КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406467 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147316
Пользователей - 92545

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Баев: Среди долины ровныя (Партитуры)

Уважаемые гитаристы КулЛиба, кто-нибудь из вас купил у Баева ноты "Цыганский триптих" на https://guitarsolo.info/ru/evgeny_baev/?
Пожалуйста, не будьте жадными - выложите их в библиотеку!
Почему-то ноты для гитары на КулЛиб и Флибусту выкладывал только я.
Неужели вам нечем поделиться с другими?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Безымянная: Главное - хороший конец (СИ) (Фэнтези)

прикольно. продолжение бы почитал

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Кравченко: Заплатка (Фантастика)

В версии 1.1 уменьшил обложку.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
медвежонок про Самороков: Библиотека Будущего (Постапокалипсис)

Цитируя автора : " Три хороших вещи. Во-первых - поржали..."
А так же есть мысль и стиль. И достойная опора на классику. Умклайдет, говоришь? Возьми с полки пирожок, автор. Молодец!

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
Serg55 про Головнин: Метель. Части 1 и 2 (Альтернативная история)

наивно, но интересно почитать продолжение

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Чапман: Девочка без имени. 5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян (Биографии и Мемуары)

Ну вот что-то хочется с таким придыханием, как Калугина Новосельцеву - "я вам не верю..."

Нет никаких достоверных документов, что так оно и было, а не просто беспризорница не выдумала интересную историю. А уж по книге - чтобы ребенок в 5 лет был настолько умным и приспособленным к жизни?

В любом случае хлебнуть девочке пришлось по полной...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Белозеров: Эпоха Пятизонья (Боевая фантастика)

Вторая часть (которую я собственно случайно и купил) повествует о продолжении ГГ первой книги (журналиста, чудом попавшего в «зону отчуждения», где эизнь его несколько раз «прожевала и выплюнула» уже в качестве сталкера).

Сразу скажу — несмотря на «уже привычный стиль» (изложения) эта книга «пошла гораздо легче» (чем часть первая). И так же надо сразу сказать — что все описанное (от слова) НИКАК не стыкуется с представлениями о «классической Зоне» (путь даже и в заявленном формате «Пятизонья»). Вообще (как я понял в данном издательстве, несмотря на «общую линейку») нет какого-либо определенного формата. Кто-то пишет «новоделы» в стиле «А.Т.Р.И.У.М.а», кто-то про «Пятизонье», а кто-то и вообще (просто) в жанре «постапокалипсис» (руководствуясь только своими личными представлениями).

Что касается конкретно этой книги — то автора «так несет по мутным волнам, бурных потоков фантазии»... что как-то (более-менее) четко охарактеризовать все происходящее с героем — не представляется возможным. Однако (стоит отметить) что несмотря на подобный подход — (благодаря автору) ГГ становится читателю как-то (уже) знакомым (или родным), и поэтому очередные... хм... его приключения уже не вызывают столь бурных (как ранее) обидных эскапад.

Видимо тут все дело связано как раз с ожиданием «принадлежности к жанру»... а поскольку с этим «определенные» проблемы, то и первой реакцией станеовится именно (читательское) неприятие... Между тем если подойти (ко всему написанному) с позиций многоплановости миров (и разных законов мироздания) в которых возможны ЛЮБЫЕ... Хм... действия... — то все повествование покажется «гораздо логичным», чем на первый (предвзятый) взгляд...

P.S И даже если «отойти» от «путешествий ГГ» по «мирам» — читателю (выдержавшему первую часть) будет просто интересна жизнь ГГ, который уже понял что «то что с ним было» и есть настоящая жизнь... А вот в «обыденной реальности» ему все обрыдло и... пусто. Не знаю как это более точно выразить, но видимо лучше (другого автора пишущего в жанре S.t.a.l.k.e.r) Н.Грошева (из книги «Шепот мертвых», СИ «Велес») это сказать нельзя:

«...Велес покинул отель, чувствуя нечто новое для себя. Ему было противно видеть этих людей. Он чувствовал омерзение от контакта с городом и его обитателями. Он чувствовал себя обманутым – тут все играли в какие-то глупые игры с какими-то глупыми, надуманными, полностью искусственными и противными самой сути человека, правилами. Но ни один их этих игроков никогда не жил. Они все существовали, но никогда не жили. Эти люди были так же мертвы, как и псы из точки: Четыре. Они ходили, говорили, ели и даже имели некоторые чувства, эмоции, но они были мертвы внутри. Они не умели быть стойкими, их можно было ломать и увечить. Они были просто мясом, не способным жить. Тот же Гриша, будь он тогда в деревеньке этой, пришлось бы с ним поступить как с Рубиком. Просто все они спят мёртвым сном: и эта сломавшаяся девочка и тот, кто её сломал – все они спят, все мертвы. Сидят в коробках городов и ни разу они не видели жизни. Они уверены, что их комфортный тёплый сон и есть жизнь, но стоит им проснуться и ужас сминает их разум, делает их визжащими, ни на что не годными существами. Рубик проснулся. Скинул сон и увидел чистую, лишённую любых наслоений жизнь – он впервые увидел её такой и свихнулся от ужаса...»

P.S.S Обобщая «все вышеизложенное» не могу отметить так же образовавшуюся тенденцию... Если про покупку первой части я даже не задумывался), на «второй» — все таки не пожалел потраченных денег... Ну а третью (при наличии) может быть даже и куплю))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

Покорение человеком Тихого океана (fb2)

- Покорение человеком Тихого океана (пер. Владимир Яковлевич Петрухин, ...) (и.с. По следам исчезнувших культур Востока) 4.66 Мб, 722с. (скачать fb2) - Питер Беллвуд

Настройки текста:



Питер Беллвуд Покорение человеком Тихого океана Юго-Восточная Азии и Океания в доисторическую эпоху

Океан и его аргонавты

Тихий океан никого не оставляет равнодушным. Он поражает воображение каждого, кто впервые сталкивается с ним лицом к лицу, и, устрашив слабого, внушает сильному духом неистребимое желание дерзать в поисках ответа на его загадки.

Тайны океана скрыты не только в его глубинах, в наше время влекущих к себе ум исследователей не менее властно, чем космическое пространство. Большие и малые острова, разделенные многими сотнями и тысячами морских миль, тоже ставят перед учеными немало вопросов. Например, как попали на них люди, не владевшие современной навигационной техникой и решившиеся бросить вызов стихии, отправившись в неведомые дали на свой страх и риск?

Известный полинезийский этнограф Те Ранги Хироа называл этих людей, своих предков, Викингами Солнечного Восхода. Их история складывалась во многом иначе, чем история народов, населяющих другие земли, и опять-таки прежде всего потому, что обжитые ими острова были совершенно не похожи на иные земли. Объективные условия существования людей позволили истории произвести здесь гигантский по своим масштабам и совершенно уникальный эксперимент, которому можно присвоить кодовое название «Человек в океане». Нужно ли говорить о том, какой огромный интерес представляет он для ученых, стремящихся познать общее и особенное в закономерностях развития человеческого общества и его взаимодействия со средой?

Но алгоритм анализа результатов эксперимента был сформулирован, не сразу. Первыми, кто своими глазами увидел жителей далекой Океании и познакомился с некоторыми сторонами их культуры и быта, были не этнографы и историки, а мореплаватели. Они открывали для европейцев архипелаги южной части Тихого океана и фиксировали увиденное в дневниковых записях, которые при всей их ценности для науки были лаконичны, отрывочны и поверхностны. К сожалению, неумение правильно понять наблюдаемое иногда приводило этих первооткрывателей к трагическому исходу. Ведь даже капитан Дж. Кук, отличавшийся от многих своих коллег широтой кругозора, не смог разобраться в истинном смысле «склонности островитян к воровству», вступил с ними в вооруженное столкновение, был убит и съеден.

Пожалуй, особое место среди ранних сообщений об Океании и ее обитателях занимают записки английского матроса У. Маринера, в начале XIX в. в результате кораблекрушения оказавшегося на одном из островов Тонга в Полинезии и прожившего там длительное время. В записках Маринера содержатся в высшей степени ценные сведения об образе жизни тонганцев, еще не испытавших воздействия европейской культуры, довольно подробно описывается сложная система социального устройства тонганского общества; многие наблюдения англичанина подтвердились в ходе позднейших исследований.

Вслед за мореплавателями в Океанию пришли миссионеры. Вряд ли было бы справедливым утверждать, что все они в своёй деятельности руководствовались корыстными политическими мотивами, хотя объективно в немалой степени способствовали созданию условий для последующих колониальных захватов. Среди ранних миссионеров, несомненно, были люди, по-своему желавшие добра островитянам и тем не менее помимо своей воли причинившие им немало зла. Казалось бы, что плохого в том, что проповедники настойчиво распространяли среди своей паствы европейскую одежду? Они добились немалых успехов в борьбе против обычая ходить полуобнаженными, не подозревая о том, что в условиях влажного тропического климата платье, промокшее от дождя и высыхающее на теле человека, может стать источником массового распространения туберкулеза. Усилия миссионеров, направленные на искоренение «дурных» нравов, наряду с импортированными венерическими заболеваниями и алкогольными напитками привели к резкому сокращению численности населения на многих островах Океании. Тенденциозное отношение к традиционным нравам и обычаям местных жителей мешало миссионерам правильно понять особенности их культуры и социального строя. Поэтому в ряде случаев они оказали дурную услугу человечеству, способствуя формированию ошибочных представлений о характере общества островитян. Миссионеры, например, ввели в заблуждение одного из основоположников современной этнографии Л. Г. Моргана, который с их слов отнес гавайцев к числу самых примитивных народов Земли; потребовались десятилетия, чтобы исправить эту невольную ошибку ученого.

Но начиная с середины XIX в. исследователи уже не довольствуются информацией об Океании, полученной из вторых рук. Они сами отправляются в путь, чтобы познакомиться с жизнью ее населения непосредственно на месте. Этим было ознаменовано начало нового этапа в изучении народов Океании. К сожалению, многое в культуре островитян к этому времени уже изменилось под влиянием колонизации. На карте региона оставалось очень мало мест, где еще не ступала нога европейца. Одним из таких мест была Новая Гвинея, о жителях которой ученые почти ничего не знали. Было известно лишь, что папуасы, населяющие остров, относятся якобы к особой «пучковолосой» расе, занимающей промежуточное положение между современным человеком и его животными предками. Молодой русский антрополог Н. Н. Миклухо-Маклай интуитивно был против этой расистской теории, но не располагал фактами, способными опровергнуть ее. Поэтому в 1871 г. он решил отправиться на Новую Гвинею, чтобы изучить физический тип и культуру папуасов. Это был подлинный научный подвиг, потребовавший от исследователя не только смелости, но и умения преодолеть все трудности и лишения. Миклухо-Маклаю удалось доказать беспочвенность причисления папуасов к низшей расе. Самым простым и наиболее убедительным аргументом в пользу его точки зрения был тот факт, что он сумел найти общий язык с жителями Берега Маклая, подружиться со многими из них. «Сколько мне известно, — писал ученому Л. Н. Толстой, — вы первый, несомненно, опытом доказали, что человек везде человек, т. е. доброе, общительное существо, в общение с которым можно и должно входить только добром и истиной, а не пушками и водкой».

И все же вплоть до начала 20-х годов XX в. лишь отдельные архипелаги Океании были охвачены этнографическими исследованиями, методика которых к тому же была еще далека от уровня современных требований. Существенный перелом в этом отношении произошел вскоре после того, как по инициативе сотрудников Музея Б. Бишоп в Гонолулу были начаты систематические экспедиции для сбора этнографических данных о населении Океании. В 50-х годах ученые впервые обратили внимание на находки неолитической керамики близ деревни Лапита на западном побережье Новой Каледонии, сделанные еще в 1909 г.; сегодня проблема «керамической традиции лапита» стала одной из центральных в археологическом изучении прошлого Океании.

Накопление этнографических, археологических, лингвистических и других материалов, в той или иной мере проливающих свет на историю заселения островов Тихого океана, поставило перед специалистами новую задачу — попытаться систематизировать все эти разнородные свидетельства; согласовать выводы, сделанные на основании отдельных групп источников; охватить единым взглядом все, что к этому времени было известно об истории данного региона. Одним из ученых, взявших на себя эту задачу, стал Питер Беллвуд, книга которого предлагается вниманию читателя.

Беллвуд родился в 1943 г. Учился в Кембриджском университете. Еще в 60-х годах начинающий исследователь заинтересовался вопросами древнейшей истории Юго-Восточной Азии и бассейна Тихого океана. Работая преподавателем в Оклендском университете (Новая Зеландия), Беллвуд принял активное участие в археологическом изучении различных районов Океании, преимущественно Полинезии. Результатом его исследований явились статьи, опубликованные в начале 70-х годов. А в 1975 г. на страницах журнала «Каррент антрополоджи», издаваемого Международным союзом антропологических и этнографических наук, появилась статья Беллвуда «Доистория Океании». Она представляла собой краткое изложение основных взглядов автора, к которым он пришел как на основании собственных изысканий, так и в результате обобщения всей имеющейся литературы. Редакция журнала, о котором идет речь, обычно рассылает экземпляры рукописей специалистам-экспертам и их отклики публикует одновременно с материалом, легшим в основу дискуссии. Благодаря этому мы можем судить о том, как приняли наиболее авторитетные ученые работу молодого археолога из Новой Зеландии. Все пятнадцать рецензентов, среди которых можно выделить американцев У. Солхсйма II, Р. Шатлера, К. Эмори, канадца Р. Пирсона, финна А. Коскинена, были единодушны во мнении, что Беллвуду удалось осуществить намеченную им цель: обобщить важнейшие результаты изучения истории Океании, причем сделать это лаконично и четко. Разумеется, археологи и этнографы любят спорить ничуть не меньше, чем их коллеги, работающие в других областях, и Беллвуду пришлось в ответе оппонентам отстаивать свою точку зрения по ряду частных проблем. Но это лишь усилило интерес к его весьма удачной работе.

Статья 1975 г. стала своеобразным конспектом сочинения, в котором автор получил возможность более детально обосновать свои суждения по существу поставленных вопросов. Это — книга «Покорение человеком Тихого океана», увидевшая свет в 1978 г.

Чем руководствовалась Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», решив познакомить советского читателя именно с этой, а не с какой-нибудь другой книгой, посвященной истории народов Океании? Прежде всего тем, что уже было сказано об этом труде, — его достоинствами как первого сводного исследования, в котором широкий круг вопросов происхождения и развития культуры региона и ее создателей рассматривается на основе метода комплексного анализа источников. Исследовательский подход П. Беллвуда близок по духу тому методу, который свойствен советской этнографической науке и который восходит своими корнями к знаменитой «анучинской школе». Девизом ее последователей, среди которых следует отметить таких выдающихся ученых, как С. П. Толстов, М. Г. Левин, Н. Н. Чебоксаров, было всемерное использование триады — антропологии, археологии, этнографии для решения кардинальных проблем этнической истории. Фактически же в работах этих ученых, как правило, привлекался еще один важный источник — данные лингвистики. На тех же основах зиждется и исследование П. Беллвуда, стремящегося не отдавать приоритет какой-то одной группе источников в ущерб другой, а максимально использовать преимущества каждой из них.

Итак, первый компонент триады — антропология. Хорошо известно, что подразделения человечества, выделяемые с учетом особенностей строения тела человека, не совпадают полностью с этническими общностями. Однако изучение расовых признаков и их специфических сочетаний, характерных для древних и современных популяций, имеет весьма существенное значение для определения расового состава отдельных народов и их групп. Поскольку расовые признаки зависят от генов, находящихся в клетках человеческого организма, и являются, таким образом, признаками наследственности, изучение степени сходства и различий между ними может дать обильную пищу для размышлений о древней общности тех или иных популяций, а в конечном счете и этнических общностей.

Интересным примером в этом отношении могут служить полинезийцы. Своеобразие их физического типа заключается не в какой-то особенно резко выраженной черте внешнего облика, а в исключительно оригинальном сочетании признаков, свойственных другим расовым группам. От негроидов их отличают более светлый цвет кожи, значительное выступание носа, крупные размеры лица; от европеоидов — более темный цвет кожи и волос, слабое развитие волосяного покрова; от монголоидов — сравнительно сильное выступание носа. Вследствие этого антропологи резко расходятся между собой в вопросе о том, какое же место занимают полинезийцы в системе человеческих рас. Советский исследователь В. П. Алексеев считает, что полинезийцы произошли в результате смешения протоморфных вариантов австралоидов и монголоидов. Это не только объясняет промежуточное положение полинезийцев по многим важным признакам, но и направляет поиск исходного комплекса полинезийцев в сторону Юго-Восточной Азии. Таким образом, антропологические материалы говорят против известной гипотезы Т. Хейердала о восточных генетических связях полинезийцев и их миграции из Америки. К сожалению, наука пока не располагает надежным инструментом для определения темпов процесса разделения первоначально родственных групп. Но если эксперименты по математическому анализу генных дистанций, подобные проведенным П. Бутом и X. Тейлором на Новой Гвинее, увенчаются успехом, то можно надеяться, что антропологи выработают шкалу для измерения времени дифференциации наследственных признаков.

Второй компонент триады — археология. П. Беллвуд знает ее не понаслышке, его узкая специализация — именно археология. Поэтому нет ничего удивительного в том, что из двенадцати глав настоящей монографии добрая половина посвящена анализу археологических данных. Здесь мастерство Беллвуда-исследователя проявляется особенно рельефно. Великолепное знание материала, точность и тонкость его препарирования, широта кругозора — вот что в первую очередь привлечет внимание знатока, а. широкий читатель воздаст должное умению автора излагать научные проблемы доходчиво и просто. На первый взгляд стремление П. Беллвуда нарисовать картину археологического прошлого на территории, далеко выходящей за пределы собственно Океании, может показаться странным: какое отношение ранний неолит лёссового плато в среднем течении Хуайхэ имеет к заселению человеком Тихого океана? Но в том-то и заключается достоинство книги Беллвуда, что он сумел взглянуть на предмет своего исследования с высоты птичьего полета, а не ограничился разглядыванием в лупу отдельных артефактов. Большое видится на расстоянии, и это придает выводам автора особую убедительность.

Одна из важнейших проблем использования археологических материалов для реконструкции истории — датировка. Любой археологический предмет (как и всякий исторический факт вообще) утрачивает какую-либо ценность, если его нельзя локализовать в пространстве и времени. Археологи используют два различных типа датировки — относительную, указывающую на последовательность явлений в ходе исторического процесса, и абсолютную, позволяющую определить хронологическую глубину того или иного явления от единой точки отсчета. В комплексном исследовании, основанном на привлечении различных по своему характеру категорий источников, особое значение приобретает абсолютная датировка: лишь она позволяет соотнести выводы, сделанные на материале разнородных источников. Развитие археологии ознаменовалось за последние десятилетия разработкой и внедрением в практику исследований принципиально новых методов абсолютной датировки археологических находок; эти методы основаны на достижениях физики и химии. Наибольшую популярность приобрел изобретенный У. Либби метод радиоуглеродного анализа, основанный на исчислении периода полураспада изотопа 14С. В конкретную технику применения этого метода неоднократно вносились уточнения (отсюда — так называемые «калиброванные» даты, обычно приводимые после «основных»). По мере накопления новых датированных образцов степень надежности разработанной на этой основе абсолютной хронологии, несомненно, будет повышаться.

Наряду с археологией важнейшим источником для реконструкции прошлого Океании является этнография. Как явствует из самого названия, это наука об этносах, или народах; изучает она закономерности формирования, развития и взаимодействия различных этнических общностей. Но наряду с исследованием собственно этнической специфики исторических процессов современная этнография уделяет значительное внимание теоретическим проблемам первобытного общества, а также специфической субдисциплине, имеющей дело с хозяйственно-культурной типологией человечества. В советской этнографической науке было разработано и успешно применяется учение о хозяйственно-культурных типах, выделение которых может объяснить черты сходства в культуре народов, не родственных между собой, но живущих в сходных экологических условиях. П. Беллвуд использует в своей книге концепцию, весьма близкую к теории хозяйственно-культурных типов (этим вопросам посвящена одна из глав книги).

Этнографические материалы могут быть использованы и для построения автономной хронологической шкалы для датировки явлений прошлого. Речь идет о генеалогических преданиях, фиксирующих последовательность поколений предков в пределах родственной группы. Подобные генеалогии давно уже привлекают к себе пристальное внимание этнографов. Одним из районов, где традиция устных генеалогий жива до сих пор, является Полинезия, и это предоставляет исследователям возможность сопоставить полученные таким образом хронологические выводы с данными археологической и лингвистической датировки.

Лингвистика также служит источником наших знаний о прошлом человечества, непосредственно примыкающим к анучинской триаде. Язык — один из главных признаков этнической общности, поэтому родство языков может служить надежным мерилом степени генетической близости этносов. В современной лингвистике широко используется метод лексикостатистики и тесно связанный с ним метод глоттохронологии. Последний исходит из аксиоматически принимаемого постулата, согласно которому скорость изменений в основном слое лексики во всех языках и на всех этапах истории остается неизменной. Поэтому если воспользоваться списком слов, составленным впервые М. Свадешом (или вариантами этого списка), и определить по нему процентное соотношение общей лексики в родственных языках, то появится основание для суждений об абсолютных датах расхождений между этими языками. Метод глоттохронологии (как, кстати, и радиокарбонный метод, используемый археологами) имеет среди специалистов как приверженцев, так и противников. Последние указывают, в частности, что исходный постулат глоттохронологии недоказуем и, стало быть, полученные этим методом даты могут в одинаковой мере и отражать объективную реальность, и противоречить ей. П. Беллвуд относится к числу сторонников метода глоттохронологии. Его оптимизм в отношении перспектив применения данного метода обусловлен, в частности, тем, что хронологические выкладки о времени заселения Полинезии, основанные на радиокарбонном анализе археологических находок, прекрасно согласуются с глоттохронологическими датами. Таким образом, по мнению П. Беллвуда, Полинезия оказалась прекрасной лабораторией, позволяющей оценить возможности различных методов датировки исторического процесса. Впрочем, как и во многих других вопросах, автор проявляет здесь вполне уместную сдержанность. «То, что в Полинезии глоттохронология „работает“, не доказывает, конечно, ее применимости в других ареалах, где ситуация усложнена большим числом межъязыковых заимствований».

Выше уже отмечалось, что исследовательский метод П. Беллвуда во многом близок подходу к этногенетическим исследованиям, свойственному советской этнографической науке. Но внимательный читатель, без сомнения, отметит и ряд положений, свидетельствующих о приверженности автора иной научной традиции. Достаточно указать в качестве примера хотя бы на подзаголовок книги «Юго-Восточная Азия и Океания в доисторическую эпоху». Термин «доистория» широко используется буржуазными учеными для обозначения того периода прошлого, от которого до нас не дошло письменных памятников. Соответственно и народы делятся ими на «исторические» и «доисторические» в зависимости от того, обладают они письменностью или нет. Для советской исторической науки такое деление неприемлемо: все народы в равной мере имеют свою собственную историю, простирающуюся вглубь по меньшей мере до времени формирования их этнических особенностей. Впрочем, справедливости ради следует заметить, что в данном случае употребление автором привычной для него терминологии не помешает советскому читателю правильно понять основные положения книги.

Монография «Покорение человеком Тихого океана» была опубликована несколько лет назад. За эти годы появилось немало новых данных, касающихся ряда проблем, затронутых в книге. Наиболее важные из этих новых открытий отмечаются в комментариях к тексту. Здесь же хочется обратить внимание лишь на один факт. Основываясь на широко известных ранее материалах о яншао — наиболее ранней из известных нам неолитических культур на территории Китая, — автор вместе с тем замечает: «Едва ли культура яншао, представленная в Баньпо, является древнейшей неолитической культурой Центрального Китая; возможно, в будущем ее корни будут обнаружены в этом районе в слоях с шнуровой керамикой». Когда П. Беллвуд писал эти строки, он еще не знал, что именно в это время в уезде Цысянь к северу от Хуанхэ, в ее нижнем течении, было обнаружено и раскопано поселение, относящееся к более ранней, чем яншао, неолитической культуре. В последующие годы следы этой культуры обнаружены во многих районах бассейна Хуанхэ. Не является ли это лучшим доказательством того, что настоящий ученый способен предвидеть будущее развитие науки?

Книга П. Беллвуда заканчивается его размышлениями о перспективах изучения прошлого Океании. Хочется верить, что и сам автор, и его коллеги, посвятившие свою жизнь поискам ответа на еще не решенные вопросы истории этого во многом загадочного региона, преуспеют в своих дерзаниях.

М. В. Крюков

Введение

Одним из важнейших районов развития человеческой культуры долгое время являлась обширная территория, простирающаяся от островов Юго-Восточной Азии до о-ва Пасхи. За последние 200 лет относительно доистории[1] местного населения выдвигалось множество разнообразных гипотез и теорий, нередко только затемняющих историческую картину. Данные, полученные на Азиатском материке и островах Западной Индонезии, убедительно свидетельствуют о том, что отдаленные предки человека жили здесь уже два миллиона лет. Восточные же острова Тихого океана были заселены земледельческими племенами всего лишь 1500 лет назад.

В настоящей книге дается общая картина доистории этого региона в свете современных археологических, антропологических и лингвистических открытий. Нет нужды напоминать, что читатель не найдет здесь истины в последней инстанции. Ведь современные археологические методы исследований на большей части Юго-Восточной Азии и Океании начали применяться только после второй мировой войны, а рассматриваемый регион включает примерно 25 тыс. островов (правда, населенных среди них менее 1,5 тыс.) и отличается, вероятно в течение уже многих тысячелетий, поразительной культурной и лингвистической пестротой.

Термин «доистория», используемый в книге, относится к периоду до появления письменных сообщений. В Юго-Восточной Азии древнейшие надписи, возникшие под индийским влиянием, и сообщение китайских источников об этом регионе восходят к началу нашей эры. Что касается Океании, то письменные сообщения об этих местах связаны уже с деятельностью европейцев начиная с 1521 г.

Юго-Восточная Азия и Океания

Изучаемый регион, за исключением Новой Зеландии, лежит во влажной тропической зоне. Географически он подразделяется на Юго-Восточную Азию, материковую и островною, а также Океанию, включающую Меланезию, Микронезию и Полинезию.

К материковой Юго-Восточной Азии относятся Китай[2] к югу от р. Янцзы, Таиланд, Лаос, Кампучия, Вьетнам и западная часть Малайзии. На юге Китая много всхолмлений и речных долин, территории других названных стран пересечены высокими горными хребтами, простирающимися в основном с севера на юг; между ними лежат плато и текут реки, крупнейшими из которых являются Меконг, Чао-Прайя, Салуин и Иравади. В экваториальных широтах осадки распределяются равномерно в течение всего года, но к северу от п-ова Малакка наблюдается муссонный режим: влажный летний сезон чередуется с сухим зимним. До расчистки лесов человеком в значительных масштабах здесь, должно быть, преобладали влажные вечнозеленые тропические леса с большим разнообразием растительных видов. Но в некоторых сравнительно сухих внутренних районах Юго-Восточной Азии встречаются листопадные леса и открытые саванны. Последние, видимо, возникли частично в результате палов — выжигания лесов для нужд охоты и земледелия.

К островной Юго-Восточной Азии относятся Индонезия, Филиппины и Тайвань. При всей географической дробности этой территории одна только Индонезия с огромными островами Суматра и Калимантан по площади почти равна всей материковой Юго-Восточной Азии. Индонезия занимает пятое место в мире по численности населения, составляющего более 120 млн. человек. До сих пор в точности не выяснено, из скольких островов состоят Индонезия и Филиппины, но в целом — если считать и самые мелкие — их, видимо, около 15 тыс. [163, с. 38].

Геологически острова Юго-Восточной Азии располагаются на платформе Сунда, очевидно стабильной с эпохи миоцена. Она образует основу островов Суматра, Ява, Бали, Калимантан и Палаван. По краю платформы — на юге Суматры, на Яве и на о-вах Нусатенгара — тянутся молодые вулканические горы, уходящие в море Банда. Время от времени здесь происходят крупные извержения вулканов, несущие разрушения на много миль вокруг. Но на островах с умеренным количеством осадков, таких, как Ява и Бали, вулканический пепел значительно повышает плодородие почв, а ведь именно здесь сейчас сосредоточено огромное население, живущее заливным рисоводством. Как давно заметил один голландец, в Индонезии «плотность населения зависит от почв, а последние — результат активной вулканической деятельности» [287, с. 262].

В Восточной Индонезии и на Филиппинах — между платформами Сунда и Сахул — сложная геологическая картина связана с поясом нестабильности земной коры. В третичную эпоху шельфы Сунды и Сахула не соединялись: некоторые из лежащих между ними причудливых островов типа Сулавеси и Хальмахеры возникли в результате разломов и вертикальных движений коры. Из-за значительной нестабильности в этом районе не могли образовываться крупные скопления кораллов: и действительно, на о-ве Тимор кораллы четвертичного периода встречаются на высоте 1400 м над уровнем моря. Район между двумя шельфами известен зоологам как линия Уоллеса; именно здесь, преодолев множество водных барьеров, евразийские животные встречаются с сумчатыми австралийского мира.

Островная Юго-Восточная Азия отличается жарким и влажным климатом, смягченным только особенностями рельефа. На северо-западе Филиппин и о-вах Нусатенгара наблюдается муссонный климат с ярко выраженной сезонностью; здесь, как и в Индокитае, тропические влажные леса отступают перед саванной. Районы расположенные вне экваториального пояса, особенно к северу от него, временами подвергаются разрушительному воздействию ураганов.

Океания — зона значительного географического разнообразия. На западе лежит Новая Гвинея, второй по величине остров мира. Восточнее, вплоть до о-ва Пасхи, размеры островов уменьшаются, а расстояние между ними увеличивается. Остров Пасхи расположен в 4 тыс. км от Южной Америки и в 2,5 тыс. км от о-ва Питкэрн, который до появления в Тихом океане европейцев был ближайшим к нему населенным местом.

Геологически Океания делится «андезитовой линией», которая проходит к востоку от Новой Зеландии, Тонга и Фиджи, огибает с севера Соломоновы острова, архипелаг Бисмарка и Новую Гвинею и далее восточнее острова Яп и Марианских островов поворачивает на север. Западнее этой линии располагаются острова, сложенные из вулканических, метаморфических и осадочных пород. Полоса активного вулканизма протянулась от Новой Зеландии на север через Новые Гебриды, Соломоновы острова и архипелаг Бисмарка. И даже в доисторической Новой Зеландии плодородные вулканические почвы заметно влияли на размеры народонаселения, хотя в гораздо меньшей степени, чем на Яве. К востоку от «андезитовой линии» лежат поднявшиеся со дна моря базальтовые острова, вулканы которых извергают больше лавы, чем пепла. Активные вулканы в этом районе расположены только на Гавайях. Помимо вулканических островов встречаются атоллы, которые из-за небольших. размеров и слабого развития почвенного покрова в целом являются наименее благоприятным местом для жизни людей. Маршалловы острова, насчитывающие 1156 островков, площадь каждого из которых в среднем 0,16 кв. км, а совокупная площадь 180 кв. км, — это атоллы.

К востоку от Новой Гвинеи заметно уменьшается число видов фауны и флоры. Например, на Новой Гвинее встречается более 550 видов сухопутных птиц, а на о-ве Хендерсон (вблизи о-ва Питкэрн) их всего четыре. Кроме летучих мышей, в Полинезии нет эндемичных сухопутных млекопитающих, флора тоже сильно обеднена.

На атоллах с их бедной, малоплодородной почвой могут существовать лишь немногие виды растений. Поэтому плохо пришлось бы первопоселенцам, если бы они не привёзли с собой одомашненных животных и культурные растения.

Океания, за исключением Новой Зеландии и нескольких небольших островов, как Рапа и Пасхи, лежит в тропической зоне. Количество осадков на разных островах различно. В экваториальном поясе к востоку от о-вов Гилберта они выпадают редко, а в некоторых местах Меланезии и на Каролинских островах очень обильны (до 4 тыс. мм в год). На климат оказывает влияние и рельеф местности: на высокогорных островах, расположенных в открытом океане в области пассатов, наветренная сторона отличается повышенной влажностью, а подветренная — сухостью.

Вообще же в Микронезии и Полинезии меньше природного и культурного разнообразия, чем в Меланезии и Юго-Восточной Азии. Уже давно замечено, что природная и культурная однородность, малые размеры, изоляция и короткая история заселения позволяют рассматривать их как естественные лаборатории. Мы знаем, чем и почему таитяне отличаются от маори, но плохо понимаем причины культурной дифференциации, скажем, на Новой Гвинее и Соломоновых островах.

Расы, языки, этнические группы и доистория

Многие археологи, изучающие древние культуры и цивилизации Старого Света, стараются реконструировать общества, которые не имеют прямых культурных, языковых или даже антропологических потомков в современности. Иное дело Океания, где почти всюду живут прямые потомки доисторического населения, сохраняющие свои языки, правда наполненные недавними заимствованиями, а также свои культуры и соматические черты. Особенно это касается центральных горных районов Новой Гвинеи. На территориях древних цивилизаций Юго-Восточной Азии картина, естественно, не столь ясна, поэтому специалист, изучающий доисторию, на свой страх и риск игнорирует достижения лингвистики, антропологии и этнографии. Зато с развитием современных археологических исследований он может гораздо шире привлекать данные смежных наук, не прибегая к миграционистским и иным упрощенным построениям, модным в первой половине нашего столетия.

По образованию я археолог и поэтому не извиняюсь за то, что археология в этой книге превалирует. Наряду с палеоантропологией археология имеет дело с непосредственными остатками прошлого. Лингвисты, генетики и этнографы часто высказывают полезные предположения о прошлом, но за отсутствием письменных источников эти предположения основываются на изучении современности.

Каковы современные языковые, антропологические и культурные явления? Языки Юго-Восточной Азии и Океании объединяются в несколько групп высшего порядка, называемые либо семьями, либо филами. Наиболее распространенная семья — австронезийская. Она охватывает огромный регион, включающий

Малайзию, Индонезию, Филиппины и Океанию, кроме некоторых западных областей Меланезии, прежде всего значительной части Новой Гвинеи. Австронезийские языки известны на юге Вьетнама и на Мадагаскаре. Языки материковой Юго-Восточной Азии входят в мон-кхмерскую, вьетнамскую, (тайскую-) кадайскую, мяо-яоскую, а в настоящее время и китайскую семьи, языки Новой Гвинеи и близлежащих меланезийских островов — в папуасскую, или неавстронезийскую, семью.

По антропологическому признаку регион делится иначе. Меланезия, так же как и Австралия, заселена австралоидами, которые окружены монголоидами, хотя границы между ними и нечеткие. Ареал монголоидов протянулся от Юго-Восточной Азии до Полинезии. Ясно, что языковые и антропологические показатели выделенных здесь крупных группировок не совпадают.

Гораздо труднее классифицировать многочисленные общества, имеющие различные социальные обычаи и материальную культуру. Большинство доисторических обществ в изучаемом регионе были невелики по размеру, основывались на родственных связях и были довольно консервативными. Системы родства отличались значительной вариативностью, и, хотя материальная культура позволяет выделять такие крупные области, как Индонезия, Меланезия и Полинезия, я воздержусь от доказательств этого. Вместе с тем сложность политической организации в Полинезии в доколониальный период позволяет говорить о «полуцивилизации». Следует учитывать также, что большинство этнических групп, т. е. групп, сознающих свое единство, определяет себя в основном по языку. Надо иметь в виду и то, что антропологические типы, языки и культуры не обнаруживают четких связей друг с другом.

Я останавливаюсь на этом потому, что первые главы книги посвящены антропологии, языкам и культурам, рассматриваемым вне связи с археологией. Каждая из этих глав дает какую-то информацию о прошлом, но связать все эти данные в единое целое нет возможности. Антропологи делят расы на группы разного иерархического порядка; предметом их исследования является и индивид, который представляет собой уникальное сочетание генов. Лингвисты также подразделяют языковые семьи на группы, довольно дробные, вплоть до диалекта. Этнографы начиная с племени доходят до общин, семей и даже отдельных людей. Для всех этих дисциплин весьма остро стоит проблема таксономических границ: антропологи имеют дело с клинальной изменчивостью, лингвисты — с диалектными цепями, этнографы — с культурными градациями. Для установления резких границ обычно требуются или длительная изоляция, или такие процессы, как завоевание и экспансия, приводящие к соприкосновению несходных явлений. Когда этого нет, антропологические, языковые и культурные показатели сложнейшим образом переплетаются. В некоторых районах Океании, отличающихся Географической дробностью, подобные проблемы не возникают. Именно вследствие изоляции сложилась языковая, антропологическая и культурная однородность полинезийцев, которые являются потомками небольшой группы пришельцев, застрявших в географическом тупике, но и здесь трехтысячелетнее развитие привело к вариативности. Тем не менее отдельные примеры можно использовать, по крайней мере теоретически, для изучения темпов дифференциации языков и культур, когда известны время и место общего происхождения и длительность последующей изоляции. Правда, при этом из-за воздействия особенностей природной среды и целого ряда случайных факторов на указанные процессы результаты исследования не всегда могут быть достаточно надежны.

Главное внимание в данной работе уделено следующим проблемам: характеру заселения Восточной Азии и Западной Индонезии в древнейший период человеческой истории, начавшийся 2 млн. лет назад, и проникновению австралоидов через водный рубеж в Новую Гвинею и Австралию 40 тыс. лет назад (глава II); происхождению земледелия в Юго-Восточной Азии и последующему развитию обществ в периоды неолита и раннего металла до начала индийского и китайского влияния — 10—2 тыс. лет назад (главы V, VI, VII); доистории отдельных областей Океании: Меланезии (глава VIII), Микронезии (глава IX), Полинезии (глава X), а также Новой Зеландии (глава XI).

Глава I Население Юго-Восточной Азии и Океании в прошлом и настоящем

В Юго-Восточной Азии и Океании обитают чрезвычайно разнообразные человеческие популяции. Даже невооруженным глазом видно, что эта вариативность, по крайней мере частично, отражает как довольно сложные миграционные процессы, так и действие генетического дрейфа, а также естественного отбора в небольших изолированных группах на протяжении длительного времени. Рассмотрим некоторые из этих процессов вначале путем сравнительного изучения современных популяций, а затем по палеоантропологическим данным.

Установить хронологию развития физического типа человека гораздо сложнее, нежели хронологию языковых процессов или археологических комплексов. Человек сложнее, чем отдельные виды его деятельности и создаваемые им предметы. Человеческие расы — один из наиболее трудных объектов изучения. Расы нельзя рассматривать как замкнутые общности. Вид человека в целом представляет собой непрерывный ряд с узлами вариативности. Поэтому определение расы всегда оказывается абстрактным или идеализированным. При этом значительные группы неизбежно попадают в широкую промежуточную зону с неопределенными границами.

Не пускаясь в пространные теоретические рассуждения, остановимся лишь на некоторых моментах, которые следует иметь в виду. Расы существуют лишь постольку, поскольку относительно изолированные географические популяции в течение десятков или даже сотен тысяч лет являются носителями определенных наборов генов. Однако в связи с крайней сложностью генетических кодов человека пройдет еще несколько десятилетий, прежде чем расы можно будет полностью описать статистическими методами. Пока что генетики способны выявлять только простейшие генетические черты вроде групп крови, которые связаны лишь с одним или несколькими генами. Но частотность таких черт настолько неустойчива, что они имеют ограниченную ценность для расовой таксономии. Такие более важные фенотипические черты, как рост, цвет кожи, особенности строения лица, которые определяются многими генами и подвержены воздействию природного окружения, современная генетика еще не в состоянии учитывать. В идеале расовая таксономия, обладающая филогенетической надежностью, должна опираться на частотность всех генов в пределах человеческих популяций. Но это — недостижимая цель.

На современном уровне науки использование антропологических данных для реконструкции доистории Юго-Восточной Азии и Океании должно вестись с большой осторожностью. Однако есть основания и для оптимизма, о чем речь пойдет ниже.

Современное население Юго-Восточной Азии и Океании

Большие расы, часто фигурирующие в антропологической литературе, были вычленены только по фенотипическим чертам: форме волос, цвету кожи, форме носа и т. д. Это дало основание многим авторам утверждать, что в Океании — две или несколько больших рас. Например, Р. Бьясутти пишет о двух больших расах: австралоидной и монголоидной. Австралоидная состоит из двух ветвей: австралийской (австралийцы, тасманийцы, новокаледонцы) и папуасской (основное население Меланезии). Монголоиды, утверждает Р. Бьясутти, широко распространены в Восточной Азии, а в Тихоокеанском регионе они представлены индонезийцами. Микронезийцы и полинезийцы объединяются в гибридную полинезийскую расу, происходящую, по Бьясутти, от кавказоидов и ранних монголоидов [121, т. 1, гл. 10].

К. Кун также склонен различать две большие расы австралоидов и монголоидов. К первым он относит вымерших тасманийцев, аборигенов Австралии, меланезийцев (которые во многих случаях обменивались генами с монголоидами), негритосов Филиппин, семангов Малаккского полуострова и андаманцев. Монголоиды, по его мнению, представлены полинезийцами, микронезийцами и индонезийцами, хотя все эти группы в прошлом до некоторой степени смешивались с австралоидами [279, гл. 9, 10; 280, гл. 6].

По некоторым вопросам, в частности о том, куда отнести полинезийцев и новокаледонцев, взгляды Куна и Бьясутти расходятся. Однако помимо этих точек зрения есть много других. Я придерживаюсь в основном концепции Куна, так как различение двух основных рас, австралоидной и монголоидной, при учете клинальной изменчивости хорошо соотносится с современными данными лингвистики и археологии.

Австралоидное население

Низкорослые группы. К низкорослому австралоидному населению относятся негритосы Андаманских островов, Филиппин, семанги центральной части Малаккского полуострова и пигмеи внутренних горных районов Новой Гвинеи. На Андаманах, на Малаккском полуострове и на Филиппинах они фенотипически четко отделяются от соседних монголоидов и представляют древнейшее население, избежавшее смешения благодаря особой географической ситуации. Зато на Новой Гвинее, где не было крупных миграций монголоидов, пигмеи смешивались с окружающим более рослым австралоидным населением.

Семанги, андаманцы и филиппинские негритосы в основном не занимаются земледелием. Последние живут в отдельных районах на о-вах Лусон, Панай, Негрос и на северо-востоке Минданао. Средний рост мужчин у них достигает 147 см, цвет кожи варьирует от темно-коричневого до почти черного. Они имеют курчавые волосы, а по чертам лица напоминают австралийских аборигенов. На Новой Гвинее пигмеи, подобно своим более рослым соседям, занимаются земледелием и физически, генетически и культурно не отличаются резко от окружающих папуасов. Не все пигмеи низкорослы. В различных группах средний рост колеблется от менее 150 до 157 см. Выделение группы «пигмеев» проводилось вообще довольно произвольно, так как по росту нельзя определить сколько-нибудь четкой границы между пигмеями и папуасами обычного роста. Кое-где локальные границы такого рода есть: например, пигмеи, населяющие район оз. Паниаи в Ириан-Джая, заметно ниже своих соседей. Но такая ситуация могла быть плодом локальных миграций, нарушивших прежнюю непрерывность.

Эти низкорослые группы ставят перед антропологами одну из наиболее обескураживающих филогенетических проблем. Существовала когда-либо в древности непрерывность негритосского типа от Африки до Юго-Восточной Азии, которая позже была нарушена, или же низкорослые группы возникли в нескольких местах независимо? Некоторые антропологи придерживаются второй точки зрения на том основании, что в горных тропических лесах, бедных пищей, небольшие размеры тела способствовали выживаемости [148, ч. 142; 498; 754], другие авторы объясняют подобное явление локальной мутацией [508; 128]. Дж. Бердселл склонен видеть филогенетические связи между низкорослыми группами Юго-Восточной Азии, Новой Гвинеи, Австралии и Африки [129, с. 498]. Андаманцы с их курчавыми волосами и ярко выраженной женской стеатопигией могли быть прямо связаны с Африкой, входя в непрерывный ареал, который когда-то включал, видимо, Индию. Что же касается других популяций, то большего внимания заслуживает гипотеза об их независимом возникновении.

Горцы Новой Гвинеи в церемониальном одеянии. Племя кере (провинция Чимбу)


Так, пигмеи Новой Гвинеи представляются крайним выражением локальной вариативности показателей роста, хотя брахикефалия встречается у них чаще, чем у их более высоких соседей. Во внутренних районах Новой Британии, Бугенвиля, Эспириту-Санто и Малекулы также встречаются малорослые популяции, но, так как последние два острова были заселены не более пяти тысяч лет назад, кажется правдоподобным, что малорослость возникла в Меланезии независимо и, видимо, очень быстро. Если заселение здесь началось с небольшой австралоидной группы, то пересеченная местность и бедность внутренних лесов белковой пищей могли послужить основными факторами, способствовавшими развитию малорослости. На Филиппинском архипелаге и Малаккском полуострове действовали те же факторы, и негритосы там сохранились лишь в отдаленных районах, тогда как более высокорослое австралоидное население, когда-то, возможно, их окружавшее, было поглощено прибывшими позднее монголоидами.

Меланезийцы. Фенотипически меланезийцы очень разнообразны, что соответствует их различному филогенезу. Они занимают всю Меланезию (за исключением ряда островков, заселенных полинезийцами) и некоторые острова Восточной Индонезии. Пигмеи Новой Гвинеи, о которых говорилось выше, тоже относятся к меланезийцам.

Кожа меланезийцев темного цвета (это результат, видимо, естественного отбора в жарком влажном климате на протяжении длительного времени), разных оттенков — от светлого до очень темного, а на архипелаге Бисмарка и Соломоновых островах встречаются даже красноватые оттенки. Волосы обычно черные или коричневые, у пигмеев Новой Гвинеи они сильно курчавые, а у населения других островов Меланезии — менее курчавые и более волнистые. Рост сильно варьирует: от 160 см на западе до 170 см — полинезийской нормы — на Фиджи, Новой Каледонии и Новых Гебридах. На западе отмечается тенденция к долихокефалии, но для фиджийцев и, что интересно, для некоторых низкорослых популяций более типичны мезо- и брахикефалия, характерные для полинезийцев. Такие черты, свойственные монголоидам, как лопатообразные верхние резцы и эпикантус, встречаются относительно редко.

Обитатели Нагорий Новой Гвинеи являются, видимо, самыми прямыми потомками австралоидных первопоселенцев в Западной Меланезии. Они, как уже говорилось, отличаются высоким переносьем. Возможно, в этом проявилась адаптация к холодному горному воздуху, так как удлинение носовых проходов позволяло лучше согревать вдыхаемый воздух. Меланезийцы побережья Новой Гвинеи и других островов обычно темнее и выше ростом, чем жители Нагорий, и имеют резкие черты лица. Однако никто еще не доказал наличия сколько-нибудь распространенных фенотипических расхождений между австронезийцами и носителями папуасских языков в Меланезии. Высокая частота межэтнических браков исключает сохранение таких различий. Правда, несколько случаев резких расхождений все же было выявлено: еще в 1876 г. английский миссионер У. Гилл отметил, что австронезийцы (миссионер назвал их малайцами), которых он посетил на юго-востоке Новой Гвинеи, имели более светлую кожу, чем папуасы, обитавшие западнее, в дельте р. Флай [523, с. 230]. Так как некоторые из австронезийцев, появившихся в Меланезии 4 тыс. лет назад, в значительной степени сохраняли монголоидность, нетрудно найти историческое объяснение наблюдениям Гилла.

Новокаледонцы и фиджийцы имеют своеобразные антропологические черты: первые из-за фенотипического сходства с австралийскими аборигенами, вторые в силу своего промежуточного положения между меланезийцами и полинезийцами [753]. Изучение фиджийцев, проведенное Н. Гейблом, показало, что во внутренних районах Вити-Леву обитают низкорослые темнокожие люди, ближе всего стоящие к живущим западнее меланезийцам, а прибрежное население Вити-Леву выше ростом и тяготеет к полинезийскому фенотипу [497]. Жители о-вов Лау на юго-востоке Фиджи частично на самом деле являются полинезийцами в результате браков с поселенцами, прибывшими с о-вов Тонга еще в доисторическую эпоху. Однако остальные фиджийцы все же отличаются от полинезийцев и более темной кожей, и тем, что среди них чаще встречается курчавость, и некоторыми иными чертами. Другие группы полинезийского типа обнаружены на о-ве Танна на юге Новых Гебрид и на юге Новой Каледонии.

Монголоидное население

Индонезия. История антропологических типов Индонезии, несомненно, очень сложна вследствие значительной древности заселения человеком западной ее части и прилива на протяжении последних 2 тыс. лет индийских, китайских, арабских и европейских генов. Однако появление нового населения существенно не нарушало древней картины — клинальной изменчивости от монголоидного типа на западе до меланезийского на востоке. Резких границ в этом ареале, современный облик которого сложился в основном примерно 2 тыс. лет назад, не наблюдается.

Население Явы, Суматры и Калимантана преимущественно монголоидное, среднего роста, с желто-коричневой или коричневой кожей и прямыми черными волосами. В старой литературе они назывались «дейтеро-малайцами». Предполагалось, что их появлению здесь предшествовала миграция «протомалайцев», фенотип которых сохранили бонтоки и ифугао Северного Лусона, пунаны внутреннего Калимантана, кубу Центральной Суматры, батаки Северной Суматры, тенгары Восточной Явы, тоала и тораджа Сулавеси и некоторые народы о-ва Ниас, западной части о-ва Суматра, западной части о-ва Флорес. Фенотипически эти группы сохранили больше австралоидных черт, в частности темнокожесть и курчавость. Указывалось также, что на западе Тимора, западе Сумбы, в центральных районах Флореса и на юге Сулавеси прослеживаются основные черты негритосского фенотипа [789]. Вполне возможно, что эти группы являются воспоминанием о ранней стадии прилива генов из преимущественно монголоидной материковой Азии в преимущественно австралоидный островной мир, но это еще не подтверждает реальности двух отдельных «малайских» миграций. Более вероятно, что движение населения было непрерывным, причем возникновение на западе «дейтеро-малайского» фенотипа могло быть результатом участившихся морских плаваний в период существования индианизированных государств, начиная с середины I тысячелетия н. э.

Проще говоря, индонезийская ситуация сводится к тому, что преобладающий на западе монголоидный фенотип постепенно исчезает в районе линии Уоллеса. На Молукках и на востоке о-вов Нусатенггара преобладает население, являющееся, безусловно, частью меланезийского антропологического и культурного мира. Эта картина хорошо увязывается с культурной историей Индонезии, и, видимо, теперь можно отказаться от старых теорий о миграциях веддоидов и кавказоидов. Картина достаточно хорошо объясняется расселением монголоидов в австралоидном ареале, учитывая значительную вариативность внутри каждой из этих групп. Конечно, ситуация таким образом искусственно упрощается: термины «австралоиды» и «монголоиды» идеализируют картину, так как Юго-Восточная Азия могла служить зоной клинальной изменчивости между этими идеальными типами в течение нескольких тысяч лет.

Полинезия. По сравнению с меланезийцами полинезийцы — весьма гомогенная раса с наибольшей вариативностью на западе, где особенно чувствовался прилив генов с Фиджи. К сожалению, полинезийские группы очень невелики по размерам. За последние 200 лет большинство из них контактировало с европейцами, межэтнические браки привели к значительным модификациям первоначального фенотипа. До появления европейцев местное население составляло здесь около 300–400 тыс. человек. Но впоследствии, главным образом из-за завезенных болезней, его размеры значительно уменьшились. Проникновение европейских генов в сократившийся полинезийский генофонд делает затруднительными обобщения, основанные на данных XX в.

В целом полинезийцы отличаются высоким ростом: рост мужчин составляет в среднем 169–173 см. Кожа у них светлее, чем у большинства меланезийцев, а брахикефалия и прямые или волнистые волосы встречаются значительно чаще. С монголоидами их сближают неразвитость третичного волосяного покрова и распространенность лопатообразных резцов и эпикантуса [750; 280, с. 182].

Европейские первооткрыватели Полинезии часто отмечали в своих журналах наличие отдельных людей со светлой кожей или рыжими волосами. С тех пор и распространилась теория о кавказоидных элементах в полинезийском фенотипе, хотя она никогда не была научно обоснована. Теперь установлено, что светлая кожа и рыжие или светлые волосы нередко встречаются у австралоидов Австралии и Новой Гвинеи. Современные полинезийцы практически имеют черты и монголоидного, и меланезийского австралоидного фенотипа, причем первые как будто преобладают. Сейчас на некоторых отдаленных островах Полинезии можно встретить множество антропологических типов, занимающих промежуточное положение между этими двумя.

Микронезия. Микронезийцы в основном также относятся к монголоидному фенотипу. Но в некоторых районах, особенно на о-вах Палау, Каролинских и Маршалловых островах, наблюдался прилив меланезийских генов. Недавнее исследование фенотипических черт, проведенное У. Хауэллсом с применением ЭВМ, выявило, что микронезийцы более сходны с меланезийцами, чем с полинезийцами [753; 754]. Но это — довольно неожиданный вывод, который даже сам Хауэлле принимает, видимо, с неохотой. В целом микронезийцы ниже полинезийцев ростом, у них чаще встречается мезокефалия, но по другим показателям они мало отличаются. Вообще, население Микронезии очень разнообразно, и, как будет показано ниже, в отличие от полинезийцев микронезийцы не обязательно имели единое происхождение.

Микронезиец с о-ва Трук. Фото начала XX в. Украшения, подвешенные к мочкам ушей, весят по 230 г каждое. Белые кольца сделаны из раковин, черные — из скорлупы кокосового ореха. На шее ожерелье из зубов свиней или собак той.

Генетическое изучение океанийцев

Географически австралоиды и монголоиды располагаются по соседству и в то же время относительно изолированы от населения, обитающего к западу от Гималаев. Поэтому они имеют ряд общих генетических черт: отсутствие гена А2 в группах крови системы АВО (кроме некоторых мутантов недавнего времени на Новой Гвинее) [1254, с. 647], отсутствие или редкость резус-генов R0 и r, высокую частотность резуса R1. Недавнее изучение с помощью ЭВМ [213, с. И, 212] также показало, что по группам крови австралоиды и монголоиды ближе всего именно друг к другу, а не к другим расам. Но выявление генетических различий по группам крови само по себе еще не исключает вероятности древних филогенетических связей, например, между австралоидами и африканскими негроидами, так как теоретически естественный отбор может за короткое время породить существенные различия.

Если сопоставить отдельные океанийские популяции на уровне географических рас, то выявится ряд существенных сходств и различий. Группы крови В и S у коренных жителей Австралии отсутствуют, но на побережье зал. Карпентария встречается население с группой В, которое в недавнем прошлом, видимо, контактировало с индонезийскими торговцами или меланезийцами [810, с. 336, 254]. Обе группы имеются у населения Новой Гвинеи, но у некоторых горных популяций группы S нет. Она также отсутствует или редка у байнингов и их соседей на п-ове Газель на Новой Британии [810]. В Австралии и на Новой Гвинее есть некоторые общие генетические черты, отсутствующие, однако, в других местах Океании [809, с. 212; 786]. Так, ген n очень часто встречается в Австралии и на юге Новой Гвинеи в группах крови системы MNS. Если вслед за Куном включить население Новой Гвинеи и австралийцев в единый австралоидный подвид, то обе группы будут иметь в значительной степени единое происхождение. Р. Керк, проанализировав соотношение различных генетических систем, выявленных по крови, пришел к выводу, что австралийские аборигены более всего родственны населению Новой Гвинеи, причем даже в большей степени, чем айнам Японии или бушменам Африки [810]. Конечно, между ними наблюдаются и различия, ведь Австралия и Новая Гвинея находились в изоляции друг от друга в течение почти 10 тыс. лет.

Вместе с тем антропологическая вариативность на Новой Гвинее не может объясняться близким родством с Австралией, помноженным на изоляцию. За последние 5 тыс. лет здесь появились новые люди, говорившие на австронезийских языках; некоторые генетики попытались выяснить, нет ли общих генетических различий между папуасами, поселившимися здесь ранее, и австронезийцами. Интересные различия, в частности некоторых гамма-глобулинов (Гм) в крови, были отмечены в долине р. Маркхэм [520; 522; 1184]: местные австронезийцы оказались ближе всего к некоторым монголоидам Юго-Восточной Азии. Недавно обнаружено, что различие состава Гм отличает в целом австронезийцев от папуасов на Новой Гвинее, хотя, как и следовало ожидать, эта картина не является четкой из-за обмена генами. На Бугенвиле указанные различия вообще не прослежены [307, 305], а различия между австронезийцами и папуасами на Новой Гвинее не подтверждены данными по другим изосерологическим системам [67]. И все же это может быть одним из аргументов в пользу лингвистической гипотезы о различном происхождении австронезийских и папуасских языков, а в конечном счете их носителей, хотя сосуществование последних на Новой Гвинее в течение более 5 тыс. лет в значительной степени видоизменило первоначальную картину генетических различий.

В настоящее время генетики ведут широкие исследования в Австралии и Меланезии, но результаты их сходны с вышеуказанными. Меньше известно об Индонезии, Микронезии и Полинезии. Единственная сводка данных по группам крови и генным частотам в этих трех районах принадлежит Р. Симмонсу, который ставил своей целью выяснение происхождения полинезийцев. Он пришел к следующим выводам о серологическом сходстве различных этнических групп с полинезийцами: у американских индейцев нет В, высокий М, высокий R2, средний Fya (группа крови Даффи); у австралийцев нет В, высокий А; у индонезийцев высокий М, у меланезийцев, микронезийцев и айнов никакого сходства с полинезийцами не обнаружено.

Эти выводы интересны тем, что указывают на серологическое сходство полинезийцев с обитателями Австралии и Америки, которые, как считают многие исследователи, не играли большой роли в заселении Полинезии. Данные, полученные Р. Симмонсом, показывают, что средняя частота генов в крупных популяциях не обязательно отражает реальное филогенетическое родство между ними; и действительно, рассматриваемые популяции отличаются значительным внутренним разнообразием. Симмонс полностью это сознавал. Он, как и другие генетики, учитывал также роль естественного отбора и генетического дрейфа в таких районах, как Океания, а это может вести к быстрому изменению генных частот. Полинезийцы, по мнению Р. Симмонса, могли происходить от единой по набору генов популяции, отдельные генетические черты которой и сейчас сохраняются на Тонга, Самоа, в Индонезии и Америке. В этом есть большая доля истины, но сам Симмонс продолжает сомневаться. «Я думаю, что колебания в процентном соотношении различных физиологических показателей, — пишет он, — свидетельствуют о том, что невозможно сравнивать какой-либо компонент одной расовой группы с компонентом другой, находящейся за тысячи миль от нее. Если ключ — в частотности генов, то лишь потомство даст этому доказательства» [1252]. Осторожность Симмонса объясняется тем, что знания о влиянии различных эволюционных процессов на генную частотность постоянно возрастают.

Эволюционные процессы в Океании

Выше уже говорилось, что у каждой из основных рас в Океании есть свои генетические особенности, которые отличают ее от других. То же относится и к менее крупным группам. Действительно, у населения двух поселений в рамках единой культуры также можно обнаружить существенные генетические различия. Эти различия в генетической картине возникают вследствие таких процессов, как мутация, естественный отбор, перелив генов и генетический дрейф. Мутация действует в основном на индивидуальном уровне, поэтому здесь она рассматриваться не будет. Но действие остальных факторов обнаруживается при изучении целых групп, особенно небольших изолированных популяций на островах Океании.

Население Океании, и особенно Западной Меланезии, представляет значительный интерес из-за небольших размеров популяций и их относительной изоляции. Если определять генетический изолят как минимальную воспроизводящую себя группу, внутри которой заключается более 50 % браков [894], то на Новой Гвинее и в Австралии генетические изоляты часто могут насчитывать не более 100 человек. Изоляты такой величины в особенности чувствительны к воздействию случайного генетического дрейфа и переселения. А ведь именно в подобной обстановке человек, видимо, развивался на протяжении большей части доистории. Многочисленные исследования в Океании, в частности в Меланезии, позволили выявить некоторые особенности отмеченных эволюционных процессов.

Естественный отбор, клинальная изменчивость и перелив генов

Естественный отбор является главным закономерно направленным процессом, связанным с эволюцией. Он осуществляется через различия в характере воспроизводства при постоянной генетической вариативности в человеческой популяции. Новые генетические черты или комбинация черт, которыми наделен человек высоких производительных способностей, имеют больше шансов сохраниться, чем черты, которыми обладает человек меньших производительных способностей. Действие естественного отбора может фиксироваться по цвету кожи, росту и форме волос и другим показателям, которые подвержены адаптивным изменениям в различной природной среде.

Результатом естественного отбора является, например, темный цвет кожи меланезийцев: за долгое время они, видимо, таким способом приспособились к условиям жаркой и влажной среды. Концентрация меланина в эпидермисе способствует поглощению вредного ультрафиолетового излучения, и, по-видимому, высокая способность темнокожего населения поглощать инфракрасное излучение защищает его, когда температура влажного тропического воздуха падает довольно низко [280, с. 229–235]. Это одно из возможных объяснений. Другое, предложенное У. Лумисом, заключается в том, что цвет кожи связан с необходимостью синтезировать витамин D под воздействием солнечных лучей, причем в этом смысле светлая кожа дает преимущества в высоких широтах, а в тропиках наблюдается обратное явление [905]. Примером естественного отбора служит невысокий рост людей, обитающих в некоторых тропических лесных районах, например негритосов, о которых говорилось выше. Еще один пример — появление отклоняющегося от нормы строения гемоглобина в малярийных районах Африки, Юго-Восточной Азии и Новой Гвинеи [306; 809; 810].

Естественный отбор сказывается и на группах крови, так как во многих случаях они демонстрируют клинальную изменчивость в зависимости от географической ситуации [129]. Эта изменчивость может быть связана с особенностями отбора в различных природных зонах. Один лишь генетический дрейф вряд ли создаст такую правильную картину изменчивости. Сейчас эту изменчивость трудно объяснить, она, возможно, следствие совместного действия естественного отбора и перелива генов в результате брачных отношений. Несмотря на определенную генетическую гетерогенность на Новой Гвинее, в некоторых районах острова отмечается клинальная изменчивость [926; 1028], хотя ее значение в истории местного населения еще неясно.

Видимо, наиболее интересные явления, связанные с клинальной изменчивостью в Океании, встречаются вдоль линии, которая проходит от Новой Гвинеи через Соломоновы острова, Новые Гебриды, Новую Каледонию, Фиджи, Тонга до Новой Зеландии. Соотношение разных генов вдоль этой линии видоизменяется постепенно, хотя в некоторых местах это происходит довольно резко. Частотность гена А постепенно нарастает, а В падает; М и R2 нарастают, a R1 падает. Интересен вывод, который сделали на основании этих данных Р. Симмонс и Д. Гайдусек: «Правомерно говорить о том, что между меланезийцами Новой Гвинеи и полинезийцами (маори) Новой Зеландии местное население Соломоновых островов, Новых Гебрид, Новой Каледонии, Фиджи и Тонга может быть размещено в зависимости от соотношения разных генов в указанном порядке, и каждая промежуточная группа обладает смешанной в различных пропорциях меланезийско-полинезийской кровью» [1258, с. 170].

Эта ситуация могла возникнуть благодаря естественному отбору и переливу генов, сгладивших и сглаживающих различия между двумя первоначально резко отличавшимися друг от друга группами — австралоидами Западной Меланезии и частично монголоидными первопоселенцами Восточной Меланезии и Полинезии, появившимися позднее.

Генетический дрейф и генетические дистанции

Беспорядочный генетический дрейф встречается во всех человеческих популяциях, вследствие чего из поколения в поколение происходят ненаправленные колебания генных частот [506]. В Океании беспорядочный дрейф этого типа мог повлечь существенные различия в генных частотах между изолированными, но родственными популяциями, хотя этот эффект мог быть частично сглажен естественным отбором, который в этих обстоятельствах играет нивелирующую роль.

Однако в последнее время антропологов-океанистов заинтересовал особый тип генетического дрейфа, который не является случайным и способен привести к значительной генетической вариативности среди первопоселенцев. Это — эффект первопоселения [356, с. 71; 1021, с. 5], который наблюдается в тех случаях, когда изолированная популяция раскалывается и одна ее часть продвигается на новую территорию, где становится тоже изолятом. Основатели новой группы обладают лишь частью набора генных частот, свойственного первичной популяции. Эффект первопоселения, несомненно, был фактором, вызвавшим генетические различия между океанийскими популяциями. Более того, первопоселенцы могут быть родственниками, и если среди них мало женщин либо мужчин, то лишь немногие лица в состоянии сделать непропорционально высокий вклад в генетический набор, который унаследует следующее поколение. В Венесуэле с распространением мелких изолированных групп первопоселенцев этот механизм мог вызвать к жизни новую генетическую картину [214]. Аналогичный процесс, несомненно, сыграл большую роль в Океании.

