КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 474838 томов
Объем библиотеки - 700 Гб.
Всего авторов - 221209
Пользователей - 102862

Последние комментарии


Впечатления

a3flex про Сёмин: История России: учебник (Учебники и пособия ВУЗов)

Класс! Я думал авторов расстреляют, а им позволили преподавать))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про Рокоссовский: Солдатский долг (Биографии и Мемуары)

Книгу, правда, не читал, а слушал :), но...

Порадовало, что маршал ни разу не ездил на Малую землю посоветоваться о том, как проводить ту или иную операцию, с полковником Брежневым... Да и Хрущев упомянут только один раз.

Зато постоянно прорывались его нестыковки с Жуковым. Рокоссовский корректен, но мы-то привыкли читать (и слушать :)) меж строк. Особенно грустно было ему, как я понимаю, отдавать в конце войны I Белорусский и взятие Берлина...

Рейтинг: +4 ( 5 за, 1 против).
Serg55 про Генералов: Пиратский остров (СИ) (Фэнтези: прочее)

надеюсь на продолжение

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
max_try про Кронос: Лэрн. На улицах (Фэнтези: прочее)

феерическая блевотина

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Ордынец про Новицкий: Научный маг (Боевая фантастика)

детский сад младщая группа. с трудом осилил десяток страниц

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Генералов: Адъютант (Фэнтези: прочее)

начало как-то не внятное, потом довольно интересно.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Сёмин: История России: учебник (Учебники и пособия ВУЗов)

Качество djvu плохое из-за отвратительного качества исходника. Сделал все, что мог.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).

Ключ Лжеца (ЛП) [Марк Лоуренс] (fb2) читать онлайн

- Ключ Лжеца (ЛП) (а.с. Война Красной королевы -2) 1.98 Мб, 525с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Марк Лоуренс

Настройки текста:



Марк Лоуренс

Ключ Лжеца

Война Красной королевы – 2
Предисловие автора

Для тех, кому пришлось ждать эту книгу целый год[1], расскажу краткое содержание первой книги, "Принц Шутов", чтобы освежить ваши воспоминания, и не заставлять персонажей пересказывать друг другу то, что они уже и так знают.

Здесь я приведу лишь то, что существенно для последующей истории.

1.Ялан Кендет (внук Красной Королевы) и Снорри вер Снагасон (очень крупный викинг) отправляются из Красной Марки (северная Италия) в Суровые Льды (север Норвегии), связанные заклинанием, из-за которого один из них стал присягнувшим свету, а другой – присягнувшим тьме.

2.Ялан теперь присягнувший тьме, и каждый день на закате его навещает дух женского пола по имени Аслауг.

3.Снорри теперь присягнувший свету, и на рассвете его посещает дух мужского пола по имени Баракель.

4.Они путешествовали в Чёрный форт, чтобы спасти жену и выжившего ребёнка Снорри от Свена Сломай Весло и других подручных Мёртвого Короля, включая некромантов, нерождённых и Эдриса Дина. Спасти их не удалось. Семья Снорри не выжила.

5.Ялан, Снорри и Туттугу – толстый и слегка застенчивый викинг – единственные пережили путешествие в Чёрный форт. Они вернулись в портовый город Тронд и провели там зиму.

6.У Снорри теперь есть ключ Локи – волшебный ключ, который может открыть любой замок. Этот ключ очень нужен Мёртвому Королю.

7.Из их врагов выжили, возможно, Эдрис Дин и некоторое количество хардассцев ("красных викингов"), а также горстка некромантов с Затонувших Островов.

8.Бабушка Ялана, Красная Королева, остаётся в Красной Марке со своей старшей сестрой, известной как Молчаливая Сестра, и уродливым старшим братом Гариусом. Это заклинание Молчаливой Сестры сковало Снорри и Ялана.

9.Несколько могущественных людей используют магию, чтобы манипулировать событиями в Разрушенной Империи, и часто стоят за многими из сотни тронов. Мёртвый Король, Синяя Госпожа, ледяная ведьма Скилфа и повелитель снов Сейджес – четверо из таких людей. Ялан на своём пути в Чёрный форт встречал Скилфу и Сейджеса. Мёртвый Король несколько раз предпринимал попытки убить Ялана и Снорри. Синяя Госпожа вовлечена в некую длительную тайную войну против Красной Королевы, и, похоже, именно она направляет Мёртвого Короля, хотя тот, возможно, об этом не подозревает.


Пролог


Два человека в комнате с множеством дверей. Один высокий в халате, суровый, отмеченный жестокостью и интеллектом. Другой ниже, очень тощий. На его голове копна волос, словно от удивления вставших дыбом, а его одежда – меняющийся шутовской наряд, настолько пёстрый, что режет глаз.

Коротышка смеётся, и этот многогранный звук с одинаковым успехом может как убить птиц в полёте, так и заставить распуститься сухую ветку.

– Я призвал тебя! – Высокий мужчина стискивает зубы так, словно всё ещё старается удержать второго на месте, хотя руки прижимает к бокам.

– Отличный фокус, Келем.

– Ты меня знаешь?

– Я всех знаю. – Короткая ухмылка. – Ты маг дверей.

– А ты?

– Икол. – Его наряд меняется, лохмотья с жёлтыми квадратами на синем фоне сменяют алые геральдические лилии на сером. – Олик. – Он улыбается улыбкой, которая слепит и режет. – Локи, коли тебе так угодно.

– Локи, ты бог? – В Келеме ни капли юмора, только властность. Властность и огромная, жуткая сосредоточенность в каменно-серых глазах.

– Нет. – Локи поворачивается, глядя на двери. – Но я известный лжец.

– Я призывал самого могущественного…

– Не всегда получаешь то, что хочешь. – Он почти напевает. – Но иногда получаешь то, что нужно[2]. Ты получил меня.

– Ты бог?

– Боги скучные. Я стоял перед троном. Там сидит старый одноглазый Вотан, с воронами, которые шепчут ему в оба уха. – Локи улыбается. – Вечно эти вороны. Забавно, как так выходит.

– Мне нужно…

– Люди не знают, что им нужно. Они едва знают, чего хотят. Вотан, отец бурь, бог богов, суровый и мудрый. Но в основном суровый. Тебе бы он понравился. И наблюдает – вечно наблюдает – о, чего он только не видел! – Локи поворачивается и окидывает взглядом комнату. – Я же всего лишь шут в зале, где был создан мир. Я проказничаю, шучу, отмачиваю выходки. Я не очень важная фигура. Но представь… если бы это я дёргал за струны и заставлял богов плясать. Что если в основе, если копнуть достаточно глубоко, если вскрыть всю правду… что если в сердце всего… была ложь. Как червь в центре яблока, свернувшийся, словно Уроборос. В точности, как тайна человека, свернувшись, прячется в центре каждой твоей частички, какой бы тонкий кусок ни отрезать? Вот бы весёлая вышла шутка?

Келем хмурится, слушая эту чушь, а потом, тряхнув головой, возвращается к своей цели.

– Я создал это место. Из своих неудач. – Он указывает на двери. Тринадцать дверей, идущих вплотную по каждой стене комнаты, в которой больше ничего нет. – Эти двери я не могу открыть. Можешь уйти отсюда, но ни одна дверь не откроется, пока все не будут отперты. Я сам так сделал. – В комнате горит единственная свеча, огонёк которой танцует, когда люди шевелятся. Их тени пляшут под её дудку.

– С чего бы мне захотелось уйти? – В руке Локи появляется серебряный кубок, доверху наполненный тёмно-красным, словно кровь, вином. Он делает глоток.

– Повелеваю именем двенадцати архангелов…

– Да-да. – Отмахивается Локи от заклятья. Вино темнеет, пока не становится настолько чёрным, что начинает притягивать взгляд и слепить. Настолько чёрным, что серебро тускнеет и разлагается. Настолько чёрным, что это уже ничто, отсутствие света. И внезапно становится ключом. Чёрным стеклянным ключом.

– Это…? – В голосе дверного мага слышится жажда. – Он откроет их?

– Надеюсь. – Локи крутит ключ в пальцах.

– Что это за ключ? Не Ахерона же? Взятый с небес, когда…

– Он мой. Я его сделал. Только что.

– Откуда ты знаешь, что он их откроет? – Келем взглядом окидывает комнату.

– Это хороший ключ. – Локи смотрит магу в глаза. – Это каждый ключ. Каждый ключ, что был и есть, каждый ключ, что будет, каждый ключ, что только может быть.

– Отдай его…

– И что в этом весёлого? – Локи подходит к ближайшей двери и прикладывает к ней палец. – Вот эта. – Все двери простые и деревянные, но когда он прикасается к этой двери, она становится блестящей и безупречной панелью из чёрного стекла. – Она хитрая. – Локи прикладывает ладонь к двери, и появляется колесо. Восьмиспицевое колесо из того же чёрного стекла выступает над поверхностью, и кажется, что, повернув его, можно отпереть и открыть дверь. Локи не прикасается к нему. Вместо этого он постукивает своим ключом по стене рядом с дверью, и вся комната преображается. Теперь это высокий свод со стенами из литого камня и громадной круглой дверью из серебристой стали в потолке. От панелей, встроенных в стены, исходит свет. Вперёд уходит коридор, который тянется дальше, чем хватает взгляда. Тринадцать арок из серебристой стали стоят по краям свода, каждая в футе от стены, каждая залита мерцающим светом, словно пляшущими на воде лунными бликами. За исключением одной арки перед Локи – эта чёрная, её кристаллическая поверхность расщепляет и поглощает свет. – Открой эту дверь, и миру конец.

Локи двигается дальше, прикасаясь по очереди к каждой двери.

– Келем, твоя смерть за одной из этих дверей.

Маг напрягается, а потом насмешливо говорит:

– Бог обманов, так…

– Не волнуйся. – Локи ухмыляется. – Её тебе не открыть.

– Отдай мне ключ. – Келем протягивает руку, но не делает ни шага в сторону гостя.

– А что насчёт этой двери? – Локи смотрит вверх на круг серебристой стали. – Ты пытался спрятать её от меня.

Келем ничего не говорит.

– Сколько поколений твои люди прожили здесь, в этих пещерах, прячась от мира?

– Это не пещеры! – Возмущается Келем. Он отдёргивает руку. – Мир отравлен. День Тысячи Солнц…

– …был двести лет назад. – Локи беспечно взмахивает ключом в сторону потолка. Громадная дверь скрежещет, потом качается на петлях, окатывая их фонтаном земли и пыли. Она толщиной в рост человека.

– Нет! – Келем падает на колени, закрывая голову руками. Пыль оседает вокруг него, делая из мага старика. Пол покрыт землёй с зеленью, в ней копошатся черви, носятся жуки, и высоко над ними, за длинной вертикальной шахтой полыхает круг голубого неба.

– Вот, я открыл тебе самую важную дверь. Выходи, возьми себе, что сможешь, пока всё не исчезло. С востока земли уже заново заселяют другие. – Локи оглядывается, словно в поисках выхода для себя. – Можешь меня не благодарить.

Келем поднимает голову и стирает грязь с красных слезящихся глаз.

– Отдай мне ключ. – Его голос хрипит.

– Тебе придётся поискать его.

– Я приказываю тебе… – Но ключ исчез, и Локи исчез. Остаётся только Келем. Келем и его неудачи.


ОДИН


Сверху сыпались лепестки, и отовсюду неслись восторженные крики. Верхом на восхитительном жеребце, во главе лучшего кавалерийского отряда Красной Марки, я ехал по улице Победы ко дворцу Красной Королевы. Прекрасные женщины старались выбраться из толпы и броситься на меня. Мужчины одобрительно кричали. Я взмахнул…

Тук. Тук. Тук.

Мой сон попытался встроить удары в свой сюжет. У меня отличное воображение, и какое-то время всё шло нормально. Я махал высокородным дамам, украшавшим собою балконы. Мужественно ухмыльнулся братьям, которые с кислыми рожами дулись на заднем…

Тук! Тук! Тук!

Высокие здания Вермильона начали осыпаться, толпа – редеть, а лица – размываться.

ТУК! ТУК! ТУК!

– Ох, чёрт. – Я открыл глаза и выкатился из мехового тепла в леденящий мрак. – И это они называют весной! – Дрожа от холода, я с трудом втиснулся в штаны и поспешил вниз по лестнице.

Помещение таверны усеивали пустые пивные кружки, пьяницы, опрокинутые лавки и перевёрнутые столы. Типичное утро в "Трёх Топорах". Когда я вошёл, Мэрес у очага обнюхивал кучку костей, виляя хвостом.

ТУК! ТУК…

– Ладно. Ладно! Я иду. – Прошлой ночью кто-то расколол мне череп камнем. Или же у меня было чертовское похмелье. Почему принц Красной Марки должен лично открывать парадную дверь? Будь я проклят, если понимал, но готов был сделать всё, чтобы остановить этот грохот, разрывавший мою бедную головушку.

Я пробирался через обломки, и как раз перешагивал через наполненный элем живот Эрика Тризуба, чтобы добраться до двери, когда она сотряслась от очередного удара.

– Да чёрт же дери! Я здесь! – Крикнул я как можно тише, стиснув зубы от боли за глазами. Пальцы нащупали щеколду и отодвинули её. – Что? – И я раскрыл дверь. – Что?

Возможно, будь я трезвее, и не будь мой разум настолько сонным, я бы решил, что лучше остаться в постели. Уж точно эта мысль пришла мне в голову, как только кулак попал мне точно по лицу. Я отшатнулся назад, проблеяв что-то, споткнулся об Эрика и плюхнулся на задницу, таращась на Астрид, стоявшую в дверном проходе и освещённую утренним светом, значительно более ярким, чем всё, на что бы мне сейчас хотелось смотреть.

– Сволочь! – Она стояла, уперев руки в бока. Хрупкий свет преломлялся вокруг неё, резал мне глаза, но в нём её золотые волосы выглядели чудесно, и ясно виднелись очертания идеальной фигуры, из-за которой я пялился на неё ещё в первый день в Тронде.

– Ч-что? – Я убрал ноги с толстого живота Эрика и отполз назад. На руке, которой я зажимал нос, осталась кровь. – Ангел, милая…

– Ублюдок! – Она пошла за мной, обхватив себя руками, и холод последовал за ней.

– Ну… – Я не мог поспорить с "ублюдком", разве что только формально. Вляпавшись рукой в лужу чего-то определённо неприятного, я быстро поднялся и вытер ладонь об Мэреса, который подошёл разнюхать, что к чему. Он по-прежнему вилял хвостом, несмотря на насилие, совершаемое над его хозяином.

– Ядвига вер Соррен? – Астрид убийственно смотрела на меня.

Я продолжал пятиться. Да, я на полфута выше неё ростом, но всё равно, она женщина высокая, и с сильной правой рукой.

– Ой, дорогая, ну не будешь же ты верить всем уличным сплетням. – Я поднял между нами табуретку. – Совершенно естественно, что ярл Соррен пригласил бы принца Красной Марки в свои залы, только узнав, что я в городе. Ядвига и я…

– Ядвига и ты что? – Она тоже схватилась за табурет.

– Уф, мы… ничего такого. – Я покрепче взялся за ножки табуретки. Если я их отпущу, то тем самым передам ей оружие. Даже в этом опасном положении меня посещали видения Ядвиги – черноволосой, очень красивой, с порочными глазами. В её невысоком, но манящем теле было всё, о чём только мог пожелать мужчина. – Нас всего лишь познакомили.

– Должно быть, это было довольно близкое знакомство, раз ярл Соррен созывает своих хускарлов, чтобы тебя привели на суд!

– Ох, чёрт. – Я выпустил табурет. Суд на севере часто означает, что тебе выломают рёбра из груди.

– Что за шум? – Сонный голос из-за моей спины.

Я повернулся и увидел Эдду, босиком стоявшую на лестнице. Она завернулась в наши постельные меха, и внизу под ними виднелись стройные ножки, а сверху – молочно-белые плечики, на которые спускались белые волосы.

Ошибкой было оборачиваться. Никогда не выпускай из вида потенциального противника. Особенно если только что передал ей оружие.


***

– Тихо! – К моей груди приложилась рука и опустила меня обратно на пол, который, судя по ощущениям, покрывал толстый слой грязи.

– Какого… – Я открыл глаза и обнаружил, что кто-то стоит надо мной, кто-то большой. – Ой! – Большой кто-то ткнул неловкими пальцами в очень болезненную точку над моей скулой.

– Просто убираю занозы. – Кто-то большой и толстый.

– Слезь с меня, Туттугу! – Я с трудом снова поднялся, на этот раз умудрившись сесть. – Что случилось?

– Ты получил табуреткой.

Я тихо застонал.

– Табуретки я не помню, я АА-Й! Какого чёрта? – Казалось, Туттугу щиплет и тыкает самую больную часть моего лица.

– Может, табуретку ты и не помнишь, но её части я вытаскиваю из твоей щеки, так что сиди спокойно. Не хотим же мы портить это красивое лицо, а?

Я изо всех сил постарался сидеть спокойно. Действительно, привлекательная внешность и титул – вот, по большей части, и всё, что у меня осталось, и я не собирался терять ни то, ни другое. Чтобы отвлечь разум от боли, я попытался вспомнить, как же так получились, что меня избили моей же мебелью. Бесполезно. Какое-то смутное воспоминание о пронзительных криках и воплях… кто-то пинал меня на полу… щёлочками прищуренных глаз я мельком видел, как две женщины уходят рука об руку – одна изящная, бледная, юная, а другая высокая, золотоволосая, лет тридцати. Ни одна не обернулась.

– Ну вот! Поднимайся. Сейчас лучше не сделать. – Туттугу потянул меня за руку, помогая мне подняться.

Я встал, покачиваясь и чувствуя тошноту. Голова раскалывалась – возможно, я до сих пор был немного пьян, и, сложно поверить, слегка возбуждён.

– Пойдём. Надо идти. – Туттугу потащил меня в сторону яркого света в дверях. Я попытался идти прямо, но это у меня не получилось.

– Куда? – Весна в Тронде суровей, чем середина зимы в Красной Марке, и у меня не было никакого желания выходить на улицу.

– В порт! – Туттугу казался встревоженным. – Мы можем успеть!

– Зачем? Успеть что? – Я не помнил, что было утром, зато помнил, что "встревоженный" – это обычное состояние Туттугу. Я вырвался из его рук. – Постель. Вот куда я собираюсь.

– Ну, если хочешь, чтобы там тебя нашли люди ярла Соррена…

– А какое мне дело до ярла Соррена… ох. – Я вспомнил Ядвигу. Вспомнил её на мехах в доме ярла, когда все остальные всё ещё веселились на свадебном пиру её сестры. Вспомнил её на моей накидке во время неосмотрительного свидания на улице. Спереди благодаря Ядвиге мне было тепло, но, чёрт возьми, как мёрзла задница! Я вспомнил её наверху в таверне, когда однажды ей удалось ускользнуть от телохранителей… Я ещё удивлялся, что тем днём от тряски не свалились все три топора с вывески над входом. – Дай мне минутку… две минутки! – Я вытянул руку, останавливая Туттугу, и бросился наверх.

Минутки в комнате оказалось вполне достаточно. Я топнул по неприколоченной половице, выгреб свои ценности, схватил одежду в охапку и спустился по лестнице прежде, чем Туттугу успел почесать подбородок.

– Почему в порт? – выпалил я. Быстрее было бы сбежать в холмы, а потом лодкой из Хьёрла во фьорд Айофля вдоль побережья. – В порту они станут искать в первую очередь! – Пока я буду там договариваться о проезде в Маладон или в Тертаны, люди ярла меня найдут.

Туттугу обошёл Флоки Ронгхельма, храпевшего возле стойки.

– Снорри уже там, готовится отплывать. – Он, кряхтя, согнулся за стойкой.

– Снорри? Отплывать? – Похоже, табурет отбил не только утренние воспоминания. – Почему? Куда он собрался?

Туттугу выпрямился, держа мой меч, который сильно запылился, пока лежал спрятанным за барной стойкой. Я не стал протягивать за ним руку. Прекрасно носить меч там, где никто не станет считать его приглашением к драке, но Тронд не из таких мест.

– Бери! – Туттугу протянул мне рукоять.

Я проигнорировал меч, напяливая одежду – грубую северную ткань, зудящую, но тёплую.

– С каких это пор у Снорри есть лодка? – Он продал "Икею" ради денег на экспедицию к Чёрному форту, уж это-то я помнил.

– Надо бы позвать сюда Астрид и посмотреть, не приведёт ли тебя в чувство ещё один удар табуреткой! – Туттугу швырнул меч передо мной, когда я уселся, чтобы натянуть сапоги.

– Астрид?.. Астрид! – Этот миг вернулся ко мне с кристальной ясностью: полуголая Эдда спускается по лестнице, Астрид смотрит. Прошло уже немало времени с тех пор, как в последний раз утро начиналось для меня настолько неудачно. Я никогда не планировал, чтобы они встретились в таких обстоятельствах, но Астрид не казалась мне ревнивицей. На самом деле я сомневался, что я единственный молодой человек, согревавший её постель, пока муж-торговец бороздил моря. В основном мы встречались в её доме на холме Аррлс, так что с Эддой не было необходимости скрываться. – Как Астрид вообще узнала про Ядвигу? – Но что ещё важнее – как она добралась до меня раньше хускарлов ярла Соррена, и сколько у меня ещё осталось времени?

Туттугу провёл рукой по лицу, которое было красным и потным, несмотря на весенний холод.

– Ядвиге удалось отправить посланника, пока её отец ярился и собирал людей. Парень примчался верхом из Сорренфаста и бросился расспрашивать, где живёт иностранный принц. Люди отправили его в дом Астрид. Мне это всё рассказал Олааф Рыборукий, когда я увидел, как Астрид мчится по дороге Карлов. Так что… – Он глубоко вздохнул. – Пойдём, потому что…

Но я уже поднялся, прошёл мимо него на колючий дневной морозец и захлюпал по подмёрзшей грязи, направляясь по улице к порту – верхушки мачт едва виднелись над домами. В высоте кружили чайки, сопровождая меня насмешливыми криками.


ДВА


Если и есть на свете то, что мне нравится меньше лодок, так это разъярённые отцы, жаждущие моей мучительной смерти. До порта я добрался, мучаясь оттого, что надел сапоги не на ту ногу, и что меч подвесил слишком низко, и он при каждом шаге норовил подставить мне подножку. Мне открылась привычная сцена: порт, в котором было полно народу, хотя рыбаки вышли в море несколькими часами ранее. На зимние месяцы гавань перекрывал лёд, и видимо поэтому норсийцы словно обезумели с приходом весны – сезона, который здесь отличался температурой чуть выше замерзания морской воды, а не цветами и пчёлами, как в более цивилизованных странах. На фоне яркого горизонта чернел лес мачт, длинные ладьи и торговые корабли викингов стояли здесь вместе с трёхмачтовыми торговыми судами из десятка южных государств. Повсюду суетились люди, загружая, разгружая и выполняя что-то замысловатое с верёвками. За ними торговки рыбой возились с сетями или разбирали блестящие горы вчерашнего улова, орудуя страшно острыми ножами.

– Я его не вижу. – Обычно Снорри легко отыскать в толпе: нужно просто посмотреть вверх.

– Там! – Туттугу потянул меня за руку, указывая на самую маленькую лодку у причала с самым крупным человеком на борту.

– Эта? Она мала даже для одного Снорри! – Но я всё равно поспешил за Туттугу. У поста начальника гавани начался какой-то переполох, и, могу поклясться, кто-то выкрикнул "Кендет!".

Я обогнал Туттугу и, с грохотом промчавшись по причалу, до маленькой лодочки Снорри добежал намного раньше. Снорри посмотрел на меня сквозь растрёпанную ветром копну чёрных волос. Отчётливо увидев в его взгляде недоверие, я шагнул назад.

– Что? – Я поднял ладони. Нужно всерьёз воспринимать любую враждебность от человека, который машет топором, как Снорри. – Что я такого сделал? – Правда, я припоминал что-то вроде перебранки, хотя казалось невероятным, что у меня хватило бы смелости возражать накачанному мышцами безумцу шести с половиной футов роста.

Снорри покачал головой и отвернулся, продолжая раскладывать припасы. Казалось, лодка доверху забита ими. И им.

– Ну правда! Меня по голове треснули! Что я такого сделал?

Сзади, фыркая, подбежал Туттугу – казалось, он хотел что-то сказать, но не мог, так как сильно запыхался.

Снорри фыркнул.

– Я отплываю, Ял. Тебе меня не отговорить. Просто посмотрим, кто сломается первым.

Туттугу положил руку мне на плечо и согнулся, насколько позволял его живот.

– Ял… – Что бы он ни собирался сказать, получались только хрипы и охи.

– Кто сломается первым? – Я начал припоминать. Безумный план Снорри. Его решимость отправиться на юг с ключом Локи… и моя решимость остаться в уютных "Трёх Топорах", наслаждаясь компанией, пока либо деньги не кончатся, либо погода не улучшится настолько, что можно будет спокойно добраться до континента. Аслауг была со мной согласна. Всякий раз на закате она поднималась из самых тёмных пределов моего разума и рассказывала, насколько безрассуден норсиец. Она даже убедила меня, что лучше всего будет разделиться со Снорри, освободив её и присягнувшего свету духа Баракеля, чтобы они могли вернуться в свои владения, унеся с собой последние следы магии Молчаливой Сестры.

– Ярл Сноррен. – Туттугу сделал глубокий вдох. – Люди ярла Сноррена! – Он ткнул пальцем назад, в сторону причала. – Вперёд! Быстро!

Снорри, поморщившись, выпрямился и хмуро посмотрел в сторону стены дока, где через толпу проталкивались хускарлы в кольчугах.

– Я не враждую с ярлом Снорреном.

– Ял враждует! – Туттугу сильно толкнул меня между лопаток. Мгновение я стоял, махая руками и стараясь удержать равновесие, потом сделал полшага вперёд, запнулся за проклятый меч и рухнул в лодку. Я врезался в Снорри, и оказалось, что это лишь чуть-чуть менее больно, чем удариться лицом в корпус корабля. Он поймал меня, чтобы я упал в воду на дне лодки, а не в морскую воду чуть левее.

– Какого чёрта? – Снорри ещё стоял, когда Туттугу начал с трудом спускаться в лодку.

– Я тоже еду, – сказал Туттугу.

Я лежал на боку в грязной ледяной воде на дне грязной ледяной лодки Снорри. Не лучшее время для раздумий, но я задумался о том, как же быстро произошло так, что из приятного тепла между стройных ног Эдды я очутился в неприятном холоде среди мокрых верёвок и воды на дне лодки. Схватившись за маленькую мачту, я сел, проклиная свою удачу. Когда я сделал вдох, то ещё подивился, что Туттугу спускается за нами.

– Вылезай! – Похоже, та же мысль пришла в голову и Снорри. – Тутт, ты уже наладил жизнь здесь.

И ты потопишь проклятую лодку! – Раз никто, видимо, не собирался делать ничего насчёт побега, я сам начал прилаживать вёсла. Но действительно – на юге Туттугу делать было нечего, и в Тронде он обустроился намного лучше, чем в прежней жизни викинга-налётчика.

Туттугу слез задом в лодку и, поворачиваясь, чуть не свалился.

– Тутт, что ты здесь делаешь? – Снорри вытянул руки, помогая ему удержаться, а я схватился за борта. – Останься. Пусть твоя женщина за тобой присмотрит. Тебе не понравится там, куда я еду.

Туттугу посмотрел на Снорри, они стояли неуютно близко.

– Мы, ундорет. – Вот и всё, что он сказал, но Снорри этого, видимо, хватило. В конце концов, они, скорее всего, были двумя последними выжившими из их народа. Последними кто остался из Уулискинда. Снорри поник, словно потерпел поражение, а потом двинулся назад и взялся за вёсла, оттолкнув меня на нос.

– Стой! – донеслись крики с причала, а вслед за ними грохот сапог. – Остановите лодку!

Туттугу отвязал верёвку, и Снорри опустил вёсла, плавно увозя нас прочь. Первый краснолицый хускарл ярла Соррена примчался к месту, где мы были пришвартованы, и зарычал, чтоб мы вернулись.

– Греби быстрее! – Я запаниковал, напуганный тем, что они могут прыгнуть за нами. Сердитые люди с острым железом часто производят на меня такой эффект.

Снорри засмеялся.

– У них нет доспехов для плавания. – Он оглянулся на них, и, повысив голос, прогремел, заглушая их протесты: – А если этот человек и впрямь бросит топор, который поднял, то я действительно вернусь, чтобы лично вернуть его.

Мужик продолжал держаться за свой топор.

– И катитесь к чёрту! – крикнул я, но не так громко, чтобы люди на причале меня не услышали. – Чума на ваш Норсхейм и на всех здешних женщин! – Я попытался встать и помахать им кулаком, но передумал, когда чуть не вывалился за борт. Тогда я тяжело осел, держась за больной нос. По крайней мере, наконец-то я ехал на юг, и эта мысль неожиданно сильно подняла мне настроение. Приплыву домой, меня встретят как героя, и женюсь на Лизе де Вир. Мысли о ней помогали мне идти в Суровых Льдах, и теперь, когда Тронд уменьшался вдали, она снова заполнила моё воображение.


***

Видимо, все эти месяцы, когда я изредка забредал в доки и сердито смотрел на корабли, сделали из меня моряка получше. Меня не вывернуло, пока мы не оказались далеко от порта, и я уже почти не различал выражений на лицах хускарлов.

– Ты только против ветра этого не делай, – сказал Снорри, не сбиваясь с ритма.

Я со стонами закончил и ответил:

– Я знаю, теперь. – Я вытер большую рвоты часть с лица. На завтрак у меня был только удар по носу, поэтому тошнило не так сильно.

– Они за нами погонятся? – спросил Туттугу.

Эйфория от того, что я избежал ужасной смерти, увяла так же быстро, как и расцвела, и мои яйца попытались втянуться в тело.

– Они же не… или..? – Я задумался, насколько быстро может грести Снорри. Определённо, под парусом нашей маленькой лодочке не обогнать длинную ладью ярла Соррена.

Снорри умудрился пожать плечами.

– Что ты такого сделал?

– Его дочь.

– Ядвигу? – Он покачал головой и рассмеялся. – За это Эрик Соррен гонялся за многими мужиками. Но в основном пока не убедится, что они удирают. Хотя, принц Красной Марки… ради принца он может проехать на милю дальше, а потом притащить тебя назад и связать тебе руки перед камнем Одина.

– О, Боже! – Ещё какая-то жуткая языческая пытка, о которой я не слышал. – Я же её едва коснулся. Клянусь. – Во мне начинала подниматься паника, вместе с очередной волной рвоты.

– Это означает "жениться", – сказал Снорри. – Связать руки. И, судя по тому, что я слышал, ты едва коснулся её неоднократно, и к тому же в медовом зале её отца.

Я пробулькал что-то с большим количеством гласных, перегнувшись через борт, и спросил, когда немного пришёл в себя:

– Так где наш корабль?

Снорри выглядел озадаченно.

– Ты в нём сидишь.

– Я имею в виду корабль нормальных размеров, который отвезёт нас на юг. – Осматривая волны, я не замечал ни следа более крупного судна, на встречу которому, как я предполагал, мы плыли.

Снорри поджал губы так, словно я оскорбил его мать.

– Ты в нём сидишь.

– Ой, да ладно… – Я запнулся под тяжестью его взгляда. – Серьёзно? Мы поплывём через море до самого Маладона на этой лодочке?

В качестве ответа Снорри осушил вёсла и начал готовить парус.

– Святый Боже. – Моя шея уже намокла от брызг. Я сел на носу лодки и посмотрел на сланцево-серое море с белыми пятнами в тех местах, где ветер рвал верхушки волн. Большую часть путешествия на север я провёл без сознания, и это было благословением. Возвращение придётся вынести без блаженства забвения.

– Ял, Снорри собирается заходить в порты вдоль берега, – крикнул Туттугу со своей кучи на корме. – Чтобы пересечь Карловы воды, мы отплывём из Кристиана. Только тогда мы потеряем землю из вида.

– Это большое утешение, Туттугу. Я всегда предпочитаю тонуть, видя землю.


***

Часы шли за часами, и норсийцы явно неплохо проводили время. Что до меня, то я оставался во власти страдания от похмелья, приправленного внушительной дозой табуретки-по-голове. Изредка я прикасался к носу, пытаясь убедиться, что удар Астрид его не сломал. Она мне нравилась, и меня печалило, что мы уже не приласкаем друг друга в постели её муженька. Я догадывался, что она игнорировала мои походы налево, пока могла считать себя центром и высшей точкой моих ухаживаний. А когда я стал волочиться за высокородной дочерью ярла, и делал это настолько публично – должно быть, этого её гордость уже вынести не могла. Я потёр челюсть и поморщился. Чёрт, я уже скучал по ней.

– Вот. – Снорри сунул мне помятую оловянную кружку.

– Ром? – Я поднял голову и покосился на содержимое. Я твёрдо верю в опохмел, а морские приключения, по моему опыту (в основном воображаемому), не обходятся без рома.

– Вода.

Я со вздохом распрямился. Солнце взобралось уже до своей высшей точки, бледный круг с трудом просвечивал через белую дымку облаков.

– Похоже, вовремя ты собрался в путь. Хотя и по ошибке. Но если бы ты не был готов отплыть, мне уже связали бы руки. Или чего похуже.

– Это серендипность.

– Серен-что-сь? – Я глотнул воды. Ну и гадость. Как в целом и вся вода.

– Счастливая случайность, – сказал Снорри.

– Уф. – Варвары должны знать своё место, а использование длинных слов под это не попадает. – Но всё равно, безумием было отплывать в начале года. Смотри! Повсюду до сих пор плавает лёд! – Я ткнул в сторону большой льдины, на которой вполне мог поместиться маленький домик. – Если мы врежемся в такую, от этой лодочки ничего не останется. – Я переполз назад, поближе к нему и к мачте.

– Тогда лучше не мешай мне править. – И словно в доказательство он швырнул нас влево, какой-то смертоносный кусок дерева пролетел в паре дюймов над моей головой, и парус повернулся.

– К чему такая спешка? – Теперь, когда пропал соблазн трёх восхитительных женщин, увлечённых моим внушительным обаянием, я с бо́льшей готовностью мог выслушивать доводы Снорри об оголтелом отъезде. Я мстительно решил использовать в разговоре слово "оголтело". – К чему вся эта оголтелость?

– Ял, мы это уже проходили. До конца! – Снорри стиснул зубы, его мышцы напряглись.

– Расскажи снова. В море такие вещи понятнее. – Под этим я подразумевал, что в прошлый раз не слушал, поскольку его слова казались мне просто десятком различных доводов, чтобы вырвать меня из тепла таверны и из рук Эдды. Я буду скучать по Эдде, она и правда милая девушка. А ещё – демон в мехах. На самом деле иногда мне казалось, что это я для неё – иностранная пассия, а не наоборот. Она никогда не заводила разговоров о знакомстве с родителями. Никогда не шептала своему принцу о свадьбе… Человек, который наслаждался бы чуть меньше меня, мог бы даже решить, что его гордость уязвлена. Северные обычаи очень странные. Я не жалуюсь… но они странные. Между этими тремя женщинами я провёл зиму в постоянном истощении. И без нависшей угрозы смерти, у меня, возможно, никогда не нашлось бы сил уехать. Так и прожил бы свою жизнь – уставшим, но счастливым трактирщиком в Тронде. – Расскажи ещё раз, и мы больше никогда не будем об этом говорить!

– Я говорил тебе сот…

Я наклонился сблевануть.

– Ладно! – Снорри поднял руку, останавливая меня. – Если это не даст тебе заблевать всю мою лодку. – На миг он наклонился за борт, направляя лодку своим весом, а потом сел обратно. – Туттугу! – Он приставил два пальца к глазам, показывая следить за льдинами. – Этот ключ. – Снорри похлопал по овечьей куртке над сердцем. – Нам он достался нелегко. – Туттугу фыркнул. Я едва не содрогнулся. У меня неплохо получалось забывать всё, случившееся между днём, когда мы покинули Тронд, направляясь в Чёрный форт, и нашим возвращением назад. К несчастью, пары намёков оказалось достаточно, чтобы воспоминания начали просачиваться через барьеры. В частности, меня снова начал преследовать скрежет железных петель, раздававшийся, когда дверь за дверью сдавались нерождённому капитану и тому проклятому ключу.

Снорри уставился на меня своим взглядом, со смесью честности и решимости, от которого хочешь присоединиться к нему в любом его безумном плане – всего на миг, пока в дело снова не вступит здравый смысл.

– Мёртвый Король захочет вернуть ключ. Другим он тоже нужен. Во льдах, зимой, в снегу мы были в безопасности… но как только гавань расчистилась, ключ нужно переместить. В Тронде его не уберечь.

Я покачал головой.

– Безопасность – это последнее, что у тебя на уме! Аслауг рассказала мне, что ты на самом деле собираешься сделать с ключом Локи. Все эти разговоры о том, чтобы привезти его обратно моей бабушке были чушью. – Снорри прищурился. В кои-то веки я от этого взгляда не запнулся. Измучившись за худший из дней и расхрабрившись от страданий путешествия, я продолжал бушевать, не обращая внимания на взгляды. – Ну! Разве это была не чушь?

– Красная Королева уничтожит ключ, – сказал Снорри.

– Отлично! – Я едва не кричал. – Это именно то, что она должна сделать!

Снорри взглянул на свои руки, лежавшие ладонями вверх на его коленях – большие, покрытые шрамами и мозолями. Ветер трепал его волосы, закрывая лицо.

– Я отыщу эту дверь.

– Боже! Этот ключ нельзя нести туда! – Если и правда была дверь в смерть, то никто в здравом уме не захочет оказаться перед ней. – Это утро меня научило, что нужно быть крайне осторожным с тем, какую дверь открываешь, и когда.

Снорри не ответил. Он продолжал молчать. Спокойно сидел. Долгое время не было слышно ничего, кроме хлопков паруса и плеска волн о корпус. Я знал, какие мысли носятся в его голове. Я не мог их озвучить, у меня бы во рту слишком пересохло. Я не мог их отрицать, хотя это было бы лишь эхом той боли, которую причинило бы такое отрицание ему.

– Я верну их. – Он посмотрел мне в глаза, и на миг я поверил, что он сможет. Его голос, и всё его тело сотрясалось от чувств, хотя непонятно было, насколько это печаль, а насколько гнев.

– Я найду эту дверь. Отопру её. И верну мою жену, моих детей и моего нерождённого сына.


ТРИ


– Ял? – Кто-то тряс меня за плечо. Я протянул руку, чтобы покрепче обнять Эдду, и обнаружил, что мои пальцы запутались в отвратительных рыжих зарослях просоленной и засаленной бороды Туттугу. Вся грустная история разом обрушилась на меня, и я издал стон, а потом застонал ещё сильнее от качки, поднимавшей и опускавшей нашу маленькую лодочку.

– Что? – Сон мне снился неважный, но всё же лучше, чем это.

Туттугу сунул мне полбуханки тёмного викингского хлеба, словно на корабле действительно возможно есть. Я отмахнулся. Если норсийские женщины были лучшим, что есть на крайнем севере, то их кухня считалась одной из худших. С рыбой они в основном справлялись неплохо: еда получалась простая и недорогая, хотя надо было следить, чтобы тебя не накормили сырой рыбой, или полутухлой, воняющей хуже мертвечины. Они называют это "деликатесы". Есть надо, когда пища на стадии между сырой и протухшей! Мясо – то мясо, которое способно цепляться за почти вертикальные поверхности севера – им можно было доверить приготовить на открытом огне. Всё остальное получалось ужасно. А что касается прочего съестного, норсийцы делали его почти несъедобным при помощи комбинации соли, маринада и сушёных гадостей. Китовое мясо они консервировали, пи́сая на него! По моей теории, за долгую историю набегов друг на друга они приучились делать свою еду настолько отвратительной, что никто в здравом уме не захотел бы её украсть. И таким образом гарантировали себе: что бы враги ни утащили – женщин, детей, коз, золото – по крайней мере, обед они оставят.

– Подплываем к Олаафхейму, – сказал Туттугу, снова пытаясь всучить мне мою порцию.

– Чё? – Я поднялся и посмотрел за нос лодки. Казавшаяся бесконечной неприветливая береговая линия мокрых чёрных утёсов, защищённых мокрыми чёрными скалами, сменилась устьем реки. По обе стороны взмывали крутые горы, но здесь река пробила долину, по краям которой можно было пасти скот, и оставила округлую пойму, где ютился маленький порт, выделявшийся на чёрном фоне.

– В море лучше не ночевать. – Туттугу помедлил, откусив хлеба в своей руке. – Особенно когда земля так близко. – Он глянул на запад, где солнце собиралось опуститься к горизонту. Быстрый взгляд, который он бросил на меня, прежде чем принялся есть, сказал мне, что он не хотел бы оставаться со мной в лодке, когда на закате явится Аслауг.

Снорри сменил курс в сторону устья реки, Хёнир, как он её назвал, и направил лодку против слабого течения в сторону гавани Олаафхейма.

– Ял, здесь одни рыбаки и налётчики. Клан Олааф, во главе которого стоят ярлы Харл и Кнутсон, братья-близнецы, сыновья Кнута Ледяного Грабителя. Это не Тронд. Люди здесь не настолько… космополитичны. Они скорее…

– Скорее расколют мне череп, если я гляну на них не так, – прервал я его. – Суть уловил. – Я поднял руку. – Обещаю не лезть в постель к дочерям ярлов. – Я даже говорил это всерьёз. Теперь, когда мы на самом деле отправились в путь, меня волновала перспектива вернуться в Красную Марку, снова быть принцем, снова предаваться свои развлечениям, веселиться со старыми знакомыми, и оставить все неприятности позади. А если планы Снорри ведут его другим путём, то нам остаётся лишь посмотреть, что будет. Как он раньше говорил, посмотрим, кто сломается первым. Узы, которые нас связывали, похоже, ослабли после событий в Чёрном форте. Мы уже могли разделяться на пять миль и даже больше, прежде чем начинались неудобства. И, как мы уже видели, если магия Молчаливой Сестры действительно уходила из нас, то эффект уже не был фатальным… если не считать других людей. Для критической ситуации совет Аслауг казался здравым. Пусть магия выйдет, пусть она и Баракель освободятся и вернутся в свои владения. Судя по последнему случаю, приятного будет мало, но это всё равно, что вырвать зуб – потом будет намного лучше. Впрочем, очевидно, я сделал бы всё, чтобы не вырывать конкретно этот зуб – если только для этого не пришлось бы долго и утомительно путешествовать в смертельной опасности со Снорри. По моему плану викинга надо было доставить в Вермильон и сделать так, чтобы бабушка приказала своей сестре снять наши узы как-нибудь помягче.

В гавань Олаафхейма мы прибыли, когда по воде к нам уже тянулись тени от кораблей на якоре. Снорри свернул парус, а Туттугу грёб к причалу. Рыбаки прерывали свои занятия, поставив корзины с хеком и треской, и таращились на нас. Торговки рыбой откладывали недоштопанные сети и толпились за спинами своих мужчин, глазея на новоприбывших. Норсийцы, занятые какими-то делами на ближайшей ладье из четырёх, высовывались за борт и кричали что-то на старом языке. Угрозы или приветствия, кто знает – викинги и самые тёплые пожелания могут прорычать таким тоном, что кажется, будто он обещает перерезать горло твоей матери.

Когда до причала оставался ярд, Снорри прыгнул с борта лодки на причал. Местные хлынули на скалу и немедленно его обступили. По множеству похлопываний по плечам и тону рычания я догадался, что у нас всё в порядке. Из-под некоторых бород изредка даже смешки доносились, что было непросто, поскольку члены клана Олааф отращивали на лицах самую впечатляющую растительность из всех, что я когда-либо видел. Многие культивировали такие лохматые взрывы, которые выглядели, словно обычные бороды после неожиданных и крайне поразительных новостей. Другие заплетали их в две, три, а то и в пять кос до пояса с железными колпачками на концах.

– Снорри. – Новоприбывший был ростом больше шести футов, шириной не меньше, к тому же толстый и с похожими на куски мяса руками. Сначала я подумал, что на нём весенняя шуба или что-то вроде шерстяной рубахи, но когда он подошёл к Снорри, стало очевидно, что это волосы на его груди просто не знают, когда остановиться.

– Боррис! – Снорри протолкался через остальных, чтобы пожать руку этому человеку. Они кратко поборолись, не уступая друг другу.

Туттугу закончил привязывать лодку, и местные, по двое на каждую его руку, втащили его на причал. Я быстро взобрался вслед за ним, не желая, чтобы и меня вытаскивали.

– Туттугу! – Снорри указал Боррису на него. – Ундорет. Мы, пожалуй, последние из нашего клана, он и я. – Он замолк, приглашая присутствующих уличить его во лжи, но никто не признался, что видел других выживших.

– Чума на всю Хардассу. – Боррис сплюнул на землю. – Будем убивать их, где встретим. И всех, кто якшается с Затонувшими Островами. – В ответ на это поднялись гул и крики. Многие плевали, произнося слово "некромант".

– Чума на всю Хардассу! – крикнул Снорри. – За это стоит выпить!

Крича и топая ногами, вся толпа направилась в сторону лачуг и усадеб, стоявших за рыболовными зданиями и сараями для лодок гавани. Снорри и Боррис шли впереди, положив руки друг другу на плечи и хохоча над какой-то шуткой. А меня, единственного принца из присутствующих, никто не представил, и я плёлся в хвосте, среди рыбаков, руки которых до сих пор были в чешуе от улова.

Пожалуй, у Тронда, как и у всех городов, есть свой особый запах, и вскоре его уже перестаёшь замечать. Подышав денёк в море воздухом Атлантидского океана, не испорченного ничем, кроме чуточки соли, я понял, что ближние снова могут раздражать мой нос. Олаафхейм вонял свежей рыбой, по́том, несвежей рыбой, сточными водами, тухлой рыбой и необработанными шкурами. И становилось только хуже по мере того, как мы медленно продвигались вглубь, через лабиринт низких лачуг из распиленных брёвен, с торфяными крышами. Перед каждой лачугой висели сети, а сзади были сложены укрытые дрова.

Большой зал Олаафхейма оказался меньше фойе во дворце моей бабушки. Это было наполовину деревянное строение, у которого была замазана грязью каждая щель или впадина, куда ветер мог сунуть свои пальцы. Дранка на крыше проредилась от зимних штормов.

Я пропустил вперёд себя толпу норсийцев и обернулся лицом к морю. На западе на ясном небе садилось алое солнце. Зима в Тронде была длинной и холодной. Да, я провёл в мехах на постели неблагоразумно много времени, но, по правде говоря, на севере большинство поступает так же. Ночь может длиться двадцать часов, и даже когда день, наконец, наступает, никогда не становится теплее уровня, который я называю "ну уж нахуй" – поскольку, стоит только открыть дверь, как твоё лицо тут же замерзает настолько, что становится больно говорить, и тогда ты мужественно произносишь: "ну уж нахуй", разворачиваешься и возвращаешься в постель. Зимой на севере нечем особо заняться, кроме как терпеть её. В самом разгаре сезона восход и рассвет настолько сближаются, что если бы мы со Снорри находились в одной комнате, то Аслауг и Баракель могли бы даже встретиться. Чуть дальше на север, и они наверняка бы встретились, поскольку там дни сокращаются совершенно, становясь одной сплошной ночью, которая длится неделями. Хотя вряд ли встречу Аслауг с Баракелем можно назвать хорошей затеей.

Я уже чувствовал, как Аслауг скребётся на задворках моего разума. Солнце ещё не коснулось воды, но море уже пылало кровавым светом, и я слышал её шаги. Я вспомнил, как темнели глаза Снорри, когда она его навещала. Даже его белки́ наполнялись тенью, и на пару минут становились настолько чёрными, что можно было принять их за дыры в какую-то бесконечную ночь, из которой польются кошмары, стоит только ему взглянуть в твою сторону. Впрочем, я считал это несовпадением характеров. Моё зрение, если уж на то пошло, прояснялось, когда она приходила. Во время каждого заката я старался остаться один, так что мы могли побыть наедине. Снорри называл её созданием лжи, соблазнительницей, чьи слова могут превратить нечто ужасное в такую мысль, которую любой разумный человек будет готов обдумать. Я же находил Аслауг весьма приятной, хотя, быть может, слегка неумеренной. И определённо она меньше меня заботилась о моей безопасности.

Когда Аслауг пришла впервые, я удивился, насколько она похожа на образ, нарисованный в моей голове историями Снорри. Я рассказал ей об этом, и она рассмеялась. Она сказала, что люди всегда видят то, что ожидают увидеть, но за этим скрывается более глубокая правда.

– Человеческие желания и страхи придают форму миру. Это война надежды с ужасом, ведущаяся на основании, которое сам человек сделал податливым, хотя давно забыл, как. Все люди, и все людские творения стоят на глиняных ногах, ожидая, что их создадут и изменят. Страх выковывает из них монстров тёмных недр каждой души, жаждущих разорвать мир на части. – Так она мне представилась.

– Принц Ялан. – Аслауг шагнула из теней зала. Тени держались за неё, словно тёмная паутина, не желая отпускать. Она высвободилась, как только солнце поцеловало горизонт. Никто не принял бы её за человека, но она носила женскую фигуру, и делала это отлично. Её кожа была цвета кости, но настолько пропитанной чернилами, что они проникли в каждую пору, подчёркивая текстуру и собираясь чернотой в каждой впадинке. Она смотрела на меня глазами, в которых не было цвета – только страсти. Узкое изящное лицо обрамляли маслянисто-тёмные волосы, ниспадавшие неестественными завитками и локонами. В её красоте было что-то от богомола, и что-то от бесчеловечности греческих скульптур. Но, будь то маска или нет, со мной это срабатывало. В вопросах плоти меня увлечь легко.

– Ялан, – снова сказала она, обходя меня. Вместо платья она носила обрывки тьмы.

Я не ответил, и не повернулся за ней. Жители деревни всё ещё подходили, крики и смех изнутри усиливались с каждой минутой. Никто из них не видел Аслауг, но если они заметят, что я кручусь и разговариваю с пустотой, то ничего хорошего не выйдет. Северяне суеверный народ, и, откровенно говоря, после всего, что я видел за последние несколько месяцев, они в этом правы. Но у их подозрений часто есть острый конец, и мне не хотелось, чтобы меня им проткнули.

– Что ты делаешь здесь, в диких землях, вместе со всеми этими крестьянами? – Аслауг снова появилась слева от меня, поднеся губы к моему уху. – И почему, – её тон стал резче, глаза прищурились, – здесь этот присягнувший свету? Я чую его. Он же собирался уезжать… – Она наклонила голову. – Ялан? Ты отправился с ним? Увязался, словно пёс на привязи? Ялан, мы же говорили об этом. Ты принц, человек королевской крови, претендент на престол Красной Марки.

– Я еду домой, – прошептал я, едва шевельнув губами.

– Оставив красоток позади? – Когда дело доходило до женщин, в её голосе всегда появлялась нотка неодобрения. Она явно из ревнивиц.

– Я решил, что время пришло. Они уже становились назойливыми. – Я потёр голову, сомневаясь, все ли занозы вытащил Туттугу.

– Оно и к лучшему. В Красной Марке мы начнём расчищать тебе путь к успеху. – Её лицо осветила улыбка, небо за её спиной стало алым в предсмертных муках солнца.

– Ну… – Мои губы скривились, эхом повторяя её выражение. – Я не люблю убийства. Но если все мои кузены скопом свалятся с обрыва, я хуже спать не стану. – Я давно понял, что есть смысл ей подыгрывать. Но, хотя я бы порадовался любому несчастью, какое судьба сбросила бы на кузенов, особенно на трёх или четырёх из них – мне никогда не нравились смертельные игры с ножом и ядом, в которые играли при некоторых дворах. Моё же ви́дение славного пути к престолу включало в себя подхалимаж и фаворитизм, смазанные байками о героизме и рассказами о гениальности. Мне нужно было всего лишь стать любимчиком моей бабушки и нечестным путём пробраться на место наследника – а дальше останется лишь подождать, когда старуху своевременно хватит удар, и наступит моё царство удовольствия!

– Ялан, ты в курсе, что Снорри планирует тебя уничтожить? – Она коснулась моей руки. Прикосновение холодное, но в то же время возбуждающее, наполненное всеми восхитительными возможностями, которые скрывает ночь. – Ты же знаешь, Баракель инструктирует его. То же самое он говорил тебе, когда я была внутри Снорри.

– Я верю Снорри. – Если бы он хотел меня убить, то мог бы сделать это уже множество раз.

– И сколько ещё, принц Ялан? Сколько ещё ты будешь ему верить? – Её губы сомкнулись рядом с моими, последние лучи заката окружили её голову ореолом. – Не верь свету, принц Ялан. Звёзды красивы, зато пространство между ними бесконечно и черно́ от обещаний. – Я почти слышал, как за спиной её тень смешивается с моей, как шелестят одна об другую сухие паучьи лапы. – Если Снорри вернётся в Вермильон с твоим телом и правильной историей, то заслужит благодарность во многих кругах, по многим причинам.

– Доброй ночи, Аслауг. – Я сжал, что было возможно, и умудрился не содрогнуться. В последние мгновения перед темнотой она всегда была меньше всего похожа на человека, словно её сущность задерживалась на один удар сердца дольше маски.

– Наблюдай за ним! – И тени затянули её, став сплошным мраком, который вскоре превратится в ночь.

Я повернулся и последовал за местными в их "большой" зал. Мгновения с Аслауг всегда делали меня менее терпимым к потным крестьянам и к их грубым мелким жизням. А за Снорри, пожалуй, и впрямь стоило понаблюдать. В конце концов, он едва не бросил меня, когда мне больше всего нужна была помощь. Ещё день, и я познал бы все ужасы связывания рук, или ещё более жестоких форм правосудия викингов.


ЧЕТЫРЕ


Медовый зал разделяли три длинных стола, за которыми сидели мужчины и женщины, поднимавшие пенные рога и пивные кружки. Дети, которым было не больше восьми-девяти лет, бегали туда-сюда с кувшинами, наполняя их из четырёх огромных бочек и не давая пересыхать сосудам в руках пирующих. В камине рычал огромный костёр, перед которым на вертелах жарилась рыба. По краям комнаты лаяли гончие, иногда осмеливаясь промчаться под столами, если что-то упадёт. Понадобилось время, чтобы привыкнуть к жаре, рёву и вони этого места после морозного весеннего вечера. Я проложил курс в заднюю часть зала, стараясь держаться подальше от собак. Животные обычно хорошо оценивают характер: я им не нравлюсь. За исключением лошадей, которые по непонятным мне причинам меня любят. Возможно, эта связь происходит от нашего общего интереса: нам нравится убегать.

Снорри и Боррис сидели близко к огню, а по обе стороны от них располагались воины Олаафхейма. Похоже, большинство в этой компании принесли с собой на вечернюю пьянку топоры, так разложив их на столах, что даже поставить кружку было непростой задачей. Когда я подошёл, Снорри повернулся и прогремел, чтобы мне освободили место. Некоторые в ответ заворчали, но быстро успокоились, услышав слово "берсерк". Я втиснулся на узкую отполированную задницами скамью, пытаясь не показывать, как мне неприятно сидеть в такой тесноте, среди волосатых бандитов. Моя терпимость к такой фамильярности увеличилась за время, пока я был владельцем и управляющим "Трёх Топоров"… ну, на самом деле я платил Эйольф за работу в баре, а Хельге и Гудрун за обслуживание столов… но всё же мысленно я был там. В любом случае, хоть моя терпимость и увеличилась, но она по-прежнему оставалась недостаточно высокой. К тому же в Тронде качество бородатых варваров с топорами намного выше. Впрочем, столкнувшись с таким положением – не говоря уже о столе, заваленном топорами – я делал ровно то, что делал бы любой человек, желающий остаться с тем же числом рук и ног, с каким и вошёл. Ухмылялся, словно идиот, и терпел.

Я дотянулся до бутыли, наполненной до краёв, которую мне принёс светловолосый босой ребёнок, и решил напиться. Это помогло бы мне не влезать в неприятности, да и возможность провести всё путешествие до континента в состоянии опьянения казалась заманчивой. Лишь одна тревога останавливала мою руку. Хоть и больно было это признавать, но кровь моей бабушки действительно во мне проявлялась. Снорри и Туттугу уже упоминали нашим хозяевам о моей… нестабильности. Посреди севера, где нужно сражаться с троллями, быть берсерком – хорошее дело. Но любой здравомыслящий человек скажет, насколько это неудобно. Я всегда благоразумно опасался сражений. Поэтому меня не очень-то радовало открытие, что я превращаюсь в безумного маньяка, стоит толкнуть меня слишком сильно, и бросаюсь, сломя голову, в самую гущу сражения. Главное преимущество мудрого человека – знать идеальное время, когда пора удирать. А эта стратегия выживания несколько ослабляется склонностью пускать пену изо рта, отбрасывая всякий страх. Страх – ценное качество, это концентрированный здравый смысл в чистейшем виде. И нет ничего хорошего, когда его не хватает. К счастью, нужно довольно сильно толкать меня, чтобы выпустить наружу моего скрытого берсерка, и, насколько мне известно, такое случалось лишь дважды. Один раз на перевале Арал, и один раз в Чёрном форте. И прекрасно будет, если больше со мной такого не случится.

– … Скилфа… – говорил в рог с элем одноглазый человек напротив Снорри. Я уловил это слово, и этого было достаточно.

– Что? – Я залпом допил остатки эля и вытер пену с бороды – эту прекрасную светлую поросль я вырастил, чтобы соответствовать климату. – Снорри, я туда не вернусь, ни за что. – Я вспомнил ведьму в пещере, и её пластиковый легион повсюду вокруг. Она напугала меня до чёртиков. Меня до сих пор посещали кошмары.

– Расслабься. – Обаятельно улыбнулся мне Снорри. – Нам и не придётся.

Я и впрямь расслабился и осунулся, как только ушло не пойми откуда взявшееся напряжение.

– Слава Богу.

– Она всё ещё на зимних квартирах. В Берентоппене. Это гора огня и льда, не очень далеко от моря, и там будет наша последняя остановка перед тем, как мы покинем север. Потом останется всего несколько дней вдоль побережья, а там уже в Маладон, через открытое море.

– Чёрт, нет! – Меня пугала эта женщина, а не тоннели и статуи. Ладно, они тоже, но смысл был в том, что я никуда не пойду. – Мы направляемся на север. У Красной Королевы есть все нужные нам ответы.

Снорри покачал головой.

– Ял, у меня есть вопросы, которые не будут ждать. Вопросы, на которые нужно пролить немного северного света.

Я знал, о чём он хотел поговорить – об этой проклятой двери. Но если он принесёт ключ к Скилфе, она, возможно, его заберёт. Я ни на миг не сомневался, что она сможет. Но всё же, мне плевать, если она украдёт ключ. В любом случае, такая могущественная вещь будет в большей безопасности на хранении у старой ведьмы. Подальше оттуда, где я собирался находиться, и вне досягаемости Мёртвого Короля.

– Ладно. – Снова перебил я одноглазого воина. – Иди. Но я останусь на лодке!

Парень напротив Снорри посмотрел на меня своим холодным синим глазом. Вторая глазница была пуста, свет от огня падал на маленькие уродливые мышцы, которые подёргивались в тени углубления.

– Снорри, этот фит-фирар щас говорит от твоего имени?

Я знал, что это довольно серьёзное оскорбление. Викинги не могут придумать ничего хуже, чем обозвать тебя "сухопутным" – человеком, не знающим моря. В этом-то и проблема с деревеньками в заводях: все такие вспыльчивые. В любую минуту они готовы вскочить и выпустить тебе кишки. Разумеется, это гиперкомпенсация за жизнь в холодных лачугах на негостеприимном берегу. Дома я плюнул бы ему в глаза и позволил бы половине дворцовой стражи держать меня, пока вторая половина выпинывала бы его из города. Но проблема с таким другом, как Снорри, в том, что он принимает всё за чистую монету, и думает, будто я действительно хочу защищать свою честь. Зная Снорри, я не сомневался, что он будет стоять и хлопать, пока дикарь будет меня резать.

Этот мужик – кажется, Снорри называл его Гаути, – держал одну руку на топоре перед собой. Довольно небрежно, расставив пальцы, но не отводя от меня своего холодного глаза, в котором сложно было прочесть хоть что-то, кроме жажды убийства. Всё могло очень быстро обернуться очень скверно. Внезапно мною овладело желание отлить. Я улыбнулся отважной улыбкой Ялана, игнорируя чувство тошноты в животе, и вытащил кинжал – жуткую полосу чёрного железа. Это привлекло некоторое внимание, хотя и значительно меньшее, чем в любом другом месте, где мне приходилось видеть обнажённый клинок. По крайней мере, я с радостью заметил, как Гаути вздрогнул. Его пальцы почти сомкнулись на древке топора. В мою пользу было то, что я действительно выгляжу, как некий герой, который готов потребовать сатисфакции и обладает навыками, чтобы её добиться.

