КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 398144 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 169237
Пользователей - 90545
Загрузка...

Впечатления

ZYRA про Соловей: Вернуться или вернуть? (Альтернативная история)

Люблю читать про "заклепки", но, дочитав до:"Серега решил готовить целый ряд патентов по инверторам", как-то дальше читать расхотелось. Ну должна же быть какая-то логика! Помимо принципа действия инвертора нужно еще и об элементной базе построения оного упомянуть. А первые транзисторы были запатентованы в чуть ли не в 20-х годах 20-го века, не говоря уже о тиристорах и прочих составляющих. А это, как минимум, отдельная книга! Вспомним Дмитриева П. "Еще не поздно!" А повествование идет о 1880-х годах прошлого века. Чего уж там мелочиться, тогда лучше сразу компьютеры!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Санфиров: Лыжник (Попаданцы)

Вот Вам еще одна книга о «подростковом-попаданчестве» (в самого себя -времен юности)... Что сказать? С одной стороны эта книга почти неотличима от ряда своихз собратьев (Здрав/Мыслин «Колхоз-дело добровольное», Королюк «Квинт Лециний», Арсеньев «Студентка, комсомолка, красавица», тот же автор Сапаров «Назад в юность», «Вовка-центровой», В.Сиголаев «Фатальное колесо» и многие прочие).

Эту первую часть я бы назвал (по аналогии с другими произведениями) «Инфильтрация»... т.к в ней ГГ «начинает заново» жить в своем прошлом и «переписывать его заново»...

Конечно кому-то конкретно этот «способ обрести известность» (при полном отсутствии плана на изменение истории) может и не понравиться, но по мне он все же лучше — чем воровство икон (и прочего антиквариата), а так же иных «движух по бизнесу или криманалу», часто встречающихся в подобных (СИ) книгах.

И вообще... часто ругая «тот или иной вариант» (за те или иные прегрешения) мы (похоже) забываем что основная «миссия этих книг», состоит отнюдь не в том, что бы поразить нас «лихостью переписывания истории» (отдельно взятым героем) - а в том, что бы «погрузить» читателя в давно забытую атмосферу прошлого и вернуть (тем самым) казалось бы утраченные чуства и воспоминания. Конкретно эта книга автора — с этим справилась однозначно! Как только увижу возможность «докупить на бумаге» - обязательно куплю и перечитаю.

Единственный (жирный) минус при «всем этом» - (как и всегда) это отсутствие продолжения СИ))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Михайловский: Вихри враждебные (Альтернативная история)

Случайно купив эту книгу (чисто из-за соотношения «цена и издательство»), я в последующем (чуть) не разочаровался...

Во-первых эта книга по хронологии была совсем не на 1-м месте (а на последнем), но поскольку я ранее (как оказалось читал данную СИ) и «бросил, ее как раз где-то рядом», то и впечатления в целом «не пострадали».

2-й момент — это общая «сижетная линия» повторяющаяся практически одинаково, фактически в разных временных вариантах... Т.е это «одни и теже герои» команды эскадры + соответствующие тому или иному времени персонажи...

3-й момент — это общий восторг «пришельцами» (описываемый авторами) со стороны «местных», а так же «полные штаны ужаса» у наших недругов... Конечно, понятно что и такое «возможно», но вот — товарищ Джугашвили «на побегушках» у попаданцев, королева (она же принцесса на тот момент) Англии восторгающаяся всем русским и «присматривающая» себе в мужья адмирала... Хмм.. В общем все «по Станиславскому».

Да и совсем забыл... Конкретно в этой книге (автор) в отличие от других частей «мучительно размышляет как бы ему отформатировать» матушку-Россию... при всех «заданных условиях». Поэтому в данной книге помимо чисто художественных событий идет разговор о ликвидации и образовании министерств, слиянии и выделении служб, ликвидации «кормушек» и возвышения тех «кто недавно был ничем»... в общем — сплошная чехарда предшествующая финалу «благих намерений»)), перетекающая уже из жанра (собственно) «попаданцы», в жанр «АИ». Так что... в целом для коллекции «неплохо», но остальные части этой и других (однообразных) СИ куплю наврядли... разве что опять «на распродаже остатков».

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про серию АТОММАШ

Книга понравилась, рекомендую думающим людям.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
kiyanyn про Козлов: Бандеризация Украины - главная угроза для России (Политика)

"Эта особенность галицийских националистов закрепилась на генетическом уровне" - все, дальше можно не читать :) Очередные благородных кровей русские и генетически дефектные украинцы... пардон, каклы :) Забавно, что на Украине наци тоже кричат, что генетически ничего общего с русскими не имеют. Одни других стоят...

Все куда проще - демонстративно оттолкнув Украину в 1991, а в 2014 - и русских на Украине - Россия сама допустила ошибку - из тех, о которых говорят "это не преступление, а хуже - это ошибка". И сейчас, вместо того, чтобы искать пути выхода и примирения - увы, ищутся вот такие вот доказательства ущербности целых народов и оправдания своей глупой политики...

P.S. Забавно, серии "Враги России" мало, видимо - всех не вмещает - так нужна еще серия "Угрозы России" :) Да гляньте вы самокритично на себя - ну какие угрозы и враги? Пока что есть только одна страна, перекроившая послевоенные европейские границы в свою пользу, несмотря на подписанные договора о дружбе и нерушимости границ...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
argon про Бабернов: Подлунное Княжество (СИ) (Фэнтези)

Редкий винегрет...ГГ, ставший, пройдя испытания в неожиданно молодом возрасте, членом силового отряда с заветами "защита закона", "помощь слабым" и т.д., с отличительной особенностью о(отряда) являются револьверы, после мятежа и падения государства, а также гибели всех соратников, преследует главного плохиша колдуна, напрямую в тексте обозванным "человеком в черном". В процессе посещает Город 18 (City 18), встречает князя с фамилией Серебрянный, Беовульфа... Пока дочитал до середины и предварительно 4 с минусом...Минус за орфографию, "ь" в -тся и -ться вообще примета времени...А так -забавное чтиво

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ZYRA про серию Горец (Старицкий)

Читал спокойно по третью книгу. Потом авторишка начал делать негативные намеки об украинцах. Типа, прапорщики в СА с окончанем фамилии на "ко" чересчур запасливые. Может быть, я служил в СА, действительно прапорщики-украинцы, если была возможность то несли домой. Зато прапорщики у которых фамилия заканчивалась на "ев","ин" или на "ов", тупо пропивали то, что можно было унести домой, и ходили по части и городку военному с обрыганными кителями и обосранными галифе. В пятой части, этот ублюдок, да-да, это я об авторе так, можете потом банить как хотите! Так вот, этот ублюдок проехался по Майдану. Зачем, не пойму. Что в россии все хорошо? Это страна которую везде уважают? Двадцатилетие путинской диктатуры автора не напрягают? Так должно быть? В общем, стало противно дальше читать и я удалил эту блевоту с планшета.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
загрузка...

Бессмертные (сборник) (fb2)

- Бессмертные (сборник) (и.с. Шедевры фантастики (продолжатели)) 3.39 Мб (скачать fb2) - Джеймс Ганн

Настройки текста:



Джеймс Ганн Бессмертные

Бессмертные

Глава 1 Свежая кровь

Молодой мужчина лежал на хирургическом столе, откинув обнаженную левую руку, загорелую и мускулистую. Жгут перетягивал его бицепс на внутренней стороне локтя. Женщина-техник вымыла переплетение вен, протерла спиртом и намазала йодом. Четкие заученные движения женщины в строгом белом халате невольно завораживали, и парень не сводил с нее глаз. Открыв левую дверцу старого холодильника, она взяла со второй полки бутыль, перевернула и закрепила на штативе.

Затем она сорвала бандерольку и отвинтила колпачок. На горлышке осталась одна резиновая прокладка. Из картонного ящика под столом она достала прозрачную пластиковую трубку фута три длиной с иглами на концах. Точными движениями сестра воткнула одну иголку в прокладку, другую — в вену донора. Трубка наполнилась темно-красной кровью, а в сосуде, понемногу розовея, запузырился цитрат натрия. Чуть позже жидкость приобрела цвет виноградного сока. На маленьком ярлыке она написала дату сдачи и фамилию донора, поставила свои инициалы. Над ним приклеила кусочек скотча и написала на нем номер: 31197. Этот же номер стоял на двух пробирках для анализа.

— Поработайте кулаком, — сказала она и ослабила жгут.

Когда бутыль наполнилась, женщина зажимом перекрыла трубку, вынула иголку из вены, а место укола на руке донора закрыла кусочком марли и квадратиком лейкопластыря. Потом она сцедила оставшуюся в трубке кровь, слила в две пробирки и вложила их в кармашки на клеенчатой сигнатуре, прикрепленные к корпусу бутылки. Поверх резиновой прокладки тоже налепила лейкопластырь, а трубка с иголками отправилась в ведро.

На два стеклышка, одно из них было разделено на секторы с пометками А и В, она нанесла три мазка и вложила их в небольшой бокс с подсветкой и полупрозрачной стеклянной крышкой. Из зеленого пузырька с надписью «Анти-А» она добавила каплю сыворотки на один из мазков, на другой из коричневого — «Анти-В» и на третий из прозрачного — «Анти-резус».

Она покачала ящик на пружинках. Молодой человек с любопытством наблюдал за ее действиями.

Через минуту на пробах А и В ничего не изменилось, на третьей же клетки заметно слиплись друг с другом.

— Первая группа, резус — отрицательный, — сообщила она и соответственно пометила ярлык и полоску лейкопластыря. — Редкая. Такую мы покупаем с удовольствием.

Донор улыбнулся и пожал плечами.

— Вы не хотите стать постоянным донором? — спросила сестра.

Молодой мужчина мотнул головой.

— Жаль… — она передала ему карточку. — Но все равно спасибо. Здесь данные вашей крови. Минут десять посидите в комнате ожидания. Когда будете уходить, отдайте в окошко у двери вашу карточку, и кассир выдаст вам двадцать пять долларов.

Парень осторожно закрыл за собой дверь. Проводив его взглядом, женщина поставила пинту крови на левую верхнюю полку холодильника. Для проверки на свертываемость ей еще нужно было постоять.

Кто знает, сколько жизней спасли такие вот бутылки с пинтой крови и сколько несчастных умерли без нее… Пройдет несколько дней, и белые клетки начнут гибнуть. Постепенно кровь потеряет способность к свертыванию, но красные клетки в растворе цитрата и охлажденные, во всяком случае большая часть из них, будут жить еще три недели. Тогда кровь отправят в сепараторную или продадут фармацевтической компании. Там из нее выделят альбумин, гамма-глобулин… словом, несколько белков из семи с лишком десятков.

Двадцать пять долларов — цена пинты крови. Через несколько часов бутыль переставят на правую полку холодильника, где она затеряется среди других сосудов с пинтами крови первой группы.

Еще никто не подозревал, что кровь эта окажется особенной. Ничем с виду не отличаясь от крови той же группы, она несла в себе такое, что делало ее совершенно уникальной. Двадцать пять долларов… Цена жизни.


На жесткой госпитальной койке распласталось дряхлое тело. Семидесяти лет хватило ему, чтобы стать совершенной развалиной. Шелест кондиционера вдруг умолк, и комнату заполнило хриплое прерывистое дыхание. Простыня, покрывавшая его грудь, вздымалась мелкими толчками.

Пока он еще жил, хотя отведенные ему семьдесят лет кончались. Но дело даже не в том, что он умирал. Все там будут… Дело было в том, что умирал именно он.

Доктор Рассел Пирс держал в своей сильной руке сухое костлявое запястье умирающего. Его темные глаза смотрели жестко, лицо оставалось холодным и серьезным.

Смерть уже наложила свою печать на лицо старика — оно стало голубовато-серым, местами желтоватым. Морщинистая кожа жутковатой маской обтянула кости черепа. Возможно, в молодости он и был красив, но сейчас глаза его запали, а нос отвис почти до губы наподобие клюва.

Подметил ли кто, что все люди, как и в младенчестве, в канун смерти становятся похожи друг на друга?

По роду своей работы Пирсу приходилось видеть много стариков. В палатах и богадельнях, большей частью — отвратительных и спившихся, с давно не мытыми грязно-серыми волосами, с нарывами и расчесами на лице и теле. Этот же выглядел вполне прилично: снежно-белые волосы чисты и причесаны, кожа — чиста и ухожена.

Когда-то он был высоким и сильным. О его энергии и предприимчивости ходили легенды. Но сейчас его изможденное тело практически перестало бороться за жизнь. Ребра буквально выпирали из-под кожи, на тощих как палки ногах синими узлами выступали варикозные вены.

— Пневмония? — спросил доктор Истер. Спросил с профессиональным равнодушием, без особого сочувствия в голосе. Солидный, с седыми висками, он выглядел много старше Пирса.

— Нет. Плохое питание. Странно, правда? Казалось бы, деньги сами себя кормят.

— Не всегда. Миллионеры бывают со странностями.

— Прободная язва двенадцатиперстной кишки, — продолжил Пирс. — И, как результат, анемия. Давление пониженное. Вдобавок еще атеросклероз со всеми его прелестями.

Рядом сидела медсестра с гладким и свежим лицом. Она что-то писала в карте.

— Пожалуй, ему стоит освежить кровь, — сказал Пирс медсестре. — Заодно не помешает анализ мочи. Затребуйте, пожалуйста, пинту крови.

— Переливание? Стоит ли? — удивился Истер.

— Стоит. Пусть временно, но поможет.

— Но он же все равно умрет!

— Все там будем, — мрачновато улыбнулся Пирс. — Работа у нас такая: мы обязаны отсрочить смерть насколько это возможно.

Несколько позже доктор Пирс вышел в холл, где Истер озабоченно беседовал с высоким крепким мужчиной. Светловолосый, примерно того же возраста, что и доктор Истер — около сорока пяти или пятидесяти лет, — мужчина зыркнул на Пирса холодными серыми глазами. Хищное лицо его выглядело почти свирепым.

Истер представил их друг другу. Карл Янсен был личным секретарем старика, умирающего в палате. Мужчины обменялись рукопожатием. Пирс подумал, что по виду этого человека можно предположить, что обязанности личного секретаря включают в себя выполнение самых разнообразных, в том числе довольно щекотливых, поручений.

— Доктор Пирс, у меня только один вопрос, — сказал Янсен голосом таким же холодным, как и его глаза. — Он умрет?

— Разумеется, — ответил Пирс. — Это наша общая участь. Но если вы хотите знать, умрет ли он в ближайшее время, я отвечу: безусловно.

— Что у него? — с явным подозрением в голосе спросил. Янсен.

— Болезнь эта называется старость. Он пережил себя. Отказывает один орган за другим. Тело его изношено и разваливается.

— Послушайте, отец его прожил девяносто один год, а мать — девяносто шесть.

Пирс невозмутимо посмотрел на Янсена.

— Да, но они не делали миллионы. За все приходится платить. Каждый миллион долларов стоил ему пяти лет жизни.

— Значит, вы дадите ему спокойно умереть?

Взгляд Пирса сделался таким же холодным, как и у Янсена.

— Сейчас мы сделаем ему переливание крови. На какое-то время он придет в себя. Вы можете вызвать близких родственников или друзей?

— Ближе меня у него никого нет.

— За каждую пинту крови, что мы вольем в него, вы отдадите больнице две. Вы можете организовать это?

— Мистер Уивер способен хорошо заплатить.

— Нет. У нас правило: за кровь расплачиваться только кровью, если это возможно.

Янсен задумался, потом усмехнулся и сказал:

— Что ж, в нашей конторе мы найдем добровольцев быстро и сколько угодно.

Подождав, пока Пирс отошел, Янсен сказал Истеру:

— Что-то он мне не нравится. Я бы хотел, чтобы его заменили.

— Вам не по нраву его характер? Он кажется вам слишком жестким, вроде как вы сами?

— Мне он кажется слишком молодым.

— И только? Очень часто молодость — преимущество, а он все-таки еще и лучший геронтолог на Среднем Западе. Добреньким он, конечно, не выглядит, но он зато объективен. Всем врачам приходится быть немножечко жестокими, а ему это необходимо больше, чем другим. Такая уж специфика у его профессии — он неизбежно теряет своих пациентов, — Истер сдержанно улыбнулся. — Это в моем возрасте мы потихоньку размягчаемся и к смерти начинаем относиться… э-э… субъективно.

В банк крови поступила заявка. Завертелась обычная процедура. Сестра вышла из своего маленького кабинета на первом этаже. Стуча каблучками, зашла в 304-ю палату. Присела у кровати старика, извлекла из маленького чемоданчика необходимый инструмент. Из вены старика она шприцем вытянула пять кубиков темной, почти черной крови.

Старик лежал неподвижно, дышал неровно, с трудом. Он по-прежнему был без сознания.

Вернувшись в свой кабинет, сестра определила группу крови. Записала на маленьком бланке фамилию пациента, дату, номер палаты. В соответствующем разделе написала фамилию врача, группу крови и резус-фактор.

Далее следовал раздел «доноры». Она открыла правую дверцу холодильника, осмотрела ярлыки бутылей, взяла одну из них. Записала в графу фамилию донора и номер сосуда. В две пробирки она отлила немного крови пациента. Капнула кровь пациента в сыворотку донора и убедилась в прекрасной совместимости. Даже после центрифуги они оставались в отличном состоянии, являя собой равномерно распределенные тельца.

Женщина подписала бланк и, позвонив патронажной медсестре, сообщила, что кровь готова. Через минуту она пришла. Сестра-гематолог взяла ярлык с красной окантовкой и написала на нем: «Палата № 304. 9—4 Лерою Уиверу. Доктор Пирс», затем наклеила ярлык на бутыль с донорской кровью. Медсестра взяла бутылку и, небрежно кивнув, вышла.

Доктор Пирс внимательно просматривал историю болезни Лероя Уивера. 2360000 красных телец на кубический миллиметр. Острая анемия! Эта чертова язва, видимо, кровоточит непрерывно.

Переливание крови поможет лишь временно, но в этом случае все временно. Дальше видно будет. Вдруг это оживит старика настолько, что станет возможным несколько подкормить его, а там, кто знает, может, он всех удивит и покинет больницу на своих ногах.

Захватив историю болезни и результаты последних анализов, Пирс пошел по тихому длинному коридору. В воздухе привычно пахло спиртом, эфиром, антисептиками — обычная атмосфера больницы. Потом он открыл дверь палаты 304 и окунулся в ее прохладу.

Пирс молча кивнул сиделке, одной из трех, нанятых Янсеном для Уивера.

Он посмотрел на табличку, прикрепленную к спинке кровати пациента, — все по-прежнему. Всмотрелся в лицо умирающего. Признаки близкой смерти обозначились еще явственнее. Обесцвеченные, почти прозрачные веки прикрывали запавшие глаза. Дыхание затруднено.

Кто он, этот человек? Пять миллионов долларов имя ему. Что полезного он сделал для общества, для народа? Он всю жизнь только делал деньги, они были его кумиром и смыслом жизни. Он не женился, не захотел стать отцом — все из-за денег.

Конечно, человек с деньгами не обязательно мерзавец, но Пирсу не верилось, что подобная деятельность возможна чистыми руками. Те, кто сделал миллион или умножал его, просто обязаны быть безжалостными хищниками.

И совершенно ясно, чем так озабочен Янсен. Умрет Уивер — умрут и его деньги, а с ними умрет и власть. У власти, какой бы великой она ни была, нет иммунитета к смерти, и вместе с власть имущими рушатся, как правило, и их империи, а с империями и их солдаты — Янсены.

«Но имеет ли это значение сейчас?» — думал Пирс, глядя на старика. Перед ним, кто бы он ни был, прежде всего человек. Живой… Пока живой. И его нужно спасать. Все остальное — побоку.

На металлическом штативе в форме буквы Т висели горлышками вниз две бутыли. В одной из них был физиологический раствор, в другой — сок жизни. Из горлышек выходили две трубки. Стеклянный тройник совмещал их в один сосуд. В трубке находился полупрозрачный фильтр, а на ее конце — длинная игла.

Сестра повернула маленький краник возле горлышка бутылки с раствором. Слегка пенясь, раствор пошел по трубке и поднялся к кранику, перекрывающему бутылку с кровью, прошел через фильтр и брызнул с кончика иглы. Сестра перекрыла краник возле иглы.

Прозрачные трубки заполнились, в них не осталось пузырьков воздуха, способных закупорить сосуды пациента.

Сестра ждала. Пирс взял иглу и присмотрелся к руке старика. Более-менее удовлетворительно выглядела лишь вена на предплечье. Смазав ее сначала спиртом, затем йодом, Пирс с профессиональной точностью вонзил иглу в вену. Закрепив ее кусочком лейкопластыря, он кивнул медсестре.

Та повернула краник под бутылкой с кровью. Кровь медленно окрасила раствор. Медсестра осторожно приоткрыла краник перед иглой. Кровь пошла, заполнила трубку и животворным потоком влилась в вену.

«Новое вино в старые мехи, — подумал Пирс. — Деньги покупают все».

— Быстрее можно? — спросил он.

Сестра посильнее открыла краник. Кровь в бутылке стала убывать заметно быстрее.

Сок жизни, такой дешевый и одновременно бесценный… Текущий, капающий… чудесным образом превращающий старое в молодое, но… к сожалению, временно, как временно все в этом мире.

Пациент глубоко вздохнул, задышал энергичнее. Пирс внимательно всмотрелся в его старое изможденное лицо. Мертвенно-бледное, с хищным носом и проваленными бесцветными губами, оно даже сейчас, на границе жизни и смерти, выглядело жестким и непреклонным. Да, на время он оживет. Вот именно, на время. Но что может спасти тело, подточенное долгой эрозией лет? Нет такого чуда, которое могло бы снова сделать его молодым.

Кровь по капле текла в вену старика. Кто-то молодой и здоровый по дешевке продал ее, чтобы продлить ненужную жизнь на час-другой. Продал тот, кто может еще сам вырабатывать пурпурный эликсир жизни, наполненный здоровыми эритроцитами, проворными лейкоцитами, тромбоцитами и многочисленными белками. И продал он ее без всякого ущерба для своего организма, ибо организм его еще способен менее чем за девяносто дней возместить потерю крови.

Пирс смотрел на порозовевшие щеки старика и вспоминал Ричарда Лоуэра, который еще в семнадцатом веке пытался перелить кровь. Вспоминал венского иммунолога двадцатого века Карла Ландштейнера. Именно благодаря его труду о совместимости крови переливание стало безопасным.

Благодаря им и молодому донору… Пирс невольно взглянул на бутылку, перевернутую вверх дном, и прочитал фамилию донора, написанную печатными буквами. Картрайт. Именно в его крови нуждался умирающий, и только она способна, пусть ненадолго, продлить его жизнь. Сам старик уже не мог в достаточном количестве продуцировать эритроциты и не мог быстро возместить их потерю.

По трубке текла сама жизнь — щедрый дар молодого старому. Здоровый спасал обреченного.

Веки старика дрогнули.


На утреннем обходе Пирс остановился у кровати старика. Тот следил за ним поблекшими глазками. Пирс, словно не веря своим глазам, взял костистое запястье, обтянутое сухой, как у мумии, кожей, и машинально начал считать пульс.

— Кажется, вам лучше, да?

Старик кивнул. Пирс был поражен.

— Отлично, мистер Уивер. Мы вас немного подкормим, и скоро вы станете совсем как новенький.

Продолжая держать запястье, Пирс глянул на часы. Задумался… Потом снова посмотрел. Осторожно, как очень хрупкую вещь, положил старческую руку рядом с тощим телом, открыл футляр тонометра и обернул широкую манжету вокруг дряблого бицепса. Приложив стетоскоп к внутренней части локтя, он туго накачал манжету и, глядя на шкалу, медленно выпустил воздух. Потом прослушал впалую грудь.

Рядом суетилась медсестра. Не обращая на нее внимания, Пирс задумчиво сидел у кровати. Странно… Пульс сильный, ровный… Старик явно раздумал умирать. Давление поднялось почти до нормы, как будто переливание чудесным образом разбудило скрытые резервы организма.

Старикашка здорово дрался за жизнь!

Пирс возликовал.

Утром следующего дня глаза, внимательно следившие за Пирсом, уже не казались выцветшими.

— Все нормально? — спросил Пирс.

Уивер кивнул. Для человека его возраста пульс был великолепен.

Говорить Уивер начал на третий день. Он неразборчиво бормотал что-то, но Пирс одобрительно кивал ему в ответ. Атеросклероз и пара мелких кровоизлияний оставили свои следы: суженные обызвесткованные сосуды не справлялись со своим предназначением.

Но в четвертый день больной уже сидел на кровати и бодро разговаривал с медсестрой чуть хрипловатым голосом.

— Такие вот дела, киска, — шамкал он беззубой пастью. — Эх, и задал я им тогда! Треснул прямо меж глаз. Это был нокаут! Я всегда терпеть не мог этих ублюдков… Ага, вот и доктор, — сказал он, поворачиваясь к Пирсу. — Вы хороший доктор. Я прослежу, чтобы вам хорошо заплатили. — Старикашка ехидно хмыкнул. — Лечите тех, кто мне нравится, и тех, кто не нравится, ну-ну.

— Вы не должны думать об этом, — предельно мягко посоветовал Пирс. — Все ваши помыслы должны быть о том, чтобы поскорее выздороветь.

Старик кивнул головой, сунул палец в рот и с наслаждением стал скрести десны.

— Заплатят… Вам хорошо заплатят, — с пальцем во рту невнятно произнес он. — Не волнуйтесь.

— Что у вас с деснами?

— Чешутся. — Уивер вынул палец и с интересом уставился на него.

День пятый. В туалет Уивер пошел самостоятельно. Принять душ он смог на шестой. Пирс вошел в палату и застал его сидящим на краю кровати. Он весело, по-мальчишечьи болтал ногами. Тело его заметно поправилось, лицо округлилось, на руках появилось какое-то подобие мышц. Кожа стала гладкой и вроде бы даже лоснилась. Ноги уже не казались палками.

Непонятным образом госпитальная диета шла ему впрок.

Румянец на щеках и белоснежные волосы делали его похожим на Санта Клауса.

На следующий день начали темнеть его волосы.

— Послушайте, сколько же вам лет? — поинтересовался Пирс.

— Семьдесят, — гордо ответил Уивер. — Пятого июня исполнилось. А родился я в Вайоминге, в землянке, вот как! Кругом одни индейцы. Мы с папаней встречали их тыщу раз. Смирные в основном ребята, хлопот с ними не было.

— Какого цвета у вас тогда были волосы?

— Вороного. Самые черные волосы во всей округе. Э-э… Как их девки любили! Сами напрашивались порыться в них. Разрешал… бывало. — Старик хихикнул. — После моего отъезда в Уошике осталось много брюнетиков.

Старик сунул палец в рот и стал самозабвенно чесать десны.

— Что, зудят? — спросил Пирс.

— Еще как! — Старик самодовольно ухмыльнулся. — Знаете, что со мной? Второе детство, вот как! У меня опять режутся зубы.

Еще через неделю Уивер вспомнил о бизнесе. Потребовал установить телефон рядом с кроватью и по полдня тратил на деловые разговоры о сделках и махинациях. Суммы при этом назывались фантастические. Вторую половину дня он проводил с Янсеном. Стоило позвать, и тот всегда оказывался рядом.

Мало-помалу старик вновь подбирал бразды правления своей огромной империей.

Пока мозг его неустанно работал над приумножением могущества финансовой империи, тело восстанавливалось невероятным образом, само по себе омолаживалось буквально на глазах. Прорезался первый зуб — клык, как и положено у хищника. За ним, словно грибы после теплого дождичка, полезли остальные. За неделю еще недавно совершенно седые волосы стали иссиня-черными. Вены ушли под плоть, лицо округлилось, морщины сошли. Тело стало стройным и мускулистым. Глаза из блеклых превратились в ярко-синие.

Результаты лабораторных исследований поразили бы кого угодно. Подтверждалось то, что с некоторых пор начал подозревать Пирс. Начисто исчезли все признаки атеросклероза, кровоизлияний будто и не было. Сердце заработало как мощный насос, возможно, именно таким оно было много лет назад.

За две недели Уивер превратился в тридцатилетнего крепыша.

Однажды, войдя в палату, Пирс застал Уивера и Янсена за любопытным разговором.

— Слушай, Карл, — услышал Пирс слова Уивера, — как насчет женщин?

— Нет проблем, — пожал плечами Янсен. — Прямо сейчас?

— Ты не понял, болван! — разозлился Уивер. — Я не собираюсь развлекаться. Мне необходим наследник, значит, нужна жена. И наследник у меня будет! Да-да, именно в моем возрасте. И засунь-ка свой скепсис подальше.

Пожав плечами, вступился Пирс.

— Я не вижу, почему бы вы не могли стать отцом.

— Слышишь, Карл? Я опять такой же сильный и умный, как и в молодости. Мне даже кажется, еще сильнее и умнее. Очень скоро кое-кто об этом узнает. Сам дьявол предоставил мне вторую возможность. Док, я правильно излагаю?

Пирс опять пожал плечами.

— Пожалуй. Но как вы собираетесь ею воспользоваться?

— Ха! Я не собираюсь повторять прошлые ошибки. И кое-кто очень скоро узнает, как надо решать проблемы. А знаете ли вы, док, как надо решать проблемы?

— Нет, к сожалению.

Уивер уставился на него.

— Нечего дурить меня! Отчего я выздоровел именно таким образом? Вы же сами не ожидали ничего подобного. Семьдесят лет! А посмотрите-ка на меня. Почему это, по-вашему?

— А сами вы что думаете?

— Я никогда и ничего не предполагаю! Я просто знаю… или не знаю. Есть факт, от него я и пляшу. Именно факты мне от вас и нужны.

— С Истером вы говорили?

— Разумеется.

— И что же он вам сказал?

Взгляд Уивера кольнул Пирса из-под черных кустистых бровей. Проигнорировав вопрос, он продолжил:

— Итак, что вы сделали со мной?

— Вряд ли это имеет значение.

— Если мистер Уивер спрашивает, — со зловещей ноткой в голосе сказал Янсен, — ему отвечают.

Уивер махнул на него рукой.

— Прекрати. Его не напугаешь. Но я надеюсь, что он разумный человек, реалист. Док, поймите меня правильно. Сейчас мне не более тридцати, но рано или поздно я вновь стану семидесятилетним. Так вот, хотел бы знать, как снова сделаться тридцатилетним.

— М-да… — Пирс тяжело вздохнул. — Это уже не омоложение. Это бессмертие.

— А почему бы и нет?

— Вечная сказка. Мечта, которая всегда оставалась лишь мечтой. Чего вы хотите? Тело все равно изнашивается, и семьдесят лет — почти предел, установленный нам природой. После чего тело наше начинает разваливаться.

— Я не о том! Свой срок я использовал, так? Но вот мне опять тридцать. А дальше что будет? Снова по кругу или как?

— Не знаю, — честно ответил Пирс. — Процесс умирания до сих пор не удавалось остановить. Всех нас поджидает могила. С рождения мы заражены смертью, и болезнь эта неизлечима.

— А если у кого-то, предположим, появился иммунитет к этой болезни?

— Я не это имел в виду. Смерть сама по себе не является какой-то специфической болезнью. Чаще мы умираем даже не от старости, а от всяческих инфекций, травм, да мало ли от чего еще. Умираем, бывает, и от дряхлости, но если это и может считаться болезнью, то вирус ее все равно не выделен, а заражаемся мы ею при рождении, а то и при самом зачатии. Причем заражаемость всеобщая. Характерные симптомы: постепенная физическая деградация, вскоре после половой зрелости. Атеросклерозы, болезни сердца и связанные с ними нарушения кровообращения, от чего неизбежно ухудшается работа мозга и других внутренних органов. Клетки тела медленно, но необратимо теряют способность к воспроизводству. Рушится иммунитет, организм дряхлеет. Смертность стопроцентная. Все в этом мире умирает. И деревья, и планеты, и звезды. У каждого свой срок. Естественная и неизбежная смерть… Впрочем, естественная смерть — относительно новое явление в природе. Простейшие бессмертны. Бессмертны даже наши ткани, отдельно взятые. Смертны лишь многоклеточные организмы. Не находя подходящих условий в окружающей среде, клетки вынуждены были объединиться, и каждая из них дифференцировалась, выполняя в организме свою специфическую функцию. Казалось бы, все нормально, но нормально ли то, что клетки вынуждены умирать из-за нарушения, к примеру, системы кровообращения, лишенные питания? Но, допустим, система кровообращения чудесным образом всегда здорова. И что же? Клеткам уже нет причин умирать. Возможно, они станут бессмертными.

— Да не о том я, — отмахнулся Уивер. — Вы просто сделали мне переливание, и я вдруг омолодился. Вам не приходило в голову, что в крови, которую вы влили в меня, мог оказаться ваш пресловутый иммунитет? На эту мысль, кстати, меня натолкнул Истер. Чья эта кровь?

Пирс вздохнул.

— Ее сдал некто по имени Маршалл Картрайт.


Они спустились на первый этаж и вдвоем протиснулись в маленькую комнатушку банка крови.

— Рекомендую вам сотрудничать с мистером Уивером! — еще на лестнице сказал Янсен, — если вы не совсем дурак, конечно. Исполняйте все, что он просит. Говорите все, что он захочет знать. Вы не пожалеете. Но если вы вздумаете упрямиться… — Янсен неприятно ухмыльнулся.

— Ну и что же он сможет со мной сделать? — Пирс даже хохотнул, впрочем, неуверенно.

— Лучше вам об этом не знать.

Не задавая лишних вопросов, сестра принялась перелистывать страницы регистрационного журнала.

— Ага, вот он, — ее палец подчеркнул строчку. — Четвертого сентября. Группа первая, резус отрицательный. До сих пор не возместили, кстати.

Пирс взглянул на Янсена.

— Вы обещали позаботиться.

— Успеется. Завтра получите, — огрызнулся секретарь. — Кто донор?

— Маршалл Картрайт, — ответила сестра. — Группа первая, отрицательный резус. Кажется, я вспоминаю. Это было в тот день, когда мы дали объявление по телевидению. Этой крови у нас не хватало. Отозвались многие.

— Конкретно его помните? — спросил Янсен.

— Третий вроде. В день к нам приходит по двадцать доноров, а с тех пор прошло уже больше недели.

— Думайте, думайте, — грубо потребовал Янсен.

— А я что, не думаю? — обиделась медсестра. — Что, собственно, вам надо?

— Адрес. Как он выглядел, что говорил.

— Что-то не в порядке с кровью?

— Наоборот, все в порядке, даже слишком, — улыбнулся Пирс.

Улыбнулась и сестра.

— Редкая жалоба. Попробую найти его адрес. — Она полистала картотеку. — Так… Здесь ничего. Он отказался стать постоянным донором. Посмотрим здесь… — Она открыла черную папку с тремя кольцами, полистала ее. — Должно быть, здесь. Ага… Бин Картрайт. Паркер… Вот, Маршалл Картрайт. Отель «Эббот». Телефон… телефона нет.

— «Эббот»… — задумчиво произнес Янсен. — Ночлежка какая-нибудь. А вы что думаете об этом? — пристал он опять к женщине. — Почему он не хотел, чтобы его имя оказалось в списке постоянных доноров?

— Да что случилось, наконец? Уж не тот ли старикашка из триста четвертой интересуется, что выздоровел чудесным образом?

— Да-да, — торопил Янсен. — Нам необходимы фотокопии записей. Вы дадите мне эти книжки?

— Позже. Я прослежу, чтобы вы их получили, — ответил Пирс.

— Сегодня!

— Хорошо, сегодня, — согласился Пирс.

— Ну, тогда все, — заключил Янсен. — Если вдруг вспомните что-то интересное, сообщите мне или мистеру Уиверу. Немедленно! Для вас это будет означать кое-что. Мы умеем быть благодарными.

«Означать кое-что», — подумал Пирс. — Этакий пароль класса».

— Как я понимаю, «кое-что означать» это будет прежде всего для вас? А как это обойдется для всех остальных, для человеческой расы в целом вам, конечно, безразлично? Ну ладно, вы получили, что хотели.

— Вот именно! Я всегда получаю, что хочу, — самодовольно заявил Янсен. — Мы с мистером Уивером всегда получаем, что только захотим. Советую запомнить это!


Пирс постарался запомнить… Между тем юноша-старик, или, если угодно, старик-юноша по имени Лерой Уивер обзавелся прекрасным комплектом зубов, которым мог позавидовать и юноша. Они были так же белы, как черны стали его волосы. От избытка энергии он начал тяготиться вынужденным бездельем. Частые анализы и прочие процедуры стали его раздражать, заодно он все более злился на Пирса за то, что тот не мог ответить на его вопросы о волшебном омоложении. Почувствовав себя совсем молодым, он повел себя довольно игриво и, не стесняясь, шлепал медсестер по попкам. Что он вытворял ночью, Пирс решил не выяснять.

Наконец, не дожидаясь конца недели, Уивер потребовал выписки. Противиться Пирс не стал. Избавившись от докучливого пациента, он разыскал частного детектива.

Четкая надпись на дымчатом стекле сообщала: «Янсон Локке. Частный детектив».

Внешность детектива разочаровала Пирса — он совсем не походил на крутого парня. Но из-под благообразной оболочки порой поблескивала сталь.

Высокий, с проблесками седины и загорелым лицом, в отлично сидевшем на нем костюме цвета кофе с молоком, Локке больше походил на преуспевающего служащего. Но при взгляде на старый захламленный кабинет и далеко не роскошную мебель впечатление улетучивалось. Секретарши у него не было.

Но именно такого человека Пирс и искал.

Пока Пирс путано объяснял свою проблему, Локке внимательно смотрел на него своими темными глазами.

— Очень важно, чтобы вы нашли его, — говорил Пирс. — Отель «Эббот». Там он жил еще недавно. Маршалл Картрайт. Это все, что я знаю о нем.

— Зачем он вам?

— Стоит ли вам знать?

— Меня вовсе не прельщает попасть в тюрьму или лишиться лицензии. Законы писаны и для меня.

— Нет-нет, ничего противозаконного! — быстро произнес Пирс. — Но дело может оказаться опасным. Мне не хотелось бы врать. Это чисто медицинская проблема, и разъяснить ее неспециалисту крайне трудно. Главное, чтобы вы нашли его. Он этого не знает, но жизнь его под угрозой. Как бы вам объяснить… Словом, эта проблема имеет огромное значение для всего человечества. Но учтите: его ищут и другие, они очень опасны. Ваша задача — опередить их.

— И кто эти «они»?

Пирс сокрушенно пожал плечами.

— Я не знаю. Но может оказаться кто угодно. Агентство Пинкертона, к примеру, или агентство Бернса, или «Интерпол». Собственно, это может быть любая из крупных организаций такого рода.

— Потому-то вы и пошли ко мне?

— Да. А человек, который нанял, или наймет детективов, — Лерой Уивер. Знаете его?

— Та-ак, — Локке заинтересовался всерьез, — стало быть, этот престарелый индеец опять вышел на военную тропу… Что за Картрайт? Фотографии, описание, привычки?

Пирс вздохнул.

— Ничего такого у меня нет. Знаю только его фамилию и что он молод. Четвертого числа он продал пинту своей крови. От постоянного донорства отказался. Вместо адреса назвал отель «Эббот». Это все.

— Наслышан, — кивнул Локке. — Грязная дыра на Девятой улице. Но я уверен, что он уже смотал оттуда и из города тоже.

— Почему?

— Он отказался от донорства, значит, задерживаться здесь не собирался. Бродяжки из «Эббота» ни за что бы не отказались от такого легкого заработка, да еще постоянного. Скорее всего ему просто нужны были деньги на дорогу.

— Я тоже так подумал, — кивнул Пирс. — Возьметесь?

Повернувшись в кресле-вертушке, Локке задумчиво уставился в окно. Смотреть на световые рекламы, трансформаторы и высоковольтную линию особого смысла не было, но казалось, что Локке ищет решение именно там.

— Пятьдесят долларов в день плюс расходы, — заявил он, крутанувшись обратно. — При выезде за город — шестьдесят.


Слежку за собой Пирс почувствовал в тот же день.

Он не спеша бродил по теплым осенним улицам, прикидываясь беззаботным гулякой. Тискался в плотной суетливой толпе, заходил в огромные супермаркеты, где кондиционированный воздух овевал приятной прохладой. Казалось, все жители города только и делали, что покупали все подряд. Неприятное чувство не пропадало. Он останавливался у прилавков, украдкой оглядывался, рассматривал гигантские витрины, пытаясь увидеть отражение преследователя. Подозрение росло.

Как профессионал он знал эти симптомы, характерные для истеричных женщин на пороге увядания. Вот уж чего Пирс не ожидал. Все сходилось: неприятный холодок в затылке и между лопатками, гнетущее чувство страха. Хотелось куда-то убежать, спрятаться. Все равно куда, лишь бы подальше.

Сдерживая себя, Пирс спокойно шел по улице к своей машине. Остановился. Несколько минут поболтал о том о сем со сторожем стоянки и только тогда сел в машину и поехал домой.

Слежка продолжалась несколько недель. Сколь-нибудь явно он ее так и не обнаружил, но уже не сомневался в ней. Пирс настолько привык к ней, что почувствовал себя голым и одиноким, когда понял, что слежка прекратилась.

Ничего необычного не было в том, что однажды зазвонил телефон. Врачу звонят в сто крат чаще, чем кому бы то ни было.

Звонил доктор Истер. Он посоветовал Пирсу не глупить и помочь мистеру Уиверу.

— Что значит «помочь»? — спросил Пирс. — Помогать пациентам — моя обязанность.

— Перестань, ты знаешь, о чем я, — вкрадчиво возразил Истер. — Ты должен работать с ним, а не против него. Дело того стоит…

— Единственно, что я должен, так это как можно лучше применять свои медицинские знания, — возразил Пирс. — На этом мои обязанности кончаются, и требовать с меня что-то сверх этого никто не имеет права.

— Какая патетика, — по-прежнему вкрадчиво, но уже с ехидцей сказал Истер. — Осталось спросить, что скажет об этом Уивер. Особенно о твоем соответствии… Советую подумать.

Пирс бросил трубку и задумался. Его совсем не радовала перспектива потерять лицензию. Он любил свою работу и ничего лучшего не желал. Но он понимал, что угроза Истера вполне реальна. Врача довольно просто обвинить в некомпетентности и злоупотреблении.

После тяжких раздумий Пирс решил, что лучше потерять лицензию, чем предать самого себя.


В ожидании и размышлениях прошла еще неделя. Ничего примечательного не случилось. Все шло обычным чередом.

Все свалилось сразу.

Пирс отошел от своей машины и направился к парадной двери. Вдруг из тени вынырнула рука, схватила его и потащила во тьму.

Он даже не успел ничего сообразить, когда рука грубо зажала ему рот и кто-то шепнул ему в ухо:

— Т-с-с… Я Локке. Частный сыщик. Помните?

Пирс с трудом кивнул. Рука разжалась. Постепенно глаза привыкли к темноте, и Пирс разглядел лицо сыщика. Его украшала густая борода, а нос как-то странно изменился. Приглядевшись, Пирс понял, что все лицо Локке в синяках, а нос сломан.

— Чепуха, не стоит внимания, — прохрипел Локке. — Вы бы посмотрели на тех сукиных детей.

В старой, потрепанной одежде, зияющей дырами и заплатами, он походил на одного из бедолаг, что вечно роются в помойках.

— Сдается мне, что я зря втянул вас в это дело.

— Пустяки, работа такая. Слушайте внимательно. У нас мало времени. Я должен все вам рассказать.

— Сначала надо заняться вашим лицом. Зайдемте ко мне, а доклад пришлете потом по почте.

— Нет! — Локке тяжело дышал. Говорил он нервно, отрывисто. — Нет времени. Совсем. Слишком опасно. Уже несколько дней я прячусь от них. Но сегодня они меня подловили. Мелочь пузатая… Ха! Я им вкатил! Рассказать?

Пирс кивнул.

Посчитав поначалу дело не слишком сложным, Локке поселился в «Эбботе» и быстро подружился с администратором. Однажды, как бы невзначай, он спросил у него о своем друге Картрайте. Но тот знал мало или не слишком доверял ему. Похоже, этот администратор вообще никому не доверял, подозревая каждого в принадлежности к санитарному управлению. Постояльцы же были не в ладах с полицией и налоговыми инспекторами и к любым расспросам относились с великим подозрением.

Локке лишь узнал, что Картрайт оплатил счет и неожиданно уехал, не оставив адреса.

«Что, твой дружок попал в беду?» — с любопытством спросил администратор.

«Угу», — озабоченно ответил тот.

Сделав таинственную физиономию, администратор наклонился к нему.

— Кажется, он уехал в Де Мойн. Что-то он об этом говорил, точно не помню…

Захватив с собой образец почерка Картрайта, Локке рванул в Де Мойн. Он излазил все отели и пансионаты города. В одном из первоклассных отелей в регистрационной книжке он наткнулся на имя: Маршалл Картер. Но все остальное совпадало и даже почерк совпадал. Из «Эббота» он уехал девятого, а здесь появился десятого.

Картера он нашел в Ист-Сан-Луисе, но это оказался пожилой коммивояжер, торгующий фототоварами. В Канзас-сити он не бывал более года. Все. На этом след обрывался.

— А кто-то другой смог бы его найти?

— Нет, если он сам этого не захочет. Могло бы помочь объявление по радио или по телевидению. Наверное, он сменил фамилию, а новую не ставит на бумагах, идущих в определенные учреждения. Словом, парень лег на дно. Вот и все.

Пирс молча смотрел на сыщика.

— Кто напал на вас? — спросил он наконец.

— Двое. Прямо возле моей конторы. Способные детишки, но не вундеркинды. Они предложили мне бросить это дело. Глупые — они просто не знали, что это не в моих правилах. Я бросаю дело лишь после того, как закончу.

Пирс одобрительно кивнул.

— В полиции о нем ничего, — продолжал Локке. — Даже ФБР ни черта не знает, я выяснял. Под этой фамилией нет ни сведений, ни отпечатков пальцев.

— Что ж, вы сделали все, что смогли. Пришлите счет.

— К черту счет! — рявкнул Локке. — Пять сотен наличными. В конверте. Пришлете мне прямо в контору. А чеки я не признаю. Следовало бы содрать с вас побольше, вы же подставили меня за болвана. Ладно, хрен с вами. Надо думать, у вас были на то свои причины. Будьте осторожны, док.

Исчез он быстро и бесшумно. Пирс собрался еще что-то спросить, но вдруг обнаружил, что рядом никого нет.

Посмотрев по сторонам, он пожал плечами и вошел в дом. Поднялся на лифте до своего этажа. Остановился перед дверью, рассеянно вставил ключ в замок. Удивительно — ключ не поворачивался. Разозлившись, он толкнул дверь. Она оказалась незапертой. От испуга что-то екнуло в груди. Пирс с опаской вгляделся в темноту.

— Можете войти, доктор Пирс, — негромко сказал кто-то. Зажегся свет. Пирс вздрогнул, но сразу овладел собой.

— Мистер Уивер? Какой приятный сюрприз! И Янсен тут же. Как вы себя чувствуете? Чего изволите?

— А чувствуем мы себя прекрасно, — ответил Уивер. — Ну, прямо совсем прекрасно.

«Однако он хреновато выглядит», — не без злорадства подумал Пирс. Уивер и вправду выглядел больным и постаревшим. Он сидел у камина в любимом кресле Пирса, обитом зеленой кожей. Лицо его заметно осунулось. Рядом стоял верный Янсен.

— А вы неплохо устроились. Совсем кап дома.

Уивер хмыкнул, раздраженно, как показалось Пирсу.

— Консьержке мы назвались вашими друзьями. Она поверила. Но ведь мы и в самом деле друзья, правда?

Пирс внимательно оглядел непрошеных гостей.

— А у вас, значит, бывают друзья, а не только наемники? Что-то вы плохо смотритесь. Может, вернетесь в госпиталь?

— Я, кажется, ясно сказал, что чувствую себя прекрасно, — повысил голос Уивер, но тут же дружески добавил: — Нам очень надо поговорить.

Пирс выразительно глянул на Янсена.

— Какая жалость… А у меня как раз сейчас нет желания говорить. День, понимаете ли, был тяжелый…

Уивер не сводил с Пирса проницательных глаз.

— Карл, выйди, — тихо приказал он.

— Но, мистер… — начал было Янсен, зло сощурив глаза.

— Я сказал, выйди! — уже рыкнул Уивер. — Подожди меня в машине.

Хлопнув дверью, Янсен ушел.

Устало опустившись в кресло напротив Уивера, Пирс спросил:

— Как успехи?

— Не так хорошо, как ожидалось, — спокойно ответил Уивер.

— А именно?

— Мы искали Картрайта. Безуспешно.

— Ага, и вы считаете, что я-то уж всяко знаю, где он, так?

Уивер сложил руки на коленях.

— Почему бы нам не работать вместе?

— В принципе можно. Что конкретно вам нужно? Что вас интересует?

— Вы очень часто брали у меня кровь. Высосали, пожалуй, ту же пинту, что влили в меня. Что вам удалось выяснить?

— Немного. Из крови мы получили плазму. Обработав ее цинком, выделили гамма-глобулин. Исследовали его на животных…

— И что же?

— Иммунитет, если можно так назвать это явление, локализуется именно в гамма-глобулине. Испытали на крысе. Видели бы вы ее! От старости она вот-вот готова была загнуться, а теперь мечется не хуже молодой.

— И это… часть меня?

Пирс покачал головой.

— Нет. Это всего лишь глобулин.

— Значит, чтобы жить вечно, мне необходимы постоянные переливания?

— Да, если бессмертие вообще возможно, — пожал плечами Пирс.

— Возможно! И вы это прекрасно знаете. Во всяком случае один бессмертный уже существует — Картрайт. Его может погубить только несчастный случай. Какая была бы трагедия, не правда ли? Люди, бывает, погибают, несмотря на все предосторожности. Иногда их убирают. А вдруг какой-нибудь мерзавец пустит его бесценную кровь в сточную канаву? Или чрезмерно ревнивая баба воткнет ему нож в бок?

— Что вам еще надо? — ровным голосом спросил Пирс. — Отсрочку у смерти вы получили. Что вам еще?

— Вот именно — отсрочку! Еще и еще, до бесконечности. С какой стати какой-то ублюдок, ничтожество, должен иметь этот дар? Что за прок от него? И кому? Вот если его толком использовать… Под охраной, в хороших руках, он стал бы очень ценным. Жизнь — самый ходовой товар. И дорогой… очень дорогой… Да за нее все можно отдать, когда приспичит! Я бы мог платить за нее по миллиону в год, а? Не меньше бы платили и другие. А вечно жили бы только те, кто смог доказать свои деловые способности. Ученые тоже… некоторые… Кроме того, государственные деятели. Нужные, разумеется. Удобные лидеры. Ну… как?

— А как же сам Картрайт?

— Картрайт? — Уивер словно пробудился от прекрасного сна. — Что Картрайт? Да на всей земле никто не имел бы лучшей жизни! Его охраняли бы надежней, чем Форт-Нокс. Ну кто мог бы отказать ему в чем угодно, хотя бы из страха, что он может убить себя? Он же как курица, несущая золотые яйца!

— И у него будет все, кроме свободы…

— Слишком неопределенный и переоцененный товар.

— Единственный бессмертный…

— А я что говорю? — подхватил Уивер. — Пусть же вместо одного их станет много!

Пирс задумался.

Невероятная мутация. Что-то изменило генетический код. Может, космический луч, а может, что-то еще более тонкое и неповторимое, и вот вам бессмертие. Иммунитет к смерти. Способность сохранять кровеносную систему вечно молодой и устойчивой. В свое время Казалис сказал: «Человек настолько стар, насколько стары его артерии». Стало быть, берегите артерии, и ваше тело станет бессмертным.

— Ну, скажете вы мне, где этот Картрайт? — Уивер весь напрягся. — Скажете, пока он не пропал совсем?

— Человек, знающий, что проживет миллион лет, будет предельно осторожным, — сказал Пирс.

— Естественно, — прошипел Уивер. — Но ведь он ни черта не знает, иначе никогда бы не дал свою кровь. Или уже знает?

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы не рассказали ему?

— Я не понимаю…

— Да неужто?! Десятого вечером вы заходили в отель «Эббот». Спрашивали Картрайта. Администратор опознал вас по фотографии. А потом вы разговаривали с ним, так? Той же ночью Картрайт сорвался.

Отель «Эббот» Пирс запомнил хорошо. Особенно грязный облупленный коридор, в узком пространстве которого носились тучи мух. Стараясь не касаться загаженных стен, Пирс торопливо прошел его, по пути думая о бубонной чуме и холере. Помнил он и Картрайта. Вполне обычный с виду, он представлял собой буквально сказочное существо. Выслушав Пирса, Картрайт поверил сразу. И исчез, взяв предложенные деньги.

— Допустим, я так и сделал. Но если даже и так, то далось бы мне это совсем не легко. Что он, собственно, для вас? Деньги и проблематичное бессмертие. А для меня? Да я все бы отдал за возможность исследовать его! Это же ходячая лаборатория. Чертовски интересно узнать, как работает его тело. А возможность синтеза этого вещества? Как видите, мои мотивы не хуже ваших.

— И что бы нам не совместить их?

— Они несовместимы, мне кажется.

— Пирс, только не надо корчить из себя святошу. Жизнь есть жизнь, и она полна греха.

— Не надо… Мы сами делаем ее такой, — тихо возразил Пирс. — А причины, по которым я не хочу участвовать в ваших махинациях, для меня достаточно основательны.

Уивер резко встал, подскочил к Пирсу.

— Да, я знаю, среди вас есть придурки, помешанные на этике и тому подобной чепухе! — Он почти рычал. — Но вас мало. И все вы глупцы! Ну что такого уж святого в том, что вы делаете? Вам же платят! Вы обыкновенные ремесленники. Чему тут молиться?

— Вы не понимаете. Если бы вы не поклонялись своему делу, многого бы вы добились? Но вы молитесь деньгам, они для вас священны. А для меня священна жизнь! Каждый день и весь день! А враг мой — смерть. И драться я с нею буду до конца, — Пирс вскочил, дрожа от ярости, и уставился в глаза собеседника. — Поймите, Уивер, ваш замысел обречен. Представьте, если вы еще на это способны, что мы вдруг овладели секретом омолаживания. Что станет с цивилизацией? Вы не думали об этом? Вряд ли! Цивилизация просто развалится. Наша культура тысячелетиями стояла на том, что мы первые два десятилетия тратим на обучение, сколько-то лет на выращивание потомства и обеспечение достатка, а последнюю пару десятилетий — на медленное умирание. Вспомните, усилиями науки прошлого и этого столетий мы прибавили к средней продолжительности жизни всего два десятка лет, но человечество стонет от невозможности приспособиться к этому. Для него это оказалось слишком быстро. А если мы прибавим еще сорок лет? Что стоит одна демографическая проблема! А социальные, политические? Картрайт пока жив. А если потомки унаследуют его мутацию, а они должны ее унаследовать, как я предполагаю, ген бессмертия — доминантный, то они выживут и постепенно, очень постепенно, вытеснят нас, смертных. И только такую постепенность сможет выдержать наша цивилизация.

— М-да, наговорили вы… Но ближе к делу! Где он?

— Ну нет, Уивер, — повысил голос Пирс. — Не выйдет! И сейчас я вам объясню, почему. Вы же убьете его. Конечно, вы сейчас ничего такого и в мыслях не держите, но я в этом уверен абсолютно. Вы либо обескровите его, либо убьете просто так, из зависти или страха перед его бессмертием. Всегда так было: люди уничтожали то, что не могли получить. Извечная ненависть плебея к какой бы то ни было аристократии. История доказала это множество раз.

— И все же где он?

— Почем я знаю? Можете мне не верить, но я на самом деле не знаю, да и знать не хочу! Я рассказал ему всю правду, дал немного денег и убедил его уехать как можно дальше, где его не смогут достать. Пусть себе спокойно омолаживает человечество.

— Что-то не верю я вам. Небось, для себя спрятали. Стали бы вы за просто так давать ему тысячу долларов.

— Вам и сумма известна… — не очень удивился Пирс. Уивер криво усмехнулся.

— Мне про вас все известно. Я даже знаю, какие суммы вы положили в банк за последние десять лет и сколько за это же время сняли со счета. Пирс, я не шучу. Я сломаю вас. Вы для меня не проблема.

Пирс непринужденно улыбнулся.

— Сомневаюсь. Вы не посмеете. А вдруг я все же знаю, где он прячется. Уничтожив меня, вы потеряете последнюю надежду. Я подумал об этом и постарался обезопасить себя и Картрайта. А если вы будете слишком усердствовать, я опубликую статью. Один экземпляр, обещаю, подарю вам, а пресса по всему миру подымет такую шумиху, что вы уже никогда не сможете контролировать Картрайта один. Даже если вы найдете его, он уже не будет принадлежать только вам.

Молча Уивер повернулся и пошел к двери. У порога он сверкнул глазами на Пирса и сказал ледяным голосом:

— Мы еще увидимся. У вас будут проблемы.

— До свидания, — так же холодно ответил Пирс и подумал: «У вас уже есть проблемы. Вы все равно не поверите, что я не знаю, где Картрайт, но вы еще не знаете, что в любом случае я окажусь совершенно бесполезным. Но мне жаль не вас».


Через два дня разразилась сенсация: женитьба Уивера на двадцатилетней красотке Патриции Уоррен. Союз красоты и богатства. Почетный возраст и молодость.

В воскресной газете Пирс увидел фотографию девушки. Что ж, Уивер добился, чего хотел. Наследник гарантирован. Иначе он ни за что не доверил бы свою империю женским рукам. Он достаточно предусмотрителен, и результаты соответствующих анализов, конечно же, прекрасны.

Через пять недель после переливания позвонил Янсен и попросил о встрече. Не обратив внимания на не свойственную тому вежливость, Пирс отмахнулся. В начале шестой недели позвонил уже доктор Истер и буквально умолял Пирса приехать в новый особняк Уивера. Пирс опять отказался.

Наконец еще через несколько дней, завывая на всю улицу сиреной, «скорая» привезла «денежный мешок», воплощенный в теле самого Уивера.

Все вернулось на круги своя… Сидя около госпитальной кровати, Пирс пытался нащупать пульс на костлявом запястье. Дряхлое тело старика казалось совсем немощным. Аритмично, как и тогда, вздымалась и опускалась простыня на истощенной груди.

Пока живой… Пока… Кончались отведенные ему судьбой семьдесят лет. Но дело даже не в том, что он умирал. Все мы там будем… Дело было в том, что умирал именно он.

Пульс едва прощупывался. Чудесный дар исчерпал себя. Сорок лет жизни утекли за несколько дней.

Смерть опять наложила на него свою печать. Лицо старика стало голубовато-серым, местами желтоватым. Морщинистая кожа страшной маской обтянула кости черепа. В молодости он, может, и был красив, но сейчас глаза его запали, а нос отвис почти до губы наподобие клюва.

«На этот раз, — без особых чувств подумал Пирс, — чуда не будет».

— Странно, — сказал доктор Истер, — казалось, что впереди у него много времени. Не менее сорока лет.

— Так думал и он, — ответил Пирс, — но все они пролетели за сорок дней. Год за день. Видимо, гамма-глобулин сохраняется в крови только на это время. Иммунитет оказался пассивным. Активный, похоже, только у Картрайта, и он может его передать только своим детям.

Истер поглядел, нет ли рядом медсестры, и прошептал:

— Послушайте, вот вам отличная возможность взять все в свои руки. Другого такого случая не будет. Надо только суметь им воспользоваться. Мы же всего за пару поколений сможем изменить лицо человечества, организовав искусственное осеменение. Не без пользы для себя, разумеется.

— Бросьте. Нас сотрут в порошок прежде, чем мы успеем сделать что-то.

Закрыв глаза, Пирс слушал хрипение умирающего. Он думал о вечном противоречии жизни и смерти. Как тесно сплелись рождение и смерть. Перед ним лежит без пяти минут труп — Уивер, а где-то формируется его ребенок, который появится на свет только через несколько месяцев. И именно это соседство противоположностей сохраняла человечество в равновесии. Жизнь прошедшая оставляет после себя жизнь нарождающуюся…

А бессмертие? Что оно может дать?

Где-то скрывается бессмертный Картрайт, и его никогда больше не оставят в покое. Вечно, всегда и везде его будут разыскивать. Быть может, благодаря смерти Уивера не так настойчиво, ибо для других Картрайт останется скорее легендой. Но никогда бессмертный не сможет жить нормально, как любой другой человек. Чудесный дар может оказаться для него тяжелым бременем.

За все в этой жизни приходится платить. А что если придется платить и за бессмертие? Чем же и как? Равносильно бессмертию только само право на жизнь. Но если смерть оплачивается рождением, то бессмертие…

Да простит тебя Бог, Картрайт, и пусть он сжалится над тобой.

— Переливание, доктор Пирс? — в который раз спросила медсестра.

— Да-да, разумеется, — спохватившись, торопливо ответил он. — Кто знает, вдруг поможет. — Он посмотрел на едва живое тело. — Пошлите заявку. Группу крови его вы знаете — первая, резус отрицательный.

Глава 2 Донор

Впустую пролетела половина столетия, рассчитанного на поиски. Лишь отчаянная надежда могла поддерживать энтузиазм при полнейшем отсутствии каких-либо успехов.

Для непосвященного Национальный научно-исследовательский институт представлял собой нечто странное. При полном отсутствии клиентов он к тому же ничего не создавал. Финансовые отчеты отражали только дебет. Но, несмотря на убыточность, какие-то люди, явно очень состоятельные, регулярно переводили на его счет огромные суммы. А в случае смерти жертвователя институт наследовал его состояние.

Не в пример обычным институтам, где знания создаются, этот только собирал их. Жадно, в невероятных количествах он поглощал информацию, предпочитая записанную на бумаге, но не брезгуя ею и в любом другом виде. При внимательном рассмотрении можно было заметить весьма специфический интерес: статистика народонаселения, больничные записи, отчеты и прочее-прочее, что так или иначе было связано с жизнью и смертью буквально на всей планете.

В неуязвимый, тщательно охраняемый бункер, построенный недалеко от Вашингтона, стекался огромный поток бумаги. Здесь он быстро превращался в электронный узор на магнитной ленте или в кружево отверстий на перфокартах. Переработанная таким образом информация шла на компьютеры, где обобщалась и выстраивалась в систему, на основании которой делались далеко идущие прогнозы.

Чем занимается институт на самом деле, знал только один человек. Для остальных нескольких тысяч служащих деятельность его была окружена тайной, но они аккуратно расписывались в ведомости при получении жалованья, не спешили проявлять излишнее любопытство из боязни потерять хорошую работу.

И только надежда поддерживала работу института, и только смерть подстегивала ее.

Страшный беспорядок на грани полнейшего хаоса царил в главном пресс-зале. На конвейер подавалась вскрытая и зарегистрированная почта. Читающие машины просматривали газеты, затем перепроверяли люди-чтецы. Стремглав носились рассыльные на роликовых коньках. Подчеркивая синим карандашом нужные статьи, служащие зачитывали их пишущим автоматам. Операторы вводили информацию в электронную память.

Волнуясь, словно перед первым свиданием, Эдвин Сиберт торопливо лавировал между столиками пресс-зала. За шесть месяцев, что он проторчал здесь, Сиберт так и не понял, чем, собственно, занимаются все эти люди. По крутой металлической лестнице он поднялся в кабинет, который высился над залом, как тюремная сторожевая вышка.

Вдоль стен приемной стояли большие деревянные шкафы. Их убогий вид наводил на мысль, что предназначены они для хранения далеко не самой важной информации. У одного из шкафов стоял невзрачный служащий и с безразличным видом копался в нем.

— А, Сандерс, салют, — небрежно поздоровался Сиберт. У двери, ведущей в кабинет, стоял стол с интеркомом и автоматическим магнитофоном. Молодая симпатичная секретарша удачно дополняла комплект. Едва Сиберт вошел, ее пушистые ресницы взметнулись.

— Привет, малышка. Локке у себя? — опередил ее Сиберт и невозмутимо пошел мимо нее к кабинету.

— Ой, Эд, туда нельзя. — «Малышка» вскочила, пытаясь удержать его. — Мистер Локке разозлится…

— …если сейчас же не узнает потрясную новость, которую я ему несу, — подхватил Сиберт. — Лиз, я нашел! — он ласково потрепал ее по нежной щеке. — Понимаешь, нашел!

Поймав его руку, девушка прижала ее к своей щеке.

— Эд… — прошептала она. — Я…

— Потом, малышка, все потом, — весело успокоил ее Сиберт.

Он не собирался объяснять ей, что никакого «потом» не будет. Целую неделю потратил Сиберт на девчонку, пока не понял, что вытянул из нее все то немногое, что она знала. Высвободив руку, он толкнул дверь и вошел в кабинет.

Генеральный директор сидел спиной к прозрачной стене, сквозь которую мог при желании наблюдать за происходящим в пресс-зале. Он с кем-то говорил по видеофону:

— Да поймите же, наконец, вам остается только ждать. Терпение и только терпение. Этот Понс де Леон…

Сиберт быстро взглянул на экран. На нем мерцало лицо, на котором преклонный возраст стер признаки пола. Лишь глаза еще горели жизнью и желанием на этом сморщенном лице.

— Договорим позже. Здесь посторонний, — ровным голосом произнес Локке.

Он коснулся кнопки на ручке кресла, и экран на стене погас.

— Ты уволен, Сиберт.

«Странно, — подумал Сиберт, — Локке ничуть не моложе собеседника, но выглядит молодцом, подтянутый и энергичный. Вот что значит отличный медицинский уход, инъекции гормонов и ежедневная гимнастика».

— Ну-ну, — ответил Сиберт, но уже не столь игривым тоном, что с секретаршей. — Конечно, если вас не заинтересует моя информация.

— Попробуй убедить меня, что я поторопился, — сказал Локке с сомнением. — Возможно, я передумаю, если сочту твою информацию достаточно важной.

— Не помешает и премия, — подсказал Сиберт.

— Хам, — пробурчал Локке. — Ну, что тут у тебя такого потрясающего, что ты не можешь сообщить по обычным каналам?

По лицу генерального директора можно было предположить, что он далеко не все свои дни провел в кабинете. Многое могли рассказать сломанный нос, шрамы возле глаз и еще один — через всю щеку. Напоминал Локке старого матерого медведя. Мощные плечи и грузная фигура предупреждали о недюжинной силе, а глаза, чаще добродушные, порой сверкали сталью. Внимательно оглядев его и по достоинству оценив столь многообещающие признаки, Сиберт решил не дразнить его попусту.

— Похоже, я нашел одного из отпрысков Маршалла Картрайта.

На мгновение Локке потерял контроль над собой. Щека его задергалась.

— Где? Фамилия? Как он?..

— Спокойно, — осадил его Сиберт. Он хамовато развалился в удобном мягком кресле и не спеша закурил. — Я пять лет вкалывал втемную. И для начала я хочу знать все.

— Вам что, плохо платят? — холодно поинтересовался Локке. — Если дело выгорит, вы ни в чем не будете нуждаться. Но не советую копать глубоко. Эта игра слишком крупна для вас.