Открытие явления генетического дрейфа делает уязвимыми теории, основанные на том, что суммарным сравнением генных частот в крупных популяциях будто бы можно автоматически определить филогенетические связи. Как уже говорилось, Симмонс отметил это для Полинезии. Например, полное отсутствие группы крови В в Полинезии и Южной Америке скорее всего отражает независимый генетический дрейф и естественный отбор, а не происхождение полинезийцев [1257].

Появление этих новых данных заставило генетиков отказаться от общих сравнений генных частот между крупными популяциями в пользу детального анализа генных частот в гораздо более мелких группах, поселках и хуторах. Это дало неожиданные результаты.

Было установлено, что у меланезийцев и южноамериканских индейцев даже в соседних поселениях, жители которых имели общее происхождение, встречались генные частоты, статистически существенно различные [1257; 521; 522; 360; 489; 490], так что оба поселения никак нельзя было считать репрезентативными для общей популяции. Причины этой вариативности, видимо, связаны с генетическим дрейфом и особенностями брачной картины, которые влияли на характер прилива генов в популяцию [1036; 1253]. Конечно, подобная дивергенция не обязательно проявлялась в таких особенностях, наследуемых полигенетически, как цвет кожи или форма волос. Однако сейчас анализ генных частот применяется для изучения более простых наследуемых черт, которые, к сожалению, весьма подвержены действию времени и пространственной вариативности. Во всяком случае, сложность для антропологов заключается в том, что сходства или различия в генных частотах не могут использоваться в качестве прямых указателей на исторические взаимоотношения между популяциями.

Пессимист пришел бы к заключению, что вопрос исчерпан и гены не дают необходимой для историков информации. Однако именно здесь-то и могут помочь ЭВМ. Анализируя одновременно многочисленные данные, они иногда устанавливают связи, на которые исследователи могут не обратить внимания. Чтобы выяснить, применимы ли генетические дистанции для исторических построений, многие антропологи проверяли соответствие коэффициентов генетических дистанций языковым и культурным различиям между небольшими популяциями. Многие из этих экспериментов оказались не особенно успешными, но недавно Дж. Фридлендер и его коллеги обнаружили на о-ве Бугенвиль интересное явление [489; 752]. Похоже, что здесь генетическая вариативность частично все же соотносится с географическими, языковыми и миграционными различиями. Одна из проблем, возникающих в ходе таких исследований, заключается в том, что сложность данных затрудняет понимание исторического значения выявленных связей. Экспериментальные математические методы, входящие теперь в употребление, кажутся многообещающими.

В частности, анализ генетических дистанций в Нагорьях Новой Гвинеи, проведенный недавно П. Бутом и X. Тейлором, показывает, что такого рода информация может применяться для установления примерной давности разделения родственных групп, подобно глоттохронологии в лингвистике [139; 896; 895]. Возможности этого подхода видны на примере изучения П. Синнетом и его коллегами семи родов, входящих во фратрию мурапин языковой группы энга в Западном Нагорье Папуа-Новой Гвинеи [1261]. Эти семь родов сохранили генеалогическую информацию об их общем происхождении от единой группы, существовавшей шесть-семь поколений назад. На основе устных преданий была воссоздана генеалогия. Затем был проделан математический многомерный анализ 12 генетических систем, и на его основе также

было построено эволюционное древо. В итоге обнаружилось удивительное совпадение между двумя независимыми построениями.

Эти эксперименты многообещающи, однако следует помнить, что не все антропологи считают анализ генетических дистанций достаточно обоснованным [129].

Что же дали нам генетические данные для изучения океанийской доистории? Выше были проведены доказательства длительной изоляции Австралии и вероятных древних связей между австралийцами и папуасами. Имеются, вероятно, значительные генетические различия между австронезийцами и папуасами Новой Гвинеи, но сейчас они сглажены сложной клинальной изменчивостью. То же можно сказать и о различиях, некогда существовавших между пришельцами — предками полинезийцев и автохтонными меланезийскими австралоидами. Генетический дрейф и естественный отбор сильно затрудняют изучение древних миграций на основе одних только генетических данных, но исследование этих процессов у ныне живущего населения способно многое сказать о человеческой эволюции и о том, как могут резко различные наборы генов происходить от единой первичной популяции. Несмотря на многообещающее начало изучения генетических дистанций, историческая картина остается все же фрагментарной, и ее следует дополнить исследованием палеоантропологических материалов.

Находки останков доисторических людей в Юго-Восточной Азии и Океании

Человек — единственный живой представитель семейства гоминид, так как человекообразные обезьяны относятся уже к другому семейству — понгид. Происхождение гоминид может быть прослежено от обезьяноподобного вида рамапитека (жившего 14 млн. лет назад), фрагменты челюстей которого найдены в Восточной Африке и на северо-западе Индии [1102; 129, с. 209]. Около 6 млн. лет назад в Южной и Восточной Африке появились представители рода австралопитековых. По-видимому, первые группы рода Homo, начавшие изготавливать орудия, происходили от одной из его ветвей. Точный ход эволюции человеческих предков в этот период еще неясен, но в Восточной Африке были найдены ранние останки гоминид, живших там около 2 млн. лет назад. А вместе с ними появились и первые грубые галечные орудия. Некоторые авторы называют этих самых ранних гоминид, изготовлявших орудия, Homo habilis. 1,5 млн. лет назад Homo habilis эволюционировали в Homo erectus, мозг которых был большего размера. К последним относятся самые ранние из ископаемых людей на Яве и в Китае, останки которых впервые были найдены в 1890 г.

В этом кратком обзоре важны два момента. Во-первых, поскольку древнейшие стадии человеческой эволюции зафиксированы лишь в Африке, она и представляется прародиной; откуда около 2 млн. лет назад человек начал расселяться в Азии. Разумеется, будущие открытия могут привести к пересмотру этой интерпретации, особенно если на Яве и в Китае будут встречены останки Homo habilis. Во-вторых, теперь уже общеизвестно, что обезьяны могут делать и в определенных условиях делают орудия, но человек на протяжении 2 млн. лет усложнял изготовление орудий. Ни одна обезьяна в диком состоянии не обработает даже галечное орудие (хотя в лабораторных условиях она способна на это), и африканский Homo habilis был, видимо, первым, кто перешагнул этот критический рубеж.

На Яве наиболее ранние гоминиды были найдены вместе с фауной джетис, относящейся к верхнему плиоцену или нижнему плейстоцену. Слой, в котором залегали фауна и останки гоминид, сформировался 3–1 млн. лет назад, но более точная их датировка неясна [819; 767]. Древнейшей находкой, возраст которой более 1,5 млн. лет, является череп ребенка из Моджокерто на Восточной Яве, отнесенный к виду Homo erectus. К несколько более позднему времени относятся три (а возможно, и четыре) обломка нижней челюсти особи с массивными челюстями, которую вначале назвали мегантроп яванский. Эти обломки были обнаружены на Центральной Яве, в Сангиране, причем по крайней мере один из них относится к верхней части слоя с фауной джетис Находка мегантропа усложняет проблему классификации.

Эволюция рода Homo происходила, видимо, без резких скачков. Это значит, что границы между Homo habilis и Homo erectus, а также между Homo erectus и Homo sapiens определяются больше договоренностью между специалистами, чем разрывами постепенности. Мегантропа, обладавшего массивными челюстями, сопоставляли с африканскими австралопитеками, а в 1964 г. П. Тобайяс и Г. фон Кенигсвальд сопоставили его с Homo habilis из Олдовайского ущелья в Танзании, возраст которого насчитывал 1,5–2 млн. лет [1376]. Но позже было высказано предположение, что эти челюсти, несмотря на массивность, укладываются в рамки вариативности яванского Homo erectus [906], чем дело и кончилось. Решить проблему можно будет только после новых открытий, однако следует отметить, что в Сангиране имелись и другие останки гоминид из верхней части слоя с фауной джетис, которые, несомненно, принадлежат к Homo erectus, так что к этой категории, возможно, относятся и все находки, связанные с фауной джетис.

Вместе с тем одно свидетельство позволяет предполагать появление гоминид на Яве еще до стадии Homo erectus. На верхней челюсти из Сангирана, относящейся ко времени джетис и, безусловно, к Homo erectus, сохранилась специфическая симиальная особенность в виде промежутка (диастемы) между каждым из верхних боковых резцов и клыками. У всех африканских австралопитеков диастема отсутствует, а поскольку она не является африканской чертой, можно предположить, что на Яве Homo erectus мог возникнуть независимо из австралопитековых Юго-Восточной Азии. Но пока что это лишь слабый намек на решение вопроса.

Юго-Восточная Азия с зоогеографическими границами и археологическими памятниками эпохи плейстоцена


На Яве большинство бесспорных находок Homo erectus происходят из отложений, содержащих фауну среднеплейстоценового комплекса триниль, имеющего возраст 1 млн. — 300 тыс. лет. К наиболее интересным останкам относятся почти целый череп из Сангирана (питекантроп 8), две черепные крышки, множество-зубов и других фрагментов [334; 149]. Для всей этой группы объем мозга варьирует в пределах от 750 до 1125 куб. см (включая находки зоны джетис), и, судя по реконструкции, ее признаками были вытянутый череп, наиболее широкий у основания, уплощение черепного свода, продольный гребень, массивные надглазничные валики, заглазничное сужение черепа, довольно прогнатное лицо с тяжелой нижней челюстью без подбородка. Зубной свод параболический, а зубы, особенно моляры, значительно крупнее, чем у современного человека, хотя морфологически с ними сходны.

В сравнении с современным человеком череп Homo erectus очень архаичен, но положение большого затылочного отверстия в основании черепа говорит о почти вертикальной осанке. В 1892 г. Е. Дюбуа обнаружил в Триниле бедренную кость современного облика с паталогическим разрастанием костного вещества (экзостоз). Многие годы считалось, что эта кость и несколько других фрагментов бедер принадлежали Homo erectus, и опубликованные в 1952 г. датировки по фтору как будто бы это подтверждали [105]. Однако последующие исследования заставили усомниться в происхождении этих костей [335]. Подозрителен хотя бы тот факт, что бедренные кости из Олдовайского ущелья в Танзании и из Чжоукоудяня под Пекином, принадлежащие, безусловно, Homo erectus, отличаются гораздо большей архаичностью. Но если даже проигнорировать яванское бедро, все равно останется несомненным, что и австралопитеки, и Homo erectus были почти прямоходящими существами. Безусловно, эволюция черепа до этого времени шла в-ином, замедленном темпе в отличие от эволюции осанки и зубной системы.

Другим интересным фактом, связанным с яванским человеком, является то, что он или его материковые родственники могли жить одновременно с гигантскими (трехметрового роста) понгидами, названными Gigantopithecus blacki [1260]. Первые останки гигантопитека были обнаружены в Гонконге, а в 1956–1958 гг. на юге Гуанси-Чжуанского автономного района в Китае было найдено более 1 тыс. зубов и три нижние челюсти. Останков пост-краниального скелета пока не обнаружено, однако огромные зубы указывают на человекообразную обезьяну, питавшуюся семенами растений и обитавшую в открытой местности в Юго-Восточной Азии в период между плиоценом и средним плейстоценом. В 1946 г. Ф. Вайденрайх опубликовал интересную книгу, в которой высказал предположение, что эти гиганты являлись предками человека и он развился из них через ряд промежуточных — форм уменьшающихся размеров, представленных мегантропами и питекантропами (Homo erectus) [1437]. Некоторые гоминидные черты в зубной системе гигантопитека говорят о том, что в глубочайшей древности линии эволюции его предков и предков человека могли быть связаны, но сам он представлял, как теперь видно, высокоспециализированный вид, полностью вымерший.

Ископаемые останки доисторических людей в Китае в целом аналогичны яванским. В Ланьтяне, в провинции Шэньси, в 1963 г. обнаружена нижняя челюсть, а в 1964 г. — черепная коробка [1472; 4]. Черепная коробка столь же архаична, как находки периода джетис с Явы, и ее объем равен 780 куб. см. Вместе с ней были найдены орудия из отщепов и останки фауны нижнего или начала среднего плейстоцена. Поэтому возраст черепной коробки может достигать 700 тыс. лет и более. Нижняя челюсть, видимо, моложе, ее возраст — около 300 тыс. лет[3]. На ней отсутствует третий моляр, что сейчас характерно для 30 % монголоидов [757].

Наиболее известные находки Homo erectus (или синантропа) были сделаны начиная с 1921 г. в нижней пещере (местонахождение 1) Чжоукоудянь, в 42 км юго-западнее Пекина. Большинство этих останков во время второй мировой войны было утрачено, но, к счастью, с них успели сделать слепки. Основные находки — это 14 черепов различной степени сохранности, 12 нижних челюстей со множеством утерянных зубов и несколько костей посткраниального скелета. Эти формы прогрессивнее яванских. Объем их черепа варьирует от 850 до 1300 куб. см, составляя в среднем 1075 куб. см [871, с. 105]. Черепа еще имеют большую ширину основания, но свод черепов выше и более округлый, чем у яванских людей, а надглазничные валики и зубы меньших размеров. В Чжоукоудяне были найдены семь бедренных костей, две плечевые и одна ключица. Их сходство с современными формами говорит о почти вертикальном положении тела при хождении. Таким образом, по физическим особенностям местное население было более развитым, чем яванское, и, судя по фаунистическим и пыльцевым данным, обитало в лесостепи с умеренным климатом, что, видимо, коррелирует со вторым интерстадиалом в Гималаях [756; 830]. Последний не имеет четких дат, но, по оценке, возраст пекинского человека составляет 300–200 тыс. лет [1030; 222, с. 50][4].

На Яве имеется лишь одна группа останков, заполняющая лакуну между Homo erectus и современным человеком. Это 11 черепных крышек и две большие берцовые кости, найденные в 1931–1933 гг. на предположительно верхнеплейстоценовой террасе на р. Соло в Нгандонге в центральной части Явы. Найденная с этими останками фауна состоит из 25 тыс. костей млекопитающих, в том числе пантеры, носорога, гиппопотама, кабана, оленя, буйвола, а также современного и ископаемого слонов. Все это предполагает степную среду. Четкой датировки местонахождения пет; предположение о верхнеплейстоценовом облике фауны не меняет дела. Т. Джекоб определяет возраст находки в 100 и 60 тыс. лет [766, с. 39]. Лицевой скелет и основания черепов отсутствуют, поэтому некоторые авторы видят в солоском и пекинском людях каннибалов. Изучив черепа людей, подвергшихся каннибализму, из Новой Гвинеи, Джекоб довольно убедительно оспаривает положение о том, что солоский человек был каннибалом; Г. фон Кенигсвальд первоначально предполагал, что солоские черепа могли служить чашами [1438; 768].

Многие современные авторы рассматривают солоского человека как развитую форму Homo erectus, лишь немногим более архаичную, чем европейские неандертальцы. Промежуточное положение солоского человека привело к терминологическим спорам, его называют то Homo erectus soloensis, то Homo sapiens soloensis, то Pithecanthropus soloensis. К. Кун считает, что средний объем мужских черепов солоского человека составлял 1150 куб. см. Кун относит солоского человека к Homo erectus, т. е. к тому же этапу эволюции, что и пекинского человека, хотя первый датируется более поздним временем. Я, основываясь на интуиции, склонен считать, что солоский человек жил, как минимум, 100 тыс. лет назад, но, возможно, и гораздо раньше. Так как в настоящий момент эта проблема неразрешима, можно лишь прибегнуть к гипотезам. Две из них заслуживают особого внимания. В соответствии с первой, древность солоского человека — не более 60 тыс. лет. В этом случае он скорее всего представлял вымершую ветвь [129, с. 319], так как люди современного вида жили в Индонезии уже 40 тыс. лет назад, а 20 тыс. лет слишком короткий период для эволюции на месте. Вымереть могли и более ранние представители рода Homo erectus на Яве, но тогда неясно, как эта линия соотносилась с другими линиями развития в других местах. Согласно второй гипотезе, которая кажется довольно правдоподобной, солоский человек, будучи гораздо более древним, мог являться одним из прямых предков современного человека, в особенности австралоидов в Юго-Восточной Азии. Так как в плейстоцене Ява была островом, местное население, находившееся в изоляции, конечно, могло иметь много архаических черт. Но маловероятно, что оно вымерло, не оставив потомков. Видимо, современные австралоиды Юго-Восточной Азии до некоторой степени — потомки солоской линии, в которую вливалось достаточно материковых генов, чтобы она избежала превращения в особый вид.

Homo erectus и человек современного вида в Восточной Азии

Чтобы отличить современного человека от более архаичных представителей того же вида, таких, как Homo sapiens neanderthalensis и Homo sapiens soloensis, его классифицируют как подвид Homo sapiens sapiens. Древнейшие ископаемые останки человека современного вида имеют возраст 60 тыс. лет, а 40 тыс. лет назад он уже широко распространен в Старом Свете. Происхождение человека современного вида неясно; неандертальские и солоские формы обычно не считаются его основными предками, хотя некоторыми из своих генов он, несомненно, обязан им. Развитие Homo sapiens от Homo erectus началось, видимо, 200–300 тыс. лет назад, когда объем мозга превысил 1300 куб. см, но исследователям об этом ничего не известно[5].

Попробуем проанализировать, как Homo erectus соотносится с современными австралоидами и монголоидами. Гипотеза о частичной преемственности кажется более приемлемой, чем гипотеза о полной смене, потому что частичная преемственность реальнее полного вымирания более ранних форм. В пользу первой гипотезы говорят некоторые палеоантропологические данные, о чем речь пойдет ниже.

Монголоиды Восточной Азии и Америки — широко распространенная и очень вариативная группа. Антропологические признаки, объединяющие большинство монголоидных народов, — это темные глаза, прямые волосы и широкое, плоское лицо [757, с. 2]. Эти признаки выработались, видимо, на протяжении длительного времени в результате естественного отбора среди довольно вариативного населения, обитавшего где-то в Восточной Азии. Уже говорилось о том, что в желтоватой коже монголоидов содержится мало меланина, но зато эпидермис насыщен кератином. Такая кожа хорошо отражает прямой солнечный свет и препятствует проникновению ультрафиолетовой радиации в большей мере, чем кожа европейцев [280, с. 234]. Однако Восточная Азия, за исключением территории, примыкающей к Тонкинскому заливу, не является районом высокой солнечной радиации. Поэтому сопротивляемость ультрафиолетовому излучению не могла быть единственным действующим фактором отбора. К. Брейс предложил другую причину относительной светлокожести монголоидов. По его мнению, она была вызвана употреблением одежды в северных широтах во время последнего оледенения, что снизило адаптивное значение темной кожи [280, с. 219, 148]. По современным палеоантропологическим данным, вероятный район происхождения монголоидов — Северный и Центральный Китай, где употребление одежды могло возникнуть очень давно.

Конечно, очень трудно проследить происхождение монголоидов по антропологическим останкам. Однако в ископаемых материалах можно выявить несколько характерных особенностей. Это лопатообразность верхних резцов, врожденное отсутствие третьих моляров, подбородочный бугор, сагиттальный валик, кость инков, широкие носовые кости и платимерия (относительная уплощенность диафиза бедра) [757, с. 3]. Далеко не у всех монголоидов есть эти особенности, к тому же и они свойственны не только монголоидам. Таким образом, можно говорить только о тенденции: у монголоидов эти черты встречаются чаще, чем у представителей других рас.

Ф. Вайденрайх, хорошо знакомый с палеоантропологическими материалами, вначале предполагал, что по крайней мере некоторые группы монголоидов были прямыми потомками пекинского человека, о чем, в частности, свидетельствовали лопатообразные резцы и подбородочный бугор [1437, с. 84]. К. Кун решил, что нашел подтверждение этому предположению, когда в 1962 г. насчитал 17 общих для этих групп антропологических особенностей [279]. Он заявил также, что смог проследить эволюцию монголоидов от пекинского человека через серию средне- и верхнеплейстоценовых находок в Китае. Ранние формы человека современного монголоидного вида представлены верхнеплейстоценовыми черепами из Цзыяна в провинции Сычуань и Люцзяна в Гуанси-Чжуанском автономном районе [1471; 216, с. 752–754]. Обе эти находки плохо датированы, но Д. Хьюз согласился с предположением К. Куна о том, что они представляют начало выделения монголоидной расы [757, с. 7]. Более поздние останки человека в Китае, например из верхней пещеры Чжоукоудянь, все нынешние авторы связывают с монголоидами[6].

Эти данные, конечно, довольно уязвимы, особенно когда речь идет о датировках, но все же сейчас можно, видимо, говорить, что современные монголоиды по крайней мере в определенной степени происходят от пекинского человека. Нет никаких данных в пользу предположения о его истреблении и смене какими-либо мигрантами современного вида. Однако нельзя утверждать и того, что пекинский человек был главным источником эволюции монголоидов. Видимо, антропологическая ситуация в Восточной Азии в среднем или позднем плейстоцене была столь же разнообразна, как и сейчас, и многие гетерогенные популяции передали свои гены нынешней гетерогенной группе монголоидов. «Если бы даже мы могли реконструировать запутанную картину сменяемости смешанных групп, участвовавших в формировании современных популяций, в окончательном виде она скорее напоминала бы сетку, чем дерево», — пишет Ж. Йерно [989, с. 42].

Если обратиться к Юго-Восточной Азии, то картина будет еще более сложной, чем в Китае, так как здесь монголоиды и австралоиды долгое время развивались бок о бок и гибридизировались. В районах от Центрального Китая до Юго-Восточной Азии не было существенных барьеров для локальных передвижений в меридиональном направлении, и, видимо, человек современного вида формировался здесь в обстановке клинальной изменчивости. Возможно, на севере шла аккумуляция монголоидных черт, а на юге — австралоидных, но вряд ли между этими Двумя регионами пролегала резкая граница.

Зная современное распространение фенотипов в Юго-Восточной Азии, Западной Меланезии и Австралии, проще всего предположить, что монголоиды двинулись на юг и сменили там австралоидов, которые первоначально занимали территорию от Юго-Восточной Азии до Новой Гвинеи и Австралии, а теперь сохранились в Юго-Восточной Азии лишь в виде небольших изолированных групп негритосов. Но к подобным идеям следует относиться с осторожностью, учитывая сложную ситуацию обмена генами между двумя весьма вариативными расами, которые могли входить в единый ареал клинальной изменчивости. Было бы наивно предполагать массовую миграцию однородного монголоидного населения, истребившего своих австралоидных предшественников.

Гипотеза Ф. Вайденрайха, поддержанная К. Куном, сводится к следующему: австралоиды формировались параллельно монголоидам и прямо происходили от юго-восточноазиатской популяции Homo erectus, представленной яванскими находками. Эта линия эволюции включала солоского человека и две плохо документированные находки останков черепов, сделанные Е. Дюбуа в 1890 г. в Ваджаке на Центральной Яве. Эти черепа, относящиеся к верхнему плейстоцену или голоцену [766, с. 51], принадлежали Homo sapiens sapiens, хотя один череп сохранил довольно выраженные надглазничные валики и до некоторой степени развитой сагиттальный валик. Кроме того, имеется известный череп Homo sapiens sapiens из пещеры Ниа в Сараваке, который Д. Бросуелл сопоставлял с тасманийскими черепами [157]. Полагают, что древность этого черепа — 40 тыс. лет, но есть основания сомневаться в правильности такой датировки. Если же она верна, то череп из Ниа принадлежал древнейшему из известных сейчас австралоидов.

В настоящий момент гипотеза Вайденрайха — Куна о непрерывном развитии в Юго-Восточной Азии кажется наиболее приемлемой для объяснения эволюции австралоидов. Но недавние открытия в Австралии снова подняли вопрос о смене населения, пусть только на локальном уровне. Древнейшие останки людей в Австралии представлены кремацией женщины на стоянке у оз. Мунго на западе Нового Южного Уэльса [146; 147][7]. Нет оснований сомневаться, что у Мунго найдены останки прямого предка современных аборигенов. Однако в связи с открытием нескольких погребений людей очень грубого архаичного типа в болоте Кау в Северной Виктории [1370; 1371] возникли новые вопросы. Эти люди жили 10 тыс. лет назад и, таким образом, синхронны австралоидам типа Мунго, но они сохраняют так много особенностей Homo erectus, что не могут относиться к населению тога же физического облика. Нижние челюсти у некоторых из них еще массивнее, чем у Homo erectus с Явы, а толщина черепного свода достигает 2 см. По общему облику они не выходят за рамки вариативности Homo sapiens, но их, безусловно, нельзя объединять с современными австралоидами.

Хотя находки в болоте Кау относятся к довольно позднему времени, они свидетельствуют о возможности очень раннего заселения Австралии солоскими людьми, которые позже на протяжении длительного периода были сменены и частично поглощены пришелицами-австралоидами[8]. Но и в этом случае трудна объяснить, почему первые сохранились в течение 15 тыс. лет — ведь женщина из Мунго жила 25 тыс. лет назад, а самое позднее из погребений в болоте Кау имеет древность всего в 9 тыс. лет. Австралия остается за пределами этой книги, поэтому здесь достаточно отметить, что она была заселена австралоидами по крайней мере 25 тыс. лет назад[9], позже здесь могла произойти смена населения. Теории заселения Австралии актуальны вообще, а в последнее время в особенности. Находки в болоте Кау, безусловно, доказывают, что заселение Австралии происходило неоднократно, однако скольким именно миграциям аборигены обязаны вариативностью своего современного антропологического типа, остается неясным [128; 1369; 1754].

Однако вернемся к австралоидам Юго-Восточной Азии конца плейстоцена и голоцена. Картина очень осложнена из-за малочисленности раскопок и отсутствия датировок. Преобладает мнение, что одна из главных волн распространения монголоидного фенотипа, в Индонезии и на Филиппинах в особенности, восходит к неолитическому времени [1171; 815]. По современным данным, это началось до 3000 г. до н. э. Донеолитическое население Индонезии и Филиппин было, видимо, в основном австралоидным, а создатели донеолитического хоабиньского технокомплекса на материковой части Юго-Восточной Азии обладали, очевидно, смешанными австралоидно-монголоидными чертами. Эта упрощенная схема, возможно, сильно отличается от реальной, но пока лучше ничего нельзя предложить. Во всяком случае, ясно, что речь не может идти о быстром «поглощении» австралоидов монголоидами.

По мнению К. Куна, уже к началу неолита в Юго-Восточной Азии распространилось значительное число монголоидных генов. Но он все же считал, что основная волна монголоидов распространилась в результате ханьской экспансии на рубеже новой эры [279, с. 416]. В таком случае еще 2000 лет назад в материковой части Юго-Восточной Азии могла сохраниться довольно крупная австралоидная популяция. По-видимому, так оно и было. Даже в китайском описании населения индианизированного царства Фунань в Камбодже (250 г. н. э.) содержится много упоминаний о темной коже и вьющихся волосах [1043, с. 254], хотя современное население Кампучии почти целиком относится к монголоидному фенотипу. Приведенная реконструкция опирается на малочисленные палеоантропологические данные, но в целом вырисовывается довольно связная картина. Многие скелеты хоабиньского времени из Северного Вьетнама, Таиланда и с Малаккского полуострова имеют смешанный монголоидно-австралоидный облик [947; 946; 378; 1181, с. 31; 1070; 1166; 1395, с. 16–18; 1383; 766]. По-видимому, речь может идти о клинальной изменчивости с вероятным преобладанием австралоидных черт на полуострове. Однако, за исключением факта появления монголоидного населения в Западном Таиланде к 2000 г. до н. э. [1166], у нас почти нет палеоантропологических данных о монголоидной экспансии на материке в неолите. Таким образом, остается вернуться к предположениям, высказанным в предыдущем абзаце.

В Индонезии и на Филиппинах монголоиды распространились в ареале, который прежде был австралоидным. Выше уже упоминался австралоидный череп из пещеры Ниа в Сараваке. Помимо него в той же пещере было найдено несколько донеолитических погребений, возраст которых — 17—6 тыс. лет; зубная система останков отличалась «меланезоидными» чертами [817; 666; 648]. Погребенные из вышележащих неолитических слоев имели уже монголоидную зубную систему. Они датируются концом II–I тысячелетием до н. э.

Т. Джекоб детально проанализировал много палеоантропологических останков с о-вов Ява, Сулавеси и Флорес [766], хотя только некоторые из них были увязаны с надежным археологическим контекстом. К меланезийскому и австромеланезийскому типу Джекоб отнес скелеты и другие останки со стоянок Восточной Явы и Флореса. Стоянки относятся, видимо, к раннему неолиту, а палеоантропологические останки в целом — к австралоидной группе. Методом радиоуглеродного анализа было установлено, что возраст одной из стоянок Флореса — 1600 лет до н. э., но это не решает вопроса о монголоидной волне, ибо на Флоресе до сих пор обитает население с австралоидными чертами. Большее значение имеют находки в пещере Гуа-Лава около Сампунга на Яве, так как в этом районе сейчас преобладают монголоиды, однако отсутствие датировки не позволяет делать какие-либо выводы. Зато мы можем дополнить наши данные серией из 2682 зубов, найденных в пещере Леангкаданг на юге Сулавеси. Джекоб назвал их безусловно монголоидными. В Леангкаданге был найден комплекс тоалских отщепов и пластин, которые датируются примерно 5000 г. до н. э., однако, учитывая аналогичные находки с других местных стоянок, можно предположить, что зубы относятся к периоду не ранее I тысячелетия до н. э. Данные Т. Джекоба позволяют считать, что в донеолитическую эпоху индонезийское население в своей основе было австралоидным, но уже в ранние периоды голоцена, вероятно, через Филиппины сюда начали проникать монголоиды.

На Филиппинах древнейшие человеческие останки представлены передней частью черепа, найденной в одной из пещер Та-бон на Палаване, заселенной 22–24 тыс. лет назад [475, с. 40–44]. Данные об этой находке полностью еще не опубликованы. В том же слое позже была найдена нижняя челюсть, которую Н. Макинтош назвал австралоидной [925, L]. На Палаване в пещере Дуйонг обнаружено неолитическое погребение, относящееся к началу III тысячелетия до н. э. [475, с. 60], но и эти палеоантропологические данные еще не опубликованы. В пещерах Табон удалось вскрыть серию погребений в сосудах, относящихся ко второй половине II тысячелетия и I тысячелетию до н. э. По ярко выраженной скуластости и лопатообразным резцам Н. Уинтерс определил их как монголоидные [1486][10].

Таким образом, в островной части Юго-Восточной Азии останки монголоидов доисторической эпохи пока найдены только на Филиппинах, Сулавеси и в Сараваке. Конечно, по этим случайным находкам трудно судить о реальной картине. Однако описанные материалы хорошо увязываются с лингвистическими и археологическими данными, свидетельствующими о том, что предки полинезийцев и микронезийцев пришли с Филиппин или из северо-восточной части Индонезии примерно 4 тыс. лет назад. В их жилах текла преимущественно монголоидная кровь.

Итак, данные, полученные на островной части Юго-Восточной Азии, могут свидетельствовать о длительном проживании австралоидов на о-вах Сунды по крайней мере до 1000 г. до н. э. или еще позже. Однако к 3000 г. до н. э. или еще раньше сюда начали проникать монголоиды, пришедшие через Филиппины на север Калимантана и на Сулавеси. Последняя значительная волна монголоидов, вполне вероятно, могла распространиться на западе Индонезии за последние 2500 лет. Что касается причины распространения монголоидов в островной части Юго-Восточной Азии, то предположительно его можно связывать с общим ростом народонаселения в неолите вследствие развития земледелия и оседлости. Более поздние хозяйственные успехи индианизированных царств, несомненно, ускорили этот Процесс.

Антропологическая история Океании

Новая Гвинея была заселена более 30 тыс. лет назад, но до сих пор там не обнаружено человеческих останков эпохи плейстоцена. Генетические и фенотипические данные позволяют предполагать, что население Новой Гвинеи находится в тесном родстве с австралийскими аборигенами. Но если австралийские аборигены развивались в длительной изоляции, то папуасы смешивались с людьми, имевшими монголоидные черты и заселившими Меланезию, Микронезию и Полинезию в последние 5 тыс. лет.

Таким образом, в истории формирования антропологического типа в Меланезии можно выделить два основных этапа. Более длительный первый этап, начавшийся 30 тыс. лет назад, — это заселение Новой Гвинеи и соседних островов и первоначальное развитие здесь австралоидов. Второй этап, который охватывает последние 5 тыс. лет, совпал с распространением австронезийских языков и расселением клинальных групп с более выраженным монголоидным фенотипом. Эти группы отличались от классических материковых монголоидов и скорее были переходным типом (встречается сейчас на востоке Индонезии).

В целом эта эволюционная модель основывается на идеях К. Куна. Но в прошлом высказывались иные точки зрения. В 1937 г. У. Хауэлле попытался объяснить разнообразие антропологических типов в Меланезии четырьмя миграциями. Первыми были австралийские аборигены, заселившие Новую Гвинею, о-ва Бисмарка и Новую Каледонию. За ними пришли негритосы, затем негры, последними были небольшие миграции из Полинезии и Микронезии. В 1949 г. Дж. Бердселл выдвинул свою теорию, сходную с гипотезой Хауэллса. По мнению Бердселла, первыми пришли негритосы, с которыми связаны многие черты папуасов, обитающих в Нагорьях Новой Гвинеи. За ними последовали две другие группы, названные исследователем муррайями (архаические кавказоиды) и Карпентариями (австралоиды). Большого влияния на Новую Гвинею они не оказали, но муррайи оставили глубокий след в истории севера Новой Каледонии. Последняя, поздняя группа состояла из монголоидов. И Хауэлле, и Бердселл считали, что антропологическая картина в Меланезии — результат гибридизации этих четырех групп.

Хауэлле и Бердселл были единодушны в том, что монголоиды пришли последними, но в вопросе о первых трех миграциях их мнения разошлись. Однако ни то, ни другое не подтверждается современными данными. Если не пытаться отделить негритос-скую миграцию от австралоидной, то почти нет оснований говорить о более чем двух миграциях. Некоторые антропологи, негативно относящиеся к теориям миграционизма, впали в другую крайность. «Современное меланезийское население является продуктом длительных сложных изменений, — пишет Д. Суиндлер, — причем его крайнее разнообразие, так бросающееся в глаза, было вызвано в первую очередь такими процессами, как мутация, миграция, естественный отбор, генетический дрейф и предпочтительные браки… Первичные компоненты, позже смешавшиеся, могли быть представлены, многочисленными разнотипными группами, медленно проникавшими в Меланезию из Азии и заселявшими местные острова. Они смешивались с некоторыми соседними группами, но по отношению к другим сохраняли эндогамию. Что представлял собой этот процесс: три-четыре отдельные миграции или медленную инфильтрацию различных мелких групп? Последнее кажется более правдоподобным» [1352, с. 48–49].

Суиндлер не прав, отказываясь от идеи нескольких миграций. Археологические и лингвистические данные позволяют предполагать, что в Меланезии наблюдалось два основных периода миграций, а в промежутке между ними могла происходить инфильтрация мелких групп. Этими двумя крупными группами были австралоиды и более монголоидное население. В Меланезии это население широко смешивалось с ранее пришедшими австралоидами, но в Полинезии и Микронезии оно сохранило свой облик. Две последние области были заселены исключительно австронезийцами, носителями значительного монголоидного наследия.

Сходство полинезийцев по антропологическим признакам (по М. Петрусевски)


Сколько миграций было необходимо для возникновения современной картины в Полинезии и Микронезии? В Полинезии, как показывают археологические и лингвистические исследования, была лишь одна крупная миграция, в Микронезии, видимо, две: одна с запада, другая с юга, но их нельзя расчленить исходя из современного антропологического типа, распространенного здесь. Вот почти все, что можно пока сказать о Микронезии. Что касается Полинезии, то ранние авторы писали о миграциях двух и более отдельных групп. Так, в 1924 г. Л. Салливен высказал мысль о четырех компонентах формирования полинезийцев: двух кавказоидных, одном негромеланезоидном и одном негромонголоидном. В прошлом представители этих антропологических типов в разной пропорции комбинировались на разных островах. В 1943 г. Г. Шапиро высказал предположение, что вначале мигрировало долихокефальное население, которое в окраинных районах Полинезии сохранялось вплоть до появления европейцев, а затем происходила миграция брахикефального населения, ставшего основным в Центральной Полинезии и на Гавайях. Выводы Г. Шапиро хорошо аргументированы и до сих пор не потеряли своей значимости. «В основе полинезийского населения, — писал он, — лежит единый антропологический тип, что свидетельствует о происхождении последовательных волн пришельцев из одного источника. Принадлежность разных волн мигрантов к различным антропологическим типам представляется весьма сомнительной» [1208]. Этот вывод приемлем и сейчас, однако мнение о том, что в Полинезии наблюдалось более одной миграции, теперь можно поставить под сомнение, хотя на основе одних только антропологических данных опровергнуть его невозможно.

Недавно М. Петрусевски, используя многомерные статистические методы, провел исследование множества фиджийских и полинезийских черепов и выделил три основные группы. В первую вошли черепа с Фиджи, Тонга и Самоа, для которых характерны промежуточные (меланезийско-полинезийские) черты, во

вторую — черепа с о-вов Общества и Туамоту (Центральная Полинезия), а также, видимо, с Маркизских островов, в третью — черепа с Гавайских островов, Новой Зеландии, о-вов Чатем, Пасхи (Окраинная Полинезия) и, возможно, с Маркизских островов. Место последних в этой классификации определяется применяемой статистической методикой, но в целом группы различаются довольно четко, однако эти различия вовсе не обязательно связаны с отдельными миграциями извне. Более правдоподобно предположение о локальной дифференциации, сочетавшейся с небольшими передвижениями населения.

Выводы Петрусевского не неожиданны, так как в течение длительного периода между фиджийцами, тонганцами и самоанцами иногда заключались браки, как и между островитянами о-вов Общества и Туамоту. Острова Окраинной Полинезии были более изолированы, и, возможно, население сохранило черты общего древнего полинезийского фенотипа. Что касается происхождения полинезийцев в целом, то лингвистами и археологами сейчас доказано, что полинезийский треугольник был заселен выходцами из одной или нескольких изолированных общин, обитавших скорее всего где-то в районе Тонга или Футуны. Это произошло на рубеже II–I тысячелетий до н. э. или чуть ранее. Ниже мы остановимся на этом подробнее, однако следует подчеркнуть, что данные антропологии и генетики не противоречат гипотезе происхождения полинезийцев от единого, монголоидного в своей основе населения, которое в предшествующий период имело в Меланезии контакты с австралоидами. Как отмечал К. Кун, «полинезийцы являются такой же частью монголоидно-австралоидной клинальной цепи, как формозцы, филиппинцы и балийцы, но у них отмечается больше австралоидности, чем у некоторых из последних» [280, с. 184]. То же относится и к микронезийцам. Теория об одной основной миграции в Полинезию не исключает вероятности нерегулярного прилива генов из Америки. Однако трудно избавиться от впечатления, что Полинезия заселялась только единожды и заселение шло с запада.

Как случилось, что полинезийцы и восточные микронезийцы достигли своих островов, не оказав более существенного влияния на Западную и Центральную Меланезию и, в свою очередь, избежав более сильного воздействия оттуда? Для ответа на этот вопрос следует привлекать данные не только антропологии, но и других наук, о чем речь пойдет ниже. Здесь же отметим, что полинезийцы и восточные микронезийцы распространялись через Меланезию и не входили в очень тесные генетические контакты с меланезийцами, которые ко II тысячелетию до н. э. уже расселились на восток вплоть до Новых Гебрид и Новой Каледонии, Переселившиеся в Полинезию и Микронезию австронезийские по языку группы в основном сохранили свою монголоидность, а те, которые остались в Меланезии, частично, но не полностью смешались с окружающими меланезийцами.

Глава II Истоки культуры

Последние открытия на Африканском континенте произвели революцию в знаниях о физической и культурной эволюции человека. Юго-Восточная Азия и Китай, которые до второй мировой войны были главным ареалом изучения ископаемого человека, отходят на второй план. Это, конечно, не значит, что в период плейстоцена данный ареал был изолированным. Замедление темпов исследования, возможно, в большей степени определяется политическими факторами, чем отсутствием потенциала для дальнейших поисков. Ископаемые останки, обнаруженные в значительных количествах на Яве и в Китае, до сих пор плохо датированы и лишь изредка непосредственно связаны с комплексами каменных орудий. Как было показано в предыдущей главе, гоминиды населяли Юго-Восточную Азию не менее чем 1,5 млн. лет; там открыты комплексы каменных орудий, возникшие по крайней мере еще 700 тыс. лет назад. Будущие исследования, возможно, позволят значительно отодвинуть эту дату, приблизив ее к африканской. В Африке, как теперь установлено, род Homo появился в процессе развивающегося производства орудий около 2 млн. лет назад.

Производство каменных орудий, описываемое в первой части этой главы, относится к геологической эпохе плейстоцена. Эпоха голоцена началась 10 тыс. лет назад. Эти две эпохи с трудом различаются стратиграфически или по фаунистическим остаткам, поэтому такая периодизация весьма условна.

Не может быть точно определена и граница между плейстоценом и предшествующей эпохой плиоцена, хотя в соответствии с господствующей ныне точкой зрения эпоха плиоцена закончилась 2–3 млн. лет назад, когда в океане появилась холоднолюбивая фауна (моллюски) [452, с. 382]. Плейстоцен не считается теперь эпохой оледенения, так как оледенения происходили и за несколько миллионов лет до него. Тем не менее темпы наступления и отступления ледников, видимо, возросли на протяжении последнего миллиона лет [234; 434]. В Юго-Восточной Азии следов оледенения мало, и для установления возраста ископаемых людей и каменных орудий наиболее важен метод относительной датировки на основании останков млекопитающих.

Развитие фауны европейского плейстоцена началось в виллафранкскую эпоху, три миллиона лет назад с появления слонов, быков и настоящих непарнокопытных лошадей [734; 739]. Виллафранкская эпоха, приходившаяся на верхний плиоцен и нижний плейстоцен, окончилась миллион лет назад. В Северной Евразии фауна среднего плейстоцена появилась во время обширного оледенения в низменностях около 1 млн. лет назад, и многие из возникших тогда видов арктических животных продолжали существовать в верхнем плейстоцене 150—10 тыс. лет назад, до окончания эпохи последнего оледенения. В Индонезии выявлены виды фауны, соответствующие виллафранкскому времени, а также среднему и верхнему плейстоцену, но датировка их остается предметом догадок. Более того, современная фауна могла появиться в Индонезии уже 30 тыс. лет назад, — так что здесь не существует фаунистических критериев, по которым можно было бы точно определить границу плейстоцена и голоцена.

О фауне Юго-Восточной Азии речь пойдет ниже, а в этой главе нельзя не упомянуть о последствии оледенения, имевшем всемирное значение. Поскольку ледники в периоды пиков их распространения поглощали огромные количества воды, уровень морей падал, и обнажались, превращаясь в сушу, расположенные на мелководье прибрежные отмели, такие, как большой шельф Сунды в Юго-Восточной Азии. В периоды ледниковой активности уровень морей, возможно, был на 100–140 м ниже, чем в наши дни [984; 457, с. 318; 134, с. 376; 403, с. 389; 235], а поскольку таких периодов за прошедший миллион лет было много, велики и возможные обнажения почвы. Может быть, в течение последнего пика ледниковой активности — 16–18 тыс. лет назад — площадь суши на шельфе Сунды более чем удвоилась. В XII–VI тысячелетиях до н. э. уровень моря постепенно повышался и 5–8 тыс. лет назад, возможно, даже превысил современный уровень (хотя это и спорно) [1375; 28; 462]. Тем не менее кучи морских раковин, очевидно датирующиеся этим периодом, найдены во внутренних районах Вьетнама и о-ва Суматра [265; 1068]. Ситуация во внутренних областях, конечно, может определиться скорее заиливаниями или подъемами побережья, чем высоким уровнем моря. Имеются данные о теплом периоде, который, возможно, коррелирует с высоким уровнем моря в период среднего голоцена на Тайване [1390; 225].

Эпоха плейстоцена в Юго-Восточной Азии

В Юго-Восточной Азии, расположенной в тропиках, оледенению были подвержены только вершины гор на Калимантане и Новой Гвинее. Тем не менее последствия оледенения на континенте не следует преуменьшать, так как не только наблюдались сильные колебания уровня моря, но и упали на 8 °C по сравнению с современными средние годовые температуры даже в низ-ценных тропических районах. Поэтому раньше археологи пытались связывать сравнительно хорошо изученную историю плейстоцена на Яве с четырьмя ледниковыми периодами, зафиксированными в Гималаях [999], но пересмотр истории плейстоцена в связи с появлением радиометрических датировок показал ненадежность этого подхода [434]. Для нас основой хронологии будет смена фауны и небольшое число калиево-аргоновых датировок. Более надежной представляется корреляция с ледниковым периодом на Малаккском полуострове и в Центральном Китае; стратиграфия Явы, геологически нестабильного острова, возникшего в позднем плиоцене или в раннем плейстоцене, лучше всего увязывается при помощи фаунистических звеньев с материковой Азией.

История человека и других млекопитающих в Юго-Восточной Азии тесно связана с чередующимися процессами затопления и осушения континентальных шельфов Сунды и Сахула. Вследствие осушения Сунды при отступлении моря значительная часть Индонезии соединилась с материковой частью Юго-Восточной Азии, и, возможно, этот район в течение плейстоцена несколько раз становился доступным для заселения людьми. Между Калимантаном, Явой и Суматрой на глубине до 130 м ниже уровня моря сохранились разветвляющиеся русла двух основных речных систем [828; 313, с. 489]. Это свидетельствует о том, что некогда существовал, а затем затонул огромный субконтинент, больший, чем Индостан. Что касается шельфа Сахула, то нас интересует наличие сухопутного моста в период оледенения в позднем плейстоцене, так как нет данных о появлении здесь человека ранее чем 35–40 тыс. лет назад.

Богатый и разнообразный мир млекопитающих Сунды тесно связан с фауной материковой Юго-Восточной Азии, хотя в течение последних тысячелетий раздельного существования на некоторых островах возникли своеобразные фаунистические комплексы. Наиболее бедна фауна Бали и Палавана, так как оба они лежат на восточной границе Сунды у самой линии Уоллеса [963; 313, с. 462—72]. Представление о линии Уоллеса разработано Хаксли. Эта линия — одна из известнейших в мире биогеографических границ — проходит через пролив Ломбок, Макасарский пролив, далее между Палаваном и центральными островами Филиппинского архипелага, между Тайванем и Лусоном. Предполагают, что она очерчивала морскую впадину, существовавшую в течение большей части плейстоцена. Если это так, она была серьезным барьером для животных, которые не могли плавать, и для человека, пока он не начал пользоваться плотами.

Линия Уоллеса составляет западную границу фаунистической зоны Уоллесии, включающей Сулавеси, Молуккские острова и Нусатенггара. В этой зоне по мере продвижения на восток уменьшается число плацентарных млекопитающих Юго-Восточной Азии, на Новой Гвинее появляется сумчатая фауна Австралазии. Только один род сумчатых — кускус (Phalanger) — распространился за пределы Новой Гвинеи на запад до Сулавеси до появления человека, а на некоторые острова, например на Тимор, он мог быть интродуцирован человеком. На Сулавеси была высокоэндемичная плейстоценовая фауна: маленькие слоны, два рода слоноподобных стегодонов, кабаны, маленькие быки; большая часть этих видов попала на острова в течение плиоцена или в период между нижним и средним плейстоценом с Сунды, возможно, по перешейкам. Особенно интересны в этом отношении стегодоны, так как на Флоресе и Тиморе также существовали два рода, родственные родам Сулавеси. Исходя из этого, М. Одли-Чарльз и Д. Хойер недавно высказали предположение, что Ява, Сулавеси, Флорес и Тимор в эпоху верхнего плиоцена или нижнего плейстоцена были связаны перешейками. Если это так, значение линии Уоллеса, естественно, падает и делается вполне вероятным наличие в Восточной Индонезии Homo erectus [30; 733; 736; 738, 624].

Эволюция человека и каменных орудий в плейстоцене в Юго-Восточной Азии


Что касается Молуккских островов, то их фауна, возможно, происходит с Сулавеси и Новой Гвинеи. Сухопутные мосты в период кайнозоя никогда не пересекали линию Уоллеса, единственными плацентарными млекопитающими, достигшими Австралии и Новой Гвинеи без помощи человека, были летучие мыши и грызуны.

К северу от линии Уоллеса, на Филиппинском архипелаге, фауна включает некоторые из видов, встречающихся на Калимантане и в Южном Китае [733; 313, с. 504, 505, 519; 816]. Эта фауна могла появиться в островной части Юго-Восточной Азии в ледниковое время. Ч. Лин считает, что Лусон во время второго оледенения был соединен с Тайванем [887]. Г. фон Кенигсвальд полагает, что перешейки суши во время второго оледенения — миндель — обеспечили проникновение карликовых стегодонов на Флорес, Тайвань и Филиппины [819]. Острова Филиппинского архипелага, за исключением Палавана, окружены глубокими проливами. Если последние когда-то и были сушей, то, очевидно, подвергались тектоническим опусканиям. Вероятно, Филиппины в течение большей части плейстоцена были отрезаны от материка, но не настолько, чтобы крупные животные, такие, как слоны, носороги и олени, не могли их достигнуть. Нет надежных данных о том, что человек появился на Сулавеси и островах Филиппинского архипелага раньше чем 40 тыс. лет назад[11]. Нет данных и о появлении человека в плейстоцене на Тайване, который, возможно, в эту эпоху неоднократно соединялся с материковой Азией.

Свидетельства заселения человеком Юго-Восточной Азии были впервые обнаружены на Яве. Развитие фауны Центральной Явы прошло пять периодов [999, с. 108; 734; 457, с. 674; 973]. Оно начиналось в плиоцене и продолжалось в течение всего плейстоцена. Древнейшие ископаемые Homo erectus обнаружены с фауной джетис, включающей некоторые виды, существующие и ныне (более 20 %), такие, как орангутан, гиббон, тигр, пантера, буйвол, а также большое число вымерших (например, стегодон). Так как средняя стадия развития этой фауны, как выяснилось недавно, имеет возраст почти 2 млн. лет [767], она, видимо, относится к верхнему плиоцену и нижнему плейстоцену и, таким образом, может быть соотнесена с поздней виллафранкской фауной Евразии. Д. Хойер предположил, что фауна джетис может датироваться средним плейстоценом, но даты, полученные для нее ранее, делают это маловероятным [734; 737]. С фауной джетис каменные орудия обнаружены не были, останки ископаемого человека, связанные с ней, описаны в гл. I.

Археологические комплексы среднего плейстоцена

Тринильская фауна, сменившая джетис, относится, по мнению специалистов, к среднему плейстоцену; с ней связана и большая часть обнаруженных на Яве останков Homo erectus.

В тринильской фауне процент современных форм больше, чем в фауне джетис (до 50). Такие виды, как стегодон и гигантская панда (Ailuropoda), сближают ее с синхронной фауной Южного Китая. С помощью калиево-аргонового анализа установлено, что около 1 млн. лет назад закончился период фауны джетис и началась эпоха тринильской фауны: тринильская фауна существовала на Яве еще 500 тыс. лет назад [819], но когда она сменилась нгандонгской фауной верхнего плейстоцена, неизвестно.

Останки яванского Homo erectus вместе с каменными орудиями не обнаружены, что несколько затрудняет датировку последних. Древнейшие, хорошо идентифицируемые орудия эпохи плейстоцена обнаружены в галечнике и на террасах речных систем Баксока, Серикан, Сунглон и Гедех на юге Центральной Явы; они относятся к так называемой патжитанской индустрии [999; 1000; 1001; 1002; 684; 1008; 514; 66], датировка которой не так надежна, как хотелось бы [692]. По фауне эта индустрия может быть отнесена к концу среднего и началу верхнего плейстоцена [64; 65; 738; 821; 999; 1291].

К сожалению, при изучении патжитанской и других палеолитических индустрий не использовались строго статистические методы, полные комплексы находок никогда детально не описывались. Типология, введенная X. Мовиусом в 1944 г., не была усовершенствована, хотя сам Мовиус указывал на ее субъективность. Основные типы орудий из гальки, реже из отщепов, обладающие диагностическими признаками, следующие: чоппер — крупное орудие из гальки, обработанное техникой сколов с одной стороны, или из отщепа с закругленным либо почти прямым режущим краем; чоппинг — орудие, как правило, из гальки, обработанное техникой сколов с обеих сторон (вариант чоппера); ручное скребло — плоское, оббитое техникой сколов с одной стороны орудие типа долота; ручное проторубило — оббитое техникой сколов с одной стороны овальное или заостренное орудие из гальки или отщепа; ручное рубило — более развитая форма ручного проторубила с двусторонней оббивкой.

В 1936 г. в галечниках р. Баксока в Патжитане было собрано 2419 изделий, выполненных по большей части из кремнистого туфа [1001, с. 355]. Свыше 50 % были отщепами, некоторые очень больших размеров, некоторые удлиненные, напоминающие пластины. Довольно значительное количество отщепов свидетельствует о предварительной обработке нуклеуса, хотя эта техника и не так развита, как леваллуазская техника эпохи среднего плейстоцена в Европе и Африке. Большая часть остальных орудий — из гальки; имеются все типы, описанные Мовиусом; чаще всего встречаются чопперы (18 % общего числа орудий). Однако наиболее интересным типом орудий являются, видимо, ручные рубила (6 %). Мовиус, исходя из того что их производили техникой продольных сколов и они отсутствовали в материковой Восточной Азии, первоначально предположил, что ручные рубила представляют собой независимую местную яванскую линию развития орудий. Шелльские и ашельские ручные рубила, зафиксированные в Европе и Африке, обычно оббиты боковыми сколами. Недавно Г. Дж. Барстра как будто бы обнаружил в Патжитане ручные рубила с боковыми сколами. Мовиус попытался доказать, что ручные рубила Запада и чопперы Востока — два основных, самостоятельных типа палеолитических орудий. Хотя последние находки ручных рубил в материковой Юго-Восточной Азии не подтверждают гипотезу о строгой границе между ареалами этих типов, концепция Мовиуса об относительной изоляции Востока и Запада в эпоху среднего плейстоцена до сих пор представляется оправданной.

Патжитанская индустрия является наиболее известной в технологическом комплексе отщепов и галечных орудий, широка распространенном в Восточной Азии в среднем плейстоцене. По сравнению с некоторыми комплексами ручных рубил Запада они выглядят более примитивными. Но эта примитивность, пожалуй, обманчива, так как обитатели восточных тропиков могли обладать большим набором достаточно эффективных деревянных орудий, которые не сохранились. Поэтому, вероятно, неправомерно предположение, что на Востоке Homo erectus находился на более низкой стадии развития, чем его родственные западные формы. Однако, поскольку археология располагает данными только о каменных орудиях, эти проблемы, видимо, никогда не будут разрешены. Во всей Юго-Восточной Азии найдено множество каменных орудий эпохи среднего плейстоцена. Орудия, типологически соответствующие патжитанским, обнаружены на о-вах Флорес и Тимор, в обоих случаях вместе с костями стегодонов, что делает датировку плейстоценом почти бесспорной [534; 950; 951; 952]. Однако находки датируются лишь приблизительно, стегодон в восточной части о-вов Нусатеиггара мог существовать в изоляции долгое время, так что до сих пор нет бесспорных данных о том, что человек пересек линию Уоллеса раньше чем 40 тыс. лет назад.

Проблемы, аналогичные тем, которые были выдвинуты в связи с находками на Флоресе и Тиморе, встают и в связи с филиппинским островом Лусон. Там в долине Кагайян обнаружены гальки и отщепы [818]. В выветривающемся отложении Авиден Меса, датируемом средним плейстоценом, орудия найдены вместе с ископаемой фауной, включающей слонов и стегодонов, а также носорогов, быков, гигантских черепах, крокодилов, кабанов и оленей; 93 % орудий, обнаруженных на поверхности, — отщепы, большая часть их (в одном случае — до 40 %) ретуширована. Остальные орудия — из гальки или больших булыжников. Они оббиты с одной стороны и, подобно патжитанским ручным проторубилам, заострены. Зафиксировано также некоторое количество нуклеусов, имеющих форму лошадиного копыта, которые очень типичны для наиболее ранних комплексов Австралии, появившихся там около 40 тыс. лет назад. Недавно во время раскопок на одной стоянке в долине Кагайян каменные орудия обнаружены с остатками бивня ископаемого слона. Это может означать, что обитатели стоянок в долине Кагайян по крайней мере в среднем или позднем плейстоцене вели охоту на крупных животных. Находка на Филиппинах останков человека эпохи среднего плейстоцена не будет неожиданной, хотя на основе предварительных сообщений не стоит делать излишне оптимистических выводов.

Из материковых индустрий, подобных патжитанской, следует выделить тампанскую, обнаруженную на террасе р. Перак на северо-западе Малаккского полуострова [1417; 1002]. По поводу этой индустрии сейчас ведутся бурные дискуссии. Исследователь этого памятника пользуется несколько иной терминологией, чем Мовиус, однако данная индустрия также в основном включает орудия из гальки и отщепан (из кварцитовых). На некоторых небольших отщепах вдоль рабочего края обнаружена вторичная ретушь. Мовиус сообщает о нескольких ручных рубилах, оббитых с обеих сторон. Типологически тампанская индустрия может считаться несколько более ранней, чем патжитанская; однако Т. Харрисон недавно высказал сомнение в том, что она относится к среднему плейстоцену. По его мнению, возраст тампанской индустрии не достигает 40 тыс. лет [669]. Таким образом, она могла существовать одновременно с материковой хоабиньской культурой, которая будет описана ниже. Позиция Харрисона представляется вполне убедительной, и, возможно, тампанской индустрии приписывают значение, которого она не имела.

За последнее десятилетие повсюду на материке были сделаны важные открытия. Новые находки на севере и на юге Вьетнама, в Кампучии заполнили пробел в знаниях об индустриях среднего плейстоцена, существовавших между Малаккским полуостровом и Южным Китаем. На горе До возле Тханьхоа на севере Вьетнама были собраны орудия, к сожалению не связанные с остатками фауны и представляющие преимущественно базальтовые отщепы (95 % описанных орудий). 4 % отщепов имеют вторичную ретушь, есть два ручных рубила, чопперы, чоппинги, кливеры (колуны). Из 810 орудий описаны только 30 [141; 142, ч. 3]. П. И. Борисковский считает, что эта индустрия родственна шелльской и предшествует патжитанской. Мне представляется, что лучше повременить с анализом материалов с горы До, пока не будут получены новые данные[12].

В Кампучии к северо-востоку от Пномпеня на трех последовательных террасах р. Меконг обнаружены палеолитические орудия [1176]. На верхней, наиболее ранней террасе на уровне 40–45 м над поверхностью современной реки найдены орудия из кварца, кварцита, риорита и окаменевшего дерева, в основном из гальки и отщепов с односторонней оббивкой краев. Поскольку двусторонняя оббивка режущих краев рубящих орудий очень редка, Э. Сорен предполагает общность этих орудий с тампанской индустрией Малаккского полуострова и африканскими культурами галек типа олдовайской. На этих террасах не было обнаружено никаких остатков фауны, но Э. Сорен считает, что терраса на уровне 40–45 м связана со вторым оледенением, т. е. началом среднего плейстоцена. Таким образом, эта индустрия может оказаться древнее патжитанской. Терраса на уровне 40–45 м содержит также тектиты — маленькие оплавленные метеориты неправильной сферической формы, возможно, лунного происхождения, которые остались от метеоритного дождя, поразившего Австралию и Юго-Восточную Азию 600–700 тыс. лет назад (датируется на основе калиево-аргонового анализа и скорости ядерного распада [455; 231]). По мнению Сорена, тектиты обнаружены in situ; если это так, то культура сорокаметровой террасы является первой культурой среднего плейстоцена в Юго-Восточной Азии, имеющей приблизительную абсолютную датировку. Есть сообщения о каменных орудиях на стоянках Банданчумпол и Амфоемаетха в Северном Таиланде, возраст которых, видимо, 0,5–1 млн. лет; датировка основана на исследовании базальтовых потоков. Тектиты также встречаются в тринильской фаунистической зоне Явы, столь же древней, что и поздние останки Homo erectus, хотя связь здесь неявная.

Небольшое количество орудий было найдено на нижней и поздней террасах Меконга на уровне 20 и 25 м, однако они мало отличаются от более ранних, хотя, возможно, и датируются верхним плейстоценом. На террасе на уровне 35–40 м в Нхангеа, приблизительно в 60 км к северо-востоку от Хошимина в Южном Вьетнаме, Э. Сорен обнаружил галечные орудия, геологически относящиеся к тому же времени, что и орудия, найденные на сорокапятиметровой террасе Меконга [1181]. Эта индустрия особенно интересна: она включает грубые ручные рубила с двусторонней оббивкой; Э. Сорен считает, что они связаны с ашельскими ручными рубилами Индии. Поскольку он ссылается также на ручные рубила из двух других недатированных стоянок Южного Вьетнама и Лаоса [1179], старые концепции об изолированности Восточной Азии придется, пожалуй, несколько переработать. В материковой Юго-Восточной Азии, в Кампучии, также найдены костяные орудия, возможно, эпохи среднего плейстоцена [204]; много лет назад появилось сообщение о находке орудий эпохи плейстоцена вместе с остатками Homo erectus в пещерах Тамханг в Северо-Восточном Лаосе, хотя Мовиус и оспаривает аутентичность этой находки [494; 1002, с. 536].

Последующие свидетельства развития Homo erectus в Восточной Азии — находки в Центральном Китае. Сообщение о каменных орудиях из слоев нижнего плейстоцена в Сихоуду на юге провинции Шаньси позволяет предположить, что это — самая ранняя стоянка из обнаруженных до сих пор в Восточной Азии. Комплексы среднего плейстоцена найдены в Ланьтяне на востоке центральной части провинции Шэньси, в Кэхэ на юго-западе провинции Шаньси и в знаменитом ущелье Чжоукоудянь, приблизительно в 42 км к юго-востоку от Пекина [1002; 222, с. 40–56]. На стоянке Чжоукоудянь I в большой обвалившейся пещере с более чем пятидесятиметровыми напластованиями обнаружено огромное количество неиспользованных отщепов. Видимо, орудия производились на стоянке преимущественно контрударным методом, поэтому отщеп, полученный при скалывании ударником нуклеуса на каменной наковальне, имел по два ударных бугорка. Орудия, как в материковой части Юго-Восточной Азии и на Яве, делались из галек и отщепов, но рубила-бифасы неизвестны. Пекинский человек не только делал орудия, но и мог добывать огонь и, возможно, был очень умелым охотником. Около 70 % обнаруженных костей животных принадлежат двум видам оленя — Euryceros pachyostus и Pseudaxis grayi; найдены также кости леопарда, пещерного медведя, саблезубого тигра, гиены, слона, носорога, кабана, лошади, косули, антилопы, овцы и овцебыка. Однако полной уверенности, что человек охотился на этих животных, нет, некоторые из этих видов были очень опасны. Звери могли бывать в пещере, когда там не жили люди. Пищей для пекинского человека служили семена древесного лотоса (Celtis barbouri); дерево багряника (Cercis blackii) он использовал в качестве топлива.

Подводя итоги вышесказанному, следует отметить, что, во-первых, орудия, действительно относящиеся к среднему плейстоцену, по-видимому, произведены Homo erectus, хотя эта связь со всей очевидностью прослеживается только на стоянке Чжоукоудянь, во-вторых, комплексы Юго-Восточной Азии имеют весьма неясный стратиграфический контекст и некоторые из них, особенно тампанский, а возможно, и патжитанский, теперь могут быть датированы скорее верхним, чем средним, плейстоценом. Индустрии Юго-Восточной Азии содержат в основном гальки и отщепы, в большинстве своем грубо оббитые только с одной стороны и очень редко несущие следы вторичной ретуши. Вся область к востоку от Гималаев не имела тесных связей с ашельской и леваллуазской техникой Запада, но не совсем ясно, можно ли рассматривать эту изоляцию как «отсталость». Кстати, П. И. Борисковский предполагает, что такие связи все же существовали [142, ч. 2, с. 8, 10]. До сих пор наиболее полный комплекс, отличающийся от всех других слабо стратифицированных комплексов каменных орудий, найден на стоянке Чжоукоудянь, но даже здесь раскопки производились тогда, когда методика археологических раскопок была не такой, как ныне.

