен.

— Тогда, откуда ты узнал?

— Знал.

— Откуда?

Охлен был явно дезориентирован.

— Знал, — повторил он на следующем, еще более туманном языке.

— Телепатия? Общественное сознание?

— А почему ты ожидал?

— Чтобы приветствовать вас. Вы же гости.

Лопес вздохнул, признав себя побежденным.

— Выходит, ты должен нас угостить? — фыркнул он.

— Да, — очень серьезно согласился Охлен.

— Только не говори ему, что мы ни черта не понимаем из его слов, иначе у него снова начнется депрессия.

Неожиданно в беседу вмешался Круэт:

— Что ты думаешь о нас и о нашем поведении? — спросил он в лоб, поскольку до него дошло, что здесь не понимают слова "неискренность".

— Мое мнение? Я рад встрече.

— Почему?

— Как это, почему? Не понимаю.

Лопес готов уже был задать следующий вопрос, как Охлен вдруг вскочил с места.

— Прошу извинения, но как раз вернулась моя жена, — сказал он и поспешил к дому.

— На придурка похож, — сказал Целинский. — "Не понимаю, не знаю, да, нет". Дебил, короче.

— А может, сумасшедший? — бросил Круэт.

— Для нас или для них? — фыркнул Лопес.

— Знаю, знаю, — кивнул Целинский. — А вдруг он и вправду местный сумасшедший: живет себе на отшибе, веря, будто Христос не погиб на кресте, и приветствуя каждого встречного словно долгожданного гостя, которого послал ему Бог. Это даже более правдоподобно. Вы обратили внимание: он ничем не интересуется, он как бы над этим; верит, будто то, что себе надумал, существует на самом деле, что мы как раз те, кем бы он желал, чтобы мы были.

— Скорее уже, знает; это уже не вера, а знание. Как ты и сам, впрочем, заметил.

— Вот именно: "знание". Последняя ступень сумасшествия.

— Ну ладно… А телепортация того парня? Летающий экипаж? Дар языков? — не сдавался Лопес.

— Может, он подражает апостолам?

— Здесь апостолов наверняка не было… Твоя гипотеза, это, по сути, оборона перед необходимостью принятия… необходимостью поверить в этот мир, из которого Бог никогда не уходил. В такую вот безумную реальность. Откуда нам знать, какими были дальнейшие начинания Христа? У него было две тысячи лет. Он мог сделать с Землей все, что только хотел. Абсолютный повелитель, и даже не повелитель, поскольку это даже не подчинение себе чего-то, это просто владение.

— Чего это ты так кипятишься?

— Эй, Януш, — скривился Прадуига. — Ты только подумай, что из всего этого следует. Подумай только, кто мы такие для Бога. Подумай над теми Разведчиками, которые не вернулись. А вдруг и вправду Охлен — это ангел?

— Ангел?

— Как бы там не было, это Земля Иисуса Христа.

Их беседу прервал сержант Калвер.

— У них тут настоящая библиотека. Тысячи книжек. Сокровища.

— Вы что, туда вломились?

— Нет, забросили в окошко минишпиона. Сейчас мы с другой стороны этого деревянного дворца.

— И что в этой библиотеке?

— Как раз просвечиваем четвертую выбранную случайно позицию. Ни одна из них не отрицает версию Охлена.

Это был классический тест. Источник информации Разведчика мог сознательно — или несознательно — лгать; сам этот источник мог быть сумасшедшим или просто непрезентативным для большинства исследуемого общества — но даже если бы он располагал необходимыми средствами, он просто был бы не в состоянии подделать весь банк данных или книжное собрание. Такое попросту невозможно, неисполнимо для одного человека: таких омнибусов просто-напросто не сущ