— Вот-вот, об этом я и думаю, — небрежно ответил Сиберт. — Сто миллионов долларов в год тратит наша контора неизвестно на что. Стало быть, за пятьдесят лет — пять миллиардов. Неужели только для того, чтобы найти каких-то детишек? И что для нее какие-то несколько сот тысяч, которыми она просто из симпатии могла бы поделиться со мной?

— Ты дурак. Ты не понимаешь, что мы можем выбить из тебя информацию.

— Ба! Это долго… А времени у вас и нет, ну совсем нет. А если вы будете грубить, то малыш Картрайта быстро узнает, что вы охотитесь за ним.

— А как ты относишься к «сыворотке правды»?

— Отрицательно. И не оттого, что я вру. Времени и так мало, а вы его угробите на множество лишних вопросов. Я очень к вам спешил. Впрочем, можете попытаться. — Сиберт молниеносно вынул из кармана правую руку, в ней тускло блеснул маленький десятизарядный пистолет. — Нам нельзя терять время. Вы можете успеть умереть, или… я.

Локке вздохнул. Тяжелые плечи его устало поникли.

— Ты можешь свернуть на этом шею. Но все-таки что ты хочешь знать?

— Зачем вы ищете отпрысков Картрайта?

— Если исключить несчастные случаи, они бессмертны.


Держа руки глубоко в карманах, пожилой мужчина медленно брел по вокзалу. Его лицо выражало крайнюю озабоченность. В камере хранения он взял дорожную сумку, зашел в ближайшую умывальную комнату и заперся в кабинке. Оттуда он так и не вышел. Билет, заказанный на экспресс в Торонто, не был затребован.

Молодой человек в шляпе с большими полями и с мушкетерской бородкой поймал возле вокзала такси и уехал в деловой район. Был час пик, машина застряла в пробке, он расплатился и вышел из автомобиля. Он прошел на параллельную улицу, окликнул другое такси и поехал в противоположном направлении. В аэропорту он купил билет на ближайший рейс за пределы штата.

Не задерживаясь в Детройте, он вылетел в Сент-Луис, а там пересел на турбовинтовой самолет до Уичиты. В Уичите он взял напрокат старенький двухместный винтовой самолетик, заполнил бланк маршрута, но полетел в противоположную сторону. Через два часа самолетик приземлился в Канзас-сити. На дребезжащем автобусе молодой человек через старый мост «Нью-Ханнибал» отправился в торговый район города.

С некоторых пор этот район пришел в упадок. Вслед за представителями среднего класса деловая жизнь переместилась в пригороды. Улицы казались безлюдными, но человек с бородкой старательно запутывал следы. Он прятался в подъездах, нырял под аркады, а за секунду до закрытия универсама прыгнул в лифт.

Кабина со скрипом поползла вверх. К пятому этажу в ней остались только двое: сам молодой человек и лифтер, похожий на сморщенного гнома. Лишь только дверцы лифта открылись, молодой человек быстро прошел в мужской туалет.

Там он снял парик, свалявшийся в отвратительную черную массу, и бросил его в унитаз. Шляпу спрятал под стопкой бумажных полотенец и весело подмигнул своему отражению в зеркале.

— Салют, мистер Сиберт, — ухмыльнувшись, сказал он. — Что там тебе наговорил Локке?


«Ты когда-то был актеришкой, не так ли?»

«Пожалуй, не слишком хорошим».

«Отчего же ты бросил это веселое занятие?»

«Мои запросы оказались несколько больше».

«А именно?»

«Раз уж этого не смогли обнаружить ваши штатные психологи, то вам я тем более не скажу. Почему-то мне совсем не хочется облегчать вам задачу».

«Сиберт, мальчик мой, ты делаешь роковую ошибку. Плохой, но живой актер все-таки лучше мертвого. А если ты и впредь будешь рыпаться, то быстро помрешь. Ты же у нас в руках. Весь проштампован и завернут в целлофан, как этот вот солидограф. У нас есть все твои данные, и мы откопаем тебя, спрячься ты хоть под землю».

— Вот именно, сперва откопайте… — сказал Сиберт, показав язык отражению. — А пока вы меня потеряли.

По служебной лестнице он спустился к выходу на главную улицу. Прошел мимо ряда прилавков, поднялся на эскалаторе на следующий этаж. Спустился по лестнице и через боковой проход вышел на Двенадцатую улицу. На остановке выждал, пока автобус тронется, и протиснулся сквозь закрывающиеся створки. Проехав около мили на восток, он выскочил, прошел две аллеи и остановил такси.

— Мне в западном направлении. Скажу, где остановиться… — сказал он, тяжело переводя дыхание.

В зеркало заднего вида таксист проницательно взглянул на него, развернул дребезжащий «олдсмобиль» 94-го года и поехал на запад. Сиберт тоже успел рассмотреть таксиста и, сравнив его лицо с фотографией в целлофановом кармашке, успокоился.

Отпустив такси и подождав, пока оно скроется из виду, он повернул на север и быстрым шагом прошел пять кварталов. Чистое, ясное небо нисколько не умаляло жути пустынных улиц.

Он чувствовал, как в нем нарастает болезненное волнение — сейчас он был совсем рядом.

Дым индустриального центра окутывал долину, плотные серые клубы скрывали излучину в месте впадения Канзаса в Миссури.

Когда город был еще молод, склон холма Кволити представлял собой район с прекрасными домами. Но с тех пор он дважды рождался и умирал. Город старел, дряхлел, и вместе с ним дряхлели дома. Однажды их снесли, чтобы расчистить место для нынешнего района Кволити Тауэрс. Потом холм застроили вновь, но пятьдесят лет пренебрежения и забвения сделали свое дело: район опять превратился в густонаселенную помойку.

Стоило бы начать снова, но по разным причинам это все откладывалось и откладывалось… Сиберт закашлялся, нечаянно вдохнув местный воздух полной грудью.

Город нищал, деньги покидали его. Вместе с ними уходили и те, кто мог позволить себе более приятную жизнь в пригородах. Оставшиеся были обречены на вымирание вместе с городом.

Сиберт оглядел пустынные улицы — несколько кварталов не было видно ни одного человека. Вдалеке холм темной линией перечеркивала скоростная магистраль. Сверкая белизной стен, на холме высилось единственное новое сооружение города.

На фоне общего упадка госпитальный комплекс производил ошеломляющее впечатление. Уже пятьдесят лет здания его вытесняли серые трущобы стенами из стекла и бетона. Индустриальный центр здоровья и жизни разрастался. Однажды он поглотит весь город, превратит его в гигантский госпиталь. Нет ничего важнее жизни, без нее все теряет смысл. Никогда люди на откажутся от лекарств и лечения. Жизнь достаточно дорогой товар, чтобы ради нее не жалеть никаких денег. Но люди склонны все усложнять, и им теперь приходилось ради сохранения собственного здоровья, а значит и жизни, платить все больше и больше. Тенденция эта настораживала и даже пугала. В один прекрасный момент лечение потребует больше денег, нежели человек сможет заработать. Именно поэтому всем позарез нужны дети Картрайта. Невыносимый страх смерти всегда будет принуждать людей охотиться за ними.

«Люди — вечные дети, — подумал Сиберт, — в детстве их пугает темнота, а в старости — смерть».

Толкнув дверь, он вошел в дом.

Лифт как всегда не работал, пришлось подниматься по лестнице. На пятом этаже, подойдя к нужной ему комнате, у двери ее он увидел женщину. Сердце Сиберта чуть не лопнуло, когда он увидел у нее в руках белый конверт.

Мягко, но решительно он отобрал его.

— Мисс Джентри, мы же договорились, что отнесете вы его после шести, — тихо, но с заметным напряжением в голосе сказал он, — а сейчас еще нет и пяти.

— Мне что, по-вашему, делать нечего, как только бегать туда-сюда по лестнице и разносить какие-то письма? — обиделась она. — Шла сюда, заодно и письмо прихватила.

— Если бы вы знали, как это важно…

Старая женщина виновато улыбнулась.

— Простите, но ведь ничего страшного не случилось?

— Кто знает…

Подождав, пока стихнут шаги консьержки, Сиберт под светом единственной на весь коридор лампочки вслух прочел надпись на двери:

— Барбара Макфарленд, — и добавил про себя: «Бессмертная».


С той стороны двери послышались звонкие шаги. Почти струсив, Сиберт хотел было рвануть от двери, но тут же взял себя в руки. Дверь открылась.

— Эдди! — удивленно и радостно воскликнула девушка. — А я уж решила, что ты пропал навсегда.

«Не так уж она и красива, — подумал Сиберт. — Банальное личико, обыкновенные каштановые волосы. Но как выразительны светло-карие глазки. Впрочем, что это я… Девчонка что надо! Крепенькая, цветущая, здоровая, да еще и…»

— Здравствуй, малышка, — нежно прошептал он. — Я только-только приехал и сразу к тебе. Ну как ты тут? Все в порядке?

— Глупенький, — ласково ответила она, — ну что может со мной случиться? — Она откинула голову, пухлые губки ее чуть приоткрылись.

Сиберт быстро сказал:

— Немедленно собери свои вещи, что влезут в одну сумку. Мы немедленно уезжаем.

— Но как же я могу все бросить и просто взять да уехать? — недоуменно спросила она. — Что случилось?

— Ты меня любишь? А раз так, сделаешь все, как я прошу, — твердо сказал он. — Не надо вопросов. Я вернусь через полчаса. Уложи вещи и будь готова. Объясню все потом.

— Да, Эдди…

Он вознаградил ее нежным поцелуем и многообещающе улыбнулся.

— Ну, я пошел. Дверь закрой на замок и никому, кроме меня, не открывай.

Пройдя в конец коридора, он зашел в свою комнату, рухнул в кресло. Волна усталости обрушилась на него. Прикрыв глаза, он расслабился, но через пять минут заставил себя подняться. Вскрыл письмо. Прочитал:

«Милая Барби!

Возможно, ты являешься самой ценной дичью за всю историю охоты на человека…»

Он разорвал письмо на мелкие клочки, сжег их в пепельнице и тщательно перемешал пепел. Сел за стол, вставил в машинку лист бумаги. Пальцы его с ошеломляющей скоростью застучали по клавишам:

«Недалеко от Вашингтона в хорошо укрепленном семиэтажном здании находится штаб организации, тратящей в год 100 000 000 долларов в течение уже пятидесяти лет. Для достижения своей цели она будет тратить деньги еще пятьдесят лет и еще…

Существует чудо, за которым она охотится.

Бессмертие — вот имя этому чуду.

Вы лишь третий человек, который узнает правду, не считая основателей корпорации, которые тщательно скрывают эту зловещую тайну.

Так пусть же тайное станет явным!

Организацией этой является Национальный научно-исследовательский институт. Именно он охотится на детей Картрайта.

Естествен вопрос: во имя чего эти поиски, что обходятся в 100 000 000 долларов в год, а за пятьдесят лет — 5000 000 000?

Дело в том, что Картрайт бессмертен! Предполагается, что… дети его унаследуют этот феномен.

Сам по себе этот факт не был бы столь важным, если бы фактор иммунитета к смерти не находился в самой его крови, конкретнее — в одном из гамма-глобулинов, который и оказывает сопротивление болезни под названием «смерть». Организм Картрайта производит антитела против самой смерти, из-за чего его кровеносная система постоянно омолаживается, а клетки организма бесперебойно получают полноценное питание и никогда не умирают.

При переливании крови гамма-глобулин попадает в организм пациента и быстро омолаживает его. К сожалению, эффект этот временный, дней на тридцать — сорок, не более.

Для поддержания эффекта пришлось бы переливать кровь Картрайта каждый месяц, что, несомненно, убило бы его. Во всяком случае его здоровью был бы нанесен непоправимый ущерб. Кроме того, пришлось бы заключить Картрайта в тюрьму, чтобы всегда иметь его под рукой.

Благодаря случайному переливанию крови пятьдесят лет назад он узнал о своем бессмертии и бежал, спасая жизнь. Изменив фамилию, спрятался. Предполагается, что он выполняет библейский завет — плодиться и заселять Землю.

И только в этом его спасение: распространить ген бессмертия настолько, чтобы его нельзя было истребить, тогда поиски потеряют смысл. И единственная надежда его в том, что все человечество однажды станет бессмертным.

Только это может дать ему шанс прожить много столетий. Разумеется, если он не погибнет случайно, из-за людской жадности или подлости.

Картрайт исчез, но путь его был реставрирован, впрочем, лишь в первые двадцать лет. В одном из кабинетов института есть карта, где обозначен маршрут его скитаний за все эти годы. Отражены метания человека, бежавшего от всепоглощающего страха человечества перед смертью. Предполагая, что за это время он не раз стал отцом, агенты корпорации тщательно обследовали этот путь в поисках его детей.

Если хоть одного из них найдут, то высосут у него всю кровь без остатка. Но для начала его заставят производить детей, чтобы в конце концов гамма-глобулина хватило для омоложения около пятидесяти человек.

Когда-то их было сто. Это самые богатые люди мира. К этому времени более половины из них умерло. По предварительной договоренности имущество их перешло институту для финансирования дальнейших поисков.

Эти люди оказывают огромное влияние на правительства всего мира и ничего не боятся, кроме смерти. И если они преуспеют, то не будет иметь никакого значения, что человечество станет бессмертным. Каждым его шагом будут управлять эти богатые «вампиры», которые у тому времени возьмут под свой контроль всю цивилизацию.

Человеку не для чего станет жить».

Перечитав текст, Сиберт исправил несколько ошибок и сложил листки вчетверо. Потом напечатал на маленьком конверте:

«Я доверяю это вашей совести и вашей чести журналиста. В течение тридцати дней не вскрывайте конверт. Я надеюсь, что если пошлю за ним раньше этого срока, то найду конверт невскрытым. Я доверяю вам».

Текст он вложил в этот конверт, заклеил, а на конверте побольше напечатал:

«Заместителю редактора газеты „Канзас-сити стар“.

Не имело смысла доверять этот конверт правительственным чиновникам. Дело даже не в том, что их могли подкупить, просто этот рынок подвержен разным случайностям. Продавались, возможно, и газетчики, но сами они, как правило, не искали покупателей.


Сиберт проверил свой маленький пистолет, убедился, что обойма полна, а предохранитель снят, и положил его в карман пиджака. Осторожно приоткрыв дверь, он выглянул в темный вонючий коридор. Единственная лампочка уже не горела.

Он тихо притворил дверь, немного постоял, прислушиваясь, затем направился к почтовому ящику, что висел тут же, на стене, и опустил письмо в щель.

— Хочешь подстраховаться, Эдди?

Вздрогнув, Сиберт сунул руку в карман пиджака и резко повернулся. От дальней стены отделилась тень и направилась к нему. Приблизившись, она превратилась в тощего мужчину среднего роста. Тонкие губы его на смуглом лице растянулась в примирительную улыбку.

— А-а, Лес, — облегченно вздохнул Сиберт. — Ты чего здесь торчишь?

— Кончай, Эдди. Не крути мне мозги. Ты ведь знаешь, что мне нужно. Где малыш?

— Ты о чем, Лес?

— Не придуряйся. Я от Локке. Брыкаться не советую.

— Как ты меня нашел?

— А я и не терял тебя. Я твоя тень, Эдди. Вспомни стишок. Ты наверняка учил его в детстве: «Ходишь ты за мной весь день, Маленькая моя тень». Ты, наверное, думал, что Локке совсем уж стар, но забыл, что он далеко не глуп. Он все твои трюки наперед просчитал. Ну зачем, дурашка, ты сунулся в это дело? А где тебя поджидать, мне Локке сказал. — Голос Леса посуровел. — Гони малыша, Эдди!

— Шел бы ты…

— Ну и есть — дурашка! Трудно ли сообразить, что малыш в этом здании и, может, даже на этом этаже? Иначе чего ради ты бы тут мотался? Мне очень жаль, Эдди. Прости, но ты сам виноват.

Рука с тяжелым крупнокалиберным пистолетом стала медленно подниматься.

Сиберт дважды выстрелил сквозь карман. Дважды. Коридор откликнулся на выстрелы приглушенным раскатом. На костлявом лице Леса мелькнуло удивление, тут же сменившееся гримасой боли. Тело его покачнулось, пригибаясь, словно под сильным ветром, он медленно скорчился, завалился набок и упал.

Поспешно вынув пистолет, Сиберт несколько раз хлопнул по рваной дыре в кармане — материя начала тлеть. Резко хлопнул третий выстрел. Пуля кувалдой ударила Сиберта в грудь и отбросила его к почтовому ящику. Он зажал рану на груди левой рукой и, не целясь, выстрелил в сторону вспышки.

В темноте кто-то охнул, потом протяжно застонал. С лестницы рухнуло чье-то тело. Ударившись об пол, оно влажно хрустнуло.

В потолок мертво уставилось старое сморщенное лицо в обрамлении седых волос.

— У вас очень веселая гостиница, мисс Джентри, — тихо сказал Сиберт.

Засмеявшись, он тут же закашлялся. На губах выступила розовая пена…


… Кто-то хлестал его по щекам. Кто-то издалека звал его:

— Эдди! Эдди!

Он попытался открыть глаза. Все вокруг пошло колесом.

— Эдди, Эдди! — голос срывался на истерику. — Что случилось, Эдди? Ты весь в крови.

— А-а, это ты, Барби… Привет, — с трудом ответил Сиберт. — Такая история… С тобой опасно иметь дело… Надо бы поскорее убраться отсюда.

Он схватил девушку за руку. Кое-как, опираясь о нее, поднялся.

— Почему ты ранен? Мы не можем никуда идти. Тебе срочно нужна медицинская помощь… Ой… А тут еще двое… мертвые… Мисс Джентри…

— Забавная баба эта Джентри, — криво усмехнулся Сиберт. — Тем более мертвая. Сука старая! Это она в меня стреляла. Ходу, малышка! У нас очень мало времени. Вообще-то они охотятся за тобой. Ладно, потом объясню…

Барбара довела его до лестницы. Там ноги у него подкосились, и он опять сел на пол. Взяв его правую руку, она положила ее себе на плечо и обняла за талию. По бесконечной лестнице они начали осторожно спускаться вниз, еще вниз, повернули. Опять вниз. Лестница кончилась, но Сиберт вконец обессилел.

Как сквозь туман виделся широкий холл первого этажа. До боли напрягая глаза, Сиберт щурился, тщетно пытаясь прогнать муть. «Так же, наверное, видят старики в свой последний час, — подумал он. — Тело медленно-медленно умирает. Притупляются все чувства, а затем отключаются одно за другим. Еще чуть-чуть и… смерть».

Кто-то говорил. Слова молоточками больно отдавались в голове. С трудом он сообразил, что это Барбара пытается привлечь его внимание.

— Ну, куда же нам теперь? — приставала она.

Думать было мучительно трудно и больно.

— Надо спрятаться… Где угодно… Не верь никому. Против нас весь мир.

Серо-грязный туман окутывал его. Это могло бы быть сном, если бы не болела грудь. Он коснулся ее рукой. Посмотрел на ладонь, она была в чем-то темном. Чтобы разглядеть цвет, надо было сосредоточиться, но в глазах вновь потемнело…


Сиберт приподнялся на локте. Удивился, что это у него получилось. Глаза, наконец, сфокусировались, и он увидел грязные стены подвала. Затем понял, что склонившаяся над ним женщина — Барбара. Тут же на кровати сидел мужчина в белом халате.

— Прочь!.. — прохрипел Сиберт. — Не дамся.

Барбара мягко, но настойчиво уложила его.

— Это врач, Эдди.

Он почувствовал себя чуть получше. Этот тип и вправду похож на врача. Хотя кто его знает… Верить нельзя никому.

Медленно, украдкой Сиберт сунул руку в карман. Пистолет исчез.

Незнакомец вложил шприц в продолговатый футляр, а сам футляр — в кармашек черной сумки. «Так… укол он мне уже сделал», — подумал Сиберт.

— Все, более я ему ничем помочь не могу, — мрачно сообщил врач. — Дыру в груди я зашил, но еще две остались в легком. Нужны соответствующий уход и, конечно, время. А здесь он скорее всего помрет. Он уже умирает, мне кажется. Удивляюсь, что он еще в сознании и даже разговаривает.

— А если сделать переливание крови? — спросила Барбара.

— Все равно, что лить воду в решето. Да и не здесь же! Его немедленно нужно отправить в госпиталь.

— Я могу дать свою кровь.

— Глупости! Как, спрашивается, я проверю ее здесь на совместимость? Не говоря уж об этой грязи…

— Делайте, что вам говорят, — ледяным тоном сказала Барбара.

В ее руке Сиберт увидел свой пистолет. Дуло смотрело в лоб доктору. От напряжения ее рука побелела.

Врач нахмурился…

— Какая у вас группа крови? — спросил он Сиберта.

— Первая, резус — отрицательный, — чуть слышно ответил тот. Ему казалось, что голос его звучит где-то очень далеко.

— А у вас? — спросил врач девушку.

— Какая разница? Без переливания он точно помрет.

Надо же… Сиберт и не подозревал, что его «малышка» может быть такой жесткой.

Врач молча достал из сумки маленький квадратный ящичек.

«Хочет отделить плазму, чтобы исключить шок», — догадался Сиберт.

Врач достал еще пластиковую трубку с иголками на концах и присоединил ее к ящику.

— Не плазму, — холодно сказала Барбара. — Вливайте цельную.

Вновь нахлынула слабость. Все стало отдаляться. Сиберт понял, что теряет сознание.

Не выпуская из правой руки пистолет, Барбара легла рядом. Темный грязный подвал, за десятилетия загаженный до невероятия, все быстрее кружился перед глазами Сиберта. Он зажмурился.

Он смутно почувствовал, как врач протер его руку, затем укол иглы. Кровь теплым потоком пошла в его вену. Сразу же стало лучше, словно переливали саму жизнь.

— Есть пинта, — сказал врач.

— Перекрывайте, — приказала Барбара.

— У него огнестрельное ранение. Я обязан сообщить в полицию.

— Как хотите. Мы уже будем далеко.

— Не пытайтесь перевозить его сами. Дорога его убьет. Тут нужна специальная машина.

Голоса отдалялись. Сиберт понял, что он опять теряет сознание. В отчаянии он попытался разорвать плотную пелену, но она одолела его.

Он еще успел увидеть, как мелькнула рука. В ней было что-то небольшое, металлическое. С глухим звуком «что-то» ударило в голову врача.


— Очнись, Эдди. Очнись же!

Успокаивая жар, лица коснулась прохлада. Сиберт шевельнулся и застонал от свирепой боли.

— Эдди, нужно уходить! Здесь опасно.

С усилием он приоткрыл веки. На него смотрели большие измученные глаза Барбары.

Она еще раз провела влажной салфеткой по его лицу.

— Ну постарайся, Эдди. Нам нельзя здесь оставаться. «Я умираю, — подумал Сиберт. — Так врач и сказал».

В голове прояснилось, он вспомнил Локке и цель, которой себя посвятил.

Сиберт попытался встать, но слабость пересилила, и он, застонав, опустился на пол. Барбара кинулась помогать ему. Он сел. Темный подвал качнулся, завертелся.

Вновь он пришел в себя уже на ногах. Где-то далеко, очень далеко от глаз он увидел ноги. Сообразив, что это его ноги, он приказал им двигаться. Ноги отказывались повиноваться. Он осторожно приподнял одну и не менее осторожно поставил. То же проделал с другой. Он упал бы, но Барбара успела поддержать его.

Рядом с угольной печью кулем сидел доктор, уронив голову на грудь.

— Ты убила его? — тонким от слабости голосом спросил Сиберт.

— Молчи. Тебе нельзя разговаривать. Я оглушила его, только и дел. Его очень скоро начнут искать. Он выходил из госпиталя, когда я подкараулила его… Пистолет его убедил. Нас никто не видел, но когда он не явится на дежурство, его хватятся. Тебе бы отдохнуть, но некогда. Надо поскорее убираться отсюда.

До шатких ступенек лестницы, что вели наверх, они добрались каким-то чудом. Сверху манил солнечный свет. И тут Барбара заплакала.

— Господи… Как же мы заберемся туда?!

Собрав все силы, Сиберт расправил плечи. Постарался как можно меньше опираться на нее.

— Перестань, девчонка, — сказал он. — Нельзя сдаваться.

— Да, Эдди, — окрепшим голосом ответила она. — Они ведь не меня будут убивать? Тебя, да?

— Почему ты так думаешь?

— Я слышала. Ты бредил.

— Да.

По лестнице они взобрались с неимоверным трудом. Прогнившие деревянные ступеньки опасно прогибались под ногами.

— Да, меня они убьют. А ты им нужна для другого. Солнечный свет безжалостно высвечивал уродливость потрескавшегося бетона. Под легким ветерком дымились кучи пепла, валялись какие-то старые, почерневшие доски, консервные банки. Солнечный свет подействовал на Сиберта пьяняще. Он почувствовал приток сил, впрочем, почти сразу же исчезнувших.

Пройдя через кучи мусора, они оказались в аллее. Перед ними сиял полированными боками «кадиллак-турбоджет-500». Сиберт прислонился к машине, пытаясь отдышаться. Барбара открыла дверцу.

— Откуда у тебя такая? — шепотом от слабости спросил Сиберт.

— Сперла.

— Не годится — слишком заметная. Сразу поймают.

— Другую искать некогда. Садись назад, прямо на пол.

Большие чемоданы, которые громоздились на заднем сиденье, Барбара расположила так, чтобы полностью закрыть Сиберта. Только пятнышко света просачивалось между ними. Машина рванула, быстро набирая скорость. Она оказалась достойна своей турбины в пятьсот лошадей. Световое пятно заметалось, запрыгало… Сиберт уснул.

Проснулся он от того, что машина остановилась.

— Извините, мисс, — послышался чей-то голос. — Нам приказано останавливать все машины, идущие из города. Ищем раненого убийцу и его напарника.

«Значит, о Барбаре они не знают», — облегченно подумал Сиберт. Но радоваться было рано. Локке достаточно силен, чтобы поднять на ноги всю полицию штата. А когда врач придет в себя, они все узнают. Надо было шлепнуть его по-настоящему.

— Ничем не могу вам помочь, — голос Барбары звенел натянутой струной. — Да и мне куда больше нравятся здоровые сильные мужики. Вот вроде вас, офицер. А раненые меня не интересуют. Но, — беззаботно добавила она, — посмотрите, если очень хочется.

Полицейский хмыкнул.

— Не искушай меня, девочка. Не под юбкой же ты его прячешь? Что, кроме мотора, может еще влезть в этого зверя?! Сколько он дает по прямой?

— Двести запросто, — небрежно ответила «девочка». — А может и двести пятьдесят.

— Ого! — удивился коп.

— Не верите? Смотрите!

Взревев, мощная машина рванула. Через несколько секунд злобно зажужжали шины. «Зверь» приподнялся, словно собирался взлететь на своих спойлерах. Возникло ощущение полета…

«Как просто», — подумал Сиберт.

Скорость снизилась. Шины зашуршали мягче, будто напевая колыбельную. Сиберт уснул.

От сильной боли в груди он опять проснулся. Тихо. Машина стояла.

«Врач сказал, что я умру, — вернулась мысль. — Пуля этой старой суки прошла сквозь легкое. Я умру от внутреннего кровотечения».

Он разозлился на Барбару. Что-то очень уж легко она распоряжается его жизнью. Заставляет корчиться под этими дурацкими чемоданами, как бешеная гоняет по дорогам. А ведь только быстрая квалифицированная помощь может спасти его. Что с того, что она дала свою кровь? Это же временна Подумаешь, одна пинта. Она теперь по капле вытекает из него. Настойчиво и неумолимо уносит с собой и саму жизнь. Что толку, что эта пинта бессмертна?..

«Будь ты проклята! — Гнев душил Сиберта. — Сама ты будешь жить вечно, а я сейчас сдохну, как последний…»

Умирал он как-то странно. Так, наверное, чувствует себя новорожденный, у которого долгая дремота сменяется полусознательными пробуждениями.

В промежутках между дремотой, когда отступала серая пелена, Сиберт убеждался, что еще жив, и каждый раз несказанно удивлялся этому. Но однажды он проснулся окончательно.

Сквозь пыльное окно сочился свет пасмурного дня. Перед глазами рябили разноцветные квадратики тяжелого пледа. «Я живой, — с некоторым удивлением подумал Сиберт. — И, похоже, помирать пока не собираюсь».

Он повернул голову и возле кровати увидел Барбару, спящую в старом большом кресле. Лицо ее казалось усталым, одежда — мятой и перепачканной. Глаза девушки открылись. Он улыбнулся ей.

— Ну вот, тебе стало лучше, — хрипло сказала она и коснулась рукой его лба. — Лихорадка прошла, теперь ты поправишься.

— Спасибо тебе, — едва слышно сказал он. — Сколько сейчас времени?

— Прошла неделя. Поспи еще.

Глаза его закрылись. Темный глубокий бассейн медленно закружил его в своих прохладных струях.

Когда он проснулся вновь, Барбара напоила его наваристым куриным бульоном, от чего у него появились силы для разговора.

— Где мы?

— На старой ферме. Она лет десять как заброшена.

На этот раз она была одета в чистое старенькое платье, которое взяла, видимо, из вещей, оставленных бывшими хозяевами.

— Похоже, этот фермер разорился, не выдержав конкуренции с гидропоникой. Когда мы ехали сюда, дорога была совершенно пустынная, так что видеть нас никто не мог. А которых ты пристрелил, они кто такие?

— Позже расскажу, — ответил он. — Своего отца ты помнишь?

Она помотала головой.

— Это важно?

— Может, и важно. Но разве мать ничего не рассказывала о нем?

— Самую малость. Мне было всего десять лет, когда она умерла.

— Почему же ты так настаивала на переливании крови?

Барбара потупилась, затем пристально взглянула на него.

— Я поклялась маме, что никому об этом не расскажу.

Сиберт улыбнулся.

— Ну, если нельзя…

— Но тебе я хочу рассказать все, — быстро проговорила она. — Когда любят, то все говорят без утайки, правда? — Она немного помолчала. — Все дело в отцовской крови. Что-то в ней есть такое, что сохраняет меня молодой. Мне это передалось от отца. А если я дам кому-то свою кровь, то это его тоже сделает молодым и здоровым. Но мама велела мне не делать этого, иначе, говорила она, чудо пропадет. Ты, наверное, думаешь, что я сама все придумала, да? Или у моей мамы крыша поехала?

— Вовсе нет. Продолжай…

— Может, она и придумала! — тихо сказала Барбара. — Может, она придумала это, чтобы я не плакала из-за того, что некрасивая и из-за этого со мной никто не хотел играть, может, чтобы убедить меня, что под внешностью гадкого утенка скрывается прекрасный лебедь? Но когда ты умирал, я вдруг поверила в чудо, подумала, что могу спасти тебя…

— И все-таки твоя мать была права. Чудо существует. Ты и в самом деле принцесса-лебедь.

Барбара настояла, чтобы он съел за бульоном и курицу. Почувствовав звериный голод, он не стал возражать, и даже яичные крошки, плавающие в бульоне, показались ему восхитительными. Он настолько окреп, что какое-то время смог даже сидеть. Грудь болела много меньше, но все же он быстро устал и снова опустился на подушку.

— Твоя мать говорила правду, — продолжил Сиберт. — Это вовсе не сказка. В твоей крови есть что-то вроде иммунитета к смерти. Оно омолаживает клетки организма и делает его бессмертным.

Он рассказал Барбаре про Маршалла Картрайта, про сказочное существо, создававшее новую расу бессмертных людей. Рассказал об институте и людях, основавших его. О том, каким винтиком он был в этой гигантской машине, пока случайно не узнал о целях института.

— А как ты меня нашел?

— Копался в старых медицинских документах и наткнулся на историю роженицы Джанис Макфарленд, незамужней. Родила дочь Барбару. Из-за неудачных родов она умирала, и ей нужна была кровь. Роды принимал доктор Рассел Пирс. Похоже, что он знал обо всем, знал и твоего отца.

— Почему ты так думаешь?

— В документах я нашел его записку: «Младенец в отличном состоянии, но мать умирает. Единственный шанс — связаться с Картрайтом».

— Но почему ты обратил внимание на такую мелочь?

— Мне удалось прижать Локке, и он мне многое разъяснил. Все сходилось.

— Понятно… А потом ты выследил меня? — с холодком в голосе спросила девушка.

— Ага, — согласился он. — Но тогда я еще не знал, что влюблюсь в тебя. Смешно, да?

— Слава богу! А то я боялась…

— Еще бы! Я же вампир, которому ох как хочется твоей кровушки. — Он укоризненно покачал головой. — Эх ты…

Она взяла его руку и порывисто прижала к своей груди.

— Прости, милый. Ты же вернулся ко мне. Я просто дура.

— Того типа, что поджидал меня у твоей квартиры, звали Лес. Во всяком случае я знал его под таким именем. По приказу Локке он выследил меня. А старая карга Джентри следила за ним. Видимо, она прочитала письмо, я ей доверил, и что-то поняла.

— Он собирался убить тебя, потому что ты не хотел говорить обо мне?

— Не думаю. Он прекрасно понимал, что я ничего не скажу. Но я слишком много знал, и меня решили убрать. Испугались, что я могу заговорить. Но мне повезло: я выстрелил первый. Потом эта старая дура… Я выстрелил удачнее. Дальше… ты знаешь.

— А дальше… — Барбара мечтательно улыбнулась. — Мы вдвоем возместим все, что выстрадали! Как здорово все будет! Если все это правда, то я никогда не умру, а ты у меня будешь вечно молодым и мы никогда не расстанемся.

— Все бы так просто… — вздохнул Сиберт.

— А что нам мешает?

— Страх власть имущих. Они уже пятьдесят лет чуют запах крови. Рано или поздно они найдут нас. Меня убьют, а тебя…

— Так как же нам быть?

— Я много думал о твоем отце. Прикидывал, что он за человек. Мне кажется, он должен был предусмотреть какое-то убежище, тайное место, где могли бы прятаться его дети. И когда я смогу, наконец, нормально двигаться, мы отправимся искать это место.

Двенадцатицилиндровый «форд», натужно пыхтя по ухабистой дороге, делал не более восьмидесяти. Поравнявшись со стариком, он притормозил.

Бородатый старик с пепельно-серыми волосами подошел к машине. За рулем сидел пожилой фермер. Старик молча кивнул и сел рядом с ним. Закрыв дверцу и прислонившись к ней, он устало склонил голову на скрещенные руки.

— Где-то я видел ваше лицо, — жизнерадостно сказал фермер. — Вы здесь проездом или как?

— Проездом, — скрипучим голосом ответил старик.

— Много людей бродит сейчас по дорогам. И таких стариков, как вы, хватает. Гидропоника всех разорила. Да еще эта рыбная затея. Моря, говорят начинают возделывать. Эка додумались… И еще говорят, что скоро человеку нечем станет оплачивать больничные счета. Как вы сказали, откуда вы родом?

— Не говорил я ничего.

Фермер обиженно засопел. Дальше они ехали молча.

Минут через десять старенький «форд» уже ехал в обратную сторону. На перекрестке он свернул налево и остановился. За рулем его сидел старик, а фермер куда-то исчез.

Из небольшой рощицы около дороги появилась светловолосая девушка. Она торопливо подбежала к машине, села в нее, и «фордик», заурчав, тронулся. Стрелка спидометра быстро дошла до отметки 120. Девушка повернулась к старику.

— Мы же не так договаривались, — сказала Барбара, »нахмурившись. — Ты же сам сказал, чтобы я поймала попутку и что встретимся мы в Джоплине.

— Так лучше, — ответил Сиберт. — Да и оставлять тебя одну слишком опасно.

Он покосился на себя в зеркало. Сапожный крем и борода изменили его до неузнаваемости. Да и болезнь накинула несколько лет, добавив несколько морщин. Помог и прежний актерский опыт: Сиберт настолько вошел в роль, что и впрямь почувствовал себя стариком.

— А фермера ты куда подевал? — настороженно спросила Барбара.

Сиберт быстро взглянул на нее. Кто бы мог подумать, что перекись водорода способна на такие чудеса? Барбара словно родилась блондинкой. На фоне светлых волос черные глаза ее блестели загадочно и маняще… Пульс у Сиберта участился…

— Я треснул его слегка по голове и оставил в кустах. Все нормально. Он вскоре очухается, и кто-нибудь ему поможет.

— Думаешь? Но послушай, раз уж мы вместе, то не проще ли нам было ехать на «кадиллаке»?

— О нем наверняка уже знают. Машина заметная, ее можно опознать даже с вертолета и на большом расстоянии. В этом смысле «форд» куда удобнее. Я хорошо знаю полицейскую «кухню». К этому моменту они разбили на секторы весь предполагаемый район поисков. Но это не страшно, покуда они не начнут прочесывать местность, но и это было бы чепухой, если бы мы не торопились.

Барбара нахмурилась, задумчиво теребя обесцвеченный локон.

— Что-то мне это совсем не нравится. Какие-то кражи, стрельба, погони…

— Спокойно… — оборвал ее Сиберт. — Только не воображай, что это нравится мне. Время, девочка моя, такое, да и выбора у нас нет. И не забывай, что дело-то все-таки в тебе. Само твое существование провоцирует насилие. Ты обладаешь самым большим в мире, буквально бесценным наследством, и люди ради него всегда будут лгать, драться, убивать…

— Я этого не хотела.

— Ба! А кто тебя спрашивал? Мы все смертны, а ты нет. В этом все и дело.

Мимо уже проплывали первые дома Джоплина. Сиберт сбросил скорость.

— А теперь нам надо разделиться. Да-да, мне это тоже очень не нравится, но, возможно, это наш единственный шанс. Они ищут двоих — мужчину и женщину. Тебе придется поймать такси и ехать в аэропорт. Возьми билет на первый же рейс в Вашингтон.

— Почему именно в Вашингтон?

— Ты просто доверься мне, малышка. Некогда объяснять. Я постараюсь оказаться в том же самолете. Но ты со мной не заговаривай — ты меня не знаешь. Независимо от того, буду я там или нет, в Вашингтоне сними номер под фамилией Мария Кассата. Ее же назовешь при регистрации в аэропорту. Авось сойдешь за итальянку. Если я не появлюсь в ближайшие двадцать четыре часа, можешь забыть обо мне. Тебе придется действовать в одиночку.

Она вылезла из машины. Сиберт не стал смотреть ей вслед.

К нетерпеливо гудевшему самолету торопливо ковылял старик. Едва он успел сесть, как самолет покатил к взлетной полосе. Минуты через две он уже набирал высоту.

Сиберт устроился в кресле и оглянулся. Взгляд его встретился с глазами Барбары, сидевшей в хвосте самолета. Он едва смог подавить вздох облегчения. Барбара оставалась совершенно невозмутимой.

Сиберт не оборачивался до конца полета. Выйти из летящего лайнера она все равно не могла.

Еще в аэропорту Джоплина он не сомневался, что за ним следят, хотя обнаружить слежку не смог. Не заметил он ее и в Вашингтоне. Если его и пасли, то довольно квалифицированно.

Вздохнув, Сиберт сел на скамейку. Позицию он выбрал достаточно удобную, чтобы без помех наблюдать за администраторской мотеля и комнатой ожидания аэропорта. Наконец он увидел, как Барбара взяла номер и как ее проводили до домика, стоящего на отшибе. Он выждал еще полчаса и, не заметив ничего подозрительного, покинул свой наблюдательный пункт.

Старчески шаркая ногами, он приковылял к домику и постучал.

Дверь сразу открылась, и Барбара впустила его. Едва дверь захлопнулась, Сиберт распрямил согбенную спину и радостно обнял девушку.

— Все получилось! — весело воскликнул он.

— Ты уверен? — безучастно спросила она.

— Ну, да. Что-то случилось?

Отстранившись, Барбара подала ему джоплинскую газету. Заголовок вопил: ЗВЕРСКОЕ УБИЙСТВО МЕСТНОГО ЖИТЕЛЯ НА СТАРОЙ ДОРОГЕ.

— Ты все врал, — сказала она неестественно ровным голосом.

Он вздохнул покаянно и взглянул на нее.

— Ты убил его.

— Так было надо. Он мог поднять тревогу слишком рано.

— Но… Ты чудовище!

— Разве? — губы его свела горькая ухмылка. — Все это только ради тебя.

— Брось… — она холодно поглядела на него. — Ты бы лучше объяснил, зачем, собственно, мы приехали в Вашингтон. Я хочу понять тебя.

Сиберт пожал плечами, на минуту задумался.

— Как же тебе объяснить… Интуиция… предчувствие… Я попытался поставить себя на место Картрайта. Наверняка он понимал, что не сможет поддерживать постоянную связь со своими детьми, что невозможно будет объяснить им, кто они такие. Для этого ему пришлось бы раскрыться, что немедленно отразилось бы в папках и компьютерах института, и вся корпорация обрушилась бы на людей, которых он пытается защитить.

— А при чем тут Вашингтон?

— У Картрайта общая с институтом проблема: разыскать своих детей, разбросанных по всем штатам. Но для этого необходим центр, в который стекалась бы вся информация. Сам Картрайт создать его не мог — это привлекло бы внимание. Да и людей, которым он смог бы доверять, наверняка очень мало, вряд ли больше двух. Но самое интересное, что центр-то уже создан! И именно в Вашингтоне. Я имею в виду сам институт. Я уверен, что там работает или сам Картрайт, или его агент и действовать они начнут только тогда, когда институт найдет хотя бы одного из детей.

— Логично. Но ты-то тут при чем?

— А я хочу связаться с этим человеком, будь он самим Картрайтом или его агентом. Ты будешь приманкой. В институте я предложу продать тебя за определенную цену. Агент узнает об этом и начнет действовать. Скорее всего он напрямую обратится ко мне. А ты выписывайся из мотеля и сними комнату где-нибудь в другом месте. Лучше в частном доме. Смени фамилию. Нет-нет, мне ее не называй. Локке не сможет выбить из меня того, чего я не знаю. Когда придет время связаться, я помещу в газете частное объявление. Адресовано оно будет не Марии, а Мери. Считай это нашим условным знаком.

— А без этого никак нельзя?

Сиберт горько улыбнулся.

— С этого момента ты — мой страховой полис. Они не посмеют меня убить, пока не схватят тебя.


Схватили Сиберта сразу же, как только он подъехал на такси к институту. Рядом с машиной, словно из-под земли, возникли четверо с пистолетами в руках. Тут же приоткрылись тяжелые двери и из них выскочили еще четверо.

Тщательно обыскав его, они отобрали маленький пистолет и по длинному подземному переходу, о существовании которого Сиберт даже не подозревал, провели в кабинет Локке.

В приемной были лишь делопроизводитель Сандерс и секретарша Лиз. На вооруженную процессию, которая сопровождала Сиберта, и на него самого они не обратили никакого внимания, словно такое здесь происходило каждый день и по многу раз.

Локке был все такой же, но кабинет несколько изменился: яркий слепящий барьер, созданный сканирующим лазером, отсекал один угол. Локке жестом приказал своим людям выйти.

Бодрясь, Сиберт выпрямил плечи и оправил помятый пиджак. С любопытством, но безуспешно он пытался что-то разглядеть сквозь слепящую занавесь.

— Что там? — не выдержав, спросил он.

— Для тебя это уже все равно, — весело ответил Локке. Он внимательно оглядел Сиберта. — Возвращение блудного сына. Обрекшего, усталого, но очень-очень желанного. Постарел ты здорово. Может, зарезать для тебя тельца? Упитанного.

— Ага, всю жизнь мечтал.

Локке посуровел.

— Почему ты вернулся?

— Хочу получить деньги.

— И за что же?

— За ребенка Картрайта.

— Ну?! А как ты докажешь, что это именно его ребенок? Сиберт расстегнул рубашку. Шрам на груди успел превратиться в розовую ямочку.

— Меня подстрелили твои люди. Две недели назад. Только не говори, что ты ничего не знаешь. Хватит этого?

— Что ты хочешь?

— Денег и гарантию, что меня не убьют. И переливание, когда оно мне понадобится.

— С деньгами проще, но как ты представляешь себе гарантии?

— Ты отдашь мне дело Картрайта. Целиком, — стараясь оставаться спокойным, произнес Сиберт. — Все до последнего листочка. А я спрячу там, где ты не сможешь найти. И однажды, в один прекрасный день, когда я не смогу подтвердить, что еще жив, эти документы попадут к газетчикам.

Слушая Сиберта, Локке кивал головой. Подумав немного, он сказал:

— И ты надеешься, что этого достаточно для твоей безопасности? Конечно, если бы у тебя действительно был ребенок Картрайта…

— Он у меня есть.

— Ты ошибаешься, — мягко возразил Локке. Он нажал кнопку на подлокотнике кресла. — Введите ее.

Привели ее трое. Барбара казалась спокойной. Локке кивнул, и конвоиры вышли. Когда дверь за ними закрылась, из отгороженного сиянием угла выкатилось самоходное кресло на колесиках. Настолько старого человека Сиберт еще не видел.

Совершенно лысый, вместо лица — масса серой плоти, вся в темных коричневатых пятнах. Выцветшие глаза угольками смотрели из этой бесформенной массы, из полуоткрытого рта тянулась капля слюны.

Монстр уставился на Барбару. Она отшатнулась, почти потеряв самообладание.

— Подождите немного, мистер Тейт, — проворковал Локке, словно разговаривал с маленьким ребенком. — Вы получите свое после медицинского осмотра. Она совсем недавно отдала пинту крови. Нам следует беречь ее здоровье. Все-таки дети, знаете ли…

Глядя на Тейта, Барбара воочию представила свое будущее. Ее передернуло от отвращения и ужаса. Она резко повернулась к Сиберту. На побледневшем лице ее гневно горели глаза.

— Ты этого хотел?

— Ну что ты! Я… — в отчаянии начал он.

— Теперь мне все ясно. А я-то, дура, вообразила себя сказочной принцессой, о которой знаешь только ты, мой принц… А ты… Ты подло обманул меня. Господи… какая же я дура!

— Ну что ты, малышка, — вдруг охрипшим голосом пытался возразить Сиберт. — Все не так! У меня был план…

— Ты просто хотел продать меня. Только концовка оказалась не совсем такой, какую ты планировал. Как я тебе верила! Ты на сто процентов убедил меня своей жалостной историей. Но сам-то ты безжалостен. Да и что еще можно было ожидать от тебя? Ты же убил трех человек!

— Я не хотел этого!..

— Еще бы! Просто ты оказался не так умен. Дельце явно было не по твоим силенкам. И ты все потерял, а они выиграли! Господи!.. А я-то тебя любила, дура! Я хотела подарить тебе бессмертие. Вместе мы могли бы быть так счастливы. Но ты сам выбрал… Мне жаль тебя…

Сиберт почувствовал, как лицо у него свело судорогой. Он отвернулся — взгляд Барбары жег его. Трое мужчин повели ее к выходу. Напрасно он смотрел ей вслед — она ни разу не оглянулась.

— Отведите ее в ту самую комнату внизу. Глаз с нее не сводите. Она может решиться на самоубийство. Тот, кто поможет ей в этом, целый год будет молить о смерти.

Когда он повернулся к Сиберту, лицо его расцвело жизнерадостной улыбкой.

— Видишь, как глупо в одиночку бороться с целой организацией. Мог бы и сам сообразить. Я думал о тебе лучше, но ты и впрямь плохой актер. Мои люди сразу засекли тебя. А девчонку мы взяли, как только ты вышел из мотеля. Как видишь, не было никаких проблем. Единственная, но совсем плевая задачка: что прикажешь делать с тобой?

— Я обезопасил себя, — быстро сказал Сиберт.

— Ба, это ты про письмецо, что нацарапал перед перестрелкой? Ты сбежал, но мы догадались вскрыть почтовый ящик.

Полумертвый монстр в кресле на колесиках пробулькал что-то неразборчиво. Локке кивнул.

— Вот и мистер Тейт просит за тебя, — дружелюбно улыбаясь, сообщил Локке. — Он тоже жаждет твоей смерти. И когда ты успел всем так насолить? Вот он только сомневается, как бы половчее отправить тебя к праотцам. Для суда ты натворил достаточно, но слишком много знаешь. Так что мы пока спрячем тебя, а потом что-нибудь да придумаем. А ты тем временем поплачешься над своим грехом. Да-да, любопытство — грех совершенно непростительный. Именно из-за него в свое время из рая изгнали Адама и Еву.

Камера была устроена на одном из подземных этажей института. Она была совершенно пустой, если не считать железной кровати и самого Сиберта. Сон не приходил. Сиберт сидел, думал, и мысли его были совсем не веселы. Нет, он не мог поступить по-другому. В конце концов он просто хотел провернуть сделку, которая обезопасила бы его от насильственной смерти и, возможно, дала бы ему еще и бессмертие. Но он, похоже, и впрямь переоценил себя. Локке прав: нельзя в одиночку бороться с организацией. И как бы он с Барбарой ни прятались, рано или поздно их все равно бы поймали, что для него означало смерть, а для девушки… Она уже не была просто человеком. Она являла собой ценнейший феномен и не могла принадлежать кому-то одному.

Пожалуй, Барбара любила его. Но его любили многие женщины. И любили лишь потому, что он хорошо понимал их, умело играл на их чувствах, искусно, с беспредельным терпением ухаживал за ними. Рано или поздно они…

Но где же он ошибся?

В стальной двери щелкнул замок. Сиберт вскочил, тело его напряглось. Дверь открылась.

— Лиз!

Не перешагивая порога, она смотрела на Сиберта, как на редкое и опасное животное. Он быстро подошел к ней.

— Лиз, девочка моя, — извиняющимся тоном начал он. — А я уже думал, что ты…

Она молча протянула ему руку, в которой оказался пистолет. Сиберт взял оружие и попытался благодарно пожать ее пальцы. Девушка вздрогнула, словно от отвращения, и отшатнулась.

— Лиз… — прошептал он. — Я не знаю, как тебя…

— Заткнись! — оборвала она. — Ты подлец и убийца. Ты использовал меня как последнюю дуру. Но я не хочу, чтобы они убили тебя. Теперь все зависит от тебя самого.

И, ради бога, исчезни! Если я еще раз увижу тебя, пристрелю не задумываясь.

Она повернулась, чтобы уйти.

— Погоди, Лиз, — прошептал он. — Где та девушка?

Не задерживаясь, она ткнула пальцем вверх.

Сиберт осторожно последовал за ней. В полумраке коридора он добрался до лестничной площадки. Шаги Лиз к этому моменту стихли. Этажом выше коридор оказался совершенно пуст. Звенящая тишина настораживала.

На бетонном полу, скорчившись, лежал человек. Он тяжело, с хрипом дышал. Сиберт склонился над ним, но следов насилия не заметил.

Внезапный грохот разорвал тишину.

Сиберт побежал. Он едва не споткнулся еще об одного человека на полу. Останавливаться он не стал.

Свернув в боковой проход, он с ходу врезался в толпу охранников. Его мгновенно скрутили, обезоружили и повели к Локке.

Происходившее в кабинете можно было назвать бурей. На экране калейдоскопом мелькали комнаты, полные хаоса и ужасных воплей. Выкрикивая приказания, Локке метался между ним и столом. В кресле в углу скорчился престарелый Тейт, прикрыв ввалившиеся глаза пергаментными веками.

Локке раздраженно хлопнул рукой по подлокотнику кресла. Экран на стене потух.

В наступившей тишине он почти зарычал:

— Исчезла! Черт ее…

— Исчезла? — эхом повторил Сиберт.

— Куда ты ее дел?! — рявкнул Локке. — Как?!.

— О чем ты? И при чем тут я?

— Как ты умудрился сбежать из своей камеры да еще вырубил при этом пятерых охранников? И куда ты подевал девчонку? А сам какого черта остался?

Сиберт покачал головой.

— Надо же: трудно найти курицу, несущую золотые яйца, но удержать ее, похоже, еще труднее.

— На допрос его! — заорал Локке.

Но тут ожило существо в углу, выкатилось в своем кресле на середину комнаты и что-то едва слышно пробулькало.

— Стоять! — закричал Локке. Охранники замерли. — Мистер Тейт прав. Ты до омерзения упрям, Сиберт, но ты наша единственная ниточка. Ладно, попробуем с тобой договориться. Может быть, даже заплатим. Но учти, шанса сбежать у тебя нет и не будет! За тобой будут наблюдать днем и ночью. Кто помогал тебе?

— Кто-то еще пропал? — невозмутимо спросил Сиберт.

— Сандерс! — зарычал Локке. — Но этого не может быть: он двадцать лет с нами проработал.

— Чего только не бывает, — небрежно пожал плечами Сиберт. Он нарочно умолчал про Лиз. Вдруг она еще пригодится, кто знает?

Что ж, Барбару он потерял, но зато его не убьют сразу. И пока не кончится терпение людей, которые медленно умирают, он может быть спокоен за себя. А там видно будет.

Барбару им поймать слабо. Она уже доказала свою ловкость, вытащив его, беспомощного, тяжелораненого, из-под носа у профессионалов Локке. А поймали ее лишь потому, что ее подставил человек, которому она доверяла и которого любила.

Надо думать, что теперь она научилась не доверять никому. Это прибавит ей ума и хитрости. И этот урок бессмертным придется усвоить как можно скорее.

Уделом же Сиберта оставалось надеяться и всегда быть готовым к побегу. А пока он будет играть в их игру. Выжидать. Следить. Рано или поздно придет его время. Должно прийти! И лучше бы до того, как они сообразят, что к побегу Барбары он не имеет никакого отношения.

Приятнее жизнь его после этого не станет. Ему придется скрываться от могущественных старцев, подгоняемых страхом смерти. А сам он просуетится всю жизнь в бесплодных попытках найти утраченную принцессу…

Но сейчас об этом не хотелось думать. Надо же, как странно все сошлось.

Однажды он рассказал Барбаре невероятную сказку, но она оказалась явью.

Этот бесцветный Сандерс! Двадцать лет он перебирал пыльные папки и ждал своей минуты, которая могла и не прийти. Двадцать лет! И ведь Картрайт исчез из поля зрения корпорации тоже двадцать лет назад… Случайное совпадение? Для случайного оно было слишком невероятным.

Глава 3 Целитель

Разбудила его боль. Острое сверлящее ощущение заставило подтянуть колени к груди, желтое пергаментное лицо исказилось гримасой. Потом немного отпустило, но тут же накатил совсем уж свирепый приступ. Он задергался, заскрежетал зубами, на висках выступил холодный пот. Затем боль медленно отхлынула, словно морской отлив, оставляющий после себя клочки измученных нервных окончаний.

— Коук! — закричал он.

Крик отразился от высокого потолка и стен, покрытых деревянными панелями.

— Коук! — так и не дождавшись ответа, уже истерично взвизгнул он. — Коук!

Послышались торопливые шаги, затихшие возле кровати.

— Да, босс? — угодливо спросил Коук. На его сморщенной обезьяньей физиономии воровато бегали маленькие глазки.

Боль снова скрючила его.

— Лекарство!..

С металлического столика Коук взял коричневый пузырек и вытряхнул на трясущуюся ладонь три таблетки. Одна скатилась на пол, Коук быстро поднял ее и протянул таблетки больному, тот поспешно бросил их в рот. Из серебряного кувшина Коук налил воду в стакан. Больной нетерпеливо выхватил его, выпил судорожными глотками и на несколько минут затих. Постепенно больной успокоился, лицо его разгладилось, и он сел, подтянув ноги к груди.

— Я умираю, Коук, — в голосе босса слышался ужас. — Вызови врача. Срочно!

— Невозможно… — пролепетал Коук. — Вы же сами знаете…

Лицо больного искривилось злобной гримасой, он ударил Коука в лицо. Тот отскочил, прикрывая рукой разбитые в кровь губы. Глазки его забегали еще быстрее.

— Подойди ко мне! — рыкнул больной. Но тут новый приступ свалил его. Уронив голову на подушку, он узловатым кулаком замолотил по постели. — Будь ты проклят! — простонал больной.

Коук тихо отошел и присел в углу, опасливо наблюдая за хозяином. Наконец боль, видимо, отпустила, и больной выпрямился, отбросив в сторону тяжелый плед. Он встал, с трудом подошел к окну, отодвинул занавески и заныл:

— Я умираю, умираю… Мне нужен врач.

Он ухватился за толстый бархатный шнур и нервно дернул. Занавеси с треском раздвинулись, пропустив в комнату солнечный свет, и пурпурная пижама так и вспыхнула в его лучах. Изможденное лицо стало желтовато-коричневым, глубокие морщины выступили резче.

— Как это подло! — продолжал больной. — Я умираю и не имею права обратиться к врачу. Эликсир! Только он может спасти меня! Коук! Эта чертова боль сведет меня с ума. Я устал бороться с ней.

Жуликоватые глазки Коука угодливо караулили каждое движение больного.

— Достань мне врача, — потребовал больной. — Где хочешь! Это твои проблемы. Но чтобы он был здесь.

Коук исчез.

Худой человек все смотрел из окна на руины города. Впрочем, отсюда они не бросались в глаза. Город казался совсем таким же, как и пятьдесят лет назад. Лишь очень внимательный взор мог заметить дырявые крыши, развалины фронтонов из фальшивого фаянса, обнаженную кирпичную кладку облупленных стен.

Проезд по Двенадцатой улице запретили много лет назад, но он и без того был невозможен из-за чудовищных куч мусора, баррикадами перекрывавших ее. Время разрушает не так быстро, как человек, но необратимо.

Среди развалин и всеобщего запустения выделялось прямое как стрела Юго-Западное шоссе, отражая солнечные лучи своим блестящим покрытием. На госпитальном холме, словно драгоценный камень, сиял стеклом и белыми стенами Медицинский центр.

Среди умирающего зловонного города он казался островом жизни и надежды.

Больной смотрел на сырые клубы смога, упорно ползущие на приступ Госпитального холма, но сияющая крепость была недоступна ядовитым испражнениям города, они бессильно растекались по склону холма, как бы накапливая силы для следующего прыжка.

— Будьте вы все прокляты! — шептал больной, глядя на белые здания. — Будьте вы прокляты…


Сквозь амбразуры одноместной машины «скорой помощи» Флауэрс тщетно вглядывался в кромешную темень ночи. Смог смешался с моросящим дождем и превратился в непроницаемую пелену, которая шевелилась, словно живое существо, и делала бессильными даже противотуманные фары.

Трасса с отличным покрытием, освещением и изредка встречающимися патрулями давно осталась позади. Флауэрса все более одолевало беспокойство. Не хватало еще заблудиться в этом проклятом месте!

На картах Трумэн-роуд значилась проезжей, но карты давно устарели, хотя другой такой широкой улицы в этом районе не могло быть. Он совершенно не представлял себе, куда его занесло. Темень не позволяла сориентироваться, к тому же путали какие-то нагромождения посреди дороги. Справа вроде бы стало еще темнее. Прикинув по карте, Флауэрс предположил, что это парк. То ли «Пэрэйд», то ли «Гроув».

Взрыв под передним колесом заставил машину подпрыгнуть, затем грузно осесть. Амортизаторы смягчили толчок, но автошофер потерял управление и машина резко развернулась влево. Шины завизжали, как роженица.

Флауэрс перехватил управление.

Сквозь пелену смога неожиданно замаячили мутно-красные огни.

Зло ругнувшись, Флауэрс рванул руль вправо, едва удержавшись на сиденье. Завертевшись, машина ткнулась носом в бордюр, выскочила на тротуар и пошла юзом. Опасно близко замаячили темные силуэты деревьев. Черт! И вправду парк. Отчаянно крутя рулем, он лавировал между деревьями и покосившимися столбами с вислой путаницей проводов. Наконец машина выскочила на дорогу. Проехав несколько кварталов, Флауэрс остановился.

Успокоился он не сразу. «Черт бы побрал этот город! — зло думал он. — А заодно и этот сволочной Отдел благоустройства. И того придурка, что погнал меня в такую ночь!»

Но не было толку искать виноватых.

Ночью любители приключений могли путешествовать только на свой страх и риск. Но таких любителей находилось столь мало, что тратить деньги налогоплательщиков на ремонт улиц не имело смысла, а днем объезжать навороченные глыбы бетона и зияющие ямы на дорогах было не так уж трудно.

«Наверно, это была не яма, а мина, — дошло до Флауэрса. — А фонари, похоже, торчали на баррикаде, за которой поджидали грабители».

Он нажал на акселератор. Да, это совсем не похоже на центр, где можно отсидеть всю смену за бронированными стенами травмпункта в обеззараженной атмосфере.

Вдруг заработала автоматика. Флауэрс выехал на середину дороги, включил автошофера и отпустил руль.

Легкий ветерок на минуту развеял смог. Затерянный в пустынной улице огонек замерцал драгоценным камнем.

Не включая огней, он проехал мимо полуразрушенного кафе, за длинной стойкой которого стояли официант и одинокий посетитель. Завернув за угол, Флауэрс оставил «скорую» в темном переулке.

Вскрыв пакет с фильтрами, он засунул их в ноздри. Достал из кобуры на дверце машины игольчатый пистолет, проверил его, положил в карман. Затем включил машину на самооборону и только тогда вышел.

С опаской он втянул ноздрями воздух. От невыносимого запаха даже замутило. Оставалось надеяться, что несколько минут пребывания на «свежем воздухе» не скажутся на продолжительности жизни.

Смог вился вокруг, пытаясь проникнуть сквозь фильтры. Бойд был прав, когда говорил, что мы все плаваем в море канцерогенов.

Существовало только два решения этой проблемы: не лезть в это море или фильтровать атмосферу. Но если кому-то повезло с первым способом, то самим «подводным жителям» мог помочь только второй способ.

Дождь прекратился, но Флауэрс еще плотнее закутался в плащ.

Опасно показывать здесь белый халат врача. Он мог приманить похитителей лекарств или какого-нибудь психа, за что-то обиженного на медицину.

Мимо широкого окна, закрытого кусками фанеры, он прошел быстро, наклонив обнаженную коротко остриженную голову. Пистолет в правом кармане успокаивал своей тяжестью.

Номера дома над дверью не было, замка тоже. Толкнув ее, Флауэрс оказался в ярко освещенном помещении.

Отвратительного вида толстяк со сплющенным носом и шрамом через всю левую часть лица до самой шеи был мало похож на официанта. Грязно-белый, давно не стиранный халат до омерзения напоминал форму врача. Толстяк небрежно дымил сигарой, едва различимой меж коротких толстых пальцев. Холодок инстинктивного ужаса тут же сменился отвращением. Мало этим придуркам-горожанам смога, так они еще сами добавляют себе канцерогенов.

Мельком взглянув на худого посетителя с лицом хорька, Флауэрс с привычным автоматизмом поставил ему диагноз: тиреоидит, гипертония. Протянет еще от силы лет пять. «Хорек» вылавливал из тарелки какие-то куски и жадно запихивал их в рот. Он с любопытством покосился на вошедшего.

— Что вам угодно, сэр? — неестественно вежливо для такой хари спросил официант. — Взгляните на меню здоровой пищи. Есть свежий тоник, только что из лаборатории. Куча витаминов, микроэлементов и фирменная добавочка на медицинском спирте. Только у нас! Если интересуетесь, можете посмотреть документы из лаборатории. Там все честь честью.

— Спасибо, но… — начал было Флауэрс.

— А как насчет обогащенного фруктового сока? — настаивал официант. — А овощи? Растворенные? Один стакан — и вы на целую неделю обеспечены витаминами, а…

— Послушайте, я…

— А лично для вас, — заговорщицки понизил голос толстяк, — у меня под прилавком есть кое-что покрепче. Чистое виски! Никаких примесей!

— Да нет. Мне нужен только адрес, — с трудом перебил его Флауэрс.

Разочарованно посмотрев на него, толстяк небрежно ткнул пальцем на дверь.

— Там, — сказал он, отворачиваясь.

— Спасибо, — холодно поблагодарил Флауэрс и пошел к двери. От предчувствия опасности заломило затылок, но в тоскливую ночь за дверью совсем не хотелось нырять.

— Эй, — тихо окликнул кто-то сзади.

Этот «кто-то» оказался посетитель с мордой грызуна, которой он не переставал озабоченно вертеть во все стороны.

— Тебе куда? Может, я смогу помочь?

Флауэрс в нерешительности заколебался.

— Мне нужен десятый дом. Три тысячи четвертый квартал. Как туда пройти?

— Два квартала на восток, потом налево и прямо на север, — просипел человек.

Поблагодарив его, Флауэрс содрогнулся, заметив, что у того нет фильтров в носу.

— Эй… — опять окликнул человек. — Пенициллин нужен?

Флауэрс ошарашенно застыл, правая рука его непроизвольно сжала в кармане рукоятку пистолета. Левой он быстро коснулся пряжки ремня, нажал на кнопку тревоги и кнопку включения двигателя «скорой». Где-то за стеной приглушенно заурчали моторы автомобиля.

— Вы что-то сказали? — переспросил он.

— Отличного качества, — торопливо продолжил спекулянт. — Прямо из лаборатории, и цена божеская.

— Сколько?

— Сто тысяч за доллар. Во! — в грязной руке его под светом лампы тускло засветилась ампула с металлической пробкой. — Триста тысяч единиц, совсем пустяковая цена за вечное здоровье.

С любопытством Флауэрс смотрел на ампулу. С виду она вмещала гораздо меньше. И цена была значительно ниже цены оптовой закупки.

Жулик покатал ампулу в грязной ладони.

— Всего три доллара и шприц в придачу. Только дурак откажется. Ну, дорогой, решайся! — он сделал вид, будто убирает ампулу в карман. — Думай скорее, тебе ведь жить. Смотри, в госпитале сдохнешь.

Отступив в темноту, Флауэрс прислушался к ровному гулу моторов «скорой», едва ли не единственному звуку в ночной тишине.

— Есть места и похуже госпиталя, — ответил он.

— А за два пятьдесят? — не отставал человек с лицом хорька. — Да шприц, это же себе в убыток! Ну?

Цена быстро упала до двух долларов. Как-то незаметно жулик подошел почти вплотную. «Опасно» — подумал Флауэрс и попытался отодвинуться, но настырный торгаш в запале схватил его за лацканы и притянул к себе. От рывка плащ распахнулся.

Мысленно Флауэрс проклял халтурщика, плохо намагнитившего пуговицы. Торгаш испуганно отпрянул от белого халата и стал озираться с безумными глазами, словно в поисках помощи.

Флауэрс выхватил пистолет.

— Довольно, — твердо сказал он.

— Да погоди ты… мы можем договориться. Давай я тебе просто отдам пенициллин, а ты забудешь обо всем, идет?

— Сколько его у вас?

Жулик помялся, но врать не посмел.

— Десять миллионов единиц. Все, все забирай.

Десять миллионов — сто долларов. Обычная партия для спекулянтов мелкого пошиба.

— Где вы его взяли?

Торгаш пожал плечами.

— Ну, вы же знаете, как это… мне его передали, а больше мне и знать не положено. Может, украли или вынесли с завода, может, еще как…

— Кто такой Боун?

Несчастный испуганно вздрогнул и опасливо заоглядывался.

— Вы это о чем? Бросьте… Лучше отпустите меня по-хорошему. Ты же все равно не станешь стрелять.

— Стану, — спокойно сообщил Флауэрс.

Ослепительный сноп света уничтожил темноту. Флауэрс слепо замигал. Над головой его раздался рев вертолетных двигателей, перекрывая его, заорал полицейский мегафон:

— Стоять! Вы арестованы!

Жулик метнулся в темноту. Тщательно прицелившись, Флауэрс нажал курок. Игла воткнулась чуть ниже затылка. Жулик сделал еще шаг, но тут же рухнул носом в землю.