– Ял… – сказал Снорри, слегка нахмурившись, и глазами указал на восемь дюймов ножа в моей руке.

Я отодвинул несколько топоров и неожиданным движением развернул кинжал в руке, так, что кончик его завис в четверти дюйма над столом. И снова глаз Гаути дёрнулся. Я увидел, как Снорри тихо положил руку на обух топора этого мужика. Несколько воинов привстали, а потом снова уселись на свои места.

Огромное преимущество в моей карьере тайного труса – естественная способность легко лгать языком тела. Наполовину это… как там Снорри это назвал? Серендипность. Чистая случайность. Когда я пугаюсь, то сильно краснею, но в отношении здорового молодого человека, который на добрых два дюйма выше шести футов, это обычно принимают за гнев. И мои руки редко меня подводят. Внутри я могу дрожать от страха, но руки при этом не трясутся. И даже когда ужас настолько силён, что они всё-таки начинают дрожать, это тоже чаще всего принимают за ярость. Впрочем сейчас, когда я поднёс кончик ножа к столу, руки держались твёрдо и уверенно. Несколькими взмахами я грубо изобразил неправильную каплю с рогом наверху и выступом внизу.

– Чё это? – Спросил мужик напротив меня.

– Корова? – Очень пьяная женщина средних лет наклонилась через плечо Снорри.

– Люди клана Олааф, это Скоррон, страна моих врагов. Вот это – границы. А это… – Я чиркнул короткую линию на нижней части выступа, – Это перевал Арал, где я научил Скорронскую армию называть меня "дьяволом". – Я поднял голову и встретился с сердитым взглядом глаза Гаути. – И, обратите внимание, ни одна из этих границ не находится на побережье. Так что, если б я был человеком моря, то в моей стране это бы означало, что я никогда не смогу приблизиться к врагам. На самом деле, всякий раз, как я шёл бы под парусом, я бы от них убегал. – Я воткнул нож в самый центр Скоррона. – Там, откуда я, "сухопутные"– единственные мужчины, которые могут отправиться на войну. – Я позволил мальчишке заново наполнить мою кружку. – И мы знаем, что оскорбления, как кинжалы: важно, куда их направляешь, и где при этом стоишь. – Я закинул голову и осушил кружку.

Снорри ударил по столу, топоры подскочили, и раздался хохот. Гаути отклонился назад – рожа кислая, но гнев поутих. Эль снова потёк рекой. Принесли треску с какой-то солёной кашей и жуткими маленькими пирогами из водорослей, запечёнными почти до черноты. Мы ели. Лилось всё больше эля. Я обнаружил, что пьяно болтаю с седобородым мужиком, у которого за шрамами лица не было видно, о преимуществах ладей разных типов. Своё "экспертное" мнение на эту тему я по частям сложил во время бесчисленных пьяных разговоров вроде этого с завсегдатаями "Трёх Топоров". Больше эля – пролитого, разбрызганного, проглоченного. Думаю, мы договорились до узлов к тому времени, как я грациозно соскользнул со скамьи и решил остаться прямо там.


***

– Ядвига, – проворчал я, не до конца проснувшись. – Отстань, женщина.

Облизывание ненадолго прекратилось, а потом началось снова. Я смутно задумался о том, где нахожусь, и когда это язык Ядвиги стал таким длинным. И мокрым. И вонючим.

– Отвали! – Я ударил собаку. – Проклятая шавка. – Я поднялся на локте, по-прежнему полупьяный. Раскалённые угли раскрашивали зал кромками и тенями. Гончие сновали под столами в поисках объедков. Я различил на полу полдюжины храпящих пьяниц, лежавших там, где упали, и глубоко спящего Снорри, который растянулся на центральном столе, положив голову на сумку.

Я нетвёрдо поднялся, в животе урчало. В зале воняло так, словно если пописать здесь, то станет только лучше, но я всё же направился к главным дверям. Во мраке я мог попасть по спящему викингу, и от этого уже нелегко было бы отговориться.

Я добрался до двойных дверей и открыл левую створку. Петли заскрежетали так, что можно было разбудить мёртвых – но, видимо, больше никого, – и я вышел наружу. Передо мной клубился пар от дыхания, и залитая лунным светом площадь блестела от инея. Очередная прекрасная ночь весной на севере. Я шагнул влево и начал отвечать на зов природы.

За журчанием позаимствованного эля слышался плеск волн по стене гавани; за ним – шёпот прибоя, равнодушно хлюпавшего по далёкому берегу, спускавшемуся к реке; а за ним… тишина, от которой у меня встали дыбом волосы на затылке. Я навострил уши, и не услышал ничего, что подтвердило бы мою тревогу, но даже в моём нынешнем состоянии у меня оставался нюх на неприятности. После появления Аслауг казалось, сама ночь стала мне нашёптывать. Сегодня она помалкивала.

Я повернулся, начал завязывать шнурок ширинки, но обнаружил, что мне нужно снова отлить, и прямо сейчас. Ярдах в десяти от меня стоял самый большой волк из всех. В "Трёх Топорах" я слышал немало небылиц, и готов был поверить, что на севере водятся волки гораздо крупнее, чем на юге. Я даже видел лютоволка своими собственными глазами, хотя тот был набит и установлен в прихожей дворца удовольствий мадам Серин, на улице Магистров в Вермильоне. А тварь передо мной, наверное, была из рода Фенриса, о котором рассказывали в Тронде. Волк ростом с лошадь, а из-за косм ещё и шире неё. В его пасти в лунном свете блестели острые зубы.

Я стоял, как истукан, и на землю перед моими ногами по-прежнему текла струя. Зверь двинулся вперёд, не рыча, не крадучись – быстро и немного неловко. Мне не пришло в голову потянуться за мечом. В любом случае волк выглядел так, словно мог просто откусить любой клинок. Так что я просто стоял и делал лужу. Обычно я горжусь, что я из тех трусов, которые действуют мгновенно, и, когда надо, убегают, а не торчат на месте. Но на этот раз бремя ужаса оказалось слишком тяжёлым, чтобы с ним бегать.

Только когда громадный зверь пронёсся мимо меня, разломав двойные двери и помчавшись в большой зал, я смог прийти в себя и начал убегать. Я побежал, задержав дыхание от запаха мертвечины, который шёл от твари. Добежал до края площади, подгоняемый жуткими криками и воплями за спиной, а потом мой разум бросил якорь. Собаки из зала с визгом промчались мимо меня. Я остановился, тяжело дыша – в основном от страха, ведь пробежал-то немного, – и вытащил меч. Впереди в глухой ночи могло быть сколько угодно таких монстров. В конце концов, волки охотятся стаями. Хотел ли я оказаться один в темноте с друзьями зверя, или безопаснее всего будет зал, где Снорри и дюжина других викингов дерутся с единственным волком, которого я видел?

По всему Олаафхейму открывались двери, зажигались огни. Собаки, которых застали врасплох, теперь подавали голос, и отовсюду начали разноситься крики "К оружию!". Стиснув зубы, я развернулся, стараясь не торопиться. Изнутри доносились звуки, словно из ада: крики и ругательства людей, грохот, треск – но, на удивление, ни одного рыка или волчьего воя. Раньше я видел, как дерутся собаки, и это было довольно громко. А волки, похоже, прикусывали себе язык – да и человеку, несомненно, тоже, если выпадет такая возможность!

Когда я подошёл ближе к залу, какофония внутри несколько стихла, доносились лишь стоны, ворчание и скрежет когтей по камню. Я ещё замедлил шаг и двигался теперь еле-еле. Вообще, двигаться меня заставляли лишь звуки за моей спиной. Нельзя было, чтобы меня увидели стоящим, когда в нескольких ярдах умирают люди. Сердце колотилось, ноги почти не шевелились, но я добрался до двери и повернул голову так, чтобы заглянуть внутрь одним глазом.

Лежали перевёрнутые столы, короткий нестройный лес их ножек будто бы плясал в свете пламени. Люди, а точнее части людей, валялись на полу посреди тёмных луж и ещё более тёмных пятен. Сначала я не разглядел Фенриса. А потом, услышав натужный хрип, посмотрел на самую чёрную тень у стены зала. Зверь стоял, наклонившись, и пожирал что-то под собой. Из его бока торчали два топора, ещё один вонзился в спину. Я видел широко раскрытые огромные челюсти и ноги упиравшегося под мордой человека, покрытые чёрной слизью из крови и грязи. Каким-то образом я понял, кто попался в эту утробу.

– Снорри! – Крик вырвался из меня вопреки моей воле. Я прижал руку ко рту, чтобы оттуда не вылетело больше никакой глупости. Меньше всего мне хотелось, чтобы эта жуткая голова повернулась в мою сторону. К своему ужасу я обнаружил, что стою в дверях, освещённый лунным светом и перекрыв выход – хуже места и не придумаешь.

– К оружию!

– В зал! – крики доносились со всех сторон.

Я слышал за спиной топот множества ног. В ту сторону не убежать. Норсийцы подвесят труса за большие пальцы и будут отрезать нужные ему кусочки. Я быстро вошёл внутрь, чтобы не оставаться столь явной мишенью, и прижался к внутренней стене, стараясь не дышать. Викинги подбежали к дверям за моей спиной и стали всем скопом ломиться внутрь.

Я смотрел на волка и увидел руку, выглядевшую детской в сравнении с его размерами – она поднялась по дальней стороне головы зверя и хлопнула промеж его глаз. Светящаяся рука. Рука, которая становилась настолько сверкающей, что всё помещение осветилось, словно днём. Оказавшись на свету, я сделал то, что делает любой таракан, когда кто-то зажигает лампу на кухне: помчался в поисках укрытия и прыгнул в сторону части стола, лежавшей на боку между нами.

Свет становился всё более ярким, а я, наполовину ослепнув, запнулся за тело, перевалился через стол и, отчаянно пытаясь остаться на ногах, быстро пролетел несколько шагов. Мой протянутый меч вонзился во что-то мягкое, скрежетнул об кость, и, спустя мгновение, на меня обрушился громадный вес, скрыв всю иллюминацию. И всё остальное тоже.


ПЯТЬ


– … под ним! Понадобилось шесть мужиков, чтобы его вытащить! – Женский голос, с оттенками изумления.

Я почувствовал, что меня поднимают. И уносят.

– Осторожно!

– Тише…

Тёплая влажная ткань вытерла мой лоб. Я поуютнее устроился в чём-то мягком. Мир был где-то далеко, на приятном расстоянии от меня. Я дремал, и до меня доносились лишь обрывки разговоров.

Во сне прекрасным летним днём я бродил по пустому дворцу в Вермильоне, свет лился в высокие окна, выходившие на купавшиеся в солнечных лучах городские застройки.

… – по самую рукоять! Наверное, попал в сердце. – Мужской голос.

Я перемещался. Меня куда-то несли. Какое-то движение – нечто среднее между знакомым покачиванием лошади и отвратительной качкой на океанских волнах.

– … увидел друга.

– Я слышал, как он крикнул в дверях: "Снорри!" – он рычал, как викинг!

Мир приблизился. Мне этого не хотелось. Я был дома. Там тепло. Безопасно. Ну, безопаснее. А весь север мог предложить лишь мягкую посадку. Грудь у державшей меня женщины была гористая, как здешняя местность.

– … бросился прямо на него…

– … прыгнул!

Скрип двери. Сгребание углей.

– …берсерк…

Я отвернулся от залитого солнцем городского пейзажа к пустой дворцовой галерее, моментально ослепнув.

–… Фенрис.

Солнечные зайчики убирались с глаз долой, красные и зелёные пятна потускнели. И я увидел волка, прямо здесь, в зале дворца: разинутая пасть, белые клыки, алый язык, струйки слюны, жаркое дыхание.

– Ррррр! – Я дёрнулся вправо, и моя голова оторвалась от волосатой груди Борриса. Он вообще рубашку носит?

– Осторожней! – Толстые руки легко, словно ребёнка, уложили меня на кроватку, заправленную шкурами. Мы были в прокопчённой лачуге, побольше прочих. Вокруг нас со всех сторон толпились люди.

– Что? – Я всегда это спрашиваю, хотя, поразмыслив, редко хочу знать ответ.

– Спокойно! Он мёртв. – Боррис выпрямился. В круглый дом набились воины клана Олааф, а ещё почтенная женщина с толстыми светлыми косами, и несколько крупных женщин помоложе – предположительно жена и дочери.

– Снорри… – начал я, не сразу заметив, что тот лежит рядом без сознания, бледный даже для северянина. На нём виднелось несколько отвратительных порезов, один из которых пересекал старую рану на рёбрах, воспалённую и покрытую белой коростой. Но всё равно он выглядел намного лучше, чем должен выглядеть человек, которого погрыз волк Фенрис. На мраморной коже его плеч резко выделялись синие изображения молота с топором и чёрные руны – на миг они захватили моё внимание. – Как? – Я чувствовал, что не в силах произнести предложение, состоящее больше, чем из одного слова.

– Вколотил щит в пасть зверюге. Заклинил! – сказал Боррис.

– А потом ты его убил! – Это сказала одна из его дочерей, и её грудь была развита почти так же сильно, как и у него.

– Мы вытащили твой меч. – Сказал воин из толпы, почти с благоговением протягивая мне мой клинок рукоятью вперёд. – Нелегко было!

Вес упавшей твари вколотил в неё меч.

Я вспомнил, как широко пасть волка была разинута вокруг Снорри, и что зверь не жевал. Закрыв глаза, я увидел сияющую руку между глазами волка.

– Хочу посмотреть на тварь. – Я не хотел, но мне было нужно. К тому же, нечасто мне доводилось играть героя, и, скорее всего, это закончится, когда Снорри придёт в себя. С некоторым усилием мне удалось встать. Сложнее всего оказалось вдохнуть. Из-за волка рёбра с обеих сторон были в синяках. Повезло, что их не раздавило. – Чёрт! Где Туттугу?

– Я здесь! – Голос донёсся из-за нескольких широких спин. Люди расступились, и вперёд вышла половина народа Ундорет, ухмыляющаяся, с заплывшим глазом. – Ударило об стену.

– У тебя это входит в привычку. – Я удивился тому, как рад был увидеть его целым. – Пошли!

Боррис шёл впереди, люди по бокам от него несли тростниковые факелы. Я ковылял за ними, держась за рёбра и чертыхаясь. Площадь освещал пирамидальный костёр из высушенных брёвен, вокруг которого на соломенных тюфяках лежало множество раненых. Их раны обрабатывала древняя пара с длинными белыми волосами. За короткое время в зале я не подумал, что кто-то выжил, но раненые инстинктивно закатываются в любую щель или дыру, куда только возможно. На перевале Арал мы вытаскивали мертвецов из расщелин и лисьих нор, причём, некоторые умудрились залезть в них целиком, только сапоги торчали наружу.

Боррис провёл нас мимо раненых к дверям большого зала. На страже стоял коротышка с большой бородавкой на щеке, который всматривался в темноту, вцепившись в копьё.

– Он мёртвый! – первое, что он нам сказал. Коротышка выглядел растерянно и чесал свой большой железный шлем, словно мог таким образом унять зуд.

– Конечно, он мёртв! – сказал Боррис, проталкиваясь мимо него. – Принц-берсерк его убил!

– Конечно, он мёртв, – эхом отозвался я, проходя мимо коротышки, позволив себе каплю презрительности. Сложно сказать, почему тварюга решила упасть на меня именно в тот миг, но его вес вогнал мой меч ему по рукоять, а после такого не выживет даже волк размером с лошадь. Но всё равно, что-то меня тревожило. Что-то, связанное со светящимися руками Снорри…

– Яйца Одина! Ну он и воняет! – Сказал Боррис впереди.

Я вдохнул и понял, что волк, конечно же, вонял. Весь зал вонял адски, но, если честно, лишь немногим хуже круглого дома Борриса или всего Олаафхейма. Но мои наблюдения прервал приступ кашля, когда вонь достигла лёгких. Кашлять с отбитыми рёбрами больно, и это отвлекает от многого. Например, от необходимости стоять. К счастью, меня подхватил Туттугу.

Мы подошли, стараясь дышать не глубоко. Горели лампы, расставленные на центральном столе, который снова поставили на ножки. В горшках курился какой-то ладан, прорываясь сквозь вонь резким лавандовым ароматом.

Мертвецов разложили перед камином, привязав к ним части их тел. Среди них я увидел перекушенного пополам Гаути. Его глаз зажмурился от боли, пустая глазница таращилась на кровельные балки. Волк лежал там, где упал, кусая Снорри. Он растянулся на боку, лапы указывали в стену. Ужас, поразивший меня, когда я его впервые увидел, теперь вернулся с новой силой. Даже мёртвым Фенрис выглядел страшно.

По мере нашего приближения зловоние усиливалось.

– Он мёртвый, – сказал Боррис, направляясь в сторону морды.

– Ну, разумеется… – тут я запнулся. Тварь воняла мертвечиной. Шерсть отвалилась целыми кусками, и плоть под ней была серой. Местами там корчились разрезанные черви. Волк не просто был мёртв – он был мёртв уже давно.

– О́дин! – Выдохнул Боррис через прижатую ко рту ладонь. На этот раз, видимо, не нашлось никаких частей священной анатомии, которые можно было прибавить к ругательству. Я подошёл к нему и уставился на голову волка. Вернее сказать, к почерневшему черепу. Шерсти не было, кожа сморщилась, как от огня, а на кости, между глазницами, из которых сочился гной, виднелся выжженный отпечаток ладони.

– Мёртвый Король! – Я развернулся к двери, держа меч в руке.

– Чего? – Боррис не сдвинулся, всё ещё таращась на голову волка.

Я помедлил и указал на трупы. В этот миг здоровый глаз Гаути резко раскрылся. Если уж при жизни его взгляд был холоден, то после смерти в нём бушевали все зи́мы Суровых Льдов. Его руки вцепились в пол, и в том месте, где заканчивался торс, в красном месиве, свисавшем под грудной клеткой, начали дёргаться кусочки.

– Сжечь мертвецов! Расчленить их! – И я помчался, держась одной рукой за бок, каждый вздох отдавался болью.

– Ял, куда… – Туттугу попытался меня схватить, когда я пробегал мимо него.

– Снорри! Мёртвый Король отправил волка за Снорри! – Я протолкнулся мимо бородавчатого в дверях и выбежал в ночь.

Первым к дому Борриса не прибежал ни я с моими рёбрами, ни Туттугу с его полнотой. Кто-то пошустрее предупредил жену и дочерей. Местные уже прибывали для охраны, когда мы вбежали в главный вход. Снорри уже сидел, демонстрируя топологию голой груди и живота, накачанных мышцами. С ним возились дочери Борриса – одна зашивала порез на боку, а вторая прочищала рану под ключицей. Я вспомнил, как тяжело мне было вывести из строя единственный труп, когда я был присягнувшим свету и носил в себе Баракеля. Тогда, на горе за ЧамиНиксом, когда нас поймали люди Эдриса, я сжёг руки трупа, пытавшегося меня задушить. От этого напряжения я обессилел. Тот факт, что Снорри мог даже сидеть, после того, как сжёг всю голову гигантского мёртвого волка, столь же явно говорил о его внутренней силе, как и его мышцы говорили о силе внешней.

Снорри посмотрел на меня и устало ухмыльнулся. Я в разное время был и присягнувшим свету, и присягнувшим тьме, и могу сказать, что тёмная сторона легче. Сила, которую и я и Снорри использовали против живых мертвецов, была тем же исцелением, которым мы заживляли раны другим людям. Энергия берётся из того же источника, только эта сила, исцеляя мёртвую плоть, всего лишь выжигает из неё зло.

– Он пришёл за ключом.

– Наверняка умер во льдах и высвободился из-за оттепели. – Снорри поморщился, когда дочь, стоявшая на коленях, сделала очередной стежок. – Главный вопрос, как он узнал, где нас найти?

Хороший вопрос. Мне совсем не нравилась мысль, что любая мёртвая тварь может напасть на нас в любой точке нашего путешествия. Хороший вопрос, и ответа у меня не было. Я посмотрел на Туттугу, словно он мог знать.

– Уф. – Туттугу почесал подбородки. – Ну, нет большого секрета в том, что Снорри отправился из Тронда на юг. Это полгорода видело. – Туттугу не добавил "благодаря тебе", но этого и не требовалось. – А для трёх человек на маленькой лодке Олаафхейм – первое место, куда стоит зайти. С попутным ветром легко добраться за день. А если у него есть в городе агент с каким-нибудь заклинанием для связи… или, быть может, поблизости стоят лагерем некроманты. Мы же не знаем, сколько сбежало из Чёрного форта.

– Что ж, в этом есть смысл. – Это было намного лучше, чем думать, что Мёртвый Король просто в любое время знает, где нас найти. – Хм, наверное, нам лучше уехать сейчас.

– Сейчас? – Снорри нахмурился. – Нельзя плыть посреди ночи.

Я подошёл ближе, отметив пристальный интерес одной из дочерей.

– Снорри, я знаю, что тебя здесь любят. Но в большом зале куча мёртвых тел. И когда Боррис с друзьями закончат расчленять и сжигать своих друзей и родственников, они, возможно, додумаются спросить, почему это зло посетило их маленький городок. Вот просто насколько он хороший друг? А если они начнут задавать вопросы и захотят отвезти нас по реке к своим двум ярлам… или у тебя в высших сферах тоже есть друзья?

Снорри встал, возвышаясь над девушками, и надо мной, и начал натягивать куртку.

– Поехали. – Он подхватил свой топор и направился к двери.

Никто не стал нас останавливать, хотя у них оставалось много вопросов.

– Нам надо кое-что в лодке, – сказал я тем, кто встретился на пути в гавань. И это было почти правдой.

К тому времени, как мы добрались до моря, вокруг нас собралась немалая толпа, а их вопросы сливались в единый недовольный гомон. Туттугу держал тростниковый факел из круглого дома Борриса, освещая путь среди сложенных сетей и разбросанных ящиков. Множество местных, терявшихся в тенях повсюду, пристально за нами наблюдали. Какой-то мужик схватил меня, бормоча о том, что надо подождать Борриса. Я стряхнул его.

– Я посмотрю на носу! – мне понадобилось время, чтобы разобраться с терминологией, но с тех пор, как я научился отличать нос от кормы, я пользовался любой возможностью продемонстрировать свои познания. Я слез вниз, охнув от боли, из-за того, что пришлось поднимать руки над головой. Сверху доносился гул – люди говорили друг другу, что нас надо остановить.

– Должно быть, на корме… та… вещь, что нам нужна. – Туттугу кое-чему научился возле тролль-камня. Он прыгнул на другой конец лодки, вызвав сильную качку.

– Я сяду на вёсла, – сказал Снорри, спускаясь по ступеням. Да, склонности к жульничеству у него так и не появилось, что, после шести месяцев в моей компании, плохо говорит о моих способностях обучать.

Чтобы отвлечь людей на стене гавани от того факта, что мы шустро отгребаем в ночь, я поднял руку и произнёс прощальную королевскую речь:

– Прощайте, граждане Олаафхейма. Я всегда буду помнить ваш город, как… как… какое-то место, где я побывал.

Ну вот и всё. Снорри продолжал грести, а я снова впал в полупьяный ступор, которым наслаждался до того, как начались все ночные неприятности. Очередной город, битком набитый норсийцами, остался позади. Вскоре я буду бездельничать на южном солнышке. Почти наверняка женюсь на Лизе, и ещё до окончания лета начну тратить денежки её отца.

Спустя три часа мы плыли по серым морским просторам, а Норсхейм чернел тонкой полоской на востоке, не обещая ничего хорошего.

– Что ж, – сказал я. – По крайней мере, Мёртвый Король здесь до нас не доберётся.

Туттугу наклонился и посмотрел в тёмные волны.

– А мёртвые киты могут плавать? – спросил он.


ШЕСТЬ


Два дня спустя после спешного отплытия из Олаафхейма мы заходили в порт Хааргфьорда. Запасы еды уменьшились, и, хотя Снорри хотел избежать крупных городов, Хааргфьорд, похоже, оставался единственной возможностью.

Я похлопал по нашей сумке с провизией.

– Вроде как рано пополнять запасы, – сказал я, решив, что сумка скорее полная, чем пустая. – Давайте на этот раз поищем съестного получше. Нормальный хлеб. Сыр. Может, немного мёда.

Снорри покачал головой.

– Этого хватило бы только мне до Маладона. Я не рассчитывал, что придётся кормить Туттугу, или что ты будешь брать свои порции и выплёвывать их в море.


***

Мы пришвартовались в гавани, и Снорри усадил меня за столик в таверне у причала, которая оказалась такой примитивной, что у неё даже названия не было. Местные называли её таверной у причала, и, судя по вкусу пива, его здесь разводили с тем, что выгребали из трюмов кораблей. Но всё равно, я не из тех, кто жалуется, и не собирался отказываться от возможности посидеть в тёплом месте, которое не поднимается и опускается на волнах.

По правде говоря, я просидел там целый день, потягивая отвратительное пиво, очаровывая пару пухлых блондинок, обслуживавших столики, и сожрав почти целого жареного поросёнка. Сложно было ожидать, что он задержится внутри надолго, но к тому времени, как я это понял, я уже дошёл до такого количества выпитого эля, когда ты только моргнул, а солнце уже проскочило четверть своего пути по небу.

Туттугу присоединился ко мне ближе к вечеру, и выглядел встревоженным.

– Снорри исчез.

– Хитрый фокус! Жаль, что он меня этому не научил.

– Нет, я серьёзно. Нигде не могу его найти, а городок ведь небольшой.

Я изобразил, будто заглядываю под стол, не найдя ничего, кроме покрытых грязью половиц и множества обгрызенных крысами костей.

– Он взрослый парень. Не знаю никого, кто мог бы лучше о себе позаботиться.

– Он хочет открыть дверь смерти! – сказал Туттугу и взмахнул руками, демонстрируя, насколько это противоречит заботе о себе.

– Верно. – Я вручил Туттугу кость ноги, на которой ещё оставалась жареная свинина. – Посмотри вот с какой стороны. Если он уже потерпел неудачу, то избавил тебя от многомесячного путешествия. Ты сможешь отправиться в Тронд, а я подожду здесь корабля нормальных размеров, который заберёт меня на континент.

– Если не волнуешься о Снорри, то по крайней мере тебе стоит волноваться о ключе. – Туттугу сердито посмотрел на меня и оторвал зубами приличный кусок мяса от свиной ноги.

В ответ я поднял бровь, но рот Туттугу был набит, а я был слишком пьян, чтобы помнить свои вопросы.

– Туттугу, зачем тебе вообще всё это? – Я смочил элем заплетающийся язык. – Тебе-то зачем дверь в Ад? Собираешься пойти за ним, если он её найдёт?

Туттугу сглотнул.

– Не знаю. Если хватит храбрости, то да.

– Почему? Просто потому, что вы из одного клана? Вы жили на склонах одного фьорда? Что на всей земле заставит тебя…

– Я знал его жену. Знал его детей, Ял. Я качал их на колене. Они называли меня "дядя". Если человек может наплевать на такое, то он сможет наплевать на всё… и зачем тогда ему жить?

Я открыл рот, но даже пьяным не мог на это ответить. Так что я поднял кружку и ничего не сказал.


***

Туттугу остался, только чтобы прикончить мою еду и мой эль, а потом ушёл на поиски. Одна из девушек с пивом, Хегга, или быть может Хадда, принесла очередной кувшин, а дальше я заметил только как ночь сгустилась вокруг меня, и хозяин таверны начал громко говорить, что людям пора возвращаться по домам, или по крайней мере заплатить за место на его замечательных досках.

Я поднялся из-за стола и направился в уборную. Когда я вернулся, на моём месте сидел Снорри, нахмурив лоб и сердито выпятив челюсть.

– Снолли! – Я хотел спросить, где он был, но понял, что раз уж я не могу выговорить его имя, то лучше мне сесть. И я сел.

Вскоре с улицы вошёл Туттугу и, стоило ему нас увидеть, на его лице отразилось облегчение.

– Ты где был? – Словно мать, устраивающая нагоняй.

– Прямо здесь! Ой… – Я развернулся и с преувеличенной заботой посмотрел на Снорри.

– Искал мудрость, – сказал он, повернув в мою сторону прищуренные голубые глаза, и этот опасный взгляд меня немного протрезвил. – Нашёл врага.

– Ну, с ними проблем никогда не было, – сказал я. – Подожди немного, и они сами к тебе придут.

– Мудрость? – Туттугу пододвинул табурет. – Ты был у вёльвы? У которой? Я думал, мы направляемся к Скилфе в Берентоппен?

– Экатри. – Снорри налил себе моего эля. Туттугу и я ничего не сказали, только смотрели. – Она была ближе. – Снорри в тишине вывалил свою историю, и, плавая в море дешёвого пива, я видел, как она разворачивается передо мной.


***

Оставив меня в таверне у причала, Снорри прошёлся по списку продуктов с Туттугу.

– Тутт, ты всё понял? Мне надо повидаться со Стариком Хродсоном.

– С кем? – Туттугу оторвал взгляд от таблички, на которой Снорри нацарапал руны соли, сушёного мяса и других продуктов, и счётные отметки, для подведения итогов.

– Старик Хродсон, глава города!

– А-а. – Туттугу пожал плечами. – Я первый раз в Хааргфьорде. Иди, я торгуюсь не хуже прочих.

Снорри похлопал Туттугу по руке, и отвернулся, собираясь уйти.

– Конечно, даже тому, кто торгуется лучше всех, нужно хоть что-то, чем можно заплатить, – добавил Туттугу.

Снорри выловил из кармана зимней куртки тяжёлую монету и бросил Туттугу.

– Никогда не видел такой большой золотой монеты. – Туттугу поднёс её к лицу, почти к самому носу, а другую руку запустил в рыжую бороду. – Что это на ней? Колокол?

– Великий колокол Венеции. Говорят, бурной ночью в заливе Вздохов можно услышать, как он звонит, хоть и лежит на глубине в пятьдесят морских саженей. – Снорри нащупал в кармане другую монету. – Это флорин.

– Великий колокол чего? – Туттугу покрутил флорин в руке, заворожённый блеском.

– Венеции. Она затонула, как Атлантида и все города под Тихим морем. Была частью Флоренции. Там они чеканят эти монеты.

Туттугу поджал губы.

– Найду Яла, когда закончу. Если смогу унести всю сдачу, которую получу в обмен на эту красотку. Там и встретимся.

Снорри кивнул и пошёл прочь по крутой улочке, которая вела из доков в длинные залы на гребне над основным городом.

За годы войны и набегов Снорри понял, что факты важнее мнений, и научился, что истории, которые рассказывают люди, это одно, но если собираешься рисковать жизнями своих людей, лучше, чтобы истории подкреплялись доказательствами, которые видел собственными глазами – или глазами разведчика. А лучше нескольких разведчиков, поскольку попробуй показать что-то трём разным людям, и услышишь три разные истории, и, если повезёт, то правда будет где-то посередине. Он пойдёт к Скилфе и разыщет ледяную ведьму в огненной горе, но лучше вооружиться советом и из других источников, а не ждать, словно пустой сосуд, когда она наполнит тебя одним только своим мнением.

Старик Хродсон встретил Снорри на крыльце своего длинного зала, где он сидел на стуле из чёрного дуба с высокой спинкой, с резьбой, изображавшей асгардские символы. На колоннах, возвышавшихся за ним, стояли мрачные и бдительные боги. Над склонённой головой старца выглядывал Один, рядом с ним Фрейя, а по бокам Тор, Локи и Эгир. Остальные, вырезанные намного ниже, настолько истёрлись от прикосновений за многие годы, что могли оказаться любым богом, который только придёт на ум. Старик сидел, сгорбившись под весом парадной мантии. Костлявый, исхудавший, редкие белые волосы венчали голову в печёночных пятнах, над ним витал резкий запах болезни. Впрочем, глаза его блестели ярко.

– Снорри Снагасон. Я слышал, хардассцы покончили с ундорет. Нож в спину тёмной ночью? – Старик Хродсон неспешно отмерял слова, и возраст скрипел в каждом слоге. Рядом с ним на стуле поменьше сидел молодой Хродсон – среброволосый мужчина шестидесяти зим от роду. По бокам от них стояли почётные стражники в кольчугах и мехах, с длинными топорами на плечах. И в прошлый раз, как Снорри здесь был – наверное, лет пять назад, – Два Хродсона сидели здесь и смотрели на свой город и на серое море.

– Только двое выжило, – сказал Снорри. Я и Олаф Арнссон, известный как Туттугу.

Старший Хродсон наклонился вперёд и откашлялся тёмной мокротой, сплюнув её на доски.

– Тьфу на Хардассу. Пусть Один дарует тебе возмездие, а Тор – силы его осуществить.

Снорри ударил себя кулаком по груди, хотя эти слова его совсем не утешили. Да, Тор – бог силы и войны, а Один – бог мудрости. Но иногда Снорри думал: не Локи ли, бог-обманщик, стоит за тем, что разворачивается. Ложь может проникать глубже, чем сила или мудрость. И разве мир не похож на горькую шутку? А вдруг и сами боги попались в западню величайшего обмана Локи, кульминацией которого окажется Рагнарёк.

– Я ищу мудрости, – сказал он.

– Что ж, – проговорил Старик Хродсон. – Всегда есть жрецы.

Все засмеялись, даже почётные стражники.

– Ну а на самом деле, – впервые заговорил младший Хродсон. – Мой отец может дать совет о войне, урожае, торговле или рыбалке. Ты говоришь о мудрости этого мира, или другого?

– Обоих понемногу, – признал Снорри.

– Экатри. – Кивнул Старик Хродсон. – Она вернулась. Найдёшь её зимовку у водопадов на южной стороне, в трёх милях от фьорда. В её рунах больше толку, чем в дыме и железных колокольчиках жрецов с их бесконечной болтовнёй об Асгарде.

Сын кивнул, и Снорри попрощался. Когда он оглянулся, оба мужчины сидели в точности так же, как и пять лет назад, глядя на море.


***

Спустя час Снорри добрался до ведьминой хижины – маленького круглого дома из брёвен, с крышей из вереска и шкур, над которой из центра поднималась тонкая струйка дыма. Лёд до сих пор окаймлял водопад, который обрушивался позади хижины тонким бесконечным потоком, белые струи падали через туман над водопадным озером

Снорри содрогнулся, проходя по каменистой тропинке до дверей Экатри. В воздухе чувствовалась старая магия, ни хорошая, ни плохая – магия земли, у которой не было любви к человеку. Он помедлил, чтобы прочесть руны на двери. "Магия" и "Женщина". То есть, вёльва. Он постучал и, ничего не услышав, толкнул дверь.

Экатри сидела на расстеленных шкурах, почти затерявшись под кучей заплатанных одеял. Она наблюдала за ним одним тёмным глазом и пустой слезящейся глазницей.

– Ну, заходи. Ясно же, что "нет" ты за ответ не воспримешь.

Снорри низко наклонился, чтобы не задеть сначала за дверной косяк, а потом – за травы, свисавшие с крыши сухими пучками. От маленького огонька вверх поднимались завитки дыма и уходили в дымоход в крыше, наполняя комнату ароматом лаванды и сосны, почти скрывая запах гниения.

– Садись, дитя.

Снорри сел, не обидевшись. Экатри выглядела лет на сто, иссохшая и скрюченная, как дерево на вершине утёса.

– Ну? Ждёшь, что я угадаю? – Экатри сунула когтистую руку в миску перед собой и бросила щепотку порошка в угли, добавив тёмный завиток в поднимающийся дым.

– Зимой в Тронд явились убийцы. Они пришли за мной. Я хочу узнать, кто их послал.

– Ты их не спросил?

– Двоих пришлось убить. Последнего я обезвредил, но не смог заставить говорить.

– Пытать кишка тонка, ундорет?

– У него не было рта.

– Действительно, странное создание. – Экатри вытащила из-под одеяла стеклянную банку – северянам такую штуку явно было не сделать. Вещь Зодчих, в которой плавало, медленно поворачиваясь в зеленоватой жидкости, глазное яблоко. Может, глаз самой ведьмы.

– У них была оливковая кожа, и они казались людьми во всех отношениях, за исключением отсутствия рта, а ещё безбожной быстроты. – Снорри вытащил из кармана золотую монету. – Может, из Флоренции. При них была кровавая плата, флоринами.

– Это не делает их флорентинцами. У половины ярлов в Норсхейме в казне есть пригоршня флоринов. В южных странах знать в игорных домах тратит флорины не реже, чем свои монеты. – Снорри передал монету в протянутую клешню Экатри. – Двойной флорин. Нынче они редкие.

Экатри положила монету на крышку банки, в которой плавал её глаз. Вытащила кожаный мешочек из-под одеял и встряхнула, так что содержимое застучало.

– Сунь руку, перемешай и вытащи… сюда. – Она расчистила место и ткнула в центр.

Снорри сделал, как было сказано. По рунам ему уже читали и раньше. Но, подумал он, на этот раз послание будет мрачнее. Он сомкнул руку на табличках, которые оказались холоднее и тяжелее, чем он ожидал, и вытащил кулак. Потом раскрыл ладонь и выронил каменные руны на шкуры. Казалось, каждая падала через воду – слишком медленно, и вращаясь сильнее, чем полагалось. Когда они упали, хижину окутала тишина, подчёркивая окончательность утверждения, начертанного на камнях между ним и ведьмой.

Экатри жадно изучила таблички, словно жаждала того, что могла на них прочесть. Высунулся очень розовый язык, смачивая древние губы.

– Вуньо[3] перевёрнута, под Гебо[4]. Женщина похоронила твою радость, женщина может её освободить. – Она коснулась двух других табличек, лежавших лицевой стороной вверх. – Соль и Железо. Твой путь, твоя цель, твой вызов и твой ответ. – Шишковатый палец завис над последним рунным камнем. – Дверь. Закрыта.

– Что всё это значит? – нахмурился Снорри.

– А что, по-твоему, это значит? – Экатри посмотрела на него, криво улыбнувшись.

– Я, что ли, здесь вёльва? – Прогремел Снорри, чувствуя, что над ним насмехаются. – В чём магия, если я скажу тебе ответ?

– Я даю тебе возможность рассказать мне своё будущее, и ты спрашиваешь, в чём тут магия? – Экатри протянула руку и завертела банку так, что замаринованный внутри глаз закрутился в водовороте. – Магия в том, чтобы вбить в твой толстый череп воина тот факт, что твоё будущее зависит от твоего выбора, и только ты можешь его сделать. Магия в знании, что ты ищешь одновременно и дверь и счастье, которое, по-твоему, находится за ней.

– Это ещё не всё, – сказал Снорри.

– Всегда есть что-то ещё.

Снорри задрал куртку. Царапины и порезы, оставленные волком Фенрисом, покрылись струпьями и заживали, на груди виднелись багровые синяки. Но по рёбрам шёл единственный блестящий порез, плоть вокруг которого была воспалённо-красной, и вдоль всей раны – белая инкрустация соли.

– Мой дар от убийц.

– Интересное ранение. – Экатри протянула вперёд иссохшие пальцы. Снорри дёрнулся, но остался на месте, а она провела рукой по разрезу. – Болит, Снорри вер Снагасон?

– Болит. – Сказал он, стиснув зубы. – Отпускает только когда мы плывём. Чем дольше я остаюсь на месте, тем сильнее болит. Это похоже на… зов.

– Он тянет тебя на юг. – Экатри убрала руку, вытерев её об меха. – Ты чувствовал подобный зов раньше.

Снорри кивнул. Узы с Ялом приводили в действие похожий зов. Он чувствовал её даже сейчас, еле-еле, но эта тяга хотела вернуть его обратно в таверну, где он оставил южанина.

– Кто это сделал? – Он посмотрел в единственный глаз вёльвы.

– "Почему" – вот правильный вопрос.

Снорри поднял камень, который Экатри назвала "Дверь". Тот уже не казался слишком холодным или тяжёлым. Всего лишь кусок сланца, с единственной выгравированной руной.

– Из-за двери. И потому что я её ищу, – сказал он.

Экатри протянула руку за "Дверью", и Снорри передал ей камень, чувствуя, что ему не хочется это делать.

– Кто-то на юге хочет то, что ты несёшь, и он хочет, чтобы ты принёс это ему. – Экатри облизала губы, и ещё раз – скорость её языка тревожила. – Видишь, как один простой порез свёл все руны вместе?

– Это сделал Мёртвый Король? Он подослал убийц? – спросил Снорри.

Экатри покачала головой.

– Мёртвый Король не настолько хитёр. Он – грубая, простейшая сила. За этим же видна куда более старая рука. У тебя есть то, что нужно всем. – Экатри коснулась когтистой рукой своей иссохшей груди – под одеялами это движение было едва заметно. Она прикоснулась к себе в том месте, где ключ Локи касался кожи Снорри.

– Почему всего трое? Почему их послали посреди зимы? Почему не послать больше, и сейчас, когда путешествовать легче?

– Может, он что-то испытывал? Разумным ли кажется то, что три таких убийцы уступили одному человеку? Быть может, рана – это всё, что они собирались тебе дать. Приглашение… в некотором роде. Если бы свет в тебе не сражался с ядом того клинка, то рана бы тебя уже подчинила, и ты бы мчался на юг. Не было бы ни задержек, ни отклонений, чтобы поговорить со старухами в хижинах. – Она закрыла глаз и, казалось, некоторое время изучала Снорри пустой глазницей. – Правду говорят, ключ Локи не любит, когда его отбирают. Подарить – конечно. Но забрать? Украсть – разумеется. Но забрать силой? Некоторые рассказывают о проклятии на тех, кто завладел ключом силой. А злить богов нехорошо, не так ли?

– Я не упоминал никаких ключей. – Снорри держался, чтобы руки не потянулись к ключу, пылавшему холодом на его груди.

– Во́роны летают даже зимой, Снагасон. – Взгляд глаза Экатри посуровел. – Думаешь, если какой-то южный маг много недель назад знал о твоих подвигах, то старая Экатри не узнает об этом в своей хижине чуть ниже по побережью? Ты пришёл в поисках мудрости: не держи меня за дуру.

– Так я должен отправиться на север и надеяться?

– Ничего ты не "должен". Отдай ключ, и рана заживёт. Может даже заживут те раны, которых ты не видишь. Оставайся здесь. Начни новую жизнь. – Она похлопала по шкурам возле себя. – Мне новый мужик всегда пригодится. Они никогда долго не протягивают.

Снорри собрался встать.

– Оставь себе золото, вёльва.

– Что ж, похоже, моя мудрость нынче в цене. Теперь, когда ты так щедро за неё заплатил, возможно ты примешь её во внимание, дитя. – Она спрятала монету и вздохнула. – Я старая, Снорри, мои кости высохли, а мир потерял свой вкус. Ступай, умирай, слабей в мёртвых землях… Для меня это мало значит, мои слова – всего лишь шум для тебя, и ты уже всё решил. Я – бесполезные печали, а ты молод и полон жизни, но в конце, в конце годы всех нас истощают. Но ты подумай об этом. Те, кто стоят на твоём пути, начали домогаться ключа Локи лишь этой зимой?

– Я… – Снорри почувствовал стыд. Он настолько сосредоточил свои мысли на выборе, который ему пришлось сделать, что весь остальной мир от него ускользнул.

– Твои несчастья ведут тебя на юг… так задумайся, откуда они взялись, и чья рука на самом деле за ними скрывается.

– Я был глупцом. – Снорри взял себя в руки.

– И всё ещё им остаёшься. Слова не могут свернуть тебя с твоего курса. Пожалуй, и ничто не сможет. Дружба, любовь, доверие – эти детские понятия покинули старуху, сидящую перед тобой… но, что бы ни говорили руны, именно это управляет тобой, Снорри вер Снагасон – дружба, любовь, доверие. Они затащат тебя в подземный мир, или спасут тебя от него. То или другое. – Она повесила голову, уставившись на огонь.

– А дверь, которую я ищу? Где мне её найти?

Экатри в размышлении поджала морщинистые губы.

– Не знаю.

Снорри почувствовал себя уязвлённым. На миг он подумал, что она всё-таки скажет ему, но видимо, оставалось надеяться, что расскажет Скилфа. Он начал разворачиваться.

– Стой. – Вёльва подняла руку. – Я не знаю. Но могу догадаться, где она может быть. Три места. – Она снова положила руку на колени. – Говорят, мир опускается в Хель в Иттмире. В бесплодных землях, что тянутся до Ёттенфола, небеса тускнеют, и народ странный. Зайди достаточно далеко, и найдёшь деревни, где никто не стареет, никто не рождается, и каждый день следует за другим без изменений. А ещё дальше люди не пьют, не едят и не спят, но только сидят и таращатся в окна. Я не слышала, что там есть дверь, но если хочешь отправиться в Хель – это путь туда. Первый. Второй – в пещере Эридруина на побережье Харроуфьорда. Там обитают чудовища. Герой Снорри Хенгест сражался с ними, и сага о нём рассказывает о двери, что находится в самой глубокой части тех пещер – о чёрной двери. Насчёт третьей я не так уверена. Мне о ней рассказал ворон, ребёнок Кракка. Его перья были белы от старческого слабоумия. Но всё равно. В Скорроне есть озеро Веномир, чёрное, как чернила, и в нём не плавает рыба. Говорят, в его глубинах есть дверь. В старые дни люди Скоррона бросали ведьм в эти воды, и ни одна не всплыла, как обычно бывает с трупами.

– Спасибо, вёльва. – Он помедлил. – Почему ты мне рассказала? Если мой план настолько безумен?

– Ты спросил. Руны поставили дверь на твоём пути. Ты мужчина. Как и большинству мужчин, тебе нужно оказаться перед добычей, прежде чем ты сможешь по-настоящему решить. Ты не бросишь эту затею, пока не найдёшь эту дверь. Может, и тогда не бросишь. – Экатри опустила голову, и больше ничего не сказала. Снорри ещё немного подождал, потом повернулся и вышел. Глаз, плавающий в банке, наблюдал за ним.


***

– Убийцы? – Я поднял голову, причём комната вместе с головой не остановилась. – Чепуха. Ты не упоминал ни о каком нападении.

Снорри задрал куртку. По его боку, прямо по рёбрам, шла уродливая рана, покрытая соляно́й коростой, как он и описывал. Я, кажется, видел её, когда дочери Борриса мыли его, после того, как волк Фенрис его схватил… а может, он сидел ко мне не той стороной… в любом случае, я был так пьян, что ничего не помнил.

– Так сколько стоит нанять убийц? – спросил я. – Просто на будущее. И… где деньги? Ты, наверное, богат!

– Большую часть я отдал морю, чтобы Эгир даровал нам безопасную дорогу, – сказал Снорри.

– Ну так это нихрена не сработало! – Я вдарил по столу, может даже чуточку сильнее, чем собирался. По пьяни я бываю вспыльчивым.

– Большую часть? – спросил Туттугу.

– Ещё заплатил вёльве в Тронде, чтобы она обработала рану.

– Судя по тому, что я вижу, поработала она хреново, – заметил я, держась за стол, чтобы не свалиться.

– Это было ей не по силам, и пока мы остаёмся здесь, становится ещё хуже. Пошли, отплываем на рассвете.

Снорри встал, и, наверное, мы пошли за ним, хотя я об этом ничего не помню.


СЕМЬ


Я проснулся следующим утром под парусом. Голова так болела, что я до полудня провалялся, скорчившись, на носу лодки и молил о милости смерти. Предыдущий вечер фрагментами возвращался ко мне следующие несколько дней, но понадобилась вечность, чтобы собрать кусочки в нечто осмысленное. И даже тогда осмысленности в нём было немного. Я утешался тем, что мы неуклонно двигались в сторону дома, и, следовательно, в сторону удобств цивилизации. Когда голове полегчало, я начал планировать, с кем повидаюсь в первую очередь, и где проведу первую ночь. Пожалуй, попрошу руки Лизы де Вир, если, конечно, её той ночью не затащили в оперу, и она не сгорела вместе со всеми. Она была самой красивой из дочерей старика де Вира, и я уже стал испытывать к ней сильные чувства. Особенно в её отсутствие. Мысли о доме согревали меня, и, съёжившись на носу, я мечтал туда попасть.


***

Море всегда меняется, но в основном к худшему. Холодный безжалостный дождь начался следующим утром и изводил нас весь день, гонимый ветрами, которые раскачивали океан, поднимая холмы морской воды. Ужасная маленькая лодочка Снорри барахталась, словно поросёнок, которому приспичило утопиться, и к вечеру это надоело даже норсийцам.

– Остановимся в Харроухейме, – сказал нам Снорри, вытирая бороду от дождя. – Я знаю это местечко. – Что-то в этом названии тревожило меня, но возражать я не стал, поскольку мне слишком сильно хотелось оказаться на твёрдой земле. И я полагал, что как бы Снорри ни спешил, ночь он предпочтёт провести на берегу.

Так что солнце садилось позади нас, и мы повернули в сторону тёмной береговой линии, позволив ветру гнать нас в сторону скал, пока, наконец, не показался вход во фьорд, куда мы и заплыли. Фьорд оказался узким, шириной в пару сотен ярдов. Его берега взмывали круче лестниц, переходя в зазубренные гребни угрюмых скал, баюкавших воды.

Пока два норсийца занимались с верёвками и парусом, со мной говорила Аслауг. Она сидела на корме рядом со мной, одетая в тени и намёки, не обращая внимания на дождь и порывы ветра.

– Принц Ялан, как же они измываются над тобой при помощи этой лодки. – Она положила руку мне на колено, чёрные как смоль пальцы пачкали ткань, и в меня проникало восхитительное чувство. – Баракель теперь направляет Снорри. У норсийца нет твоей силы воли. Там, где ты мог противостоять проповедям демона, Снорри колеблется. Его инстинкты всегда были…

– Демон? – пробормотал я. – Баракель ангел.

– Ты так думаешь? – промурлыкала она мне на ухо, и внезапно я уже не знал, что думать, и меня это не слишком заботило. – Создания света принимают любой образ, какой вы позволите им украсть из легенд. Под ним все они желают одного и того же, а в друзья они вам годятся не больше, чем огонь.

Я содрогнулся под своей накидкой – прямо сейчас мне хотелось согреться, и пламя бы не помешало.

– Но огонь…

– Огонь твой враг, принц Ялан. Поработи его, и он станет служить, но отпусти его лишь на дюйм, только дай ему возможность, и повезёт, если сможешь сбежать из горящих развалин своего дома. Держись от огня подальше. Ты же не станешь прижимать к груди раскалённый уголь. Так же не стоит бросаться в объятья Баракеля и таких как он. Снорри так и поступил, и теперь от его воли остался лишь пепел – теперь он марионетка, при помощи которой свет добьётся своих целей. Глянь, как он на тебя смотрит. Как он за тобой наблюдает. Всего лишь вопрос времени, когда он начнёт действовать против тебя. Попомни мои слова, мой принц. Попомни…

Солнце зашло, и Аслауг погрузилась во тьму, которая вытекла сквозь обшивку.


***

Мы остановились у причала Харроухейма в сгущавшихся сумерках, ориентируясь на огни домов, стоявших на круче. К западу у бухты что-то вроде оползня образовывало широкую плоскую площадку, на которой под укрытием фьорда можно было растить зерно.

Нам махнул рукой старикан с лампой, который сидел в своей лодке, разбирая последний улов в сетях.

– Небось, захотите, чтоб я вас наверх проводил, – прошамкал он себе в бороду.

– Не волнуйся, отец. – Туттугу выбрался на причал с куда большей грацией, чем он демонстрировал на суше. Потом низко наклонился над лодкой старика. – Селёдка? Свежая. Отличный улов. В Тронде такой ещё несколько недель не увидеть.

– Ага. – Старик поднял рыбину, которая ещё слабо подёргивалась в его пальцах. – Ничё так. – И он положил её обратно. Снорри выбрался из лодки, и мне пришлось неуверенно пробираться по качавшемуся судёнышку в сторону лестницы. – Но всё равно. Лучче б мне с вами пойти. Парни там нынче нервные. Налётчики повсюду, у них как раз сезон. Оглянуться не успеете, вас уж копьями утыкают.

На слове "налётчики" мой сапог, намокший от воды под ногами, выскользнул из-под меня, и я едва не ухнул в полоску тёмной воды между причалом и лодкой. Вцепившись в опору, я понял, что больно ударился о доски и прикусил язык.

– Налётчики? – Я ощутил вкус крови и понадеялся, что это не предзнаменование.

Снорри покачал головой.

– Это ерунда. Весенние набеги кланов за жёнами. Здесь это будут люди клана Гантиш.

– Ага. И западенцы с острова Ворона. – Старик сложил сети и присоединился к нам, причём из лодки он вылез куда ловчее, чем я.

– Веди, – махнул я ему. Сейчас я рад был идти позади, если это означало, что копьями утыкают его, а не меня.

После слов Снорри я припомнил разговоры об этом обычае в "Трёх Топорах". Люди Тронда вроде как считали ниже своего достоинства устраивать набеги за девушками брачного возраста, но любили рассказывать байки о своих неотёсанных кузенах, которые подобным занимались. В основном, кажется, этот добрый обычай негласно одобряли обе стороны – но, разумеется, если налётчик действовал настолько неумело, что его ловили, то он мог нарваться на хорошую взбучку… а иногда и нехорошую. А уж если он хватал девушку, которая не хотела, чтобы её ловили, то она могла устроить ему и кое-что похуже.

Мы шли среди хижин, и повсюду из темноты выходили люди. Наш новый друг, Старик Ингли, быстро их успокоил, и они повеселели. Некоторые узнали Снорри, а прочие узнали его имя, и вскоре мы уже шли в толпе, которая постоянно росла. Вокруг нас светили лампы и факелы, на грязные улочки выбегали дети, из освещённых дверных проёмов выглядывали матери с дочерями, а иногда из окон, расколоченных после ухода зимы, высовывались девушки из тех, что похрабрее. Одна или две из них привлекли мой взгляд. Последней была девушка с пышными формами и волосами цвета пшеницы, спускавшимися густыми волнами, и с маленькими медными колокольчиками на концах.

– Принц Ялан… – удалось мне отвесить полупоклон, прежде чем большая рука Снорри ухватила меня за плащ и потащила вперёд.

– Веди себя как следует, Ял, – прошипел он сквозь зубы, широко улыбаясь направо и налево. – Я знаю этих людей. Пускай хоть на этот раз нам не придётся убираться сломя голову.

– Разумеется! – Я высвободился. Точнее, он меня отпустил. – Я что, по-твоему, животное какое-то? Я всегда веду себя как следует! – И я зашагал за ним, поправляя воротник. Проклятый варвар, думает, что может учить манерам принца Красной Марки… хотя, личико у неё было премиленькое… и чувствительное…

– Ял!

Я понял, что иду мимо входа, куда свернули остальные. Быстро развернувшись, я прошёл через двери медового зала в дым и шум. Я бы скорее назвал его "медовая лачуга" – в сравнении с ним даже зал Олаафхейма выглядел большим. Вслед за мной внутрь зашли другие люди, а остальные рассаживались по своим местам на длинных скамьях. Похоже, наше прибытие послужило поводом открывать бочонки и наполнять рога для вина. Видимо, мы начали веселье, а не ворвались на него. И это даёт отличное представление о Харроухейме. Настолько заброшенное и лишённое событий место, что прибытие трёх мужчин на лодке – повод для праздника.

– Ял! – Снорри хлопнул по столу, показывая на место между собой и Туттугу. Это выглядело довольно безобидно, но что-то во мне возмутилось от этого жеста – он указывал мне, где сидеть, словно хотел за мной приглядывать. Словно он мне не доверял. Мне! Принцу Красной Марки. Наследнику престола. За мной присматривает хольдар и рыбак, словно я могу опозориться в притоне дикарей. И Баракель присматривает за мной, хотя я больше и не обязан терпеть его в своей голове. С улыбкой на лице я сел, но чувствовал себя неуютно. Схватил рог и сделал большой глоток. Тёмный кислый эль моё настроение не улучшил.

Какофония споров из-за места и требований эля в основном успокоилась, превратившись в более членораздельные разговоры, и я начал понимать, что все вокруг меня говорят на норсийском. Снорри болтал с тощим стариком, выплёвывая слова, которые приличному человеку сломали бы челюсть. С другой стороны от меня Туттугу нашёл родственную душу – другого рыжего норсийца, огненная борода которого ниспадала на такой обширный живот, что ему приходилось сидеть довольно далеко от стола, и тянуться за пивом ему было нелегко. Они глубоко погрузились в беседу на старом норсийском. Начинало казаться, что только самый первый человек из тех, что мы встретили, мог говорить, как гражданин Империи.

В Тронде большинство северян знало старый язык, но за пивом, на работе и на улице все говорили на языке Империи. В основном горожане избегали старого языка, его сложных диалектов и местных вариаций, предпочитая язык торговцев и королей. На самом деле народ Тронда скатывался в норсийский, лишь подыскивая подходящее к ситуации ругательство. Оскорбления – это национальный спорт в Норсхейме, и для лучших результатов соперники любят вспоминать древние северные проклятия, предпочтительно из серии грубостей о чьей-то матери, которые можно отыскать в великих сагах.

Но в глуши всё было совершенно иначе – здесь говорили исключительно на языке, в котором, кажется, нужно проглотить живую жабу, чтобы произнести некоторые слова, а для остальных – набрать в рот полпинты слизи. Мои познания в норсийском ограничивались способностью назвать человека придурком, или сказать девушке, что у неё отличные сиськи. Поэтому я сердито смотрел на собравшихся, предпочитая держать рот на замке, разумеется, за исключением случаев, когда заливал в него эль.

Ночь продолжалась, и, хотя я был очень рад, что сижу не в лодке, не на ветру, и под моими ногами есть пол, который благопристойно остаётся там, где его положили – но я не мог радоваться по-настоящему, когда сидел в одном тесном помещении с четырьмя десятками харроухеймцев. Я даже задумался о байках Ингли насчёт набегов, раз всё мужское население, видимо, втиснулось в медовый зал при первой же возможности.

– …Хардасса! – Кулак Снорри подчеркнул слово ударом по столу, и я заметил, что теперь большинство местных слушало его. По тишине я догадался, что он, должно быть, рассказывает историю нашего путешествия в Чёрный форт. Будем надеяться, он не станет упоминать ключ Локи.

На мой взгляд, довольно странно, что норсийцы так плохо относились к Локи. Из всех языческих богов Локи определённо был самым сообразительным, искусным в планировании и тактике, и немало помог Асгарду в войнах против великанов. И всё же они относились к нему презрительно. В Харроухейме легко было понять, в чём тут причина. За их дочерями не ухаживали, их не соблазняли – их увозили налётчики. В древних сказках, которыми викинги так восхищались, единственной доблестью была сила, а железо – единственной валютой, имевшей значение. Локи же с его хитростью, при помощи которой слабый человек может победить сильного, был проклятием для этих людей. Поэтому неудивительно, что в его ключе заключалось проклятие для всякого, кто хотел заполучить его силой.

Неужели Олаф Рикесон[5] взял ключ силой и навлёк на себя проклятие Локи, и поэтому его огромная армия замёрзла в Суровых Льдах? Кто бы ни нанёс Снорри ту рану, он умнее Мёртвого Короля. Кажется, верное дело – забрать ключ при помощи полутонного волка Фенриса, но такие методы могут навлечь гнев бога.

– Ещё эля? – Туттугу начал наполнять мой рог, не дожидаясь ответа.

Я поджал губы, и меня поразила другая мысль: какого чёрта их называют "медовые залы"? С тех пор, как я прибыл на север, я выпил несколько галлонов из разных рогов, бутылей, кружек… один раз даже из ведра… в полудюжине разных медовых залов – и мне ни разу не предложили медовухи. Самое сладкое, что могут сделать норсийцы – это убрать соль из своего эля. Обдумывая эту важную мысль, я решил, что пора слить в уборную отработанный эль, и встал, лишь слегка покачиваясь.

– Всё ещё привыкаю к земле. – Я опёрся рукой на плечо Туттугу, перестал качаться и направился к двери.

Незнание местного жаргона не стало препятствием в поисках уборной: меня направлял мой нос. На обратном пути в зал моё внимание привлёк едва слышный звон колокольчиков. Лишь краткий высокий "звяк". Кажется, звук исходил из переулка между двумя близстоящими зданиями – это были большие строения из брёвен. У одного даже имелся покрытый искусной резьбой фронтон… возможно, храм. Прищурившись, я различил во мраке фигуру в плаще. Я стоял, моргал и уповал на Бога, что это не какой-то озабоченный близорукий варвар, который решил утащить меня в какую-нибудь далёкую деревню, ещё более унылую, чем Харроухейм.

Фигура не двигалась с места, скрытая в узком проходе. Из тёмных рукавов показались две стройные руки и откинули капюшон. Снова звякнули колокольчики, и выяснилось, что это девушка из окна, с такой дерзкой улыбкой на губах, которая не нуждается в переводе.

Я бросил взгляд на светящийся прямоугольник дверей медового зала, снова глянул в сторону уборной, и, не заметив никого, кто смотрел бы в мою сторону, помчался к моей новой подруге в переулке.

– Что ж, привет. – Я улыбнулся ей своей лучшей улыбкой. – Я принц Красной Марки Ялан, наследник Красной Королевы. Но ты можешь называть меня принц Ял.