Эпоха верхнего плейстоцена (около 150 — 10 тыс. лет назад)

Черты культуры этой эпохи довольно неопределенны вплоть до периода, начавшегося около 40 тыс. лет назад. К этому периоду относятся памятники, датируемые радиоуглеродным методом. В Северном Китае и Японии производство каменных орудий развивалось под очевидным влиянием мустьерского и орииьякского технокомплексов Северной Евразии, однако достижения этого рода ограничены районом к северу от горного хребта Циньлин. В Южном Китае, в Люцзяне, был найден упоминавшийся выше череп человека эпохи верхнего плейстоцена; возможно, он относится к ранней популяции Homo sapiens sapiens с некоторыми монголоидными признаками. Черепная крышка, обнаруженная в Маба, в Гуандуне, по всей вероятности, относится к позднему среднему плейстоцену и аналогична находке солоского человека на Яве. Некоторые памятники Южного Китая содержат отщепы, датируемые верхним плейстоценом [3], но тяжелые орудия из нуклеусов, имевшиеся на более ранних стоянках Юго-Восточной Азии, видимо, отсутствуют. В общем же в материковой части Юго-Восточной Азии рассматриваемый период (до возникновения хоабиньского технокомплекса в XII тысячелетии до н. э., который будет описан ниже) изучен слабо.

Наиболее важные открытия, относящиеся к эпохе верхнего плейстоцена, сделаны в островной Юго-Восточной Азии. Черепа солоского человека, найденные в Нгандонге, к сожалению, не связаны с какими-либо орудиями, однако коллекции, собранные в этом районе, включают отщепы и обработанные рога вымершего оленя Axis Lydekkeri.

Другая индустрия, возможно относящаяся к верхнему плейстоцену, — в Сангиране, в центральной части Явы, — представляет собой комплекс небольших отщепов из халцедона и яшмы [684, с. 49]. Впрочем, датировка комплекса в Сангиране спорна [65; 821]. Это скребки, острия, сверла, имеется также несколько грубых пластин с параллельными сторонами, которые, возможно, получены случайно, а не в результате специальной подготовки нуклеуса. В Менгеруде в западной части Флореса и на пятидесятиметровой террасе р. Валланер, в Кабенге на юго-западе Сулавеси [1002, с. 530; 681; 684, с. 71] были обнаружены сходные орудия вместе с костями стегодона [950; 951; 16]. X. Ван Геекерен датирует Кабенге на основании фауны поздней фазы среднего плейстоцена. На двух названных стоянках также обнаружены галечные орудия; в целом перед нами, вероятно, непрерывная линия развития, начинающаяся с индонезийских индустрий среднего плейстоцена. Все памятники датированы слабо, однако общепризнана их увязка с верхним плейстоценом.

На островах Филиппинского архипелага отщепы, подобные тем, которые были найдены в Кабенге и Сангиране, обнаружены в слоях, относящихся к позднему плейстоцену, на о-ве Лусон около Манилы и возле Давао на о-ве Минданао, ручные рубила — на юге Центрального Лусона [115, с. 246]. Значимость этих находок снижается слишком общей датировкой. Поэтому последние открытия в пещере Табон на о-ве Палаван и в пещере Ниа в Сараваке (на Калимантане) имеют фундаментальное значение: судя по радиоуглеродным датам, люди в пещерах Табон и Ниа Жили около 40 тыс. лет назад.

Большая пещера в Ниа, занимающая 10,5 га, расположена в известняковом холме приблизительно в 16 км от моря; раскопки проводились в 1954–1967 гг. под руководством Т. Харрисона [652; 653; 656; 658; 661; 662; 971; 669]. Каменные орудия обнаружены на глубине до 3 м, но остатки костей и раковин ниже 2,5 м не сохранились. Кости животных, найденные вместе с орудиями, относятся к фауне низменных вечнозеленых лесов современной Юго-Восточной Азии, единственное вымершее животное — гигантский ящер (Manis palaeojavanica), обнаруженный только в нижних слоях, имеющих возраст более 30 тыс. лет [668]. Уже в самых ранних слоях встречаются кости орангутана, ящера, дикобраза, дикой кошки, тигра, тапира, кабана, крупного вида оленька, диких быков [735]. Считается, что на Калимантане во время последнего ледникового максимума климат был холоднее и суше, чем сейчас, однако совершенно неясно, какое воздействие на фауну региона оказывали эти климатические изменения [1095]. Поэтому очень важно, что современная фауна на Калимантане полностью оформилась 30 тыс. лет назад.

Если считать остатки животных в пещере свидетельством того, что ее обитатели употребляли в пищу их мясо, то наиболее частой добычей людей были кабан, орангутан и другие обезьяны. Кости быков, оленей и носорогов встречаются реже; иногда находят даже кости крокодилов. Свидетельств существования собаки нет вплоть до эпохи неолита (до 2500 лет до н. э.) [261]. Полное отсутствие в Юго-Восточной Азии этого животного до неолита позволяет предположить сознательную интродукцию его человеком. Помимо млекопитающих пищей древним обитателям пещеры Ниа служили рыба, птица, пресмыкающиеся, моллюски. Очевидно, эти древние охотники употребляли в пищу все, что могли добыть. Такое использование ресурсов характерно, видимо, для всего периода донеолитических культур в восточных тропиках. Зачем человеку было ограничивать себя при таком разнообразии пищевых ресурсов?

Последовательность индустрий в Ниа, датированная радиоуглеродным методом, составлена на основании одного из последних отчетов Т. Харрисона [661]:

Находки — Приблизительная датировка

Небольшие отщепы, почти без следов использования. Череп человека современного вида — 40 тыс. лет до н. э.

Оббитые с одной стороны чопперы из гальки, по крайней мере один чопиинг-бифас, большие отщепы без ретуши, а также костяные острия и лопаточки — 40 тыс. лет до н. э.

Кварцитовые отщепы без ретуши, большое число костяных острий, шильев и лопаточек (чопперы из гальки не обнаружены) — 30 тыс. лет до н. э.

Скорченные, сидячие и неполные погребения — 15 тыс. лет до н. э.

Топоры и тесла со шлифованным лезвием из уплощенной гальки, ретушированные орудия из отщепов — 13–10 тыс. лет до н. э.

Полированные тесла линзовидные или округлые в сечении — 6–4 тыс. лет до н. э.

Подквадратные тесла, керамика, циновки, сети, «монголоидные» зубы, вытянутые погребения (некоторые в деревянных гробах) — 2500 лет до н. э.

Медные и бронзовые орудия — 250 г. до н. э.

Железные орудия, китайская керамика, стеклянные бусины — 700 г. н. э.

Отсутствие галечных орудий в комплексах последних 30 тыс. лет представляет особый интерес, так как эта тенденция отличает Ниа от относящихся к тому же времени хоабиньских стоянок в материковой Юго-Восточной Азии, где нуклеусы и галечные орудия сохраняют свое значение. В Индонезии и на Филиппинах в этот период явно преобладали отщепы; возможно, это связано с появлением Homo sapiens sapiens, хотя еще требует объяснения, почему свидетельства о нем в основном ограничены островами. Надо иметь в виду, что в Ниа, далеко от материка, найден древнейший череп современного облика, возраст которого — приблизительно 40 тыс. лет. Помимо этого в Ниа обнаружена серия человеческих погребений, древность которых, судя по стратиграфии, — не более 20 тыс. лет. Скорченные, сидячие и несколько неполных захоронений без керамики относятся к XV–IV тысячелетиям до н. э. Вытянутые погребения, кремации и «обожженные». захоронения были распространены в течение всего неолитического периода, т. е. с XII в. до н. э. и до I в. н. э. 1648, 666, с. 17]. Неолитические погребения будут описаны ниже Докерамические погребения в некоторых случаях присыпаны порошком из гематита или частично обожжены до захоронения, но полных кремаций нет — большая часть скелетов сохранилась целиком. Погребальные ямы стратиграфически не прослежены, с одним погребением найдено галечное орудие со шлифованным краем, а другое, сильно скорченное, имело под головой «подушку» — бедро носорога. К докерамическому периоду принадлежат 22 полных погребения, из которых 18 скорченных и 4 сидячих, с пятками под ягодицами. С некоторой степенью уверенности можно Предполагать каннибализм и человеческие жертвоприношения. С XIII тысячелетия до н. э. в Ниа последовательно появлялись четыре типа изделий особой важности — галечные топоры, или тесла со шлифованным лезвием, целиком шлифованные топоры и тесла, двояковыпуклые или квадратные в сечении, а также керамика.

Другая пещера, где последовательность находок аналогична последовательности в Ниа, — Табон. Она расположена в известняковом массиве западного берега о-ва Палаван, входящего в состав Филиппинского архипелага. Эта пещера значительно меньше Ниа, и возраст индустрий каменных орудий там — 30—9 тыс. лет [474; 475]. Ныне пещера находится у моря, но в период, когда здесь жили люди, уровень моря был ниже; во время максимального оледенения пещера могла отстоять от моря на 35 км. В отчетах о раскопках нет сведений о находках моллюсков или рыбьих костей. В последнем отчете руководитель раскопок Р. Фокс сообщает о пяти последовательных комплексах отщепов, которые разграничиваются стратиграфически, но тем не менее обнаруживают определенное сходство. Только один комплекс из 332 отщепов кремнистого сланца, возраст которого около 23 тыс. лет, описан статистически Фоксом [475]:

Орудия из пещеры Табон: базальтовые чопперы — а, b; отбойник из кварцита — с; вверху и в центре — сланцевые отщепы из комплекса XXI тысячелетия до н. э.


Находки — Процент к общему числу находок

Необработанные куски кремнистого сланца — 2

Нуклеусы, видимо неиспользованные — 22

Сколы, оставшиеся от производства орудий — 53

Неретушированные отщепы (потенциальные орудия без следов использования) — 6

Орудия из отщепов (без ретуши, но со сработанным краем) — 16

Орудия из отщепов с вторичной ретушью — 1

Лицевая часть человеческого черепа, видимо связанного с этим комплексом, описана в главе I.

Судя по наличию нуклеусов и остаткам производства, ясно, что орудия производились в пещере. Нуклеусы, однако, не подготовлены должным образом для того, чтобы получать отщепы, и по этому критерию, равно как и по отсутствию настоящих пластин и редкой вторичной ретуши, комплексы Табона технологически мало отличаются от других комплексов верхнего плейстоцена в островной Юго-Восточной Азии. Процентные соотношения даны только для артефактов из кремнистого сланца. В отчете Р. Фокса упомянуты обработанные с одной стороны базальтовые чопперы, но встречаются они очень редко.

В пещере Табон совсем не найдено костяных орудий, хотя во всех слоях встречаются кости животных в основном малых размеров — птичьи, летучих мышей, кабаньи и некоторых ныне вымерших видов оленей. Остатков крупных млекопитающих нет, но, возможно, в плейстоцене этой фауны на Палаване не было из-за его относительной изолированности.

Исследование четырех комплексов верхнего плейстоцена островной Юго-Восточной Азии — Сангирана, Кабенге, Ниа и Табона — показало, что в качестве орудий использовались преимущественно отщепы, а не нуклеусы и гальки. Отщепы редко скалывались со специально приготовленных нуклеусов, поэтому настоящие пластины, видимо, случайны. Ретушь встречается редко, частично потому, что отщепы невелики по размерам (намного мельче, чем, например, отщепы среднего плейстоцена) и, возможно, предназначались для немедленного (после отделения от нуклеусов) использования. Нет основания связывать технологические инновации в районах Филиппин и Индонезии в целом с каким-либо сильным внешним влиянием; сомнительно по крайней мере, что это могло наблюдаться 10 тыс. лет назад. По существу, нет ничего невозможного в том, что индустрии отщепов сформировались на основе более ранних культур, таких, как патжитанская, хотя в настоящее время это лишь гипотеза. Конечно, индустрии отщепов Юго-Восточной Азии имеют мало общего с индустриями пластин и отщепов Северного Китая и Японии, существовавшими одновременно с ними, хотя какие-то параллели с индустриями Южного Китая провести все же можно.

Прежде чем перейти к рассмотрению развития материковой и островной Юго-Восточной Азии в период раннего голоцена, необходимо остановиться на двух важных событиях, датируемых совершенно определенно верхним плейстоценом, — на заселении Австралии и Новой Гвинеи.

Австралия

Доистория Австралии не является непосредственно темой данной книги, однако некоторые ее аспекты требуют рассмотрения, так как в эпоху позднего плейстоцена Австралия и Новая Гвинея неоднократно составляли единый материк, пока приблизительно 6500–8000 лет назад не сформировался окончательно мелководный Торресов пролив. В Австралии обнаружено наиболее раннее из датированных свидетельств пересечения человеком линии Уоллеса. Неизвестно и, возможно, никогда не будет известно, как люди попали на новый континент, но в периоды понижения уровня моря маршруты могли проходить через Сулавеси и Серам на Новую Гвинею или вдоль цепи о-вов Нусатенггара на Тимор и в Австралию. Наиболее ранний датированный археологический памятник Австралии — кремированные останки с оз. Мунго в Новом Южном Уэльсе, возможно насчитывающие 32 тыс. лет; древнейшие каменные орудия из Мунго могут иметь древность 40 тыс. лет. Теперь в Австралии известно несколько памятников древностью более чем 20 тыс. лет [1009; 779; 39]. Эти памятники представляют индустрию, содержащую в основном односторонне или двусторонне оббитые гальки, сильно выпуклые, ретушированные нуклеусы с гранями, образующими угол приблизительно в 90° (нуклеусы в форме лошадиного копыта), возможно служившие тяжелыми скреблами, разнообразные, часто ретушированные отщепы, определяемые в общем как скребла. Р. Джонс называет эту индустрию, преобладавшую в Австралии до III тысячелетия до н. э., а в Тасмании — до контакта с европейцами, «австралийской традицией нуклеусов и скребел» [146]. Место зарождения этой культуры в Юго-Восточной Азии еще не установлено и, возможно, никогда не будет установлено, ибо несколько миграционных групп могли происходить из различных регионов. Как было показано выше, нуклеусы в форма лошадиного копыта были обнаружены в долине Кагайян на Лусоне, в пещере Табон, а также в Восточной Индонезии среди разрозненных находок, сделанных на поверхности. Каменные орудия, имеющие сходство с австралийскими, были обнаружены недавно в южной части Сулавеси; их возраст — конец плейстоцена, так что ныне вопрос о происхождении австралийской культуры не решен [532]. Интересно, что между Индонезией и Северной Австралией имеется сходство в использовании населением съедобных растений [551].

Обращает на себя внимание одна аномалия — маленькие топоры со шлифованными лезвиями древностью примерно в 22 тыс. лет, найденные под тремя скальными выступами около Оэнпелли на территории Арнемленда [1443]. Эти топоры делались или из необбитых галек, или из двусторонне оббитых булыжников, у некоторых есть «талия», или неглубокие желобки, выдолбленные вокруг торца, возможно, для того, чтобы легче было приделать ручку. Эти топоры со шлифованными лезвиями по крайней мере на 7 тыс. лет древнее сопоставимых с ними орудий из Ниа или Нагорий Новой Гвинеи, хотя возраст этой техники в Японии может достигать 25 тыс. лет [993, с. 201; 135]. В остальной части Австралии данная техника, характерная только для Арнемленда, распространилась после 5000 г. до н. э. Описанные орудия настолько древние, что возникает искушение считать Арнемленд центром первоначального возникновения этой техники, а не районом, воспринявшим ее извне.

Новая Гвинея

На Новой Гвинее не обнаружено памятников возрастом свыше 30 тыс. лет. Древнейшая стоянка расположена в местности Косипе в Центральном Нагорье (2000 м над уровнем моря) [1450]. Между прослойками пепла, имеющими возраст 19–26 тыс. лет, обнаружено два основных типа каменных орудий на Новой Гвинее. Один — так называемая черешковая пластина (строго говоря, совсем не пластина) — мотыгоподобное орудие, обычно делавшееся из отщепов или гальки. Другой — топор-тесло из отщепа двояковыпуклого сечения, отдаленный предшественник шлифованных меланезийских тесел типа валиковых топоров, по терминологии Р. Хайне-Гельдерна. Как уже отмечалось, шлифованные топоры с «талией» обнаружены на п-ове Арнемленд; что касается новогвинейских находок, то, возможно, это древнейший в мире комплекс предположительно земледельческого характера. Столь древние топоры-тесла нигде больше не встречаются, черешковые пластины иногда находят в хоабиньских памятниках материковой Юго-Восточной Азии. На основании имеющихся данных неправомерно утверждать, что земледелие распространилось на Новой Гвинее ранее чем 20 тыс. лет назад, поскольку для подтверждения датировки стоянки Косипе требуются дополнительные материалы, относящиеся к другим, более ранним памятникам; топоры же с п-ова Арнемленд, учитывая данные австралийской этнографии, конечно, не использовались для земледелия.

Черешковые пластины из Юго-Восточной Азии (а, b) и Нагорий Новой Гвинеи (g — i): а — Дафук, северная часть Вьетнама (пластина со шлифованным лезвием); b — Саийок, Таиланд; с — Ниобе (пластина со шлифованным лезвием); d, е — Косине; f — Киова; g, h, i — Юку


Расселение человека на Новой Гвинее 20 тыс. лет назад, как и его хозяйственная деятельность, в значительной мере представляет еще загадку. Заселение Косипе происходило тогда, когда в более высоких широтах наступил пик оледенения. Не избежали оледенения и Нагорья Новой Гвинеи. Льдом было покрыто около 2 тыс. кв. км (по сравнению с 10 кв. км в настоящее время) [743]. Температура в этой части Новой Гвинеи, видимо, была приблизительно на 5° ниже современной среднегодовой температуры. Нет очевидных свидетельств того, что основная часть Нагорий была заселена ранее 15 тыс. лет назад. Первые следы человеческой деятельности на открытой стоянке Ванлек в долине р. Кайронк датируются XIII тысячелетием до н. э., топоры со шлифованным лезвием из скального выступа Кафьявана в Восточном Нагорье относятся к IX тысячелетию до н. э. (личное сообщение С. Булмер, а также [1447; 1448]). Дж. и Г. Хоуп выдвинули предположение, что обширные высокогорные луга Новой Гвинеи в период позднего плейстоцена могли обеспечить пищей значительное население. Не исключено, что основная часть Нагорий была впервые заселена в это время людьми, обладавшими орудиями, приспособленными для расчистки лесов, а возможно и для зачаточного земледелия. Говорили ли они на древнейших языках трансновогвинейской филы? Пусть эту проблему решают будущие исследователи. Нам остается лишь добавить, что прямых данных о наличии земледелия ранее IV тысячелетия до н. э. не имеется.

Хоабиньский технокомплекс материковой Юго-Восточной Азии

Вернемся к проблеме лакуны в верхнем плейстоцене в материковой Юго-Восточной Азии. Хоабиньские стоянки (в широком понимании этого термина), занимающие огромное пространство от Южного Китая до Восточной Суматры, содержат орудия развитой индустрии галек и отщепов, которая имеет возраст от 13 тыс. до 4 тыс. лет. Однако есть основание предполагать, что этот технокомплекс [258; 561] сложился гораздо раньше, чем может показаться на первый взгляд, и его возраст — 30 тыс. лет. Трудно себе представить, чтобы к верхнему плейстоцену относились еще какие-нибудь памятники[13]. Хотя на этих стоянках обнаружены следы современной фауны, фаунистические остатки в Ниа, имеющие возраст 30 тыс. лег, дают основание относить эти стоянки тоже к эпохе плейстоцена.

Материалы хоабиньской культуры позволяют решить проблему раннего появления земледелия, керамики и шлифовки рабочей части орудий. Несмотря на полвека исследований, правда спорадических, картина остается не вполне ясной, впрочем, как и во всей археологии Юго-Восточной Азии. Действительно, основные раскопки проводились в 1920–1930 гг., когда было открыто более 70 известняковых гротов в области Тонкин на севере Вьетнама, а также в центральной и северной частях Малаккского полуострова. С самого начала уровень раскопок был весьма посредственным, описания материалов были запутаны недопустимым разнообразием типологических терминов для каменных орудий (см., например, [265; 312]). В 1964 г. эти материалы были несколько упорядочены в докторской диссертации Дж. М. Мэттьюза [960]; с тех пор исследователи разрабатывали эту тему уже на современном археологическом уровне.

Хоабиньские орудия из северной части Вьетнама: а — суматралит; d — короткое рубильце; f — топор бакшонского типа со шлифованным лезвием


В наши дни хоабиньские стоянки известны практически только в известняковых массивах с пещерами и навесами. В Северном Вьетнаме и на Малаккском полуострове, где имеется несколько таких массивов, сосредоточено большинство памятников. В Южном Китае, Таиланде и Кампучии памятников хоабиньской культуры обнаружено пока мало, в Южном Вьетнаме и Лаосе практически нет ни одного, а на островах Юго-Восточной Азии хоабиньские стоянки найдены только в одном месте — на северо-востоке Суматры[14]. Карта распространения хоабиньской культуры далеко не полностью отражает реальную картину в древности. Многие стоянки плохо сохранились или не сохранились вовсе: большое количество прибрежных раковинных куч могло быть затоплено при поднятии уровня моря 14—7 тыс. лет назад. Прибрежные кучи (например, на Суматре) представляют собой основной побочный продукт хоабиньского хозяйства, отсутствие этих памятников на большинстве пологих прибрежных склонов позволяет предположить, что 7 тыс. лет назад хоабиньский период уже близился к завершению. Их отсутствие может означать также то, что после этого рубежа образование раковинных куч сокращалось, возможно, потому, что источником белка вместо моллюсков стало мясо одомашненных свиней, появившихся одновременно с ранним земледелием.

Хоабиньский технокомплекс, определяемый только по типам орудий, включает галечные орудия, отщепы, небольшое количество орудий со шлифованным рабочим краем и костяных орудий. Поздние материковые стоянки содержат керамику и целиком шлифованные топоры и тесла и, таким образом, заполняют лакуну между хоабинем и периодом неолита. Пластины довольно редки, и в этом отношении технокомплекс отличается от существовавших в одно время с пим индонезийского и филиппинского, где отщепы и пластины преобладают.

Пока не проведен полный статистический анализ хоабииьских орудий со стоянок всего ареала, невозможно детально классифицировать орудия в пространстве и во времени. Во всяком случае, дискретные признаки не выделяются [561, с. 312]. Как и на Новой Гвинее до недавнего времени [1445; 1446], главное значение придавалось лишь режущему краю орудий, поэтому их формы не были четко дифференцированы. Ведь орудия и так были пригодны для работы. В этом отношении многообещающими являются последние трасологические исследования хоабиньских орудий [142, ч. IV, с. 236—8; 561]; можно ожидать, что обнаружатся следы от выкапывания корней и клубней, обработки бамбука.

Тем не менее недавно было предпринято несколько попыток классификации хоабиньских орудий, и большая часть авторов признала следующую [960; 961; 685]:

1. Галечные орудия, оббитые с одной стороны и в разной мере сохраняющие первоначальную корку. В эту категорию входят миндалевидные, треугольные, дисковидные и овальные орудия. Последние, оббитые целиком с одной стороны, часто называют суматралитами.

2. Галечные орудия — бифасы, по форме сходные с предыдущим типом.

3. Усеченные галечные орудия (короткие топоры), обычно сделанные из половины овальной гальки, расколотой поперек.

4. Топоры со шлифованным лезвием.

5. Другие формы, в том числе каменные отбойники и несколько редко встречающихся пластин, а также нуклеусы, отщепы, большей частью не упоминаемые в отчетах.

От общих замечаний о хоабиньской культуре перейдем к краткому рассмотрению районов ее распространения.

Северный Вьетнам

В 1927 г. М. Колани, опубликовав сообщение о раскопках девяти скальных навесов в провинции Хоабинь к юго-западу от Ханоя, ввела в археологическую литературу термин «хоабиньский» [265; 120, с. 25–53]. Ни для одного памятника стратиграфия не была установлена, но в пещере Шаодонг на основании типологии орудий были выделены три фазы. Самая нижняя — на глубине около 2 м — содержала большие, грубо оббитые орудия, средняя — меньшие по размерам и лучше обработанные орудия со шлифованным режущим краем и, возможно, керамику (в сообщении указывается, что она найдена «довольно глубоко»); верхняя фаза на глубине выше 80 см — орудия, свидетельствующие о дальнейшем развитии шлифовки краев и техники отщепов. Трудно сказать, насколько ценны данные, полученные М. Ко лани, так как ее терминология отличается от общепринятой, лишь некоторые орудия описаны и показаны на иллюстрациях. Отщепы, которые, должно быть, встречались так же часто, как нуклеусы и галечные орудия, почти совсем проигнорированы.

В 1927–1930 гг. М. Колани исследовала еще ряд пещер и навесов в соседних провинциях Ниньбинь и Тханьхоа [268]; на Первом конгрессе археологических исследований Дальнего Востока, состоявшемся в Ханое в 1932 г., было принято деление хоабиньской культуры на три периода:

хоабинь I (древнейший): исключительно орудия-отщепы, довольно большие и грубые;

хоабинь II: орудия меньших размеров, лучшей выделки, а также орудия со шлифованным краем;

хоабинь III (поздний): еще меньшие орудия, отщепы со вторичной обработкой; за немногим исключением (например, находки в пещере Шаодонг), шлифованные орудия отсутствуют [1114].

Дж. М. Мэттьюз отметил несколько слабых мест этой схемы. Наименее вероятным он считал исчезновение орудий со шлифованным краем в конце хоабиня, как раз накануне развитого неолита [961].

Типологическое разделение хоабиня на три периода, видимо, уже предано забвению, в настоящее время основными показателями его развития в Юго-Восточной Азии считаются шлифовка рабочего края, появление керамики и, возможно, зарождение земледелия. Наличие первых двух признаков характеризует памятники позднего хоабиня, отсутствие их — довольно неопределенную фазу, называемую ранним хоабинем.

На стоянках, исследованных Колани, шлифовка рабочего края встречается редко (у 1–2 % всех орудий) и обнаружена, как правило, только в верхних слоях. Керамика (в основном не описанная) также обычно встречается в верхних слоях (в соответствии с классификацией, предложенной упоминавшимся выше конгрессом, она относится к хоабиню II); первоначально предполагалось, что она должна быть ниже, но теперь ясно, что керамика непосредственно связана по крайней мере с поздней стадией хоабиня. Кроме того, на стоянках, раскопанных Колани, обнаружены костяные острия и лопаточки, каменные пестики и выдолбленные ступки, морские раковины, а в пещере Чиенгсен — камни с углублением и следами гематита, а также человеческие кости, окрашенные им же [265, с. 25].

Недавно были опубликованы отчеты П. И. Борисковского об исследованиях хоабиньских памятников Северного Вьетнама [142, ч. IV], однако полученные им результаты мало добавили к тому, что было известно с 1932 г. Для хоабиньских памятников Северного Вьетнама не установлено никаких абсолютных дат[15], поэтому мы не знаем, когда впервые появились шлифовка краев и керамика, хотя орудия со шлифованным краем обнаружены непосредственно у материка в некоторых скальных укрытиях. Не датировано также появление орудия с «талией» и шлифованным рабочим краем по крайней мере на двух стоянках: Дафук в провинции Тханьхоа [267] и Хунгмуой в провинции Хоабинь [142, ч. IV], сходных с памятниками эпохи позднего плейстоцена в Северной Австралии. Положение осложняется тем, что в хоабине есть, видимо, региональный вариант — бакшонский, открытый в известняковой пещере в горном массиве Бакшон А. Мансюи и М. Колани [945; 947]. В целом бакшонские памятники характеризуются, с одной стороны, весьма малым количеством орудий, а с другой — очень высокой долей орудий со шлифованным краем, некоторые из них перед шлифовкой были оббиты, другие сделаны из необбитых галек. Вдобавок многие галечные орудия имеют параллельные продольные бороздки — следы затачивания костяных или бамбуковых долот с закругленным рабочим краем [143, с. 105]. Фрагменты керамики с оттисками, сделанными лопаткой, обмотанной шнуром или оплетенной какими-то волокнами, были обнаружены на большинстве стоянок, но на некоторых, с неизученной стратиграфией, выявлены целиком шлифованные неолитические тесла; это может свидетельствовать о том, что бакшон в значительной мере совпадает с развитым неолитом[16]. В Дабуте, в 30 км от морского побережья, в провинции Тханьхоа, в раковинной куче размером 50×32 м и высотой 5 м были найдены бакшонские орудия со шлифованным краем, а также окрашенные охрой скорченные и вторичные погребения, керамика, кости животных, в том числе собаки [1068; 142, ч. IV]. Однако наличие неолитических тесел опять-таки позволяет предположить, что памятник относительно поздний[17]. В настоящее время складывается впечатление, что бакшон — это поздняя фаза хоабиньской культуры, во время которой по каким-то причинам особое развитие получила практика шлифовки рабочих краев. Из-за отсутствия абсолютных датировок невозможно связать хоабиньскую (бакшонскую) культуру с недавним открытием в Куиньване[18] прибрежной раковинной кучи, покрывающей площадь 7400 кв м и, как и в Дабуте, содержащей наслоения морских раковин мощностью до 5 м [142, ч. V].

Уже после написания этой главы была опубликована дата бакшонской стоянки Болум — 8040±200 гг. до н. э. [1027, с. 36], но мне мало известны указанные материалы. Орудия, обнаруженные в Куиньване, сделаны из оббитого базальта; хоабиньские галечные орудия и орудия со шлифованным краем там практически отсутствуют. Доминируют отщепы, найдены также пестики и ступки, черепки с отпечатками плетенки или шнура, 12 скорченных сидячих погребений. П. И. Борисковский предполагает, что памятник в Куиньване относится к тому же времени, что и поздний хоабинь; если это так, то он представляет до сих пор неизвестную культуру.

Изучение развития хоабиньской культуры в Северном Вьетнаме до сих пор находится в неудовлетворительном состоянии[19]. Бакшон, как уже говорилось, может представлять позднюю фазу хоабиня, но А. Дани высказал предположение, что он во многом хронологически совпадает с хоабинем и что техника шлифовки рабочего края распространилась из района Бакшон [312, с. 146]. Эту проблему невозможно решить на основании имеющихся данных, при отсутствии абсолютных датировок. Все фаунистические находки по своему облику — современные, а поскольку на Калимантане современная фауна встречалась еще 30 тыс. лет назад, вряд ли можно относить весь хоабиньский технокомплекс Северного Вьетнама к голоцену, как уже отметил Дж. Голсон [550, с. 130]. Высказывалось предположение о наличии в хоабине прочерченных рисунков на кальках и стенах пещер, однако данные о них скудны и нет полной уверенности, что имеющиеся образцы созданы человеком.

Малаккский полуостров

На Малаккском полуострове исследовано по крайней мере 16 памятников, относящихся к хоабиньской культуре, по большей части в известняковых пещерах и навесах на холмах центральной и северной частей Малайзии, особенно в штатах Кедах, Перак, Келантан и Паханг. Только два значительных памятника расположены около побережья: пещера в Букит-Чупинге в штате Перлис и раковинная куча в Гуа-Кепахе. К большому огорчению археологов, многие памятники повреждены или разрушены собирателями гуано [1083].

Археологам известна в основном только поздняя фаза хоабиня на Малаккском полуострове; есть данные о появлении керамики и шлифовании рабочего края, но датировки остаются предметом догадок. В гроте Кота-Тонгкат в штате Паханг в результате раскопок в 1967 г. открыты хоабиньские орудия в слое мощностью 1,5 м [1084]. Керамика, как правило шнуровая, встречалась в верхнем слое мощностью 50 см, для которого характерно значительное уменьшение числа хоабиньских орудий. Более того, количество раковин, костей и каменных отщепов в верхних слоях, начиная с уровня более раннего, чем тот, где появляется керамика, уменьшается; это может свидетельствовать о росте числа поселений под открытым небом еще до повсеместного появления керамики в ареале. Все перечисленные культурные изменения вполне могли быть вызваны появлением земледелия.

Другая недавно раскопанная стоянка поздней хоабиньской культуры — пещера Гуа-Кечил в штате Паханг — дала более подробную информацию [373; 374]. Слои там достигают мощности 1 м; нижний, в 25 см, содержит лишь кости и раковины без орудий. На глубине 75–55 см обнаружены хоабиньские галечные орудия, отщепы и шнуровая керамика с простыми венчиками, причем в орнаменте сетчатый узор встречается чаще, чем параллельные линии. Шнуровая керамика, иногда изготовленная на круге медленного вращения, попадается и на глубине 55–35 см. в этом же слое найдены первые шлифованные тесла, которые Р. Дафф относит к типу 2 (см. главу VI). В верхних слоях появляются красноглиняные открытые чаши на круглой ножке, преобладают полированные каменные орудия, хоабиньские орудия исчезают. Начало этой фазы (Гуа-Кечил III) имеет радиокарбонную дату 2850±800 лет до н. э. (максимальная Древность — 3600 лет до н. э.). Эта датировка связывается Ф. Данном с концом хоабиньской культуры и началом развитого неолита. В фазе III значительно уменьшается количество костей и раковин, поэтому можно почти уверенно говорить о том, что люди в это время покидали пещеры и основывали земледельческие поселения в долинах.

На Малаккском полуострове обнаружена еще одна стоянка — пещера Гуа-Кха, где тщательно изготовленные хоабиньские орудия и погребения без керамики располагаются в слое, расположенном под вытянутыми неолитическими погребениями с керамикой. Некоторые хоабиньские орудия из Гуа-Кха хорошо ретушированы, часто встречаются бифасы прямоугольной и овальной формы [1236]. Среди хоабиньских погребений есть как скорченные, так и вытянутые. На некоторых неполных погребениях — следы огня, что, возможно, указывает на каннибализм. В хоабиньском слое найдено не менее 25 скоплений (диаметром до 1,3 м) костей свиней, большая часть фаунистических остатков — черепа и нижние челюсти молодых особей. Этот факт можно было бы принять за свидетельство доместикации свиньи, но известно, что стада диких свиней вида бабируса до сих пор мигрируют в определенное время года и сейчас у речных бродов возможен их массовый забой [972, с. 203].

Более ранние раскопки несколько дополняют картину, полученную при исследовании вышеупомянутых стоянок. В двух гротах в штате Перак — Гол-Байт и Гуа-Кербау — обнаружены хоабиньские орудия, причем по мере приближения к нижним слоям количество керамики и орудий со шлифованным рабочим краем уменьшается [194; 195]. Керамика из Гол-Баита орнаментирована преимущественно лопаткой, обмотанной шнуром; на шаровидных сосудах и открытых чашах — следы починки [275]. Обе стоянки содержат также сильно или слабо скорченные погребения, характерные не только для хоабиньской культуры, но также и для донеолитических слоев в Ниа и Гуа-Лава. Вместе с тем преобладание вытянутых погребений, видимо, характерно для последующих неолитических культур Юго-Восточной Азии, но они иногда встречаются и в хоабиньскую эпоху.

В общем, формы орудий из стоянок, обнаруженных на Малаккском полуострове, близки северовьетнамским, но короткие топоры встречаются лишь изредка. На некоторых стоянках много отходов производства, — видимо, там орудия изготовлялись на месте [1082]. Типы орудий имеют некоторые региональные различия; например, односторонне обработанный суматралит часто встречается в комплексах, обнаруженных в штате Перак (эти комплексы географически ближе других к суматранским стоянкам, где данная форма доминирует), а в штатах Паханг, Келантап и Кедах более часты двусторонне обработанные орудия [1395, с. 12, 74]. Неясно, связано ли это с хронологическими различиями, хотя на многих стоянках Малаккского полуострова наблюдается тенденция к переходу от односторонне оббитых орудий к бифасам. Оббитые мелкими сколами и шлифованные камни, костяные орудия и красная охра также встречаются довольно часто. Ныне разрушенные раковинные кучи в Гуа-Кепахе (высотой до 7 м) содержали массу раковин, хоабиньские орудия, шнуровую керамику, каменные терочники с углублениями, погребения, в которых передняя часть черепа окрашена охрой, большое количество уникальных топоров с «талией» и полированных [1395, с. 65—691. Топоры напоминают северовьетнамские, австралийские и новогвинейские, но стратиграфических данных о них нет.

Таиланд

В Таиланде изучены два больших хоабиньских памятника, крупнейший из которых — грог Саийок на р. Кваи-Ной в провинции Канчанабури. Стоянка была раскопана в 1960–1962 гг. таиландско-датской экспедицией, ценность отчета которой [685] снижается из-за отсутствия датировок: видимо, у археологов не было для этого данных.

Орудия из Саийока сделаны из речной кварцитовой гальки, а многочисленные отбойники и отбросы свидетельствуют о производстве орудий прямо в гроте. X. ван Геекерен и Э. Кнут выделили в напластованиях три фазы. Нижняя, максимальной глубиной до 4,75 м, содержала преимущественно большие, оббитые с одной стороны чопперы и нуклевидные орудия в форме лошадиного копыта или утюга, а также единственный двусторонне обработанный топор с «талией» в слое на глубине 3–3,9 м. Для средней фазы характерен большой процент типично хоабиньских орудий — суматралитов, коротких топоров и чопперов, переслоенных остатками четырех неровных полов — каменных вымосток. В верхних слоях средней фазы (1,4–1,7 м) обнаружены грубые каменные пластины, костяные орудия и скребки из раковин. В этом слое найдено единственное погребение. Оно вытянутое, на уровне груди — длинная кость млекопитающего, у правого предплечья — две морские раковины явно не местного происхождения. Земля вокруг погребения окрашена красной охрой, которой, видимо, было осыпано и тело.

Хоабиньские орудия использовались в течение всего среднего периода интенсивного заселения грота, но исчезли в верхней фазе, где найдены фрагменты керамики и тесла неолитической культуры банкао, возникшей, видимо, в III тысячелетии до н. э. В Саийоке не выявлено культуры, переходной от хоабиня к неолиту, как на стоянке Гуа-Кечил на Малаккском полуострове, и, возможно, неолитические слои здесь свидетельствуют о миграции. Ниже неолитических слоев нет даже галечных орудий со шлифованным краем.

Несмотря на отсутствие абсолютных дат, Саийок — важный памятник, ибо он позволяет выявить процессы эволюции хоабиньской культуры. Каменные орудия из нижних слоев явно крупнее и грубее, чем из верхних. Можно ожидать, что нижняя дата этой стоянки — около 40 тыс. лет. Необходимо упомянуть другой памятник — Пещеру Духов на северо-западе Таиланда [560; 561].

Ч. Горман, раскопавший ее, обнаружил в нижних слоях хоабиньский комплекс с несколькими покрытыми охрой терочниками и немногочисленными пластинами из кальцита, изготовленными техникой отжима. Зазубрины на краях некоторых каменных орудий предполагают наличие деревянной рукоятки небольшого диаметра, а большое количество обугленного бамбука может свидетельствовать о том, что значительная часть хоабиньских орудий делалась из этого растения. Слои, содержащие этот материал, определенно датируются 12 000 — 6800 гг. до н. э. Верхние слои стоянки, датируемые примерно 6000 г. до н. э., содержат наиболее ранний в Юго-Восточной Азии неолитический комплекс, который включает керамику, шнуровую и с нарезным орнаментом, тесла и сланцевые ножи. Хоабиньские орудия сосуществуют с этим комплексом вплоть до запустения стоянки около 5700 г. до II. э.

Таким образом, Пещера Духов дает пока древнейшие в Юго-Восточной Азии даты для хоабиньской культуры и неолитических комплексов. Датировка 9500–7000 лет до н. э. была получена радиоуглеродным методом также для хоабиньского комплекса в пещере Онгба на западе Центрального Таиланда (см. [1356]). Поскольку мощность слоев в пещере относительно невелика, дата 12 000 лет, возможно, относится к вершине того «айсберга», который представляет собой хоабиньская культура.

Лаос и Кампучия

Отдельные сообщения позволяют предположить, что пещеры в известняковом массиве в провинции Луангпрабанг (северо-восточная часть Лаоса) имеют большое значение для археологии. Изданы краткие описания этих пещер — Тамханг северной, Тамханг южной и Тампонг [455, с. 68; 1177]. В пещере Тамханг южной хоабиньские слои достигают мощности 3 м, в них содержатся преимущественно односторонне обработанные отщепы с большим количеством просверленных галек. Кстати, Дж. Уотсон упоминает о наличии просверленных галек в хоабиньских слоях пещеры Нгуангчанг в северо-западной части Таиланда [1431]. Галечные орудия со шлифованными рабочими краями обнаружены в верхних слоях, а квадратные в сечении полированные тесла — в самых верхних; и в том и в другом случае встречается керамика со шнуровым орнаментом и с отпечатками плетения. В пещере Тампонг в промежуточном слое найдены хоабиньские орудия, скорченное погребение, топор со шлифованным краем, в верхнем — круглодонная шнуровая керамика. При такой четкой последовательности напластований остается лишь пожалеть, что стоянки были раскопаны до появления современной методики археологических исследований.

Гораздо более показательны результаты раскопок пещеры Лаангспеан в провинции Баттамбанг в западной части Кампучии [997]. Здесь в нижних слоях обнаружены только отщепы кремнистого сланца и роговика, хотя уверенности, что они сделаны человеком, нет. Выше этих слоев встречаются хоабиньские орудия и фрагменты керамики, шнуровой или с резным орнаментом. С помощью радиоуглеродного анализа они датированы 4300 г. до н. э. (калибрированная дата — около 5300 г. до н. э.) — 830 г. н. э., хотя хоабиньские орудия приблизительно после 2000 г. до н. э. встречаются реже. В слое, датируемом 5000–4000 гг. до н. э., был обнаружен также обломок каменного шлифованного орудия; таким образом, Лаангспеан можно считать еще одной стоянкой позднего хоабиня, когда уже появились керамика и техника шлифовки рабочего края. До сих пор это единственная раскопанная в Кампучии хоабиньская стоянка; можно надеяться, что в будущем в Кампучии и Лаосе будут сделаны новые открытия.

Суматра

Давно известно, что в северо-восточной части Суматры найден очевидный компонент хоабиньской культуры — раковинные кучи (многие из которых разрушены), протянувшиеся на 130 км вдоль берега 1684, с. 82–92]. Подобные раковинные кучи, возможно, существуют также на Андаманских островах [693, с. 164]. Многие из этих куч были значительных размеров; сообщается, например, что диаметр одной из них — 30 м, а высота — 4 м; несомненно, они связаны с тем же типом хозяйства, что и Гуа-Кепах и Куиньван. Теперь все раковинные кучи расположены в 10–15 км от побережья; это позволяет предположить, либо, что они относятся к ранней фазе голоцена, характеризующейся высоким уровнем моря, либо, что суша впоследствии поднялась или ее площадь увеличилась за счет заиливания побережья. Исследованные кучи состоят из четко выделяющихся слоев раковин, пепла и земли; орудия в основном галечные, односторонне обработанные (по X. ван Геекерену — до 90 % всех орудий [684]). Часто встречаются песты, ступки, красная охра, по керамики и орудий со шлифованными краями нет. Термин «суматралит» относится, конечно, к орудиям с этих памятников, но в общем хоабиньском контексте он применяется только к овальным орудиям. В действительности суматранские орудия довольно разнообразны по форме: наряду с овальными встречаются дисковидные, треугольные и плоские.

Южный Китай и Тайвань

В опубликованных работах северным ареалам хоабиньского технокомплекса уделено мало внимания. В Монголии, Северном Китае и Японии ранний голоцен представлен комплексами пластин и микролитов. Теперь очевидно, что в Китае ареал хоабиньских галечных орудий ограничен зоной, расположенной южнее горного хребта Циньлин. В среднем течении Янцзы в провинции

Сычуань на поверхности обнаружено много орудий хоабиньского типа, часть которых с «талией». Таким образом, это самый северный из засвидетельствованных ареалов хоабиньской культуры [240; 241, с. 47]. В провинциях Юньнань, а также в Гуанси-Чжуанском автономном районе имеется большое количество памятников с хоабиньскими орудиями, которые в некоторых случаях обнаружены вместе со шнуровой керамикой [241, с. 47–51; 241а, с. 14–15; 222, с. 73–77].

На востоке Тайваня у Тайдуна в трех пещерах недавно были обнаружены стратифицированные комплексы, содержащие галечные чопперы и отщепы; их начальная дата неизвестна, конечная — приблизительно 3000 г. до н. э. [224]. Исследователи называют эту индустрию чжанбинской и предполагают, что она может восходить к эпохе плейстоцена. Керамика не была найдена; в общем, эта культура относится в равной мере к хоабиню и к табонской индустрии галечных орудий на Палаване. Есть все основания предполагать, что Тайвань был заселен в докерамическую эпоху и это первые раскопанные памятники такого рода. Поэтому позволительно сделать следующее очень важное предположение. Если бы ранние исследователи хоабиньских комплексов в Юго-Восточной Азии детально описали не только галечные орудия, но и все отщепы, то между хоабинем, с одной стороны, и индустриями галечных орудий и отщепов, обнаруженных в Ниа, Табоне и Кабенге, — с другой, не было бы резкой границы, а имелись бы лишь локальные различия в рамках единой традиции.

Некоторые итоги

Как было сказано выше, памятники хоабиньской культуры обнаружены на огромном пространстве от Южного Китая до Суматры. Время зарождения технокомплекса не установлено, наиболее вероятно, что хоабинь сливался с технокомплексом галечных орудий и отщепов среднего плейстоцена. Хоабиньские орудия не исчезли в какой-то определенный момент, а хоабинь — это не хронологический период, а разрастающаяся традиция производства каменных орудий. К 6000 г. до н. э., возможно, широко распространилось изготовление керамики; техника шлифовки рабочих частей орудий почти наверняка восходит к эпохе позднего плейстоцена. Поэтому хоабинь может рассматриваться как технокомплекс с последовательными усовершенствованиями; его развитие, достигшее вершины примерно к 6000 г. до н. э. (о чем свидетельствуют находки в Таиланде), относится к эпохе неолита Юго-Восточной Азии (о неолите см. главы VI и VII). Когда речь идет о неолите, можно уже рассматривать региональные культуры, а не общие технокомплексы. В это время быстро нарастает темп культурных сдвигов, что связано, в частности, с развитием земледелия, и в первую очередь с культивированием риса; корни этих явлений, конечно, обнаруживаются в хоабине.

Чтобы избежать путаницы, я свел все данные о хозяйстве хоабиня воедино.

Хоабиньцы, несомненно, широко использовали ресурсы моря и суши: они занимались охотой, собирательством и рыбной ловлей. Какова их роль в развитии земледелия? На этот вопрос ответить трудно. Единственное свидетельство о растениях — находки в докерамических слоях Пещеры Духов в Таиланде остатков индийского миндаля, орехов бетеля, перца, тыквы-горлянки, водяного ореха, мадука, плодов тунга, бобов, гороха и других съедобных растений[20]. Список впечатляющий! Можно предполагать, что уже существовал обычай жевания бетеля. Однако неизвестно, было разведение растений преднамеренным или растения просто давали генетические отклонения от диких форм. К сожалению, нет следов таких важнейших видов, как рис, ямс и таро. На Тайване был проведен пыльцевой анализ, который показал нарастание количества угля и видов, связанных с вторичным растительным покровом [1390, 225]. Это единственный факт, который можно рассматривать как свидетельство того, что техника культивации, возможно, получила развитие к 9000 г. до н. э.[21] В настоящее время, однако, недостает данных для каких-либо заключений.

Общий обзор хозяйства показывает, что большинство сохранившихся хоабиньских стоянок находится во внутренних районах вблизи водных источников, хотя некогда, несомненно, существовал и приморский компонент. Ч. Горман в результате тщательных исследований обнаружил на различных стоянках фауну, в том числе таких млекопитающих, как носороги и дикие быки и, что особенно важно, олени и свиньи. Выше уже упоминалось о скоплениях костей молодых особей свиней в пещере Гуа-Кха; в пещере Гуа-Кечил тоже найдено много костей свиней вида бабируса [972]. Из приматов на стоянках найдены кости макак и лангуров, а также гиббонов. Морские, виды, особенно моллюски, — обычное явление на прибрежных стоянках, но они довольно часто встречаются и во внутренних районах. Некоторые из пещер во внутренних районах могли служить людям сезонными укрытиями, хотя анализ пресноводных моллюсков из Пещеры Духов, сделанный Ч. Горманом, показал, что она использовалась круглый год. Идет ли речь об обособленных группах, хозяйство которых было ориентировано только на прибрежные или только на внутренние районы, либо все группы хоабиньцев использовали в равной мере и те и другие районы? Этого мы не знаем.

Ранний голоцен в островной части Юго-Восточной Азии. Технокомплекс отщепов и пластин

Развитие технологии каменных орудий на островах, входящих ныне в состав Индонезии и Филиппин, отличалось от развития хоабиньской технологии. Выше уже говорилось, что в эпоху верхнего плейстоцена во многих островных комплексах преобладали отщепы, эта тенденция сохранялась и в эпоху раннего голоцена, причем в некоторых районах важным дополнением к ней стало производство пластин. Индустрии отщепов и пластин, которые будут описаны, датируются в основном голоценом; в Австралии в некоторых районах они сохранялись до эпохи этнографических наблюдений, а на островах Юго-Восточной Азии их производство в течение неолита и эпохи металла постепенно сокращалось. Таким образом, в целом производство отщепов и пластин относится, видимо, к периоду между VI–V тысячелетиями до н. э. и I тысячелетием н. э. Представляется маловероятным, чтобы эти культуры были продуктом только местного развития; возможные источники внешних влияний будут рассмотрены ниже.

Вначале, пожалуй, следует уточнить значение термина «пластины», иногда употребляемого неправильно. В превосходной статье В. Дж. Морлана, посвященной доисторической Японии, они определяются как «удлиненные отщепы с параллельными сторонами и параллельными концами или параллельными гранями на спинке» [994, с. 143]. Пластины отделялись от подготовленных призматических нуклеусов, иногда правильно ограненных. Орудия этого типа широко распространены в культурах позднего плейстоцена в Европе, Северной Азии и Северной Японии, где они представляют основной компонент исследованных комплексов. Преобладание таких пластин в северных памятниках очень важно, так как культуры отщепов и пластин в Юго-Восточной Азии и Австралии имеют совершенно иной характер. Здесь преобладают отщепы, орудий в форме пластин встречается меньше; более того, настоящие пластины типа тех, которые производились на севере, чрезвычайно редки. Многие пластины из найденных на юге Морлан включает в категорию «пластинообразных отщепов», которые менее симметричны, чем настоящие пластины, и не имеют параллельных граней. Поэтому вообще-то нельзя говорить об индустрии пластин, ведь многие из них, вероятно, получались случайно из простых нуклеусов. К сожалению, в сообщениях об археологических памятниках островной части Юго-Восточной Азии детальные описания пластин редки. Употребляемый в этом разделе термин «пластина» объединяет категории «пластины» и «пластинообразные отщепы», выделенные Морланом, так как в настоящее время дифференцировать пластины, особенно найденное в Индонезии и на Филиппинах, трудно.

Другой важный момент, касающийся южных индустрий пластин и отщепов, состоит в том, что иногда эти орудия имеют очень малые размеры. В южной части Японии, на юге Сулавеси и в Австралии часто встречаются настоящие микропластины (ширина некоторых — до 5 мм) [811]. В общем, складывается впечатление, что техника пластин происходила из одного или нескольких внешних источников, откуда она попала в район, где ранее господствовала технология отщепов. К этому интересному обстоятельству мы вернемся позже.

Обзор технокомнлексов отщепов и пластин островной части Юго-Восточной Азии можно начать с о-ва Палаван, где приблизительно после 7000 г. до н. э., когда люди покинули пещеру Та-бон, в расположенных недалеко от нее пещерах Гури и Дуйонг жизнь еще продолжалась. Уровень моря тогда был в общем таким же, как в наши дни, и в последних двух пещерах найдены раковины моллюсков; можно напомнить, что в позднем плейстоцене пещера Табон отстояла от побережья примерно на 35 км и при ее раскопках совсем не обнаружено раковин. Пещера Гури расположена в таком же известняковом массиве, что и Табон, в ней производство отщепов велось приблизительно до 2000 г. до н. э., постепенно совершенствуясь (усилилась ретушь). В Гури пластины отсутствуют, но в пещере Дуйонг, расположенной в 11 км к северу от Табона, обнаружено производство как отщепов, так и пластин, датирующееся 5000–2000 гг. до н. э. Пластины здесь маленькие и грубые, на них отсутствует ретушь, но Р. Фокс сообщает о находке нескольких нуклеусов для производства пластин. Отщепы и пластины Дуйонга синхронны позднетабонским отщепам Гури, однако неясно, каково различие между ними — культурное или только функциональное. Фокс полагает, что здесь существовали две обособленные культуры [475, с. 59], а это позволяет предположить новые миграции на острова Филиппинского архипелага.

Пластинчатые орудия находят на Филиппинах повсюду, но, как правило, они не датированы. В провинциях Рисаль и Булакан на Лусоне отщепы и пластины из обсидиана (2 % даже из тектита) были в больших количествах найдены в стратиграфических контекстах, возможно, позднего плейстоцена и раннего голоцена; производство пластин недавно было обнаружено на мелких островах около о-ва Самар [115; 116, с. 14; 56; 1185]. На о-вах Талауд, расположенных южнее Минданао и входящих в состав Республики Индонезия, объединенная австралийско-индонезийская экспедиция, возглавлявшаяся мною и доктором И. Сутаясой, в 1947 г. провела раскопки, в ходе которых были обнаружены отщепы и пластины из кремнистого сланца, датирующиеся но меньшей мере 3500 г. до н. э., а возможно, и более ранним временем. Во всех этих комплексах пластин и отщепов отсутствуют микролиты и орудия с притупленной спинкой; видимо, их вообще нет на островах Филиппинского архипелага. У северной оконечности о-ва Сулавеси, в районе Минахаса, на берегу оз. Тондано, образовавшегося в вулканическом кратере, австралийско-индонезийская экспедиция обнаружила раковинную кучу. Этот комплекс, найденный в поселке Пасо, включает озерные и морские раковины, образующие стратифицированную куну диаметром приблизительно 30 м, высотой около 1,5 м; обнаружено много отщепов (но не пластин) из грубого пористого обсидиана, костяные наконечники, гематит, большое количество костей животных, в том числе костей свиней. Этот материал еще детально не проанализирован, но стоянка надежно датирована: она относится приблизительно к 6000 г. до н. э. Отсутствие пластин, возможно, объясняется специфическими особенностями используемого сырья. Как было показано выше, раковинных куч раннего голоцена в Юго-Восточной Азии сохранилось мало; когда кости животных будут проанализированы более детально, стоянка в Пасо, возможно, даст ключ к разрешению многих проблем, касающихся раннеголоценового хозяйства этого района.

Приблизительно в 20 пещерах и скальных укрытиях на юго-западе Сулавеси обнаружены, возможно, наиболее интересные в Юго-Восточной Азии отщепы и пластины. Это так называемая тоалская индустрия [676; 677; 678; 684], для которой характерны очень специфические формы орудий, такие, как пластинообразные отщепы с притупленной спинкой и грубой ретушью, зазубренные треугольные наконечники с выемкой в основании, так называемые наконечники марос, костяные наконечники, сегментовидные и трапециевидные микролиты, но здесь в отличие от Европы техника получения микрорезцовых сколов не получила распространения. Упомянутые типы микролитов встречаются вместе с более многочисленными сколами, оставшимися от производства орудий. Примечательная черта тоалской индустрии заключается в том, что ее пластины и микролиты подобны формам, существовавшим в то же время в Австралии, особенно на юге континента. Опираясь в основном на результаты раскопок П. ван Стейн Калленфелса в пещере Панганреангтудеа, X. Ван Геекерен выделил три последовательные стадии в развитии тоалской индустрии [192; 684, с. 113, 114]. Грубые отщепы и неретушированные пластины, иногда с плечиками, по его мнению, характеризуют раннюю стадию (нижний тоал), тогда как микролиты — среднюю, а наконечники марос, обоюдоострые костяные наконечники и керамика — позднюю стадию (верхний тоал). Хотя в ходе последующих исследований не обнаружено каких-либо следов наконечников с плечиками (которые могли быть просто результатом случайности), раскопки Я. Главера в пещере Улулеанг [533] частично подтвердили подобную последовательность стадий. Например, фрагменты гладкостенных и неангобированных сосудов, геометрические микролиты и наконечники марос встречаются лишь в верхних слоях, датирующихся временем после 3000 г. до н. э., а в средних слоях, которые, возможно, восходят приблизительно к 5000 г. до н. э., содержится более высокий процент пластинообразных отщепов с притупленной спинкой и скребков, сделанных из отщепов. Костяные наконечники и каменные орудия с блестящим краем встречаются во всех наслоениях. Однако выделение среднего тоала Ван Геекереном не получило подтверждения: результаты раскопок, предпринятых Д. Дж. Малаани и Р. П. Соеджоно на других тоалских стоянках [1010; 1011], вносят дополнительные сомнения относительно общей последовательности стадий.

Таким образом, в тоалской культуре выделяется ранняя фаза с простыми отщепами и пластинами и поздняя фаза, в которой начиная с 3000 г. до н. э. появляются геометрические микролиты, наконечники марос и керамика. В нижних слоях стоянки Улулеанг Я. Главер обнаружил также высокие и крутые скребки, сходные с орудиями ранних индустрий Австралии. Такие же орудия, а также несколько пластин были обнаружены в соседней пещере Леангбурунг II, слои которой начали накапливаться, возможно, с позднего плейстоцена. В настоящее время начало тоалской культуры само по себе неясно; ранние индустрии из Леангбурунга II и нижних слоев Улулеанга, несомненно, довольно сильно отличаются от нее; видимо, следует считать, что пластины с притупленной спинкой и настоящие тоалские орудия появились в V тысячелетии до н. э. Более ранние индустрии — это первые найденные в Восточной Индонезии комплексы, имеющие реальное родство с австралийской традицией нуклевидных орудий и скребков (хотя таким сходством обладают также орудия из раковинной кучи в Пасо). Можно ожидать, что будущие исследователи обнаружат гораздо более ранние комплексы этого типа.

Что касается хозяйства, то все остатки фауны, найденные на тоалских стоянках, принадлежат к современным видам. Много раковин пресноводных моллюсков, из млекопитающих два вида сумчатых кускусов (Phalanger sp.), макаки, циветты, крысы, летучие мыши, эндемический карликовый бык (Anoa), два вида свиней (Sus celebensis и Babyrousa sp.). Все эти виды, встречающиеся в наши дни, со временем уменьшились в размерах по сравнению с тоалскими формами, и только свиньи вида Sus celebensis увеличились [730]. Видимо, этот факт может служить свидетельством одомашнивания свиней[22], которое почти наверняка произошло в Юго-Восточной Азии и на Новой Гвинее к 3000 г. до н. э., хотя по этнографическим наблюдениям Sus celebensis не одомашнен.

Искусство тоала представлено немногочисленными образцами пещерной живописи. В основном это обведенные красным кисти рук; вокруг кисти (обычно левой), плотно прижатой к стене, выдували толченый гематит. Этот начальный способ самовыражения распространен по всему миру и насчитывает свыше 30 тыс. лет. Контуры кистей и рук встречаются, в частности, на о-вах Тимор, Серам, Кай, Новая Гвинея и в Австралии, в трех тоалских пещерах имеются также изображения кабана [678; 684].

Поскольку тоалские индустрии имеют параллели в Австралии, сделаем краткий обзор производства орудий на этом континенте. Пластины с притупленной спинкой, микролиты, нуклеусы, подготовленные для производства пластин, появились в рамках австралийской традиции изготовления нуклевидных орудий и скребков в основном в Южной и Восточной Австралии приблизительно с 4000 г. до н. э. [1009][23]. Динго, видимо, были завезены туда примерно тогда же либо из Юго-Восточной Азии, либо из Индии. Сходство орудий тоала и Австралии общепризнано археологами (в частности, X. ван Геекерен предположил, что геометрические микролиты и наскальная живопись проникли в Индонезию из Австралии [684, с. 125]), а вот то, что пластины и микролиты встречаются в Северной Австралии довольно редко, создает некоторую проблему. Тщательно обработанные наконечники копий, иногда сделанные из пластин, производились на севере, но австралийские комплексы как на севере, так и на юге не настолько близки к тоалу, чтобы можно было с уверенностью говорить о прямом контакте. Поэтому неясно, откуда происходили технология пластин и динго — из Индии или из Индонезии; географическая близость с Индонезией говорит в пользу последней.

Возвращаясь к Индонезии, отметим еще один интересный комплекс с орудиями из пластин, который был недавно обнаружен Я. Главером в четырех пещерах в восточной части Тимора [527; 528; 529]. Его древность — по крайней мере 10 тыс. лет. В одной из пещер — Лиесири — около 95 % находок из камня представляют собой отходы от производства орудий, которые делались как из отщепов, так и из пластин. Основные формы — ретушированные скребки и острые неретушированные ножи с блеском по краю; блеск мог возникнуть в результате рубки или строгания бамбука (сходный блеск по краям маленьких пластин был недавно зафиксирован на востоке центральной части Филиппинского архипелага [1185] и в северной части Лусона, входящего в этот архипелаг [1096]). У многих ретушированных орудий рабочие края сильно вогнуты; видимо, это определяющая черта всех комплексов, открытых Главером. Орудия сделаны из кремня или кремнистого сланца; нуклеусов, подготовленных для производства пластин, нет, хотя на некоторых сохранившихся нуклеусах попадаются следы отделения пластин. Как отмечалось выше, пластины этого типа лучше определять как пластинообразные отщепы; они составляют только около 2 % всех орудий. Главер обнаружил очень мало нуклеусов и галечных орудий и совсем не нашел пластин с притупленной спинкой, характерных для тоала и индустрий, распространенных на юго-востоке Австралии. Это свидетельствует о том, что Тимор в период голоцена вряд ли был источником прямых контактов с Австралией.

Остатки фауны, обнаруженные в пещерах Тимора и датирующиеся временем не позднее 3000 лет до н. э., — это только кости летучих мышей и вымерших гигантских крыс. Предполагают, что стегодон вымер к концу плейстоцена. Что касается флоры, то орехи бетеля и канариум употреблялись обитателями пещер Тимора, как и Пещеры Духов, в раннем голоцене; основные же изменения на Тиморе произошли около 3000 г. до н. э., в частности появились одомашненные животные и керамика. К этому мы еще вернемся в главе VII.

К западу от Тимора, на Калимантане, находок, относящихся к этому времени, нет. Исключение составляет пещера Ниа, которая, по-видимому, не входила в зону распространения технологии пластин. Однако на Яве обнаружено несколько слабо документированных докерамических индустрий отщепов и пластин. В восточной части этого острова имеется 19 пещер и гротов, видимо принадлежавших к довольно загадочной «костяной индустрии Сампунга», впервые открытой в пещере Гуа-Лава около Сампунга в 1926 г. Методы раскопок, проводившихся в этой пещере, были довольно примитивными, по П. ван Стейн Калленфелс добросовестно описал места находок важнейших орудий [190; 692]. Из его описания явствует, что нижний слой содержал докерамический комплекс из тщательно ретушированных каменных наконечников стрел с выемкой в основании, в том числе несколько экземпляров с округлым основанием, корытообразных зернотерок и шаровидных терочников-курантов, а также следы красной охры. В верхнем слое обнаружен совершенно иной комплекс, включавший фрагменты шнуровой керамики, тесла типа 2А (по классификации Р. Даффа), зернотерки и песты и в самой верхней части — несколько кусочков металла.

Основная проблема, вставшая перед археологами, — это интерпретация большой линзы, пролегавшей между верхним и нижним слоями и включавшей только орудия из кости и рога, но необычайно разнообразные: лопатки (возможно, долота или скребки), наконечники и шилья. Это — «костяная индустрия Сампунга». На стоянке обнаружены также костяные рыболовные крючки, но они не связаны непосредственно с линзой. Так как линза не содержит керамики и каменных орудий (кроме зернотерок и пестов), она может представлять собой только место интенсивного производства орудий из кости. П. ван Стейн Калленфелс склонен считать линзу самостоятельным «средним» периодом культурных напластований, но мне кажется, что она — не более чем прослойка в верхнем слое пещеры, и можно, пожалуй, признать там две фазы развития [684, с. 94]: нижний докерамический слой с наконечниками стрел и верхние неолитические комплексы с теслами, костяными орудиями и керамикой. Неясно, были в пещере орудия из отщепов или нет, так как их, видимо, не брали во время раскопок.

В других пещерах Восточной Явы зафиксированы сходные костяные орудия, наконечники стрел с выемкой в основании или с округлым основанием, скребки из раковин, грубые отщепы и пластины. Интересны просверленные диски из раковин, обычно встречающиеся и на неолитических стоянках Тимора и Флореса, вследствие чего многие из яванских стоянок не могут быть датированы временем более ранним, чем 2000 г. до н. э. Наконечники стрел с выемками в основании на многих открытых стоянках возле Патжитана и Пунунга в южной части Явы встречаются, как это ни странно, в комплексе с каменными теслами, от которых они были явно отделены в слоях пещеры Гуа-Лава. Фауна всех этих яванских стоянок современная, пещера Гунунгкантдлан к югу от Мадиуна отличается таким преобладанием костей яванских макаков-крабоедов, что Д. Эрдбринк отнес их к следам тотемического культа [427]. Фауна Гуа-Лава включала бантенга, свинью, оленя, обезьяну, носорога и слона. Вдобавок было обнаружено несколько скорченных погребений с костяками преимущественно австралоидной или меланезийской принадлежности, включая одно детское с ожерельем из просверленных раковин в среднем слое пещеры Гуа-Лава [690; 554]. Керамика была найдена только в этой пещере, так что часть «костяной индустрии Сампунга», возможно, была докерамической. Что-либо более определенное сказать трудно. Весь комплекс до сих пор остается одной из основных проблем археологии Явы.