Полицейский сержант, выслушав медика, раздраженно спросил:

— А стрелял-то на кой? Что он тебе такого сделал!

Флауэрс начал было перечислять:

— Торговал лекарствами, пытался всучить взятку, — дулом пистолета загибал он пальцы. — Жулик, — он показал на ампулу, лежащую на развороченном тротуаре, — анализ наверняка подтвердит это.

С явной неохотой сержант нагнулся за ампулой.

— С чего вы взяли? Это еще не факт, — кисло возразил он. — Нам что, по-вашему, нечего делать, как только гонять по ложным вызовам?

— Что вам еще надо? — негодующе вскричал Флауэрс. — Десять миллионов единиц пенициллина! Да вы только послушайте… — Он легонько стукнул по пряжке ремня, включая магнитофон.

Чей-то голос произнес:

— Противопоказания: чувствительность к илоцитину, а…

Флауэрс поспешно нажал кнопку, перемотал пленку, снова нажал.

«Пенициллин нужен? — послышался сиплый голос торговца. — Отличного качества. Прямо из лаборатории, и цена подходящая».

Наконец пленка закончилась. Флауэрс стер концовку лекции доктора Карри о медикаментах и записал свои показания, добавив в конце:

— Я, Бенджамин Флауэрс, медик седьмого года, клянусь Эскулапом и Гиппократом, что…

Юридическую силу свидетельству придало подтверждение полицейского, надиктованное им, впрочем, с большой неохотой. Пленка исчезла в мясистой ладони сержанта.

— Я думаю, этого будет достаточно, — сказал Флауэрс, — а вот и наш подопечный очнулся.

Сонно мотая головой, торговец встал на четвереньки. Флауэрс слегка подтолкнул его ногой.

— Учтите, я непременно прослежу за этим делом, — предупредил он сержанта. — Этот тип должен получить заслуженное наказание, так что не позволяйте ему бежать и не теряйте улики. Номер вашего значка я записал.

— Зачем вы так? — голос сержанта звучал почти злобно. — К чему такая жестокость? Сейчас такое трудное время, а ему ведь тоже надо на что-то жить. Может, он пытается погасить долг по медицинскому контракту. Не он же придумал такую кабалу. А я тоже выполняю свой долг как могу, но, посудите сами, если бы мы арестовывали всех торговцев лекарствами подряд, то наша городская тюрьма треснула бы по швам. А кормить их чем? А если они захотят сбежать, как мы им помешаем?.

— Это ваши проблемы, сержант. Именно такие крысы и хватают за горло честных врачей, а если антибиотики продавать бесконтрольно, то продолжительность жизни в итоге может упасть до семидесяти лет и даже ниже. И без того уже нечувствительных к ним штаммов развелось более чем достаточно.

Флауэрс покосился на торговца. Тот продолжал сидеть на тротуаре, очумело мотая головой.

— Кажется, я живой, — удивился он.

— Я спасаю жизни, а не отнимаю их, — хрипло произнес Флауэрс.

Не вставая, жулик резко повернулся к нему.

— Козел! Ты еще попомнишь меня. Сам Джон Боун займется тобой! Мясник! Коновал!

— Эй ты, захлопнись, — вмешался сержант, поднимая жулика на ноги. — Кончай хамить!

Несмотря на внешнюю грубость, он обращался с задержанным удивительно бережно. Флауэрс презрительно усмехнулся.

Сквозь шум двигателей вертолета доносились вопли торговца:

— Это вы, мясники, во всем виноваты! Все из-за таких козлов, как ты!


Нужный дом стоял возле пустыря, заваленного ржавыми трубами и кучами всяческого мусора. Двор его, когда-то мощеный, был весь в колдобинах и порос травой, местами она вымахала в человеческий рост. Здание казалось давно заброшенным.

Выключив фары, Флауэрс немного посидел в темноте, осторожно изучая окрестности. Двухэтажный с мезонином дом с темными провалами окон доверия не внушал. Вдоль его фасада шла ветхая перекошенная веранда.

Флауэрс подумал было, что ошибся, но тут заметил слабый отблеск в окне второго этажа.

По гнилым деревянным ступенькам он осторожно добрался до старой обшарпанной двери. Путь ему освещал фонарь медицинской сумки. Постучал. Никакого ответа.

Флауэрс повернул старинную бронзовую ручку. Дверь приоткрылась. Приготовив пистолет, он шагнул внутрь. Там ждала еще одна лестница, старая и скрипучая.

Флауэрс неспешно пошел по ней. Свет фонаря отражался от перил, отполированных ладонями многих поколений. Древний коридор навевал жуть, но Флауэрс размечтался о том, как однажды он купит в пригороде домик и там будет такая же лестница с полированными перилами, старинная, вызывающая приятные воспоминания о прошлом.

Лестница кончилась, и он оказался в темном коридоре. Фонарь высветил несколько дверей. Флауэрс попытался открыть ближайшую. Она была заперта. Он постоял, прислушиваясь. Дом скрипел, шуршал, даже стонал, будто старый и больной человек. Казалось, он превратился за многие столетия в живое существо.

Внезапно одна из дверей открылась.

В свете фонаря явилась девушка. Она спокойно, не мигая, смотрела на Флауэрса. Он тоже внимательно осмотрел ее. Рост около пяти футов и пяти дюймов. Заплетенные в косу темные волосы уложены венцом. Нежное лицо с молочно-белой кожей, желтое в цветочек платье, подпоясанное на тонкой талии, совсем не подчеркивало фигуру и совершенно не походило на модные облегающие модели. Но в хрупкой фигурке под тканью простенького платьица скрывалось нечто настолько привлекательное и даже соблазнительное, что сердце Флауэрса забилось учащенно. И тут он понял, что девушка совершенно слепа.

— Вы медик? — спросила девушка мягким контральто.

— Да.

— Проходите, но осторожнее, пожалуйста, не разбудите жильцов. От них могут быть неприятности.

Девушка с лязгом задвинула тяжелый засов. Флауэрс остановился на пороге, с любопытством разглядывая большую комнату. Похоже, раньше она была спальней большой квартиры, но ее перегородили, превратив в однокомнатную квартиру.

На ящике стояла чадящая керосиновая лампа. Рядом стояли два стула и газовый камин.

На деревянной кровати лежал мужчина лет шестидесяти. Он тяжело дышал, глаза его были закрыты.

— Филлип Шумейкер? — спросил Флауэрс.

— Да, — кивнула девушка.

— Вы его дочь?

— Соседка.

— Как вы здесь оказались?

— Он же болен, — просто ответила она.

Флауэрс пристально глянул в ее спокойное, даже, пожалуй, безмятежное лицо. С трудом отведя взгляд, он сел на стул возле кровати, открыл сумку, вынул приборы и проводки. Один контакт он прикрепил на грудь старика, другой — к запястью, третий — на ладонь. Вокруг бицепса он обернул манжету тонометра и, пока она надувалась, вложил в рот больного загубник. К голове он приладил что-то похожее на ермолку.

Через несколько минут Шумейкер стал похож на муху в паутине, передающую слабые импульсы пауку в сумке. Но «паук» этот был связан невидимыми нитями с аппаратурой «скорой», стоящей на улице, и не высасывал из «мухи» жизнь, а вливал ее.

Подготовка заняла одну минуту и двадцать три секунды, но в следующий момент Флауэрс заметил на сгибе руки пациента кусочек пластыря. Он нахмурился и сорвал его. Под ним оказались маленькая припухлость вокруг разреза на вене и черное пятнышко засохшей крови.

— Кто это сделал?

— Я, — спокойно ответила девушка.

Под кроватью стоял большой кувшин. Пинту жидкости в нем Флауэрс определил как кровь, сворачивающуюся, но еще теплую.

— Кто вам позволил сделать кровопускание?

— Без этого он бы умер, — сдержанно ответила девушка.

— Вы что, хотели убить его?! — Флауэрс повысил голос. — Сейчас не средневековье, да и тогда самозваных лекарей сжигали на костре!

— Вы же медик, — мягко сказала девушка, — вас же учили этому. Вы должны знать, что при кровоизлиянии в мозг иногда может спасти только немедленное кровопускание. Это снижает давление, кровь в артерии может свернуться и остановить кровотечение.

Флауэрс заглянул в сумку. На табло высветились строчки диагноза. И вправду кровоизлияние, но кровотечение уже остановилось, опасность миновала.

Из кармашка сумки он вынул пакет с компрессом, выдернул шнурок из упаковки, отчего она развалилась надвое, и проследил, как она растворяется в воздухе. Потом аккуратно развернул компресс и плотно прижал его к ранке. Тот намертво прилип к коже.

— Мне придется доложить о вас, — сухо сказал Флауэрс. — Закон запрещает медицинскую практику без лицензии.

— Но он же умирал!

— А врачи, по-вашему, для чего?

— Он вызвал врача, но вы добирались часа полтора. И если бы я сидела сложа руки, он бы давно умер!

— Это не шутка — найти вас ночью в таком месте!

— Я понимаю и не упрекаю вас, — она пошарила рукой, нащупала стул и грациозно опустилась на него. — Вы спросили меня, и я ответила. И мне кажется, вы поняли.

Логика девушки представлялась безупречной, но ничто не может оправдывать нарушение закона. Медицина была монополией специалистов, подчиненных освященному веками этическом кодексу. Медицина давно превратилась в своего рода религию для избранных, и профанам касаться ее не дозволено.

— А если бы вы ошиблись? — спросил он. — Неужели вы не понимаете, что вам просто повезло?

— Может быть, но ведь он жив.

— Да, но скорее всего ненадолго.

С удивительной для слепой уверенностью и точностью движений она поднялась, подошла к больному и положила ему руку на лоб.

— Нет, — твердо сказала она, — он выживет. Он очень хороший человек, и умереть просто так мы ему не позволим.

Она стояла, почти прикасаясь к нему. Близость ее странно взволновала Флауэрса, он ощутил аромат молодого тела. Дыхание его участилось, сердце встрепенулось и учащенно запрыгало на мгновение у него помутилось в голове, в висках застучала кровь.

«А почему бы и нет?.. Нет… Нельзя. Честь медика, да и не маньяк же я в самом деле! А она кажется такой беззащитной…» Флауэрс овладел собой практически сразу. Он даже не шевельнулся, но она отпрянула, словно почувствовала полыхнувшую в нем страсть.

— Надо отвезти его в госпиталь, — вдруг охрипшим голосом сказал Флауэрс. — В такой грязи вы могли занести инфекцию.

— Я вымыла руки кипяченой водой, а потом спиртом, — возразила она. — Прокалила нож в пламени лампы и пластырь тоже подержала над пламенем.

На пальцах у нее он заметил волдыри.

— Я еще раз говорю: вам просто повезло, — холодно сказал он. — Но в следующий раз кто-нибудь обязательно помрет.

Когда она повернула лицо на его голос, движение это показалось ему необычайно привлекательным.

— Послушать вас, так я должна была хладнокровно ждать его смерти!

Флауэрс не ответил, он снял контакты с тела больного и вместе с аппаратурой уложил в сумку.

— Вы подержите сумку, чтобы осветить мне дорогу, пока я отведу его к машине?

— Ему нельзя в больницу. У него не оплачен контракт.

— Что? Так он неплательщик?! — от гнева голос его сорвался на крик.

— А если бы вы умирали в одиночестве? Неужели бы вы думали прежде всего о юридических крючках? Это сейчас он живет в этой дыре, а когда-то у него было все. Контракт разорил его, отобрал у него дом, состояние, все, чем он жил. И вот он заболел, и что преступного в том, что он в отчаянии обратился к старой вере, как католик на смертном одре взывает к священнику?

От такого сравнения Флауэрс поежился.

— Все это очень мило и трогательно, но за то время, пока я незаконно его обслуживал, мог умереть кто-то другой, а он отобрал у него последнюю надежду. Те, кто платит, не должны страдать по вине неплательщиков. Для того и существуют законы, причем достаточно суровые. Если он не способен платить, то по закону я обязан сдать его…

С неожиданной для ее комплекции силой девушка оттащила Флауэрса и встала между ним и кроватью.

— Вы же знаете, что они убьют его. В ваших банках и без него достаточно крови и органов. Я не отдам его!

— Вы ошибаетесь, их всегда не хватает, — возразил он. — Да и исследовательскую работу нужно же на чем-то производить… — Пытаясь отодвинуть ее, он положил руку ей на плечо. Под тонким платьем он ощутил мягкое тепло ее тела. — Вы, конечно, из антививисекторов?

— Неважно. Просто я прошу вас за человека, который мне очень дорог. Отчего вы так жестоки?

Это остановило Флауэрса. Он понял, что больше не будет бороться за тело этого неплательщика. Он убрал руку с плеча девушки.

— Черт с вами… — пробормотал он, не поднимая глаз, взял свою черную сумку, щелкнул замком и молча направился к двери.

— Постойте! — воскликнула девушка.

Он остановился, повернулся к ней и ждал, пока она слепо шла к нему. Но вот ее рука коснулась его плаща.

— Простите. Я бы хотела отблагодарить вас, — ласково сказала она. — Я ошибалась, когда думала, что все медики безжалостны.

Его обдало холодом. С трудом подавил он вспышку гнева.

— Не обольщайтесь. Мой долг доложить о вас, и я это сделаю.

Рука девушки упала — она явно сожалела о своей ошибке или о человеческой природе.

— Что ж, выполняйте свой долг…

Она прошла мимо Флауэрса — у него опять забилось в груди, — открыла дверь и повернулась к нему, прислонившись спиной к двери. В слепых глазах ее читались грусть и мольба.

— Почему вы стараетесь казаться более суровым, чем есть на самом деле?

Флауэрс остановился. Нет, он вовсе не был суров. Он даже обиделся, что кто-то может считать медиков жестокими. Наверно, думают, что человеческая драма и боль не трогают тех, кто каждый день сталкивается со страданиями и смертью.

Неуверенно девушка сказала:

— Внизу живет старик. Ему плохо. Может, вы осмотрите и его?

— Исключено! Я и так уже нарушил закон, — резко ответил он.

Она вздрогнула, как от удара.

— Простите…

Провожая Флауэрса, она взяла его за руку. Ладонь ее была мягкой и теплой.

На лестничной площадке послышался скрип открываемой двери.

Флауэрс вырвал руку, сунул ее в карман и схватился за рукоять пистолета.

— Это ты, Лия? — послышался слабый девичий голос. — Я ждала тебя. Позволь мне немного подержать твою руку. Этой ночью я боялась умереть.

— Успокойся, милая, все хорошо, — протянув руку, сказала Лия. — Не думай о плохом. Ты поправишься.

В темном провале двери смутно обозначилось бледное лицо.

Флауэрс включил фонарь. Прикрыв глаза рукой, девушка отпрянула. Тело ее под залатанным ночным халатом казалось кучей костей, обтянутых кожей. Восковое лицо с лихорадочными пятнами на щеках многое успело рассказать Флауэрсу к тому моменту, когда он погасил фонарь.

Туберкулез!

Он даже не предполагал, что такое возможно сейчас.

— Наверху лежит Фил. Посиди пока с ним, — сказала ей Лия. — У него был удар, но сейчас ему лучше. Иди, он ждет тебя.

— Хорошо, Лия, — ответила девушка. Голос ее удивительно окреп, в нем появилась уверенность. Видимо, забота о других и вправду заставляет забывать о собственных болезнях.

— У нее же туберкулез! — в голосе Флауэрса слышалось искреннее изумление. — Почему она не лечится? Он же давно не проблема. Почему все эти люди сами себя убивают?

Лия снова взяла его за руку.

— Вы и сами могли бы догадаться. Так не приходится платить.

— Выходит, умереть дешевле, да? — спросил пораженный Флауэрс. — Дурацкая экономия!

— Единственная, которую они могут себе позволить. Вы сделали лечение слишком дорогим, а здоровье — недоступной роскошью для многих. В руках этой девушки никогда не было разом более пятидесяти долларов. Ей и ста лет не хватило бы, чтобы накопить сумму, достаточную для лечения, а ей еще нужно на что-то кормить детей. И это не говоря о том, что для лечения необходимо несколько месяцев, а она даже на день не может уйти с работы.

— А для чего же тогда существуют клинические контракты? — раздраженно спросил Флауэрс.

— Вам лучше знать, что они не охватывают лечение, необходимое ей, — грустно ответила Лия. — Спокойной ночи, медик, — попрощалась она и исчезла за дверью.

«Как же лечить, если у людей нет денег? И кого, нищих или процветающих? Тех, кто растрачивает, или тех, кто всю жизнь платит налоги на процветание медицины? И какой смысл в ее прогрессе, если все больше людей не способны платить за лечение?»

Неожиданный треск прервал его раздумье. Фанерная перегородка вдруг раздвинулась, и перед ним открылась комната, в которой стоял шезлонг — «модерн» двадцатого века. В нем неподвижно сидел человек. Флауэрсу еще не приходилось видеть такого старого человека. Удивительно, если учесть, что гериатрия — ведущая специальность Медицинского центра. Дряблое лицо обрамляли белоснежные волосы.

Возле шезлонга на коленях стояла Лия. Она держала костистую руку старика в своих нежных ладонях и прижимала ее к щеке. Глаза ее были закрыты.

Так и не перешагнув порога, Флауэрс замер. Лицо старика показалось ему знакомым.

Старик поднял веки, словно ожила мумия. В глазах, когда-то голубых, но за годы потускневших, еще сверкала жизнь. Старик улыбнулся.

— Заходи, медик, — тихо сказал он.

Лия подняла голову, повернулась к Флауэрсу, слепые глаза ее открылись. Она тоже улыбнулась ему, и улыбка ее была подобна солнечному лучу.

— Вы вернулись. Вы поможете, да? — спросила Лия. Флауэрс покачал головой, но тут же вспомнил, что она не видит.

— Я ничем не могу вам помочь.

— Да, мне никто не сможет помочь, — прошептал старик. — Что со мной, медик, ты знаешь и без своих аппаратов. Нет способа починить все тело сразу. Даже если ты сможешь заменить мне сердце на взятое у несчастного неплательщика, останутся пораженные атеросклерозом артерии. Допустим, ты заменишь и их, умудрившись при этом не убить меня, но останется еще больная печень, легкие, истрепанные до дыр, закупоренные железы и наверняка куча карцином[1]. Допустим, ты дашь мне новое тело, молодое и здоровое, но фокус-то в том, что там, глубоко внутри, куда ты не сможешь добраться со своими железяками, я настолько стар, что чинить меня просто поздно…

Лия повернула лицо к Флауэрсу, слезы, текшие из ее слепых глаз, потрясли его.

— Почему вы не хотите помочь ему? — голос ее дрожал.

— Не надо, Лия, — в голосе старика звучала укоризна.

— Я запишу вас в картотеку «скорой помощи», — сказал Флауэрс, стараясь выглядеть хладнокровным. — Но это все, что я могу сделать.

Лия порывисто прижалась щекой к руке старика.

— Расс, я не вынесу этого. Я не могу потерять тебя.

— Я давно пережил свое поколение и не стою твоих слез, — с улыбкой сказал Расс. Он обратился к Флауэрсу: — Мне сто двадцать пять лет. Это ужасно много.

Он осторожно освободил руку и сложил обе на коленях. Высушенные возрастом, они лежали как чужие, словно никогда и не принадлежали старику.

Сердито нахмурившись, Лия встала.

— Не может быть, чтобы вы ничего не могли сделать.

У вас огромные знания, есть приборы, оплаченные нашими деньгами.

— Разве что эликсир, — нечаянно вырвалось у него. Словно что-то вспомнив, Расс улыбнулся.

— Эликсир… Да-да, волшебный эликсир. Я уже почти забыл о нем.

— Это поможет? — с надеждой спросила Лия.

— Нет, — твердо ответил Флауэрс.

Ни к чему будить пустые надежды. Эликсир до сих пор оставался всего лишь лабораторным феноменом. Синтез его обходился очень дорого, и это делало его совершенно недоступным для простых смертных. Будучи редким протеином крови — гамма-глобулином, он был найден в крови всего нескольких людей во всем мире и являлся своего рода лекарством от смерти, как будто смерть была одной из множества обычных болезней. Но главная причина была в том, что медицина из ремесла превратилась в разновидность магии, окруженную соответствующими тайнами и ритуалами. Считалось, что при широком распространении и применении какого-либо вида лечения он быстро теряет свою эффективность.

— Из-за сложности синтеза эликсир невероятно дорог, — сказал Флауэрс. — Кстати, почему бы вам не заменить ей роговицы глаз? — обратился он к Рассу.

— Я не хочу пользоваться чужими глазами, — тихо ответила Лия.

— Одного желания здесь мало, — горько усмехнувшись, сказал старик. — Я бы с радостью отдал ей свои глаза. Но, юноша, все сводится к деньгам. В этом-то все и дело.

— Чепуха! — Флауэрс резко повернулся к выходу.

— Постой, юноша, — прошептал Расс. — Подожди-ка. Он протянул навстречу Флауэрсу свою старческую руку, тот свою. Глаза их встретились, и словно ток пробежал по нервам медика в мозг и вернулся в кончики пальцев.

Рука Рассела обессиленно упала, он устало откинул голову на спинку шезлонга, глаза его закрылись.

— Он хороший человек, Лия. Искренний, хотя и напуганный. Нам повезло.

— Нет, — твердо ответила Лия. — Ему нельзя больше приходить сюда. Так будет лучше и для него, и для нас.

— По этому поводу можете не беспокоиться, — сказал Флауэрс.

Расс улыбнулся Флауэрсу.

— Когда-то, очень давно, я пришел к выводу, что в мире слишком много врачей, но целителей среди них ничтожно мало. Подумай над этим, юноша.

Лия грациозно поднялась с пола, подошла к Флауэрсу.

— Я провожу вас до выхода.

Флауэрс замер. Он впервые чувствовал себя так неуверенно.

— Простите меня, но если бы я только мог чем-нибудь помочь вашему дедушке…

— Он мне отец. Ему исполнилось сто лет, когда родилась я, но тогда он был совсем не старым. Он казался среднего возраста, но за последние несколько месяцев почему-то сильно сдал. Может, он просто устал жить?

— Может быть… Но как вы живете? Он болен, а вы…

— А я слепая, да? Но люди добры.

— С чего бы?

— Из благодарности, наверное. Я тоже помогаю им. Разыскиваю старые рецепты, собираю травы, готовлю лекарства, отвары. Помогаю лечить, сижу с больными, помогаю чем могу. Приходиться быть и акушеркой и хоронить тех, кому не смогла помочь. Вам придется доложить об этом, да?

Флауэрс промолчал. Одна мысль неотвязно мучила его.

— Ваш отец; .. Где же я видел его? Как его фамилия? Кто он?

— В городе его называют просто целителем. А фамилию его уже лет пятьдесят никто не знает. Он потерял ее.

Флауэрс неохотно пожал протянутую руку девушки. Рука казалась теплой и доброй, прикосновения ее, наверное, очень приятны больным, да и не только больным… но на этом все кончалось, пора было уходить.

— Прощайте, медик, — просто сказала девушка. — Вы хороший человек. Вы человечны, а это такая редкость. Но вам нельзя больше приходить сюда, и вы это знаете. Прощайте.

Флауэрс с трудом подавил вздох.

— Да… Прощайте, — голос его дрогнул, в нем послышалась почти детская обида. — Я же говорил, что больше не приду.

Она неподвижно стояла в дверях, молча, словно ожидая чего-то. Он неуклюже повернулся, перекинул ремень сумки через плечо и стал осторожно спускаться по гнилым ступенькам. Сумка привычно била его по бедру в такт шагам. Это была хорошая сумка, совершенно необходимая в его работе, кроме того, она придавала ему солидности. Правда, она была еще не совсем его: ему еще предстояло расплатиться за нее с Медицинским центром, и тогда к надписи на ее черном боку «Бендж Флауэрс» прибавятся слова «доктор медицины». Всего несколько месяцев, и он выкупит ее, сдаст экзамены, чем автоматически заработает лицензию на право практиковать. И вместо медика его будут называть врачом. Но что-то случилось. Отчего-то еще недавно столь заманчивая перспектива перестала его волновать.


Прямо перед «скорой» лежал человек. Около скрюченной руки валялся стальной ломик. С трудом Флауэрс перевернул мужчину на спину. Похоже, он слишком близко подошел к машине и автомат защиты оглушил его суперсониками. Глаза были закрыты, но дышал он ровно.

Инструкция рекомендовала вызвать в таких случаях полицию, но к этому времени Флауэрс слишком устал, да и связываться еще раз с занудливыми блюстителями порядка ему совсем не хотелось.

Он отволок тело подальше и открыл дверцу «скорой». Боковым зрением он почувствовал движение позади себя. Где-то далеко он еще услышал голос Лии:

— Медик!.. — голос казался испуганным.

Он начал было поворачиваться на голос, но опоздал. Тьма поглотила его…


Темнота не рассеялась даже тогда, когда он открыл глаза. Или ему только показалось, что он их открыл? Теперь он понял, что значит ослепнуть. Лию наверняка окружает то же самое.

Сморщившись от боли, он ощупал голову. На затылке набухла шишка величиной с яйцо, волосы слиплись от крови. «Кажется, обошлось без сотрясения мозга», — решил Флауэрс. Рана казалась неглубокой.

Поразмыслив, он решил, что вовсе не ослеп, а просто вокруг темно.

Он смутно, словно дурной сон, вспоминал быструю езду по городским улицам, со скрежетом открывающуюся тяжелую дверь и что-то похожее на сырую гулкую пещеру, куда его, кажется, несли на носилках, опускаясь и поднимаясь по каким-то бесконечным и кривым лестницам, через темные залы, где раскатывалось эхо шагов… а потом положили…

Кто-то сказал:

— Ага, смотри, очухивается! Еще раз треснуть?

— Оставь. Пусть валяется. Он нам еще понадобится. Закрой дверь.

Ба-бах! Темнота снова ослепила его.

Холод бетонного пола начал проникать в его тело. Флауэрс встал. Ноги подгибались, все тело болело. Он вытянул перед собой руку с растопыренными пальцами и шагнул вперед, затем еще раз. Другой рукой он прикрыл лицо.

Наконец пальцы коснулись стены. Бетон.

Он осторожно двинулся вдоль стены. Вот угол. Прошел дальше. Дверь. Металлическая. Ручка. Флауэрс попытался ее повернуть. Без толку. Пошел дальше по стене. Через некоторое время он получил представление о помещении, в котором его заперли: около пятнадцати футов в длину, пять в ширину, с одной дверью и без окон.

Кто-то оглушил его, затащил в этот бетонный ящик и запер.

Наверняка это тот тип, которого он вытащил из-под колес «скорой». Больше некому. Когда Флауэрс близко подошел к машине, датчики защиты узнали его и отключили оборону, а этот тип, воспользовавшись этим, незаметно подкрался и оглушил его. Скорее всего ломиком. Рана вполне подходила под него.

Но если это обычный грабитель, то зачем, кроме лекарств и аппаратуры, он прихватил еще и медика?

Флауэрс проверил карманы и убедился, что в них пусто. Пистолет тоже исчез.

Определив, что дверь открывается внутрь, Флауэрс решил спрятаться за ней, а когда кто-нибудь войдет… Фактор внезапности и то, что он довольно крупный мужчина, с крепкими кулаками, — все это говорило в его пользу.

В ожидании он вспомнил сон, который часто снился ему. Будто он снова маленький и отец по своему обыкновению разговаривает с ним как со взрослым. Это всегда льстило маленькому Флауэрсу, но и смущало его.

— Бен! — говорил отец. — Не спорю, есть вещи поинтереснее медицины, наверное, но есть ли хоть одна надежнее ее? — Он клал тяжелую руку на худенькое плечо мальчика. Бену всегда хотелось стряхнуть ее, но он не смел. — В этом мире священна только жизнь, но ты поймешь это, только став медиком, когда изо дня в день будешь драться со смертью, иногда успешно, а чаще нет. Но все равно отвоевывая у нее дюйм за дюймом, ибо только перед жизнью склоняемся мы. И не важно, какая она: жалкая, искалеченная, никому, казалось бы, не нужная или, напротив, процветающая, — она в любом случае останется для нас священна. Вот так-то, Бен.

— Я тебе верю, папа, — дрожащим голосом отвечал маленький Флауэрс. — Я буду врачом.

Темнота наваливалась, усыпляла. Флауэрс отчаянно боролся с дремотой. Но отчего в голову лезут мысли об отце Лии?

«Слишком много врачей, но целителей среди них ничтожно мало», — именно так сказал старик.

Чушь какая-то. Много есть таких вот фраз, которые из-за своей непонятности кажутся значительными. Флауэрс вспоминал споры с другими медиками. Он настолько явственно представил себе всю обстановку студенческого бытия, что ему показалось, будто сквозь стены его бетонной тюрьмы проникли характерные запахи госпиталя: эфир и спирт. Святой запах — запах жизни. Дураки, что критикуют медицину, просто ничего не понимают.


Однажды он стоял у пуленепробиваемого окна общежития и смотрел, как сносят старые кварталы домов, чтобы на их месте возвести новые здания медицинского центра. Его завораживал взаимосвязанный процесс сноса и строительства — то же самое происходит в самой природе, где умирание соседствует с воспроизводством. Любопытно, сколько кварталов к этому времени отобрали у города здания центра? Сорок? Сорок пять? Забыл… Подумал он об этом, видимо, вслух, потому что Чарли ответил:

— Шестьдесят с лишним.

Чарли Бренд был юноша со странностями. Ходячая энциклопедия, он всегда оказывался готов к тому, что кто-то востребует информацию из его великолепного хранилища, где-то в тайниках мозга, способного соперничать с ЭВМ.

— А что? — спросил Хэл Мок, присутствовавший тут же.

— Да просто так, — чуть раздраженно ответил Флауэрс. — Недавно был на вызове в городе.

— Ага, совесть мучает, — влез Бренд, не переставая просматривать слайды. — Противная штука. Частенько она делает из нас закомплексованных трусов.

— Что ты хочешь этим сказать? — вскинулся Флауэрс.

— А вот мне, — перебил Мок, — иногда очень хочется, чтобы что-то произошло с несколькими медиками нашего факультета. Ну, чтобы ногу сломали или что еще… Представляете, как это уменьшит конкурс? Но мы все до отвращения осторожны и здоровы… Надо же, семь лет мучений! Семь лет мы оттачиваем свои мозги, но все может полететь к черту из-за какого-то дурацкого вопроса! Меня тошнит от одной этой мысли. Да еще этот конкурс, где ты можешь вылететь при любом раскладе.

Беспокойно поерзав, Бренд поспешил переменить тему.

— Ну и в чем ты решил специализироваться, Бен?

— Почем я знаю? — ответил Флауэрс. — Успею еще придумать.

— А я про себя знаю, — похвастал Бренд. — В психиатрии.

— Ну ты даешь! — удивился Мок.

— А ты сам прикинь, — стал разъяснять Бренд. — Уже сейчас психов в нашей стране более шестидесяти процентов. Еще треть нуждается в постоянном психиатрическом контроле. А всяческие неврозы? Какие прелестные штучки они обещают! Тут тебе и стенокардия, и язвы, и артриты, и множество прочих прелестей. Непочатый край! А жизнь-то веселее не становится, стало быть, и число психов будет неуклонно расти! Ну как, убедительно, а?

— А гериатрия? — с ехидцей спросил Мок. — Это же сто процентов заболевания старостью! Даже если не считать умерших по другим причинам, все равно это бездонный колодец!

— Да, конечно, но когда эликсир научатся гнать в достаточном количестве…

— Чепуха, — уверенно сказал Мок. — Его производство под контролем умных людей. Они этого не допустят.


Какой-то шум заставил Флауэрса вернуться в свою бетонную клетку. Он прислушался. Тихо. Может, показалось?

Приглушенное звяканье за дверью не повторилось. Но он на всякий случай вскочил и встал на свой пост за дверью…


— Мне кажется, что медицина — это все же нечто большее, чем просто деньги, — тихо возразил Флауэрс.

— Разумеется, — согласился Мок. — Но в основе ее все равно лежит экономика и без элементарных экономических знаний нам не обойтись. Вдумайтесь: при годовом доходе в десять тысяч подоходный налог возрастает до восьмидесяти процентов. А надо еще умудриться оплатить и сумку, и аппаратуру, и прочие побрякушки. А взносы в местное медицинское общество и в Ассоциацию медицинских работников?

— Но какого черта налоги так высоки? — возмутился Флауэрс. — Отчего так дороги инструменты? Это же обрекает миллионы людей на смерть в море канцерогенов. Сладкоголосые ораторы поют о «прекраснейшем цветке медицины», но ни слова не говорят о том, что этот «цветочек» просто недоступен для большинства людей.

— За все надо платить, — поджав губы, сказал Мок. — А жизнь — самый дорогой товар. Тебе это не приходило в голову?

— Чего ты мелешь? — начиная злиться, спросил Флауэрс.

Мок боязливо оглянулся..

— Приходится быть осторожным, — понизив голос, сказал он. — Вдруг кто-нибудь подслушивает? Ты же не хочешь облегчить конкурс за свой счет? Бывает, что подсовывают магнитофоны, чтобы подловить друга на нарушении медицинской этики. — Мок повысил голос. — А скажу я вот что: мы все чересчур здоровы!..


— Чепуха! — воскликнул Флауэрс. Слово эхом отразилось от бетонных стен камеры. Он медленно опустился на пол, в кромешной темноте рука его нечаянно коснулась пряжки ремня. Черт! Как же он раньше не догадался! Он нажал кнопку тревоги.

Похоже, у него появился шанс, а любой шанс стоил того, чтобы им воспользоваться.

Поразило неожиданное открытие: магнитофон, судя по всему, был включен и при похищении, и оставалось лишь нажать кнопку, чтобы узнать все.

Он услышал голоса Лии, Расса и свой собственный, но пленка не успела дойти до места, где он услышал испуганный вскрик Лии. Открылась дверь, яркий свет ослепил его. Выругавшись про себя, он остановил магнитофон.

На пороге открывшейся двери выросла высокая фигура. Рядом еще одна.

— Кто вы? — резко спросил Флауэрс.

— Полиция, — ответил хриплый голос. — Вы включили тревогу?

— Уберите фонарь, — потребовал Флауэрс. — Вы ослепили меня.

Сноп света качнулся, осветил темные брюки, скользнул по более светлым кителям. Блеснули эмалью значки, осветились лица, фуражки.

Из двух полицейских один показался знакомым. Флауэрс пригляделся. Тот самый сержант, которому он сдал жулика!

— Ага, медик, — насмешливо сказал сержант. — Надо же, опять встретились. Кончай валяться. Вставай. Или тебе здесь больше нравится?

— Вы нашли «скорую»? А похитителей поймали? А…

— Не суетись, — ухмыльнулся сержант. — Все потом. Поспеши, приятель. Вдруг похитители вернутся? А, Дэн? — повернулся сержант к напарнику.

— Во-во… — ответил Дэн.

Они прошли по мраморному полу длинного коридора — шаги отдавались дробным эхом — и вышли в просторный холл. В каждой стене его тускло блестели обитые медью двери. За одной из них оказался лифт. Сержант нажал кнопку. Лифт задергался, недовольно завизжал и пополз вверх. Флауэрс узнал этот звук. Именно его он слышал, когда торчал за дверью в камере. «Везет дуракам», — подумал Флауэрс, устало прислоняясь к обитой медью стенке лифта. Почувствовав себя в безопасности, он снова вспомнил о Лии. Как там она? Все ли в порядке? Хорошо бы… А Расс… Отчего так знакомо его лицо? Перед его мысленным взором возникла картина — зал Медицинского центра. На стенах его висели десятки портретов, написанные маслом. На него сурово смотрели торжественные лица, которые не менее торжественно заявляли: «Мы продолжили великую традицию Эскулапа и оставили ее неприкосновенной и незапятнанной. Мы передаем ее тебе и велим жить в соответствии с ней, покуда сможешь».

«Хреновое это дело, — подумал тогда Флауэрс, глядя на чересчур серьезные лица. — Сделавшись президентом медицинского общества, лишний раз не улыбнешься».

Впрочем, один из президентов все же улыбался. Флауэрс наклонился к потемневшей медной пластинке и прочитал фамилию.

Сейчас он ни за что не мог ее вспомнить. Он даже чуть нагнулся, надеясь таким образом воспроизвести условия в тот момент. Мысленно постарался представить себе пластинку. Появились буквы. Зажмурив глаза, Флауэрс прочитал их:

ДОКТОР РАССЕЛ ПИРС
Президент с 1972 по 1983 г.

Вот оно! Как же он мог забыть! Тот, кто открыл эликсир жизни, разработал метод синтеза, названный его именем. Отец Лии! Доктор Рассел Пирс! А сейчас он умирал от старости в трущобах! Лифт резко остановился, дверь открылась. Подталкиваемый полицейскими, он вышел в холл, почти не отличимый от того, что был внизу.

Сереющая ночь за большими окнами обещала скорый рассвет.

— Куда это вы меня притащили? — мрачно спросил Флауэрс.

— В мэрию, дружок, — ответил сержант. — Пошли, пошли.

— Какого черта в мэрию? Никуда я не пойду. Сначала ответьте на мои вопросы.

— Ха! Слышь, Дэн, он упирается. Во дает! Иди доложи Коуку.

Дэн — здоровенный угрюмый детина — вышел через стеклянные двери в дальнем конце холла. Многозначительно ухмыльнувшись, сержант поправил кобуру на боку.

«Этот-то заряжен не усыпляющими иголками», — подумал Флауэрс и вздрогнул.

— Вы не имеете права держать меня здесь против моей воли.

— А кто тебе сказал, дружок, что ты здесь не по своей воле? — с нарочитым удивлением спросил сержант. — Хочешь уйти? Валяй! Только будь осторожен. Ну, мало ли… несчастный случай. С лестницы, например, брякнешься. Она такая длинная, а жизнь так коротка.

Флауэрса потрясло открытие, что полиция города так низко пала.

Появился здоровяк Дэн. С ним пришел какой-то сморщенный человечек. Он задумчиво уставился на Флауэрса.

— Но он же всего лишь медик! — обиженно надул губы человечек. Разбитый в кровь рот его скривился.

— Другого не нашли, — недовольно сказал сержант.

— Ладно, — прогундосил Коук. — Может, сойдет. Идемте за мной, — махнул он Флауэрсу.

— Никуда я не пойду! — с вызовом ответил Флауэрс.

Довольно усмехнувшись, сержант неуловимо быстро ударил Флауэрса ладонью по лицу. Сочный звук оглушил его, комната закачалась, подогнулись колени. Встряхнув головой, Флауэрс выпрямился и изготовился к бою. Гнев красной пеленой застлал глаза.

Вперед выступил Дэн. Не обращая внимания на сжатые кулаки медика, он пнул его в пах.


Скорчившись от боли, Флауэрс лежал на полу. Медленно-медленно боль ушла, мышцы расслабились, и он с трудом поднялся на ноги.

— Веди себя тихо, — сквозь зубы процедил полицейский. — Будь послушным мальчиком, и все будет хорошо.

Стараясь удержать стон, Флауэрс изо всех сил сжал зубы. Под руки его провели через стеклянную дверь. Перед ним открылась большая комната. Длинный темный стол делил ее пополам. У правой стены на скамейке сидел тощий человек с лицом хорька.

«Хорек», — зло усмехнулся Флауэрс. — Жулик. Смеется, гад! Свободе радуется. Доволен, что меня полиция избивает».

Когда они достигли тяжелой двери из орехового дерева, Флауэрс уже смог идти самостоятельно.

— Куда вы меня ведете? — спросил он.

— Босс приболел, — ответил Коук, мелкой трусцой забегая вперед, чтобы открыть дверь. — Наверное, он уже проснулся.

— Какой еще босс?

Почти оскорбленный, Коук уставился на него.

— Джон Боун! Все его знают.

— Коук! — донесся из комнаты за дверью пронзительный вопль. — Ты куда пропал?!

— Здесь я, здесь, — испуганно ответил Коук. — И медик тоже.

Коук засуетился. Он метнулся к окнам, стал лихорадочно раздвигать занавеси на высоких окнах. В бледном утреннем свете стали видны мятые простыни на широкой постели, в которой сидел болезненно худой человек. Бледное лицо его заострилось от истощения, ноги и руки напоминали узловатые палки.

— Медик! — завизжал он. — Дурак, тупица! На кой хрен мне медик? Я умираю, и мне нужен настоящий врач, а не какой-то там сопливый медик!

— Но, босс, только его и смогли достать, — оправдывался Коук.

— А-а, черт с ним, — сдался Боун. Он сбросил ноги-палки с кровати и сунул их в тапочки. — Медик — так медик. — Он вытаращился на Флауэрса. — Что стоишь? Давай, лечи меня!

— Покажите ваш контракт.

— Что-о?! — завопил Боун. — Издеваешься? Стал бы я тебя похищать, будь у меня контракт.

— Нет контракта — нет лечения, — спокойно возразил Флауэрс и тут же получил удар по затылку.

Ударила его рука, но эффект был не хуже, чем от дубинки. Он пошатнулся и едва удержался на ногах. В глазах потемнело. Где-то далеко-далеко его собственный голос произнес:

— Так вы ничего не добьетесь…


Пришел в себя он на стуле возле кровати. За спиной стояли полицейские. Повернув голову, Флауэрс увидел маячившего в дверях донельзя довольного «хорька», тот с нескрываемым интересом наблюдал за сценой. Прямо перед ним стоял Коук. Вдоль окон, шлепая светло-голубыми тапочками, туда-сюда нервно ходил Боун. Шлепанье тапочек по полу сменялось шарканьем по толстому ковру.

— Медик, мне нужна помощь. Я умираю. Ваш долг — помочь мне.

— Все мы умираем, — пожал плечами Флауэрс. Боун в ярости топнул ногой и с ненавистью уставился на медика.

— Ну и что? Те, у кого есть мозги, могут замедлить этот процесс, а у меня они есть! Если я в состоянии платить за лечение, почему же мне в нем отказывают?

— Есть определенные этические нормы. Я связан ими, и только они имеют для меня значение, — устало ответил Флауэрс. — На мой взгляд, вам скорее нужен психиатр, чем терапевт. Вы типичный ипохондрик.

— Та-ак, — тихо произнес Боун. — Значит, по-вашему, я ипохондрик? Значит, я' вовсе не умираю. А боли в животе, выходит, воображаемые? И отвратительное гудение в голове тоже? М-да… все, конечно, бывает. Но я хотел бы вам кое-что показать.

Флауэрс не успел подняться сам — сильная грубая рука схватила его и через всю комнату поволокла к боссу. Боун стоял у окна и смотрел на город, позолоченный рассветом. Смог и не до конца развеявшиеся сумерки милосердно скрывали признаки упадка и запустения.

— Взгляните, — Боун ткнул тощей рукой в окно. — Это мой город! Я его политический босс. Последний из вымершего племени. Вместе со мной умрет и город. Только пока я жив, есть кому бороться за него. Умру я — и города не станет. Он развалится. Навсегда! Неужели вам не грустно при этой мысли?

В своих рейдах по городу Флауэрс хорошо изучил эти развалины. Много раз он при этом думал, что лучше бы его стерла с лица земли какая-нибудь стихия — пожар или землетрясение, или еще что-то, неважно. Он искренне считал, что эта гигантская клоака должна быть уничтожена, как в свое время медицина уничтожила сотни инфекционных заболеваний вроде малярии, оспы…

— Мой город, — продолжал Боун. — Странно, мне всегда казалось, что он, словно живое существо, имеет свой характер, лицо, живет какой-то своей сложной жизнью, почти независимой от нас. Я ухаживаю за ним, как за больным ребенком, злюсь на него, иногда наказываю, но все же люблю, как собственное неразумное и неказистое дитя. И вот он умирает, и ничто его не может спасти, и медицина здесь бессильна, — голос Боуна задрожал, на глазах выступили слезы. — А я не способен ему помочь!.. — Голос его сорвался, он ударил кулаком по панели, закрывающей стену возле окна. — И мне остается только плакать. Будь проклята эта раковая опухоль на холме! Именно вы, доктора, с вашим извращенным понятием о милосердии и вашей закоснелой медициной убили его…

Флауэрс посмотрел туда, куда показывал костлявый палец. Там, на холме, подобно острову среди зараженного моря, с красноватым отблеском зари на стенах гордо стоял Медицинский центр.

— Да-да, именно вы убили его, — говорил Боун. — Вы слишком много болтали о канцерогенах, на всех углах кричали, что город чудовище и убийца, и призывали покинуть его. Вы даже не смогли сообразить, что вместе с людьми из города уйдет и богатство…

— Мне кажется, вы ошибаетесь, — как можно мягче сказал Флауэрс. — Мы всего лишь представили факты, и не вина медицины, что люди предпочли спасаться именно так.

Боун горько усмехнулся.

— К сожалению, вы правы. Конечно, мы виноваты сами. А вина наша в том, что мы слишком верили в ваше могущество и милосердие. И мы кричали: «Помогите, спасите, оживите!» Мы свято исполняли рекомендации, глотали ваши таблетки, витамины. Вы услужливо подсовывали нам чудесные лекарства, рентгеноскопию, микрохирургию. Вы спрашивали нас: «Хотите, мы продлим вашу жизнь на год? И еще на год? И еще? А мы кричали: „Да-да! Хотим!“ Вы даже стали отбирать у неимущих органы и пересаживать их нам, а мы все вам позволяли, закрывая глаза на то, что милосердие ваше постепенно вытесняется мерзостью и чванством. Отчего, спросите вы. Все очень просто: из страха перед смертью, животного, дремучего страха. Как вы это называете? Ипохондрия? Что ж, пусть я ипохондрик. Но я всего лишь продукт окружающей среды, а средой этой является сам город, и связан я с ним сильнее, чем кто-либо. И умрем мы вместе, крича вам: „Спасите! Помогите! Умираем!“

— Я понимаю вас, — сказан Флауэрс, — но и вы поймите: я не имею права помогать вам.

На этот раз Боун выслушал его спокойно.

— Это вам только кажется. Но когда плоть возьмет свое и начнет вопить, что не в силах более терпеть, когда сдадут измочаленные болью нервы, вы начнете лечить меня.

Боун окинул Флауэрса пренебрежительным взглядом. Глаза его вспыхнули неистовым светом. Флауэрс невольно вздрогнул, и халат распахнулся, открыв взору Боуна катушку и кнопки на пряжке ремня.

Тот протянул руку. Флауэрс отшатнулся было, но бдительная охрана тут же завернула ему руки за спину.

— Смотри-ка, — сказал Боун. — Катушка. Что там на ней? — Он нажал кнопку перемотки, затем кнопку воспроизведения.

Послышались голоса. Прислонившись к стене, Боун слушал, задумчиво улыбаясь. Когда пленка кончилась, он улыбнулся еще шире и велел полицейским:

— Приведите обоих, и девушку, и старика. Они, похоже, пригодятся нам.

— Глупости, — сказал Флауэрс, стараясь скрыть беспокойство. — Мне они безразличны. Вы ничего этим не добьетесь.

— Вот это мы и проверим, — ответил Боун и приказал полицейским: — Суньте его в испорченный лифт, пусть пока отдохнет.

Медные двери лифта с лязгом захлопнулись, отрезая свет. Но на этот раз темнота оказалась страшной. Ужас овладел им. Он чувствовал себя подвешенным над холодной бездной, ледяная жуть перехватила дыхание. В панике он забарабанил кулаками по дверям и остановился, лишь ободрав в кровь костяшки пальцев. Он безуспешно нажимал на кнопки, пытаясь открыть дверь, сорвал ноготь. Крупная дрожь сотрясала его тело. Наконец от боли в руках и усталости он пришел в себя, постепенно успокоился, присел, нашарил в темноте свою сумку и включил фонарь. Отыскав бинт, он перевязал искалеченный палец.

Решив, что батарейки еще пригодятся, Флауэрс выключил фонарь. Скорчился в темноте, стараясь отбросить невеселые мысли.

Часа через два двери раздвинулись, и втолкнули Лию. Флауэрс вскочил и поддержал ее. Девушка в панике стала вырываться, отбиваясь руками и ногами и извиваясь всем телом.

— Это же я, — уговаривал ее Флауэрс. — Медик. Она вдруг затихла и сама прижалась к нему.

— Где мы? — шепотом спросила девушка.

— В мэрии, в сломанном лифте, — хрипло ответил он. — У Джона Боуна.

— Что ему от нас надо? — с удивительным спокойствием спросила Лия.

Ее мужество передалось и Флауэрсу.

— Ему нужна помощь.

— А ты, конечно, отказываешься. Ты ведь такой последовательный… Я успела позвонить в Медицинский центр. Может, они тебя выручат.

Реальность мгновенно погасила вспыхнувшую было надежду. Обычными методами им его не найти, а переворачивать трущобы ради простого медика… Остается действовать самостоятельно и надеяться на везение.

— Отца тоже схватили?

— Нет. Его еще раньше взяли с собой люди из Агентства. Они искали тебя, но кто-то из них узнал его.

— Странно… — недоверчиво протянул Флауэрс. — Зачем он им?

— Они поместят его в экспериментальную палату. Они воспользовались его старым контрактом — сто лет. Срок еще не кончился.

— Но он же знаменитость! Что они смогут с ним сделать?

— Сделают… Он слишком много знает. Они боятся, что партия антививисекторов однажды доберется до него и как-то использует против медицины. Шестьдесят лет назад он покинул госпиталь и больше не вернулся. С тех пор непрестанно искали его.

— Совсем как у Готторна. Во время лекции о гематологии он остановился посреди фразы и объявил аудитории: «Джентльмены, мы зашли слишком далеко, пора вернуться назад и посмотреть, где мы сбились с пути». После чего он вышел, и больше его не видели. Никто так и не понял, что он хотел сказать.

— А я думала, что все забыто. Отец мне не напоминал о них, и я решила, что прятаться уже ни к чему. Решила, что его оставили в покое. А для чего нужна я этому Джону Боуну?

— Чтобы заставить меня лечить его…

— Он что, пытать меня будет? А ты…

— Пожалуйста, перестань.

Они замолчали. Невеселые мысли снова овладели Флауэрсом.

— Разреши, я посмотрю твои глаза, — внезапно сказал он.

Достав офтальмоскоп, медик наклонился к девушке. Лия сидела неподвижно. Он оттянул ей веки, нежную кожу щек. Направил луч света на мутные роговицы глаз. Через минуту он убрал офтальмоскоп.

— Что, безнадежно, мой доктор? — с усмешкой спросила она.

— Да.

Он снова нарушил врачебную этику, но на этот раз у него возникло странное пьянящее чувство. Он словно грязью швырнул на белые стены госпиталя. Нате вам! Он ликовал. Он только сейчас понял, что милосердие не только в том, чтобы лечить, но и в том, чтобы не будить напрасных надежд. Да, ей можно вернуть зрение, но такая операция стоит тысячи долларов. И что бы там ни говорили профессора со своих кафедр, правда всегда этичнее.

— Никак не пойму, — сказал он вдруг, — почему не запретят деятельность этого Джона Боуна? Это же сплошная коррупция и насилие.

— Это для нас с тобой, а для других он лидер. Во всяком случае для тех, кому помогает. Что ты решил?

— Придется его лечить. Донкихотствовать нет смысла.

— Но, медик…

— Бен! — прервал он. — Бен Флауэрс. И давай помолчим. Нас наверняка подслушивают.

Они молчали в полной темноте. Но им не было страшно и они не чувствовали одиночества. Руки их встретились, тела приблизились друг к другу.

Дверцы открылись. Полицейские торопливо провели их через холл. За темными окнами была уже ночь. Боун сидел на кровати и зябко кутался в толстый красный халат.

Флауэрс с любопытством рассматривал комнату. Заметив это, Боун сказал:

— Бывший кабинет заместителя мэра города. Кабинет самого мэра напротив. Тут у меня для дела, а здесь я развлекаюсь. Хотя с годами дел у меня все меньше, да и развлечений… Ага, это та самая девушка? Слепая? Жаль, я не знал. Могли бы и предупредить. Ну, что надумали?

Флауэрс пожал плечами.

— Я буду вас лечить.

Боун расцвел.

— Вот и прекрасно. Надеюсь, что лечить вы станете добросовестно, как положено? Вы меня понимаете? А то у девушки могут быть неприятности.

— Да-да, я все понял, — торопливо ответил Флауэрс. — Кроме того, вы можете записать все на пленку и использовать ее как средство шантажа, чтобы я продолжал лечение. Но если, — голос его посуровел, — вы прикоснетесь к девушке, я и пальцем не шевельну, чтобы спасти вас.

В глазах Боуна зажглось восхищение.

— Вы мне симпатичны, медик, — заявил он совсем другим тоном. — Работайте со мной. Из нас получится превосходный тандем.

— Спасибо, но что-то не хочется.

— А вы подумайте, — настаивал Боун. — Когда передумаете, так сразу и сообщите, ладно? — Он задумался, затем нетерпеливо добавил: — Перейдем к делу.

— Заведите двигатель «скорой».

Боун кивнул сержанту.

— Давай.

Едва сумка засветилась изнутри, Флауэрс стал прикреплять контакты аппаратов к истощенному телу. Через минуту на табло сумки высветился диагноз. Флауэрс прочел его и сложил аппаратуру обратно в сумку. Затем задумчиво пошарил в ее кармашках.

— Ну? — с тревогой в голосе спросил Боун. — Что со мной?

— А-а, чепуха, — ответил Флауэрс, пытаясь скрыть озабоченность. — Вам нужны стимуляторы и витамины. Впрочем, я думаю, вы их и без того принимаете. Увеличьте дозу вдвое. — Он вытащил пузырек с розовыми таблетками. — Барбитуро-амфетаминовый препарат. Ночью он вас усыпит, утром — разбудит. А вот еще, — Флауэрс достал пузырек с зелеными таблетками. — По одной три раза в день.

Боун опасливо нахмурился.

— А что это?

— Не бойтесь, — Флауэрс вытряхнул пару таблеток на ладонь и проглотил их. — Видите?

Боун удовлетворенно кивнул.

— Прекрасно. Уведите их, — приказал он полицейскому.

— Постойте, — возмутился Флауэрс, — вы же хотели отпустить нас.

— Вот еще! Ничего такого я не обещал. И я давно мечтал иметь под рукой личного медика. Так оно спокойнее.

Флауэрс вздохнул.

— Ну что тут поделаешь, — покорно сказал он.

Он нагнулся за сумкой. Искоса посмотрел на Лию. На лице ее мелькнуло разочарование. Флауэрс молниеносно провел рукой около шеи Боуна. Повернулся к полицейскому. Тот с явным подозрением следил за его действиями.

— Возьмите, — сказал Флауэрс копу, протягивая ему сумку. — Наверное, это надо оставить у вас?

Тот взял сумку, почесал пистолетом затылок.

Вдруг Боун, захрипев, повалился с кровати на пол. Полицейский начал было поднимать пистолет, но тут же выронил его и упал сам.

— Что это они? — испуганно спросила Лия.

Флауэрс подхватил сумку и взял Лию за руку.

— Боуна я оглушил суперсоником, а полицейскому достался укол неокураре.

Они быстро прошли через стеклянные двери в холл. «Где этот Коук?» — подумал Флауэрс. Может, лучше бежать лестницей? Нет, слепую там не провести. Он нажал кнопку лифта. Тревога все больше охватывала его. Лия мягко взяла его за руку.

— Не волнуйся, ты нас выведешь.

Флауэрс вдруг почувствовал холодную уверенность, плечи его распрямились.

— Что за лекарство ты ему дал?

— Сахарные таблетки, — усмехнулся Флауэрс. — Безвредные, но от воображаемых болезней лечат вполне успешно.

Громыхнули двери лифта. Сержант, оказавшийся в лифте, удивленно поднял брови и потянулся за пистолетом. Флауэрс шагнул вперед и сказал:

— Шеф приказал выпустить нас.

— Странно, что-то на него непохоже, — недоверчиво проворчал сержант, вынимая пистолет. — Пошли, проверим.

Флауэрс пожал плечами. Он отстранил Лию и, перекладывая сумку из руки в руку, как бы нечаянно ударил ею сержанта под колено. Тот выругался, потер ушибленное место, хотел что-то сказать, но осекся на полуслове и, вытаращив глаза, рухнул на пол.

Лишь только они вышли из лифта в холл, свет погас.

«Коук, черт бы его…» — понял Флауэрс и даже застонал от досады.

— Что случилось? — встревожилась Лия.

— Свет вырубили. Я ничего не вижу, а батарейки сели.

— Ты скажи, что надо, может, я смогу помочь.

— Надо найти «скорую». Она где-то в подвале.

— Да-да, они меня тут проводили! — задумчиво сказала Лия. — Хлопнула какая-то дверь, потом были ступеньки, потом еще дверь, и сразу лифт. Так, вот сюда. Пошли.

Флауэрс двинулся за ней. Теперь они поменялись ролями. Флауэрс ослеп, а прозревшая в темноте Лия осторожно вела его за руку.

— Ступеньки, — предупредила она.

Они осторожно спустились вниз и уперлись в закрытую дверь. Флауэрс нашарил в темноте ручку, повернул ее. Дверь открылась. Флауэрс придержал ее, пропуская Лию вперед.

Через минуту они уже сидели в машине. Ликуя, он включил фары и, развернув «скорую», вплотную подъехал к запертым воротам гаража. Вытянув руку, он дернул рычаг, торчащий из стены. Дверь тут же поднялась.

Чтобы избежать засады и возможного преследования, Флауэрс направил машину на север, к Шестой улице. Она была одной из немногих расчищенных, и догнать на ней «скорую» было невозможно. Вскоре они выехали на Юго-Западное шоссе. Переключив управление на автомат, Флауэрс повернулся к Лии. Лицо ее было грустным.

— Ты не знаешь, куда меня девать, да? — тихо спросила она.

— Перестань. Одну я тебя не брошу. Но ко мне нельзя. Оттуда ты снова попадешь к Боуну. В госпиталь бы тебя, да правила запрещают. — Он тяжело вздохнул, — А-а, пошли они, эти правила! Слушай внимательно. Ты пациентка. Тебе необходима операция на глазах. Перевели тебя из округа Неошо. Постарайся запомнить, могут спросить. А почему запаздывают твои документы, ты не знаешь. Ясно?

— Но у тебя могут быть неприятности.

— Не думаю.

— Отца я увижу?

— Если он и вправду в экспериментальной, то вряд ли. Вход туда только для врачей и дежурного медперсонала.

— Я тебе верю.

Наконец высоченные стены центра, раздвинувшись, поглотили их. Везение не оставляло их. Они незамеченными проехали до гаража. Оставив там машину, Флауэрс провел ее по длинному подземному коридору. Когда они переходили на ленту транспортера, Лия споткнулась, и Флауэрс едва успел поддержать ее. На слепых подземные переходы не были рассчитаны. От напряжения, физического и нервного, пот градом катил с Флауэрса.

Вот и лифт. Поднявшись на нем на пятый этаж, Флауэрс отпустил Лию и, спрятавшись в нише коридора, долго смотрел ей вслед. Лия шла по холлу, вытянув руки, нашаривая пространство перед собой, пока пальцами не коснулась стеклянной двери приемного покоя.

— Отзовитесь кто-нибудь! — дрожащим голосом попросила она. — Я потерялась. Со мной был медик, но он куда-то пропал… Я из округа Неошо… Из госпиталя…

Из приемного покоя вышла медсестра…

Флауэрс вздохнул, пытаясь сообразить, где сейчас все. Взглянул на часы, висевшие на стене коридора. Восемь часов вечера.

Пластиковый пол под его ногами мягко пружинил. Он с наслаждением вдыхал знакомые запахи госпиталя — спирт и эфир.

Здесь был его дом, работа, жизнь. Без них все теряло смысл и напрасны оказывались семь лет учения и труда, а мечта всей жизни превращалась в кошмар…

У Чарли Бренда, сидевшего за столом, от удивления отвисла челюсть.

— Ба! Ну, ты даешь! Где это ты пропадал?

— Долго рассказывать, — устало отмахнулся Флауэрс. — Пожрать бы чего да отдохнуть.

На столе светилась пластинка с сообщением. Флауэрс прочел:

«Вас убедительно просят присутствовать сегодня на собрании Медицинского общества округа, а также заседании Комитета политического контроля.

Дж. Б. Харди,

доктор медицины, секретарь».

Флауэрс поежился. У кого бы спросить?

— Где Хэл?

— Ха, пропустит он собрание, как же! — сардонически ответил Бренд. Ловко имитируя голос Мока, он добавил: — «Начальники любят дисциплинированных». Ты лучше беги. Может, еще застанешь конвой.

Необходимость в конвое давно отпала, но он сохранялся как дань традициям. Впрочем, смотрелся он достаточно внушительно. По бокам его тяжело ползли приземистые танки, впереди шли саперы, тщательно прощупывая дорогу, поверху оглушительно месили воздух вертолеты. Внушительно, но бессмысленно: только законченному психу могла прийти в голову мысль напасть хотя бы на одинокую «скорую помощь».

Конвой двигался по Седьмой улице на север. В амбразурах бронетранспортеров сиял ночными огнями рабочий район Амордейл, проплывали руины складских помещений. Никому не рекомендовалось появляться здесь ночью, да и днем одинокий прохожий рисковал многим… Флауэрсу было не до местных красот. Тревожные мысли все более овладевали им, он даже забыл о голоде и усталости.

С чего это Комитет политического контроля так заинтересовался им? Даже врачи редко приглашались на него, что уж говорить о простых медиках. Тем, кто удостаивался подобной чести, как правило, не завидовали. Чаще всего такой «счастливец» после собрания тихо забирал личные вещи и навсегда исчезал из медицины.

Флауэрс все еще мучился догадками, когда конвой остановился перед входом в главное здание. Мощный пояс укреплений и гнезд противовоздушной обороны окружал его.

Собрание, как и положено, было скучным. Кое-как успокоившись, Флауэрс задремал в своем кресле. Изредка он просыпался, но невнятный голос докладчика вновь усыплял его.

Трогательную речь выдал представитель Ассоциации медицинских работников. Он долго разглагольствовал о необходимости этических стандартов в новом законодательстве, которое вскоре собирался принять Конгресс. С неподражаемой патетикой говорил об опасности социализации медицины.

«Даже не смешно, — подумал Флауэрс, уже проснувшийся к этому времени. — Годами треплют одно и тоже. Забывают, что там, где нужен скальпель, таблетки неэффективны».

Единодушно, как всегда, собрание проголосовало за выделение 325 000 долларов для воздействия на законодателей.

Но вот кафедру занял председатель Комитета политического контроля. Флауэрс насторожился и стал с любопытством его рассматривать. Этого высокого полного человека он видел впервые. Неудивительно — штат четырех округов насчитывал более десяти тысяч врачей.

Тряхнув густыми черными волосами, председатель бойко сообщил, что в штате в целом и в округе в частности политическая ситуация остается под контролем Комитета. Слухи о том, что партия антививисекторов заключила союз с несколькими неорелигиозными группами, подтвердились. Но, по мнению Комитета, все это представлялось незначительной мышиной возней и ничего не могло изменить. Впрочем, что именно это не могло изменить, он уточнять не стал. Закончив речь, он сел на место, а всем раздали одобренные Комитетом списки кандидатов штата и округа.

Списки приняли тоже единогласно и тут же решили выделить на предвыборную кампанию 553 000 долларов.

Далее потянулись обычные дебаты, которые усталый мозг Флауэрса уже не воспринимал.

Наконец собрание объявили закрытым. Флауэрс нехотя побрел к дверям комнаты, где Комитет обычно проводил свои закрытые заседания, и в нерешительности замер перед дверью.

— Флауэрс? — нагнал его председатель Комитета. — Заходите, не стесняйтесь.

За длинным тяжелым столом в большой комнате сидело пять членов Комитета. Потемневший от многих столетий службы стол был изготовлен из настоящего дерева. Лица, возвышавшиеся над ним, смотрели торжественно и строго.

— Вы попали в беду, молодой человек, — начал председатель.

Человек, сидевший по правую руку от председателя, полистал маленький блокнот.

— Вчера ночью вы были на вызове в городе, так?

Флауэрс кивнул.

— Вы подняли тревогу и выдали полиции человека по имени Крамм. Вы обвинили его в незаконной торговле лекарствами. Так? — Не дожидаясь ответа, председатель продолжал: — К вашему огорчению, сообщаю вам, что пенициллин в его ампулах на самом деле содержал триста тысяч единиц, кроме того, оказавшаяся при нем лицензия подтвердила его право на торговлю лекарствами.

— Боун? Его штучки. Чего проще выдать лицензию задним числом! А вот про пенициллин они явно лгут! Его цена была много меньше оптовой продажи.

— Жаль, что вы не знаете о сегодняшнем сообщении. Пенициллин обесценен. Он утерял былую эффективность. Количество невосприимчивых к нему штаммов бактерий возросло от пяти процентов когда-то до девяноста пяти на сегодняшний день. Его вообще снимают с производства.

Заколдованный круг! Огромные деньги тратились на производство антибиотиков, а те, в свою очередь, провоцировали появление невосприимчивых к ним бактерий, что заставляло тратить еще большие деньги для создания новых антибиотиков…

Поколебавшись, Флауэрс спросил:

— Но если мы не станем наказывать подобных жуликов при каждой возможности, то как же мы покончим с ними?

Человек с блокнотом усмехнулся.

— Для этого и существует Комитет. Мы наказали Джона Боуна, отказав ему в продлении контракта, — он нахмурился. — Во всяком случае мы так думали до сегодняшнего дня.

— Что вы хотите этим сказать? — встревожился Флауэрс.

— Сегодня Джон Боун вас отпустил…

Под взглядом пяти пар суровых глаз Флауэрс даже съежился.

— Он не отпускал меня. Я сам сбежал!

— Вы намерены занимать наше время подобной чепухой? — раздраженно спросил председатель. — От него не убегают. Мы можем предъявить вам пленку, на которой в подробностях записано, как вы лечили его.

— Но я же сбежал! — перебил взволнованный Флауэрс. — Я применил суперсоник и неокураре. А лечить его не стал.

— Невероятно! Особенно если учесть, что лечение вы ему все-таки назначили.

— Всего лишь сахарные таблетки.

— Какая разница? Для него они достаточно эффективны.

— Неужели вы не понимаете, что он ни за что не послал бы вам пленку, если бы я согласился его лечить! Пленка ему нужна была только для шантажа!

Члены Комитета переглянулись.

— Неплохой довод, — задумчиво сказал председатель. — Но есть и другие факты, убедительно доказывающие вашу несостоятельность и пренебрежение к врачебной этике.

Председатель включил магнитофон, оказавшийся тут же, на столе. Флауэрс услышал собственный голос, с недозволенным сарказмом разглагольствующий о медицине, непомерных взносах, налогах и социальных проблемах. Потрясенный Флауэрс не верил своим ушам. Проклятье, кто-то великолепно отредактировал его досужие разговоры в комнате общежития.

«Хэл! — понял он. — Хэл, как ты мог?..»

До чего все просто! Хэл Мок до колик боялся экзаменов и решил уменьшить конкурс, отдав друга на заклание.

Председатель поднялся и скучно произнес:

— Утром мы ждем от вас заявление о добровольном отчислении. Затем вы соберете личные вещи и навсегда покинете Центр. И если когда-нибудь и где-нибудь вы будете уличены в попытке лечения и в любом способе медицинской помощи вообще, то по законам штата и…

Возражать было бессмысленно. Покорно выслушав приговор, Флауэрс спросил:

— Для чего вам доктор Рассел Пирс?