Она прижала пальчик к моим губам и прошептала что-то столь же восхитительное, сколь и неразборчивое.

– Как я могу отказать? – Прошептал я в ответ, положив руку ей на бедро и задумавшись на секунду, как по-норсийски "нет".

Звякнув колокольчиками, она уклонилась от моей ладони и прижала пальцы между своими ключицами.

– Ингвильд.

– Прелестно. – Мои руки преследовали её, а я попытался выговорить её имя и решил, что не стоит.

Ингвильд со смехом отскочила и указала назад между зданиями, и с её губ снова полилась милая тарабарщина. Видя мой непонимающий взгляд, она помолчала, а потом повторила медленно и разборчиво. Конечно, не имеет никакого значения, насколько медленно и насколько разборчиво ты повторяешь тарабарщину. Возможно, там встречалось слово "задира".

Высоко над нами своё лицо показала луна, и тот скудный свет, что добрался до нашего узкого переулка, выхватил из темноты черты девушки, осветив изгиб её щеки, её лоб, оставив глаза во мраке. Лунный свет блестел на усыпанных колокольчиками волосах, серебрился на выпуклости груди, и тени опускались к стройной талии. Внезапно уже перестало иметь значение то, что она говорила.

– Да, – сказал я, и она пошла вперёд.

Мы прошли между храмом и соседним с ним зданием; между хижинами; вокруг свинарников, где на сене хрюкали неугомонные боровы; мимо дровяников и пустых загонов, и вышли туда, где склон сменялся харроухеймским участком для земледелия. Я схватил фонарь со свечой внутри, висевший перед одной из последних хижин. Девушка зашипела и неодобрительно заахала, в то же время улыбаясь, и жестом показала мне повесить на место, но я отказался. Огарок жира в мутном стекле с крышкой вряд ли можно было назвать кражей в крупных размерах, и будь я проклят, если собирался закончить эту ночь со сломанной ногой, или по колено в яме с грязью. Куда бы Ингвильд не направлялась, чтобы впервые отведать Красной Марки, я собирался добраться туда целым и невредимым, и не ударить в грязь лицом.

Так что мы ковыляли дальше в маленьком кружке света, по пологому склону, по перекопанной земле и уже держась за руки. Она иногда что-то говорила – звучало это соблазнительно, но с тем же успехом могло быть и замечанием о погоде. Ярдах в ста от последних хижин перед нами показался высокий сарай. Я стоял и смотрел, как Ингвильд подняла щеколду и приоткрыла дощатую створку двойной двери, ведущей внутрь грубого бревенчатого здания. Она обернулась через плечо, улыбаясь, и зашла внутрь, поглощённая темнотой. Пару секунд я раздумывал, насколько мудро поступаю, а потом последовал за ней.

Свет лампы не достигал крыши или стен, но я видел, что здесь хранилось сено и фермерские принадлежности. И того и другого немного, но хватало, чтобы запнуться. Ингвильд снова попыталась заставить меня отказаться от лампы, указывая на дверь, но я улыбнулся и притянул её к себе, поцелуем сняв с губ все возражения. В конце концов, она закатила глаза и высвободилась, чтобы снова закрыть дверь.

Взяв меня за руку, Ингвильд провела меня вглубь сарая, где наверх, к этажу над основным сеновалом, шла лестница. Я поднялся за девушкой, улучив возможность насладиться грязными, но фигуристыми ножками, исчезавшими в тени юбок. На самом верху из кучи сена было сложено что-то, смутно напоминавшее гнездо.

В Красной Марке сеновал весной может быть и неплохим местечком, где можно покувыркаться со случайной крестьянкой или дружелюбной фермерской девчонкой. Хотя в этих непристойных историях вам никогда не расскажут, насколько всё зудит от сена, как оно колется, и как лезет в такие места, где ни один из участников не пожелал бы ничего острого или зудящего. Сеновал в Норсхейме весной, пожалуй, похож на ледник. Ни один человек в своём уме, как бы ему не хотелось любовных утех, не станет здесь расставаться ни с одним предметом одежды, и кажется, что любой, кто высунет голову на ледяной воздух, немедленно съёжится и умрёт. Я поставил лампу рядом с нами, и, глядя на клубы пара от дыхания, задумался, есть ли способ ускользнуть обратно в медовый зал, сохранив при этом остатки гордости. С другой стороны Ингвильд вроде бы хотела продолжать, как и планировалось, и улыбаясь, жестикулируя, а потом и нетерпеливо кивая головой, она опустилась на четвереньки, показывая мне, чтобы я поспешил со своей частью.

– Дай мне минутку, И… Ингв… любезная. – Я подержал руки над лампой, чтобы немного согреть. – Холодный воздух мужчине никогда не угождает.

Норсийские женщины бывают весьма страстными, и Ингвильд не была исключением: она прижала меня спиной к стене и принялась задирать множество грубых юбок, чтобы приступить к делу. Ещё немного повозившись закоченелыми пальцами и почти не раздеваясь, мы с Ингвильд сомкнулись в позе, нередко встречающейся на фермах, причём у меня возникло несколько оскорбительное чувство, будто я нахожусь в бутерброде между стеной амбара и моей пассией.

Несмотря на кусачий холод, зудящее сено и жёсткие доски, я наконец-то начал наслаждаться. Всё же Ингвильд была привлекательной, увлечённой и энергичной. Я даже немного согрелся и начал позвякивать её колокольчиками. Протянув руки, я взял её за плечи, и принялся выяснять, какие ноты удастся из неё извлечь. Звон стал громче, наслаждение нарастало… звуки стали более хриплыми…

– Вот так! Громче! Могу поспорить, ни один норсиец не звонил на твоих…

Посреди этого бахвальства пришло понимание, что даже самый лучший любовник в мире не сможет добиться настолько глубокого и громкого перезвона от медных колокольчиков Ингвильд. Я открыл глаза и, продолжая ритмично стукаться задницей об стену, выглянул за край пола и увидел, что внизу в сарае теперь полно коров, всё больше животных заходит в двери, и у каждой на шее – большой колокольчик.

– Ты, уффф! Ты не, уфффф! Закрыла дверь как следует!

Ингвильд, видимо, была так занята, что не заметила, или не волновалась из-за этого, а может, решила, что я своим комментарием призывал её усилить накал. Ещё некоторое время я стоял на коленях, пытаясь не удариться головой о доски.

– Да… возможно, нам стоит потише… – Казалось, её энтузиазм с каждой секундой привлекал всё больше коров. – Тсссс! – На неё это не оказывало никакого впечатления. Немного беспомощно я уставился на коровье море внизу. Те животные, что не ели сено и не гадили на пол, таращились на меня в ответ. А когда за звяканьем колокольчиков Ингвильд, за её вздохами и за звоном коровьих колоколов я услышал голоса приближавшихся мужчин, я начал паниковать.

– Любезная, не могла бы ты, уффф! – На этот раз я довольно сильно ударился головой, добавив гнев к смеси возрастающей паники и невольной похоти. – Заткнуться!

Судя по звукам, приближалось немало харроухеймцев, и их голоса становились всё более заинтересованными и встревоженными. Наверное, когда они поймут, что коровы вошли в сарай, ситуация станет несколько более напряжённой. Кто знает, что они сделают, если увидят, как иностранец растлевает их деву!

– Пора прекращать, И… – Я снова ударился головой, пытаясь выговорить её имя. – Стой! Они идут!

К несчастью, Ингвильд, по всей видимости, приняла мою настойчивость за воодушевление и совершенно не собиралась останавливаться. В маленькое окошко над дверями я увидел свет фонаря в поле.

– Хватит! – С большим трудом мне удалось оттолкнуть Ингвильд достаточно далеко и высвободиться от стены. Она упала, к несчастью ничком, задела плечом лампу, и та свалилась.

– Ох, чёрт! – Удивительно, как быстро огонь охватывает сено. Я отполз на заднице, пиная по ближайшим ко мне горящим комьям. Они тут же попадали вниз в основной сеновал. Спустя несколько секунд под нами раздалось громкое мычание, которое быстро переросло в животную панику. Ингвильд перекатилась, с полным ртом сена, и с недоумением оглянулась – это выражение быстро сменилось на ярость, а потом на ужас.

– Нет! Нет-нет-нет-нет-нет! – Я попытался затоптать горящее сено, но лишь помог огню распространиться. Тем временем коровы внизу в панике начали проталкиваться в двери сарая, пылко желая оказаться снаружи. Судя по пронзительным воплям, едва слышным за общим грохотом стада, в награду за любопытство животные неслабо помяли местных, привлечённых необычным поведением коров.

– Быстрее! – По-джентльменски, как и всегда, я спускался первым, проверяя, что путь безопасен – то бишь, с безрассудной скоростью съехал по лестнице, наплевав на занозы. В воздухе уже пахло дымом и было жарко, как в аду. Кашляя и хрипя, я добрался до задней стены сарая, решив, что там должна быть дверь, и что она ближе. А ещё – хотя по большому счёту огонь был первым в списке моих приоритетов – мне не хотелось выскочить из огня прямиком в полымя. Выбравшись через задний ход, я смог бы незаметно сбежать и выкрутиться из этой заварушки.

– Чёрт! – Я остановился, как вкопанный. Передо мной оказалась небольшая дверь, заваленная несколькими дымящимися копнами сена. Ингвильд врезалась мне в спину, и я полетел в ближайшую копну, которая тут же заполыхала, словно разъярённая моим приближением. Слёзы заливали глаза, дым слепил и окутывал такими густыми клубами, что видно было только языки пламени. Ингвильд прокашляла какие-то слова, ещё менее понятные от недостатка воздуха, и сунула что-то мне в руку. Похоже, это был какой-то фермерский инструмент: два острых железных шипа на деревянной рукояти. Где-то на задворках разума всплыло слово "вилы", хотя, возможно, я мог бы применить это название к любому крестьянскому орудию. Ингвильд ещё что-то пролопотала, дёргая меня за руку, и толкнула вперёд. Девчонка явно спятила от страха, но мы, Кендеты, знамениты способностью сохранять рассудительность и демонстрировать новаторское мышление. Так что я принялся откидывать в сторону горящее сено этим приспособлением. Наверное, суровость положения придала сил моим мышцам, и мне удалось раскидать копны по сторонам, несмотря на недостаток воздуха, и на то, что каждая была тяжелее меня. За спиной ревел огонь, а я из последних сил пинком распахнул дверь, и мы оба вывалились наружу.

Свет пожара из дверного проёма внезапно озарил конусом тьму, осветив пять или шесть мужиков в сером, бегущих прочь по полю. Мне было плевать, что им нужно, но в запале, обнаружив, что вилы в моей руке охвачены огнём, я завопил и бросил инструмент в убегающих людей. Интерес к орудию иссяк в ту же секунду, как оно покинуло мои опалённые руки, поскольку я обнаружил, что плащ на мне тоже горит.


***

Мы с Ингвильд ковыляли по полю в сопровождении мычащего стада. Сзади нас освещал вихрь инферно, поглотивший сарай спустя несколько секунд после того, как мы из него выбежали. Когда мы добрались до деревни, оказалось, что путь нам преграждают несколько дюжин харроухеймцев. Они стояли, разинув рты, вокруг своих лачуг и сараев, и огонь за нашими спинами отражался на их лицах. Среди них угрожающе возвышался Снорри.

– Скажи, что это не ты… – По взгляду, который он в меня метнул, я уверился, что остатки моего плаща всё ещё дымятся.

– Я… – Не успел я начать лгать, как Ингвильд высвободилась из-под моей руки, которой я опирался на неё, и заговорила с поразительной скоростью и громкостью. Я стоял, немного смущённый, а девица указывала в мою сторону, сопровождая слова изрядной пантомимой, которая, как я предположил, описывала недавние события. Какой-то частью я ожидал, что девушка сейчас рухнет на четвереньки, чтобы в точности показать, как конкретно южное чудовище надругалось над цветком Харроухейма.

Ингвильд остановилась перевести дух, и Туттугу крикнул мне:

– В какую сторону они сбежали?

– Эмм… – К счастью Ингвильд спасла меня от необходимости изобретать ответ, угадывая, что она наговорила. Как только её лёгкие снова наполнились, она пустилась во вторую часть своей байки.

– Вилы? – Спросил Снорри, и перевёл взгляд с Ингвильд на меня, подняв бровь.

– Ну, приходится импровизировать, – пожал я плечами. – При необходимости мы, принцы, можем превратить в оружие почти любой предмет.

Не сбавляя пыла, Ингвильд продолжала изливать свою историю с той же громкостью, но внимание толпы уже сместилось с неё на темноту, из которой с поля выходили три воина – один размахивал предметом, похожим на обсуждаемые вилы, и рявкал что-то неприятно похожее на обвинения. Я покровительственно обнял Ингвильд за плечи, чтобы использовать её в качестве щита.

– Слушайте сюда! Я… – Тут моё бахвальство временно иссякло, поскольку я пытался придумать, что бы такого крикнуть в свою защиту, после чего из меня не сделают мишень для метания топоров.

– Он говорит, когда они догнали налётчиков, те вытаскивали это из задницы своего товарища, – сказал Снорри, и короткостриженую тьму его бороды расколола ухмылка. – Так значит, ты спас Ингвильд и погнался за… сколько их там было? Шестеро? С вилами? Восхитительно. – Он рассмеялся и хлопнул Туттугу по плечу. – Но зачем им сжигать сеновал? Этого я не понял. На встрече кланов за это придётся немало заплатить!

– А-а, – сказал я, чтобы дать себе передышку, пока до меня дойдёт вся ложь. Ингвильд в сложных обстоятельствах оказалась весьма творческой девушкой. – Может, это произошло случайно? Наверное, один из идиотов взял лампу на сеновал – может, они планировали собрать там несколько девушек, прежде чем отправиться домой. Наверное, уронили от возбуждения…

Снорри повторил мои слова по-норсийски для собравшейся толпы. Когда он закончил, опустилась тишина, и больше четырёх десятков харроухеймцев сурово уставились на меня во мраке, освещённом пожаром. Я подумал, что если толкнуть Ингвильд к их ногам и побежать, то в ночи мне удастся скрыться. Я уже напрягся для толчка, когда без предупреждения понеслись радостные крики, бороды расплылись в широких улыбках, полных гнилых зубов, и, прежде чем я понял, что происходит, мы уже топали по грязным улицам назад в медовый зал. На этот раз туда набилось вдвое больше народу, и половина из них женщины. Эль снова полился рекой, и я оказался зажат между Ингвильд и женщиной постарше, но не менее привлекательной. Снорри уверил меня, что это её сестра, а не мать, и я начал думать, что у ночи в Харроухейме всё-таки есть своё очарование.


***

Уплывали мы поутру с больными головами и смутными воспоминаниями о ночных событиях. Дождь стих, безжалостный ветер сжалился, а настоящая история о том, как сеновал сгорел дотла, так и не открылась. Так что – самое время отправляться. Хотя, всё равно, я задержался бы на денёк, или на три, но Снорри был настойчив, и всё его добродушие исчезло. Я видел, как он держался за бок над отравленной раной, когда думал, что на него никто не смотрит, и знал, что он чувствовал тот зов, тянущий его на юг.

Печально, но ни Ингвильд, ни её сестра с ещё менее произносимым именем, не пришли посмотреть, как я отплываю. Впрочем, они обе улыбнулись, когда Снорри вытащил меня тем утром из-под шкур, и это тепло согревало меня от холодного ветра, когда мы подняли парус.

Харроухейм удалялся, и расставаться с этим норсийским городом мне было тяжелее, чем с Трондом, Олаафхеймом и Хааргфьордом. Но всё равно, красоты Вермильона манили. Вино, женщины, песни… желательно не опера… и я уж точно отыщу Лизу де Вир, а может и женюсь на ней однажды.


***

– Мы плывём не туда! – мне понадобилось почти полчаса, чтобы сообразить это. Фьорд немного сузился, и моря было не видать.

– Мы плывём вглубь Харроуфьорда, – ответил Снорри у руля.

– Вглубь? – Я посмотрел на солнце. Так оно и было. – Зачем? И откуда я знаю это название?

– Я говорил тебе о нём четыре ночи назад. Экатри сказала мне…

– Пещера Эридруина. Чудовища! – Воспоминания вмиг вернулись ко мне, как неожиданная рвота во рту. Безумная история вёльвы о двери в пещере.

– Этому суждено было случиться. Это судьба. Мой тёзка плыл здесь три века тому назад.

– Снорри Хенгест здесь умер, – сказал Туттугу с носа лодки. – Надо встретиться со Скилфой. Она подскажет путь лучше. Снорри, сюда никто не заходит. Это плохое место.

– Мы ищем плохую вещь.

Вот и всё. Мы плыли дальше.


***

– Так кем был этот Эридруин? – Плыть по фьорду бесконечно лучше, чем по морю. Вода стоит на своём месте, а берег так близко, что даже я смог бы до него добраться, если б дело дошло до плавания. Впрочем, я бы предпочёл плыть по бурным морям прочь от любого места, известного своими чудищами, чем плыть в него по самому спокойному пруду. – Кем, говорю, был…

– Не знаю. Туттугу? – Снорри не отводил глаз от левого берега.

Туттугу пожал плечами.

– Духу Эридруина, должно быть, больно – ведь он так знаменит, что его имя сохранилось, но не настолько знаменит, чтобы хоть кто-нибудь помнил, за что его помнят.

Суровый ветер гнал нас от моря. День был серым, солнце показывалось ненадолго и выглядело слабым. К вечеру мы проплыли миль тридцать, и не встретили никакого жилья. Я-то думал, что налётчики явились в Харроухейм из глубины фьорда, но здесь никто не жил. Туттугу был прав. Плохое место. Почему-то это было понятно. Нет, ничего простого, вроде мёртвых скрюченных деревьев или скал угрожающей формы… просто чувство, неправильность, точное знание, что мир здесь истончается, и то, что ждёт под поверхностью, нас не любит. Я смотрел, как солнце садится за высокие гребни и слушал. Харроуфьорд не был тихим или безжизненным – вода плескала по корпусу лодки, хлопали паруса, пели птицы… но звучали все нестройно, словно жаворонки вот-вот сорвутся на крик. Это почти можно было услышать – какая-то жуткая мелодия прямо за границей слышимости.

– Вон там. – Снорри указал влево на крутой берег. Оттуда на нас смотрела пещера Эридруина, словно тёмный глаз посреди каменистых склонов. Она не могла быть ничем иным.

Норсийцы спустили паруса и вывели нас на отмель. Во фьордах отмели глубокие, и опускаются так же круто, как и долины, в которых эти фьорды располагаются. Я спрыгнул в ярде от берега и промок почти по пояс.

– Ты просто пойдёшь туда… прямо сейчас? – Я огляделся в поисках обещанных чудовищ. – Может, лучше подождать и… составить план?

Снорри положил топор на плечо.

– Ял, ты хочешь дождаться темноты?

В этом был смысл.

– Я посторожу лодку.

Снорри привязал лодку к булыжнику, торчавшему из воды.

– Пошли.

И норсийцы пошли. Туттугу, по крайней мере, выглядел так, словно предпочёл бы остаться, и бросал взгляды налево и направо. Он нёс верёвку, много раз обёрнутую вокруг него, а на его поясе качалось две лампы.

Тогда я побежал за ними. Почему-то самым ужасным мне показалось остаться в этом месте одному, сидеть у спокойной воды, пока ночь спускается по склонам.

– И где чудовища? – Не то чтобы я хотел на них посмотреть… но если они здесь, то лучше знать, где именно.

Снорри остановился и огляделся. Я немедленно уселся, чтобы перевести дух. Он пожал плечами.

– Я ни одного не вижу. Но с другой стороны, какие места оправдывают свою репутацию? Я бывал во многих местах с названиями вроде "Великанское То" или "Троллье Сё", не встретив там ни духу ни тех ни других. Я взбирался на "Рог Одина", и его там тоже не встретил.

– И "Красны Девицы" тоже сильно разочаровывают, – кивнул Туттугу. – Кому пришло в голову называть так три скалистых острова, населённых уродливыми волосатыми мужиками и их уродливыми волосатыми жёнами?

Снорри снова кивнул в сторону склона и направился туда. Местами тот был круче ступенек, и, взбираясь, мне приходилось хвататься руками за камни.

Я карабкался, в любой миг ожидая нападения. Казалось, я вот-вот увижу кости с отметинами от зубов среди скал – целые завалы костей, посеревших от возраста, а также свежих и влажных. Но вместо этого увидел лишь ещё больше камней. И то растущее чувство неправильности теперь шелестело вокруг, уже хорошо слышимое, но слишком тихое, чтобы разобрать слова.

Спустя несколько минут мы стояли перед входом в пещеру. Это была каменистая глотка, окаймлённая сверху лишаем, и с пятнами чёрного ила в тех местах, где сочилась вода. Там могли пройти два десятка человек в ряд, и пещера бы их поглотила.

– Слышите? – проговорил Туттугу, побледневший сильнее обычного.

Мы слышали, хотя возможно каждому из нас пещера говорила разные слова. Я слышал женщину, шепчущую своему малышу, сначала тихо, обещая любовь… потом резче, напряжённее, обещая защиту… а потом с ужасом, хрипло, обещая… я громко заговорил, чтобы заглушить шёпот:

– Надо уходить. Это место сведёт нас с ума. – Я уже начал думать, прекратится ли голос, если я сброшусь со склона?

– Я ничего не слышу. – Снорри вошёл внутрь. Возможно, его собственные демоны говорили громче пещеры.

Я по привычке сделал шаг за ним, а потом одёрнул себя. Пальцы в ушах не помогали заглушить женский голос. Хуже того, я понял, что в нём было нечто знакомое.

Снорри пошёл медленнее, поскольку пол пещеры начал опускаться – крутой, как долина позади нас, но ещё скользкий от слизи, и без каких-либо поручней. Дальше крутизна усиливалась, а пещера сужалась, превращаясь в чёрную голодную глотку.

– Нет.

Между Снорри и мной, в тени пещеры, там, где Снорри только что прошёл, стоял высокий человек. Молодой человек в странной распахнутой спереди белой мантии с рукавами. Он не улыбаясь смотрел на нас каменно-серыми глазами. Когда мужчина заговорил, все голоса отступили – и моя женщина с мёртвым ребёнком, и все остальные. Не исчезли, но стихли до шипения, какое можно услышать в морской раковине.

Снорри повернулся, снимая топор со спины.

– Мне нужно найти дверь в Хель.

– Такие двери для людей закрыты. – Тогда мужчина улыбнулся, хотя в этом не было ни капли доброты. – Проведи ножом по венам, и довольно скоро там окажешься.

– У меня есть ключ, – сказал Снорри и собрался продолжать спуск.

– Я сказал, нет. – Мужчина поднял руку, и мы услышали, как застонали кости земли. От потолка пещеры откололись куски камня, за ними стала опускаться пыль.

– Кто ты? – Снорри снова встал лицом к нему.

– Я прошёл через дверь.

– Ты мёртв? – Снорри, теперь заинтересовавшись, сделал шаг к мужчине. – И ты вернулся?

– Эта часть меня определённо мертва. Нельзя прожить так долго, как я, не умерев чуть-чуть. Мои эхо есть в Хель. – Мужчина наклонил голову, словно озадаченный, словно думал про себя. – Покажи мне свой ключ.

– Кто ты? – Повторил Снорри свой первый вопрос.

Туттугу рядом со мной перестал зажимать уши руками. Он раскрыл зажмуренные глаза, схватил свой топор с пола пещеры и подполз ко мне.

– Кто? Кем я был? Тот человек умер, а его кожу носит более старый. Я всего лишь эхо – как другие эхом отзываются здесь – только мой голос самый сильный. Я не я. Всего лишь фрагмент, не знающий предназначения…

– Кто…

– Я не стану обсуждать своё имя перед воином, присягнувшим свету. – Казалось, мертвец взял себя в руки. – Покажи мне свой ключ. Наверное, в нём причина того, что я здесь.

Снорри поджал губы, а потом убрал одну руку с топора и вытащил ключ Локи из-под куртки. – Вот. А теперь, тень, если ты мне не поможешь, то сгинь.

– А-а. Хорошо. Это хороший ключ. Отдай его мне. – Теперь в нём чувствовался голод.

– Нет. Покажи мне дверь, призрак.

– Отдай мне ключ, и я позволю тебе идти дальше по твоему пути.

– Ключ мне нужен, чтобы открыть дверь.

– Раньше я так и думал. У меня было много неудач. Я называл себя магом дверей – но очень много дверей мне не поддавались. Ключ, который ты держишь, когда-то, давным-давно, был украден у меня. Смерть стала первой дверью, которую я открыл без него. Некоторые двери надо только толкнуть. У других нужно поднять щеколду. Некоторые заперты, но острый ум в состоянии отпереть большинство замков. Только три мне так и не поддались. Тьма, Свет и Колесо. И когда ты отдашь мне ключ, я завладею и ими.

Снорри посмотрел в мою сторону и поманил меня.

– Ял, нужно, чтобы ты запер за мной дверь. Возьми ключ и отдай Скилфе. Она знает, как его уничтожить.

– Варвар, у меня есть кое-что, нужное тебе.

Рядом с магом дверей стоял ребёнок, которого тот держал сзади за шею. Маленькая девочка в оборванной шерстяной сорочке, босоногая, с грязными ступнями. Мужчина наклонил её голову вниз, и светлые волосы закрывали лицо.

– Эйнмирья? – Выдохнул Снорри.

Девочка держала в руке деревянную куклу.

– Эми? – Закричал он. В его голосе слышался ужас.

– Ключ, или я сломаю ей шею.

Снорри сунул руку под куртку и сорвал ключ со шнурка.

– Забирай. – Он шагнул вперёд, небрежно сунув ключ магу в руку, не отрывая взгляда от дочери, и склонился перед ней. – Эми? Милая?

Тут одновременно случились две вещи. Каким-то образом маг выронил ключ Локи, и, стараясь его поймать, упал и выпустил шею ребёнка. Она подняла голову, откинув волосы. Её лицо было сплошной раной, виднелись тёмно-красные мышцы щёк, порванная кожа и жир. Она открыла рот и изрыгнула мух – жужжащий поток из тысяч мух. Снорри упал назад, а она вскочила на него, и из плоти на руках прорезались чёрные когти.

Я мельком увидел Снорри в тёмном облаке – он лежал на спине, стараясь не дать твари-ребёнку вырвать ему глаза. Туттугу бросился вперёд, закрывая лицо, и взмахнул топором. Каким-то образом он не задел Снорри, зато попал в демона, и сила удара сбила её с викинга. Секунду девочка скреблась на грязном склоне, оглушительно нечеловечески визжа, а потом, завывая, упала прочь, во всепоглощающую темноту. Мухи полетели за ней следом, словно дым, втянутый открытым ртом.

Когда оглушительное жужжание стихло, я услышал смех. Отвернувшись от горловины пещеры, я увидел, что маг так и сидит, скрючившись, на земле, и ключ по-прежнему лежит перед ним на камне. Он не смотрел на Снорри, только на ключ. Он снова попытался его поднять, но каким-то образом его пальцы прошли сквозь ключ. Он снова разразился жутким, горьким хохотом, и от этого звука у меня заныли зубы, словно сделавшись очень хрупкими.

– Я не могу к нему прикоснуться. Я даже прикоснуться к нему не могу.

Снорри поднялся на ноги и бросился на мужчину, с рёвом отбросив его назад. Маг, сильно врезавшись в скалу, свалился. Снорри сгрёб ключ и потёр плечо, которым врезался в противника. На его лице было написано отвращение, словно от прикосновения его затошнило.

– Что ты сделал с моей дочерью? – Снорри подошёл к магу, подняв топор.

Тот, похоже, не слышал. Он встал, уставившись на свои руки.

– Столько лет прошло, а я даже не могу его взять… Видимо, это всё шуточки Локи. Но ты всё равно принесёшь его мне. Ты принесёшь мне этот ключ.

– Что ты с ней сделал? – Раньше я ещё не слышал, чтобы голос Снорри звучал так убийственно.

– Ты не можешь угрожать мне. Я мёртв. Я…

Топор Снорри срубил мужчине голову. Та ударилась об землю, отскочила и укатилась. Тело стояло так долго, что уж точно будет являться мне в кошмарах, а потом упало. Обрубок шеи оказался бледным и бескровным.

– Пошли. – Снорри начал спускаться в чёрную горловину пещеры, встав на четвереньки вперёд ногами, ища опоры, способные выдержать его вес. – Оставь его!

Я отвернулся от останков человека, призрака, эхо, кем бы он там ни был.

Снова усилился шёпот. Я слышал плач женщины, и этот звук скрежетал по моему разуму.

– Ял! – Крикнул мне Снорри.

– Я сказал, нет!

Я обернулся на голос. Посмотрел на отрубленную голову. Она таращилась на меня в ответ.

Я попытался заговорить, но вместо меня ответил голос, гораздо более глубокий, чем мой. Где-то глубоко под нами загромыхала земля, и камни, лежавшие десятки тысяч лет, заговорили разом, и это был не шёпот, а далёкий рёв.

– Что? – Я посмотрел туда, где висел Снорри, на его лице было написано недоумение.

– Лучше бегите. – Сказала голова на земле, её губы изгибались, а слова звучали внутри моего черепа.

До нас из глубины донёсся рёв и грохот падающих камней – ужасный скрежет, словно каменные зубы пожирали пространство.

– Бежим! – крикнул я, и сам последовал своему совету. Бросив последний взгляд на пещеру, я заметил, что Туттугу бежит следом за мной, а Снорри за его спиной всё ещё пытается выбраться из пропасти.

Я выбежал под свисавшим лишаем, и в меня тут же врезался Туттугу. От удара я отлетел в сторону и растянулся на земле, что, возможно, спасло мне жизнь, поскольку иначе от ужаса я бы самоубийственно побежал по круче в сторону фьорда.

– Быстрее! – прохрипел я, пытаясь вдохнуть воздуха в опустошённые лёгкие.

Мы с Туттугу, шатаясь, начали спускаться по склону, вцепившись друг в друга, а за нашими спинами вздымалось облако раздробленных в порошок камней. Мы упали на землю и оглянулись на пещеру, которая выдохнула пыль, словно какой-то громадный дракон, со свистом выпустивший дым из пасти. Нас затрясло от скрытого грома, эхом отразившегося в моей груди.

– Снорри? – спросил Туттугу, без надежды уставившись на вход в пещеру.

Я собирался покачать головой, но там из облака появилась серая с ног до головы фигура – это вышел плюющийся и кашляющий Снорри.

Он рухнул рядом с нами, и долгое время ни один из нас не произносил ни слова.

Наконец, когда последняя пыль опускалась на воду перед нами, я озвучил очевидное:

– Эту дверь теперь не откроет ни один ключ в мире.


ВОСЕМЬ


Мы снова плыли на юг вдоль побережья Норсхейма. Снорри, очевидно, оставалось лишь отправиться в пустоши Иттмира в далёком и негостеприимном королевстве Финн, или к отравленному озеру в ещё более далёком Скорроне. Так что он решил сперва найти Скилфу, как раньше и планировал. А пока его поиски давали больше вопросов, чем ответов.

Как и предыдущим вечером, когда мы плыли по фьорду от обрушившейся пещеры Эридруина, явилась Аслауг, и стала предостерегать меня от планов норсийца.

– Ключ ведёт Снорри и станет его погибелью, и погибелью любого, кто отправится с ним.

– Говорят, это ключ Локи, – ответил я. – Неужели ты не доверяешь своему отцу?

– Ха!

– Неужели дочь лжи не может разглядеть уловок отца?

– Да, я лгу. – Она улыбнулась такой улыбкой, которая заставляет мужчин улыбаться в ответ. – Но моя ложь – мелочь, по сравнению с той, что сплетает мой отец. Он может четырьмя словами отравить целый народ. – Она тронула руками моё лицо, прикосновение было сухим и прохладным. – Хотя ключ и открывает любую дверь, но он запирает тебя в твоей судьбе. Лучшие лжецы всегда говорят правду – они просто выбирают нужные её части. Например, я могу честно сказать тебе, что если будешь сражаться в равноденствие, то твоя армия победит – но, возможно, твоя армия будет в том месяце побеждать каждый день, а в равноденствие ты не выживешь и не увидишь бегство своего врага.

– Что ж, поверь мне, я собираюсь остаться в Вермильоне. Меня на порог Келема не затащить и лошадьми, хоть дикими, хоть прирученными.

– Хорошо. – И снова улыбка. – Келем хочет завладеть дверью в ночь. Пусть лучше она никогда не будет открыта, чем старый маг получит над ней контроль. Но оставь ключ себе, принц Ялан, и возможно мы с тобой откроем эту дверь вместе. Я сделаю тебя королём Теней, и стану твоей королевой.

Солнце село, она растворилась во мраке, и последней исчезла её улыбка.


***

Мы пополняли запасы еды и воды в маленьких общинах, а в большие порты не заходили. Спустя семь дней плавания от причалов Харроухейма мы оказались перед Берентоппеном, нашей последней остановкой в землях Норсхейма. Об этих семи днях лучше не вспоминать. Я думал, что повидал худшие стороны путешествия по морю, когда "Икея" везла нас на север. Тогда, прежде чем вырубиться, я видел, как волны высотой с человека били в борт ладьи, и всё судно крутилось, кажется, совершенно бесконтрольно. Но шторм, который догнал нас между Харроухеймом и Берентоппеном, даже Снорри назвал "немного ветрено". Ветер поднимал волны высотой с дом, превращая весь океан в постоянно вздымавшуюся зыбь. В один миг наша маленькая лодочка оказывалась глубоко в водной долине, окружённая громадными тёмными горами морской воды, а в следующий мы уже взмывали в небеса, поднимаясь на самый гребень покрытого пеной холма. Казалось, наверняка эта волна поднимает наше судёнышко лишь для того, чтобы швырнуть в последние объятия следующей. И где-то в этом долгом мокром кошмаре Снорри решил назвать нашу лодку "Морской Тролль".


***

Единственная нормальная причина не спать, когда встаёт солнце – это если ночная пьянка ещё не закончилась, или если требовательная юная дама не даёт тебе уснуть. Или и то и другое. А если ты замёрз, промок и страдаешь от морской болезни – то это причина не нормальная, но именно из-за неё я не спал.

Берентоппен на заре высился среди множества своих сородичей поменьше. Его отмечала крошечная струйка дыма, поднимавшаяся с тупой вершины. Эта гряда располагалась в западной части владений ярла Бергена, и с этих берегов мы собирались отправиться в открытое море к континенту.

Туттугу правил к далёкому берегу, а я смотрел на горы с глубочайшим недоверием. Снорри спал, словно океан укачивал его не хуже люльки, и выглядел так умиротворённо, что мне захотелось его пнуть.

Снорри сказал, что на севере каждый ребёнок знает: Скилфу можно найти в Берентоппене. Как море замёрзнет, и до оттепели весенней, Скилфа живёт в зале Берена. Впрочем, даже из кривозубых седых старцев, сидящих на скамьях в залах ярлов, лишь немногие могли рассказать, где именно на огненной горе она живёт. Снорри явно и понятия об этом не имел. Я смотрел на этот большой мрачный комок мышц и думал, куда бы его пнуть, когда он открыл глаза, избавив меня от усилий.

Как только солнце взошло над южной стороной далёкого вулкана, в его лучах вышел Баракель. Он шагал по морю, приближаясь, когда на волнах отражались отблески дневного света. Его огромные крылья захватывали свет и, казалось, полыхали. Огонь отражался от каждой бронзовой чешуйки его доспехов. Я попытался укрыться на носу лодки. Я и не думал, что смогу по-прежнему видеть ангела, а, поскольку у меня не было привычки встречать рассвет вместе со Снорри, то и проверить такое предположение я бы не смог.

– Снорри! – Валькирий стоял перед нами на волнах, глядя сверху вниз с высоты немногим меньше мачты "Морского Тролля". Его голос я воспринял с тихим ужасом. Неужели Снорри тоже мог видеть Аслауг и слышать всё, что я ей говорил? Это было бы неприятно, и этот козёл ни разу не упоминал ни о чём подобном.

– Мне надо найти Скилфу. – Снорри сел, держась за борт лодки. Времени у него было немного, Баракель исчезнет, как только солнце выйдет из-за горы. – Где её пещера?

– Гора – это место света и тьмы. – Баракель указал мечом на Берентоппен, и солнечный свет заполыхал на стали. – Хорошо, что ты и… – Баракель глянул в мою сторону, и я опустил голову, скрываясь из вида. – …он… связаны. Впрочем, не доверяй этому грошовому принцу. Теперь тёмная шлюха льёт ему отраву в уши. Вскоре он попытается отобрать у тебя ключ. Этот ключ должен быть уничтожен, и быстро. Не давай ему времени и возможности осуществить её волю. Скилфа сможет…

– Ключ мой, и я им воспользуюсь.

– Снорри, его украдут у тебя, и он попадёт в наихудшие руки. В этом безумии ты послужишь только Мёртвому Королю. Даже если ты ускользнёшь от его подручных и сможешь отыскать дверь… через неё не пройдёт ничего хорошего. Мёртвый Король – тот самый, который навлёк на тебя все эти несчастья – хочет, чтобы дверь смерти открылась. И его желание открыть её – единственная причина, по которой твой народ, твоя жена и твои дети мертвы. А теперь ты ищешь способ поработать на него. Кто знает, сколько нерождённых он собрал по ту сторону, которые только и ждут мгновения, когда ключ повернётся в замке, чтобы пройти сюда?

Снорри покачал головой.

– Я верну их. Сколько ни повторяй, Баракель, этого не изменить.

– Рассвет всё изменяет, Снорри. Счёта солнца не перенесёт ничто. Взвали на что угодно достаточно тяжести рассветов, и оно обязательно изменится. Даже сами скалы не переживут утра.

Солнце уже встало за плечом Баракеля. Уже через несколько секунд оно должно было выйти полностью.

– Где мне найти Скилфу?

– Её пещера выходит на север от горловины вулкана. – И Баракель распался на золотые кусочки, искрившиеся и угасавшие в волнах, которые, в конце концов, стали всего лишь утренним светом, танцующим в морских водах.

Я поднял голову, проверить, что ангел действительно исчез.

– Насчёт ключа он прав, – сказал я.

Туттугу озадаченно посмотрел на меня.

Снорри фыркнул, покачал головой и принялся налаживать парус. Он взял у Туттугу руль и направил "Морского Тролля" к основанию горы. Вскоре наше судно заметили чайки и стали кружить над ним в вышине, добавляя свои крики к завываниям ветра и плеску волн. Снорри очень глубоко вздохнул и улыбнулся. Под перьями облаков в ярком утреннем свете казалось, что даже самый нагруженный горем человек может ощутить минуту покоя.


***

Когда позже мы добрались до берега, Снорри и Туттугу пришлось вытаскивать меня из лодки, словно мешок с провизией. После стольких дней рвоты я был совершенно обезвожен и слаб, как новорождённый. Свой плащ я развернул в нескольких ярдах над линией прилива, решив лечь и больше никогда не двигаться. Чёрный песок с нездоровыми жёлтыми полосами тянулся до линии прибоя. Я нерешительно попинал его – песок оказался грубым и смешанным с обломками хрупкого чёрного камня с бесчисленными пузырьками внутри.

– Вулканический. – Снорри поставил мешок, который вытащил из лодки, и взял пригоршню чёрного песка, пропустив его сквозь пальцы.

– Я буду охранять берег, – я похлопал по песку.

– Поднимайся, прогулка тебе не помешает. – Снорри протянул мне руку.

Я улёгся, недовольно что-то проблеяв, и положил голову на песок. Мне хотелось назад в Вермильон, подальше от моря, туда, где намного теплее, чем на этом заброшенном берегу.

– Может, спрятать лодку? – Туттугу завязал последний ремень своей котомки и поднял голову.

– Куда? – Я уронил голову набок и посмотрел поверх гладкого чёрного песка на беспорядочное нагромождение камней, которым заканчивалась бухта.

– Ну… – Туттугу надул щёки, как всегда, когда задумывался.

– Не волнуйся, я пригляжу за ней. – Я протянул руку и похлопал его по голени. – Передай Скилфе от меня привет. Тебе она понравится. Милая женщина.

– Ты идёшь с нами. – Снорри навис надо мной, закрывая бледное утреннее солнце.

– Нет, ну правда. Вы идите, побродите по этой горе льда и огня к своей ведьме. А я немного отдохну. Расскажете, что она сказала, когда вернётесь.

Силуэт Снорри был слишком тёмным, лица не разглядеть, но я чувствовал, как он нахмурился. Он помедлил, пожал плечами и пошёл прочь.

– Ладно. Не вижу тут ни сеновалов, которые ты мог бы сжечь, ни женщин, за которыми ты мог бы ухлёстывать. Вроде здесь довольно безопасно. Остерегайся волков. Особенно мёртвых.

– Мёртвый Король ищет тебя, а не меня. – Я повернулся набок и смотрел, как они уходят по склону в сторону каменистой прибрежной зоны. Земля там круто поднималась к подножью Берентоппена. – Ему нужно то, что ты несёшь. Надо было бросить его в океан. Вот тогда я был бы в безопасности. – Ни один из них не повернулся, и даже не помедлил. – Мне тут ничто не угрожает! – крикнул я им в спины. – В любом случае, намного меньше, чем вам, – пробормотал я "Морскому Троллю".

Для горожанина вроде меня есть что-то глубоко тревожное в том, чтобы находиться неизвестно где. Сомневаюсь, что на пятьдесят миль от моей маленькой одинокой бухточки жил кто-либо, кроме Скилфы. Ни дорог, ни тропинок, ни следа человеческой деятельности. Не было даже шрамов, оставленных Зодчими в туманном прошлом. С одной стороны куча вздымающихся гор, с другой – просторный океан, тянущийся на невообразимые расстояния и глубины. Викинги считали, что у океана есть свой бог, Эгир. К людям он был равнодушен, но их путешествия по поверхности океана воспринимал за дерзость. Глядя на суровый горизонт, я почти готов был в это поверить.

Пошёл слабый дождик, с моря дул небольшой ветер.

– Твою мать. – Я укрылся за лодкой.

Я сидел, на мокром песке, прислонившись спиной к корпусу и вытянув ноги, каблуки сапог прокопали в песке неглубокие канавки. Можно было бы залезть в "Морского Тролля" и устроиться на носу, но все лодки у меня уже костью в горле стояли.

Я снова вернулся в свои мечты о Вермильоне. Глаза смотрели на чёрный песок, но видели высушенные солнцем черепичные крыши западного города, пронизанные узкими улочками и разделённые широкими проспектами. Я чувствовал аромат специй и дыма, видел красоток и высокородных дам, прогуливающихся мимо прилавков и ковров, с которых торговцы продавали свои товары. Трубадуры наполняли вечер серенадами и старыми всем известными песнями. Я скучал по отдыхающим счастливым толпам, и по теплу. Заплатил бы золотую крону всего за час летнего дня в Красной Марке. И по еде тоже скучал. Мне всего лишь хотелось съесть чего-нибудь не засоленного, не замаринованного или не почерневшего от открытого огня. По проспекту Онороса и по площади Адама бродили разносчики с подносами конфет или печенья, нагруженные покачивающимися деликатесами… мой живот заурчал так громко, что вся иллюзия развеялась.

Над пустошью берега разносились угрюмые крики чаек. Содрогнувшись, я поплотнее закутался в свой плащ. Снорри и Туттугу давно скрылись за гребнем. Туттугу, наверное, уже жалеет, что не остался, подумал я. В Вермильоне я бы сейчас спорил с Баррасом Йоном или сидел бы на скачках с братьями Грейярами. А вечером мы все собрались бы в "Королевском Кувшине", или ниже по реке в "Садах Эля", готовясь к ночи с красотками. А если бы к нам присоединился Омар, то к игре в кости и картам в "Счастливых Семёрках". Боже, как я скучал по этим денькам… Хотя, если бы я заявился в "Счастливые Семёрки", как скоро Мэрес Аллус узнал бы, что я под одной из его крыш, и пригласил бы меня на приватную беседу? Мои губы скривились в улыбке, когда я вспомнил, как Снорри отрубил руку Джону Резчику, палачу Мэреса. Но всё равно, Вермильон не будет для меня безопасным местом, пока эта неприятность не разрешится.

Крики чаек, которые раньше были такими трогательными по сравнению с унылостью окружающей местности, теперь становились всё более шумными и уже сливались в какофонию.

– Проклятые птицы. – Я поискал камень, но под рукой ни одного не оказалось.

Бросить первый камень… незатейливое удовольствие. Когда-то моя жизнь была чередой незатейливых удовольствий. Я размышлял, узна́ют ли меня Баррас и парни, когда я вернусь в языческих лохмотьях, отощавший, с зазубренным мечом и шрамами напоказ. Прошло меньше года, но останется ли всё по-прежнему? И может ли остаться? Приятным ли будет то времяпровождение? Когда проеду, наконец, через Красные ворота, вернусь ли я на самом деле… или тот миг уже каким-то образом миновал, и его уже не вернуть? Я слишком много повидал в путешествии. Слишком многому научился. Мне хотелось вернуть своё невежество. И своё блаженство.

Что-то плюхнулось мне на лоб. Я протянул руку вытереть струйку со щеки, и пальцы стали липкими от белого помёта.

– Ебучие чёртовы… – Слабость тут же позабылась, я вскочил на ноги, в бессильной ярости потрясая кулаком на чаек, круживших над головой. – Сволочи! – Я повернулся в сторону моря, собираясь отыскать камень на берегу.

И пока я не нашёл свой камень – отличный плоский кусок чёрно-серого сланца, отшлифованный волнами, прекрасно лежащий в руке – и не начал выпрямляться, чтобы расплатиться с чайками, я не замечал ладью. Она была среди первых бурунов. Паруса свёрнуты, сорок вёсел ритмично поднимали брызги, толкая ладью вперёд. Я стоял, развесив рот, потрясённый до полной неподвижности. На носу с каждой стороны был нарисован красный глаз, угрожающе уставившийся вперёд.

– Чёрт. – Я выронил камень. Мне уже доводилось видеть такое. Всплыло воспоминание о нашем путешествии на север. Как я смотрел сверху вниз на фьорд Уулиск. Ладья, казавшаяся крошечной из-за расстояния. Красная точка на носу. Люди из Хардангера. Красные викинги. Может даже и Эдрис Дин с ними, если этот мерзавец сбежал из Чёрного форта. На носу стояли два викинга с круглыми щитами, в плащах из волчьих шкур, рыжие волосы ниспадали на плечи, топоры наготове. Так близко, что видно было железные серьги в ушах и защитные маски шлемов. – Чёрт. – Я отполз назад, схватил меч, подхватил три самые маленькие сумки с провизией и побежал.

Зима, проведённая в переедании и выпивке, не улучшила мою физическую форму, поскольку упражнялся я лишь под шкурами в постели. Ещё не добравшись до первого гребня, я уже запыхался. Тупая ноющая боль в рёбрах, отбитых тяжестью волка Фенриса, быстро заполыхала так, словно с каждым вдохом мне в рёбра вонзали кинжал. Поднявшись повыше, я рискнул остановиться и обернулся. Хардассцы уже вытащили ладью на берег, и вокруг неё копошилась дюжина человек. По меньшей мере вдвое больше уже бросились вслед за мной по склону, карабкаясь по скалам так, словно поимка южанина их сильно воодушевляла. И да, среди них был простоволосый, крепкий парень в подбитой кожаной куртке. Рукоять клинка торчала из-за его плеча. Седые волосы с иссиня-чёрной полосой были связаны сзади в плотный пучок.

– Ебучий Эдрис Дин. – Похоже, у меня уже входило в привычку удирать от него по горам.

Земля, словно в ужасной спешке, поднималась в сторону Берентоппена. Задыхаясь, я бежал через густые заросли утёсника и вереска, пробирался мимо сосен по зимнему пеплу, и карабкался по участкам горной породы там, где ветер не давал задержаться скудной почве. Ещё чуть выше деревья уже сдались, и вскоре мой путь пролегал по голым скалам, нетронутым зеленью. Я бежал, проклиная Снорри за то, что бросил меня, и проклиная Эдриса за погоню. Не оставалось сомнений в том, кто следил за нами в Тронде. А если Эдрис здесь, и мертвецы тоже охотятся за нами, то уж наверняка по меньшей мере один некромант сбежал с ним из Чёрного форта. Вполне возможно, та жуткая сука из Чами‑Никса, поднявшая мёртвых наёмников, которых снова убил Снорри.

Снорри и Туттугу следов не оставили, так что изломанный пик Берентоппена был для меня единственным указателем. Баракель говорил, где Скилфа, но будь я проклят, если помнил его слова. Задыхаясь и спотыкаясь, я оббегал громадные валуны, украшавшие здесь любую хоть немного ровную поверхность, и мчался сломя голову по склонам, заваленным хрупкими камнями, которые, наверное, выплюнул вулкан... или феи набросали, кто знает.

Один такой спуск завёл меня слишком далеко. Я ударился об скалу, споткнулся, и растянулся, остановившись в футе от обрыва, упав с которого, немудрено было бы и убиться.

– Чёрт. – Ближайшие из преследователей виднелись в трёх сотнях ярдов и двигались быстро. Я поднялся на ноги, увидев, что все руки у меня в крови.

Я отлично убегаю. Для лучших результатов поместите меня в город. Среди улиц и домов у меня прекрасно получается. В городе в большинстве обстоятельств скрыться наверняка помогут быстрый бег, резкие повороты за угол и широта мыслей, когда дело доходит до выбора места, где спрятаться. В сельской местности похуже: легче запутаться, и лучшие укрытия часто заняты. А на голом горном склоне всё сводится к выносливости, и если человек измотан морской болезнью, не говоря уже об упавшем на него волке, который с парочкой таких же дружков легко мог бы завалить мамонта… да, шансов у такого человека немного.

Страх – отличный мотиватор. Он поднял меня на ноги и заставил бежать. От страха снова оступиться я не смел оглядываться назад. Я держался за бок, хрипло дышал и пытался не скатиться со склона. Надежда не хуже страха загоняет человека далеко за пределы, на которых он должен был сдаться. Надежда говорила мне, что я отрываюсь от преследователей. Надежда убеждала, что за следующим подъёмом я увижу Снорри и Туттугу. А потом внезапно я услышал топот ног, меня нагнал хардассец и сбил с ног. Я упал, захрипев от удивления, хоть это и было неизбежно с того мгновения, как я заметил их ладью, приближавшуюся к берегу.

Викинг уселся на меня, прижав лицом к скале. Я лежал, задыхаясь, пока остальные преследователи собирались вокруг. Я видел лишь их сапоги, но мне и не нужно было видеть больше, чтобы понять, насколько это зловещая компания.

– Принц Ялан Кендет. И снова рад встрече. – Южный акцент, лёгкая одышка.

Мой пленитель слез с меня, и дышать стало легче. Мне понадобилось время, чтобы усесться. Подняв голову, я обнаружил, что на склоне стоит Эдрис Дин и смотрит на меня, уперев руку в бок. Он явно был доволен. Дюжина красных викингов, собравшихся вокруг него, выглядела куда менее довольно. Остальные растянулись по склону, с трудом поднимаясь наверх.

– Не убивайте меня! – Казалось, неплохо начать именно с этого.

– Отдай ключ, и я тебя отпущу, – сказал Эдрис, всё ещё улыбаясь.

Чтобы оставаться в живых, надо быть полезным. Как принц, я всегда полезен… потому что наследник и важное лицо. Как заёмщик, я был полезен, пока Мэрес верил, что я смогу с ним расплатиться. Как пленник Эдриса, я был слишком далеко от дома, чтобы надеяться на выкуп. Единственная настоящая моя польза заключалась в том, чтобы стать связующим звеном с ключом Локи.

– Я отведу вас к нему. – Это означало всего несколько дополнительных часов жизни, но я бы продал за них родную бабушку. И её дворец.

Эдрис махнул двум викингам, чтобы подошли. Один забрал мешки с провизией – я был так занят, что не подумал их бросить. А второй начал грубо обшаривать мою одежду.

– Мои друзья говорят, что есть лишь одна причина останавливаться на этом берегу. – Он указал на Берентоппен. – Ты не нужен мне, чтобы найти ведьму.

– Ай! – Викинг обшаривал меня очень тщательно, и его руки то и дело замирали. – Ух. Но. Я нужен тебе, чтобы… – Я пытался придумать причину. – Скилфа! Ключ у Снорри, и он собирается отдать его Скилфе. Тебе надо поймать его прежде, чем он до неё доберётся.

– Для этого ты мне тоже не нужен. – Эдрис вытащил кинжал из-за пояса. Простой железный нож.

– Но… – Я смотрел на нож. Отличный аргумент. – Он обменяет ключ на меня. Вряд ли ты хочешь сражаться с ним – в прошлый раз вышло неважно. И… и… он может выбросить ключ. Если выбросит, то ты и за неделю его на этих склонах не отыщешь.

– Зачем ему менять ключ Локи на твою жизнь? – Казалось, Эдрис сомневался.

– Долг крови! – Озарило меня. – Он обязан мне жизнью. Ты не знаешь Снорри вер Снагасона. Честь это всё, что у него осталось. Он уплатит долг.

Эдрис презрительно ухмыльнулся и снова поджал губы.

– Альрек, Кнуи, вы за него в ответе. Заберите у него оружие.

Викинги, обыскивавшие меня и мои вещи, забрали мой меч и нож. Эдрис прошёл мимо, взяв быстрый темп, остальные последовали за ним.

– Не отставайте, мой принц, а то мы рискнём от вас избавиться.

Альрек, темнобородый головорез, придал мне ускорение толчком между лопаток.

– Быстро. – Красные викинги между собой разговаривали на старом языке, и некоторые знали по нескольку слов из имперского.

Кнуи пошёл следом. У меня не было иллюзий касательно того, как именно он был готов от меня "избавиться".

Спеша за Эдрисом, я тщательно смотрел под ноги, зная, что из-за вывихнутой лодыжки меня прирежут и оставят умирать. Изредка я украдкой бросал взгляд на склоны горы в обе стороны. Где-то там, наверное, наблюдает некромантша, и даже в этом, самом отчаянном положении я находил время её бояться.


***

Взбираться на кратер Берентоппена вслед за Эдрисом оказалось ничуть не менее ужасным, чем бежать от него. Я, шатаясь, поднимался по склонам, которые становились всё круче. Ноги покрылись волдырями и синяками, руки и колени – царапинами, а задыхался я так, что едва не выблёвывал лёгкие – и даже хотел снова оказаться на "Морском Тролле", покачиваясь на океанских волнах.

Проходили часы. Миновал полдень. Мы поднялись уже так высоко, что видны были укрытые снегом пики к северу и к югу. Подъём становился всё более вертикальным и всё более коварным, и по прежнему не было видно ни следа Снорри. Меня изумляло, как, даже не зная, что его преследуют, Снорри умудрялся настолько нас опережать. Особенно с Туттугу. Тот вообще был не создан для лазания по горам. У него отлично получилось бы с них скатываться.

День медленно перешёл в вечер, а я медленно шёл за Эдрисом, подгоняемый лишь угрозой топорика Альрека и меткими пинками Кнуи. На вершине горы был зазубренный край, и казалось, будто пик горы отломан. Склоны стали складчатыми, словно камень здесь застыл, как расплавленный жир из жарящегося поросёнка. До вершины оставалось несколько сот ярдов, когда вернулись разведчики Эдриса. Они затараторили на старом языке, а я лежал, растянувшись, и мечтал, чтобы охромевшим ногам вернулись хоть какие-то признаки жизни.

– Никаких следов Снорри. – Эдрис стоял надо мной. – Ни здесь, ни в кратере.

– Должен же он быть где-то. – Я чуть не подумал, не солгал ли Снорри, отправившись на какие-то другие поиски. Может, в следующей бухте есть рыбацкий городок, таверна, тёплые постели…

– Он нашёл пещеру ведьмы, и это плохие новости для всех нас. Особенно для тебя.

Я тут же сел. Страх немедленной смерти всегда помогает находить новые запасы энергии.

– Нет! Слушай… – Я заставил себя говорить не так пронзительно и панически. Слабость навлекает беды. – Нет. Это я хотел, чтобы Снорри отдал Скилфе ключ, но он не соглашался. Скорее всего, когда он выйдет, ключ ещё будет у него. С ним тяжело спорить. И тогда ты сможешь поторговаться.

– Когда человек начинает менять свою историю, становится сложно доверять любым его словам. – Эдрис пристально осмотрел меня, и наверняка этот взгляд был последним, что видели в своей жизни полдюжины человек. Но всё равно, слепой ужас, охвативший меня, когда я впервые увидел их ладью, начал отступать. Есть что-то странное в том, чтобы находиться среди людей, которые по воле случая обдумывают твоё убийство. В путешествиях со Снорри я попадал из одной жути в другую, и с криками убегал, когда мог. Ужас, который внушает мертвец, ковыляющий за тобой, роняя кишки; или холодный пот, в который может бросить от жаркого дыхания лесного пожара – все эти реакции на совершенно чуждые ситуации и есть суть кошмаров. Но с обычными людьми всё иначе. И после зимы в "Трёх Топорах" я даже самых косматых грабителей с топорами начал воспринимать как обычных парней, с теми же самыми болячками, огорчениями и амбициями, что и у любого другого человека, хотя и с учётом того, что лето они проводили в набегах на земли врагов. А когда ты с людьми, которые не питают к тебе особой враждебности, и для которых убийство всего лишь рутина – просто рубанул, а потом протёр оружие – с такими людьми своя смерть выглядит обыденностью. Ты уже и сам почти погружаешься в это безумие. Особенно если ты настолько истощён, что смерть кажется отличной возможностью отдохнуть. Так что я всего лишь посмотрел на него в ответ и ничего не сказал.

– Ладно. – Эдрис, наконец, принял решение, и отвернулся. – Подождём.

Красные викинги разбрелись по склонам в поисках входа в берлогу Скилфы. Эдрис, Альрек и Кнуи остались со мной.

– Свяжите ему руки. – Эдрис уселся у скалы. Он вытащил меч из ножен и начал точить его оселком.

Альрек связал мне руки за спиной полоской шкуры. Ни у кого из них не было сумок, они рассчитывали только на погоню. У них с собой не было еды, кроме той, что они украли у меня. И никакого укрытия. С такой высоты нам было видно гористое побережье на несколько миль во всех направлениях, и океан. Берег и ладья викингов скрывалась за плечом вулкана.

– А она здесь? – некромантша отравляла мои мысли, незваные образы мертвецов постоянно возвращались ко мне.

Эдрис долго не отвечал, а потом медленно повернул голову и посмотрел в мою сторону, криво улыбнувшись.

– Она там. – Он махнул рукой. – Будем надеяться, там она и останется. – Он показал мне меч. – Она дала мне это. – От вида меча у меня заныло в груди, и я содрогнулся, словно вспомнив его из какого-то тёмного сна. По всей длине клинка шла надпись – не норсийские руны, а более плавное письмо, напоминавшее отметины, которые использовала Молчаливая Сестра, чтобы уничтожать врагов. – Убей этим куском стали ребёнка в утробе, и бедолага будет отдан Аду. И станет лишь ждать шанса, чтобы вернуться нерождённым. Смерть матери, смерть любого близкого родственника открывает дыру в засушливые земли, только для этого потерянного ребёнка. И если ты быстр, если могущественен, то весь этот потенциал может родиться в мир людей в новой ужасной форме. – Он говорил спокойным тоном, и сожаление в его голосе казалось неподдельным – но в то же время меня неожиданно окутал холод. Это был тот самый клинок, который убил ребёнка Снорри в животе его жены. Эдрис начал ту грязную работу, которую продолжили некроманты, и которая закончилась, когда Снорри встретился со своим нерождённым ребёнком в сердце Чёрного форта. – Наблюдайте за склонами, юный принц. Некромантша где-то там, и вам совершенно не захочется с ней встречаться.

Альрек и Кнуи обменялись взглядами, но ничего не сказали. Кнуи снял шлем, положив на колени, потёр свой лысый череп и расчесал по бокам ногтями промокшие от пота светло-рыжие волосы. Шлем натирал ему в нескольких местах, ёрзая туда-сюда во время долгого подъёма. Днём всем нам пришлось несладко, и несмотря на ужас моего положения, я кивнул. Зная, что от страха перед словами Эдриса, которые теперь гремели в моей голове, я уже никогда не засну, я всё равно лёг, чтобы дать телу отдохнуть. Я закрыл глаза, отгородившись от унылого неба. Спустя миг меня охватило забвение.


***

– Ялан. – Тёмный соблазнительный голос. – Ялан Кендет. – Аслауг проникла в мой сон, который до этого момента был тупым повторением дня – снова подъём на Берентоппен, бесконечные камни и гравий под ногами. Руки тянутся к опоре, сапоги соскальзывают… во сне я остановился, как вкопанный, на склоне и выпрямился, увидев её на моём пути, закутанную в тень, кроваво-красную от заходящего солнца. – Какое мрачное место. – Она оглянулась, язык коснулся верхней губы, словно она размышляла об окружающем пейзаже. – Неужели всё настолько плохо? Почему бы тебе не проснуться, чтобы я смогла взглянуть на реальность.