По-видимому, индустрия обсидиановых отщепов и редких пластин на открытых стоянках плато Бандунг на западе Явы не связана с вышеописанными [38; 684, с. 133–137]. В целом она считается докерамической и включает небольшое количество редко встречающихся пластин с притупленной спинкой, треугольных и листовидных наконечников, резцов, но зафиксированный в тоале тип зубчатой ретуши отсутствует. На Суматре древние обсидиановые индустрии обнаружены в районе оз. Керинчи, в пещерах Улутьянко и Тьянкопанджанг около Джамби. Раскопки, предпринятые в 1974 г. под руководством Б. Бронсона, показали, что обсидиановая индустрия в пещере Тьянкопанджанг докерамическая (анализ материалов еще продолжается). В верхних слоях этой пещеры выявлена шнуровая керамика, но она еще не датирована. О суматранских индустриях обсидиана будет упомянуто и ниже, так как выяснилось, что они продолжали существовать в эпоху неолита. К северо-западу от Суматры — на Андаманских островах обнаружена другая индустрия отщепов и пластин, но описавший ее П. Дутта приводит мало подробностей и лишь сообщает, что она напоминает тоал [376, с. 183–184]. Решение проблемы, связанной с индустриями отщепов и пластин в Западной Индонезии, несомненно, имело бы очень большое значение, но при скудости современных данных об этом пока не может идти речи.

Обзор технокомплексов отщепов и пластин в Юго-Восточной Азии, несмотря на все указанные оговорки, позволяет, хотя и с большой долей осторожности, сделать несколько заключений. В настоящее время технокомплекс отщепов и пластин эпохи голоцена обнаружен на Филиппинах, в некоторых районах Восточной и Южной Индонезии, в Австралии. Микропластины и геометрические микролиты найдены только в Южной Австралии и на юго-западе Сулавеси, но можно ожидать, что подобные находки будут сделаны и на Яве. Такой широкий ареал этих находок позволяет предположить, что комплекс отщепов и пластин распространился уже в эпоху раннего голоцена; с ним каким-то образом может быть связано распространение одомашненной собаки. Самое раннее свидетельство о существовании собаки зафиксировано в Австралии; возможно, оно относится к IV тысячелетию до н. э. или ранее [1971, с. 10][24].

Если зарождение технокомплекса сопровождалось диффузией технологии, следует считать, что он оказал влияние на основную технологию островной части Юго-Восточной Азии, несомненно местную по происхождению. Как было показано выше, технология пластин не получила повсеместного распространения в хоабиньской культуре материковой Юго-Восточной Азии, возможно, потому, что там развивалось производство более тяжелых каменных орудий для создания орудий из дерева. Имеется ряд очень существенных различий между технокомплексами хоабиня и технокомплексом отщепов и пластин; одно из них — отсутствие в последнем топоров со шлифованным краем (это не относится к Австралии). Следовательно, можно предположить, что топоры и тесла возникли в неолите на материке, а не на островах, а также что носители хоабиньской культуры занимались расчисткой леса для земледелия, видимо, больше, чем их современники-островитяне. На островах надежные свидетельства о земледелии и одомашнивании животных относятся к IV–III тысячелетиям до н. э.; ранний период технокомплекса отщепов и пластин, возможно, был доземледельческим.

Последним звеном в цепи наших рассуждений будет поиск внешних аналогий пластин и микролитов. Индустрии, которые содержат микролиты, сходные до некоторой степени с тоалской индустрией, комплексами, найденными в Австралии, а может быть, и с яванской индустрией, распространены на всем Индостане и в некоторых случаях датируются уже V тысячелетием до н. э. [435, гл. 3; 531; 986]. Индийские пластины и микролиты более разнообразны по форме, чем в Юго-Восточной Азии. У. Ферсервис считает, что формы, распространенные в Индостане, пришли из Западной Азии и Европы; если это не совпадение, евразийское влияние, видимо, действительно способствовало широкому распространению мелких орудий этого типа в период голоцена. Миграции морем из Индии на Андаманские острова, Суматру и обратно были, конечно, возможны, но никаких определенных заключений на этот счет без дальнейшего скрупулезного изучения проблемы сделать нельзя.

Пластиновидные отщепы и наконечники с двусторонней обработкой, аналогичные некоторым австралийским образцам, существовали в Южной и Центральной Японии приблизительно с 30 000 г. до н. э., индустрии микропластин появились в Южной Японии после 15 000 г. до н. э. [994], а в последующем, керамическом периоде дзёмон встречаются наконечники с выемкой в основании, подобные тоалским и яванским. Микролиты в Японии не найдены, но это не имеет существенного значения; здесь отмечаются наиболее близкие параллели технокомплексу отщепов и пластин островной Юго-Восточной Азии. В настоящее время нельзя сказать ничего определенного о характере связей Японии с Юго-Восточной Азией; возможности контактов, видимо, заслуживают дальнейшего изучения.

Некоторые итоги

Итак, производство каменных орудий в Юго-Восточной Азии началось приблизительно 700 тыс. лет назад с изготовления галечных орудий и отщепов в эпоху среднего плейстоцена. К сожалению, везде, кроме Китая, эти орудия до сих пор обнаруживались вне связи с останками человека, но по косвенным данным они почти наверняка принадлежали Homo erectus. Индустрии этого типа встречаются также к востоку от линии Уоллеса, на Филиппинах и на о-вах Нусатенггара, однако в этих районах их возраст не превышает 40 тыс. лет.

Культурное развитие в Юго-Восточной Азии в позднем плейстоцене и раннем голоцене


В материковой Юго-Восточной Азии технокомплекс хоабиня, важным элементом которого были орудия из гальки, видимо, развивался, начиная с ранних индустрий галечных орудий и отщепов, без перерывов; поэтому время его возникновения невозможно определить точно. К концу плейстоцена стала практиковаться шлифовка рабочего края каменных топоров и, по утверждению ряда авторов, появилась тенденция к возникновению земледелия. На северо-западе Таиланда керамика производилась уже в 7000 г. до н. э., хотя, как и в Японии, наличие керамики еще не означает появления земледелия. Дальнейшее изучение хоабиня, возможно, будет зависеть от исследования современными археологическими методами прибрежных раковинных куч, которые могут больше сказать о человеческой деятельности, чем пещеры и гроты, на которых до сих пор было сосредоточено внимание археологов.

В верхнем плейстоцене индустрии галек и отщепов в островной части Юго-Восточной Азии сменились индустриями, в которых большую роль играло производство маленьких отщепов; 40 тыс. лет назад галечные орудия начали терять свое значение. В эпоху раннего голоцена от Филиппин и Восточной Индонезии до Австралии распространился более прогрессивный технокомплекс отщепов и пластин, но серьезной смены населения не было. Не исключено, что в указанных районах в это время появилась домашняя собака, однако земледелие до начала расселения австронезийцев (5000–3000 гг. до н. э.) неизвестно. Наиболее вероятное место возникновения технологии пластин — Япония, где их документированный возраст — свыше 15 тыс. лет. Хоабинь и технокомплекс отщепов и пластин очень различаются технологически, орудия со шлифованными краями в последнем до сих пор не обнаружены нигде, кроме Австралии. Переходные черты зафиксированы в таких «промежуточных» районах, как Суматра и Тайвань. Причины этих различий, экологические или культурные, в настоящее время выделить трудно. Хоабиньцы, возможно, жили в условиях тропического леса, но индустрии отщепов и пластин обнаружены в таких разнообразных средах — на больших и малых островах, в лесах, саваннах и пустынях, — что обобщение невозможно. Видимо, техника производства пластин распространилась в ходе расселения монголоидов в Юго-Восточной Азии; это, конечно, не относится к Австралии. Впрочем, остается еще много проблем, которые требуют дальнейшего изучения.

Глава III Культура Юго-Восточной Азии и Океании

За последние 450 лет европейским путешественникам и исследователям довелось познакомиться с подавляющим большинством этнических групп, населяющих Юго-Восточную Азию и Океанию. Если допустить, что этническая группа совпадает с языковой (хотя и не абсолютно), то в этом ареале насчитывается около 2 тыс. этнических групп. В настоящее время этнографическая литература только по Океании охватывает почти 20 тыс. книг и статей; лишь в Папуа-Новой Гвинее сейчас ежемесячно публикуется около 300 страниц этнографических исследований. Конечно, сделать обзор всего этого материала невозможно. Мы попытаемся осветить наиболее существенные аспекты современной этнографии: ведь рассмотрение древней истории такого региона, как Тихоокеанский, вне контекста современной этнической ситуации — довольно бессмысленное занятие. Все тихоокеанские общества, за исключением тех, которые развились на базе исторически известных цивилизаций Юго-Восточной Азии и Индонезии, — прямые наследники первобытных.

При описании любой культуры и любого общества необходимо иметь четкое представление о системах родства, механизмах формирования локальных групп и характере ареальной интеграции, которые находят свое выражение в системе социальных рангов (статусов), в политической организации общества, в действии механизмов обмена и данничества, в системе расселения. Археолог не в состоянии абсолютно достоверно восстановить эти элементы структуры исчезнувших обществ. Но уже одно только сопоставление заметок, сделанных первыми европейцами, может многое дать для изучения общей культурной истории региона.

Не всегда, правда, удается найти даже сведения о том, каким было то или иное общество на заре колонизации. А ведь между временем появления первых европейцев на тихоокеанских островах и периодом интенсивной колонизации (XIX–XX вв.) произошло немало существенных изменений. Так, при изучении многих полинезийских обществ, остававшихся не описанными до 20-х годов нашего века (когда начались крупномасштабные исследования, организованные Музеем Б. Бишоп), оказалось крайне трудно отделить заимствования от черт древней, исконной культуры. (Некоторое исключение пока составляют недавно открытые Нагорья Новой Гвинеи, где в течение некоторого времени, видимо, еще можно будет наблюдать жизнь обществ, не испытавших сильного европейского влияния.) Да и первым путешественникам не всегда удавалось увидеть обыденную жизнь островитян: в XVIII в. появление европейского корабля уже было событием, которое сопровождалось множеством необычных, нерутинных действий. Самый наблюдательный исследователь XVIII в., капитан Дж. Кук, писал в) 1777 г. о посещении Тонга: «И для гостей, и для хозяев земли это было великим событием, так что возможности увидеть обычный образ жизни туземцев нам почти не представлялось» [76, с. 166].

Прежде чем перейти к описанию самих обществ, необходимо остановиться на некоторых терминологических вопросах, в первую очередь связанных с системами родства. Родственные связи индивида зависят, по крайней мере в некоторой степени, от того, где он живет, как наследует (или приобретает каким-то иным образом) земельные участки, социальный статус, имущество, с кем вступает в брак, и от многого другого. В большинстве океанийских обществ родство определяется но некоторому особому принципу, хотя этот принцип следует воспринимать как норму — поведения, а не как строгое правило. С точки зрения терминологии общества могут быть поделены на унилинейные и неунилинейные. В первых, преобладающих в большинстве районов Меланезии и Микронезии, люди обоего пола прослеживают свое родство либо по мужской (патрилинейность), либо по женской (матрилинейность) линии. Группа унилинейных родственников, способных проследить свое родство генеалогически, называется линиджем, несколько линиджей связываются узами, закрепленными традицией, в сиб; т. е. сибы также строятся по унилинейному принципу, однако унилинейные связи в них не прослеживаются генеалогически. Два сиба, а иногда и несколько могут объединяться в группировку более высокого порядка, называемую фратрией, а если в обществе две фратрии, они называются (экзогамными) половинами. Линидж — группа кровных родственников — обычно является экзогамным объединением, т. е. члены линиджа не могут вступать в брак друг с другом. В группировках более высокого порядка кровные связи не играют такой роли, как в линиджах, но и они, как правило, экзогамны.

Экзогамия обязательно указывает на то, что локальная территориальная группа состоит более чем из одного линиджа или сиба, поскольку супруги всегда относятся к разным группировкам. Таким образом, в принципе локальная группа в унилинейном обществе состоит из членов линиджа или сиба, их супругов и детей. Такая территориальная родственная группа называется кланом. Клан не следует путать с линиджем, представляющим собой кровнородственную группу[25]. Однако и клан, и линидж — это скорее этнографические модели, нежели реальность; на деле, как будет показано ниже, отклонения от этих идеальных структур дают в конкретных обществах весьма сложные системы.

Неунилинейные общества преобладают в Полинезии и в Юго-Восточной Азии. В Полинезии и в отдельных районах Тайваня родство амбилинейно: каждый человек обладает правом выбора считать свое происхождение по отцу, по матери или но обоим родителям сразу. Соответственно варьирует и право на получение земельного надела и вхождение в ту или иную социальную группу. Принадлежность ребенка к определенной социальной группе обусловливается в какой-то мере местожительством его родителей. Так, если родители живут в группе матери, ребенок также принадлежит к этой группе. Локальная группа в таких обществах в идеале представляет собой не клан, а группу родствен-ников-когнатов, т. е. лиц, связанных кровным родством, как по мужской, так и по женской линии, и свойственников — лиц, родственных по браку.

Другой тип неунилинейного родства, распространенный в Индонезии и на Филиппинах, называется билатеральным, или билинейным (обычно используют первый термин); при установлении происхождения в равной степени учитывается родственная принадлежность обоих родителей. Дж. Мердок считает, что билатеральные общества не имеют ни функционально значимых наследственных групп как таковых (в этом их главное отличие от амбилинейных обществ), ни экзогамных групп [1013, гл. 1]. Относительно независимой единицей является малая семья, сохраняющая из поколения в поколение корпоративную функцию. Когда человек меняет место обитания либо после вступления в брак, либо по каким-то иным причинам, он попросту становится членом той семьи, в которую уходит жить, или создает новую семью, поселяясь на участке впервые расчищенной земли.

Таким образом, системы родства в Тихоокеанском регионе существенно варьируют. Есть системы, которые можно квалифицировать как ранговые, иерархические, причем ранг прямо не коррелирует с родством. В Меланезии кланы нередко делятся на автономные подразделения, не имеющие своих вождей, а кое-где в Микронезии такие подразделения могут образовывать сложную иерархическую систему во главе с верховным вождем. Иными словами, даже между Микронезией и Меланезией, где действует общий принцип унилинейного родства, существуют немаловажные различия. Амбилинейные группы в Полинезии называются рэмэджами; статус индивида в рамках рэмэджа в какой-то мере определяется первородством и старшинством. Лица, занимающие особо высокое положение в обществе, имеют индивидуальные генеалогии: они прослеживают свое происхождение на двадцать поколений и более. Следовательно, можно говорить о том, что в Полинезии получила развитие аристократическая система, не известная ни в Меланезии, ни в Индонезии, ни на Филиппинах. Что касается Микронезии, то там, по-видимому, исходно была известна структура, подобная полинезийской.

В этой главе кратко описываются некоторые общества Тихоокеанского региона. В первых двух разделах, посвященных материковой и островной Юго-Восточной Азии, нам пришлось пойти на существенные обобщения, чтобы как-то сгладить те различия, которые объясняются индийским, китайским, европейским влиянием, а также воздействием ислама на местные общества за истекшие 2 тыс. лет.

Материковая Юго-Восточная Азия

В материковой Юго-Восточной Азии, к которой здесь причисляются южные районы Китая, но не причисляется Бирма, размещается восемь крупных этнолингвистических группировок: народы, говорящие на языках мяо-яо (южные районы Китая, северные районы Лаоса, Вьетнама и Таиланда); народы, говорящие на тайских и кадайских языках; кхмерские народы; народы, говорящие на вьет-мыонгских языках (Вьетнам); тямы (южные районы Вьетнама и Кампучии); малайцы; семанти; сенои.

Пять из этих группировок описываются в данном разделе, а три — в разделе, посвященном народам Индонезии и Филиппин.

На приведенное этнолингвистическое деление накладывается противопоставление горных и равнинных народов [186], которое обусловлено и ареальными особенностями, и самой историей. На пологих морских побережьях и речных равнинах в течение двух последних тысячелетий обитали народы с развитой культурой, хозяйство которых основано на выращивании заливного риса. У индийцев они заимствовали религию, институт царской власти, санскритское письмо и литературную традицию, у китайцев — политическую организацию, систему обмена и торговли. Горные же народы долгое время жили в изоляции, не смешиваясь даже друг с другом. Они занимались подсечно-огневым земледелием, основной их культурой был суходольный рис. В политическом отношении их общества были устроены весьма несложно. Вероятно, противопоставление равнинных и горных народов уходит своими корнями в древнюю историю.

Государства Юго-Восточной Азии, находившиеся под индийским влиянием, не оказали прямого воздействия на общества тихоокеанских островов, и мы упомянем о них лишь вскользь. В начале I тысячелетия н. э. их влияние едва ли распространялось за пределы Сулавеси. На Филиппинах до VII в. китайское и индонезийское влияние было крайне незначительным. Высказывались предположения, что выращивание заливного риса, раз-ведение крупного рогатого скота и обработка металлов — не заимствованные, а архаические, исконные черты культур материковой Юго-Восточной Азии. Это во многом подтверждается новейшими археологическими данными. Что касается образования городов или введения письменности, то оснований относить эти процессы к доиндийскому периоду пока нет.

Основные этнолингвистические группировки на территории Юго-Восточной Азии


Современные народы, говорящие на языках мяо-яо, расселены небольшими обособленными земледельческими группами на Юге Китая, севере Вьетнама, Лаоса и Таиланда. В наши дни культурная общность этих народов практически утрачена, что явилось следствием их разделения на мелкие группы, вызванного китайской и тайской экспансией двух последних тысячелетий. До эпохи династии Хань в Китае (202 г. до н. э. — 220 г. н. э.) мяо и яо жили в нижней части среднего течения Янцзы; все исторически засвидетельствованные перемещения их на север Лаоса, Таиланда и в Хайнань произошли в течение последних 500 лет. Мяо и яо говорят на языках, отдаленно родственных китайскому и, возможно, каким-то бирманским[26]. Вероятно, в период, предшествовавший восточночжоуской экспансии в I тысячелетии до н. э., народы мяо-яо составляли немаловажный компонент этнической структуры Южного Китая. Вообще в истории Юго-Восточной Азии они сыграли далеко не последнюю роль.

Народы, говорящие на тайских и кадайских языках, представляют интерес в связи с австро-тайской гипотезой П. Бенедикта. Обнаружение исторических оснований этого родства было бы существенным вкладом в историю региона. На тайских языках говорят шаны в Бирме, тайцы[27] в Таиланде, лаосцы (лао) в Лаосе и ряд других народов, расселенных на территории вплоть до Южного Китая. История этих народов пока не вполне ясна. Важнейшим периодом экспансии тайцев на юг, в пределы современного Таиланда, был, по-видимому, XIII в. — время наступления монголов с севера. Область наибольшего культурного и языкового расхождения тайских народов — север Вьетнама, а также Гуанси-Чжуанский автономный район и провинция Гуйчжоу в Китае. Возможно, в первобытный период здесь как раз и находился центр расселения — из него в течение нескольких тысячелетий тайцы постепенно, небольшими группами, переселялись на юг [263, с. 4; 841]. Если так, то они действительно ареально близки народам кадай, говорящим на родственных языках и включающим хайнаньских ли и гэлао провинции Гуйчжоу. Из китайских источников следует, что эти народы восходят к лао, жившим, согласно китайской традиции, на территории современных провинций Гуйчжоу, Хунань и современного Гуанси-Чжуанского автономного района около 110 г. до н. э. Лао строили свайные жилища, изготавливали бронзовые барабаны и практиковали пещерные погребения [79].

К народам, говорящим на мон-кхмерских языках, относятся современные моны, которые живут на небольшой территории в устье р. Салуин в Бирме. Родственные им кхмеры подразделяются на равнинных и горных. Равнинные кхмеры Кампучии — потомки носителей культуры заливного риса, расселившихся на обширной территории после падения древнего государства Фунань (это государство возникло, по-видимому, в I в. н. э. и просуществовало до начала VII в., когда его поглотило более крупное королевство кхмеров; наибольших размеров Фунаньское царство достигло, вероятно, к 350 г.). Неизвестно, на каком языке говорили жители Фунаня, но весьма вероятно, что на кхмерском. Любопытно, что в одном из китайских текстов жители Фунаня описываются как чернокожие курчавые люди, живущие в укрепленных городах со свайными жилищами, занимающиеся обработкой земли и выделкой драгоценных металлов (эти наблюдения относятся примерно к 250 г. н. э.).

Горные кхмеры, занимающиеся подсечно-огневым земледелием, обитают на территории Бирмы, Северного Таиланда и Лаоса; кое-где их расселение заходит и на территорию обитания народов, говорящих на вьет-мыонгских языках; эта территория протянулась цепью между долиной р. Меконг и прибрежными районами на юге Вьетнама. Многие горные кхмеры более темнокожи, чем жители равнин, однако неясно, является ли это результатом приспособления к условиям окружающей среды или ассимиляции австралоидного субстрата.

Вьет-мыонгские языки, как и родственные им мон-кхмерские, входят наряду с языками мунда, никобарскими, семанг и сенои в аустроазиатскую семью. По оценке Ж. Дифло, вьет-мыонгские и мон-кхмерские языки разошлись во II тысячелетии до н. э. Прародиной вьетов была, вероятно, долина Красной реки на севере современного Вьетнама; живя там, они со 111 г. до н. о. по 939 г. н. э. находились под властью китайцев. Затем следует период продвижения на юг, заканчивающийся изгнанием тямов из дельты Меконга в XVII в. (государство Тямпа было разгромлено еще в 1471 г.).

Современные тямы населяют часть областей вьет-мыонгской цепи на юге Вьетнама, а также ряд горных районов на юге Кампучии. Тямские языки относятся к огромной австронезийской семье; вероятно, они разошлись с языками народов Индонезии и Малайзии до 1000 г. до н. э. [1362]. Во II в. н. э. на юге современного Вьетнама возникло индианизированное тямское государство Тямпа, которое упоминалось выше. Согласно китайскому источнику конца VI в., жители государства Тямпа строили дома из обожженного кирпича и штукатурили их, кремировали тела умерших и сбрасывали пепел в морские или речные воды. Во главе государства стоял король.

Помимо равнинных тямов существуют еще и горные — тьру, джарай (джараи), раде, Они живут на юге Вьетнама и Кампучии. Некоторые из них сооружают длинные дома на сваях и занимаются подсечно-огневым земледелием. Политические объединения редко выходят за пределы отдельного поселения; во главе поселений в большинстве случаев стоит выборный глава и совет старейшин. У тямов отмечается матрилинейность; вообще в социальном отношении они сильно отличаются от других австронезийцев.

Что касается лингвистической истории материковой Юго-Восточной Азии, то уже с начала нашей эры и вплоть до индийской и китайской экспансий большая часть территории к югу от современной китайской границы была заселена носителями языков — предков современных мон-кхмерских и вьет-мыонгских. В современной Малайзии негритосы-семанги говорят на языке, родственном мон-кхмерским; экспансия тайцев и малайцев отрезала их от носителей других аустроазиатских языков. Австронезийские языки попали на Малаккский полуостров и на юг Вьетнама около 3000 лет назад; в это же время на юге Китая преобладали, по-видимому, языки, родственные тайским, кадайским и мяо-яо [386]. П. Бенедикт предполагает, что тайские и австронезийские языки состоят в отдаленном родстве, однако его гипотеза принимается далеко не всеми лингвистами. На юге современного Китая австронезийских языков нет, равно как нет и никаких исторических свидетельств об их распространении здесь в древности. И все же семь или более тысячелетий назад да юге Китая вполне могли жить носители языков, отдаленно родственных австронезийским. Естественно, что от этих языков, вытесненных впоследствии китайским и тайскими, ничего не сохранилось. Поэтому можно, правда без конкретных доказательств, говорить об австронезийской прародине на юге Китая. А пока научные данные позволяют локализовать прародину австронезийцев в пределах островной Юго-Восточной Азии.

Островная Юго-Восточная Азия

Народы Индонезии, Филиппин и Тайваня в большинстве своем монголоиды; они говорят на австронезийских языках, ведут оседлый образ жизни и занимаются земледелием или рыболовством. Прежде чем перейти к описанию этих народов, следует остановиться на трех этнических группах, несхожих между собой, но восходящих тем не менее прямо к древним австралоидам — охотникам и собирателям. Речь идет, во-первых, об андаманцах, во-вторых, о семангах, которые живут в джунглях Малаккского полуострова, и, в-третьих, о филиппинских негритосах, обитающих на о-вах Лусон, Папай, Негрос и на северо-востоке о-ва Минданао.

Никаких связей между языками названных народов не прослеживается: андаманцы говорят на изолированных языках, семанги — на языке, родственном мон-кхмерским, а филиппинские негритосы — на австронезийских языках. Говорили ли все эти народы некогда на едином языке, неизвестно.

Все негритосы — охотники и собиратели, а андаманцы занимаются, кроме того, и рыболовством. Негритосы живут локальными экзогамными охотничьими общинами, объединяющими 5—10 семей. Жилищем им служат крытые листьями навесы, расположенные вокруг центральной площадки. Стоянки легко переносятся на новое место; причины при этом могут быть самыми различными: экономическая необходимость, ссоры, междоусобицы, несчастные случаи, различные неудачи. Подчас причиной может быть даже поимка какого-нибудь крупного животного: легче перенести стоянку к месту его разделки, чем наоборот.

Охотничьи общины управляются либо по старшинству, либо коллегиально; все группы автономны. Пользование территорией и землей обычно общинное, но некоторые особо ценные деревья могут составлять личную собственность.

В прошлом все негритосы охотились при помощи лука и стрел; семанги относительно недавно заимствовали у соседей стрелометательную трубку. Андаманцы не знают собак[28]. Считалось, что они не умели разводить огонь, но ведь из всех негритосов только андаманцы издавна знали гончарное дело. В наши дни некоторые группы негритосов в Малайзии и на Филиппинах приобретают примитивнейшие навыки обработки земли — они засаживают расчищенные участки земли, но затем до самого сбора урожая оставляют их без присмотра. И хотя все земледельческие приемы, несомненно, заимствуются негритосами у соседних народов, это — любопытный пример перехода от собирательства к систематической обработке земли.

Рядом с семангами в центральной гористой части Малаккского полуострова живут сенои, или сакаи, в антропологическом отношении занимающие промежуточное положение между негритосами и малайцами. Как и семанги, они говорят на языке, родственном мон-кхмерским языкам. Сенои обитают в поселках из длинных свайных домов, где размещаются родственные группы, состоящие из билатеральных малых семей; во главе поселений стоят старейшины. Сенои выращивают суходольный рис и просо [342].

За исключением негритосов, все жители Индонезии, Филиппин и побережья Малаккского полуострова — по языку австронезийцы (естественно, речь не идет о народах, появившихся на этой территории в последние два тысячелетия, и о небольших группах папуасов на востоке Индонезии). Население побережья Малаккского полуострова в настоящее время исламизировано, но джакуны, живущие в южных внутренних районах, сохраняют традиционные верования.

Особенно сложна этническая ситуация в Индонезии — более трехсот этнических групп, населяющих архипелаг, говорят, согласно данным X. Герц, на более чем 250 языках [511, с. 24]. X. Герц различает здесь три типа обществ: 1) земледельческие народы, испытавшие сильное индийское влияние; они занимаются выращиванием заливного риса на внутренних территориях островов; 2) мусульманские народы, обитающие в прибрежных районах; 3) преимущественно языческие племенные группы, населяющие горные районы крупных островов и восточные острова. Наибольший интерес для нас представляют последние. Эти народы живут в центральных районах Сулавеси, на Хальмахере, во внутренних районах Серама, в ряде областей о-вов Нусатеиггара, во внутренних районах Калимантана и некоторых районах Суматры. Если не рассматривать исламизированные народы прибрежных областей, а сравнивать только народы, испытавшие сильное индийское влияние, и язычников, то их противопоставление будет примерно соответствовать делению Индонезии К. Герцом на Внутреннюю и Внешнюю [510, с. 14]. Внутренняя Индонезия — это густонаселенные области на Яве, юге Бали, западе Ломбока; здесь преобладает выращивание заливного риса. Внешняя Индонезия — это территории, на которых практикуется подсечно-огневое земледелие. На Яве, по-видимому, уже в VIII в. была введена ирригация; и сегодня этот плодородный вулканический остров кормит огромное население (в противоположность куда менее густо населенным островам Внешней Индонезии). Население Внешней Индонезии делится на множество мелких разнородных групп [271; 898; 655; 824; 1144; 1420]. До интенсивных контактов с внешним миром все эти группы занимались выращиванием суходольного риса или клубневых и жили небольшими, довольно обособленными поселениями. До начала XIX в. горные и болотистые местности островов были заселены охотниками и собирателями — кубу. Пунаны внутренних районов Калимантана до сих пор объединяются в небольшие охотничьи группы и используют в пищу продукты леса, в частности крахмал диких саговых пальм.

Веранда длинного дома у даяков суши (о-в Саравак)


У народов Внешней Индонезии преобладает билатеральность; лишь на востоке о-вов Нусатенггара и Молуккских островах общества патрилинейны, а на Тиморе и близлежащих островах — матрилинейны. Во главе относительно автономных общин стоят старейшины или вожди, власть которых передается по наследству. Дж. Мердок считает, что в этих обществах фактически нет унилинейности, отсутствуют большие семьи, преобладает моногамный брак с амбилокальным или неолокальным поселением. Подобные же билатеральные общества характерны для ибанов, сухопутных даяков и других народов Калимантана, большинства филиппинских народов, включая негритосов, андаманцев, никобарцев, ями с о-ва Ботель-Тобаго.

Примером может служить общество саравакских улу-ай-ибанов, описанных Д. Фрименом [1013, гл. 5]. Основной единицей социальной организации у них является семья — билек, которая обычно состоит из супружеской пары с детьми, а также бабки и деда — всего шесть-семь человек. Билек является субъектом собственности (в том числе и на землю), которая передается из поколения в поколение. Семья занимает отсек в длинном доме. Один такой свайный дом до 200 м длиной способен вместить до 50 семей. Вдоль одной стороны здания расположены жилые отсеки, а вдоль другой проходят коридор и открытая веранда, на которой в основном и проводят время обитатели дома. Строго говоря, община, располагающаяся в одном длинном доме, не составляет единого целого, поскольку все семьи независимы; тем не менее многие из них связаны узами отдаленного родства, и всеми ими руководит один выборный глава.

Подобное расселение в длинных домах распространено в Индонезии повсеместно, но наиболее типично оно для унилинейных обществ, для которых вообще характерны большие семьи. В билатеральных же индонезийских и филиппинских обществах преобладают небольшие дома для одной семейной пары или большой семьи, хотя, как можно видеть на примере ибанов, длинные дома в таких обществах тоже известны (особенно на Калимантане).

Не подвергшиеся христианизации и исламизации народы Филиппин, так же как и народы Внешней Индонезии, выращивают суходольный рис и клубневые. На всем архипелаге преобладает билатеральность. До испанской колонизации народы Филиппинского архипелага жили маленькими поселками или отдельными хуторами. Так, у субанонов о-ва Минданао отдельные дома до сих пор разделены участками обрабатываемой земли: с освоением новых полей люди перемещаются на новое место. Живут субаноны билатеральными малыми семьями. Эти семьи достаточно автономны и нестабильны. Никаких более крупных родственных групп у субанонов, видимо, нет.

Другой пример — иснеги о-ва Лусон. Их поселки состоят из 2—25 свайных домов; каждый дом принадлежит одной семейной паре. Поселок представляет собой автономную единицу, управляемую главой, статус которого определяется прежде всего богатством, а в прошлом нередко зависел и от преуспеяния в охоте за головами. Индивид может жить в таком поселке или вообще в любом месте, где у него имеются свойственники или родственники.

Подобные же хутора и относительно открытые социальные группы характерны для горных районов в северной части Лусона [387]. Местные жители занимаются поливным земледелием. Ифугао, наиболее полно описанные этнографами, известны своими великолепными террасами по склонам холмов, на которых они выращивают рис (некоторые террасы находятся на высоте 15 м). Плотность населения здесь достигает 250 человек на 1 кв. км, но поселки все равно невелики — несколько свайных домов, в которых живут семейные пары, и хранилища для риса на сваях. Политическая и социальная организация развиты крайне слабо; лидерство основывается прежде всего на богатстве и личных заслугах.

Представить себе, как жили народы Филиппинского архипелага до испанской колонизации, нелегко: испанское влияние за прошедшие века оказалось весьма значительным. Когда в 1571 г. испанцы высадились на северо-западном берегу Лусона, они увидели большие поселки, окруженные полями заливного риса. Испанцы обнаружили, что местные жители владеют письменностью, основанной на индийском письме, заимствованном через Индонезию. Ф. Кисинг полагает, что большинство поселков в глубине островов Филиппинского архипелага возникло именно под влиянием испанского вторжения на побережье, хотя и до 1571 г. небольшие группы уже занимались добычей меди для китайских торговцев во внутренних районах островов. Предположение Кисинга не согласуется, однако, с результатами недавних раскопок на территории расселения ифугао: террасы существовали здесь задолго до прихода испанцев. По мнению О. Бейера, террасы относятся к I тысячелетию до н. э. [118].

На Тайване автохтоны, говорящие на австронезийских языках, живут ныне в центральной и восточной частях острова — западное побережье с XVII в. принадлежит в основном китайцам. Жители Тайваня занимаются подсечно-огневым земледелием: выращивают рис, просо, клубневые. У атаяльцев, обитающих в северной части Тайваня, и у пайванцев, живущих на юге острова, отмечена амбилинейность: ребенка включают либо в материнскую, либо в отцовскую группу, но в течение жизни человек может, если захочет, перейти в другую группу. Жилищами атаяльцам служат дома-полуземлянки. Власть сосредоточена в руках главы патрилинейной группы, таких групп в каждом поселке несколько. Пайванцы живут в крупных поселках. Они до сих пор сохраняют пространные и длинные генеалогии, напоминающие полинезийские. Для всех других автохтонов Тайваня характерна унилатеральность — патрилинейность у бунунов и цоу, матрилинейность у ами. Социальная стратификация крайне слаба, за исключением разве что пайванцев, у которых она, видимо, относительно недавняя.

Многочисленные изменения, происшедшие за последние 1500 лет под влиянием различных цивилизаций, затрудняют реконструкцию исконного, древнего образа жизни западных австронезийцев. Тем не менее американская исследовательница Ф. Купер-Коул считает возможным выделить ряд признаков, которые, по ее мнению, характеризовали древние общества Филиппинского архипелага: вера в могущественных духов, знамения и магию, человеческие жертвоприношения в связи со смертью и погребением важного лица, ритуальный каннибализм, имеющий Целью обретение силы и достоинств жертвы, татуировка (у вои-нов-победителей), шаманизм [271, с. 291]. В 1932 г. австрийский этнограф Р. Хайне-Гельдерн опубликовал результаты своей реконструкции раннеавстронезийской культуры Юго-Восточной Азии и Индонезии, основанной на данных археологии и этнографии. По мнению Р. Хайне-Гельдерна, австронезийцы сооружали свайные дома, выращивали рис и просо, разводили крупный рогатый скот, занимались охотой за головами, строили лодки с балансиром и, возможно, изготавливали лубяную материю. У них могла существовать когнатная система родства, видимо, отсутствовало жесткое наследование социальных статусов, т. е. не было аристократии [690].

Конечно, ко всему сказанному следует подходить с некоторой долей скепсиса — ведь нередко трудно понять, чем обусловлена та или иная распространенная черта культуры: общностью происхождения или позднейшими заимствованиями.

Народы Океании

В Океании большой интерес для историка представляет даже современная ситуация. Занавес над событиями древней истории Океании стал медленно подниматься, начиная с открытия о-ва Гуам Ф. Магелланом в 1521 г. Заключительные географические открытия были сделаны уже в начале XIX в. Однако и при описании древней истории Океании, особенно островов Полинезии и западной части Микронезии, где влияние европейцев стало сказываться очень рано, возникает немало трудностей.

Меланезия

Говоря о Меланезии — области наибольшего этнического разнообразия во всей Океании, — мы будем различать Нагорья Новой Гвинеи и островную Меланезию (в нее включаются и побережья Новой Гвинеи). Такое противопоставление, обусловленное географическими и экологическими факторами, не соотносится, строго говоря, с культурным делением. Правда, горные общества Новой Гвинеи имеют ряд общих отличительных черт, но это связано со спецификой окружающей среды и с тем, что здесь не было австронезийского внешнего влияния. Иначе говоря, население Нагорий Новой Гвинеи состоит из потомков древнейших папуасских групп. Вопрос о том, можно ли в Меланезии четко разграничить папуасов и австронезийцев, весьма важен, но пока на него нет однозначного ответа. В ряде местностей, например на юго-восточном побережье Новой Гвинеи, различия прослеживаются довольно отчетливо. Первые европейцы, побывавшие здесь, отмечали, что австронезийцы светлее папуасов и что женщины у них окружены большим почетом, нежели у папуасов. В других районах, где австронезийцы и папуасы тысячелетиями жили бок о бок и смешивались друг с другом (например, на архипелаге Бисмарка, на Соломоновых островах), различия выявить крайне трудно. Так, на о-ве Бугенвиль папуасы и австронезийцы не противопоставлены ни культурно, ни антропологически [1034, с. 42–43].

Для большинства обществ Западной Меланезии, и австронезийских, и папуасских, характерно социальное равенство, А. Фордж отмечает, что в Западной Меланезии община объединяет в среднем 250 человек [464]. Действительно, при укрупнении общин сразу же усложняются межличностные отношения и легко могут возникнуть иерархические структуры. На Новой Гвинее есть, правда, крупные поселения, но они, как правило, делятся на два (или более) клана, сохраняющих относительную независимость. В ряде местностей по течению рек существуют поселки, насчитывающие и более 1000 человек (например, на р. Сепик или в болотистых местностях на юге Новой Гвинеи), но здесь их образование диктовалось оборонительными соображениями[29].

Нагорья Новой Гвинеи. В Нагорьях, протянувшихся на 1000 км от оз. Паниаи до Каинанту, большинство населения живет в долинах или по склонам гор, поднимающихся на высоту 1300–2300 м [153]. До 30-х годов XX в. о горных народах не было известно почти ничего, хотя они составляют большую часть населения всей Новой Гвинеи и живут в местностях с наиболее благоприятными природными условиями, что способствует развитию интенсивного земледелия. Здесь и самая высокая в Океании плотность населения. Но как ни парадоксально, все это сочетается с крайне неразвитыми в политическом отношении мелкими и нецентрализованными обществами.

В местных обществах счет родства ведется по отцу, преобладают патри- и вирилокальные поселения, а также патрилинейные родственные группы, имеющие особые наименования [1023, с. 204]. Однако эти общества весьма гибки, индивид волен выбирать, к какой группе ему принадлежать. В идеале основная единица здесь — клан, ядром которого является группа мужчин — родственников по мужской линии. Клан включает также незамужних женщин — родственниц по мужской линии, пока они не покидают его, вступив в брак, и жен членов клана, принадлежащих к другим экзогамным линиджам. На деле же многие кланы включают до 50 % мужчин, не связанных родством по мужской линии, а вошедших в состав клана благодаря брачным узам и т. п. [796]. В результате, как пишет М. де Леперванш, образуется группа, объединенная скорее совместным обитанием и трудом, нежели родством [873].

Кланы Нагорий принято описывать как сегментированные группы: в большинстве обществ они подразделяются на более мелкие единицы, члены которых могут жить локально, но могут быть и рассеяны по всей клановой территории. Патрилинейные сибы, составляющие ядро клана, могут, в свою очередь, группироваться в половины или фратрии. У чимбу, обитающих в Восточном Нагорье, несколько фратрий объединяются в территориальные или военные союзы, которые П. Браун называет «племенами» [161; 154]. Правда, примеров такой широкой интеграции Довольно мало. Обычно в общине выделяется человек, обладающий выдающимися способностями. Его называют «большим человеком». Состав отдельных общин, как правило, не полностью соответствует принципу агнатного родства — в гораздо большей мере он определяется перемещениями «больших людей» и их окружения. Таким образом, в основе сегментированной иерархии лежит не генеалогический принцип, и, хотя фратриальные сибы могут восходить к единому мифическому предку, подразделения сибов, за некоторыми исключениями, редко сохраняют родственные связи глубиной более пяти поколений.

Этнолингвистическая карта Новой Гвинеи


«Большие люди» не являются ни выборными главами общин, ни наследственными вождями; при накоплении богатств и завоевании авторитета они опираются на всевозможные связи, как родственные, так и неродственные. «Большие люди» устраивают пышные потлачевидные пиры, на которых присутствующих угощают свининой, помогают бедным юношам уплатить брачный выкуп. «Большой человек» может позволить себе иметь нескольких жен — они ухаживают за принадлежащими ему свиньями, возделывают его поля и самим фактом своего существования умножают его престиж [1164]. В то же время «большой человек» не может чрезмерно эксплуатировать людей из своего окружения, иначе он потеряет авторитет и даже может быть убит. Главное для «больших людей» не накопление богатств, а общественное положение; практически все общества в Нагорьях допускают лишь такое, не очень значительное, отклонение от принципов равноправия. Кое-где, например у маринг, обитающих в районе хребта Бисмарка, нет даже «больших людей» и все решения принимаются коллегиально [1120, с. 286][30].

С точки зрения социальной структуры в целом рассматриваемые новогвинейские общества однотипны. Тем не менее в столь многообразном в экологическом отношении регионе неизбежны и некоторые различия. Так, меланезийцы, живущие восточнее чимбу, строят преимущественно крупные поселки, а у западных народов (расселенных от территории чимбу до Стриклендского ущелья) преобладают хутора[31].

Широкое распространение имеют общинные мужские дома; женатые мужчины ночуют в этих домах, а женщины и дети занимают отдельные жилища, в которых нередко держат и свиней. Примером двух разных типов поселения, где действует принцип разделения мужчин и женщин на время сна, могут служить поселки вабаг в Западном Нагорье и гахуку-гама в Восточном Нагорье, близ Горока [154]. У гахуку-гама все мужчины поселка делятся на два родственных патрилинейных подклана. Жены членов одного подклана и их дети живут на одной половине обнесенной забором прямоугольной территории поселка, семьи второго подклана — на другой. Мужчины, и женатые, и холостые, почуют в одном общинном доме, отгороженном от всей остальной Территории и недоступном для женщин и детей, каждая женщина со своими детьми занимает отдельный дом, и муж остается в этом доме на ночь, когда захочет.

Вабаг живут хуторами. Жилища членов четырех подкланов, локализованных на одной территории, расположены чересполосно. Рядом находятся огороды и церемониальная площадка. Женские дома размещены особенно «беспорядочно», что вызвано требованиями безопасности и необходимостью иметь поблизости корм для свиней, за которыми ухаживают именно женщины. Среди местного населения повсеместно бытует поверье, что постоянные контакты с женщинами оскверняют мужчину, и это, видимо, тоже способствует раздельному размещению полов.

Конечно, возможные варианты расселения в Нагорьях не исчерпываются приведенными примерами, но по ним по крайней мере можно судить о двух диаметрально противоположных принципах организации поселков.

Характерная и повсеместно распространенная черта обществ в Нагорьях, равно как и в островной Меланезии, — организация пышных, хотя и редких, пиров с угощением из свинины. Свинина — главный источник животного белка, в особенности для жителей гор, но свиней забивают редко, и это превращается в сложный ритуал. Так, у цембага (этническая группа, входящая в состав маринг и обитающая в районе хребта Бисмарка) 40 % собранных клубней уходит на откорм свиней, а забивают свиней лишь раз в 8—12 лет по случаю пышных церемоний в честь предков, которым таким образом возносится благодарность за блага, дарованные ими ныне живущим. Следовательно, в течение длительного времени количество свиней растет, а затем резко падает. Главный забой свиней обычно приходится на конец годичного торжества «каико», на которое собирается до 1000 человек.

Многие этнические группы в Нагорьях живут на небольших, четко ограниченных участках; такая территориальная изоляция означает, что в прошлом лишь немногие пути связывали эти народы с народами побережья. Один из важнейших путей проходил, по-видимому, по долине р. Маркхэм. И хотя многосторонний обмен в целом способствовал проникновению товаров с побережья в горы и наоборот, австронезийским поселенцам, постепенно появлявшимся на побережье, не удалось существенным образом повлиять на образ жизни горцев. Гончарство известно лишь на востоке Нагорий; искусство горцев сводится исключительно к раскраске тела — в отличие от этнических групп, живущих по течению р. Сепик, в восточных прибрежных районах Новой Гвинеи, и от массим, которым известна резьба по дереву и изготовление масок.


Различные модели расселения, известные в Нагорьях Новой Гвинеи


Важнейшей культурой в Нагорьях является батат; лишь в ряде районов на границе с индонезийской провинцией Ириан-Джая преобладает таро. Дж. Уотсон, разделяющий общее мнение о том, что батат появился в этих местах после введения его испанцами на островах Филиппинского архипелага и в Индонезии в XVI–XVII вв., полагает, что раньше Нагорья были заселены патрилокальными охотничьими группами, которые, возможно, разводили в небольшом количестве таро и другие менее существенные для них культурные растения. Введение батата, дающего богатые урожаи на высоте 1500–2000 м, где уже не свирепствует малярия и где не приживается таро, привело к настоящему демографическому взрыву, который Дж. Уотсон называет «бататовой революцией». Нынешняя тенденция к патрилинейности и некоторая неустойчивость социальной организации обществ связаны, возможно, с тем, что времени на адаптацию после «бататовой революции» у жителей Нагорий было очень мало [1427; 1428; 1023; 687].

Гипотеза Дж. Уотсона кажется вполне убедительной, но недавно X. Брукфилд и П. Уайт подвергли ее не менее убедительному критическому разбору [156]. Следствием введения батата было, в частности, перемещение населения из малярийных районов в горы и соответственно рост населения. Однако уже после опубликования гипотезы Уотсона археологи обнаружили в долине р. Ваги около горы Хаген свидетельства интенсивного ведения земледелия, относящиеся примерно к 4000 г. до н. э. Об этом речь пойдет ниже, здесь же важно отметить, что культивирование батата, навыки интенсивного земледелия и, возможно, высокая плотность населения уходят в более далекое, нежели сейчас принято считать, прошлое.

В связи с археологическими исследованиями Нагорий также встает ряд вопросов. Археологическая реконструкция гипотетических группировок, которые могли бы соотноситься с современными этническими Группами, в таком районе, как Нагорья, крайне затруднена. Локальные группы могут легко ассимилироваться, менять язык и культуру. Многочисленные территориальные изменения и миграции, даже относительно недавние, подчас остаются невыясненными. Политические объединения необязательно совпадают с языковыми или культурными группировками. Археологи могут авторитетно говорить о бытовавших некогда механизмах обмена, но и эти механизмы не соотносятся прямо с культурными подразделениями. Например, гахуку-гама, по мнению К. Рида, вообще не образуют четко очерченной языковой или социальной группы, нет у них и политического единства [1122]. Они рассматривают себя как обособленную группу постольку, поскольку имеется ряд очевидных различий между ними и соседними народами: эти различия существеннее, чем внутренние расхождения, которыми гахуку-гама позволяют себе пренебречь. Рид замечает: «Можно говорить о том, что единство, характеризующее племена гахуку-гама, — это единство в пределах социально-географической территории, на которой сведены вместе люди, чувствующие, что их связывает между собой нечто большее, чем то, что связывает соседей с ними. Таким образом, группа может быть определена как относительная и динамическая, а не как абсолютная или статическая» [1122, с. 42].

Островная Меланезия. В островной Меланезии по сравнению с Нагорьями Новой Гвинеи наблюдается гораздо большее этническое разнообразие. Это особенно заметно на западе, где небольшие политические группировки концентрируются вокруг «больших людей», реже — вокруг наследственных вождей, а разветвленная сеть обменных связей соединяет многие общины церемониально или экономически. На Новых Гебридах, на о-вах Банкс, Санта-Крус, Соломоновых островах и в архипелаге Бисмарка сосуществуют матрилинейные, патрилинейные и когнатные родственные группы; многообразие подчас просто поразительно. На востоке Меланезии — на Новой Каледонии и Фиджи — напротив, выдерживается патрилинейность, а политическая интеграция более развита и достигает больших масштабов. Ее основой является наследование титулов и статусов.

Культурное многообразие островной Меланезии объясняется как тем, что здесь повсеместно преобладают небольшие изолированные социальные группы, так и историческими факторами — ведь примерно в течение пяти тысячелетий здесь шло взаимодействие австронезийцев и папуасов. Попытки привести все это многообразие к общему знаменателю едва ли могут увенчаться успехом, поэтому мы откажемся здесь от обобщений, а приведем лишь отдельные иллюстрации. На примере нескольких описанных в литературе обществ и районов покажем гетерогенность островной Меланезии и постараемся выявить некоторые закономерности. При этом мы как бы будем двигаться с запада на восток.

Одним из самых влажных районов расселения меланезийцев являются обширные болотистые территории на южном побережье в провинции Ириан-Джая. Здесь живут гордые и независимые асмат, описанные в 60-е годы голландским этнографом А. Гербрандсом [513]. На болотистом острове Коленом обитают кимам [1207]. Большую часть года этот низкий остров бывает затоплен дождевыми потоками, поэтому свои поселки кимам сооружают на искусственных насыпях, поднимающихся прямо из болота. Поселки вмещают до 700 человек, живущих в открытых дневных и закрытых, защищенных от москитов ночных домах. Каждая деревня делится на два ритуально противопоставленных друг другу сектора; каждый сектор включает две экзогамные единицы кланового типа, называющиеся кванда. Кванда объединяет несколько агнатных семейств, каждое из которых селится на отдельном «клочке» суши. Лидерство принадлежит «большим людям»; их престиж во многом определяется периодическими празднествами, которые они, состязаясь друг с другом в щедрости, устраивают для своего окружения. Общество кимам напоминает общества Нагорий Новой Гвинеи. Говорят кимам на папуасском языке. Деление поселков уже описывалось, когда речь шла о гахуку-гама; примеры такого деления будут приводиться и ниже — оно типично для тех районов Западной Меланезии, где вообще есть поселки.

Еще одна иллюстрация — великолепные поселки (на побережье провинции Сепик (Папуа-Новая Гвинея), вмещающие до тысячи человек. Эти поселки состоят из двух рядов длинных большесемейных домов; каждый ряд образует патрилинейную половину [1034, с. 52–56]. Здесь, как и в ряде районов Индонезии, сооружаются свайные жилища; фасадами они обращены на площадку для плясок, на которой ставится один или несколько мужских общинных домов. Дома эти, с высокими остроконечными крышами, красиво украшенные, являются замечательным образцом искусства тихоокеанских мастеров.

Внутреннее деление поселков представляет большой теоретический интерес для археологов; может быть, со временем удастся обнаружить древние истоки этого явления. Заслуживает внимания и разнообразие функций отдельных поселков в ряде районов Западной Меланезии. Так, жители долины р. Тор устраивают не только постоянные, но и временные поселки (последние рядом с участками саговых пальм), а также специальные «гостевые» поселки на границе с соседними племенами и поселения-убежища, в которых люди укрываются от колдовства и магии [1039, с. 18]. Многие народы Нагорий Новой Гвинеи сооружают также специальные поселки для торжеств, связанных с забоем свиней.

До сих пор речь шла о папуасоязычных жителях Новой Гвинеи. Австронезийцы, населяющие отдельные местности по побережьям Новой Гвинеи, с точки зрения социальной организации не выделяются из общей массы новогвинейского населения; вообще, ничто, кроме языковой принадлежности, не отличает их от соседей. Что касается восточного побережья Новой Гвинеи, то некоторые различия между папуасами и австронезийцами были отмечены еще У. Гиллом, но, как бы ни были важны эти наблюдения, различия не всегда четки.

Рассмотрим социальную организацию новогвинейских австронезийцев на примере двух этнических групп, обитающих на юге Новой Гвинеи. Одна из групп патрилинейна, другая — матрилинейна.

Патрилинейная организация общества типична для австронезийцев, населяющих западную часть юго-восточного побережья, матрилинейная — для этнических групп восточной части этого побережья и островов, населенных массим. Наиболее известная патрилинейная этническая группа здесь — моту (район Порт-Морсби). Моту сооружают свайные дома над водой. Поселки моту делятся на несколько кварталов, каждый из которых занимает один патрилинейный клан (идуху). Такие локальные идуху группируются в более крупные нелокальные единицы, также называющиеся идуху. Последние рассеяны по нескольким поселкам. Общей генеалогии они не имеют, тем не менее восходят к одному из кварталов легендарного поселка, из которого вышли предки моту. Идуху возглавляются наследственными вождями, но стать главой всего поселка может человек, обладающий выдающимися личными качествами [625].

Агнатные группы типа идуху известны и у австронезийцев восточных районов Новой Гвинеи [672]; структурно эти группы соответствуют патрилинейным кланам Нагорий Новой Гвинеи. Как и в Нагорьях, родство по мужской линии не является здесь незыблемым принципом. У моту, например, земля может передаваться по наследству и когнатным родственникам (правда, при наследовании особо ценных предметов и дефицитных материальных ресурсов принцип родства по мужской линии соблюдается строго). Такое положение, видимо, вообще характерно для Меланезии, несмотря на очевидное преобладание унилатеральности в целом. Это свидетельствует об определенном практицизме, подразумевающем учет конкретных обстоятельств.

Восточнее ареала расселения массим лежат о-ва Тробриан, широко известные благодаря классическим трудам Б. Малиновского, который работал здесь в годы первой мировой войны. Эти острова сохранили удивительную, пусть внешнюю, первозданность, которая не оставляет равнодушным даже случайного посетителя.

Поселки на Тробрианах состоят из прямоугольных односемейных домов, расположенных вокруг крытых хранилищ для ямса. Поселки делятся на кварталы, в каждом из которых живут со своими семьями мужчины — родственники по женской линии. Локальные матрилинейные линиджи принадлежат, в свою очередь, к четырем нелокализованным экзогамным фратриям. Следует заметить, что, хотя линиджи и другие более крупные социальные группы экзогамны, в пределах поселка экзогамия необязательна: обычно каждый поселок включает два и более неродственных линиджа, между членами которых возможны браки. Это относится не только к о-вам Тробриан, но и ко всей Меланезии. Таким образом, меланезийское общество характеризуется экзогамией в пределах родственных групп и нередко эндогамией в пределах территориальных групп. Это — еще один фактор, способствующий обособленному положению поселков (если только они не столь малы, что заключение браков с жителями других поселков становится необходимостью). Генетическая изоляция, вытекающая из такой ситуации, описана в главе I.

На о-вах Тробриан распространено авункулокальное брачное поселение. Юноша по достижении зрелости должен переселиться из того поселка, в котором он родился, в поселок родственников его матери по женской линии; туда же он приводит затем свою жену. В основном линидже поселка статус главы обычно передается по наследству, и старейшина линиджа становится главой всего поселка. Чем больше у него жен, тем больше его богатство и выше престиж — ведь каждая женщина имеет право на часть Урожая, собираемого ее родственниками на землях родного поселка. Однако власть вождя, или старейшины, редко распространяется за пределы его поселка, даже если несколько поселков и образуют нежесткую иерархию (по имущественному критерию и относительному статусу в системе обмена). Такая локализация власти в пределах однородных социальных группировок типична Для Меланезии (за исключением Новой Каледонии и Фиджи), в отличие от Полинезии и Микронезии с их иерархически устроенными обществами.

В Центральной Меланезии (Соломоновы острова, о-ва Санта-Крус, Банкс и Новые Гебриды) социальное устройство столь же многообразно, как и на Новой Гвинее. Большинство жителей Центральной Меланезии говорят на австронезийских языках, хотя на Соломоновых островах и о-вах Санта-Крус имеются анклавы папуасоязычного населения. Уже в 1891 г. появился фундаментальный труд по этнографии Центральной Меланезии — автор его, миссионер Р. Кодрингтон, описал матрилинейные общества на севере и на юге Новых Гебрид, на о-вах Банкс и Санта-Крус, в ряде местностей южных Соломоновых островов и патрилинейные общества в центральной части Новых Гебрид, на о-вах Малаита, Гуадалканал, Сан-Кристобаль, Уги и Улава (южные Соломоновы острова) [262]. Большинство обществ здесь, как и в Западной Меланезии, невелики и обходятся без верховной власти; правда, у некоторых народов, например у лау, обитающих на северо-востоке о-ва Малаита, существует институт мелких вождей, происходящих из наиболее привилегированных патрилинейных линиджей [763; 262]. Лау устраивают свои поселки на искусственных островках, насыпанных близ берега в большой лагуне острова; аналогичные островки, встречающиеся, хотя и нечасто, в Центральной Меланезии, навели Дж. Парсонсона на мысль о том, что их сооружали полинезийские и микронезийские иммигранты, спасаясь от малярийных комаров [1064; 1065]. У этой гипотезы есть свои сильные стороны, но недавно Э. Чаунинг подвергла ее весьма убедительной критике [248].

Из этнических групп с матрилинейной организацией общества лучше всего описаны, пожалуй, сиуаи, населяющие юго-восточную часть о-ва Бугенвиль. Д. Оливер пишет, что сиуаи живут в поселках, где жилища концентрируются вокруг мужских общинных домов [1033]. Этими поселками управляют «большие люди», постоянно соперничающие друг с другом. В жизни сиуаи, как и многих других меланезийцев, для которых характерна матрилинейность, существенную роль играет вирилокальное поселение после брака. Это означает, что матрилинейные единицы, как правило, не локализованы и принадлежность к такой единице определяет не место поселения после брака (как у тробрианцев), а систему запретов, которым должен следовать человек, место захоронения, тотемные связи и в определенной степени выбор супругов.

Такая ситуация очень типична для Центральной Меланезии, что отмечал еще в 1891 г. Р. Кодрингтон; ясно, что в подобных обществах локальные корпоративные группы не соответствуют описанным выше кланам. Состав локальной группы детерминирован когнатным родством, и нередко право собственности и земельный участок переходят от отца к сыну, хотя они принадлежат к разным линиджам.

Аналогичные процессы могут происходить и в патрилинейных обществах. Это показал X. Шеффлер в своем анализе структуры общества на о-ве Шуазёль. Население этого острова живет в хуторах, которые в прежнее время обносились рвом и частоколом для защиты от внешних врагов. Ядро общины составляют мужчины — родственники по женской линии. Поселение после брака, как правило, вирилокальное. Однако многие мужчины получают земельные участки именно благодаря вступлению в брак, а дети могут становиться полноправными членами материнской родственной группы. Исходя из этого, X. Шеффлер считает общество на о-ве Шуазёль амбилинейным: ребенок может входить как в родственную группу отца, так и в группу матери, но не в обе сразу (правда, в большинстве случаев дети живут с отцовскими родичами) [1187]. Очевидно, многие из меланезийских обществ, квалифицируемых как унилинейные, устроены именно таким образом; этнографам просто не удалось пока выявить этого. Что же касается жителей о-ва Шуазёль, то на вопрос Шеффлера, как у них определяется родство, отвечали: «Наши правила не слишком жестки. Главное — найти способ жить хорошо, а все остальное — просто слова» [1187, с. 299]. Это дало основание Шеффлеру утверждать, что нормы поведения жителей о-ва Шуазёль — всего лишь риторические приемы, с помощью которых люди оправдывают свои собственные действия и одобряют или осуждают действия других. Если это так, то трудно себе представить, как принципу матрилинейности в будущем удастся вообще устоять против правил патрилинейного общества.

Жители о-вов Санта-Крус связаны между собой сложной и не совсем обычной системой обмена. В этом обмене участвуют и полинезийцы с о-ва Таумако, входящего в группу о-вов Дафф, и меланезийцы с о-вов Риф, Утупуа и Ваникоро [315][32]. На о-вах Санта-Крус большинство обществ — матрилинейные, однако имеются также патрилинейные и когнатные группы. В матрилинейных обществах поселение после брака вирилокальное, как у сиуаи; поселки делятся на кварталы, в каждом из которых живет группа мужчин — родственников по мужской линии и имеется собственный мужской дом. Лидером становится сильнейший из нескольких постоянно соперничающих претендентов. Заключение браков регулируется нелокализованными экзогамными матрилинейными родственными группами (половинами или фратриями). Во главе общин стоят «большие люди», что типично для Меланезии вообще. Пояса из красных птичьих перьев служат здесь универсальным эквивалентом. Накопление таких поясов считается не только способом приобретения престижных предметов, но и весьма прибыльным делом. В прежние времена статус «большого человека» определялся также тем, сколько наложниц он мог привести в общинный мужской дом; женщины, обычно с о-вов Риф, выменивались па те же самые пояса из красных перьев.

С точки зрения социальной структуры общества о-вов Банкс и Новых Гебрид в целом очень напоминают общества Соломоновых островов и о-вов Санта-Крус. В северной группе этих островов на основе института мужских домов возникают иерархические мужские общества, такие, например, как сукве на о-вах Банкс. Члены общества сукве и других подобных обществ повышают свой престиж по мере продвижения с низших ступеней на более высокие. Повысить свой статус член общества может также с помощью подарков или примитивных денег (в качестве денег нередко выступают туго закрученные свиные нижние клыки), которые он вручает членам общества, находящимся на той ступени, на которую сам хочет подняться, или еще выше. В подобных обществах люди, которые занимают высокое положение, умножают свое богатство, постоянно получая подарки и примитивные деньги от членов, стремящихся подняться по иерархической лестнице. Дома, в которых живут члены сукве, называются гамаль; они сооружаются на облицованных камнем платформах, а внутри разбиты на отдельные помещения — для каждой ступени общества. Женщины и дети не могут входить в подобные общества. У матанават, обитающих на севере о-ва Малекула, член иерархического общества, поднявшийся на более высокую ступень, приносит в жертву до 1000 свиней. У некоторых свиней матанават удаляют верхние клыки, чтобы они не мешали росту нижних; нижние же, вырастая, могут трижды закручиваться кольцами. В прошлом при продвижении члена общества на более высокую ступень матанават приносили в жертву незаконнорожденного мальчика [651, гл. 1].

Подобные иерархические общества с их сложными ритуалами фактически представляют собой осознанный способ регулирования тех материальных средств, с помощью которых у других народов приходят к власти «большие люди»; богатство и личные достоинства человека остаются и здесь важными факторами успеха.

На Новой Британии, о-вах Банкс, на севере Новых Гебрид и кое-где на Новой Каледонии до христианизации существовали так называемые тайные общества (тайными они были только для женщин и детей). Посвященные собирались в уединенных местах, и совершали особые ритуалы; надев затейливые головные уборы и громко крича, члены общества делали вид, что в них вошли духи, чем наводили ужас на женщин и детей. Обряд инициации нередко был весьма жестоким. Если же какая-нибудь женщина имела несчастье случайно увидеть этот обряд, ее могли заживо зарыть в землю. Функции подобных тайных обществ остаются неясными. Религиозной мотивации они практически не имели, и, по-по-видимомуих можно рассматривать как специальный институт для соблюдения общественного порядка и укрепления статуса мужчин в обществе. В таких обществах, как тамате и кват на о-вах Банкс и на севере Новых Гебрид, продвинуться от низших рангов к высшим могли только лица, обладавшие достаточным состоянием, и, таким образом, высокому положению в тайном обществе соответствовало столь же высокое положение в социальной структуре в целом.

На Новой Каледонии и на Фиджи родство почти везде патри-линейное. Новая Каледония в прошлом никогда не имела интенсивных контактов с внешним миром, в связи с чем представляет особый интерес для историков. Некоторыми чертами внешнего облика новокаледонцы близки австралийским аборигенам; 2–3 тыс. лет назад Новая Каледония, несомненно, была связана с Фиджи и Новыми Гебридами, однако загадочное отсутствие собак и свиней, бросившееся в глаза первым европейцам, которые побывали здесь, указывает на длительную изоляцию. Языки, на которых говорит население Новой Каледонии, и языки о-вов Луайоте (полинезийский язык о-ва Увеа в данной главе не рассматривается) — явно австронезийские, однако никаких внешних генетических связей для этих языков установить пока не удалось.