Глаза председателя жестко сощурились. Он обратился к человеку с блокнотом:

— Доктор Пирс… Кажется, он пропал еще лет шестьдесят назад? Если не ошибаюсь, сейчас ему должно быть более ста двадцати пяти лет, так? По-моему, он давно умер.

Безразличие овладело Флауэрсом. Он перестал слушать. В сердце его словно вонзился скальпель, оно сжалось от острой боли и безысходного отчаяния.

Истина… Кто знает, что это такое. Очень часто жизнь успевает кончиться, прежде чем человек познает ее. Но еще чаще он только у самого заката начинает понимать, что целиком ее нет ни у кого. Если ему повезет… Но слишком легко принять часть за целое. И можно всю жизнь обманывать себя, однажды приняв ложь за истину. Может ли медицина быть одновременно и благом и преступлением? Может ли доктор Пирс быть героем и мерзавцем одновременно?

Флауэрсу показалось, что он наконец-то все понял: половина идеала хуже, чем его полное отсутствие; по сути идеала нет вообще, все имеет свою обратную сторону.

Флауэрс молча повернулся и вышел. Он отыскал в холле здания телефон, набрал номер своей комнаты, затем отрывисто произнес в трубку несколько коротких грубых фраз. Выехав на дорогу я включив автошофер, он достал из сумки несколько таблеток амфетамина и сгрыз их, как леденцы.

Стимулятор еще не начал действовать, а настроение его уже улучшилось. Что ж, неплохо было быть «винтиком» гигантской машины, какой являлся Центр, но отныне придется действовать самостоятельно.

Он фазу заметил, что за ним следят, но отнесся к этому с полнейшим равнодушием.

— Привет, — сказал он дежурному фармацевту. — У тебя нет желания выпить чашечку кофе?. Впереди у тебя целая ночь. Скучища невообразимая.

— Было бы неплохо.

— Тогда беги. Только быстро. За аптекой я присмотрю. Раздираемый противоречивыми желаниями, дежурный заколебался, но показаться трусом перед медиком ему тоже не хотелось.

Дождавшись, пока он уйдет, Флауэрс осмотрелся вокруг и направился к хранилищу. Тяжелая дверь, к счастью, оказалась открытой. На полке в дальнем углу лежала картонная коробка. Ее содержимое оценивалось приблизительно в 10 000 000 долларов. Он взял одну ампулу, положил ее в карман. Постоял в раздумье, затем, решившись, забрал остальные одиннадцать.

— Большое спасибо, — чуть позже поблагодарил его запыхавшийся фармацевт.

— Не за что, — небрежно ответил Флауэрс.

У решетчатой двери экспериментальной палаты стоял охранник.

— Я не вижу вашей фамилии в списке, — недовольно пробурчал он, рассматривая список лиц, имеющих допуск в палату.

— Да вот же! — Флауэрс ткнул пальцем в строчку. — Какой-то болван неправильно ее написал. Должно быть Флауэрс, а здесь Пауэрс.

Сработало. Экспериментальная палата находилась в самом конце коридора. Флауэрс быстро прошел мимо хранилищ крови и органов. Он шел, не обращая внимания на сверкающие никелем и эмалью хирургические машины и прочее, что еще так недавно завораживало его.

Под истощенным телом Пирса госпитальный матрас почти не прогибался. Глаза его остались закрытыми, даже когда Флауэрс потряс его. Флауэрс взял шприц, наполнил его из ампулы, которую только что украл, сделал внутривенное вливание. Ждать пришлось довольно долго. Это становилось опасным, и Флауэрс начал волноваться. Наконец веки старика дрогнули.

— Доктор Пирс, вы помните меня? — шепотом спросил Флауэрс. Пирс кивнул. — Я вытащу вас отсюда. Вместе с Лией. Она здесь. Вы не против?

Пирс опять кивнул, уже энергичнее. Тут же в палате находилась тележка для транспортировки лежачих больных. Подкатив ее к кровати, Флауэрс перенес на нее почти невесомое тело Пирса. Лицо он накрыл простыней.

— Поехали.

Отжав тормоз, он покатил тележку. Мимо проносились закрытые двери комнат, средоточие человеческих страданий. Охранник в дверях ошарашенно проводил их взглядом.

Уже в лифте Пирс слабым голосом спросил:

— Что ты мне вколол, медик?

— Эликсир жизни. По-моему, это только справедливо.

— Справедливость — штука редкая, — через силу усмехнулся Пирс.

— Когда вы его получали в последний раз?

— Шестьдесят лет назад.

«Вот даже как? — подумал Флауэрс. — Значит, причина его долголетия вовсе не в эликсире».

— Вы сказали, что отдадите Лии свои глаза. Это действительно так?

— А ты сумеешь?

— Не знаю, — честно признался Флауэрс. — Очень уж рискованно. Один, да еще в спешке… Жаль, что она отказывается от чужих глаз. Не понимаю… Я бы мог взять в хранилище. Конечно, это не мое дело…

— Тебе еще рано понимать. Ты так молод… Считай это даром любви, если угодно. От него нельзя отказываться. Не говори ей пока ничего. Позже она сама поймет, что это искупление отцовской вины за то, что моя дочь с рождения была лишена света мира. А сейчас я только лишь возвращаю ей его.


Флауэрсу везло: в приемном покое никого не оказалось, фамилию Лии в списках он нашел быстро. Там же был и номер палаты. Прихватив еще одну тележку, он вкатил ее в палату и остановился у постели.

— Лия!

— Это ты, Бен? — отозвалась она.

Ее слабый голос на миг ослабил его решимость. Давненько его не называли Беном.

— Ложись на тележку. Быстро. Нам нужно спешить. Отца я уже выкрал. Очередь за тобой.

— Невозможно, Бен. Ты погибнешь.

— Уже погиб, — ответил он. — Похоже, с официальной медициной мне не по пути.

Вот и лифт. Этажом ниже он направил тележку в операционную глазного отделения, куда заблаговременно прикатил Пирса. Тележки легонько ударились одна о другую. Лия коснулась рукой руки отца.

— Отец!

— Лия!

Нежность, звучавшая в их голосах, пробудила у Флауэрса ревность. Он даже почувствовал себя покинутым и одиноким.

— Ты оказался прав, — сказала Лия отцу и другой рукой притянула Флауэрса к себе. — Он хороший человек. Даже лучше, чем мы думали.

— Счастья вам, дети мои, — сказал Пирс.

— Вы уже все решили, да? — ухмыльнулся Флауэрс.

Лия покраснела.

«Как же она красива!» — поразился Флауэрс.

— Ничего мы не решили, — смущенно возразила Лия. — Только надеялись.

После укола наркотика пальцы Лии расслабились и разжались. Флауэрс внимательно всмотрелся ей в лицо, потом поднес к глазам свои руки. Они дрожали. Он оглянулся. Сверкающие белизной стены и сложнейшие хирургические машины напомнили ему об огромной ответственности. О том, как легко поскользнуться, сделать фатальную ошибку. Но пути назад не было.

— Смелее, медик, — подбодрил его Пирс. — Тебя же учили семь лет. Это простая операция. Ты справишься.

Флауэрс глубоко вздохнул. Он обязан справиться. Взяв себя в руки, он принялся за работу. Через минуту он забыл обо всем, что не касалось непосредственно операционного поля.

— Медик Флауэрс! — неожиданно взревел динамик, спрятанный где-то в потолке. — Немедленно явитесь в общежитие. Медик Флауэрс…

Значит, Пирса уже хватились. Между тем операция продолжалась, а Пирс невозмутимо разговаривал, пока руки Флауэрса делали все положенное. Отвлекая Флауэрса от невеселых дум, Пирс рассказал, почему исчез шестьдесят лет назад.

— Я вдруг понял, что наша медицина стремительно превращается в религию. Мы обвешали ее традициями, ритуалами и окружили тайной, сделав непонятной для основной массы людей. Для них мы стали кем-то наподобие колдунов, окружили себя мистическим страхом. Даже наши лекарства люди называли чудом, поскольку не знали, как они действуют. Медицину, как и религию, возвеличил патологический страх перед смертью. Но самый страшный противник вовсе не смерть…

Замерив толщину мутных роговых оболочек, Флауэрс ввел данные в хирургический автомат.

— Но не врачи виноваты, — продолжал Пирс. — Они, всего лишь продукт нашего общества. Так же как и Джон Боун. Древние греки были мудрее нас. Они говорили: «В здоровом теле — здоровый дух». А мы возомнили, что превыше всего наше ремесло.

В зажиме хирургического автомата Флауэрс установил сверкающий скальпель и отрегулировал его так, чтобы острое лезвие было направлено точно на правый глаз Лии. Автомат, готовый к работе, низко гудел, мигая разноцветными лампочками.

— Древние вообще были мудры. Они также говорили: «Ничего лишнего». Мы нарушили и эту заповедь. Так и не сообразили, что общество может погубить любой излишек. Даже хорошее, но в переизбытке, может повредить. А мы создали избыток богатства и благочестивости. В каждом доме создали своего рода алтари, в которых держали излишек лекарств, и глотали их в неумеренных количествах, ибо именно так, думали мы, и никак иначе можно сохранить здоровье, которого мы тоже желали в излишке. Мы построили жрецам медицины слишком величественные храмы, но сделали их недоступными для большинства…

Легко, без сопротивления лезвие вошло в глаз. Сделав аккуратное круговое движение, машина вырезала роговую оболочку. Затем скальпель приподнялся, передвинулся на левый глаз и быстро проделал ту же операцию. Все это время Пирс молчал, наблюдая за жутковато-точными манипуляциями искусной машины.

Но, как ни быстр был автомат, время, казалось, бежало еще быстрее. Вот уже удалены обе оболочки. Наступил черед Пирса. Флауэрс повернулся к нему.

— К черту анестезию! — сказал Пирс, когда хирургическая машина нависла над ним. С широко открытыми глазами, казалось, не замечая злого острия скальпеля, нацеленного на его правый глаз, он продолжил: — Мы слишком много болтали о человечности, считая нашу медицину высшим достижением гуманизма. И не заметили, как постепенно медицина стала зависима от того, что предназначена была уничтожить. Мы попали в заколдованный круг и были вынуждены изобретать все новые и новые лекарства и технологии, но те, в свою очередь, провоцировали новые болезни и так далее, по спирали…

Пустые глазницы закрыла плотная повязка.

— Мы предсказали беды жителям городов и тем самым уничтожили города. Освобожденная от налогов, медицина сконцентрировала несоразмерное количество капитала, не приносящего пользы никому. То же случилось и в средневековой Европе, когда основные богатства сконцентрировались в руках церкви, тоже освобожденной от налогов.

Роговые оболочки легли на глаза девушки.

— В Европе это продержалось недолго. Генрих Восьмой под благовидным предлогом разругался с папой и секуляризировал церковные земли. В итоге это привело к революции во Франции. Что-то подобное произойдет и у нас. Либо восстание уничтожит Центр, либо все произойдет неспешно, само собой, из-за упадка технологий, необходимых для поддержания современного уровня медицины и ее изоляции от общества. Я это предвидел еще шестьдесят лет назад. Вот почему я ушел в город.

Шовная машина заплясала вокруг глаз Лии, пришивая роговые оболочки аккуратными стежками.

— Будущее медицины в городе. Там научились выживать сильнейшие. И именно там появились новые, не механические, методы лечения. Впрочем, паранормальные методы были известны множество веков назад. В старину этим занимались знахари, целители, правда, частенько их вместо благодарности отправляли на костры. Мы же только вспоминаем их секреты. Их преимущество в том, что они не требуют ни сложных технологий, ни дорогостоящих машин. Они дисциплинируют дух, а тот дисциплинирует тело. Короче, в здоровом теле — здоровый дух! И когда погибнет наша цивилизация, выживут только города, беглецы вне их стек вымрут, ибо они не смогут сопротивляться болезням, а нынешние лекарства перестанут помогать.

Время бежало стремительно. Вот и на глаза Лии наложена повязка.

— Тревога! Тревога! — снова ожил динамик на потолке. — Боевым расчетам охраны занять свои посты! Госпиталь святого Луки атакуют вооруженные банды!

Теперь можно было не осторожничать. Связав вместе тележки, Флауэрс бегом покатил их к лифту. В подземном переходе он закатил тележки на транспортер и вскочил следом за ними. Отовсюду раздавался тяжелый топот.

Гараж был уже забит охранниками.

Вновь завопил динамик:

— Удвоить расчеты! С крыш зданий ведется минометный обстрел! Будьте осторожны!

— Это Боун, — сказал Пирс.

Мрачно улыбнувшись, Флауэрс покатил дальше в поисках машины.

По огромному подземному гаражу метались вооруженные люди. Озабоченные, они не обращали никакого внимания на простого медика с двумя тележками. Ага, вот подходящая «скорая». Какой-то растяпа оставил дверцу открытой. Открыв машину сзади, Флауэрс переложил Лию и Пирса на кушетки, бросился к кабине и завел двигатель.

По корпусу «скорой» забарабанили кулаки испуганного хозяина. Он что-то кричал, но Флауэрс, не слушая его, вдавил в пол педаль акселератора. Взревев, машина рванула с места.

Из Центра сплошным потоком выливалась колонна боевой техники. Среди танков и полугусеничных бронетранспортеров лавировали «скорые». Добравшись с колонной до Юго-Западного шоссе, Флауэрс свернул на север, к городу. Грохот боя и рев тяжелой техники затих вдали.


Командный пункт Джона Боуна располагался в подвале мэрии.

— Отлично! — крикнул он Коуку. — Отзовите группу отвлечения. Они неплохо поработали. — Оглядевшись, он заметил Флауэрса, стоящего в дверях. — Заходите, заходите.

— …сказал паук мухе, — улыбаясь, ответил Флауэрс. — Неужели вся эта шумиха из-за меня? Ну, спасибо! Что ж, вас вылечат, но есть люди, которые делают это лучше меня.

— Это еще кто? — сердито спросил Боун.

— Там, — Флауэрс показал рукой в сторону «скорой».

— Этот полуживой старик и слепая?

— Именно. Их метод лечения куда лучше моего. Кстати, девушка будет видеть, я тоже не терял времени даром. Мы сработаемся, Боун. Теперь я в этом не сомневаюсь.

Боун устало потер виски, усмехнулся.

— Прекрасно, если так…


Флауэрс подошел к кровати Лии. Девушка беспокойно шевельнулась. Он положил руку ей на лоб и она успокоилась. Послышались шаги. Обернувшись, Флауэрс увидел Боуна. Тот с любопытством смотрел на него. Флауэрс снял белый халат и кинул его политику.

— Мне он больше не нужен, может, вам пригодится. Машину тоже можете забрать, но сперва отвезите нас домой. Я теперь свободный человек.

Флауэрс мечтательно улыбнулся. Свой дом… Отныне его судьба накрепко связана с городом. Да, город жесток, как дикий зверь. Но зверя можно приручить и использовать его дикую силу во благо.

И не будет больше разделения на просто людей и людей в белых халатах. Врач — тот же человек, лишь владеющий определенными навыками. Но целитель — нечто большее…

Именно старик и слепая девушка положат начало не только медицине, но и новой цивилизации. И медик, нашедший свое предназначение, будет рядом с ними.

— Семь лет я потратил, чтобы стать врачом, — сказал Флауэрс. — Теперь я научусь исцелять, чего бы это мне ни стоило.

Звездный мост

ПРОЛОГ

«Летописец, — напомнил себе Историк, — не просто беспристрастный свидетель и хроникер происходивших событий. Плоды его трудов — это целый ряд заключений, с помощью которых можно заглянуть в будущее».

«Его главная обязанность не крючкотворство или сторонний анализ, а прежде всего предвидение…»

Затем, поддавшись нахлынувшему вдохновению, он быстро принялся писать…


Из летописи

Империя…

Величайшая империя из всех, что когда-то существовали… Распространившаяся на многие и многие световые годы, улавливающая звезды, как терпеливый рыбак, имеющий терпение закидывать и закидывать свою сеть.

Эрон. Полузабытая ныне, обнищавшая планета, поражавшая когда-то своим величием и силой. Давшая имя империи… Прибиравшая к рукам мир за миром, звезду за звездой.

Давайте выберем масштаб — в одном сантиметре миллион миль. Планета размером с Землю при таком уменьшении даже не будет видна. Но если приложить подобную шкалу к межзвездным просторам, то в свободном пространстве внезапно обнаружится золотая сеть, нити которой свяжут огромное количество светил. Вся эта паутина играет светом, сияет, как радуга…

Так постигается незамысловатая, но никогда не стареющая истина: империя — это коммуникации, а коммуникации — это империя. То же самое можно сказать и об Эроне. Вся его мощь, влияние, весомость были основаны на туннелях. Каждая посверкивающая нить в этой великолепной сети при ближайшем рассмотрении оказывалась туннелем. Мостом между звездами, перекинутым через широкую, темную, как смоль, реку пространства. Звездный мост…

Глава 1. ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА

Пылающее колесо солнца в своем путешествии по небосводу прошло высшую точку. Оно уже заметно заваливалось к смутно вырисовывающейся вдали столовой горе — там, решил всадник, у светила, наверное, лежка. А вот наконец и источник, пробивающийся сквозь слои гипса!.. Вовремя! Пора напоить пони. Он, правда, уже пил сегодня, но мало, и это было давно — красноватая пыль, смешавшаяся с потом, задубела на солнце и стала похожа на попону.

Уставшее животное опустило запекшиеся ноздри в воду и неожиданно отпрянуло назад, удивленно глянуло и вновь стало пить. Жажда — жестокая штука. Пони шумно зачавкал…

Всадник между тем сидел неподвижно, с тревогой поглядывая на небо. Все было тихо. Раскаленный круг солнца катился к закату. Одинокий ястреб кружил в небе — раскинул черные крылья и парил в весомом, прогретом до жара духовки воздухе. Нигде и следа крейсера с Эрона.

Потом мужчина осмотрел горизонт, изучил плоскую вершину столовой горы, затем повернулся в седле и глянул назад — на мгновение припомнил путь, который они проделали через холмистую пустыню. Пони вскинул голову, переступил на месте.

Всадник пошлепал пони по вспотевшей холке.

— Что, брат, они нас потеряли? — прошептал мужчина. — Можешь не сомневаться — потеряли.

Он потянул за узду — пони неохотно оторвался от воды, помотал головой, но против воли всадника не возразишь. Скоро он уже трусил по красноватой, усыпанной выветрившимися скалами-останцами пустыне по направлению к вершине горы. К луке седла приторочена походная канистра с водой — там на ходу что-то приятно позванивало. Место было голое, унылое, а в былое время здесь шумел великий город, бросивший вызов звездам. Назывался он Санпорт…

Всадник был высок. Лицо изможденное, щеки ввалились, синеватая, заметно отросшая щетина не могла скрыть прожаренную до шоколадного цвета кожу. Казалось, что он очень устал, однако это впечатление было обманчиво — прямо сейчас он мог отмахать еще много миль. Силенки ему было не занимать — об этом говорили и широкие, словно налитые плечи, и крепкая посадка. Вот одежонка была худа — это точно. Какая-то рвань, являвшаяся когда-то военным мундиром. Штаны тоже были изорваны в клочья. Разве что сапоги… Обувь у него была в порядке — тут говорить нечего. И большой унитронный пистолет, рукоять которого торчала у всадника из-под мышки. На синеватом стволе ясно читалась надпись: «Сделано в Эроне».

Никто бы не назвал всадника красавцем, вряд ли в толпе на него обратили внимание — как раз это ему было совсем ни к чему. Алан Хорн — так звали мужчину — являлся наемником. Это был дерьмовый бизнес, как с точки зрения выгоды, так и в смысле возможности выжить. Привлекательность в таком деле только во вред, как и выставленная напоказ сила. Поверьте, силенки у него было вдосталь, так же как и умения, профессиональных навыков, опыта и здравого смысла. Всему этому ему пришлось научиться. Те, кто оказались плохими учениками, давным-давно мертвы.

Легкое облачко пыли клубилось за ним, в такой безветренный насквозь прожаренный день эта кирпичного цвета завеса укладывалась долго. Подобное обстоятельство тревожило Хорна. Он неотрывно следил за небом, за простирающейся у него за спиной пустыней.

Уже в сумерках, за час до наступления темноты он наконец добрался до знака.

Ливни, порой бушевавшие в пустыне, пощадили гранитное основание, однако бесплодная почва вокруг была сильно размыта. Досталось и ржавой металлической пластине. Болты повылазили, и теперь надпись висела наискосок. Видать, какой-то умник из эронцев, знаток космолингвы, руку приложил. Разобрать еще можно…


ВНИМАНИЕ!

Запретная зона!


Сим объявляется, что эта местность считается закрытой для посещения, поселения, а также для занятия хозяйственной деятельностью. Все лица, нарушившие запрет, будут немедленно переданы в распоряжение представителя компании и препровождены к ближайшим воротам.

Сим объявляется, что каждый, посмевший появиться в запретной зоне, теряет все права как на собственность, так и на свою личность.

Сим объявляется, что отныне эта территория открыта для лицензионной охоты.

Установлено в году 1046 по приказу Генерального управляющего.


Хорн зло сплюнул, обожженные губы защипало. С этого самого «отныне» прошло не менее двух веков. За этот срок всех кочевников переловили. Как диких зверей… Пустыня широка, еще одна запретная зона расположена почти в тысяче километров к востоку, по направлению к долине Миссисипи, однако эронцы оказались хваткими ребятами — похватали всех до единого. С одним таким парнем из кочевников Хорну довелось встретиться совсем недавно — законченный хулиган и грубиян… Хорн купил у него этого пони. Заплатил? Конечно, заплатил, однако дуло пистолета помогло совершить сделку.

Пони неожиданно вскинул голову и вздрогнул. Хорн встал в стременах и оглянулся. Так и замер… Затем он тоже услышал — по спине побежали мурашки. Всадник затаил дыхание.

Точно, издали донесся едва слышимый лай охотничьих собак. Это приближалась смерть. Всадник коротко, порывисто вздохнул.

— Все-таки учуяли, — прошептал он. — Что ж, они и раньше натыкались на наш след, а мы все равно уходили от погони. Уйдем и на этот раз.

Хорошо, что его лошадка достаточно свежа. Что значит порода! Он дал шпоры, и пони сломя голову помчался дальше. Хороший скакун, выносливый… Вон как учуял опасность!.. Загодя…

Этот вопрос сам по себе пришел в голову — Хорн даже сузил глаза. Почему они так настойчиво преследуют его? За кого приняли? За кочевника? Или за случайную добычу? Или за человека, которого наняли за три сотни световых лет отсюда? Всадник ничего бы не пожалел для того, чтобы узнать, как все обстоит на самом деле. Ответ на этот вопрос позволил бы сохранить жизнь. Он невольно глянул на пистолет. Должно быть, они удивятся, увидев у него в руках эту штуку.

Он сунул руку под рваный мундир, нащупал толстый, из плотной материи пояс. Там деньги… Трудненько даются, но зато вся сумма его. Ни с кем не надо делиться. Деньги — это хорошо, если, конечно, за них ему не оторвут голову. Ничего не поделаешь, это его работа. С другой стороны, стоило ли так рисковать?

«Какого черта тебя занесло сюда с другого конца галактики? — с нескрываемой тоской спросил он себя. — Неужели все решил звон монет?»

Он пожал плечами. Кредитки имеют ценность только для тех, кто без них жить не может. Для таких ребят они — символ силы. Но не все же на один манер. Например, тот кочевник, у которого он купил пони. Нет, ребята, не все в этом далеко не лучшем из миров можно купить за деньги.

Об этом он, помнится, имел разговор с незнакомцем. Странный это был разговор. Они сидели в совершенно темной комнате. Это случилось на Кварноне-4.

Было дело, он тоже служил не за деньги, не за страх, а за совесть. И чем все кончилось? Их боевая гроздь, входившая в состав армии Плеяд, была разгромлена уже в самом начале сражения, однако он, глупец, бился до конца. Сколько ему потом пришлось пережить… Вот тогда, нищий, безоружный, он и отправился на свидание с человеком, чье предложение давало возможность прилично заработать.

Однако темнота в комнате, в которой была назначена встреча, насторожила его. Все было очень подозрительно. Стоило ли браться за работу при таких условиях? Он твердо заявил себе — нет, не стоит!

— Не каждого можно купить.

— Правильно. Бывают такие парни, которые не продаются. Но я никого покупать не собираюсь. Я всего-навсего покупаю смерть и готов заплатить за это по-царски.

— За триста световых лет отсюда?

— Жертва будет там, у монумента Победы. Там состоится посвящение… Ее только надо встретить…

— В твоем рассказе все выглядит детской игрой… А как убийца доберется до него?

— Это его проблемы.

— В общем-то, все это исполнимо. Особенно если Эрон поможет…

От этих мыслей легче не стало. Зачем он изменил свое первоначальное решение и принял предложение? Разве у него не было выбора? Или трудность задания была настолько вызывающа, что он не устоял?

Глупец!

С самого начала было ясно, что это безнадежное дело. С другой стороны, невозможность зависит от того, как к этому относиться. Если, например, человек не соображает, что делает, то для него даже безнадежное дело становится чем-то вроде игры. А вдруг повезет?.. В этом слове таился какой-то кружащий голову аромат, какая-то манящая даль. Конечно, трудности, стоявшие у него на пути, были велики, но желание оказалось сильнее. Теперь расплачивайся. Самое интересное, что даже если он и добьется успеха, удовлетворения не почувствует.

Жизнь безжалостна к таким, как он, с этим Хорн давным-давно смирился. Был момент, когда он что-то вроде прозрения испытал: неудача подхлестывает. Особенно в том случае, если смерть прошелестела совсем близко… Успех, победа изначально пусты. Они разжижают мозг, расслабляют тело. С этим ничего не поделаешь: хочешь жить — умей вертеться. Точнее, уворачиваться от гибели… Хорн принял этот факт как данность.

Он глянул назад. Кажется, охотники стали ближе. Лай теперь был слышен отчетливо и разделился на отдельные голоса. Хорошо, что солнце совсем низко. Облако пыли в сумерках густело и багровело на глазах.

Тут его пронзила неожиданная мысль: почему он решил, что преследуют именно его? То есть теперь, когда охотники различили следы копыт пони, они идут по его следу, но отчего он решил, что охотятся за ним? В нем шевельнулось смутное подозрение. Возможно, ловят кого-то другого, о ком точно известно, что он совершил побег. Если вдуматься, в пустыню Хорн пробрался так, что ни одна собака не могла учуять. Что ж, как говорится, будем посмотреть. Он с силой ткнул пони пятками под бока. Тот вскачь припустился вперед. Его единственным спасением было первым добраться до вершины столовой горы. Солнце, должно быть, сядет минут через пятнадцать, тогда округу накроет такой густой тьмой, что погоня вынужденно прекратится. Собаки, конечно, смогут идти по следу, но охотники потеряют ориентировку. Да и псам в полной темноте скакать по скалам вряд ли будет в охотку.

Пятнадцать минут…

В этот момент он и заметил следы. Совсем свежие, неровные, ведущие куда-то вбок. Все решилось мгновенно — Хорн повернул пони и погнал его вслед за беглецом. Он увидел его через сотню метров — спотыкающуюся фигуру, едва различимую в сгущающемся облаке пыли.

Лай теперь был слышен совсем рядом, однако Хорн уже не обращал на него никакого внимания. У него в запасе было несколько минут, он должен выжать из них все что можно. Солнечный диск уже начал погружаться в плоский оголовок столовой горы. Ему надо поторопиться, успеть до темноты. Иначе каюк!.. Он подумал об этом без всякого страха или волнения. Судьба дала ему шанс, и он использует его, чего бы это ни стоило!

Дорога резко пошла вверх, копыта зацокали по камню. Огромные скальные ступени вели к вершине, каждая из них отделялась высоким уступом. Были здесь и понижения, в которые тоже можно было спуститься, словно по гигантской лестнице. Путь был труден, и Хорн соскочил с пони, принялся помогать ему одолеть очередной выступ. Необходимо как можно быстрее догнать беглеца… Вот он!.. Хорн мягко шлепнул пони по крупу, и тот припустился еще резвее. Без седока животное совсем ожило. Теперь наемник отлично видел бредущего впереди него человека. Тот шел пошатываясь, время от времени его заносило и он валился на камни, при этом размахивая руками, словно мечтая, что они того и гляди обратятся в крылья и он взлетит в спасительную тьму. В этот момент он, по-видимому, услышал стук копыт и неловко обернулся. Рот его открылся в немом выкрике — этакое черное беззубое пятно обнажилось на его изможденном, худом донельзя лице. Тут он споткнулся, упал и остался лежать.

Хорн, прежде чем приблизиться к нему, вскочил в седло и торопливо объехал ровную каменную площадку. Сначала к уступу, отделившему ее от следующей ступени, — порог оказался пологим. Пони легко возьмет его… Пыльное облако было здесь еще гуще — оно как бы слоями спускалось к подножию столовой горы. Затем Хорн метнулся к левому откосу. Был он невысок, метра полтора, под ним — скопище пыли. Эта картина порадовала сердце, но воли радости Хорн не дал. Не время… Теперь к беглецу… Тот все так же неподвижно лежал на камнях. Учуяв приближение Хорна, незнакомец попытался отползти подальше. Наемник внимательно оглядел его. Когда-то это был высокий, сильный и гордый человек. Теперь — доходяга, кожа задубела и почернела на солнце. Кожа да кости — все ребра под несусветными лохмотьями, прикрывавшими тело, можно пересчитать.

Хорн терпеливо ждал — выдержкой он обладал удивительной. Мужчина кое-как приподнялся на локтях, поднял голову. Веки были воспалены и взбухли — он едва смог приподнять их. Увидев Хорна, беглец искренне удивился, на лице его внезапно вспыхнули радость и надежда.

Снизу донесся отчетливый лай.

Человек открыл и медленно закрыл рот, язык у него почернел и заметно вспух. Он пытался что-то сказать — шея напряглась, однако ни единого звука из его вновь открывшегося рта. Наконец он собрался с силами и глухо, нечленораздельно выговорил:

— Воды! Ради Бога, воды…

Хорн снял канистру с водой со спины животного, затем отошел к ведущей наверх ступени и, прикрыв емкость от глаз беглеца, хорошенько встряхнул ее. Вода удивительно вкусно забулькала.

Мужчина захныкал, лицо его плаксиво исказилось. Он на локтях пополз к манящим звукам. Хорн еще раз потряс канистрой. Мужчина задвигался побыстрее, однако расстояние между подъемом и беглецом сокращалось слишком медленно.

— Шустрей, приятель, — подбодрил его Хорн. Он нетерпеливо огляделся — тьма сгущалась, облако пыли оседало все ниже и ниже. — Вот она, вода! Поспеши…

Беглец, кажется, услышал его и начал живее работать локтями и коленями. Лицо его скривилось от напряжения, однако прежняя плаксивая гримаса так и осталась на нем. Он полз и похныкивал. Глаза наполовину закрыты, взгляд остановившийся. Он как зацепил взглядом канистру, так и смотрел на нее.

Наконец Хорн помог ему подняться, прижал горлышко канистры к его губам. Горло беглеца конвульсивно содрогнулось. Еще раз и еще… Вода потекла по подбородку, начала капать на грудь.

— Довольно, — прервал его Хорн. — Сразу много нельзя. Ну как, полегчало?

Мужчина благодарно кивнул. Р-рав! Р-рав!

— Они уже совсем близко, — сказал Хорн. — Идти ты не сможешь, и оставить тебя на съедение этим поганым псам я не могу. Поскачем вдвоем. Ты сможешь удержаться в седле?

Тот судорожно закивал, потом принялся невнятно мямлить:

— Не надо… Брось меня… Спасайся… Спасибо за воду…

— Даже думать об этом не смей! — резко оборвал его Хорн. Он помог незнакомцу сесть в седло — сначала левую ногу, потом правую. Взгромоздившись, беглец крепко вцепился в переднюю луку. Его водило из стороны в сторону.

Р-рав!

Гончие были совсем рядом. Сколько их? Никак не меньше пяти…

— Ну, держись, — подбодрил Хорн седока. Тот все так же мучительно выдавил:

— Спаси… меня…

— Й-е-е-е-е! — пронзительно выкрикнул Хорн и с размаху шлепнул пони по крупу.

Животное прыжком бросилось вперед, седок едва не вывалился из седла, однако удержался. Потом он обернулся и глянул на Хорна — во взгляде его вдруг засквозило понимание, и прежняя плаксивая гримаса появилась на лице. Пони между тем уносил его вскачь все дальше и дальше.

Хорн, сжав челюсти, некоторое время следил за ним, затем бросился влево, взобрался на уступ и мгновенно спрятался за обрывистым порожком.

Р-ра-ав! — в последний раз разнеслось над пустыней, и следом пришла тишина, тревожная, пересыпанная шорохами, клацанием когтей по голым камням, учащенным дыханием.

Вот первая охотничья собака выпрыгнула на площадку, где Хорн напоил незнакомца, потом еще одна и еще… Здесь псы на некоторое мгновение задержались, один из них неожиданно метнулся в сторону, где прятался Хорн. Сердце у того замерло, он неторопливо бесшумно вытащил пистолет. Тут последовала резкая команда, и вся свора бросилась вперед, в погоню за пони.

Хорн рискнул выглянуть из-за укрытия. Так и есть, это были страшные охотничьи псы с Эрона. Ростом с лошадь. В народе ходят слухи, что их вывели искусственно. Такая собака могла часами нести на своей спине всадника, ее гигантские челюсти были способны перекусить все, что только движется. Их так и называли — ужас о четырех ногах!

На спинах у собак восседали златокожие принцы с Эрона. Их рыжеватые волосы поблескивали в сумерках. Тоже мутанты — так, по крайней мере, говорят. Еще болтают, что эти существа куда более опасны, чем их псы.

Беглец, удиравший на пони, внезапно обернулся, жадно принялся что-то искать в своей одежде.

Преследователи были в какой-то сотне метров от него, когда в той стороне что-то тускло вспыхнуло. Хорн машинально пригнул голову. Тут же раздался знакомый ноющий звук, затем удар и скрежет металла по камням. Пуля, создавая вокруг себя в полете небольшое унитронное поле, просвистела вдаль, в пустыню.

«Вот это да, — изумился Хорн. — Где же этот парень раздобыл оружие»?

Он рискнул выглянуть. Одной из собак оторвало ногу, она валялась в луже крови и все равно злобно, разевая пасть, рычала. Всадник валялся поблизости, он не двигался. Эронцы собрались вокруг него, стояли неподвижно, а их псы бросились вдогонку за удиравшим на пони незнакомцем. Тот мчался, повернув голову назад, и неотрывно смотрел, как бешеная стая настигает его.

Далее все свершалось в натянувшейся до звона тишине. Ближайшая гончая вцепилась в заднюю ногу пони и разом отхватила четверть конечности. Пони отчаянно, жутко взревел и неожиданно взбрыкнул. Незнакомец вылетел из седла и уже с высоты, размахивая руками, словно веруя, что они способны обратиться в крылья, рухнул в пасти собравшихся псов.

Человек даже не коснулся земли, разве что красные струйки протекли на камни…

«Бедный пони», — подумал Хорн и поглубже зарылся в разбросанный вокруг щебень и пыль.


Из летописи

Звездный мост…

Прежде всего следует рассказать о человеке, который открыл новый способ преодоления пространства. Он, безусловно, заслуживает славы и уважения…

Веками скорость света оставалась неодолимой преградой для всех путешествующих в космосе. Я хотел сказать — путешествующих в близком космосе, так как даже при скорости, близкой к скорости распространения света, звезды оставались недоступны для нас. До них были годы и годы пути. А то и десятилетия, века, тысячелетия… Понятно, что такие перелеты не могли иметь практического значения. Однако со временем Эрон Тьюбуэйз Пауа (транспортная компания) сотворила туннель. С той поры, как только звездные корабли доставляли специальное оборудование в ту или иную отдаленную систему, местные миры сразу получали надежную транспортную связь с Эроном. С годами звезды стали намного ближе.

Три часа пути до Эрона…

Пространство внутри таинственного, блещущего золотом туннеля непостижимым образом сжималось. Там создавались какие-то удивительные поля, пространство при-. обретало немыслимые свойства.

Более того, с помощью подобного туннеля можно было почти мгновенно передавать информацию и энергию. Тем самым была заложена база для создания межзвездной цивилизации. В том нет сомнения — компания Эрона заслуживает самых лестных слов, если бы…

В этом «если бы» все дело! Каждый туннель вел только на Эрон, и пошлина за пользование была очень высока…

Глава 2. КРОВАВЫЕ ДЕНЬГИ

Ночь выдалась темная, сразу после заката небо затянуло тучами. Погасли звезды. Теперь следовало хорошенько подумать, что предпринять дальше. В таком мраке вряд ли можно отыскать проход наверх, к вершине горы, тем более что чем выше, тем круче становились откосы, и, как он приметил еще вечером, самый последний вообще представлял из себя подобие крепостной стены. В нем наверняка были размывы и осыпи, через которые можно было взобраться на кручу, но поди отыщи их в непроглядной темноте. В этот момент блеснувший неподалеку свет показался ему чем-то вроде галлюцинации. Что только не померещится в такую ночь.

Однако и оставаться здесь до утра тоже было смертельно опасно. Мгла надежно прикрыла его от недобрых взоров, но она же теперь стала его врагом. Куда ползти? Разве что положиться на интуицию и следить, чтобы голова постоянно была выше ног?.. Да, врагов у него всегда хватало, начиная с того заказчика, который подрядил его на убийство. Стоило бы их сосчитать, невольно прикинул Хорн, осторожно продвигаясь вперед. Заказчик, жертва, которая тоже вовсе не жаждет получить пулю в лоб, эта пустыня — дерьмовый, должен заметить, край. Охотники — ну, эти бравые ребята!.. Как, впрочем, и их псы. И, наконец, потемки… Что-то слишком много выходит на одного.

Ладно, ночь пройдет. Так же исчезнут и все остальные недруги, кроме стены, которую он в любом случае должен одолеть до утра. Вот и еще неприятель появился. Время!.. Оно тает с каждым часом, с каждой минутой. Не остановим бег Земли, скоро планета повернется к Солнцу. Где в этот момент застанут его солнечные лучи? Ползущим к вершине? Или уже лежащим в засаде неподалеку от ничего не подозревающей жертвы? То-то поднимется суматоха — как же, испортили одну из самых торжественных церемоний, устраиваемой эронцами. Конечно, с пулей не поспоришь, тем более что деньги уже уплачены. Здесь они, в поясе. Тяжелые, однако…

Хорн на мгновение сжал зубы, потом расслабился. Ничего, в прежние годы он и не таких врагов одолевал, справится и на этот раз. Удача пока на его стороне, этим и надо воспользоваться. Хорошо бы она не отвернулась в решительный момент, когда он возьмет жертву на мушку. Тот будет разыгрывать сцену, а Хорн будет наблюдать за ним в телескопический прицел и пальцем оттягивать курок. Не спеша, по чуть-чуть, по миллиметрику…

Огонек впереди блеснул ярче, весомей. Словно крикнул во тьму: вот он я!

Хорн от неожиданности замер, вжался в сухую, прогорклую пыль. Потом рискнул поднять голову. Даже проползти вперед, чтобы было лучше видно.

Несомненно, это был костерок. В какой-то низине у самой стены… Теперь можно было различить и тени, подрагивающие на сером граните. Он подполз еще ближе и услышал голоса, сразу упрятал лицо в пыль, подождал немного, прислушался. Один голос принадлежал мужчине — тот бубнил что-то непонятное. Другой высокий, щебечущий… Неужели женщина? В этих краях?..

— Давай, и все тут, — капризно заявила она. — Я хочу есть.

Мужчина что-то пробормотал в ответ.

— А меня не интересует, — ответила женщина. — Давай, и все. Хотя бы крохи какие-нибудь припас. Зернышко маковое… Нет, ты потряси ящик. Сумку свою потряси. Я уверена, что-нибудь да найдешь для умирающей от голода Лил.

Мужчина опять что-то невнятно проворчал.

— Поищи, тебе говорят. Осмотри все хорошенько. Я же не прошу у тебя бриллианты, мне нужно хотя бы зернышко. Ну, пожалуйста… Для Лил! Или кусочек угля… Ах ты, неблагодарный старик! Ну, погоди!.. День и ночь Лил работала на тебя. Я трудилась, чтобы ты не подох с голоду. Без меня ты давным-давно ноги бы протянул. И теперь ты жалеешь для своей маленькой Лил крошечное зернышко? Ты хочешь, чтобы я померла от голода? Ты этого хочешь, старый пень?..

Следом донеслись бурные рыдания.

Хорн не вытерпел и приподнял голову. Две размытые тени отражались на скальном откосе. Или одна? Хорн сразу не разобрал. Вроде кто-то сидит на корточках, только почему-то голов у него две. Одна — человечья, круглая, а другая — жуткая, с длинным изогнутым носом и какая-то взъерошенная.

Хорн немедленно отполз от края низины, где сидели эти двое. Бесшумно обогнул яму с одной стороны, потом с другой. Затем полежал не шевелясь, послушал пустыню. Все вроде тихо. Поблизости никого не было, кроме старика и плачущей женщины.

Неожиданно рыдания сменились криком:

— Ладно, старый пьяница. Если ты не даешь мне поесть, тогда угости вином! Что это ты один пользуешься? Лучше взял бы да поймал мне слизня. Слышишь, старый развратник? Ты, разбитый горшок с ромом… — Далее последовали такие изобретательные и непристойные выражения, что Хорн невольно потер подбородок. Он подполз к самому краю, заглянул в яму и остолбенел.

Внизу, освещенный слабым пламенем костра, прислонившись спиной к огромному валуну, сидел старик. Ноги его были вытянуты, он словно грел подошвы. На голове старенькая истертая тюбетейка, лицо желтокожее, изборожденное морщинами. Раскосые глаза наполовину закрыты. Грязный желтый платок был повязан вокруг шеи — цвет его совпадал с цветом кожи, проглядывающей из прорех рваной рубашки. Когда-то она была ярко-зеленого тона. Мешковатые штаны держались на одной помочи.

На гранитном валуне возле самой его головы стояла невиданная птица. Яркая, перья красные и зеленые… Она с трудом балансировала на одной когтистой ноге, в другой держала пол-литровую бутылку, в горлышко которой пыталась просунуть длинный изогнутый клюв. Птица явно была подшофе, однако ухитрялась наклонять бутылку так, чтобы жидкость тонкой струйкой вливалась ей в рот. Хорн обратил внимание, что у птицы только один глаз — он ярко посверкивал в свете костра.

Между прочим, на костре, в маленьком котелке, варилось что-то вкусное. Запах, по крайней мере, вызвал у Хорна прилив слюны. «Так, — сглотнув, спросил он себя, — что там еще?» Больше ничего, разве что маленький металлический чемоданчик, стоявший возле старика.

Хорн набрал побольше воздуха в легкие, бесшумно выдохнул и молнией метнулся на дно ямы. Спрыгнув, тут же одной ногой чуть пригасил огонь, накидав в костер пыли. Потом вскинул пистолет и навел его на старика.

Птица поперхнулась, уронила бутылку и, шумно ударив крыльями, взлетела в воздух. Костер между тем умер, испустив струйку дыма. Старик вскочил на ноги.

В этот момент птица завопила во всю мощь:

— Пираты! На помощь! Все сюда! Дайте жару грабителям!..

Китаец — а старик был очень похож на китайца, — к немалому изумлению Хорна, принялся слезливо уговаривать:

— Только, пожалуйста, не убивай. Зачем тебе убивать моя старая китайская парень? — Он икнул. Хорн уловил запах синтетического алкоголя. — Бедная, несчастная китайская парнишка никому не мешай, никого не беспокой!..

«Положение глупее не придумаешь, — пронеслось в сознании у Хорна, — тем более глупо все это здесь, на руинах Санпорта». Он взглянул на стоявший возле старика чемоданчик. Вещица древняя, потасканная, дешевенькая — такая же, как и речь старика. На одной стороне еще можно было различить надпись: «Мистер Оливер Ву, собственник. Новый Кантон, прачечная». Ниже: «Гигиенически чистая стирка».

Хорн сделал шаг вправо. На другой стороне прочитал: «Лил, попугай-математик. Способен складывать и умножать».

— Бедная китайская парнишка, вернее всего, погубит себя в запретной зоне, если и дальше будет пользоваться костром, — тщательно выговаривая каждое слово, сказал Хорн. — Охотники травили меня собаками в полукилометре отсюда. Все они из златокожего народа.

Ву заметно побледнел. Ноги у него дрогнули, он невольно опустился на землю, опять прислонился к гранитному валуну. Попугай тут же уселся ему на плечо и уставился на незнакомца единственным глазом.

— Бедная маленькая китайская парнишка, — дрожащим голосом выговорил старик. — Нет моя ничего. Один глупый птица.

Попугай хватил его клювом за ухо. Старик вскрикнул и съежился от страха. Опять заныл:

— Моя нет ничего. Моя никому не делай худого. — Он ударом ноги, обутой в изношенный, непонятно какого размера башмак, придвинул чемоданчик к незнакомцу.

— Златокожим плевать на это. Они в момент пристукнут тебя. А то еще натравят своих псов, — сказал Хорн, даже не взглянув на этот дар. — Сейчас они ушли, но могут появиться в любую минуту. Если они застанут нас здесь… — Наемник многозначительно не закончил фразу.

— Легко рассуждать тому, — буркнул попугай, — у кого в руках пистолет.

Хорн рассмеялся, опустил оружие. Резинка, соединявшая его запястье и рукоять пистолета, натянулась. В любой момент Хорн мог снова вернуть ствол в прежнее положение.

— Забавная птичка, — сказал он, — очень забавная. По крайней мере, она умеет говорить куда лучше своего хозяина.

Прежний цвет лица вернулся к Ву.

— Так ты говоришь, что они теперь далеко? — Заметив, с каким удивлением незнакомец вскинул брови, китаец деловито уточнил. — Эти охотники?..

— Ну ты даешь, старикан! — восхитился Хорн. — Значит, ты и на космолингве изъясняешься? Тогда скажи, что ты здесь делаешь?

Ву протяжно вздохнул и ответил уклончиво:

— Даже такое несчастное создание, как я, хочет выжить. Или считает, что хочет… — В голосе его прозвучала печаль. — Когда богатые пируют, крохи с их стола достаются беднякам. Голод, знаешь ли, великий помощник, он не дает засидеться на месте. Вот мы и пересекли пустыню, чтобы побывать на празднике посвящения. Трудное, должен заметить, предприятие. Без воды, того и гляди нагрянут охотники… Мы уже видели трех несчастных, растерзанных их псами.

Лил помахала клювом сверху вниз:

— Жуткая, кровавая охота. Что интересно, все три мертвяка имели оружие. Как и у тебя, странник.

— Странно, — задумчиво подхватил старый китаец, — у всех у них были такие же унитронные пистолеты. Эронские гвардейцы очень ревниво относятся к подобным… э-э… любителям оружия. — Он искоса глянул на Хорна. Тот внезапно убрал пистолет, губы его сжались в одну прямую черту. Ву между тем продолжил: — А вот нам удалось перейти пустыню, и завтра мы будем возле руин. Там мы найдем способ, как продлить наше существование. Что скажешь, Лил?

Ресницы у Хорна дрогнули. Попугай невозмутимо заключил:

— Слабых убивают. Достойные живут.

Птица склонила голову вбок и принялась рассматривать землю. Точнее, бутылку, содержимое которой пролилось на камни. Попугай вздохнул:

— Мой самый любимый напиток. Все проходит, ничего нельзя вернуть назад.

Крупная слеза вытекла из его единственного глаза и капнула на рубашку Ву.

Неожиданно китаец опустился на колени, Лил ударила крыльями и взлетела. Старик на коленях подполз к костру и заглянул в горшок.

— Не варево, а сплошная пыль. Ах, моя бедная голодная парнишка! Однако, может, что-то удастся спасти.

Он достал мятую ложку, осторожно собрал налет пыли, собравшейся на поверхности, и выплеснул ее на землю. Второй черпок он уже поднес к губам. Критически оценил, скривился, потом заявил:

— Скрипит на зубах, но есть можно. Получилось что-то непонятное, как, впрочем, наши судьбы, которые у тебя в руках, незнакомец.

— Хорном меня зовут, — буркнул наемник и метнул в сторону старика непонятно как появившийся в его руке поблескивающий кристаллический диск. Ву ловко поймал его. Наемник добавил: — Не люблю быть в долгу…

Между тем облака начали оттягиваться на восток, в небе появились широкие прорехи, сквозь которые крупные звезды с любопытством смотрели на старика, который разглядывал брошенную ему монету.

— Пять келонов! И не фальшивые. Вон как новый регент отпечатан — просто красота. Причем весомая. Очень редкая комбинация — красота и полезность. Очень щедро за наше скромное угощение, правда, Лил?

Монета мгновенно исчезла в его лохмотьях.

— Трудно на голодный желудок воспринимать прекрасное, — сделал замечание попугай.

— Что я слышу! Гордая Лил, оказывается, способна на мелкий подхалимаж, — саркастически сказал старик и принялся раскладывать сваренную им бурду на две тарелки. Одну из них он протянул Хорну: — Ешь. Ты заплатил, значит, имеешь право на долю.

Хорн немного поколебался, потом шагнул вперед и взял протянутую ему тарелку. Тут же вернулся на прежнее место, сел на корточки, прислонился спиной к гранитной скале. Ву не обращал никакого внимания на все эти предосторожности и, подув на пищу, погрузил в варево пальцы. Набрал горсть и отправил ее в рот. Со смаком зачавкал… Хорн, чуть помедлив, последовал его примеру. Тут же с удивлением обнаружил, что, несмотря на непритязательный вид пищи и временами похрустывающие на зубах камешки, еда была на редкость вкусна. Просто объедение… В ней даже попадались кусочки мяса — по всей видимости, кролик. Другие составляющие он так и не смог определить.

Хорн сам не заметил, как расправился со своей порцией. Удивленно глянул на пустую тарелку — как, уже все? — незаметно вздохнул, потом почистил ее песком и поставил у ног Ву.

— Спасибо, — тихо буркнул он. Затем вернулся на прежнее место, вновь пристроился на корточках у скалы, поерзал немного и успокоился только тогда, когда плотно оперся спиной о гранит. Сзади не подберутся…

Ву со вздохом взял использованную Хорном тарелку, подтащил поближе свой металлический, с продавленными боками чемоданчик, открыл его, при этом закрыв собой его внутренность от внимательно наблюдавшего за ним Хорна. Щелкнул замок, и чемоданчик встал рядом с хозяином, а у того в руке вдруг оказалась бутылка. Точно, поллитровая бутылка с синтетическим виски. Старик сделал несколько внушительных глотков и с намеком показал ее Хорну. Тот отрицательно помотал головой. А вот птица не отказалась — сгребла протянутую ей бутылку когтистой лапой и сунула в раскрытый клюв.

В тишине старый китаец полез в карман, долго там копался, наконец вытащил плитку жевательного табака. Также обстоятельно осмотрел ее, потом стряхнул на одном углу налипший сор, откусил и самозабвенно принялся нажевывать слюну. Глаза сами собой закрылись, только узенькие щелки остались.

Хорн все еще внимательно приглядывался к старику — прикидывал и так, и этак. Чего можно ожидать от этого божьего одуванчика? Надо же, одновременно и алкоголь употребляет, и табаком не брезгует. Последний такой чудак, которого довелось встречать Хорну, умер давным-давно. С табаком у наемника были связаны самые неприятные воспоминания. Он как-то решил провезти контрабандную партию. Намучился он с ней! Скоро весь корабль насквозь провонял табачищем, команда волками смотрела на Хорна. Лучше не вспоминать…

Старик, разгоняя пыль, помахал перед собой, потом задумчиво произнес:

— Вот ведь как бывает. Шли-шли и встретились… Трое изгнанников сошлись в запретном краю. Ты слыхал, что когда-то эта земля считалась самой плодородной на всем континенте?

— Быть того не может, — сплюнул Хорн. Ву пожал плечами:

— Какое это имеет значение, веришь ты или нет. Я напомнил об этом, чтобы показать тебе, как глуп тот человек, который считает, что держит в руках свою судьбу. История любит подобные шутки — вдруг возьмет, подхватит и сведет, стукнет лбами совершенно незнакомых людей. Где-то мы встретимся в следующий раз?

— Нигде, — коротко ответил Хорн и вновь сплюнул. Потом после некоторой паузы добавил: — Я живу по своей воле. Хожу там, где хочу.

— Все мы так считаем, все так думаем, — откликнулся старик. — Оглянешься вокруг — все суета сует. А почему? Потому что мы не способны заглянуть в сердцевину предмета. Или события… Только спустя некоторое время, посмотрев назад, мы имеем возможность окинуть взглядом всю картину разом. Тогда станет понятно, какие силы двигали людьми, которые живут по своей воле, что их сводит и разводит. А по кусочку, по сиюминутному мгновению разве можно что-нибудь определить? Нет, только время делает ясным взор.

Хорн помалкивал.

— Лил и я, мы верим, что идем к руинам старого города, потому что нам этого захотелось. Ерунда! Голод, вот что гонит нас. Голод не тетка, это такая сила, которой нет равных. Ну а тебя что занесло в эти края?

Этого вопроса Хорн ждал и, прямо скажем, побаивался его. Что-то отвечать все равно придется, а убивать после старика не хотелось. Занятный старикашка!.. Наемник поморгал, помедлил, потом вымолвил:

— А кто сказал, что меня сюда занесло? Хожу себе и хожу…

— Так не бывает. По пустыне просто так не ходят. Ты явился сюда, чтобы стащить что-нибудь, как мы с Лил, или убить кого?

— Разве не может быть других причин?

— Для бродяги с оружием? Зачем оно тебе на празднике посвящения? Ответ один: либо хочешь что-то украсть, либо кого-то убить. Просто хочу заметить, что эти руины охраняются лучше, чем какое-либо другое место в империи. Грубая сила всегда бывает побеждаема силой разума. Жаль, если кому-то придется в таком юном возрасте умереть.

Хорн опять промолчал. Он решил подождать. Он это умел — ждать. Пусть другие проявят свое нутро, покажут, чего они хотят.

Ву между тем невозмутимо продолжал:

— Вот нас здесь трое, и все мы одной масти. Ладно, ты чужак, и твои дела — это твои дела. Возьмем, например, меня и Лил. У нас никогда не было секретов друг от друга, мы никогда не держали камень за пазухой — может, это и помогло нам выжить. С вершины наших лет многое видно, любой в нашем возрасте станет моралистом. Знаешь, приятель, к старости неоспоримых истин остается немного, но все они словно дубеют, становятся крепкими, как мореный дуб. Вот одна из них — люди должны жить так, как они хотят. Простенькая сентенция, а поди ж ты, сколько из-за нее крови пролилось…

— Я не хочу умирать, — неожиданно выпалил Хорн.

— И мы того же мнения, того же мнения… Правда, Лил? Но для этого надо очень постараться. Я понял тебя, и ты прав. Ты не хочешь умирать, потому что тебе не удастся вовремя достичь руин.

— Ты ошибаешься, старик, — откликнулся Хорн. — Ты сказал, что все мы одной масти, что между нами не должно быть секретов. Ты собираешься посетить праздник посвящения… Что ж, ты укажешь мне путь, как попасть на него.

Хорн скромно поздравил себя — это была отличная идея. Пусть старик со своей идиотской птицей станут его проводниками. Он, по-видимому, тертый калач, этот китаец. Возможно, он даже первым увидел его, когда он, Хорн, рыскал вокруг низины, отыскивая следы засады.

— Нет, нет, — всполошился Ву. — Я никак не могу. Мне кажется, это должно быть…

Хорн, не отрывая ледяного взора, в упор смотрел на него.

Ву обреченно повесил голову, пожал плечами и наконец ответил:

— Что ж, как пожелаешь. Бродяги должны держаться вместе. Но ты должен понять, что человек волен только в первом шаге, потом он сразу попадает в лапы необходимости.

Попугай туманно добавил:

— Люди предпочитают сами ладить для себя ловушки.

Хорн по-прежнему продолжал леденить их взглядом. Брови у него совсем сдвинулись, на лице застыло зловещее выражение. Ву неожиданно зевнул, разгреб золу на месте потухшего костерка и свернулся клубочком.

— Что, так и заснешь? И будь что будет?.. — сардонически усмехнулся Хорн.

— А что будет? — ответил Ву. — Все равно от смерти не убежишь. Так же как и от рассвета. Если они явятся вместе, спасения все равно не будет. Ради этого лишать себя сна? Зачем?

— Непонятно, как ты сумел прожить так долго.

Старик еще раз зевнул, теперь во весь рот, сладко, протяжно:

— Соблюдал режим, регулярно питался, спал, когда это было возможно, и не тревожил себя думами о том, что будет завтра. Перед нами стена, куда тут убежишь. Тем более что Лил посторожит.

Хорн настороженно долго смотрел на старика, потом, пожав плечами, встал, взобрался на край низины. Здесь он долго сидел, прислушиваясь и присматриваясь к темноте. Собственно, ночью он чувствовал себя уверенно, интуиция еще ни разу не подводила его. Или шестое чувство — как хотите, так и называйте. В пустыне было тихо, даже спокойно. Хорн спустился в низину, занял место у гранитной скалы — здесь и перебьемся до утра.

Небо совсем очистилось, и над округой повисла легкая серебристая зыбь. Света было мало, но видно далеко — таково свойство безлунной ясной ночи. Звезды вверху жили своей особой, непонятной, но, по-видимому, веселой жизнью. То-то они так радостно посверкивали и перемигивались во тьме.

Хорн поправил пояс, набитый деньгами, почесал то место, где он прилип к коже. Ну и тяжелый же это был груз, а ведь не бросишь, не сдашь на хранение. Он чуть расстегнул молнию, достал одну монету — кристаллический диск, оправленный по краю в серебро. Поднес к правому глазу, левый зажмурил и глянул сквозь монету на звезды.

Неожиданно рука дрогнула — то ли померещилось, то ли в глаз что-то попало. Он задержал дыхание, странное оцепенение напало на него — кто-то смотрел из глубины прозрачного кружка.

Нет, точно померещилось, но ощущение близости человека, с которым у него когда-то состоялся разговор, не проходило. Это был он, Гарт Кохлнар. Погуби его душу, это точно был он! Если даже ему померещилось, все равно это был Генеральный управляющий компанией Эрона. Наемник ясно различил его массивное, с чуть отвисшими щеками бронзовое лицо, жесткие рыжеватые волосы, поразительно живые глаза. Он словно о чем-то напоминал Хорну. Тот невольно прислушался.

«Что ты держишь в руке? Правильно, деньги. Знаешь ли ты, что такое деньги? Это символ империи, ее основа основ. Эти монеты невозможно подделать, на них покоится мощь Эрона. Ты трудишься, чтобы заработать несколько лишних монет, живешь ради этого, и труды твои не напрасны. Награда за труд — вот она, ты держишь ее в своей руке. Приглядись, как искусно она сделана. Как красива… Сквозь нее видны звезды, и она сама как звезда, освещающая путь в ночи. Что бы ты ни натворил ради нее, каким бы образом она ни попала в твой карман — все оправдано. Слышишь, все дозволено, лишь бы этот ручеек не иссякал и бесконечно наполнял твои карманы и душу. Владея этой монетой, ты становишься собственником Эрона, владельцем доли в нашем предприятии. Что бы ты ни попросил, все будет твоим. Ты платишь, и никто не посмеет задать тебе ни единого вопроса. Только выкладывай, не стесняйся!»

Холодный предрассветный ветер обдул разгоряченную голову Хорна, привел его в чувство. Одежонка на нем была ветхая и рваная. Он мгновенно озяб, крупная дрожь родилась где-то внутри организма, принялась сотрясать тело. Усилием воли Хорн придавил озноб, положил монету в пыль у своих ног. Затем достал еще четыре, поместил вокруг первой, центральной. Монеты были разные — прозрачная сердцевина отливала то зеленью, то синевой, то чернотой, то вообще была оранжевая, — но все они имели серебряное ребро, тончайшую окантовку из благородного металла.

Итак, вот они все были перед ним: Генеральный управляющий и четверо из пяти его директоров — Матал, командующий вооруженными силами Эрона, Фенелон, отвечающий за транспорт, Ронхолм, глава Директората торговли, и Душан, которому была доверена безопасность империи.

Все они вживе предстали перед ним: один толстогубый, другой с ввалившимися щеками, третий с хитрыми глазками, последний — с откровенно наглым, надменным лицом. Однако все эти различия не имели никакого значения. Они, все пятеро, были в дальнем родстве. Эта родовая примета называлась жаждой власти. Этот голод ничем нельзя было утолить, разве что приглушить на время.

Хорн достал еще одну монету. У этого кристаллического диска окантовка была золотая. Такую он бросил старику китайцу. Эта монета символизировала Директорат коммуникаций. Наемник тоже поднес ее к глазам, глянул сквозь прозрачную сердцевину на звезды.

Теперь он различил женское лицо, прекрасное, как утренний цветок, скопивший за ночь каплю росы и вот-вот готовый обронить ее на жаждущую землю. Ее кожа была куда менее золотиста и очень нежна. Не то, что у ее партнеров. Волосы убраны и подвязаны лентой, на которой сиял огромный бриллиант. Красиво изогнутые губы готовы были в любую минуту улыбнуться. За эту улыбку можно было жизнь отдать, положить к ее ногам империю… Однако стоило припомнить гордо вскинутую головку, и становилось ясно, что империи в этом случае будет мало. Ее рыжевато-коричневые глаза, казалось, заглядывали в самую душу, высматривали там что-то, оценивали, взвешивали… Тот ли он мужчина? Не ошиблась ли она в выборе?

— Прекрасная Вендре, — чей-то тихий хриплый голос привел Хорна в чувство. — Вендре Кохлнар, дочь Генерального управляющего…

Хорн испуганно отпрянул, уронил монету, мгновенно выхватил пистолет. Перед ним на коленях стоял съежившийся от страха старик. Он был не вооружен, и не такой уж съежившийся. Совсем наоборот — китаец задумчиво разглядывал наемника. Тот опустил оружие.

— Прекрасная Вендре, — все тем же хрипловатым голосом повторил старик. — Наследница всего этого… — Он широким жестом обвел звездное небо, куполом накрывшее пустыню, двух человек, прикорнувших у гранитной стены. Опустившись на пятки, старик теперь уже совсем по-свойски и без всякой хрипотцы добавил: — Если, конечно, она сможет отыскать мужчину, на которого можно положиться, который поможет взять то, что принадлежит ей.

— Исключая только вон то пятнышко, — кивнул Хорн и указал пальцем на созвездие Плеяд — семь маленьких звездочек, расположенных неподалеку от отсвечивающего кровавым светом гиганта Альдебарана. — Эрон завоевал Кварнонскую Лигу, однако удержать ее в покорности — это совсем другое дело.

— Напор империи усиливается, — тихо сказал Ву. — Кое-кто пока может спастись бегством, но волны Эрона доберутся и до них. Сейчас они крушат Плеяды. Когда этот прилив отхлынет, там не останется ничего живого. Только выжженные, мертвые миры…

— Сопротивление пока не подавлено. До тех пор, пока жив Освободитель…

— Ты считаешь, что Эрон не знает об этом? — спросил Ву. — Питер Сэйр был помещен в тюремный терминал на Ванти. Несколько месяцев назад он там скончался. Так, по крайней мере, говорят…

— Умер? — недоверчиво переспросил Хорн. Он вскинул голову и долго-долго смотрел на Плеяды. Сестрички-звезды радостно полыхали в чистом небе. Они вполне обходились без звездных туннелей, сумели построить высокую технологичную цивилизацию. Теперь все это гибло под ударами Эрона. Там был его дом, и в этот предутренний час Алана Хорна впервые посетила мысль, что, возможно, он никогда больше не вернется домой.

Три сотни световых лет отделяли его от родины, когда-то прозванной Стожарами. Шесть часов путешествия в трубе. Эта труба, где бы ты ни воспользовался ею, вела прямо на Эрон. Он неожиданно вздрогнул: неужели он разоблачил себя? Неужели этот старикашка — соглядатай Эрона?

Что со мной?

Хорн неожиданно очнулся, поглядел по сторонам — рядом все тот же старый китаец.

— Спокойной ночи, романтик, — прошептал Ву и исчез. Хорн, словно не сознавая, что делает, как ни в чем не бывало пожал плечами, собрал разложенные в пыли монеты.

Что бы ты ни натворил ради денег, каким бы образом они ни попали в твой карман — все оправдано.

Хорн призадумался, потряс головой — куда же исчез этот старый идиот? — и, не найдя ответа, выхватил револьвер. Но куда стрелять? В кого? Палить по пустыне? Что же это с ним творится? Деньги раскидал, а ведь он их еще не заработал.

Ничего, завтра заработаю…


Из летописи

Цивилизация…

Как и все на свете, она тоже имеет свою цену. И прежде всего человеку приходится расплачиваться свободой. Привилегия, возможность жить вместе, радость общения дорого стоят — человек теряет право делать то, что пожелает. Условности, запреты, писаные и неписаные законы стискивают его. Он вынужден поступать как все, жить как все, думать как все…

Еще более дорогую цену должны заплатить те, кому даруют цивилизованные отношения. В этом случае законы пишут чужаки.

Изобретение звездного моста заложило основы создания межзвездного государства — без него никакая социальная общность на галактических просторах была бы невозможна. Только Эрон владел секретом строительства туннелей, и за свое умение империя брала очень высокую плату. Однако нашлись люди, отказавшиеся платить за все те удобства, которые несла с собой цивилизация и ее символ — империя Эрона. Они выбрали свободу и отвергли чужие дары. Они решили жить в нужде и невзгодах, есть просоленный потом хлеб, но есть его свободными.

Вот почему нашлись смельчаки, которые бежали от цепких объятий Эрона. На ржавых древних кораблях они все дальше и дальше углублялись в свободное пространство, тем самым расширяя сферу экспансии и неизбежно — империи!

В звездном скоплении, когда-то названным землянами созвездием Плеяд или Стожарами, смельчаки прервали бесконечный поход. Им казалось, что они нашли долгожданный приют и надежный кров. Звезды в скоплении располагались не так далеко друг от друга — в самый раз, чтобы торговать и обмениваться информацией, но слишком далеко, чтобы попытаться привести их под единую руку. Со временем эти миры оказались вовлеченными в государственное объединение, напоминающее федерацию. Она была названа Кварнонской Лигой. Человек стал символом этого государства, а не труба.

Шли годы, наконец и до Стожар дотянулась безжалостная рука Эрона. И в этом краю свобода нашла свою смерть. В двух грандиозных битвах империя одержала верх. Как мог Эрон спокойно взирать на гнездо бунтовщиков и свободолюбцев! Ведь их пример мог стать заразительным, к тому же звездные туннели куда выгоднее, чем древние перелеты.

Новости распространяются быстро: от одного мира к другому.

Вот и докатилось последняя весть — мертв Питер Сэйр!

Но как он мог умереть? Ведь это имя — символ. Не более чем звук, слово, оклик. Такое же, как и свобода… Это сочетание звуков не может умереть, не может исчезнуть, если хотя бы один человек верит, что оно имеет смысл.