Я открыл затуманенные глаза и понял, что смотрю на заходящее солнце и на полыхающее от низких облаков небо. Альрек сидел рядом и точил оселком топорик. Кнуи стоял подальше, у обрыва, и любовался закатом. Или мочился. Или и то и другое. Эдрис куда-то исчез – возможно, проверял своих людей.

Аслауг стояла за спиной Альрека, смотрела на тёмную копну его волос и на широкие плечи.

– Ялан, всё это никуда не годится. – Он наклонилась взглянуть на мои руки, зажатые между моей спиной и скалой. – Связан! Ты же принц!

Я не мог ответить, не привлекая нежеланного внимания, но смотрел, переполненный тёмным возбуждением, которое всегда вызывали её визиты. Не то что бы она придавала мне храбрости, но один только вид окружающего мира, когда она появлялась в нём, всё смягчал и делал жизнь проще. Я попробовал узы на запястьях. По-прежнему прочные. Аслауг упрощала жизнь… но не настолько.

Аслауг поставила босую ногу на шлем, который Альрек положил рядом с собой, и приставила палец к его голове.

– Если ты бросишься на него и ударишь лбом в эту точку… он уже не поднимется.

Я указал глазами на Кнуи, стоявшего в десяти ярдах вниз по склону.

– А этот, – сказала она. – Стоит у пятнадцатифутового обрыва… Как думаешь, насколько быстро ты сможешь до него добежать?

В обычных обстоятельствах я бы уже спорил об ударе головой. Рассказывал бы, как мала вероятность того, что я смогу быстро очухаться и добежать до Кнуи, не рухнув лицом вниз. И к тому же столкнуть Кнуи с обрыва и не отправиться за ним явно было невозможно. И у меня никогда не хватит на это нервов, даже для спасения собственной жизни. Но на меня смотрела Аслауг – богиня из слоновой кости, дымящаяся тёмным желанием, с лёгкой насмешливой улыбкой на идеальных губах – и шансы уже не имели значения. Я понимал, что, должно быть, чувствовал Снорри, когда она была рядом с ним в сражении. Я чувствовал эхо духа безрассудства, переполнявшего его, когда чёрная ночь тянулась за лезвием его топора.

Я ещё помедлил, посмотрев на Аслауг – стройную, подтянутую, облечённую в тени, развевавшиеся на ветру.

– Живи, прежде чем умрёшь, Ялан. – И эти глаза, цвета которых мне было бы не назвать, наполнили меня нечестивой радостью.

Я отклонился от валуна, на который опирался, качнулся на носочках и начал заваливаться вперёд, а потом выпрямил ноги, неожиданно ими оттолкнувшись. Сдержав желание зарычать, я бросился, как копьё, целясь лбом в точку на виске Альрека, куда Аслауг прикоснулась пальцем.

Удар пронзил меня, зрение помутилось от слепящей боли. Боль оказалась сильнее, чем я мог предположить – намного сильнее. На пару ударов сердца мир померк. Я очнулся, лёжа на неподвижном Альреке, головой на его груди. Скатившись с него, я попытался что-то разглядеть плотно зажмуренными от боли глазами. Ниже по склону, у самого обрыва, Кнуи повернулся, прервав созерцание моря.

Нелегко подниматься на ноги на крутом склоне, особенно когда руки связаны за спиной. На самом деле до конца мне это так и не удалось. Я качнулся, наполовину встав, так и не найдя равновесие, и со всех ног бросился вниз по склону, отчаянно пытаясь вовремя ставить ноги перед собой и не свалиться ничком на скалу.

Кнуи двигался быстро. Я целился в него, и это была единственная возможность остановить мой безудержный бросок. Кнуи уже преодолел пару ярдов и вытаскивал топор, когда, совершенно бесконтрольно, я врезался в него. Хоть он и собрался перед ударом, но шансов у него не оставалось. Да, викинг был гибкий и крепкий, но я больше, и такого запаса инерции, как у меня, я бы никому на склоне горы не пожелал. Хрустнули кости, я отбросил его назад, на долю секунды мы задержались на краю обрыва, а потом, одновременно закричав, рухнули вниз.

Альрека я ударил сильнее, чем хотел, и это было больнее, чем я ожидал. Удар по Кнуи вышел ещё намного больнее. Но и то и другое оказалось лёгкими хлопками по сравнению с ударом об с землю. Во второй раз за минуту я вырубился.

Очнувшись, я понял, что лежу ничком на чём-то мягком. И влажном. И… вонючем. Я почти ничего не видел, и не мог пошевелить рукой.

– Вставай, Ялан. – На миг я понять не мог, кто говорит. – Подъём!

Аслауг! Я не мог встать, поэтому перекатился. Мягкое – это оказался Кнуи. Он же был тем влажным и вонючим. На его лице застыло удивление. Его затылок… разбросало повсюду, камни вокруг стали алыми. Я с трудом поднялся на колени, в которые тут же впились камни. Рядом у утёса стояла Аслауг, её голова и плечи были выше обрыва, у которого раньше стоял Кнуи. Вокруг неё, подобно лозам, свивались тени, черты её лица темнели.

– Т-ты сказала, что обрыв высотой в пятнадцать футов! – Я сплюнул кровь.

– Ялан, я стояла рядом с тобой. Как я могла видеть? – Улыбка на её губах приводила в ярость. – Но это заставило тебя действовать. А на горе любое падение может убить человека, если немного повезёт.

– Ты! Ну… я. – Я не мог подобрать нужные слова, меня начал охватывать страх.

– Лучше освободи себе руки. – Она прижалась спиной к скале, сжалась и стала неразличимой, как только горизонт поглотил солнце, и мрак начал подниматься из всех щелей.

– Я… – Но Аслауг уже исчезла, а я разговаривал со скалами.

Топор Кнуи лежал чуть поодаль на склоне. Я доковылял до него и с большим трудом уселся так, чтобы можно было перепилить полоску шкуры на запястьях и одновременно смотреть, чтобы не выбежали другие хардассцы или сам Эдрис.

Даже с острым топором требуется чертовски много времени, чтобы перерезать прочную шкуру. А сидя рядом с трупом Кнуи это казалось вечностью. Каждые несколько секунд я бросал на него взгляд, проверяя, не шевельнулся ли он. У меня имелся неприятный опыт с убийствами людей в горах. Они так и норовят снова подняться и причинить больше неприятностей, чем при жизни.

Наконец, шкура перепилилась, и я потёр запястья. Подняв голову, я увидел вторую ложь Аслауг. Она сказала, что если я ударю Альрека головой, куда она укажет, то он уже не встанет. Однако сейчас он стоял на вершине "утёса", у подножия которого находились мы с Кнуи. Альрек выглядел недовольным. А что важнее, в одной руке он держал топорик, а в другой – нож с широким лезвием и зазубренным обухом.

– Эдрису я нужен живым! – Я подумал, не побежать ли, но не хотелось ставить на то, как плохо Альрек метает топорик. А ещё, возможно, он мог меня догнать. Я подумал о топоре, лежавшем на камнях за моей спиной. Но я таким ни разу не пользовался. Даже дрова не колол.

Викинг перевёл взгляд на лежавшего Кнуи и на окрашенные в тёмно-красный цвет камни вокруг него.

– Нахуй Эдриса.

Эти два слова сказали мне всё, что было нужно знать. Альрек собирался меня убить. Он напрягся, готовясь спрыгнуть. И тут ему в голову врезался топор. Лезвие прорубило его левый глаз, переносицу и остановилось на полпути к следующей брови. Альрек упал наземь, и в поле зрения показался Снорри. Он поставил большой сапог Альреку на лицо и с жутким хрустом, от которого меня затошнило, вытащил топор.

– Как "Морской Тролль"? – спросил Снорри.

Я в порядке! Большое спасибо! – Я остался сидеть и принялся охлопывать себя. – Нет, не в порядке. Весь избит и, чёрт возьми, меня едва не убили! – От вида Снорри внезапно всё стало куда более реальным, и ужас всего этого охватил меня. – Эдрис Дин собирался прирезать меня ножом и…

– Эдрис? – Перебил Снорри. Так это он стоит за всем этим? – Он сапогом скатил с обрыва труп Альрека.

Вышел Туттугу, нервно оглядываясь через плечо.

– Южанин? Я-то думал, только хардассцы. – Он бросил взгляд на меня. – Ял! Как там лодка?

– И что северяне так пекутся о своих проклятых лодках? Тут принц Красной Марки едва не умер…

– Ты можешь увезти нас от красных викингов? – спросил Снорри.

– Ну, нет, но…

– Так как там проклятая лодка?

Я понял мысль.

– Нормально… но в двух шагах от неё ладья, на которой приплыли эти двое. – Я кивнул на трупы у своих вытянутых ног. – И на ней ещё дюжина, а ещё две дюжины на горе.

– Тогда хорошо, что Снорри тебя нашёл! – Туттугу потёр бока, как делал всегда, если был расстроен. – Мы надеялись, они высадились на берег где-то в другом месте…

– Как… – Я встал, думая спросить, как именно Снорри нашёл меня. А потом я её увидел. Чуть дальше от обрыва, с которого на меня смотрели Снорри и Туттугу. Норсийская женщина, волосы которой были заплетены в пару десятков плотных косичек, и на конце каждой висела рунная табличка. Так заплетали себе волосы пожилые женщины в Тронде, хотя ни у одной я не видел больше горстки таких рун.

Снорри заметил моё удивление и указал на женщину.

– Ял, это Кара вер Хуран. – И, махнув на меня: – Кара, это Ял. – Она кратко кивнула мне. Я решил, что по возрасту она где-то между мной и Снорри. Высокая, её фигуру скрывала длинная чёрная накидка из тиснёной кожи. Я не назвал бы её красивой… это слишком слабое слово. Поразительная. С решительными чертами лица.

Я поклонился, когда она подошла ближе.

– Принц Красной Марки Ялан Кендет к вашим усл…

– Моя лодка в следующей бухте. Пошли, я вас проведу. – Она бросила на меня взгляд удивительно голубых глаз, словно снимала с меня неприятно точную мерку, а потом повернулась, чтобы уходить. Снорри и Туттугу двинулись за ней.

– Стойте! – Я замялся, пытаясь собраться с мыслями. – Снорри!

– Что? – Он глянул через плечо.

– Некромантша. Она тоже здесь!

Снорри повернулся и пошёл за Карой, качая головой.

– Тогда лучше поспешить!

Я схватился обеими руками за вершину "утёса" и приготовился подняться, когда увидел рукоять своего меча за плечом Альрека. Он лежал на боку, недалеко от Кнуи. У того от головы выше носа остались только фрагменты черепа, волосы и мозги. Я помедлил. Этим мечом я убил своего первого человека, хотя и почти случайно – по крайней мере он был первым, кого я помнил. Я оставил зазубрины на этом мече, сражаясь в неравном бою в Чёрном форте, и по рукоять вогнал его в волка Фенриса. Никогда в своей жизни я не совершал ничего более мужественного, благородного и отважного, как в те минуты, когда держал в руках этот клинок.

Я сделал шаг в сторону Альрика. Ещё шаг. Пальцы его правой руки дёрнулись. И я побежал, словно за мной гнались все черти ада.


ДЕВЯТЬ


Глубокие овраги, вымытые дождём в древних застывших потоках лавы, привели нас в бухту, где на якоре стояла лодка Кары.

– Далеко до лодки-то, – сказал я, вглядываясь во мрак. Бегать в оврагах опасно весь день. Спускаться по склону в темноте – это всё равно, что напрашиваться на сломанную лодыжку. А теперь, тёмной ночью, Кара ждала, что я поплыву в сторону далёкого и чуть более тёмного клочка моря, который якобы был лодкой. Я видел лёгкое свечение волн, где пена бурлила вокруг зазубренных камней на месте берега, а дальше… ничего. – Очень, очень далеко!

Снорри рассмеялся, словно я удачно пошутил, и начал складывать оружие на маленький плотик, который Кара притянула к берегу, когда подошла. Я, содрогнувшись, обхватил себя руками. Снова начался дождь, хотя было так холодно, что я ожидал снега. И где-то там нас выслеживала некромантша… или уже выследила, и теперь наблюдает из-за камней. Где-то там Кнуи и Альрек ковыляют по нашим следам – изломанные, сочащиеся, наполненные тем жутким голодом, который охватывает людей, когда они возвращаются из смерти.

Пока остальные готовились, я с обычным молчаливым отвращением смотрел на море. Из-за облачной гряды показалась луна, которая бросала тусклый свет на зыбь океана, превращая прибой в белые ленты.

Похоже, Туттугу разделял некоторые из моих опасений, но у него, по крайней мере, как у моржа, имелся жир, который помогал сохранять тепло и добавлял плавучести. А мою способность плавать можно было точно описать словами "как топор".

– Я плохо держусь на воде.

– Ты и на земле-то неважно держишься, – фыркнул Снорри.

– Мы подплывём ближе. – Кара глянула в мою сторону. – Сейчас прилив, так что могу подогнать её ближе.

Итак, сложив одежду плотными тюками на плот, один за другим они вошли в прибой и отплыли в сторону лодки. Туттугу плыл последним, и, судя по его совсем не викингским взвизгам и охам, легко можно было догадаться, насколько вода ледяная.

Я стоял один на берегу, слушая звуки волн, ветра и дождя. Леденящие капли щекотали мне шею, волосы лезли в глаза, и те части моего тела, которые ещё не онемели от холода, болели, ныли, пульсировали и горели от боли. Лунный свет раскрашивал в чёрно-серебристые цвета скалистые склоны за галькой, рисуя беспорядочный узор, в который мои страхи встраивали медленное приближение восставших из мёртвых ужасов. Возможно, из тех тёмных впадин прямо сейчас наблюдала некромантша, или Эдрис безмолвными жестами направлял хардассцев в мою сторону… Облака поглотили луну, ослепив меня.

Норсийцам понадобилось гораздо больше времени, чем мне казалось разумным, но наконец я услышал крик Снорри. Снова вышла луна, выглянув в пробитую ветром дыру в облаках, и из темноты показалась лодка, выделявшаяся на серебристом фоне. Судно Кары выглядело намного более пригодным для плавания, чем лодка Снорри: длиннее, элегантнее и с более глубоким корпусом. Снорри перестал грести ярдах в пятидесяти от берега и скрытых под водой камней. Высокая мачта и свёрнутые паруса покачивались вперёд-назад; под лодкой перекатывались волны, готовясь разбиться о берег.

– Ял! Давай сюда! – Прогремел над водой голос Снорри.

Я стоял, не желая лезть в воду, и смотрел, как буруны разбиваются, обрушиваются пеной и отступают, цепляясь за гальку. А ещё дальше в море вода плясала от дождя.

– Ял!

В конце концов один страх вытеснил другой. Оказалось, я больше боюсь того, что могло под покровом темноты спуститься с гор, чем того, что могло шнырять под волнами. Я бросился в прибой, громко ругаясь от поразительного холода, и попытался тонуть в направлении лодки.

Моё плавание состояло из длительных и ужасных повторений. Сначала я уходил под ледяную воду, потом, молотя руками и ногами, поднимался на поверхность, слепо хватал ртом воздух, несколько секунд бился в пене, и меня накрывала следующая волна. Всё резко закончилось, когда мой плащ зацепил шест с крюком на конце, и Снорри вытащил меня на борт, словно выпавший груз.

Следующие несколько часов я лежал промокший и настолько истощённый, что почти не мог жаловаться. Я думал, холод станет моей смертью, но не мог придумать ничего, чтобы решить эту проблему. А даже если бы какая-нибудь идея в голову и пришла, у меня не хватило бы сил её воплотить. Остальные пытались завернуть меня в какие-то вонючие шкуры, которые женщина припрятала на борту, но я их проклинал и не желал сотрудничать.

На рассвете мы уже дрейфовали под чистым небом в паре миль от берега. Кара развернула парус и установила курс на юг.

– Ял, развесь одежду на лине и залезай под шкуры. – Снорри снова бросил мне шкуры. С виду вроде медвежьи. Он указал на свои тряпки, развевавшиеся на верёвке, привязанной к парусу. А его грудь едва прикрывала шерстяная одёжка, которой я раньше не видел.

– Я в порядке. – Но мой голос хрипел, и холод не отпускал меня, несмотря на солнце. Спустя несколько минут я неловко схватил шкуры и разделся, сильно дрожа. Я старался не свалиться среди скамеек кверху задом, лицом в воду на дне лодки, и пытался при этом стоять спиной к Каре, поскольку холод мужчину никогда не красит. Хотя в любом случае она мной не очень-то интересовалась.

Укутанный в то, что когда-то укутывало медведя, я съёжился, укрываясь от ветра, поближе к Снорри, и попытался не стучать зубами. Большая часть моего тела ныла, а все остальные части болели по-настоящему.

– Так что случилось? – Нужно было чем-то отвлечь разум от горячки. – И кто такая Кара? – На самом деле мне хотелось узнать, у него ли ещё треклятый ключ.

Снорри посмотрел на море, ветер развевал его чёрную гриву. Полагаю, он выглядел неплохо, в каком-то грубом варварском смысле, но меня всегда изумляло, что женщины смотрели на него, когда рядом есть принц Ял.

– Кажется, у меня галлюцинации, – сказал я, немного громко. – Уверен, я задал вопрос.

Снорри чуть дёрнулся и покачал головой.

– Прости Ял. Просто задумался. – Он пододвинулся ко мне, укрываясь. – Я расскажу тебе.

Туттугу подошёл, чтобы послушать, словно сам не видел вчера всё произошедшее. Его одежда тоже развевалась на мачте, поэтому он сидел, завёрнутый в парусину. Стоять осталась только Кара, держась за румпель, глядя вперёд, изредка бросая взгляд вверх на грязную парусину, наполненную ветром.

– Итак, – начал Снорри, и, как не раз прежде в наших путешествиях, окутал нас своим голосом, погрузив в воспоминания.


***

Снорри стоял на носу, глядя, как приближается берег.

– Лодку будем вытаскивать? – Туттугу стоял возле якоря, которым служил грубый железный крюк.

Снорри кивнул.

– Попробуй разбудить Яла. – Снорри изобразил пощёчину, хотя и знал, что Туттугу сделает это мягче. По какой-то необъяснимой причине присутствие толстяка поднимало ему настроение. С Туттугу Снорри почти мог представить себе старые деньки, когда жизнь была намного проще. Лучше. На самом деле, когда эта парочка, Ялан и Туттугу, появились на причале в Тронде, сердце Снорри воспряло. Несмотря на всю решимость, он не любил оставаться в одиночестве. Он знал, что Ял в лодку прыгнул не сам, его толкнули обстоятельства, но у Туттугу не было иных причин, кроме верности. Из них троих только Туттугу начал обустраиваться в Тронде, нашёл работу, новых друзей, и женщину, которая разделит с ним дни. Но всё же он вмиг от всего отказался, потому что был нужен старому другу.


***

Час спустя берег уже остался далеко позади. Снорри взобрался выше сосен, густо растущих на нижних склонах Берентоппена. Минуту спустя к нему, пыхтя, поднялся и Туттугу. Они повернули на север и стали подниматься вокруг горы по пологой спирали. Снорри собирался выйти на северную сторону, где они уже могли бы взбираться в поисках пещеры напрямик. Они видели признаки жизни: один раз орла, который широко раскинул крылья, словно обнимал высокие ветра; один раз горного козла, скакавшего по изломанным склонам, которые выглядели совершенно непроходимыми.

Спустя пару часов за их спинами уже был север, и они готовы были взбираться напрямую вверх.

– Я бы сказал, страна троллей. – Туттугу подозрительно принюхался, держа нос по ветру.

Снорри фыркнул и приставил к губам фляжку с водой. Туттугу ни разу не чуял тролля, и уж тем более не видел. Но всё же он был прав: кажется, вулканы троллям нравились. Вытерев рот, Снорри полез по склону.


***

– Вон там! – После очередного часа подъёма оказалось, что глаз у Туттугу острее, и теперь он тыкал пальцем в сторону выступа в нескольких сотнях ярдов слева.

Снорри прищурился.

– Возможно. – И пошёл вперёд, осторожно ставя ноги на вероломную поверхность. Между ними и пещерой поднимался тёмный склон, покрытый щебнем, на котором только поскользнись, и полетишь вниз в растущей лавине расколотых морозом камней. Туттугу дважды резко падал на спину с отчаянным воплем. Впрочем, удача их не оставила, и им удалось добраться до твёрдой породы у подножия утёсов, в которых располагалась пещера.

Снорри снова пошёл впереди, Туттугу за ним.

– Я что-то чую. Это тролли. Так и знал! – Он нащупал свой топор. – Проклятые тролли! Надо было остаться с Ялом…

– Это не тролли. – Теперь Снорри тоже чуял. Что-то могущественное, звериное – такая вонь, которую может себе позволить только хищник. Снорри стряхнул топор с плеч и взял его в обе руки – топор отца, взятый у Сломай Весло в Суровых Льдах. Он медленными шагами добрался до входа в пещеру. Тёмные внутренности, попадая в поле зрения, открывали свои тайны.

– Хелевы сиськи! – выдохнул Снорри, а потом закрыл разинутый рот. В тени дремал монстр. Собака ростом выше тягловой лошади, широкая, как слон в цирке Тэпрута. У неё была плоская морщинистая морда, как у собак, выведенных для боёв, а не для охоты. Из нижней челюсти вдоль слюнявой щеки к мокрому носу тянулся клык длиной в два пальца Снорри.

– Он спит. – Хрипло прошептал Туттугу за плечом. – Если не будем шуметь, то сможем уйти.

– Тутт, это её пещера. Двух таких здесь нет. А это, наверное, её охранник. Он здесь не просто так.

– Мы могли бы… – Туттугу яростно почесал бороду, словно надеясь вычесать из неё ответ. – Вымани его, а я сброшу на него камень вон оттуда! – Он указал на утёс.

– Думаю, это… разозлит её. Тутт, я видел эту женщину. Ты не захотел бы её злить.

– Тогда что? Не получится просто подойти и погладить этого щеночка.

Снорри убрал руку с топора и сунул её под куртку, чтобы прикоснуться к ключу Локи. И немедленно почувствовал их – Эми, Эгиля, Карла, Фрейю, словно под его пальцами был не гладкий обсидиан, а их кожа.

– Именно это мы и сделаем.

Руки и ноги дрожали от желания убежать, но Снорри вошёл в пещеру, опустив топор. Он шёл тихо, но не крался. Спустя несколько ярдов он понял, что идёт один. Он обернулся и поманил Туттугу. Вторая половина народа ундорет не сдвинулся с места – он съёжился в своей кожаной одежде и стёганой куртке и так плотно обхватил себя руками, что стал казаться почти стройным. Снорри снова его поманил, на этот раз более настойчиво. Туттугу отчаянно посмотрел на небеса и быстро вошёл в пещеру.

Они вдвоём молча шагали в сторону тоннеля, ведущего из глубины пещеры, в нескольких ярдах от громадной собаки. Размер зверя поражал чувства Снорри. Мощно воняло псиной и жаром дыхания, когда он проходил мимо этой морды. Спиной он при каждом шаге касался пещеры. В самой близкой точке один громадный глаз на морщинистой морде собаки открылся, пристально осмотрев Снорри. На миг викинг замер, стиснув рукоять топора, и приподнял оружие на пару дюймов, а потом вспомнил, что оно ему тут ничем не поможет. Тогда Снорри перевёл взгляд на тоннель и пошёл дальше. Туттугу за его спиной сипел так, словно от ужаса у него перехватило горло.

Спустя двадцать шагов они уже стояли вне зоны видимости собаки, и тоннель здесь был так узок, что погнаться за ними зверь не мог. Снорри почувствовал, как разжалось его тело. Когда на него напал волк Фенрис, он мог сражаться, направлять свою энергию в битву. А от сдерживания этих инстинктов все фибры его души едва не лопнули.

– Пошли. – Он кивнул вперёд, на сияние, отражавшееся от стен тоннеля.

Очередной поворот в проходе провёл их в пещеру, освещённую сверху трещинами, которые шли через толщу горной породы до далёкого неба. Под этими отдушинами был небольшой светящийся бассейн. В большом помещении размером не меньше зала ярла повсюду виднелись признаки жизни. Соломенный тюфяк, меховые покрывала, чёрный очаг с каким-то естественным дымоходом в скале, котелок перед очагом, другие горшки, поставленные друг на друга, морские сундуки тут и там, некоторые закрытые, а в других виднелась одежда или мешки с припасами. Две женщины сидели рядом друг с дружкой на дубовых стульях с резьбой в тертанском стиле. Они держали свиток, и женщина помоложе водила пальцем по какой-то строчке, а старшая смотрела и кивала.

– Заходи, коли так надо. – Скилфа подняла руку. Её кожа была такой же белой, как и в тот раз, когда она принимала на пересечении путей Зодчих, под охраной пластиковой армии Хемрода, только теперь она не дымилась холодом. В её глазах по-прежнему оставалась зимняя синева, но теперь это были глаза старухи, а не какого-то демона, присягнувшего морозу.

Снорри сделал несколько шагов в комнату.

– А-а, воин. Что ж, принца на этот раз нет? Если только он не растолстел… немного. – Скилфа наклонила голову, глядя мимо Снорри на Туттугу, безуспешно пытавшегося спрятаться в тени. Женщина помоложе с заплетёнными в косички волосами без улыбки отложила свиток.

Снорри сделал ещё один шаг и понял, что всё ещё держит в руках топор.

– Извините. – Он убрал его за спину. – Ваш зверь напугал меня до чёртиков! Хотя топор против него не сильно бы помог.

Тонкая улыбка.

– Так значит, ты бросил вызов маленькому Бобо? – Она посмотрела на проход за его спиной. Снорри обернулся. Следом за Туттугу шёл маленький пёсик на коренастых лапках с морщинистой мордочкой и широкой грудью. Щенок уселся, глядя грустными глазками на толстяка. Над складками морды из нижней челюсти торчал клык.

– Как…

– Всё в этом мире зависит от того, как ты на это смотришь, воин. Всё дело в перспективе – и в том, где ты стои́шь.

– И где же я стою, вёльва? – Снорри старался говорить уважительно – он и в самом деле уважал мудрость вёльв, рунных сестёр, как их некоторые называли. Ял их называл северными ведьмами. Рунные сёстры, хоть и не ладили со жрецами Одина и Тора, зато всегда давали советы, которые по своей сути казались честнее, мрачнее, и были наполнены сомнениями, а не спесью. Разумеется, те вёльвы, с которыми Снорри раньше имел дело, не были настолько прославленными и такими неприятными, как Скилфа. Некоторые говорили, что она была матерью им всем.

Скилфа посмотрела на вторую женщину.

– Кара?

Женщина, северянка лет тридцати, нахмурилась. Она уставилась на Снорри сбивающим с толку взглядом, и пропустила между пальцами руны на кончиках своих косичек. Эти руны означали, что она мудра не по годам.

– Он стоит в тени, – сказала она. – И в свете. – Она нахмурилась сильнее. – За смертью и потерей. Он видит мир… в замочную скважину? – Она покачала головой, руны застучали.

Скилфа поджала губы.

– Да уж, не сомневайся, он непрост. – Она взяла с кучи перед собой очередной туго скрученный свиток с резным наконечником из китового уса. – Сперва был присягнувшим тьме и цеплялся за утраченную надежду. Нынче он присягнувший свету, и мечта у него ещё хуже. И у него есть кое-что. – Она приложила костлявую руку к узкой сморщенной груди. – Предзнаменование. Легенда. Нечто, созданное из веры.

– Я ищу дверь, вёльва. – Снорри обнаружил, что его рука лежит на груди, поверх ключа. – Но не знаю, где она.

– Покажи мне, что у тебя есть, воин. – Скилфа похлопала себя по груди.

Снорри посмотрел на неё. Не похожа на добрую бабушку, но намного больше похожа на человека, чем то существо, которое они с Ялом встретили год назад посреди армии пластиковых воинов. Он раздумывал, какое из её лиц было настоящим? Может, ни одно. Быть может, её пёс не был ни монстром, которого он увидел сначала, ни игрушкой, которая, кажется, сидела сейчас у входа в тоннель. На что положиться человеку, когда он не может доверять своим глазам… и что говорит о нём выбор, который он делает? Ответов не хватало, и Снорри вытащил ключ, висевший на шнурке на его шее. Ключ медленно крутился перед глазами, отражая мир под определёнными углами, а под другими был тёмным и всепоглощающим. Неужели и впрямь его сделал Локи? Неужели руки бога прикасались к тому, что держал сейчас викинг? А если и так, то какую ложь там оставил обманщик, и какую правду?

Три медленных хлопка прозвучали в ритме поворота ключа.

– Замечательно. – Скилфа покачала головой. – Я недооценила нашу Молчаливую Сестру. Тебе и впрямь удалось. Да к тому же щёлкнул по носу этого выскочку, "короля мёртвых".

– Ты знаешь, где находится дверь? – В мгновения между отражением и поглощением Снорри почти видел их лица. Один раз мелькнул глаз Эми, словно сквозь закрывающуюся щель. Огонь волос Фрейи. – Мне нужно знать. – Он чувствовал неправильность. Знал, что это ловушка, и что он сам в неё лезет. Но он их видел, чувствовал… своих детей. Никто не смог бы отступить. – Мне нужно знать. – Его голос охрип.

– Эту дверь открывать не следует. – Скилфа смотрела на него, не добро и не жестоко. – Оттуда не явится ничего хорошего.

– Это мой выбор, – сказал он, хоть и не был уверен, что это так.

– Молчаливая Сестра надломила мир, чтобы наполнить магией тебя и того глупого принца. Этой магии хватило даже чтобы стать преградой нерождённому. Было время, когда мир быстро залечивал подобные надломы, как царапины на коже. А теперь эти раны гниют. И любая трещина разрастается. Расширяется. Мир истончается. Слишком многие на него давят. Мудрый чувствует это. Мудрый боится этого. Если будет достаточно времени и покоя, то рана заживёт. Время по-прежнему лечит любые раны. И оставшиеся шрамы – наше наследие воспоминаний. Но если рану ковырять, то она загниёт и уничтожит тебя. Это справедливо и к трещине, пущенной Молчаливой Сестрой через вас с твоим приятелем, и к ране, оставленной Мёртвым Королём.

Снорри отметил, что она не сказала о порезе убийцы. Он не настолько доверял ей, чтобы добровольно делиться информацией, так что просто стиснул зубы от нарастающей боли и зова на юг, который, казалось, тянул его за все рёбра.

– Отдай мне ключ, и я спрячу его так, что людям будет до него не добраться. Духи, которых ты носил, и тёмный и светлый, обретут покой. Они нам не друзья, как огонь и лёд. Они существуют у пределов, где обитает безумие. Человек идёт между ними, а когда отклоняется от центральной линии, то падает. В тебе сейчас воплощение света, но он лжёт так же сладко, как и тьма.

– Баракель сказал мне уничтожить ключ. Отдать его тебе. Сделать что угодно, только не использовать его. – Снорри терпел эту речь рассвет за рассветом.

– Значит, это была тьма, какое бы лицо она не приняла, чтобы убедить тебя. Нельзя ей верить.

– Аслауг предостерегала меня насчёт ключа. Она сказала, что Локи источает ложь, дышит ей, и его обманы разрушат всё мироздание, уступи ему хоть на волос. Её отец скормит всю тьму морскому змею и с тем же успехом уничтожит свет. Сделает что угодно, чтобы нарушить баланс и утопить мир в хаосе.

– Значит, это и правда твоё желание, воин? Твоё и только твоё? – Скилфа наклонилась вперёд, от её взгляда он содрогнулся. – Скажи мне, я узнаю правду. – От старости, от пугающего груза лет её голос дребезжал почти как от боли. – Говори.

Снорри снова повесил ключ на шею.

– Я, Снорри вер Снагасон, воин ундорет. Я жил простой и грубой жизнью викинга, на побережье Уулиска. Сражения и клан. Ферма и семья. Я был отважен, насколько мог. Старался быть добрым. Но я оказался пешкой для сил, которые куда могущественнее меня. Меня метнули, как оружие, мною манипулировали, мне лгали. Не могу сказать, что на моём плече не лежит ничья рука, даже сейчас. Но на море, в безумстве вечернего шторма и спокойным утром, я заглядывал себе внутрь, и если уж это не правда, то я о правде не знаю ничего. Я возьму этот ключ, который получил в битве, заплатив кровью и потерями. Я открою дверь смерти и спасу своих детей. А если Мёртвый Король или его подручные выйдут против меня, я уничтожу их топором моих отцов.

Туттугу встал рядом со Снорри. Он ничего не сказал, но смысл был ясен и так.

– У тебя есть друг, Снорри из народа Ундорет. – Оценила Скилфа Туттугу, пошевелив пальцами так, словно пропускала через них нить. – Такое встречается редко. Мир – это сладость и боль, и север знает это. И мы умираем, зная, что грядёт последняя битва, грандиознее всех предыдущих. Оставь своих мёртвых в покое, Снорри. Плыви к новым горизонтам. Отложи ключ. Мёртвый Король гонится за тобой. Любая невидимая рука может отнять его у тебя. Я могла бы заморозить твой костный мозг, и забрать его здесь и сейчас.

– И всё же, ты этого не сделаешь. – Снорри не знал, сможет ли победить его магия Скилфы, но знал, что поняв его побуждения и намерения, увидев его преданность, вёльва не стала бы просто отнимать ключ.

– Нет. – Она тяжело вздохнула, в воздух взлетело облако пара. – Свобода делает мир лучше. Даже если для этого надо позволить глупцам решать, на свою голову. В сердце всего, посреди корней Иггдрасиля, выходка творения посрамит все обманы Локи. Поступки глупцов спасают всех так же часто, как и деяния мудрецов. Ступай, если должен. Но скажу тебе прямо: что бы ты ни нашёл, это будет не то, что ты искал.

– А дверь? – Тихо сказал Снорри. Никогда его решимость не была слабее.

– Кара. – Скилфа повернулась к своей спутнице. – Человек ищет дверь в смерть. Где ему найти её?

Кара оторвалась от своего занятия, нахмурившись от удивления.

– Я не знаю, мать. Такие истины за пределами моих знаний.

– Чепуха. – Скилфа щёлкнула пальцами. – Отвечай ему.

Та нахмурилась сильнее, подняла руки, невольным жестом запустив пальцы в косы с рунами.

– Дверь в смерть… я…

– Где она должна быть? – требовательно спросила Скилфа.

– Ну… – Кара вскинула голову. – А зачем ей быть где-то? Почему дверь в смерть должна находиться в каком-то конкретном месте? Было бы правильно, если бы она стояла в Тронде? А что с пустынными людьми в Хамаде? Должны ли они находиться так далеко от…

– А разве мир справедлив? – спросила Скилфа, и её губы подёрнулись улыбкой.

– Сам по себе – нет. Но в нём есть красота и равновесие. Правильность.

– Так если дверь есть, но она не в каком-то конкретном месте, что тогда? – Её бледный палец подгонял молодую женщину.

– Она должна быть везде.

– Да. – Скилфа снова посмотрела на Снорри зимне-голубыми глазами. – Дверь везде. Тебе нужно просто узнать, как её увидеть.

– И как же мне её увидеть? – Снорри осмотрелся, словно дверь всё это время могла стоять в каком-нибудь тёмном уголке.

– Я не знаю. – Скилфа подняла руку, останавливая его протесты. – Разве я должна знать всё? – Она понюхала воздух, с любопытством глядя на Снорри. – Ты ранен. Покажи.

Снорри без возражений распахнул куртку и задрал рубашку, показав красную покрытую коростой полосу от клинка убийцы. Две вёльвы встали с мест, чтобы рассмотреть её поближе.

– Старая Грия в Тронде сказала, что яд на клинке не подвластен её искусству.

– Её искусству неподвластны даже бородавки. – Фыркнула Скилфа. – Бесполезная девчонка. Я бы не смогла научить её ничему. – Она зажала рану, и Снорри охнул от пронзительной соляной боли. – Это работа присягнувшего камню. Вызов. Тебя зовёт Келем.

– Келем?

– Келем Лудильщик. Келем, мастер императорского монетного двора. Келем, хранитель врат. Келем! Ты о нём слышал! – Раздражённый щелчок пальцами.

– Теперь слышал. – Снорри пожал плечами. Имя действительно было знакомым. Истории о нём рассказывали детям долгими зимними вечерами у огня. Снорри подумал о флорентийском золоте убийц, на миг вспомнив их жуткую скорость. На каждой монете был отчеканен затонувший колокол Венеции. Боль в ране усиливалась вместе с гневом. – Расскажи о нём ещё…. пожалуйста. – Прорычал он.


***

– Старый просоленный Келем сидит в своих копях, прячась от южного солнца. Он погребён глубоко, но немногое от него ускользает. Он знает древние тайны. Некоторые называют его последним Механиком, ребёнком Зодчих. Он настолько стар, что рядом с ним я выгляжу молодо.

– Где…

– Во Флоренции. Ему покровительствуют банкирские кланы. Или он им. Их взаимоотношения запутаны сложнее, чем любой узел Гордия. Возможно, он сам породил эти кланы много веков назад, когда ожил. Банки Флоренции, как и многие дети, хоть и желают получить его наследство, но в последнее время играют мускулами, испытывают силы старика… и его терпение. – Скилфа посмотрела на Кару, а потом снова на Снорри. – Келем знает каждую монету в нашей Разрушенной Империи и держит свою когтистую руку на пульсе всей коммерции. Может, эта власть и отличается от имперской мощи, или от власти Сотни престолов, но всё равно это власть. – В её руке оказалась золотая монета, двойной флорин, отчеканенный флорентийскими банками. – Это другая власть, но она могущественней армий, коварнее плясок во снах коронованных голов. Возможно, это обоюдоострое лезвие, но Келем прожил много столетий, и ещё не порезался.

– Я-то думал, это байки. Сказки для детей.

– Его ещё называют Хранителем Врат. Он находит и открывает двери. Вполне понятно, почему он призвал тебя к себе. И вполне понятно, почему тебе нужно как можно скорее избавиться от ключа.

– Хранитель Врат? – сказал Снорри. – А может, его называют ещё и магом дверей? – Он почувствовал, как его кулаки сжимаются, и на миг снова увидел, как маг в пещере Эридруина отпускает демона в облике Эйнмирьи, и та бросается на него…

– Когда то он так себя называл, давным-давно.

– И ты говоришь, он присягнувший камню?

Скилфа наклонила голову, под новым углом изучая Снорри.

– Чтобы прожить так долго, человек должен присягнуть многим хозяевам. Но золото из земли, а оно всегда было его первой любовью.

– Я встречал его… или его тень. Он закрыл мне дорогу в Хель, и сказал, что я принесу ему ключ. – Снорри помедлил, вспомнив демона, и то, как заколотилось его сердце, когда он решил, что это его маленькая дочка. Он заставил себя разжать кулаки. – И я принесу.

– Это безумие. Хуже только отдать ключ Мёртвому Королю.

– Зато он знает, где дверь смерти. Ты можешь её мне показать? Есть ли иной выбор? Вариант лучше? Такой, который Келем не сможет мне закрыть? – Снорри убрал ключ и запахнул куртку. – Встретишься с треской, и получишь обед. Встретишься с кашалотом, и возможно ты будешь обедом. – Он положил руку на лезвие топора. – Пускай он меня затащит к себе, и мы посмотрим.

– По крайней мере, не придётся пытаться ослабить его крючок, не убив тебя, – сказала Скилфа, поджав губы. – Кара поедет с тобой.

– Что? – Кара посмотрела на неё, так резко дёрнув головой, что её волосы взметнулись веером.

– Нет. Я… – Снорри не мог придумать возражений, кроме того, что это казалось неправильным. Резкий вызов во взоре этой женщины мгновенно зажёг в нём симпатию. Она напомнила ему Фрейю. И это казалось похожим на предательство. Глупая мысль, но честная, пробирающая до самых костей.

– Но… – Кара покачала головой. – Воин? Чему я научусь, глядя, как он машет топором?

– Кара, ты поедешь с ним. – Скилфа посуровела. – Воин? Сегодня он воин. А завтра, кто знает? Каждый человек отбрасывает миллионы теней, а ты настолько однобоко ограничиваешь мнение о нём. Девочка, ты приехала сюда в поисках мудрости, но в моих свитках нет ничего, кроме информации. Мудрый взрослеет в миру, посреди грязи и боли живых людей. Не всё тебе бросать руны, да заворачивать банальности в солидные фразы. Ступай туда. Отправляйся на юг. Загорай на солнце. Потей. Проливай кровь. Учись. Возвращайся, когда станешь старше, сдержаннее, закалённее. – Она постукала пальцем по свитку на коленях. – А эти слова ждали здесь сотню лет, подождут и ещё немного. Прочитай их, когда твои глаза повидают просторы мира, и они будут значить для тебя больше. Снорри хочет заставить Келема показать ему дверь, и от его решения есть одна польза. Польза в тысячу миль. В таком путешествии человек может вырасти, измениться и отыскать себе новые взгляды. А может, тебе удастся ему помочь.


***

Снорри потянулся.

– Вот так всё и было. – Он встал, взглянув на Кару, и лодка закачалась под его тяжестью. – Скилфа выгнала нас, и её собачка шла за нами, посмотреть, как мы выходим. Кара вышла несколько минут спустя. Она сказала, на горе за нами гонятся люди, и мы найдём тебя у воронки на западном склоне.

Я посмотрел на них: Снорри, Туттугу и Кара. Безумец, верный пёс и девочка-ведьма. Эти трое против Мёртвого Короля, а если тот их не перехватит, тогда на конце пути поджидает Келем. А если они победят, то призом будет открытая дверь в смерть и выпущенный наружу ад…

– Флоренция, да? Лучший путь во Флоренцию лежит через Красную Марку. Бросите меня там.


ДЕСЯТЬ


Возможно, лодка пропиталась магией Кары, или я наконец-то привык к морю – в любом случае, путешествие на юг от Берентоппена оказалось менее ужасным, чем долгие дни со Снорри на "Морском Тролле". Кара назвала свою лодку "Эрренса" в честь валькирии, которая плавает под волнами, собирая жертв войны на Рагнарёк. Вёльва знала ветра, её паруса всегда были полны, так что мы плыли на юг быстрее, чем человек может бежать.

– Привлекательная женщина, – сказал я Снорри, когда он снова присоединился ко мне на носу. Лодка была небольшой, но ветер шумел громче, унося слова прочь и давая возможность поговорить наедине.

– Это точно. В ней есть сила. Не думал, что она в твоём вкусе, Ял. И ты, вроде, бредил о своей Лизе с тех пор, как мы отчалили из Тронда?

– Ну, да, в смысле, Лиза милая девушка… и не сомневаюсь, что заберусь разок-другой на её балкон, когда вернусь… – Но мужчина должен думать о настоящем, а прямо в настоящем всё моё внимание занимала Кара.


***

Никому не пожелаешь жить на борту маленькой парусной лодки, какой бы приятной ни была компания, и даже если не приходится полдня опорожнять за борт содержимое желудка. Еда была холодной, однообразной, и её было мало. По ночам зима пыталась вернуться в свои права. От лихорадки я ослаб, постоянно дрожал, и все мои мечты очаровать Кару быстро умерли. Во-первых, сложно играть загадочного романтичного принца, когда объекту твоего внимания приходится дважды в день наблюдать, как ты гадишь в море. Во-вторых, как только моя рука в самый первый раз направилась в сторону Кары, та вытащила из многочисленных складок юбки длинный нож и излишне громко объяснила, как она с его помощью прибьёт руку к моему паху, если та ещё раз направится в её сторону. А Снорри с Туттугу лишь смотрели на меня, закатывая глаза, словно всё это была моя вина! Я обозвал их всех жалкими крестьянами и удалился грызть наши уменьшающиеся запасы овсяных лепёшек – отвратительные штуки, к слову.

На закате явилась Аслауг, поднявшись сквозь корпус лодки, словно чернильные глубины хранили её, пока день отчищал мир. Туттугу глянул в мою сторону, содрогнулся и занялся починкой сетей. Снорри сурово уставился на точку, откуда появилась Аслауг, понять его взгляд было невозможно. Скучал ли он по ней? Впрочем, похоже, видел он её нечётко: его взгляд скользнул мимо неё, когда она двинулась ко мне. Я надеялся, что её слова тоже проскользнут мимо его ушей.

– Ялан Кендет. Всё ещё среди северян? Твоё место во дворце в Красной Марке, а не в какой-то скрипящей бадье.

– У тебя есть способы добраться туда быстрее? – спросил я, по-прежнему пребывая в мрачном настроении.

Аслауг не ответила, но стала медленно поворачиваться, словно почуяв запах, пока не замерла лицом к корме, где за румпелем стояла Кара. Вёльва увидела Аслауг в тот же миг, как на неё упал взгляд воплощения. Я мгновенно это понял. Кара не попыталась скрыть ни узнавание, ни свой гнев. Не отводя взгляда от духа, она привязала румпель и шагнула вперёд. Она приноровилась к качке и двигалась так, словно лодка стояла на скале.

– Вон! – Закричала она так громко, что Снорри и Туттугу вздрогнули, а я подпрыгнул на скамье. – Вон, порождение ночи! Вон, лжерождённая! Вон, дочь Локи! Вон, дитя Арракни! – Глаза Кары полыхали от заката. Она приближалась, выставив руку перед собой и держа в ней что-то, напоминающее человеческую кость.

– А она милашка! – сказала Аслауг. – Но Снорри уведёт её у тебя. Ты же знаешь это, Ялан?

– Вон! – Взревела Аслауг. – Это моя лодка! – Она ударила костью по мачте, и по всему корпусу засветились руны, заполыхавшие зимним светом. В тот же миг Аслауг словно осела, перетекла в какую-то более мелкую форму размером с большую собаку, настолько окутанную тьмой, что сложно было разглядеть детали… кроме того, что ног у неё было слишком много. Быстро замолотив длинными сухими конечностями, Аслауг умчалась за борт и исчезла без всплеска. Я содрогнулся и посмотрел на Кару, которая уставилась на меня в ответ, сжав губы в тонкую линию. Я решил ничего не говорить. Ещё с минуту вёльва так и стояла, прижав кость к мачте, а потом ещё минуту, и, наконец, когда солнце исчезло за миром, она расслабилась.

– Ей здесь не рады, – сказала Кара и вернулась к управлению лодкой.

– Она и Баракель – это всё, что у нас со Снорри осталось в нашем положении. Это древние духи, ангел и… ну… За нами гонятся люди, и твари, которые творят магию, как дышат. Эти духи нужны нам. Сестра Красной Королевы дала нам…

– Красная Королева двигает вас по своей доске, словно пешки. То, что она вам даёт, больше похоже на ошейник, чем на оружие. – Кара снова взялась за румпель, чтобы скорректировать курс. – Не заблуждайся насчёт природы этих существ. Баракель не больше ангел или валькирий, чем ты или я. И он, и Аслауг когда-то были людьми. Когда Колесо впервые повернулось, некоторые из Зодчих скопировали себя в свои машины, а другие сбежали из плоти в новые формы.

– Аслауг никогда мне не говорила…

– Она дочь лжи, Ялан! – Кара пожала плечами. – И к тому же, вполне возможно, она не помнит. Их духи очень долго формировались ожиданиями других людей. Когда настал День Тысячи Солнц, они выпустили себя усилием своей воли и освободились. Боги в пустом мире… а потом вернулись мы. Новые люди разбрелись по земле, когда развеялся яд. Новая воля. И медленно, даже не зная этого, и их самих, наши сказки связали этих духов, и уже наша воля сделала из них нечто, соответствующее нашим ожиданиям.

– Ух. – Я откинулся назад, пытаясь понять смысл слов вёльвы. Спустя некоторое время у меня заболела голова. Так что я перестал думать и вместо этого начал смотреть на волны.


***

Мы плыли. Снорри и Кара, похоже, радовались каждой очередной полоске унылого норсийского побережья. Даже само море приводило их в восторг. Качка то, скалы сё, ветер сменился, течение западное. Тьфу! Я как-то слышал дискуссию между пастухами о недомоганиях овец, так она и то была интереснее. Или была бы, если б я слушал.

От скуки человек вынужден заглядывать либо в будущее, либо в прошлое, либо в воображение. Своё воображение я в последнее время находил слишком тревожным, и уже устал обдумывать все возможные сценарии возвращения домой. Так что я долгими часами хандрил на носу "Эрренсы", обдумывая обстоятельства моего похищения из Красной Марки и форсированного марша через половину империи в Чёрный форт. Снова и снова мои мысли возвращались к двоюродному дедушке Гариусу и его молчаливой сестре – рождённые соединённым чудищем, законные король и королева Красной Марки. Их отец, Голлот, приказал хирургам разделить их, но ни один из них не мог занять трон, когда короля забрала старость. Он передал престол через их голову Алисе[6], младшей сестре. Моей бабушке. Не настолько явному монстру. Но которая из сестёр правила на самом деле? Которая из них поставила мою жизнь и душу против Мёртвого Короля? Мясники с острыми ножами и тупыми мнениями отрезали Гариуса от его сестры, но близнецы разделились не ровно. Гариус стал искалеченным сказочником, а его безымянная сестра – молчаливым созерцателем грядущих лет. И бабушка, Красная Королева, сердце Марки на целое поколение, железная королева, неуступчивая, как скала. Её армий боялись по всему югу, и повсюду поносили её имя.

В пустые часы воспоминания отравляли меня, поскольку нечем было заглушить их шёпот. Гариус отдал мне медальон матери, и за все эти годы я настолько закутал его в ложь, что, держа в ладони, уже не видел в нём ценности. Возможно, я также был слеп и к его назначению. Доктор Тэпрут, который знал скрытые факты о склонах Скраа и гребнях Нффлра в Уулискинде, рассказал мне кое-что о моей матери, а я рассмеялся, думая, что он ошибся. Но не закутал ли я в ложь и её жизнь, как её медальон? Может, я смотрел на её смерть с той же слепотой, что скрывала от меня природу медальона?

Не в моём духе размышлять о прошлом. Неудобная правда причиняет мне неудобства. Предпочитаю сглаживать углы, пока есть, что скрывать. Но в море на лодке заняться особенно нечем.

– Покажи ключ, – сказал я.

Снорри сел возле меня и забросил в море леску с крючком. За все те часы, что он этим занимался, поймать ему ещё ничего не удалось.

– Он в безопасном месте. – Снорри положил руку себе на грудь.

– Вряд ли для него есть безопасное место. – Я сел лицом к викингу. – Покажи его.

Снорри неохотно привязал леску к уключине и вытащил ключ из-под рубашки. Не было похоже, что он из этого мира. Выглядел так, словно ему нет места в дневном свете. Казалось, ключ изменялся, поворачиваясь на шнурке, мерцая от одной возможности к другой. Полагаю, ключ, который может отпереть любой замок, должен принимать разные формы. Я потянулся к нему, но Снорри отпихнул мою руку.

– Лучше не надо.

– Боишься, что я брошу его в воду? – спросил я.

– Ты можешь.

– Не брошу. – И я протянул руку.

Снорри поднял бровь. Простое, но красноречивое выражение. Я ведь и раньше лгал.

– Снорри, ради этой штуки мы подошли настолько близко к смерти, насколько вообще возможно. Мы оба. У меня есть право.

– Дело было не в ключе. – Голос тихий, глаза смотрят мимо меня. – Мы шли не за ключом.

– Но это всё, что нам досталось, – сказал я, злясь, что он мне отказывает.

– Ял, лучше не трогай его. В нём нет ничего радостного. Как друг говорю, не трогай.

– А я говорю как принц Красной Марки: дай мне этот ёбаный ключ!

Снорри снял шнурок с шеи и с тяжёлым вздохом опустил ключ в мою ладонь, не отпуская шнурок.

Я сомкнул ладонь на ключе. На краткий миг я подумал, не вырвать ли его и зашвырнуть ли в море. Но в итоге мне не хватило то ли храбрости, то ли жестокости. Не знаю точно, чего именно.

– Спасибо. – Казалось, ключ шевелится в моей ладони, и я сжал её, чувствуя, как она изменяется под его форму.

Я мало что помнил о матери. Её волосы – тёмные, длинные, пахнущие добротой. Помнил, какими надёжными казались её руки. Помнил, как приятна была её похвала, хотя конкретных слов на ум не приходило. Забравшую её болезнь я помнил только в виде истории, которую рассказывал, когда люди спрашивали. История без драмы и трагедии, всего лишь повседневная тщета существования. Прекрасная принцесса, которую свалила распространённая болезнь, и она безо всякой романтики зачахла от дизентерии. Из-за заразности её пришлось изолировать, и её последние слова я слышал через ширму. Чувство предательства, которое ощущает ребёнок, когда его оставляют родители, снова вернулось ко мне – такое же острое, как и прежде.

– Ой. – И без какого-либо перехода ключ уже не был ключом. Я держал ладонь матери, или она держала мою – её пальцы обхватывали руку семилетнего мальчика. Я уловил её запах, что-то ароматное, вроде жимолости.

Снорри кивнул, в его глазах появилось сочувствие.

– Ой.

И безо всякого предупреждения лодка, море, Снорри – все они исчезли, всего лишь на удар сердца. Их место занял слепящий свет, блеск, который померк, как только я моргнул, и мне открылась знакомая комната с плафонами в форме звёзд на потолке. Гостиная в Римском зале, где мы с братьями играли зимними ночами. Там, наклонившись ко мне, стояла мать с улыбкой на лице – это было лицо с моего медальона, только улыбающееся и с ясными глазами. В следующий миг всё сменилось лодкой, небом и волнами.

– Что? – Я отбросил ключ, словно он меня укусил. Ключ закачался на шнурке в руке Снорри. – Что!

– Прости. – Снорри убрал ключ. – Я тебя предупреждал.

– Нет. – Я покачал головой. Слишком молода для клинка убийцы. Слова Тэпрута, словно он говорил их мне на ухо. – Нет. – Я встал, пошатываясь от качки. Закрыл глаза и увидел это снова. Мать, улыбаясь, наклоняется ко мне. За её плечом маячит лицо мужчины. Без улыбки. Полузнакомый, но не друг. Черты лица в тени, различимы лишь смутно, а волосы такие чёрные, что кажутся почти синими, как сорочье крыло, и с расходящейся от висков сединой.

Мир вернулся. За два шага я добрался до мачты и вцепился в неё, чтобы не упасть. В нескольких дюймах от моего носа хлопал парус.

– Ял! – Крикнул Снорри, показывая мне, чтобы я вернулся и сел, пока качка не сбросила меня в воду.

– Там был клинок, Снорри. – Я видел его всякий раз, как моргал: свет отражался на острие меча; кулак, сжимающий рукоять, держал клинок низко и свободно. – У него был меч! – Я снова увидел его – какой-то секрет, скрытый в блеске стали, от которого я почувствовал боль в груди и за глазами.


***

– Мне нужна правда. – Я уставился на Кару. С заходом солнца Аслауг не пришла. Для меня это было достаточным доказательством силы вёльвы. – Ты можешь мне помочь, – сказал я ей.

Кара вздохнула и привязала румпель. Ветер стих до лёгкого бриза. Паруса скоро придётся свернуть. Он села возле меня на скамейку и пристально посмотрела мне в лицо.

– Принц Ялан, людям редко нужна именно правда.

– Мне нужно знать.

– Знание и правда – разные вещи, – сказала Кара. Она смахнула с губ прядь волос. – Я и сама хочу знать. Много чего хочу узнать. Я отважилась на путешествие в Берентоппен, отыскала Скилфу, и всё это в поисках знания. Но знание – опасная вещь. Ты прикоснулся к ключу, вопреки настоятельному совету Снорри, и ключ не принёс тебе покоя. А теперь я советую тебе подождать. Мы направляемся на твою родину. Задай там свои вопросы, обычным способом. Ответы скорее всего не тайна, просто факты, которых ты избегал или которым не уделял внимания, пока рос.

– Я не могу ждать. – Лодка стала тюрьмой, а море – бесконечной стеной. Я сидел здесь в западне, и не было ни места, ни ответов. Слишком молода для клинка убийцы. Я вспомнил, как во время путешествия на север я стёр суп с медальона и по настоянию Снорри впервые за многие годы посмотрел на него по-настоящему. С глаз упала пелена, и я обнаружил сокровище. Теперь я боялся уже того, что ещё увижу, заглянув в прошлое – но варианта не смотреть у меня не оставалось. Ключ отпер дверь к давно забытым воспоминаниям. А теперь я должен был распахнуть её настежь. – Помоги мне вспомнить.

– Принц Ялан, мои умения невелики. – Кара посмотрела на свои руки: ногти коротко обгрызены, на пальцах мозоли от работы с верёвками. – Найди другой способ… Может, ключ…

– Это ключ Локи, – бросил я, вложив в слова больше резкости, чем собирался. – Он чёрен ото лжи. Мне нужно знать: то, что я видел, что вспомнил – настоящие воспоминания или жульничество какого-то языческого духа.

Вечер сгущался, расходился по поверхности моря, и на западных небесах, закрытых облаками, тускнело зарево поглощённого солнца. Крупная капля дождя попала мне по руке, другая коснулась щеки. Снорри, завёрнутый в плащ, смотрел на нас с носа лодки. Туттугу сел ближе и начал строгать ножом какую-то деревяшку, которую выловил в воде.

– Всё, что я знаю о памяти, заключено в крови, – сказала Кара. – Кровь человека может рассказать тайны о его происхождении. В крови история его жизни, и история его отца, и отца его отца. Но…

– Тогда давай. Мне нравятся хорошие истории, а если они обо мне, так это ещё и лучше!

– Но, – она продолжала говорить таким тоном, который всегда означает, что говорящий ведёт к "нет". – Я новичок. Нужна целая жизнь, чтобы выучить язык крови. Скилфа могла бы показать тебе день по твоему выбору, или выудить какую-нибудь тайну, которая лежит так глубоко, что её не высказать. Моё искусство менее… точное.

– Ну, попробуй? – Я состроил ранимое выражение, от которого тают женщины.

Кара сжала губы в тонкую линию, пристально рассматривая моё лицо. Её очень голубые глаза двигались так, словно я был книгой, которую она могла прочесть. Я увидел, как расширились её зрачки. Отчего-то она клюнула на мою обычную щенячью уловку. А я почувствовал некоторое разочарование. Мне-то хотелось, чтобы Кара была более… магической. Более сильной.

За многие годы я понял, что женщины хотят меня спасти. И неважно, насколько я плох. Неважно, насколько плохим они видят меня – даже когда я отделывался от их друзей ради забавы, или каждый день изменял с очередной придворной дамой – если я показывал женщине хоть крупицу надежды, что могу искупить свою вину, то многие, и даже самые умные, самые нравственные, самые мудрые, попадали в мою ловушку. Похоже, перспектива приручить опасного распутника, которому на них, скорее всего, плевать, была для некоторых слаще, чем, к примеру, такой сильный и нравственный человек, как Снорри. Не спрашивайте меня, почему... Для меня в этом нет смысла – я просто благодарю Бога за то, что он создал мир таким.

Но здесь, в лодке, желая знать правду, возможно впервые в жизни желая познать себя, я бы предпочёл сидеть рядом с женщиной, которая могла видеть меня насквозь.

– Пожалуйста, – сказал я, распахивая глаза. – Я знаю, это поможет мне стать лучше.

И она купилась.

– Что ж, Ялан, если ты уверен. – И она принялась копаться в рундуке под скамьёй.

– Уверен. – Уверен я был только в том, что от этого опыта черта с два я стану лучше. Зато не сомневался, что хочу этого, а получение того, что я хочу, всегда было моим главным приоритетом. Аслауг говорит, это показывает силу характера. Я забыл, как это называл Баракель.

– Вот! – Она вытащила из рундука длинный ящичек полированной кости и села. На передней стороне коробки была выжжена единственная руна. Она казалась знакомой.

– Тернии. – Я вопросительно приподнял бровь, и Кара в ответ приложила палец к руне палец. – Сначала понадобится немного крови. И для этого – шип. – Она раскрыла ящик и достала самую длинную иглу из всех, что я когда-либо видел.

– А-а, – сказал я, порываясь встать. – Наверное, можно заняться этим и попозже. – Но Снорри и Туттугу были рядом, и оба фыркнули, словно я ломал комедию для их развлечения.

Тяжесть их ожиданий придавила меня к скамье.

– Ха. Стану я бояться маленькой иголки. – Мне удалось выдавить сухой смешок. – Принимайтесь за меня, мадам ведьма.

– Сначала надо произнести заклинание. – Она слабо улыбнулась, и внезапно, несмотря на длинную иголку между нами, и на её обещание ответить на мои приставания ножом по яйцам, я понял, что хочу её. В ней не было сладострастности Астрид или стройных форм Эдды, как и красоты обеих… а может, просто мою похоть разжигало то, что запретно, но больше того меня в Каре привлекала сила. За исключением старух вроде Скилфы и моей бабушки, я никогда не встречал более искусных женщин. Как и в Снорри, в ней было нечто такое, из-за чего невозможно было поверить, что она когда-нибудь подведёт тебя, испугается или убежит.