В центральной части восточного побережья Новой Каледонии в первой половине нашего века работал М. Ленхардт. Вот как он описывал поселки новокаледонцев. К круглому мужскому дому (для мужчин одного линиджа) примыкали дом вождя и прямоугольные дома-мастерские. Вокруг этого центрального комплекса построек группировались небольшие круглые семейные жилища. Центром поселка являлась расчищенная церемониальная площадка прямоугольной формы, по ее краям росли кокосовые пальмы и разные декоративные деревья. Середину церемониальной площадки во время ритуала занимали члены патрилинейного линиджа (сиба) данного поселка, а по краям площадки располагались группы, связанные матрилинейными узами с землевладеющей патрилинейной группой [870, гл. 1].

Патрилинейные группы были экзогамными; их внутренняя иерархия определялась старшинством, которое устанавливалось не обязательно генеалогически: в ряде случаев в одну группу объединялись неродственные линии.

Разросшиеся кланы могли делиться на части, и новые линии норой расселялись на новой территории; узы кровного родства в этих случаях сохранялись благодаря распространенному здесь членению общества на половины и фратрии. Вождем клана становился обычно самый старший мужчина (старшинство определялось возрастом, а не первородством) старшей ветви клана. В ряде мест, особенно на о-вах Луайоте, возникали и иерархии политических рангов. Однако обычно при вожде имелся и совет старейшин. Многие обязанности вождя носили ритуальный характер, считалось, что они направлены на поддержание благополучия всего клана [629]. Проблемы землепользования находились в ведении отдельного лица, так называемого «хозяина земли», военными действиями руководили жрецы и специально выдвигавшиеся военные вожди. Некоторым вождям удавалось завоевать реальную власть. Так, в 1842 г. Тоуру, вождь с о-ва Иль-де-Пен, подчинил себе юго-восток Новой Каледонии и заставил местных жителей платить ему дань. Подданные должны были приближаться к Тоуру на четвереньках — подобный способ воздаяния почестей напоминает традиции тонганского и других стратифицированных полинезийских обществ [30, с. 27]. Таким образом, кое-где на Новой Каледонии политическая интеграция достигала уровня, промежуточного между западномеланезийским и полинезийским.

На Фиджи, как и на Новой Каледонии, преобладали и продолжают преобладать компактные поселки. Каждый поселок состоит из одного или нескольких предельно крупных линиджей (явуса), обычно включающих около 100 человек, во главе с наследственным вождем, принадлежащим к старшей ветви линиджа. Явуса — землевладельческая единица; в явуса входят несколько матангали, иерархизованных по старшинству происхождения (по мужской линии); каждая матангали, в свою очередь, состоит из нескольких токатока разного ранга — объединений нескольких патрилинейно связанных больших семей [1019; 1020].

Наиболее подробно социальная организация фиджийцев описана М. Салинзом [1163], работавшим на о-ве Моала, расположенном между о-вом Вити-Леву и группой островов Лау. Традиционно о-в Моала делился на три территориально разграниченных вождества; в каждое вождество входило несколько поселков; патрилинейно связанные большие семьи занимали отдельные кварталы поселка, расположенные вокруг центральной церемониальной площадки, на которой находились мужской дом и дом вождя. Одна большая семья была расселена в нескольких домах (каждый — для малой семьи) с одним общим кухонным домом. Несколько больших семей составляли локальную единицу (тока-тока) с общим правом на землю. Токатока объединялись в матангали, а последние — в явуса. Один из явуса мог включать всех патрилинейно родственных мужчин поселка, однако генеалогические связи соблюдались не особенно тщательно, и порой отдельные родственные группы формировали более крупные объединения уже не на основе родства, а на основе единого места обитания. Все локальные явуса объединялись затем в четыре нелокализованные единицы, также называвшиеся явуса, которые охватывали уже весь остров Моала. Кроме того, население острова делилось на две экзогамные половины. На Фиджи, как и в Полинезии, система генеалогических статусов способствовала складыванию в XIX в. института централизованной власти вождей и развитию более высокой, нежели в Западной Меланезии, степени политической интеграции.

Деление общества на явуса и статус этих последних на всех островах Фиджи поражает своим единообразием — по крайней мере если сравнивать фиджийскую ситуацию с западномеланезийской. На о-ве Вити-Леву насчитывается более 600 явуса; некоторые, по преданию, происходят из легендарной местности в горах Каувадра на северо-востоке Вити-Леву, о происхождении других сведений нет. Э. Гиффорд считает, что явуса, не имеющие преданий о своем происхождении, ведут начало от первопоселенцев острова, а явуса, считающие своей родиной горы Каувадра, — потомки тех, кто пришел на остров примерно в 1600 г. н. э. г 517]. Пока трудно оценить, насколько верно это предположение (мы вернемся к этому вопросу в главе VIII).

Меланезийские общества, за исключением фиджийского и новокалендонского, характеризуются необычайным разнообразием «типов (при очень небольших размерах занимаемой ими территории) и крайней неразвитостью политических объединений, выходящих за рамки отдельных общин. Меланезийские общины структурно однотипны и относительно независимы, в то время как структура поселков и территориальная организация населения островов явно варьируют от местности к местности. Во всей Меланезии, за исключением Фиджи и Новой Каледонии, у власти стоят «большие люди», однако кое-где существует и институт наследственных вождей (кстати, недавно была описана весьма сложная система вождества на уровне поселка у мекео, живущих в восточных районах Новой Гвинеи [672]). При этом ни одному из западномеланезийских вождей никогда не удавалось стать во главе таких крупных объединений, какие известны в Полинезии или Микронезии. Это не значит, что «большие люди» и мелкие вожди — правители одного и того же типа или что, например, общество сиуаи на о-ве Бугенвиль с его постоянно соперничающими между собой «большими людьми» может быть сопоставлено с эгалитарными обществами Нагорий Новой Гвинеи.

Меланезийские системы обмена. Меланезийский обмен — совершенно необычное явление. Во-первых, во многих районах Меланезии существует специализация по труду: одни этнические группы занимаются преимущественно рыболовством, другие — гончарством, третьи — выращиванием таро и т. д. Для того чтобы обеспечить себя всем необходимым, общине нередко приходится вступать в обмен с другой, подчас совершенно чуждой.

Во-вторых, меланезийский обмен — это в большой степени индивидуальное дело; нередко он осуществляется между двумя партнерами непосредственно или с отсрочкой во времени, причем партнеры могут быть, а могут и не быть в родстве между собой. Разумеется, из этого не следует, что обмен совершается только индивидуально, известны и большие торговые партии, но в Целом меланезийский обмен, по крайней мере на западе, отличается, скажем, от полинезийского. На небольших островах Полинезии с их этнически однородным населением все общины имеют, как правило, доступ ко всем необходимым материальным ресурсам; внутриплеменное подобие обмена идет путем периодического сбора и последующего перераспределения продуктов; этим обычно ведает вождь. Единственное исключение составляла Новая Зеландия, где обменом были охвачены большие территории и система характеризовалась наличием промежуточных звеньев, столь типичных для Меланезии.

В целом же в Полинезии преобладает перераспределение продукта (в наиболее стратифицированных обществах — гавайском, возможно, таитянском — оно приближается к чему-то вроде сбора дани в пользу вождя). В Меланезии же перераспределение, всегда осуществлявшееся особым центром, не выходит за сферы влияния «больших людей»; в Западной Меланезии обмен основан, как правило, на «партикуляристской, концентрирующейся вокруг предприимчивых людей, но не строго централизованной сети контактов» [1198, с. 68, 89]. Несомненно, прибыль является в Меланезии важным мотивом обмена; идея прибыли определяет и поведение «больших людей», и наличие первобытных денег, также контролируемых «большими, людьми»[33].

Наиболее известный обменный цикл в Меланезии — система кула в районе расселения массим. Кула очень подробно описана в этнографической литературе, поэтому ограничимся лишь краткими обобщениями. Кула основывается на системе партнерства, при которой группа жителей одного острова на лодках добирается на другой, соседний (при этом перемещения с острова на остров никогда не происходят одновременно по всей группе, включенной в обменный цикл). Партнеры обмениваются предметами как повседневного употребления, так и неутилитарными, например браслетами и ожерельями из раковин. Последние переходят с острова на остров строго регламентировано, что и обеспечивает единство системы обмена. Обычно наибольшее число партнеров по обмену имеют «большие люди», которые чаще получают во временное пользование наиболее ценные и престижные предметы. Многие из обществ, участвующих в обменном цикле, живут в бедной природной среде и специализируются на каком-то одном занятии. Например, на о-вах Амфлетт, где запасы пищи всегда очень скудны, необходимые продукты вымениваются на горшки, которые местные жители изготавливают из глины, получаемой, в свою очередь, с о-ва Фергюсон. Кула служит тому, чтобы необходимые предметы попадали туда, где они больше всего нужны, но эта система выполняет еще важную и сложную общественно-регулирующую функцию[34]. В целом кулу можно рассматривать как весьма сложный ритуал, связанный с магическими представлениями и учитывающий индивидуальные статусы.

Еще один пример меланезийского обмена — большие торговые экспедиции лакатои[35], организуемые западными моту [1203]. Моту — рыболовы и гончары, живущие, как уже говорилось, в районе Порт-Морсби. В прошлом один раз в год они совершали плавание в залив Папуа, где выменивали свои гончарные изделия на саго и новые корпусы лодок. Инициаторами таких экспедиций бывали обычно простые общинники[36]. Каждый год в конце сезона юго-восточных пассатов (сентябрь — октябрь) моту снаряжали несколько лакатои — огромных катамаранов до 20 м в длину и 16 м в ширину, с закрытыми постройками на палубе. Катамараны вмещали до 1600 глиняных горшков или до 30 т саго. Суда двигались вдоль берега на северо-запад. Примерно через три месяца они возвращались, подгоняемые северо-западным муссоном.

Поскольку в этом обмене участвовало несколько языковых групп, существовал особый торговый язык. Моту не только устраивали экспедиции лакатои, но и активно обменивались с папуасоязычными группами коита и коиари, жившими в некотором отдалении от побережья; со временем многие коита переселились в поселки моту [626].

В Меланезии существует также система обмена, сочетающая далекие экспедиции, как это было принято у моту, и передачу предметов на небольшие расстояния (как в системе кула); эта система обмена охватывает сотни поселений, расположенных на огромном пространстве — от западной оконечности Новой Британии, через острова пролива Витязя, до северо-восточного побережья Новой Гвинеи, между районами Маданг и Моробе. В этой системе механизмы обмена очень сложны: в нем участвуют сотни общин, каждая из которых имеет свою культуру и обитает в разных природных условиях; выращенные на внутриостровных территориях клубневые вымениваются на рыбу, кокосовые орехи, гончарные изделия. Посредниками в обмене выступают три группы «купцов»-мореходов: жители о-ва Билибили (в заливе Астролябия), о-вов Сиасси (к югу от о-ва Умбой в проливе Витязя) и о-вов Тами (в северной части залива Хьюон). Эти мореходы делят всю территорию, на которой осуществляется обмен, на три сферы. Языки сиасси и тами некогда служили лингва-франка большинству этнических групп, участвующих в обмене. Хотя ни одна этническая группа и не контролировала всей системы обмена в целом, нередко получалось, что обсидиан из наиболее удаленной от побережья части п-ова Виллаумез Новой Британии, постепенно поднимаясь в цене, переходил с острова на остров и, наконец, оказывался на Новой Гвинее. Обсидиан был лишь одним из немногих предметов обмена; Т. Хардинг писал, что жители Новой Гвинеи обменивались живыми свиньями, собачьими зубами, луками и стрелами, плетеными мешками, гончарными изделиями, таро [644]; жители островов в проливе Витязя, со своей стороны, доставляли для обмена свиные клыки, живых собак, циновки, дисковидные бусы, бетель, красную охру и саго. В основе системы лежал уже описанный выше общемеланезийский механизм партнерства с обменом, опосредованным во времени. Каждая группа, включенная в обмен, получала недоступные ей иным образом вещи.

Как и в системе кула, в обменном цикле жителей островов пролива Витязя обмен не только способствует более равномерному распределению материальных ресурсов, но и выполняет регулирующую функцию. Так, у сиасси «большие люди» для укрепления своего престижа устраивают пышные потлачевидные пиры, но их острова очень бедны, и только обмен дает им возможность получить необходимое количество свиней и таро. Учитывая, что сиасси в качестве посредников играют значительную роль в системе обмена, можно предположить, что именно они были инициаторами создания этой системы в своем районе — ведь сиасси выгадывают от обмена больше, чем жители основной территории Новой Гвинеи. Кроме того, лодки у сиасси и тами гораздо лучше, чем у их соседей. Ко времени первых контактов с европейцами описываемая система уже успела выйти за рамки чисто потребительского обмена, служившего своеобразным экологическим рычагом, поэтому сейчас перемещения обмениваемых продуктов не всегда можно объяснить только экономическими и экологическими причинами. Например, занятие гончарным делом не находится в прямой зависимости от наличия запасов глины; при острой необходимости многие группы, участвующие в обмене, могли бы сами изготавливать глиняную посуду, но этого не происходит потому, что проще ввозить, чем производить. К тому же некоторые группы, специализирующиеся на гончарстве, приобрели репутацию людей, посвященных в тайны ремесла, что обеспечивает соблюдение их интересов: они могут, например, запретить женщинам, уезжающим после замужества в другое место, заниматься гончарством там. Жители других поселений хорошо знают, что нарушение монополии на гончарство может повлечь за собой неприятные последствия и стать поводом для конфликтов.

Системы обмена, объединяющие большое число равноправных общин, члены которых зачастую и не подозревают о масштабах этого процесса, — одна из характернейших черт меланезийского образа жизни. Помимо, описанных выше, в Меланезии есть и другие системы, например на Соломоновых островах и Санта-Крус [1325; 968; 315], на южном побережье Новой Гвинеи [723], на севере Новых Гебрид [651]. Сложная система обмена существует на о-вах Адмиралтейства: в ней участвуют три совершенно разные этнические группы, живущие одна в глубине острова, другая — в прибрежной зоне и третья — у самого моря [1198]. Широко распространен обмен и в Нагорьях Новой Гвинеи: вымениваются каменные топоры, свиньи, соль, раковины, перья и даже женщины. У цембага, например, внешние браки нередко способствуют укреплению и родственных, и обменных связей: цембага обменивают соль на свиней, раковины, рабочие и свадебные каменные топоры.

Говоря об обмене, необходимо коротко остановиться на денежных эквивалентах. В Меланезии, в частности в ее западной части, вещи и услуги могут «оплачиваться» различного рода деньгами. Примитивные деньги, как правило, изготовляются из дефицитных материалов, поэтому их массовое производство невозможно. Такие деньги имеют хождение не только в сфере обмена. Ими может быть внесен выкуп за невесту, возмещен тот или иной ущерб, даже убийство человека, они используются в различных односторонних платежах, даются в залог под проценты (последнее практикуют «большие люди» как один из способов увеличения своего богатства)[37].

Деньгами в Меланезии могут служить и раковинные диски, нанизанные на веревку, которые хранят свернутыми в моток (например, у толаи, живущих на Новой Британии), и пояса из алых перьев (на о-вах Санта-Крус), и раковины каури (в Нагорьях Новой Гвинеи). Валютой Новых Гебрид были свиньи, ценность которых определялась степенью закручивания нижних клыков. Да о-ве Маэво в специальных курных домах хранились закоптелые циновки — чем больше был слой копоти, тем выше ценность циновок. Циновки оставались на одном и том же месте, менялись лишь их владельцы. Как показывают специальные исследования, многие меланезийские денежные системы основываются на сложных представлениях о ценности и прибыли.

Материальная культура Меланезии. С точки зрения различий в материальной культуре Меланезия может быть разделена на три области — Нагорья Новой Гвинеи, побережья Новой Гвинеи и островная Меланезия (до Новых Гебрид, Новой Каледонии и о-вов Фиджи). Конечно, эти области, реально образующие непрерывную цепь, трудно четко разграничить. Ряд характерных черт присущ культурам и новогвинейских побережий, и островной Меланезии (за исключением о-вов Фиджи, материальная культура которых во многом схожа с западнополинезийской). Это охота за головами со всеми ее атрибутами и ритуалами, производство и хождение примитивных денег, изготовление сложных масок, обычай деформации черепа (на юге Новой Британии я на юге Малекулы), изготовление трещоток из рога, барабанов, обтянутых кожей, боевых щитов, обычай жевания перца бетеля с орехом арека[38]. Конечно, многие из перечисленных черт обнаруживаются лишь в отдельных местностях побережий Новой Гвинеи и островной Меланезии; кроме того, известно большое число локальных особенностей — например, использование стрелометательных трубок на юго-западе Новой Британии или применение простого ткацкого станка (типа юго-восточноазиатского) на о-вах Санта-Крус, Банкс и некоторых ближайших островах из группы Каролинских (Микронезия).

Гончарство также распространено не повсеместно, а лишь в отдельных районах. Варьируют и типы жилищ: круглые в ряде местностей Нагорий Новой Гвинеи и на Новой Каледонии, прямоугольные, преобладающие почти везде, и, наконец, длинные, до 50 м, на побережье Новой Гвинеи в районе дельты р. Флай. Предпринимались попытки объяснить разнообразие материальной культуры и художественных стилей перемещениями групп населения, происходившими в разное время. Некоторые аспекты этнической истории Меланезии будут рассмотрены в главе VIII.

В материальной культуре о-вов Фиджи меланезийские черты сочетаются с полинезийскими. Так, в фиджийской деревянной скульптуре предпочтение отдается не раскраске дерева (как в искусстве меланезийцев), а более тщательному выполнению отдельных элементов резьбы и обработке поверхности; фиджийские антропоморфные изображения, сосуды и палицы более всего напоминают полинезийские. Восточнее Новой Каледонии и Новых Гебрид едва ли можно увидеть что-либо, хотя бы отдаленно напоминающее живую, выразительную деревянную резьбу и сложные маски Западной Меланезии; фиджийское и полинезийское искусство менее экспрессивно и броско.

Мы не будем подробнее останавливаться на материальной культуре. Отсутствие исчерпывающих археологических данных не позволяет интерпретировать наблюдаемое распределение черт материальной культуры, так как сложные механизмы заимствования, сохранения и утраты одних и тех же культурных черт делают диахроническое описание миграций и взаимных влияний практически невозможным. К тому же материальная культура отдельных районов и областей Меланезии описана не всегда адекватно; в нашу задачу входит лишь общий ее обзор.

Микронезия

Микронезия [8; 10; 957; 1034] включает 2500 островов, общая площадь которых составляет всего 2000 кв. км. В Микронезии можно выделить восемь взаимосвязанных этнолингвистических групп: 1) чаморро (Марианские острова); 2) палауанцы; 3) япцы; 4) население восточных Каролинских островов (Понапе, Кусаие и соседних островов); 5) население западных Каролинских островов (от Улити до Трука); 6) население островов, лежащих в юго-западной части Микронезии (Тоби, Сонсорол, Пуло-Анна, Мерир); 7), маршалльцы; 8) гилбертцы.

Большинство островов, населенных этими народами, представляет собой атоллы, за исключением Марианских островов, Палау, островов Яп, Трук, Понапе и Кусаие. В группе Маршалловых островов и о-вов Гилберта расположено несколько приподнятых атоллов.

Многие микронезийские общества матрилинейны; патрилинейность бытует на о-ве Яп и на юго-западе Каролинских островов; гилбертцы живут когнатными родственными группами, аналогичными полинезийским [556]. Дж. Мердок и У. Гудэнаф описали матрилинейное общество, существующее на о-ве Трук и близлежащих островах в центральной части Каролин [1016]. 16 вулканических островов расположены здесь в лагуне диаметром около 65 км. На о-ве Трук — до 40 матрилинейных экзогамных сибов; сибы не локализованы: они представлены также на соседних островах — вплоть до о-ва Лукунор на востоке и о-ва Пулуват на западе. Поселки концентрируются вокруг локализованных матрилинейных уксорилокальных линиджей и объединяются в районы, находящиеся под властью вождей, которые происходят из наиболее знатных линиджей (обычно это линиджи, обладающие самыми большими земельными угодьями).

Матрилинейные общества характерны для большинства Каролинских островов, известны они и на Палау, причем брачное поселение здесь может и не быть уксорилокальным. В прошлом на некоторых островах имелись различия в статусе вождей; на многих островах устанавливались иерархические вождества, подобные полинезийским [875].

Центром наиболее четко оформленной социальной и политической системы в Микронезии был и до определенной степени остается о-в Яп. Остров делится на 8 районов, в каждом из которых живет по нескольку неродственных и фактически автономных патрилинейных линиджей. Существует иерархия этих линиджей; вожди района происходят из самого высокопоставленного линиджа. Уникальность ситуации на Япе состоит в том, что на острове есть две касты; линиджи и поселки различаются по принадлежности к той или другой. Браки между представителями этих каст строго запрещены [84]. Люди низшей касты, занимающиеся ремеслами, строят свои поселки в глубине острова; высшая каста живет в прибрежных районах, пользуясь трудом и продуктами труда населения внутриостровных поселков. Вся земля принадлежит высшей касте, в жизни которой относительно меньше общественных и религиозных ограничений. Итак, на о-ве Яп существует не только иерархия патрилинейных линиджей, но и их четкое бинарное противопоставление и территориальное разделение. На патрилинейную организацию на Япе накладывается система матрилинейных сибов, которые, по-видимому, не ограничены кастовыми рамками. Роль сибов в общественной жизни не очень значительна — они лишь в некоторой мере могут влиять на избрание вождей в каждом из восьми районов острова. Такое положение противоречит гипотезе о том, что две касты острова возникли вследствие двух сепаратных миграций; пока решить проблему происхождения каст трудно.

Цепь островов в западной части Каролин (на всех этих островах общества матрилинейны), протянувшаяся на 1100 км от Япа до Намонуито, в прошлом была одной из самых крупных во всей Океании систем ареальной интеграции (некоторые черты этой интеграции сохранились до наших дней). Центром системы являлся район Гагиль на Япе; действие всей системы регулировал верховный вождь этого района. Раз в два-три года с островов Намонуито, Пулусук и других через Волеаи и Улити посылались в Гагиль дары и дань. Оттуда отправлялись ответные дары. Таким образом, можно говорить о существовании дарообмена, который контролировался вождем Гагиля. Некоторые исследователи называют интегральную систему на этих островах «япской империей». Каждый матрилинейный линидж на о-ве Улити подчинялся патрилинейному линиджу из района Гагиль, матрилинейный линидж на Волеаи — линиджу на Улити, и так далее по всей цепи островов до о-ва Намонуито. Приказания с Япа передавались с острова на остров, а в обратном направлении таким же способом передавалась дань: кокосовое масло, плетеные веревки и шнур, паруса и циновки, плетенные из волокон пандануса (в качестве даров и подношений духам посылались и другие вещи). Все острова, с запада на восток, образовывали непрерывную иерархию, вершиной которой был Яп. Браки между представителями высшей касты Япа и жителями других островов были строго запрещены; когда жители других островов попадали на Яп, они причислялись к низшей касте. Однако на всех островах, кроме Япа, не было эндогамной кастовой организации.

Почему именно Яп занимал такое исключительное положение? Это остается загадкой. Ведь в культурном отношении указанные острова гораздо ближе к о-ву Трук, откуда, по-видимому, и шло их заселение. Поддержанию описанной системы способствовали также религиозные представления и страх перед колдовством, причем на Япе явно были все возможности для раздувания этих чувств и, таким образом, укрепления «империи».

По-видимому, первичной функцией этой системы (как и цикла кула в Меланезии) было обеспечение островов, бедных растительными и животными ресурсами, всем необходимым. Эту экономическую функцию система выполняла вполне успешно, и. возможно, положение того или иного острова в существовавшей иерархии отражало степень его экономической зависимости от соседей [9; 874; 876]. Однако происхождение «япской империи», так же как и цикла кула, остается неясным. Представляется значительным тот факт, что основная часть Микронезии (Маршалловы острова, о-ва Гилберта и Каролинские острова восточнее Япа) в языковом отношении тесно связаны с Новыми Гебридами — самыми восточными из островов Меланезии, на которых известна матрилинейная организация общества. Иерархические системы в Микронезии сложнее, новогебридских, однако исторически связи между Микронезией и этой частью Меланезии могли существовать.

Острова Гилберта с точки зрения социальной структуры близки полинезийским, а Марианские острова и Палау ближе к Индонезии и Филиппинам — по крайней мере в языковом отношении. На Палау в прошлом имели хождение примитивные деньги из стеклянных бус и фрагментов стеклянных колец [1044]; стекло, служившее материалом для этих денег, по-видимому, тоже было филиппинского или индонезийского происхождения. Аналогичные примитивные деньги были известны и на Япе. А необычные деньги в виде больших арагонитовых дисков с отверстием посередине существовали только на Япе. Камни для этих дисков, достигавших 4 м в диаметре, добывались на о-вах Палау и затем на лодках доставлялись на Яп [80][39].

Полинезия

Полинезия считается самой однородной в культурном отношении областью Океании. Это в общем верно, но с оговорками. Ведь полинезийские острова в большинстве своем невелики и географически изолированы, что создает идеальные условия для развития местных специфических черт. В полинезийских обществах, описанных этнографами, нет выдержанной унилинейности в наследовании, хотя отмечается тенденция к патрилинейности, наиболее ощутимая на о-ве Тикопиа. Если в Западной Меланезии локализованный клан или его подразделения в идеале представляют собой экзогамную группу, состоящую из членов линиджа и свойственников, то полинезийский рэмэдж или его части неэкзогамны, а локальные группы концентрируются вокруг ядра когнатных родственников обоего пола. В Меланезии, как уже говорилось, члены многих общин связаны когнатным родством, однако этот факт не снимает принципиальных различий между Меланезией и Полинезией.

Наиболее полное представление об идеальном рэмэдже дают родственные группы, бытовавшие на Новой Зеландии; на прочих вулканических островах представлены его варианты, хотя на некоторых из них, например на Гавайях или Самоа, от рэмэджей уже почти ничего не осталось. Идеальный рэмэдж, как его описывает М. Салинз [1162], — это неэкзогамная, внутренне стратифицированная патрилинейная группа, положение индивида в которой определяется первородством, а место локальных подразделений в иерархии — положением их родоначальника в существующей генеалогии. Полинезийские генеалогии зачастую прослеживают с большой степенью точности историю 25 и более поколений. С помощью генеалогий конкурирующие группы и отдельные лица могут отстаивать свои права и интересы.

М. Салинз и Р. Ферст указывают, что рэмэдж — это не просто патрилинейная структура [1162, с. 146]. Установление родства в Полинезии, пишет Р. Ферс, осуществляется произвольно (за исключением о-ва Тикопиа и атолла Пукапука), т. е. индивид может, например, наследовать земельный надел либо по отцовской, либо по материнской линии, либо — очень редко — по линиям обоих родителей. Описывая такую систему родства, Р. Ферс использует термин «амбилинейный», подчеркивая тем самым, что это родство отличается от билатерального, при котором индивид наследует обоим родителям. Таким образом, рэмэдж правильнее называть амбилинейной неэкзогамной группой с иерархической внутренней структурой. Хотя первородство и являлось определяющим фактором при возведении в тот или иной ранг, при этом обязательно учитывались также разнообразные Умения и воинская доблесть, так что старший сын далеко не всегда наследовал отцу.

Иерархическая полинезийская система в упрощенном виде может быть представлена как пирамида. Верховный вождь (арики) избирался обычно из ветви, ближайшей к легендарному первенцу мужского пола, возводившемуся, в свою очередь, к единому предку, стоящему в вершине пирамиды. Полинезийские вожди внушали своим подданным гораздо больше трепета, нежели западномеланезийские. Полинезийский вождь считался вместилищем необычайной силы (маны) и был окружен системой табу и почетом. Первородство и старшинство при наследовании наиболее тщательно соблюдались на о-ве Тикопиа [449] и на Новой Зеландии, в других местах эти принципы были более гибкими. В традиционной иерархической системе новозеландского общества вторым после арики был рангатира. Статус рангатира наследовали представители младших ветвей рэмэджа, стоявшие во главе подразделений рэмэджа (хану).

Структура полинезийского вождества


В тропической же Полинезии, например на о-ве Раротонга и в особенности на Самоа, центр тяжести иерархической системы был перенесен с отдельных лиц и личных генеалогий на относительно фиксированную систему самих титулов. Так, на о-ве Раротонга из поколения в поколение передавались именно титулы верховных вождей (арики): макеа, па, каинуку и тиномана. Эти титулы приписывались людям с подходящими генеалогиями. Таким образом, на Раротонга акценты по сравнению с традиционной новозеландской системой были несколько смещены. Как будет показано ниже, еще более совершенной была система титулов на Самоа. Как пишет М. Мид, «имя и иерархия имен, а не отдельные люди составляют систему на этих островах» [966, с. 11].

Остановимся подробнее на типичном рэмэдже, а для этого обратимся снова к Новой Зеландии. Племя, или рэмэдж (иви), здесь в принципе являлось территориальной единицей (если только войны или переселения не нарушали его целостности), во главе которой стоял арики. Территория рэмэджа делилась на отдельные районы, заселенные хапу. Хану в основе своей — патрилинейная вирилокальная группа, внутри которой учитывались родственные связи до 10 поколений. Любой ребенок в хапу имел права как на земли своего отца, так и на земли матери, даже если мать происходила из другой, территориально удаленной хапу. Обычно одной хапу принадлежали земли, расположенные в нескольких экологических зонах, так что в целом хапу была самообеспечивающейся единицей. В тропической Полинезии (на Таити, раротонга, Гавайях) острова делились на секторы — от берега к вершине гор (на таких больших островах, как новозеландские, подобное деление, естественно, не могло строго выдерживаться). Территория хапу (и соответственно, центральнополинезийской нгати) распределялась между составляющими ее семьями, все вопросы, связанные с землепользованием, решались верховным вождем, который в этом и в некоторых других отношениях выступал как управляющий общественным имуществом.

Таким образом, рэмэдж — удобная идеальная модель, которая, возможно, была характерна для праполинезийского общества и которая в наиболее чистом виде сохранилась на больших новозеландских островах, где рэмэджи могли расселяться и на незанятых соседних территориях, сохраняя при этом генеалогические связи.

В прошлом на многих полинезийских островах удачливым военачальникам удавалось нередко захватить власть, на которую они не имели права по своей генеалогии, поэтому территориальные войны были очень часты. Конечно, так было и на Новой Зеландии, где в результате войн многие локальные группы становились рабами победителей. Но поскольку Новая Зеландия достаточно велика, подобные явления, равно как переселения и переход собственности из рук в руки, в принципе подрывающие систему рэмэджей, происходили здесь медленнее, чем на крохотных островах тропической Полинезии.

На ряде островов, в особенности на атоллах Пукапука, Онтонг-Джава и о-вах Токелау, ситуация была совершенно иной. Так, на Токелау положение в обществе и власть наследуются в идеале по патрилинейному принципу, наследование же участков для жилищ матрилинейное, а брачное поселение — уксорилокальное [742]. На двух указанных атоллах наследование билатеральное. На атоллах обычно не было сильных верховных вождей, а общее руководство нередко осуществлял совет старейшин. М. Салинз считает, что жители этих коралловых островов, располагавшие весьма скудными материальными ресурсами, просто не могли позволить себе, чтобы все эти ресурсы распределялись через ограниченное число узлов в социальной структуре. Таким образом, каждый человек мог полагаться на самые разнообразные связи: кровнородственные, брачные, связи в своем поколении — ото помогало ему выжить в трудных условиях. Видимо, аналогичным образом можно объяснить и складывание «япской империи»;

к такому же заключению в отношении Токелау приходит Э. Хупер [742]. Тем не менее атоллы Манихики, Ракаханга и Тонга, рева, входящие в группу о-вов Кука, ко времени появления там первых европейцев традиционно делились на рэмэджи, так что делать какие-то общие заключения о социальной организации на всех коралловых атоллах пока трудно.

В последние годы вышли в свет два теоретических исследования, посвященные полинезийским обществам. Автором первою является М. Салинз, который предпринял попытку связать различный уровень стратификации полинезийских обществ с экологическими факторами и соответственно с ролью вождей в распределении и перераспределении продуктов и материальных ресурсов. Идея М. Салинза сводится к тому, что, чем больше масштабы перераспределения и чем чаще оно происходит, тем выше социальная стратификация общества[40]. По степени стратификации он делит полинезийские общества на следующие группы: 1) максимально стратифицированные (Тонга, Гавайи, Самоа, Таити); 2а) Мангарева, Мангаиа, Пасхи, Увеа (о-ва Уоллис); 2б) Маркизские острова, Тикопиа, Футуна (о-ва Хорн); 3) минимально стратифицированные (Пукапука, Онтонг-Джава, Токелау) [1162]. Эта гипотеза вызвала немало критических замечаний, которые сводились к тому, что степень социальной стратификации трудно оценить объективно [485]. Тем не менее теоретические предположения М. Салинза вполне правдоподобны. Другая его гипотеза — о том, что деление на рэмэджи типично для областей с рассредоточенными материальными ресурсами и что оно призвано обеспечивать распределение материальных благ среди большого числа людей, связанных родственными узами, — на первый взгляд кажется вполне логичной, но не находит подтверждения на практике: материальные ресурсы могут (как, например, на Мангаиа или на Маркизских островах) быть локализованы так, что население некоторой территориальной группы будет самообеспечивающимся, но при этом все равно существует система рэмэджей [89].

Еще более подробный анализ полинезийских обществ был проделан И. Голдменом, исследовавшим вопрос об аристократии в Полинезии и об изменениях в статусе первоначальной генеалогической верхушки, переосмысляемом в результате упорной борьбы за власть и ранг [535]. По мнению Голдмена, общественное развитие Полинезии определяется соперничеством между вождями, а не спецификой окружающей среды.

В зависимости от того, как соотносятся в полинезийских обществах наследуемый и приобретенный благодаря личным заслугам статусы, а также в зависимости от степени классового расслоения И. Голдмен делит эти общества на три группы.

Первая группа — традиционные общества, в которых положение индивида в значительной степени определяется статусом, приписываемым ему генеалогией, а сама генеалогия учитывает старшинство происхождения по мужской линии. К традиционным относятся общества, существовавшие на Новой Зеландии, на атоллах Тонгарева, Манихики, Ракаханга и о-ве Тикопиа. Они ближе всего к идеальному рэмэджу; статусы в генеалогических континуумах распределены равномерно, резкие классовые различия отсутствуют, территория рэмэджа относительно едина.

Вторая группа — открытые общества. В них по сравнению с традиционными выше удельный вес личных заслуг в приобретении политической власти. На островах Мангаиа, Пасхи и Ниуэ традиционные наследственные вожди сохраняли свой сакральный статус, в) то время как политическая власть и право распределения земельных наделов сосредоточивались в руках преуспевающих военачальников. На о-ве Мангаиа такой военачальник мог быть провозглашен правителем. Это сопровождалось особой церемонией, проведение которой зависело от влиятельного на тот момент жреца; такой правитель получал возможность перераспределять земельные угодья, выделяя лучшие своим родственникам и сторонникам. В результате этого рэмэджи теряли свою территориальную целостность и рассеивались по острову [535]. В открытых обществах Маркизских островов, где локализация племен определялась особенностями рельефа, система социальных статусов осталась более стабильной (американскому капитану Д. Портеру, заходившему в 1813 г. на о-в Нука-Хива, не показалось, что местные вожди обладают значительными привилегиями [1108, с. 98]). У маркизцев была известна нехарактерная в целом для Полинезии полиандрия [890], и вообще положение женщин было здесь особенно высоким. Несмотря на отдельные местные различия, все открытые общества существовали на островах с весьма неблагоприятными условиями, где материальные ресурсы, были четко локализованы и являлись предметом споров и борьбы. Едва ли это можно считать случайным совпадением; по-видимому, недостаток ресурсов в таких обществах был главной причиной постоянных междоусобиц и конфликтов.

Третья группа — стратифицированные общества. Они характеризуются сильной централизованной властью, подчас распространяющейся не на отдельные рэмэджи, а на целый остров, и четким классовым расслоением (аристократия, общинники-землевладельцы, безземельные, нередко и рабы). Полинезийские классы нельзя, однако, сопоставлять, скажем, с кастами, в которых неуклонно соблюдается принцип эндогамии: в Полинезии всякий, кто обладает необходимыми личными качествами, может изменить свое классовое положение[41]. Внутри рэмэджа в большинстве стратифицированных обществ связи, объединяющие в традиционных обществах рядовых, общинников и вождей, нарушаются, в результате возникают верхушечные правящие рэмэджи, стоящие над локальными когнатными группами родственников-общинников. Такой тип классового расслоения характеризовал общества на Таити, Мангарева и Тонга. На Гавайях формирование при дворе вождя сложной бюрократической верхушки, а также появление мобильных когнатных родственных групп в среде общинников, земельные права которых зависели от воли их правителя, привели к тому, что ко — времени прибытия первых европейцев здесь начали складываться ранние государства. Если определять государство как политически централизованную территориальную единицу с классовой структурой общества, характеризуемую гетерогенностью родственных связей по горизонтали и по вертикали, то Гавайи — лучший, если не единственный, пример ранней государственности в доисторической Океании.

Время покажет, прав Голдмен или нет, ведь этнография славится своей способностью находить новые и новые поводы для разногласий. По мнению М. Салинза, главным фактором общественного развития Полинезии были природные условия островов, по мнению И. Голдмена — борьба за положение в обществе. Возможно, будущим исследователям удастся объединить обе эти точки зрения[42].

Остановимся еще на одном полинезийском обществе — самоанском. Ряд специфических черт выделяет его среди всех обществ Полинезии. Сейчас большинство самоанцев живет в больших поселках, состоящих из нескольких относительно автономных земледельческих групп — аинга. В каждой аинга людям, занимающим высокое положение (как правило, главам семей), дается, обычно пожизненно, некоторый титул. Носители титулов (матаи) имеют право сидеть на определенном месте в круглом общинном доме (фале-теле), где собираются советы (фоно) поселка или района, управляющие всеми местными делами. В каждой аинга — свои титулы; титулы разных аинга образуют определенную иерархию, при этом могущественные и влиятельные аинга могут различными способами укреплять и повышать престиж своих титулов.

Титулы делятся на две взаимозависимые функциональные категории — титулы вождей али’и и титулы тулафале. Первые традиционно носили наиболее священные вожди, вторые — люди, выступавшие при них в качестве ораторов и выполнявшие различные церемониальные функции. На фоно заседали и те и другие [524, гл. 1; 727].

В прошлом самоанские поселки объединялись в районы, в которых, как пишут Ф. и М. Кисинг, «наибольшую роль играли конкретные общины или местности, с которыми были территориально связаны старшие генеалогические ветви и высшие аристократические титулы. Так сформировались общепризнанные районные и подрайонные объединения, включавшиеся в сложную иерархию политических, церемониальных и прочих отношений» [792, о. 18]. Несмотря на то что поселки и местные советы были достаточно автономны, носители высших титулов али’и могли получить власть над очень крупными районами, причем переход власти от одного вождя к другому нередко сопровождался вооруженными столкновениями.

Традиционный рэмэдж, некогда существовавший на Самоа, претерпел большие изменения, хотя, конечно, происхождение и право первородства всегда играли значительную роль при получении титула. Ведущие самоанские фоно дублируются советами, на которых собираются жены матаи, и советами холостых мужчин, вся система в целом основана на сложных взаимных проверках и разнообразных приемах поддержания общественного равновесия, в частности между священными вождями и вождями-ораторами, между патрилинейными и матрилинейными родственными группировками, между параллельно существующими фоно [966]. Этнографы продолжают спорить о природе самоанских аинга, о политических взаимоотношениях и распределении политической власти между ними. Реконструировать состояние самоанского общества к началу контактов с европейцами довольно трудно. Ведь большие поселки могли возникнуть уже после начала контактов из отдельных хуторов, подобных тем, которые встречаются на большинстве полинезийских островов [321]. Некоторые ученые сомневаются в существовании социальных иерархий на Самоа в настоящее время [401]. Но есть все основания полагать, что в прошлом на Самоа иерархия по типу той, которая соблюдалась в рэмэджах, играла существенную роль — в особенности иерархия, которую возглавлял верховный вождь Туи Ману’а (486; 1394; 1459].

Разветвленные полинезийские вождества нехарактерны для остальной Океании. Скорее всего исходная форма рэмэджа развилась до начала сплошного заселения Полинезии. О ранней истории этого типа общества можно только строить догадки, поскольку никаких аналогий исходной форме рэмэджа не обнаружено ни в современной Индонезии, ни в Меланезии. Трудно даже с уверенностью сказать, где зародилась эта форма общественной организации — в Восточной Океании или еще за ее пределами.

Этническая история островной Юго-Восточной Азии и Океании

В рассматриваемом регионе (если продвигаться с запада на восток) крупные, расположенные близко друг от друга западные острова постепенно сменяются мелкими и обособленными, и соответственно, этнические группы, разрабатывающие обширные однородные природные зоны, специализирующиеся на каком-то отдельном производстве и получающие избыток продукции, идущей на обмен, сменяются этническими группами, живущими в экологически более гетерогенной среде и нуждающимися только в распределении и перераспределении локальных материальных ресурсов. Соответственно в Меланезии существует система обмена, а в тропической Полинезии обмен отсутствует, но это компенсируется наличием перераспределения продуктов[43]. Чем дальше на восток, тем заметнее тенденция к политической интеграции — от «больших людей» к вождям, от унилинейных сегментированных Кланов к разветвленным амбилинейным вождествам, к значительной роли генеалогического статуса индивида. В Полинезии нет потлачевидных пиров и первобытных денег, поддерживающих престиж западномеланезийской верхушки, подобных земных доказательств превосходства здесь не требуется: полинезийские вожди наследуют и приобретают ману.

Объяснить все эти различия исторически очень трудно. Большинство ученых считают, что общества австралийских аборигенов и новогвинейских горцев все без исключения унилинейны и патрилинейны. Скорее всего именно такими были и общества первых неавстронезийских поселенцев в западной части Тихого океана. С австронезийцами дело обстоит сложнее. Как свести воедино билатеральные индонезийские общества, унилинейную организацию меланезийцев и микронезийцев, амбилинейные системы Тайваня и Полинезии? Может быть, попытаться реконструировать современные австронезийские общества путем сравнительных исследований?

В этой главе уже говорилось о некоторых чертах, реконструируемых для раннего западноавстронезийского общества. Конечно, эти черты нельзя признать праавстронезийскими без дальнейших доказательств, поскольку они явно развились в западной Австронезии уже после начала заселения Океании. Кроме того, имеется большой список праавстронезийских языковых реконструкций (см. главу IV), в который входят названия таро, ямса, риса, хлебного дерева, банана, кокоса, свиньи, лодок с балансиром и гончарных изделий (названия металлов отсутствуют). К этому списку на основании данных сравнительной этнографии можно прибавить такие понятия, как «копье», «праща», «палица», «культ предков», «духи природы» и «духи местности», а возможно, и понятие «табу» У. Гудэнаф предполагает, что реконструируемое общество не имело унилинейных родственных групп и в нем преобладали когнатные (билатеральные) территориальные группы [556]. Дж. Мердок считает, что это общество пользовалось гавайской терминологией родства, в которой большинство связей людей одного пола в одном поколении обозначаются единым термином, независимо от патрилинейности и матрилинейности. Такая система терминов родства типична для обществ с билатеральным наследованием [1012, с. 230–231]. С. Фрейк полагает, что у праавстронезийцев земельные участки не были распределены между территориальными земледельческими группами, как сейчас во многих районах Океании [479].

Если праавстронезийское общество действительно было билатеральным, то почему в современной Меланезии и Микронезии преобладает унилинейная организация? Несомненно, немаловажную роль в этом сыграли длительные контакты между австронезийцами и неавстронезийцами-папуасами, общества которых устроены по унилинейному принципу. Однако это не объясняет, почему многие общества Меланезии и Микронезии матрилинейны, а не патрилинейны. Пока ни одному этнографу не удалось убедительно истолковать этот факт.

Унилинейность можно также считать следствием высокой плотности населения на относительно небольших островах: она диктуется необходимостью сохранить земельные участки в руках одной родственной группы, принадлежность к которой строже регулируется при унилинейной организации. В связи с этим можно заметить, что в полинезийских обществах при амбилинейности когнатного происхождения нередко особый упор делается именно на происхождение по мужской линии. До конца неясно, действительно ли это связано с плотностью населения. Например, на о-вах Токелау при дефиците земельных участков постоянно растет удельный вес когнатных связей.

Итак, однозначного ответа все еще нет, а в качестве рабочей гипотезы можно выдвинуть следующие положения.

1. Заселение островной Юго-Восточной Азии, Австралии и Западной Меланезии неавстронезийскими народами с патрилинейной организацией общества. Это заселение, видимо, происходило около 30 тыс. лет назад.

2. Присутствие около 5 тыс. лет назад в островной Юго-Восточной Азии австронезийцев с билатеральной формой устройства общества.

3. Экспансия австронезийцев в Океанию, где стал развиваться ряд унилинейных и амбилинейных форм общественного устройства. Их развитие могло быть результатом контактов с неавстронезийскими обществами, а могло быть связано с природными условиями, повлиявшими на механизмы наследования земельных участков и на распределение ресурсов. На вопрос о том, как возникли полинезийские системы амбилинейного родства и генеалогических иерархий, т. е. были ли они унаследованы полинезийцами от австронезийского общества дополинезийского периода или явились результатом независимого развития в праполинезийском состоянии (до расселения по всем островам Полинезии), ответа пока нет.

Глава IV История языков Тихоокеанского региона

По целому ряду причин (в том числе вследствие необходимости выделить только главное в имеющемся материале) мы рассмотрим более или менее подробно лишь австронезийские языки Океании и островной Юго-Восточной Азии и неавстронезийские языки, локализованные в Меланезии, — папуасские. Некоторые аспекты языковой истории материковой Юго-Восточной Азии были затронуты в предыдущей главе. Останавливаться на них подробнее значило бы углубляться в слишком специальный вопрос, не имеющий прямого отношения к теме этой книги.

В настоящее время насчитывается около 1400 языков, на которых говорят народы Океании и островной Юго-Восточной Азии. Это примерно четверть всех языков мира. Наличие такого большого числа языков в данном регионе объясняется в какой-то степени его географическими особенностями: народы, живущие на изолированных островах, относительно мало контактируют друг с другом. Особенно ярко это проявляется в Океании.

Что касается общей численности носителей языков, то их немногим больше 150 млн.[44] и, значит, народы данного региона составляют значительно меньшую долю человечества, чем их языки среди языков всего мира. Подавляющее большинство из этих 150 млн. живет на крупных островах Западной Индонезии и говорит лишь на нескольких языках. В Восточной Индонезии и в Меланезии нередки случаи, когда жители соседних поселков или небольших групп из нескольких поселков говорят на совершенно разных языках, настолько непохожих друг на друга, что взаимопонимание либо затруднено, либо просто невозможно.

В этой главе дается краткий обзор истории языков Тихоокеанского региона в свете последних лингвистических гипотез. Гипотезы о прошлом языков Тихоокеанского региона разноречивы, особенно это касается истории меланезийских языков. Но каковы бы ни были разногласия между отдельными лингвистами, ясно, что в настоящее время уже есть возможность строить предположения о языковой ситуации в этом регионе 10 тыс. лет назад. Несомненно, нелегко согласовывать и соотносить данные сравнительно-исторического языкознания, археологии и антропологии, но ведь именно эта проблема является для нас существенной и именно к ней мы будем возвращаться на протяжении всей книги.

Локализация основных группировок австронезийской семьи языков


Заключения об истории языков данного региона делались и делаются на основании сравнительного исследования черт современного языкового состояния и состояния, зафиксированного в период первых контактов между европейцами и туземцами. До появления европейцев ни на одном острове своей письменности не было — разве что когда-нибудь удастся доказать, что значки с о-ва Пасхи являются именно письмом и восходят ко времени до 1722 г. — времени, когда Я. Роггевеном была открыта новая страница истории острова. В государствах Юго-Восточной Азии, находившихся под сильным влиянием индийской культуры, письменность была известна с середины I тысячелетия н. э., но дошедшая до нас эпиграфика скудна и не позволяет получить надежных лингвистических данных.

Остановимся на некоторых теоретических проблемах языкознания, и прежде всего на проблеме выделения и классификации языков.

В Океании, где до недавнего времени существовали мелкие, дробные социальные и этнические группы, лингвистам подчас не удается четко разграничить отдельные языки, так, как, скажем, индоевропеистам удается разграничить английский и французский. Конечно, на изолированных островах население чаще всего говорит на одном отдельном языке, и установление границ такого языка не составляет особой проблемы. Такова, например, ситуация в Полинезии. Однако в Западной Меланезии и в Индонезии положение было и остается иным. На крупных островах контакты между поселками носили довольно ограниченный характер. В таких случаях нередко возникали так называемые диалектные цепи.

Рассмотрим цепочку поселков А — Я. Житель каждого отдельного поселка регулярно общается с жителями соседних поселков, но не контактирует с жителями поселков, более удаленных от его родного селения. Жители поселков А и Б, говорящие на несколько различающихся диалектах (говорах), будут достаточно хорошо понимать друг друга. Жители поселка А смогут общаться и с жителями поселков В и Г, но уже с большим трудом, а вот жителей поселка Я они совершенно не будут понимать. В ситуации, обрисованной здесь, взаимопонимание между жителями соседних поселков будет непрерывным, а значит, нелегко выделить дискретные языки и очертить область их распространения.

В языкознании предпринимались попытки решить эту проблему: были разработаны статистические методы количественной оценки подобных сложных языковых «скоплений» [377; 920], но, как того и следовало ожидать, разные лингвисты используют разные методы и соответственно приходят к разным выводам. Из этого, в частности, следует, что приведенное здесь число языков Индонезии и Океании — 1400 — всегда останется приблизительным и будет зависеть от того, насколько четко лингвистам удается разделить языки и диалекты.

Такова проблема выделения конкретных языков и разграничения языков и диалектов. Перейдем теперь к вопросу о генетической классификации языков. Языки, так же как народы и культуры, неминуемо меняются с течением времени: происходят изменения в их звуковом составе, в грамматике и лексике, g языках развиваются новые черты, что-то утрачивается, что-то заимствуется. При этом два коллектива, говорящие на одном языке и находящиеся в тесном контакте, обычно переживают сходные изменения в языке, обнаруживают одинаковые приобретения и утраты. С ослаблением контактов различия между языками нарастают. Так, если какие-то жители поселка А уйдут оттуда и образуют два новых поселка Б и В, а контакты между А, Б и В будут ограниченными (а именно такова ситуация в Океании), то через некоторое время диалекты А, Б и В разойдутся и постепенно могут превратиться в три различных языка. Так развились из латыни современные романские языки. Конечно, степень и скорость дивергенции диалектов некогда единого языка зависят от интенсивности контактов между носителями этих диалектов. Реально возникает множество промежуточных случаев. Языковая дивергенция вообще очень сложное явление, равно как и языковая конвергенция[45]: генетически неродственные языки могут заимствовать друг у друга различные черты и вследствие этого казаться более схожими и близкими, чем на самом деле.

Несмотря на перечисленные трудности, место большинства изученных языковых групп Тихоокеанского региона в генетической классификации уже определено. Реальная же ситуация, осложненная, кроме всего прочего, межъязыковыми заимствованиями и множественным взаимным влиянием языков, делает генеалогическое древо языков этого региона скорее похожим на сетку, моделирующую эволюционный процесс, чем на привычное дерево.

Генетическая классификация языков, выделение языковых групп и семей основаны на сравнении и установлении соответствий. Сравнение звуковых, грамматических и лексических систем генетически родственных языков позволяет реконструировать язык-предок, из которого они развились, — праязык. Реконструируют праязыки разных периодов, разной временной глубины и соответственно разных по объему языковых объединений. Нередко реконструкцию праязыков удается довести до предела, т. е. До реконструкции праязыка всей существующей языковой семьи, в нашем случае — праавстронезийского. Употребление термина «праязык» в единственном числе — условность, хотя все лингвисты и идут на нее. Наивно полагать, будто такую огромную языковую семью, как австронезийская, можно возвести к одному-единственному языку, локализованному некогда в одной точке земного шара. Вполне вероятно, что 5—10 тыс. лет назад языки имели диалектное членение, как и современные языки. В таком случае то, что лингвисты называют единым праязыком, на деле представляло собой протяженную диалектную цепь.

Лексика праязыка реконструируется на основании имеющихся лексических соответствий в двух или нескольких языках-потомках внутри одной языковой группировки. Сходные по звучанию и значению слова двух или нескольких языков, унаследованные от одного праязыкового состояния, а не заимствованные из каких-то иных языков, образуют слой совпадающей лексики. Возраст совпадающих слов зависит от степени расхождения тех языков, в которых они присутствуют. Так, для праавстронезийского с высокой степенью надежности можно реконструировать лексические единицы, соответствия которым обнаруживаются и современных филиппинских, индонезийских и полинезийских языках. При этом, естественно, должна быть исключена возможность заимствования.

Принципы сравнительно-исторического языкознания достаточно сложны, и мы не будем касаться их здесь. Остановимся лишь на одном методе, который широко применялся к языкам Тихоокеанского региона и который весьма прост. Речь идет о лексико-статистическом методе. Он основан на сравнении только лексических (и никаких иных) языковых единиц и исходит из того, что, чем больше совпадающей лексики содержится в любых двух языках, тем больше между этими языками общего. При сравнительно-историческом исследовании каждый из языков сравнивается поочередно со всеми остальными и для каждой пары языков устанавливается количество совпадений. Лексические единицы выбираются из списка в сто-двести слов. В такой список входит так называемая общая лексика, не зависящая от культуры; это такие слова, как ‘мужчина’, ‘женщина’, ‘небо’, ‘солнце’, существующие в языке независимо от типа общества, его социального устройства, природных условий, в которых живут носители языка. Вычисляется доля лексических совпадений двух языков, и полученные процентные данные используются при построении генеалогического древа языков.

Лексико-статистическим методом пользуется глоттохронология, которая, как показывает само название, занимается хронологией языкового развития. Одним из главных положений глоттохронологии является допущение, что во всех естественных языках скорость замещения слов из «основного списка»[46] другими, новыми словами постоянна. Эту постоянную скорость можно вычислить и применить к каждому конкретному языку. К сожалению, как признают многие лингвисты, скорость замещения лексических единиц на деле непостоянна. Она может варьировать от языка к языку и от одних конкретных лексических единиц к другим.

Ряд лингвистов высказывают серьезные сомнения в адекватности и точности данного метода. Тем не менее для получения грубой прикидки он все же может быть использован; ниже будет показано, что для Полинезии данные глоттохронологии поразительно совпадают с данными археологии, полученными методом радиоуглеродного анализа.

Как правило, лингвисты склонны предполагать, что прародина языковой семьи локализована там, где в настоящее время наблюдается самое большое расхождение между отдельными языками этой семьи. Иными словами, те районы, где говорят на небольшом числе близкородственных языков (такова, например, Полинезия), были заселены относительно недавно, а районы, где распространено множество языков с весьма отдаленной степенью родства, заселены раньше (например, Меланезия)[47]. Наиболее последовательным сторонником такой точки зрения является И. Дайен, который считает, что все миграции шли из районов со сложной языковой ситуацией в районы с более простой [380]. Как будет показано ниже, такой учет сложности или простоты языковой ситуации и мультилингвизма чрезвычайно важен.

Языковые семьи Тихоокеанского региона

В островной Юго-Восточной Азии и в Океании говорят на языках двух важнейших группировок: на австронезийских языках (раньше их было принято называть малайско-полинезийскими) и на папуасских (иногда их называют неавстронезийскими). Австронезийские языки составляют единую семью и восходят к праязыку, существовавшему, по-видимому, 5–7 тыс. лет назад. С папуасскими языками дело обстоит сложнее: они составляют, большое число отдельных семей, находящихся в отдаленном родстве друг с другом.

I. Папуасские языки

На папуасских языках говорит 2,7 млн. человек. Общее число папуасских языков — 700–800, в зависимости от того, насколько четко различаются языки и диалекты[48]. Подавляющее большинство папуасских языков локализовано на территории Новой Гвинеи, но папуасские анклавы имеются на севере Хальмахеры, во внутренних районах Тимора, Алора и Пантара (Восточная Индонезия). Кроме того, вкрапления папуасских языков имеются на о-вах Новая Британия, Новая Ирландия, Бугенвиль, Россел (последний в архипелаге Луизиада), на о-вах Велья-Лавелья, Рендова, Нью-Джорджия, о-ве Сауа и па о-вах Санта-Крус (в группе Соломоновых островов).

Значительные расхождения между папуасскими языками позволяют предположить, что они — по крайней мере некоторые из них — происходят от языков, на которых говорили австралоиды, заселившие Западную Меланезию 30 тыс. лет назад или ранее. Однако расхождение между языками, многие из которых существуют на небольших изолированных территориях, началось позднее: если бы папуасские языки разделились уже 30 тыс. лет назад, то сейчас между ними нельзя было бы установить уже никаких соответствий. Но соответствия имеются, и на их основании выясняется, что взаимосвязанные процессы расселения и переселения носителей этих языков в большинстве своем происходили в последние 10 тыс. лет[49].

Папуасские языки


Прежде чем рассматривать эти языки, обратимся к некоторым лингвистическим понятиям. За прошедшие 15 лет сравнительно-историческое изучение языков Новой Гвинеи сделало большой шаг вперед. В основном исследования велись лексико-статистическим методом, хотя, как указывают специалисты, для Новой Гвинеи его одного недостаточно: надежная классификация языков может быть получена лишь с привлечением более тонких методов анализа. Тем не менее в существующих классификациях языков Новой Гвинеи используются таксоны, принятые там, где лингвисты опираются именно на лексикостатистику, — в отличие, например, от классификаций австронезийских языков, где широко используются термины «семья» и «подгруппа». Группировкой самого высокого ранга считается фила. Языки, входящие в филу, имеют 5—12 % общих лексических единиц. Вслед за филой идет сток (stock), или ствол[50]. Языки, входящие в ствол, имеют 12–18 % общей лексики. За стволом следует семья, языки которой имеют 28–45 % лексических совпадений. Процентные требования при этом устанавливаются нежестко, поскольку группировка языков основывается не только на лексико-статистических данных.

Наиболее существенным понятием здесь является «фила». Интересно, что практически все австронезийские языки могли бы составить одну-единственную филу, тогда как языки Новой Гвинеи принадлежат к нескольким филам. Родство языков Новой Гвинеи устанавливается на глубине до 10 тыс. лет; на большей временной глубине установление связей становится весьма проблематичным[51].

Что касается языков Новой Гвинеи и связей между ними, то лингвисты в последнее время работали прежде всего над тем, чтобы как-то классифицировать все известные языки. В результате рассматриваемые языки были разбиты на 18 группировок — шесть фил и двенадцать изолированных стволов и семей. Десять важнейших группировок занимают большую часть Новой Гвинеи. Из остальных восьми, локализованных на небольшой территории, шесть расположены между филой залива Гелвинк и филой сепик-раму, а две находятся в восточной части Новой Гвинеи. Самая крупная группировка — это трансновогвинейская фила, на языках которой говорит 84 % всех носителей папуасских языков. Языки трансновогвинейской филы составляют 67 % общего числа папуасских языков. Некоторые языки этой филы локализованы на Тиморе, Алоре и Пантаре (Восточная Индонезия). Другие крупные филы — западнопапуасская, фила залива Гелвинк, фила сепик-раму и восточнопапуасская. К последней относятся все папуасские языки, распространенные на островах к востоку от Новой Гвинеи. i

С. Вурм считает, что наиболее укоренившимися группировками являются фила Торичелли, ствол-фила ско, ствол-фила квом-тари, семья-фила араи (район р. Лефт-Мэй), фила залива Гелвинк и восточный вогелкопский ствол-фила [1479; 1480]. Возможно, что развитие языков названных объединений шло in situ со времени заселения Новой Гвинеи. Западнопапуасская фила развилась, по-видимому, несколько позже, а трансновогвинейская фила сложилась вследствие ряда миграций (возможно, шедших тремя последовательными фазами) с запада на восток, начавшихся около 10 тыс. лет назад. За этими передвижениями последовали миграции в обратном направлении — из района долины р. Маркхэм в Нагорья. По мнению С. Вурма, в процессе этих миграций, происходивших после III тысячелетия до н. э., папуасские языки приобрели австронезийские заимствования. Языки восточнопапуасской филы могли распространиться с юго-востока Новой Гвинеи в результате экспансии носителей языков, трансновогвинейской филы. По-видимому, время происхождения трансновогвинейской филы и время образования филы сепик-раму совпадают.

В целом при чтении последних обзорных работ С. Вурма по языковой истории Новой Гвинеи складывается впечатление, что многие идеи еще не устоялись и ряд выводов может оказаться слишком поспешным. С. Вурм высказывает предположение, что все папуасские языки пережили сложные процессы смешения и взаимовлияния[52], но остается неясным, откуда шли предполагаемые миграции — с самой же Новой Гвинеи или из более отдаленных районов, например из Западной Индонезии. К сожалению, археологических данных крайне мало и они не могут быть использованы для верификации лингвистических гипотез.

Кроме того, пока нельзя объяснить поразительное распространение языков трансновогвинейской филы, разве что оно каким-то образом связано с развитием земледелия: ведь известно, что в Нагорьях земледелие возникло 4 тыс. лет до н. э., если не раньше. Очевидно только, что экспансия трансновогвинейских языков не распространилась лишь на некоторые прибрежные районы. Что же касается населения Нагорий, то в начале голоцена оно. вероятно, было невелико и рассеяно по всей территории, так что легко принимало чужой язык.

В Тихоокеанском регионе есть и другие языки, не относящиеся к австронезийским. Это языки Австралии, тасманийские и андаманские языки. Мы не будем на них останавливаться, упомянем только смелую гипотезу Дж. Гринберга[53], в соответствии с которой андаманские, тасманийские и папуасские языки находятся в отдаленном родстве [606]. Как должен поступать с этой гипотезой историк? Дж. Гринберг, например, исключает из родственных связей языки Австралии. Что же касается австралийских языков, то большинство их (за исключением языков, распространенных на севере Австралии западнее залива Карпентария), по данным глоттохронологии, восходит на временную глубину примерно 5 тыс. лет, но не более. Возможно, это доказательство миграций населения Австралии, происходивших в период, когда на континенте возникла техника изготовления орудий из пластин и появились собаки (см. главу II).

II. Австронезийские языки

Над папуасскими языками, прочно лежащими в основании Западной Меланезии, могучим сводом нависают австронезийские языки. Все они получили распространение в течение последних 5–7 тыс. лет. Сейчас их насчитывается от 700 до 800, и на них говорит чуть меньше 150 млн. человек, преобладающее большинство которых пользуется тремя сотнями языков и живет в Индонезии, на Филиппинах, на части территории Тайваня, на Малаккском полуострове, на юге Вьетнама и на Мадагаскаре. На остальных 400–500 языках говорит лишь около миллиона человек — океанийцев. Ареал распространения австронезийских языков ограничен о-вом Пасхи на востоке и Мадагаскаром на западе и занимает более половины окружности земного шара.

Важнейшие группы в рамках австронезийской семьи языков

В настоящее время невозможно построить полное и подробное генеалогическое древо австронезийских языков в целом, несмотря на то что генетические связи между языками отдельных ареалов прослеживаются достаточно четко. В рамках семьи австронезийских языков можно, видимо, выделить три важнейших подразделения. Первое — это языки Тайваня. Второе (в последнее время его стали называть восточноавстронезийским) — языки южной части о-ва Хальмахера и языки Океании (за исключением ряда языков Западной Микронезии). Третье (известное под названием западноавстронезийского) — языки Филиппин, большей части территории Индонезии, юга Вьетнама, Малаккского полуострова, о-ва Мадагаскар, о-ва Палау (Белау) и Марианских островов. Ныне лингвисты уже не считают, что западноавстронезийские языки образуют реальную группировку, восходящую к единому праязыку, так что это понятие надо воспринимать как преимущественно географическое. Тем не менее между большинством западноавстронезийских языков существуют тесные связи, что позволяет в общих чертах проследить их историю[54].

Восточноавстронезийские языки, образующие четкую группировку, представлены прежде всего большим объединением океанийских языков. В это объединение входят все языки Океании восточнее р. Мамберамо в индонезийской провинции Ириан-Джая. Кроме того, восточноавстронезийские языки есть в западной части провинции Ириан-Джая и на юге Хальмахеры. Возможно, к ним можно отнести и некоторые другие языки Молуккских островов. Наибольшие различия между отдельными восточноавстронезийскими языками наблюдаются в Восточной Индонезии и в Западной Меланезии (последняя вообще характеризуется чрезвычайно сложной языковой ситуацией).