Глава 3. УЗКИЙ МОСТ

Хорн проснулся мгновенно — как всегда даже не дернулся, как сидел, так и замер. Затаил дыхание, прислушался к себе. Внутреннее чутье подсказало — опасность, опасность!

Он, чуть раздвинув веки, принялся изучать окружающее пространство. Так, пистолет в руке… Теперь можно и голову поднять. Странно, вокруг непроницаемая тишина. Восточный край небосвода заметно посветлел. Потускнели звезды. Нет, опасностью пахнуло не из пустыни и не с неба. Что-то рядом, совсем близко, было не так.

Он глянул налево, однако в яме еще было темно. Мрачно и тихо, и — что особенно тревожило — пусто. Человек, постоянно играющий с опасностью, живет, порой не обращая внимания на видимый мир. Куда более важное значение имеет его бессознательное видение — именно оно порождает ясный взгляд, способный разглядеть еще только нарождающуюся опасность, — тонкий слух, с помощью которого можно услышать неслышимое. Тут все имеет значение: и внешний вид этакого бродяги, и постоянная готовность встретить вызов, и даже наличие адреналина в крови. Призыв «будь готов» — это как раз для таких, как Хорн. Угроза и опасность никогда не считаются ни с благородством, ни с великодушием. Смерть играет по своим правилам, и они куда как далеки от подобных понятий.

Хорн, преодолевая нытье и сопротивление еще не размявшихся мускулов, опустился на живот и быстро пополз к краю низины. Точно, здесь никого не было. Разве что пепел на месте давно потухшего костра. На ходу Хорн сунул в него палец. Совершенно остыл. Так, и куда же убрались этот самый Ву и его диковинный попугай? Значит, говоришь, и след их простыл? Собрали свои манатки и были таковы?.. Возможно. Но как же он упустил их? Как получилось, что он заснул как убитый? Вот что сильнее всего тревожило его в те минуты. Все то время, что он провел в пустыне, он не позволял себе спать. Такая роскошь была ему не по карману… Все, что он мог себе позволить, это легкая дрема, какое-то пограничье между сном и бодрствованием, при этом он ни на мгновение не отключался от наблюдения за окружающим.

Сон никак не входил в его планы. Чем ближе он приближался к цели, тем суровее относился к себе. Неужели тело не выдержало и взбунтовалось? Этого не может быть — уж кого-кого, а себя он знал. Он еще долго мог пребывать в подобном состоянии. Однако сейчас Хорн чувствовал себя намного свежее, чем после других привалов. Это и тревожило. Неужели этот сон — дело рук Ву? Но это тоже за пределами разумного. Загипнотизировал он его, что ли? Попробовал бы кто-нибудь загипнотизировать Хорна… Стоило посмотреть на такого безрассудного человека.

Пока все эти мысли роились у него в голове, руки наемника машинально занимались своим делом. Он просеял пепел, тщательно обыскал — точнее, прощупал — низину. Никаких следов! В этом вопросе китаец, по-видимому, специалист — исчезать умеет.

Худо! Старик мог оказаться полезным. Хорн был уверен, что он знает тропу, выводящую к вершине горы. Теперь, правда, гневаться бессмысленно, и надо отдать должное, этот самый Ву верно разобрался в обстановке. Он не хотел, чтобы Хорн использовал его в качестве компаса, и тут же исчез.

Как же все-таки одолеть эту проклятую стену? Ждать рассвета и потом, при свете дня, попытаться отыскать проход? Решение хорошее, только оно чем-то не устраивало наемника. Хотелось до наступления утра одолеть последнюю преграду. Кто его знает, возможно, придется потратить целый день, чтобы взобраться наверх. Такого срока у него нет.

Ага, а это что? Следы башмаков? Уже кое-что. Хорн взбежал на край ямы и принялся внимательно изучать найденные следы. Они вели параллельно основанию скальной стены. Хорн рысцой бросился вперед. Через сотню метров остановился, ощупал очередной отпечаток — след свежий. Человек прошел здесь не более часа-полутора назад. Ну, в крайнем случае два часа… Эти отметины в пыли были для Хорна как открытая книга. Вот в этом месте старик переложил чемодан из левой руки в правую. Здесь он остановился, чтобы перевести дух или хлебнуть водички. Через десяток метров он вдруг обнаружил, что человеческие следы исчезли и на земле отпечатались след змеи и цепочка ямок, оставленных пробежавшим кроликом.

Чудеса! С этим стариком определенно надо разобраться.

Скоро он наткнулся на брошенную бутылку. Осторожно поднял ее, прочитал наклейку:

Этиловый спирт, синтетический. Крепость 96%. Разлито отделом по внешним связям Эрона.

Жажда начала беспокоить Хорна. Он взболтнул канистру — там оставалось на самом донышке, разве что на один глоток, но и это лучше, чем ничего.

Хорн огляделся, постарался определить, куда теперь двигаться, и в этот момент вновь различил следы башмаков. Они появились словно ниоткуда и выглядели заметно свежее. Ву находился уже не в часе, а в нескольких минутах впереди. В подступающих сумерках Хорн позволил себе сделать небольшую передышку, постарался рассмотреть, что там творится впереди. Все то же самое: слева высоченный гранитный уступ, справа подкрашенная суриком пустыня.

Еще через полсотни шагов следы вдруг оборвались. Здесь начинался гладкий скальный выступ, с которого ветром была сметена всякая пыль. Хорн пробежал вперед — ничего. Вернулся назад, глянул вверх. Все та же отвесная гранитная стена… Попугай может ее одолеть, человек — никогда.

«Спокуха, — сказал он себе, — только без паники. Разуй пошире глаза, развесь уши. Не мог же он испариться…» Как раз это последнее замечание вызвало сомнение — Хорн накрепко запомнил, как Ву этой ночью исчез из поля его зрения. Мало ли, может, просто померещилось… Ищи как следует, досконально обнюхай это место.

Наемник внимательно огляделся. Так, скала — это понятно, у подножия заросли колючника. Что-то он слишком зелен для такой бесплодной и сухой почвы. Даже в глаза шибает его свежая и густая листва. Хорн принялся рассматривать кусты. Некоторые веточки оказались сломаны, кое-где опали листья, словно кто-то сорвал их. Или пробирался сквозь заросли…

Он обошел заросли колючника и сбоку разглядел что-то темное. У самой подошвы чернело неровное отверстие в метр в высоту и около двух третей метра в ширину. Вот чего Хорн всю жизнь не любил, так это туннелей и всяких прочих ям, пещер, схронов. Однако выбора не было. Должно быть, эта нора (или водоток) вела по направлению к Санпорту.

Гладкие камни в норе были влажны, здесь сильно пахло сыростью. Ползти пришлось на коленях, скоро его рваные штаны и мундир заметно намокли. Теперь впереди отчетливо доносилось журчание ручейка. Вода в пустыне большая редкость. Канистра его совсем опустела, в горле драло от мучительной суши. Он активнее заработал ногами, принялся помогать себе руками. Скоро в норе посерело, темнота начала отступать, впереди забрезжил свет. Наконец он выбрался наружу, осторожно выпрямился, прислонился спиной к нависающей над лазом скале. Увиденное поразило его, он никак не ожидал встретить здесь, посреди бесплодной пустыни, такое изобилие красок, в котором отчетливо преобладала зелень. Он едва сдержал возглас изумления — впечатление такое, что он наконец попал в рай.

«Ага, в рай! Как же, — саркастически подумал он, — именно туда! Для того чтобы отдать здесь концы!..»

Хорн продрался сквозь густо разросшуюся у входа в нору зелень. Ощутил аромат свежесорванной травы — от него дурманом заволокло голову. Пришлось переждать несколько мгновений. Наконец выбрался наружу. Вокруг лежала прекрасная земля — зеленые колки, заросли кустарника, открытые лужки, и везде вздымались гранитные останцы и надолбы. От их вида становилось жутко. Тут еще припомнился удаляющийся от него Ву. От этого китайца всего можно было ожидать.

Его привлекло журчание воды. Сопротивляться жажде он не стал, да и не мог — так и пошел на звук плещущей воды, не обращая внимания на впивающиеся в тело колючки. Вот он, неширокий, кристально чистый ручеек… При его появлении стих птичий хор — Хорн несколько минут стоял без движения, разглядывая прозрачные струи, и птицы запели вновь. Потом он торопливо лег на живот и погрузил лицо в воду. Защипало потрескавшиеся губы, он глотнул, сколько мог, потом принялся неторопливо цедить влагу. Спешить было нельзя — это он хорошо усвоил. Понемногу, по чуть-чуть, только так… Он погрузил голову в ручей и сразу почувствовал облегчение. Это было слишком хорошо, чтобы казаться явью, — он выспался, а теперь напьется вволю. Удача по-прежнему на его стороне, грех не воспользоваться таким удобным случаем! А водица-то! Вкуснее не бывает. Как надоела ему вода, пробивающаяся сквозь слои гипса, — она горчила, чем-то припахивала, а эта сладка, холодна… Он вновь погрузил голову в ручей, а когда поднял ее, почувствовал, что кто-то смотрит на него. Хорн замер, напряглись руки — он подумал о том, как ловчее выхватить пистолет, но прежде неплохо бы взглянуть на того, кто уставился на него. Хорн изобразил на лице добрейшую улыбку и неторопливо поднял голову. На другом берегу сидел кролик и с глуповатым любопытством поглядывал на человека.

Наемник осторожно просунул руку под мышку, нащупал рукоять пистолета, машинально перевел собачку на самый слабый заряд, потом попытался вытащить оружие, и в это мгновение кролик сиганул в кусты. Всего-то один раз прыгнул, а теперь ищи его свищи… Жаль, с едой сорвалось, подумал Хорн, подкрепиться бы не мешало, впереди трудный день. Ладно, еще не вечер…

Вдруг какая-то пернатая тварь вспорхнула из кустов и исчезла возле разрушенной стены.

Все, решил Хорн, идиллия закончилась. Пора в дорогу… Он еще попил, набрал канистру, плотно закрыл ее и рысцой заспешил вперед. Бежал, прикрываясь зарослями, голову старался не высовывать. Наконец добрался до стены, которая преграждала путь наверх. Время давным-давно расправилось с этой искусственной преградой — целые секции рухнули на землю и рассыпались грудой обломков. Выше стены начинался долгий, местами перехваченный осыпями подъем, там смутно чернела какая-то в меру сил спешащая фигурка. Галька сыпалась у нее из-под ног и узкими языками катилась вниз — некоторые камешки добирались до рухнувшей стены. Темное пятнышко кружило над головой одолевающего подъем человека.

Хорн выхватил пистолет.

— Стой! — закричал он.

Его возглас эхом отскочил от разрушенной стены, заметался между скал.

Наёмник поднял оружие, глянул на старика сквозь телескопический прицел. Тот суетливо обернулся, лицо его сразу побелело, глаза широко раскрылись — зрачки оказались черными как ночь. Старик замер в нерешительности. Сквозь оптику он был виден на расстоянии в несколько метров.

Что-то неясное и темное промелькнуло в поле зрения и скрылось в тени за камнем-останцем.

— Стой, тебе говорят! — еще раз выкрикнул Хорн.

Ву неожиданно отвернулся и, отдуваясь, торопливо заспешил вверх по откосу. Перекрестье прицела последовало за ним. Хорн неожиданно почувствовал злобу. Вот глупый старикашка! Он, безусловно, заслуживает смерти. Наемник осторожно потянул за спусковой крючок, но в последнее мгновение чуть отвел ствол в сторону. Пуля вылетела со свистом, ударилась о камень в метре от китайца и срикошетила. В следующую секунду старик исчез в тени за скалой, где только что спрятался его попугай.

Хорн выругался и бросился вперед — начал взбираться по крутому склону, прямо по осыпям, невзирая на то, что мог вызвать обвал. Камни широким потоком покатились вниз к стене. Скоро он добрался до выпиравшего из склона громадного обломка гранитной скалы и тут обнаружил, что за камнем прятался вход в пещеру. Пол здесь был ровный, более того, в нем был проделан закрытый решетками желоб, по которому струилась вода. Удивительно, но туннель вел под уклон, внутрь горы.

Человек осторожно ступил в темноту — успел обратить внимание, что вход неестественно округл. Явно подвергался обработке… Стены тоже были сглажены. Значит, интуиция не подвела его и на этот раз — это был туннель, подземный проход, а не пещера.

Так и есть — очень скоро впереди замаячило смутное светлое пятно. Хорн припустился бегом. «Будь что будет, — решил он, — но я этого старика достану. Очень занятный старикашка, надо с ним разобраться».

Свет впереди заморгал, потом неожиданно потух и через несколько мгновений разгорелся ярче. Через несколько шагов Хорн догадался, что это был факел. Вот и спина китайца замаячила впереди. Ву обернулся и, увидев приближающегося Хорна, выпучил от страха глаза. «Это было занятное зрелище, — усмехнувшись, отметил про себя Хорн, — китаец с выпученными глазами. Никогда не видал ничего подобного. Вон и этот чертов попугай сидит у него на плече. Прелюбопытнейшая парочка!..»

Когда наемник вошел в круг света, старый Ву не выдержал и присел у стены. Оперся спиной, грудь его ходила ходуном. Он поминутно сплевывал на каменный пол. Бисеринки пота усеяли лоб. Несколько минут он не мог восстановить дыхание, наконец, справившись с одышкой, удивленно бросил:

— Ты — храбрый парень. — Потом помедлил и добавил: — Само по себе это замечательное качество.

Тут же в разговор вступил попугай — брякнул что-то замысловатое:

— О характере можно судить только по исполнению задуманного.

Птица сурово посмотрела на Хорна, в тусклом свете факела ее единственный глаз угрожающе поблескивал.

Хорн глянул на птицу — лицо его было непроницаемо — потом обратился к старику:

— Я же просил тебя этой ночью, чтобы ты указал мне дорогу в Санпорт. Если это тот путь, то давай поднимайся — и потопали.

Ву положил руку на грудь, сказал обиженно-плачущим голосом:

— Моя старая больной парнишка. Твоя гонит меня сломя голову. Нет, серьезно, так нельзя… Кроме того, ты стрелял в меня. Ты мог убить старую китайскую парнишку.

Голос его дрогнул, на лице нарисовалась гримаса ужаса, словно Ву впервые в жизни столкнулся со смертью и вид ее ужаснул его.

— Вполне, — охотно согласился Хорн. — Ладно, поднимайся. Показывай дорогу.

Старик встал, попытался было поднять факел, однако сил не хватило. Тогда Хорн взял его и, несмотря на возражения Ву, подтолкнул его вперед. Тому ничего не оставалось делать, как углубиться в туннель.

— Что это за место? — спросил наемник. — Куда мы попали?

— Поживи подольше — узнаешь побольше. Иной раз мне кажется, — старик уже спокойно выговаривал слова, дыхание восстановилось, — что я зажился на белом свете. Я так много знаю… Когда Санпорт был городом, шумным, процветающим, вся гора была изрезана системой подземных ходов. Как соты… Ныне нижние ярусы оказались затопленными водой. Другие тоже пострадали — сейчас сам увидишь. Вот этот туннель должен вывести нас прямо к вершине.

Хорн очень скоро убедился, что старик говорил правду. Два раза они едва смогли протиснуться сквозь завалы — пришлось пробираться на четвереньках, а то и ползком. Ву опять начал жаловаться на усталость, попытался присесть, отдохнуть, однако Хорн не позволил. Забрал у него помятый железный чемоданчик — тот оказался на удивление тяжелым, — принялся подталкивать сзади. Света факела хватало только на то, чтобы разогнать тьму в пределах нескольких метров. Мрак неохотно расступался перед ними и тут же смыкался позади.

Они долго брели по завалам, время от времени погружаясь в грязь, а то и в ледяную воду, которая копилась в запрудах, перекрывших плоскость подземного прохода.

— Послушай, парень, а ты случаем не дезертир? — неожиданно спросил китаец и тут же сам себе ответил: — Конечно! Как же я сразу не догадался. Интересно, откуда же ты сбежал? Сейчас, сейчас… Как же — ты дезертировал из гвардии Эрона, а сейчас направляешься на праздник посвящения. С оружием. При этом испытываешь явную слабость к созвездию Плеяд. Занятная вырисовывается картина, как ты считаешь?

— Рад, что она тебе по душе, — откликнулся Хорн.

— О, тут есть над чем поразмышлять. У тебя много денег, столько может отвалить только Эрон. Вот и выходит, что ты родом из Плеяд, что ты был в числе тех, кто оборонял федерацию, а потом изменил присяге и поступил на службу в гвардию Эрона. Что явился сюда с какой-то определенной целью, иначе бы ты не рискнул добраться до Земли и сунуться в пустыню. Нормальному человеку это и в голову бы не пришло… К тому же ты так стремишься попасть на праздник посвящения… — Он сделал паузу, потом совсем, на первый взгляд, не к месту добавил: — Но это невозможно. У тебя ничего не получится, ведь ты же не знаешь, что это за праздник, с чем его едят. Никому из широкой публики не известно, как все происходит на самом деле…

— Ты слишком много болтаешь, — прервал его Хорн. Ву неожиданно остановился, наемник уткнулся в него, заставив старика сделать несколько шагов вперед. Хорн шел дальше, пока у его ног не разверзся широкий провал. От стены до стены, посреди, от одного края до другого переброшена проржавевшая металлическая ферма шириной примерно в полметра. Дно ямы не проглядывалось. Наемник посветил туда факелом — свет увяз во мраке. Тогда Хорн носком скинул в провал несколько камешков. Ждать пришлось долго, наконец снизу донесся плеск воды. Потом Хорн начал изучать ферму, встал на колени, попробовал шевельнуть ее руками — металл был крепок. Ферма и под его весом, когда он встал на самый край, не шелохнулась. Тогда он, не выказывая ни малейшего колебания, быстро перебежал на другую сторону.

Здесь он поставил чемоданчик на каменный вылизанный пол, поднял повыше факел и позвал старика:

— Перебирайся, а то опоздаем?

Лил вспорхнула с плеча старика и, пару раз ударив крыльями, перелетела через провал, сел в нескольких шагах от наемника..

Страх отразился на лице Ву.

— Я — дряхлый старик, — запричитал он, — немощный, больной… Я боюсь, да и не под силу мне такие испытания. Я целый день бежал, не знал покоя, карабкался по скалам.

У меня коленки дрожат, голова кружится. Я всегда боялся высоты.

Хорн проворчал что-то невразумительное, вновь ступил на ржавую ферму, протянул руку. Лил недовольно уставилась на хозяина одним глазом. Тот вдруг запричитал:

— Вернись, дружок. Я сотворил такую глупость!.. Вернись, я постараюсь отыскать для тебя кусочек угля.

Попугай нахохлился и мрачно выговорил:

— Жизнь куда ценнее всех алмазов на свете. — Потом Лил взъерошила хохолок на голове и еще более зловеще добавила: — Может, этот молодой человек рискнет и отыщет алмазы?

Ву от удивления открыл рот:

— Ты что же, решила бросить меня? Подожди, не спеши…

— Ну хватит! — решительно оборвал разговор Хорн. — Старик, не выводи меня из себя, у нас очень мало времени.

— Иду, иду, — тут же согласился старик и, покачиваясь, раскинув для сохранения равновесия руки, ступил на ферму. Потянулся к протянутой руке наемника.

Когда Ву был на полпути, Хорн неожиданно убрал руку и ногой качнул ферму.

Ву не на шутку испугался.

— Что ты делаешь?! — закричал он. — Не надо, не трогай железяку. У меня больное сердце, оно не выдержит.

— Надеюсь, — усмехнулся Хорн, — выдержит. Я решил, что наступил наилучший момент кое-что выяснить промеж нас. Как считаешь? — И он еще раз ногой чуть шевельнул ферму.

— Конечно, конечно, — сразу согласился Ву и прижал руки к груди. — Все надо выяснить раз и навсегда. Говори, говори — все рассказывай. Я тоже тебе поведаю кое о чем. Знаешь, парень, я замечательный рассказчик. Лучший из тех, которых тебе доводилось слышать. Только подожди, пока я не перейду на твою сторону.

— Хватит! — рявкнул Хорн. — Вопросы буду задавать я. Стой на месте, не то сковырнешься в эту яму.

Ву робко продвинулся на сантиметр вперед, Хорн тут же качнул мостик.

— Хорошо, хорошо, — согласился Ву.

— Вот, значит, о чем я хочу поговорить с тобой. Вернее, услышать ответы. Что такое Санпорт и зачем ты направляешься туда? Ты расскажешь мне все, что знаешь об этих туннелях и зеленой долине. О кроликах, которые нежданно-негаданно превращаются в птиц. О следах, которые больше похоже на змеиные. О…

— Не много ли сразу? — перебил его старик. — Спроси о чем-нибудь попроще, и давай кончать этот сидроль.

— Вот-вот, — обрадованно добавил Хорн, — ты мне расскажешь, что такое сидроль. Еще объяснишь, кто ты такой. Кто такая Лил? Когда я увидал птицу в первый раз, у нее левое око было зрячее, а теперь правое.

— Я все объясню, — простонал старик, — только позволь перейти на твою сторону. Я не могу здесь разговаривать. Того и гляди упаду…

— Не двигайся, — обратился Хорн к попугаю. — Не пытайся выручить своего хозяина, иначе…

В этот момент ферма качнулась под его ногой, наемник едва успел убрать ступню. Следом пронзительно закричал Ву и, взмахнув руками, полетел в провал.


Из летописи

Город солнца!

Санпорт!..

Он, подобно фениксу, восстал из пепла и, когда наступил срок, послал своих сынов к звездам. Город дал им крылья, одарил светом дерзания… Отсюда они вышли в межзвездное пространство и заселили его. Сколько чуждых девственных миров приняли в лоно свое семена, брошенные сыновьями Солнечного города, взрастили их. Когда же пришла пора урожая, сами отправили своих юных детей нести в иные дали искры разума.

Санпорт ждал возвращения своих сыновей, но они не вернулись. Все они нашли в космосе то, что искали. Иные редкую завораживающую сладость, с которой они не в силах были расстаться. Другие неизбывную горечь и вечную борьбу, которая не оставляла времени, чтобы посетить родину.

…Одни утопали в роскоши, другие вели борьбу не на жизнь, а на смерть. Они менялись и со временем изменили других.

Между тем древний, как сама Земля, одряхлевший Санпорт все ждал. Так, в ожидании, и обратился в пепел.

Наконец они явились. Вернулись победителями, гражданами свободного пространства, и все равно они оставались его детьми. Окрепшими, повзрослевшими, но все еще людьми…

И что-то ожило в золе. Искорка проклюнулась…

Глава 4. ФЕНИКС

В момент падения старика что-то зашевелилось возле ног Хорна, однако он не смог оторвать взор от жуткой пасти провала. Когда же осмотрелся, то обнаружил, что в туннеле он остался один. Они исчезли оба сразу — Ву и Лил. Наемник прислушался — внизу было тихо. Хорн, справившись с оцепенением, перехватил факел и уже более внимательно оглядел мост. В этот момент он и увидел Ву.

Старик висел, обеими руками схватившись за один из уголков фермы. Лицо его было искажено от ужаса, открытый рот подергивался в немом крике. Внезапно он отцепился — Хорн даже вздрогнул от неожиданности — и все так же, с разинутым ртом, шевеля руками и ногами, полетел вниз. Что-то слишком долго падает — эта мысль ударила в сознание Хорна. Тут в свете факела что-то блеснуло. Наемник пригляделся — это же проволока! Она была прикручена к ржавому раскосу, а на другом конце — он еще успел разглядеть это — поблескивал крюк, который был прицеплен к поясу, поддерживающему драные штаны Ву. Вот что удивительно: в том месте, где крюк касался штанов, что-то необычайно ярко посвечивало. Скорее, сияло, играя гранями. Словно бриллиант… Пламя было холодным, голубоватым, рассыпающим искры…

Ву между тем все сильнее раскачивался взад и вперед, при этом он потешно дрыгал руками и ногами. Хорн наконец справился с ознобом, охватившим тело, прошел на мост и оглядел перекладину, к которой была прикручена проволока. На всякий случай потрогал металлическую нить — существует ли она на самом деле, или это очередная шутка старого китайца. Нет, проволока оказалась вещественной, ощутимой, тончайшей и очень холодной. Она крепилась к странному, изготовленному в виде ручки карабину, который, собственно, и был накинут на металлический раскос.

Ву все еще раскачивался внизу, однако теперь он поступал так сознательно. Махи все расширялись, пока он не схватился рукой за выщербленную стену провала. Старик судорожно вцепился в выступающий кирпич, подтянулся, наконец окончательно перебрался на стену. Передохнув, принялся выбираться наверх. Хорн, раскрыв от изумления глаза, наблюдал за ним. Чудеса продолжались, хотя все, что творилось в его присутствии, трудно было назвать чудом. Фокусом? Пожалуй… Но кто мог ожидать подобной прыти от старика? Тот наконец добрался до края провала и с помощью Хорна выбрался наружу. Попугай сел ему на плечо, сложил крылья и церемонно заявил:

— Несчастье закаляет сердца. Мы благодарны тебе. Мой хозяин и я…

Ву отер пот со лба и закивал:

— Конечно, конечно. По всему видно, что ты благородный молодой человек. И к тому же очень храбрый…

— Полюбуйся, полюбуйся на меня, — посоветовал ему Хорн. — И не думай, что стоит тебе закрыть глаза, и я исчезну.

Он поднялся, воткнул факел в трещину в стене — тот отчаянно чадил, — потом вернулся, сел поодаль, достал пистолет и вновь навел его на старика.

— Послушай, дед, — сказал наемник, — я столкнул тебя с моста. У меня рука не дрогнет повторить этот фокус еще раз. Возьму за шиворот и поминай как звали. Потом сверну шею твоей птице…

Ву заметно встревожился и робко предупредил:

— Это будет очень глупо с твоей стороны. Тогда ты не сможешь получить ответы. Мертвые по преимуществу молчат.

— Точно. Но что мне до твоей жизни? Что в ней такого ценного для меня? Поверь, старик, мне глубоко плевать, будешь ты жить или нет.

Ву порывисто вздохнул и опустил голову:

— О, насилие, как ты еще живуче! Ладно, ты припер меня к стене. Правда, Лил? Он нас накрепко припер, не вырвешься. Что мы можем противопоставить силе — ты и я, два несчастных старика?

— Правду, — ответил Хорн, — желательно добавить к ней немного доброжелательности, чтобы мне не пришлось пулять по твоей дубленой коже, старик.

— Как ты считаешь, — неожиданно спросил Ву, — сколько мне лет?

Хорн прищурился, прикинул:

— Семьдесят. Может, восемьдесят? — Потом скептически скривил губы.

— Мне давно уже перевалило за полторы тысячи. Ты можешь представить, что значит это? И все эти годы я ищу покой и никак не могу найти его. Знаешь, как я страстно хочу отдохнуть и в то же время все еще боюсь смерти. Вот так мы с Лил и тянем лямку…

Хорн только глаза сузил, на лице по-прежнему застыло невозмутимое выражение.

— Как и Лил, я — последний сколок своей расы, — продолжал Ву. — Или, точнее, огрызок… Я родился в Сан-Франциско, на Стоктон-стрит. В ту пору люди, подобные мне, были наиболее многочисленным народом на Земле. И самым древним. Но они накрепко вцепились в нашу старушку планету, и в то время как другие устремились к звездам, мы плодились и размножались здесь. Когда погибла Земля, погиб и мой народ. Мне же выпала другая судьба. Я эмигрировал на Марс. В городе Сиртис я завел собственное дело — открыл прачечную, которая, как я уверял своих клиентов, стирала лучше всех в мире. Впрочем, так оно и было… Это при том, что вода на Марсе была ужасная, и качество очень дорого стоило. Дешевле было купить новую пластиковую одежду, чем чистить и стирать старую. Сам понимаешь, я скоро прогорел и поступил коком на небольшой исследовательский корабль. Его хозяевам жутко повезло — в Поясе астероидов мы наткнулись на Алмазную пещеру. Вообрази, летает в пространстве гигантская глыба в несколько миллиардов тонн весом, а на ней оказалась полость, битком набитая алмазами. Собственники корабля стали обладателями самого большого состояния в истории.

Ву осторожно, на карачках, подполз к своему чемодану и вытащил оттуда бутылку спирта. Глотнул из нее, удовлетворенно крякнул, затем передал емкость Лил. Маленькие раскосые глаза Ву сразу заблестели.

— Представляете, сэр? Настоящие алмазы!.. Нет, вы не понимаете! — огорченно воскликнул Ву. — Алмазы были живые! Карбоновые слои были сдавлены во время ужасного взрыва. Их мир взорвался, понимаете? Бум — и нет никакого мира, а только горсть гигантских астероидов и камешков помельче. Вот на одном таком небесном теле мы и нашли живые алмазы. В пещере были залежи урана, и долгие годы радиоактивность питала представителей расы, к которой принадлежит Лил. Когда же количество энергии стало уменьшаться, они научились расщеплять отдельные атомы. Когда же уран был использован без остатка, они научились добывать энергию из очень холодных молекул вопреки второму закону термодинамики. Не верите? Но это правда, ведь всякая форма жизни существует в обход второго правила.

Значит, живые алмазы… Однако следует заметить, что существа, одетые в алмазные оболочки, куда более замечательны, чем их драгоценные оболочки. Как вы успели заметить, Лил не попугай. Кстати, это — она. Так называемый псевдоморф из Алмазной пещеры.

Слеза, подобная маленькому драгоценному камню, упала из зрячего глаза Лил.

— Раса, к которой принадлежала Лил, могла многое предложить людям. Их цивилизация насчитывала столько лет, сколько нашей Земле. Но время неумолимо, энергии в пространстве становится все меньше и меньше, и, хотя эти создания практически обладали бессмертием, все же конец наступил. Членам команды корабля нужны были только алмазы. Они заложили в пещеру мину и разнесли все к чертовой матери со всеми живыми существами, миллионы лет проживавшими там. Только Лил спаслась. Я спрятал ее на спасательном космоботе. С тех пор мы не расстаемся.

Тут и птица подала голос.

— Бедная старая Лил, — зарыдала она. — Она осталась одна-одинешенька на всем белом свете. Ах, ах, ах… Ее народ… они все погибли. Ее мир погиб и теперь позабыт-позаброшен. И ни одного друга во всей вселенной, кроме бедного старого Ву. О, потерянный мир! Прекрасный, совершенный…

Она повесила голову. Все это слишком картинно, решил Хорн и на всякий случай навел на нее пистолет.

— Ш-ш-ш, — подал голос китаец и предупреждающе приложил палец к губам. — Не шевелись: сейчас ты увидишь то, чего ни одна живая душа, кроме меня, не видела.

Пестрый взъерошенный хохолок на голове попугая неожиданно потек, расплылся. Покрытые желтыми перышками ноги сжались и обернулись чем-то похожим на стебелек. Тело птицы словно сбросило все наносное, чуждое и превратилось в ярко блещущий в свете факела бриллиант размером с два кулака взрослого мужчины, соединенных вместе. Яркий блистающий свет теперь исходил от него.

Хорн затаил дыхание.

— Подожди, — прошептал Ву, — не торопись. Сейчас она предстанет в своем подлинном обличье.

По верху сияющего сфероида, крепившегося на стебле, побежали рубцы, и, словно бутон, драгоценный камень расцвел, обернулся подобием играющего всеми цветами радуги цветка. Лепестки — их было шесть — опустились, прикрыли стебель. Все подрагивало, сыпало искрами… Теперь лепестки стали подобны прозрачным мембранам или, точнее, белейшей паутине.

— В подобном состоянии, — шепотом пояснил Ву, — это существо способно принимать любую форму, какую только пожелает. Те следы, что ты видел — кроличьи, змеиные, — это все Лил. Она же явилась к тебе в виде кролика, рассматривающего тебя с другого берега ручья, потом превратилась в птицу. Это все она…

Хорн невольно выпустил пистолет из руки — тот с шумом нырнул к нему под мышку. Этот звук словно разбудил удивительное создание. Сияние быстро угасло, и перед наемником сидел все тот же с взъерошенными перьями попугай.

Лил опять зарыдала:

— Все ушли, никого не осталось.

— Не надо плакать, Лил, — мягко сказал китаец. Он покопался в кармане. — У меня кое-что сохранилось для тебя. Утешься, я сберег для тебя кусочек. Я выковырял его из булавки этого раздраженного инспектора компании, который хотел засадить нас за решетку за бродяжничество.

Лил тут же перестала плакать, уселась на плечо Ву и осторожно, клювом, взяла маленький, величиной с горошину, бриллиант, который тот держал в толстых скрюченных пальцах. Послышался приглушенный треск и камень исчез.

— Подарок, оставленный на завтра, — благодарно сказала птица, — дороже миллионов, полученных вчера.

Она с благодарностью почесалась клювом о морщинистую щеку Ву:

— Очень вкусный алмазик.

— Лил очень любит углерод, не важно — графит ли, уголек… Но предпочитает все-таки алмазы. Когда у нас были лучшие дни, она их десятками поглощала. Ныне мы опустились до пошлого антрацита.

Хорну наконец удалось справиться с голосом.

— Послушай, — спросил он, — как же тебе удалось прожить столько лет?

— Это все Лил. Ее народ научился многому за то время, что они провели в пещере. Они все изведали, обо всем составили понятие, многому научились — как сохранять жизнь, что есть атом. Жизнь, в их понимании, тоже своего рода материальная структура… Но кое-что они забыли. Или, скажем так, разучились делать. Так мы с ней и существуем — она поддерживает мою плоть, а я добываю ей еду.

Он помолчал, потом добавил:

— Мы вынуждены бродяжить. Стоит нам задержаться на одном месте, и указатель Душана сразу определяет наше местоположение. Понимаешь, они знают, кто мы. Наши описания получены после анализа многочисленных случаев хищения бриллиантов. Вот почему мы вынуждены скитаться в отдаленных местах, в пограничье. Путь на Эрон нам заказан… Но здесь так мало хороших камней…

Бродяги, вечные странники, мы посетили сотни миров. Мы так много знаем. Это тоже наводит на подозрения. Ты даже не поленился выхватить пистолет… Люди не любят, когда кто-то заживается на этом свете. Проходит некоторое время, и на меня начинают косо поглядывать, потом и на Лил начинают обращать внимание. Особенно когда она случайно обретает свое собственное тело. Если бы ты знал, сколько раз на нас покушались!

Одно у нас утешение — знать, что наступит завтра. Знаешь, а вдруг нам повезет! Вдруг удастся захватить корабль, найти девственный мир! Когда память обременяет душу, есть только один способ избавиться от этого наказания — обрести наконец одиночество. Много ли нам надо: мне табачок, Лил алмазы. И бутылочку рома для нас обоих.

Наступила тишина, в ней особенно резко прозвучал вопрос, заданный Хорном:

— И это все, ради чего ты собирал все эти богатства? Старик пожал плечами:

— А как бы ты поступил на моем месте?

— Подобные знания открывают перед предприимчивым человеком такие перспективы!.. — задумчиво ответил Хорн. — Можно было бы кое-что сделать для других. Для человечества, например. Нет такой области, где эти знания окажутся бесполезными. Это твой долг…

— Ради чего? — Ву поджал губы. — Чем человечество заслужило такой подарок? Оно упустило свой Шанс, когда его представители взорвали Алмазную пещеру.

— Первородный грех. Что с нас взять, — слабая улыбка появилась на лице Хорна. — Если с нами поступать не торопясь, отложив палку, ничего не навязывая, мы на многое способны. Наилучшую жизнь, например. На разумное отношение к себе подобным… Если вдруг восторжествует тирания, подобная империи Эрона, он, например, может…

— Один — против всей империи? Подумай сам, что ты городишь! — прервал его Ву. — Государства рождаются и гибнут — в этом круговороте нет места состраданию, разуму, предвидению. Человеку, наконец… Здесь всегда господствует сила. Все это свершается помимо воли человека, в становлении империи скрывается какая-то тайна, соизмеримая разве что с прихотью судьбы. Придет время, и Эрон падет! Но ты, скорее всего, уже давным-давно будешь мертв. Даже Лил не дано избежать подобного исхода.

— Сила, говоришь? — пожал плечами Хорн. — Откуда она берется, эта сила? Все, что построено руками, руками может быть разрушено. Нет здесь никакой тайны. Сила — в людях. В массах. Вот открыть им глаза, организовать, вдохнуть в сердца отвагу — это да. Это не каждому по плечу. Но ведь были такие люди! Они же не исчезли… Если действовать разумно, в нужное время, в нужном месте, верным образом, можно сдвинуть и неподъемный камень.

— И быть им раздавленным, — добавил Ву. — Нет, спасибо. Ты думаешь, я не пытался? За всю свою долгую жизнь?.. Даже более отчаянно, чем ты. Что ты видел за свою жизнь, за те несколько лет, что потратил на эту идею? Чем ты рискуешь, что можешь потерять? Только эту свою жизнь — больше у тебя ничего нет. Опасность для тебя — это не более чем игра со смертью, игра без правил. Я уже прошел через все это, эта память обременяет. Она как каркас, обессиливающий душу, лишающий, как ты выразился, отваги. Я должен сберечь знания, что хранятся во мне.

Хорн ничего не ответил — вытащил факел из расщелины, махнул им, приказывая старику и Лил подниматься и двигаться вперед. Ву испуганно схватил свой чемодан, глянул на Хорна.

— Вы мне не верите, сэр? — робко спросил китаец.

— Ты же не в яме? — вопросом на вопрос ответил Хорн. Что он еще мог ответить. Был момент, когда он принял все сказанное за некую истину. Точнее, за рабочую гипотезу. Этот старикашка может пригодиться. Но тут он одернул себя. Этот рассказ звучал слишком фантастично, чтобы в нем не было доли правды. Такое не выдумаешь, тем более он сам был свидетелем. Но вот сомнение в качественном соотношении лжи и правды заставило его примолкнуть. С этой парочкой еще следовало разобраться. Старик говорил о времени — вот на него и необходимо положиться. Его в этом случае много не потребуется. Века здесь ничего не решают. Дни, в крайнем случае месяцы — другое дело. Так что пока следует попридержать язычок и вести себя как и прежде.

— Давай пошевеливайся, — с мрачным видом выговорил он. — А то можем опоздать.

— Эх, — в сердцах воскликнул старик, — сколько раз тебе твердить, что твое предприятие более зависит от пригляда судьбы, чем от спешки! Даже если мы бегом побежим.

Хорн не ответил.

Скоро туннель начал расширяться. Наконец они попали в череду огромных, забитых тьмой помещений. Хорн догадался, что это были склады. Их создавали для межпланетной торговли — в ту пору она делала первые шаги. По наклонным пандусам они поднимались все выше и выше. Скоро впереди посветлело, смутным отблеском на стены легло сияние дня. Хорн воткнул факел в стену и осторожно пробрался вперед — за плавным изгибом очередного туннеля отчетливо забрезжил свет. Ясно очертилось устье широкого подземного коридора. Вход почти до верха был забит нанесенной сюда дождями и ветрами грудой мусора. Хорн по стенке, боком приблизился к выходу, некоторое время прислушивался, принюхивался, потом взобрался на преграду. Снаружи вход в туннель надежно прикрывали густо поросшие деревья и заросли можжевельника. Все вокруг было спокойно, на ветвях весело заливались птички. Наемник перевел дух, выбрал удобное место и сквозь прореху в листве оглядел прилегающую к подземному проходу местность.

Ближе всего были навалены кучи битого камня, сквозь который частоколом торчали длинные изогнутые арматурины. Трава уже заметно одолевала руины. Вот что было замечательно — бродить по этим завалам просто смерти подобно. Эти горы мусора с налету не одолеешь. Этот факт следовало взять на заметку. Тут и Ву успел подойти к нему и коротко объяснил путь, по которому можно выбраться из завалов. Когда они добрались до полуразрушенной стены, китаец ткнул Хорна в бок и указал пальцем:

— Обелиск победы.

Наемник глянул в указанную сторону.

Что-то чудовищное вздымалось в полуденное, пропитанное жаром небо. Как объяснил Ву, памятник был построен на месте причалов, на которых когда-то садились корабли с Марса. С тех пор прошло много лет — граждане

Санпорта при всей их неуемной гордыне и мечтать не могли о подобном сооружении.

До обелиска было около километра — точнее, до выполненного в форме куба основания, на которое была надвинута гигантская, из черного камня полусфера высотой в девять сотен метров. Из полусферы торчала теряющаяся в зените колонна. Поверхность ее переливалась всеми цветами радуги. Это было непосильное для непривычных глаз зрелище. На колонну на высоте не менее четырех километров от земли был насажен гигантский серо-стальной, ощетинившийся тысячами шипов шар. Каждое острие отливало густым золотистым тоном.

Ву выпятил нижнюю губу и многозначительно покивал:

— Это и есть Эрон.

— Никогда не видел ничего подобного, — ответил пораженный Хорн.

— То-то, — удовлетворенно сказал старик. — Теперь понял, что к чему? Что есть Эрон?

Хорн ничего не ответил. Он внимательно изучал прилегающую к монументу местность. Большая часть вершины горы представляла из себя огромную, ровно укатанную площадь, отделенную от развалин высоченной бетонной стеной. Вся внутренняя сторона стены была покрыта многоцветными фресками. Противоположный край площади терялся в сероватой дымке.

Старик, пристроившийся рядом, принялся объяснять:

— Санпорт — город великолепный, знаменитый — был построен на руинах другого древнего поселения, которое называлось Денвер. Место оказалось очень удобным, отсюда ближе всего к звездам. Когда-то, подобно Эрону, Санпорт являлся столицей освоенного свободного пространства. Легенда говорит, что некий варварский вождь привел сюда орду и сокрушил Санпорт в зените славы. Таков оказался итог для города, взросшего на насилии и крови. Санпорт получил то, что посеял.

— Эрон тоже должен быть разрушен, — глухо отозвался Хорн.

— Наивный человек, — хихикнул старик. — Разве можно доверять легендам! Банда грабителей и мародеров ворвалась сюда, когда Санпорт был мертв уже несколько веков. Город угас, когда в нем не стало надобности. Варвары сожгли кладбище.

Наемник опять промолчал.

Напротив кубического основания, над которым вздымалась исполинская колонна, была устроена временная платформа — это стало ясно сразу по обилию использованного цветного пластика. Доминантой в украшении этой сцены являлись золотистые тона, которые очень ладно гармонировали с фундаментом, полусферой и вознесенным над землей ежистым шаром. Перед возвышением полукругом размещались трибуны, готовые вместить тысячи зрителей.

Хорну всегда казалось странной — даже чуждой — любовь эронцев к буйному многоцветью. Монотонность они признавали только как контраст к обилию радужных пятен. Вот и теперь раскиданные на задах трибун павильоны слепили глаза переливами красок. Между ними толпились люди — все златокожие. Избранная раса. Победители… Согласно обычаю, на праздник собралось большинство представителей этой расы и, конечно, вся аристократия. Законные, как они сами называли себя, наследники властителей вселенной, гордые, сильные, надменные. Правда, ни к чему не способные. Изнеженные и ленивые. Их голоса, смех, веселые возгласы, долетавшие до Хорна, будили в нем ярость. Он легко управился с этой страстью — нельзя было поддаваться ослеплению в решающий момент, тем более что правда была на его стороне. Он являлся мстителем за всех униженных и оскорбленных. Так что не волнуйтесь, друзья, рука не дрогнет.

Все они, златокожие, пиявки. Кровососы!.. Сокрушить их — не только акт справедливости, но и несказанное удовольствие. Сейчас пришло время расправиться с одним из них. Пусть так и будет. Пробьет час и для других. Все порабощенные миры будут благословлять его, Алана Хорна, за то, что он дерзнул быть первым, за то, что не сложил оружие…

Сами по себе златокожие никакой угрозы не представляют. Угроза заключена в силе, которую им удалось купить. Охранников на площади больше, чем хозяев. Гвардия была выстроена вдоль периметра, усиленные отряды были собраны в ключевых местах — у ворот, у платформы, у павильонов. Цепочка элитных стражей окружила куб и возвышение. Ничего не скажешь, здоровенные ребята, под три метра ростом. Их называют копьеносцами с Денеба.

Этих тоже нечего опасаться: пока они сообразят, что к чему, можно полпустыни отмахать!..

Опасность копилась за пределами площади, где были причалены космические корабли. Прежде всего Хорн внимательно изучил боевые крейсера. Они напоминали исполинские иглы с широкими золотыми полосами на носу и на корме. Длиной в полкилометра, диаметром в сотню метров, они только по сравнению с обелиском казались миниатюрными. Каждый из них мог одолеть, пространство по межзвездной трубе, отсюда и золотые пояса на корпусах. Эти бандажи должны были предохранить звездолеты от касаний стенки туннеля.

Девять боевых кораблей отличались особенно крупными размерами. Поверхность их ярко блестела на солнце. Каждый из них нес на борту двенадцать тридцатидюймовых орудий, способных запустить по спирали двенадцатитонный снаряд. Общий залп мог испарить всю столовую гору. Этих тоже можно не опасаться.

Куда опаснее были мелкокалиберные унитронные пушки, жерла которых были утоплены в особых приямках, выступающих над поверхностью корпусов. Хорн был уверен: их следящие системы непрерывно сканируют все прилегающее пространство как в небесах, так и на земле. Пока вокруг было тихо — видимо, ничего опасного замечено не было.

Кроме этих стражей, в небе и у причалов можно было различить множество других космических средств — от транспортников до прогулочных яхт и катеров.

Хорн невесело усмехнулся — один-единственный маленький пистолет против целой армады. Немыслимое соотношение! Силы куда как не равны, но он и не собирался сражаться с боевой эскадрой. Его задача — выпустить одну маленькую пульку и поразить всего одного человека. Этого вполне достаточно.

Он прикинул, на чем основывался расчет тех, кому доверено обеспечивать безопасность праздничной церемонии. Ясно, что пушку сюда не подтащишь, а действенность стрелкового оружия ограничивается восемьюстами метрами. Они строго следуют инструкциям. Тем лучше. Эронцы сами не знают возможностей изготовленного на их же заводе пистолета. Правда, Хорн сделал там небольшое усовершенствование, но кто о нем знает? Никто.

В этот момент сверху его накрыла тень. Хорн инстинктивно нырнул в заранее высмотренную в завале нору, прикрытую кустами, потом уже глянул вверх. Фантастически огромная туша боевого корабля зависла над ним. Брюхо его переливалось всеми цветами радуги, они волнами ходили по округлой поверхности корпуса. Генераторы унитронного поля работали на полную мощность — это они придавали кораблю подобную невесомость и маневренность.

Неожиданно Ву не выдержал, вскрикнул и вскочил на ноги, намереваясь бежать. Хорн едва успел поймать его, прижать к земле.

— Заткнись и не двигайся! — злым шепотом приказал он. Ву отчаянно колотило, лицо исказила гримаса страха.

— Предки мои, спасите и сохраните меня!.. Корабль чуть продвинулся на сотню метров вперед, затем гигантская корма опустилась и из нее выдвинули посадочные, похожие на широкие полозья опоры. Корабль с их помощью умял под собой руины, потом чуть подвсплыл. Гора дрогнула, когда ее придавила эта чудовищная масса. Хорн невольно вжал голову в мусор, когда же вновь глянул вверх, обнаружил, что корабль висит на прежнем месте. Тревожная мысль мелькнула у него в голове: что, если этот удар завалил вход в туннель? Проверять времени уже не было.

Корабль теперь загораживал половину обзора. С другой стороны, его поле надежно укрывало Хорна от следящих систем. Тут что-то промелькнуло у него перед глазами, и наемник в первый раз обратил внимание, что попугая нет с ними. Следом раздался шум крыльев, и птица, усевшись ему на плечо, доложила:

— Охранников здесь как вшей на ложе бродяги. Однако монстр безмятежен. Человек с ружьем не обращает внимания на муравья, заползшего на его сапог.

Ву плаксиво возразил:

— Человек с ружьем способен озлиться и раздавить муравья. Ты представляешь, что здесь начнется? Они разнесут планету на атомы!..

Хорн даже не повернулся в его сторону. Он достал пистолет, отцепил резиновый шнур, с помощью которого оружие убиралось под мышку. Он привык орудовать и с резинкой, но все-таки в предстоящем деле она могла помешать, а времени более чем на один выстрел у него не будет. Хорн был старый вояка и ловко обращался с оружием. Для начала разрядил его — вытащил зарядное устройство, представляющее набор тончайших, плоских, динодных пластин. Они способны были запасать колоссальное количество энергии. Затем вытащил из рукоятки магазин, рассчитанный на пятьдесят пуль. Все было хорошо смазано, пули свободно поступали в казенник. Ствол тоже был чист и тускло поблескивал в сумраке, копившемся в яме.

Оружие никогда не подводило Хорна, потому что он любил его и умел с ним обращаться. Вот эта пулька, например, будучи выпущенной из ствола, имеет убойную силу древнего артиллерийского снаряда крупного калибра.

Ву никак не мог унять дрожь — и за руки себя хватал, и зубы стискивал. Ничего не помогало. Хорн наконец посмотрел на него. Тот жалко улыбнулся:

— Такое впечатление, что все идет к тому, что ты погубишь себя. Послушай, сэр, не надо пистолета, а-а? Смерть одного человека ничего не решает. Выстрелив, ты первым делом погубишь себя. Выпущенная тобой пуля к тебе же и вернется.

Хорн промолчал. Что он мог ответить? Другие мысли занимали его в тот момент. Они были созвучны мольбам Ву, но выбора уже не было. Он явился сюда, чтобы сделать свою работу, и он ее сделает.

— Человек с ружьем, — неожиданно подала голос Лил, — очень опасный попутчик.

— Ты, как всегда, права, — вздохнул Ву. — Как всегда…

В следующее мгновение старик как-то очень ловко подхватил свой чемоданчик и с неожиданной легкостью бросился наутек. Он одним прыжком одолел невысокую стену. Хорн дернулся, но его руки в тот момент были заняты пистолетом. Наконец он привел оружие в боевую готовность, высунулся из укрытия и повел стволом в сторону шумов и шорохов, производимых беглецом. Было поздно: старик и попугай уже смешались с толпой внизу. Хорн прицелился, но стрелять не решился. У него была возможность выстрелить только раз. Тут наемник усмехнулся — вот какую цену он заплатил за излишнюю доверчивость и мягкость. Поделом! Этот узкоглазый старикашка уже, наверное, докладывает начальнику караула о наемном убийце, затаившемся в кустах.

Что теперь делать? Ничего. Хорн пожал плечами. Что ему остается — только ждать.


Из летописи

Тайну не сохранить… Как ни пытайся!

Природа, казалось бы, надежно хранит свои секреты, но разум сумел проникнуть и в межатомное пространство. Там он нашел ключ к разгадке. Каждый раз, когда перед взором любопытствующего человека начинала маячить очередная загадка, в конце концов он находил пути, чтобы приоткрыть завесу.

Только один секрет стойко держался на протяжении почти тысячи лет.

Сколько храбрецов погибло, пытаясь проникнуть в тайну Эрона! Сколько их было — ученых, шпионов, авантюристов, патриотов, профессионалов и любителей!.. Собственно теория, математическое обоснование, технические детали были изложены в многочисленных научных трудах. Захваченные инженеры и техники могли возвести терминалы, однако соединить пока не удавалось никому, кроме эронцев. Не хватало одной небольшой детали, неуловимой, невесомой. Разгадки…

Есть много способов сохранить тайну, но все они в конце концов представляются ненадежными. Есть только одно верное средство — чтобы разгадку никто не знал. Но это кажется невозможным — секрет межзвездных туннелей существовал. Они плодились, сеть расширялась.

Кто-то ведь должен владеть им! Кто? Главы директоратов? Генеральный управляющий? По крайней мере один из них всегда появлялся в новоиспеченном терминале перед открытием трубы.

В чем же тайна? Где она хранилась? Кто носил ее в своем сознании? Никто не мог сказать наверняка. Эрон умел хранить свои тайны. В этом был смысл. Если люди научатся прокладывать туннели сквозь межзвездное пространство, кто будет платить высокую пошлину за право пользоваться ими?..

Глава 5. НАЕМНЫЙ УБИЙЦА

Невыносимо медленно тянулись секунды. Хорн все ждал, когда же внизу поднимется тревога, огромные охранники побегут в ту сторону, где он скрывался. Однако на площади все было тихо — точнее, шумно и весело. Разряженный люд разгуливал между павильонами, где, по-видимому, были собраны самые разнообразные развлечения. Рукоятка пистолета впилась в ладонь — Хорн с трудом оторвал ее от вспотевшей ладони, размял пальцы. Потом отважился высунуться из своего укрытия. Тут он и увидел Ву и Лил.

Старик взгромоздился на свой чемодан и неожиданно зычным голосом созывал публику. Орал так, что какие-то фразы отчетливо долетали до Хорна.

— …короли пространства! Господа инженеры всемогущего Эрона! …все сюда! Одна из увлекательнейших тайн матушки-Земли. Спешите увидеть невиданное чудо, услышать неслыханное диво!..

Лил покорно сидела у него на плече и время от времени, удерживая равновесие, взмахивала крыльями. При этом птица что-то зорко высматривала в толпе! Поживы у этого псевдопопугая, решил Хорн, здесь вдосталь. Все в толпе были разодеты так, что рябило в глазах. О килограммах и говорить нечего! Каждый из эронцев считал своим долгом украсить бриллиантами цветастые, переливающиеся всевозможными тонами наряды. Меха, шелк, золото — что только не мелькало в толпе!

— …птица с человеческими мозгами! — продолжал кричать Ву. — Обладающая удивительными математическими способностями… даст верный ответ на самую трудную задачу. Только задайте ей вопрос — и ответ немедленно готов!..

Какая-то матрона в пурпурном, подобном сари, одеянии ткнула усыпанной бриллиантами тростью попугая и что-то — Хорн не расслышал — сказала при этом. Лил взлетела с плеча и принялась пронзительно выкрикивать:

— Дважды два — четыре! К четырем прибавить четыре будет восемь! Восемь прибавить к восьми…

Ву взмахнул рукой. Попугай тут же замолчал.

Высокий, плотный эронец протолкался вперед и четким, поставленным голосом задал задачу. Судя по украшавшей его тунику большой, усыпанной драгоценными камнями звезде, он являлся офицером космического флота.

— Слушай, тварь. Определи элементы синэргетической кривой унитронного транспортного средства, входящего в бинарную Джи-суб-4 систему под углом в 46 градусов в проекции на плоскость эклиптики. Корабль готовится совершить посадку на планету типа масс-18, орбита которой относится к классу Е-3. Предельное торможение не более 80,8. Планета находится в восьми градусах от предполагаемой точки приземления.

Ву быстро повернулся и принялся что-то шептать попугаю, однако тот не послушал его и, перелетев на плечо пьяненького офицера, заговорил, точно копируя его голос:

— Кривая должна быть подобна типу V, с 18-кратным увеличением фактора е; плюс точка коррекции о-о-де-вять-четыре.

Испуг нарисовался на лице офицера.

— Однако полное решение поставленной задачи невозможно, — продолжил попугай, — так как подобный маневр приземления нельзя назвать разумным. Планета с орбитой Е-3 типа масс-18 в состоянии Джи-суб-4 совершенно не стабильна. Действительно, через четыре часа она должна врезаться в местное светило.

Челюсть у офицера отпала. Несколько мгновений он стоял оцепенев, потом судорожно полез в карман, достал портативный компьютер и лихорадочно принялся набирать цифры. Лил перелетела на плечо к Ву. Хорн улыбнулся, заметив, что крупный алмаз, красовавшийся в центре офицерской звезды, исчез. Ну и парочка!

В этот момент площадь огласили звуки горнов. Многочисленная толпа тут же замерла и, словно странный многоглазый зверь, уставилась на Хорна. Это было жуткое ощущение. Наемник сразу нырнул в свое укрытие и там затаился, сжался в комок. Однако бежали секунды, но ни взбудораженных криков, ни выстрелов, ни отрывистых приказаний не доносилось до него. Он, если сказать откровенно, несколько потерял присутствие духа, однако старая закалка помогла унять расходившееся сердце, успокоить мысли. Чем дальше, тем невыносимее становилось ожидание. Наконец он не выдержал и приподнял голову.

Трубы ревели по-прежнему. Рядовые гвардейцы стелили ковры, которые должны были обозначить пять подходов к временному возвышению. Денебские копьеносцы стронулись с места и попарно, разделившись на пять отрядов, направились к коврам — там, по-видимому, они должны были занять свои посты. Все они были в голубых, украшенных эмалью доспехах. На головах — шлемы, над которыми развевались синие плюмажи. Однако не эти наряды поразили Хорна. Он беззвучно присвистнул, увидев, какими гигантскими шагами шествуют эти разряженные, похожие на истуканов великаны. Между тем над площадью — в метре над каменными плитами — проплывал странный, похожий на торпеду аппарат. Он как раз и привлек внимание толпы. В нем находился какой-то человек. Хорн припал к телескопическому прицелу. Человек был молод, он не спеша вышел из аппарата и строевым шагом направился к платформе. Там он легко взбежал по ступеням и поклонился по очереди на все четыре стороны. Хорн отметил, что парень крепок, мускулы бугрились на руках и груди. Ноги тоже были сильны… Во время поклонов буря аплодисментов пронеслась над площадью.

Он был истинный эронец — рыжеволосый, златокожий, надменный. Он и улыбался с тем же присущим всем эронцам легким презрением к окружающему. Хорн сразу узнал его — это был Ронхолм, глава Директората торговли.

По второй ковровой дорожке — она была зеленого цвета — к возвышению с тем же невозмутимым величием приблизился сухопарый, узколицый управляющий Директоратом транспорта Фенелон. Глаза были глубоко утоплены в глазницах. На толпу он смотрел с нескрываемой властностью — перед таким повелителем любой склонит голову. Разве что взгляд его неприятно колюч, что-то звериное промелькивало в нем.

Затем церемония пошла быстрее. Следом к началу оранжевой дорожки подплыл аппарат, в котором находился Матал, главнокомандующий вооруженными силами Эрона. Был он невысок, плотен, даже мешковат. Когда Же повернулся в сторону Хорна, тот различил жирные, обвисшие щеки, двойной подбородок. В прицел было видно, что Матал просто тает от доставшихся на его долю криков восторга и аплодисментов. Сытое удовлетворение проглядывало в его маленьких заплывших глазках. Жаден и любит поесть, решил Хорн.

Теперь пришел черед черному цвету. Этот цвет, по обычаю, символизировал службу безопасности, а в тот день самого Душана. К подножию он добрался на спине громадного, двухметрового в холке охотничьего пса. Зверь был угольного цвета. Ни единого пятнышка… Он подвез хозяина к нижним ступеням лестницы и, когда тот соскользнул с седла, уселся тут же, разинул пасть и высунул язык. Поднимался Душан медленно — толпа в тот момент замерла. Ни единого вскрика, ни хлопка, ни приветственного возгласа. Подобный прием был явно по душе этому темноволосому, сухопарому, высокому человеку. Он казался чужаком среди златокожего народа. Кожа его отливала нездоровой желтизной, не имеющей ничего общего с золотистым тоном, который был характерен для истинных эронцев. Он был силен, этот чужак, как физически, так и в более общем смысле. Этот не знает ни жалости, ни сомнений, отметил про себя Хорн. К тому же похотлив… Его агенты шныряют по всем закоулкам империи. Власть его была скрыта, но приближалась к абсолютной. В том-то и была загвоздка: почему Душан никогда открыто не стремился к верховной власти. Возможно, вся борьба происходила под ковром или были какие-то таинственные обстоятельства, которые изначально запрещали ему получить пост Генерального управляющего.

В этот момент Душан внезапно глянул в сторону Хорна. Тому показалось, что взгляд начальника службы безопасности впился прямо ему в душу. Это было жуткое ощущение, и наемник машинально спрятал оружие, пригнул голову. Не в силах справиться с разгулявшимся сердцем, он замер, ожидая шума, толкотни солдат, посланных захватить его. «Хорошо, если пристрелят, — с тоской подумал Хорн. — Все равно живым я им не дамся!» Секунды шли, а на площади все также стоял приглушенный гул, который после паузы перешел в свободный обычный шум толпы. Наемник решился наконец высунуть голову. Тревога оказалась напрасной. Вот что напугало его — солнечный зайчик! Лучик, отразившийся от какого-то стеклышка… Удивительно, неужели старик не выдал его? От подобного благородства на душе стало еще тревожней.

Тут подоспел повод для новой тревоги. Где-то поблизости, вверху и чуть в стороне, что-то отчаянно заскрипело, потом зашуршало — он опять невольно втянул голову в плечи. Корабль, который все еще висел в сотне метров от него, чуть покачнулся — оттуда выдвинулся трап, по которому к золотого цвета дорожке спустилась женщина в свободном, того же тона платье. Руки ее были оголены до плеч. Унитронный аппарат ей не понадобился — она добралась до возвышения пешком. Время от времени женщина приветствовала толпу взмахом руки. Это был тонкий расчет — так она собирала куда больше восторженных криков, ликующих возгласов и аплодисментов. Толпа не скупилась на приветствия. Хорн, затаив дыхание, глядел ей в спину. Вот она, Вендре Кохлнар, глава Директората, отвечающего за коммуникации, а попросту за создание новых звездных туннелей. Была ли она так же красива, как ее изображение на монете? Хорн загадал: если да, то все, о чем он мечтал, исполнится. Но это невозможно! Такой женщины не может быть на свете.

Вендре поднялась на помост и, вскинув руку, медленно повернулась. Хорн открыл рот, забыл о пистолете — невозможное случилось. Мало сказать, что она была прекрасна. Вендре была обольстительно хороша. Более того, была в ней какая-то разумная — материнская? — сила, которая сразу отличала симпатичную потаскушку от знающей себе цену, умной и приятной во всех отношениях женщины. Была в ней какая-то необъяснимая глубь. Другое дело, что таилось в этой провальной, манящей красоте — смерть или возрождение, но она была, была…

Гром аплодисментов встретил ее появление на сцене, где должно было разыграться главное представление праздника. Она склонила голову перед публикой — та же лента, украшенная бриллиантами, поддерживала ее рыжие густые волосы. Когда она выпрямилась, взгляд ее, казалось, коснулся Хорна. Все те же карие глаза… Хорн отвернулся.

Горны вдруг заиграли во всю мощь, на самых высоких тонах. Неожиданно все стихло. Серебристого цвета аппарат подплыл к серебряной ковровой дорожке. Оттуда, поддерживаемый двумя громадного роста гвардейцами в отливающих серебром латах, вышел Генеральный управляющий. Копьеносцы подхватили его под локти и легко отнесли к лестнице, где осторожно поставили на ступеньку.

Хорн испытал недоумение: что творилось с Кохлнаром?

Генеральный управляющий, однако, самостоятельно поднялся на возвышение. Наемник припал к прицелу. Точно, Гарт явно испытывал проблемы со здоровьем — вон как судорожно он вцепился в перила, мелкие бисеринки пота выступили у него на лбу. Батюшки, да у него брови подрисованы! И румянец на щеки наведен… Все равно морщины, обмякшую кожу, бледность, испарину не могла скрыть никакая косметика. Но какое лицо! Какой властный взгляд! Недаром Кохлнар всегда славился железной волей, тонким, расчетливым умом. Как иначе он смог бы столько лет держать в узде эту свору властолюбцев?.. Однако всему приходит конец — и Гарту тоже. Его, Хорна, задача — помочь Генеральному управляющему поскорее отойти в мир иной и тем самым освободить место кому-то другому. Кому, это его не касается. Кохлнар разгромил Плеяды — он должен получить свое. Вот и все, что ему следовало знать. Конечно, если все произойдет, как задумано, это будет серьезным потрясением для компании, а значит, и для Эрона. Демон раздора будет выпущен из бутылки. Хорн всегда считал, что то, что плохо для Эрона, хорошо для Плеяд, а значит, и для него, Хорна. Игра, на первый взгляд, незамысловатая, однако смертельно опасная, и Алан не надеялся сохранить голову. Разве что повезет… Но сколько ему может везти? Он прикинул: благополучно пересек пустыню — это было трудно, но в принципе возможно; затем повстречал старого придурка китайца — тоже, считай, улыбка судьбы. Окидывая внутренним взором пройденный путь, Хорн ясно осознавал, что без старика и его удивительного пернатого псевдоморфа он бы никогда не добрался до обелиска в честь победы, никогда бы не занял такую удобную позицию для стрельбы. Подобное везение уже никак нельзя было отнести к игре случая, и как бы китаец ни прикидывался, что только под угрозой оружия помогает Хорну, все-таки в этом приключении угадывался некий тайный подтекст. Или умысел?.. С этим стоило разобраться. Но не сейчас… В эти минуты ему следует подыграть этому таинственному «подтексту» и пульнуть точно в цель. Ну, за этим дело не станет. Вся эта круговерть была захватывающе интересна, выжить в ней представлялось совершенно невозможным, но попробовать стоило, и это придавало жизни особый аромат. Кто-то, наверное, сочтет его неисправимым глупцом, но без подобной сольцы жизнь, в общем-то, была не в радость.

Судьба играет с человеком… Хорн усмехнулся, глядя на седовласого, пытающегося сохранить достоинство и власть человека. В минуты триумфа, на вершине славы, в присутствии героических руин, попирая стопой тысячелетнюю историю человечества, ощущая себя завершителем его истории, хозяином галактики, удивительно чувствовать, что твой час пробил, — это может свести с ума. Как ни цепляйся за жизнь, как ни сокрушай звезды, что ни предпринимай, но удержать под своей властью это обрюзгшее, обессилившее тело он уже не в состоянии. Тоже своего рода шутка…

Между тем главы директоратов рассаживались по отведенным им креслам. Устраивались они спиной к публике и лицом к исполинскому монументу. Кохлнар, с трудом опустившись на сиденье, судорожно вцепился в подлокотники. У него даже пальцы побелели от натуги… То-то удивился Хорн, когда его голос — мощный, ровный, подчеркнуто молодцеватый, чуть подрагивающий от волнения — вдруг зазвучал над площадью.

— Граждане Эрона! — объявил Генеральный управляющий. — Сыновья Земли!.. Мы собрались здесь для того, чтобы в первую очередь отпраздновать победу человеческого духа. Не Эрона, — нет! Но величие и несгибаемость существа, которое когда-то появилось на этой планете и, преодолев все трудности и лишения, не только шагнуло к звездам, но и простерло над ними свою длань. В истории человечества было множество сражений. Кто только не выходил на поле брани, чтобы решить для себя вопрос — быть или не быть! Все было — и победы, и поражения, но чем шире шагал человек, тем быстрее забывались эти битвы. Уходили в тень племена, народы, государства, империи… Одно только оставалось нетленным — дух! Его победы, торжество света над тьмой, по сути, и составили летопись, по которой можно судить, как далеко ушел человек от первобытного состояния. Вот для чего мы сегодня собрались здесь!.. Чтобы отпраздновать очередную славную страницу в этом своде, которую мы заполнили собственными руками. Чтобы оценить величие, достигнутое нами, позвольте сначала вернуться к истокам.