Кара зажгла фонарь. Заговорив на старом языке севера, она окунула иголку в море, а потом провела над пламенем. Среди прочего она называла моё имя. И не раз. В её устах оно звучало приятно.

– Когда игла окрасится кровью, ты должен будешь её лизнуть. И тогда откроется то, что должно быть открыто.

– Я пробовал раньше свою кровь. Она немногое мне рассказала. – Когда Астрид меня ударила, я проглотил, наверное, галлон своей крови. Моему носу стоит только начать кровоточить, и его уже не остановить.

– Здесь будет по-другому. – И снова та улыбка. – Протяни руку.

Так я и сделал. Я не знал, насколько глубоко уколет игла, но набрался решимости. Ведь вряд ли мне на пути к её постели поможет, если я завизжу, как девчонка.

Кара взяла мою руку, прощупала пальцами, словно в поисках идеальной точки. Я сидел спокойно, довольный, что она держит меня за руку, чувствуя жар между нами.

– Пора… – Она провела иголкой над моей рукой, словно в поиске.

– Ай! Боже ты мой! Господи Исусе! Эта сука меня проткнула! – Я отдёрнул руку, пронзённую иглой, которую Кара одним стремительным движением полностью воткнула в ладонь. – Исусе! – Шесть дюймов алой стали торчали из обратной стороны моей ладони.

– Быстро! Лизни. Чем дольше ждёшь, тем дальше в прошлое уйдут воспоминания! – Кара схватила моё запястье и попыталась направить руку к моему рту.

– Блядь, ты меня проткнула! – Я не мог поверить. Перед глазами сгущалась чернота, я слабел от потрясения. Любопытно, что боли почти не было.

– Помоги мне. – Кара глянула на Снорри и схватила моё запястье обеими руками. Окровавленная игла показалась перед моим лицом. Но будь я проклят, если позволю ей! Она бы воткнула иглу мне в рот, только дай! Я оттолкнулся назад. – Ялан, хватит со мной сражаться. Времени мало.

Снорри надавил, и спустя мгновение игла стёрла с моего языка все протесты. Затем Кара вытащила сталь. Тогда-то и начало болеть – словно игла задела маленькие кости ладони.

– Ялан, теперь сконцентрируйся! Это очень важно. – Она сжала моё лицо своими вероломными руками. Возможно, потом она говорила что-то ещё, но к тому времени я совершенно ослаб.


***

Я лечу. Или я – небо. Это одно и то же. День заканчивается, и земля далеко подо мной изгибается, опускается и поднимается. Горы по-прежнему ловят солнце, леса скрылись в тени, бегут реки, или тащатся, каждая в соответствии со своей природой, но все направляются к морю. Вдалеке лежит сморщенный от угасающего света океан.


***

Ниже.


***

Зелёные от посевов равнины внизу сменяются засушливыми холмами с каменными гребнями. Клубы дыма, скрученные ветром, пронзают воздух, словно нити. Поля почернели там, где их уничтожил огонь. Лес на много акров вокруг полыхает.


***

Ниже.


***

На высоком гребне раскинулся замок, на господствующей высоте над двумя долинами, которые тянутся в сторону плодородных земель. Замок огромен, его внешняя стена толще дома, выше деревьев, и в неё встроены семь круглых башен. Внутри этого периметра стоит маленький городок из камня и кирпичей Зодчих. Дальше идёт вторая стена, толщиной в несколько ярдов и выше первой, а за этой стеной казармы, оружейные, колодец и цитадель. Её я узнаю́ – или мне кажется, что узнаю. Она напоминает мне башню Амерот, которая стоит на краю Скорпионов – гряды холмов, охватывающей с двух сторон район, где встречаются Красная Марка, Словен и Флоренция. Я как-то бывал в той башне. Мне было лет десять. Отец отвёз Мартуса служить оруженосцем лорда Марсдена, у которого здесь жила семья. Мы с Дарином потащились с ним в рамках нашего обучения. Башня была самым высоким строением из всех, что я видел. И до сих пор это так. Работа Зодчих. Уродливое прямоугольное строение из литого камня, без окон и без узоров. Я вспомнил, что вокруг там повсюду валялись булыжники, а в миле от башни стояла деревня. Местные слишком боялись призраков, чтобы селиться поблизости. Мы с Дарином поехали верхом в холмы, поскольку всё ещё были молоды, и нам ещё нравилось исследовать и играть. Помню, на камнях виднелись явные следы огня. Геометрические узоры на них я понять не мог.


***

Ниже.


***

Возле замка расположилась лагерем армия, выстроенная для осады. Такая большая армия, что палатки разных отрядов раскрашивают землю, словно зерновые на огромных полях. Лошади для их кавалерии стоят в загонах тысячами. Леса вырублены для постройки машин, которые ожидают на переднем крае войска. Перед каждой навалены пирамиды камней высотой в десять, двадцать, тридцать ярдов. Рычаги требушетов, катапульт и мангонелей отведены назад, заряжены, готовы к обстрелу.


***

Ниже.


***

Вонь и какофония орды нестерпимы. Такая толкучка людей и животных на таком маленьком участке. На участках выше стоят шатры, украшенные гребнями с гербами. Это великие дома Словена. Сильные мира сего явились со своими рыцарями и рекрутами. В лесу штандартов видны гербы знати из Загра, Зюйд-Рейха, и даже Майяра. Здесь никак не меньше тридцати тысяч человек. А может и все пятьдесят.


***

Я падаю. Падаю. В сторону внешней стены. Невидимый, опускаюсь среди войск, собравшихся на самой западной башне. Здесь сотня лучников, на них гладкие железные шлемы с пластинчатыми назатыльниками, кольчужные капюшоны, кожаные куртки с пришитыми железными пластинами, юбки из усеянных железными заклёпками кожаных полос. Я видел такие доспехи на стойках в длинной галерее Римского зала. За одним таким костюмом, стоявшим у западной лестницы, я прятался в детстве и выскакивал, пугая горничных.

В передней части башни стоит скорпион, направленный между зубцами башни в далёких врагов. Команда скорпиона стоит на почтительном расстоянии, а прямо за машиной маленькая группа знати обсуждает какой-то вопрос.

В следующий миг я уже стою среди них. Рядом со мной огромный воин в тяжёлом помятом бехтерце, сделанном в старинном стиле из чёрного железа. Воин оглядывается в мою сторону, но смотрит сквозь меня.

– Мы сможем продержаться до подкрепления. Если не больше пары месяцев, то продержимся, – говорит он. У него яростные тёмные глаза на грубом лице, чёрная щетина на длинном подбородке, разделённом бледным шрамом.

– Проклятье! – Сказавшая это отворачивается от противника. Она ростом на четыре пальца выше шести футов, атлетичного телосложения, сильная, юная… ей лет восемнадцать. Её доспехи позолочены и отделаны финифтевыми изображениями пылающих копий Красной Марки. Но доспехи не декоративные – это полновесная сталь без украшений. Солдатские доспехи. – Если позволить им остаться здесь, то путь царя на запад будет открыт. И Степи ещё до осени встанут у ворот Вермильона.

Я смотрю на широкое угловатое лицо этой женщины Марки, на копну тёмно-рыжих волос, на сердитые ореховые глаза, на полные губы. Я знаю это лицо.

– Контаф. – Она подходит к рыцарю рядом со мной. Любой женщине её роста нужно смотреть на него снизу вверх. – Мы можем атаковать? Устроить вылазку? Они не будут ждать атаки.

Люди вокруг неё тяжко вздыхают – судя по доспехам, это командиры рыцарей и лорды. Могу их понять. В замке недостаточно войск, чтобы бросить вызов армии снаружи. Я знаю это, даже не глядя. Столько в замке просто не поместится.

– Они не ждут атаки, принцесса, – говорит Контаф. – Но всё равно, они к ней готовы. Кёрвиц не дурак.

– Делегация! – это кричит человек у стены с подзорной трубой.

Принцесса ведёт аристократов к зубцам стены, лучники расступаются, давая им пройти.

– Говори, – произносит она.

– Десять всадников под белым флагом. Эмиссар. И пленник. Женщина. Девушка…

Принцесса выхватывает подзорную трубу и подносит к глазу.

– Гвен!

– У Кёрвица ваша сестра? – Контаф стискивает пальцы на рукояти меча, стальные пластины латной рукавицы скрежещут друг о друга. – Значит, Омера пала.

– Дай сюда лук, – требует принцесса у ближайшего лучника.

– Алиса! – Напряжённо шепчет мужчина возле неё. Он меньше ростом, но его волосы того же цвета.

– Принцесса, – говорит она. Лук уже в её руках, она угрожающе смотрит ему в глаза. – Ещё раз назови моё имя, кузен, и я сброшу тебя с этой стены.

Она вытаскивает стрелу из колчана лучника.

– Лук хороший?

– Д-да… принцесса. – Запинаясь, проговаривает лучник. – Если перетянете, то немного ведёт влево. Но это не беда – для женщины он слишком велик…

Принцесса Алиса накладывает стрелу и притягивает её до уха, целясь в громадную цитадель за второй стеной.

– Так?

– Немного влево, ваше величество. – Мужчина отступает назад. – На два пальца для мишени в пятидесяти ярдах.

– Они остановились, – говорит кузен на стене.

Принцесса отпускает лук и идёт посмотреть. Девять человек на лошадях выстроились в линию. Эмиссар и пленница выезжают на пять ярдов вперёд. Девушка в шелках, в дамском седле, и с виду ей не больше тринадцати. Может, четырнадцать. Мужчина жирный, в подходящих ему доспехах, его шея толстая и покрасневшая от солнца Красной Марки. На нём синий шлем с плюмажем и длинный бирюзовый плащ.

– Приветствую вас, замок! – Доносится до них его голос, приглушённый расстоянием.

У принцессы Алисы каменное лицо. Она снова накладывает стрелу на тетиву и натягивает её.

– Флаг… – Контаф таращится на неё, начинает хмурится, его лоб покрывается глубокими морщинами.

Она бросает взгляд за стену.

– … ошибка, – говорит она. – Он помогает мне сделать поправку на ветер. Она выгибает спину, натягивая тетиву до самой кирасы… и стрела улетает, оставив после себя лишь шелест среди нашего молчания.

Принцесса бросает лук и отходит от стены. За её спиной раздаётся пронзительный крик. Пауза. Звук скачущих во весь опор лошадей.

– Принцесса Гвен… – выдыхает кузен.

– Застрелила свою сестру… – Шёпот разносится по стене.

Алиса разворачивается лицом к ним.

– Никаких переговоров. Никакой сдачи. Никаких соглашений.

Она снова резко разворачивается и шагает в сторону лестницы в центре башни. Контаф с грохотом бежит за ней, пытаясь догнать, остальные приходят в себя позади. Я за её плечом. Так близко, что слышу её напряжённое дыхание.

Она не поворачивает головы, когда Контаф догоняет её у самой лестницы

– Кёрвиц уже к утру привязал бы её к столбу над огнём, чтобы мы все смотрели. Заставил бы её петь для моих войск песню боли и держал бы её там, насколько хватило бы умений палачей. – Кузен и ещё трое подходят сзади. Алиса не поворачивается к ним. На стене первый камень разрывается об зубцы. По всей вражеской линии военные машины, хрипло звеня, высвобождают свои скованные силы.

– Мы победим или умрём. Третьего пути нет.

И в этот миг я понял свою бабушку.

И на нас посыпался каменный дождь.


ОДИННАДЦАТЬ


– Я так хочу есть.

– Наконец-то он проснулся! – Голос Снорри поблизости.

Я открыл глаза.

– Я ослеп! – Меня охватила паника, и я с трудом поднялся, врезавшись головой во что-то твёрдое.

– Успокойся! – Судя по голосу, его это забавляло. Большая рука придавила меня вниз. В местах соприкосновения неприятно зашипела старая магия.

– Мои глаза! Мои ёб…

– Сейчас ночь.

– А где тогда чёртовы звёзды? – Я потрогал лоб в том месте, где ударился. Пальцы стали липкими.

– Облачно.

– А где фонарь? – На этот раз я его подловил. Тёмными ночами мы всегда его зажигали, низко подрезав фитиль. Лучше потратить немного масла, чем в темноте вывалиться за борт, когда зовёт природа.

– Ты его разбил, когда упал.

Я вспомнил всё. Эта женщина! Моя рука!

– Моя рука! – крикнул я, по глупости схватившись за то место, куда она меня проткнула, и завопил от боли.

Туттугу недовольно и сонно что-то пробормотал, и перестал храпеть. Нынче я замечал, что он храпит, только когда он переставал.

– Почему я так голоден?

– Потому что ты свинья. – Я услышал, как Снорри перевернулся и укрылся.

– Ты спал целый день и большую часть двух ночей. – Голос Кары с другого конца лодки.

– Что ж… – Я ненадолго задумался. – Что ж, не сработало. Ты покалечила меня просто так.

– Ты ничего не видел? – Её голос звучал недоверчиво.

– Я видел свою бабушку. Она была младше, чем я сейчас. Ну и жуткой сукой она тогда была! Даже хуже, чем сейчас.

– Ты слишком долго ждал, прежде чем лизнуть кровь, – сказала Кара.

– Ну прости меня за то, что я был занят, разглядывая шесть дюймов стали, торчащих из моей ладони! – Я до сих пор поверить не мог, что она меня не предупредила.

– Возможно, увидишь больше, когда уснёшь в следующий раз. Может быть даже то, что ищешь. – Её голос звучал не очень-то заинтересованно – скорее сонно.

Я сердито зыркнул на неё в темноте, но, судя по сопению вокруг меня, все снова задремали. А я уже достаточно поспал. Так что я уставился в темноту и качался на волнах, пока небеса не побледнели, возвещая рассвет.


***

Эти холодные тёмные часы я провёл, разглядывая в уме воспоминания о воспоминаниях. Снова смотрел на бабушку вечность назад; на жертвы, которые ей пришлось принести, чтобы противостоять врагу; на огонь в ней, который повёл её в атаку, когда надежда давно уже покинула поле битвы. Бабушка была такой же, как Снорри. Или скорее, каким Снорри был раньше.

В серые предрассветные часы я смотрел, как северянин тяжело идёт к рулю, смотрел на тёмные щёлочки его глаз, когда он посмотрел на меня в ответ. Скоро Баракель заговорит с ним. Ангел пойдёт по волнам и станет вещать о свете и предназначении, а Снорри всё равно будет править на юг, к смерти.

– Ты трус, Снорри вер Снагасон. – Возможно, дело было в недостатке сна, или кровь Красной Королевы взбурлила в моих венах, или просто появилось честное желание помочь ему – но отчего-то слова полились изо рта, перевесив на миг моё обычное желание всеми силами избежать побоев.

– С чего бы? – Он не повысил голос и не шевельнулся. На самом деле я никогда не видел, чтобы та жестокость, которую он демонстрировал в битве, проявлялась в разговорах – даже в тех, которые шли против него. Быть может, я судил о нём по тому, что сделал бы сам, если был бы огромным страшным викингом.

– Этот ключ. Он сделан из лжи, и ты это знаешь. Нести его к двери в смерть… – Я помахал рукой. – Это всего лишь поиск выхода, побега. С таким же успехом в Тронде ты мог бы пробить дыру в морском льду и прыгнуть в неё. Результат тот же, усилий меньше, и куче народу доставил бы меньше хлопот. – Я бы сказал ему, что он не вернёт свою жену, детей и нерождённого младенца. Я бы сказал ему, что всё это чушь, и что мир так не работает. Сказал бы, но возможно я не настолько жесток, а может, просто не полагался на его терпеливость… но скорее всего, этого и не нужно было говорить. Он и так всё это знал.

Снорри не отвечал. Ни звука, кроме стона ветра и плеска волн по корпусу. Потом:

– Да. Я трус, Ял.

– Так брось ключ за борт и поехали со мной в Вермильон.

– Теперь дверь – цель моих поисков. – Снорри сел. – Дверь. Ключ. Вот и всё, что у меня есть. – Он коснулся того места, где под курткой висел ключ. – И что такое этот ключ, если не шанс встать перед богами и потребовать объяснений за мир… за свою жизнь?

Я знал, что дело было не в богах. Что бы он ни говорил. Его влекла семья. Фрейя, Эми, Эгиль, Карл. Я по-прежнему помнил их имена, и истории, которые он о них рассказывал, а эти дети даже не были моими. Не в моём духе волноваться о таком, но всё равно, я видел маленькую девочку, её деревянную куклу, и Снорри, бежавшего, чтобы спасти её. Я ожидал, что долгой зимой он станет говорить о них снова и снова. Ждал и боялся этого. Зная, что однажды ночью, сильно напившись, он сломается и станет пьяно яриться от своей утраты. Но он так и не заговорил. Какой бы тёмной и длинной не была ночь, сколько бы эля он не принял, Снорри вер Снагасон ни разу не пожаловался, и не сказал ни слова о своей потере. И я вовсе не ожидал, что в конце концов говорить об этом придётся в маленькой лодочке, за бортами которой на много миль во все стороны лишь холодное неугомонное море.

– Это не…

– Хватит шестидесяти ударов сердца. Если бы я мог обнять их. Дать им знать: я приду за ними, что бы ни встало на моём пути. Этого было бы достаточно. Шестьдесят ударов сердца за той дверью перевесят шестьдесят лет в этом мире без них. Ты не любил, Ял, и не держал своего ребёнка, новорождённого и окровавленного, такого мягкого в жёстком мире – и ты не давал обещания, что будешь оберегать этого ребёнка. И Фрейя. У меня нет слов. Она меня разбудила. Я всё время проводил в кровавых снах, кусая любую руку, которая пыталась меня покормить. Она меня разбудила, я увидел её, и она была всем, что я только хотел видеть, и всем, что я только мог видеть.

Кара и Туттугу не шевелились на своих скамьях, но в их неподвижности я видел, что они оба проснулись и слушают.

– В этом мире мне больше нет места – только быть оружием, гневом за острым лезвием, приносящим печаль. Со мной покончено, Ял. Я сломан. Моё время прошло.

Мне нечего было сказать на это, так что я ничего не сказал, дав говорить морю. Вскоре нас отыскало солнце, и Баракель, наверное, проник в разум северянина. Хотя не знаю, было ли ему что сказать после слов Снорри.


ДВЕНАДЦАТЬ


Первый день после пробуждения от кровавого сна я провёл, баюкая свою руку и сердито глядя на Кару. Она, впрочем, держалась спокойно. По крайней мере, до тех пор, пока я не начал развязывать шнуровку на штанах, чтобы ответить на зов природы. И в лучшее время, когда просто стоишь на маленькой лодке и облегчаешься за борт, это дело непростое. А пытаться стоять во время качки, при этом развязывая штаны раненой рукой, трудно вдвойне.

– Это было бы чертовски проще, если бы меня не проткнула одна идиотка! – Шнурки продолжали сопротивляться моим неловким пальцам. – Шлюха Христова! – Возможно, я произнёс ещё несколько ругательств и запятнал доброе имя одной конкретной вёльвы.

– На севере мы называем это лёгким уколом[7], – ответила Кара, не глядя в мою сторону со своего места за румпелем.

Уверен, она подразумевала оскорбление, но невежественные варвары Снорри и Туттугу хрипло расхохотались надо мной, поэтому я мужественно проигнорировал свою рану. Оказалось, что язычок у Кары ещё острее, чем игла.


***

Мы с Туттугу постоянно смотрели на север, выглядывая паруса ладьи. Любой белый проблеск заставлял нас думать, нет ли под ним пары красных глаз и полной палубы хардассцев. К счастью, мы не заметили ничего похожего на них. Может, после событий в Чёрном форте влияние Мёртвого Короля на красных викингов ослабло, и он уже не мог заставить их плыть до самого континента. А может, мы их просто сильно опередили.


***

За три дня плавания под парусом из Берентоппена "Эрренса" увезла нас так далеко на юг, что вдалеке уже было видно, как изгибается к востоку побережье Норсхейма. Впереди нас ждало Всепожирающее море, последний барьер перед континентом, простирающийся до берегов Маладона. Кара молилась, ундорет взывали к Одину и Эгиру, я заключал со Всемогущим односторонние сделки, и мы, к добру ли, к худу ли, разлучились с севером.


***

Всепожирающее море, или Карловы воды, как их называют на южных берегах, имеет плохую репутацию у моряков. Шторма из великого океана часто обрушиваются на Карловы воды у нагорья Норсхейма. Подобные шторма и на глубинах достаточно опасны, но в мелких водах, где мы теперь плыли, они иногда поднимают настолько большие волны, что никакой корабль их не переживёт. Такие волны были редкостью, но могли полностью расчистить Карловы воды. Метла Эгира, так их называли викинги. Морской бог прибирается в доме.

Я сидел на корме "Эрренсы", глядя, как позади нас исчезает Норсхейм, сжатый между морем и небом в тёмную зазубренную линию. А потом просто в линию. Потом он остался только в воображении. И, наконец, лишь в памяти.

– Только доберусь до Маладона, так сразу попрошу цирюльника сбрить эту бороду. – Я провёл пальцами по просоленным и засаленным завиткам, отбелённым вышедшим солнцем до белого цвета. Мои старые друзья и так-то не узна́ют меня – со всеми шрамами, стройными мышцами и растрёпанными волосами. Впрочем, портной, брадобрей и месяц комфортной жизни могут всё исправить.

– Она тебе идёт. – Кара исподлобья посмотрела на меня, по её голубым глазам нельзя было ничего понять. Она сидела, занимаясь починкой крышки рундука. За время путешествия она стала лучше ко мне относиться, и даже проверяла рану на моей руке – без извинений, но прикасалась нежно. Дважды в день она втирала сладкопахнущую мазь во входное и выходное отверстия. Её внимание мне очень нравилось, и я почему-то даже забыл упомянуть, что рана уже не болела.

В обмен на медицинскую помощь, я развлекал Кару байками о дворе Красной Марки. Никогда не помешает напомнить, что ты принц. Особенно, если ты принц. Похоже, мои истории её забавляли, хотя смеялась она не всегда над теми вещами, которые я считал смешными…

– Рыба! – Снорри вскочил, раскачивая лодку. – Зубы Тора! Я поймал рыбу!

И действительно, в его руках дёргалась скользкая рыбина в полтора фута длиной. Леска всё ещё торчала у неё изо рта.

– А прошло-то всего двенадцать дней в море! – Я уже давным-давно говорил ему бросить это дело.

– Поймал! – Мои насмешки ничуть не уменьшили радость Снорри.

Подошёл Туттугу и похлопал его по спине.

– Отлично! Мы ещё сделаем из тебя рыбака.

Туттугу-то стоило только забросить крючок за борт, и, казалось, рыбы начинали биться за привилегию его заглотить. С тех пор, как мы подняли парус, он вытащил их десятка два. Он взялся учить Снорри, а мне сообщил, что и фермер из воина тоже не очень. Туттугу волновался, что у Снорри не осталось, к чему возвращаться – у него был талант к войне, но мирная жизнь могла оказаться для него нелёгкой.

– Отличная. – Кара присоединилась к ним, встав близко к Снорри. – Угольную рыбу хорошо варить и есть с зимней зеленью. – Похоже, эти двое непринуждённо чувствовали себя в компании друг друга. Я наблюдал за ними со странной смесью ревности и удовлетворения. Какая-то часть меня хотела, чтобы Снорри и вёльва сблизились. Его единственной надеждой была хорошая женщина. Ему нужно было что-то, кроме скорби.

Меня тревожило, что я вообще рассматриваю возможность принести в жертву те удовольствия, которые рассчитывал получить от Кары. Это было совершенно на меня не похоже. Особенно после всех часов, которые я провёл, представляя способы, которыми заставлю стучать друг о дружку её рунные амулеты… Но всё же… если Снорри найдёт себе женщину, он, может, забудет овладевшее им безумие и не станет искать дверь в смерть, чтобы вернуть утраченную семью. Ведь какими бы ни были мои планы, всегда есть шанс, что и меня втянут в это безрассудство. Так что, в конечном счете, я отказывался от Кары в своих собственных интересах. Подумав так, я расслабился, и вот это уже было намного больше на меня похоже.


***

Посреди Всепожирающего моря, дальше от земли, чем я когда-либо бывал, я сидел, качаясь на маленькой деревянной лодке Кары. Разум занять было особенно нечем, так что я сосредоточился на Снорри. Я наблюдал за ним, сидя на носу лодки – его тёмные волосы развевались на ветру, глаза вглядывались в южный горизонт. Самый яростный воин из всех, кого я знал, бескомпромиссный, не боявшийся ни меча, ни топора. Я знал, почему сам стремлюсь на юг – чтобы потребовать удобства и привилегии, дарованные мне по праву рождения, и дожить до безобразно преклонных лет. Я знал, что влекло Снорри, и, несмотря на все его слова, сказанные несколько дней назад, я не мог найти в них хоть какой-нибудь смысл. Я повидал немало всякого, явившегося из мёртвых земель, и ничто из этого не было красивым.

А ещё я заметил, что после моего затяжного сна он начал носить ключ на ржавой цепочке – словно прочёл мои мысли о том, чтобы сорвать шнурок и выбросить ключ за борт. От такого недоверия, насколько бы заслуженным оно ни было, я чувствовал себя немного обиженным. Я подумывал заговорить об этом, но глядя на викинга, согнувшегося от боли в отравленной ране и застарелой боли утраты… не стал. Вместо этого я проследил за его взглядом до тёмного пятна на горизонте, которое привлекло его внимание.

– С виду дело плохо. – С виду дело было хуже некуда.

– Да. – Кивнул он. – Возможно, придётся несладко.

Шторм настиг нас за полдня пути от берегов Маладона. Катастрофическая война стихий, которую даже викинги называли штормом. Всё, что я вынес на море до того, на его фоне выглядело мелкими неудобствами. Ветер стал кулаком, а дождь – копьями, которые яростно впивались в плоть. А волны… эти волны будут преследовать меня в кошмарах до того дня, когда их сменит что-нибудь похуже. Море вздымалось вокруг нас. Человек в океане всегда чувствует себя маленьким, но среди огромных волн, способных смести за́мки, понимаешь, что значит быть жучком среди топающих слонов.

Ветер гнал нас, и мы без парусов скользили среди пенных громадин. Только повернись взглянуть на них, и дождь ослепит тебя, и ветер переполнит, если пытаешься закричать. Только отвернись, и придётся сражаться, чтобы сделать вдох – настолько сильно воздух не желал остановиться хоть на миг.

Наверное, Снорри и остальные были заняты. Они явно что-то кричали друг другу и бросались туда-сюда. Не знаю, чем они там занимались. Что бы они не сделали, против такой атаки им нечего было противопоставить. Я же обеими руками цеплялся в мачту, а порой и обеими ногами. Ни одна пара возлюбленных никогда не обнималась так крепко, как я с этим деревянным шестом. И несмотря на волны, которые окатывали меня, пока мои лёгкие бились за каждый вдох, я не разжимал хватку.

Оказалось, что маленькие лодки не так-то просто потопить. Они снова и снова поднимаются, вопреки здравому смыслу и ожиданиям. Мой старший брат, Мартус, лет в десять-одиннадцать часто ходил с друзьями к Моранскому мосту, и мы с Дарином иногда увязывались за ними, чтобы посмотреть. Старшие мальчики плавали на отмелях, или отправлялись на мост и закидывали удочки в Селин. Когда, не поймав рыбы, они начинали скучать, то придумывали всякие проказы. Мартус первым бежал вдоль стены моста со множеством колонн и пи́сал на проходящие лодки, или насмехался над местными, зная, что отцовские стражники его защитят. Отец всегда посылал с Мартусом четверых охранников, поскольку тот был наследником.

Одним прекрасным весенним утром на Моранском мосту Мартус решил организовать имитацию сражения на море. На практике это значило, что они с друзьями притащили на мост большие камни с берега реки и бросали их на проплывавших мимо уток с утятами. Вся штука в том, что очень сложно утопить утёнка камнем. Особенно когда они выплывают из-под моста. Нужно было учесть задержку между криками наблюдателей на другой стороне моста и появлением целей, а ещё точку появления и время броска. Так что почти два часа мы с Дарином смотрели с берега реки, как Мартус сбросил прорву камней, некоторые больше его головы, на вереницы пушистых утят, которых неосмотрительные утки заводили под мост. И, несмотря на огромные всплески со всех сторон, на засасывающую силу тонущих камней и на приличные волны, эти мелкие пушистые сволочи упорно плыли дальше. Непотопляемые шарики жёлтого пуха довели Мартуса до белого каления. Он не потопил ни одного, а когда помчался вниз, чтобы на отмели наброситься на последних утят, из тростника на него набросился рассерженный лебедь, ускользнул от всех четверых охранников и яростным ударом клюва сломал Мартусу запястье. Лучший день в моей жизни!

В любом случае, лодка Кары была похожа на тех утят. Наверное, тут не обошлось без магии, но как бы шторм нас ни швырял, судёнышко оставалось на плаву.


***

Шторм не прекращался, лишь немного ослабевал, и тут же возрождался, стоило моим надеждам окрепнуть. Но к утру остался лишь проливной дождь со шквалистым ветром. Я задремал в обнимку с мачтой, промокший насквозь и замёрзший. Я знал, что солнце начало взбираться в небо, но мне его не увидеть из-за шторма.

Снова дрожа от лихорадки, я проснулся из-за криков чаек и далёкого грохота бурунов.

– Отвяжи кливер! – Голос Кары.

– Поворачивай! Поворачивай! – Встревоженный голос Снорри.

– Большая идёт! – Туттугу, и, судя по голосу, он устал не меньше меня.

Я поднял голову, отцепил больную руку от мачты и стёр соляную коросту с глаз. Небо было бледно-голубым, с полосками остатков дождевых облаков. Солнце стояло над головой, яркое, но не очень-то тёплое. Я медленно повернулся в сторону носа "Эрренсы", не желая совсем отпускать мачту. Перед нами вперёд катилась волна, а за ней открывалось тёмное побережье из утёсов, покрытых травой и кустарником. А за мысом… ничего… никаких норсийских гор, которые вздымаются в небеса и предлагают проваливать к чёртовой матери. Наконец-то мы добрались до Маладона. Да уж, герцогство довольно дикое, но по крайней мере ему хватает благопристойности не торчать на краю абсурдно крутого склона, и не ютиться на узком берегу между заснеженной возвышенностью и ледяным морем. С моего сердца свалился тяжкий груз.

Несколько восхитительных секунд надежды, а потом я заметил, что от нашего единственного паруса остались только обрывки тряпок, натянутые между баком и мачтой. А потом разглядел, насколько велики те буруны, и насколько сильно пенятся, прежде чем откатиться, открывая чёрные клыки скал. А в следующую секунду нас перевернуло и холодная вода начала заливаться мне в рот. Несколько минут я провёл, в основном дико барахтаясь и хватая ртом воздух между обрушивающимися гребнями волн, которые погружали меня, вертели и крутили и наконец выпускали, только чтобы всё повторилось снова.

Не помню, как в итоге я выбрался на берег – помню только, как с уровня песка увидел Снорри, идущего по берегу в поисках меня. Каким-то образом он сохранил свой топор.

– Маладон, – сказал я, схватив горсть песка, когда викинг поднял меня на ноги. – Я почти готов расцеловать тебя.

– Ошим[8], – сказал Снорри.

– Что? – Я сплюнул песок и попытался сформулировать вопрос лучше. – Что? – спросил я снова. Никто не ездит в Ошим. И на то есть чертовски веская причина.

– Шторм снёс нас к западу. Мы в пятидесяти милях от Маладона. – Снорри надул щёки и посмотрел на море. – Ты в порядке?

Я охлопал себя. Никаких серьёзных ран.

– Нет.

– В порядке. – Снорри отпустил меня, и мне удалось не упасть. – Кара дальше по берегу с Туттом. Он порезал ногу о скалы. Повезло, что не сломал.

– Серьёзно, Ошим?

Снорри кивнул и побрёл обратно. Он шёл там, где волны накатывались на песок, и отпечатки его сапог исчезали прежде, чем он успевал сделать десяток шагов. Я сплюнул изо рта ещё песчинку, если не сказать полноценный камушек, и со вздохом пошёл следом.

Зодчие оставили немало напоминаний о своей эре. Таких напоминаний, которые игнорировать не мог даже кто-то вроде меня, кто исторические книги в основном использовал для ударов по головам принцам помладше. Тот, кто проигнорировал бы границы Обетованной Земли, вскоре обнаружил бы, что его кожа отваливается, а его лицо объедают жуткие монстры. Машина Аномалий[9] в Аттаре, мосты и башни, до сих пор стоящие всему континенту, Хранилище Голосов в Орланте, пузыри времени на Бреммерских склонах, или Последний Воин, попавший в ловушку в Бреттании… всё это отлично известно, но ни от чего по моей спине не бегут такие мурашки, как от Ошимского колеса. Кажется, чуть ли не любая сказка, которую наши няньки рассказывали, чтобы развлечь меня и моих братьев в детстве, происходила в Ошиме. А самые страшные случались возле Колеса. Те сказки, которые требовал рассказывать Мартус, самые кровавые и запутанные, начинались: "Давным-давно, неподалёку от Ошимского Колеса", и дальше оставалось только закрывать руками лицо или затыкать уши. Если подумать, то женщины, которые присматривали за нами в детстве, были злобной кучкой старых ведьм. Надо было их всех повесить, а не позволять присматривать за сыновьями кардинала.


***

Мы со Снорри укрылись в лощине за мысом, пока Кара осматривала ближайшую пустошь, а Туттугу вернулся на берег посмотреть, что можно спасти из обломков на песке. На ноге Туттугу всё ещё оставался воспалённый красный шрам, но исцеляющее прикосновение Снорри сделало его сносным, закрыв отвратительную рану, от одного вида которой у меня живот крутило. От этих усилий Снорри лёг пластом, но обессилел куда меньше, чем в других случаях, и довольно скоро он уже снова сидел и возился со своим топором. Сталь не любит солёную воду, и воин не оставит лезвие мокрым. Я наблюдал за его работой, поджав губы. Его быстрое восстановление казалось мне странным, поскольку, если верить Скилфе, заклинание Молчаливой Сестры вроде бы должно было ослабеть, и лечение должно было даваться ему тяжелее, а не легче.

– Яйца. – Кара вернулась с покрытого вереском склона, держа в руках полдюжины голубых чаячьих яиц. Пожалуй, их содержимое легко можно было перелить в одно куриное яйцо нормального размера, да ещё и место бы осталось. Она села на траву между Снорри и мной, скрестила длинные ноги – босые, исцарапанные, грязные и прелестные. – Сколько, по-твоему, займёт путь до Красной Марки? – И посмотрела на меня, будто бы я знал.

Я развёл руками.

– С моей-то удачей, год.

– Понадобятся лошади, – сказал Снорри.

– Ты же ненавидишь лошадей, а они ненавидят тебя. – Но он был прав, лошади нам были нужны. – А Кара вообще может ездить верхом? А Туттугу? И Кара действительно едет с нами? – Казалось чертовски странным, что она едет в такую даль по прихоти старой ведьмы в пещере.

– Если бы "Эрренса" до сих пор была цела, то решение оказалось бы сложным, – признала Кара. – Но возможно шторм пытался нам что-то сказать. Не возвращаться, пока не закончим.

Снорри поднял бровь, но ничего не сказал.

– Я никуда не собираюсь. Никогда. Я больше из Красной Марки не уеду. Даже если до сотни лет проживу. Чёрт, стоит мне проехать за ворота, и больше ноги моей не будет за стенами Вермильона. – Праведное негодование нарастало, выйдя далеко за границы моего обычного стоического хорошего настроения. Я винил в этом лихорадку и тот факт, что сидел в травянистой лощине, промокший, замёрзший, уставший, и в нескольких днях пути от тёплой постели, кувшина с элем и горячей пищи. Я пнул дёрн. – Ёбаная Империя. Ёбаные океаны. Кому они нужны? А теперь мы в ёбаном Ошиме. Просто здорово. Присягнувшие, блядь, свету и тьме. Лучше был бы кто-то, присягнувший будущему. Чтобы узнал о приближающемся шторме и убрал нас с его пути.

– Зодчие наблюдали за погодой свысока. – Кара ткнула пальцем в небеса. – Они могли предсказать приближение шторма, но всё равно не смогли остановить тот шторм, который смёл их всех с лица земли.

– Все гадалки, которых я встречал, были мошенницами. Всем прорицателям надо первым делом давать в глаз и говорить: "Ну что, не ждал такого?". – Моё настроение никак не желало улучшаться. Я поверить не мог, что мы оказались на берегах места, где буйствовали все кошмары моего детства.

Кара протянула руку, зажав большим и указательным пальцами крошечное яйцо над камнем и спросила:

– Что случится, если я его отпущу?

– Испачкаешь отличный камень, – сказал я.

– Вот, ты уже видишь будущее. – Ухмылка. Улыбаясь, Кара выглядела моложе. – А если ты бросишься вперёд и попытаешься меня остановить?

На моих губах появилась такая же улыбка. Мне эта идея понравилась.

– Не знаю. Попробуем?

– И это проклятие всех, присягнувших будущему. Никто из нас не может видеть последствия наших действий – ни мы, вёльвы, ни маги, присягнувшие будущему, ни Молчаливая Сестра, ни Лунтар, ни Часовой Парна, никто. – Кара протянула мне яйцо.

– Сырое? – Вышло солнце, и я начал чувствовать себя человеком настолько, что захотел поесть. Я не мог вспомнить, когда в прошлый раз ел нормальную еду. Но всё равно, мой аппетит ещё не дошёл до точки, в которой захотелось бы выдавить на язык сырое чаячье яйцо.

– Не будешь? – Кара пожала плечами и, закинув голову, разбила яйцо себе в рот.

Глядя на неё, сложно было представить, что Скилфа или Молчаливая Сестра были когда-то такими же девушками, перегруженными умом и амбициями, и впервые ступали на дорогу могущества.

– Интересно, что Молчаливая Сестра видит своим слепым глазом. То, о чём она не может говорить.

Кара вытерла рот тыльной стороной ладони.

– А если она шевельнётся, чтобы изменить это… то уже не сможет увидеть, чем всё закончится. Так насколько ужасно должно выглядеть будущее, чтобы ты сунул руку в этот чистый пруд, постаравшись изменить его, и взмутил ил вокруг своей руки, став таким же слепым, как и все остальные – зная, что муть не осядет до того дня, часа, мгновения, которого ты больше всего боишься?

– Я бы изменил всё, что могло бы плохо сказаться на мне. – Мне на ум приходил длинный список того, что я мог бы избежать, и в первой его строке было "уехать из Красной Марки". Или, может, на первом месте было "влезать в долги к Мэресу Аллусу", поскольку отъезд из Красной Марки на самом деле спас меня от ужасной смерти в руках палача. Но влезать в долги было так весело… и сложно было бы представить себе все те годы, проведённые в бедности… Пожалуй, я мог бы заложить медальон матери… У меня закружилась голова. – Ну… наверное… непростое это дело.

– А если ты изменишь плохое, то как узнать, что изменение не приведёт к чему-то худшему, и оно не будет незримо поджидать тебя в грядущем? – Кара съела ещё одно яйцо, и передала остальные Снорри. Казалось, они затерялись в его широченной ладони.

– Хмм. Возможно, старая ведьма получила, что заслужила. – Похоже, смотреть в будущее не менее мучительно, чем смотреть в прошлое. Ясное дело, что лучше всего находиться в настоящем. Вот только в моём настоящем было холодно и мокро.


***

Спустя час вернулся Туттугу с самодельным мешком из паруса, в который он сложил спасённое имущество. Его осталось немного, и ничего съестного, кроме бочонка с маслом, которое было прогорклым, ещё когда его купили неделю назад в Хааргфьорде.

– Пора идти! – Снорри хлопнул себя по бедру и встал.

– Наверное, это лучше, чем голодать здесь. – И я пошёл, не отягощённый мечом, котомками, едой или любой другой защитой от опасности и лишений, за исключением ножа на бедре. Стоит отметить, нож был отличный – его я тоже купил в Хааргфьорде. Брутальная полоса острого железа, предназначенный для запугивания, хотя до сих пор я его не использовал в мероприятиях более опасных, чем чистка фруктов.

Снорри и Туттугу пошли за мной.

– Куда вы собрались? – Кара стояла на месте.

– Хм. – Я покосился на солнце. – Юго… восток?

– Зачем?

– Я… – Это казалось правильным. Пока я думал над ответом на вопрос, мне пришло в голову, что в том направлении, куда я шёл, нас ждёт что-то хорошее. Что-то очень хорошее. И возможно нам стоит поспешить.

– Это зов Колеса, – сказала она.

Снорри нахмурился. Туттугу почесал бороду в поисках вдохновения.

– Чёрт. – Нанна Уиллоу рассказывала нам об этом дюжину раз. Нанна Уиллоу перешла к нам из личных слуг моей бабушки – тощая как палка, сухая, как кости, и не давала спуску непослушным принцам. В хорошем настроении она рассказывала нам сказки – и некоторые были настолько мрачными, что даже Мартус требовал ночник и поцелуй, чтобы отвадить духов. И практически каждую жертву бойни в сказках Нанны Уиллоу в Ошим заводил зов Колеса.

– Это правильный путь. – Туттугу кивнул, словно убеждая сам себя, и указал вперёд.

Что до меня, так я повернулся и подошёл к Каре.

– Чёрт, – повторил я. Часть меня по-прежнему хотела идти, куда указывал Туттугу. – Всё это правда, так ведь? Скажи, что там нет болотников и пожирателей плоти…

– Дорога к Колесу чем дальше, тем удивительнее. – Кара словно цитировала что-то. – А потом становится ещё удивительнее. И если человек доберётся до Колеса, то обнаружит, что там всё возможно. Колесо даёт всё, что только можно пожелать.

– Что ж, звучит не так уж плохо. – И, ей богу, мои ноги снова начали уводить меня на юг. На юг и немного на восток. Туттугу тоже направился туда, чуть впереди от меня.

– Добраться до Колеса мешают чудовища. – Донёсся сзади неприятно ворчливый голос Кары. Одного только слова "чудовища" было достаточно, чтобы остановить нас с Туттугу. Мы оба повидали больше чудовищ, чем хотелось бы.

– Что за чудовища? Ты же говорила, всё, что только можно пожелать! – Я повернулся против своей воли.

– Чудовища из подсознания.

– Откуда?

– Из тёмных участков твоего разума, в которых ты ведёшь войну сам с собой. – Кара пожала плечами. – Так говорится в сагах. Думаешь, ты знаешь, что хочешь, но Колесо добирается дальше твоих мыслей, в глубины, где рождаются кошмары. Колесо становится сильнее, чем ближе к нему подходишь. Сначала оно отвечает на твою волю. Потом – на твою страсть. А ещё ближе начинает отвечать на твоё воображение. Все твои мечты, в каждом тёмном уголке твоего разума, каждая возможность, что ты когда-либо обдумывал… оно их питает, воплощает и отправляет к тебе.

Туттугу подошёл к нам. Я почувствовал его запах. Старый сыр и мокрый пёс. Такой запах замечаешь, только когда он некоторое время был вдалеке. Наверное, после стольких дней в маленькой лодочке все мы воняли, и придётся немало поплескаться, чтобы смыть этот запах.

– Веди нас, вёльва, – сказал он.

Только Снорри оставался на месте – на торфянике, поросшем длинной травой, плясавшей вокруг него в такт порывам ветра. Он стоял без движения, уставившись на юг, где небо было окрашено багрянцем, словно рассасывающийся синяк. Сначала я думал, это облака. Но теперь засомневался.

– После вас. – Я жестом показал Каре идти вперёд. Моё воображение и так достаточно меня мучило, и мне совершенно точно не хотелось отправиться туда, где оно могло воплотить любую из моих фантазий. Страхи постоянно разрушают людей, но в Ошиме, видимо, это было куда более буквально.

Снорри стоял там, где остановился. Он наверняка слышал наш разговор, но не шевельнулся, чтобы вернуться, и дальше не шёл. Я знал, о чём он думал. Это великое Колесо Зодчих могло повернуться для него и вернуть его детей. Но они не будут настоящими, а всего лишь о́бразами, рождёнными его воображением. Но всё равно – возможно, Снорри не мог отступиться даже от изощрённой боли такой му́ки. Я открыл рот, чтобы произнести какое-то возражение… но не нашёл слов. Что я знал об узах, которые связывают отца с сыном или мужа с женой?

Можно подумать, что воин-викинг, воспитанный в культуре войны и смерти, как никто другой способен пережить такую трагедию и двигаться дальше. Но Снорри за бородой и топором был совсем не таким человеком, каким я мог бы его представить. Каким-то образом он был одновременно и больше и меньше моих представлений.

Я повернулся и пошёл к нему. Что бы я ни сказал, всё казалось мелким по сравнению с глубиной его горя. Слова и в лучшем-то случае неуклюжие инструменты, которые слишком тупы для деликатных задач.

Я чуть не положил руку ему на плечо, а потом опустил её. В конце концов мне удалось выдавить:

– Ну, пошли.

Снорри обернулся и посмотрел на меня, словно с расстояния в тысячу миль. А потом скривил губы, выдавив улыбку, кивнул, и мы оба пошли обратно.


***

– Парус! – Пока я возвращал Снорри, Туттугу вернулся на гребень над лощиной. А теперь, когда мы вернулись, он указывал на океан.

– Может, в конце концов, нам и не придётся идти, – сказал я, когда мы дошли до Кары.

Она покачала головой в ответ на моё невежество.

– Корабль не остановить взмахом руки.

– Почему тогда Туттугу там подпрыгивает?

– Не знаю. – Снорри проговорил это голосом, в котором слышалась нарастающая тревога. Он побежал по склону на гребень. Кара пошла за ним более спокойным шагом, а я последовал за ней.

К тому времени, как мы поднялись, оба викинга припали к земле, и Снорри замахал нам, чтобы и мы пригнулись.

– Эдрис, – прошипел он.

– Вот дерьмо. – Прищурившись, я посмотрел на парус вдалеке от берега. – Чёрт возьми, а ты откуда знаешь?

Я почувствовал, как Туттугу рядом со мной пожал плечами.

– Просто знаю. Разрез парусов… просто всё вместе… точно, это хардассцы.

– Как такое вообще возможно? – спросил я, заметив, что Кара поднимается рядом со мной. Ветер постукивал рунами на её косичках.

– Нерождённый знал, где копать, чтобы найти ключ Локи, – сказала она.

– Это было под Суровыми Льдами! Любой, кто слушал сказки, знает… ох. – Ледяные утёсы Суровых Льдов тянулись на десятки миль вдоль побережья и неизвестно насколько вглубь белой преисподней севера. Действительно, откуда они знали, где именно копать?

– Что-то притягивает их к нему, – сказала она.

– На корабле есть нерождённый? – Внезапно мне очень сильно захотелось домой.

Кара пожала плечами.

– Возможно. Или какой-то другой слуга Мёртвого Короля тоже может чувствовать ключ.

Я скатился с гребня.

– Тогда лучше пошевеливаться! – По крайней мере, уносить ноги мне не привыкать.


ТРИНАДЦАТЬ


– Пошевеливаться нужно, но в какую сторону? – спросил Снорри.

– Надо убираться от берега. – Туттугу обхватил нервными руками живот, возможно представляя, как хардассцы втыкают в него копьё. – Надо лишить их преимущества. Иначе они догонят нас у моря и нападут ночью. А если высадятся на берег, то им придётся оставить людей охранять ладью.

– Идём на юго-запад. – Кара указала на невысокий холмик на горизонте. – Надо добраться до границы Маладона за три-четыре дня. Если повезёт, выйдем неподалёку от Копена.

– Копена? – Спросил Туттугу. Я мысленно поблагодарил его за то, что мне снова не пришлось показывать своё невежество.

– Маленький город на реке Эльза. Там зимует герцог. Хорошее место, где можно отдохнуть и пополнить запасы, – сказала Кара. Имея в виду, разумеется: "где Ялан купит нам еду и лошадей". В таком случае я вернусь в Вермильон таким же бедным, каким был, когда уезжал.


***

Мы пошли быстро, зная, что хардассцы будут лучше обеспечены, лучше снаряжены… и, возможно, просто лучше во всех смыслах, с учётом того, что, похоже, наш второй по силе воин – женщина с ножом.

Вышло солнце, насмехаясь над нами. Кара шла впереди, выбирая дорогу по склонам, заросшим вереском и зарослями очень колючего утёсника.

– Мы приближаемся к Колесу, так ведь? – спросил я её часом позже, уже стерев ноги.

– Да, мы просто срежем путь через внешнюю границу его… владений.

– Ты тоже чувствуешь? – Снорри сбавил шаг, чтобы идти рядом со мной. Он шёл легко, словно рана его больше не беспокоила.

Я кивнул. Даже за четыре часа перед закатом я чувствовал, как нетерпеливо крадётся Аслауг. Несмотря на ясный день, каждая тень бурлила возможностями. Её настойчивый, но нечёткий голос был тише всех остальных звуков, усиливался с ветром, скрипел за вопросом Снорри. – Как будто мир здесь… тоньше. – Хотя Снорри шёл на расстоянии вытянутой руки, та старая энергия потрескивала у ближнего к нему плеча, гудела на зубах – хрупкое ощущение, словно я мог разбиться, если бы упал. С этим старым ощущением пришли новые подозрения, и все предупреждения Аслауг вернулись ко мне на ум. С каждым ярдом в сторону Колеса влияние Баракеля на северянина будет усиливаться. Сколько я ещё смогу доверять Снорри? Сколько пройдёт времени, прежде чем он станет мстителем, которым хочет его сделать Баракель, и начнёт карать любого, запятнанного тьмой?

– Ты выглядишь… лучше, – сказал я Снорри.

– Я чувствую себя лучше. – Он похлопал себя по боку.

– Здесь любая магия усиливается, – откликнулась Кара, не оборачиваясь. – Быстрее отвечает на волю. Здесь Снорри проще сопротивляться зову Келема, и свет в нём сражается с ядом. – Она догнала нас, глянув на меня. – Но для заклинаний это плохое место. Всё равно, что разводить костёр на сеновале. – Я подумал, не упоминал ли Снорри при ней Харроухейм.

– А вообще, что значит "колесо"? Какой-то механизм? – Я представил себе огромное крутящееся колесо, такое зубчатое, как оборудование на водяной мельнице.

– Из живых никто его не видел, даже аномаги, которые живут к нему как можно ближе. Саги утверждают, что это труп бога, Гефестура – не из Асгарда, а чужака, скитальца. Кузнеца, который выковал оружие для Тора и Одина. Говорят, он лежит там и гниёт, а магия творения сочится из него, по мере того, как разлагается его плоть. – Кара глянула на меня, словно оценивая мою реакцию.

Я невозмутимо шёл дальше. Я давно понял, что язычники обидчивы, когда смеёшься над их байками.

– Так говорят жрецы. А во что верят вёльвы?

– В библиотеке короля Хагара на Айсфьяре есть остатки книг, скопированных прямо с работ самих Зодчих. Как я понимаю, в них говорится, что Колесо – это комплекс зданий над огромным подземным кольцом, каменным тоннелем длиной во много миль, ведущим в никуда. Это место, где Зодчие увидели новую правду.

Я задумался над этими словами, и следующий час шёл в тишине. Представлял себе пламенеющее кольцо тайн Зодчих, разглядывал его внутренним взором, пытаясь в то же время игнорировать каждый новый волдырь на ногах. Не таким болезненным, как волдыри, но отчего-то более огорчительным оказалось осознание, что каждый шаг приближает нас к Колесу, мир становится всё более хрупким, его кожа всё сильнее натягивается на кости, вот-вот внезапно и без предупреждения порвётся, а мы все полетим во что-то новое и гораздо, гораздо худшее.

– Смотрите! – крикнул Туттугу, который шёл позади, но указывал вперёд.

Прищурившись, я посмотрел на тёмную точку в небольшой долине перед нами.

– Не думал, что в Ошиме кто-то живёт.

– Болван, в Ошиме живёт полно народу. – И Снорри собрался шутливо ударить меня по плечу, отчего моя рука онемела бы на следующие шесть часов. Впрочем, он помедлил, почувствовав старую магию, которая яростно затрещала у него между костяшек пальцев и у меня вдоль бока. – Большинство из них живут далеко на юге, в городе Ош, но фермы есть повсюду.

Я осмотрелся по сторонам.

– А что именно здесь выращивают? Камни? Траву?

– Коз. – Кара указала на какие-то бурые точки поблизости. – Коз и овец.

Мы поспешили по долине в сторону одинокой лачуги. Где-то на задворках моего разума Аслауг шептала, что Снорри поднял на меня руку, и снова оскорбил меня в лицо. Варвар-простолюдин оскорбляет принца Марки…

Приблизившись, мы увидели, что строение – это каменный круглый дом, с крышей из сушёного вереска и тростника. Не считая сарая, который ещё через зиму сараем быть перестанет, и стены сухой кладки для защиты скотины от снега, не было никаких пристроек, и в поле зрения не стояло никаких других жилищ.

Горстка шелудивых коз заблеяла при нашем приближении, причём одна была на крыше. Из бревна перед дверью торчал топор. Место казалось заброшенным.

– Посмотрим, не оставили ли там каких-нибудь шкур. – Я кивнул на дверь, когда Туттугу остановился возле нас. – Я замерзаю. – Моя одежда так и не просохла, и плохо спасала от ветра.

Туттугу посмотрел на Снорри, который пожал плечами и пошёл к двери.

– Эй! Есть кто дома? – Снорри помедлил, словно что-то услышал, хотя я не мог расслышать ничего, кроме козы на крыше, которая блеяла так, словно не знала, как спуститься.

Снорри подошёл к входу. А потом отступил назад. За ним из дома высунулись длинные зубья какого-то фермерского инструмента.

– Я здесь один, и ничего нужного для вас у меня нету. – Голос был хриплым от старости. – А ещё нету желания впускать вас, что б вы тут всё забрали. – Дюйм за дюймом показалось древко, а за ним, наконец, и старик – высокий, но сгорбленный. Его волосы, брови и короткая борода были белыми, как снег, но такими густыми, словно оттепель могла вернуть ему молодость.

– Вас тут много, да? – Он прищурился, глядя слезящимися глазами на Кару. – Вёльва? – Он опустил вилы.

Кара склонила голову и проговорила несколько слов на старом языке. Звучало как угроза, но старец воспринял слова нормально и жестом указал на свою лачугу.

– Заходите. Я Арран Вейл, сын Ходда, а мой дед… – Он оглянулся на нас. – Но может, вы приехали издалека и не слышали о Лотаре Вейле?

– Арран, вам нужно убираться отсюда. – Снорри подошёл ближе, отчётливо выговаривая слова. – Соберите лишь то, что нужно. Идут хардассцы.

– Хардассцы? – повторил Арран, словно то ли не понял слово, то ли не расслышал. Он наклонил голову, уставившись на норсийца.

– Красные викинги, – сказал Снорри. Их старый Арран знал! Он быстро обернулся, исчезнув в своём доме.

– Они гонятся за нами! Надо взять, что нужно, и бежать! – Я оглянулся на далёкий вход в долину, почти ожидая увидеть друзей Эдриса, мчащихся вниз по склону.

– Это именно то, что сделают они, как только увидят это место, – сказал Туттугу. – Возьмут, что захотят. Пополнят запасы. На их ладье поместится много коз. – По выражению его глаз я понял, что у него и самого в голове прямо сейчас вертится мысль о козьей похлёбке.

– Быстрее! – Снорри хлопнул рукой по каменному косяку, заглянув внутрь дома.

Я снова оглянулся, и там, на гребне, всего лишь в миле от нас, стояла одинокая фигура.

– Чёрт. – Я всё время этого ожидал, но как только это случилось, меня всё равно бросило в холодный пот.

Арран снова появился в дверях, держа в одной руке вилы, а в другой – секач. За спиной старика висел лук, выглядевший таким же старым, как и он сам, и также грозил вот-вот сломаться, если его согнуть.

– Я остаюсь. – Старик посмотрел на горизонт. – Это мой дом.

– Какую часть про орду викингов ты не понял? – Я шагнул вперёд. Любая храбрость, как правило, заставляет меня чувствовать себя неуютно. А настолько глупая храбрость меня лишь разозлила.

Арран даже не глянул в мою сторону.

– Но буду обязан, если возьмёте моего парнишку. Он ещё достаточно молод, и может уехать.

– Парнишку? – Прогремел Снорри. – Ты же сказал, что ты один.

– Я соврал. – На суровой линии губ старика появилась едва заметная улыбка. – Мой внук с козами в южной долине. Вёльва знает, что для него лучше всего. Только не приводите его сюда… после.

– Ты их даже не замедлишь этими… вилами.

– Пошли с нами, – мрачно сказал Туттугу. – Присмотришь за внуком. – Он сказал это искренне, хотя старик явно не собирался уходить. А если б и собрался, то просто замедлил бы нас.

– Ты не сможешь победить. – Нахмурившись, сказал Снорри очень низким голосом.

Старик медленно кивнул и похлопал Снорри по плечу рукой с зажатым ножом. Этот жест напомнил мне, что старик не всегда был старым, и не возраст характеризовал его.

– Неважно, победишь или нет, важно только, что дашь отпор, – сказал он. – Я Арран, сын Ходда, сына Лотара Вейла, и это моя земля.

– Ясно… А ты ведь знаешь, что если просто сбежишь, то они, скорее всего, не обратят на тебя внимания? – сказал я. Где-то на фоне этого разговора пытались пробиться крики Аслауг. Беги! Эта мысль просачивалась в каждую паузу. Инструкции были мне не нужны – бегство заполняло весь мой разум, снизу доверху. – Что ж… – Я снова взглянул на дверь круглого дома, представляя себе, что внутри полно плащей из тёплых шкур. – Нам пора… идти. – Оглянувшись, я увидел на гребне уже полдюжины фигур. Они были достаточно близко, и мне удалось разглядеть их круглые щиты. Я пошёл, чтобы побудить остальных к действию.

– Пусть боги присмотрят за тобой, Арран Вейл. – Кара склонила голову. – Я сделаю, что смогу, ради твоего сына. – Она говорила, словно играла роль, но когда она повернулась, я увидел её сомнения – возможно, руны и мудрость были для неё таким же фасадом, как для меня мой титул и репутация. Она пошла за мной. Копни любого поглубже, и увидишь испуганного маленького мальчика, или испуганную маленькую девочку. Вопрос лишь в том, насколько глубоко придётся копнуть – а ещё в том, что на самом деле пугает этого ребёнка.

– Чёрт. – Я увидел мальчика, бегущего в нашу сторону по длинному склону южного края долины, одетого в лохмотья, с развевающимися рыжими волосами. Снорри посмотрел в ту же сторону. Я пошёл быстрее, направляясь парню наперерез, хотя нас всё ещё разделяло ярдов сто. Кара сместилась влево, чтобы перехватить его с той стороны, если он попытается от меня ускользнуть.

Только ундорет остались, где стояли.

– Снорри! – крикнул я назад.

– Уведи его в безопасное место, Ял. – От грубого тона я остановился, как вкопанный.

– Пошли! – Я обернулся, махая им. Туттугу стоял со Снорри, держа в руках топор.

– Важно только, что мы дадим отпор. – Я услышал слова Снорри, хотя он не повышал голоса.

– Господи! – Они оба купились на чушь старика. Я мог понять Аррана, у которого от возраста мозги съехали набекрень, и который в любом случае одной ногой в могиле… но Снорри? Неужели Баракель украл его разум? И за каким чёртом остаётся Туттугу?

– Кара! – крикнул я. – Они не идут!

Уже больше пары десятков хардассцев спускались по северному склону грубой стрелковой цепью. На плечах плащи из тартана, из волчьих и медвежьих шкур. Щиты низко опущены, топоры высоко над вереском, железные шлемы скрывают выражения лиц.

– Возьми парня! – И она помчалась обратно к Снорри.

– Погоди! Что? – Судя по выражению её лица, отговаривать Снорри она не собиралась. – Чёрт. – Аслауг кричала мне убегать, мои инстинкты кричали ещё громче, и Кара сказала мне убегать… так что я побежал.

Мелкий ублюдок проскользнул мимо меня, но за дюжину шагов мне удалось его догнать, схватить за волосы, и мы оба свалились в траву. Парень был не старше десяти лет, тощий, но при этом отчаянно сильный и с острыми зубами.

– Ай! – Я отдёрнул руку, сунув пальцы в рот. – Мелкий уёбок! – Он отполз, осыпая меня фонтанами земли. Поднявшись на ноги, я бросился за ним и промчался полдюжины шагов, отлично понимая, что двигаюсь в противоположном направлении от того, куда мне хотелось. Потом запнулся за кочку и грохнулся, вытянув руки. Мои пальцы сомкнулись на лодыжке пацана, а лицо ударилось об траву.

Из лёгких вышибло воздух, и они никак не хотели снова наполняться. Я лежал, так крепко вцепившись в парня, что мог бы сломать кость, и отчаянно хотел сделать вдох. Подняв голову, за чёрными точками перед глазами я увидел шеренгу хардассцев, приближавшихся к трём мужчинам у лачуги. Кара стояла на полпути между мной и сражением.

Вот и всё. Мы все умрём.