Гипотетическое генеалогическое древо австронезийской семьи языков


Язык, который мы называем праавстронезийским, независимо от того, был это действительно один язык или несколько родственных, существовал 5–7 тыс. лет назад; такую датировку дает глоттохронология. Областью распространения праязыка была обширная территория, включавшая Тайвань, Филиппины, Восточную Индонезию, Новую Гвинею, архипелаг Бисмарка и Соломоновы острова. Локализовать праавстронезийский язык на территории материковой Юго-Восточной Азии скорее всего не удастся, поскольку на юге Китая, по-видимому, австронезийских языков нет, а языки Малаккского полуострова и юга Вьетнама— островного происхождения. Из большого числа островов, которые могли бы считаться прародиной австронезийцев, разные ученые выбирают разные географические точки. Наиболее противоречивым представляется нам взгляд И. Дайена, который, основываясь на лексико-статистических данных, высказывает предположение, что прародина австронезийцев находилась в Западной Меланезии [381; 382]. Эта точка зрения будет рассмотрена ниже; я ее не разделяю. В целом данные сравнительно-исторического языкознания позволяют говорить о том, что прародина австронезийцев находилась к западу от Меланезии [567, с. 366; 1477, с. 30–31]. Существуют несомненные свидетельства антропологического характера, которыми нельзя пренебрегать: большинство носителей австронезийских языков — монголоидного происхождения, что противоречит идее И. Дайена о меланезийской прародине, поскольку меланезийцы относятся к австралоидному типу. Конечно, проблема еще далека от разрешения, но есть немало оснований считать австронезийской прародиной Тайвань, о чем речь пойдет ниже. Как бы то ни было, местонахождение прародины не влияет на решение вопроса о последующих миграциях; основной поток носителей австронезийских языков, двинувшихся вглубь Индонезии и в Океанию, мог хлынуть из районов, расположенных к югу от Тайваня, и прежде всего с Филиппин и из Восточной Индонезии.

При изучении древней истории огромную роль играет реконструкция праавстронезийской лексики. Несомненно, носители австронезийских языков жили в области тропиков. Э. Поли и р. Грин считают, что их образ жизни характеризовался следующими чертами. Экономика носила смешанный характер, основываясь как на земледелии, так и на рыболовстве. Охота и культивирование плодовых деревьев играли вспомогательную роль. Древние австронезийцы выращивали таро, ямс, бананы, сахарный тростник, хлебное дерево, кокосовые пальмы, ароиды Cyrtosperma и Alocasia, саговые пальмы, возможно, рис; держали свиней, а может быть, также собак и кур, делали глиняную посуду. Эти люди собирали моллюсков и раковины, знали различные способы рыбной ловли: пользовались сетями, вершами, крючками, ядом Derris, а в море выходили на лодках с балансиром. Орудия они изготовляли из камня, дерева и раковин [1077, с. 36]. Предполагать, что праавстронезийцы знали металлы, вряд ли правомерно: термины, связанные с обработкой железа, распространены далеко не везде.

Значение такой реконструкции образа жизни людей, населявших какую-то область островной Юго-Восточной Азии примерно 5 тыс лет назад, несомненно. И все же остается вопрос: если на праавстронезийском языке говорили где-то в пределах островной Юго-Восточной Азии, то кто были предки — носители этого языка? Пусть реконструировать состояния, предшествующие праавстронезийскому, невозможно, но существовал же когда-то язык, который можно назвать ранним праавстронезийским[55]. Очевидно, есть только две логические возможности: этот «предавстронезийский» либо был, либо не был автохтонным языком островной Юго-Восточной Азии. Не исключено, что носители этого языка пришли на острова Юго-Восточной Азии с юга Китая или из Японии.

Гипотеза о расселении с юга Китая вытекает из исследований П. Бенедикта, высказавшего в 1942 г. предположение, что индонезийские языки находятся в отдаленном родстве с тайскими и с языками мелких этнических групп на юге Китая и на севере Вьетнама; эти языки П. Бенедикт назвал кадайскими [101]. По его мнению, тайские, кадайские и австронезийские языки могут быть объединены в австро-тайскую семью [102; 103]. Большинство лингвистов не разделяют эту точку зрения. Одной из самых серьезных проблем здесь является то, что современные тайские и кадайские языки — односложные и тоновые, тогда как австронезийские — многосложные и тонов не имеют. До сих пор существование австро-тайской семьи не получило доказательств, но все же, если II. Бенедикт прав, можно предполагать, что общие языки-предки названных современных языков существовали более 5 тыс. лет назад[56].

Может быть, носители языка-предка пришли из Японии. Здесь уже вступают в силу соображения археологического, а не лингвистического порядка. Они основаны на японских параллелях филиппинских и индонезийских орудий периода раннего голоцена, о которых говорилось выше. Хотя современный японский язык не обнаруживает явных генетических связей с австронезийскими языками, нельзя совершенно исключать возможность того, что на островах современной Японии существовал некогда и какой-то другой язык[57].

Западноавстронезийские языки. Самой обширной (с географической точки зрения) подгруппой западноавстронезийских языков является гесперонезийская. Состав ее не вызывает больших разногласий между лингвистами — за исключением разве что языков Тайваня, где языковая ситуация действительно очень сложна. Хотя на современном Тайване главный язык — китайский (в особенности это касается западной части острова), воцарился он там лишь в начале XVII в. Автохтонные австронезийские языки Тайваня подразделяются на три группы: атаяльскую (атаяльский и се(е)дик на севере острова), цоу (несколько языков в центральной части Тайваня) и пайванскую (несколько языков на востоке и юге острова). Многие авторы указывают на существенные отличия языков Тайваня, и прежде всего атаяльских, от других австронезийских языков [383; 385; 440]. Данные компаративистики и лексикостатистики позволяют предположить, что именно на Тайване находилась прародина австронезийцев, и если это действительно так, то атаяльские языки, стоящие особняком в классификации австронезийских языков, могут просто представлять собой группировку, которая первой отошла от прочих языков семьи. Пайванские языки и языки цоу также могли достаточно рано отойти от прочих австронезийских. Кроме того, существует вероятность того, что они — результат более поздних переселений гесперонезийцев на Тайвань. В главе VII проблемы прошлого Тайваня будут рассматриваться в свете археологических данных: этот остров, о котором мы знаем столь мало, представляет собой одну из важнейших вех в культурной истории островной Юго-Восточной Азии.

Восточноиндонезийские языки о-вов Нусатенггара, Молуккских и Сулавеси весьма различны. Возможно, область их распространения могла быть важным источником дальнейших миграций австронезийцев. Связи между отдельными языками указанных островов до сих пор неясны (на одном только Сулавеси выявлено около 40 языков); видимо, некоторые из этих языков, распространенные на севере (минахасское подразделение), очень близки филиппинским языкам. Языки о-ва Сулавеси, распространенные южнее, во многом сходны с гесперонезийскими, что и объясняет их положение в генеалогическом древе. В целом многообразие и соответственно значимость этой географической области несомненны и подтверждаются археологическими данными: уже в III тысячелетии до н. э. здесь жили люди, знавшие гончарство, изготавливавшие керамику и занимавшиеся земледелием.

Севернее, на Филиппинах, локализовано около 70 языков. Их классификация на основании лексико-статистических данных была проведена Д. Томасом и А. Хили [1362]. Временные рамки, установленные ими с помощью глоттохронологии, позволяют предположить, что австронезийские языки появились на Филиппинах относительно недавно. Степень сходства между ними выше, чем между языками Тайваня или Восточной Индонезии. Тем не менее нельзя утверждать, что Филиппины были заселены австронезийцами на тысячу лет позже, чем острова, непосредственно прилегающие к ним с севера и с юга. Скорее передвижения языков, происходившие на протяжении последних 3 тыс. лет, стерли прежние различия. Такое объяснение было выдвинуто Дж. Гройсом [567, с. 367]. Из этого, в частности, следует, что языковые различия надо искать прежде всего там, где есть на то исторические основания. Совершенно очевидно, что локализовать прародину австронезийцев очень трудно, и Тайвань может претендовать на роль прародины именно за неимением ничего более определенного.

Филиппинские языки, а также языки Западной Индонезии (о-вов Суматра, Ява, Мадура, Бали, Ломбок, Южного Калимантана) принадлежат к гесперонезийской подгруппе. Близкородственны им языки Малайзии (за исключением языков сенои и семанг, состоящих в отдаленном родстве с мон-кхмерскими языками), юга Вьетнама, востока Кампучии (тямские языки) и Мадагаскара. Все эти гесперонезийские языки близки друг другу, и можно полагать, что они разошлись в течение последних 3–5 тыс. лет. Малайский язык близок языкам Южной Суматры и западной части Калимантана; видимо, он вытеснил ряд мон-кхмерских языков в процессе своего распространения на материке. Тямский язык, по-видимому, сходен с малайским и языками юго-запада Калимантана. Д. Томас и А. Хили считают, что тямский праязык обособился примерно в 1300 г. до н. э. Археологические данные (см. главу VI) свидетельствуют о том, что тямы появились на юге Вьетнама самое позднее в 600 г. до н. э., а может быть, и раньше.

Что касается Южного Калимантана, то носители языка ма-аньян, несомненно, были первыми мигрантами на Мадагаскар. Это произошло в самом начале I тысячелетия н. э. В это время в Индонезию уже проникали индийские купцы; в мальгашском языке есть ряд санскритских заимствований, попавших в него через индонезийские источники, а не прямым путем. В связи с этим О. Даль предложил считать, что австронезийское заселение Мадагаскара произошло между самым началом нашей эры и 400 Г. Н. э. [308].

Крайне неопределенным в классификациях остается положение западноиндонезийского языка энгано, носители которого живут на небольшом островке к югу от Суматры. Исследование И. Дайена показало, что энгано не имеет тесных связей ни с одним из рассмотренных выше языков. Если это верно, то энгано может быть реликтом более ранней языковой ситуации в Западной Индонезии. Вследствие экспансии гесперонезийских языков за последние 3 тыс. лет прежнее положение коренным образом изменилось. Поэтому встает та же проблема, что и в связи с языковой ситуацией на Филиппинах. По-видимому, Индонезия тоже может считаться прародиной австронезийцев, хотя это и маловероятно[58].

Наконец следует упомянуть еще два западноавстронезийских языка, распространенных в Западной Микронезии: палау и чаморро (язык жителей Марианских островов). Они обнаруживают отдаленное сходство с филиппинскими языками и языками северо-восточной части Индонезии, от которых, видимо, далеко отошли за несколько тысячелетий относительной изоляции.

Восточноавстронезийские и океанийские языки. Группировка океанийских языков (всего их 400–500) включает языки Меланезии, Полинезии и Микронезии (за исключением палау, чаморро и, возможно, япского). Языки западной части провинции Ириан-Джая ранее не поддавались классификации, но не так давно Р. Власт включил их в более крупное объединение — группу восточноавстронезийских языков [136][59].

Гипотетическое генеалогическое древо океанийских языков 


В Меланезии говорят более чем на 300 языках[60]. Эта область характеризуется наибольшей языковой дивергенцией и наиболее сложной языковой ситуацией, что порождает массу споров между специалистами. На островах Меланезии нередки диалектные цепи или сети диалектов, что затрудняет разграничение языков. Значительная лингвистическая дивергенция может быть следствием не только давнего разделения языков, но и длительного заимствования из папуасских языков, равно как и чрезвычайной социальной и политической раздробленности, которая привела к образованию локальных языковых групп и к билингвизму. Как будет показано ниже, И. Дайен без каких-либо коррективов воспринял языковую ситуацию в Меланезии и пришел вследствие этого к заключению, что прародина австронезийцев находилась именно здесь. Однако скорее всего в Меланезии была необычайно высокой скорость расхождения языков.

Поскольку океанийские языки четко выделяются среди других австронезийских фонетически и грамматически, можно предположить, что меланезийские языки сложились в основном в эпоху распада праокеанийского языка, на котором, видимо, говорили в районе Новой Гвинеи примерно в III тысячелетии до н. э.

В. Мильке считает, что носители праокеанийского долгое время сохраняли контакты с носителями языков — предков филиппинских, сулавесийских и восточноиндонезийских языков [982]; с исторической точки зрения это немаловажно. Но едва ли меланезийские языки развивались после распада праокеанийского в полной изоляции.

В 1943 г. А. Капелл выдвинул идею о более поздних последовательных миграциях в Западную Меланезию (в особенности на юго-восток Новой Гвинеи) жителей Калимантана, центральной части Сулавеси, а также Явы или Суматры. В период между 400 и 1200 гг. н. э., как считает А. Капелл, произошли три последовательные миграции [198].

В. Мильке вообще отвергает гипотезу А. Капелла [983], К. Кретьен полагает, что была всего одна миграция [251].

Не будем выяснять, кто из этих ученых прав; сейчас имеются надежные археологические данные, подтверждающие относительно поздние миграции из Индонезии в Меланезию. По всей вероятности, эти миграции оказали влияние на языковую ситуацию в Меланезии.

Некоторые лингвисты высказывали предположение, что папуасские языки Меланезии вследствие своего воздействия на соответствующие австронезийские также способствовали их расхождению [199; 201; 202; 293]. Хотя у этой теории, получившей название «теория пиджинизации», немало противников, доводы А. Капелла, показавшего, что австронезийские языки восточной пасти Новой Гвинеи и островов, входящих в состав современной провинции Папуа-Новой Гвинеи — Милн-Бей, переняли порядок слов папуасских языков, а многие из них — и подавляющее большинство папуасской лексики, кажутся весьма убедительными. Этим австронезийским языкам противопоставляются языки архипелага Бисмарка и Восточной Меланезии, испытавшие, естественно, меньшее влияние со стороны папуасских языков и сохранившие австронезийский порядок слов[61]. Похоже, что значительные расхождения между меланезийскими языками действительно отчасти обусловлены гетерогенностью папуасского субстрата и рядом последовательных австронезийских миграций из островной Юго-Восточной Азии. Одни лингвисты поддерживают эту точку зрения, а другие яростно опровергают ее, но истина лежит где-то посередине — так же как и во многих других вопросах древней истории Тихого океана.

На Новой Гвинее австронезийские языки существуют разрозненно на небольших участках северного и юго-восточного побережья. Отсутствие австронезийских языков на юго-западе и на островах Торресова пролива является убедительным доказательством того, что австронезийцы проникли в Меланезию через северное побережье Новой Гвинеи. За исключением языков восточно-океанийской группировки, которые будут описаны ниже, языки большей части Меланезии не поддаются какой-либо классификации, и поэтому их генеалогическое древо не представляет особого интереса. Распад праокеанийского языка, как установлено глоттохронологией, произошел примерно в III тысячелетии до н. э., а распад правосточноокеанийского — примерно во II тысячелетии до н. э. Небольшая группа родственных языков, локализованных на востоке Новой Гвинеи, по-видимому, восходит к праязыку такой же временной глубины, что и правосточноокеанийский, хотя связи между восточноокеанийскими и восточноновогвинейскимн языками весьма слабы.

Существование восточноокеанийской группировки, представляющей несомненный интерес, доказано работами Дж. Грейса, Б. Биггза, И. Дайена и Э. Поли [566; 122; 382; 1074]. Э. Поли включает в эту группировку 30 языков (все полинезийские языки он рассматривает как единый язык): 1) несколько языков, распространенных на юго-востоке Соломоновых островов: на о-вах Сан-та-Исабель, Флорида, Гуадалканал, Сан-Кристобаль, Малаита; 2) языки о-вов Банкс; 3) несколько языков в центре и на севере Новых Гебрид; 4) фиджийский, делящийся на две крупные диалектные цепи; 5) полинезийские языки, составляющие закрытую и весьма однородную группу и состоящие в тесном родстве с фиджийским.

Первоначальный распад правосточноокеанийской языковой общности произошел на юго-востоке области, охватывающей Соломоновы острова, Новые Гебриды, о-ва Банкс, примерно во II тысячелетии до н. э. Ни одному из названных районов пока нельзя отдать предпочтение. Фиджийский и тонганский языки разделились, по-видимому, около 1500 г. до н. э., что хорошо согласуется с археологическими данными (см. главу VIII). Возможно, к восточноокеанийским следует отнести еще один язык, стоящий особняком, — ротуманский, носители которого живут на маленьком острове Ротума, расположенном к северу от Фиджи[62]. Попытки дополнить данный список другими меланезийскими языками пока не увенчались успехом. Дж. Грейс считает, что языки основной части Микронезии (Nuclear Micronesia), т. е. языки Каролинских, Маршалловых островов и о-вов Гилберта, близкородственны языкам Новых Гебрид [567, с. 367], но Э. Поли не считает возможным включать их в состав восточноокеанийской группировки [1074, с. 135].

Фиджийский, дробящийся на две диалектные цепи, — самый близкий меланезийский «родственник» полинезийских языков[63]. Примерно в 1500 г. до н. э. язык (цепь диалектов) — предок фиджийского и полинезийских — был локализован где-то на о-вах Фиджи, а вскоре после указанного времени произошли первые миграции в Полинезию, целью которых было, по-видимому, освоение о-вов Тонга. Незадолго до начала новой эры на Фиджи стали складываться две отдельные диалектные цепи — соответственно западные и восточные фиджийские диалекты. В настоящее время совпадения основного словарного фонда между двумя цепями составляют 58–68 % [1073, с. 313; 1078]. Даже в рамках одной диалектной цепи носители территориально удаленных диалектов могут практически не понимать друг друга. Для больших островов Меланезии такая картина вообще очень характерна[64]. В ситуации, сложившейся на Фиджи, естественным барьером в общении между носителями разных диалектов стали высокие горы, протянувшиеся с севера на юг главного острова всей группы — Вити-Леву. Это и явилось важнейшим фактором в образовании диалектных цепей. Цепь западнофиджийских диалектов включает диалект о-вов Ясава, диалекты западной части о-ва Вити-Леву и, возможно, западной части о-ва Кандаву. К восточнофиджийским относятся диалекты восточной части о-ва Кандаву, восточной части о-ва Вити-Леву, о-ва Вануа-Леву и о-вов Лау. В прибрежных районах Вити-Леву различие между двумя диалектными цепями очевидно, но тем не менее отмечаются и переходные формы, т. е. здесь существуют скорее полюсы континуума, чем отдельные самостоятельные языковые единства.

Языки Полинезии. Полинезийские острова невелики, все они были заселены относительно недавно — позже, чем острова Меланезии, поэтому диалектные цепи отсутствуют. Полинезия — это область высокой языковой однородности, с четко выделяемыми языками, чрезвычайно удобными как материал для сравнительного анализа. Классификация полинезийских языков разработана С. Элбертом, К. Эмори, И. Дайеном, Э. Поли и Р. Грином [394; 416; 382; 1071; 579].

Выше уже говорилось, что язык — предок фиджийского и полинезийских был локализован на Фиджи около 1500 г. до н. э. Видимо, приблизительно в 1300 г. до н. э. единый язык, который Принято называть ранним праполинезийским, уже имел хождение в самой Полинезии, судя по всему — на островах Тонга.

К началу I тысячелетия до н. э. носители этого языка могли переселиться с Тонга на Самоа; затем в течение нескольких столетий эти полинезийские колонии поддерживали взаимные контакты но никак не общались с фиджийцами и другими меланезийцами Период изоляции, предшествовавший дальнейшему продвижению на восток, мог длиться 500—1000 лет. Именно за это время в древних полинезийских языках появился ряд инноваций, которые теперь столь четко характеризуют современные полинезийские языки и позволяют легко выделять их среди других языков Океании. Современные полинезийские языки представлены 16 языками «полинезийского треугольника» и 14 языками так называемое Внешней Полинезии.

Прежде чем перейти к подробному рассмотрению семьи[65] полинезийских языков, остановимся на некоторых праполинезийских реконструкциях, которые позволяют судить об образе жизни ранних полинезийцев. Праполинезийский — это язык, на котором говорили люди, составившие первый миграционный поток, исходной точкой которого была локализация раннего праполинезийского языка. Как будет показано ниже, праполинезийский с достаточной степенью вероятности может быть локализован на Тонга около I тысячелетия до н. э., т. е. непосредственно перед первым заселением Самоа. В настоящее время реконструировано около 2 тыс. слов праполинезийского словаря [1422; 1076]. Несомненно, носители праполинезийского жили на вулканическом острове, окруженном коралловым рифом. Они держали собак, свиней, домашнюю птицу, выращивали хлебное дерево, бананы, кокосовые пальмы, таро, бумажную шелковицу (Brussonetia papyrifera), из луба которой изготавливали тапу. Эти люди были искусными рыболовами, плавали на лодках с балансиром, пользовались луком со стрелами, пращой и копьем, возможно, умели строить укрепления. Они ставили свои дома и святилища на земляных насыпях и каменных платформах, но еще не жили поселками. Это лишь несколько фактов, явствующих из реконструированной праполинезийской лексики, которая позволяет также судить о географической среде, характере земледелия, навигационных и метеорологических, астрономических и бытовых знаниях древних полинезийцев.

Генеалогическое древо полинезийских языков свидетельствует о том, что ранее всего были заселены о-ва Тонга; именно с них шла затем колонизация Самоа и изолированного острова Ниуэ (последний, согласно глоттохронологическим оценкам, заселен в начале I тысячелетия н. э.)[66]. К этому времени праполинезийский распался на две дочерние ветви — тонгическую и центрально-полинезийскую[67]. Развитие последней началось на Самоа, заселенном как раз в этот период. Дальнейшие миграции полинезийцев с Самоа положили начало развитию языков самоическо-внешней подгруппы, включающей, по-видимому, языки всех полинезийских анклавов в Микронезии и Меланезии (см. о них ниже).

Заселение Восточной Полинезии относится к I тысячелетию н. э. Носители правосточнополинезийского существовали изолированно в течение нескольких столетий на одной компактной территории — за это время, по-видимому, и произошли многие существенные изменения, характерные для языков Восточной Полинезии. Локализовать правосточнополинезийский с уверенностью пока не удается; по-видимому, он бытовал на Маркизских островах или на о-вах Общества. Э. Поли отмечает, что наличие в маркизском языке двух четко разграниченных диалектов может быть свидетельством относительно давнего заселения островов [1073, с. 311]; согласно археологическим данным, Маркизы обитаемы около 2 тыс. лет. Вместе с тем Маркизы, как указывает Б. Биггз, географически слишком изолированы, чтобы быть колыбелью правосточнополинезийского [125]. Еще одна проблема связана с названием жемчужницы (Pinctada margaritifera). Э. Поли и Р. Грин реконструируют это название в праполинезийском, но не в правосточнополинезийском [1076, с. 22–23]. Следовательно, первые жители Восточной Полинезии населяли остров, у берегов которого не было жемчужниц; в таком случае придется исключать из списка «претендентов» о-ва Общества и Маркизские и остановиться на о-ве Пасхи, где жемчужницы действительно неизвестны. Вряд ли, однако, столь удаленная географически точка Океании могла быть центром формирования правосточнополинезийского; скорее всего праполинезийское название жемчужницы было утрачено на раннем этапе развития языков Восточной Полинезии.

Несмотря на все спорные моменты, Маркизские острова пока можно считать наиболее вероятной прародиной восточнополинезийских языков. Полагают, что первая волна переселенцев направилась оттуда на о-в Пасхи. Данные глоттохронологии и археологии показывают, что этот остров был заселен до 500 г. н. э., т. е. удивительно рано, если учесть его географическую удаленность. Около 700 г. н. э. (а может быть, и несколько раньше) восточнополинезийские языки разбились на две группы — маркизские и таитические; в это же время были заселены о-ва Общества. Острова Мангарева и Гавайские, по мнению Р. Грина, были заселены носителями маркизских языков (диалектов) [579, с. 24], но это утверждение вызывает некоторые сомнения. Основания для выделения группировки таитических языков более серьезны; сюда входят языки о-вов Общества, Кука (за исключением языка пукапука), Тубуаи, Туамоту и язык маори (Новая Зеландия)[68]. Все эти острова были заселены к концу I тысячелетия н. э. Р. Грин предполагает также, что Гавайские острова были вторично заселены (после первого миграционного потока с Маркизских островов) жителями о-вов Общества; кроме того, по его мнению, язык маори и язык мориори[69] (о-ва Чатем), Ходящие в таитическую группировку, испытали и маркизское влияние.

Есть все основания считать, что полинезийские языки восходят к одному праязыку (праполинезийскому) и что они практически не испытали никакого внешнего влияния — ни из Океании, ни из Америки. Нет нужды объяснять, сколь интересна для науки такая полная и длительная изоляция группы языков. Существенно также, что глоттохронологическое датирование дает результаты, которые совпадают с данными археологии, и в этом отношении Полинезия оказывается прекрасной лабораторией: здесь можно оценить различные методы (ведь в областях, более сложных в языковом отношении, лингвисты склонны подвергать сомнению и глоттохронологические данные). То, что в Полинезии глоттохронология «работает», не доказывает, конечно, ее применимости в других ареалах, где ситуация усложнена большим числом межъязыковых заимствований. Даже в Полинезии языки ряда мелких островов претерпели, по мнению Э. Поли, слишком быстрые изменения (это, правда, не повлияло существенным образом на общее адекватное соотношение между глоттохронологическими и археологическими датировками) [1074, с. 354].

Внешняя Полинезия. Жители 19 островов Внешней Полинезии, не связанных непосредственно друг с другом, говорят на 14 полинезийских языках. Большинство островов Внешней Полинезии невелики, лежат они к востоку от крупных островов, входящих в Соломоновы острова, архипелаги Новые Гебриды и Новая Каледония. Эти полинезийские языки практически не повлияли на меланезийские языки, существующие на соседних крупных островах; только на Новой Каледонии [726] отмечены полинезийские заимствования (вероятно, из языка западном части о-ва Увеа), восходящие к доколониальному времени. Веч языки Внешней Полинезии включаются, по современной классификации, в самоическо-внешнюю группировку центральнополинезийских языков — вместе с языками западной части «полинезийского треугольника» (самоанским, тувалу, токелау, восточноувеанским, восточнофутунанским и пукапука).

Включение языков Внешней Полинезии в самоическую группировку подразумевает, что эти языки сложились в результате заселения соответствующих островов переселенцами из Западном Полинезии, двигавшимися «назад». Ранее многие ученые считали, что острова Внешней Полинезии были заселены в самом начал с основного продвижения полинезийцев на восток, но лингвистические исследования последнего времени не подтверждают этой гипотезы.

Основываясь только на языковых данных, Э. Поли выделяет три подгруппы языков Внешней Полинезии: 1) нукуоро и капингамаранги (на севере Внешней Полинезии); 2) сиккиана, такуу, луангиуа (Онтонг-Джава), распространенные к северу от Соломоновых островов; 3) мелефила, западнофутунанский и анива (Новые Гебриды) [1072]. В более поздней работе он гипотетически объединяет первую и вторую группы и добавляет к ним языки о-вов Нанумеа и Ваитупу из группы о-вов Тувалу (1073, с. 36). Остальные языки он не включает в группы. По мнению Р. Грина, в третью группу входят также все языки более южных островов: анута, тикопиа, западнофутуанский, западноувеанский, маэ, меле-фила, реннельский (о-ва Реннелл и Беллона) [590].

Полинезийские анклавы в Меланезии и Микронезии


Д. Байярд сопоставил эти языки, использовав 200-словный список М. Свадеша, дополненный 22 терминами родства и 58 отраслевыми терминами [68]. Таким образом, результаты его основаны на более обширных данных. Если исключить то немногое, что опровергается недавними исследованиями Э. Поли и Р. Грина, они сводятся к следующему.

1. Большинство островов Внешней Полинезии заселено в результате нескольких последовательных миграций; некоторые острова Внешней Полинезии находились в постоянном контакте друг с другом.

2. Хронологически — заселение Внешней Полинезии шло, вероятно, в таком порядке: а) о-вов Хорн — с Самоа; о-вов Тувалу — с Самоа и с о-вов Хорн; б) о-ва Тикопиа — с о-вов Хорн и/или с о-вов Тувалу, атолла Нукуро — пока неизвестно откуда; в) полинезийских анклавов на севере Соломоновых островов — вероятно с о-вов Тувалу; г) большинства островов юга Внешней Полинезии — с о-вов Хорн (прямым или косвенным путем).

С. Элберт считает, что Миграции с о-вов Хорн (точнее, из восточной части о-ва Футуна) сыграли большую роль в заселении островов юга Внешней Полинезии, а также о-вов Реннелл и Белтона [395]. Д. Байярд полагает, что восточная часть о-ва Футуна была заселена около 2 тыс. лет назад, а большинство остронос Внешней Полинезии — в конце I тысячелетия н. э. Кроме тою эти и другие исследования позволяют предполагать, что заселенно островов на севере Внешней Полинезии шло с о-вов Тувалу. Источник заселения о-вов Пилени и Таумако (в центральной части Внешней Полинезии) остается неизвестным. Необходимо дальнейшее изучение языков этой области; пока мы можем лини, утверждать, что заселение шло, вероятнее всего, с о-вов Тувалу и Хорн, а не прямо с Самоа[70].

Языки основной части Микронезии. В основной части Микронезии (под которой понимается Микронезия без о-вов Палау и Марианских) локализованы языки, более далекие друг от друга, чем полинезийские. По грамматическому строю они близки к меланезийским. Как уже говорилось, Дж. Грейс указал на их сходство с языками Новых Гебрид, о-вов Банкс и возможную связь, с восточноокеанийскими языками [565; 567]; правда, характер этой связи пока неясен. Б. Бендер выделяет в Микронезии 13 языков, из них 8 центральномикропезийских (улити, Каролинский и трукский, образующие так называемую «трукскую цепь», или трукский континуум, пауру, понапе, косраэ (кусаие), маршалльский, кирибати) и 5 периферийных (чаморро и палау, относящиеся к западноавстронезийским языкам, япский и два полинезийских — нукуоро и капингамаранги) [100].

Хотя Б. Бендер не включает япский в число языков из основной части Микронезии, внешние связи этого языка неясны. По мнению И. Дайена, япский составляет отдельную ветвь австронезийской семьи и занимает в ней такое же место, как атаяльский и энгано. Через Каролинские острова — от о-ва Тоби до о-ва Трук — протянулась непрерывная цепь языков и диалектов трукского континуума. В этой цепи нет ни одной пары диалектов, в которой процент совпадающей лексики был бы менее 70. Б. Бендер делит эту цепь на западную диалектную группу (улити), центральную каролинскую группу и восточную группу, сконцентрированную вокруг о-ва Трук, в которой отмечаются наибольшие расхождения между диалектами. К востоку от этой цени локализованы понапе, косраэ, маршалльский, кирибати и изолированный науру. В кирибати очевидны заимствования из полинезийских языков, проникшие, по-видимому, через о-ва Тувалу.

Лексико-статистические данные позволяют предположить, что працентральномикронезийский (предок языков основной части Микронезии) был локализован к востоку от Каролинских островов. По данным глоттохронологии, он может быть отнесен к I тысячелетию до н. э. или еще более раннему времени. Но почти полное отсутствие археологических данных не позволяет сопоставить датировки, полученные разными методами, как в случае с полинезийскими языками[71].

Лингвистика против антропологии. Австронезийские языки Меланезии, Полинезии и основной части Микронезии объединяются в лингвистической классификации в единую группировку океанийских языков, восходящих к единому праязыку. Антропологи же считают, что носители всех этих языков не восходят к одному народу. Иначе говоря, полинезийский и микронезийский типы сложились не в Меланезии, хотя там и возник праязык нынешних полинезийцев и микронезийцев.

С. Вурм высказал предположение, что первые австронезийцы в Меланезии были относительно светлокожими (такими, как нынешние полинезийцы и микронезийцы), а более темнокожие меланезийцы продвинулись на восток вплоть до Фиджи позже, возможно после того, как они переняли у насельников Западной Меланезии искусство мореплавания [1477]. Недавние археологические изыскания показывают, что Вурм скорее всего ошибается м что меланезийцы успели достичь Новых Гебрид к тому времени, когда предки полинезийцев и народов основной части Микронезии попали в Океанию (более подробно об этом см. в главе VIII).

Квалифицируя полинезийские и центральномикронезийские языки как океанийские, лингвисты должны исходить из того, что они имеют именно океанийское происхождение. Однако ряд ученых отмечают, что эти языки связаны не только с языками Меланезии, но и с языками островной Юго-Восточной Азии [784; 382]. Возможно, полинезийские и центральномикронезийские языки испытали на раннем этапе своего развития сильное влияние как других океанийских, так и западноавстронезийских языков; ныне же, естественно, «океанийское начало» в них наиболее очевидно. Это наблюдение позволяет в значительной мере примирить данные лингвистики и антропологии. Можно полагать, что далекий источник и языков, и антропологических типов, существующих в Полинезии и центральной части Микронезии, — островная Юго-Восточная Азия.

Лексико-статистическая классификация австронезийских языков. Основательная лексико-статистическая классификация австронезийских языков была предложена И. Дайеном в 1965 г. [382]. Многие заключения Дайена расходятся с выводами других лингвистов. Работа основана на попарном сближении 245 языков (с применением 196-словного базового списка). При помощи ЭВМ было обработано 7 млн. пословных сопоставлений. Основные заключения Дайена таковы: 1) носители праавстронезийского языка жили в Западной Меланезии (на Новой Гвинее, в архипелаге Бисмарка и на Соломоновых островах); 2) нет оснований постулировать для австронезийских языков четкое, диахронически мотивированное разделение на западные и восточные; 3) никак нельзя локализовать праавстронезийский на территории материковой или островной Юго-Восточной Азии (за исключением Тайваня или Молуккских островов).

По классификации И. Дайена, австронезийские языки делятся на 40 ветвей, 34 из которых относятся к Меланезии — области Необыкновенного языкового разнообразия. Четыре языка — япский, науру, энгано и атаяльский — образуют отдельные ветви.

Хотя каролинский тоже образует отдельную ветвь, но есть все основания включать его в геонезийскую группировку. Объединение, которое Дайен называет малайско-полинезийским, включает 129 языков, огромной дугой огибающих языки Меланезии — от островной Юго-Восточной Азии до Микронезии д Полинезии.

В малайско-полинезийское объединение входит 6 больших языковых группировок: геонезийская (совпадающая, за небольшими исключениями, с уже упоминавшейся восточноокеанийской), палау, чаморро, тайваньские (за исключением агаяльского), молуккская и гесперонезийская (языки Сулавеси, Филиппин, Западной Индонезии и Мадагаскара)[72].

И. Дайен отмечает существенные расхождения между языками Восточной Индонезии и Ириан-Джая; но в соответствии с его же гипотезой о том, что область наибольших языковых расхождений является прародиной языковой семьи, признать такой прародиной можно Меланезию. Однако, как уже говорилось, меланезийские языки претерпели чрезвычайно быстрые позднейшие изменения, поэтому вряд ли именно Меланезия могла быть прародиной австронезийских языков.

Как бы то ни было, несомненный интерес представляют следующие выводы И. Дайена: 1) прародина австронезийских языков может быть локализована в Западной Меланезии, в районе архипелага Бисмарка; 2) первое продвижение австронезийцев в Океании шло в направлении Северной и Восточной Новой Гвинеи, Новой Каледонии, о-вов Луайоте и Новых Гебрид; 3) язык — предок малайско-полинезийских языков был распространен на Новых Гебридах или на Новой Британии; новые Гебриды — наиболее вероятная прародина геонезийских языков; 4) носители малайско-полинезийских языков, по-видимому, двигались из Меланезии в Индонезию двумя отдельными потоками: а) через Восточную Индонезию, б) через Палау или Гуам на север Сулавеси, на Калимантан и на юг Минданао; Тайвань, вероятно, был заселен через Филиппины, а Западная Индонезия и районы распространения тямских языков — через Калимантан.

В 1964 г. Дж. Мердок, использовав выводы И. Дайена, выдвинул довольно сомнительную гипотезу о культурном прошлом австронезийцев. Ее суть сводится к тому, что до появления в Индонезии австронезийцев, прибывших из Меланезии, территория Индонезии была заселена негритосами, не знавшими земледелия и говорившими на мон-кхмерских или родственных им языках; первыми из Меланезии прибыли торговцы-мореплаватели, также не занимавшиеся земледелием; земледельческие навыки были привнесены в Индонезию азиатскими мигрантами монголоидного типа, которые стали затем говорить на малайско-полинезийских языках и существенным образом повлияли на фенотип жителей островной Юго-Восточной Азии. Гипотеза Дж. Мердока не согласуется с известными фактами, и мы не будем подробно разбирать ее здесь.

Нам осталось рассмотреть еще один вопрос — об абсолютном преобладании австронезийских языков в Индонезии.

На побережьях Новой Гвинеи австронезийцам удалось буквально «зацепиться», повиснув на самом краю. Основные успехи в колонизации нынешней Меланезии были связаны с островами, которые до этого, по-видимому, были необитаемыми. Что касается Индонезии, то австронезийские языки с временной глубиной, вероятно, от 3 до 5 тыс. лет распространены повсеместно, за исключением крайних восточных островов, которые соседствуют с Меланезией. Даже негритосы Филиппин говорят на австронезийских языках. Поэтому утверждение о том, что австронезийцы полностью овладели всей островной Юго-Восточной Азией, абсолютно верно. Здесь мы не будем останавливаться на том, как и почему это произошло. Ответ на этот вопрос читатель найдет в следующих главах.

Глава V Хозяйственные типы и их место в доисторический период

Ранние обитатели Западной Океании, которые заселили Австралию и Новую Гвинею более 30 тыс. лет назад, по всей вероятности, были охотниками и собирателями. Использование природных ресурсов земли и моря в хозяйстве. этого населения в большой степени определялось как средой обитания, так и культурными традициями и технологией. Насколько можно судить, во влажных тропиках плотность населения была очень мала; небольшие изолированные общины бродили по обширным территориям побережий и влажных лесов. Негритосы Юго-Восточной Азии, видимо, сохранили некоторые черты этого образа жизни, тогда как австралийские аборигены в большинстве своем приспособились, очевидно, к иным, гораздо более сухим природным условиям.

В этой главе будут рассмотрены не древние хозяйственные типы охотников и собирателей Юго-Восточной Азии и Океании, а в основном земледельческие и животноводческие системы, преобладающие здесь почти повсеместно в настоящее время. В прошлом именно эти хозяйственные направления давали океанийцам основную пищу, и именно они обусловили быстрый рост народонаселения. Исходя из этого, можно предположить, что не случайно заселение большинства безлюдных прежде районов Океании, за исключением Западной Меланезии, началось в III тысячелетии до н. э., вскоре после того, как в Юго-Восточной Азии появились первые четкие данные о доместикации растений и животных. Поэтому в настоящей главе речь пойдет о главных культурных растениях индо-океанийского региона и их происхождении, о земледельческих системах и их происхождении, а также об одомашненных животных [96].

Как в Юго-Восточной Азии, так и в Океании характер использования растений и животных, видимо, варьировал в зависимости от историко-культурных и экологических факторов. Наиболее важными и широко распространенными видами традиционной хозяйственной деятельности, возникшими в древности, в настоящее время являются выращивание риса и клубнеплодов способами подсечно-огневого или поливного земледелия, использование плодовых деревьев, свиноводство, охота, собирательство и рыболовство. В Юго-Восточной Азии заливное рисоводство преобладает р районах с аллювиальными и вулканическими почвами (здесь наиболее высокая плотность населения), а выращивание суходольного риса и проса — в областях с малоплодородными почвами. В Меланезии разводят преимущественно клубнеплоды, а в хозяйстве полинезийцев и микронезийцев главное место занимают клубнеплоды и плодовые деревья.

Самым распространенным традиционным домашним животным, безусловно, была свинья, но океанийцы разводили также собак и кур. Козы, крупный рогатый скот и болотные буйволы были одомашнены в Юго-Восточной Азии в доисторический период, но 5 Океанию эти травоядные не были завезены. В древности определенную роль в хозяйстве играли сухопутные охота и собирательство, но, как установлено, доземледельческий образ жизни господствовал только у населения юга Новой Зеландии, о-вов Чатем, местами на Суматре и Калимантане, а также у негритосов Малаккского полуострова, Филиппинского архипелага и Андаманских островов. Многие народы побережья Новой Гвинеи в значительной степени зависят от использования дикого саго, но в большинстве описанных случаев они занимались также земледелием, хотя и в незначительных масштабах. В рассматриваемом районе наблюдается последовательный переход от неземледельческих хозяйственных систем к интенсивному земледелию, и в этой последовательности (за исключением заливного рисоводства) не отмечается каких-либо резких разрывов.

Происхождение земледелия

Происхождение земледелия — это одна из тех проблем, которые наиболее интенсивно изучаются современной археологией. Становится очевидным, что дикие предки пшеницы и ячменя распространялись в некоторых экологических зонах Западной Азии в конце ледникового периода и что человек занимался искусственным отбором видов, которые к VIII тысячелетию до н. э. морфологически уже отличались от своих диких предков. Там, где в основе хозяйства лежала сознательная доместикация, а также обработка земли, посадка растений и уборка урожая, люди стали получать достаточно обильные и надежные запасы пищи, благодаря чему к началу VII тысячелетия до н. э. возникли постоянные компактные поселения, а к III тысячелетию До н. э. появились экономические предпосылки для становления первых мировых цивилизаций в Египте, Месопотамии и долине Инда. Еще один центр цивилизации появился в северной части Центрального Китая, в бассейне Хуанхэ, на основе разведения чумизы, которое скорее всего началось еще до VI тысячелетия До н. э. Сейчас имеются данные, на основании которых можно считать, что в Южном Китае и Таиланде культивация риса и Крупные поселки появились в IV тысячелетии до н. э. По другую сторону Тихого океана — в Мексике, а несколько позже и в

Перу — культивация местных растений возникла в VIII–VI тысячелетиях до н. э., причем эти американские достижения, видимо, никак не были связаны с импульсами из Старого Света.

Культивация растений и постоянные поселки в основном от-носятся к эпохе голоцена. Причины этого еще неясны, хотя в Западной Азии климатические изменения конца плейстоцена, видимо, способствовали благоприятному для людей расширению ареала злаков. Что касается других районов, то пока нет данных для объяснения указанных явлений; возможно, все дело в комбинации изменявшихся экологических и демографических факторов. Маловероятно, что культивация когда-то была «изобретена». Несомненно, прежде чем зародилась культивация растений, прослеживаемая археологами, охотникам и собирателям в течение тысячелетий были известны принципы размножения растений.

В Юго-Восточной Азии методы культивации клубнеплодов, плодовых деревьев и злаков были известны до III тысячелетия до н. э., а в зачаточной форме они могли существовать еще в конце последнего оледенения. На этот счет есть достаточно надежные свидетельства. Нет причин считать, что земледелие возникло здесь под внешним влиянием. Отметим, что многие местные растения размножаются вегетативным путем и методы их выращивания в этом регионе имеют свою специфику. Американский географ К. Сауер, исходя из того что в Юго-Восточной Азии большое разнообразие флоры и значительные климатические перепады, предположил, что этот регион мог быть древнейшим в мире центром доместикации растений. Здесь известно огромное количество полезных для людей растений, причем многие из них не только идут в пищу, но и дают годные для употребления волокна и листья. Теоретически у рыболовов и собирателей, живших в долинах рек и на морских побережьях, были идеальные условия для того, чтобы заняться разведением таких растений, которые можно было использовать по-разному. Расчистка лесов и обогащение почвы вокруг поселков также способствовали произрастанию многих полезных светолюбивых растений, которые привлекали внимание человека [1169]. Однако американский ботаник Э. Меррил выступил с резкой критикой построений К. Сауера [976, с. 271–287]. Действительно, общие выводы Сауера основывались на диффузиоиизме, который сейчас для большинства ученых неприемлем. Хотя теория Сауера основывается больше на рассуждениях, чем на фактах, главные его предположения и сейчас многим ученым кажутся правомерными.

Можно ли считать, что в Юго-Восточной Азии возник древнейший в мире очаг земледелия? К этому вопросу мы вернемся ниже.

Основные местные съедобные растения Юго-Восточной Азии и Океании

Культурные растения Океании, их роль в местных хозяйственных системах и происхождение издавна привлекали внимание исследователей (см., например, [51; 958]).

Многие растения Юго-Восточной Азии и Океании, как и большинства других районов мира, сейчас морфологически значительно отличаются от своих диких прародителей вследствие отбора, производившегося человеком в течение нескольких тысячелетий. Плоды и клубни отбирались по размеру; некоторые виды растений, особенно хлебное дерево и банан, утеряли способность давать семена и могут размножаться только вегетативно. Такие наблюдения свидетельствуют о значительной древности земледелия в Юго-Восточной Азии и Океании, что соответствует лингвистическим данным. В праавстронезийской лексике имелись термины для таро, ямса, хлебного дерева, банана, кокоса и, возможно, риса; поэтому вполне вероятно, что каждое из перечисленных жизненно важных растений было известно в островной части Юго-Восточной Азии примерно 5 тыс. лет назад, возможно, в культурной форме.

Кокосовая пальма (Cocos nucifera) — культурное растение, повсеместно распространенное в тропических районах Юго-Восточной Азии и Океании, — широко используется человеком. До контактов океанийцев с европейцами она имела, видимо, ограниченное распространение на Тихоокеанском побережье Центральной Америки — от Панамы до залива Гуаякиль. Т. Хейердал собрал кое-какие ботанические данные, свидетельствующие об американском происхождении культурного вида [708]. Но поскольку дикий предок кокосовой пальмы неизвестен, вопрос остается открытым. Вместе с тем на Новой Зеландии найдены ископаемые растения из рода кокосовых, в Аитапе на севере Новой Гвинеи обнаружены фрагменты обугленной скорлупы кокосового ореха, надежно датированные по радиокарбону в пределах III тысячелетия до н. э. [748]. В индо-океанийском регионе известно множество насекомых, паразитирующих на кокосе, а также кокосовый краб [245]. Довольно любопытно, что данные о насекомых позволяют предполагать меланезийское происхождение кокоса; и вообще, происхождение его из индо-океанийского региона кажется более вероятным, чем происхождение из Америки [976, с. 241; 51, с. 70; 1142, с. 309–319]. Способность кокоса размножаться после долгого пребывания в море также могла благоприятствовать его распространению, но привлекать этот аргумент Для объяснения распространения кокоса в доисторический период нет необходимости.

Хлебное дерево (Artocarpus altilis) встречается в Океании повсюду, но его нет в Америке. Дикие сородичи этого дерева найдены в Индонезии, на Филиппинах, Новой Гвинее и Марианских островах [50, с. 4; 51, с. 67–68], а его культурные разновидности имеют большое значение в хозяйстве населения некоторых мест Микронезии и Полинезии. У хлебного дерева крупные съедобные плоды и волокнистый луб, из которого изготовляют тапу.

Происхождение и ареалы некоторых важнейших растений Океании


Бананы, выращиваемые в Океании, относятся к двум главным видам: Musa troglodytarum (с гроздьями, растущими вверх) и более привычному для европейца Musa sapientum. Последний является гибридом индийского или юго-восточноазиатского происхождения. Имеются свидетельства культивации бананов в доколумбовой Америке, куда они, возможно, были завезены в доисторическую эпоху из Полинезии [708, с. 67–68; 976, с. 272–279].

В болотистых прибрежных районах Новой Гвинеи и Восточной Индонезии огромную роль в хозяйстве населения играет саговая пальма (Metroxylon sp.), ареал использования которой, видимо, когда-то достигал Фиджи. Саговая пальма — не в полном смысле этого слова культурное растение. Человек использует, как правило, его дикие заросли, хотя кое-где встречаются и посадки. Саговая пальма зацветает в возрасте 8—15 лет и, затратив на этот процесс запас крахмала, содержащийся в ее стволе, погибает. Поэтому пальмы рубят до цветения и из раздробленной сердцевины вымывают крахмал. В некоторых случаях незацветшие пальмы могут дать до 400 кг крахмала, но обычно урожайность — 100–160 кг [47, с. 38–39]. Из крахмала готовят кашу, пекут лепешки. Когда-то путем обмена он распространялся морем на огромные расстояния вдоль побережья залива Папуа, g Новой Гвинее и Индонезии саговая пальма эндемична, так же как, видимо, и сахарный тростник (Saccharum officinarum) [51, с. 71], хотя это растение скорее всего не имело большого хозяйственного значения в доисторический период.

Следует назвать еще два растения. Первое — бумажно-шелковичное дерево (Broussonetia papyrifera), луб которого отбивали и получали тапу (в прошлом из нее в Океании повсюду делали одежду). Второе — арековая пальма (Areca catechu), орехи которой смешивают с перцем (Piper betle) и толченой известью и жуют. Эта смесь, представляющая собой вид наркотика, называется бетель. Жевание бетеля распространено от Индии до Западной Микронезии и о-вов Санта-Крус. Восточнее изготовлялся иной наркотик: корень перечного растения (Piper methysticum) жевали, затем жвачку заливали водой и получали напиток, известный на Фиджи как янгона, а в Полинезии как кава. На Фиджи, Тонга и Самоа питье кавы было ритуалом, сопровождавшим многие важные церемонии, в которых участвовали лица высокого статуса [1460, гл. 2–3]. Зоны распространения кавы и бетеля не перекрывают друг друга, хотя кава и используется кое-где на побережье в индонезийской провинции Ириан-Джая. Бумажно-шелковичное дерево, употребление бетеля и кавы почти наверняка имеют индо-океанийское происхождение. В нижних слоях Пещеры Духов в Таиланде, датированных X–VI тысячелетиями до н. э., обнаружены следы употребления орехов арековой пальмы и перца.

Перечислять полезные индо-океанийские деревья и кустарники можно довольно долго. Назовем еще лишь некоторые. У встречающейся в тропиках китайской розы (Hibiscus tiliaceus), распространение которой вряд ли связано с деятельностью человека [976, с. 222; 208, с. 164, 165], — съедобные коренья и волокно, которое используется в хозяйстве. Известны и полукультурные растения, за которыми люди ухаживали, но которые обычно не выращивали, хотя в некоторых случаях, видимо, пересаживали в новые места. Среди них таитянский каштан (Inocarpus edulis), известный от Филиппин до Восточной Полинезии; несколько видов панданусовых пальм (Pandanus), широко распространенного растения со съедобными плодами, которые можно хранить после варки, что очень существенно для населения некоторых атоллов, бедных природными ресурсами [50, с. 61–74]; плоды гигантской Barringtonia asiatica, из которых повсюду в Океании получают яд для рыбной ловли.

Следует упомянуть еще одно, довольно загадочное растение — тыкву-горлянку (Lagenaria siceraria). Это — единственное настоящее культурное растение, распространенное в доисторический период, видимо до VII тысячелетия до н. э., в Азии, Океании и Америке. Это также единственное важное в Океании культурное растение, размножающееся семенами. Оно является монотипическим видом, очевидно, африканского происхождения, которое, возможно, распространялось естественным образом — по морю [1142, с. 320–327; 976, с. 223, 257–258; 561, с. 311].В Океании его выращивали в основном для изготовления сосудов, но молодые тыквы могли идти и в пищу. По мнению В. Г. Чайлда, дунайская керамика из Центральной Европы, относящаяся к V тысячелетию до н. э., также изготовлялась в форме тыквы-горлянки [246].

Ни одно из перечисленных растений, за исключением кокосовой пальмы и хлебного дерева в отдельных районах, не может сравниться по значению с двумя группами съедобных клубнеплодов — ямсами и растениями типа таро (ароидами). И ямс, и аренды — очень древние индо-океанийские культурные растения, хотя в островной части Юго-Восточной Азии ареал распространения обеих групп со временем сильно сократился и их место заняли рис и недавно интродуцированные растения.

Ямс (Dioscorea sp.), представленный в Юго-Восточной Азии и Океании пятью основными видами, был, вероятно, окультурен впервые в муссонных районах на севере Юго-Восточной Азии, а вторично, видимо, на Филиппинах и Сулавеси [51, с. 65–66; 7; 287]. Д. Харрис считает, что чередование времен года способствует увеличению размера клубней [646]. Сейчас ямс сохраняет свое значение как основная культура главным образом в Меланезии. В хозяйстве населения большинства районов Полинезии и Микронезии он, видимо, никогда не играл такой роли, как ароиды. Ямс не приживается в районах с большим количеством осадков, выпадающих в течение всего года; при необходимости его выращивают там на высоких грядах из рыхлой осушенной почвы.

Ароиды входят в семейство Araceae. Наиболее важный из них — таро (Colocasia esculenta), которое выращивается повсюду в Океании, а окультурено оно было, очевидно, в экваториальной Индонезии. Растению постоянно требуется влага, поэтому во многих районах Океании, например на Новой Каледонии, Фиджи, на о-вах Кука, Гавайских островах и о-вах Общества, где дожди выпадают нечасто, используется ирригация. Другой ароид — циртосперма (Cyrtosperma chamissonis) — является главным культурным растением на атоллах Микронезии и Полинезии вплоть до южных островов Кука. Обычно его выращивают в глубоких ямах, вырытых до уровня подпочвенных вод и частично заполняемых гниющими органическими остатками [53, с. 121]. Создание таких ям требует большого труда. На атолле Пукапука они занимали несколько гектаров, а количество вынутой земли достигало, видимо, тысяч тонн. В Индонезии и на Новой Гвинее у циртоспермы есть дикие сородичи, но выращивают ее в основном вне этой зоны. Как отметил Ж. Барро, районы естественного произрастания и культивации многих океанийских культурных растений не совпадают, что относится, в частности, к хлебному дереву и банану Musa troglodytarum [51, с. 68; 54, с. 498–499]. Теперь и ботаники, и археологи осознают важность подобных различий: в этих случаях культурные формы возникли, видимо, вследствие переноса растений из естественного ареала в район, где под воздействием новых селективных факторов появились разновидности, которые сейчас и выращиваются.

К числу съедобных клубнеплодов относится пуэрария (Pueraria lobata), которая выращивается в некоторых районах Восточной Индонезии, в Нагорьях Новой Гвинеи и на Новой Каледонии, а когда-то, возможно, культивировалась и восточнее — до Самоа [1426; 52]. Это растение интересно тем, что его считают реликтом, сохранившимся от древнейшей стадии меланезийского земледелия. Аналогичное предположение высказывалось и относительно других, в настоящее время второстепенных культурных растений, например кордилине (Cordyline fruticosa) и одного вида ямса (Dioscorea nummularia). Однако подобные заключения основываются на широком распространении названных растений и на том, что они вышли из употребления. Поэтому гипотезу о том, что они представляют ранний этап развития земледелия — до введения ямса и ароидов, — следует принимать с оговорками. Нет причины отдавать предпочтение именно этому объяснению.

Среди других растений со съедобными клубнями больше всего споров вызывает сладкий картофель, или батат (Ipomoea batatas). Ботаники как будто пришли теперь к выводу, что это американское растение, происходящее, видимо, из Центральной или Южной Америки [50, с. 119–128; 1142, с. 343–365, 328–342; 1032; 1488]. Батат был обнаружен в археологических материалах, относящихся к VIII тысячелетию до н. э. в Перу[73], а во II тысячелетии до н. э. он уже, безусловно, выращивался здесь [1486, с. 12; 1032]. По-видимому, в Полинезию он мог попасть только с помощью человека; в соответствии с гипотезой Э. Меррила, его рассаду перевезли вместе с землей [976, с. 212], хотя более вероятной представляется перевозка семян [1484; 1142, с. 433–435]. Однако, по мнению Дж. Персглава, семена батата выживают, долго пробыв в морской воде [1117, т. 1, с. 80]. Полинезийскому слову «кумара» (и его вариантам) соответствует термин «кумар» — так называют батат на чинчасуйском диалекте языка кечуа, распространенного в горах к северо-западу от Куско [1142, с. 359–363]. На побережье Перу этот термин не встречается, возможно, из-за языковых изменений, происшедших здесь за последние 2 тыс. лет. Мне кажется, что эти два слова могут указывать на древние связи, хотя на этот счет есть иные точки зрения.

В Полинезии батат появился вначале, видимо, на востоке, вероятно на Маркизских островах, более 1500 лет назад. Оттуда полинезийцы принесли его на Гавайи, о-в Пасхи и Новую Зеландию; некоторое распространение он получил также на о-вах Общества [352]. Ж. Барро считает, что в ранних сообщениях батате на Новой Каледонии и Тонга возможна ошибка: его могли путать с одним из видов ямса [51, с. 66]. В других места Океании батат отсутствовал, несмотря на то что недавно был высказано предположение о его появлении на Новой Гвинее доисторический период [1032], и это ставит, безусловно, интересную проблему. Однако все утверждения, что батат был завезен в Полинезию испанцами и португальцами после 1500 г. н. э. остаются недоказанными.

Имеются некоторые археологические данные о выращивании батата в Полинезии в древности. На Новой Зеландии начина; с XIII в. н. э. стали появляться ограды вокруг полей и ямы хранилища. Есть основания связывать эти находки с культивацией батата. На Новой Зеландии, о-ве Пасхи и Гавайях археологи обнаружили остатки клубней батата, но, к сожалению, их радиокарбонные датировки не позволяют с уверенностью отнеси их ко времени до 1500 г. н. э. [1156]. В Полинезии батат цветет редко, поэтому не приходится ожидать, что анализ пыльцы прояснит этот вопрос. По моему мнению, батат был завезен в Центральную Полинезию из Америки еще в древности, видимо около 1500 лет назад, когда шло заселение полинезийских окраин [1486, с. 12; 747]. Возрастание роли батата на Новой Зеландии и о-ве Пасхи впоследствии почти наверняка было связано с тем что это одно из немногих полинезийских культурных растений хорошо чувствующих себя вне зоны тропиков.

О появлении других, возможно, американских растений в Полинезии было написано много, но более чем скромные результаты этих исследований не заслуживают детального анализа. Т. Хейердал получил такого рода свидетельства относительно некоторых растений американского происхождения на о-ве Пасхи [50, с. 23–35; 708, с. 51–74]. Остается неразрешенной и проблема американского по происхождению дикого хлопка на Гавайях. Семена хлопка могут долго сохраняться в морской воде [1117, т. 1, с. 80]. Более того, гавайский хлопок эндемичен и его происхождение не обязательно связано с деятельностью человека [940].

И все же доисторические земледельческие системы в Океании были основаны на вегетативно размножавшихся юго-восточноазиатских и меланезийских плодовых деревьях и клубневых, а они в этом ареале культивировались по меньшей мере в течение 5 тыс. лет. В развитии океанийской культуры батат и хлопок, эти привнесенные с востока новшества, не сыграли большой роли, поэтому несущественно, попали они в Океанию естественным путем или с помощью человека.

Только два из произрастающих в Юго-Восточной Азии злака сыграли в доисторический период большую роль. Это — просо и рис. В Центральном Китае в эпоху яншао, в V тысячелетии до н. э., была, безусловно, окультурена чумиза (Setaria italica)[74].

В древности ее выращивали в Юго-Восточной Азии, а может быть, и восточнее, в частности на Новой Гвинее. Сейчас она сохраняет хозяйственное значение лишь у некоторых австронезийских народов Тайваня. А в восточной части Тимора в слое, который может быть датирован 1000 г. до н. э., археологи нашли зерно, возможно, Setaria [529, т. 1, с. 320]. Однако, каково бы было значение чумизы в древности, теперь она в Юго-Восточной Азии уступила место рису, и мы пока почти ничего не знали о доисторической культивации проса.

Выращивание риса (Oryza sativa) в древности было ограничено Юго-Восточной Азией. Океанийцы, кроме жителей Марианских островов в Западной Микронезии, этого растения не знали [50, с. 91–92], и даже в Восточной Индонезии и на Филиппинах его роль возросла в основном после начала контактов с европейцами. Рис был впервые окультурен, видимо, в муссонном районе (северо-восток Индии, северная часть Индокитая, юг Китая [50, с. 83–90; 63; 720, 1452]). Древнейшие археологические данные о нем получены при раскопках поселков, относящихся к IV тысячелетию до н. э., в провинциях Цзянсу и Чжэцзян в Китае, а также поселков Нонноктха и Банчиенг (в северо-восточной части Таиланда), обитатели которых использовали шелуху риса для отощения керамического теста уже с 3500 г. до н. э.[75]. На основании того, что рис в Океании отсутствовал, считалось, что он был окультурен в Юго-Восточной Азии позже плодовых деревьев и клубневых, но это не подтверждается археологическими данными. Кроме того, рис особенно чувствителен к температуре, длительности светового дня, облачности и интенсивности освещения; наиболее благоприятен для него муссонный, а не экваториальный климат. Недавно Ч. Горман высказал предположение, что рис мог быть одним из древнейших культурных растений Юго-Восточной Азии [562]. По мнению Дж. Спенсера, рис не прижился в Океании, так как он не мог соперничать с растениями, доминирующими здесь [50, с. 83–90]. Поэтому особенности его распространения объясняются, видимо, не столько поздней доместикацией, сколько экологическими факторами. Вопрос о том, где выращивался первый рис — на заливных полях или на богаре, — будет рассмотрен ниже.

Земледельческие системы и их развитие

В Юго-Восточной Азии и Океании известны разные земледельческие системы — от простейших форм подсечно-огневого земледелия до интенсивных монокультурных ирригационных систем. Сейчас многие общества используют в разном сочетании и то и Другое. Эти хозяйственные модели и будут рассмотрены в данном разделе. Особого внимания заслуживает вопрос о заливном (в отличие от подсечно-огневого) рисоводстве, которое, по имеющимся данным, возникло в Юго-Восточной Азии относительно Недавно и отнюдь не было связано с ранним продвижением австронезийцев в Океанию. Изложение ведется в настоящем времени, но надо иметь в виду, что одни системы хотя и существуют, но претерпели значительные изменения, другие уже исчезли.

Семаи (сенои) внутренних областей Малаккского полуострова и ныне ухаживают за гигантским диким ямсом, клубни которого порой достигают двух метров в длину. Семаи собирают клубни и семена, причем некоторые семена, уроненные возле стоянки, прорастают [342, с. 47; 287]. Возвращаясь на старое место (семаи периодически меняют места стоянок), они часто находят заросли ямса. Хотя теперь эти люди занимаются разведением риса и проса, место ямса в их хозяйстве; возможно, отражает какую-то сторону их охотничье-собирательского прошлого. Охотники и собиратели андаманцы тоже собирают дикий ямс, у них даже существуют специальные ритуалы, призванные обеспечить его защиту в период роста. Теоретическое значение этого более двадцати лет назад подчеркнул ботаник А. Беркилл [185, с. 12]. Дикий ямс широко используется на севере Австралии, а в пустынях на западе континента обнаружены терочники, возраст которых — до 10 тыс. лет [564, с. 171]. В принципе такие находки могут указывать на раннее земледелие, хотя тот факт, что у этих народов оно так и не возникло, сводит на нет любую аналогию.

Наиболее широкое распространение в Юго-Восточной Азии и в Океании получило подсечно-огневое земледелие [484; 47; 1436; 278; 510; 1329; 144; 612], которое исследователи долго рассматривали как первичную универсальную систему, предшествовавшую развитию заливного рисоводства. Этот взгляд в целом правилен: он учитывает, что в простейшей форме подсечно-огневое земледелие может практиковаться только в пределах естественной поросли [645; 646]. Тропические леса образуют самовоспроизводящуюся закрытую систему: питательные вещества здесь не теряются в больших количествах, так как леса сами по себе задерживают выщелачивание и эрозию. Растения получают питание из почвы, развиваются и умирают, возвращая в почву то, что получили из нее. Поскольку влага в этом цикле отчасти теряется, деревья с длинными корнями могут добывать питание из более глубоких слоев, способствуя сохранению всеобщего равновесия.

Земледелец прежде всего расчищает определенный участок и сжигает на нем растительность, ибо многим культурным растениям требуется свет и они не могут выжить под пологом густого леса. Процесс горения высвобождает азот и серу, улетучивающиеся с дымом, а другие питательные вещества, особенно кальцин, остаются на поверхности в виде золы. При простейших методах земледелия растения просто втыкают в золу и верхний слой почвы. При этом землю даже не вскапывают.

Вторжение человека, конечно, нарушает естественный цикл, так как часть питательных веществ из почвы уходит с дымом, часть вымывается дождями, часть поглощается людьми. Через несколько лет урожаи падают, и участок забрасывается для восстановления естественного цикла. Этот процесс занимает много лет. Со временем может восстановиться лес, но при частой расчистке участка он зарастает травой, и земля становится бесплодной. Дж. Фримен, изучавший подсечно-огневое земледелие у ибанов Восточной Малайзии, показал опасность истощения почвы. Ибаны используют землю в основном для монокультурного разведения риса, причем залежи здесь достигают 15 лет [484]. Но ибаны, быстро растущее воинственное племя, часто дают земле слишком мало отдыха, в результате чего появляются пустоши и ощущается нехватка пищи. Обширные пустоши в Восточном Нагорье Папуа-Новой Гвинеи возникли, возможно, в результате такого же истощения почвы вследствие длительного использования, а может быть, и поджогов во время войн [50, с. 45–00; 153, с. 33].

При небольшой плотности населения и длительных периодах залежи система подсечно-огневого земледелия может и не нарушать естественного цикла. Как отметил К. Герц, «с экологической точки зрения наиболее характерная положительная особенность подсечно-огневого земледелия (заметно контрастирующая с заливным рисоводством) состоит в том, что оно вливается в первоначальную естественную экологическую систему и, если она подлинно адаптивна, не нарушает ее общую структуру, т. е. не создает и не поддерживает какую-то организованную по-новому систему, обладающую новой динамикой» [510, с. 16].