Он сделал паузу, незаметно перевел дыхание. Кое-как справившись с одолевающим бессилием, он нажал кнопку на пульте, вделанном в подлокотник кресла. Черная полусфера быстро обрела пронзительную ясную глубину, в которой обозначилась обширная область свободного пространства: мириады звезд, сведенных в многочисленные галактики, облака межзвездного газа, истекающие светом и совершенно непрозрачные. Как мог судить Хорн, перед зрителями предстала начальная стадия создания вселенной. Изображение было трехмерным, потрясающе живым…

Неожиданно из глубины космоса на зрителей надвинулась обширная спиралевидная галактика. Ее рукава широко раскинулись в прозрачной угольной мгле. Чуть ниже, ближе к левому краю сцены, предстала главная звездная последовательность, заполненная изображениями настоящих звезд. Тут же были приведены основные данные эволюции светил. Между тем в первобытном космосе сжимались красные гиганты, взрывались новые и сверхновые звезды, сгустки космической пыли конденсировались в планеты. Одна из них, входящая в систему, рождающуюся в окрестностях желтой звезды, выдвинулась на первый план. Это была Земля. На противоположной стороне изображения точно такие же изменения происходили еще с одной планетой. С Эроном, догадался Хорн.

— Вот он, вектор развития, — над площадью вновь раздался голос Кохлнара. — От хаоса к упорядоченности и затем к живым формам.

Он нажал еще одну кнопку, и треть объема, к удивлению Хорна, как бы выдвинулась вперед. Здесь поплыли уже совершенно другие картины: Земля в своем изначальном состоянии, затем первобытный океан, гигантские монстры, выползающие на берег подсохшей суши. Тропические, пропитанные влагой леса. Наконец, пещерные люди, собравшиеся у груды хвороста. Один из них с помощью кремня пытается добыть огонь. Вот первая искра упала на сухой трут, легкой струйкой потянулся вверх дымок, и следом робкий язычок пламени сверкнул в темноте. Картины начали сменяться, как в калейдоскопе. Вот древние охотники гонят мамонта к яме-ловушке, бородатые пахари ковыряют землю деревянной сохой, собирают хилый урожай, следом по пыльным дорогам замаршировали римские легионы. Конница кочевников, широко раскинувшись по полю, пошла в атаку на строй рыцарей. Империи рождались и гибли, кровь лилась рекой, катаклизмы сотрясали землю, воды океана шли штурмом на твердь, но сквозь все эти ужасы ясно проступало постепенно изменявшееся лицо человека. Густая, лохматая борода сменилась аккуратно подстриженной бородкой, затем совсем гладкое лицо явилось перед зрителями. Наконец человеческий облик растворился и на его месте предстали башни Санпорта, устремленные ввысь, а справа возник образ человека, который, по преданиям, был прародителем златокожего народа. Это был Рой Келон. Он стоял у створки, прикрывавшей вход в первый межзвездный туннель.

— Ради этого, — провозгласил Кохлнар, — человек страдал, терпел невзгоды, упорно трудился.

Он нажал на следующую кнопку. Теперь в прозрачном объеме открылся вид на другую планету. Хорн сразу узнал ее.

Эрон… Его ни с чем не спутаешь. Вращающийся в космосе шар был похож на утыканную остриями сферу, которая была вознесена вверх, в самую зыбкую голубизну. Только если на модели шар казался ощетинившимся ежом, то в натуральном изображении золотые нити, исходящие от Эрона, тянулись во все стороны далеко в глубь свободного пространства. Здесь они начинались и, по существу, оканчивались. Самые дальние уголки империи были связаны только с Эроном. Красные гиганты, массивные сверхгиганты, белые карлики и тусклые красные, бело-голубые, белые, желтые звезды — все они были увязаны в плотную сеть с центром в Эроне. Самая толстая труба, одолевшая галактические просторы, вонзилась в сердце исполинского Канопуса.

«Действительно паук, — вздохнул Хорн. — Без конца плетет и плетет свою паутину. А то затаится и ждет, откуда докатится легкое шевеление? Где появилась новая жертва?»

Златокожие, собравшиеся на площади, дружно скандировали: «Эрон! Эрон!» Их ликующие выкрики эхом отражались от ближайших холмов.

— Да, Эрон! — тоже воскликнул Кохлнар. Его ревущий голос перекрыл ликующие возгласы толпы. — Но прежде всего — человек! Вот наша величайшая ценность. За нее мы идем в бой. Мы сражаемся за то, чего ему удалось добиться, — за межзвездную цивилизацию. Да здравствует Эрон!.. Именно здесь человек подошел к пику своей эволюции. Здесь он создал культуру, которая не знает себе равных на расстоянии в пятьсот световых лет от нашей родины. Всего этого человечество смогло добиться только благодаря Эрону. Вот она, недавняя в этом ряду победа Эрона. И, надеюсь, далеко не последняя…

Он еще раз нажал на кнопку.

В прозрачном объеме возникло изображение созвездия Плеяд. Следом возникло широкое поле, за пределами которого были видны еще дымящиеся руины последнего оплота обороняющихся. Падение Кварнона-4 все присутствующие на площади встретили приветственным гулом. Теперь на том же поле появился маленький плотный человек, который стоял на коленях перед высоким, казавшимся непобедимым Кохлнаром. Пленником был Питер Сэйр. Он, опустив голову, рассматривал акт о капитуляции, который протянул ему Генеральный управляющий. Позади Сэйра, также на коленях, выстроенные по подразделениям, стояли пленные. На заднем плане просматривались многочисленные заводы, на которых день и ночь трудились рабы. Над ними кружили черные, окантованные на носу и корме золотыми ободьями боевые крейсера Эрона.

— Победа! — еще раз провозгласил Кохлнар. — Но не ради Эрона. Ради человека! Тот, кто выбрал Эрон, выбрал не империю, не насилие, но великую будущность, которая предстоит человеку. Вот каков наш ответ на вызов злобных врагов, обстоятельств и самого космоса! Эрон воплощает общечеловеческое стремление распространиться дальше и выше, стать сильнее! Наша цель — объединить звезды, в этом мы видим нашу главную задачу. Вот в чем заключается миссия Эрона, вот что придает нам силу. Мы пришли и взяли то, что принадлежит нам по праву. Это наше, — он театрально указал пальцем на изображение, — наследство. Теперь в честь такого торжественного для всех нас дня позвольте мне открыть только что проложенный межзвездный туннель, соединивший две самых дорогих для нас планеты — Эрон и Землю.

Кохлнар с трудом поднялся и шагнул вперед, в сторону ближайших к обелиску перил. Тут же поднялась Вендре, обняла его, помогла подойти поближе. Душан и Матал сопровождали Генерального управляющего справа, а Фенелон и Ронхолм слева. Наконец Кохлнар добрался до искусно украшенной резьбой ручки, воткнутой в также богато украшенный приборный щиток, и положил на него дрожащую руку. Сверху ее прикрыла Вендре, потом все остальные директора.

Тишина стояла такая, что слышен был зуд неугомонных насекомых. В следующее мгновение хозяева Эрона опустили ручку, и из ничего в мгновение ока из восточной грани черного куба выпорхнуло золотистое продолговатое свечение, тут же оформилось в блещущий бледным золотом цилиндр, который распространился в голубом небе. Труба была в диаметре около сотни метров — так решил Хорн, сравнив ее размеры с диаметрами корпусов причаленных поблизости кораблей. Хорн проводил туннель взглядом — вот он пересек расстояние почти в тридцать световых лет и уперся в приемную станцию на Эроне.

Земля и Эрон оказались связаны во второй раз, однако на этот раз пуповина была слишком обременительна для старушки-Земли, когда-то породившей такое ненасытное дитя, каким оказался Эрон. Не для того, чтобы возродить планету, напоить ее высохшие земли-груди живительной влагой, был проложен этот туннель, а совсем наоборот. Хорн горько усмехнулся. Видимо, у этого ненасытного кровопийцы Эрона возникла какая-то надобность в матушке-Земле, вот он и впился острыми зубками в ее ссохшееся тело. С него станется… По крайней мере, все те миры, к которым были протянуты подобные трубы, очень скоро приходили в упадок.

Удивительно, подумал Хорн, как иногда сила превращается в слабость. Будучи сильнее всех в обитаемой части вселенной, Эрон тем не менее оказался самым зависимым от других миров. Стоит прервать несколько туннелей, как он задохнется, в системе начнутся сбои, она пойдет в разнос… Но как организовать подобную аварию? Этого никто не может сказать.

«И все же, — вздохнул Хорн, — надо отдать им должное. Эта труба — великолепное зрелище. Красивее не бывает…»

Он долго разглядывал золотистый цилиндр, пронзивший небо. Паривший в синеве кобчик нечаянно коснулся стенки цилиндра и, вспыхнув ярким факелом, пал на землю. Затем Хорн обратил внимание на часто посверкивающие искорки — это насекомые ударялись о сотворенное человеческими руками чудо.

Вот, что значит труба — мертвящая красота. Губящая все живое… Это было символично. Хорн усмехнулся. Радость для Эрона. Жуткая игрушка для жадного, гадкого мальчишки. Эх, дать бы ему по рукам!..

В этот момент он заметил, как денебские гвардейцы бросились к выходу с трибуны. Там поднялась суматоха. Хорн разглядел в прицел отбивающегося старика китайца, которого тащили под руки два великана. Ву судорожно вцепился в свой помятый чемоданчик. Лил не было видно, разве что сзади, на шее у Ву, посвечивал большой красный карбункул.

Хорн понимающе усмехнулся: до чего же хитрый старикашка! Вовремя сообразил, что мелкий воришка, которого посадили под замок, никак не может быть наемным убийцей. Он вновь перевел видоискатель прицела на возвышение. Высшие руководители Эрона подошли к самому краю платформы, чтобы поприветствовать публику. Толпа бурно выражала свой восторг.

Словно знак судьбы, по их лицам двигалось перекрестье прицела.

Вот молодой, насквозь отравленный гордыней Ронхолм. Его лицо раскраснелось, он не может и не желает скрывать удовольствие, которое доставляют ему крики собравшихся.

Тощему, сардонически усмехающемуся Фенелону глубоко плевать на эту бурю восторга. Он презрительно, даже несколько сожалея, посматривал на зрителей, подбежавших к тому месту, где собрались вожди.

Сияюще-прекрасная Вендре Кохлнар — ее, казалось, заботило только состояние отца. Тому с трудом удавалось высоко держать голову. Губы Генерального управляющего были растянуты в натужной улыбке, пот обильно выступил на лбу.

Словно глыба, неподвижно нависал над толпой Душан. Взгляд у него и в эти минуты торжества был по-полицейски пытлив и испытующ. Он как бы молча составлял реестр тех, кто, по его мнению, недостаточно активно приветствовал руководство компании, в ком испытываемый восторг в какой-то мере смешан с ленцой и скепсисом.

Наконец, жирный, коротконогий Матал. Этого, по-видимому, заботило только одно — чтобы число достававшихся на его долю изъявлений восторга было не меньше, чем у глав других директоратов. Его маленькие глазки пытливо перебегали с одно края площади на другой, как будто вели учет выплескиваемого энтузиазма.

Который из них? Это был праздный вопрос. Тот, за которого заплатили, для этого он и явился сюда. Но почему именно этого — вот что все время мучило Хорна. Он никак не мог решить эту шараду. Ясно, что его используют только в качестве орудия, которому, в общем-то, ни к чему задаваться подобными вопросами. Сделал дело — гуляй смело. Загвоздка была в другом: не уберут ли его сразу после того, как он нажмет на спусковой крючок? Исходя из этого, ему казалось очень важным знать, почему именно дряхлого, стоявшего одной ногой в могиле старика кому-то пришло в голову убрать. Суть заговора оставалась непонятной, а это внушало серьезные опасения за свою собственную судьбу. Конечно, те, кто заказывал убийство, вполне могли рассчитывать, что ему не уйти от службы безопасности. Но в этом случае они не могли ожидать, что он будет хранить молчание, пусть даже ниточка, ведущая вглубь, оборвется на нем. В любом случае это будет считаться заговором, а это уже куда более серьезное дело, чем преступление фанатика-одиночки, решившего отомстить за разгром Кварнона-4. Вот это да! Интересная мысль мелькнула в голове Хорна. А может, на том и строился весь расчет и, поймав его, он именно в таком образе будет представлен публике? Тогда выходит, что заказчики таятся где-то совсем рядом с Кохлнаром… Уж не сам ли Душан? С него станется.

Хорн лихорадочно обдумывал ситуацию. Если его догадка верна, то он будет нужен молодцам из службы безопасности только живым. Иначе никак не сохранить честь Эрона. Этот момент очень важен. Ладно, решил он, будем посмотреть, но сначала ухлопаем старикашку. Деньги взял, значит, стреляй! Перекрестье замерло на левой стороне груди Кохлнара. Хорн большим пальцем подкрутил колесико и совместил штрих на нем с отметкой, определяющей условия стрельбы в плотной атмосфере. Потом еще раз глянул через прицел. Пистолет, упертый в стену, был неподвижен. Кохлнар, казалось, разгуливал в нескольких метрах от него. Символ несокрушимости империи, не ведая о том, ждал исполнения казни.

Хорн не спеша нажал на курок. Выстрела он не слышал — только короткое шипение, да оружие чуть подбросило вверх. Наемник опять припал к прицелу. Несколько мгновений Генеральный управляющий стоял как ни в чем не бывало, разве что удивление постепенно проступало у него на лице. Затем он, как-то нелепо согнувшись, рухнул на забранный коврами помост.


Из летописи

Полеты к звездам…

Это было странное, горячее время, начавшееся сразу после падения межпланетной цивилизации. Казалось, силой неодолимого мощного взрыва людей раскидало по межзвездному пространству. Семена земной цивилизации были разбросаны в сфере диаметром несколько сотен световых лет. Жуткая была пора, полная борьбы и трудов, насилия и героизма.

Свершения тех лет теперь кажутся немыслимыми, лежащими за пределами человеческих сил, поэтому, может быть, вернувшихся со звезд — таких, как Рой Келон, — считали полубогами. Такие люди составили пантеон новой мифологии.

Вернувшиеся из странствий несли на себе и явные признаки эволюционных изменений. Долгие годы в повышенном поле радиации, чуждые миры, десятилетия одиночества отразились на их телах и сознании. На Земле они действительно казались людьми сверхъестественными, хотя трезвые головы после многочисленных исследований утверждали, что все изменения не более чем обычные отклонения от нормы. Пока, объясняли они, рано говорить о появлении сверхчеловека. Даже великаны с Денеба являлись просто разновидностью homo sapiens.

Даже златокожие с Эрона! Они рождались, проживали свой век, любили, производили потомство, как и все остальное человечество. Глупо утверждать свое превосходство на основании особой пигментации кожи и цвета волос.

Так, с веками, все больше и больше тревожил человечество вопрос: кого же можно назвать сверхчеловеком?

Златокожие знали ответ…

Глава 6. БЕГСТВО

Хорн, затаив дыхание, наблюдал за происходящим на помосте. На площади наступила гробовая тишина — она длилась совсем недолго, пока Вендре, встав на колени и припав к телу отца, не подняла заплаканное лицо…

Затем начался хаос!

Главы директоратов отшатнулись от убитого, только Вендре по-прежнему сжимала в руках его голову. Неожиданно она бросила взгляд в сторону, откуда, по ее расчетам, могла прилететь пуля. Хорн сразу убрал пистолет, сунул его под мышку. Его удивлению не было предела. Во взгляде женщины он прочитал благодарность!.. Однако теперь было не до сантиментов. Группы гвардейцев уже шустро двигались в ту сторону, где, по прикидкам, мог скрываться снайпер. Денебские копьеносцы тут же окружили на помосте правителей Эрона, прикрыв их своими телами. Последнее, что успел разглядеть Хорн, — это неподвижное тело гигантского черного пса, на котором приехал Душан. По-видимому, пуля, пронзив грудь Кохлнара, угодила в собаку.

В этот момент над площадью прозвучал громовой голос. «Это голос Душана», — сразу определил Хорн.

Тот вкратце и точно обрисовал случившееся, потом отдал распоряжения. Всем оставаться на своих местах, всякое движение запрещено. Двигаться позволено только гвардейцам и сотрудникам службы безопасности. Все они должны немедленно собраться у подножия монумента и поступить в распоряжение своих командиров. Катера, до сих пор безмятежно летавшие в воздушном океане, начали суетливо нырять к причальным шлюзам крейсеров и транспортников, к которым были приписаны. Кое-какие боевые корабли начали лениво всплывать в чистое небо. Группы гвардейцев, работая быстро и слаженно, принялись охватывать кольцом площадь. Поисковые отряды бросились в прилегавшие руины. Те же гвардейцы, что направлялись в сторону Хорна, уже добрались до опущенного трапа, ведущего на борт корабля, с которого спустилась Вендре.

— Генеральный управляющий мертв, — спокойно произнес Душан. Голос его прогремел над всей округой.

Только теперь до Хорна окончательно дошло, что он сделал. Все досужие рассуждения испарились сами собой. Он вдребезги разбил символ крепости Эрона — представителя его верховной власти. Он поднял руку на святое. Он, Хорн, посягнул на всесилие и безнаказанность, которым поклонялись златокожие. Он убил в них веру и надежду… За это его ждало суровое и неотвратимое наказание.

Психологический фактор также важен для спокойствия империи, как и технические атрибуты — количество боевых кораблей, заметное превосходство в вооружении. Всего этого у Эрона было вдосталь. Если прибавить к этому списку межзвездные туннели, то превосходство становилось подавляющим. Собственно, все это давало златокожему на: роду уверенность в завтрашнем дне. Всякий мятеж, вспыхивающий то на одном, то на другом конце галактики, безжалостно подавлялся. Эрон был способен в течение нескольких часов сокрушить любой мир. Вот только чего он не мог себе позволить — это оставить безнаказанным государственное преступление. Стоило дать послабление в единственном случае, и им уже не будет конца. Подобный либерализм в условиях, когда Эрон ничего не производил сам и все поступало к нему через звездные трубы, был недопустим.

Власть Эрона основывалась на мифе о всемогуществе этого государства-монстра. Все было в пределах его досягаемости — бунтующая планета в далекой галактике, мятежные мысли в головах рабов. Эта узда держала в повиновении куда крепче, чем унитронные орудия и служба безопасности. Эрон не может испытать горечи поражения — и он не знал неудач. От победы к победе, все вперед и вперед — таков был девиз империи. Естественно, даже маленькая, пусть случайная неудача должна была заставить задуматься миллиарды подданных, которые работали на небольшую в общем-то горстку златокожих. Тем более покушение на главу государства!

Таким образом, этот террористический акт приобретал неслыханную политическую остроту, а Алан Хорн помимо своей воли стал преступником номер один на всем протяжении Млечного Пути и соседних галактик.

Хорошенькое дельце, вздохнул он. Точнее, дерьмовенькое!.. Если бы жажда мести и гнев толкали эронцев на поиски преступника — это было бы полбеды. Страсти со временем улягутся, по инстанциям может пойти удобоваримая для вышестоящего руководства информация. Когда же поиски преступника превращаются в политическую, первостепенной важности проблему — пиши пропало. Рано или поздно найдут. Тут писульками не отделаешься — его будут искать вечно, целенаправленно, шаг за шагом. Конечно, найдут, куда он денется. Может, лучше сразу, сейчас, вот здесь? В этой паршивой яме?.. Найдут труп, опознают, объявят во всеуслышание, что преступник не смог вынести тяжести содеянного и покарал себя сам. Это был бы для них наилучший исход. Вот как могуч Эрон, что даже закоренелый негодяй, каким является террорист, посмевший покуситься на главу государства, осознав содеянное, наложил на себя руки. Для их пропаганды лучшего случая не найти.

Хорн облизнул губы — ну, попал в положение!.. Ладно, пора сматываться. Для начала будет лучше, если он не сразу попадет в лапы этих доблестных гвардейцев. Интересно, сколько они будут искать вход в туннель? Думается, недолго, но и эти несколько минут — хорошая фора. Хорн пополз через кусты, потом, согнувшись в три погибели, добрался до щели, ведущей в подземелье. На мгновение прикинул — может, стоит замаскировать устье, потом решил, что это напрасная трата времени.

В темноту он бросился неторопливой рысью — ориентировался на подрагивающий свет факела, который воткнул в стену. Дальше помчался с факелом в руках. Вернее, побежал в среднем темпе, при котором мог одолеть значительное расстояние. Когда ноги вступают в соревнование с межзвездными крейсерами, спешка ни к чему. Ему еще надо будет пустыню одолеть, а это испытание потруднее, чем бег по темным пустынным туннелям. Легко было рассуждать на эту тему, но стоило Алану услышать позади себя какой-то неясный шум — ему даже крики почудились, будто гвардейцы нашли вход в туннель, — как он не выдержал и припустился во всю прыть. Страх подгонял его, безмерный, панический…

Только через некоторое время он обнаружил, что туннель что-то слишком резко идет под уклон. Он остановился, перевел дух, огляделся. Неужели он попал не в тот туннель? Он заблудился?.. Хорн еще немного прошел вперед и уткнулся в озерко, заполненное черной стоячей водой. Такого препятствия он не мог припомнить. Точно, заплутал! Поддался страху, бросился сломя голову — и заблудился!..

Он повернул назад. В первом складском помещении он попытался точно воссоздать в памяти путь, по которому они добрались сюда. Где-то здесь у входа в разыскиваемый туннель должен валяться большой булыжник. Вот он! Теперь большой завал, за которым прятался вход в нужный проход. Он повеселел, не пожалел нескольких секунд, чтобы заложить камнями узкий лаз за собой. В этот момент факел мигнул и погас. Дальше Хорн бежал в полной темноте, непонятно зачем сжимая в руке потухшую головешку. Наконец способность ощущать опасность вернулась к нему, он начал различать посторонние звуки. И вовремя! Едва слышимая редкая капель окончательно отрезвила его. Где-то впереди должен быть провал, через который перекинута ферма. Стоп, сейчас самое время вновь зажечь факел. Так и есть — в нескольких метрах впереди широкой-, набитой мраком пастью чернел провал. Ноги у Хорна мгновенно ослабли, он несколько секунд с места не мог сдвинуться. Он заставил себя шагнуть вперед, наступить на край металлической фермы, перекинутой через провал. Всего несколько часов назад он с легкостью пробежал по ней… А сейчас никак не мог заставить себя сделать еще один шаг. Вспомнил Ву, ужас, отразившийся на лице китайца, когда он начал раскачивать узкий мосток. Что же с ним, с бесстрашным Хорном, произошло? Ответ был ясен: этим утром, направляясь на праздник, он не ведал, что такое страх, а теперь это чувство обрело реальные очертания. Он знал, что спасения нет. Знал, что ждет его в случае, если попадет в руки ребят из службы безопасности… Это знание обременяло, камнем висело на ногах. Вот и сердце до сих пор не может успокоиться, не может восстановиться дыхание, руки подрагивают. О ногах лучше не вспоминать…

«А за спиной, — Хорн нашел в себе силы усмехнуться, — смерть. Впереди — неизвестность. Передо мной — провал, где до дна очень далеко. Выбирай!» Он собрался с силами и, стиснув зубы, не глядя под ноги, перебрался на другой край. Здесь уже не мог сдержать рвущийся из груди ужас. Паника вновь охватила его — он сломя голову бросился бежать. Успокоило его легкое зыбкое мерцание, открывшееся впереди. Дневной свет — вот что мгновенно и напрочь избавило от страха. Прежние хладнокровие и сметка вернулись к нему. Он не торопясь затушил факел, затем спрятал его — зачем, не смог бы объяснить. Так, для порядка…

Долго он сидел перед выходом из туннеля — прислушивался, приглядывался, принюхивался. Вокруг все было спокойно. Сердце билось ровно, в руках ощущалась прежняя сила. Он сидел, приглядывался к пустыне и все раздумывал, что же случилось с ним в подземелье. Словно он был не он. Теперь все вернулось на круги своя.

Перед ним сразу за зарослями колючника открывалась небольшая зеленая долина, половина ее скрывалась в красноватой пыли. Солнечный круг уже почти касался вершин выступающих скал — еще немного, и светило уйдет на покой. Наступит ночь. Это его время. Хочешь не хочешь, но он должен пересечь пустыню за одну ночь. Другого шанса не будет. Итак, если прежде пустыня была ему врагом, то теперь — по крайней мере, на эту ночь — она станет ему другом.

Однако прежде всего он должен поесть. Этот день окончательно вымотал его. Желудок сводит от голода… Надо запастись силенками.

Он еще раз внимательно оглядел открывшийся его взору оазис. Удивительно, как он мог сохраниться в пустыне. Ответ был прост. Хорн вспомнил струившуюся по особым желобкам, проложенным на полу в туннеле, воду. На выходе было сухо, значит, вода где-то пробила себе другой путь. Осторожно, затаив дыхание, он выбрался из кустов и принялся спускаться по каменистому склону. Точно — из-под нависшего обломка скалы выбивался ручеек и бежал вниз в небольшую ложбину, густо поросшую кустарником. Там даже виднелось несколько деревьев. Хорн забрался поглубже в заросли, понаделал из лиан и срезанных веточек силков, расставил их по всей долине, тщательно замел свои следы, потом отправился вниз по течению. Скоро он набрел на небольшое озерко, образовавшееся возле запруды, сложенной из опавших древесных стволов, веток и нанесенных сверху камней. Тут же на берегу, под сенью пышно разросшегося дерева, он скинул сапоги, ветхую, разорванную в нескольких местах рубашку, прочую одежду и погрузился в воду. Купался долго — никак не мог заставить себя вылезти на берег. Долго оттирал жирной грязью тело, нырял, фыркал от удовольствия. Наконец решил — хватит! На берегу, снова водрузив на тело тяжелый пояс с деньгами, накинув на плечи рубашку, натянув штаны, он почувствовал себя заново родившимся. Теперь бы поесть… Но прежде побриться. Щетина раздражала его. Он глянул на свое изображение в спокойной воде, достал карманный нож, наточил его на плоском камне и взялся за дело. Минут через пятнадцать Хорна было не узнать — щеки, подбородок были иссиня-белы, что особенно заметно на фоне смуглого лба и носа; И рот у него оказался совсем не плох. Красивый, чувственный изгиб губ… Хорн одобрил свое отражение. Вот только сохранить бы это личико в целости и сохранности. Дожить бы до лучших времен!..

Ему страстно захотелось жить — до истерики, до жгучего желания завопить, объявить во всеуслышание, что они не смеют касаться его такого молодого, крепкого тела! Не смеют бить дубинками по такой разумной, удачливой голове, которая выдумала все эти хитрости. Ему нельзя ломать ни руки, ни ноги, нельзя бить по животу. Молодой здоровый эгоизм проснулся в нем, заговорил в полный голос и тут же увял. Стоит только попасть к ним в руки, и дубинками ему тогда не отделаться… Это была жуткая мысль, нельзя было давать ей волю. Хорн вздохнул, подумал о том, что он сотворил нечто такое, что считалось невыполнимым в принципе, так что и наказание ему выпадет соответствующее. Но для этого его надо сначала поймать, а в этом он им не помощник. Ловите, дяди. Поймаете — я ваш, а пока…

О жертве он даже не вспоминал. Когда же подобная мысль приходила в голову, Хорн только плечами пожимал — Кохлнар получил то, что давным-давно заслужил. Руки у него по локоть в крови. Это соображение как раз и придавало силы, подымало боевой настрой. Он один против всей громады Эрона. Действительно, дело это не простое. Политическое… И Хорн многозначительно, выпятив нижнюю губу, часто тряс головой. Смех смехом, но он должен уйти от преследования. Не столько впечатляет убийство, сколько безнаказанность. На этом стоит любое государство. Безнаказанность есть форма поощрения. Это не им сказано, но сказано точно. Вот так, на одной чаше весов вся мощь Эрона, на другой — его страстное желание выжить и стремление дать урок этому обожравшемуся чужим добром кровососу.

Гладко было на бумаге, грустно рассмеялся Хорн, обнаружив, что все ловушки пусты. Выходит, он остался без еды? Ладушки, что же у него есть? Полная канистра свежей, вкуснейшей в мире воды. Это было немало. Все же перспектива двигаться пехом, на ночь глядя, огорчила его, однако горевать времени не было. Пора было в путь-дорогу.

Он направился вниз, по берегу выбегающего из запруды ручейка. Скоро, добравшись до второго скального откоса, Хорн обнаружил, что вода уходит в промоину, через которую было куда сподручнее спуститься к подножию обрыва. Тут еще какое-то странное завывание начало досаждать ему. Хорн протиснулся в расселину и, помогая себе локтями, кое-где вставая на четвереньки, добрался до нижнего выхода. Вой, сотрясавший пустыню, заметно усилился. Наемник выглянул из расселины и замер — все небо над пустыней было заполнено боевыми кораблями. Они творили что-то несусветное. Только приглядевшись, трезво оценив происходящее, Хорн вдруг ясно осознал, что из этой переделки ему не выбраться.

Сгустившаяся полутьма была иссечена пучками света, бьющими из-под днищ кораблей. Лучи нарезали поверхность пустыни на огромные квадраты, чередующиеся с такими же ровными пятнами тьмы. Причем, вся картина поминутно менялась — туда, где только что был свет, приходил мрак.

Как только световой квадрат упал на то место, где он прятался за камнем, Хорн невольно вжался в гранит. Огромный корабль проплыл над ним, вокруг стало светло как днем. Что бы случилось, застань они его в голой пустыне? Все, считай тогда, что песенка его спета. Ладно, на этот раз он избежал опасности, но что дальше?

Кораблей, парящих над землей были десятки, если не сотни. Работая совместно, они превратили предночную пустыню в подобие шахматной доски. Причем принцип смены светлых и темных квадратов Хорн никак не мог уловить. Не сразу он сообразил, что они пользуются каким-то набором случайных чисел — запустили программу и бдят. Единственное упорядоченное движение в этом разгульном световом хаосе состояло в перемещении кораблей с одной позиции на другую. В этом деле недогляда нельзя было допускать.

Со стороны все это мельтешение представляло собой жуткое зрелище. Эрон сумел вывести в небо над пустыней мощь, с помощью которой можно было уничтожить небольшую звездную систему. Однако на что она использовалась? Это было характерно для Эрона, собственно как и для любой империи, — вера во всемогущество силы. Торжество мускулов!.. Хотя в этом случае подобная демонстрация — Хорн не колеблясь признал это — была малоэффективна. Конечно, поймать его они и при такой системе поисков могут. И все-таки!.. Поднимать весь космический флот сектора на ловлю какого-то завалящегося террориста — Хорну понравилось придуманное сравнение — по меньшей мере неразумно. Ясно, что не он один это понимает, в экипажах кораблей среди командного состава тоже немало разумных людей. Но попробуй они пикнуть… Есть инструкция или приказ — будь любезен действовать согласно изложенным в них пунктам. При подобной системе умение подчиняться, слепо действовать согласно букве приказа куда важнее, чем личная инициатива, не к месту проявленная доблесть. За инициативу куда чаще наказывают, чем поощряют, и этот урок хорошо усвоен командирским составом. Им предписано освещать пустыню — они и освещают, а дальше хоть трава не расти.

С подобным подходом Хорну приходилось сталкиваться очень часто, он и сам был не свободен от него. Однако это там, в строевых частях, потом в гвардии. Теперь другое дело, теперь он сам должен подумать о себе. Он внимательно вгляделся в работу висящего над ним корабля, который освещал участок пустыни, его наемнику следовало одолеть как можно скорее. Операторы работали нечетко — это стало ясно, как только освещенный участок зажегся слева от Хорна, а то место, где он прятался, попало в квадрат тьмы. Стыковки не было! Между освещенными и затемненными участками лежали мертвые полосы. В смене кадров Хорн быстро установил примерный маршрут, по которому ему надлежало следовать. Он мог ошибиться, но сидеть здесь до утра было смерти подобно. С первыми лучами солнца его участь будет решена. Эронцы начнут досконально прочесывать местность.

Беглец перевел дух, дождался новой смены квадратов и со всех ног бросился под уклон. Бежал от предварительного ориентира к ориентиру. При этом считал про себя. Добравшись до девяти, отыскал камень побольше и постарался слиться с ним. Расчет оказался верным — граница светового поля пролегла в нескольких метрах от него, оператору на корабле и в голову не пришло, что эта пара метров является чертой, отделяющей жизнь от смерти. Легкое отраженное сияние чуть коснулось спины Хорна, он замер. Сидел не дыша, отсчитывал…

Десять! Он со всех ног бросился дальше, к огромному останцу, под которым можно было спрятаться более надежно. Так и вышло. Нырнув под выступ скалы, он дождался смены. Теперь оператор осветил торчащую из песка скалу… Одним словом, прихватил лишний метр. «Теперь свети, свети», — как ребенок, обрадовался Хорн и тут же замер. Как только свет вокруг погас, он выглянул из укрытия — так и есть, издали до него долетел отрывистый басистый лай сторожевых псов. Алан пригляделся. Световая шахматная доска кончалась примерно через километр. Далее, по-видимому, шла полоса, охраняемая патрулями златокожих. Ему следовало подумать об этом. Что за облава без этих исчадий ада! Как бы он организовал наблюдение, имея под рукой таких свирепых помощников? Он бы погнал патрули по периметру вокруг всей столовой горы. В любом случае, обегая местность, собаки тут же учуяли бы свежий след и бросились в погоню. Тогда от них не уйти. Воспоминание о взлетевшем в небо незнакомце, исчезнувшем затем в их раскрытых пастях, накрыло его жутким холодком…

Что ж, план был хорошим и единственно возможным в условиях подступающей ночи. Как же обмануть собак? Вот еще какой вопрос взволновал его в ту минуту. Предположим, что линию патрулей с собаками он минует. Что ждет его дальше? Сплошной заслон гвардейцев с оружием на изготовку? Вполне возможно. А за гвардейцами?..

Вокруг заметно похолодало, однако Хорн время от времени вытирал пот со лба. Ситуация казалась безнадежной. Рано или поздно они заметят его. Если человек бросил вызов империи, он будет найден и распят. Почему-то именно это слово, такой вид казни пришли ему на ум. Его даже передернуло от страха и отвращения., . Не в пустыне, так где-нибудь в другом месте. Наступит день, откроется истина, и он будет схвачен. С первыми же лучами Душан организует прочесывание местности. Они здесь каждый камень перевернут.

Абстрактно Хорн соображал, что следует предпринять в такой ситуации. Стог сена — наихудшее место, где можно спрятать иголку. Наилучшее — в коробке, где иголки хранятся. Это была азбучная истина, но как применить ее к данному случаю? На песчаном пляже песчинку не отыскать. Никакая империя на это не способна. Выходит, человек должен укрыться среди подобных ему. Что, если?.. Попытка не пытка, решил он и, дождавшись очередной смены света, вприпрыжку бросился к следующему ориентиру. Помчался в пустыню. Добежал до ориентира и, не останавливаясь, побежал обратно. Густое облако пыли вздымалось за ним. Хорн скатился на дно высохшего русла и, улучив момент, бросился по направлению к столовой горе. В ту сторону, откуда он пришел…

Вой вверху усилился, рассыпался сначала на несколько голосов, потом в небе зазвучал многоголосый заунывный хор. Хорн мчался вперед, прикрываясь стеной. Дождавшись очередной смены, он побежал в ту же сторону. Облако пыли густыми клубами заволокло впадину. Теперь луч света, падающий сверху, из непроглядной темноты, уперся в полоску пыли и попытался пробить ее насквозь. Еще несколько лучей оказались направленными в то же место.

Действия Хорна смешали заранее установленный порядок освещения пустыни. Световые пучки с других кораблей потянулись к сухому руслу.

Между тем Хорн, изнемогая от быстрого бега, молил лишь об одном — только бы не сбиться с верного пути, найти ту зеленую долинку, в начале которой был спрятан вход в подземелье. Прежде всего следовало добраться до скальной стены — в этом ему помогали снующие лучи прожекторов. Порядок кое-как восстановился, пыль осела, и наблюдателям стало ясно, что там никого нет. Следовательно, инструкция опять вступала в силу, и корабли эронцев вновь принялись щупать пустыню квадратами света.

Наконец Хорн добрался до гранитного откоса. Теперь куда — влево, вправо? Определиться, сориентироваться было невозможно, значит, надо положиться на удачу. Ах, мать-удача, ты уже столько раз выручала меня. Подскажи и на этот раз.

Итак, в какую сторону? Он выбрал правую и поспешил вдоль стены. Несколько раз лучи света настигали его, однако Хорн каждый раз удачно маскировался, пока наконец не добрался до знакомых, милых сердцу кустов. Он нырнул в расщелину, здесь перевел дух. Обдумал положение. Из дали уже отчетливо доносился лай охотничьих псов. Сумел ли он обмануть собак? Кто может сказать? Даже если обманул, охотники быстро раскусят придуманную им хитрость. Загадка ли для них эта петля, которую он сделал по пустыне? Через какое время их можно ждать здесь? Думается, очень скоро. В любом случае ему надо хотя бы немного отдохнуть. Тем более что, кажется, его приключение на этом и окончится.

Когда и где оно началось?

Это был легкий вопрос. Он даже с некоторым удовольствием ответил на него: все началось в совершенно темной комнате на Кварноне-4. Конец всей этой истории случится здесь, в бесплодной пустыне, на древней Земле. Ну, разве что с какими-то небольшими поправками… На этот раз ему из переделки не выбраться, и план, придуманный им, — пшик, труха. Не более того…

Вот на какой вопрос он ответить не мог — за каким чертом надо было убивать человека, который одной ногой уже стоял в могиле. По виду Кохлнар мог протянуть от силы несколько дней. Неужели заказчик не знал о состоянии здоровья Генерального управляющего, пусть даже это была строго охраняемая тайна? Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда. Зачем кому-то оказалось необходимым связывать их две судьбы — Кохлнара и его, Хорна? Тоже вопрос.

Невольно Хорн вспомнил кое-что из своей прежней жизни. Он родился в Плеядах, здесь он стал взрослым.

В его краю личность, ее право поступать так, как она хотела, были священны. Слишком много забот было у колонистов, чтобы тратить время попусту на написание законов. Тем более что выполнять их никто не собирался. Жизнь в том краю состояла из постоянной, никогда не прекращающейся борьбы. Человек значил там столько, сколько мог взять. Граница была повсюду.

Хорн рано усвоил этот принцип. Первая Кварнонская война осиротила его. Местным властям было на это наплевать. Алан не озлобился, просто принял все как должное. Чем быстрее человек усваивает полученные уроки, тем у него больше шансов на выживание.

Всего, чего он добился, он добился с помощью собственных усилий. От природы он получил крепкое тело и хорошо работающие мозги. Ему не надо было повторять дважды. Он быстро овладел всеми навыками, которых требовала от него выбранная им профессия.

Собственно, жизнь устроена очень просто, все происходящее — как хорошее, так и плохое — похоже. Человек достоин того, чего он достоин. Брать он должен то, что может взять. И конечно, никаких сантиментов. Никогда — жалость, сострадание, мягкотелость… Потому что все эти так называемые чувства тоже являются оружием если не нападения, то уж определенно обороны. И что бы ни напевали ему в уши умники моралисты, плевать он, Хорн, на них хотел. Пусть вселенная идет своим путем, он пойдет своим. Если им никогда не доведется встретиться, это ее, вселенной, проблемы.

Алан выглянул из расселины, бросил взор на звезды. Когда-то он верил, что люди в чем-то похожи на них. Наивный человек!.. Люди более похожи на этих охотничьих псов, что идут по его следу. А внутри у них такие же мясистые мускулы, паутина нервов, красная жижа. Говорят, что все люди связаны между собой так или иначе… Посмотрим… Он пока этого не замечал. Вероятно, уже и не успеет получить Удовлетворительный ответ на этот вопрос. Так же как и на другой — зачем надо было подставлять его, Хорна? Зачем поручать работу, которую смерть могла куда лучше исполнить через несколько дней?

Так что все. Кранты! Амба!.. Об одном жалел он в тот момент — почему не погиб вместе с родителями, когда эронские корабли сбросили свой смертоносный груз на его родную планету? Тоже повезло? Не скажите — такая удача ему была совсем не по сердцу. Он пошарил по ближайшим кустам — просто так, назло судьбе — и неожиданно наткнулся на тушку кролика, попавшегося в один из его силков. Это было хорошее предзнаменование. Удача опять улыбнулась ему. Он тоже улыбнулся ей — глянул вверх на звезды и состроил радостную гримасу. Хватит ерничать, теперь хотя бы он набьет желудок, так что помрет сытым и довольным.


Из летописи

Человек и культура — понятия трудно сопоставимые. В то же время кое в чем они схожи. Живое существо состоит из клеток, объединенных в органы, исполняющие те или иные функции. Также и культура… Она возможна только тогда, когда отдельные индивидуальности объединятся в некую совокупность, называемую обществом. Подобно клеткам, индивидуумы выполняют те или иные функции. Труд, наследственные признаки порой разделяют их. Размножение и развитие происходит примерно сходным образом. Люди, как и клетки, бывает, тоже начинают выходить из-под контроля, развиваются бурно, поспешно, наобум и в конце концов начинают угрожать существованию самого организма.

В этом смысле империя представляла собой удивительное явление. Она тоже являлась организмом, и если продолжить аналогию, то следует отметить, что центральная планета была как бы сердцем, мозгами и желудком, а кровеносной и нервной системами ей служила паутина туннелей, с помощью которых из завоеванных миров высасывались все соки. Самый большой, наиболее хорошо защищенный туннель вел от Эрона в недра гигантской звезды Канопус, в самую ее желтоватую сердцевину… Оттуда столица империи качала энергию. Посредством этого неиссякаемого притока энергии поддерживалась в рабочем состоянии вся транспортная сеть галактики. Энергия передавалась по стенкам других труб, и путем модулирования потока имелась возможность организовать надежную и сверхбыстродействующую систему связи.

Туннели были спроектированы таким образом, что могли пропускать суда любых типов — большегрузные транспортники, пассажирские лайнеры и боевые крейсера. Более мелкие суда грузились в специальные контейнеры. Все средства имели один и тот же диаметр и ограждались от касания стенок широкими золотыми ободьями, устроенными на носу и на корме. Так действовала кровеносная система империи.

Аналогии можно перечислять, однако подобный метод не может дать полного и ясного описания предмета. Дело в том, что Эрон как таковой в чем-то был очень похож на живое существо, но в чем-то существенно отличался. Если попытаться уловить это соотношение, тогда, возможно, суть вопроса могла проясниться.

Глава 7. ТЕМНАЯ ДОРОГА

Что творилось в эту ночь на опустевшей теперь площади вокруг монумента, передать было невозможно. Лучи света во всех направлениях секли пространство вокруг терминала, из которого удивительным золотистым столбом наклонно уходила в небо межзвездная труба. Зрители, приглашенные на празднование победы, уже давным-давно были проверены, отсортированы и отправлены домой на Эрон. На территории мемориала оставались только специальные подразделения службы безопасности, гвардия и часть боевого флота, который был разделен на две неравные части. Большая часть крейсеров кружила над пустыней, где создавало освещенную зону, в которую время от времени врывались патрули на охотничьих собаках. Меньшая прочесывала светом прилегающие к площади руины, что, как рассудил Хорн, тоже было бестолковым занятием. С другой стороны, что еще, при нехватке личного состава, они могли предпринять? Спустить команды с кораблей и начать прочесывать местность? До утра этим заниматься бесполезно. Тут он оборвал себя — стоит ли рассуждать за врага, да еще в подобном абстрактном плане.

Он стоял последним в цепи охранения, которое было выстроено вдоль стены, ограждающей площадь от развалин. В момент полной темноты пристроился, занял место и вытягивался по стойке смирно всякий раз, когда мимо него пробегали служаки из службы безопасности или высшие командиры, которые внезапно обрели невиданную прыть. Никто из них толком не присматривался к выставленному охранению. Никто не пересчитывал количество гвардейцев… Другое тревожило Хорна — ладно, до утра он простоит, что потом? Опять нырять в подземелье? Но с утра здесь обязательно начнут изучать местность, доберутся и до туннеля… Вот тогда людей не пощадят — всех погонят обыскивать подземные ходы. Спрятаться-то он спрячется, только чем питаться будет? Ох, беда, беда… Тут еще его внимание привлекла неясная тень. Кто-то бродил по площади — в свободном черном плаще, капюшон накинут на голову, — подходил то к одному, то к другому гвардейцу.

Теперь к нему направилась. Ну, Алан, держись!

— Гвардеец! — окликнула его тень. Голос у нее был женский, певучий.

— Я! — рявкнул удивленный Хорн.

— Тебе удалось что-нибудь заметить?

— Ничего, кроме других солдат.

Женщина уже сделала шаг в сторону, потом неожиданно повернулась и пристально посмотрела на Хорна. Тот в свою очередь бросил на нее мимолетный взгляд. В темноте трудно было разобрать что-то определенное — разве что бледное пятно в глубине широкого капюшона. Запах неизвестных ранее духов долетел до него — от неожиданности Хорн поморщился, едва удержавшись, чтобы не чихнуть. Это была она — у него больше не было сомнений. Золотая женщина… Она была так близко, что при желании он мог даже прикоснуться к ней.

Об этом и думать не смей! Он вытянулся в струнку. Взгляд устремлен прямо перед собой.

В этот момент она спросила нечто такое, что Хорн едва не поперхнулся.

— Как ты думаешь, гвардеец, что, если убийца вернулся назад?

— Мне платят не за то, чтобы я думал.

— Забудь на время об этом. Я прошу тебя — прикинь! — В ее голосе послышалось волнение. — Они только засмеялись, когда я упомянула о такой возможности. Ты как считаешь? Он может вернуться?

— Он должен вернуться. Если бы я был на его месте, я бы не раздумывал…

Теперь она подошла ближе, удивленно глянула ему в глаза. Хорн по-прежнему отчаянно пялился на монумент.

— У тебя какой-то странный акцент, гвардеец. Ты родом из Плеяд?

— Так точно.

— И был зачислен в гвардию после войны?

— Так точно.

— Ты хорошо знаком с этой местностью?

— Не очень.

— Каким образом убийца мог добраться сюда?

— Он пересек пустыню. Скорее всего…

— Но это невозможно, в пустыне находятся патрули с охотничьими собаками. Там нет пищи, практически нет воды.

— Другого пути я не вижу. Умный и сильный человек способен все одолеть.

— Но как же он проник сюда? Как ему удалось сбежать?..

— Значит, есть подземный ход… Мы тут осматривали развалины. Неподалеку от корабля есть дерево. — Хорн позволил себе обернуться и указать на то место, где он недавно прятался. — Там мы обнаружили вход в туннель. Куда он ведет, не знаю, но куда-то он должен вести. Полагаю, в пустыню. Другой возможности проникнуть на мемориальную площадь не вижу.

— Так вы знали об этом?! Почему же не доложили по инстанции?

. — Доложили. Туда сунулись ребята из службы безопасности и ничего не нашли. Что ж там найдешь без собаки…

— А ты, значит, помалкивал.

— Меня не спрашивали.

— Ясно, тебе платят не за то, чтобы ты думал. — Женщина некоторое время молчала, затем сказала: — Может, ты прав. Однако ты не очень любишь Эрон, правда?

— За что мне его любить?

— Зачем же ты записался в гвардию, если не хочешь служить Эрону?

— У меня не было выбора.

— Хорошо, но теперь Эрон платит тебе, кормит, одевает, дает защиту. Чем же ты отплатил Эрону за все это?

— Самым ценным, что есть у человека, — исполнением долга и беспрекословным повиновением.

— Значит, ты считаешь, что мы, златокожий народ, жестокие угнетатели?

— Это зависит от конкретного человека… — Хорн замялся, потом решил — будь что будет, и добавил: — Каким бы ни был тот или иной человек, Эрон всегда остается Эроном. Свою силу он набрал, используя не доброту и милосердие, а совсем другие качества. Эрон процветает, вся остальная империя голодает.

— Если ты так откровенен, то признайся как на духу: ты бунтовщик?

— Никак нет. Я не настолько глуп, чтобы с кулаками бросаться на боевые крейсера. Эрон, создав туннели, обезопасил себя.

Женщина долго молчала. Хорн, проклиная себя за длинный язык, стоял перед ней навытяжку.

— Почему ты решил, что убийца должен вернуться?

— У него нет другого выхода. Через пустыню ему не пройти. Единственный шанс — вернуться, постараться пробраться на корабль и там спрятаться. Если он окажется в толпе себе подобных, вы его никогда не отыщете.

— Мне кажется, ты ему симпатизируешь?

— Он такой же человек, как и мы все. Что-то мне не верится, что он по собственной воле взялся за это дело. Зачем ему лишняя смерть? Что она решает?.. Его, по-видимому, крепко надули те, кто заплатил за эту смерть.

Женщина некоторое время размышляла, потом сделала замечание:

— По крайней мере, ты честен. И рассуждаешь здраво. Я не спрашиваю твой номер. Мне бы следовало сдать тебя за подобные разговоры куда следует, но ты мне здорово помог… Сегодня, на исходе дня… Я благодарна тебе за это.

Она повернулась, совсем уж было собираясь отойти от гвардейца, как в этот момент тот набросился на нее. Первым делом он зажал ей рот — все равно женщина попыталась подать голос, поднять тревогу, однако только легкое сдавленное мычание вырвалось наружу. Тогда она попробовала вырваться. Ее сопротивление был отчаянным и, к удивлению Хорна, умелым. Она оказалась очень сильна для женщины. Не тело, а сгусток мускулов.

Неожиданно она ловко извернулась и нанесла ему точный удар локтем в солнечное сплетение. Хорошо, что Хорн всегда следил за своей формой — ему хватило времени напрячь брюшной пресс. Потом ему удалось перехватить ее руки, зажать их в замок. Другой ладонью он по-прежнему зажимал ей рот. Кляп бы какой-нибудь забить!.. Но как ее выпустишь. Вот в тень следует обязательно затащить, а то того и гляди полоснут лучом света с крейсера. Хороша будет картина!..

Всего несколько минут назад он осуществил часть намеченного плана: напал сзади на зазевавшегося гвардейца, оглушил его, хотел было добить, потом сообразил — парень-то ни в чем не виноват. Наверное, такой же бедолага, как он. Хорн содрал с него форму, напялил ее на себя, связал гвардейца, сунул ему в рот кляп. Ты уж прости, парень, но, кроме твоих трусов, ничего подходящего не подвернулось под руку. Далее все казалось достаточно простым и выполнимым. Под видом посыльного он должен был проникнуть на ближайший крейсер, найти там укромное место, что, в общем-то, было не трудно, и, затаившись, дождаться отлета. Зачем он напал на эту женщину? Ему что, приключений не хватает?!

Хорн тут же придавил подобные панические мысли. Если он рискнул на такой безумный поступок, значит, так надо. Следует довериться интуиции…

Внезапно сопротивление женщины резко ослабло, ее глаза оказались совсем близко от глаз Хорна. Он прочитал в них ужас.

— Точно, — едва слышно прошептал он. — Я и есть наемный убийца.

Яркий луч, похожий на лезвие меча, двинулся в их сторону. Хорн втащил женщину поглубже в тень, которую отбрасывала стена, тем не менее расплывчатый край светового пятна коснулся их. Капюшон неожиданно откинулся — обнажилась густая грива темно-рыжих, с золотистым оттенком волос, изящные завитки прикрывали шею. Ее изгиб, нежная золотистая кожа на мгновение совершенно обезоружили Хорна. Она воспользовалась этим моментом и едва не вырвалась. Наемник тут же пришел в себя, машинально сделал захват, и Вендре Кохлнар обмякла у него в руках.

— Я не хочу убивать вас, — злым шепотом промолвил он. — Если только вы не вынудите меня. Сейчас двигайтесь за мной. Когда будет возможно, я вас освобожу. Только не кричите и не зовите на помощь. Эти вопли вам не помогут, а у меня нервы тоже не железные. К тому же я хорошо вооружен. Унитронный пистолет поставлен на стрельбу в атмосфере, пуля имеет низкую начальную скорость, так что звук выстрела никто не услышит. Все понятно? Растолковывать не надо?

Она кивнула. Хорн отпустил ее. Вендре порывисто вздохнула — вернее, всхлипнула. Дуло пистолета уперлось ей в спину.

— Осторожно! — предупредил ее Хорн.

— Я не могу вздохнуть, — быстро заговорила она. — Ты, грязный убийца…

— Это сейчас пройдет, — ответил Хорн, — только не дышите полной грудью. По чуть-чуть… Что касается грязного убийцы, я прикончил только одного человека. Сколько миллиардов погубил твой незабвенный папаша? И не только солдат, но и женщин, детей…

— Откуда ты знаешь? — спросила она, обернувшись к нему.

— Держал глаза открытыми. Вот еще что: я знаю, кто ты.

— Это что, меняет положение?

— Существенным образом…

Вендре прикусила губу, потом, словно в ответ на откровенность, с которой отвечал на ее вопросы Хорн, спросила:

— Зачем ты убил его? Ведь он уже одной ногой был в могиле.

Хорн промолчал. Что он мог ответить, когда сам не знал ответа на этот вопрос? Он сам не раз задавал его себе. Зачем? Кому на руку была гибель Кохлнара, да еще в такой форме? Чьи деньги ему вручили? Почему так было важно, чтобы Генеральный управляющий погиб именно при таких обстоятельствах?

Теперь Хорн проникся важностью ответа на эти вопросы. В них вся суть. Но это, так сказать, в общем смысле. Сейчас другая проблема занимала Хорна — как выбраться, отсюда живым.

— Послушай, — медленно заговорил он, — сейчас мы не торопясь пойдем по площади. Ты — впереди, я — следом. Направление — разведывательный катер. Когда мы доберемся до него, ты не спеша поднимешься по трапу и прикажешь команде покинуть борт. Если попытаешься поднять тревогу, будешь убита. Ясно?

— Хорошо.

— Тогда пошли.

Так они и двинулись через площадь. До намеченной цели было недалеко — может, метров двести. Вот еще какое обстоятельство встревожило Хорна: чем ближе они подходили к монументу, тем светлее становилось вокруг. Его блистающего сияния, густого посвечивания межзвездной трубы вполне хватало, чтобы разогнать тьму.

Вендре шла, чуть раскачиваясь на ходу, с трудом сохраняя гордую осанку. Как раз эта несуразность мало беспокоила его. Кто посмеет остановить и задать вопрос главе директората! Хорн шагал, как и положено по уставу караульной службы, в двух шагах позади нее, чуть слева. В руке пистолет…

Они одолели половину расстояния. Пока все шло нормально. К ним никто не посмел подойти. Когда они добрались до трапа, ведущего внутрь разведывательного катера, Хорн приказал:

— Помедленнее.

Вендре повиновалась и умерила шаг.

В этот момент Хорн почуял привкус опасности. Чувство было неуловимое, но сильное, неодолимое… Ему стало горько — до свободы оставалось несколько шагов. Он прикусил нижнюю губу, попытался сохранить спокойствие, проанализировать свои ощущения. Сомнений не было — здесь, на корабле или возле корабля, что-то не так. Но что?..

Вендре ступила на первую металлическую ступеньку.

— Помедленнее, — еще раз предупредил ее Хорн. — Я не хочу убивать тебя.

Женщина впереди ссутулилась, с трудом заставляла себя поднимать ноги.

Где? Что? Откуда?.. Вопросы метались в голове Хорна. Он решительно приблизился к Вендре. Наконец его что-то толкнуло под локоть — перед самым люком он машинально толкнул вперед женщину и в следующее мгновение услышал характерный воющий звук выстрела. Пуля пролетела между ними, ударилась о корпус корабля и со звоном отскочила.

— Охрана! — неожиданна завопила Вендре. — Убийца!.. Здесь убий…

С лязганьем захлопнулся входной люк. Хорн не успел проскочить в него, так как в этот момент навскидку послал пулю в том направлении, откуда был произведен выстрел. Стрелял в густую тень, отбрасываемую корпусом разведывательного корабля. В тени послышался придавленный стон, затем там что-то повалилось, послышался треск разрываемой одежды.

Только теперь Хорн осознал, что Вендре предала его. Ничего подобного, поправил он себя, он же сам втолкнул ее в шлюз. Каким-то образом почувствовал, что сейчас по ним выстрелят. По ним? В этом он сомневался, но разбираться не было времени. Прыжками он бросился вниз по трапу. В этот момент со всех сторон начали долетать крики. Раздались выстрелы. Лучи прожекторов заволновались, стали сбиваться в единое размытое огромное световое пятно, оно постепенно перемещалось в сторону разведчика. Надо было любыми путями избежать того, чтобы попасть в этот блещущий, слепящий глаза круг.

Теперь он не испытывал колебаний и изо всех сил бросился к монументу. С той стороны, откуда он привел Вендре, к кораблю уже мчалась, все разрастаясь и разрастаясь, толпа охранников.

— Вот он! — во всю мощь заорал Хорн и ткнул пистолетом в сторону корабля. — Держите его!!

Сам он бегом бросился к возвышавшемуся посреди гигантскому кубу. Кое-кто из толпы побежал за ним, однако выстрелов слышно не было. Кто бы решился стрелять по своему брату гвардейцу, который указал место, где прячется коварный враг. Непонятно только, куда он сам припустился, — наверное, к начальству, ошалел немного от стрельбы.

Подобный расчет устраивал Хорна. Действительно, пока он направляется к основанию монумента, никому в голову не придет заподозрить его в чем-то преступном. Главное, добежать до этого черного куба, потом бочком-бочком он обогнет его и стремглав бросится к развалинам. Укроется там…

В этот момент до него донесся щелчок распахнувшегося люка и женский голос истошно закричал:

— Держите его! Он уйдет!..

«Как раз вовремя, — с какой-то неуместной рассудительностью подумал Хорн. — Она сейчас наведет панику».

Никто из гвардейцев не видел его в лицо, никто не знает, во что он одет. Даже Вендре. Черты его лица она определенно не смогла разглядеть. Сомнительно, что она разглядела знаки различия или какие-нибудь другие приметы. Что она может сказать — переоделся в гвардейца? Их здесь несколько сотен. Какое звание, как он из себя выглядит? Она не ответит. Пока они обнаружат того растяпу в развалинах, пока разберутся, какого именно гвардейца следует искать… Все, что ей известно, — это чепуха. За ним сейчас бежит с десяток подобных гвардейцев. Попробуй на расстоянии в этой игре света обнаружить того, кого надо…

Кто-то столкнулся с Хорном. Он решительно отпихнул от себя какого-то верзилу и продолжал бежать к основанию монумента. Тот даже не попытался преследовать его. Хорн чуть повернул голову, бросил взгляд назад. Те, кто бросились за ним, заметно отстали — так, трусили в нерешительности. Там, где собралось высшее руководство, им делать нечего.

Правильно, ребята! Ищите-свищите в другом месте… Он даже позволил себе сбросить скорость, грудь уже разрывалась. Все-таки этот день тяжело дался ему. Мысль о том, что ему снова придется прятаться в развалинах, затаиться там без воды и жратвы, потом, если повезет, топать через пустыню, надломила его. Он больше не выдержит. Этот вариант отпадает. Любой другой — пожалуйста, но снова лезть в какую-нибудь яму?.. Лучше смерть… Может, спрятаться в терминале, откуда стартуют уходящие через туннель к Эрону корабли? Входной портал открыт. Будь что будет.

Уже подбегая к исполинской стене, на которой до сих пор стыло изображение коленопреклоненных защитников созвездия Плеяд, он внезапно поразился слепоте того мерзавца, что сидел в засаде возле разведывательного корабля. Так промахнуться!.. Может, он не в него целился? Тогда в кого же? В Вендре? Хороши делишки! Точно, он еще успел подтолкнуть ее, и пуля угодила в корпус. Выходит, были и другие наемные убийцы. Ну и дела творятся среди этих чертовых златокожих!.. Значит, сначала папашу, потом дочь… Ловко! Потом поди разберись, кто виноват. Кровожадные фанатики вроде него…

Возвышения, с которого покойный Кохлнар обращался к публике, уже не было. Вот и стена гигантского куба совсем рядом. Что ж, фортуна, вот еще одна возможность излить на него свою милость.

Он попытался припомнить расположение внутренних помещений терминала, который ему довелось осматривать на Кварноне-4. То сооружение внешне мало чем напоминало этот грандиозный комплекс, но все равно по своим размерам превосходило все, виденное Хорном раньше. Терминал возвышался в окрестностях столицы Кварнона и служил грозным напоминанием побежденным о неизбежности их судьбы. Хорн слышал, что где-то в созвездии Плеяд был построен еще один приемный пункт.

Теперь надо было поспешать медленно. Хорн двинулся вдоль гигантской стены. Шел, внимательно вглядываясь в абсолютно черную поверхность. Наконец наткнулся на узенькую, едва заметную дверь. Провел по ней пальцем и убедился, что в этом месте в стене врезана дверь. Нажал на край плиты — она медленно отплыла в сторону. Хорн скользнул внутрь и оказался в просторном, вытянутом в длину скудно освещенном помещении: Здесь никого не было… Дверь у него за спиной, глухо чавкнув, закрылась. Хорн не выдержал, метнулся к ней, осмотрел изнутри. Рядом со створкой в стене был утоплен диск из серебристого металла. Он нажал на него, однако дверь не сдвинулась с места.

Так, запечатан наглухо… Что будем делать? Хорн осторожно обошел помещение. Скоро разобрался, что попал в столовую: в дальнем торце раздача, за стойкой гора посуды. Вот и выход… Но почему здесь так пусто? Должен быть наряд, сторож. Где люди? Тут его кольнула ошарашивающая мысль: что, если терминал еще не готов принимать и отправлять корабли? Может, здесь еще не закончена наладка оборудования? Тогда его дело швах! Долго он не продержится…

Через арочный проход Хорн вышел в короткий коридор, который заканчивался единственной, обычной дверью. Он нажал на ручку и осторожно заглянул в открывшуюся щель. Это была спальня для личного состава. Здесь тоже было пусто — это понятно, все силы брошены на поимку опасного преступника. То есть его… Благодарю за внимание, но лучше бы остаться в тени. Из спальни вели четыре двери. Две оказались заперты, но третий проход вел в святая святых станций — в машинный зал. Он представлял собой камеру почти километровой высоты. Столько же было в диаметре. Посередине, чуть сдвинутая в сторону от геометрического центра, была расположена главная установка, генерировавшая унитронное поле для межзвездного туннеля. Сам туннель был похож на ствол гигантского орудия, с заметным отклонением от зенита направленный вверх, в широкое отверстие, прорезанное в куполе, накрывшем машинный зал. Пол немного вибрировал…

Вот оно, понял Хорн, сердце терминала, святая святых

У нижнего конца туннеля был виден гигантский, подвешенный на шарнирах приямок. Корабли вкатывались в машинный зал с помощью особых тележек, которые двигались по специально проложенным рельсам. Затем с помощью особых тяг корабль втаскивался на приямок, тот в свою очередь, задирая верхнюю частью досылал транспортное средство в «казенник» трубы или, как еще его называли, входной шлюз туннеля.

Хорн бросился к платформе, здесь принялся карабкаться по лестнице, которая была приварена к одной из опор, поддерживавших трубу. Из последних сил взобрался на двухсотметровую высоту, где еще снизу приметил маленькую дверь. Вот она! Рядом такой же округлый запор — Хорн нажал на него, вошел внутрь и очутился в тесной камере. Здесь вдоль стены висели скафандры, позволявшие работать рядом с унитронным полем в условиях повышенной радиации. Хорн подобрал оболочку по размеру и принялся быстро переодеваться. Дело привычное. Сколько раз за свою жизнь он облачался в подобный наряд. Теперь необходимо было понадежнее спрятать форму, которую он снял с зазевавшегося гвардейца. Сделано! Теперь шлем… В этом шлеме его вообще невозможно узнать. Защелки застегнуты. Прекрасно. Он готов! К чему? В первый раз этот вопрос встал перед ним. Глупый вопрос! В этом скафандре он на многое способен. Прежде всего как он заправлен? Хорн сунул руки в специальные перчатки и, когда защелки сработали, нажал кнопку на грудной панели. Немного выше глаз внутри шлема тускло, но четко засветилась надпись: «Запас воздуха — 12 часов; вода — 1 литр; пища — два НЗ; герметизация — полная».

Понятно, всего под завязку. Отлично! Теперь ему необходимо найти надежное убежище, Где придется провести Не менее суток. Пока не улягутся страсти… В дальней стене была дверь. Хорн отправился туда, нашел серебристый диск, шагнул через порог. Небольшая камера, скорее куб, где был только один светильник, размещенный под потолком. В противоположной стене еще одна дверь. Что за ней? Хорн приблизился, нажал на диск — эффект оказался совершенно неожиданный. Дверь не шелохнулась, но та, через которую он попал сюда, захлопнулась напрочь.

Сколько он ни пытался ее открыть, все было напрасно. Пот заструился у него по лицу. В этот момент дверь, которую он первоначально пытался открыть, сдвинулась в сторону. Хорн подошел и заглянул в проем. Внутренняя полость исполинской металлической трубы открылась перед ним. Полкилометра длиной, метров сто в Диаметре.

Труба на этот раз лежала почти горизонтально. Сумасшедшая мысль прошибла сознание: если пути назад нет, может, стоит рискнуть и попытаться добраться до нижнего шлюза?

Сказано — сделано! Хорн торопливо зашагал к двум совмещенным, вертикальным полукруглым створкам, наглухо перекрывшим нижний вход в направляющий ствол. Он уже почти добрался до цели — вот и маленькая дверь, через которую, по-видимому, можно было проникнуть в аппаратную… В этот момент в стволе замигали красные лампы, послышалось легкое надсадное завывание приводных двигателей. Следом над гигантскими створками загорелась надпись: «Внимание! Опасность!»

Хорн на мгновение замер. Они решили снова привести трубу в рабочее состояние? Или сейчас будет запущен корабль? Страх прошиб его, однако спустя несколько секунд Хорн успокоился, В любом случае этот выход будет для него наиболее удачным. Спасибо судьбе… Смерть будет мгновенной, безболезненной, он бесследно растворится в унитронном поле, тем самым посрамит Эрон, который никогда не сможет раскрыть тайну исчезновения наемного убийцы, поднявшего руку на святая святых — на власть! Тут он вспомнил кобчика, который сгорел, прикоснувшись в стене трубы, ведущей к звездам. Теперь пришла его, Хорна, очередь. Всему на свете приходит черед, к этому надо относиться храбро… Его неожиданно шатнуло, он почувствовал, как проваливается в бесконечную ночь.

Ночь длиной в тридцать световых лет.


Из летописи

Эрон…

Нелюбимое дитя нерадивой матери… Или, может быть, выкидыш, случайно оставшийся в живых? Злобный в зависти, наглый в силе…

Эрон… Величайший триумф в истории человечества и в то же время неслыханные, сковавшие его кандалы. Шутка дьявола, подмявшая под себя человека.

Эрон, ты умеешь только ненавидеть, желчь ты выделяешь обильно! Ты оказался умницей, Эрон. Пока человек трудился, чтобы поднять плодородие твоей скудной почвы, пока учился обходиться твоими скудными минеральными богатствами, ты исподволь овладел его душой, вполз в сердце. Ты изменил его куда сильнее, чем человек свою новую, рожденную во зле родину.

Первым делом Эрон отвратил тебя от звезд, лишил исконной бескорыстной любознательности. Теперь на космические просторы человек смотрел исключительно с практической точки зрения — где что плохо лежит. Эрон, двуличная планета, ты заставил человека заняться торговлей, при этом стер в его сознании разницу между честным обменом и грабежом.