Хардассцы с криками бросились в атаку, взметнув копья и топоры, подняв щиты.

Раздались боевые кличи Снорри и красных викингов – та древняя звенящая нота жестокой радости. Снорри не стал ждать, пока они добегут, но сам бросился на самого крупного противника. Атака застала хардассца врасплох, настолько они были уверены в своём численном превосходстве. Снорри прыгнул, поставил ногу на умбон поднятого щита своего врага и поднялся над ним – красный викинг сначала пытался удержаться, а потом рухнул под таким весом. Снорри соскочил со щита и взмахнул топором, который сокрушил один шлем, потом другой, а третий слетел с головы противника и улетел прочь.

Туттугу и старик тоже бросились на викингов, рыча свои кличи. Когда воздух снова начал просачиваться в мои лёгкие, я понял, что Туттугу будет убит в следующие десять секунд, и что я буду скучать по нему, несмотря на то, что он жирный, вонючий, и к тому же язычник низкого происхождения.

Я увидел, как Арран ткнул вилами рыжебородого викинга. Какой-то частью – той, которая воспитывалась на сказках о рыцарях и легендах о героях прошлого, – я ожидал от старика некой демонстрации военного мастерства, чего-то внушительного, под стать его словам. Но Арран, несмотря на всю свою отвагу, в итоге оказался всего лишь тем, кем и был – простым фермером, и к тому же старым. Его вилы попали в щит, процарапали две борозды на рисунке, а топор викинга вонзился ему в шею, скрывшись за фонтаном алых брызг.

Хардассцы окружили Снорри и Туттугу. Последние из народа Ундорет оказались в безнадёжном меньшинстве и безо всякой защиты, кроме топоров и собственных рук, – потому и шансов у них не было. Нога, которую я держал, перестала дёргаться, поскольку парень тоже начал смиряться с положением.

Я всё ещё видел Снорри, или по крайней мере его голову над схваткой – казалось, собственный свет освещает его, как зеркала со свечами освещают актёров на сцене в Вермильоне. Туттугу было не видно.

Кара стояла ярдах в десяти от спин ближайших викингов, без оружия в руках. Я понятия не имел, что они с ней сделают, когда закончат убивать. Пользуются ли вёльвы той же неприкосновенностью, что и священники в христианском мире… и топчут ли священные традиции на севере так же, как и на юге?

Топор Снорри взмывал над толпой, поднимая фонтаны крови, алые брызги слетали с лезвия, когда оно разворачивалось и обрушивалось вниз. Рука, державшая топор, так ярко светилась, что пятна крови на ней отбрасывали тени. Так ярко, что смотреть на неё было больно. А потом, со звуком, который я скорее почувствовал в груди, чем услышал, в толпе викингов разлился такой блеск, что конечности и тела стали казаться чёрным лесом. На миг я ослеп, но перед глазами остались образы – силуэт топора и щита, путаница рук. Проморгавшись, я разглядел фигуру, пробирающуюся через схватку, расталкивающую людей, что-то тащившую. Светящуюся фигуру.

– Снорри! – Я поднялся на колени, отпустив парня и прижав ладони к глазам, чтобы избавиться от остатков слепоты.

Подошёл Снорри, волоча Туттугу за ногу. Он помедлил возле Кары, развернулся и выдернул копьё, пронзившее грудь Туттугу. Потом отбросил окровавленное древко и зашагал дальше, таща за собой своего друга и кряхтя от напряжения. Свет угасал в нём с каждым мгновением. За его спиной викинги ругались и тёрли глаза. По меньшей мере один свалил своего товарища, яростно взмахнув топором, когда в него врезался ослеплённый человек.

Кара не спешила идти за Снорри. Она по-прежнему стояла лицом к врагу, подняв руки над головой. Внезапным движением она сорвала две пригоршни рун со своих волос и, словно фермер, сеющий зерно, разбросала их на земле перед собой.

Снорри дошёл до меня и парня и рухнул на колени. У него виднелась рана на плече и ещё одна на бедре. Раны уродливые, но по справедливости его должны были изрубить на куски. За его спиной Кара расхаживала туда-сюда, что-то напевая.

– Какого чёрта? – У меня было слишком много вопросов, и растущий гнев не давал их сформулировать.

– Не мог оставить его одного, Ял. После того, как мы привели их к его дому.

– Но… – Я махнул рукой на всё вокруг. – Теперь-то мы убегаем? Когда Туттугу мёртв?

– Старик умер. – Снорри глянул на парня. – Прости, сынок. – Он пожал плечами. – Это не моя земля. Арран пал, и здесь больше оставаться незачем.

– Я не мёртв. – Раздался слабый голос позади него. – Или мёртв?

– Нет. – Кара прошла мимо нас. – Пошли. – Последнее слово она крикнула уже через плечо. От её спины ещё отскакивало несколько рун, но большая часть кос осталась без табличек.

Туттугу со смущённым выражением лица сел, охлопывая себя. Потом потыкал окровавленную дыру в куртке на груди. Я понял, почему Снорри стоял на коленях, опустив голову вниз.

– Ты его вылечил! А свет… – Я умолк, глядя мимо ундорет туда, где стояли красные викинги – одни тёрли глаза, другие поднимались и оглядывались, по мере того, как к ним возвращалось зрение. Между ними и нами, там, где Кара посеяла свои руны, земля, казалось, поднималась в одних местах и опускалась в других. Один из хардассцев перестал отмаргиваться, заметил нас и бросился в погоню, высоко подняв топор для удара.

– Чёрт. – Я оглянулся. Снорри и Туттугу, видимо, были не в состоянии драться. У Кары, чтобы расправиться с викингом, был лишь тонкий ножичек. Значит, оставался я и безоружный мальчик. Сколько ему там лет – десять? Одиннадцать? Двенадцать? Да и что я понимал в детях. Я подумал, не бросить ли сначала вперёд парнишку.

Красный викинг пробежал ещё дюжину шагов. Слева от него грунт пошёл рябью, дёрн разорвался, и из-под земли вынырнула огромная змея. За два удара сердца она схватила викинга своей пастью и нырнула обратно, а земля над ней сомкнулась, словно это была морская змея в океане.

– Что?.. – Выговорил я, и это скорее было недоумение, чем вопрос. На поверхность вырывались новые змеи, на этот раз меньше размером, не толще человека, показывались на краткие мгновения и исчезали. А их цвет, из палитры, которой я в жизни не видел, с коричневым кристаллическим узором, сбивал глаза с толку, словно они были тварями не из этого мира.

– Дети Мидгардского Змея – огромного морского гада, который опоясывает мир. – Казалось, Кара была изумлена не меньше, чем я.

– Сколько они здесь пробудут? – Змеи держались там, где Кара бросила руны, формируя защищающий нас барьер. Остальные хардассцы, восстановив зрение, теперь пятились, подняв щиты, словно щит мог остановить такого змея.

– Не знаю. – Как и я, Кара не могла отвести взгляда. – Такого раньше никогда не случалось. Это заклинание заставляет человека воображать змей, заставляет его верить, что трава извивается перед ним, заставляет бояться идти туда… а это…

– Это Колесо. – Сказал Туттугу, всё ещё разглядывавший свою разорванную окровавленную куртку в том месте, где его пронзило копьё.

– Пошли. – Снорри с усилием встал. – Скоро они догадаются обойти.

Мы пошли вперёд, а хардассцы остались забирать припасы, обрабатывать раны и решать проблему со змеями. В холмах за долиной мы даже потеряли их из виду, хотя ясно было, что скоро они снова нас догонят.


***

– Мы приближаемся к Колесу? – Спустя час я заметил, что задача ставить одну ногу перед другой отнимает все мои силы.

– Наш единственный шанс заключается в магии – мы не можем убежать от них, или победить в сражении. – Кара оглянулась в сторону погони. – А в этом направлении мы становимся сильнее.

Кара, может, и становилась сильнее, но я слабел с каждым ярдом. Из всех нас только у парнишки, Хеннана, ещё оставались силы идти. Донёсся далёкий звук рога, и я тут же обнаружил, что всё-таки могу идти чуть быстрее.

– Мне кажется, – я сделал ещё несколько шагов, прежде чем нашёл в себе силы закончить предложение. – Что Колесо и тебя тоже притягивает. Только немного дольше.

Так рассказывала Нанна Уиллоу. Колесо затянет тебя. Быстро или медленно, но в конце концов ты придёшь, думая, что это твоя идея, и что у тебя на то полно отличных причин. Я задумался, как Хеннан и его дед прожили здесь так долго, не поддаваясь этому зову. Возможно, такая сопротивляемость была у них в крови и передавалась из поколения в поколение.

Пятно в небе стало темнее, и камни странной формы, торчавшие из земли, отбрасывали странные тени. Почему-то ужас встретить Аслауг здесь был лишь немногим меньше, чем здравый страх перед острыми лезвиями, которые для меня приготовили красные викинги.

Мы с трудом пробирались по всё более пересечённой местности, по диким пустошам, где редкое деревце косо тянулось к небу, склоняясь под северным ветром. Всё чаще и чаще через землю пробивались камни. Тёмные куски базальта, которые выглядели так, словно прорезались от основания скал, но которые, должно быть, установили люди. Местами поля таких камней стояли рядами, уходящими вдаль, в сторону Колеса. У меня уже не осталось сил изумляться ими. Позднее мы проходили мимо чёрных осколков вулканического стекла – некоторые куски были выше человека и острые, как клинки, которые из него делали древние. Я видел, как моё лицо отражалось в блестящих обсидиановых гранях – покоробленное, словно я в ужасе тонул в камне. Ещё дальше обсидиан рос скрюченными деревьями с острыми, словно бритвы, ветвями.

Ближе к Колесу камни принимали тревожно человеческие формы, размерами от человеческой головы до залов моего отца. Я старался не замечать лиц, как и того, что они делали друг с другом.

Изредка я бросал взгляд на идущего Снорри, пытаясь понять, какую власть над ним обретёт Баракель, когда мы подойдём ближе к Колесу. Несколько раз я замечал, как он украдкой смотрит в мою сторону, лишь подтверждая тем самым мои сомнения на его счёт.

В одном месте мы пересекли кольцо кусков обсидиана, острых как ножи, каждый выше Снорри, и направленных в небо, хоть и расходящихся, словно какая-то огромная сила в центре круга раздвинула их наружу. На пятьдесят ярдов во все стороны пустошь была выжжена, всюду лежала почерневшая земля с редкими обуглившимися и скрюченными стебельками вереска. В центре светилось что-то серебристое. Несмотря на спешку, Кара повела нас к кольцу.

– Что это? – Снорри адресовал вопрос спине Кары, которая направилась к стоя́щим камням. Казалось, внутри кольца чёрную землю украшали светящиеся жемчуга, формируя грубые очертания какого-то взрыва. Кара прошла между двух осколков и вошла в круг. Она встала на колено и поскребла жжёную землю своим клинком. Казалось, свечение вокруг неё усилилось. Потом она встала, держа в руках что-то настолько сияющее, что её пальцы казались тёмными веточками.

Когда она вернулась к нам, я увидел, что в руках у неё не серебро и не жемчуг.

– Орихалк. – Она убрала одну руку. На её ладони лежала бусина металла размером с кулак. Она светилась серебристым светом, но на нём, как масло на воде, блестели другие цвета, переходя один в другой, смешиваясь и разделяясь в медленном танце.

– Это поможет нам сражаться с Хардассой? – спросил Снорри.

– Нет. – Кара пошла дальше. – Возьми его, Туттугу.

Туттугу взял большую бусину. Свет в ней немедленно погас, и бусина стала всего лишь блестящим металлом, вроде твёрдой капли ртути.

– В этом круге давным-давно творилась магия. – Кара снова взяла бусину, и сияние вернулось. – В таких местах орихалк просачивается в мир, хотя я никогда не слышала, чтобы его находили в таких количествах. У Скилфы есть кусочек. – Большим и указательным пальцами она показала, насколько тот мал, с горошину. – Его используют для оценки потенциала будущей вёльвы. Он ничего не говорит о мудрости, зато о способности колдовать говорит красноречиво. Это сияние – мой потенциал. Тренировки и мудрость научат меня им пользоваться – так же воин оттачивает свои силы в мастерство.

– И когда Склифа его тебе дала? – спросил Снорри.

Кара покачала головой.

– Она предложила мне взять его из чаши на полке в пещере. Хотя спустя несколько недель я видела, как она проходила под той полкой, и свечение из чаши было сильнее, чем когда я держала орихалк в руках. – Она протянула его Снорри. – Попробуй.

Снорри, не замедляя шага, протянул руку, и Кара уронила орихалк ему в ладонь. Тот немедленно так ярко засветился изнутри, что мне пришлось отвести взгляд.

– Тёплый! – И он быстро передал бусину назад.

– Интересно. – Кара с виду не расстроилась тем, что её затмили. – Понимаю, почему Молчаливая Сестра тебя выбрала. Ял, попробуй ты. – Она протянула мне орихалк.

– Я и так по горло сыт языческими гадалками. – Я не приближался к ней и спрятал руки под мышки. – В прошлый раз, как мы делали нечто подобное, меня проткнули. – На самом деле мне не хотелось, чтобы камень в её присутствии показал, что во мне нет никакого потенциала. Туттугу, может, и был доволен, что ничего не высек из металла, но принца не должны видеть терпящим неудачу. Особенно женщина, на которую он хочет произвести впечатление. И не ухмылку ли я видел на лице Снорри, который решил, что снова меня затмил? Аслауг говорила, что северянин хочет увести Кару меня, и теперь на задворках моего разума послышался подтверждающий это шёпот. На миг я представил себе, что красные викинги его убили. Разве это было бы так уж плохо?

– Испугался? – Кара по-прежнему протягивала мне орихалк.

Чтобы сменить тему, я спросил:

– Говоришь, она выбрала его? Никто его не выбирал, как и меня. Это был несчастный случай, из-за которого нас окутало заклинание Сестры. Шанс сбежать, встреча вопреки всем вероятностям. – Я был расходным материалом: младший принц, оставленный умирать в её пламени, приемлемая цена за то, чтобы покончить с нерождённым. И моя "встреча" со Снорри вряд ли была запланирована. В слепом ужасе я врезался прямо в него, пытаясь убежать от трещины, расходящейся от нарушенного заклинания моей двоюродной бабки.

– Я так не думаю. – Пока мы взбирались по склону, Кара больше ничего не говорила. Наверху она продолжила. – Заклинание Молчаливой Сестры не подойдёт любому человеку. Оно слишком мощное. Я о таких никогда не слышала. Даже Скилфа изумилась – она выражала это немногословно, но уж я-то знаю. Такое заклинание требует двух человек, способных вынести его, и вырастить его силу из первого семени. Два человека, противоположности – один для тёмной части, другой для светлой. Такое нельзя оставлять на волю случая. Нет, всё должно было быть спланировано заблаговременно… чтобы свести вместе таких редких людей.

Я услышал достаточно. Противоположность Снорри. Трусость против его героизма, вороватость против его честности. Распутство против его преданности. Неспособность к магии против его сияющего потенциала. Мне оставалось успокаивать себя лишь тем, что я принц, против его бедности… И в конце концов, я был рад, что подхожу для колдовства примерно как булыжник мостовой. Магия всегда казалась мне тяжёлой и опасной работой… хотя, какое слово не поставь перед "работой", ничто не сделает её привлекательнее. И уж точно не сделают её привлекательнее слова "опасная" или "тяжёлая".


***

Спустя несколько миль порядок, в котором мы шли, изменился. Парнишка устал и переместился назад, к Туттугу, у которого весь выплеск энергии от лечения, похоже, израсходовался. А вот я, Снорри и Кара отбросили усталость. Я почувствовал, как во мне нарастает тёмное возбуждение. Всякий раз, ступая через тени от стоящих камней, я слышал Аслауг, и теперь её послания были простым обещанием: "я иду". И, хоть я и страшился её прибытия, эта угроза пузырилась чёрной радостью, искривляя мои губы в улыбке, которая напугала бы меня, посмотри я на себя в зеркало.

Взобравшись на гребень, который был несколько выше прочих, мы остановились и, обернувшись, впервые после хижины увидели врагов. Мы подождали, пока Туттугу и Хеннан доберутся до нас.

– Я насчитал двадцать, – сказал Снорри.

– У круглого дома Аррана, до атаки, их было примерно столько же, – сказал, задыхаясь, Туттугу. – Около двух десятков.

– Разве тебе не удалось убить никого из них? – Я даже не попытался скрыть недовольство в голосе.

– Думаю, шестерых, – проворчал Снорри. – И они гонятся за нами вместе с остальными.

– А-а. – Я повернулся к Каре. – Когда ты сказала, что магия наша единственная надежда, ты помнила о некромантше? Потому что, похоже, она гонится за нами.

Наши враги шли плотной группой, не спеша, но непреклонно в пяти или шести сотнях ярдов за широкой долиной. Я сделал несколько шагов, чтобы встать подальше от Снорри, потому что со стороны, обращённой к нему, начало жечь кожу, и, клянусь, на миг я разглядел трещины, тянущиеся в его сторону от моей руки, словно чёрные молнии, ветвящиеся в воздухе.

Мы поднажали, быстро спустившись с дальней стороны гребня, и вереск хлестал нам по лодыжкам. Внизу нам пришлось снова подождать Туттугу.

– Солнце скоро сядет. Тогда и дадим отпор. – Снорри бросил взгляд в мою сторону. – Баракель тоже придаст мне сил. Он приходит на рассвете, но угасание света – это ещё одно время, когда он может приблизиться, особенно здесь.

Я кивнул, внезапно ни на йоту не доверяя норсийцу. Каждое произнесённое им слово звучало как ложь, и, моргнув, я почти увидел крылья Баракеля, расправляющиеся за спиной Снорри. Но всё равно, впереди нас ждало Колесо и вместе с ним все кошмары, о которых когда-либо рассказывалось в байках у костра. Я бы туда не отправился, даже чтобы избежать топора. И к тому же Аслауг уже однажды показала мне, что вряд ли позволит мне бежать куда-либо, кроме как прямо на врага, каким бы он ни оказался.

По-прежнему дул ветер, теперь порывистый, сдобренный воспоминаниями о зиме. Вокруг было удивительно тихо, и редкий крик кроншнепа казался нахальством. Я чуял приближение дождя.

– Долго им не пройти, – сказал я Каре, когда подошёл Туттугу. Хеннан, казалось, был уже полумёртв от ходьбы, хотя я не слышал от него ни единой жалобы. Парень, подойдя ближе, вытер нос. В его волосах по-прежнему виднелась засохшая грязь оттого, что я уронил его наземь, когда он мчался к своему деду.

Туттугу поравнялся с нами и устало поднял топор в приветственном жесте – лезвие было тёмным от засохшей крови.

Снорри схватил проходящего мимо Хеннана за ворот, одной рукой поднял с земли и усадил себе на плечи.

– Ты можешь ехать, – сказал он. – Бесплатно.

Туттугу посмотрел в мою сторону.

– А Ял повезёт меня?

Я вопреки своей воле рассмеялся и хлопнул его по плечу.

– Тутт, тебе надо со мной, в Вермильон. Будешь рыбачить с моста для пропитания, а вечерами ходить со мной шокировать знать. Тебе понравится. Если только жара не плавит викингов.

Туттугу ухмыльнулся.

– Жару военный командир ундорет сможет перенести.

– А-а, но только даже Снорри там покрылся хрустящей корочкой, а ведь он провёл большую часть времени в милой тюремной камере…

– Чт… – Туттугу оборвал себя на полуслове и остановился, вытаращившись.

Перебравшись через очередную складку местности, мы оказались перед стоявшей на нашем пути узкой аркой из выветрившегося камня высотой с дерево, расписанной высеченными рунами. Кара поспешила к ней рассмотреть надписи.

– Что ж, как мило. – Я прошёл под аркой, игнорируя предупреждающее шипение Кары. По большей части я надеялся, хоть и безосновательно, что, пройдя под аркой, окажусь где-нибудь в другом месте. В безопасности. К несчастью, я вышел на траву с другой стороны и оглянулся на норсийцев, волосы которых растрепал внезапный порыв ветра.

– Что это? – спросил я.

– То, к чему можно прислониться, – сказал Снорри.

– Работа аномагов. – Кара изогнула шею, уставившись на руны над головой. – Дверь в иные места. Но мне не хватит искусства её открыть. И, скорее всего, те места ещё хуже этого.

– Похоже, раз их магия настолько сильна, любой из этих аномагов мог бы занять трон Империи и подчинить себе всю Сотню. – Я тоже посмотрел на каменную кладку. С моей стороны руны тоже имелись. Некоторые из них напоминали мне знаки, которые Молчаливая Сестра наносила на стены оперы, и внезапно я снова почувствовал то жуткое бледно-сиреневое пламя, а в ушах зазвучали крики тех, кого я оставил гореть.

– Хель, с такой магией они могли бы забрать весь мир. – Туттугу прислонился спиной к камням и соскользнул вниз, усевшись у основания. Снорри стряхнул Хеннана со стены и поднял топор, проверить лезвие.

– Аномаги прикованы к Колесу, – сказала Кара. – И со временем оно всех их ломает. Их сила быстро убывает, если они удаляются от центра. Да и в любом случае, не у многих из них хватит воли сбежать отсюда. – Она провела пальцами по косичкам и сняла большую часть оставшихся рун, готовясь к схватке.

– Ты сказала, тебе не хватит искусства открыть дверь… – Я хмуро посмотрел на вёльву. Выражение её лица было безмятежным, и в то же время свирепым. – Но до сегодняшнего дня заклинание, которым ты вызвала змей, всего лишь развевало траву…

Она посмотрела на стоявшего рядом с ней Снорри.

– Дай мне ключ, здесь уже нечего терять… я попробую открыть путь.

– Что? – Он осмотрел пространство перед нами. – Это арка. Здесь нет замка́.

Кара прикоснулась левым кулаком, наполненным рунами, к символу на левой опоре. Её глаза сосредоточенно сощурились, губы дрожали, повторяя слова какой-то внутренней молитвы. Она прошла до противоположной стороны и правым кулаком ударила по второй надписи.

– Дай мне ключ. У меня получится.

Снорри выглядел подозрительно. Я почувствовал слабое свечение и понял, что не только мне он не доверял насчёт дара Локи.

– Направляй меня, – сказал он.

Вёльва пристально посмотрела на него.

– Нет времени спорить, просто…

– Покажи мне как, и я сделаю. – В его голосе слышалось рычание, не оставлявшее места для дискуссий.

Кара оглянулась на ближайший гребень, откуда скоро должны были появиться хардассцы.

– Судя по рунам, похоже, эта арка предназначена открывать двери во многие места, куда людям лучше не соваться. Вот, – Она указала на первую букву, к которой она прикоснулась, – тьма, а там свет. Чтобы пересечь многие мили в этом мире, нужно срезать путь через подобные места.

– Открой дверь в свет, – сказал Снорри.

– Чёрта с два! – Теперь я понял его план: спустить Баракеля и таких как он на Разрушенную Империю. – Пойдём тёмным путём, Аслауг проводит нас.

– Нет! – Возможно, впервые с тех пор, как он встал перед Свеном Сломай-Весло, я слышал в его голосе настоящую ярость. Вокруг него разгорелся нимб света, подёрнутый краснотой западного неба. – Той дорогой мы не пойдём.

От раздражения на вероломном лице северянина во мне тоже вскипела ярость. Чёрный гнев потёк по моим венам, тёмный и волнующий. Сама мысль, что я когда-то боялся Снорри, теперь казалась такой же нелепой, как и мысль, что я когда-то ему доверял. Прямо сейчас я знал, что одна только сила мышц ничего не будет значить, когда я протяну руку, чтобы сокрушить его. Я выдержал его взгляд. Этот ублюдок хотел выпустить Баракеля в мир. Всё, что говорила Аслауг, было правдой. Снорри уже стал слугой света.

– Кара, открой дверь в ночь.

– Нет. – Снорри вышел вперёд, и я встал напротив него – теперь мы стояли лицом к лицу под пустой аркой. Моя кожа дымилась тьмой, и я чувствовал прохладные успокаивающие руки Аслауг на моих плечах. Свет, горевший вокруг Снорри, теперь сочился и из его глаз. Сначала там был свет, который означает тепло и уют первых дней лета, а потом хлынуло яркое сияние солнца пустыни, где свет вместо уютного становится жестоким. А потом свет, который Баракель посылал через Снорри, стал совершенно нестерпимым для людей, настолько суровым, что в нём не осталось места ни для чего живого.

– Кара! – рявкнул я. – Открывай.

Снорри поднял кулак, возможно не осознавая, что в нём зажат топор.

– Я не позволю этой ночной шлюхе…

И я его ударил. Не думая. Потрясение от удара почти оглушило меня. Взрыв света и тьмы отшвырнул нас на несколько ярдов назад, но мы мгновенно оказались на ногах и, завывая, бросились друг на друга.

Второе, куда более суровое столкновение предотвратил Туттугу, вступивший под арку между нами. Снорри обнаружил, что держит топор своего отца над головой одного из двух оставшихся ундорет. А я обнаружил, что мои скрюченные пальцы тянутся к лицу Туттугу.

Снорри отдёрнул руку и уронил топор.

– Что… что мы делаем? – Миг безумия прошёл.

Я собирался с пустыми руками прыгнуть на вооружённого топором Снорри!

– Боже, во всём виновато это место! – Ни один из нас уже не владел собой. Ещё немного, и мы оба стали бы марионетками в руках воплощений, которых носили в себе. – Надо убираться, пока оно нас не убило.

– Красные викинги, наверное, управятся раньше Ошима. – Кара протиснулась мимо Туттугу, встала между нами и оттолкнула нас назад. – Я попытаюсь открыть ту дверь, с которой будет больше шансов на успех. – Он посмотрела на Снорри. – А если ты не отдашь свой драгоценный ключ, то ладно, я тебя направлю. – Она стёрла с лица раздражение и оттолкнула Снорри ещё на пару футов. Потом повернулась к арке, и в её глазах появилось то расфокусированное "ведьминское" выражение. – Вот! – Она встала рядом с ним, склонив голову, и указала на произвольную точку в воздухе, уставившись мимо своего пальца куда-то в бесконечность.

Снорри, нахмурившись, вытащил ключ на цепочке и, подойдя ближе, поднял его к указанной точке. Чернота ключа казалась аномальной в сгущающемся мраке. В этой черноте не было ничего от тьмы, но там было что-то другое – возможно, цвет лжи, или греха.

– Ничего. – Снорри убрал ключ. – Вся эта суматоха и… ничего. – Он наклонился поднять свой топор. – Прости, Ял, я плохой друг.

Я поднял руку, прощая его и игнорируя тот факт, что первым его ударил.

Снорри отошёл, помахивая топором. Вскоре здесь будет враг. Викингу надо было размяться. Топор описал в воздухе мерцающую восьмёрку, потом опустился по дуге и резко взметнулся вверх. В руках Снорри даже такое грубое оружие казалось почти искусством. Слева от меня готовился Туттугу – он подвязал пояс и начисто протёр лезвие парусиной. Храбрость не была для него естественной, по крайней мере та храбрость, которую восхваляют воины, но сегодня он уже принял смертельный удар и готовился умереть снова.

– Мы могли бы просто отдать им ключ. – Я почувствовал, что кто-то должен высказать очевидное. – Оставить его здесь и отправиться на запад, в Маладон.

Меня все проигнорировали. Даже мальчишка – он понятия не имел, о чём я говорю, так что это выглядело грубостью. Ведь в десять-одиннадцать лет уж точно не сможешь видеть принца Ялана насквозь, через весь его внешний лоск?

Я бы пошёл один, но ловушка Молчаливой Сестры здесь становилась сильнее с каждым шагом в сторону Колеса. Я сомневался, что пройду хоть сотню ярдов, прежде чем трещина разойдётся, и Баракель вырвется из Снорри, а Аслауг выльется из меня.

– Солнце садится, – проговорила Кара.

– Я знаю. – Тень арки, тёмная от возможностей, вытянулась в сторону Колеса. Я снова чувствовал дыхание Аслауг на своём загривке, слышал, как она сухо скребётся у сдерживавшей её двери.

На гребне показались красные викинги. Так близко, что я разглядел детали на их щитах: морской змей, пятиугольник из копий, лицо гиганта, ревущий рот которого был шишкой щита… Смертельные раны, которые нанёс Снорри, блестели в угасающем красном свете – человек, разрубленный от ключицы до бедра; ещё одного без головы вели на привязи; другие шли сзади. Где-то в толпе из-за викингской маски смотрел Эдрис Дин. Была ли среди них и некромантша, в шкурах, со щитом на руке? Или она наблюдала откуда-то издалека, как часто делала раньше? Внезапно мой мочевой пузырь объявил, что он переполнен.

– Как думаете, есть время… – начал я, но сволочные красные викинги оборвали меня своими боевыми кличами и бросились в атаку.

Оказалось, время было. Я вытащил нож, и с мокрыми ногами приготовился встретить атаку двух ближайших норсийцев.

Что-то изменилось.

Хотя от арки не доносилось ни звука, я перевёл на неё взгляд. Она вся стала чёрной, и тьма лилась из неё, холодными потоками струилась вокруг моих лодыжек, сгущая перед нами тени.

– Ялан. – Из затенённой земли поднялась Аслауг, как женщина поднимается из-под простыни – сначала укрытая, её формы неопределённые, а потом простыня её облегает, всё плотнее и плотнее, и наконец женщина перед тобой во всей своей красе. Аслауг встала передо мной спиной к врагам, а я стоял, наполняясь её силой, видя мир с идеальной ясностью, и моя кожа дымилась тьмой. – Тебе здесь не место, мой принц. – Она улыбнулась, блеснув чёрными от безумия глазами.

Первый хардассец, юный быстроногий грабитель, помчался в сторону Аслауг, готовый вонзить свой топор между её лопаток. Вместо этого он резко остановился, пронзённый острой чёрной ногой, тонкой, как у насекомого и, по всей видимости, появившейся из спины Аслауг, хотя мне не было видно, откуда именно и как. Это было что-то новенькое – она действительно стояла здесь, во плоти.

– Пойдём? – спросила меня, пока человек умирал, задыхаясь от своей крови. Она указала глазами на арку.

Следующую волну викингов встретил Снорри, вытянув руки на всю длину и точно вовремя прорубив одному лицо. Потом отпрыгнул с пути человека в шаге позади, крутанулся и рубанул его по спине, когда тот по инерции пролетел мимо. Туттугу, который стоял, прижавшись к арке с другой стороны, с похвальной сноровкой ускользнул в сторону, и удар первого врага пришёлся по камню, а оружие затряслось в его руках. Туттугу ответил, вонзив свой топор ему в грудину.

Слева от Туттугу выбегало всё больше людей, держась подальше от зияющей пропасти внутри арки. Кара бросила в них небольшую горсть своих рун, и каждая стала ледяным копьём, брошенным с такой силой, с какой даже Снорри не бросить. Копья пробивали щиты, кольчуги, плоть и кости, а враги в замешательстве глядели на пробитые в них дыры.

– Ялан? – спросила меня Аслауг, отвлекая моё внимание от схватки. В мою ногу вцепились маленькие ручки. Мальчишка. Бог знает, почему для защиты он выбрал меня… Ещё два хардассца добежали до нас, пытаясь обогнуть Аслауг. Оба упали и растянулись, запутавшись в паутиноподобных нитях тьмы. – Тебе надо уходить, – сказала она. За её спиной человек, пронзённый её паучьей ногой, поднял голову и посмотрел на меня с всепоглощающим голодом, какой бывает у возвращённых из смерти. Из его широко раскрытого рта донёсся бессловесный рёв, который заменяет мертвецам язык. Аслауг стряхнула его в алом фонтане, как только он задёргался. – Здесь действует не только моя магия.

Снорри поймал стремительно несущийся на него топор прямо под лезвием и разворачивался к нападавшему, мощно скроенному рыжебородому, пока его спина не упёрлась тому в грудь, а затылок не прижался к наноснику. Вытянув руку, всё ещё державшую топор противника, Снорри развернулся к другим нападавшим. Их удары обрушились на спину рыжебородого викинга, которого Снорри теперь нёс, словно плащ. Потом он уронил мужика, который утянул за собой топоры хардассцев. Освободившись, Снорри рубанул по двум ближайшим врагам.

За моей спиной раздался яростный звук – арка внезапно запульсировала светом, словно яркая рана в темноте. Из образовавшегося вихря кружащейся черноты с проблесками сияющего света появился златокрылый Баракель с серебряным мечом в руке, который был настолько ярким, что на него было больно смотреть – и двинулся на Аслауг. В то же время земля вокруг нас закипела и из неё стали подниматься кости, словно кусочки мяса в котелке супа над огнём. Всё больше и больше костей и черепов тут и там. Торфяная почва изрыгала кости рук, кости ног, части находили друг друга, соединялись, сцепляясь со старыми хрящами и грязными сухожилиями, которые ещё не успели сгнить.

– Это место смерти! – завопила Кара с другой стороны арки. – Некромант… – Она замолчала, чтобы приложить ножом руку скелета, схватившую её за ногу, и ещё больше хардассцев быстро подбежало к ней.

Мертвецы, лежавшие позади Снорри, тоже стали подниматься. Костяные руки начали цепляться в ноги Баракеля и даже потянулись к Аслауг. Воплощения света и тьмы, вместо того, чтобы броситься друг на друга, как только что делали мы со Снорри, вынуждены были разбираться с порождениями некромантии, тянущими к ним свои руки.

– Беги! – Крикнула Кара, и, освободившись от хватавших её костей, нырнула головой вперёд в арку.

На миг я заколебался. Это выглядело очень похоже на более широкую версию трещины, которая преследовала меня в Вермильоне. Арка, кипящая воюющими светом и тьмой – я видел, как такая смесь разрывает людей на окровавленные куски и разбрасывает во все стороны. Кто знает, может маленькие кусочки Кары сейчас украшают траву с другой стороны арки.

– Нет! – прошипела Аслауг, и из её тела выросли новые конечности, чтобы пригвоздить к земле норсийцев, прежде чем они потянутся ко мне. Длинные, тонкие, волосатые конечности. – Останься! – Пока арка была тёмной, Аслауг настаивала, чтобы я прошёл, а теперь хочет, чтобы я остался?

Это убедило меня. Я помчался к вихрю тьмы и света.

– Стой! – В визге Аслауг слышалась смесь ярости и боли. – Вёльва солгала тебе, она…

И я прыгнул. Тяжесть на моей ноге сообщила мне, что мальчишка тоже отправился со мной. Все звуки за моей спиной мгновенно оборвались, и я начал падать.


***

Лучшее, что я могу сказать о случившемся потом – что больно было, пожалуй, немногим меньше, чем от удара топором.


ЧЕТЫРНАДЦАТЬ


Я падаю. Я прошёл через арку, и теперь падаю, пробивая в бесконечной ночи дыру в форме меня, пока она наконец не заканчивается. Падаю через ослепительную белизну, которая не добрее тьмы, через острые тернии, через такую свирепую боль, что она крадёт время, и наконец попадаю в сон. В прохладную, окутывающую ткань сновидения, серую, как облака…


***

Я падаю через нижнюю кромку облаков, в ужасе забывая, что это сон, и наконец обрушиваюсь посреди семибашенного замка Амерот, в котором мою бабушку осаждает пятидесятитысячная армия. Армия, которой, словно клинком, управляет военачальник Кёрвиц. Его называют Словенским Мучителем, железным кулаком царя Келджона, который обитает в степях, но предпочёл бы сидеть в Вьене и быть императором по праву войны.


***

Мы снова стоим над внешними стенами, на широкой верхушке одной из семи башен. Даже на такой высоте нас окутывает дым, закрывающий небо, настолько густой, что, не свались я с небесного свода через эти клубы, и не знал бы, началось ли уже утро.


***

Бабушка снова здесь. Алиса Кендет, принцесса Красной Марки, которой нет и двадцати, с палашом в руке, в помятых доспехах со стёртой позолотой и отколотой эмалью в тех местах, где удары помяли кирасу. В её глазах тот же стальной взгляд, какой был, когда она пустила стрелу в сердце своей сестры. Она выше меня, а Улламер Контаф в своей демонически-чёрной туркменской броне возвышается и над ней. От его переносицы до уголка рта идёт багровая рана.

Вершину башни усеивают осколки камней и куски зубцов стен. На стенах стоят солдаты, уже не так густо, как в прошлый раз. Мертвецы сложены возле лестницы в башню. Две кучи мертвецов: в одной люди в алой форме Марки, в другой более разнообразные. Там лежат люди Словена, вместе с воинами Майара. Вон там рыцарь Зюйд-Рейха, а на нём растянулись два воина Загра с синими татуировками оберегов на лицах, которые так нравятся этим людям. Был приступ, недавно отбитый. Я подумал, сколько ещё переломанных врагов лежат в кучах у основания башни, среди обломков лестниц и верёвок…

– Надо отходить за вторую стену. – Рана Контафа раскрывается, когда он говорит. Через окровавленную щёку я вижу его зубы.

– Нет, – говорит Алиса.

– Принцесса, мы слишком сильно растянулись. – В его голосе нет жара, только беспокойство. – Этот замок должно защищать больше человек.

– Мне не интересно удержать этот замок. Я собираюсь уничтожить Кёрвица и дать знать царю, что на этот раз он свои силы переоценил.

– Принцесса! – Теперь раздражение. – Среди наших возможностей атаки никогда не было. Это…

– Это единственная возможность. – Она направляется в сторону лестницы. Зовёт Контафа через плечо. – Соберите пять сотен лучших из лучших к цитадели. Выбирайте по мастерству, а не по крови. Мне нужны воины. Новых аристократов отец может наделать куда легче, чем новых воинов.

– Цитадель, ваше высочество? – Раздражение сменяется замешательством. – Мы можем удерживать вторую стену. По крайней мере, несколько недель. Цитадель должна стать нашей последней…

Алиса Кендет поворачивается на верхней ступеньке и смотрит на него.

– Мы не можем позволить им занять внешние башни. Приведите мне пять сотен и прикажите удерживать башни. Если это значит сдать стены между ними – так тому и быть.

Контаф бледнеет, словно его полоснуло лезвие ужасной мысли, которое сильнее клинка обезобразило лицо.

Я следую за бабушкой по лестнице, вьющейся в центре башни – это широкое строение со множеством этажей. Вниз, мимо комнат, казарм, арсеналов. И ещё ниже, через второй слой, уже из литого камня – это древняя башня размером поменьше, скрытая в толще более нового сооружения. Спиральная лестница расширяется в зигзагообразный пролёт, изгибающийся на литых опорах. Она кажется иллюзорной, и даже призраком я боюсь на неё вставать. Каждая ступенька всего лишь пластина – сквозь них всё видно, сквозь лестницу до пролёта под ней… но всё равно, она простояла тут тысячу лет, если не больше, и не обвалится сейчас под тяжестью моего воображения. Мы спускаемся в башню Зодчих, мимо железных дверей, мимо деревянных дверей, окованных сталью, мимо троицы дворцовых стражников Красной Марки и приходим в комнату – это идеальный куб, в котором стоит машина. Она больше королевского экипажа, сделана из серебристой стали, испускает тусклый свет и дрожит от слабой, но несомненной вибрации, словно где-то глубоко внутри дышит какой-то огромный спящий зверь.

Алиса прижимает руки к серебристому металлу. Наклоняется, словно позволив себе быть уставшей в этом уединённом месте. Прижимает лоб к холодной стали Зодчих, закрыв глаза, и тёмно-рыжие волосы падают ей на лицо.

Спустя мгновение она уже целенаправленно шагает вон из комнаты, кивнув стражникам, которые собираются закрыть дверь. Длинный коридор ведёт её к воротам главной башни.

Я следую за ней на выход. Со всех сторон люди кланяются. Её сопровождает отряд из шести солдат, оставивших для этого службу в башне. Мы идём по широкому проходу через город, втиснутый между внешней и внутренней стенами замка. Здесь стоят дома людей, живущих в замке – рабочей силы, которая обеспечивает этот замок, благодаря которой на столе есть еда, на плечах защитников есть одежда, между камнями – раствор, и масло в шестерёнках военных машин. Тут и там я вижу урон, причинённый камнями, брошенными снаружи, но это место построено, чтобы выстоять. Прочное. Стойкое. И люди здесь демонстрируют те же качества. Здесь нет отчаяния, пока. Когда мимо проходит принцесса Алиса, несутся приветственные крики. В одном месте на улице стоят торговые прилавки, и через толпу нам приходится идти медленнее. Когда наши пути пересекаются с обитателями замка, какой-то инстинкт разводит их в стороны. Меня они не видят и не слышат, но шестое чувство не даёт нам сталкиваться.

Надвратную башню на второй стене пронзает тоннель, который можно перекрыть четырьмя опускающимися решётками. Все они сейчас открыты. Эскорт меняется, и мы вступаем в зону поражения между цитаделью и второй стеной. Гулко разносится звук шагов по голым плитам под нашими ногами. Ну, не под моими – я-то всего лишь сплю.

Дверь цитадели расположена на противоположной стороне от ворот с четырьмя решётками во внутренней стене. В эту дверь проедет всадник, но она надёжно защищена, как и сами стены. Мы проходим в маленькую железную дверцу, встроенную в одну из створок. Это башня Амерот, которая тянется к небу – как было и во время моего визита в детстве. Хотя сейчас на башне нет тех странных шрамов в камне Зодчих, какие были, когда я видел её в детстве – и разумеется, сейчас она окружена за́мковыми стенами. Я начинаю задумываться, каким образом я мог не знать историю, объясняющую, как пятьдесят лет назад здесь не осталось ни единого камня от того замка. Неужели его просто растащили местные, камень за камнем, за десятилетия после войны, и построили в другом месте замок, или дома́? Камня здесь хватит на целый город.

Мы проходим мимо дворцовых стражников, элитных солдат из личной стражи Голлота, второго из этой фамилии. Не имею представления, почему эти люди не во дворце в Вермильоне, вместе с моим прадедом.

Алиса останавливается перед капитаном, который стоит у внутренней двери.

– Джон, приведи избранных за вторую стену.

– Да, принцесса. – Щёлкают каблуки, голова склоняется в придворном поклоне.

– Джон, только мастеровых. Искусных рабочих. Если это облегчит дело, то впустите и их детей. Впускайте как можно больше.

– Да, принцесса. – В его голосе никаких эмоций.

Мы проходим в дверь, которую охраняет капитан, и он закрывает её за нами. Короткий коридор ведёт в комнату с куполом. Толщу камня Зодчих пронзает спиральная лестница. Тускло блестят концы железных армирующих прутьев, через которые проходит лестничная шахта. Наверное, эта лестница потребовала многих лет тяжёлого труда. Мерцают лампы, когда мимо них проходит Алиса, и её доспехи лязгают при каждом шаге.

Мы выходим в квадратную комнату шириной ярдов в десять. В каменный пол встроено кольцо из серебристой стали в три ярда диаметром, которое поднимается примерно на высоту пояса, его верхняя поверхность наклонена в нашу сторону. Тусклый свет здесь медленно меняется в трёх цветовых конфигурациях. Над центром кольца горит странная синяя звезда, не дающая жара, но её свет приковывает взгляд. Она висит на высоте человеческого роста над камнем, и, как и любые звёзды, её ничто не поддерживает. Я понимаю, что таращусь на эту штуку, потеряв всякое ощущение времени. Говорят, время это огонь, в котором мы сгораем. Теперь я знаю, как выглядит время, когда горит оно само.


***

Алиса проходит сквозь меня – неприятное ощущение, но из-за него я выхожу из транса. Сомневаюсь, что без вмешательства бабушки мне удалось бы когда-нибудь отвести взгляд. Я тщательно стараюсь больше на звезду не смотреть. Понятия не имею, минуты прошли, или часы.

Огоньки на наклонной стальной стене, формирующей кольцо, над которым висит звезда, теперь сияют с яркостью, которая не имеет ничего общего с огнём. Узоры становятся боле комплексными, многочисленными, и кратковременными. Алиса быстро двигается тут и там, прикасаясь то к одному огоньку, то к другому. Я замечаю, что мы не одни. Теней в комнате немного, но все они словно собираются в дальнем углу. Там стоит женщина, закутанная в складки серого халата. Она ростом почти с Алису, но немного сутулая. И выглядит не старше тридцати пяти, но у неё отвислые седые волосы, падающие на лицо. Она поднимает голову – и находит меня.

– Как? – Остальные вопросы замирают на моих губах. Левый глаз женщины жемчужного оттенка. Она поднимает бледный палец к губам и цыкает на меня. Когда она опускает руку, на губах играет еле заметная улыбка.

– Я готова, – говорит Алиса. – Люди на местах? Солдаты собраны?

Здесь нет никого, кроме меня и молчаливой сестры Алисы, и ни один из нас не отвечает.

Бабушка повышает голос.

– Я сказала…

– Оптика показывает, что зона стазиса полностью заполнена.

От удивления я едва не просыпаюсь. Перед бабушкой стоит призрак. Его там не было еще мгновение назад. Бледный, прозрачный, натуральный призрак. Надо сказать, выглядит призрак чертовски странно – его лицо как у греческой мраморной статуи, изваянное совершенство, которое никогда не примешь за живое.

Алиса склоняет голову.

– Начинаем.

– Я уже объяснял, что стазис невозможен. Потребуются дорогие ремонтные работы, прежде чем генераторы смогут обеспечить достаточный импульс энергии. Генераторы семь и три функционируют на тридцать процентов, а остальные не более чем на десять процентов. Последствием неудачного стазиса будет ускорение. Получится лишь пузырь быстровремени, с пиковым соотношением тридцать к одному.

– И мне это известно. Ты запустишь реакторы в обход защиты.

– Вы не понимаете последствия таких действий. Генераторы катастрофически разрушатся. Предположительный радиус опустошения…

– Всё равно, исполняй. – Алиса не отводит глаз от пульсирующих огней.

Призрак не выказывает ни эмоций, ни колебаний. Он даже меньше похож на человека, чем капитан Джон у двери цитадели, а уж дворцовую стражу специально тренируют выглядеть невозмутимо.

– Боюсь, пользователь с уровнем допуска "гость", как вы, не имеет таких прав. Этот алгоритм будет…

– Моя сестра видела тебя насквозь, Рут[10]. Не смотри на её выжженный глаз, она видела сквозь годы. Ты всего лишь танец цифр, без души. Ум без мозгов. Ты сделаешь то, что я скажу.

– Пользователь не может…

– Переопределение системы защиты Альфа-шесть-фи-двенадцать-омега.

– Принято. Энергетический импульс через три минуты. Прогноз основного отношения быстровремени – тридцать два к одному.

Мы ждём, пока призрак отсчитывает секунды. Контаф, вызванный каким-то невидимым сигналом, спускается по лестнице и ведёт за собой дворцовую стражу, солдат, рыцарей и даже пару лордов. Суровые люди, прирождённые воины.

– Пятнадцать.

Комната уже набита битком, и всё больше людей толкается на лестнице. Алиса обходит стальное кольцо, встав с другой стороны лицом к выходу. От света голубой звезды за её головой виден лишь её силуэт.

– Очистить лестницы! – Кричит Алиса, в её тоне слышна непреклонность. – Расчистить путь к воротам.

– Четырнадцать.

Крик эхом разносится по лестнице и дальше.

– Уже готово, принцесса, – говорит Контаф. – Как вы приказывали.

– Одиннадцать.

– Контаф, остальные. За мной.

– Десять. Девять. Восемь. Семь.

Люди стоят близко друг к другу. И я вместе с ними, стою, согнувшись под самой звездой.

– Шесть.

Поверх лязга доспехов и шарканья ног доносится едва слышный вой.

– Пять.

В воздухе что-то чувствуется. Неравномерное жужжание, от которого у меня зубы сводит, хоть на самом деле меня здесь нет.

– Четыре. – Я отваживаюсь оглянуться на Молчаливую Сестру, и спустя мгновение обнаруживаю её. Она смотрит на меня из своего угла, куда никто не пожелал забиться.

– Три.

– Ты ведь меня знаешь, да? – Я не хочу с ней говорить. Я снова чувствую себя маленьким мальчиком, которому только что исполнилось пять, и которого впервые представили Красной Королеве. Я помню её сухое прикосновение, помню тот миг, когда Молчаливая Сестра впервые положила свою руку на мою, и я упал в какое-то жаркое тёмное место.

– Два.

Она не собирается отвечать. Она лишь улыбается.

– Один.

– Да, – говорит она.

– Ноль.

Синяя звезда расширяется, её холодный огонь поглощает нас и проходит сквозь стены комнаты. Вот и всё. Ничего не изменилось. Мы все стоим, замерев, ждём, ждём той магии, что должна спасти замок.

– Теперь быстро. – Алиса мчится вдоль стены. Мне бы такого в полном доспехе не сделать. Её сила поразительна.

Люди передо мной быстро бегут за ней, и я пробираюсь вслед за ними. Контакт со сталью оставляет странные сальные ощущения, словно ткань сна хочет повлиять на реальность. Мы спешим по расчищенному проходу через плотные ряды воинов, и только у лестницы я понимаю, что лишь люди, стоявшие ближе всех к кольцу, хоть что-то делают, чтобы поспеть за нами, и даже у них получается чертовски медленно. Но Алиса не ждёт, так что я мчусь за ней.

Наверху лестницы я понимаю: что-то не так. Солдаты здесь застыли, как статуи, и даже не следят за нами глазами. Неужели их заморозила магия Зодчих? Нет времени размышлять об этом – Алиса решительно бежит, с лязгом направляясь к огромной двери.

Я изумлён, увидев дверь широко открытой, словно мы не на войне. Оглянувшись, я вижу, что люди из комнаты растянулись позади нас – самые дальние двигаются так, словно бегут сквозь густую грязь. Мне требуется секунда, но, кажется, я понимаю. Свет звезды ускорил нас. Те, кто были к ней ближе всех, получили самую большую скорость. Быстровремя, так он сказал? Неужели машина Зодчих заставила наши секунды течь быстрее? А наши сердца – биться быстрее, чем крылья колибри?

Выбравшись из цитадели, я думаю, что, наверное, сплю. Потом вспоминаю, что я действительно сплю, но это, должно быть, воспоминания моего рода, вплетённые в мою кровь и открытые магией Кары.

Внутренняя стена разбита, хоть и стоит ещё в нескольких местах, но в других на её месте лишь кучи булыжника. Под наваленными обломками лежат раздавленные тела, готовые закричать. Там, где стена упала, языки пламени достигают цитадели, раскрашивая её стены геометрическими подпалинами и превращая всех людей на своём пути в пылающие столпы.

Небо полно дымом, огнём и падающими камнями. Кусок каменной кладки размером с лошадь опускается по дуге, которая заканчивается там, где стою я. Он падает и переворачивается медленнее, чем осенний лист. Я отхожу в сторону и следую за Алисой. За моей спиной снаряд попадает в стену цитадели и разрывается с неописуемо низким звуком, который перекрывает пронзительный визг разрушающегося камня.

В бреши стены я вижу только жаркое пламя. Города не видно, как не видно и огромных внешних стен и семи громадных башен. В воздухе полно обломков. Камни, черепица, кирпичи… и тела тоже – я вижу, как они падают с высоты, будто тонут в воде.

Алиса пробегает под надвратной башней, под четырьмя решётками, по-прежнему поднятыми. Мы с Контафом не можем за ней угнаться, и она отрывается далеко вперёд. Мы вылезаем из-под четвёртых ворот и попадаем в ад. Пламя ревёт и здесь. Не как языки огня над дровами в камине или пламя горящего дома, а облака инферно – будто бы какая-то живая, текучая тварь. По мере того, как мы смотрим, оно, кажется, стихает, поднимаясь спиралью к небу и открывая выжженную пустошь, на которой не выжило ни одно здание. Мы мчимся дальше, надеясь, что нас сохранит наша скорость.

Алиса несётся извилистым путём мимо кратеров, огненных ям, траншей, прокопанных невообразимой силой. Огибает упрямые фундаменты, торчащие на нашем пути. Оббегает самые сильные языки пламени, отходит от падающих обломков и тремя огромными прыжками перескакивает полыхающий кусок внешней стены. Я бегу за ней, обнаружив, что, как и Контаф в его броне, могу прыгать на расстояния, которые посрамили бы древнегреческих атлетов. Я вижу, что теперь мы рядом с тем местом, где стояла одна из семи башен – теперь же там над громадным кратером спиралью поднимается колонна раскалённого добела пламени. Вокруг нас в воздухе всё ещё висят булыжники, разлетевшиеся из этой точки и тянущиеся к земле по радуге тяготения.

За стеной, на расстоянии дальше полёта стрелы, перед горящим замком Амерот выстроились многие тысячи. Мы мчимся за моей бабушкой по пустой земле между осаждёнными и осаждающими. Повсюду пылают части военных машин. Куски каменной кладки, летящие от огромных стен, пробили широкие улицы в шеренгах врагов, прорвали кровавые проспекты в их лагерях. Ближайшие к стенам люди полыхают, обращённые огнём в пылающий жир посреди обугленных костей. Ещё дальше – солдаты застигнутые в миг агонии. Их крики нам кажутся низкими и гортанными. А дальше солдаты всё ещё стоят, подняв тлеющие щиты, и их палатки охвачены огнём. Похоже, повсюду вокруг семи башен умерли тысячи и тысячи людей – во много раз больше, чем за стенами.

Видимо, Алиса точно знает, куда направляется. Мы бежим за ней, и остальные из комнаты под Цитаделью Амерот тянутся за нами – они медленнее нас, но всё равно намного быстрее любого обычного человека.

Мы проникаем глубоко в армию военачальника, мимо основного ущерба, нанесённого взорвавшимися башнями, в самое сердце его войска, где над шатрами реют штандарты благородных домов. Даже здесь упали огромные камни, раздавившие людей, лошадей, палатки – но девять из каждого десятка выжили. Мы оббегаем солдат, которые почти застыли. Их глаза слишком медленные, чтобы заметить нас, их руки медленно тянутся к рукоятям мечей.

Наконец мы замечаем плотно сгруппированные штандарты Словена, шатры становятся всё больше и великолепнее. Анар Кёрвиц, западный кулак царя, как раз появляется из огромного шатра с внушительным копьём в руке. Вход украшает золотая ткань, а перед ним на шестах висят знамёна его вассалов, образуя аллею для его прохода. Вокруг его резиденции плотно стоят великолепные Последние Клинки в чёрных кольчугах. Их лица закрыты масками чёрного цвета и цвета слоновой кости – внушающая ужас элита, эхо репутации которых так громко разносилось долгие годы, что даже я о них слышал.

Мы уже замедлились, словно наша скорость – как нечто, сделанное из мака Мэреса Аллуса, и, когда наркотик в наших венах заканчивается, мы возвращаемся во время реального мира. Но всё равно, Последние Клинки едва вздрагивают, когда Алиса проводит своим клинком по горлу Кёрвица. Она не тратит времени на отсечение головы – возможно, её клинок сломался бы, врезавшись в хребет человека на такой скорости. Прославленного полководца она больше не удостаивает и взглядом, а просто подходит к ближайшему солдату и повторяет своё действие, прежде чем фонтан крови из раны Кёрвица пролетает четверть расстояния до земли.

Его копьё висит в воздухе, и почему-то оно более реально, чем всё вокруг него, живее всех стражников по обе стороны. Это тёмное дерево, покрытое узором из серебристой стали, лезвие которого блестит на шесть дюймов за наконечником. Оно взывает ко мне, и я, не задумываясь, протягиваю к нему руку. Моя ладонь смыкается на древке, и я чувствую его твёрдость под своими пальцами.

– Убить всех! – кричит Алиса.

И Улламер Контаф подчиняется. Другие избранные прибывают, когда резня уже началась, и тоже принимаются за свою кровавую работу. Я вырываю копьё военачальника и следую за Алисой, морщась, когда алые фонтаны брызжут надо мной и сквозь меня.

Прежде, чем военачальник падает, она перерезает двадцать глоток. Перерезает ещё сотню, прежде чем ей приходится уклониться от меча. Местами она двигается через отряды в десять-двадцать словенских пехотинцев, и, прежде чем люди начинают падать, она уже у следующей группы.

Кажется, это длится вечность, но для армии вокруг нас, наверное, проходит лишь несколько минут. Алиса убила уже несколько сотен человек, прежде чем ей приходится отразить удар. Она с головы до ног ярко-красная, кровь капает с её клинка и брызжет с волос, когда она поворачивается. Кровь окрашивает её путь через лагерь. Даже сейчас она, должно быть, кажется размытым пятном, движущимся с нечеловеческой скоростью, и оставляет за собой падающих мертвецов.

Армия Красной Марки, те несколько сотен выживших из Цитадели Амерота, начинают перегруппировываться, как только угасает магия Зодчих. Их ведут Алиса и Улламер, направляя на все сильные подразделения, которые ещё держатся вокруг разрушенного замка. Воины Марки рубят их на куски, и замыкают круг.

В последнем сражении моя бабушка ведёт свои четыре сотни выживших против армии в две тысячи солдат Загра с топорами, которых держали в резерве. Люди Красной Марки всё ещё немного быстрее обычного человека, а некоторые – вдвое, а то и втрое быстрее. И все они с ног до головы покрыты кровью. Загранцы быстро ломают строй и разбегаются. Это последний очаг сопротивления. Осада пробита.

Войска бабушки алые, и стоят тихо, если не считать звуков капающей с них крови. Она проходит несколько ярдов во главе своих людей и взбирается на какой-то упавший кусок стены высотой в два шага. Там она и стоит, тяжело дыша. Её дыхание медленно выравнивается, а по доспехам течёт алое, пока она осматривает своих воинов. Она стоит на фоне горящих развалин своего замка и вызывающе высокой Цитадели Амерота, за руинами второй стены.

Улламер Контаф выходит вперёд. Он смотрит на неё, поднимает свой палаш и кричит: "Красная Королева!", хотя она ещё только принцесса.

– Красная Королева! – Подхватывает армия. – Красная Королева. – Вздымается оружие. – Красная Королева. – Их голоса полны эмоций, хотя сложно сказать, это печаль, триумф, или и то и другое.


ПЯТНАДЦАТЬ


– Просыпайся!

– Что?

– Просыпайся! – Голос Кары.

– Нет, – сказал я ей. – Ещё темно, и мне вполне удобно. – Ну, почти. Что-то из того, на чём я лежал, впивалось мне в спину.

Меня встряхнула рука. Сильно.

Я зевнул и сел.

– Я знаю, почему мою бабушку называют Красной Королевой.

– Потому что она королева Красной Марки. – Сказал Туттугу где-то позади меня.

– Я бы тоже так решил. Но нет. – Я прикоснулся к земле вокруг меня. Твёрдая, влажная, покрытая песком. – А почему тут так воняет? – Я потёр ноющую спину и похлопал землю позади, обнаружив длинный твёрдый предмет, на котором лежал. – Что это за чертовщина…

Внезапно лицо Кары озарил свет. Позади смутно виднелся Туттугу, а та фигура побольше глубоко в тени, должно быть, Снорри. Свет исходил из руки Кары – от сияющей бусины серебристого металла.

– Орихалк, – выговорил я. И внезапно я вспомнил. – Арка! – Я оглянулся вокруг и не увидел ничего, кроме темноты. – Чёрт, где мы?

– Не знаю, – сказала Кара, что не воодушевляло, поскольку она, предположительно, должна была всё знать.

– В каком-то нехорошем месте, – предположил Туттугу. В такой темноте это казалось правдой. – Где ты взял копьё?

Я посмотрел вниз и обнаружил, что предмет, на котором я лежал, действительно копьё. Копьё Кёрвица. Я забрал его у военачальника из своего сна… или из воспоминаний бабушки. – Чёрт, как я…

– Я не знаю, где мы. Деяния аномагов мне недоступны, – сказала Кара. – Без руководства мы должны были выйти как можно ближе к тому месту – но выпали куда-то, где мир истончается. В место, которое треснуло от недавней магии. Мощной магии.

– Это значит, нас забросило ещё ближе к Колесу? – Недавняя мощная магия – ничем хорошим это не пахло. – Почему это никогда не бывает "куда-нибудь, где есть дешёвая выпивка, дорогие женщины, ипподром и хороший вид на реку"?

– Арка создана служить воле того, кто ей пользуется. Я шла первой, и пыталась вытащить нас оттуда.

– А где парнишка? – Я вспомнил о нём, когда ушли остатки сна, и на моих плечах начал устраиваться страх. – Снорри! Ты видел… – Имя вылетело из головы. – …мальчика?

– Снорри тут тоже нет, – снова Туттугу, на этот раз ближе к моему уху, чем я ожидал. – Надеюсь, он с Хеннаном.

– Но… – Я-то не сомневался, что видел его. Тряхнув головой, я решил, что сон, наверное, всё ещё до конца не выветрился. – Так что это за вонь?

– Тролли, – быстро сказал Туттугу.

– Ты чуешь троллей всякий раз, как меняется ветер. Снорри сказал, что ты ни одного не видел. – Прошу, только не тролли. Я их ни разу не встречал, и не горел желанием встречаться. Шрамы, которые мне показывал Снорри, оставшиеся от его встречи с троллем, рассказали мне всё, что я хотел о них знать.