При подсечно-огневом земледелии, писал К. Герц, растения, получая питательные вещества из золы, мало зависят от плодородия почв. Зато определенную роль играет топография, так как сложившиеся почвы тропических равнин физически стабильны, а выщелачивание их минерального содержания вызывает образование глины. Молодые почвы склонов больше подходят для подсечно-огневого земледелия, ибо их постоянное, хотя и медленное, сползание вниз ведет к регулярной замене минерального состава верхнего слоя почвы [1436, с. 79–80, 86; 1474]. Поэтому цикл землепользования на склонах короче, чем на равнине. В речных долинах возникает еще проблема дренажа. Видимо, до того как человек начал контролировать разливы рек, что было связано с заливным рисоводством, многие долины крупных рек Юго-Восточной Азии были заселены очень редко [1329, с. 27].

Некоторые черты подсечно-огневого земледелия можно проиллюстрировать множеством примеров. На о-ве Миндоро, входящем в состав Филиппинского архипелага, в районах расселения хануноо, занимающихся подсечно-огневым земледелием, плотность населения составляет 25–35 человек на 1 кв. км [277]. В конце зимнего сухого сезона, выраженного здесь очень четко, люди выбирают участки размером примерно около 0,4 га (такой участок может прокормить трех человек). В девственных лесах обрубают ветви больших деревьев, строят изгороди и выжигают подлесок. В мае сажают маис (недавно интродуцированное растение), а в июне основную культуру — рис, который убирают в октябре— ноябре, получая урожай сам-30 — сам-40. В сентябре — октябре для маиса и батата, которые созревают в сухой сезон, расчищают дополнительные участки на успевших зарасти старых полях. Рядом с главными культурами выращивается много других второстепенных растений, в том числе бобовых, способствующих возвращению азота в почву. Севооборот длится 5–6 лет и часто завершается посадкой бананов. Затем обычно на 10 лет и более участок забрасывается и зарастает бамбуком.

Подсечно-огневое земледелие хануноо почти не изменяет поверхность земли; ныне этот тип земледелия широко распространен в горных районах Юго-Восточной Азии, Индонезии и Филиппин. Сходные системы (но без риса) известны во многих районах Меланезии, например у сиуаи Бугенвиля [1033]. Таро, составляющее почти 80 % пищи сиуаи, выращивается на участках площадью до 0,5 га, освобожденных от вторичной растительности. Эти участки расчищаются последовательно вверх по склону холма или в циклической последовательности в низменностях, урожай таро снимается регулярно до полного истощения земли. Сажают сиуаи и хлебное дерево, плодоносящее, конечно, дольше, чем огородные культуры. Вокруг земледельческих угодий сооружаются изгороди, чтобы уберечь посадки от свиней. Сиуаи забрасывают участки на 6 лет, чтобы дать земле отдохнуть, после чего снова расчищают для новых посевов.

В Юго-Восточной Азии и Океании системы, подобные описанной, были распространены довольно широко, но, разумеется, не повсеместно. На Новой Гвинее, Новой Каледонии, Фиджи, в Полинезии и Микронезии сложились интенсивные земледельческие системы: длительное использование полей сочеталось с короткими промежутками залежи. Это обусловило высокую плотность населения. В Нагорьях Новой Гвинеи наблюдается переход от простых подсечно-огневых систем, как в районе хребта Бисмарка, недавно описанных У. Кларком [260], к более интенсивным и продуктивным, при которых используются дренаж, вскапывание почвы (особенно пустошей), создание грядок и террас [259; 155; 152]. При наиболее сложных системах периоды возделывания земли и залежи могут быть почти равными. Интересно, что на Новой Гвинее такие системы встречаются в двух районах с высокой плотностью населения — на побережье оз. Паниаи и в долине р. Балием в индонезийской провинции Ириан-Джая, а также в долинах рек Ваги и Чимбу в Папуа-Новой Гвинее. В этих районах батат разводится на грядах, разделенных дренажными канавками. У озера Паниаи, в долинах Чимбу и Ваги эти канавки расположены в шахматном порядке, а в долине Балием — параллельными рядами. Землю, вынутую из канав во время их периодических чисток, вместе с выполотой травой насыпают поверх грядок, что также обогащает почву питательными веществами. На хорошо осушенных участках разводят батат, а таро могут выращивать в сырых канавах. В долине р. Чимбу участки размерами около 3–4 кв. м используются в течение нескольких лет при минимальном периоде залежи. Но потом, чтобы дать земле отдых, здесь обычно сажают казуарину, обеспечивающую почву перегноем и азотом [154].

Энга, обитающие в провинции Западное Нагорье Папуа-Новой Гвинеи, выработали иные методы разведения батата: они вскапывают землю и насыпают круглые холмики диаметром 4 м и высотой 60 см, которые оберегают растения от ночных заморозков. Э. Уоддел, изучавший райапу энга в долине р. Лаи, пишет, что таких холмиков может быть до 840 на 1 га; используются они постоянно, так как после сбора урожая в них всякий раз закапывают растительные отбросы [1415]. Видимо, это самая интенсивная система земледелия на Новой Гвинее. В районах ее распространения плотность населения достигает 100 человек на 1 кв. км.

Дж. Голсон и его коллеги, обследовавшие район горы Хаген, утверждают, что в Нагорьях Новой Гвинеи интенсивная культивация с дренажированием почвы началась по крайней мере 4 тыс. лет до н. э. Иными словами, эти интенсивные системы стали развиваться не с появлением батата; вполне возможно, что они первоначально связывались с выращиванием таро. Почему они возникли в отдельных районах Нагорий? Большинство специалистов, стремясь найти ответ на этот интригующий вопрос, обращаются к довольно четкой гипотезе, разработанной экономистом Э. Бусерюп в 1965 г. [144; 155, с. 92; 1415], хотя существуют и иные точки зрения (см., например, [294]). В соответствии с этой гипотезой, рост населения вынуждает общество интенсифицировать методы земледелия. При интенсификации земледелия, например при сокращении периода залежи или при переходе к ирригации, люди поначалу настолько увеличивают вложение труда, что реальное количество пищи, полученное за час работы, уменьшается. Совершенно очевидно, что изменения такого рода, пока они не станут необходимостью, будут непопулярны; это объясняет, почему простейшее подсечно-огневое земледелие с его высоким выходом продукции оказывается в тропиках таким стабильным и долговременным. Технологические новшества типа плуга, очевидно, способны изменить ситуацию, но для обществ, рассматриваемых в этой книге, такое развитие в целом было недоступно. Поэтому, считает Э. Бусерюп, плотность населения является ключевой независимой переменной, и, если люди при увеличении плотности населения хотят сохранить снабжение нищей на прежнем уровне, не расширяя свою территорию и не Мигрируя, они должны интенсифицировать земледелие. Если же население может мигрировать, как было на Калимантане, интенсификация, конечно, не является необходимой.

Эта гипотеза кажется вполне приемлемой для объяснения ситуации в Нагорьях Новой Гвинеи. Там, где земледелие ведется Интенсивными методами, довольно высокая плотность населения.

Э. Бусерюп резко полемизирует с теми, кто считает, что интенсивная культивация обусловлена природными условиями и не зависит от плотности населения. Э. Бусерюп не пытается выяснять причины первичного роста населения. Возможно, ими были такие специфические факторы, как иммиграция, война, экологические трудности или даже отсутствие эффективного контроля за рождаемостью. Мы, вероятно, никогда не узнаем, какой фактор в каждом из случаев доисторической интенсификации был решающим.

На Новой Гвинее интенсивная культивация отмечается не только в горах, но и кое-где на побережье. Например, папуасы кимам, обитающие на о-ве Колепом (юго-западная часть провинции Ириан-Джая), где природные условия неблагоприятны для жизни человека (обилие болот), устраивают искусственные огороды, укладывая слоями тростник, глину и траву. Гряды для ямса и батата, приподнятые над водой выше, чем для таро, часто обновляются: в них в качестве удобрения добавляют гниющие органические остатки. На отдельных насыпях, где стоят жилые дома, обычно выращиваются кокосы, саговые пальмы и бананы. В целом эта система способна обеспечить существование 70 человек, но сильные наводнения, происходящие примерно раз в семь лет, уничтожают искусственные огороды [1207]. На юге Ириан-Джая, на заболоченном побережье, живут папуасы маринд-аним, которые также делают высокие гряды, окруженные дренажными канавами. В течение одного сезона они выращивают на них ямс и таро, а потом сажают бананы, арековые и саговые пальмы. Однако маринд-аним не только земледельцы; во время сухого сезона они переходят во внутренние саванны, где сооружают временные стоянки и охотятся на валлаби, оленей, казуаров и других животных [47, с. 16–17]. У абелам, населяющих долину р. Сепик, принят другой способ выращивания ямса: для каждого клубня они роют яму до 3 м глубиной и наполняют ее почвой, взятой с поверхности.

На о-вах Палау, Марианских островах, в отдельных районах Восточной Меланезии и на ряде полинезийских вулканических островов интенсификация земледелия принимает форму поливного разведения таро [311]. Техника культивации в ямах, о которой говорилось выше, практикуется на многих атоллах, особенно в Микронезии. В целом подсечное земледелие на востоке Океании играет меньшую роль, чем на западе, в том же направлении уменьшаются размеры островов. С этим фактором, возможно, как-то связано то, что на островах Восточной Полинезии в прошлом была высокая плотность населения, в большой степени зависевшего от интенсивной культивации таро и использования плодов деревьев, особенно кокосовой пальмы, хлебного дерева, бананов и пандануса. Подсечное земледелие, преобладавшее на некоторых вулканических островах Микронезии и Полинезии, совершенно не подходило к условиям атоллов.

Наиболее четкие данные о традиционном поливном разведении таро получены на Новой Каледонии. Здесь вдоль крутых склонов строились контурные террасы, вдоль речных русл — ступенчатые, а на болотах возводились гряды, в которых растения росли в ямках, вырытых до уровня воды [46]. Ямс сажали на осушенных серповидных холмиках высотой до 1,5 м, иногда обложенных камнем. Поливное выращивание таро известно также на Соломоновых островах, на Новых Гебридах и Фиджи. Судя по последним работам Л. Граубе, на о-ве Анейтьюм (Новые Гебриды) крупные ирригационные системы существовали по меньшей мере в течение последних 2 тыс. лет [622][76]. Недавние раскопки в долине р. Макаху на Оаху (Гавайские острова) показали, что террасное земледелие было известно, здесь уже в XIV в. н. э., а заливное таро было, очевидно, главной основой мощных вождеств, возникших на Гавайях до появления европейцев.

Б. Эллен описал две земледельческие террасы на о-ве Мангаиа (о-ва Кука), а я недавно изучил ступенчатые террасы на о-ве Раротонга, входящем в эту же островную группу [11; 98].

Террасирование (в отличие от посадок на болотах) в основном характерно для районов с сезонными колебаниями осадков (Новая Каледония и многие полинезийские острова). Там, где уровень осадков высок круглый год, например на Самоа, архипелаге Бисмарка и на севере Соломоновых островов, этот вид земледелия отсутствует, так как здесь хватает дождевой влаги для выращивания таро без искусственного полива. Неизвестно, занимались поливным выращиванием таро самые ранние поселенцы в Восточной Меланезии и Полинезии или нет, но широкое распространение этой техники говорит о ее древности.

В Полинезии, бедной флорой и фауной, выживание доисторических обществ зависело в значительной степени от морских ресурсов и интродуцированных растений [49]. Распространение последних в большинстве случаев происходило беспорядочно; например, на Мангареве до появления здесь европейцев кокосовых пальм, очевидно, не было; на Рапе не росло хлебное дерево, а кокосовые пальмы росли плохо; на о-ве Пасхи не было ни хлебного дерева, ни кокосовых пальм; на Новой Зеландии из-за более холодного климата культурная флора была еще беднее. В Полинезии в отличие от Меланезии ямс по значению уступал таро, но хлебное дерево было очень важным источником питания, в частности на Маркизах и о-вах Общества. На некоторых атоллах единственными бесспорно установленными культурными растениями были кокосовая пальма и панданус; эти атоллы резко контрастировали с высокими вулканическими островами вроде Таити с их пышной растительностью.

У человека, знакомящегося с ранними описаниями некоторых наиболее плодородных островов Полинезии, может сложиться впечатление, что это райские уголки. Кстати, такими их изображают и в современных туристических проспектах. В качестве Примера возьмем описание о-ва Раротонга, сделанное в 20-х годах XIX в. миссионером Дж. Уильямсом. Подобно Таити, Раротонга образован высокими горами, окруженными узкой, но плодородной прибрежной равниной. «Первое, что бросается в глаза, — пишет Уильямс, — это ряды величественных каштанов, протянувшихся от подножия гор до моря; расстояние между рядами — до полумили. Эти промежутки разделены на небольшие участки, здесь в ямах глубиной до четырех футов сажают таро. Почву в случае надобности орошают. Размеры участков — примерно пол-акра. Вокруг них возведены насыпи, сверху оставлены площадки шириной 6–8 футов. В нижней части насыпи выращивают таро, на скошенных склонах — капе, или гигантское таро (Alocasia macrorrhiza), а наверху на равных интервалах сажают невысокие прекрасные хлебные деревья… Остров опоясывает хорошая дорога, которую туземцы называют ара медуа, или дорога предков, обсаженная бананами» [1458, с. 206–207].

На таких небольших, но плодородных полинезийских островах увеличение плотности населения, видимо, также способствовало интенсификации земледелия. Следует, разумеется, иметь в виду, что и растения, и уход за ними на разных островах были различны, что определялось как культурными, так и экологическими факторами.

Земледелие на Новой Зеландии

Новая Зеландия, протянувшаяся на 12° вдоль меридиана, в пределах зоны умеренного климата — уникальный район Океании. Полинезийские переселенцы оказались в условиях, которых они не встречали нигде: здесь совсем не росли хлебное дерево, кокосовая пальма, бананы, а привезенные мигрантами клубнеплоды могли расти лишь в некоторых местах. Ямс и таро давали урожай на севере и в закрытых частях восточного побережья Северного острова (до пролива Куин-Шарлет-Саундз); но таро, чтобы достичь полных размеров, здесь требовалось более года, так как рост его сильно замедлялся вследствие заморозков. Достоверных свидетельств о том, что таро искусственно орошалось, нет. Растение, видимо, сажали в углублениях шириной 60 см и глубиной 20 см в заболоченных местах или на расчищенных из-под леса участках. На Северном острове в небольших масштабах выращивались также тыквы-горлянки и бумажно-шелковичное дерево (последнее ко времени появления европейцев почти полностью исчезло).

Интересно, что из интродуцированных растений в доминирующую культуру на Новой Зеландии превратился батат, который на тропических островах Полинезии играл второстепенную роль. На Новой Зеландии батат сажали весной, урожай собирали осенью, так как его клубни плохо переносят заморозки. Зимой клубни держали в закрытых полуподземных хранилищах, где должна была поддерживаться температура не ниже 5°. Батат разводили на побережье Северного острова, на севере и востоке Южного (южнее п-ова Банкс растение не приживалось). В особенности хорошо он рос на плодородных вулканических или хорошо орошенных аллювиальных почвах теплого севера. Повсюду, в основном на склонах гор, практиковалось подсечное земледелие. Иногда в плодородные, но тяжелые почвы с застаивавшейся водой добавляли гравий. После расчистки участка и выжигания растительности на небольших грядках, взрыхленных заостренными палками, высаживались ростки батата. Посадка сопровождалась пышным ритуалом, в котором участвовали жрецы. По мере надобности строили ветровые заслоны и вырывали дренажные канавы. После сбора урожая клубни тщательно сортировали (одни — для еды, другие — для посадки) и бережно укладывали в хранилища. Для археологов батат представляет большой интерес из-за многочисленности связанных с ним сооружений, которые существуют и до сих пор. Подробно традиционное земледелие на Новой Зеландии рассматривается в главе XI, здесь же следует заметить, что наиболее важную роль в рационе маори, по всей вероятности, играли корни местного папоротника (Pteridium esculentum) [1226], которые почти определенно давали по весу больше пищи, чем все интродуцированные культурные растения, вместе взятые. Из-за климатических условий население юга Южного острова и о-вов Чатем вообще не могло заниматься земледелием.

Разведение заливного риса

До 1500 г. н. э. рис был главным растением материковой части Юго-Восточной Азии и Западной Индонезии. Но на Сулавеси и островах Филиппинского архипелага большое значение имели ямс и таро, и роль рисоводства резко падала по направлению к Молуккским островам. Земледелие было в основном подсечноогневым, и зерна просто бросали в ямки, вырытые в земле. Но в долинах крупных рек на материке, на Яве и Бали, на севере Лусона рис выращивали на орошаемых полях.

При заливном земледелии рассаду, выращенную на особых грядках, пересаживают во влажную почву террас. Потом пускают воду (ее уровень должен достигать 30 см), а перед сбором урожая постепенно спускают ее. Чтобы вода не была застойной, ее брали из рек или дождевых водосборов. Сами террасы могут располагаться либо на склонах, как на севере Лусона, либо на плоских равнинах, где подача воды регулируется системой плотин. При этом плодородие поддерживается постоянным поступлением свежего ила, органики и накоплением азота в некоторых видах водорослей, растущих на полях. Таким образом, эта система фактически самовосстанавливающаяся. К. Герц назвал яванские поля «искусственными, максимально самовоспроизводящимися, непрерывными, открытыми структурами» [510, с. 28]. На террасах урожаи собираются один или даже два раза в год; в сельских районах Явы эта система поддерживает плотность населения до 2000 человек на 1 кв. км.

Совершенно очевидно, что для получения таких урожаев требуется огромный труд. Семья может гарантировать себе пропитание, только если она готова поддерживать террасы в порядке и в первую очередь, конечно, их строить. Итак, мы снова вернулись к гипотезе Э. Бусерюп. Сейчас на Яве занятие земледелием без такой системы почти невозможно и рост населения идет с ее распространением. Но в редконаселенных районах Внешней Индонезии и Меланезии, даже там, где имелись благоприятные условия, достаточное количество воды и растворимых питательных веществ в почве, эта система, и под влиянием европейцев, не получила большого распространения, что неудивительно [47, с. 87].

Довольно странно, что нет никаких археологических данных о заливном рисоводстве в Юго-Восточной Азии[77]. Одна из сложностей состоит в том, что ботаникам до сих пор неясно, в какой форме возникло рисоводство — в заливной или суходольной, а пока это не будет установлено, догадки беспочвенны. Многие годы преобладало мнение о том, что суходольный рис предшествовал заливному, но недавно Хэ Пинди высказал предположение, что древнейший рис выращивался в Южном Китае на болотах или простейших искусственных заливных полях [720]. Археологи, работающие в Таиланде, на основе экологических данных пришли к выводу, что заливной рис выращивался в Банчиенге и Нонноктха в IV тысячелетии до н. э. [562; 714] (о древних террасах см. [1330; 1441]). Но Р. Уайт считает, что заливное рисоводство было невозможно до распространения железа, а последнее (как и буйвол) появилось в Таиланде не ранее 1500 г. до н. э. [1452, с. 144]. В китайских письменных источниках заливное рисоводство в северной части п-ова Индокитай упоминается только после 200 г. до н. э., и мы ничего не знаем достоверно о древности этой системы на севере Лусона[78]. Таким образом, история заливного рисоводства — весьма актуальный вопрос. Мне кажется, что сложные террасные системы, которые и ныне встречаются, в Юго-Восточной Азии, могли возникнуть после начала индианизации 2 тыс. лет назад. Если заливное рисоводство действительно появилось 5 тыс. лет назад, то оно, вероятно, было весьма локализованным и тяготело к заболоченным местностям и речным долинам.

Одомашненные животные

Человек взял с собой в Океанию только трех домашних животных: свинью, собаку и курицу. Крысы, видимо, были завезены на большинство островов случайно. Их здесь часто ели, но, насколько мне известно, никогда не разводили. Это весьма агрессивное и экологически пластичное животное могло распространиться и естественным путем. Крысы были единственными живородящими сухопутными млекопитающими, преодолевшими линию Уоллеса в доисторический период и достигшими Австралии и Новой Гвинеи [313, с. 388–389, 573].

У свиньи, собаки и курицы не было диких предков в Океании; это очень существенно для археологии: находки их остатков в археологических слоях (за пределами их естественного ареала) всегда свидетельствуют о деятельности людей. Меньше всего известно о курице (Gallus gallus), происходящей от дикой курицы из джунглей материковой Юго-Восточной Азии, Суматры и Явы [37; 1142, с. 181–183; 313, с. 294]. Человек использовал мясо и перья одомашненных кур; яйца, видимо, редко шли в пищу. В Индонезии, на Таити и Гавайях хорошо известны петушиные бои; возможно, это развлечение было широко распространено в доисторический период. Обычно курам позволяют самостоятельно добывать себе пищу, и во внутренних лесах большинства океанийских островов встречается много одичавших популяций. Археологических данных о курах мало: куриные кости были найдены в Китае на стоянках, относящихся ко времени до 1700 г. до н. э., в Меланезии на стоянках, возраст которых — около 2500 лет. Археологам известно, что курица достигла о-ва Пасхи — восточного предела австронезийских поселений в Океании (других одомашненных животных на этом острове не было).

Находок останков собак несколько больше [96]. В плейстоценовых отложениях Явы костей животных рода Canis не было, хотя их обнаружили в верхнем плейстоцене в Китае. В Китае и Таиланде собаки были, видимо, одомашнены уже к IV тысячелетию до н. э., имелись ли они в Юго-Восточной Азии до этого времени, неизвестно. В островной части Юго-Восточной Азии до 2000 г. до н. э. о них почти нет свидетельств, но динго, по-видимому, проникли в Австралию к 6000 г. до н. э. [1009, с. 138][79]. Если это так, то они, несомненно, привезены человеком, и логично предположить, что путь лежал через Индонезию.

Роль собак в доисторический период остается неясной, но, очевидно, во многих местах дело не ограничивалось помощью на охоте. Например, на Гавайях мясо собак употребляли в пищу. Животных откармливали растительной пищей и забивали на пирах до 200 особей зараз [1374]. Собак держали также дома для забавы, и женщины иногда кормили щенят своим молоком. Употребление собачьего мяса было обычным явлением в Океании. Широко практиковалось производственное использование собачьих костей и шкур, особенно на Новой Зеландии, где собака была единственным завезенным домашним животным.

Наиболее важным животным была свинья. О ней имеются богатейшие археологические и этнографические данные. Одомашненные свиньи относятся к виду Sus scrofa, а естественный ареал распространения этого животного в доисторический период был, видимо, ограничен материковой Юго-Восточной Азией, Суматрой и Явой. Другие эндемичные виды свиней на Калимантане, Сулавеси, Молукках и Филиппинах никогда не были одомашнены. Кости свиней из археологических памятников восточнее Явы не только связаны с деятельностью человека, но и могут указывать на наличие земледелия. Если свиньи были одомашнены (а для такого предположения есть все основания), то их необходимо было хотя бы частично кормить пищей, производимой человеком, поэтому в хозяйстве, основанном на охоте и собирательстве, держать их было просто невозможно.

Откармливание домашних свиней кокосовыми орехами на Новой Ирландии


Археологических данных о доместикации свиньи в Юго-Восточной Азии довольно много, но, к сожалению, все они имеют косвенный характер. В одной из своих работ я говорил о некоторых, связанных с этим проблемах [96], отмечу здесь лишь, что уже к 3000 г. до н. э. одомашненные свиньи были, видимо, распространены повсюду в Юго-Восточной Азии, а восточнее достигали Новой Гвинеи. В Австралию ни свиней, ни кур не завозили; за пределы Новой Гвинеи они начали проникать, очевидно, с 1500 г. до н. э.

Говоря о доместикации животных в рассмотренных районах, надо иметь в виду особенности этого процесса: описанную триаду нельзя рассматривать так же, как евразийских стадных травоядных животных. Мясо океанийской триады шло в пищу лишь изредка, большей частью на ритуальных пирах. Повседневный рацион на побережье чаще всего состоял из рыбы. Правда, во внутренних районах свиньи могли быть главным источником мяса; лучше всего изучено их экономическое значение в Нагорьях Новой Гвинеи. В уникальном исследовании Р. Раппапорта о социоэкономических функциях свиней у цембага, обитающих в районе хребта Бисмарка на Новой Гвинее, приводятся весьма интересные, хотя и локально ограниченные сведения. 99 % пищи цембага (по весу) составляют растения, выращенные или собранные, и лишь 1 % — мясо, в основном свинина. Свиньи действительно занимают важное место в жизни цембага. Их выхаживают женщины; свиньи пожирают до 40 % растений, выращенных цембага. Свиней убивают изредка: на мясо для больных или для свадебных трапез и трапез по случаю рождения ребенка; большинство же свиней убивают раз в 8—12 лет для престижных пиров, сопровождающих особый ритуальный цикл большого социального значения [1120]. Возможно, пример цембага — крайность, и в доисторический период в Океании многие народы ели свинину гораздо чаще [1407]. Вообще, использование домашних животных в Океании могло быть весьма различным, и в этой связи следует обратить внимание на неодинаковое распространение этих трех видов на разных островах [1399].

В доисторической Юго-Восточной Азии куры, свиньи и собаки не были, конечно, единственными домашними животными. Во всяком случае, в Индонезии еще до индианизации имелся крупный рогатый скот и мелкий (возможно, козы). До сих пор единственные достоверные данные получены Я. Главером в восточной части Тимора. Судя по результатам его раскопок, неопределенного вида козьи и быковые появились, видимо, к 1000 г. до н. э. Существование быковых так далеко на востоке в те времена могло бы удивить, если бы не находка одомашненного крупного рогатого скота (возможно, Bos indicus)[80] в Таиланде на рубеже IV–III тысячелетий до н. э. [715; 713; 714]. Козьи в это время имелись в Индии и Китае, но в Юго-Восточной Азии нигде археологически не зафиксированы. Вопрос о доместикации буйвола пока окончательно не решен, однако последние данные из Таиланда позволяют говорить о том, что эти животные появились там вместе с железом и заливным рисоводством около 1000—500 гг. до н. э. [713].

Итак, рассмотрев вопросы, связанные с культивацией растений и животноводством в Юго-Восточной Азии и Океании, мы можем обратиться прямо к археологии. Но в ходе дальнейшего повествования будут затронуты еще два связанных с хозяйством вопроса, о которых упоминалось в этой и предшествующей главах. Когда и почему в Юго-Восточной Азии возникло земледелие? Почему австронезийцы так успешно распространялись в островной части Юго-Восточной Азии?

Глава VI Культуры неолита и ранней эпохи металла в материковой части Юго-Восточной Азии

Термины «неолитический» и «эпоха металла» применяются в отношении двух довольно неопределенных комплексов археологических находок в Юго-Восточной Азии. Конечно, они устарели, и их использование влечет за собой неточности. Предпринимались попытки заменить эти термины (см., например, [375; 1312]), но я, учитывая зачаточное состояние археологии в указанном регионе, сохраняю их, хотя и рискую прослыть консерватором. Термин «неолитический» относится к культурам, которым неизвестны металлические изделия, но свойственны оббитые или шлифованные каменные тесла, керамика и земледелие. Поскольку свидетельства о последнем часто неопределенны, основное внимание в этой главе будет уделено описанию каменных орудий и керамики.

Принято считать, что эпоха неолита в разных районах Юго-Восточной Азии началась в разное время, но сменилась культурами эпохи бронзы в самом начале I тысячелетия до н. э., а в Таиланде, возможно, уже примерно в середине IV тысячелетия до н. э. Обобщения пока делать трудно. Как бы то ни было, культуры, которым посвящена эта глава, прекратили свое существование приблизительно на рубеже нашей эры, когда наступила новая эпоха, в которую цивилизации развивались под влиянием Индии и Китая. Как и все доисторические культуры, культуры Юго-Восточной Азии лучше рассматривать в широком контексте. Поэтому мы обратимся к Китаю — родине древней цивилизации, а также стране, откуда, как некогда считалось, происходили достижения доисторической Юго-Восточной Азии. Данная точка зрения не подтверждается исследованиями, однако несомненно, что культурные связи охватывали всю Восточную Азию, и даже беглое ознакомление с неолитическими культурами Китая и Юго-Восточной Азии показывает, что они имели много общих компонентов, включая специфические типы каменных тесел и ножей; типы керамики с такими характерными признаками, как круглая ножка, триподы, шнуровой, штамповый и нарезной орнамент; кольца и диски из камня, глины и раковин; вытянутые погребения; деревянная архитектура; использование пряслиц; одомашнивание собаки и свиньи.

Древнейшая керамика Юго-Восточной Азии

Во всей Восточной Азии, от Японии до Малаккского полуострова, древнейшая керамика почти всегда характеризовалась развитым шнуровым орнаментом и оттисками плетения. Эта орнаментация создавалась ударами лопатки, обернутой веревкой или плетенкой, по готовому сосуду перед обжигом; в результате получалась шероховатая поверхность, что не только могло служить украшением, но и имело функциональное назначение (такой сосуд легче держать). Эта орнаментация столь широко распространена, причем не только в ранних комплексах, но на протяжении всего доисторического периода, что является почти общим признаком доисторической керамики материковой Восточной Азии. Рассмотрим сначала некоторые из первых образцов керамики, шнуровой и с оттисками плетенки, а затем перейдем к «классическим» неолитическим комплексам.

Древнейшая керамика Восточной Азии, как и всего мира, происходит из Японии. В пещере Фукуи (о-в Кюсю) найдены датируемые XI тысячелетием до н. э. черепки керамики, декорированные ямочками и налепными полосками, керамика же с настоящим шнуровым штампом, очевидно, получила широкое распространение на Хонсю в VII–VI тысячелетиях до н. э. [760]. Было ли гончарство действительно изобретено в Японии, установить нельзя, пока не будут полнее изучены материковые районы, прилегающие к Японии; кроме того, до сих пор нет достоверных свидетельств о контактах между Японией и Юго-Восточной Азией. На островах Рюкю, которые с географической точки зрения могут служить связующим звеном между Японией и Юго-Восточной Азией, до сих пор не обнаружено данных о контактах между этими районами в эпоху неолита [822; 1354; 1087; 1089].

Керамика, наиболее близкая древнейшей японской, возможно, будет обнаружена в Китае[81]. Чжан Гуанчжи полагает, что шнуровая керамика могла предшествовать ранним неолитическим культурам V тысячелетия до н. э. на лессовых почвах долины Хуанхэ [222, с. 111–112]; существуют стоянки, очевидно подтверждающие эту точку зрения. Однако пока что эти материалы мало увязываются с японскими. В Южном Китае (в Гуанси-Чжуанском автономном районе и в провинции Гуандун) обнаружена шнуровая керамика, относящаяся к началу керамического неолита, но Чжан Гуанчжи отмечает, что данные об этих стоянках скудны [223, с. 225; 226, с. 436–441]. Появилось сообщение о датировке радиоуглеродным методом раковины из пещеры Сяньжэньдун (провинция Цзянси) IX тысячелетием до н. э. Возможно, этим временем надо датировать обнаруженную здесь шнуровую керамику, хотя точные обстоятельства неясны[82]. Вообще, на южнокитайских стоянках вместе со шнуровой керамикой встречаются как каменные орудия хоабиньского типа, так и Шлифованные каменные орудия неолитического типа; в некоторых случаях сообщается о находках скелетов с монголоидными признаками (лопатообразные резцы).

Поселки периодов неолита и раннего металла в материковой Юго-Восточной Азии


Более определенные свидетельства о южнокитайской шнуровой керамике были недавно получены при раскопках в Гонконге и на Тайване. В поселке Шамван на о-ве Ламма (Гонконг) в мощном гомогенном береговом отложении было обнаружено несколько сменяющих друг друга типов керамики. Древнейшая была грубой и шнуровой, археологи отнесли ее примерно к началу V тысячелетия до н. э. [40; 964; 965; 933]. Более определенные данные получены на Тайване, где экспедиция, руководимая Чжан Гуанчжи, в 1964–1965 гг. обнаружила шнуровую керамику в слоях поселков Фэнбитоу и Дапэнкэн; оба датируются периодом ранее 2500 г. до н. э. [230; 220; 221; 223; 226]. Чжан Гуанчжи упоминает радиоуглеродную датировку — около 3700 г. до н. э., — относящуюся к находкам шнуровой керамики на Южном Тайване [228], но данных об этом в нашем распоряжении мало (см. также [229]). Керамика имеет сплошной шнуровой орнамент с насечками по венчику и в верхней части: это чаши и округлые кувшины, некоторые с круглыми ножками, украшенными прорезями. Некоторые сосуды имели ушки для подвешивания. Предметы материальной культуры, найденные с этими фрагментами керамики, очень важны, ибо включают шлифованные тесла прямоугольного сечения, иногда с уступчатым обухом, а также сланцевые наконечники. Чжан Гуанчжи в порядке рабочей гипотезы связывает тайваньскую культуру шнуровой керамики с земледелием на основании пыльцевого анализа, указывающего на расчистку леса в центральной части Тайваня начиная с 9000 г. до н. э., хотя две раскопанные стоянки едва ли датируются временем более ранним, чем 5000–4000 гг. до н. э., если вообще датировка радиоуглеродным методом в материковом Китае может служить ориентиром. В настоящее время происхождение этой культуры остается неясным, хотя керамика находит типовые параллели в Южном Китае и на севере п-ова Индокитай[83].

Определенно установлено, что в материковой части Юго-Восточной Азии шнуровая керамика впервые появилась в позднем хоабине в начале VII тысячелетия (Пещера Духов на северо-западе Таиланда) [560]. Фрагменты керамики из второго слоя (согласно радиоуглеродному анализу — около 6800–5700 гг. до н. э.) имеют отпечатки шнура или плетенки; некоторые из них, с отпечатками плетенки, украшены налепными полосками, а после обжига покрыты смолой. Найденные вместе с керамикой изделия также представляют большой интерес; это два шлифованных прямоугольных в сечении тесла и два шлифованных шиферных ножа. Как датировка стоянки, так и простые формы венчиков керамических изделий позволяют предположить, что они значительно древнее сосудов из поселков культуры шнуровой керамики на Тайване: Пещера Духов является древнейшей из известных неолитических стоянок в Юго-Восточной Азии[84].

Как уже говорилось в главе II, шнуровая керамика была обнаружена на ряде материковых стоянок позднего хоабиня. Однако хорошо датированные стоянки редки. На стоянке Гуа-Кечил и Малайзии слабо обожженные черепки с отпечатками шнура или лощеные без орнамента принадлежат сосудам с круглым или плоским дном, они относятся к поздней хоабиньской эпохе конца IV тысячелетия до н. э., круглые ножки появляются впервые на красной неолитической керамике со стоянки, относящейся уже к III тысячелетию до н. э. [373]. Аналогичная керамика была обнаружена на стоянке Гол-Байт [275]. Шнуровая керамика найдена вместе с хоабиньскими орудиями в Лаангспеапе в Кампучии, она датируется началом IV тысячелетия до н. э. [997]. В настоящее время считают, что сосуды с круглой ножкой впервые появились в Китае и оттуда распространились на Тайвань и в Юго-Восточную Азию; это окончательно еще не доказано, во всяком случае, в хоабиньской культуре и на доисторических памятниках Японии эта форма сосудов не прослеживается.

Вое сказанное позволяет утверждать, что шнуровая керамика появилась почти во всей материковой части Юго-Восточной Азии не позднее 5000–3000 гг. до н. э.; но дальнейшие исследования могут отодвинуть эту дату на 2 тыс. лет назад. Шнуровая керамика относится к поздней хоабиньской или бакшонской культурам и, вероятно, была распространена на гораздо более обширной территории, чем указывалось выше, и в частности на территории нынешней китайской провинции Сычуань [240], т. е. в районе, лежащем между севером Юго-Восточной Азии и междуречьем Вэйхэ — Хуанхэ в Центральном Китае. Вместе с тем, как будет показано и следующей главе, в некоторых районах Восточной Индонезии и Филиппин обнаружена гладкая керамика, относящаяся к 3000 г. до н. э., так что можно предположить, что она была связана с керамикой материковой Юго-Восточной Азии (на Филиппинах и в Восточной Индонезии керамика с отпечатками шнура и плетенки появилась только во второй половине II тысячелетия до н. э.). К этому мы вернемся ниже.

Китай в доисторическую эпоху

Значение неолита Юго-Восточной Азии невозможно оценить без некоторого знакомства с неолитическими и раннеисторическими культурами Китая, предшествующими одной из величайших цивилизаций древности. Это не значит, что Юго-Восточную Азию можно рассматривать лишь как культурную провинцию Китая; такой взгляд в настоящее время был бы обоснованно отвергнут. Вместе с тем выше уже отмечались основные черты, характерные для неолитических культур как Китая, так и Юго-Восточной Азии; многие новшества, очевидно, быстро распространялись в этих двух регионах.

Сейчас принято считать, что первой зрелой культурой неолита в Китае является культура яншао на первичных лессовых почвах в бассейне Вэйхэ и среднего течения Хуанхэ (центральная часть провинции Шэньси, юг Шаньси, запад провинции Хэтгань)[85] [222; 241-а; 719; 720; 1229; 1382; 1429; 1430; 1433; 42]. В то время, когда эта культура переживала расцвет, среднегодовые температуры были примерно на 2 °C выше, чем сейчас. Ее носители занимались развитым богарным земледелием: выращивали чумизу (Setaria italica) и просо обыкновенное (Panicum miliaceum)[86]. родина обоих злаков, возможно, Китай. Данных об оросительных системах, выращивании риса и пшеницы в яншао до сих пор не получено; возможно, появление земледелия и оседлых поселков на полузасушливых лессовых почвах — в основном результат местного самостоятельного развития. Важнейшее из раскопанных поселений культуры яншао — Баньпо в провинции Шэньси — представляло собой комплекс домов и ям-хранилищ, размещенных вокруг общественного здания, которое находилось в центре: все поселение было окружено глубоким оборонительным рвом. Хотя поселение раскопано еще не целиком, можно утверждать, что оно состояло приблизительно из 200 единовременных домов с населением около 500–600 человек. Вне жилой застройки были расположены печи для обжига керамики, а также кладбище с вытянутыми погребениями; детей хоронили между домами в сосудах.

Едва ли культура яншао, представленная в Баньпо, является древнейшей неолитической культурой Центрального Китая; возможно, ее корни будут обнаружены в этом районе в слоях со шнуровой керамикой. На основании радиоуглеродного анализа начало культуры яншао относится примерно к 5000 г. до н. э., причем параллели с расписной керамикой и этого региона, и Ближнего Востока также указывают, что отправным моментом развития яншао был по крайней мере конец VI тысячелетия до н. э. [219, с. 513].

Хотя материальная культура яншао не имеет прямого отношения к нашей теме, уместно сделать общий обзор типов изделий. Значительная часть керамики была шнуровой, однако встречаются образцы с резным, налепным и расписным орнаментом (последние пользуются заслуженной известностью среди историков искусства). На некоторых черепках из Баньпо обнаружены процарапанные знаки, которые можно трактовать как цифры и которые, возможно, свидетельствуют о начале китайской системы письма. Формы сосудов очень разнообразны, наличие круглых ножек и триподов важно для дальнейшего развития китайской керамики. Были одомашнены собака и свинья, разводился шелковичный червь, есть свидетельства о тканях из конопли. Изделия из кости включают черешковые наконечники стрел, рыболовные Крючки, иглы, кольца разных форм и размеров. Среди каменных орудий — грузила для сетей, пряслица, тесла, прямоугольные и овальные в сечении, а также сланцевые прямоугольные или серпоповидные ножи с отверстиями. Обитатели Баньпо имели такие Монголоидные черты, которые связывают их с древними и современными популяциями Юго-Восточной Азии; это наблюдение представляется очень важным[87].

Однако значение культуры яншао заключается не столько в том, что она имела параллели с неолитическими культурами Юго-Восточной Азии, сколько в том, что она, возможно, представляла собой основу для следующей фазы неолита в Китае, которую Чжан Гуанчжи назвал луншаноидной. Использование Чжан Гуанчжи этого термина было подвергнуто критике» (см. например, [1380]), но я тоже прибегаю к нему за неимением лучшего. Как заявил сам Чжан Гуанчжи, это — «рабочая гипотеза», основанная на субъективной интерпретации данных [222, с. 130]. По мнению Чжан Гуанчжи, луншаноидные культуры фактически представляют собой продолжение культуры яншао; наиболее вероятно, что распространение луншаноидов было результатом миграции по обширному региону Центрального и Во сточного Китая до территории современной провинции Гуандун и Тайваня. В Центральном Китае луншаноидные культуры датируются периодом между 4000 г. до н. э. и началом шанского бронзового века, т. е. в соответствии с историческими свидетельствами — 1722–1514 гг. до н. э.[88].

В силу широкого распространения луншаноидов их следует связывать не с одной археологической культурой, а с группой культур, различающихся по своим компонентам. Среди технологических характеристик, отличающих луншаноидов от яншао, — преобладание прямоугольных в сечении тесел и прямоугольных каменных ножей, наличие сделанной или подправленной на гончарном круге керамики самых разных форм. В долине Хуанхэ такие черты культуры, как строительство земляных оборонительных валов, гадание по костям (лопаткам) животных и комплекс явлений, отражающих нарастающее социальное расслоение, постепенно развились настолько, что в них можно видеть истоки культуры шанской эпохи. Впрочем, эта проблема лежит вне сферы наших интересов, поскольку представляет местный аспект развития культуры. Вместе с тем луншаноидные культуры в низовьях Янцзы, в прибрежных районах на юге Китая и на Тайване имеют огромное значение для доистории Юго-Восточной Азии

Луншаноидные культуры на юге материкового Китая включают цюйцзялин в низовьях долины Ханьшуй [1381], цинляньган в провинции Цзянсу [222, с. 139], танынишань в провинции Фуцзянь [226, с. 448], а также, возможно, несколько поселков раскопанных много лет назад Ф. Мальони в Хайфоне в провинции Гуандун [934]. Кроме того, в поселке Шамван на о-ве Ламма в Гонконге обнаружена сделанная вручную керамика с нарезным орнаментом, очевидно родственная луншаноидной; она выявлена в слоях, расположенных выше тех, где впервые появляется шнуровая керамика (производство шнуровой керамики не прекратилось с появлением нарезной). Хотя описания этих стоя нок различаются в деталях, может оказаться, что они представляли собой довольно гомогенную группу, распространенную в IV–II тысячелетиях до н. э. [42; 720, гл. 2][89]. Для этой группы поселков характерна изготовленная преимущественно вручную шнуровая керамика, а также керамика со штампом и расписная, очень разнообразная по форме, из разных сортов глины; найдены сосуды на круглой ножке и триподы. По описаниям, в Северном Китае чаще встречается керамика, изготовленная на круге, а в Гонконге и на Тайване больше керамики с резным орнаментом, что, возможно, связано с высокой ролью этой декоративной техники в гончарстве Юго-Восточной Азии. Тесла, как правило прямоугольные в сечении, иногда имеют плечики или уступы; последняя форма распространена только в прибрежных районах. Есть также ножи прямоугольной или серповидной формы, простые и с отверстиями, а также листовидные или просверленные наконечники стрел. Погребения — преимущественно вытянутые ингумации, в Шамване обнаружены отдельные свидетельства о кремации. В низовьях р. Ханьшуй открыты керамические кольца, браслеты, пряслица; последние были найдены также в Таньшишани, однако неясно, насколько широко были распространены эти предметы.

Примерно с 4000–3300 гг. до н. э. в нижнем течении Янцзы (на территории современных провинций Цзянсу и Чжэцзян) особо важное значение имело выращивание риса[90]. Первое свидетельство об ирригации в Китае (в долине Хуанхэ) содержится в историческом источнике, датирующемся примерно 600 г. до н. э., прямых свидетельств о наличии ирригации ранее указанной даты нет нигде в Юго-Восточной Азии. Конечно, это не означает, что в Южном Китае до того времени не существовало орошения; история поливного рисоводства остается во многом не изученной (см. главу V). Крупный рогатый скот, овцы, козы и куры также, возможно, были одомашнены в Китае в луншаноидное время; свидетельств об их доместикации ранее, в эпоху яншао, нет.

Наиболее важные данные, позволяющие датировать луншаноидные культуры, происходят из Тайваня. Культура этого острова подробно будет описана в следующей главе, выше уже упоминалось о найденной там шнуровой керамике, а здесь уместно остановиться на луншаноидных поселках Тайваня. Главный из них — Фэнбитоу на юго-западном побережье. Нижние слои относятся к культуре шнуровой керамики, выше расположены слои (после промежутка неизвестной продолжительности, когда поселок был необитаем) луншаноидного поселения. Оно существовало на протяжении четырех последовательных, непрерывных периодов, в течение которых занимало, вероятно, различную площадь — от 20 000 до 50 000 кв. м. Хронология периодов, предложенная Чжан Гуанчжи, такова:

1-й период — поселение с тонкой красной керамикой, относящееся приблизительно к 2400–1900 гг. до н. э.;

2-й период — поселение с грубой красной керамикой, датируемое примерно 1900–1400 гг. до н. э.;

3-й период — поселение с грубой серой керамикой и раковинными кучами, надежно датируемое радиоуглеродным методом 1600—800 гг. до н. э;

4-й период — последнее поселение с грубой красной керамикой, новыми раковинными кучами; имеется единственная радиоуглеродная дата — около 500 г. до н. э.

Парадная красная посуда луншаноидного типа из Фэнбитоу (около 2000 г. до н. э.)


Керамика этих поселений хорошо увязывается с луншаноидными культурами в Китае; она выполнена жгутовой техникой (типичная для луншаноидов техника на материке) и отделана при помощи лопатки и наковальни. Некоторые сосуды были подправлены при помощи какого-то вида поворотного столика. По форме многие сосуды близки известным образцам китайской неолитической посуды: шаровидные кувшины и бутылки-блюда на круглой ножке с прорезями, блюда-триподы, круглодонные и плоскодонные чаши. Некоторые сосуды снабжены крышками. Орнамент — шнуровой, из оттисков плетенки, нарезной, в некоторых случаях выполненный гребенчатым штампом. Мотивы красной и коричневой росписи — крючки, спирали и простые геометрические фигуры.

В поселке Фэнбитоу обнаружены остатки деревянного прямоугольного дома, шиферные ножи с отверстиями, как прямоугольной, так и серповидной формы, треугольные и черешковые наконечники стрел из шифера и кости, костяные гарпуны, каменное грузило с выемками, глиняные кольца, браслеты, «пуговицы» и пряслица, «пуговицы» и кольца из серпентина, который ввозился с Пескадорских островов, расположенных к западу от Тайваня. Особенно интересен набор тесел: в него входило несколько орудий, которые могли служить мотыгами, одни с перехватом в середине, другие с отверстиями. Предметы, в которых легко узнаются тесла, имеют четырехугольное сечение, сделаны без плечиков или уступов-рукоятей; у одного есть желобок, чтобы удобнее было держать инструмент. Вытянутое погребение без сопроводительного инвентаря принадлежит монголоиду. Кроме того, на

Тайване было обнаружено позднее луншаноидное поселение Инну в центральной части западного побережья; таким образом, оказывается, что ареал луншаноидной культуры вообще ограничивается западным побережьем острова. Пыльцевой анализ, проведенный в центральной части Тайваня, показывает заметное увеличение пыльцы трав приблизительно с 2500 г. до н. э., что может означать распространение злаковых культур, вероятно, риса и проса. Отпечатки риса на керамике встречаются в поселке Инпу, датируемом I тысячелетием до н. э.; рис вполне мог выращиваться на ранних стадиях луншаноидной культуры в поселке Фэнбитоу, поскольку он несомненно культивировался носителями материковых луншаноидных культур.

Луншаноидная культура на Тайване была позже, чем в материковом Китае, и это подкрепляет предположение Чжан Гуанчжи о том, что распространение луншаноидных культур произошло в результате миграции из Центрального Китая. Чжан Гуанчжи, собственно, связывает луншаноидную культуру Фэнбитоу с материковыми культурами цинляньгана и таньшишаня, о которых уже говорилось выше: керамика из Фэнбитоу, четырехугольные тесла, каменные ножи и наконечники стрел — все имеет параллели с комплексами из слоев поселка Шамван в Гонконге, которые, возможно, датируются позднее конца III тысячелетия до н. э. Тем не менее вопрос о распространении луншаноидов собственно в Юго-Восточную Азию потребует дальнейшего исследования.

Этого описания достижений китайского неолита достаточно, чтобы перейти к рассмотрению развития культуры в тропиках материковой части Юго-Восточной Азии, причем в некоторых случаях вновь будем возвращаться к Китаю, чтобы определить его связи с развивающимися культурами Юго-Восточной Азии и Австронезии.

Таиланд — самостоятельный центр нововведений

Что представляет собой материковая часть Юго-Восточной Азии как центр неолитической революции, если исходить из данных о неолите Китая, рассмотренных выше? Современные Данные в общем позволяют представить себе ее культуру как в эпоху неолита, так и в эпоху металла.

Наиболее полные свидетельства получены в последние годы в Таиланде. Открытия, сделанные в этой стране, ставят под сомнение давно устоявшееся мнение о запоздалости неолита в Юго-Восточной Азии, якобы сменившегося около 500 г. до н. э. Культурой металла донгшон, сильное влияние на которую оказывал Китай, и могут коренным образом изменить взгляд на доисторию Азии. Основанием для этого могут послужить материалы Из трех памятников: это, во-первых, Пещера Духов, во-вторых, Поселение и могильник Нонноктха в районе Пхувианг в центральной предгорной зоне на севере Таиланда, в-третьих, раскопанный недавно «жилой холм» с погребениями Банчиенг, расположенный приблизительно в) 120 км к северо-востоку от Нон-ноктха.

Нонноктха представляет собой низкую насыпь из культурных напластований мощностью 1,4 м, площадью 10×150 м. Раскопки производились в 1966 и 1968 гг. археологами из Гавайского университета и университета Отаго в Данидине (Новая Зеландия) под общим руководством У. Солхейма [1304; 1305; 1307; 1310; 1311; 70; 71; 72; 713; 714]. Культурные напластования, содержащие большое количество ингумаций и кремаций, видимо, охватывают время от IV тысячелетия до н. э. до середины II тысячелетия н. э. (за исключением I тысячелетия н. э.) Я буду следовать хронологии, принятой археологами, проводившими раскопки, хотя не все исследователи, работавшие в этом регионе, полностью согласны с ней[91].

Ранний период Нонноктха датируется приблизительно IV тысячелетием до н. э., в этих слоях обнаружено много вытянутых погребений, некоторые — под низкими насыпями. Многие скелеты без черепов, что позволяет предположить практику охоты за головами. Могильный инвентарь включает тонкие, прямоугольные в сечении тесла без плечиков и без уступчатых обухов, нитки мелких бус из раковин, круглодонные горшки, которые, как правило, имеют шнуровой орнамент ниже шейки, У отдельных горшков круглые ножки, на некоторых — криволинейный нарезной или расписной орнамент. Таким образом, эта посуда — местный вариант древнейшей шнуровой керамики в Юго-Восточной Азии (с рядом местных инноваций, представленных немногими расписными фрагментами).

В погребениях найдены кости, в том числе собаки, свиньи, крупного рогатого скота и оленя. Крупный рогатый скот почти наверняка принадлежал к одомашненным видам, возможно, зебу, а многочисленные кости молодых телок в погребениях вместе с человеческими скелетами позволяют предположить ритуальную практику. Свиньи и собаки тоже, возможно, были одомашнены. Мякина риса обнаружена в глиняном тесте некоторых древнейших черепков, что указывает на его разведение жителями этого поселка. И наконец, в одном из погребений раннего периода найдено втульчатое медное орудие, возможно, для земледельческих работ, а также несколько обломков бронзовых изделий. Эта находка отодвинула начало эпохи металла в Юго-Восточной Азии почти на 2 тыс. лет — примерно к рубежу IV–III тысячелетий до н. э.

Недавно были сделаны находки, аналогичные находкам из Нонноктха: Ч. Горман и Ч. Писит произвели раскопки поселка Банчиенг [563]; он представляет собой холм с мощностью напластований 4,5 м, т. е. много больше, чем Нонноктха. Хотя результаты раскопок поселка Банчиенг опубликованы еще не полностью, все же можно составить о нем общее представление.

Расписная керамика из Банчиенга, северо-восточная часть Таиланда. Высота (слева направо) 23, 36, 23 см


В поселке были выделены семь периодов, охватывающих промежуток времени от 3600 г. до н. э. до 1800 г. н. э. с лакуной в I тысячелетие н. э. (как и в Нонноктха). Два из этих семи периодов относятся к тому же времени, что и ранний период Нонноктха; в них имеются могилы, некоторое со скорченными погребениями подобно хоабиньским, с керамикой лощеной, шнуровой и нарезной; втульчатым медным или бронзовым наконечником копья и браслетом из слоновой кости. Криволинейный резной орнамент, известный по находкам в Нонноктха, в Банчиенге обнаружен только в слоях, относящихся примерно ко II тысячелетию до н. э., но делать какие-либо выводы на основании этого наблюдения пока что рано. Керамика Банчиенга также изготовлялась из теста с примесью рисовой мякины.

В Нонноктха средний период — это время приблизительно с 3000 г. до н. э. до 200 г. н. э. В этот период сохраняются основные типы погребений и формы сосудов, а также появляются новые формы сосудов, например шаровидные чаши на ножке и неглубокие чаши на подставке, подобные некоторым луншаноидным; продолжает доминировать шнуровая керамика, а криволинейный резной и расписной орнамент исчезает. Сохраняются бусины из раковин и каменные тесла, появляются обожженные глиняные пряслица, становится больше бронзовых предметов. В Нонноктха найдены бронзовые втульчатые топоры, бронзовые браслеты (17 только в одном погребении), втульчатая бронзовая алебарда, а также двустворчатые формы из песчаника для отливки топоров и мелкие глиняные тигли. Поскольку на поселении не обнаружено шлака, можно предположить, что медь выплавляли где-то в другом месте; добывали ее, вероятно, в копях в 130 км к западу или в 100 км к северо-западу. Для получения бронзы добавляли в равных пропорциях свинец и олово, послед

нее, возможно, доставлялось из Лаоса в 300 км к северо-востоку.

Этот период в Нонноктха соответствует третьему и четвертому периодам в Банчиенге, которые продолжались с 2000 г. до примерно 250 г. до н. э. После 1600 г. в Банчиенге распространяется расписная керамика (красная роспись по темно-желтому фону) и керамика с резным орнаментом. Между 1200 и 250 гг. до н. э. ее развитие приводит к появлению керамики с криволинейной росписью, благодаря которой в настоящее время эти раскопки получили известность [428; 611] (ранее опубликованные термолюминесцентные датировки расписной керамики из Банчиенга [151], как теперь доказано, неверны [903]). В это же время появляются валики с резным орнаментом, возможно, для нанесения цветного орнамента на ткань. Однако самым важным является то, что обитатели поселка между 1600 и 1200 гг. до н. э., вероятно, использовали железо. Найдены железный наконечник копья с литой бронзовой втулкой, бронзовый браслет, наружная сторона которого украшена витками железной проволоки. В Нонноктха расписная керамика и железо, видимо, не были обнаружены. Судя по датам Банчиенга, появление железа здесь примерно совпадает с первым использованием этого металла в Турции и Западной Азии. Пока не будет сделан полный отчет о раскопках, эти даты нельзя считать окончательными. Однако поселок Банчиенг может оказаться наиболее значительным в материковой части Юго-Восточной Азии.

Что касается бронзы, то в Банчиенге техника литья, холодной ковки и закаливания была известна с очень раннего времени [1442]. Д. Байярд недавно высказал предположение, что бронзовая индустрия в Таиланде возникла самостоятельно. Если в Нонноктха производство бронзы действительно началось до 3000 г. до н. э., то оно предшествовало самым ранним свидетельствам о бронзе в цивилизациях долины Инда (около 2500 л. до н. э.) и Китая (около 2000 г. до н. э.). Однако в Месопотамии бронзу находят начиная с урукского периода (около 3500 г. до н. э.), в Турции предметы из кованой меди появились еще до 7000 г. до н. э. [196], так что нельзя исключить возможность заимствования из этого района. Вместе с тем топоры из Нонноктха с округлым лезвием и втулками представляют собой местную форму, весьма распространенную в Юго-Восточной Азии. Втульчатые топоры Центрального и Северного Китая, Сибири и Европы имели прямые лезвия, появились они незадолго до середины II тысячелетия до н. э. (Н. Барнард считает, что технология бронзы Нонноктха имеет мало общего с шанской технологией бронзы в Китае [43]). В долине Инда и в Месопотамии преобладали простые плоские или проушные топоры. Традиция литья в этих районах, очевидно, никак не связана с традицией Юго-Восточной Азии. Возможно, находки в Таиланде свидетельствуют о независимом открытии там металлургии меди и бронзы, хотя в настоящий момент было бы преждевременно делать окончательные выводы[92].

Поздний период Нонноктха начался около 1000 г. н. э., после перерыва в развитии. Этот период характеризовался кремациями в сосудах (традиция их изготовления та же, что и в ранние периоды), признаками использования железа в хозяйстве, поливным рисоводством и пашенным земледелием. Археологи, работавшие в Таиланде, кажется, пришли к общему заключению, что сочетание железа, поливного рисоводства и использование буйволов в качестве тягловой силы широко распространились около 500 г. до н. э., а железо появилось, по всей вероятности, значительно раньше [731; 157; 1311, с. 153] (о большой коллекции черешковых железных орудий из пещеры Онгба, датирующихся, возможно, концом I тысячелетия до н. э., см. также [1318]). Этот комплекс стал составной частью культуры индианизированных государств начала I тысячелетия н. э.

До сих пор находки в Нонноктха и Банчиенге остаются единственными в Таиланде и во всей Юго-Восточной Азии. В результате разведочных раскопок другого памятника — Ноннонгчик (близ Нонноктха) — получены материалы, позволяющие частично синхронизировать его с поздней фазой среднего периода (находки эпохи металла в пещере Онгба радиоуглеродным методом датируются 2300 г. до н. э., но, возможно, это связано с нарушением стратиграфии [1356]). Еще один памятник — Кокчаерон в таиландской провинции Лопбури — содержал вытянутые погребения со шнуровой керамикой, каменные тесла и немногочисленные обломки бронзовых изделий; термолюминесцентным методом этот памятник датируется 1500—700 гг. до н. э. [1435; 1431; 902].

Обобщая эти данные, Д. Байярд выдвинул сложную гипотезу, в которой, в частности, содержалась мысль о распространении металлургии народами, говорящими на тайско-кадайских языках, с севера Юго-Восточной Азии в бассейн Хуанхэ в Центральном Китае. Гипотеза весьма смелая, но она опирается на лингвистические факты, собранные П. Бенедиктом. Последний считает, что слова, обозначающие металл, домашних животных и рис, были заимствованы китайским языком до 1200 г. до н. э. из вымершего потом австро-тайского языка, родственного современным тайским, кадайским и австронезийским, но не являющегося их предком [103]. Независимо от того, насколько верпа теория Бенедикта, насколько точны ранние даты археологических находок, результаты раскопок в) Таиланде весьма впечатляющи.

Луншаноидное влияние в Таиланде и на Малаккском полуострове. Культура банкао

В Таиланде есть и другие памятники, о которых еще не упоминалось. Они расположены в западной и южной частях Таиланда и в северной части Малаккского полуострова. Изделий из металла там нет, керамика несколько отличается от той, которая была найдена при раскопках Нонноктха и других северных таиландских памятников, а по возрасту они моложе, чем Нонноктха. Датский археолог П. Сервисен считает, что эти памятники представляют культуру банкао, которая, по его мнению, имеет луншаноидное происхождение. Возникает довольно запутанная Ситуация: на севере Таиланда существовала автохтонная и ранняя культура бронзового века, а несколько позже на юге возникла неолитическая культура, имеющая, возможно, китайское Происхождение. Принять эту гипотезу Сёренсена довольно трудно, все, что мы можем позволить себе в настоящий момент, — это исследовать очевидные факты и избегать категоричных заключений. Как будет показано ниже, материалы с п-ова Индокитай недостаточно определенны для того, чтобы разобраться в этой ситуации.

Керамика Банкао: пять верхних сосудов относятся к раннему периоду, пять нижних — к позднему


Главный памятник культуры банкао — могильник Банкао с вытянутыми погребениями в провинции Канчанабури (к западу от Бангкока). Пока опубликованы лишь материалы 44 погребений. Поскольку ни одно из них не перекрывает другого, все они, должно быть, относятся к одному и тому же времени, т. е. ко времени, пока места совершенных ранее погребений как-то отучались или иным способом сохранялись в памяти. Радиоуглеродный метод дает даты в хронологическом интервале от 2000 до 1300 г. до н. э. Погребальный инвентарь включает линзовидные и прямоугольные в сечении тесла без выделенного обушка, небольшое количество наконечников стрел (зазубренных или с шипами), браслеты и ожерелья из небольших просверленных раковинных дисков. В головах и в ногах множество сосудов, некоторые погребенные были покрыты свиными шкурами. Одно погребение содержало каменное изображение фаллоса, другое, в котором найден скелет старика, — просверленный диск и олений рог со спиленными отростками, который, по мнению П. Сёренсена, составлял часть шаманского головного убора [1316]. Кроме того, в культурном слое поселения обнаружены каменные браслеты, каменные грузила, цельные костяные рыболовные крючки, костяные гребни, глиняные колотушки для изготовления тапы, глиняные пряслица и сегментовидные каменные ножи.

Керамика была разделена П. Сёренсеном на две группы: раннюю и позднюю. Ранняя — разнообразной формы, включая сосуды ножками и подставками, триподы; поздняя — преимущественно круглодонные и плоскодонные сосуды без подставок и ножек. Большая часть керамики со шнуровым орнаментом, отмечены многочисленные образцы, имеющие резной орнамент, но без росписи. Форма сосудов самая разнообразная. Высокое качество обработки многих из них позволяет предполагать, что для их изготовления использовался медленно вращающийся гончарный круг. Триподы, в частности, отличают этот памятник от Нонноктха и других связанных с ним памятников севера.

Некоторые исследователи не согласны с заключением П. Сёренсена о дате памятника. Новозеландский археолог P. X. Парер, например, полагает, что все погребения датируются 500 г. до н. э. — 500 г. н. э. [1060]. Такими поздними могут быть два наиболее поздних погребения, так как они содержат железные орудия, но полное отсутствие бронзы все же свидетельствует о том, что дата большинства погребений более ранняя. Вытянутые погребения с подобной керамикой обнаружены в верхних слоях пещеры Саийок и в поселении Нонгчаесао, где они находились под полом небольшого дома на сваях. Фрагменты этой керамики, включая триподы, были найдены также в пещере Буангбеп на таиландской территории Малаккского полуострова. В целом культура банкао известна в настоящее время преимущественно по погребальным комплексам. То же относится и к родственным памятникам Малаккского полуострова.

Все памятники Малайзии — это погребения в пещерах. Наиболее важный — пещера Гуа-Ча в штате Келантан, — раскопан английским археологом Г. Сиверкингом в 1954 г. [1236; 1079]. В нижних слоях пещеры найдены хоабиньские орудия, а также скорченные и вытянутые погребения, на смену которым после периода запустения пришли неолитические погребения. Наиболее ранние из них сохраняли различные хоабиньские черты, но содержали шнуровую керамику ручной выделки (круголодонные и плоскодонные сосуды), которая, как и ранняя керамика из Пещеры Духов и грота Гуа-Кечил, видимо, продолжала поздние хоабиньские традиции. Тем не менее позднейшие неолитические погребения в Гуа-Ча принадлежат культуре банкао — все они полностью вытянутые. Сосуды изготовлены на медленно вращающемся круге, керамика преимущественно шнуровая, изредка встречается криволинейный резной узор, напоминающий орнамент раннего периода Нонноктха (ср. [938, табл. X; 1311, табл. I с.]), а также неолитическую керамику с п-ова Индокитай. Среди сосудов из Гуа-Ча нет триподов, что характерно, по мнению П. Сёренсена, для поздней стадии культуры банкао. В некоторых погребениях найдены тесла без выделенных обушков, линзовидные или прямоугольные в сечении, ожерелье из раковинных бусин, раковинные ложки, в одном — цилиндрическая каменная колотушка для изготовления тапы. Несколько браслетов из нефрита и мрамора были найдены in situ на руках, в сечении они имели форму D или Т. Последние представляют особый интерес и, как мы увидим позже, аналогичны находкам II и I тысячелетий до н. э. в Гонконге и Северном Вьетнаме. Другие необычные находки в Гуа-Ча — вотивные группы и выкладки из черепков (без погребений), аналогичные тем, которые обнаружены в Нонноктха.