Легенда гласит, что Рой Келон первым посетил этот мир. Можно ли ей верить, не знаю. Известно только, что легенда и миф всегда являлись приживалами у сильных мира сего. Удивительно, как Рой Келон мог выбрать эту планету для заселения? Он повидал столько новых земель, и каждая из них была куда обильнее, наряднее, добрее к человеку. К тому же Эрон расположен так далеко от матери-Земли.

Эрон… Всю силу своего ума, мастеровитых рук, крепость духа, умение терпеть человек приложил, чтобы скрыть твое гнилое нутро. Он выстлал поверхность планеты металлической сияющей броней, понастроил города, понатыкал терминалов, насытил атмосферу кислородом, ведь на заре колонизации воздух на твоей груди был скверный.

Теперь ты можешь быть спокоен, галактический паук. Ты покорил человека, заставил его работать на тебя, принудил насытить твою утробу богатствами, доставляемыми со всех концов освоенного свободного пространства. Вокруг тебя вращается вселенная, все дороги ведут к тебе…

Во сне тебя не мучают кошмары, Эрон?

Глава 8. ВОЗРОЖДЕНИЕ ИЗ ХАОСА

Гулкая пустота… Никаких ощущений… Без звука, без проблеска света, без любого другого ощущения, способного напомнить, что я жив. Значит, я мертв? Вопрос-мысль родился во мне, всплыл из бессознательного, заставил встревожиться — я замер в ожидании ответа, однако ответа не последовало. И как ответить на этот вопрос, если глаза не видят, уши не слышат, тело не ощущает? То ли я ослеп, оглох, лишился способности ощущать, осязать, различать, то ли всего этого лишилось пространство? Оно погибло, и теперь не может явиться мне посредством ощущений. Так что я имею право выбора. Более идиотской дилеммы передо мной никогда не стояло, хотя люди веками бились над разгадкой, что первично и что вторично. Сунуть бы одного из этих философов в межзвездный туннель — он бы навсегда открестился от подобного вопроса, потому что даже возможность мыслить не является подтверждением факта моего, Хорна, существования. Кто может подтвердить, что мыслю именно я, Хорн? То-то и оно!..

Ни о чем здесь в этой пустоте, нельзя судить определенно. Верх, низ, там, здесь, раньше, питом, дальше, ближе..; Все эти термины — чепуха, когда нет точки отсчета. Такое даже в дурном сне не привидится. Нельзя же воочию зрить ничто!.. Выходит, можно, и я этим занялся против своей воли. Вот он путь, слабенькая надежда зацепиться за что-то существенное. Что-то должно сохраниться в памяти. Как я очутился здесь? Мне просто необходимо ответить самому себе на этот пустяковый вопрос, который и вопросом назвать нельзя. Так, небольшая справочка… Каким образом я попал сюда? Не помню! Не помню-ю!.. Значит, это не я! Все это творится не со мной!.. Я кричу и сам не слышу своего крика. Дышу, а грудь не вздымается!

Вспоминай! Вспоминай!

Неопределенность внезапно раскололась. Что это за новенькое словечко «внезапно»? Как это?.. А вот так — в «мгновение ока» означает, что немного назад я ничего не помнил, а теперь вполне соображаю, что вошел в ствол этой паршивой трубы.

Батюшки! Я как будто вновь появился на свет. Родился заново! Вот теперь я уверен, что это мои мысли. Значит я существую?! Вот радость! За это и хватайся. Держись крепко… Я родился вновь. Что же еще? Какой-то следующий вопрос вертится на, кончике языка. Как мучительно он рождается!.. Попробуем сначала. Я — это я, некое существе, только что появившееся на свет… Вот именно — где этот свет? Где я?.. Хватайся за это. Держись крепко, зубами вцепись…

Следом родилось ощущение, что я падаю, лечу куда-то в тартарары. Если я падаю, то это значит, что я откуда-то выпал. Из чьего лона? Помнится, там было тяжко. Ощущался вес, под ногами была твердь. Это место называлось?..

Это место называется Земля!

В следующее мгновение перед глазами предстало вновь сотворенное нечто — зеленые равнины, снеговые шапки гор, реки, озера. Моря, голубой купол неба, белые облака и изобилие света; падающего сверху, источаемого веселым сияющим колесом, катящимся по крутой дуге, проложенной в голубиной выси. Он населял когда-то этот, благодатный край. Обитал там вместе с другими людьми и животными. Итак, он падал с Земли… Но куда?

На этот вопрос ответить уже было легче. Там, куда он стремится, тоже присутствует ощущение тяжести, под ногами тоже окажется твердь. Это место называется Эрон. Постараемся сотворить Эрон. Вот он какой — укрытый железом, повсюду одинаковая температура. Что-то подобное точке, вокруг которой вращается вселенная. Что там прячется под броней? Многочисленные туннели, заводы, энергостанции, а в них людишки, накрепко привязанные к своим так называемым «рабочим» местам. Вот что такое Эрон. Он стремительно падает туда. Одолевает пространство…

Что такое пространство? Это та область, через которую он падает. Ответ верный. Теперь память немного ожила, начала набухать воспоминаниями. Он попал в ствол исполинского орудия… Правильно — оно дает начало трубе или туннелю, который проложен в чем-то, что он поименовал «пространством»… Из этого ствола его выплюнули в это «ничто», в которой он потерял самого себя. В пустоту! Верно! Безвременье! Точно. В забвение! Несомненно, в небытие…

Наконец-то! Я все-таки сотворил это самое… Эту самую реальность.

В следующее мгновение — он уже был способен ощутить этот микроскопический промежуток времени — Хорн вспомнил. Все восстановилось ясно, без пробелов. Какой вопрос ни задай, он на любой готов был ответить. А на те вопросы, на которые ответов не было, их не существовало и до его рождения.

Другое волновало его теперь — он по-прежнему ничего не ощущал. Словно был напрочь лишен тела, и в холодном, беззвучном, набитом непроницаемым мраком пространстве путешествовала его душа. То есть сознание… Все впитывающий, пытающийся определиться в этом безвременье разум. Связь с телом оказалась разорванной? Вечности не потребна телесная оболочка? Он на самом деле провалился в вечность?

В этом пространстве каждое мгновение превращается в вечность, и бесконечность времени умещается в одном-единственном мгновении. Хорошенькое дельце! Я знаю, как называется подобное состояние. Это же смерть!

Хорну хватило ума сообразить, что подобное допущение весьма приблизительно и, как всякое сравнение, страдает недосказанностью, расплывчатостью, однобокостью. Хороша смерть, если он с такой легкостью рассуждает об этом. К тому же если он попал в поле этой губительной силы, то где же миллиарды подобных ему, успевших покинуть Землю еще до той минуты, как он вступил в трубу? Неужели здесь каждый страдает в одиночку? Накладно будет для этого самого пространства… Что-то не складывалось со смертью. Смерть меня подождет. Пойдем с самого начала — с момента, как он очутился в трубе…

До этого ему два раза приходилось путешествовать в межзвездном туннеле. Сначала его перевезли с Кварнона на Эрон, затем с Эрона на Калисто. Оба раза он находился без сознания. Сначала решил, что в каюты подкачивают какой-то усыпляющий газ, и во время второго путешествия решил насколько возможно задержать дыхание. Тогда он летел в составе подразделения гвардейцев, их набили в пассажирский отсек как сельдей в бочку. Ничего не получилось. Снова неодолимый провал в забытье… Те же ощущения испытывали и его сослуживцы, которые охотно разговаривали на эту тему. Возможно, эронцы использовали комплексные средства для усыпления?

В ту пору он подозревал, что подобные меры применялись с целью сохранить в тайне какой-то важный секрет, касавшийся труб. Теперь понял, как глубоко он ©шибался. Очевидно, подобные меры были необходимы, чтобы не допустить случаев массового умопомешательства. Сон, конечно, лучшее средство, чтобы в целости и сохранности доставить сознание в точку назначения.

Теперь Хорн был способен анализировать происходящее с ним — он делал это охотно, словно играя. Итак, он попал в трубу и теперь падает с Земли на далекий Эрон. Это перемещение сопровождается отсутствием света, звуков, любых других ощущений. Он даже не чувствует, что летит куда-то. Более того, не ощущает своего существования.

Но ведь как-то это состояние можно описать. Его просто необходимо описать, чтобы не потеряться в нем, чтобы вновь осознать себя полноценным существом. Для этого ему необходимо каким-то образом разогнать сгустившуюся вокруг него тьму. Должен же существовать какой-то сверхчувствительный взгляд, который поможет воссоздать окружающую его реальность. Ведь она существует, не правда ли? Даже если ее бытие никак не подтверждается опытом. Даже если оно не более чем, иллюзия.

Должны же быть какие-то способы проверить, какая из альтернатив подтверждается в его случае. Как это можно сделать, утратив способность воспринимать ощущения? Хорошо, зайдем с другого конца. Что у него, Хорна, есть в наличии? Исправно работающее сознание. На что способно это так называемое сознание? В его распоряжении, собственно, всего три функции — память, способность анализировать и синтезировать.


Память:

Человек в серой униформе смотрит на часы и удивленно заявляет: «Я рассчитывал, что путешествие продлится около трех часов, а на циферблате секундная стрелка даже с места не сдвинулась».

Анализ:

1) Эрон лжет, перемещение в трубе происходит мгновенно.

2) Человек ошибается, возможно, его часы просто остановились.

Синтез:

Если первое положение верна, тогда те мысли, что в настоящий момент рождаются в моей голове, тоже не имеют временной протяженности. Может ли это перемещение, которое кажется неопределенно долгим, быть одновременно и неопределенно коротким? Время — человеческая выдумка. На самом деле его вообще может не быть, и, Попадая в трубу, мы как бы оказываемся в реальном мире. Но ведь я в настоящий момент ощущаю продолжительность. По крайней мере, последовательность движения мысли. Последующее в моей голове все-таки не сливается с предыдущим. В этом я уверен. Кроме того, мгновенное перемещение предполагает необходимость нахождения одного и того же предмета в двух удаленных друг от друга точках. Это не подтверждается — я способен рассуждать о той точке, из которой стартовал, а также о месте, куда меня несет. Вывод — подобное предположение неправдоподобно.

Если второе предположение верно, то, выходит, в трубе прекращается всякое движение. Абсолютно. Тогда, действительно, все должно остановиться: распространение световых и звуковых колебаний, всякое проявление тепловых процессов. Значит, и мое тело должно замереть, вплоть до движения электрических сигналов по нейронным цепям… Тогда каким образом я мыслю? Остается предположить, что сознание как таковое не связано с движением подобных, блуждающих в голове импульсов. Вывод — подобное предположение более вероятно.

Опять же выбор между первой и второй гипотезой невозможен. Обе точки зрения одинаково последовательны и подкрепляются наблюдениями. Выходит, что они обе верны, но этот вывод нелеп. Как бы проверить?..

Хорн опять уперся в стену. С другой стороны, у него два возможных объяснения, а это все-таки лучше, чем ничего.

Стена… Стены! Он вдруг вспомнил, что пограничный слой, образующий цилиндр, грозил гибелью. Его нельзя касаться. Для того чтобы предотвратить соприкосновение, на корабли надевали специальные бандажи — золотистые пояса на носу и корме. Но ведь его скафандр не имеет подобного приспособления, и он рискует в конце концов столкнуться с этой жутью. Но ведь до сих пор этого не произошло, значит, все развивается не так, как он предполагает.

Прежде всего успокойся. Не надо паники! Насчет этого не стоит беспокоиться. Если он коснется их, он об этом не узнает, а предотвратить подобное событие ему не дано.

Так, что еще он может вспомнить, напрямую относящееся к конструкции трубы, принципу ее наведения?

Прежде всего он попытался вообразить туннель в его первозданном виде. Что сначала бросилось ему в глаза? Легкое, но заметное свечение. Цилиндр, удалявшийся в бесконечность, напоминал прочерченную прямую, постепенно сходящую на нет. Еще на что похож этот объект? На стеклянную трубу, нагреваемую из середины и растягиваемую в обе стороны.

Что ему дают эти образы, зрительные метафоры? Если его предположение верно, то, в этом случае при растягивании диаметр трубы должен уменьшаться и в пределе она должна превратиться в слабо светящуюся нить. Каким же образом через нее проходят многотонные корабли? Или функция золотых колец заключается совсем в другом? Вот еще вопрос — он где находится? Не в суженном ли пространстве?

Необходимо срочно что-то предпринять! Нельзя бездействовать!.. При определенных обстоятельствах фатализм и покорность неизбежны, но чисто психологически он должен оказать сопротивление. Он решил, что в этом смысле следует сконцентрироваться на каком-то одном чувстве и последовательно, раз за разом попытаться вернуть себе эту способность. Начать он решил со зрения. Затея, конечно, безумная, но выбора у него не было. Точнее, у него была бездна времени, чтобы опробовать все варианты. Теперь ему стало совершенно очевидно, что справиться с трудностями, вырваться из плена «ничто» ему может помочь только разум. Усиленная работа мысли. Капля за каплей, открытие за открытием…

Он долго вглядывался во тьму и скоро пришел к выводу, что находится в самой сердцевине этого мрачного пространства. Если у него есть границы, то он, Хорн, равноудален от них. Можно ли было доверять подобному выводу? Но что оставалось делать? И Хорн допустил такую возможность. Правда, никаких практических выводов отсюда сделать было нельзя.

Бесконечность путешествия все же утомила его. Попытка разобраться в своем состоянии, в окружающем сменилась глухим злобным отчаянием. Пришлось напомнить себе, что рыдания и вопли делу не помогут. Время, конечно, могло быть человеческой выдумкой, даже инструментом измерения чего-то проистекающего только в одном направлении, но уж в злобном умысле его не стоило обвинять. Время ему не враг! Ты в этом уверен? Почему бы не предположить такую возможность? Что запрещает видеть во времени потенциального врага?

«Так, — усмехнулся Хорн, — я, кажется, приоткрыл дверцу, ведущую к безумию, этак можно дорапортоваться до чего угодно! Значит, природа — мой личный враг. Так и ждет, как бы заполучить меня в когти!»

Ждет! Ждать!.. Вот чего ему не хватает — умения ждать. И не просто дожидаться решения своей участи, а целенаправленно и постоянно заполнять сознание свежей пищей, не давать ему ни минуты отдыха. Не допускать провалов в панический ужас. Только думать, думать и думать…

Тяжело? Бродить по пустыне не легче.

Чем, например, он займется, достигнув Эрона? О том, что он может никогда не добраться до него, вспоминать не стоит.

Итак, он на Эроне. Первым делом корабль, стремящийся к нему, попадает в околопланетное пространство, затем медленно втягивается в один из терминалов, подобный тому, из которого он был выстрелен в сторону Эрона. Терминал, естественно, устроен на одном из полюсов. Далее корабль попадает на приямок, ствол которого постоянно направлен на какую-то область пространства. Он независим от вращения планеты. В противном случае вся сеть межзвездных туннелей превратилась бы в нечто, напоминающее комок спагетти. Каждая опорная рама с выставленным направляющим стволом плавает в бассейне, наполненном ртутью. Бассейн мелок. С помощью особых приспособлений по заранее заданной программе стволы поворачиваются в нужном направлении. Правильно! Эрон вращается практически вертикально! Продолжим… Как только корабль попадает в терминал, его тут же сажают на предназначенный подъемник, который опускает его на заранее определенный ярус или уровень. Грузовые суда опускаются глубоко в тело планеты. Выше располагаются этажи, занимаемые военными — они принимают там боевые корабли. Пассажирские лайнеры, которые перевозят почти исключительно златокожих, остаются на верхних ярусах.

К сожалению, он не корабль и укрыться на корабле не имеет возможности. Вход на Эрон для него не предусмотрен. Стоит ему очутиться в границах космического вокзала, как он тут же будет обнаружен. И сбежать сразу после появления на Эроне он тоже не может. Загрузка, посадка пассажиров происходят так глубоко, что добраться туда нельзя. Даже если сумеет проникнуть на посадочную палубу, как он избежит контрольно-пропускных пунктов? Просто так попасть на Эрон не может никто — только на корабле. Может, несмотря на разницу в скорости вращения, выбраться на поверхность Эрона и попытаться найти какой-нибудь лаз? Безумная затея! Как он достигнет поверхности этой до предела урбанизированной планеты, представляющей собой более искусственное сооружение, чем естественное небесное тело.

Да, но ведь как-то вращающийся относительно планеты терминал связан с нею? Конечно, что-то напоминающее систему подшипников должно существовать. Подсчитаем… По его наблюдениям терминал в диаметре составляет около пятидесяти километров. Примем скорость вращения Эрона равной скорости вращения Земли (они, в общем-то, не совпадают, но не намного). Тогда относительная скорость не должна превышать семи километров в час. Скорость приемлемая, но никто и никогда не пытался проникнуть на планету таким способом.

Безусловно, рассуждая здраво, проходы должны быть, но как их найти? Еще один вопрос в череде таких же незамысловатых, вопросиков — как быстро он движется? что случилось со временем? сколько могут тянуться три часа?

Бесчувственное сознание, которое — по праву ли? — называет себя Хорном, по-прежнему плыло в бесформенном, не обладающем временным измерением «ничто». Под действием непонятных и неощутимых сил… Полностью изолированное от чего-то существенного, привычного. Стремящееся к цели, где его поджидает гибель. Ему в удел осталась только способность мыслить. Если сформулировать точнее — то, что можно было бы назвать его «я».

Вот в чем заключалась ирония, отметил про себя Хорн. В прежней своей жизни он порой ощущал себя куда более несчастным, чем сейчас, испытывал безграничное отчаяние, терзался от всякой попытки внешней среды вторгнуться в его жизнь, однако в ту пору его никогда не посещало ощущение, что он спеленат, как младенец. Мог, если надо, постоять за себя… В нынешнем своем состоянии, умудренном, исполненном спокойствия, он не то чтобы пошевелить членами, но даже каким-то образом повлиять на окружающее был не в состоянии.

Может быть, его испытывают, пытаются натолкнуть на осознание чего-то запредельного? Божественного?.. Хорн всегда считал, что подобные домыслы являются одной из форм добровольного подчинения обстоятельствам. В этом случае на него оказывала давление вселенная, пыталась натолкнуть на мысль о существовании неподвластного его разумению существа. Поверь в него, отдайся его воле — и сразу наступит покой. Можно поклониться и не существу, а великой энтропии, которая является эффектным завершением колеса страданий.

Это выглядело красиво — раствориться в «ничто». Он, собственно, уже добился этого и вот плывет в нирване, рассуждает… А страдания между тем не убывают. Как, впрочем, и желания… Все-таки хочется обрести тело, смысл…

Есть еще один кандидат на роль вседержателя. Это Эрон… Как ни крути, а только Эрону удалось создать систему, которая не только живет и трудится, но с каждым веком набирает все больше и больше мощи. К сожалению, подобная вера в сути своей была ущербна. Вся она сводилась к признанию всемогущества силы и ненависти.

Сколько же ему еще пребывать в этом состоянии? Как далеко до Эрона?

Что же остается в осадке, если последовательно пройти по пути веры? Если не побояться взглянуть правде в глаза? Единственное, что достойно почитания, — это он сам! Это не гордыня, не попытка махнуть рукой на обстоятельства, отрешиться от них и положиться на «что будет, то и будет». Нет, эта вера имела практическое применение — только он сам, своими «руками» может помочь себе. Основанием для подобного взгляда может служить тот импульс, который толкнул его добраться до земного терминала, влезть на опору, натянуть на себя космический скафандр и ринуться в непроглядный мрак небытия. Что подвигло его на подобный поступок? Вот за это «что-то» и надо схватиться. Одним словом, довериться себе. При этом ясно сознавать, что при наличии в мире событий немыслимых, а значит, невозможных в реальности есть также обстоятельства неизбежные, события неотвратимые.

Глупая теория? Возможно. Однако она еще раз помогла ему избежать умопомешательства и удержала в границах разумного. Значит, возможного. Эрону и на этот раз не удастся сломать его. Эта планета-город столкнула его в беспросветный мрак с единственной целью — лишить его, Хорна, разума; заставить признать наличие все и вся подавляющей воли — пусть то будет Господь Бог, энтропия или сам Эрон.

Он, Хорн, постоянно терпел поражения: сначала в созвездии Плеяд (тогда он еще был наивный идеалист, верующий в добро, справедливость), затем на площади перед исполинским монументом и вот теперь один на один с собой. Однако он никогда не считал, что все кончено. Он всегда верил, что главное сражение еще впереди.

…Единственный путь, который мог привести его на Землю, лежал через Эрон. Выбора у него не было, так как только тем, кто соглашался служить империи, предоставлялась полная амнистия. После короткого срока обучения на Кварноне, во время которого ему пришлось сражаться с варварами-наемниками с далеких миров, Хорн был доставлен на планету-метрополию. Здесь он попал в руки местных знатоков муштры и военной подготовки.

Офицеры называли полк, в котором были собраны такие же, как и Хорн, изгои, «полком счастливчиков». За все время боевой подготовки никто из них не погиб. Однако уже во время службы он узнал, что никому из этого полка не «светит» сразу после окончания учебных курсов отправиться на Землю. Сначала его прикрепили к Генеральному штабу — там он должен был нести охранную службу. Наконец ему удалось добиться перевода на Землю — Хорн был внесен в список команды боевого корабля, местом приписки которого была эта древняя планета.

Скоро корабль перелетел на Калисто. Это был гигантский мир, относившийся к той же самой звездной системе, куда входила Земля. Затем путешествие на Землю, которое заняло куда больше времени. Наконец цель была достигнута, и он занялся изучением возможности дезертировать. Пора было приниматься за сделанный ему заказ. Однажды ночью его поставили на пост возле снятого с корабля орудия, которое подлежало ремонту. Дело происходило в Третьем порту. С поста, предварительно оглушив и связав своего лучшего друга, он и дал деру. Около недели, избежав погони и прочих ловушек, он добирался до унитронной изгороди, отделявшей плодородные фермы от Великой американской пустыни. Чтобы миновать зону ограждения, ему пришлось прорываться через строго охраняемые ворота, при этом Хорн убил двух стражей. Один из них поднял тревогу…

Он двинулся через пустыню. Он верил в себя, верил в удачу. С ним был пони, который никогда не подведет. Нюх у него почище, чем у охотничьей собаки. Если бы не пони, он никогда бы не смог избежать патрулей свободных охотников. Далее все происходило словно в сказке — встреча с китайцем, подземный туннель… Конечно, ему не стоило с такой жестокостью обходиться со стариком, но у него не было выбора, иначе он не смог бы добиться правды. Собственно, все сказочное в его приключениях было связано исключительно со старым Ву. В этой встрече было много непонятного:

Где он теперь, вечный скиталец? Где его удивительная птица? Живы ли они или, что скорее всего, сидят в какой-нибудь темнице?

С чувством стыда вспоминались ему те минуты паники, которые охватили его, когда после убийства Кохлнара он нырнул в подземный туннель. Тут его — изнутри — коснулась вся гамма ощущений, которые он испытал, купаясь в маленькой запруде. У него даже дух захватило от удовольствия. Следом нахлынуло уже что-то совершенно невероятное, волнующее и томительное… Он держал ее в своих объятиях, ощущал запах ее дыхания. Батюшки, он же за грудь ее держал!.. Возбуждение достигло неслыханной силы, сердце рвалось из груди — ад она, грудь-то? — голова закружилась от необузданного желания… Где голова, какая голова?

Когда же это наконец кончится? Сколько еще до Эрона?

Не глупо ли мечтать о Вендре, наследнице империи? Но это лучше, чем постепенно скатываться в безумие. Хорн с горечью понял, что долго ему не продержаться. Память не беспредельна, вопросы, которые стоило обсудить в подобном безвыходном положении, тоже скоро иссякнут, и как только он начнет повторяться, это будет верный признак, что крыша поехала. Тогда Эрон может торжествовать окончательную победу. В этом случае лучше смерть, потому что безумцу никогда? не выбраться из терминала. Ой станет законной добычей какого-нибудь верного служаки, чья бдительность и рвение, несомненно, будут отмечены наградой.

Вот о смерти стоит поразмышлять пообстоятельней. Она того заслуживает. Эта тема до поры до времени неисчерпаема. Прежде всего его привлек вопрос — кто и зачем стрелял в Вендре. Теперь в этом сомнений не было, стреляли именно в нее. Кому была на руку ее гибель? Тому же, кто нанял его, чтобы застрелить Кохлнара?

Интересные вопросы, но времени, чтобы осмыслить их, у него уже не оставалось. Когда в первый раз где-то впереди мелькнул проблеск, Хорн решил, что это галлюцинация. Оказалось, что он ошибается — свечение действительно оживало вдали. Словно в той стороне занималась заря… Труднее было определить, то ли он действительно видел это, то ли свечение рождалось у него в сознании. Возможно, это была иллюзия, возникшая от страстной жажды увидеть свет? В этом случае Эрон приготовил ему очередную ловушку — теперь его будут, манить огни, потом звуки. Глядишь, ему почудится, что кто-то поглаживает его поруке, он вновь почувствует ее запах…

СЛИШКОМ МНОГО ВОПРОСОВ!

Держись, Хорн, империя вновь пошла в атаку. Теперь на тебя натравят монстров, рожденных твоим собственным сознанием. Однако зарево, не унималось захватывало новые участки непроглядной тьмы. И надвигалось оно неспешно. Человек невольно начал отсчет расстояния, потому что он воочию различил, что до свечения оставались метры. По крайней мере, не более двадцати метров. Уже пятнадцать. Четырнадцать. Тринадцать… Десять!

Слишком быстро. Слишком быстро!

Существует ли вероятность того, что он не попадет во входной шлюз? Или скорость окажется слишком велика, ведь программа, управляющая работой туннеля, не предусматривает появления таких объектов?

Неожиданно падение замедлилось — он подвис метрах в десяти от устья, откуда полыхало светом.

Десять. Десять. Десять. Одиннадцать.

Что-то необходимо предпринять. Следует поступить так, как будто все вокруг него реально. Нельзя поддаваться подступающему к горлу страху. Но как действовать? На что решиться?.. Он же двинуться не может!..

Двенадцать. Тринадцать…

Соображай! Если он не попытается, то может отправиться в обратное путешествие на расстояние тридцати световых лет. Приятная перспектива!.. Каким-то образом следует пробить стенку. Это бессмысленно!.. Нет-нет! Что же удерживает его на одинаковом расстоянии от стенок трубы? Его сознание? Тот бессознательный страх прикосновения к тому, что несет смерть? Но ястреб погиб, прикоснувшись снаружи, а если изнутри? Другого выхода нет. Какая-то сила должна действовать в этой странной вселенной! Попытайся! Рванись!.. Представь себе, что ты рванулся в сторону. Изо всех сил.

Он так и поступил. Без слов. Яростно и неодолимо. Что-то вцепилось в него. Сила гравитации? На мгновение он почувствовал, что обрел тело, заныли мускулы, он упал на что-то твердое. На пол шлюзовой камеры? Определить не мог — вспышка света ослепила его. Она оказалась такой силы, что острая боль пронзила мозг.

Он потерял сознание. Очнулся быстро, по крайней мере, ему так показалось. Почувствовал, что дышит, только вздохи и выдохи больше напоминали рыдания. Потом открыл глаза. Сначала ничего не увидел, мгла застила очи.

Пронзила мысль: он сделал это, он добрался до Эрона?

Тот принял его? Как старого друга, долгожданного гостя?

Ну уж нет. Рассчитывать на это было самоубийством.


Из летописи

Мечтатель, строитель…

С упорством муравья человек воздвигал города. В отличие от него он действовал разумно, по заранее придуманному плану. Совсем не потому, что жизнь в каменных теснинах было ему по сердцу, — просто, объединившись, можно было легче решать проблему выживаемости, проще создать комфортные условия существования. И конечно, нельзя сбрасывать со счетов экономические выгоды города… По правде говоря, человек ненавидел города. Всегда. Однако, взявшись за сооружение каменных громадин, человек уже не мог остановиться.

Человек стремился к идеалу. Его воплощением сначала казался Эрон, однако природа всякого совершенства заключается в том, что оно в принципе недостижимо. Эрон, казавшийся воплощением человеческой мечты о городе-солнце, стал его проклятием.

Проследим ступени, по которым зодчий-человек поднимался к осуществлению проекта идеального урбанизированного пространства. Вспомним древние Лондон и Париж, небоскребы Нью-Йорка и Денвера… Наконец, Сан-порт… Все они уже лежали в развалинах, когда человек приступил к созиданию Эрона.

Планета-город, упакованная в металлическую оболочку, холодно поблескивающую в свете далеких звезд. Весь мир — единый город. В той степени, в какой росла мощь Эрона, прокладывавшего туннели к новым светилам, златокожий народ все глубже закапывался в недра планеты, тем крепче становилась его кожа. Склады и торговые центры, школы и казармы, силовые подстанции и диспетчерские, особняки и многоквартирные дома, заводы и центры развлечений, рестораны и общественные столовые — вся инфраструктура размещалась под металлическим покровом.

Эрой являлся центром межзвездной империи, ее сердцем — политическим, экономическим и культурным… Каждый корабль во время путешествия по вселенной, всякое движущее средство не могли миновать Эрон. Мощь его, казалось, росла сама собой. Ничто не могло остановить его.

Глава 9. ПАУТИНА

Как бы ни было трудно, однако Хорн сумел взять себя в руки, хотя поверить в то, что случилось, было невозможно. Скорее всего, он все еще на Земле и все это путешествие не более чем бред свихнувшегося одиночки. Разве существует на свете сила, способная вымести его из одной точки пространства и собрать живехонького, целенького в другой, отстоящей от первой на тридцать световых лет?

С той самой секунды, как он выпал из небытия, он изнемогал под половодьем нахлынувших ощущений, словно все его чувства, соскучившись по, работе, наперегонки бросились снабжать, мозг обвалом впечатлений. Тело ныло под, воздействием силы тяжести, в уши долбил постоянный монотонный гул, глаза он открыть не мог — сильная резь сразу вызывала обильные слезы. Наконец ему удалось справиться с собой, Хорн поднялся на ноги. Гигантские створки, прикрывавшие вход в ствольную камеру, задвинулись, запечатав устье трубы. На противоположной стороне горел красный фонарь, предостерегающий об опасности. Что ему оставалось делать? Он бросился в сторону люка, через который попал в ствол на земном терминале.

Дверь он обнаружил быстро, нажал на диск и очутился в шлюзе. Как только дверь закрылась, отодвинулась створка на противоположной стене. Хорн попал в раздевалку, где тоже на плечиках, подвешенные на штырях, висели космические скафандры. Все было так похоже, что на мгновение Хорна охватила слабость: неужели он все-таки находится на Земле и это путешествие ему только померещилось? Да, силен Эрон! В сохранении подобия, в унификации всего сооружаемого им Эрону нет равных. Но ведь должен быть какой-то способ проверить догадку? Вот оно!.. Он торопливо оглядел развешанные, похожие на безголовых монстров скафандры. Все вешалки были заняты — значит, он на Эроне. Теперь следовало найти место, куда можно было бы спрятать его костюм. Так, в мусоросборник… Но прежде чем стянуть его с себя, Хорн нажал кнопку. Тут же на внутренней поверхности шлема высветилась надпись: «Запас воздуха — 12 часов; вода — 1 литр; еда…» Ничего не изменилось, он не использовал ни глотка воздуха, ни капли воды. Этот факт подтверждал, что во время пребывания в небытие жизнедеятельность организма была совершенно подавлена. Что ж, теперь необходимо хорошенько заправиться — когда-то еще ему придется перекусить и напиться. Он поколдовал над кнопками, и тут же специальный мундштук коснулся губ. Он вволю попил, затем нажал следующую кнопку, и особый эжектор выдавил в рот мягкий, вкусно пахнущий мясом: шарик. Напоследок он еще глотнул воды.

Теперь он полностью пришел в себя. Бросил взгляд в зеркало — вполне пристойный, ничем не выделяющийся гвардеец. На мгновение встревожился, соответствуют ли лычки и шевроны на предплечье тем частям, которые размещены на Эроне. Затем придавил тревогу — это такие пустяки! Может, он спец курьер или проходит службу в обслуге…

В этот момент пол под ногами мелко задрожал. Хорн настороженно прислушался. Это могло означать, что какой-то корабль прибывает на конечную станцию. По количеству пробежавших секунд точкой отправления могла служить только Земля. Значит, он как бы на немного обогнал отправившийся вслед за ним транспорт. Все, больше нельзя терять время, следует как можно скорее выбираться из терминала. Он уже совсем бросился к выходной двери, как на мгновение задумался, потом подошел к одному из обезглавленных скафандров, сунул туда руку. Другой нажал кнопку на плите. На ладонь выдавилось несколько питательных шариков. Хорн сунул их в карман.

Он еще спускался по приваренным к многометровой опоре скобам, когда в ствол заполз прибывший с Земли корабль. Это был тот самый разведывательный катер, который он хотел угнать, воспользовавшись Вендре Кохлнар в качестве заложницы. Уже поближе к устланному плитами полу он, спускаясь и не отрывая взгляда, наблюдал, как космический катер кормой вперед осаживался на приямок, представлявший из себя платформу, установленную на дне округлой выемки в полу. У Хорна мелькнула мысль, что, по-видимому, катер далее будет доставлен на подъемник, который поднимет корабль на нужный ярус. Вот если бы пристроиться где-нибудь на корпусе, заметно изменившем свой облик после путешествия в трубе. Тут и там на нем стали появляться надстройки, выдвигаться антенны: Теперь там было за что уцепиться. Но для этого надо спуститься по такой же, устроенной из скоб лестнице на дно приямка, и попытаться найти убежище на корпусе разведчика. Следовало поспешить, при этом не забывать об осторожности.

Вот и последняя скоба! Хоронясь за какими-то фермами, Хорн подобрался к лестнице, ведущей на дно приямка, и тут же, услышав шум, прижался к стене. Из центрального прохода по направлению к кораблю выступило отделение гвардейцев. Двенадцать человек. Все в такой же, как и у Хорна, униформе. Они маршировали строем, с каменными лицами. Шли прямо к обнажившемуся на поверхности выходному люку. Створка сдвинулась в сторону; оттуда брызнул свет, и шесть телохранителей в желтых мундирах спустились по трапу и выстроились по обе стороны. Гвардейцы в сером наконец приблизились к кораблю и неожиданно смешали ряды, подошли поближе к тем, кто был в желтом. Там и замерли…

Хорн затаил дыхание.

В люке появилась Вендре Кохлнар и легко сбежала по трапу. Стоило ей спуститься на металлический пол, как гвардейцы в сером словно ожили. Без всякой видимой команды они набросились на стражу Вендре. Схватка была недолгой — серых гвардейцев было значительно больше. Двое из них схватили женщину за руки. Вендре начала отчаянно отбиваться, но, несмотря на сопротивление, ее поволокли назад, в корабль.

Хорн уже совсем было собрался выхватить пистолет — следовало помочь возмущенной, явно ошарашенной Вендре, но вовремя спохватился. Это их внутренние дела. Женщина сама подняла тревогу. Стоит ему оказаться у нее в руках — и его песенка будет спета. Впрочем, если он попадет в руки серых гвардейцев, будет не легче. Так что лучше подумать о собственной жизни. Его задача — г выжить! Все остальное сейчас побоку.

Между тем серые окончательно расправились с охраной Вендре. Оружие использовано не было — этот факт накрепко запомнился Хорну. Женщину уже почти втащили в корабль. Перед самым входом она вдруг уперлась ногами в корпус, на трапе опять начался шум, однако Хорн уже не видел всего этого. Воспользовавшись суматохой, он сумел незамеченным проскочить к боковой двери, ведущей из гигантского, словно накрытого куполом зала.

Черт е ними! Хорн с трудом справился с дыханием, когда добежал до выхода. Пусть они сами разбираются между собой. И все равно на сердце было гадко. Все-таки он мог помочь… Эта фраза вызвала у него прилив злобы. Как? Если кто-то решил захватить главу Директората, ответственного за строительство новых межзвездных туннелей, то уж наверняка продумал все детали и появление лишней боевой единицы на стороне Вендре не стало бы для них неожиданностью. В таких делах промахи исключаются. Только сам, по собственной глупости угодил бы к ним в лапы. Зачем?

На пороге он столкнулся с входящим в зал техником. Тот равнодушно полюбопытствовал:

— Что, схватили ее?

Подобный вопрос буквально ошарашил Хорна. Местный с таким видом говорил об аресте одного из руководителей государства, что Хорн поначалу решил — может, он что-то не понял? Он, чтобы выиграть время, с головы до ног оглядел специалиста, одетого в золотистый комбинезон, потом оглянулся. Разведывательный корабль вновь начал разворачиваться в сторону исполинской трубы. Затем Алан вновь взглянул на техника и в свою очередь спросил:

— Кого?

Тот засмеялся:

— Одежонку!

Брови у Хорна полезли вверх. Техник еще раз хихикнул и объяснил: ; . л; .

— Какие-то шутники завелись на этой старухе-Земле. Они передали, что убийца попал в трубу и движется в нашу сторону. Только это не корабль. Ты что-нибудь понимаешь?

Наемник отрицательно покачал головой:

— Вот и у нас никто ничего не понял. Сначала передали, что, по их сведениям, убийца проник в туннель, потом как-то странно добавили, чтобы мы приняли здесь его одежонку.

— Враки! — решительно заявил Хорн. — Ни о какой одежонке и речи не было! Ты что, не знаешь, кого схватили? Это же Вендре Кохлнар.

Техник сначала взглянул на Хорна как на сумасшедшего, потом заметно побледнел, бросил взгляд в сторону уже начинавшего подъем приямка, с помощью которого транспортные средства подаются в трубу, и стремглав помчался по коридору. В аппаратную, наверное, решил наемник… Поднять тревогу или предотвратить запуск корабля в околопланетное пространство. В общем-то, все логично — сейчас корабль с Вендре выйдет в открытый космос, потом его посадят в каком-нибудь укромном месте. Саму Вендре объявят убийцей собственного отца… Налицо государственный переворот. Кто бы мог его осуществить? Ведь здесь самое главное провернуть все тихо и очень быстро. Арест такого высокопоставленного лица, как Вендре Кохлнар, — это очень опасная игра. Если только она сумеет подать голос, междоусобица на Эроне неизбежна. По крайней мере, глубокое смятение в умах.

Коридор был пуст, и наемник беспрепятственно добрался до перекрестка. Прямой как стрела коридор пересекался с заметно изгибавшимся, таким же широким проходом. Он постарался вспомнить все, что знал об Эроне. Вот что было важно — принцип паутины златокожие использовали не только для строительства межзвездных труб, но и для целей внутреннего устройства. Они питали к нему какую-то особую слабость. Терминал тоже представлял собой гигантского местного паука, вокруг которого была устроена система коридоров. Они располагались все по той же схеме — радиальные коридоры, исходящие из центра, секлись концентрическими окружностями. Вот до такого извивающегося в теле планеты прохода он и добрался. Значит, задача такая — уйти как можно дальше от космического вокзала и обязательно сменить ярус, чтобы лишить любого проверяющего — а они встретятся у него на пути — всякой мысли о связи этого гвардейца с пространственным терминалом. О том, что он появился из космоса, никто даже догадываться не должен. Тогда вперед! Он снова перешел на бег. Удивлялся другому — почему ему до сих пор никто не повстречался. Собственно, и этому можно найти объяснения. Златокожие — народ немногочисленный, к тому же полости вокруг терминала считаются производственными помещениями, здесь высока степень автоматизации, смены техников и инженеров очень немногочисленны.

Хорошо, будем надеяться на лучшее. По изгибу следующего коридора — тот уже казался почти прямым — Хорн догадался, что отбежал от центра паутины на порядочное расстояние. Вызывало раздражение обилие света — все коридоры были ярко освещены широкими потолочными панелями. Одолел еще один отрезок и, когда добрался до следующего концентрического прохода, остановился отдохнуть. Тут он заметил распахнутую дверь в стене, за которой царил спасительный полумрак. Еще более его порадовала лестница, обнаруженная за порогом, которая вела вниз. Наконец-то!.. Он не раздумывая помчался вниз по ступеням. Коридоры на более нижнем уровне, до которого вскоре добежал Хорн, были освещены совсем скудно. Что ж, чем темнее, тем лучше. Он решил спуститься еще ниже. На следующем ярусе коридоры были куда уже, в них было почти совсем темно. На полу слоем лежала пыль. По-видимому, сюда уже давно никто не заглядывал.

С другой стороны, ему также нельзя удаляться от космопорта. Не век же ему сидеть здесь, на Эроне. В любом случае необходимо найти способ выбраться отсюда, иначе раньше или позже ему не миновать лап службы безопасности. Поэтому, немного передохнув, он по радиальному коридору направился в обратную сторону. Заблудиться здесь было невозможно — чуть ощущаемое вибрирование и легкий гул доносился до него со стороны терминала. Скорее всего он опустился на тот ярус, где был сооружен специальный, снижающий коэффициент трения бассейн, в котором вращалась опорная платформа. Заполнен он был ртутью. Хорн снова ощутил вибрацию в подземелье… Тут Алан задумался: вправе ли он называть эти искусственные недра «подземельем»? Это скорее «подметаллье»… В следующую секунду он грубо выругался — в такие минуты какая-то дребедень засоряет мозги! И все же отделаться от чего-то жутко-сказочного, милого, навевающего радость и покой, он не мог. Кто-то уже рассказывал ему об этих морях, заполненных тяжелым, похожим на расплавленное серебро металлом. Этот образ поразил его еще совсем маленького, доверчивого. Добрые сказки об Эроне рассказывала ему мама. Точно!.. Теперь он все ясно вспомнил.

Пыль забилась в ноздри, он громко чихнул. Настороженно оглянулся. В коридоре ничто не шелохнулось, здесь было по-прежнему пусто, темно, таинственно. Хорн не удержался и чихнул еще раз. И словно прорвало! Это была точно она — мама! Она рассказывала, а у него в голове сами собой рождались удивительно-захватывающие картинки волшебной страны, откуда человек может очень легко добраться до самой далекой звезды. В том краю все было сделано разумно, из металла. Там плещут о металлические берега невиданные моря, в которых колышется металлическая гладь.

Все оказалось ложью. Моря, заполненные жидким металлом, оказались чем-то вроде подшипников и представляли собой исполинский стакан, всего на несколько сантиметров заполненный ртутью. Это открытие ошеломило его — он сразу распростился с детством. Гибель родителей почему-то не так сильно подействовала на него — тел их не нашли, они погибли под развалинами. Он надеялся на чудо, верил в возможную встречу, когда же узнал насчет бассейна с ртутью, в душе что-то разом обломилось.

Какая сказка, какое диво могло таиться в этих пыльных, мрачных коридорах! При самом богатом воображении вряд ли здесь можно уловить хотя бы проблеск надежды. Скорее наоборот, эти металлические недра были битком набиты ощущением опасности, жутким ожиданием беды. Теперь Эрон являлся для него временным и вынужденным убежищем, откуда следовало убраться как можно быстрее. Легко сказать, но как это сделать?

Радиальный коридор, по которому он бежал, неожиданно уперся в глухую стену. Налево и направо убегал чуть изогнутый проход. Хорн свернул направо и в том же темпе помчался вперед. Скоро он добрался до следующего радиального коридора.

Так и должно быть, отметил про себя наемник, число туннелей, ведущих к центру сооружения, должно постоянно уменьшаться.

Пробежав еще несколько сотен метров вперед, Хорн неожиданно оказался в глухом затемненном тупике. Этого он никак не ожидал и сначала прижался к стене, чтобы дать побольше света. Алан огляделся — действительно, потолок, пол и стены замыкались совершенно глухим торцом. Так же окрашенным… Здесь должна быть дверь, сказал он себе, иначе все это не имеет смысла. Вот только как найти ее? На стенах не было ничего, хотя бы отдаленно напоминающего ручки, клавиши диска, с помощью которых можно было бы открыть проход. Хорн принялся ощупывать глухую переборку, давить на нее в разных местах. Она не поддавалась. А что, если ближе к краю? Еще усилие… Вдруг что-то щелкнуло. Хорн на мгновение замер, потом нажал на это место еще раз. Обнажилась щель, в которую хлынул свет. Хорн вытер пот со лба и нажал уже изо всех сил. Дверь со скрипом отъехала в сторону. Он заглянул в проем.

Перед ним открылась обширная округлая камера, тоже безлюдная, без всяких признаков какого-либо оборудования. Голые стены, крашеный потолок, пластик на полу. Единственной деталью являлся металлический цилиндр большого диаметра, расположенный точно по центру помещения. Он насквозь протыкал и пол, и потолок. Или это была труба? Как определишь снаружи! Хорн обошел цилиндр. На противоположном конце диаметра, где была устроена дверь, он нашел точно такую же створку. С трудом открыл ее — в полумрак убегал радиальный проход, точь-в-точь похожий на тот, по которому он добрался до этой камеры. Нет, разгадку надо искать в этом непонятном цилиндре.

Вокруг него на потолке было видно кольцо. К нему была прикреплена огражденная металлической сеткой будка, но добраться до нее было непросто. Прямо из будки вниз вела лестница, однако последняя ступенька висела метрах в трех над полом.

Прежде всего Хорн попытался успокоить расходившееся сердце. Следует разобраться, что это за сооружение. Ось, на которой вращается платформа терминала? Хорн только плечами пожал. Лифт, ведущий на нижние этажи этой поганой планеты? Ответа тоже не было. Хорн испытывал безмерную усталость и отчаяние. Голова уже отказывалась решать бесконечные загадки, без конца сыплющиеся ему на голову. Его неодолимо потянуло в сон. Хотелось забыть обо всем, смежить веки, погрузиться в сладкую дрему. Будь что будет. Хорн с усилием поднял веки. Если хотя бы на мгновение дать себе слабину, он крепко уснет. Вот этого как раз нельзя было допустить. Здешняя тишина обманчива. Охоту никто не отменял. Если Хорн позволит себе долго оставаться на одном и том же месте, то погоня быстро настигнет его. Он принялся разглядывать будку, что была расположена у него над головой, лестницу, спускающуюся вниз. Высоковато! Что поделать — другого пути у него не было.

Он разбежался и, подпрыгнув, уцепился за нижнюю ступеньку, из последних сил подтянулся, зафиксировал подбородок на металлической, дурно пахнущей ступеньке, затем попытался закинуть ногу. Получилось! Скоро он вскарабкался по лестнице и обнаружил, что в потолке устроен круглый люк, однако будка находилась в нескольких метрах от него. Как же добраться до люка?

Хорн уперся спиной в поверхность цилиндра и, помогая себе руками, попытался стронуть будку с места. Она должна двигаться, иначе зачем же эта будка здесь висит. С трудом ему удалось переместить будку на несколько сантиметров. Так, по чуть-чуть он продвигался в направлении люка. Когда достиг цели, открыть крышку не составило больших усилий, так же как и влезть на следующий этаж, где металлический цилиндр, не доходя нескольких метров до потолка, обрезался. Собственно, это помещение было во всем похоже на то, откуда он только что выбрался. Здесь было чисто, светло, безлюдно.

Хорн обошел цилиндр, внимательно осмотрел его. Скорее всего, это труба. И она ведет вниз. Здесь ее начало. Или конец?

Ага, вот и дверь. Она едва намечалась на корпусе тончайшей волосяной линией. Справа, как водится у эронцев, диск. Хорн, ни капельки не раздумывая, нажал на него ладонью.

В первое мгновение ничего не произошло, затем створка начала медленно отодвигаться. Скоро внутри открылась небольшая комната, тоже округлая… Места в ней хватало только на одного человека… Посредине — кресло, подлокотники на нем покрыты алым бархатом.

Хорн перевел дух. Куда же это он попал? Выбора не было — двигаться он мог только вперед.

Тогда вперед! Только поспешать следует медленно. Скорее всего, это было что-то напоминающее кабину лифта или какого-то другого движущегося средства. Направляющей является труба, размещенная в центре помещения. Он осторожно уселся в кресло. Сиденье и спинка оказались с пневматической подкачкой. Это что-нибудь да значило. Стены покрыты каким-то приятным для глаз золотистым материалом. Любимый цвет Эрона. И эти покрытые бархатом подлокотники… Не в том дело, что это бархат, а в том, что он почти не стерт. Значит, этой кабиной пользуются редко, не всем она доступна. Но почему нигде нет никаких приборов управления? Контроля, наконец?.. Как же задать маршрут движения? Или здесь не из чего выбирать? Путь один — к южному терминалу, расположенному на Южном полюсе… Этак прямо через весь Эрон. Значит, если он воспользуется этим лифтом, то окажется в том же самом положении, что и сейчас?

Хорн нахмурился. Подобное предположение представлялось невероятным. Практичные златокожие вряд ли бы устроили такой расточительный маршрут. Чтобы только в одном направлении?.. Не может быть.

Следует внимательно осмотреть все вокруг. Повторный осмотр ничего не дал. Тогда он потихоньку затворил за собой дверь. Как только створка прочно захлопнулась, в камере погас свет и на округлой стене тускло засветились восемь разноцветных дисков. Шесть располагались прямо перед ним. Слева, на расстоянии в треть окружности, кроваво светилось еще одно пятно. С другой стороны на таком же удалении от шести дисков светился белый круг. Первые шесть были окрашены в серебряный, оранжевый, зеленый, голубой и черный цвета. Последний заметно выделялся угольным мраком на фоне сереющей стены.

Вот она, система управления! Она же непременно должна существовать!.. Ясно, что эта кабина может привести его в глубинные области Эрона. Но куда именно?

Белая клавиша? Это легче всего. Вероятней всего, с ее помощью можно добраться до южного терминала. По крайней мере, из того, что он знал об Эроне, это было единственное разумное объяснение. Ну-ка, ощупаем стену… Хорн осторожно коснулся участка стены вокруг белого диска. Так и есть — здесь вторая круглая клавиша. Она, по-видимому, загорается, когда кабина достигает места назначения.

Теперь цветные диски… Признаться, он давно — точнее, сразу, как только вошел в камеру, — догадался об их предназначении, только не хотел верить в это. И как можно было поверить! Если его догадка верна, он сам подписал себе смертный приговор. Можно оправдываться тем, что выбора у него не было, что он был вынужден поступить так под гнетом обстоятельств, и все же это были не более чем глупые извинения, которые никто не будет выслушивать. Как ни крути, выходит, в самую нужную минуту удача отвернулась от него. Что скрывать, вздохнул он, это личный лифт для глав директоратов. Вот и цвета подобраны соответствующие, и на алый бархат не поскупились. Это был их частный транспорт, доставлявший к месту назначения. Для него местом назначения в любом случае была верная смерть.

Что ему оставалось? Бежать отсюда сломя голову? Куда?.. Игра окончена. Он облокотился, подпер голову рукой, печально посмотрел на разноцветные округлые клавиши. Долгий путь, когда-то начавшийся в созвездии Плеяд, подошел к концу. Что же было поворотным пунктом в его судьбе? Ответ был прост — тот самый час, когда он в угольно-черной комнате принял деньги от незнакомца, заказавшего ему чужую жизнь. С той поры каждый его шаг был предопределен — судьба погнала его по единственному пути. К цели… Какой? Вот к этой камере, которая, безусловно, находится под наблюдением. Конечно, вряд ли служба безопасности может напрямую заглянуть сюда, однако где-то на пульте, в каком-нибудь подземелье, уже мигает лампочка, удостоверяющая, что кто-то вошел в служебный лифт. Естественно, высокопоставленный пассажир может позволить себе расслабиться, посидеть, подумать, но это задержка не может продолжаться до бесконечности.

Хорн всегда гордился тем, что волен в своих поступках. Оказывается, все это была иллюзия. Вели его мягко, ненавязчиво. Загнали в межзвездную трубу… Он выжил, чем немало подивил своих преследователей. Ладно, они погнали его дальше, привели сюда, заранее знают, какое решение он примет. Интересно, какое? Сомнения нарастали комом.. То, что совсем недавно казалось само собой разумеющимся, тут вдруг предстало в каком-то неприятном, искаженном свете. Пусть это полное безумие, но логика в нем все-таки присутствовала — это ужасало больше всего. Даже вероятность того, до чего он тут, сидя в этой кабине, додумался, обессиливала напрочь.

Его обвели вокруг пальца? Не без того, но что самое жуткое — они на пути к полной победе. Как складно все получается! Старый Кохлнар гибнет в результате теракта за несколько дней до смерти. Умри он спокойно, и все в Эроне покатилось бы по давно заведенному распорядку. Пышные похороны великому гражданину, сокрушителю Плеяд, затем выборы нового Генерального управляющего… Кому-то эта схема была совсем не по нутру… Кому? Да всем главам директоратов, которым не светило стать первым. А кому светило? Скорее Вендре Кохлнар. Вот против нее и был направлен заговор. Дело, конечно, опасное, рисковое, но при точном расчете способное дать наилучшие дивиденды.

Итак, Кохлнар погибает в результате теракта. Сразу объявляется особое положение. Преемника нет, кто в этом случае берет власть в руки? Глава службы безопасности. На самое короткое время, на какие-то часы. Повод — необходимость поймать преступника. Что ж они его не поймали? Вот где проклюнулся дьявольский расчет — зачем Душану Хорн? Вот так, просто-напросто — зачем Хорн Душану? Чтобы казнить его как посягнувшего на святыню Эрона, его верховную власть. Не смешите!.. Даже если бы его, Хорна, задержали, то прикончили в первую же минуту. Тихо придушили бы в каком-нибудь звуконепроницаемом отсеке. Этим господам нужен другой преступник. Ведь вывод напрашивается — если при таком масштабном поиске террорист не был обнаружен, то, следовательно, стрелял кто-то из своих. Из тех, кто был на помосте! Кто же должен был оказаться этим преступником? Судя по всему, Вендре Кохлнар. Она была ближе всех к отцу… Но этого мало! Главная ее вина состояла в том, что, по-видимому, старый Кохлнар выбрал ее своей преемницей и очень много говорил об этом. Иначе зачем ее было арестовывать прямо на трапе, да еще в такой спешке? Думается, ее начнут уламывать… Если она откажется, ее объявят убийцей. Далее все понятно.

Он верил, что счастливо ушел от погони в пустыне, что сумел добраться до терминала на Земле. Как же, уйдешь от них! Этакие простачки — никто не удосужился посадить засаду в оазисе. Много ли их в пустыне? Потом его заставили повернуть назад, организовали встречу с Вендре, они мило поболтали, наконец сцена у трапа разведывательного корабля. Здесь все было разыграно как по нотам. Если бы наемный убийца ухлопал Вендре на трапе, вот он, убийца, — Хорн. Его бы тут же взяли. Раз номер сорвался, его погнали в терминал, направили в трубу. Там человек исчезает без следа. Был какой-то Хорн — и нет его. Все концы в воду.

Только не надо нервничать, одернул он себя. Во-первых, это только одна из версий. Во-вторых, они никак не ожидали, что он одолеет межзвездное пространство, а этот факт в корне меняет все их планы. Он — живой свидетель, он — убийца, он — ненормальный, который сумел проникнуть на Эрон через небытие. Верно, изрядную панику он внес в их ряды. Если, конечно, они обнаружили его, а вот это было под большим сомнением. Они, должно быть, ищут его на разведывательном корабле Вендре. Точнее, и там тоже.

На душе как-то полегчало, и все равно ощущение вины не оставляло его. Вспомнился старый китаец с его рассуждениями.

«Все мы так думаем, — задумчиво сказал Ву. — Пытаемся по какому-то фрагменту определить, каким же должно быть целое. Смотрим изнутри и строим иллюзии насчет свободы воли, личного выбора. Стоит только издали окинуть взглядом всю картину — со стороны или спустя некоторое время, — сразу становится ясно, что человек влачит свою жизнь лишь потому, что какие-то силы подталкивают его. Иногда поддерживают, в других случаях толкают в пропасть. Тогда отдельные кусочки и сплавляются в цельную мозаику. К сожалению, порой это происходит слишком поздно».

Другими словами, старик сказал, что если что-то или кто-то движется, то это может происходить только под действием силы. Тогда как быть с проблемой выбора?

Выбор! Возможность самостоятельно решить задачу с двумя или со многими неизвестными… Что, в этом случае тоже сказывается чье-то влияние? Ведь он мог согласиться на предложение, сделанное в темной комнате, а мог и отказаться. Так же как и нынче — перед ним шесть кружков. Итого, шесть возможных решений. Неужели все они тоже просчитаны? К тому же он может вообще покинуть комнату! Вот это вряд ли, уныло подумал Хорн. Как раз на это он не пойдет никогда. Погибнуть от жажды или голода, быть безропотно схваченным в одном из этих коридоров? Тем, кто привел его сюда, уже известен ответ? Как еще можно проверить эту мысль, если не попытаться нажать одну из этих клавиш? Тогда какую?

На чем может основываться расчет тех неведомых кукловодов, которые загнали его сюда. На этот вопрос ответить легко. Перед человеком всегда реально стоит только один-единственный выбор — между жизнью и смертью. Он может быть отложен. Бывают моменты, когда эта проблема обостряется до трепета в сердце. Вот как сейчас… Они уверены в том, что он всеми силами будет цепляться за жизнь.

Помнится, он сказал старому китайцу:

«Я не желаю умирать!»

«Все мы не желаем, — ответил он, — никто не хочет смерти. И тем не менее это с каждым случается…»

Надо успокоиться. Надо прежде всего успокоиться! Что мы имеем — серебряный, золотой, оранжевый, зеленый, голубой, черный. Четверо исполнительных директоров, скорее всего, уже вернулись домой, только двоих не может быть на месте — Кохлнара и его дочери. Итак, золотой или серебряный? Конечно, и там, и там есть охрана. Она сейчас взбудоражена, люди не знают, что с ними будет дальше, — в таком состоянии они достаточно опасны. Самая большая неразбериха сейчас, вне всякого сомнения, царит в доме Генерального управляющего, однако нажать золотой кружок Хорн не мог заставить себя по чисто психологическим причинам.

Тогда, выходит, серебряный?!

Он чуть наклонился вперед и нажал на серебряный кружок. Мгновенно в камере стало темно, кресло под ним провалилось, и он невольно всплыл в воздух. Хорошо, что успел ухватиться одной рукой за подлокотник. Подтянувшись, он вновь устроился в кресле. Пошарил вокруг и неожиданно обнаружил привязной ремень. Застегнул его. Огляделся… Все шесть дисков погасли. Как там белый? Тоже не горит. Откуда же здесь этот мрачноватый кровавый оттенок? Хорн обернулся — красный кружок нагло пялился на него. Наемник откинулся к спинке кресла, попытался как можно глубже вжаться в него. Только теперь до него дошло, что все это время он был под наблюдением. Потом он попытался прикрыть зрачок ладонью. Решил, что, возможно, еще не слишком поздно. Неожиданно красное око погасло, и в следующее мгновение Хорна мягко прижало к сиденью. Кабина начала тормозить.


Из летописи

Надежда!..

Она рождается из безнадежности. Рождается в умах незрелых, но чистых, незлобивых… Надежда — это все, чем они богаты.

Истинная религия созревает среди рабов, питается их чаяниями. Без веры они бы погибли, сами бы кончили все счеты с жизнью. Вера рождается в их исстрадавшихся сердцах. Только она способна согреть их души.

Так и культ Великой энтропии! Он возник в среде бесчисленных рабов Эрона. Символом этой веры стал разделенный на две половинки круг. Он воплощал краеугольный постулат этой религии о неизбежности возрождения духа и материи, когда этот мир изменит свое положение. Наглядным объяснением этого тезиса является рисунок нищего, бородатого, лукаво улыбающегося бога, отдыхающего стоя на одной ноге. Стоит ему переступить на другую — и все страждущие, погибавшие в холоде и голоде, безжалостно и несправедливо убиенные возродятся вновь для сытой, спокойной, радостной жизни.

День возрождения!.. Его ждали со все более нарастающей силой, молились о его скором приходе, взывали, окликали небеса, такие разные на разных планетах. Пусть те, кто нынче последние, станут первыми, а те, кто были первыми, станут последними. Из тьмы невежества родился этот культ, в среде беглых, в пропитанных тяжким смрадом катакомбах. Там он взрос, незаконное дитя науки и отчаяния.

Официально культ Великой энтропии был запрещен, однако между собой златокожие признавали, что в этих верованиях что-то есть. Если бы его не было, подобную веру следовало придумать. Ожидание Судного дня позволяло держать огромную массу подневольных работников в повиновении.

Златокожий народ не понимал одной тонкости — угнетение связано с отчаянием, но не только с ним. Разделенный надвое круг мог истолковываться и по-другому…

Глава 10. ПОЛЫЙ МИР

Хорна несколько раз то вдавливало в кресло, то он ощущал легкость в теле и даже чуть всплывал над сиденьем. Потом вновь наваливалась тяжесть. Наконец режим торможения закончился, где-то вдали что-то глухо зашумело, и кабина остановилась.

Где он теперь? Кто мог бы подсказать ответ на этот вопрос?

Вновь загорелась панель управления — все диски засветились разом, даже белый и красный. Белые клавиши — так обе сразу.

Наконец кабина остановилась. Хорн отстегнул привязной ремень и, потянувшись, попытался сдвинуть входную створку в сторону. Она не поддалась. Тогда он на ощупь нашел кнопку, ткнул в нее, и дверца легко отъехала в сторону. Голубой свет хлынул в кабину. В проем была видна часть помещения, такого же пустого, как и те коридоры, по которым он еще совсем недавно разгуливал. Неожиданно погас красный круг — это как бы служило приглашением пожаловать в неведомый, пустотелый, окрашенный в голубое мир.

Хорн вышел из кабины и оказался в голубой комнате. Она действительно была пуста. Дверь в кабину закрывать не стал — было страшно рвать нить с тем, что хотя бы в какой-то степени было знакомо. Казалось, сомкнись створка — и он окажется навсегда запечатанным в этом голубом пронзительном сиянии. Хорн оглянулся — точно, в помещении никого не было, однако кое-какая обстановка здесь присутствовала. Стены и потолок были расписаны цветами. Растения были очень своеобразны, Хорн таких раньше не встречал. Сквозь фрески на потолке, в прогалах пробивалось голубое небо. Листва тоже была голубая, и к тому же она подрагивала!.. В нарисованных на стенах зарослях расхаживали какие-то странные голубые животные. При взгляде в упор они даже не помышляли сдвинуться с места, но стоило Хорну отвернуться, и он тут же ощущал за спиной чуть заметное шевеление. Несколько раз он резко оборачивался, однако и кусты, и животные, спрятавшиеся за ними, выглядели совсем невинно.

По полу росла голубая травка. Такой удивительный ковер расстилался под ногами… В углу комнаты пол приподнимался и образовывал мшистый курган, где местами из-под растительности проглядывали скальные выступы. Там и должен быть выход из этого своеобразного тамбура — Хорн решил это сразу и без всякого колебания. Тут он наконец определил источник удивительно мелодичного, позванивающего шума. Обогнув трубу, он обнаружил проложенный прямо по полу, в нешироком желобке, ручей.

Снаружи труба была разрисована точно так же, как и вся остальная комната. Даже дверь, ведущая в лифтовую кабину, сливалась с общим рисунком, исключение составлял правый угол, где было изображено солнышко, которое якобы должно освещать этот экзотический мирок. Светило казалось излишне голубым, чтобы выглядеть как подлинный портрет. Это была бело-голубая звезда, очень горячая.

Хорну комната не понравилась. Ночи на его собственном мире в Плеядах по яркости мало чем уступали дню. Там и цветов было изобилие. Ночи на Земле ему тоже не понравились. Тьма такая, что хоть глаз выколи.

Наемник пощупал нарисованный на двери солнечный диск и почувствовал, что именно здесь располагалась клавиша, управляющая дверью. Он нажал на нее, что-то негромко звякнуло, створка встала на место, и мгновенный шум удалявшейся кабины показал ему, что теперь он один. Здесь, в апартаментах Вендре, ему вновь придется действовать в одиночку. Что ж, по крайней мере, один маршрут, ведущий к терминалам, ему известен.

Он провел в этом отсеке полчаса — на двадцать пять минут больше, чем следовало. Излазил весь пол, даже попил воды из струящегося ручья. Она оказалась необыкновенно вкусной, холодной и, к его удивлению, газированной. Облазил весь холм и с унынием отметил, что на этот раз интуиция подвела его. В том углу он обнаружил вход в санитарный блок, где были устроены ванная комната и туалет. На вешалках висело большое количество прозрачных, голубоватых тонов одежд. На выход он наткнулся случайно — вел рукой по стене и, по-видимому, нажал на встроенный круг.

За дверью перед ним открылся большой зал, стены его были выкрашены желтой краской. Много дверей выходило сюда. Хорн двинулся по кругу, обходя каждую из них. Прислушивался — может, здесь долгожданный выход? Что-то это место ему напоминало… Какое-то заведение. Он не сразу определился. Только когда из-за одной двери донеслись возбужденные вскрики, женский смех и долгое натужное сопение, его словно озарило. Это же дом развлечений! Как-то паскудно стало на душе. Он никогда не был ханжой, просто подобный сорт досуга претил ему.

Наконец он вышел в коридор, который привел его к запертой двери. Никаких дисков здесь не было и в помине, разве что в стене была прорезана узкая щель — в такие обычно опускают монеты. Делать было нечего — Хорн полез в заветный пояс.

Он потратил ровно пятьсот келонов, прежде чем дверь распахнулась. Если так дело пойдет дальше, решил он, то у него денег не хватит. Ненависть к Эрону охватила его с новой силой.

Он выскочил на улицу, которая напоминала крытую аллею. Здесь было сумрачно. Самое место для убийц и грабителей… Однако на Эроне, по-видимому, не очень-то разгуляешься, здесь все пространство под наблюдением. Тем не менее его удивило, что аллея была совершенно безлюдна. Может, время сейчас позднее? Кстати, хорошо бы узнать, который час по-местному?

Аллея вывела его к улице с широкой проезжей частью. Тротуары представляли собой самодвижущиеся дорожки. Хорну и раньше приходилось встречаться с подобными устройствами, но никогда он не видел таких совершенных механизмов. Все они были поделены на полосы с разной скоростью движения. Небо над головой — скорее, потолок — было выкрашено в нейтральный цвет сплошной облачности. Оно не давало ни бликов, ни отсветов. Каким-то образом оно светилось само по себе. На бегущих дорожках достаточно многолюдно. Люди с кожей золотистого отлива были разодеты в самые фантастические наряды. На женщинах практически вообще ничего не было — только теперь Хорн ощутил, что здесь довольно тепло. Даже жарковато… Рубашки с короткими рукавами, короткие шорты у подавляющего большинства были украшены бриллиантами. Мало того что блузки разнообразных фасонов были прозрачны, так они еще имели широкие прорези, сквозь которые особенно соблазнительно проглядывала золотистая кожа.

Не менее пестро были одеты мужчины — все они выступали в шелках, скроенных по самым фантастическим выкройкам, украшенных мехами и драгоценными камнями. Обувь своей вычурностью тоже более походила на женскую. Вот он, златокожий народ. Хорн невольно поежился: что будет, если к нему начнут приглядываться?

Он нарочито широко развернул плечи, спустился по ступеням крыльца. В этот момент его внимание привлекло рассыпчатое цветистое сияние над головой. Он взглянул вверх — над большой, радужно окрашенной дверью светилась надпись, сделанная фигурным, художественным шрифтом: «Миры удовольствий». Странное, однако, место выбрала Вендре Кохлнар для своей резиденции!..