Кара придвинулась ближе, и мы сжались в кучку над светом орихалка – три освещённых бледных лица в море тьмы.

– Кажется, мы в пещере, – сказала она.

– Надо выбираться. – Я надеялся, кто-нибудь другой расскажет мне, как.

– Пока тролли нас не съели, – сказал Туттугу.

– Хватит болтать об этих чёртовых троллях! – От страха я повысил голос. Моё воображение уже населило темноту множеством этих тварей, что было непросто, поскольку я понятия не имел, как они выглядят. – Снорри говорит, ты не узнал бы тролля, даже если…

– На этот раз он прав! – Голос Снорри, далеко, но приближался.

– Снорри! – Я изо всех сил попытался не пищать, словно дамочка в беде.

– Хеннан с тобой? – спросила Кара. Я видел, что и она успокоилась, хотя виду не подавала.

– Да. – Снорри подошёл, и сияние орихалка осветило его. Сразу за ним виднелась маленькая фигура.

Хеннан выбежал вперёд и прижался сбоку к Каре. Не могу сказать, что и мне в голову не приходила такая мысль.

– А нет ли у тебя трутницы в том ме… Погоди-ка. Туттугу прав? Ты это только что сказал?

– Да. – Судя по его голосу, даже Снорри был этому не рад.

– Трутницы нет, – сказал Туттугу, оглядываясь, словно мог её сейчас найти.

– Давайте зажжём свет поярче, – сказал Снорри, протягивая руку.

– Он же сказал, что у него нет… – Я замолчал, как только Кара уронила орихалк в ладонь Снорри. – А-а.

Сияние стало яростнее, разогнав тени до границ пещеры. Её пол под нами оказался ровным, плотно покрытым грязью от какой-то подземной реки. Снизу стены были сглажены древними течениями, а выше становились грубыми. С потолка свисали каменные сосульки, словно над нашими головами зависло множество Дамокловых мечей. Некоторые из них уже упали, и теперь лежали на полу, развалившись на части. Отчего-то они почернели. На самом деле стены тоже почернели… и земля под ногами… словно здесь от стены до стены горел огромный костёр.

– Там, – сказал Снорри, указывая топором на сгусток тьмы, который не поддавался свечению орихалка. – И там. – Он указал на другой сгусток у стены пещеры.

– Что там? – Прищурившись, посмотрел я на них.

– Тролли.

Туттугу не сдержал ругательство, но потом взял себя в руки. Я отошёл к Каре, крепко сжимая копьё и думая о том, окажусь ли я ещё когда-нибудь в безопасности.

– Снорри, ты же победил тролля, верно? – Хриплым голосом спросил я, поскольку рот внезапно пересох.

– Одного, – сказал он. – Мне повезло. – Он кивнул в сторону тёмного прохода, идущего из дальней стороны пещеры. – Ещё двое там. Одного не понимаю, почему мы до сих пор живы.

Одно из существ отделилось от стены и подошло на несколько шагов. Но всё равно его сложно было разглядеть: шкура поглощала любой падавший на неё свет. Чёрное существо, выше и мощнее сложенное, чем Свен Сломай-Весло, который вряд ли вообще был человеком. Длинные чёрные конечности и такое чёрное лицо, что скрывались любые черты. Ещё шаг ближе, и я увидел блеск его глаз, таких же чёрных, как у Аслауг, широкий рот, полный чёрных зубов, и чёрный язык, вытянутый, словно от рыка, хотя до меня доносилось только едва слышное шипение.

Снорри поднял топор, готовый взмахнуть им. От него с Туттугу пахло кровью других людей. Должно быть, этот запах привлёк и других тварей, а те, что стояли перед нами, от него обезумели. Я раздумывал, не бросить ли копьё.

– Кто вы, нарушители перемирия? – Прогремел сзади голос. Настолько низкий голос, что здесь, среди корней гор, он казался уместным.

Мы повернулись к говорившему. Врагов здесь было так много, что, как ни повернись, окажешься задом хотя бы к одному из них. Не то чтобы мой пе́ред смог бы как-то помочь в драке с троллем. Да, копьё – великолепное оружие, но у меня появилось чувство, что эти тролли могут просто откусить наконечник. Поворачиваясь, я снова на удар сердца увидел ту едва заметную улыбку Молчаливой Сестры из сна. Неужели она видела этот миг своим слепым глазом? Из-за этого она так веселилась?

Тварь, разглядывавшая нас прищуренными от нашего света глазами, может и была когда-то троллем, но что-то её искривило. Сомневаюсь, что рука Господа касалась таких созданий, так что этого зверя могла деформировать только более тёмная рука, протянутая из серы. Его рёбра торчали из груди, как длинные чёрные пальцы, почти смыкаясь над сердцем. У меня в уме пронёсся образ Аслауг, расправляющей паучьи лапы, и я содрогнулся. Этот тролль был ростом футов в семь, может даже немного больше – на фут короче остальных, зато намного более крепкий, а его шкура, как шептали тени, могла быть красной. Кошачьи глаза, зубы, которым позавидовал бы лютоволк, и вместо длинных пальцев с чёрными когтями, как у других троллей, у него были пальцы толщиной с детскую руку, по три на каждой руке, с тупыми красными ногтями. А ещё, в отличие от остальных, на нём была какая-то роба, скорее даже тога, из тёмного тартана горцев. У меня было много времени, чтобы насладиться деталями его облика, пока я ждал, что кто-нибудь из наших преодолеет изумление и ответит на его вопрос.

– Мы не нарушали перемирия. – Кара собралась с мыслями для ответа.

– Может, вы и не собирались его нарушать. Возможно, вы даже совершенно не знаете о его существовании, но перемирие вы совершенно точно нарушили. – Для дикого зверя чудовищный тролль разговаривал с удивительным спокойствием и с такой вежливостью, которая и при дворе пришлась бы к месту, если б только его голос не звучал настолько низко, что от него могла кровь пойти носом.

– В этой пещере вершилась великая магия, – сказала Кара. – Она и призвала нас сюда. Что случилось?

– Двое присягнувших огню повздорили. – Ответ краткий, словно воспоминание причиняло ему боль.

– Что это за место? И как тебя зовут? – Спросила Кара, вероятно надеясь увести разговор подальше от нарушенных перемирий.

Монстр довольно дружелюбно улыбнулся широкой улыбкой, хоть и открывшей множество острых зубов.

– Вы под Халрадрой, под огненной горой Химрифта. Эти пещеры были дарованы моим братьям Алариком, герцогом Маладона.

– Маладон! – Я не смог удержаться. – Слава Богу. – Если бы не все эти тролли, я бы рухнул на колени и поцеловал землю.

– А я, – продолжил зверь, – Горгот.

– Ты правишь здесь? – спросил Снорри.

Монстр пожал плечами и, могу поклясться, выглядел озадаченно.

– Они называют меня своим королём, но…

– Принц Ялан Кендет, внук Красной Королевы Марки. – Я протянул руку. – Рад встрече с вами.

Горгот посмотрел на мою руку, словно не зная, что с ней делать. Я уже собирался убрать её, чтобы тролль её не отхватил или не откусил, но он сжал её своими тремя пальцами, и на миг я почувствовал крошечную часть его силы.

– Итак, – сказал я, высвобождая руку и сжимая кулак, чтобы унять боль. – Итак, надеюсь, как король Хал… хм…

– Радры, – помог Снорри.

– Да, Халрадры. – Я бросил на Снорри мрачный взгляд. – Надеюсь, как король… под этой горой… вы окажете любезность другому члену королевской семьи Империи, и обеспечите нам сопровождение до границ ваших земель.

Горгот ничем не выказал, что услышал меня. Вместо ответа он опустился на колено и протянул раскрытую руку в сторону Хеннана.

– Как вышло, что с вами ребёнок, а на ваших топорах кровь? – И сфокусировал свои кошачьи глаза на парнишке. – Подойди.

Надо отдать должное мелкому паршивцу – в темноте он продемонстрировал не меньше отваги или безрассудства, чем при свете дня. Мы впервые встретили его, когда он мчался прямо в зубы налётчикам-хардассцам, а теперь твёрдо пошёл вперёд и положил свою маленькую руку в ладонь короля троллей.

– Как тебя зовут, дитя?

– Хеннан… сир.

– У меня был младший брат, – сказал монстр. – Сейчас ему было бы примерно столько же лет, сколько и тебе… – Он отпустил парня и встал. – Мои новые братья готовятся к походу в свой новый дом, в семи сотнях миль к югу, в Высокогорье Ренара. Можете идти с нами, пока вам по пути.

– Было бы от… – Я поумерил свой пыл. – Звучит приемлемо. – Я не мог заставить себя называть его "сир". Но звучало и впрямь отлично. Если только они нас не съедят, то сложно представить себе, какие охранники смогли бы лучше уберечь нас от слуг Мёртвого Короля. Если уж съешь людей, то они обычно не воскресают! – Когда вы планируете отправляться?

– Герцог Маладона обеспечит эскорт, чтобы избежать любых недопониманий с его людьми. Они должны быть здесь в течение недели. Перемирие гласит, что мы должны отправиться в путь после пира Хеймдаля. И что до тех пор нога человека не ступит на Халрадру… люди герцога патрулируют эти места, следя, чтобы никто сюда не забрёл.

– Мы прошли путями, которые герцог не в силах защитить, – сказала Кара. – Раз уж мы уже здесь, можем ли мы положиться на ваше гостеприимство, король Горгот, и остаться здесь, пока вы не будете готовы отправиться?

Я ощетинился, услышав это – терпеть вонь троллей и сидеть в темноте, в сырой пещере, когда мог бы хлебать эль за столом герцога. Я заметил, что и ундорет тоже нахмурились. Но, в конце концов, мне не очень-то хотелось тащиться по горам и лесам, чтобы добраться до залов герцога, даже если эль у него подают обнажённые богини: сейчас мне нужно было только лечь и поспать, и не важно, мокрый пол или нет.

– Можете остаться, – сказал Горгот. На том и порешили.


ШЕСТНАДЦАТЬ


Нам выделили пещеру, выходившую на жуткие склоны Халрадры, с видом на безжалостный сосновый лес. Я настолько устал, что сразу лёг, попытавшись устроиться поудобнее, и почти мгновенно уснул.

– Это копьё, которое ты нашёл в пещере… – голос Кары.

Сбитый с толку, я резко проснулся и понял, что уже стемнело. Кара у входа в пещеру разожгла костёр и сидела близко к огню, изучая одну из последних табличек с рунами, всё ещё висевшую на её косичке.

– Я не находил его в пещере.

– Ты сказал, что лежал на нём.

– Я нашёл его в своём сне. Забрал у военачальника. – Даже на мой взгляд это звучало глуповато. Наверное, оно лежало на полу, поскольку тролль, убивший его предыдущего владельца, счёл копьё несъедобным. Только это было не так. Я видел его в воспоминаниях бабушки, до самой мельчайшей детали.

– Сложно поверить, что его просто оставили, – сказал Снорри, выходя из мрака. Теперь огонь освещал его лицо.

– Не оставили. Оно было в моём…

– Покажи ещё раз. – Кара протянула руку.

Я тяжело вздохнул, уселся и вытащил копьё перед собой.

– Гунгнир! – сказал Туттугу, выпучив глаза.

– Сам ты Гунгнир. – Я зевнул и потёр глаза.

– Такое копьё было у Одина. У Тора был молот Мьёльнир. А у его отца – копьё, Гунгнир.

– А-а, – сказал я. – Ну, сомневаюсь, что это оно.

– Однако, это охрененное копьё. – Снорри наклонился и взял его у меня.

– Оставь себе. – Я погрел руки. – Я перестал доверять снам с тех пор, как встретил ручного мага Анкратов, Сейджеса.

– Словенскому военачальнику нет смысла таскать норсийское копьё. – Кара хмуро посмотрела на оружие, которое вертел в руках Снорри, изучая покрытие.

– Его послали нам боги. – Кивнул Туттугу, словно это можно было считать за серьёзное предположение. – А может, и сам Один.

– Видят боги, оружие нам нужно, – сказала Кара. – Если Снорри решил вести нас в логово Келема… Что ты собираешься делать, если Келем откажет? Что если он просто превратит тебя в соляной столп и возьмёт то, что ты принесёшь с собой?

Снорри прищурился и похлопал по топору.

– Если б острого лезвия было достаточно, чтобы Келем расстался с жизнью, то вряд ли он смог бы называть Скилфу молодой. – Кара протянула руки, и Снорри над костром передал ей копьё.

– А копьё справится лучше топора? – спросил он.

– Мифы отбрасывают тени. – Кара вытянула копьё перед собой, и его тень заплясала на её лице. – Все сокровища из саг отбрасывают множество теней, и даже их тени могут быть смертоносным оружием. А чтобы отбросить самую тёмную, самую отчётливую тень, нужен самый яркий свет. Тень и свет, связанные друг с другом, могут быть могучей силой. – Она бросила краткий взгляд на меня и Снорри. – А такое копьё… достаточно сильный свет может создать тень и от Гунгнира. И такая вещь может остановить даже Келема!

– Отлично, давайте вернёмся к Скилфе и спросим, может ли…

– Я и сама могу. – Перебила меня Кара. – Если сделаю это сейчас, пока прикосновение Колеса меня не покинуло, и моя магия не померкла до прежнего уровня.

– А проживёт ли копьё-тень дольше, чем то, что сделал с нами Ошим? – спросил Снорри.

Вёльва кивнула.

– Его будет удерживать не только моё заклинание.

– Боги эту штуку не посылали, – фыркнул я, оборвав себя на полуслове. Не было смысла говорить им, что их боги это вообще языческая чушь.

Кара меня проигнорировала и встала, по-прежнему держа копьё.

– Лучше сделать всё быстро. Возьмитесь за концы. – Она кивнула мне и Снорри.

Мы так и сделали. Я убедился, что берусь за тупой конец. Здесь, когда свет от костра мерцал на серебристых рунах, покрывавших тёмное дерево, это оружие выглядело таким же страшным, как и в руках военачальника.

Кара сделала шаг назад и достала кусок орихалка. Тот в её руке засветился, разгоняя тени.

– Держите копьё ровно, так, чтобы тень падала между вами. – Она подняла орихалк. – Опустите к земле. Отвернитесь и не двигайтесь.

И без предупреждения металл в её руке вспыхнул, ослепляя всех вокруг, словно раскалился добела. Последнее, что я видел, была тень копья на полу между нами – чёрная линия посреди яркости. Я схватился за копьё изо всех своих сил и обнаружил, что оно крошится меж пальцев, словно свет выжег его жизненную силу, оставив только пепел.

– Боже, женщина! – Я прижал ладони к глазам. – Я ничего не вижу.

– Цыц. Погоди. Скоро зрение вернётся.

Зрение возвращалось медленно. Сначала перед глазами только плавали светлые и тёмные пятна, а потом добавился цвет. Потом я увидел огонь и сияние в руке Кары. Пятна обрели черты, и я увидел, что от орихалка размером с кулак теперь остался лишь маленький кусочек – сияющая бусина не больше зрачка, словно всё остальное сгорело.

– Что ж, вот это копьё, достойное бога! – Снорри выпрямился, подняв с того места, куда падала тень, новое копьё – кажется, длиннее прежнего, на вид такое же, только в него добавилось что-то яростное: руны на нём теперь словно кричали своё послание, дерево под ними стало чернее греха, и серебристая сталь теперь сияла собственным светом.

Некоторое время мы сидели, глядя, как Снорри держит копьё. Оно стало темнее. А я заснул.


***

Неделя до приезда людей герцога, о которой говорил Горгот, обернулась четырьмя днями. Оказалось, что четыре дня – это на три дня больше, чем нужно, и первый из них я провёл во сне.

Постели мы сделали из папоротника, вереска и редких побегов утёсника, вырванных прямо с корнями, на которых до сих пор виднелась свежая земля. На ужин предсказуемо была коза – её принесли сырой, и она смотрела на нас со слегка удивлённым выражением, когда тролль оторвал ей голову. На завтрак тоже была коза. И на обед.

На второй день я проснулся до зари и лежал, не шевелясь, пока внутрь не начал проникать свет. Время шло, и я увидел (или подумал, что увидел) посреди серости более глубокую тень, скользящую к глыбе, которую я принял за Снорри. Как будто мрак сгущался вокруг… чего-то, скрывая это, но его самого хватало, чтобы привлечь мой взгляд. Возможно, если б я не был присягнувшим тьме, то ничего бы и не увидел. Что-то, или ничто, собралось, подобравшись ближе к Снорри, и поднялось над ним. А я по-прежнему лежал, парализованный – не от страха, а просто замерев, как иногда бывает с человеком, увидевшим галлюцинацию.

Начался рассвет, хотя лучи солнца не попадали в нашу пещеру – просто стало светлее.

– Стук. – Снорри сел, бормоча. – Я слышал стук.

И тут же вся странность исчезла, и я уже не видел ничего зловещего – только Снорри, который тёр лицо ото сна, и Кара, склонившаяся над ним.

– Я ничего не слышала. – Она пожала плечами, а на лбу у неё, возможно, промелькнула тень недовольства. – Надо проверить раны. Сделаю сегодня припарку.


***

Утром того второго дня Кара прошла по покрытому пеплом уступу горы до уровня, где осмеливались расти растения, и несколько часов спустя вернулась с холщовой сумкой, набитой всякими травами, корой, цветами и чем-то, что выглядело подозрительно похоже на грязь. Со всем этим она принялась обрабатывать раны, оставшиеся у наших викингов – порез над бедром Снорри выглядел самым серьёзным. Я же мог обратиться лишь с ободранными коленками, как малый ребёнок. Наверное, эту рану я получил, упав на колени, чтобы умолять о пощаде или помолиться безучастному Богу, но, если честно, я этого не помнил. В любом случае, я не дождался никакого сочувствия от Кары, которая вместо этого возилась с мускулистым боком Снорри.

На вторую ночь Аслауг тоже не вернулась. В первую ночь я заснул до заката и спал, как убитый, так что потребовался бы сильный некромант, чтобы меня поднять. Но на второй закат, когда Аслауг не появилась, я задумался, не сердится ли всё ещё дочь Локи на меня за то, что я бросился в арку аномагов. С её стороны возражать казалось неразумным, поскольку, кажется, все альтернативные варианты окончились бы ужасной смертью – однако она тогда была настроена против. Но сердится или не сердится, мне казалось это странным. Она была так рада встрече в тот первый день на берегу, после стольких дней разлуки из-за магии, установленной вокруг лодки Кары. "Женщины", – решил я, и сказал себе, что в конце концов она вернётся. Они всегда возвращаются.

Во мраке и скуке нашей пещеры я снова проигрывал в голове воспоминания бабушки о замке Амерот. По правде говоря, как только мой разум вернулся к событиям последнего дня осады, я уже не мог выбросить из головы резню, развернувшуюся перед моими глазами. И снова я изумился тому, как мне удавалось так долго не знать этой истории. Но всё же, в прошлом меня не раз обвиняли в том, что я слегка эгоистичен, и единственный интерес во всей славной истории моей семьи у меня вызывало лишь то, где они закопали своё добро. Если подумать, я слышал песенку о Красной Королеве Амерота, но никогда не обращал внимания на слова.

Я размышлял о бабушке с её далеко идущими планами; о её странной наводящей ужас сестре, которая связала заклинанием меня и Снорри; и о Скилфе, холодной как лёд и такой старой, что люди столько не живут.

– Кара?

– Да?

Я попытался найти правильные слова для вопроса, не нашёл, и решил воспользоваться неправильными.

– Почему ты решила стать ведьмой? Ты же знаешь, что все они кончают плохо? Живут в пещерах, бормочут чепуху и потрошат жаб… пугая честной народ. Когда ты решила: "да, потрошить жаб – эта жизнь по мне!"

– А чем бы ты занимался, если б не родился принцем? – Она посмотрела на меня, её глаза блеснули на свету.

– Ну… я… предназначен…

– Забудь о священных правах, или какими оправданиями вы там пользуетесь – что если бы ты не был принцем?

– Я… не знаю. Может, управлял бы таверной, или растил лошадей. Что-нибудь с лошадьми. – Вопрос казался глупым. Я и есть принц. Если бы я им не был, то это уже был бы не я.

– Значит, ты не стал бы хвататься за меч и прорубать себе путь на трон? Несмотря на право рождения?

– Ну, разумеется. Точно. Очевидно. Как я и сказал, мне судьбой предназначено стать принцем. – Я бы предпочёл, если бы мне было предназначено стать королём. Но она меня поймала: я не стал бы завоёвывать себе королевство, а работал бы с лошадьми. Будем надеяться, ездил бы на них, а не убирал бы их дерьмо. Но лучше уж орудовать лопатой, чем мечом.

– Я родилась в крестьянской семье трэлей из Тогрила, ледяных викингов. Я могла бы сказать тебе, что у меня есть жажда знаний, желание понять, что находится за тем, что мы видим, открыть секреты, которые связывают одно с другим. Многие юные послушницы вёльв порасскажут тебе чего-нибудь в таком духе, и многие даже так и думают. Любопытство. От него сдохло больше кошек, чем от зубов собак. Но в чём настоящая причина? Для меня, по крайней мере – скажу тебе честно, потому что не следует лгать на горе. Власть, принц Ялан из Красной Марки. Я хочу взять свою долю того, что тебе досталось с молоком матери. Наступают плохие времена. Для всех нас. Времена, когда будет лучше быть вёльвой, даже если это значит быть страшной ведьмой в пещере. Это лучше, чем быть крестьянином, который выкапывает пропитание из земли, опустив голову, и ничего не зная о том, что грядёт, как козлята по весне не знают о ноже фермера.

– А-а. – На это у меня не было ответа. Каждый человек королевской крови понимает значение человеческих амбиций, и присущую им опасность. При дворах Разрушенной Империи таких полно. И я почти представлял себе разные силы, которые влекут тех, кто играет с тканью мира и грезит о странном пугающем будущем… но возможно, мне не следовало удивляться, обнаружив амбиции и простую жажду власти даже среди самых слабых из них.


***

На третий день я так соскучился, что позволил Снорри уговорить меня дойти до кратера в тысяче футов над нами. Он взял копьё, используя его в качестве посоха, и захромал со скоростью, за которой я в кои-то веки мог угнаться. Парнишка пошёл с нами и скакал впереди по камням.

– Хороший пацанёнок. – Снорри кивнул в сторону Хеннана, ждавшего нас на тропе.

– Только не называй его так при троллях. Они в два укуса его сожрут, и даже разбираться не станут, пацанёнком ты его назвал, или козлёнком – Я посмотрел на парня, который съёжился от ветра. Я считал, что он хороший пацан. На самом деле, раньше мне не представлялся случай подумать о детях, как о хороших, или как о плохих – просто они маленькие, путаются под ногами, и удивительно много шумят о том, за какие места я трогал их старшую сестру.

Мы прошли через глубокие овраги на чёрной скале. Потом вверх между зубцами борта кратера, и уставились вниз на широкое и озеро, которое не ожидали там увидеть.

– Где же огонь? – спросил я. Отсутствие дыма над головой во время нашего подъёма уже зародило во мне подозрения. Я упустил возможность посмотреть на кратер Берентоппена, когда Эдрис Дин заставил меня подниматься ускоренным маршем на ту чёртову гору, и честно говоря, был очень рад, что мне не пришлось взбираться последнюю сотню ярдов до гребня. Но я помнил, что над Берентоппеном дым поднимался, и его сдувал ветер, унося на юг, словно последние клочья волос лысого человека. Взбираясь с таким трудом на Халрадру, я ожидал, что буду вознаграждён по меньшей мере каким-то количеством огня и серы.

– Давно потух. – Снорри нашёл закрытое от ветра местечко, где можно присесть. – Этот старичок спит уже много веков, возможно тысячу лет, если не больше.

– Вода здесь неглубокая. – Хеннан спустился дальше по внутреннему склону – и это было первое, что он сказал за день. Странно, ведь определяющей характеристикой детей для меня было то, что они редко затыкаются. Впрочем, он был прав: над огромным пластом льда виднелась лишь пара дюймов воды.

– Там ближе к середине дыра. – Указал Снорри.

Отражённый свет скрывал дыру, но, увидев её, я уже не понимал, как мог не заметить её раньше. В неё могла свалиться карета с четвёркой лошадей. Я вспомнил слова Горгота. Двое присягнувших огню повздорили.

– Возможно, так тролли закончили ссору присягнувших огню. – Как ведро холодной воды помогает разнять двух дерущихся собак – так целое озеро помогло закончить битву, которая настолько глубоко расколола мир, что это вырвало нас из того места, куда нас послала арка аномагов.

Парень принялся швырять в воду камушки, как мальчишки обычно и делают. Мне почти хотелось к нему присоединиться, и я бы так и сделал, если бы на это требовалось меньше усилий. Есть простая радость в том, чтобы бросать камни в спокойную воду и смотреть, как расходятся круги. Это волнение разрушения в сочетании с уверенностью, что всё снова будет хорошо, в точности как раньше. Камень, упавший в моё комфортное существование при дворе, оказался таким большим, что волны донесли меня до края земли. Но возможно, вернувшись, я обнаружу, что всё как прежде, неизменно, и готово принять меня обратно. Во взрослой жизни люди тоже только и делают, что бросают камни – хотя камни куда больше, и пруды другие.

Снорри сидел тихо, и синева его глаз была лишь на оттенок светлее отражения неба в озере. Он смотрел на воду, смотрел на мальчишку, сложив руки. У камня, к которому он приставил спину, дунул ветер, бросив волосы ему на лицо, скрыв его выражение. Я видел его в шаге от Хеннана, и не раз, когда викинг проявлял заботу к Каре и Туттугу. Но он смотрел на парня. Всякий раз, как думал, что за ним не наблюдают, Снорри смотрел на Хеннана. Возможно, семейный человек, такой как Снорри, и помимо своей воли не мог не заботиться о сироте. Может, он думал, что его забота – это предательство его собственных потерянных детей. Сложно сказать, я ведь никогда не видел, как работает семья во внешнем мире, без нянек и сиделок, которым платят, чтобы они выполняли работу за родителей. Если я был прав, то это выглядело как тревожная мысль и опасная уязвимость. Столько лет тренироваться в военном деле, а потом позволить маленькому мальчишке пробраться через твою защиту и отяготить тебя своими желаниями.

Несколько секунд спустя я поднял камень и перебросил его над головой Хеннана в озеро. Вопрос был не в том, брошу я камень или нет, а когда.


***

На борту кратера мы оставались, пока солнце не стало садиться, а ветер не стал прохладным. Пришлось крикнуть мальчишке, чтобы заканчивал свои глупые игры у озера. Он отыскал где-то ветку и пускал её в плаванье, где на льду собирались талые воды.

Он подбежал и встал между нами – Снорри глядел вдаль над заросшими лесом долинами, а я съёжился, укрывшись одеялом, которое служило мне плащом.

– Уже идём вниз? – Хеннан выглядел разочарованно. – Я хочу остаться.

– Не всегда получаешь то, что хочешь, – сказал я. И вспомнил, как только слова слетели с моих губ, что от меня ему советов насчёт тягот не нужно. Ведь спустя несколько мгновений после нашего знакомства он видел, как умирает вырастивший его человек. – Вот. – Я протянул двумя пальцами серебряную крону, чтобы отвлечь его внимание. – Можешь взять себе эту монету, или можешь получить от меня самый ценный совет, который дал мне однажды мудрый человек. Я этим советом ни с кем не делился.

Услышав это, Снорри оглянулся и, подняв бровь, посмотрел на нас обоих.

– Ну? – спросил я.

Хеннан нахмурил лоб, уставившись на монету, потом на меня, и снова на монету.

– Я… – Он протянул руку, потом отдёрнул. – Я… совет. – Выпалил он, словно слова причиняли ему боль.

Я глубокомысленно кивнул.

– Всегда бери деньги.

Хеннан непонимающе смотрел, как я убирал монету в карман и укутывался в одеяло. Снорри фыркнул.

– Погоди… чего? – Замешательство Хеннана сменилось гневом.

Снорри пошёл вперёд, а я за ним.

– Всегда бери деньги, пацан. Выгодный совет.


***

К тому времени, как Горгот сообщил, что наконец-то заметили входящих в лес датчан, мы все уже сильно хотели снова отправиться в путь.

Вышли мы унылым утром, когда северный ветер хлестал дождём по склонам. По плану, в нашем долгом путешествии передвигаться мы должны были по ночам, но первая часть маршрута – спуск с Химрифта – пролегала по таким редконаселённым землям, что, по словам датчан, смысла прятаться не было. Могу поспорить, наши сопровождающие просто не хотели, чтобы их первая встреча с ордой троллей проходила в темноте.

По-прежнему в том, в чём спаслись с "Эрренсы", мы спускались по чёрным бокам Халрадры к сосновым лесам в долинах внизу. Мы держались в хвосте колонны, и насчитали сто сорок тварей, покинувших пещеры и шипящих от света. Жутковато было идти за сотней троллей – редкий человек хоть мельком видел одного-двух таких существ, и ещё меньше людей выжили, чтобы об этом говорить. Мы впятером ходили между троллями почти беззвучно, и при этом издавали больше шума, чем любой из них. И всё-таки исход оказался быстрым и упорядоченным. Кара утверждала, что существа, должно быть, общаются между собой неслышно для нас, и им не нужны слова. Я же сказал, что и овцы выстраиваются в упорядоченную очередь, выходя из загонов, а они всего лишь тупые животные. Тролль в конце колонны обернулся на эти слова и уставился на меня своими совершенно чёрными глазами. Тогда я заткнулся.

Оказавшись под защитой деревьев, Горгот назначил привал, и тролли разошлись вокруг, шумно пробиваясь через плотные заросли старых сухих веток.

– Подождём здесь, как уговорено, – сказал Горгот.

Не понимаю, откуда он знал, где ждать. На мой взгляд, это место казалось случайным участком леса, неотличимым от любого другого, но я был рад подождать здесь, под защитой от ветра и дождя. Я сел у дерева, мокрая рубашка неприятно липла к телу. Если бы не присутствие сотни троллей, то я бы изводил себя мыслями о людях-соснах и других ужасах, которые могут тут шнырять в темноте. Во время путешествия на север мы со Снорри не очень-то поладили с местными лесами. Но всё равно я откинулся назад и расслабился, не беспокоясь о том, как сильно теперь воняло троллями. Душевное спокойствие того стоит.

– … главный… – Неподалёку от меня Туттугу разговаривал с Горготом. Похоже, они неплохо поладили, хотя один был громадным чёртом с рыжей шкурой, а второй – толстым рыжим норсийцем, который троллю едва до локтя доставал. – …племянник герцога…

По мне прошла волна тревоги – словно в пруд моего спокойствия бросили камень.

– Что племянник герцога? – крикнул я.

– Племянник герцога возглавляет наш эскорт, Ял, они скоро должны быть здесь, – крикнул в ответ Туттугу.

– Хмм. – Звучало неплохо. Само собой разумеется, что эскорт, сопровождающий домой принца Красной Марки, должен возглавлять аристократ. Пусть и незначительный. Племянник герцога… о чём-то это мне напоминало.

Я выбросил из головы тревогу и принялся смотреть на Кару, которая смотрела на Хеннана. Через толщу иголок сверху на меня капал дождь. Некоторое время спустя я заметил тролль-камень, из-за которого, вероятно, это место и было выбрано для рандеву. Древний обветренный кусок скалы, покрытый мхом и торчащий из земли под небольшим углом. Я понял, что это тролль-камень по отсутствию даже малейшего сходства с троллями.


***

– Лошади! Они едут. – Снорри встал, держа копьё в руке. Топор теперь был прилажен за его спиной на сбруе шнурков из козьих шкур, которую он смастерил во время нашего пребывания в пещере.

Через несколько секунд я их тоже услышал – хрустели ветки, всадники продирались через деревья. Некоторое время спустя выехали первые из них.

– Привет, Горгот. – Человек говорил скованно. Всего я видел троих, на конях, и они плотно жались друг к другу. Повсюду вокруг нас в тенях двигались чёрные фигуры. Лошади выглядели ещё более нервно, чем всадники – от запаха троллей они закатывали глаза.

Они подъехали ближе – все в плащах из волчьих шкур, с круглыми щитами, в шлемах, почти как у красных викингов, плотно облегающих, склёпанных бронзовыми полосами. Спускавшиеся с краёв шлемов защитные маски и наносники были изящно отделаны.

– Рад снова встретиться. – Горгот в приветствии поднял свою громадную руку. – Сколько вас?

– Двадцать всадников. Мои люди на лесной дороге. Вы готовы?

– Да. – Горгот склонил голову.

Всадники натянули поводья, но, когда они повернулись, их командир заметил Снорри, выходившего из леса.

– Кто твои гости… Горгот? – Я услышал в его голосе сомнение, словно он хотел назвать титул монстра, но не смог.

Моя тревога вернулась. Мужчина выглядел молодо, среднего роста. По плечам рассыпалась грива золотых волос. Это плохо пахло.

Пока я колебался, вперёд вышел Снорри. Он ухмылялся, показывая зубы по своему обыкновению, что таинственным образом тотчас же превращало незнакомцев в друзей.

– Я Снорри вер Снагасон, из клана Ундорет с берегов фьорда Уулиск. Это мой родственник Олаф Арнссон, по прозвищу Туттугу. – Он протянул руку в сторону Туттугу, который вышел из-за Горгота, выбирая ветки из бороды.

Вперёд вышла Кара, не соблюдая протокол, как и остальные. Принца следует первым представлять простолюдинам. Я-то думал, это даже простолюдинам известно!

– Кара вер Хуран, из Рекьи, что в Землях Льда и Огня.

Вот это новость! Я-то решил, что она из владений какого-нибудь ярла Норсхейма. В Тронде я изредка встречал моряков из Земель Льда и Огня, но очень редко. Они называли перевал ненадёжным, а когда викинг говорит "ненадёжный", это значит "самоубийственный". Неудивительно, что в пещерах вулкана Кара чувствовала себя как дома.

Я прочистил горло и вышел вперёд. Хотелось бы мне представляться со спины лошади, или по крайней мере, глядя этому парню в глаза. А ещё лучше – глядя на него сверху вниз.

– Принц Красной Марки Ялан Кендет, к вашим услугам. Внук Красной Королевы. – Обычно я не упоминаю бабушку, но увидев, как она заслужила своё имя, подумал, что оно и моему имени добавит немного веса.

Слегка кивнув головой, племянник герцога поднял руки и снял свой шлем. Встряхнул волосами, поставив шлем на луку седла, и повернулся, глядя на меня своими голубыми глазами.

– Мы уже встречались, принц. Меня зовут Хакон, а герцог Аларик Маладонский мой дядя.

Блядь. Я умудрился не сказать этого вслух. В первый день в Тронде я встретил его в "Трёх Топорах". За десять минут я умудрился врезать ему дверью по лицу и сломать нос, а потом устроил, чтобы его выгнали из таверны как шарлатана.

– Очень приятно, – сказал я, надеясь, что мою роль в его позоре он понимает смутно. Я выставил его лжецом, который выдаёт себя за героя. В то время я так радовался, используя силу Баракеля, чтобы залечить раненую руку Хакона и выдать за ложь его утверждение, что его укусила собака, пока он спасал ребёнка. В конце концов, он действительно хвастался. Любого дурака может укусить собака. И к тому же, выглядело так, словно он мог увести у меня Астрид и Эдду прежде, чем моё очарование получило бы возможность сработать.

Хакон, прищурившись, посмотрел на меня. На лбу у него появились две морщинки, но больше он ничего не сказал и повернул свою лошадь. А мы отправились по дороге вслед за датчанами.

– Симпатичный парень, – сказала Кара, шагая следом за Горготом.

Мы со Снорри переглянулись. Мой взгляд говорил: "Видишь, вот почему в тот раз мне пришлось с ним связаться".


***

В Маладоне за время нашего путешествия мы мало чего видели, за исключением того, что попадало в свет факелов, или изолированных болот, на которых мы вставали лагерем на день. Невелика потеря, решил я. В Датских землях я повидал всё, что хотел, ещё во время нашего путешествия на север в прошлом году. Суровая земля, полная суровых людей, которые хотели быть настоящими викингами.

Тертаны были ничуть не лучше. А может и хуже, если такое возможно. Запись в моём "Путеводителе по Разрушенной Империи для знати" о Восточном Тертане гласила бы: "То же, что и Маладон, только более плоский". А о Западном Тертане: "Смотри статью о Восточном Тертане. Болотистый".

Аслауг не возвращалась, хоть я и ждал её появления каждый закат. Дважды я слышал тихий стук, словно где-то далеко кто-то стучал по тяжёлой двери, но, видимо, каким-то образом наш полёт из Ошима наконец разбил связь, которой сковала нас Молчаливая Сестра. Возможно, появление Аслауг и Баракель в сражении с хардассцами вырвало их из меня и Снорри, опустошив нас, или освободив – как посмотреть.

По правде говоря, я по ней скучал. Она единственная видела, чего я на самом деле сто́ю. На вторую ночь после лесов Маладона я лежал, съёжившись, под своим плащом, страдая от моросящего дождя, и представлял, что сказала бы Аслауг, обнаружив меня здесь.

"Принц Ялан, спящий на земле среди всех этих северян. Неужели они не понимают, что такой достопочтенный человек должен гостить в лучших за́мках этой земли?".


***

Насколько я скучал по Аслауг, настолько же радовался, что Баракель изгнан из Снорри. "Наблюдай за ним, Ялан", – сказала Аслауг. "Наблюдай за присягнувшим свету. Баракель знает, что этот ключ откроет не только ту единственную дверь, которую ищет Снорри. В копях Келема много дверей. За одной из них ждут своего шанса Баракель и такие как он – такие же праведные и скорые на суждения. На рассвете он будет шептать Снорри на ухо, медленно обращать его, пока тот не вставит ключ Локи в нужный замо́к – и тогда оттуда вырвутся Баракель и ему подобные, уже не предлагая советов, но оглашая приговор и приводя его в исполнение".

Я посмотрел на самый крупный из спящих бугров. Аслауг представляла всё очень убедительно, но Снорри из тех людей, которого сложно направить на любой путь, кроме его собственного – и я знал это по своему опыту. Но всё же меня радовало, что Баракеля нет.

Солнце где-то село, и далёкий стук стих. Я посмотрел на Кару и обнаружил, что Хеннан смотрит на меня в ответ, уютно расположившись у вёльвы в постели. Он смотрел на меня своим нечитаемым взглядом, и, в конце концов, я пожал плечами и отправился смочить деревце.


***

Ночь за ночью мы пересекли сначала Маладон, а затем и Тертаны. Тесный союз герцога Аларика с тертанскими лордами означал, что он считал себя ответственным за безопасный проход Горгота и его братьев по этим землям. Это для него был вопрос чести, как не раз повторял Горготу Хакон.

– Если хотя бы коза или овца пропадёт из стада пастуха, это будет всё равно, что сам герцог Аларик их украл, – сказал Хакон.

Горгот просто склонил свою огромную голову и уверил его, что всё будет в порядке.

– Троллей вывели для войны, а не для воровства, лорд Хакон.

Хеннан на марше пришёл в себя, не жаловался на пройденные мили, и ему ещё хватало энергии бегать на рассвете вокруг лагеря, изводя норсийцев просьбами рассказать истории. И с Горготом он тоже проводил время. Поначалу интерес монстра распалил мою подозрительность, но казалось, мальчонка ему просто нравится. Он рассказывал ему свои истории, о загадках и чудесах, которые можно встретить в тёмных закоулках под горами.


***

Марш продолжался, а я сосредоточил свои силы на соблазнении Кары. Хоть она и не прилагала ни малейших усилий, чтобы казаться привлекательной, но всё равно умудрялась мучить меня. Даже несмотря на то, что она, как и все мы, была грязной и растрёпанной, тощей, мускулистой и проницательной, я всё равно желал её.

Несмотря на очевидные недостатки – пугающе умная, слишком много знает, видит меня насквозь при любом удобном случае, и с радостью протыкает тянущиеся к ней руки – я находил её компанию превосходной. Для меня это было ново и сбивало с толку. А когда Кара развлекала двадцатерых датчан вульгарными байками у костра, это было всё равно как если бы во время охоты на кабана в Королевском лесу за Вермильоном зверь перестал бы убегать, уселся и, вытащив трубочку, принялся обсуждать с нами достоинства говядины перед олениной и высказывать своё мнение о том, какое вино лучше подавать к лебедю.

Снорри, которого до приезда Хакона, я считал своим соперником в ухаживаниях за Карой, возле женщины казался удивительно осторожным. Я подумал, не связан ли он всё ещё воспоминаниями о Фрейе, не верен ли до сих пор своей мёртвой жене. Он спал отдельно от нас, и его рука часто тянулась похлопать по груди, на которой под курткой висел ключ. Изредка, когда я просыпался раньше Снорри, то видел, как он морщился от боли и чесал бок, словно отравленная рана, которую Баракель уменьшил в Ошиме, теперь возвращалась и мучила его.


***

Ночи марша тянулись медленно. Восточный Тертан стал Западным, и различие было лишь в увеличении сырости. Мы шли, я натирал себе ноги, и всё больше и больше мне хотелось, чтобы меня несла лошадь.

Всю ночь мы шли по Западному Тертану и в награду получили только грязь на сапогах. Я уже достаточно насмотрелся на кривляние лорда Хакона возле Кары – сейчас он разглагольствовал о классической литературе, словно был сморщенной дамой, которую выпустили на денёк из её книжной башни – так что я решил отвлечься с единственным из наших монстров, который мог говорить.

– Король Горгот, что ждёт вас и ваших подданных в Высокогорье? Не припоминаю за графом Ренара репутации гостеприимного человека…

– Никакой я не король, принц Ялан. Это всего лишь удобное на данный момент слово. – Горгот очень близко поднёс руку к костру, и казалось невероятным, что с неё не начинает слезать кожа. Три пальца отчётливо выделялись на фоне пламени, и от этого он казался каким-то чуждым. – Высокогорьем сейчас правит король Йорг. Он предложил нам убежище.

– Троллям нужно убежище? Я… погодите, Йорг? Неужели тот мальчишка из Анкрата?

Горгот склонил голову.

– Он силой забрал трон у своего дяди. В Химрифт я пришёл с ним.

– А-а. – На миг я забыл все слова. Я-то полагал, Горгот рождён среди троллей, хотя даже не задумывался, как он среди них научился говорить, или откуда он знает людей настолько, что может вести переговоры с герцогами и лордами.

– И да, троллям нужно убежище. Людей много, и силу они воспринимают за вызов, а отличие – за преступление. Говорят, когда-то в мире были драконы. Теперь они исчезли.

– Хмм. – Я не мог отыскать в себе сожаления о положении преследуемых троллей. Может, будь они пушистыми… – Этот ваш Йорг, я слышал о нём всякие байки. Королева Сарет хотела, чтоб я положил этого негодника на коленку и выдрал. И мне бы пришлось: королева Сарет очень убедительная женщина. – Я повысил голос, всего лишь чуть-чуть, просто чтобы Кара не пропустила мой разговор о королевах и принцах. – И к тому же прекрасная. А вы когда-нибудь… ну, может и нет. – Я вспомнил, что Горгот не из тех, кто получает приглашения ко двору, кроме как в клетке, в качестве развлечения для гостей. – Преподал бы мальчишке урок, да были более срочные дела на севере. Поставить на место некромантов и нерождённых, понимаете. – Пускай мои путешествия и были нескончаемыми страданиями, но по крайней мере я мог в любую историю об отваге и бедствиях вставлять "некромантов", чтобы козырнуть перед оппонентом. Горгот, может, и был чудовищным королём троллей, но что пещерный житель вроде него знает о некромантах!

Горгот утробно заворчал.

– Йорг Анкрат необузданный, беспринципный и опасный. Мой тебе совет, держись от него подальше.

– Йорг Анкрат? – Хакон, услышав имя, оторвался от своей дискуссии о трудных вопросах какого-то нудного стиха из "Илиады". – Мой дядя говорит о нём то же самое. Думаю, он ему нравится! На кузена Синдри он тоже произвёл впечатление. Мне и самому придётся как-нибудь присмотреться к нему. – Датчанин обошёл костёр: весь такой златокудрый, с квадратным подбородком, да ещё и тени подчёркивали его лицо. – А вы собирались положить его на коленку, принц Ялан? – Я слышал, как сзади фыркнул Снорри, наверное, вспомнив, как в действительности было дело, и наш спешный исход из города Крат. – Это было бы нелегко. Он положил конец Ферракайнду…

– Ферракайнду?

Ответила Кара:

– Это огнемаг, правивший в Химрифте, Ял. Вулканы погасли после его смерти. – Она смотрела на меня из теней, в свете костра были видны лишь очертания её лица. Я видел, как её улыбка эхом отразилась на лицах многих датчан.

– А-а. – Будь они все прокляты. Я встал, громко заявил, что мне нужно прогуляться, и оставил их, дерзко бросив: – Что ж, а королева Сарет была невысокого мнения об этом мальчишке.


***

Ночь проходила за ночью, мы приближались к границам Геллета, и я, кажется, потихоньку продвигался к своей цели – к постели Кары – хотя у меня появилось тревожное чувство, что это не я подцепил жертву на крючок очарования старого доброго Ялана и подтаскиваю её к себе, а меня постепенно вытягивают.

Вдобавок к моей досаде, пока Кара таинственным образом начинала смотреть в мою сторону и так тепло улыбаться мне, что любой бы на моём месте растаял… ещё она стала насквозь видеть мою обычную болтовню, отшучиваясь от моих врак по части привязанности и чести. Часто она спрашивала меня насчёт Снорри и ключа: об обстоятельствах, в которых мы его заполучили, о его неразумных поисках, и о моих мыслях о том, как его от них отговорить. Но, хотя мне и надоедали постоянные разговоры с женщиной о Снорри, я наслаждался самим фактом, что ей интересно моё мнение и советы по части ключа Локи.

– Такую вещь нельзя забирать силой, – сказала она. – Это огромный риск.

– Что ж, конечно нельзя – мы же говорим о Снорри…

– Дело не только в этом. – Она подвинулась ближе и восхитительно зашептала прямо возле моего уха. Где-то глубоко внутри зашевелились воспоминания об Аслауг. – Это работа Локи. Он обманщик. Лжец. Вор. Такой не даст своему творению попасть к сильнейшему.

– Ну, если честно, мы его забрали не очень-то мирно! – Я выпятил грудь и попытался выглядеть невозмутимо.

– Но нерождённый капитан атаковал вас, Ялан. Снорри всего лишь взял ключ с его останков. Это не было его целью – он не атаковал нерождённого ради ключа.

– Ну… нет.

– Обман или воровство. Вот две единственные безопасные возможности. – Она выдержала мой взгляд.

– Если ты думаешь, что они безопасные, – сказал я, – то ты не знаешь Снорри.


***

Я чувствовал, как усиливалась моя связь с Карой, но в то же время казалось, что она с каждым днём всё сильнее очаровывалась раздражающе симпатичным лордом Хаконом. Каждую ночь этот мерзавец демонстрировал какую-нибудь новую добродетель, да ещё с превосходным мастерством, и умудрялся делать это непринуждённо, так, что его нельзя было обвинить в хвастовстве. В один вечер это был его низкий тенор, идеальный слух и знание всех великих песен севера. На следующий – победа над всеми, кроме Снорри и какого-то страшилы по имени Хёрн, в борьбе на руках, причём его ещё упрашивали поучаствовать. Другой ночью он устроил нам целое представление, проявляя заботу о человеке, который страдал от внезапных приступов головной боли – Хакон спорил о травах с Карой, словно был старухой-женой, которая ухаживает за инвалидом. А сегодня он приготовил нам похлёбку из оленины, которую я еле проглотил и заставил себя выдавить: "сносно", хотя только благодаря железной воле мне удалось не потребовать третью порцию… чёрт возьми, лучшая оленина из всех, что я пробовал.

Всю предпоследнюю ночь с датчанами Кара шла во главе колонны вместе с лордом Хаконом, который слез с лошади и вышагивал рядом с вёльвой. Ночь была тёплой, идти было легко, заливались соловьи, и уже вскоре Кара с Хаконом шли рука об руку, шутя и смеясь. Разумеется, я изо всех сил хотел разбить их парочку, но парочка смотрела на меня холодно – а такое трудно не учитывать, особенно когда в затылок дышат два десятка верховых датчан.

В последний день мы поднялись во второй половине дня. Наш лагерь стоял на лугу возле ручья, день был тёплым и солнечным, распускались деревья. Меньше десяти миль оставалось до границ Геллета, где лорд Хакон с его датчанами отправятся восвояси, и я собирался искренне порадоваться, глядя на их спины. Снорри и Туттугу, несомненно, с радостью прошли бы с язычниками и до Флоренции – они всё путешествие до этих пор травили свои боевые байки. Датчане обожали морские истории и старые саги. Первые выуживал из личного опыта Снорри, а последние – Кара, из своего огромного хранилища подобной чепухи. Люди герцога так благоговели перед ундорет, что я было подумал даже, что некоторые из датчан добровольно присоединятся к викингам и отправятся с ними в путешествие… Даже Туттугу получился неким героем – то он высаживался на берега Затонувших островов, то сражался с мертвецами в Суровых Льдах, а то давал отпор Хардассе у Ошимского Колеса…

Я зевнул, потянулся и снова зевнул. Датчане лежали вокруг пепла от утреннего костра, лошадей привязали к шестам чуть выше по небольшому склону, а троллей было почти не видно – они разлеглись в длинной траве ближе к воде. По сравнению с предыдущими днями, было почти жарко – первое прикосновение лета, а точнее, бледное северное подобие лета.

Вечерний "завтрак" приготовили не спеша – казалось, никто не торопился выдвигаться. Туттугу принёс мне миску овсянки из общего котелка, и парень по имени Аргур подвёл ко мне своего коня из стада, чтобы я на него взглянул. Это единственное, в чём маладонцы считали меня хоть немного сведущим: в лошадях.

– Хромает на левую, да ведь, Ялан? – Он провёл вокруг меня своего серого скакуна, и, наклонившись, похлопал по щётке волос за его копытом. Я сдержал порыв выкрикнуть "Принц Ялан". Чем дальше мы забирались на юг, тем меньше во мне оставалось терпимости к таким промахам. В "Трёх Топорах" я сносил норсийское "Ял", как сносил зиму – естественное явление, с которым ничего не поделать. Но теперь… теперь мы приближались к Красной Марке, и нас настигало лето. Всё изменится.

– Видишь? Вот, снова. – Сказал Аргур. Конь сделал полшага.

Уголком глаза я заметил идущую Кару со свёрнутой постелью в руке. Она шла по длинной траве в сторону ручья, вокруг цвели дикие цветы, поднимались бабочки…

– А ещё у него живот немного пучит. – Передо мной снова оказался Аргур, продолжая болтать о своей кляче и закрывая мне обзор.

– Что ж. – Со вздохом я взглянул на лошадь: лучше посмотреть, пока свет не померк. – Проведи его вон туда. Посмотрим, как он двигается.

Аргур отвёл коня. Выглядело так, будто у мерина шип впился над копытом, или он ударился, и ему больно ступать на эту ногу. Я поманил его обратно, почувствовав, как за моей спиной опускается солнце – с лошадью надо было разобраться, пока оно не село. Хоть Аслауг и не вернулась, и даже стук прекратился, я всегда ощущал её присутствие, когда солнце заходило, и звери вокруг меня начинали нервничать.

– Держи его. – Я встал на колено посмотреть на ногу. Из-под живота коня я заметил, как отряхивается Хакон. Он перевязал волосы и умыл лицо. На мой взгляд, очень подозрительно. Когда мужчина в диких землях не ленится умывать лицо, он явно что-то затевает. Я пошевелил суставом коня, мягко поглаживая пальцами и бормоча всякую чепуху, чтобы его успокоить. Почти сразу же я обнаружил под кожей кончик шипа. Поскрёб ногтем, быстро щипнул и вытащил эту штуку. Злобную, длиной в дюйм, и липкую от крови.

– Пусть покровоточит, – сказал я, передавая шип Аргуру. – Легко не заметить. Чаще всего ищи проблему прямо над копытом.

Я быстро встал, игнорируя его благодарности, и пошёл прочь из лагеря, пригибаясь и пропуская через пальцы цветы мака.

– Аслауг! – Солнце ещё не коснулось горизонта, но небо над холмами Геллета, поднимавшимися к западу, уже стало алым. – Аслауг! – Она была нужна мне здесь и сейчас. – Это крайняя необходимость.

Кара не просто так пошла прогуляться по лугу со своей постелью. Хакон не просто так прихорашивался на случай, если мы встретим геллетских пограничников. А датчане готовились так невыносимо медленно не из-за своей лени. Я не терплю безнравственное поведение только в одном случае – когда сам в нём не участвую.

Я глянул в сторону запада. Мучительный спуск солнца продолжался, оно уже висело над самыми холмами.

– Что? – Не слово, даже не шёпот, но слабый безошибочный звук вопроса, глубоко внутри моего уха.

– Нужно остановить Хакона… – Я помедлил, не желая произносить вслух. Всегда полагал, что дьявол должен и так знать мысли человека.

– Ложь. – Так тихо, что возможно, я это себе придумал.

– Да-да, ты дочь лжи… что насчёт них?

– Ложь. – Голос Аслауг звучал на самой границе слышимости, и вокруг меня сгущались тени. Я задумался, отчего же она оказалась такой далёкой и приглушённой… дело точно не в том, что она сердилась – что-то её ко мне не пускало… "Ложь". В Тронде была поговорка: "ложь умна, как ночь темна" – предполагалось, что в такую ложь поверят скорее всего.

– Но какую ложь мне…

– Смотри. – Казалось, слово забрало все её силы, в конце совсем стихнув. На миг показалось, будто тени потекли, двинулись в одном направлении. В направлении одинокой чахлой ивы, растущей возле ручья в паре сотен ярдов от той стороны, куда направлялась Кара. Хотя я её нигде не видел – девчонка скрылась из вида.

– Но там же только тролли спят. – Хакон не был дураком, да и не хватило бы одной дурости, чтобы сунуться к троллю.

Ответа уже не было, но я припомнил, как давным-давно Аслауг сказала, пригнувшись ко мне, поднеся губы к моему уху, пока солнце корчилось в агонии:

– Ты удивишься, узнав, что я могу соткать из тени. – Я подумал, не собирается ли она и сегодня что-нибудь выткать. Может, какой-нибудь обман? Холста лучше чёрной шкуры тролля, ей не сыскать… Меня охватило чувство нетерпения. Похоже, хулиганская затея пришлась Аслауг по душе.

Я выпрямился. Хакон уже проходил мимо последних своих людей, помедлив, чтобы перекинуться шуткой. Моё сердце быстро стучало, и я поспешил ему наперерез, изо всех сил стараясь не показывать, что я спешу. Это было довольно сложно. Вряд ли мне удалось. Я нагнал его прямо за лагерем.

– Да? – Хакон отстранённо посмотрел на меня. По поводу инцидента в "Трёх Топорах" он ни разу не упрекал меня в злом умысле, и даже не показывал, что тот вообще имел место, но я не сомневался: он что-то подозревал. Даже сейчас, когда Кара ждала его, Хакон не расслабился настолько, чтобы позлорадствовать, а пристально смотрел на меня с подозрением – видимо, пуганая ворона куста боится.

– Просто пришёл вас поздравить. Побеждает сильнейший, и всё такое, трофеи победителю. Она ждёт вас вон там. – Я махнул рукой в сторону ивы. Произнося эти слова, я чувствовал, как Аслауг их повторяет, оборачивая каждый слог тёмной роскошью своего голоса. Казалось, будто она стоит к нему ближе, чем я, и последнее слово она словно прошептала прямо ему на ухо.

Ни миг Хакон нахмурился.

– У вас, принц, очень странные понятия о том, что игра, а что нет. И ни одного человека нельзя считать трофеем. – На миг я подумал, что он собирается меня ударить, но он просто пошёл в сторону ивы, больше на меня не взглянув.


***

– Отличный вечерок для прогулки! – Снорри поднял свою сумку. Датчане купили нам одежду, снаряжение и провизию в последнем городе, который мы проезжали. На мои деньги, разумеется. – Пересечём Геллет и окажемся в Роне, оглянуться не успеешь. Ял обожает Рону, Тутт, просто обожает.

Хеннан весело посмотрел со своей постели.

– Там хорошо?

– Если какую страну и надо захватить, так это Рону. – Я сплюнул мошку, а то и двух, решивших покончить жизнь самоубийством у меня во рту – наступал вечер, и поднималась мошкара. Снорри выглядел необъяснимо весёлым. По крайней мере, Туттугу взглянул на меня с некоторым сочувствием.

– Не беспокоишься о безопасности нашей вёльвы? Она там совсем одна, да и ночь наступает? – Уколол я Снорри, чтобы он разделил со мной моё несчастье.

Снорри стрельнул в меня взглядом исподлобья.

– Вряд ли она одна, Ял. И это твари в темноте должны бояться вёльвы, а не наоборот.

Юный Хеннан смотрел на нас из-под своего одеяла, так и не потрудившись подняться. Он переводил взгляд, словно оценивал нас и решал, чей путь выбрать.

Где-то в сгущающемся мраке вечернюю тишину пронзил вопль.

– Я умываю руки, – сказал я, разводя руками. Снорри уже пробежал мимо меня с топором в руке, и Туттугу за ним следом. Я, со своей стороны, туда не рвался. В ночи полно всяких ужасов. И к тому же звук доносился со стороны ивы. Хеннан хотел было отправиться за ними, но я выставил ногу на его пути:

– Лучше не надо.

С трудом представляю себе ту сцену, но могу заключить лишь, что Аслауг хорошо соткала тени. Действительно отлично, если уж ей удалось заставить лежащую троллиху выглядеть как манящий силуэт Кары. Так и не стало до конца ясным, как именно лорд Хакон оскорбил троллиху, но, похоже, его заигрывания оказались довольно грубыми, поскольку из-за них та воткнула внушительную ивовую ветку в одно из его отверстий. Опять же, деталей нам так и не раскрыли, но достаточно сказать, что эскорт покинул нас на этом лугу, и Хакон не ехал, а очень осторожно шёл.

В поднявшейся сразу за инцидентом суматохе я улучил возможность предложить Горготу повести свой народ на запад, а не ждать, пока гнев датчан достигнет точки кипения. Горгот совет принял, и я отправился с ними, не услышав, таким образом, всех тех слов, которыми Хакон мог меня назвать, и, разумеется, мне не пришлось сдерживать при этом усмешку.


СЕМНАДЦАТЬ


Снорри и остальные догнали нас на каком-то заброшенном геллетском холме, заросшем кустарником и залитом лунным светом. Не знаю, как именно им удалось отследить наш путь в темноте – я-то ожидал, что они нагонят нас днём. Старые узы, которые раньше связывали нас с северянином, по-прежнему вызывали чувство дискомфорта и давали общее представление о направлении, когда мы оказывались в паре миль друг от друга, но вряд ли этого было достаточно, чтобы найти путь ночью по пересечённой местности.

– Это ты сделал! – Первое, что сказал мне Снорри.

– Да, я действительно увёл Горгота и его интересных друзей от потенциально жестокого столкновения. – Снорри снова открыл рот, на этот раз так широко, что явно собирался заорать. Но я остановил его поднятой рукой. – Не надо меня благодарить. Красная Королева приучает принцев своей семьи сохранять хладнокровие во время кризиса.

– Я только хочу узнать, как ты это сделал! – Туттугу протолкнулся мимо Снорри. В его густой бороде мелькнула ухмылка. – Судя по виду, бедный Хакон ещё не скоро сможет сидеть в седле.

От вида лица Кары в свете орихалка смех застрял в моём горле. Она явно не замечала забавную сторону этого дела, и, судя по её убийственным взглядам, мне будет безопаснее спать с троллями.

Горгот во главе колонны отдал какую-то тихую команду, и его подданные снова отправились в путь. Порадовавшись этому предлогу, я повернулся спиной к Каре, поправил сумку и пошёл. Я уже обращался к Горготу с просьбой выделить тролля, чтобы нести мои вещи, но он отделался на этот счёт каким-то странным замечанием, словно считал, что таскать багаж принца Красной Марки ниже достоинства тролля. Думаю, подобное безумие случается, если проводишь жизнь в тёмной пещере. Как бы то ни было, в итоге он оправдал их тем, что они сожрали бы мои припасы, а потом и сумку, и мой запасной плащ.

Я пожаловался на это Снорри, но тот лишь рассмеялся.

– Ял, человеку полезно носить по миру свои пожитки. Это и тебя немного закалит.

Я покачал головой.