На севере Малайзии керамика в стиле банкао найдена во многих пещерах. Это Букит — Тенгку-Лембу в штате Перлис [1239], Гуа-Бархала в штате Кедах (здесь найдено около 30 триподов с дырочками) [1080] и Гуа-Мусанг в штате Келантап [1079]. Ни один из этих памятников, как и Гуа-Ча, не имеет абсолютных дат, но это упущение частично возмещено раскопками Ф. Данна пещеры Гуа-Кечил в Паханге [373; 374]; керамика с красным ангобом, найденная здесь, видимо, выполнена в традиции банкао, она появилась около 3000 г. до н. э. среди более ранних типов шнуровой и неорнаментированной керамики. Некоторые из черенков с красным ангобом — от чащ на круглой ножке, сделанных на медленно вращающемся круге. В пещере Гуа-Кечил найдены также два костяных наконечника стрел, подобных, по не идентичных наконечникам из могильника Банкао. Судя по возрасту пещеры Гуа-Кечил и могильника Банкао, культура банкао охватывает период от III до I тысячелетия до н. э.

Шнуровая керамика и сосуды с резным узором из Гуа-Ча, в том число две подставки для сосудов (в центре слева)


Данных о хозяйстве банкао немного, но, как уже говорилось, в могильнике Банкао зафиксированы предметы, определяемые как колотушки для изготовления тапы, рыболовные принадлежности. Тапа — явно австронезийское изобретение, доисторические колотушки на материке известны только на юге Вьетнама и на Малаккском полуострове, на территориях, заселенных австронезийцами[93]. К тому же там все колотушки, судя по сообщениям, — из камня, тогда как экземпляры из поселка Банкао, как это ни странно, керамические. Пряслица предполагают прядение и ткачество из растительных волокон или хлопка, и, хотя древность последнего в Юго-Восточной Азии не определена, хлопковые ткани были известны в Мохенджо-Даро в Пакистане на рубеже III–II тысячелетий до н. э. Отсутствие определенных следов овцеводства в неолите в Юго-Восточной Азии как будто исключает производство шерстяных тканей. Собаки и быки в Банкао были; очень вероятно, судя по аналогиям с Нонноктха, что они были одомашнены. Не будет невероятным предположение, что существовало рисоводство. Характер домостроительства в основном неизвестен, за исключением предположительно свайного жилища в Нонгчаесао, упомянутого выше.

Внешние связи культуры банкао сейчас — предмет дискуссии. П. Сёренсен выдвинул множество аргументов для обоснования ее луншаноидного происхождения из долины Янцзы путем миграции вверх по Янцзы и, возможно, вниз по р. Салуин в Таиланде [1967; 1317]. Н. Барнард также предполагает луншаноидное происхождение культуры банкао [43], У. Лайнхен обращает внимание на малайские каменные ножи, напоминающие по форме китайские неолитические [888]. Аргументы П. Сёренсена, слишком детальные, чтобы разбирать их подробно, основаны, в частности, на типологии керамики и изделиях из «шаманской» могилы, упомянутой выше. Он указывает, что керамика из могильника Банкао не связана с неолитической керамикой п-ова Индокитай, которая чаще украшалась нарезным орнаментом и отличалась по форме, в частности здесь отсутствовали триподы. Вместе с тем в керамике Банкао нет выемчатых круглых ножек, характерных для луншаноидной посуды, так что не существует и полного соответствия китайским материалам.

Сложная археологическая проблема встает в связи с концепцией о миграции культуры банкао. Чисто логически эта проблема, конечно, разрешима, но при обращении к конкретным фактам решение оказывается построенным па песке. Культура банкао действительно могла быть близка луншаноидной, но нельзя утверждать, что ее некерамические изделия чужды неолиту Юго-Восточной Азии; керамика же ее близка к найденной в Нонноктха, в особенности по преобладанию шнурового орнамента. Культура банкао, видимо, автохтонна для Юго-Восточной Азии и представляет собой вариант развития тай-малайского неолита, который отличается от представленного в ранних слоях Нонноктха. Вероятно, в этот период дальнейшее развитие получил обмен, с чем и связано проникновение из бассейна Янцзы триподов, но вряд ли чего-либо еще. Комплексы из пещер Гуа-Ча и Гуа-Кечил с их шнуровой керамикой близки культуре банкао, что подтверждает эту точку зрения. Осуществление обмена по большим речным путям Юго-Восточной Азии представляется весьма вероятным, а сходство неолитических культур может свидетельствовать о его развитии. В случае с культурой банкао недостает фактов для доказательства миграции из Китая.

Аргументы в пользу преимущественно местного развития подкрепляются данными палеоантропологии. Например, погребения из пещеры Гуа-Ча не позволяют предполагать какой-либо смены населения в период между хоабиньской эпохой и неолитом [1383]. Скелеты из Банкао по антропологическим признакам были близки современным тайцам [1166], некоторые принадлежат индивидам, которые, возможно, страдали бета-талассемией (патология гемоглобина Е) — заболеванием, которое широко распространено в современной Юго-Восточной Азии, особенно среди автохтонного мон-кхмерского населения [454], но отсутствует в Китае. Итак, носители культуры банкао были, по всей вероятности, автохтонами и могли иметь весьма значительные австралоидпые признаки, как и обитатели Гуа-Ча. Вполне возможно, что малайские памятники были связаны с локальным передвижением рисоводческого населения на Малаккский полуостров, который до прихода носителей культуры банкао был занят преимущественно поздним хоабиньским населением.

Можно отметить общую изоляцию Малаккского полуострова в период неолита и отсутствие связей с ранними австронезийскими культурами Восточной Индонезии и Филиппин. Южная часть этого полуострова почти не изучена археологически, лишь в Танджопг-Бунге в Джохоре найдены немногочисленные линзовидные и четырехугольные в сечении тесла [1396, с. 25]; доистория Суматры почти совсем не исследована. Тем не менее было бы преждевременно предполагать отсталости южной части полуострова в эпоху неолита, что как будто бы следует из современных Данных, вопреки прежнему мнению о том, что этот район был ареалом миграции австронезийцев (см., например, [690]).

Отметим, что в тай-малайском неолите обнаружены элементы культуры шнуровой керамики, датируемой, вероятно, VI—

IV тысячелетиями до н. э. и представленной поздними хоабиньскими слоями в Пещере Духов, в гротах Гуа-Ча и Гуа-Кечил; последующие (локальные) варианты зафиксированы в Нонноктха, в памятниках на севере Таиланда, имеющих тот же возраст, а также на юге — в поселках, относящихся к культуре банкао. И все же мы в состоянии обнаружить сходство в развитии культур п-ова Индокитай, но, прежде чем обратиться к этому району, было бы уместно поговорить о «паршивой овце» археологии Юго-Восточной Азии — каменном тесле.

Типы тесел Юго-Восточной Азии

Наряду с керамикой наиболее типичный предмет музейных коллекций неолита Юго-Восточной Азии — каменное тесло. К сожалению, подавляющее большинство тесел не датировано, происхождение практически не установлено, что, однако не помешало использовать их как материал для далеко идущих обобщений, касающихся этого района, в частности, Р. Хайне-Гельдерну и О. Бейеру. Последние исследования показали, что эти обобщения не очень надежны, хотя и содержат много ценных и убедительных сведений. Мы вернемся к ним ниже, после короткого экскурса в типологию и распространение тесел, чему посвящено исчерпывающее исследование новозеландского археолога Р. Даффа [372].

Типология Даффа основана на выделении следующих признаков: сечение, наличие или отсутствие обработки для крепления рукояти. Особые формы, наиболее важные для Юго-Восточной Азии, — тип 1А, прямоугольный в сечении, с уступчатым обушком; тип 1В, прямоугольный в сечении, обушок с плечиками; тип 2А, прямоугольный в сечении, с не обработанным специально обушком, и тип 8, прямоугольный в сечения, с обушком, имеющим широкие плечики. Внутри этих типов существует мною подтипов, детально рассматривать которые нет необходимости. Большая часть тесел обколота с одной стороны в противоположность затесанным с двух сторон топорам, хотя последние находят довольно часто, особенно овальные или линзовидные в сечении.

Основная форма тесла, общая для большинства районов Юго-Восточной Азии в неолите, — тип 2А, т. е. простое четырехугольное тесло. Видимо, оно было предшественником многих поздних форм. Выше говорилось, что тесло сочеталось с ранней шнуровой керамикой в Пещере Духов и на Тайване; соответствующий слон Пещеры Духов датируется приблизительно рубежом VII–VI тысячелетий до н. э., найденное там орудие представляет первую, четко определенную форму тесла, происходящего из ареала, где использовалась хоабиньская техника шлифовки рабочего края. Эти тесла выполнены в основном техникой оббивки крупного нуклеуса, а затем целиком или почти целиком шлифованы. Р. Дафф говорит об арктическом происхождении тесел типа 2А, но датировка Пещеры Духов позволяет вполне определенно предположить их местное развитие.

Типы каменных тесел из Юго-Восточной Азии, по Р. Даффу: — Лусон; — Центральная часть Сулавеси; 2А — Ява; 2G — северная часть Вьетнама; 3G — Лусон; 5D и 7D — Малаккский полуостров; 7А — Суматра; — Индокитай. Мотыга типа пату — Тайвань


Четырехугольное тесло типа 2А сходно с другим простым теслом или топором, овальным или линзовидным в сечении, принадлежащим, по классификации Даффа, к типам 2F или 2G. Это орудие стало источником многих недоразумений, потому что некоторые авторы отнесли его к культуре мигрантов, отличающихся от изготовителей четырехугольных тесел. Но об этом речь пойдет ниже. Попытки рассуждать о культурах и миграциях на основании одних лишь тесел ныне почти целиком отвергнуты специалистами. Овальные формы появляются спорадически вместе с другими типами, выделенными Даффом, или без них во многих регионах. Овальные в сечении тесла доминируют в Меланезии и Австралии. Вообще же в Юго-Восточной Азии такие тесла получали путем оббивки желвака из твердой горной породы, в результате чего изделия становились округлыми в сечении [914], тогда как четырехугольные тесла производились раскалыванием заготовки из породы более податливой, такой, например, как базальт. Такие же различия прослеживаются и в Полинезии. Иногда тесла овальной формы имеют перехват или шейку для крепления рукояти, что тоже связано с техникой оббивки. Такие типы найдены в Австралии, Восточной Индонезии и Меланезии, а также в Японии и на северо-востоке Азии. Является ли это следствием диффузии — неизвестно.

Поздние формы, развившиеся из тесел типа 2А, были сосредоточены, по мнению Р. Даффа, в трех центрах. Первый — Южный Китай, оказавший влияние на южные острова Рюкю, Тайвань и Филиппинский архипелаг. Второй — северная часть п-ова Индокитая; влияние его распространялось на остальные части Индокитая, на Таиланд и северную часть Малаккского полуострова. Третий — Сингапур и прилегающие районы; под его воздействие подпала большая часть южных и восточных островов Индонезии. Выделение Даффом центров нововведений целиком основано на характере распространения тесел, а потому схематично и не учитывает существования малых локальных центров.

Для первого центра — Южного Китая — характерны тесла типа 2А (которые известны повсюду), уступчатые тесла типа 1А и тесла типа 1В со слабо выделенными плечиками. Типы 1А и 1В встречаются в южных луншаноидных культурах вплоть до Янцзы на севере, но в Центральном Китае простые бесчерешковые тесла типа 2А характерны как для яншао, так и для луншаноидных культур, хотя в последних многие тесла имеют отверстия для крепления рукоятки. На Тайване уступчатые тесла 1А, как ни странно, отсутствуют в луншаноидных культурах, но имеются наряду с формами типа 1В в культуре юаньшань, которая будет описана в следующей главе. Тип 1В распространился также па южных о-вах Рюкю, но здесь он не датирован [822, с. 231]. На Тайване есть особые башмаковидные топоры, имеющие параллели в материковом Китае [1228], а также мотыги с плечиками и мотыги в форме «пату», которые, видимо, достаточно поздние. Термином «пату» обозначают известное оружие маори (аборигенов Новой Зеландии), которое в действительности не имеет отношения к тайваньским мотыгам. На Филиппинах обычны тесла типов 1А, 1В и 2А; есть там еще тесла треугольные в сечении, а также долота, округлые в сечении, которые сходны с полинезийскими формами тесел. Из всех регионов Юго-Восточной Азии Филиппины ближе всего к Полинезии, несмотря на отсутствие большинства общих форм в промежуточных областях — Меланезии и Микронезии.

Второй центр — северная часть Индокитая — характеризуется отсутствием типа 1А с уступчатым обушком и развитием типа 8 с широкими плечиками. Как и в других районах, обычны там простые тесла тина 2. Часто встречаются формы овальные и линзовидные в сечении. В Саийоке и Банкао, например, все три формы — типы 2А, 2 и 8 — найдены вместе. К западу тесла типов 2 и 8 распространялись до китайской провинции Юньянь, индийского штата Ассам и далее на северо-восток Индии [312, с. 64]. В целом решение проблемы древних связей Индии с Юго-Восточной Азией в настоящее время затруднено из-за почти полного отсутствия археологических данных из Бирмы.

Третий центр — Сингапур и прилегающие районы Малаккского п-ова и западной части Индонезии. Здесь широко распространен тип 2, но линзовидные в сечении, оббитые тесла пока найдены только на Малаккском полуострове и на Сулавеси. На севере Сулавеси обнаружено несколько тесел типа 1А с уступчатым обушком, что свидетельствует о связи острова с Филиппинами. Однако в указанном районе получили развитие два особых типа тесел — остроконечные (типы 7А, В, С, по Р. Даффу) в Западной Индонезии и клювовидные (типы 7Д, Е) на Малаккском полуострове. Одно из погребений в Гуа-Ча содержало клювовидные тесла, а большая часть археологических комплексов Малаккского полуострова и западной части Индонезии включает типы 2 и 7 [820; 684].

Выделение Р. Даффом трех центров хорошо соотносится с распространением типов, хотя различие между типами 1В и 8 (т. е. формами с плечиками) представляется незначительным. Поэтому южнокитайский и североиндокитайский центры в действительности могут различаться лишь по отсутствию в последнем типа 1А (с уступчатым обушком). Этот тип получил развитие на Тайване ко II тысячелетию до н. э., тогда как формы с плечиками, клювовидные или остроконечные, могли развиваться в районах их распространения несколько позже. Каменные тесла продолжали использоваться и в эпоху металла, а в некоторых местах почти до современной эпохи. Существует много весьма своеобразных типов орудий, по-видимому местных. Это ножи «тембелинг» на севере Малаккского полуострова [372] и топоры с перехватом «чичивчив» с о-ва Ботель-Тобаго и Южного Тайваня [822], но возраст и тех и других неизвестен.

Другой вид изделий из камня, широко распространенный в Юго-Восточной Азии, — колотушки для изготовления тапы. Они имеют различную форму: серповидные на Тайване и Филиппинах, цилиндрические на Малаккском полуострове (как экземпляр из Гуа-Ча), колотушки с прямой спинкой на Филиппинах и во Вьетнаме. На Сулавеси, островах Филиппинского архипелага и на Малаккском полуострове есть необычная форма с ротанговой Рукоятью, параллели которой, возникшие, возможно, в результате доисторических контактов, известны в Мексике [889; 910; 1238; 1377]. Рассмотрев лично некоторые из мексиканских колотушек, я решительно присоединился к мнению о доисторических контактах. Одно из наиболее значительных обстоятельств, связанных с колотушками для тапы, заключается в том, что их находят, как правило, только в островной Юго-Восточной Азии и в прибрежной материковой зоне, особенно в ареале австронезийских языков, тогда как большинство памятников материка содержит вместо них пряслица. В этом можно видеть раннее отражение устойчивой австронезийской традиции изготовления одежды из тапы, а не из тканой материи, традиции, до сих пор не потерявшей своего значения в Океании.

Теория миграции, основанная на изучении тесел

В 1932 г. Р. Хайне-Гельдерн опубликовал статью «Прародина и ранние миграции австронезийцев» [690], в которой вся доистория Юго-Восточной Азии получила новое освещение. В проблемы, решение которых казалось малореальным, неожиданно была внесена ясность, вследствие чего в течение 30 и даже более лет эта работа господствовала в историографии предыстории Юго-Восточной Азии. В свете достигнутого ныне уровня науки общие выводы Р. Хайне-Гельдерна неверны, хотя едва ли его можно критиковать за это, учитывая тот объем данных, которым он мог располагать. Как и у многих исследователей того времени, его выводы основывались на довольно упрощенной теории диффузии [692, 696].

Р. Хайне-Гельдерн начал свою реконструкцию с простого овального или линзовидного в сечении тесла (валикового топора), которое он считал орудием, типичным для раннего евразийского неолита. Отчасти из-за редкости этой формы на западе Индонезии и в материковой части Юго-Восточной Азии распространение культуры валикового топора рассматривалось как следствие миграции из Северного Китая или Японии через Тайвань и Филиппины в Восточную Индонезию и Меланезию. Первоначальные обитатели Западной Меланезии восприняли эту культуру вместе с папуасскими (неавстронезийскими) языками, которые, как считал Р. Хайне-Гельдерн, были принесены монголоидами (исследователь исходил из того, что эти языки бытуют среди монголоидного населения северной части о-ва Хальмахера в наши дни). Эта миграционная волна принесла также керамику, изготовляемую жгутовой техникой, а также, возможно, тайные союзы и обрядовые танцы в масках. Р. Хайне-Гельдерн считал, что благодаря ей произошла и «частичная неолитизация» Австралии.

Концепция культуры валикового топора не выдержала проверки временем. Соответствующие ей тесла (типы 2F и 2G, по Даффу) — ранняя форма, они появились в материковой культуре бакшон ранее тесел типа 2А в пещере Ниа. В Северной Австралии они были известны более 20 тыс. лет назад. В Юго-Восточной Азии эта форма является исконной, она не связана ни с какой культурной миграцией. Более того, папуасские языки Новой Гвинеи представляются автохтонными, и единственное, что остается от первоначальной концепции Р. Хайне-Гельдерна, — это возможное распространение керамики, изготовленной жгутовой техникой, из Японии в Китай. Как будет видно из дальнейшего, даже эта гипотеза очень уязвима.

Каменные колотушки для изготовления тапы из Юго-Восточной Азии: а — Малаккский полуостров; b — Сулавеси (колотушка с ротанговой рукоятью); с — Филиппины (колотушки двух типов: с прямой спинкой и клювовидный); d — Чебу, Филиппины; b и с даны без масштаба


Согласно Р. Хайне-Гельдерцу, следующая миграция отмечена распространением плечиковых топоров (тесла с плечиками типов 1В и 8, по Даффу) из северо-восточной части Индии в Юго-Восточную Азию. Культура плечикового топора была связана с австроазиатами (эта языковая группа ныне включает носителей мон-кхмерских языков, семангов и сеноев Малаккского полуострова, вьетов, некоторые языки Бирмы и Ассама). Они были монголоидами неизвестного происхождения, которые проникли на Тайвань, Филиппины, в Японию. Однако концепция культуры плечикового топора с течением времени также оказалась несостоятельной, ныне считается, что тесла с плечиками были, возможно, в Юго-Восточной Азии местным изобретением, появившимся в эпоху позднего неолита. Последние раскопки в поселке Шамван в Гонконге показали, что там тесла с плечиками появились в I тысячелетии до н. э. в слоях, лежавших значителыю выше тех, где встречались первые простые тесла типа 2А [964; 965].

Третья миграция, в соответствии с гипотезой Хайне-Гельдерна, — важнейшая. Она связана с культурой четырехгранного топора, характеризующейся четырехугольными теслами типа 2А, которые ранние австронезийцы (праавстронезийцы) принесли в Юго-Восточную Азию из Китая в первой половине II тысячелетии до н. э. Р. Хайне-Гельдерн прослеживал истоки культуры четырехгранного топора в европейских неолитических культурах долины Дуная и подчеркивал ее тесную связь с культурой яншао. Он считал, что для нее характерны техника пиления камня, керамика со шпуровым орнаментом и оттисками плетенки, сделанная при помощи лопатки и наковальни, наконечники копий из сланца, костяные наконечники стрел, кольца и бусы из камня и раковин, свайные жилища, выращивание риса и проса, одомашнивание свиней и крупного рогатого скота, мегалитические сооружения, охота за головами, лодки с балансиром и, возможно, выделка тапы. Р. Хайне-Гельдерн полагал, что культура четырехгранного топора смешалась с культурой плечикового топора в районах распространения последней, однако достаточно чистая группа носителей первой (т. е. праавстронезийцы) сумела очень быстро добраться до южной части Малаккского полуострова, в то время еще палеолитической, там она создала лодки с балансиром, на которых можно было совершать дальние плавания, и оттуда начались первые австронезийские миграции на восток через Индонезию. Эти миграции шли по двум основным маршрутам: один — вдоль южных островов Индонезии к Новой Гвинее, другой — через Калимантан, Филиппины, Тайвань к Японии. Далее Р. Хайне-Гельдерн переходил к проблемам происхождения полинезийцев и меланезийцев, однако мы оставим эти проблемы до специального рассмотрения.

Теория трех стадий миграции не выдержала проверки временем. Культуры валикового топора явно не существует, пет никаких стратиграфических свидетельств и о культуре плечикового топора. Как ни странно, Р. Хайие-Гельдерн строил свою реконструкцию, в значительной мере используя данные о развитии японского неолита, в те годы очень мало изученного. Кроме того, он, конечно, сильно преувеличивал значение каменных тесел. Из широко распространенного неолита Юго-Восточной Азии, внутри которого валиковые и плечиковые топоры представляются малозначительными местными вариантами, он четко выделяет культуру четырехгранного топора. Однако в действительности около 1750 г. до н. э. культура четырехгранного топора, носителями которой были австронезийцы, не мигрировала, поскольку четырехгранный топор восходит по крайней мере к VI тысячелетию до н. э., а ранние австронезийцы имели мало контактов с населением материка, и менее всего с жителями Малаккского полуострова. Таким образом, от теории Хайне-Гельдерна придется отказаться. Некоторые из ее ошибочных положений будут рассмотрены в ходе дальнейшего изложения, в частности в разделе, посвященном Филиппинам. В данном случае нужно отметить, что по мере накопления археологических данных к миграционной теории нельзя уже обращаться как ко всеобъемлющему объяснению. Она остается полезной концепцией, но пик ее популярности в изучении Юго-Восточной Азии миновал.

Неолитические поселки и культуры п-ова Индокитай

На п-ове Индокитай ныне расположены такие государства, как Кампучия, Лаос, Вьетнам. Несмотря на сто лет спорадических исследований, он плохо изучен в археологическом отношении. Раскопки, в основном французских археологов, проводились в 20—30-е годы XX в. Большинство поселков находится в северной части Вьетнама (см. [1069 и 120, с. 54–73]). Это означает, что пока нет возможности полностью оценить значение хорошо датированных памятников, особенно в Таиланде и на Тайване. Поскольку Индокитай, несомненно, важен с точки зрения доистории как индонезийцев, так и австронезийцев, необходимо обобщение материала; с этой целью я и рассматриваю некоторые неолитические поселки; поселки, на которых обнаружен металл, будут рассмотрены позднее.

Хотя Аннамские горы препятствуют контактам, неолитические поселки Индокитая очень однородны. Оказывается, в течение нескольких тысячелетий населенные области были тесно связаны друг с другом, и эти связи не нарушались сколько-нибудь значительными внешними влияниями. Основной набор находок остается стабильным: тесла (типа 2А и 8, по Даффу), браслеты и серьги из камня и раковин, пряслица, шнуровая и особенно резная керамика с ограниченным набором форм, небольшое количество подвесок и других украшений.

Данные о хозяйстве в настоящее время очень ограниченны; некоторые круглые земляные ограждения — валы в Кампучии, по всей вероятности, являются неолитическими, что может служить свидетельством высокого уровня оседлости [937; 938; 1180, с. 32].

Кампучия. Кампучия имеет то преимущество, что там есть единственная датируемая стоянка в пещере Лаангспеан [997, 998]. Мы уже рассматривали эту стоянку в связи с хоабиньской культурой; она интересна тем, что в ней керамика и хоабиньские каменные орудия сосуществуют приблизительно с IV тысячелетия до н. э. по I тысячелетие н. э. Набор керамики невелик. Это фрагменты с горизонтальными зонами резного или точечного орнамента, мотивы которого очень просты и встречаются в неолите Индокитая повсеместно. Необычной находкой является сосуд на ножке с точечным орнаментом, относящийся примерно к V в. до н. э. Тесла и украшения отсутствуют. Примерно в 30 км к юго-востоку от оз. Сап — главного внутреннего озера Кампучии — находится один из самых таинственных поселков Юго-Восточной Азии — Сомронгсен, который представляет собой насыпь длиной около 350 м, шириной 200 м, с мощностью слоя 5,5 м. Археологическое значение этого поселка было отмечено еще в 1876 г., в разное время там было заложено несколько раскопов. В 1902 и 1923 гг. А. Мансюи опубликовал два важных исследования [943; 944] (недавно дальнейшие небольшие раскопки стоянки произвел Масаши Чикамори), которые составляют основу наших современных знаний о ней. Холм Сомронгсен образовался частично в результате отложения пресноводных ракушек, частично в результате накопления ила, принесенного рекой. Стратиграфия включает верхний слой метровой толщины с остатками современных поселений, ниже идет археологический слой мощностью 4,5 м, состоящий из ила, скоплений раковин и включений древесного угля. Датировка раковины (находившейся в археологическом слое на глубине всего 1,5 м), полученная радиоуглеродным методом, — 1280±120 г. до н. э. (калиброванная дата — около 1500 г. до н. э.). Если датировка верна, поселок Сомронгсен имел очень долгую историю. К сожалению, мы не обладаем информацией о стратиграфическом распределении найденных предметов. Некоторые бронзовые изделия были обнаружены при очень подозрительных обстоятельствах, поэтому пока не будем говорить о них. Коллекция неолитических предметов однородна и необычайно богата. В числе основных изделий — тесла (типа 2, прямоугольные и линзовидные в сечении, и типа 8, по Р. Даффу), браслеты и кольца из раковин Tridacna и Hippopus, просверленные диски из раковин, желобчатые керамические грузила и керамические пряслица, костяные рыболовные крючки и острия, а также много необычных украшений из кости и раковин. Особый интерес представляют почти сомкнутые кольца из известняка, видимо серый, обнаруженные также во многих доисторических поселках Индокитая. Другие важные предметы — бусины из раковин или известняка, необычные керамические наковальни (для гончарного производства?) и пестики, блоковидные керамические затычки для мочек ушей с резным крестовидным рисунком, которые напоминают подобные предметы из сланца из мегалитических поселков на северо-востоке Лаоса. Эта коллекция содержит большую часть известного в Юго-Восточной Азии набора неолитических изделий (отсутствуют каменные ножи или наконечники).

Изделия индокитайского неолита, в основном из Сомронгсена: а — каменный браслет, диаметр 78 мм; и — каменное кольцо, диаметр 15 мм; с — просверленная раковина, может быть, фрагмент браслета (45×43 мм); d — подвеска из раковины, длина 80 мм; е — керамическая наковальня для изготовления сосудов, максимальный диаметр 87 мм; f — керамическое грузило для сети, длина 50 мм; g — стеатитовая серьга, диаметр 19 мм; h — кольцо из раковины или стеатита, длина стороны квадрата 20 мм; i — керамический валик, возможно, для нанесения узора на одежду, длина 30 мм; f — керамический валик из Банчиенга, длина неизвестна; k — костяной рыболовный крючок, длина 7 мм; l — подвеска из раковины, размеры неизвестны; т — костяной наконечник, длина 80 мм; п — костяной наконечник, длина 93 мм; о — сосуд с резным и точечным узором, диаметр 120 мм, из Лаангспеана; р — полированный каменный наконечник с отверстием в черешке, из Бинька, длина 90 мм


Вся керамика из поселка Сомронгсен сделана вручную и, за исключением одного круглодонного кувшина со шнуровым орнаментом, имеет резной и точечный орнамент. Формы и декоративные мотивы чрезвычайно разнообразны, значительно разнообразнее, чем в других неолитических поселках Юго-Восточной Азии. Многие изделия из Сомронгсена, наверное, были изготовлены специально для похорон, так как в поселке найдены разрозненные человеческие кости, возможно, из погребений, поврежденных наводнением. Этот памятник требует дальнейшего исследования. Если будут найдены неповрежденные погребения, наше представление об украшениях жителей неолитических поселков Кампучии, представленных ожерельями, ручными и ножными браслетами, ушными украшениями, значительно пополнится.

Керамические изделия из Сомронгсена: сосуды (1–4); резной керамический узор (5-21); керамические ушные затычки с резным орнаментом (22–29)


Вьетнам. Большая часть данных о неолите на п-ове Индокитай получена в северной части Вьетнама; на юге Вьетнама и в Лаосе обнаружено небольшое количество разрозненных и довольно незначительных находок (о некоторых разрозненных находках в южной части Вьетнама см. [120; 838], в Лаосе [1173]). Поэтому начнем с северной части Вьетнама, хотя разрозненность находок и затрудняет последовательность изложения.

Но мнению советского археолога П. И. Борисковского и вьетнамского археолога Нгуен Фук Лонга, неслит на севере Вьетнама может быть разделен на три периода: ранний, средний и поздний [142, ч. VI, VII; 1027]. Ранний неолит соответствует бакшонской культуре. Средний неолит, датируемый предположительно периодом между IV и V тысячелетиями до н. э., представлен двумя стоянками: раковинной кучей в Дабуте, описанной в главе п, согласно первоначальному сообщению Э. Патте, в основном как хоабиньская; стоянкой с отщепами и теслами (типа 2, по Даффу) в Донгхое около города Тханьхоа. В Донгхое отщепы из базальта покрывают территорию диаметром 1,5 км, здесь найдено несколько незаконченных и законченных тесел, все без плечиков. 11. И. Борисковский и Нгуен Фук Лонг рассматривают большую часть северовьетнамских неолитических поселков как поздненеолитические, предположительно датируемые IV–II тысячелетиями до н. э. Эти даты, пожалуй, слишком удревнены, хотя публикаций радиоуглеродных датировок этого периода до сих пор нет. Типичные изделия периода позднего неолита — керамика, сделанная на гончарном круге, и тесла с плечиками (типа 8, по Даффу), хотя последние почти неизвестны в бассейне Красной реки. Основное заселение дельты реки, возможно, началось в этот период, там в последнее время были сделаны наиболее эффектные находки[94]. Опишем некоторые из них, видимо относящиеся к позднему неолиту (во многих случаях с уверенностью классифицировать их невозможно). В южной части Вьетнама многие поселки были исследованы в 20–30 годы XX в. французскими археологами; хотя найденные изделия обычно хорошо описаны, информация о стратиграфии очень мала. В Баучо, в провинции Куангбинь, в культурном слое песчаной дюны обнаружены тесла (типов 2 и 8, по Даффу), кремневые пластины, несколько желобчатых точил, вероятно для затачивания тесел и наконечников, фрагменты сосудов, возможно круглодонных, со шнуровым и резным орнаментом. Возраст Баучо, по изменениям уровня моря, — менее 4 тыс. лет [1066; 462, с. 32]. Некоторые фрагменты имеют орнаментальную роспись охрой, но они слишком малы, чтобы разобрать ее мотивы. Подобные комплексы дали и другие памятники этого района, еще большее количество фрагментов красной расписной керамики обнаружено в пещере Минькам около Баучо. М. Колани сообщает о фрагментах резной и точечной керамики из Лаангспеана в Кампучии и из других пещер в провинции Куангбинь; очевидно, этот тип декора наиболее распространен в Индокитае. Расписные фрагменты из Минькам и Баучо, очевидно, совершенно уникальны. Э. Сорен сообщает о других неолитических пещерных стоянках в провинциях Нгеан и Тханьхоа на севере Вьетнама. Здесь тоже найдены тесла (типов 2 и 8, по Даффу), а также несколько каменных браслетов и блоковидных каменных ушных затычек, подобных тем, что были обнаружены в Сомронгсене. Под скальным навесом Чогань в провинции Ниньбинь М. Колани обнаружила «мастерскую» по производству браслетов из известняка и нефрита [266]. В большинстве этих стоянок зафиксирована обычная резная керамика, иногда с гребенчатой насечкой, как в Долине Кувшинов в Лаосе, иногда с нанесенными штампом кружками — обычный мотив неолитических культур юаньшань (Тайвань) и на Филиппинах. Эти параллели нуждаются в обосновании; в литературе содержится большое количество неточных сопоставлений.

В северной части страны вьетнамскими археологами в последнее время было успешно раскопано несколько неолитических поселков. Самый богатый — Фуягнгуен в дельте Красной реки, несколько севернее Ханоя. Поселок представляет собой низкую насыпь 150×50 м с культурным слоем примерно 80 см толщиной. Вьетнамскими археологами было раскопано свыше 3800 кв. м, открыт комплекс из тесел (типа 2, по Даффу), топоров и мотыг (формы с плечиками, редкие в районе Красной реки, отсутствуют), фрагментов каменных браслетов (некоторые с выступами, как в Гуа-Ча в Малайзии и в Гонконге), желобчатых каменных точил распространенного в Индокитае типа, керамики, изготовленной на гончарном круге и обожженной. Для керамических сосудов типичны круглая ножка, шнуровой и гребенчатый орнамент (многие украшены оттисками, сделанными резными каменными штампами или лопатками). В Южном Китае керамика, изготовленная на гончарном круге и украшенная оттисками, которые выполнены резной лопаткой, датируется концом II тысячелетия и I тысячелетием до н. э., а вьетнамские археологи датируют Фунгнгуен приблизительно III тысячелетием до н. э.; такая датировка возможна, но все же представляется удревненной[95]. В этом и других поселках, относящихся к одному и тому же времени, обнаружены зерна риса, кости свиней, крупного рогатого скота и кур. Согласно данным о раскопках в Таиланде, рассмотренным выше, очень вероятно, что эти животные были одомашнены; были найдены также глиняные обожженные фигурки крупного рогатого скота, собак, свиней и кур.

Несколько южнее Ханоя расположен поселок Вандьен (аналогичный поселку Фунгнгуен), где было найдено свыше 275 мотыг, топоров и тесел (типа 2, по Р. Даффу). Здесь обнаружено очень много браслетов; в этой связи было сделано предположение, что они играли роль всеобщего эквивалента [172, ч. VII; 234; 490, с. 593]. С учетом аналогий в Микронезии и Меланезии эта гипотеза выглядит весьма привлекательной: она объясняет, почему каменные кольца, слишком маленькие для того, чтобы быть браслетами, и слишком большие для того, чтобы быть перстнями, так широко распространены в неолитических поселках Индокитая. Правда, многие из подобных изделий на стоянках Таиланда и Малаккского полуострова были обнаружены прямо на запястьях и лодыжках погребенных, но вполне возможно, что они выполняли функции как украшений, так и денег. То же можно предположить и в отношении повсеместно распространенных бус из камня и раковин.

Основной набор бесчерешковых тесел с плечиками, шнуровой керамики, а также колец из камня и раковин зафиксирован в многочисленных поселках в северной части Вьетнама [947]. К нехарактерным предметам относятся три сланцевых наконечника, аналогичные тайваньским неолитическим, один — с черешком, обнаруженный возле Бинька в провинции Туйенкуанг (см. [943]), а также фрагменты сосудов с отверстиями и насечками из поселка под утесом Маипха возле Лангшона, которые А. Мансюи интерпретировал как курильницы для растительных благовоний [943]. Следует упомянуть некоторые из самых замечательных предметов: каменные музыкальные бруски, ограненные сколами, которые, видимо, были компонентами литофонов (литофон — род ксилофона с каменными клавишами, который мог воспроизводить музыку в гамме, близкой индонезийскому гамелану). Тщательно ограненные каменные клавиши такого типа обнаружены на юге Вьетнама, преимущественно в местности Ндутлиенькрак в провинции Дэрлак, но, к сожалению, об их принадлежности к неолиту можно только строить предположения. Ж. Кондоминас предположил даже, что они близки бакшонской культуре, но это кажется маловероятным, учитывая развитую технику оббивки [276; 142, ч. VII, с. 241].

Неолит Индокитая в целом, видимо, весьма однородное образование с локальным вариантом, представленным поселками на Красной реке. Насколько можно судить, в других памятниках зафиксирован основной комплекс из нескольких категорий предметов, который отличается от прочих комплексов Юго-Восточной Азии большим количеством керамики с насечками и тесел с плечиками. Для неолита в Индокитае характерны также почти сомкнутые кольца-серьги и блоковидные ушные затычки; правда, Последние есть и в Гонконге. Итак, можно констатировать развитие определенных черт в неолитических культурах Таиланда и Малаккского полуострова и сходное их развитие в Южном Китае к на Тайване. Но особенно тесных связей с развивающимися Австронезийскими культурами Индонезии и Филиппин, как будет Показано ниже, нет. О темпах развития культур Индокитая известно мало. Очевидны черты, унаследованные от хоабиньской культуры, а однородность неолитических поселков позволяет говорить о широком распространении нововведений. Однако воздержимся сейчас от обобщений и перейдем к проблемам развития культур эпохи бронзы и железа в I тысячелетии до н. э.

Культуры эпохи металла в Юго-Восточной Азии

Выше приводились данные, которые дают основание предполагать, что эпоха металла в Таиланде началась в III тысячелетии до н. э. или незадолго до этого времени. Но сейчас ужа есть материалы, которые позволяют утверждать, что широкое распространение металла в Юго-Восточной Азии началось примерно с 1500 г. до н. э.[96]. Так как бронза и железо на памятниках обычно встречались вместе, я использую термин «эпоха металла», не пытаясь отделить бронзовый век от железного. Нонноктха можно, конечно, считать памятником бронзового века, если использовать терминологию, употребляемую при описании европейских памятников, но термин «бронзовый век» слишком специфичен, чтобы применять его к памятникам Юго-Восточной Азии.

В середине I тысячелетия до н. э. и позднее материковая часть Юго-Восточной Азии и п-ов Индокитай испытали влияние донгшонской металлургии бронзы, центр которой находился, видимо, на севере Вьетнама и на юге Китая. До открытия в Нонноктха фактически вся доханьская бронза, известная в регионе, была выполнена в этом стиле, характерные черты которого обнаруживаются на разнообразных бронзовых предметах — барабанах, ситулах, ритуальных топорах. Тем не менее описанию местного развития необходимо предпослать краткий экскурс в эпоху бронзы и железа в Китае.

В Центральном Китае развитая группа культур луншань, которая следует за луншаноидными культурами, как считает Чжан Гуанчжи, сменилась письменной цивилизацией, использовавшей бронзу; эта цивилизация исторически связана с династией Шан (традиционно датируемой приблизительно 1600–1027 гг. до н. э.). Среди характерных черт этой цивилизации, которые не требуют подробного рассмотрения, — развитое бронзовое литье в формах, наиболее ранние из известных образцов китайского письма, централизованная аристократическая форма правления, очень пышные царские погребения, напоминающие царские гробницы Ура в Месопотамии. Это первая из великих цивилизаций Китая; возможно, она достигла значительного уровня урбанизации, о которой расскажет еще не раскопанный памятник с земляными валами, огораживающими пространство площадью 3,4 кв. км в Чжэнчжоу в провинции Хэнань. Цивилизация Шан, несомненно, поддерживала контакты со степными обществами на западе, но, видимо, оказывала относительно малое воздействие на неолитические общества Южного Китая.

Изделия из «геометрического» горизонта поселка на о-ве Ламма (Гонконг): а, b — втульчатые бронзовые топоры; с — бронзовый наконечник стрелы с шипами; d, е — каменные шлифованные наконечники стрел; f — каменные кольца с Т-образным сечением; g, h — разомкнутые нефритовые серьги; i — втульчатое бронзовое копье; j — бронзовый кинжал


Эпоха Западного Чжоу, которая сменила шанскую, датируется приблизительно 1027—771 гг. до н. э. Она продолжила традиции культуры шан, но в этот период бронзовая металлургия распространилась на юг до современной провинции Чжэцзян, где она сочеталась с керамикой со штампованным геометрическим орнаментом. В эпоху Восточного Чжоу (770–222 гг. до н. э.) появилась ирригация, а также выплавка железа (около 600 г. до н. э. или несколько позднее). Возникли окруженные земляными валами города с регулярной планировкой — археологическое свидетельство могущества государства, известного под названием Чу (600–200 гг. до н. э.) [787; 227; 1434], расположенного в среднем течении Янцзы и простиравшегося на юг до нынешней провинции Хунань. Как центр высокоразвитого бронзового производства, Чу сыграло определяющую роль в развитии стиля донгшон[97].

Окончательное объединение Китая завершилось в эпоху Цинь в 221 г. до н. э., при императоре Цинь Шихуане; позднее, в 206 г. до н. э., утвердилась династия Хань. В 111 г. до н. э. северная часть Вьетнама была завоевана ханьской армией и превращена в провинцию китайской империи, но прямое вмешательство Китая в дела этого района, очевидно, началось уже в 256 г. до н. а. [120, с. 79–82]. Видимо, распространение культуры донгшон на севере Вьетнама в значительной мере приходится на этот ранний период китайского влияния[98]. Прежде чем перейти к рассмотрению культуры донгшон, вернемся к керамике со штампованным геометрическим орнаментом; Чжан Гуанчжи считает, что, она маркирует «геометрический горизонт» культурного слоя, которому предшествует луншаноидный горизонт [218; 222, с. 380–392; 236]. В юго-западной части Китая, к югу от Янцзы, геометрическая керамика была распространена очень широко (кроме государства Чу) в течение всего I тысячелетия до н. э.; ее влиянием, несомненно, был затронут Тайвань, возможно, Филиппины и Индонезия, хотя там это влияние распространилось довольно поздно, поэтому выходит за пределы нашей темы [1300; 1306]. Чжан Гуанчжи считает ее развитие продуктом влияния культуры Шан и Западного Чжоу в других неолитических районах; к этому горизонту принадлежит очень большое количество поселков. Керамика, как правило, выполнена вручную, распространен гл кругло донные сосуды с низким горлом. Изящных форм и росписи, свойственных некоторым луншаноидным культурам, нет: орнамент — регулярно повторяющиеся геометрические линии — просто оттискивался на большей части поверхности сосудов при помощи резного деревянного или каменного штампа. Этот геометрический штампованный орнамент, несомненно, имеет аналогии в керамике шан в бассейне Хуанхэ. Геометрический орнамент в этом районе характеризует культуру раннего неолита; в период экспансии Восточного Чжоу и Чу после 600 г. до н. э. в юго-восточных районах китайского побережья появились бронзовые и железные орудия.

Бронзовые предметы, обнаруженные в поздних неолитических поселках юго-востока, — это топоры с втулками, со скошенными, веерообразными и серповидными рабочими краями, наконечнике стрел и копий с черешком или с втулкой, секиры и кинжалы, а также такие случайные здесь предметы, как рыболовны крючки. Другие изделия, связанные с этой культурой бронзы, известны в провинции Гуандун и Гонконге; из материалов, относящихся к Гонконгу, хорошо описаны коллекции из поселков на о-вах Ламма [442; 58; 964; 965] и Лантау [673; 1194; 333] Среди неметаллических изделий — каменные тесла, уступчатые и без черешков (типы 1А, 1B, 2А, по Даффу), каменные кольца и браслеты, некоторые Т-образные в сечении, подобно экземплярам из северной части Вьетнама, Гуа-Ча и шанского Китая: меньшие по размерам, почти сомкнутые «серьги», ланцетовидны или треугольные шлифованные каменные наконечники, многие с желобчатым основанием. На памятниках Гонконга, как и на памятниках района Хайфень в провинции Гуандун, исследованных Ф. Мальони [933; 934], обнаружено много керамики, орнаментированной свастикообразным штампом, который, очевидно, восходит к мотиву китайского орнамента на бронзе. Хотя полного согласия в датировке этой посуды нет, в основном она относится к эпохе Восточного Чжоу, Д. Финн датирует ее 500–250 гг. до н. э. Стало быть, эти памятники, где найдены бронзовые предметы, украшенные геометрическим орнаментом, относятся к тому же времени, что и донгшонские памятники, расположенные юго-западнее.

Донгшонский стиль в бронзовой металлургии

Донгшонский стиль — классический пример древней бронзовой металлургии в Юго-Восточной Азии; предметы, выполненные в этом стиле, встречаются в Таиланде, Малайзии, на п-ове Индокитай и в Индонезии вплоть до западной границы провинции Ириан-Джая. Индонезийская группа будет исследована в следующей главе, а здесь хотелось бы подчеркнуть, что термин «донгшонский стиль» относится к взаимосвязанным комплексам, встречающимся во всем ареале, тогда как понятие «донгшонская культура» относится к северной части Вьетнама, а еще точнее — к долине Красной реки и району Тханьхоа, где сделаны упоминавшиеся выше находки. Пока неясно, можно ли говорить о группе культур донгшон; употребление же термина «стиль» не предполагает общности культур во всем ареале. Многие предметы скорее были привозными, чем производились на окраинах их распространения.

Донгшонский стиль известен преимущественно по предметам из бронзы; железо, обнаруженное на наиболее важных материковых памятниках, использовалось в основном в утилитарных целях — для производства орудий и оружия, которые не украшались. Наиболее известные донгшонские изделия — бронзовые барабаны с плоским верхом, выпуклым ободом, прямыми стенками и скошенной ножкой; такие барабаны известны во всем ареале. По техническим характеристикам эти барабаны относятся к типу 1, по Ф. Хегеру; они были найдены в богатых погребальных комплексах в Донгшоне (давшем название культуре) возле Тхапьхоа, во Вьетхе у Хайфона во Вьетнаме, а также в Шичжай-Шань у оз. Дянь в китайской провинции Юньнань. Бронзовые барабаны были распространены в Юго-Восточной Азии на протяжении последних 2 тыс. лет; есть сведения об их использовании на территории Гуйчжоу в эпоху Хань, они еще и сейчас встречаются в Лаосе, где служат символами социального статуса и используются в обрядах вызывания духов предков.

Итак, специфически донгшонский тип (1, по Ф. Хегеру), Имеющий определенную форму и декор, можно считать исходной формой, к которой восходили позднейшие типы. По стилистическим особенностям, китайским импортам и немногочисленным радиоуглеродным датам донгшонский стиль датируется в широких пределах — от 800 г. до н. э. до 400 г. н. э., но более вероятно — от 500 г. до н. э. до 100 г. н. э. Вьетнамские археологи недавно открыли памятники со следами бронзового производства, восходящими к 1500 г. до н. э., но об этом речь пойдет ниже.

Декор донгшонских барабанов обнаруживает изумительное мастерство и отражает более высокий уровень развития социальной и ритуальной жизни, чем в предшествующий период. На наиболее ранних барабанах, детально исследованных В. Голубевым и Б. Карлгреном [536; 787], тимпаны декорированы циркульными зонами со звездой в центре; зоны заполнены гравированным геометрическим орнаментом, а иногда — гравированными фигурами, изображающими вооруженных людей в головных уборах из птичьих перьев, а также летящими птицами, оленями, ящерицами, рыбами, барабанами и чем-то вроде домов на сваях. Б. Карлгрен приводит ряд мотивов, имеющих близкие параллели на бронзах Чу, обнаруженных в Хунани и в среднем течении Янцзы, в том числе центральную звезду, плетенку, меандр, спираль и весьма характерный донгшонский знак — кружки, соединенные по касательной линиями. Символы птиц и оленей также имеют параллели в Южном Китае, а возможно, и в доисторическом Таиланде, если принять интерпретацию П. Сёрен-сеном оленьего рога из Банкао как части головного убора шамана. К. Уэйлс также предположил, что донгшонские барабаны связаны с шаманством, проникшим в рассматриваемый район из Северной Азии [1416]. Параллели на бронзах Чу позволили Б. Карлгрену отнести начало донгшонского стиля к 400 г. до н. э.

Бронзовый барабан типа 1, по Ф. Хегеру (Национальный музей, Пномпень). Тимпан диаметром приблизительно 65 см

Лодка с воинами и кабина с барабаном, изображенные на спинке барабана из Нгоклу (северная часть Вьетнама)


Стенки некоторых из лучших барабанов украшены фризами, которые изображают лодки с носом в виде птичьей головы и кормой в форме птичьего хвоста, а на барабанах из Нгоклу и Хоангха (северная часть Вьетнама) лодки имеют каюту с барабаном внутри и заполнены вооруженными людьми с головными уборами из птичьих перьев. В. Голубев полагает, что это ладьи духов, которые перевозят умерших в страну мертвых, а концентрические процессии в верхней части барабана изображают похороны. В подкрепление своей гипотезы он ссылается на аналогичную символику ладьи духов, праздников в честь мертвых и художественные мотивы, схожие с донгшонскими, которые сохраняются у нгаджу на Калимантане [536]. О бронзовой статуэтке человека с головным убором в виде птицы-носорога, близкой по стилю донгшону, найденной в селении кайянов, обитающих в центральной части Калимантана, сообщает Т. Харрисон (см. [659; 120, с. 169–171]). Если В. Голубев прав, барабаны, по-видимому, использовались главным образом в погребальном ритуале. В. Голубев придавал особое значение тому, что донгшонские мотивы и символика широко сохраняются в современной Индонезии и в Меланезии, но это не значит, что лишь по символике лодок и процессий можно судить о функциях барабанов. Нельзя с полной уверенностью считать, что именно декор на барабанах отражает их функции. Л. Безасье рассмотрел концепции различных авторов об этих функциях [120]. Многие увязывают их с шаманизмом, культом солнца, представлениями о борьбе стихий воды и уши, вызыванием духов в знахарских целях. Китайские параллели здесь бесполезны, так как китайская металлургия не знала Производства бронзовых барабанов, и барабаны типа 1, по Ф. Хе-беру, к северу от Юньнани не обнаружены.

Главное поселение и могильник в Донгшоне на берегах Сонгма в провинции Тханьхоа известно по раскопкам Пажо в 1924–1928 гг., О. Джансе в 1935–1937 гг., вьетнамских археологов в 1961–1962 гг. [773; 120, с. 83]. В 43 г. н. э. поселение, по-видимому, было разграблено в ходе подавления восстания местных жителей китайским полководцем Ма Юанем; большая часть находок относится, очевидно, ко времени, пред-предшествующемуэтому событию. В ходе раскопок О. Джансе отрыл остатки свайных домов, черный культурный слой толщиной около 60 см со многими изделиями и двумя богатыми погребальными ямами. Хотя кости в ямах не сохранились, каждая содержала бронзовый барабан, бронзовые сосуды и керамику и другие, менее ценные предметы, поэтому можно предположить, что донгшонское общество в известной мере знало социальное рас-слоение. Если донгшонскую культуру нельзя назвать городской, то вслед за Чжан Гуанчжи назовем ее стратифицированным земледельческим обществом [217].

Материальная культура поселения Донгшон представляет собой сочетание изделий эпохи бронзы и железа с традиционным неолитическим комплексом, за исключением двух барабанов, декорированных в обычном стиле (типа 1, по Ф. Хегеру), и предметов китайского импорта, в том числе ситулы на ножке и меча. Среди бронзовых изделий — ситулы, орнаментированные поясками с донгшонскими мотивами, миниатюрные ситулы, миниатюрные барабаны, миниатюрные колокольчики, миниатюрные изделия в виде катушки. О. Джансе называет их плевательницами, которыми пользовались при жевании бетеля [773]. (Л. Безасье считает это маловероятным [120, с. 145]). Орудия и оружие представлены втульчатыми топорами со скошенным или серповидным лезвием, башмаковидными топорами с декором в виде лодок или «людей-птиц» (см. также [787, табл. 9]), которые, видимо, можно соотнести с ранними луншаноидными топорами, тоже имеющими скошенные лезвия [1228], втульчатыми наконечниками стрел и копий с двумя желобками вдоль центрального ребра, втульчатыми лопатами или мотыгами, черешковыми наконечниками стрел, кинжалами различных типов. Наиболее интересен кинжал с ручкой в виде подбоченившегося человека в набедренной повязке, с браслетами, серьгами; его волосы собраны на макушке и заплетены в косу. Все это дает представление об украшениях и одежде людей того времени и соответствует впечатлению, полученному при рассмотрении неолитических комплексов. Кинжал с антропоморфным декором, почти идентичный донгшонскому, найден в провинции Хадонг, другой замечательный экземпляр, с ручкой в виде фигуры женщины с высокой прической, большими серьгами, в облегающей кофте и длинной юбке, происходит из Нуинуа около Тханьхоа [1378, табл. III]. Другая антропоморфная фигурка, не обязательно от кинжала, обнаружена в поселке Таокхам в Лаосе; подробнее о ней будет сказано в другом месте. Есть сообщение об антропоморфном кинжале, обнаруженном на стоянке Циньюань в провинции Гуандун [222, с. 392]. Безусловно, эта форма имела большое значение в культуре донгшон и родственных южнокитайских культурах; однако до сих пор нет убедительных данных о ее связи с антропоморфными кинжалами железного века в Европе. Другие бронзовые предметы из поселка Донгшон — браслеты, поясные крючки и пряжки (нередко орнаментированные зонально в донгшонском стиле), квадратные и прямоугольные бляшки, возможно нашивавшиеся на одежду. Мечи и секиры, найденные

Изделия донгшонской культуры: а — «миниатюрная плевательница» из бронзы; b, с — втульчатые бронзовые топоры; d — черешковый бронзовый просверленный наконечник стрелы; е — втульчатый бронзовый наконечник стрелы; f — каменная серьга в виде разомкнутого кольца; g — втульчатый башмаковидный бронзовый топор из Донгшона: центральная фигурка изображает человека, играющего на кхене; животные — по-видимому, два оленя и лиса; h — втульчатый бронзовый серп; i — ступнеобразный керамический сосуд; j — втульчатый бронзовый заступ или мотыга; k — втульчатый бронзовый наконечник копья

Ареал донгшонских барабанов типа 1, по Ф. Хегеру


здесь, скорее представляют собой китайский импорт, чем продукцию донгшонских мастерских. Обнаружено несколько железных наконечников копий и одно серебряное кольцо. Комплекс каменных изделий включает серьги в форме почти сомкнутого кольца, широко распространенные в Южном Китае и Индокитае, несколько топоров и бусы. В поселке были найдены стеклянные, каменные и золотые бусины; стеклянные бусы, видимо, относятся к эпохе металла в Восточной Азии и, возможно, привезены с Запада [1205]. Донгшонская керамика — множество шаровидных на ножке и плоскодонных сосудов с грубым шнуровым или резным орнаментом — менее интересна; она выполнена в неолитической традиции северной части Вьетнама. Имеется также несколько сосудов с «геометрическим» орнаментом, возможно изготовленных пришлыми китайскими ремесленниками, а также керамические пряслица и желобчатые грузила для сетей, почти идентичные грузилам из Сомронгсена в Кампучии.

Находки в поселке Донгшон дают достаточно полное представление о донгшонской культуре. Во Вьетнаме зафиксированы сотни других находок, относящихся к донгшонской культуре Некоторые из недавно обнаруженных описаны Ч. ван Тотом [,1378]. Известно 150 барабанов типа 1, по Ф. Хегеру, из них свыше 70 происходят из северной части Вьетнама [120, прил. 5], что, несомненно, является весомым аргументом в пользу вьетнамского происхождения донгшонской культуры. Вне Вьетнама в материковой части Юго-Восточной Азии несколько барабанов того же типа обнаружены в Таиланде, Лаосе, Кампучии и Малайзии [686; 1396; 899]; в Кампонг-Сунгай-Ланг, в штате Селангор (Малайзия), под глиняной насыпью обнаружены два барабана, расположенные на доске, которая была датирована радиоуглеродным методом 500 г. до н. э. [1081].

Гораздо севернее донгшонские барабаны были найдены в гробницах замечательной цивилизации эпохи металла в Шичжайшане в китайской провинции Юньнань, датирующихся ранним ханьским временем. Несомненно, донгшонский стиль имеет в этом районе очень близкие аналоги, но природа их связи еще не выяснена. В своей последней статье Дж. Уотсон предположил, что территория современной провинции Юньнань когда-то была центром развития донгшонского стиля, откуда барабаны, башмаковидные топоры и кинжалы экспортировались в остальные районы Юго-Восточной Азии [1432]. Поскольку выяснилось, что гробницы из Шичжайшаня датируются более поздним временем, чем китайское завоевание царства Дянь в 109 г. до н. э., Дж. Уотсон считает, что донгшонский стиль вряд ли возник ранее 100 г. до н. э. Эта точка зрения, однако, не подтверждается многочисленными радиоуглеродными датировками из Юго-Восточной Азии; более того, представляется вероятным, что правители Дянь импортировали барабаны, чтобы использовать их как хранилища для раковин каури (подробнее см. [343; 344; 184, 1086; 572]). Об искусстве литья культуры донгшон свидетельствуют декорированные барабаны и ситулы, которые, возможно, отливались вместе с декором по восковой модели, — такую гипотезу высказал недавно X. Луфс [904]. Хотя на многих барабанах сохранились явные швы от литья, свойственные технике литья в разъемных формах, есть основания полагать, что они намеренно воспроизводились на восковых моделях, возможно отражая консерватизм традиции литья в разъемных формах. Л. Вандермеерти также считает, что для литья барабанов использовались восковые модели; некоторое количество весьма примечательных человеческих фигурок из Донгшона, включая вышеупомянутые рукоятки кинжалов и статуэтку мужчины, сидящего верхом на спине другого мужчины и играющего на кхене — вьетнамском духовом инструменте, скорее всего было изготовлено по восковой модели. Как ни странно, этот метод, видимо, не был известен китайским литейщикам до III в. и. э. [41], что, возможно, усиливает аргументы в пользу предполагаемого западного влияния на металлургию донгшона.

В Юго-Восточной Азии существует еще немало комплексов эпохи раннего металла, которые, возможно, относятся к донгшону, но лишены таких диагностических предметов, как барабаны и башмаковидные топоры. Один из наиболее загадочных комплексов — из Сомронгсена в Кампучии. А. Мансюи в течение двух сезонов исследования этого памятника собрал у местных жителей несколько изделий из бронзы. Были они добыты на древнем памятнике или нет, неизвестно; комплекс включал колокольчики, один с рельефом из спиралей, аналогичным изображениям на колоколах из Долины Кувшинов в Лаосе и поселка Сахюинь в Южном Вьетнаме, долото, наконечник стрелы, рыболовный крючок и кольцо. Там была обнаружена литейная форма для широколезвийного ножа или колуна особого вида. Но это еще не все. В 1857–1888 гг. Сомронгсен посетил некто Л. Жамм [772], который, по словам Э. Уормена, «оказался одним из самых наглых обманщиков, когда-либо развлекавшихся археологией» [1473], в статье французского археолога Ф. Фино он получил еще более суровую оценку [445]. Жамм заявил, будто открыл в этом месте много вытянутых погребений с бронзовыми изделиями, сосуды, каменные браслеты, тесла с плечиками, большое количество костей животных, в частности носорога. Жамм умер в конце прошлого века; в его коллекции в Нью-Йорке оказались только каменные тесла, браслеты и бусы; бронзы не было совсем. Можно было бы забыть этого фантазера и лжеца, если бы не одно обстоятельство: ему удалось убедить в подлинности своих находок выдающегося французского археолога Э. Картальяка, который в 1890 г. опубликовал многочисленные рисунки втульчатых топоров и наконечников копий, бронзовых колец Т-образного сечения, а также нож и колокол (оба с донгшонским спиральным орнаментом) и сообщил, что все эти предметы из Сомронгсена [207]. Никто не знает, где находятся эти вещи сейчас, но я лично склоняюсь к тому, что Жамм действительно открыл богатый могильник эпохи неолита и металла (даже если в целом его сообщение содержало явные преувеличения).

Другие кампучийские комплексы обнаружены на трех памятниках под открытым небом в районе Млупрей (на севере Кампучии) [879]. В этих комплексах предметы эпохи неолита и эпохи металла смешаны, а в отношении одного памятника (Ойак) есть непроверенные сведения о скелетах с бронзовыми браслетами и стеклянными бусами. Вообще же комплексы включали каменные тесла с плечиками и без черешка, сланцевые ножи, колотушку для изготовления тапы (предположительно), сланцевые и керамические браслеты (но затычек для мочек ушей, подобных тем, которые были найдены в Сомронгсене, не было), керамические пряслица; из бронзовых изделий — реберчатый серп, скошенные втульчатые топоры, браслеты. Были там также железное долото и железный браслет, керамика, лепная и сделанная на гончарном круге, с разнообразным шнуровым и резным орнаментом, который сближает ее с находками из Сомронгсена. Однако ценность этих памятников ограниченна ввиду того, что неизвестен контекст находок.

О происхождении стиля донгшон есть несколько гипотез, на первый взгляд противоречащих друг другу, но, если рассматривать их в комплексе, можно, видимо, приблизиться к истине. Очевидны параллели с искусством Чу в Китае, но они касаются лишь мотивов стиля. Барабаны донгшонского типа не встречаются севернее провинции Юньнань, формы большинства донгшонских изделий — некитайские. Китайское влияние на формирование донгшонской культуры несколько лет назад было поставлено под сомнение Р. Хайне-Гельдерном [691], который считал, что эта культура восходит к европейскому гальштатту или кавказскому железному веку путем прямой миграции из Европы или Западной Азии в Юньнань около 800 г. до н. э.; эта точка зрения может показаться чрезмерно гипотетичной, но действительно существует значительное сходство, в том числе такое важное, как техника литья по восковой модели; было бы разумно допустить хотя бы ограниченную культурную диффузию как с Запада, так и из Китая. Однако по мере накопления археологических данных начинает распространяться мнение, что донгшон — преимущественно местная культура, возможно имеющая вьетнамское происхождение. Эту точку зрения подтверждает полученная недавно радиоуглеродная датировка втульчатых медных топоров со скошенным лезвием со стоянки Хаймэнькоу в Юньнани — около 1300 г. до н. э. Более того, в поселках в долине Красной реки, датируемых предположительно II тысячелетием до н. э., были обнаружены данные, свидетельствующие о металлургии бронзы [1027]. Поселки с металлом на севере Вьетнама датируются радиоуглеродным методом 1400 г. до н. э. К 1000 г. до н. э. втульчатые топоры, наконечники копий, башмаковидные топоры, серпы и рыболовные крючки производились в таких поселках, как Донгдау и Гомун (около Ханоя); вьетнамские археологи категорически опровергают любые предположения о внешних влияниях с запада или из Китая.

Подводя итоги, отметим, что стиль донгшон, видимо, распространялся из ареала культуры донгшон в северной части Вьетнама. Неизвестно, как распространились барабаны — путем обмена из немногих мест производства или они производились в различных районах. Но поскольку большинство барабанов сделано из бронзы с высоким содержанием свинца, можно думать, что их производство ограничено небольшим кругом мастерских во Вьетнаме. Это подтверждается и однородностью декора. Металлургия бронзы, несомненно, существовала и в других районах Юго-Восточной Азии (вне Китая), но, видимо, ограничивалась производством более простых орудий и украшений.

Кто пользовался бронзовыми барабанами? Немаловажным представляется то обстоятельство, что на севере Вьетнама с 257 г. до н. э. до установления китайского господства в 111 г. до н. э. сменилось два царства. Династия Тхук (257–208 гг. до н. э.) и династия Чьеу (208–111 гг. до н. э.) были основаны военачальниками китайского происхождения, которые, вероятно, стремились организовать правление по китайскому образцу, так что не приходится искать, откуда пошло покровительство искусным ремесленникам. Прямых данных, подтверждающих эту точку зрения, нет, но она представляется вероятной в свете письменных свидетельств о развитии на севере Вьетнама в правление династии Тхук городов, правда в ограниченных масштабах. Китайские хроники сообщают, что родоначальник этой династии основал в 258 г. до н. э. царское поселение в Колоа, в 15 км к северу от современного Ханоя [120, с. 247]. Сохранились остатки этого поселения в виде тройного укрепленного городища: наружный земляной вал огораживает неправильный овал площадью 2800×2000 м, внутри которого находится ограда меньшею диаметра, а внутри последней — укрепление с прямоугольным дворцом. Раскопок там не велось, и нет уверенности, что этот памятник принадлежит культуре донгшон; однако Л. Безасье считает, что оборонительные сооружения были заложены в III в. до н. э. [120, с. 247]. Это городище — единственное свидетельство урбанизации в эпоху донгшон, и оно, несомненно, заслуживает тщательного изучения[99].

Традиция кувшинных погребений эпохи металла в южной части Вьетнама и в Лаосе

В Индокитае немногочисленные памятники эпохи металла объединяются но способу погребения кремированных или предварительно очищенных костей в кувшинах (остеологический материал сохраняется плохо). Эти редкие памятники — первые свидетельства обычая кувшинных погребений в материковой части Юго-Восточной Азии, хотя такая традиция существовала намного раньше на Калимантане