Он ступил на медленно бегущую дорожку, нахмурился. Вид у него в этот момент стал необыкновенно деловой. Любой златокожий, глянув на него, сразу шарахнется в сторону — не стой на пути у этого служаки, который с такой решительностью мчится на выполнение особо трудного задания. В общем-то, ожидаемого эффекта Хорн добился, хотя во взглядах прохожих угадывалось куда больше ненависти и отвращения, чем страха. Боязнь сидела у них в подкорке — это Хорн почувствовал сразу, как только в первый раз попал на Эрон. Владея миром, нельзя было чувствовать себя полностью раскрепощенным, однако откровенное презрение, сквозившее во взглядах местных жителей, поразило его.

«Интересно, — подумал он, — что они чувствуют, глядя на меня? Вопрос существенный. Если неприязнь к варвару, грубому, бестолковому, то это исправить невозможно. От своей внешности не избавишься. Если же они так относятся к этой форме, то у меня есть шанс схорониться на Эроне понадежнее».

Пешеходные дорожки, проложенные по отделанным металлом и пластиком туннелям, пронизывали плоть гигантского мегаполиса по всевозможным направлениям. К краям были сдвинуты полосы, где скорость перемещения была наименьшей, — отсюда было удобно шагнуть за порог магазина или в собственный садик, в глубине которого располагался дом. В середине были устроены скоростные пути. Встав на один из таких стремительных, изготовленных из какого-то черного, похожего на резину материала путей, Хорн помчался мимо разукрашенных, сияющих, манящих и неописуемо изобильных витрин магазинов, раздражающе вкусных ресторанных запахов, полыхающих портретов красоток любого сорта, которыми были буквально заставлены кварталы развлечений.

Пешеходная полоса змеей извивалась между подобными торговыми районами, ныряла в тихую обитель семейных домиков, пролетала мимо больниц, школ, детских садов. Потом небо снова взрывалось огнями и сполохами рекламы. Теперь на улицах было куда многолюднее — люди ступали и сходили с движущегося тротуара. Хорн бесцельно летел все вперед и вперед — он буквально ошалел от обилия света, шума. Нарядная толпа, окружавшая его, сбивала с толку. Обратиться к кому-нибудь из них с вопросом казалось чудовищным. И о чем бы он спросил? Где можно понадежнее укрыться?

У него уже начала кружиться голова. По этому городу-планете можно двигаться бесконечно, и вряд ли когда-нибудь в жизни ему доведется дважды проехать по одному и тому же месту. Все равно подобные масштабы, неизмеримость дорог спокойствия не приносили. Тревога, давным-давно прижившаяся в его сердце, на этот раз дала знать о себе. Рой тревожных мыслей кружился в голове. Долго будет продолжаться его поездка? Куда он мчится? Где в этом раскрашенном великолепии найти надежное убежище? Оглядываясь по сторонам, Хорн не мог решиться прервать движение. За все это время он не встретил подходящего места, где можно было посидеть, подумать. Хотя бы на несколько минут остаться в одиночестве… С тоской он поглядывал по сторонам — да, ему изредка попадались скверики, частные парки, но перебраться туда он не мог. Не знал, как перейти через проезжую часть дорог. Кроме того, почти на каждом таком небольшом, в несколько десятков квадратных метров, участке, на воротах, висела надпись: «Частная собственность». У Хорна уже начала побаливать голова. Время от времени прямо в лицо ему взрывалась светом очередная порция рекламы — купи это, купи то, зайди сюда, попользуйся этим…

Неожиданно, перекрывая уличный шум, сверху раздался голос диктора. Объявление звучало сурово, голос был непререкаем:

«Не все военнослужащие, приписанные к гвардейским частям, прибыли к местам своей постоянной дислокации! Объявляется повторно! Всем гвардейцам немедленно явиться в свои казармы и доложить старшему по званию о прибытии! Без исключений!.. Все иные распоряжения на этот счет отменяются! Только часовые остаются на своих постах до конца смены. Сменять их будут усиленные наряды во главе со старшим офицером. Все не зарегистрировавшиеся военнослужащие будут задерживаться особыми патрулями. В случае неповиновения расстреливать на месте».

Хорн напрягся. Впереди пешеходная дорожка начинала разделяться на три потока. Один из них вел вниз, в недра планеты. Хорн торопливо принялся менять полосу. Ступив на крайнюю правую ленту, нырявшую под уклон, он услышал обрывок передаваемых последних известий.

«…экстренное совещание глав директоратов состоится в течение ближайших двадцати четырех часов. Как ожидают информированные наблюдатели, главным вопросом в повестке дня являются выборы нового Генерального управляющего».

Вниз! Скорее вниз!.. Там единственное спасение. Ниже казарм, ниже складов — в самое подполье, поближе к крысам и всякому сброду. Явиться в казарму после этого приказа — самоубийство. Душан знает о нем, о его появлении в городе. Охота продолжалась, теперь она будет проводиться в его вотчине. Здесь шансы у Хорна минимальные… Даже если его будут гнать в заранее выбранном, неизвестном ему направлении… Всего предусмотреть невозможно, и какой-нибудь нижний чин, не посвященный в тайны верховной власти, охотно разрядит в него свой унитронный пистолет. Ради лишней лычки, ради премии или дополнительного отпуска. Он даже раздумывать не будет. Ну, влип! Холодный пот прошиб Хорна. Сколько у него времени? Минут пятнадцать, не больше. Пока дождутся явки всех гвардейцев, их пересчет и идентификация займут несколько минут. Сунул палец в контрольное отверстие — и тебя тут же проверят по спискам, сравнят отпечаток, группу крови, набор генов. Следующий!..

Но пятнадцать минут у него есть. Что за этот срок можно предпринять? Прежде всего унять озноб страха, который прошиб его с ног до головы. На это ему должно хватить так быстро летящих минут. Собственно, в его положении это первое и самое важное условие. Вниз он мчится стремительно, вот только ярусов здесь, на Эроне, многовато. Он только что пересек третий уровень. По здешним меркам это высший шик, здесь могут появляться только златокожие и такие, как он, выполняющие задания военнослужащие. Всего же на Эроне сто двенадцать ярусов. Пока он доберется до подвалов этого города-монстра!..

Мимо мелькающих огней, мимо транспортных развязок, ныряя во все более сумрачные, скудно освещенные туннели, Хорн все глубже и глубже стремился в недра Эрона. Он уже проскочил несколько жилых уровней, где в тени искусственных старых деревьев поблескивали окна особняков и вилл. Кое-где его взору открывались целые кварталы стандартных, на одно лицо, частных жилищ. Там все было размечено, расписано, даже на стенах домов виднелись стрелки, указывающие направление к ближайшему убежищу на случай пожара, к местной подстанции, к узлу водоснабжения. От бесконечного мелькания огней, внезапных провалов в полную тьму у Хорна окончательно разболелась голова. Долго он не продержится… Пустыню одолел, в подземном туннеле нашел верный курс, межзвездную трубу с грехом пополам пролетел — все вроде было ничего, но этот бесконечный маршрут уже вымотал его. Он держался из последних сил. Если бы можно было закрыть глаза… Не тут-то было. Чем ниже, тем гуще на движущихся тротуарах становилась толпа одетых в серое гвардейцев, спешащих выполнить приказ. Вскоре толпа превратилась в настоящую демонстрацию — солдаты заполнили все полосы. Гражданские лица попрятались все, как один. Чем мог грозить им этот странный приказ, они понять не могли, но ничего хорошего от объявления тревоги не ждали.

Между тем пешеходный путепровод вынес Хорна на обширное пространство, над которым было подвешено низкое, крашенное серовато-желтой краской небо. За изгородью-сеткой виднелись бесконечные ряды бараков — это и были казармы, предназначенные для военнослужащих. Хорн украдкой поглядывал на солдат, двигающихся рядом с ним. Все они были озабочены, но присутствия духа не теряли. Впереди уже виднелись вооруженные патрули, — значительно усиленные, в гнездах грозно щерились унитронные пулеметы. На подходах к нескольким КПП поток солдат разбивался на отдельные цепочки, далее они попадали на территорию, в общем-то, не имеющую сплошного ограждения. Там, в длинных бараках, располагались вещевые и продовольственные склады. Уже за ними, в прогалах, были видны вышки и забор охраняемой зоны, где помещался личный состав. Попасть туда для Хорна означало верную гибель. Миновав предварительно устроенные посты и оказавшись на территории складов, он заметил несколько дорожек, ведущих прямо к складским баракам. Спрятаться он мог только где-то там.

Покрепче сжав спрятанный в кармане пистолет, он начал перебираться с дорожки на дорожку. Добравшись до первого барака, он оказался на самом краю человеческой реки, устремившейся к главным проходным. Хорн искусно, не вынимая пистолет и изогнувшись всем телом, выстрелил в тусклое небо и, дождавшись рикошета, закричал во всю мощь:

— Вот он! Держите его!..

Солдаты обернулись в ту сторону, куда показал Хорн, движение человеческой реки замедлилось, начался затор. Кто-то бросился в указанную Хорном сторону, сам же он начал пробиваться на боковые бегущие дорожки, которые в обход бараков вели на нижние уровни мегаполиса. Нашлись смельчаки, бросившиеся за ним следом, но их смела прибывающая толпа. Вооруженные охранники быстро оценили обстановку и бросились в погоню, минуя главные проходы. По боковым путям они вырвались из человеческой массы и не раздумывая открыли огонь по беглецу. Хорн, пригибаясь, перепрыгивая с дорожки на дорожку, со всех ног помчался в сторону ныряющего вниз туннеля, куда убегало несколько пешеходных полос. Пули, завывая, пронеслись рядом с его головой — еще мгновение, и он наконец попал в спасительный полумрак.

Теперь он помчался со всех ног. Прыгал с дорожки на дорожку, сумбурно менял направления, сворачивал наобум. Движущийся тротуар оборвался внезапно, Хорн едва сумел сохранить равновесие. Черные ленты проваливались в узкие щели — далее перед ним открылся широкий, совсем почти не освещенный проход. Скорее дорога, ведущая в местные трущобы — оттуда тянуло резким, смрадным запахом нищеты.

Хорн бросился в ту сторону. Лица местных обитателей несли печать нехватки чистого воздуха. Одутловатые, бледные, с намертво прилипшей желтизной, они казались немыслимыми в подобном средоточии роскоши, света, сказочно богатых витрин, являвшихся неотъемлемой принадлежностью верхних этажей. Люди здесь ходили не поднимая глаз, тут не было движущихся тротуаров, не было музыки — только шарканье подметок по пластиковому покрытию. От него сразу начали шарахаться, причем ужас так отчетливо проявлялся на лицах, что Хорн понял: в форме здесь ему не продержаться и часа — либо донесут, либо пришибут где-нибудь в темном углу.

Магазины здесь были темные. Кучи мусора лежали перед дверями — витрины были разбиты и прогалы прикрыты кусками разноцветной пластмассы. Кое-где и этого не было, и в лавку можно было зайти прямо с улицы. Через витрину… И все равно в этом квартале Хорн неожиданно успокоился. Он словно почувствовал, что находится среди своих. Он был в дальнем родстве с этими людьми, досконально знал их повадки, строй мыслей. У них и сейчас было много общего — он тоже был голоден, был уверен, что жизнь, в общем, печальная штука.

Кто населял эти кварталы? Рабочие с ближайших фабрик, сосредоточенных в этом районе, обслуга, следящая за бесперебойным функционированием систем жизнеобеспечения, члены их семей. Редко здесь попадались опустившиеся, небритые люди — за этим полиция следила строго. Подобный контингент, так же как и преступные элементы, безжалостно удаляли с Эрона. Конечно, бродяги, грабители, убийцы встречались и здесь, однако они хоронились на более низких ярусах. Там они устроили свои логова, там держали оборону.

Хорн без труда отыскал здесь укромное местечко. Голод донимал его, он проглотил последний питательный шарик, посидел несколько минут, потом снова отправился в путь. Шел куда глаза глядят. Правда, недолго. Хорн сразу заметил, что на него начинают обращать внимание — покалишь ненавязчиво. Долго так продолжаться не могло. Первое дело в его положении — совершенно раствориться в толпе. Но для этого одежонку следует сменить немедленно, только нельзя допустить промашку. Все надо сделать тихо, профессионально. Может, зайти в какой-нибудь дом и купить что-нибудь? Это то же самое, что ворваться с пистолетом в магазин. Шуму его появление наделает немало, а шум ему ни к чему. Хотя войти, конечно, можно — двери здесь обыкновенные, с ручками. Никаких дисков на стенах… Что, если зайти в какую-нибудь захудалую лавчонку? Там всегда малолюдно. С хозяином он сумеет договориться.

Сказано — сделано. Хорн выбрал из ряда дверей, выходящих прямо на тротуар, самую обшарпанную и вошел. Жестяное дребезжание колокольчика возвестило о его приходе. Из полумрака выплыло желтоватое опухшее лицо, словно приклеенное к большой всклоченной голове.

— Что надо? — хриплым шепотом спросил хозяин.

— Какую-нибудь одежду, — преодолевая отвращение, сказал Хорн.

Голова качнулась из стороны в сторону, раздался хриплый смешок.

— Не-а! — наконец ответил хозяин. — Меня тут же пристукнут. Я не имею права продавать цивильную одежду серым мундирам. Это запрещено!

Хорн пропустил его слова мимо ушей.

— Одежду! Все равно какую. Я заплачу.

Коротышка опять засмеялся. Словно дверной колокольчик затренькал.

— У серого мундирчика не хватит денег, чтобы купить такую одежонку.

— Десять келонов, — сказал Хорн.

Хозяин сразу заткнулся, позволил себе взглянуть в лицо странному покупателю. Смотрел долго, и, по-видимому, осмотр его удовлетворил.

Они сошлись на двадцати пяти келонах.

Хозяин подал ему пару обычных рабочих комбинезонов и указал на дверь в конце темного коридора. Там, в задней комнате, объяснил он, можно переодеться. Не дай Бог, с улицы увидят.

Хорн пожал плечами и направился ту сторону. В комнатушке, куда он попал, было еще темнее, чем в лавке; здесь пахло застарелым запахом еды и пота. Хорн начал быстро переодеваться.

Неожиданно сильные руки обхватили его сзади. Хорн попытался вырваться, но не тут-то было. Человек, напавший на него, был очень силен. К тому же он выбрал удачный момент, когда руки покупателя оказались спеленатыми снимаемой одеждой. Хорн дернулся посильнее и, как только почувствовал сопротивление, вновь рванулся вперед. На этот раз ему удалось вырваться из объятий. Смрадное чужое дыхание ударило ему в ноздри. Хорна даже передернуло. Упав на пол, он выиграл несколько мгновений и, когда незнакомец вновь бросился на него, резко ушел в сторону. Наконец ему удалось скинуть форменную рубашку. В этот момент какое-то черное пятно мелькнуло перед его глазами, ударило в правое предплечье — он сразу почувствовал, что правая рука онемела. Но левая все еще была при нем!

Повернувшись лицом к нападавшему, Хорн неожиданно обнаружил, что их двое. Незнакомцы были и выше, и по виду сильнее его. Один из них держал в руках какую-то палку. Все это мельком пролетело в голове Хорна. Машинально он сделал ложный выпад и, когда первый поддался на эту уловку, крепко врезал ему левым боковым в голову. Тот сразу упал на пол — уже в лежачем положении начал стонать и издавать булькающие звуки. В прыжке Хорн достал второго и с ходу врезал ему ребром ладони. Тот тоже беззвучно опустился на пол. Между тем первый нападавший уже сумел подняться на четвереньки — так и стоял, водя головой из стороны в сторону.

Хорн замер, прислушался. Все было тихо, исключая хриплые вздохи, стоны да плевки. Первый бандит, встав на колени, сплевывал кровь на пол. Прежде всего Хорн отыскал выпавший во время схватки пистолет, осмотрел его — оружие было в порядке. Он быстро переоделся, пристроил оружие на прежнее место, привязал резиновый шнурок. Успел врезать ногой в живот собравшемуся было встать бандиту — тот снова рухнул на пол и затих. Потом Хорн попрыгал — никаких посторонних шумов, ничто не звякает, не дребезжит, не мешает движению. Постоял, подумал и переместил пистолет в широкий боковой карман. Так сподручнее… Глянул на нападавших. Два больших звероподобных громилы, рыхлых и неуклюжих. Настоящие дегенераты…

Он вернулся в магазин, пистолет держал в руке, был готов ко всяким неожиданностям. Однако уже в лавке, бросив взгляд на перепуганного до смерти хозяина, который тут же закрыл лицо руками, опустил оружие.

— Кепку, — сказал Хорн.

Коротышка сначала не понял, потом, когда до него дошло, быстро закивал, жалко заулыбался. Подал головной убор.

Хорн примерил его, натянул пониже широкий козырек. В его тени черты лица были слабо заметны. Потом повернулся к хозяину.

— Вот возьми, — Хорн протянул деньги, — это укоротит твой язык. Не пытайся настучать на меня ребятам Душана. Они — ребята шустрые, найдут деньги, и ты никогда не сможешь доказать им, что был вынужден помочь мне. Так что забудь, что встречался со мной.

Хозяин опять быстро закивал.

— Вот что еще, — добавил Хорн. — Дай мне дискетку, что я являюсь грузчиком на складах.

Схватив деньги, хозяин повеселел и шустро полез в стол, где выудил пластиковый документ, подтверждающий личность обладателя.

— Униформу уничтожь. Немедленно, — продолжил Хорн. — Не жадничай. Потом позаботься о своих ребятах, что-то им не очень-то везет с таким наводчиком.

Он быстро вышел через переднюю дверь. Опять испуганно тренькнул колокольчик. Некоторое время Хорн стоял на пороге, приглядывался к улице. Здесь было сумрачно. Редкие огни не могли разогнать застоявшуюся полутьму. Нет, решил наемник, и на этом ярусе ему места нет. И здесь он чужой, на которого будет коситься всякий прохожий. Они все здесь друг друга знают или видели. Ему надо спуститься еще ниже.

«Или, может, убийце никогда не найти спокойного уголка? — подумал он. — Что ж, и к этому надо быть готовым».

В этот момент в толпу на улице врезалась группа вооруженных гвардейцев. Рабочие заволновались, послышался ропот. Гвардейцы, не взирая на сопротивление и возмущенные выкрики, перекладывая пистолеты из руки в руку, пробивали дорогу. Неужели облава? Хорн напрягся. Когда отряд пробился сквозь толпу и последний охранник свернул за угол, наемник поспешил смешаться с людьми. Несколько минут он прятался в толпе, все это время внимательно поглядывая по сторонам — нет ли слежки. Все вроде бы было спокойно. Тогда он боком протиснулся к магистральной движущейся дорожке, ведущей вниз. Чем глубже он спускался, тем более спертым, тяжелым и, к его удивлению, жарким становился воздух. Здесь и в помине не было того сладостного свежего ветерка, который обдувал лицо на верхних этажах. Еще труднее стало дышать, когда он добрался до гигантских полостей, забитых всевозможными складами. Точнее, это были ограниченные редкими стояками, с насаженными на них легкими крышами объемы, заполненные штабелями ящиков, бочками, кипами каких-то мягких материалов, решетчатыми коробками. В проходах были видны бригады рабочих и электропогрузчики. В отдельных будках сидели толстые, в полосатых штанах на подтяжках фрахтовщики. Хорн старался держаться в тени и, обогнув пространство складов, пустился в дальнейший путь.

Скоро движущаяся полоса нырнула в длинный темный туннель. Крысы здесь бегали прямо по ногам, какие-то крылатые твари шныряли в воздухе. Хорн, переступая с дорожки на дорожку, по-прежнему стремился в недра Эрона. Проходы здесь стали уже и гаже, стены осклизлые, на бегущей полосе стали появляться дыры, на скорую руку залатанные трещины, так что под ноги надо было глядеть в оба. Здесь уже пошли совершенно безлюдные полости, более похожие на пещеры, доступ в них перекрывали унитронные поля. Их лучи были отчетливо различимы в редком скудном освещении.

У входа в длинный узкий коридор Хорн сошел с движущейся ленты. Ход, по-видимому, был пробит в цельной скале — пол неровный, стены теплые. В коридоре густела туманная дымка, между стенами висела паутина. Он без конца стирал ее с лица рукавом.

Выходит, он спустился ниже самого низкого уровня и добрался до планетарной коры, где еще в древние времена были устроены катакомбы. Хорн глубоко вздохнул, невольно сжал челюсти и двинулся вперед. Оружие держал на изготовку. Скоро проход резко повернул вправо и заметно расширился, впереди заиграла россыпь светляков. Наемник замер, ладонью вытер лицо. Приглядевшись, он обнаружил, что это были всего-навсего отблески. Хорн осторожно двинулся вперед, добрался до следующего поворота. Помедлив, шагнул туда и через несколько шагов оказался на пороге обширной, покрытой арочным потолком камеры, вырезанной в коренной породе.

На неровном полу были расставлены рядами деревянные скамьи. Много рядов… Люди, занимавшие на них места, лица свои обратили к дальней стене зала, откуда исходил свет. На фоне яркого свечения силуэтом выделялся сакральный знак — окружность, разделенная по середине прямой линией, которая продолжалась выше и ниже и оканчивалась рукой, ладонью обращенной к зрителям, и — внизу — ступней.

Хорну не надо было объяснять, куда он попал. Знак являлся научным символом, обозначавшим энтропию, это помещение — молельней, где собирались приверженцы культа Великой энтропии. Людей было немного; все они, надев на головы покрывала, сидели, согнувшись, без движений — видимо, полностью ушли в созерцание священного символа, в молитвы. Одежонка на них была груба и покрыта заплатами. Хорн сел на ближайшую лавку и подпер голову руками.

Он проделал длинный путь — бежал до тех пор, пока был в состоянии бежать. Теперь путь был окончен. Невольно ему припомнился весь маршрут, последовательно и ярко: красноватые пески пустыни, которая поглотила его сразу, как только он миновал контрольно-пропускной пункт; затем подземелья Санпорта, празднование победы, выстрел, бегство; наконец, прыжок через «ничто», бесконечные коридоры, в которых он плутал под терминалом, жуткие ощущения, которые испытал на верхних, средних и нижних ярусах мегаполиса. Силы были на исходе, теперь он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Удивительная мысль мелькнула в сознании — словно все, что он сотворил, было позарез необходимо Эрону. «Странные мысли начинают посещать меня, — усмехнулся Хорн. — Если этот паук и нуждается во мне, — трезво рассудил он, — то разве только для того, чтобы повесить меня на первом же попавшемся суку. Кто я? Убийца, негодяй, поднявший руку на самое заветное, что живет в златокожих сердцах — на силу и власть. Для него, Хорна, нет и не может быть надежды. Теперь вся его недолгая жизнь будет продолжением охоты. Каждый приближающийся к нему человек будет представлять потенциальную угрозу, он будет вынужден держаться от людей подальше.

Все равно он должен был сделать то, что сделал. Даже самое мирное животное сражается, стоит загнать его в угол, — одна эта мысль прибавляла ему силы. Он будет бежать долго — может, вечность, — но не сдастся. Он хочет жить, поэтому никогда не прервет бег. Единственная надежда — погубить Эрон. До основания разрушить это паучье гнездо… Хорн с такой силой сжал челюсти, что от напряжения заныли зубы. Неужели его планида такая — разгромить Эрон? Быть того не может! Это даже не смешно.

Беглец, возмечтавший о прекращении мук, поверил в чудо? Что ему еще оставалось, он был лишен всего, и в бегах ему ничего приобрести не удастся. Почему бы не помечтать… Помнится, мать рассказывала ему сказки о богатырях, которые в одиночку сокрушали целые царства. Приятно было послушать… И все равно сквозь недоверие, поглубже ухмылок и обвинений в глупости, в недрах души зрела убежденность: Эрон может быть сокрушен, и это предстоит совершить ему.

Как — увидим! Приглядимся, сообразим. Главное, не останавливаться. Он в хорошей форме, он еще долго сможет бежать — попробуйте догоните.


Из летописи

Атомы и люди…

Их движение происходит под действием определенных, реально существующих сил, оно подчиняется всеобщим законам. Вот почему их перемещения могут быть предсказаны заранее. Конечно, с каким-то приближением…

Существуют силы природные, существуют и такие, которые действуют в человеческом сообществе. Если человек познает эти последние в той же мере, как и законы физические, он сможет с той же точностью предугадать реакцию культуры на то или иное явление, с какой рассчитывает курс космического корабля.

Одна направляющая исторического процесса в ту эпоху очевидна. Это — Эрон. Его влияние невозможно преуменьшить, оно охватывало всю заселенную часть вселенной.

Вызов и последующий на него ответ. Они неразлучны. Их взаимодействие — источник исторического движения. Его направляющая сила… Время бросило вызов — человек ответил на него созданием межзвездного туннеля. На их основе возникла и укрепилась империя.

Теперь сам Эрон оказался вызовом человеку, и хотя ответ заставил себя ждать, он неминуемо должен был последовать. Его безжалостное, неотвратимое давление вызвало к жизни ответную реакцию. Эрон повсюду плодил своих врагов, создавал их собственными руками. Чем дальше, тем сильнее борьба со все новыми и новыми врагами занимала духовные и материальные ресурсы Эрона. Эта борьба сковывала движение человеческой мысли, ослабляла человека на его пути к звездам. Эрон породил созвездие новых государств в Плеядах и сам же разгромил их. То же самое происходило и в других уголках галактики. Этот разрушительный, потерявший исторический смысл круговорот не мог продолжаться вечно. Долго — да, но не вечно!

Семена гнева дали плоды и в другой области приложения человеческого духа. Под спудом зрели иные силы, более могучие, чем зримая мощь государства…

Что есть человек? Может ли он рассчитывать на справедливость и милосердие перед лицом этих вечных жерновов, перемалывающих судьбы, как зерна пшеницы?

Одно может служить утешением: все классические законы действуют статистически, в каком-то пространстве, влияют на какую-то совокупность. Каждый отдельный атом вполне может считать, что обладает свободой воли.

Глава 11. ОЖИДАНИЕ ПРИЛИВА

Проснувшись, Хорн обнаружил, что вокруг сплошной мрак.

В голове еще бродили остатки сна. Жуткие это были видения: он вновь оказался в межзвездной трубе, вновь ощутил себя дрожащим от страха обломком сознания. Нет, не правильно — скорее, жалким остатком величины, которая когда-то именовалась Аланом Хорном. Этот кусочек был способен испытывать исключительно отчаяние, безнадежность и бесчувственность своего пребывания «нигде». Эти состояния наплывами сменяли друг друга…

Некоторое время он тупо вглядывался в темноту, потом принялся ощупывать ложе, на котором спал. Голый камень — правда, теплый и сглаженный. Воздух был несвеж и чем-то припахивал, однако дышать было можно. Наемник сел, спиной нащупал вертикальную опору — тоже каменную, гладкую и теплую, — оперся о нее, прижал колени к груди, попытался унять тревогу. Как он попал сюда? Последние воспоминания обрывались в молельне.

Точно, он там забылся. Очнулся от того, что кто-то, схватив его за руки, завел их ему за спину. Хори дернулся, однако хватка у незнакомца была железная. Упереться тоже было не во что… Те же сильные руки подняли его с лавки, поволокли к нависающей стене. Никто из находившихся в молельне людей не поднял глаз.

Его подтащили к широкому пролому в стене. Он попытался сопротивляться, однако его тут же скрутили. Последнее, что увидел Хорн, это отряд гвардейцев, вбежавших в молитвенный зал. Выскочили они из-за священного символа и хлынули в помещение. Там на невысоком возвышении стоял человек в свободном, скрывающем формы тела одеянии. На голову был надвинут капюшон.

Его втолкнули в мрачный лаз и повели во мрак. Руки завели за спину, замкнули наручники. На шею набросили две петли — один конец держал сопровождающий, двигающийся впереди. Другой нес тот, что сзади. Оглянувшись, Хорн обнаружил, что это был тот самый человек в капюшоне.

Конвоиры шагали быстро. Хорн, чтобы поспеть за ними, скоро перешел на бег трусцой. Старался соблюдать дистанцию, чтобы ослабить натяжение веревок. Это удавалось с трудом. Между тем они все дальше и дальше забирались в каменные катакомбы. Поворот сменялся поворотом, из одного коридора они попадали в другой. Скоро Хорн, теряя силы, начал спотыкаться — в такие моменты одна из веревок резко впивалась в шею.

Наконец они вошли в освещенную комнату. В стене был укреплен кронштейн, изготовленный в виде человеческой руки. В него был вставлен пылающий факел. Потолок терялся во мраке, противоположная стена угадывалась в темноте, однако по звуку шагов и гулкому эху Хорн догадался, что зал обширный.

Здесь их ждали. Это был мужчина, одетый в такую же бесформенную рясу, что и сопровождавшие Хорна стражи. Лицо закрывал широкий капюшон. На груди у него был нашит уже знакомый наемнику символ — круг, разделенный на две половинки.

Стражники неожиданно остановились — одна из веревок дернула Хорна за шею. Он едва не упал, а верзила, который шел впереди, снял с наемника кепку и, обратившись к находившемуся в зале мужчине, объяснил:

— Подходит по описанию. Обнаружен в пятьдесят третьем молитвенном доме.

Это были первые слова, которые услышал Хорн с момента пленения. Он был на пределе сил, тяжело дышал, однако изо всех сил старался держать голову прямо.

— Надвинь ему поглубже головной убор, — ответил мужчина. Голос у него был решительный, властный.

Хорну тут же надвинули кепку с широким козырьком. В этот момент пламя дернулось, ив его отблесках пленник сумел различить лицо мужчины. Челюсть у него была лошадиная, однако лик не производил впечатление грубой, безжалостной силы. Необыкновенно умные и выразительные глаза хорошо запоминались. Человека этого наемник никогда раньше не видели предположил, что он из племени мудрецов — служителей культа Великой энтропии.

Мужчина тоже, по-видимому, убедился, что перед ним стоял тот человек, который им был нужен. Он так и сказал:

— Да, это он.

Потом Хорна проводили в камеру, сняли веревки, дали воду и пищу. После питательных шариков так приятно было поесть настоящий хлеб, пусть даже грубого помола, мясо, какую-то кашу — вкусную! Наконец забрали миску, со скрипом затворилась металлическая дверь. Вместе с ней погасли последние звуки, кочующие по подземелью. Тишина наступила полная, вгоняющая в сон. Хорн упорно сопротивлялся наваливающейся дреме. Это он всегда успеет — заснуть беспробудным сном. Сначала он облазил все камеру, изучил каждый уголок ее. Железная дверь являлась единственным выходом. Сквозь щели в камеру попадал свежий воздух. Хорн нащупал замок. Хороший замок, новенький, отлично смазанный… Голыми руками с ним не справиться.

Теперь можно было и поспать.

Проснувшись, он долго мысленно пережевывал все, что случилось с ним с момента пленения в молельне. Искал выход. Выхода не было. Издали до него донесся тихий скрип, затем нетерпеливый шепот:

— Скорее!

В первое мгновение Хорн решил, что ему померещилось, но в следующую минуту ключ шустрее заворочался в замке. Заскрипела дверь… Прежде чем пленник смог разобрать, кто навестил его в темнице, яркий свет ударил в глаза; Лишил возможности видеть.

— Ах, парень, парень! — торопливо и укоряюще заговорил незнакомец. — Сколько же ты нам хлопот доставил! Быстро бегаешь, тебя не догонишь. Однако от судьбы не убежишь…

Вот этот голосок был Хорну знаком. Он вскинул голову и изумленно спросил:

— Ву?!

— Точно, это я, старик. Собственной персоной.

В этот момент что-то металлическое звякнуло о пол, и старик китаец добавил:

— И Лил здесь. Ты не забыл нашу бедную Лил?

Хорн, ни слова не говоря, решительно бросился к двери, подергал ее — замок был защелкнут. Наемник быстро вернулся в полосу темноты — скудный свет отблесками падал из маленького зарешеченного окошка. Факел, по-видимому, горел в коридоре. Старик устроился на полу, уселся на скрещенные ноги, рядом с ним пристроилась взъерошенная кошка.

— Почему дверь закрыта? — спросил Хорн. — Ты что, не собираешься выходить отсюда? Мне тут делать нечего.

— Полегче, мой мальчик. Мы же только что вошли. Зачем спешить, мы можем с той же легкостью выйти отсюда. Однако сначала мы должны поговорить.

— Поговорить здесь? О чем?.. Как ты попал сюда? В последний раз я видел тебя под охраной копьеносцев. Они волокли тебя к монументу.

— Ну, «волокли» — это сильно сказано, — ответил старик. — Вот еще одна загадка для возглавляемой Душаном службы безопасности. Нет такой камеры, в которую можно упрятать нас с Лил. Еще такой замок не изготовлен, который мы не смогли бы открыть. Еще тюрьма такая не выстроена…

— Даже Ванти? — недоверчиво ухмыльнулся Хорн.

— Ты имеешь в виду терминал для правонарушителей, который устроен здесь, на Эроне? — переспросил Ву. — Возможно. Вполне может быть, что Ванти — это то, что надо. Но им не придется помещать нас туда. Да и как им это удастся — непонятно.

Это предложение насчет Ванти, по-видимому, всерьез заинтересовало китайца. Он некоторое время посидел молча, поигрывая бровями, словно прикидывал различные способы, с помощью которых кто-то мог засадить его и Лил в самую страшную тюрьму вселенной. В этой задумчивости Хорн ощутил какой-то скрытый юмор — может, насмешку над ним, Хорном, — однако положение было таково, что ни о чем другом, как о спасении, наемник и думать не мог. Все же выдержки у него хватило, чтобы не мешать старику, не торопить его. Нынче роли поменялись и он под замком у Ву, поэтому лучше набраться терпения. Тем более старик желает о чем-то поговорить с ним. К удивлению Хорна, старик был одет так же, как и во время первой встречи в пустыне. Все тот же поношенный, покрытый заплатами комбинезон, у ног пригрелся старенький, с обитыми боками чемоданчик. В этот момент откуда-то сбоку к старику метнулась кошка, глаза ее победно блеснули — в зубах она держала здоровенную придушенную крысу.

— Что касается тебя, — неожиданно подал голос Ву, — то я сразу догадался, что у тебя хватит глупости и нахальства, чтобы ухлопать Гарта Кохлнара. Ну-ка, расскажи, что с тобой приключилось дальше?

Хорн подчинился безропотно и вкратце поведал старому китайцу, что случилось с ним после того, как Ву и Лил забрала, копьеносцы Денеба. Когда наемник: закончил, Ву некоторое время: сидел молча, глядел; в стену перед собой, поглаживал кошку. Заговорил он как всегда неожиданно (Хорну вообще было: трудно уследить за ритмом его речи — он как-то странно чередовал паузы с мудреными заявлениями). Все, о Чем он говорил, казалось понятным, само собой разумеющимся, и в то же время под покровом слов таилась какая-то осязаемая глубина, некий подспудный смысл. Речь его можно было разгадывать, как шараду, но только не теперь. Хорну очень хотелось вырваться отсюда. С этого, к удивлению Хорна, и начал китаец.

— Я мог бы помочь тебе бежать отсюда, но куда ты пойдешь? Где на Эроне и в его владениях может найти безопасное убежище убийца Генерального управляющего?

— Нет такого места, — кивнул Хорн. — Отсюда следует вывод, что Эрон должен быть разрушен до того, как они достанут меня.

— Одним словом, ты намерен выйти из игры?

— Я этого не говорил.

— Неужели? — рассмеялся Ву. — Одиночка против Эрона. Я готов отдать должное твоей смелости, но только эта мысль не перспективна. Империи рушатся тогда, когда приходит их срок. Никак не раньше…

— Стоит сгнить корням, — неожиданно скрипучим, с подмуркиванием голосом заявила кошка, — и легкого ветерка достаточно, чтобы свалить дерево.

— О, молодость, молодость! — вздохнул Ву. — Ты как всегда бесшабашна и скора на решения. Как бы я хотел вновь ощутить ту горячую пору, когда все по плечу. Любая вершина одолима, любой океан проходим… С чего ты собираешься начать?

— Не знаю, — признался Хорн. — Может быть, с поисков человека, который нанял меня для убийства Кохлнара.

— Кто это был?

Хорн пожал плечами, потом сообразил, что вряд ли Ву смог разобрать в темноте его ответ. Та комната, где он принял предложение, тоже была битком набита тьмой.

— Не знаю. Там было так же темно, как здесь.

— Ты сможешь узнать его голос?

— Не уверен.

— Как же ты собираешься найти его?!

— Ты уже намекал мне однажды. Помнишь, когда мы были в туннеле? Меня наняли в созвездии Плеяд, после того как Кварнон-4 потерпел поражение. Ты сказал, что теперь никто не знает, что такое истинная преданность.

— Да, я говорил что-то подобное, — согласился Ву.

— Кому-то наверняка что-то известно об этом деле. Думаю, сам Кохлнар догадывался… Ничего не возникает из ничего. Он мог поделиться с кем-то своими опасениями. Из числа тех, кому он доверял. Кто, в конце концов, предал его.

— Ясно, — кивнул Ву. — Такой подход исключает его врагов. Они готовы к подобным вопросам и уже придумали, что отвечать на них. Остаются друзья. Ближайшие друзья Кохлнара… Которым он мог вполне доверять…

— Точно, — подтвердил Хорн. — Сдается мне, что это кто-то из глав директоратов. Который после гибели Кохлнара потерял больше, чем приобрел.

— Или нашел… — добавил Ву.

— Безжалостный охотник, — вдруг сказала кошка. — Руки в крови…

— Ты считаешь — Душан? — спросил ее китаец. — Возможно. Он и его дружки могли рассчитывать на получение определенных выгод от сумятицы, которая начнется в государстве. Законным путем они никогда не пришли бы к власти. Да, Душан — подходящая фигура. Он действует быстро и решительно. В настоящий момент он наиболее сильная фигура. У него очень прочные позиции. Они усилятся еще больше, если ему удастся схватить убийцу. Или поступят данные, что нижние уровни находятся в брожении и вот-вот может грянуть мятеж. Итак, Душан… Но уж очень все открыто, все на поверхности… Может, кто-то другой?..

До Хорна долетело металлическое звяканье. С трудом он догадался, что Ву открыл свой чемоданчик. Следом до Хорна донеслись булькающие звуки и крепкий запах синтетического алкоголя. Спустя минуту что-то сунули ему в руки. Хорн нащупал бутылку, глотнул из нее.

— Не забудь о бедной Лил, — напомнил о себе попугай. Хорн так и застыл с бутылкой. Теперь вместо кошки на плече у Ву поместился попугай. Старик вытащил из кармана пригоршню крупных алмазов и скормил их Лил. Отбрасываемого ими блеска хватало, чтобы разглядеть всю картину. Хорн поспешно протянул бутылку жуткой птице.

— Как ты нашел меня? — резко спросил он, обращаясь к Ву.

— Лил и я привыкли отыскивать спрятанные вещи. Или потерянные… Слышишь, Лил, это ты нашла прекрасную тиару, усыпанную алмазами, которую носила Вендре?

Вместо ответа до наемника донеслось тихое похрустывание, потом послышался вздох сожаления.

— Чудесно, просто замечательно, — наконец откликнулась птица, и Хорн сразу не понял, о чем жалеет — то ли о съеденных алмазах, то ли о короне Вендре.

— Тебе, наверное, помогали последователи культа? — снова спросил Хорн.

— Ты — умный паренек, — одобрительно сказал Ву. — Да, я пару раз очень помог им, поэтому они чувствуют себя должниками. Я действительно обратился к ним, чтобы они помогли отыскать тебя.

— Интересная у вас община. Более шустрая, чем сыскари Душана. Странное, должен признаться, умение у людей, приверженных молитвам.

— Разве? — удивился Ву. — Я как-то не обращал на это внимания, просто люди работают в меру своих сил и возможностей. Исходя из смысла поставленной задачи.

— Какой задачи?

— Привести тебя в конце концов сюда, в катакомбы.

— Зачем я тебе нужен?

— Ты вправе задавать подобные вопросы, однако я имею право не отвечать тебе на них. Может, потому, что ты — обаятельный парень, а у стариков есть свои причуды.

Если угодно, это тоже ответ. Должен признаться, ты — занятный молодой человек. Наемные убийцы всегда занимали меня. Не восхищали, — нет, именно интересовали.

— Я и не требую, чтобы мной восхищались, — уступчиво сказал Хорн. — В нынешнюю эпоху я не знаю, перед кем можно было бы преклоняться. Время героев прошло, они погибли молодыми. Я хочу, чтобы между нами все было ясно. Я не испытываю никаких возвышенных чувств, и совесть не грызет меня за то, что я натворил. Я просто хочу выжить. Вот почему я спрашиваю не из праздного любопытства. От этих ответов зависит моя жизнь. Ты находишься в несколько другом положении.

— Правильно, — согласился Ву. — Наши побудительные мотивы совершенно различны. Ты веришь в профессиональное умение, силу, дерзость. В аморальность, наконец… Я же существую под другими знаменами — это прежде всего хитрость, слабость — не без этого, конечно, — робость и, несомненно, — отсутствие морали. Я знаю, какие грандиозные силы делают историю, и пытаюсь использовать их в своих интересах. Старость помогает мне остаться в живых.

— Ты сильный парнишка, — не согласилась с ним Лил. — Тем, кто знаком с тобой, в голову не придет назвать тебя слабаком.

Ву не обратил никакого внимания на замечание Лил. Хорн почувствовал, что старик сел на своего любимого конька — о силах, которые двигают общество, он мог рассуждать часами.

— Ты молод, — начал он, — и не способен в полной мере оценить те подспудные социальные процессы, мощный потенциал, накапливающийся в тех или иных классах и прослойках. Что значат твои воробьиные усилия по сравнению с громадой империи! И все равно вы мне нравитесь, мистер Хорн. Вы правы, сейчас не время для героических характеров. Рад, что вы наконец встали на точку зрения исторического детерминизма — так называется у нас общественная необходимость, которая тасует, перемещает, сводит лбами огромные социальные группы.

— Я уже догадался, что во всей этой истории я был не более чем пешкой, которую двигал неизвестный мне игрок, — твердо заявил Хорн. — Но этого больше не будет. С этого момента я — свободный человек и действую исключительно по своей воле. — Неожиданно Хорн рассмеялся. — Пусть история и Эрон поберегутся!..

— Тот слаб, — подала голос Лил, — кто верит исключительно в собственную силу.

Ей никто не ответил. Старик погрузился в размышления, а Хорну стало как-то совестно после такого громкого заявления с его стороны. Пафос он презирал, а тут на тебе — сорвался!

Послышалось легкое чмоканье — видно, старик пожевал губами.

— На чем основана твоя уверенность, — спросил старик, — что это твое последнее решение не есть очередной ход в игре, которую ведет неведомый тебе кукловод?

— Мы попусту тратим время, — нетерпеливо ответил Хорн. — Мы сейчас не в дискуссиях нуждаемся, не в словесных упражнениях. Кто-то знает ответы на те вопросы, которые мы здесь задали вслух. Хотя человек, который нанял меня… Так и двинемся по цепочке.

— Это ты двинешься. Если, конечно, найдешь его. Интересно, далеко ли дадут тебе продвинуться? Хорошо, предположим, ты нашел этого человека и получил ответ, с какой целью он нанял тебя. Не для чего, а зачем…Что это тебе даст?

— Я определю, в какую сторону копать дальше, — ответил Хорн. — Затем вот что еще можно сделать — разрушить всю систему межзвездных туннелей!

Ву некоторое время сидел молча — Хорну показалось, что он рот открыл от удивления. Точно, старик вдруг громко рассмеялся.

— Вот это размах! — с каким-то облегчением и даже радостью заговорил Ву. — Подобное могло прийти в голову только такому человеку, как ты.

— Эрон во всем зависит от туннелей, — принялся горячо доказывать Хорн. — Это его уязвимое место. Мегаполис не сможет просуществовать и неделю без припасов, подвозимых со всех концов империи. Если мы сумеем поднять восстание, единственный шанс на победу даст изоляция Эрона. Без свежих подкреплений…

— Ты никогда не сможешь воспользоваться этим преимуществом. Я куда выше оцениваю значение системы, туннелей, чем ты полагаешь. Безусловно, нарушив нормальное функционирование транспортной системы ты приведешь империю в состоянии коллапса. Но как этого добиться, если никто не знает, как они действуют?

— Директора должны знать, — ответил Хорн.

— Значит, опять придем к ним? Явимся с поклоном… — задумчиво произнес Ву. — Послушай, я постараюсь помочь тебе. Предположим, что временно мы объединили наши силы. Я употребил слово «временно», потому что не могу знать, сколько еще протянет дух в моем бренном теле. Я старый, очень старый человек. Я смертельно устал. Но мы оба не любим Эрон, не так ли, Лил? Поэтому, если с империей что-то случится, мы не будем сильно переживать, правда?

— Значит, мы договорились, — быстро сказал Хорн. Он не смог скрыть радость. Поддержку Ву и Лил нельзя было переоценить. Они столько прожили, столько всего повидали, столько всего умели… Первые реальные союзники, с помощью которых неясная зыбкая мечта вполне могла обрести реальные черты конкретного плана. — Хватит тратить время, — торопливо предложил Хорн и вскочил. — Пошли!

— Куда? — остановил его Ву. — Вслепую? Во мрак?.. Ох, молодость, молодость…

— Хорошо, ты что предлагаешь?

— Для начала нам необходимо проникнуть в суть вещей. Разобраться во всем, прикинуть, что да как, приготовиться. Потом уже мчаться сломя голову. Для начала переоденься — тут кое-какая одежонка для тебя…

Хорн почувствовал, что в руки ему сунули увязанный тюк. Он нащупал брюки, китель, фуражку. Поколебался немного, потом принялся решительно снимать комбинезон.

— Добавим свету, — хрипло заявила Лил. Раздалось хлопанье крыльев, и мгновением позже в струйке света, что полилась из-за двери, Хорн различил попугая, усевшегося на выступе замка. Коготь его был всунут в замочную скважину. Ну и птица! Для нее не существует замка, который она не смогла бы открыть.

Наемник начал торопливо переодеваться. Сначала сомневался: какой смысл вновь напяливать мундир, если гвардейцы ищут его именно в подобном обличье? Затем, увидев, как Лил поступила с замком, решил не спорить. Тем более что в голове возник другой мучительный, не имеющий отгадки вопрос: каким образом Ву пронес этот наряд в камеру? Когда он вступил; в нее, в руках у него, кроме чемоданчика, ничего не было Выходит, в чемоданчике?.. Тогда как эта одежда поместилась в нем? Он что, внутри больше, чем снаружи? С этим стариком вечно творятся какие-то несуразности. Ну и пусть! Главное, выйти отсюда!..

Старик китаец тем временем спокойно дожидался, пока Хорн переоденется, — сидел вздыхал, по привычке причмокивал. Потом вновь послышался щелчок. Наемник смутно уловил, что Ву опять полез в свой удивительный багаж. Что он на этот раз достал оттуда, Хорн разобрал, когда старик сунул ему в руку унитронный пистолет с прицепленным к рукояти резиновым шнуром.

— Возьми, — сказал Ву. — Ты нуждаешься в нем, на это есть, по крайней мере, две причины.

— Маскировка и оборона, — подхватил Хорн.

Он застегнул кобуру, приладил шнур, несколько раз потренировался — пистолет без задержки выскальзывал ему в руку. Потом направился вслед за Ву, который уже выбрался из камеры. Некоторое время они шли по темным коридорам. Один раз остановились, и Ву сунул в потайную нишу свой чемоданчик; еще одну остановку сделали, когда впереди заметно брызнуло светом. Слабое сияние пало на руку старика, и Хорн подумал — что-то с ней не то, однако приглядываться времени не было. Китаец резко ускорил шаг, и через несколько минут они вышли на открытое пространство. Впереди смутно посвечивали внутренности транспортной камеры, которая двигалась по трубе. Теперь света было достаточно, и наемник разглядел, что Ву нарядился в роскошный наряд из оранжевого шелка, кромки были отделаны мехом. Бриллиантов тоже хватало… Наемник перевел взгляд на свою форму. Она тоже отсвечивала оранжевым…

«Но ведь это же цвет Директората вооруженных сил!..» — пронеслось у него в голове.

Ву обернулся к Хорну и внимательно, даже придирчиво оглядел его. Наемник сначала даже отпрянул: на нега смотрело лицо совершенно другого человека — холеное, златокожее, надменное лицо эронского аристократа. Карие глаза глядели из заплывших от жира щек.

В руке Хорна мгновенно очутился пистолет. Теперь он узнал этого человека. Это же Матал, глава Директората обороны!

— Ну как, — спросил тот голосом Ву, — удачная маскировка?

Хорн не знал, что и сказать. Воистину с этим стариком не соскучишься! Он опустил пистолет, который скользнул в рукав.

— Но… — только и смог произнести он.

— Еще один из многих талантов Лил.

— Послушай, Ву, — Хорн выставил в его сторону указательный палец, — эта одежда, внешность… Ты, очевидно, все продумал заранее.

— Заранее? — эхом откликнулся Ву. — Я никогда ничего не планирую заранее, просто стараюсь подготовиться к любым неожиданностям.

Хорн мрачно усмехнулся:

— Что касается свободы воли, то теперь мне кажется, что меня используют по-прежнему, только более изощренно и хитроумно. Признайся, старик, это так?

— Я тебе уже столько раз объяснял, что каждого из нас в той или иной мере используют. Если ты считаешь, что я использую тебя, то я в свою очередь могу считать, что ты пользуешься мною. Вопрос в другом — когда мы наконец отправимся туда, куда собрались?

— А куда мы собрались?

— На встречу с директорами Эрона, — ответил Ву. — Они как раз собираются избрать нового Генерального управляющего. Сейчас наступил самый критический момент со дня образования кампании. Нам надо там присутствовать; принять участие в обсуждении — я как глава Директората обороны, ты — в качестве моего личного телохранителя.

— Хорошо, — тихо сказал Хорн. Интуитивно он почувствовал, что в этой обстановке лучшего решения придумать невозможно. Однако этот старый китаец не только языком молоть мастак. Вон как ловко прикрылся этой жирной, отъевшейся плотью. Однако что скажет настоящий Матал, увидев своего двойника? Он спросил об этом китайца.

— Матал мертв, — ответил тот.

— Как мертв? — не поверил Хорн.

— Он всегда отличался неистребимым легкомыслием. И был безгранично жадным… Подобный диагноз всегда ведет к смерти. Убийцы Матала застали его одного. Он спешил на встречу со своими ведущими инженерами. Ему казалось, что вооруженная сила дает ему всю полноту власти, она ослепила его. Матал погиб в южном терминале. Шел и вдруг схватился за живот. Невелика потеря для империи.

— Душан знает об этом?

— Даже Душан не отважится получить подобное послание, переданное с помощью какого-либо технического средства. Нет, убийца должен сам добраться до Директората безопасности, использовать для этого любые возможности, избежать захвата. Ему предстоит долгий путь, но если мы будем медлить, он может добраться до Душана раньше, чем тот явится на заседание.

— Как ты узнал об этой трубе? — спросил Хорн, кивнув в сторону открытой двери в камеру.

— На Эроне вряд ли можно найти что-то, что было бы мне неизвестно. Трудно сохранить секреты от человека, который пережил несколько цивилизаций. Я находился здесь в те дни, когда эта частная труба, которой должны были пользоваться главы директоратов, еще только монтировалась. Мне даже известно, что подобные аппараты предназначены только для одной персоны. Двоим там будет тесно. Но делать нечего, придется довольствоваться малым. Я уступлю тебе кресло.

Хорн, поколебавшись, наконец решительно вошел в камеру, занял кресло, застегнул привязной ремень. Следом в камеру втиснулся жирный, обрюзгший Матал. Тело у него колыхалось — было неприятно, когда он протискивался возле коленей Хорна. Старик без конца ворчал, на что-то жаловался, наконец кое-как разместился под панелью управления.

— Закрой дверь, — попросил он. — Я бы с радостью, но с такой комплекцией это крайне несподручно. Знаешь, с каждой минутой мой энтузиазм стремительно убывает.

Хорн посмотрел на старика. Лицо его, находившееся в тени, не понравилось наемнику, но он ничего не сказал. Потянулся и закрыл дверь. В кабине сразу стало темно, только пять кружков светились на стене.

— Какой? — спросил он.

— Черный.

Дрожь пробежала у Хорна по спине. Он нахмурился:

— Но это же Душан!

— Заседание назначено в его резиденции, — ответил Ву. Тусклый свет падал сверху от посвечивающих дисков на его рыжеватые волосы, однако лицо по-прежнему оставалось в тени. — В самую суть явлений. Гони быстрей.

Хорн нажал на черный диск. Он вновь ощутил невесомость — видно, камера опять свободно двигалась под воздействием силы тяжести. Вот что было странно — камера помчалась не вниз, а вверх. Что-то здесь было не так, подозрения опять зашевелились у него в душе.

Теперь ему было очевидно, что Ву знал слишком много, а он, Хорн, о нем слишком мало. Действительно, что он вообще знал об этом старикашке? Два раза встретились, перекинулись парой слов — все это вполне могло оказаться ложью, ловкой игрой. По существу, этот Ву был темной лошадкой. Он мог работать на Душана. Вот так, тепленького, и доставит наемного убийцу прямо в лапы начальника службы безопасности. Он, Хорн, должен что-то предпринять, нельзя во всем полагаться на этого китайца.

— Ты очень много повидал на своем веку, — обратился к нему Хорн. — Ты знаешь то, о чем Душан, должно быть, и не догадывается. Где, например, я нахожусь. Или о Матале. Такие сведения могут быть добыты только оперативным путем. Я удивляюсь, откуда тебе так много известно?

— Я…

— Это я уже слышал. Ты — старый человек, многое повидал. Но при покушении на Матала ты не мог присутствовать… — Он неожиданно замолчал.

Тень, падавшая на лицо Ву, совсем покрыла его. Подобно капюшону, наброшенному на голову. Сходство было поразительное.

— Это ты! — воскликнул Хорн. — Ты — тот священник, на рясе которого был нашит священный круг?

— Это не круг, — мягко поправил его Ву. — Это — Пророчество.


Из летописи

«Очередность клева»… Кто не слышал о подобном шутливом обозначении неофициальной иерархии, сложившемся порядке подчинения? Неизменная очередность подхода к кормушке особенно заметна на птичьем дворе.

И в человеческом сообществе…

Первой начинает клевать курица А, затем курица В, следом курица С, Д и так далее… Но в ту пору, когда очередность еще только устанавливается, нет мира в птичнике.

То, что куры постигают инстинктивно, человек усваивает с молоком матери — власть неделима. Гарт Кохлнар придерживался этого правила все те годы, что, усердно работая локтями, лез наверх. Эта лестница таила смертельную опасность, но это не останавливало молодого честолюбивого аристократа из обедневшей семьи. Все пошло в ход: интриги, подкуп, обвинения в подкупе, грязные делишки, предательство… У него не осталось друзей, да и союзники скрипели зубами при одном упоминании о Гарте Кохлнаре.

Управление компанией было основано на принципе баланса власти и ответственности, который в теории должен был исключить захват власти одним человеком. Пятеро глав директоратов выбирались компетентным большинством из наиболее достойных кандидатов. Все они — и выборщики, и кандидаты — принадлежали к научно-технической элите Эрона. Только общее собрание и только путем тайного голосования могло лишить того или иного управляющего его поста. В обязанности глав директоратов входило: выработка общей политической линии государства, избрание Генерального управляющего и сохранение секрета межзвездных туннелей.

Генеральный управляющий являлся не более чем исполнителем общей воли верховных руководителей Эрона, однако за всю историю империи почему-то именно Генеральный управляющий и вырабатывал стратегическую линию, и по существу, правил государством. Гарт Кохлнар, например, делал это железной рукой.

Его смерть до основания потрясла весь птичий двор. Порядок клева оказался нарушенным…

Глава 12. ТУПИК

— Неужели ты всерьез веришь, — спросил Ву, — что такой человек, как я, может прожить столько лет исключительно с помощью своих внутренних резервов?

— В таком случае выходит, что у вашей секты нет более важной задачи, чем сохранять твою жизнь, — сыронизировал Хорн, однако Ву вполне серьезно отнесся к его словам.

— И это тоже, — он задумчиво покивал — И утешение страждущих. И возможно, существуют еще какие-то скрытые причины, о которых мы не можем судить в данный момент. Я бы так сказал — вера существует ради всех нас и для нас.

Камера после нескольких едва заметных торможений остановилась. Створка отъехала в сторону. Ву, кряхтя и наваливаясь жирными дряблыми телесами на бедра Хорна, выбрался из трубы. Следом за ним вышел наемник — пистолет он держал на изготовку. Они очутились в просторном, вытянутом в длину зале, стены которого были отделаны черным, с фиолетовыми проблесками мрамором. Ву сразу направился в дальний конец, где при их приближении в сторону сдвинулась широкая, полностью сливавшаяся со стеной панель. За ней располагалась небольшая квадратная комната — здесь тоже все было отделано черным мрамором. Легкий рассеянный свет лился с потолка. Какие-то странные, чуть искаженные, оттого вроде бы ухмыляющиеся лица уставились на них из глубины посвечивающего угольного пространства. Панель задвинулась, и гостей понесло куда-то вверх.

Ву неожиданно подмигнул Хорну, кивнул в сторону поглядывающих рож.

— У меня не в пример больше всевидящих глаз и всеслышащих ушей, но об этом лучше помалкивать. Тем более здесь… Это владения Душана. Камера, должно быть, прослушивается.

— Конечно, — ясный веский баритон отозвался из противоположной стены. Образ Душана всплыл из мраморной глыбы. — Добро пожаловать, Матал, — его голос звучал скучно, обыденно. — Мы ждем тебя.

Кабина лифта остановилась, дверь открылась. Ву вышел первым, Хорн поспешил за ним. Помещение, в которое они попали, являлось точной копией того, что было расположено внизу, — длинный высокий зал, стены, отделанные черным мрамором. Вот разве что на полу был настелен ковер — тоже черного цвета.

— Твой вкус неизменен, — сказал Ву, — тебя так и тянет на мрачное.

— Благодарю, — ответил Душан. Его голос как бы ниспадал с потолка.

Подобная форма общения нервировала Хорна — впечатление было такое, что все здание есть не что иное, как часть Душана.

— Что поделать, — добавил голос хозяина, — такая уж у меня работа.

В дальнем конце зала был устроен парадный портал. По бокам стояли два гвардейца. Створки бесшумно раскрылись перед гостями. За ними обнаружилась приемная, где у противоположных дверей, ведущих в зал для заседаний, стояли еще два стража. Наконец Ву и Хорн вошли в просторный шестиугольный зал. Стены здесь тоже были отделаны черным мрамором, однако в отличие от других помещений света здесь хватало. Хорн осмотрел закрывшуюся за ними дверь — нигде и маленького шва не заметно. Значит, следует запомнить место.

Посреди зала возвышался стол — тоже шестиугольный, отделанный полированным темным мрамором. Три места были заняты: Душан расположился так, что дверь оказалась от него по правую руку; напротив двери — Фенелон; у Ронхолма выход был за спиной. За каждым из них стояли телохранители. Цвета нарядов каждого из присутствующих соответствовали их ведомствам.

Только у Душана не было личного охранника. Возле его кресла разлеглась огромная охотничья собака. Заметив, что окрас ее шерсти был чернее самой темной ночи, Хорн невольно подивился — не слишком ли много мрачных тонов!.. Что за болезненное стремление закрасить мир, лишить его цвета!.. Собака по виду была знакома Хорну. Точно такую он ухлопал на площади перед монументом Победы. Душан ласково почесывал эту тварь между ушей.

— Ты опоздал, — прежним скучным голосом сказал Душан. — Теперь можно начинать.

— Меня немного задержали, — в тон ему ответил Ву. — Что-то я не вижу главу Директората коммуникаций, нашу восхитительную Вендре.

— Она тоже, так сказать, задерживается и прибудет позже.

В этот момент подал голос Ронхолм. Он не мог скрыть гнева.

— Я возражаю против самого места проведения заседания! Что это за скрытая форма давления? Почему мы не могли, как обычно, собраться в резиденции Генерального управляющего, в специально отведенном для этой цели помещении?!

Душан миролюбиво посмотрел на него и мягко ответил:

— Но это же очевидно. Должны же мы проявить хотя бы чуточку такта. Генеральный управляющий мертв, мы должны соблюдать траур на период похорон. Теперь второе обстоятельство, более серьезное. Вы должны понять, что в такой напряженный момент я отвечаю за вашу безопасность. Вспомните, Генеральный управляющий пал жертвой злодейского заговора. Я не могу дать гарантии, что в его резиденции можно принять все необходимые меры предосторожности. Кроме того, напряженная обстановка сложилась и на нижних ярусах. На всех мирах замечены искры мятежа. Этот зал — единственное место, где я могу полностью гарантировать вашу безопасность.

— То же самое я могу сказать и о своей резиденции, — фыркнул Ронхолм. Его красивое лицо налилось краской.

Душан широко улыбнулся.

— Неужели? — спросил он и засмеялся. — Вы серьезно?

— А вы серьезно?! — возмутился глава Директората торговли.

Фенелон и Матал не стали вступать в перепалку.

— Вот видите, — Душан не смог удержаться от сарказма, — вы в меньшинстве.

Между тем Матал долго устраивался в кресле. Сел он напротив Душана. Хорн занял позицию у него за спиной.

— Что насчет наемного убийцы? — неожиданно тонким и писклявым голосом спросил Фенелон. — Он уже найден?

Лицо Душана, обильно присыпанное золотистой пудрой, чуть напряглось и потемнело.

— Пока нет, — выдавил он. — Но это дело нескольких часов. Мы знаем, что он на Эроне, мы уже обложили его.

— Неужели? — в тон Душану и с той же интонацией спросил Ву. — Вы серьезно?

Душан искоса глянул на него:

— Я скоро схвачу его. Как только с этим мерзавцем будет покончено, я сумею справиться с мятежом. — Он задумчиво покачал головой. Она у него была огромная, волосы черные. — Будет справедливо, если мы предадим его смерти. Я отдам его Панике. В отместку за гибель Ужаса. — И он нервно почесал свою собаку между ушей.

— Странно, — заметил Ронхолм, — что вы так печетесь о своем охотничьем псе и не вспоминаете о смерти Кохлнара.

Душан сузил веки и также искоса посмотрел на него:

— Ужас был мне другом, не только слугой. Да, убийцу мы еще не схватили, однако теперь в наших руках человек, который оплатил предательский выстрел.

— Кто же он? — выпалил Ронхолм.

Душан также настороженно посмотрел на Матала, потом на Фенелона, наконец глянул в сторону Ронхолма.

— Всему свое время, друзья, — его губы раздвинулись в подобие улыбки. — Прежде всего нам необходимо заняться более насущными делами — выборами Генерального управляющего.

— Еще не успело остыть тело Кохлнара., . — ни к кому не обращаясь, саркастически заметил Ронхолм.

— События не дают нам права медлить, — решительно заявил Душан. — Эрону нынче жизненно необходима стабилизация, а она невозможна, пока существует неясность с преемственностью власти. Мы должны срочно представить Эрону новое, сильное и дееспособное правительство. Мы все должны объединиться вокруг нового руководителя, как пальцы, сжатые в кулак. Если мы хоть на миг допустим слабинку, покажем всему миру, что мы колеблемся в применении силы, искры неизбежно и очень скоро превратятся в костер. Пламя заполыхает на всем просторе освоенной вселенной.

— Разумно, — сказал Матал.

Фенелон кивнул, а Ронхолм заметно помрачнел.

— Я прошу полномочий, — неожиданно заявил Душан, Взгляд его быстро пробежал по лицам присутствующих руководителей.

— А как же Вендре Кохлнар?.. Удивительно, но этот вопрос задал Фенелон.

— При чем тут Вендре? — взорвался Душан. — Я твержу о необходимости жесткого порядка, а вы подсовываете мне женщину. Все против подобного выбора — стратегия, традиции, политическая ситуация!..

— Все, исключая здравый смысл, — ответил Фенелон. Его вытянутое, с тонкими чертами надменное лицо напряглось. — Да, она — женщина. Но какая!.. С детства ее готовили к власти. У нее достаточно квалификации, ума и воли. Вот вы здесь говорили о силе, а я утверждаю — да, сила тоже. Но одной силы недостаточно. За Вендре стоит общественное мнение, мы не раз были свидетелями подобных фактов. Только Вендре способна внести раскол в стан мятежников. Против любой другой фигуры они будут стоять вместе, как вы только что удачно сравнили, — как сжатые в кулак пальцы.

— Баловать преступные элементы переговорами!.. — Душан сделал вид, будто не расслышал. — Так вы, кажется, изволили выразиться?.. Умиротворять рабов запахом нашей крови? Крови златокожих?.. Я вас правильно понял? — зловеще спросил он и тут же, внезапно повысив голос, воскликнул: — Ни за что! Клянусь Келоном!.. Единственный язык, на котором следует разговаривать с рабами, — это кнут! Единственный ответ — смерть!..

К удивлению Хорна, первым на столь решительное заявление откликнулся не кто иной, как Ву.

— Правильно! Правильно! — воскликнул он. — Я предлагаю избрать нашего решительного, жаждущего крови Душана на тот пост, которого он так страстно добивается.

В глазах Душана мелькнуло удовлетворение, он чуть заметно кивнул в знак согласия.

— Нет, Вендре! — решительно заявил Ронхолм.

— Вендре! — поддержал его Фенелон.

Душан многозначительно принялся изучать их лица.

— Но где же наша несравненная Вендре? — наивно спросил Матал.

— Вот она, — откликнулся Душан.

Дверь, противоположная той, через которую в зал вошли Ву и Хорн, отворилась. В проеме стояла Вендре Кохлнар, на ней был тот же самый костюм, в котором ее последний раз видел Хорн. Ее золотистые, в рыжинку волосы были растрепаны, одежда порвана — кое-где через прорехи просвечивала золотистая кожа. Руки она держала впереди себя, и запястья были скручены какой-то поблескивающей металлической лентой.

— Вот наша несравненная Вендре, — усмехнулся Душан. — Прошу любить и жаловать. Отцеубийца во всей своей красе.

В зале наступила тишина. Даже Хорн не мог скрыть растерянности. Первым подал голос Матал.

— Не может быть, — едва слышно сказал он.

— Фантастика! — наконец отозвался Ронхолм. При этом он чуть привстал из кресла.

— Ловко! — теперь и Фенелон отозвался на это удивительное заявление Душана.

Кто-то изнутри толкнул Вендре, и она против воли ступила в комнату. Сделала несколько шагов и замерла. Потом выпрямилась, гневно посмотрела на Душана и вскинула голову. Только теперь она с вызовом оглядела всех остальных участников совещания.

— Пусть он предъявит доказательства! — гордо заявила она. Голос ее был ясен, в нем не чувствовалось и следа страха.

Ронхолм, невольно глотнув, опустился в кресло. Здесь он принял прежнюю настороженно-гордую позу и распорядился:

— Освободи ее!

— Да, — поддержал его Ву, — лучше всего освободить. Затем мы выслушаем, чем ты подкрепишь свое обвинение.

— Конечно, — охотно кивнул Душан. — Если она осмелится подойти поближе…

Вендре на какое-то мгновение заколебалась, потом решительно шагнула к главе службы безопасности. Протянула к нему скованные руки — как раз над самой головой огромного черного пса. Тот глухо заворчал, глянул на хозяина, потом, успокоившись,