– Похоже, концепция аристократии заканчивается к северу от Анкрата. Вон тот, – я кивнул в сторону головы колонны, – наверное, не преклонил бы колена, даже если бы выбрали нового императора, и тот нанёс бы ему визит. Это напоминает мне одного нищего в Вермильоне. Его звали Нервный Джек, или по крайней мере так звал его Баррас Йон… Как бы то ни было, он обитал на Шёлковой улице, за оперой. Сидел там с оловянной кружкой, демонстрируя обрубки своих ног и требуя денег у честного народа, проходившего мимо. Я и сам ему пару монет бросил. Наверное. Баррас сказал мне, что видел, как этот человек высыпа́л содержимое кружки на тряпку, аккуратно стараясь не прикоснуться ни к одной монетке, и тщательно протирал каждую. Баррас сказал, что бросил ему как-то раз серебряную крону, просто чтобы посмотреть, как тот её поймает. Старина Нервный Джек дал монете упасть, поднял своей тряпкой и дочиста вытер. Серебро сына вьенского посла было для него недостаточно хорошо.

Снорри пожал плечами.

– Говорят, все деньги грязные, так или иначе. Похоже, этот Джек всё верно понимал. Мы направляемся во Флоренцию, так что довольно скоро и сами это узнаем.

– Хм… – Неопределённым звуком я решил скрыть тот факт, что собираюсь идти не дальше Вермильона.

– Все деньги империи текут во Флоренцию, немного задерживаются в хранилищах каких-нибудь флорентийских банкиров, и снова утекают. Не знаю почему, но если деньги действительно грязные, тогда Флоренция, наверное, самый грязный уголок во всей Разрушенной Империи.

Я хотел было обучить Снорри тонкостям банковского дела, а потом понял, что понятия не имею, в чём они заключаются, хоть и провёл отчаянно жуткий год в Матеме в Хамаде – это ещё одна му́ка, которую взваливает на принцев Красной Марки безжалостная старая ведьма, утверждающая, что она наша бабушка.

И так мы брели дальше. Тролли, видимо, не скучали по датчанам и по их факелам – по датчанам я и сам не скучал, но мне больше нравилось видеть, куда мы идём. Кара отдала орихалк Снорри, так что лодыжки мы бы себе не переломали, но даже в его руках свет производил на темноту и на пустоту вокруг нас не сильное впечатление.


***

Спустя много миль по лесистым возвышенностям, вокруг деревень с лающими собаками и изгородями, по замысловатым долинам – мы в предрассветный час остановились в уединённой лощине.

Я подошёл к Каре сказать какую-нибудь любезность, но – поразительно! – она, похоже, до сих пор таила на меня обиду, и повернулась ко мне так резко, что я отпрянул.

– И что именно ты сделал Хакону? – потребовала она объяснений. Вот так просто, не кружа вокруг да около, никаких намёков. Крайне тревожно.

– Я? – Попробовал я изобразить оскорблённую невинность.

– Ты! Он сказал, что это ты сообщил ему, где я.

– А ты не хотела, чтобы он узнал? – Должно быть, в эту фразу просочилось немного горечи.

Надо было мне отойти на пару шагов. От ответа её руки, попавшей мне по щеке, дюжина троллей зашипела, вскинув когтистые лапы для удара.

– Ай. – Я прикоснулся пальцами к ноющему лицу и почувствовал кровь.

Проницательность – это добрая половина… чего-то. Как бы то ни было, я отошёл подальше и расстелил постель на дальней стороне лагеря, бормоча что-то про анти-ведьмовские законы, которые приму, когда стану королём. Улёгся и сердито уставился в небо, даже не порадовавшись тому, что не идёт дождь. Я лежал с медным привкусом во рту и думал, что долго не засну. Я ошибался. Сон окутал меня мгновенно.


***

Сон тянул меня вниз, и я продолжал падать, в сновидение без дна. Я падал через ткань воображения в пустое пространство, которое есть внутри всех нас. На самом краю какой-то более крупной пустоты я умудрился ухватиться за что-то – за мысль о том, какая жуткая вещь ждёт меня внизу этого бесконечного обрыва, и что я ещё могу его избежать. Я вцепился в эту мысль, качался на ней, держась одной рукой. А потом я вспомнил иголку, которую Кара воткнула мне в ладонь, и кровь, блестевшую на ней. Я вспомнил вкус крови на иголке, прижатой к моему языку, вспомнил окутавшее меня заклинание вёльвы, и тот вкус снова заполнил мой рот. Боль в старой ране снова пронзила мою ладонь, и была свежей, как в миг, когда пришла впервые. С отчаянным воплем я разжал руку и снова упал в воспоминания – и на этот раз они были моими собственными.


***

– Попросим Фуэллу нанести мазь на этот порез. – Женский голос, голос моей матери.

Я чувствую кровь. Мою кровь. Рот всё ещё болит в том месте, куда попал лоб Мартуса. В наших шутливых поединках Мартус не делает скидок на мой возраст. В свои одиннадцать он с радостью собьёт с ног меня или любого другого семилетку, и объявит это великой победой. Моему среднему брату Дарину всего девять, но он куда любезнее, не многим сильнее, чем я, и использует меня в качестве отвлекающего маневра, когда подкрадывается к нашему старшему брату.

– Ялли, я же говорила тебе не ввязываться в их драки, они слишком грубые. – Моя рука в её руке, и она ведёт меня по Длинной галерее – по хребту Римского Зала.

– Ох, – говорит она и, меняя направление, утаскивает меня назад по галерее.

Я стараюсь освободиться от забот мальчика – от боли в его распухшей губе; от ярости на Мартуса за то, что тот снова победил; от жаркой уверенности, что в следующей битве он одержит верх.


***

Приходиться постараться, чтобы отделить мои мысли от мыслей мальчика, но это приносит мне значительное облегчение. На миг я даже подумал, что попал в сознание какого-то другого ребёнка, поскольку в нём не было ничего знакомого или удобного: этот парень не чувствовал ни осторожности, ни страха, ни лжи. Только воспалённое чувство несправедливости и яростная жажда броситься в драку. Это совсем не я. Этот парень мог бы вырасти в Снорри!

Мать уходит из галереи и ведёт меня по западному коридору. Римский Зал, наш дом в здании Алого Дворца – кажется годы, которые изменили меня до самого основания, его совсем не тронули.

Я вытираю рот, точнее мальчик вытирает, и на его руке остаётся кровь. Это не моё действие – я делю с ним его зрение и его боль, но понятия не имею, что он сделает. Это кажется разумным, если не честным, поскольку эти события происходили пятнадцать лет назад, и технически я уже свою волю в этом вопросе применил.

На самом деле по мере того, как события разворачиваются передо мной, я их вспоминаю. Впервые за долгое время я по-настоящему вспоминаю длинные тёмные волосы матери, ощущение своей ладони в её руке, и что именно означало для меня то чувство в семь лет… какая это была неразрывная связь доверия – моя маленькая ладонь в её большой ладони, якорь в море неразберихи и неожиданностей.

Нам кажется, что мы не растём. Но это потому, что рост происходит так медленно, что он для нас незаметен. Я знал стариков, которые говорили, будто бы внутри чувствуют себя двадцатилетними, или что тот мальчишка, который когда-то с безрассудством юности носился сломя голову, до сих пор живёт в них, связанный лишь старыми костями да ожиданиями. Но когда оказываешься в голове самого себя в детском возрасте, понимаешь, что всё это сказки, самообман. Ребёнок в Вермильонском дворце, который носит моё имя, видит мир теми же глазами, что и я, но отмечает другие вещи, выбирает другие возможности и приходит к другим выводам. У нас мало общего, у этого Ялана Кендета со мной. Мы разделены целым морем лет. Он живёт более полно, его не гнетёт опыт, его не изуродовал цинизм. Его мир больше, чем мой, хотя он почти не покидал стен дворца, а я уже добирался до краёв земли.

Мы поворачиваем из западного коридора, проходим мимо комплекта доспехов, который напоминает мне о битве за Цитадель Амерот, а Ялли он напоминает жука-оленя, которого он нашёл два дня назад за конюшнями посыльных.

– Куда мы идём? – Разум мальчика так сильно занят дракой, в которой лоб Мартуса ударил Ялли по лицу… мне по лицу… что он до сих пор не заметил, что мы направляемся не в детскую комнату, вовсе не к Фуэлле с её мазями.

– Во дворец, Ялли. Здорово, правда? – В её голосе слышны хрупкие нотки, весёлость пробилась через что-то настолько неловко, что даже ребёнку сложно это не заметить.

– Зачем?

– Твоя бабушка просила нас зайти.

– И меня тоже? – От этих слов его пронзает беспокойство, словно страх проводит холодным пальцем по спине.

– Да.

Я никогда не слышал, чтобы моя бабушка просила. Мальчик, чьи мысли я ощущаю как поток детского шёпота, журчащий позади моего, думает, что возможно у взрослых слух лучше, чем у детей, и когда он вырастет, то сможет тоже расслышать призыв бабушки через многие акры дворцовых строений, через десятки дверей и множество высоких стен. Мои же мысли возвращаются к первым мгновениям этого сна, к тому "ох", к рывку материнской руки, к внезапной смене направления. Неужели в тот миг она неожиданно вспомнила, что королева Красной Марки желает её видеть? Такое просто так не забудешь. А может, думаю я, она услышала тихий призыв из тех, какие взрослые обычно не замечают? Я знаю, что у моей бабушки есть сестра, которая, пожалуй, может осуществить такой призыв, но всё равно, наверное, только определённый человек способен его услышать.

Привратники Рапло и Альфонс выпускают нас в парадный вход Римского Зала. Рапло подмигивает мне. Сейчас я кристально ясно помню, как его кожа морщится вокруг зелёного глаза. Пять лет спустя он умер – говорят, подавился косточкой куропатки. Для пожилого человека глупый способ окончить долгую жизнь.

Во дворе слепит солнце, отражающееся от бледных плит мостовой, жара обволакивает – лето в Красной Марке золотое и бесконечное. Я прислушиваюсь к шуму мыслей мальчика, удивляясь, как сильно его желания на это время года отличаются от моих. Он видит исследования, драки, открытия и проказы. С моей точки зрения это время праздности, дремоты под оливковыми деревьями, разбавленное вино и ожидание ночи. Ожидание того, как я буду разбрасываться серебром на жарких тёмных улицах Вермильона, перемещаясь из одной заводи света и декаданса к другой. Бойцовские ямы, бордели, заведения для игры в карты и любые организации, готовые меня принять, как и толпы других людей достаточно высокого ранга, и благородных дамочек широких взглядов.

Мы идём по площади под бдительными взглядами часовых Марсельской башни. Стражники также смотрят и с башенок Миланского дома – каменного флигеля, в роскоши которого обитает наследник, ожидая смерти бабушки. Дядя Гертет редко покидает Миланский дом, а когда такое случается, в свете солнца он кажется таким же старым, как Красная Королева, только не таким здоровым.

Жара охватывает мальчика, а я в ней купаюсь, вспоминая, каково это, быть по-настоящему согретым. Моя рука в ладони матери потеет, но ни я, ни мальчик не желаем её выпускать. Я узнаю́ её заново, свою потерянную мать с кожей цвета чая и с талантом слышать тихие голоса. Сейчас я, возможно, старше, и годы сильно изменили мальчика, который идёт за ней, но я не собираюсь её отпускать.

Ялли думает о слепой на один глаз женщине, и о её прикосновении, от которого он лишился чувств и надолго остался в темноте. Страх, который она в него вселяет, похож на грязь чистой весной. Это неправильно и злит меня. Такую ярость я не чувствовал уже давно – возможно, с тех пор, как мог взяться за руку матери. На нас падает тень Внутреннего дворца, и я понимаю, что совершенно забыл этот визит, который сейчас разворачивается передо мной. В истории, которую я сам так часто рассказывал, после представления Красной Королеве в возрасте пяти лет, я её не видел до тринадцати, когда снова предстал перед ней. Это было официальное представление на праздник сатурналий. Мои братья и кузены шептались по краям огромного зала, а Мартус искал с кем поспорить о том, что я снова вырублюсь.

Мы прошли мимо фасада Внутреннего Дворца и идём дальше.

– Бабушка живёт там… – Ялли указывает назад, на золотые ворота дворца Красной Королевы.

– Мы встретимся с ней в Юлианском дворце.

Это здание возвышается перед нами на широкой площади, посвящённой многочисленным победам нашего народа. Все называют его Бедным дворцом. Безумное число лет назад там жили короли, а потом кто-то, чьё имя я забыл, решил, что дворец для него недостаточно хорош, и построил над своим троном крышу получше. Так что теперь там ютятся обнищавшие аристократы, которые отдали себя на милость Красной Марки. Лорды, узнавшие, почём фунт лиха, и слишком старые, чтобы восстановить своё богатство; генералы, которые одряхлели, отправляя в землю молодых; и даже герцог, погрязший в игорных долгах – вот уж точно поучительная история.

Мы поднимаемся по лестнице к огромным дверям. Мать терпеливо ждёт, пока Ялли с трудом взбирается по ступенькам, поскольку его ноги – мои ноги – немного короче, чем нужно для таких лестниц, хотя по большей части задерживает его неохота. Сами двери поднимаются в тёмную высь под портиком – это громадные палисандровые плиты, инкрустированные медным узором, изображающим долгий марш наших людей с востока, чтобы заявить свои права на обетованные земли после того, как отступили тени тысячи солнц. Красный марш[11], давший название нашему королевству.

Два стражника в блестящих доспехах, с замысловатыми алебардами, лезвия которых направлены ввысь, делают вид, что не замечают нас, хотя мать замужем за сыном королевы. Это личная стража бабушки, которая не склонна оказывать знаки почтения кому-либо, кроме неё. А ещё это знак, что бабушка, наверное, действительно ожидает нас в Бедном Дворце.

При нашем приближении левая створка бесшумно открывается, ровно настолько, чтобы мы проскользнули внутрь – словно недовольно признавая наше право войти. Внутри мы останавливаемся, ослеплённые после яркого дневного солнца сравнительным мраком приёмного зала. Когда моё зрение проясняется, я вижу старика в дальнем конце фойе – согбенного, но очень высокого. Он шаркает в нашу сторону от ряда церковных свечей у противоположной стены. Его китель расстёгнут и посерел от множества стирок, а щетина бороды белеет на тёмно-красной коже. Он выглядит неуверенно.

– Уходи, Улламер. – Юная женщина, возможно сиделка, выходит из дальней двери и уводит старика с глаз долой. Он поворачивается, и становится виден бледный шрам от переносицы до уголка рта, настолько широкий, что я могу разглядеть его даже с такого расстояния.

Мать поворачивает от прохода мраморных колонн, от блеска мозаичного пола и выбирает маленькую неохраняемую арку, ведущую на узкую спиральную лестницу. От подъёма по ступеням моя голова начинает кружиться. Ялли считает их, чтобы справляться со страхом, но среди чисел всплывает бесцветное лицо Молчаливой Сестры. Из-за него я ненавижу её с такой силой, какой никогда не испытывал из-за себя.

– Сто семь! – И мы на месте: маленькая площадка, тяжёлая дубовая дверь, узкое окно, в которое видно только небо. Я знаю, что это комната в башне западного шпиля – одного из двух, что высятся, словно копья, над входом в Бедный Дворец. Это скорее умозаключение, чем опыт, поскольку по этим ступеням я ни разу не поднимался – или по крайней мере думал, что не поднимался, до этого воспоминания.

– Ялан, подожди здесь. – Мама указывает мне на один из двух стульев возле входа. Я слишком нервничаю, чтобы возражать, взбираюсь на сидение, и дверь открывается. Как и большие ворота, эта дверь лишь немного приоткрывается – похоже, в королевских кругах мало какие двери распахиваются широко – а за этой видны угловатые черты Нанны Уиллоу. Мама проскальзывает внутрь, и старуха закрывает за ней дверь, бросив на меня суровый взгляд в уменьшающуюся щель. Щёлк, и я один на площадке.

Я говорил, что у нас с мальчиком ничего общего, кроме имени… но он довольно скоро слезает со стула и прижимается ухом к двери. Я сейчас, наверное, действовал бы медленнее, больше боялся, что меня застукают, но всё равно, тоже бы послушал!

– … зачем заставлять меня приводить Ялана? Вы же знаете, как плохо он отреагировал, когда…

– Это было… неудачно. Но его надо снова проверить. – Старый голос, глубже и суровей, чем у Нанны Уиллоу, но всё равно женский. Значит, моей бабушки.

– Зачем? – Спрашивает мать. Пауза: должно быть, она опомнилась. – Ваше высочество, зачем его проверять?

– Ниа, я тащила тебя из Индуса не для того, чтобы ты меня допрашивала. Я торговалась с твоим вздорным раджой, чтобы составить партию моему дурачку-сыну в надежде, что если скрестить волчицу с ослом из Красной Марки, признаки моего рода снова проявятся в третьем поколении.

– Но ваше высочество, вы же его проверяли. В нём нет того, на что вы надеялись. Он чувствительный мальчик, и ему потребовалось так много времени на восстановление… Неужели и правда необходимо…

– Синяя Госпожа считает его достаточно важным, чтобы отправить ассасинов. Возможно, она видела в своих кристаллах и зеркалах то, что моя сестра упустила в своих изысканиях.

– Ассасинов?

– Пока троих, двоих в этом месяце. Моя сестра видела их приближение, и их остановили. Хотя цена была немалой. На Синюю Госпожу работают опасные люди.

– Но…

– Это долгая игра, Ниа. Будущее горит, и те, кто могут нас спасти – дети, или ещё не родились. Во многих вариантах будущего ключ – Анкраты. Либо император появляется в их роду, либо получает трон из-за деяний этого дома. Анкраты несут с собой перемены, и перемены нужны. Присягнувшие будущему согласны, что нужны два Анкрата, работающие вместе. Остальное сложнее разглядеть.

– Я ничего не знаю об Анкрате. И мой сын – не какая-то пешка на вашей игральной доске! – Проявляется гнев матери. Если Красная Королева и пугает её, она этого не показывает. Она дочь короля. По ночам она поёт мне песни своей родины, о мраморных дворцах, украшенных драгоценными камнями, где расхаживают павлины, а перед воротами лежат тигры, и стоит аромат пряностей. – Ялан вам не игрушка, а я не племенная кобыла, которую вы купили на рынке. Мой отец…

– Ты именно племенная кобыла, моя дорогая. Твой монарший отец продал тебя на запад. Раджа Варма взял мои рубины и серебро, а не заплатил приданое золотом по твоему весу какому-нибудь местному сатрапу, как поступил бы, не заметив в тебе то, что так ценно для меня. И я заплатила эту цену, поскольку во многих вариантах будущего твой ребёнок стоит по правую руку императора, разоряя его врагов и восстанавливая его на троне.

– Вы… – Я убираю ухо от толстой двери, и от остальной части фразы могу разобрать лишь сердитый, но смутный отказ. Какой-то холодный ужас заставил меня прекратить подслушивать. А теперь этот ужас разворачивает меня в сторону арки и лестницы за ней – словно мне на шею легла рука с ледяными пальцами.

Она стоит на верхней ступени: тощая как кость, бледная как кость, мертвенная кожа вокруг рта сморщилась в некое подобие жуткой улыбки. Сложно сказать, какого цвета у неё глаза, только один из них слепой, а второй – словно омут. Брызги солнца играют на полу, на стене, на стульях, но арка, где она стоит, так глубоко в тени, что почти кажется игрой света.

Я бегу. В этом мы с мальчиком единодушны. Один быстрый удар, и стул скользит по плитам пола. Я мчусь за ним, а когда стул останавливается, я уже поднимаюсь на него и взбираюсь. Страх меня подгоняет, шаг – и я на сидении, другой – и я на спинке, а когда стул падает, я бросаюсь в сторону окна. В западном шпиле я раньше не бывал, зато бывал в восточном. Юный Ялан решает, что они одинаковые. Я молюсь об этом.

Пока рос, я научился многого бояться. Почти всего, наверное. Но высота до сих пор вызывает во мне трепет. Пролетев в окно, я цепляюсь за камни, ноги ищут карниз, который должен быть внизу чуть левее. Мальчик, не глядя, съезжает ниже, и край окна проскальзывает под его ладонями. Мы стоим, прижавшись к внешней стене, подоконник над нашей головой, руки широко раскинуты и прижаты к камням, нас держит лишь трёхдюймовый карниз.

Мало-помалу я заворачиваю за горгулью – близнеца уродливого демона, наблюдающего за королевством с восточного шпиля, прямо под самым верхним окном. На обоих шпилях по нисходящей спирали установлено несколько таких демонов, все одинаковой формы, но разные, как люди, и у каждого есть двойник в соответствующей точке на другом шпиле. Их лица я знаю лучше, чем лица своих немногочисленных кузенов. Мои пальцы дрожат, но это дрожь от страха перед слепой на один глаз женщиной, а не перед обрывом подо мной.

С карниза я падаю на горгулью, соскальзываю мимо рогов и шипов, дотягиваюсь до карниза, по кругу добираюсь до следующей скульптуры, и снова падаю. Так я и обнаружил старика в башне – только тогда я карабкался вверх, и был почти на год моложе. Просто чудо, что я не умер.

Двоюродный дедушка Гариус живёт (или его держат) в восточном шпиле. Когда я впервые туда взобрался, я был ещё слишком мал, чтобы осознавать опасность. И к тому же шпили были просто созданы для того, чтобы по ним взбираться. Мало в империи найдётся башен с таким количеством опор для рук и ног, с таким множеством украшений, размещённых на удобных интервалах. Выглядело как приглашение. И даже в самые ранние годы я был одержим побегом. Стоило только охранникам и нянькам Римского Зала отвернуться от меня больше чем на секунду, как я сбегал, прятался, карабкался, изучая все входы и выходы. Любое окно на высоте меня привлекало. Кроме одного на западном шпиле – то всегда выглядело как распахнутая пасть, только и ждущая, когда я в неё залезу.

Я добираюсь до крыши дворца и мчусь вверх по черепичному уклону, через насечку на гребне, и вниз, к восточному шпилю. Тёмные плитки обжигающе горячие и жгут ладони. Я пытаюсь не прикасаться к ним руками и ногами и съезжаю на заднице, чувствуя жар даже сквозь штаны. Потные ладони не могут удержаться за плитки. Я скольжу быстрее, ударяясь по ним спиной, схватиться не за что. Неверно рассчитанное усилие вместо того, чтобы замедлить, поворачивает меня вбок, и спустя миг я уже кувыркаюсь, качусь по крыше в сторону обрыва. Руки молотят, мир расплывается, я кричу.


***

Бум. Что-то жёсткое остановило моё падение, одним болезненным ударом забрав всю инерцию, приданную мне склоном. Удар обернул меня вокруг неподвижного предмета, остановившего падение, и теперь я лежал и стонал. Почему-то я запутался в старом одеяле – в мокром старом одеяле – и, похоже, шёл дождь.

– Ял! – Крик мужчины.

– Ял! – Другой мужчина, ближе.

Я застонал чуть громче, хоть и не намного. Мои лёгкие ещё не наполнились после того, как из них столь грубо выбило воздух. Спустя несколько секунд меня нашли руки, стащив одеяло с моего лица. Оказалось, что я смотрю на лицо Снорри, обрамлённое мокрыми чёрными волосами. Со всех сторон стояли деревья – пугающе высокие и отчётливые на фоне серого неба, которое казалось слишком ярким.

– Чт.., – выговорил я. Этого кажется достаточно, чтобы выразить мои чувства.

– Тролли тебя уронили. – В поле зрения появилась голова Туттугу, закрывая небо. Мокрые рыжие волосы свисали вокруг озабоченного лица. – Повезло, что ты попал в дерево.

Меня озадачило это новое определение слова "повезло".

– Я упал с крыши? – На самом деле я всё ещё слабо понимал, о чём идёт речь. Туттугу выглядел сбитым с толку. – Ты сбросил вес, – сказал я ему. Может, к делу это и не относилось, но уж точно было правдой – дорожные трудности помогли ему сбросить несколько фунтов.

Викинги переглянулись.

– Поднимаем его, – сказал Снорри.

С явным недостатком нежности они оттащили меня от дерева. Это было высокое хвойное дерево с редкими ветвями – другие такие же усеивали склон. Снорри поднял меня на ноги, и охнул, выпрямившись, словно это причинило ему боль. Он положил мою руку себе на плечи и помог мне подниматься на гребень футах в пятидесяти над нами. Там стояла колонна чёрных троллей, с Горготом впереди. Кара стояла в конце, куда Снорри меня и направил. Похоже, был уже поздний вечер, и тени сгущались к ночи. Когда мы подошли ближе, из-за спины тролля выглянул Хеннан. Похоже, твари неплохо с ним поладили. Раньше я и не обращал внимания, что, хотя в нашей весёленькой компании были и тролли и троллихи, детей я среди них не видел.

Начавшийся холодный дождь прочистил мне голову, и я вспомнил пощёчину, которую отвесила мне Кара. К тому времени, как мы до неё добрались, я чувствовал себя совершенно истощённым.

– Что случилось? – Спросил я, адресуя вопрос любому, кто слушал.

– Попал на кочку и вывалился. – Туттугу указал на нечто, похожее на грубо сделанную волокушу, лежавшую на тропе.

– Что-то не вижу никаких кочек, – сказал Снорри. – Тролли тащили тебя четыре дня. Возможно подумали, что если выбросят тебя, никто и не заметит.

Кара подошла ко мне и принялась через рубашку сжимать части моего тела. Все они болели.

– Ты в порядке, – сказала она и протерла тряпкой, пахнущей лимонами, ссадину на моей щеке. Вид у неё при этом был слегка извиняющийся.

– Ааай! – Я попытался оттолкнуть её руку, но она оказалась настойчивой. – Мне снова снился сон. Чёрт, вёльва, что за заклинание ты на меня наложила?

Кара нахмурилась и убрала свою тряпку, спрятав её в маленький кожаный мешочек.

– Это довольно простое заклятье. Никогда не видела, чтобы оно оказывало на кого-либо такой эффект. Я… я не знаю. – Она нахмурилась сильнее и тряхнула головой. – Думаю, Молчаливая Сестра не просто так выбрала тебя в напарники Снорри для своей магии. Наверное, в тебе есть родство к ней, или восприимчивость. Могу ночью проверить…

– Можешь держать свой орихалк от меня подальше, вот что ты можешь. – Я плюхнулся на кучу папоротника, прикрывавшего плетёнку из полос коры, которые соединяли шесты волокуши. – Ведьмы у меня уже в печёнках. Северные, южные, молодые, старые, мне плевать. С меня хватит. – Я откинул голову назад, сплюнув дождь. – Поехали!

Я увидел крошечную невольную улыбку на губах Кары, а тролли, к моему удивлению, взялись за шесты и потащили меня, когда вся колонна тронулась в путь.

Несколько минут я лежал, закрыв глаза, стараясь снова вернуться в тот сон. В воздухе витало слово "ассасин" – возможно, ключ взял у меня это воспоминание и отпер что-что несбывшееся, а может соболезнования Тэпрута по поводу моей матери основывались на слухах о трёх убийцах, которых остановила Красная Королева. Но сны, как и сонное состояние, ускользают, когда за ними гоняешься, и подкрадываются, когда их не ждёшь. Некоторое время спустя капавший мне на лицо дождь стал раздражать, и я сел, стерев капли рукавом.

– Четыре дня? – Я перевёл взгляд со Снорри на Туттугу, топавших среди троллей. – Как же я не обгадил сво… – Глянув вниз, я обнаружил, что на мне нет моих старых брюк, а вместо них что-то вроде грубого килта. – А-а.

– Есть хочешь? – Снорри вытащил полоски сушёного мяса и протянул их мне.

Я потёр живот.

– Не это. – Но всё равно взял их и начал жевать, тут же обнаружив, что слова "хочу есть" не в силах описать мой голод. Чтобы прожевать сушёное мясо, жевать пришлось долго, так что на некоторое время я был занят. Я называю его мясом, а не говядиной, свининой или олениной, потому что по мясу, напичканному специями от порчи, уже совершенно невозможно определить, какое животное погибло, чтобы его полоска попала тебе в руку. Возможно, осёл. На вкус похоже на кожу, которую несколько жарких недель носили на ногах в качестве обуви. И по структуре тоже. – Ещё есть?


***

– Так где мы?

Всю ночь я притворялся слабым и планировал притворяться, пока тролли будут меня тащить. Волокушу не назовёшь королевским экипажем, но это лучше, чем идти пешком. Но сейчас, с рассветом, когда тролли разбрелись по лесу на охоту, а Снорри повесил на ветках непромокаемую ткань, которая частично спасала от непогоды, я начал больше интересоваться происходящим.

– Центральный Геллет. – Кара села на корточки рядом со мной. Поблизости на бревне сидел Туттугу и поддерживал небольшой костерок, над которым в котелке, висевшем на железном треножнике, кипела похлёбка. – Если верить Горготу, можно пройти из одного конца страны в другой, не выходя из лесов. И это неплохо. На этих землях сейчас беспорядки, повсюду мародёрствуют армейские отряды, дерутся рекруты, призванные десятками разных аристократов. У горы Хонас было какое-то бедствие – говорят, герцог умер, и вся его армия сгорела…

– Гора Хонас? – Никогда о такой не слышал. Но знал, что герцог мой родственник, хотя и дальний. – Сгорела, говоришь? Чертовски глупо с его стороны лезть в вулкан!

– Это не вулкан. На этой горе был построен его замок. Какое-то древнее оружие взорвало всю гору. Огромные площади леса к северу испепелены, и на многие мили от них умирают деревья. Пока ты спал, мы два дня шли среди мёртвых деревьев. Горгот сказал, это работа Йорга Анкрата.

– Боже. – Я вспомнил, как королева Сарет подговаривала меня вызвать мелкого ублюдка на дуэль. Только он был не таким уж мелким: шестифутовый убийца, холодный как камень, в свои четырнадцать выглядящий на сорок. – Сколько осталось до Роны?

– Меньше недели. Город Дидорф меньше чем в десяти милях. Мы отлично продвигаемся.

– Хмм. – На самом деле меня не сильно волновало, где мы. Больше всего меня заботило, насколько далеко мы от цивилизации. Все мокрые леса очень похожи друг на друга – будь то лес, в котором обитают охотящиеся на трюфели тертанские крестьяне, геллетские углежоги, ронские дровосеки или очаровательно неотёсанные лесники Красной Марки. На мой взгляд, все они могли убираться ко всем чертям. – Это заклятье, которое ты на меня наложила…

– Заклинание, которое ты умолял меня наложить, – прервала Кара. – Да. Так что с ним?

– Я был близко. Очень близко. Прямо перед тем, как эти тролли попытались меня убить… – Я понизил голос и заговорил серьёзно. – Мне снились вещи, которых я не помнил, но помню теперь. И я подобрался близко к тому дню, когда она умерла. Летом, когда мне исполнилось восемь. Возможно, мне снился тот самый день. – Я взял руку Кары, она вздрогнула, но руку не вырвала. – Как мне туда вернуться? Мне нужно это закончить. – Не могу отрицать, в голову мне приходила и мысль, что я могу проспать всю дорогу через Геллет. А ещё лучше, если б я мог проспать ещё две недели, пока Снорри и Туттугу тащили бы меня через Рону, и не просыпаться, пока норсийцы не доставят меня к воротам Вермильона. Если повезёт, то пропущу всю экскурсию, словно кошмар, и никогда о ней не вспомню. Но к чёрту эти надежды – меня подгоняло желание узнать правду о смерти моей матери, необходимость покончить с ложью, которой меня заразил ключ Локи. Эта штука наложила на меня проклятие, и я не буду знать покоя, пока этот зуд – словно в расчёсанном волдыре – не прекратится.

Кара прикусила губу, между её бровей появились вертикальные морщины. От этого она выглядела намного моложе.

– Кровь запустит процесс.

Я поднял руку, останавливая её.

– Не надо меня снова колоть!

– Прикуси язык.

– Что?

– Прикуси язык.

Попытался, но нелегко намеренно причинить себе боль.

– Не моху прокуфить до крофи, – сказал я, болезненно зажав зубами язык.

– Кусай! – Кара безнадежно покачала головой, а потом без предупреждения протянула руку и ударила меня по подбородку.

– Боже, как больно! – Я прижал руку ко рту, засунув пальцы внутрь, проверить, что язык всё ещё на месте. На пальцах осталась кровь, и мне ничего не оставалось, кроме как таращиться на них, пока алый цвет заливал мой разум.


***

Какое-то время я не понимаю, где я, и почему болит рот. Я врезался ногами в восточный шпиль, и всё посерело. Рот болит, и когда я убираю от него руку, с пальцев капает алое. Наверное, я прикусил язык от удара – жёсткая остановка, но эта встреча намного мягче, чем устроила бы мне земля, свались я с крыши.

Необходимость убраться подальше от слепой на один глаз женщины куда более насущна, чем желание поплакать и постонать, так что я вытираю руки и поднимаюсь на ноги. Вспотевший, уставший, перегревшийся, я начинаю карабкаться к окну Гариуса. В последующие годы я чаще предпочитаю лестницу, особенно в неприятную погоду. Но даже за несколько месяцев до того, как я покинул город вместе со Снорри, если находилось время между подъёмом в полдень и выходом в Вермильон с моей бандой распутников в поисках грехов, я время от времени взбирался на шпиль. От старых привычек трудно отказаться, и в любом случае мне нравится держать себя в форме. Когда дама приглашает тебя из окна своей спальни, хорошо уметь взбираться.

Руки дрожат от усталости, порванная рубашка промокла от пота – я подтягиваюсь к окну площадки Гариуса. Иногда здесь дежурит служитель, но сегодня тут пусто, дверь в его покои приоткрыта. Я неловко пролезаю через окно, и это не остаётся незамеченным. Слышу кашель Гариуса, а затем:

– Юный принц или неумелый ассасин? В любом случае, покажись. – Голос заплетающийся, поначалу сложно разбирать слова, но я уже наловчился.

Я шагаю в узкую щель, сморщив нос от лёгкой вони. Здесь всегда чувствуется запах подкладного судна, хоть сквозняк его и ослабляет. Спустя годы я понял, что этот запах честнее ароматов парфюма при дворе. Ложь пахнет сладко – правда часто воняет.

Гариус сидит в своей постели, освещённый светом, падающим через высокое окошко, перед ним на столе кувшин и кубок. Он поворачивает ко мне свою уродливую голову. Кажется, в неё набито слишком много мозгов – его череп похож на клубень, раздутый надо лбом, редкие волосы раскинулись на блестящих склонах.

– Надо же, принц Ялан! – Он изображает удивление. Гариус ни разу не возражал против того, что я взбираюсь в его башню, хотя для меня безопаснее было бы жонглировать скорпионами. Возможно, человек, который никогда не ходил, никогда не контролировал свои подъёмы и спуски, не понимает опасности падения всем своим нутром, как понимает любой, кто видит, как ребёнок висит на кончиках пальцев.

– Я убегаю, – провозглашает Ялли.

Гариус приподнимает бровь.

– Боюсь, мой принц, ты забежал в тупик.

– За мной гонится Красная Королева, – говорит Ялли, оглядываясь на дверь. Он почти ожидает увидеть мертвенно-бледное лицо слепой на один глаз женщины, смотрящей в щель.

– Хмм, – Гариус с трудом немного приподнимается на подушках – его руки слишком тонкие и скрюченные, потому дело это нелёгкое. – Подданный не должен убегать от своей королевы, Ялан. – Некоторое время он изучает меня своими широко раскрытыми водянистыми глазами с глубокими и успокаивающе карими зрачками. Проницательно смотрит на меня, словно видит сквозь ребёнка мужчину внутри. – И, может быть, ты слишком много убегал? А?

– Она заставила маму привести меня в другую башню. В ту, где живёт ведьма. Сказала, что позволит ей снова ко мне прикоснуться. – Ялли содрогается, и я вздрагиваю внутри него – мы оба вспоминаем, как рука Сестры ложится на нашу ладонь. Бумага и кости.

Обезображенный лоб Гариуса быстро хмурится, но тут же разглаживается. Улыбка возвращается на его губы.

– Это честь для меня, что ты ищешь убежища у меня, мой принц, но я всего лишь старик, прикованный к постели в Бедном Дворце. У меня нет права голоса в делах королевы или ведьм в башнях.

Ялли открывает рот, но не находит подходящих слов. Каким-то образом глубоко внутри его собственное мнение и ожидания от старика совершенно расходятся с фактами, которые прямо перед глазами. В последующие годы, хоть я и наносил Гариусу визиты почти каждый месяц, та вера в него сменилась жалостью. И наконец к двадцати годам я стал считать свои посещения добротой, некой тайной обязанностью, к которой меня принуждали последние остатки приличия. В конце я ходил потому, что от этих визитов начинал относиться к себе лучше. В начале дело было в самом Гариусе. Где-то посередине этого пути я перестал слушать то, что он говорил, и начал слушать свою гордость. Но всё равно, только в его присутствии, как сейчас, я чувствовал, что не занимаюсь самообманом. Когда я вырос, этот эффект стал проходить быстрее, так что в конце любые прозрения сменялись смутным дискомфортом прежде, чем я доходил по площади до Римского Зала. Но всё равно, наверное, именно эти мгновения ясности более всего прочего тянули меня сюда.

– Тебе следует вернуться, принц Ялан. Быть может, королева страшная пожилая леди, но она не позволит причинить вред своему внуку, не так ли? А Молчаливая Сестра… что ж, ни она, ни я не радуем глаз, так что не суди о наших сердцах по нашей шкуре. Она видит слишком много, и возможно, это искажает её понимание того, что видим мы с тобой, но у неё есть цель, и…

– Она хорошая? – Спрашивает Ялли. Я чувствовал, как этот вопрос формировался на его губах. Он знает, что она не хорошая, и хочет услышать, не солжёт ли Гариус.

– Что ж, дети задают самые сложные вопросы, не так ли? – Толстый язык смачивает губы. – Она лучше, чем её альтернатива. Есть ли в этом смысл? Слово "хороший" как слово "большой". Камень большой? Кто знает. Этот конкретный камень большой? Спроси муравья, спроси кита, получишь разные ответы, и оба будут правильными.

– А бабушка хорошая? – Шёпот. Ялли слишком мал для таких вопросов. Он слушает интонацию Гариуса, смотрит на его глаза.

– Твоя бабушка, Ялан, ведёт войну. Она сражается всю свою жизнь.

– Против кого? – Ялли не замечал никакой войны. Он видел, как солдаты тренируются и маршируют, видел парады по праздникам. Он знает, что Скоррон враг, но мы с ним больше не воюем…

– Тысячу лет назад Зодчие поставили всех нас на склон, Ялан. – Женский голос за моей спиной, старый, но сильный. – Мир по нему катится к обрыву. Некоторым из нас так нравится эта гонка, что они не волнуются о том обрыве, или думают, будто на дне пропасти найдётся что-то и для них. Другие хотят отменить то, что изначально поставило нас на этот склон. Вот что это за война.

На миг я думаю о той горячей крыше, скользящей подо мной, о том, как я отчаянно хватался за плитки, как край нёсся ко мне, и том облегчении, которое испытал, когда мне удалось отклониться к восточному шпилю. Она всё это видела? А если она планирует, чтобы мы все упали? Не хочу её об этом спрашивать.

Я медленно поворачиваюсь. Дверной проём заполняет Красная Королева. На ней тёмно-алое платье, за плечами поднимаются костяные шпоры, на которых веером развёрнута ткань. На её груди ожерелье из чёрного янтаря в форме бриллиантов и прямоугольников. Она выглядит старой, но крепкой, словно скала, потрёпанная бесчисленными штормами. В её глазах нет доброты. Я вижу за её спиной поднимающуюся по лестнице маму, которая в сравнении с королевой кажется крошечной, а с ней Нанна Уиллоу.

– Пойдём, Ялан. – Зовёт меня бабушка, поворачиваясь, чтобы уйти. Она не протягивает мне руку.

– Попробуй прикосновение полегче, – говорит Гариус. Он кашляет, пытается подняться, потом машет рукой в сторону полки на противоположной стене. – Медная шкатулка.

Бабушка входит в комнату.

– Получится в лучшем случае очень приблизительно.

Я задыхаюсь, изумлённый, что Красная Королева позволяет старому калеке в Бедном Дворце так к себе обращаться.

– Этого будет достаточно, чтобы понять, нуждается ли мальчик в более пристальном изучении. – Гариус снова махает в сторону полки.

Бабушка отрывисто кивает, и Нанна Уиллоу спешит к шкатулке. Она маленькая, поместится в моей ладони. Ни замка, ни защёлки, и украшена узором с терниями.

– Только то, что внутри, – приказывает Гариус.

Нанна Уиллоу открывает шкатулку: "щёлк", – издаёт та довольный звук, когда крышка открывается. Нанна некоторое время стоит, не двигаясь, спиной к нам, а когда поворачивается, её глаза блестят, словно она вот-вот заплачет. Возможно, её поразило какое-то воспоминание, одновременно горькое и приятное. Шкатулка в её руках открыта, изнутри разливается сияние, заметное в тени от её тела.

– Занавески, будь так любезна. – Гариус смотрит на мою мать, которая ещё сильнее удивлена, что королева принимает задания от этого незнакомца. Но, немного поколебавшись, она берёт длинную палку у полки и задёргивает тканью высокое окно. Комната погружается в полумрак. Нанна Уиллоу роняет содержимое шкатулки себе в руку, закрывает крышку и ставит её на полку. В её ладони какой-то кусочек серебра в форме цельного конуса с высеченными маленькими рунами. Вся эта штука светится, словно уголь в костре, только свет белый, а руны горят.

– Принцесса Ниа, не могли бы вы дать своему сыну подержать орихалк? – просит Гариус. В переменчивом свете металлического конуса его лицо кажется чудовищным, но не хуже горгулий, помогавших мне карабкаться.

Мама берёт орихалк из рук Нанны Уиллоу, и сияние немедленно становится ярче, белее, но меняется, словно по нему идёт рябь. Она держит его на вытянутой руке, словно металл может взорваться, и несёт его мимо кровати Гариуса ко мне. Когда она проходит мимо него, сияние немедленно делается ещё ярче. Бабушка отступает назад, как только мама подходит к нам.

– Вот, Ялли. Это не сделает тебе больно. – Мама протягивает мне конус, держа большой палец у основания, а указательный палец на кончике. Меня это не убеждает. То, как она держит его подальше от своего тела, говорит, что эта штука может укусить.

Несмотря на опасения, я беру орихалк, и он тут же разгорается так ярко, что невозможно смотреть. Я отворачиваю голову, едва не выронив конус, и, стараясь его удержать, прокалываю острым концом палец у сустава. Не глядя на конус, я вижу его иллюминацию как свет и тень на стенах. Когда его держала Нанна Уиллоу, он светился ровно, но теперь я словно держу закрытую лампу, которая крутится на верёвке, пускает на стены яркие лучи, резко освещая сначала рельеф лица королевы, потом матери, погружая бабушку во тьму.

– Ялан, поставь на стол, – говорит Гариус. – На это блюдце. – Так я и делаю.

Свет немедленно гаснет, остаётся лишь слабое сияние, и руны по-прежнему ярко горят, словно они прорезаны в какое-то жаркое место, где солнце ослепительно светит на пески пустыни.

– Нестабильный. – Бабушка подходит ближе, наклоняется и смотрит. Несмотря на их интерес, и она и Гариус тщательно стараются не прикасаться к орихалку. – Противоречивый.

Нанна Уиллоу без спроса подходит и поворачивает блюдце, крутя орихалк так, чтобы королева могла увидеть все руны, которых всего семь.

– Храбрый. Трусливый. Великодушный. Самолюбивый. Словно в нём два человека. – Бабушка качает головой и оборачивается, глядя на меня, словно я – какая-то невкусная еда, которую перед ней поставили.

– Его характер тут ни при чём, – говорит Гариус. – Нестабильность Ялана можно исправить тренировками. И да, он сильный, но чтобы исполнить роль, которую моя сестра видела для ребёнка Нии, нужен экстраординарный талант. Какой можно противопоставить таким как Корион, Сейджес, Келем или Скилфа. Синяя Госпожа просто ошиблась. Возможно, она утратила слишком много отражений, и её разум помутился.

Мама подходит и запускает руку мне в волосы. Во время этого краткого прикосновения она берёт конус и возвращает в шкатулку на полке.

– Возможно ты прав. – Низкий рокот Красной Королевы звучит скорее как угроза, чем признание. – Забирай мальчишку, Ниа. Но всё равно строго охраняй его.

И вот так просто нас отпускают.

– Что такое "ассасин"? – спрашивает Ялли, пока они идут к лестнице.


***

На миг я мельком вижу проплывающие мимо решётки веток на фоне яркого неба. Чувствую, что вокруг двигаются тела, надо мной склоняется смутное лицо.


***

– Прикуси язык.

Я отрываю взгляд от алого ковра.

– Прости, мама.

– Ялли, Королева Алиса твой сюзерен, и тебе не следует говорить о ней дурно. – Мать встаёт на колени, чтобы быть со мной на одном уровне.

– Она противная, – говорю я. Или точнее, говорил пятнадцать лет назад, и теперь вспоминаю тот миг и ощущения от этих слов. Моя мать всё ещё стоит на коленях, на её лице написано неодобрение, она пытается не улыбаться.

– Ялли, королеве иногда приходится быть… жёсткой. Править страной тяжело. Видят боги, мне и с тремя мальчиками каждый день справляться нелегко. – Боги. Иногда мать забывается. Отец говорит, что есть только один Бог – впрочем, всё-таки это его работа. Бабушка, должно быть, многое ставила на родословные, женив своего кардинала на язычнице, обращённой из веры во множество богов, знаменитых разнообразием форм и добродетелей, в веру в наше единственное невидимое божество. Интересно, сколько сокровищ стоило такое разрешение из Рима? Да, у отца может и есть собор и толстые книги, но Ялли больше любит истории матери, рассказанные тихим голосом у кровати.

Она целует меня в лоб и поднимается.

Мы снова в Римском зале, в одной из галерей на первом этаже. В северной галерее, судя по тому, как солнце светит в высокие окна. В них есть стекло – дюжины соединённых небольших квадратиков Аттарского стекла слегка зелёного оттенка. Когда я был совсем маленьким, называл её "Комната Зелёного Неба".

– Мама, что с твоей рукой? – Её рука в тени и выглядит неправильно… слишком ярко. Мать смотрит вниз и виноватым движением быстро скрещивает руки. Ялли таращится на неё, и я смотрю. Это та же женщина, которую я видел в своём медальоне. Ей немногим больше тридцати, а выглядит она моложе – длинные тёмные волосы, тёмные глаза, красавица. Картинку у меня делал очень искусный художник, но почему-то она её не полностью передаёт. И только когда нахлынули эти воспоминания, я вспоминаю, как далеко ей пришлось путешествовать, чтобы стать моей матерью, и как одиноко, должно быть, она себя чувствует в чужих землях. Может, бабушка и выбрала мою мать за её кровь, но какое бы наследие ни несла она в своих венах, оно мало отражалось на моей внешности, как и на внешности моих братьев. Может, из-за неё золото наших волос немного потемнело, но с виду в нас не было ничего индусского. Светлые волосы достались нам от Габрона, третьего мужа бабушки, или от её отца, или деда, Голлотов первого и второго, и передались нашему отцу (хотя он как можно чаще прячет их под кардинальской шапкой, вместе со своей плешью), а потом и нам.

– Твоя рука выглядит… не так.

– С ней всё в порядке, Ялли. Давай вернём тебя Нанне Одетт.

За другой рукой мелькают пальцы, и я вижу сияние, сейчас более отчётливое.

– Красть нехорошо, – сказал Ялли. Полагаю, так и есть – хотя меня это бы не остановило – но я могу понять значимость.

– Это заимствование. – Мать протягивает руку и раскрывает ладонь. Там сияет орихалк, ярче, чем в комнате Гариуса, и свет более устойчивый. – Но ты прав, Ялли, неправильно было не попросить. – Она наклоняется вперёд. – Ты можешь вернуть эту вещь и не говорить, где взял? Он не будет на тебя сердиться. – Она выглядит обеспокоенно, и это пугает Ялли. Он медленно кивает и протягивает руку, чтобы взять конус.

– Я не скажу, мама. – Он говорит это торжественным тоном, его переполняет замешательство. Ему грустно, но он не знает почему. Я мог бы ему сказать, что это он впервые видит, как мать поступает неправильно, как его мать испугана и неуверенна. Эту боль испытывают все дети, когда растут.

Мать качает головой, не выпуская орихалк из руки.

– Минутку. – Она отворачивается от меня, идёт к двери, ведущей в комнату, которую я называю "Звёздная", и заходит внутрь. Я иду за ней до порога и смотрю в щель двери, которую она неплотно прикрыла. Мать стоит ко мне спиной. По движению руки я понимаю, что она двигает ладонь от груди к животу. Сияние становится ярче, во все направления отбрасывая чёрные тени, потом ещё ярче, и внезапно это уже ослепительный блеск, словно вспышка молнии, с такой интенсивностью заливший всю комнату, что в ней не остаётся места цветам. Мать с криком роняет конус орихалка, и я врываюсь в дверь. Оббежав её, чтобы посмотреть, что она прячет, я вижу, что обе руки она приложила к животу, одну на другую. Из её плотно зажмуренных глаз текут слёзы.

Я останавливаюсь, забыв про орихалк.

– Что это?.. – Ялли не имеет ни малейшего понятия. Но я-то знаю. Она беременна, и ребёнок в утробе в тысячу раз талантливее, чем Кара после всех лет обучения на вёльву.

Мы стоим в гостиной под потолком, усеянным плафонами в форме звёзд, и смотрим друг на друга.

– Всё будет хорошо, Ялли. – Ложь, сказанная шёпотом, словно даже мать не верит в неё, и потому не может высказать громко. Она улыбается, откидывает волосы и наклоняется ко мне. Но я смотрю за её плечо на лицо человека, возвышающегося за ней. На его лице никаких улыбок. Я почти узнаю́ его, но в дверь за его спиной льётся свет, и черты его лица в тени, едва различимы. Его волосы настолько чёрные, что кажутся почти синими, как крылья сороки, и от висков расходится седина.

– Ял… – Окончание моего имени выходит кровавым. Мы оба смотрим вниз на клинок, который появляется из её живота. В следующий миг она заваливается вперёд, сползая с меча, который держит в руке мужчина. Кровь течёт по завиткам надписей, выгравированных на стали.

– Тссс, – говорит он и приставляет лезвие к шее матери, которая лежит, истекая кровью, на индусском ковре. Теперь виден мундир человека – китель и кираса генерала дворцовой стражи. Его лицо несколько размыто, и на какой-то миг хочет казаться лицом Альфонса, младшего из привратников, а когда я его не признаю́, оно меняется на лицо старого Рапло, который подмигнул мне тем утром. Его я тоже стряхиваю, и теперь ясно вижу этого человека, всего на миг. Это Эдрис Дин, без шрама на скуле, и слишком молодой для седины, но всё равно седеющий.

Детские блуждающие мысли Ялли, которые так долго журчали позади моих, теперь затихли. Он смотрит на мать, на меч, на Эдриса, и его разум – гладкая пустота.

– Я знал, что ты придёшь… – говорю я голосом Ялли.

– Нет, не знал. – Эдрис поднимает клинок, перерезав горло матери. Она начинает биться, пытаясь подняться. – Никто не знает. Это мой талант, точно говорю. Данный самим Всемогущим Богом. Присягнувшие будущему не видят меня, мальчик. – Он поднимает кончик меча ко мне. – Я не отбрасываю тени в грядущих днях. Уж конечно это сбивает с толку всех гадалок. Они всё говорят мне, что я не доживу до утра.

– Я сам тебя убью, – говорю я, и действительно так думаю. Меня охватывает странное чувство спокойствия.

– Неужели? – Улыбается Эдрис. – Возможно. Только сначала тебе придётся умереть. – И он вонзает свой меч мне в грудь. Но, благодаря какой-то глубокой части Ялли уже начинает двигаться, отшатывается назад, и последняя судорога ноги матери – случайно или намеренно – мешает атаке Эдриса. Но всё равно кончик меча попадает мне между рёбер, и я с криком падаю наземь, кровь пропитывает мою рубашку. Даже пока я кричу, удар меча в мою грудь снова проносится в темноте перед моими плотно зажмуренными глазами. Я мельком замечаю руны на стали, почти невидимые под кровью моей матери.

Потом слышу далёкий крик, моя голова падает набок, и я вижу, как огромный стражник спотыкается и пролетает мимо Эдриса, отступившего в сторону. Рука стражника брызжет кровью в том месте, где её порезал клинок убийцы. Это Роббин, один из любимчиков матери, ветеран войн, которые шли ещё до моего рождения – а возможно и до её рождения. Эдрис двигается, чтобы его прикончить, но Роббин, взревев, отбивает удар мечом, и проводит свою атаку. Звуки ужасные: грохот клинков, топот ног, хриплые вздохи. Я уже не различаю мелькание мечей. Всё становится тусклым, звуки стихают. Я встречаюсь глазами с матерью. Они тёмные и стеклянные. Она меня не видит. Её ладонь раскрыта, тянется ко мне в свой последний миг, а конус орихалка отлетает от пинка одного из дерущихся и исчезает под длинным диваном у дальней стены.

Поверх головы матери я вижу, что у Эдриса уже рана в боку, полученная в бою. А теперь клинок Роббина разрезает ему щёку до кости, окрасив лицо в алый цвет. Эдрис отвечает диким ударом, вонзив клинок глубоко в мышцу бедра Роббина, прямо над коленом. Тот шатается, но не падает. Он отпрыгивает, чтобы встать между Эдрисом с одной стороны и нами с матерью с другой, хотя мы оба, должно быть, выглядим мёртвыми. На самом деле я и думаю, что мы мертвы. Я слышу слабые крики вдали. Эдрис сплёвывает кровь, бросает раздражённый взгляд на Роббина, а потом быстро смотрит на тела на полу. Решив, он разворачивается на пятках и с поразительной скоростью выбегает в дверь.

Сейчас темно. Холодно. Большие руки поднимают меня, но это всё уже так далеко.


***

Сейчас темно. Холодно. Большие руки поднимают меня.

– Я сам убью его! – Получилось лишь прошептать, хотя хотелось крикнуть.

– Кара! Он просыпается! – Голос Снорри.

Я открыл глаза. Они болели. Небо над головой было окрашено в глубоко багровый цвет и быстро темнело.

– Убью этого уёбка. – Наверное, кто-то дал мне выпить кислоты – больно было произносить каждое слово.

– Кто ты, и что сделал с Яланом Кендетом? – Надо мной показался ухмыляющийся Снорри и протянул фляжку с водой.

Я бы ударил его, но в руках не оставалось сил, и не только в руках.

– С-сколько? – спросил я.

– Больше недели. – Подошла Кара с озабоченным видом, держа орихалк, чтобы изучить моё лицо. Она пристально посмотрела в каждый глаз, поднимая веки большим пальцем.

– Дай сюда! – Мне удалось положить руку ей на ладонь, и, нахмурившись, она позволила мне взять бусину металла.

– О́дин! – Туттугу только подошёл с охапкой валежника, и бросил его, чтобы прикрыть глаза. Хеннан спрятался за его спиной. Орихалк вспыхивал и угасал в моей руке, испуская в ночь ослепительные лучи, выхватывавшие случайным образом из темноты ближайшие деревья, от которых по траве расходились странные светлые тени. Я выронил его и отпустил руку.

– Это была правда… – Что-то поднялось по моему воспалённому горлу и сдавило его, так что я больше ничего не мог сказать. Вместо слов я перекатился на бок, лицом вниз, закрыв его рукой. Меня всё ещё переполняли эмоции юного Ялли – маленького мальчика, которого я уже не знал. Он всё ещё смотрел в остекленевшие невидящие глаза матери, и это горе, кровавое страдание, затопило меня, разрывая грудь. Столько несчастья, что негде было его скрыть. Я не мог вспомнить, испытывал ли когда-нибудь настолько глубокое и ужасное чувство, что в груди не оставалось места для воздуха.

Руки Кары легли мне на плечи.

– Тутт, принеси ещё дров. Снорри, помоги ему. И мальчишку возьмите.

– Но… – начал Снорри.

– Живо!

Наконец, содрогнувшись и всхлипнув, мне удалось сделать вдох. Снорри и Туттугу быстро ушли прочь, и Хеннан за ними.

– Иисусе! – Я изо всех сил ударил по земле. – Останови это!

Кара продемонстрировала мудрость вёльвы, долгое время не говоря ни слова.

Оказалось, что сильные эмоции – это костёр, а костру нужны дрова. Без подтопки он гаснет, становясь жарким прикрытым сиянием, готовым снова вспыхнуть, но оставляя место для иных забот. Когда Снорри и Туттугу наконец вернулись с половиной леса в руках, вокруг было достаточно темно, чтобы скрыть стыд в моих красных глазах.

Я понял, что мучительно хочу пить, и осушил целую флягу воды. Снорри и Туттугу принялись разводить костёр и готовить еду. Сейчас я видел Снорри с новой стороны, и возможно впервые понимал, какое горе он, наверное, носил в себе всё то время, что мы путешествовали вместе. Теперь мне частично стало ясно, что стояло за этим человеком, когда я смотрел на него сверху вниз в кровавых ямах, что лежало за его словами: "Ведите медведя побольше".

Я сделал глубокий вдох.

– Где тролли? – Я скорее заметил отсутствие острой лисьей вони, чем грозных гигантов, маячащих со всех сторон.

– На Высокогорье Ренара. – Снорри сломал ветку и подбросил в костёр. – Мы попрощались с Горготом две ночи назад.

– То есть мы в…?

– В Роне. В провинции Аперлеон, в десяти милях к югу от развалин Компера.

Я принюхался, представив, что смогу учуять запах гари из этого города.

– Я должен его убить.

Снорри и Туттугу переглянулись, огонь раскрашивал их лица.

– Кого?

– Эдриса Дина, – сказал я, понимая, что такому профессиональному трусу, как я, желание – необходимость – отомстить принесёт огромные неудобства. Как игроку в покер, страдающему от желания широко улыбнуться всякий раз, как открывает туза.

– Конечно, Эдриса Дина надо убить. В этом я с тобой. – Снорри повернулся ко мне лицом, и теперь, когда огонь светил ему в спину, оно оказалось скрыто в тени. – Но неужели понадобилось две недели сна, чтобы прийти к такому заключению? Он уже дважды пытался тебя убить. И меня.

Снорри понимал, что я узнал нечто во сне – и таким образом он спрашивал меня, сколько я готов ему рассказать. Я вытер нос рукавом и снова шмыгнул. Аромат похлёбки Туттугу донёсся до меня вместе с пониманием, насколько сильно я хотел есть. Наверное, они чем-то кормили меня по пути, но всё равно этого было совершенно недостаточно. И, тем не менее, несмотря на голод, я встретился взглядом со Снорри.

Первым заговорил Туттугу.

– Дин лишь раз пытался меня убить, и я уже с радостью сбросил бы его с обрыва. – Он помешал похлёбку. – Зачем Ялу новый повод сердиться? Этот человек уже дважды на него нападал.

– Трижды. – Я задрал рубашку. И там, прямо под левой грудной мышцей, виднелся белый шрам длиной в полтора дюйма. Раньше я говорил, что это Мартус порезал меня кухонным ножиком – и сам в это верил. А в последнее время утверждал, будто это боевая рана с перевала Арал. Я знал, что это ложь. А теперь я знал, что это сделал Эдрис, тем же мечом, что пронзил мою нерождённую сестру и мою мать. А потом перерезал ей горло. Сестру? Не знаю, откуда я знал, что ребёнок был бы моей сестрой… но я знал. Волшебница, которой была уготована роль, предвиденная Молчаливой Сестрой – ключевая фигура на доске Империи, сидящая между Красной Королевой и Синей Госпожой.

Я коснулся шрама пальцами, вспомнив боль и потрясение. Кто знает, сколько времени выхаживали Ялли на смертном ложе, но уверен, встал уже другой мальчик. Мальчик, который не помнил последние несколько недель, и который все свои таланты бросил на то, чтобы выжечь из памяти все следы тех событий. Я сочувствовал тому выбору, если там была возможность выбора. Я бы и сейчас принял то же решение, если бы знал, как. Или по крайней мере мне бы этого очень хотелось.

– А когда был первый раз? Когда он оставил тебе этот шрам, и кого ещё убил Эдрис? – Спросил Снорри, а Туттугу и Хеннан встали за ним, позабыв похлёбку.

– Мою мать. – Чтобы сказать это, мне пришлось стиснуть зубы, но дыхание перехватило, я снова её увидел, и мой голос надломился.

– Я убью его за своего деда. – Хеннан сел, скрестив ноги, опустив голову. Он никогда ещё не говорил так серьёзно.

Снорри посмотрел вниз и покачал головой. Потом он похлопал себя по груди, где под курткой висел ключ.

– Скоро он придёт за мной. Тогда, Ял, я убью его за всех нас.


ВОСЕМНАДЦАТЬ


Почти шесть месяцев, проведённые к северу от Роны, значительно улучшили моё мнение об этой стране. Прежде всего, здесь понимали, что такое лето. Долгими жаркими деньками мы шли на юг, и я купался в солнечном свете, пока остальные краснели и обгорали. Хуже всех чувствовал себя на солнце Туттугу. В какой-то момент уже казалось, что бо́льшая часть его открытой кожи облезает, и он безостановочно стонал об этом, вскрикивая от малейшего похлопывания по руке – и даже предполагал, что некоторые из этих похлопываний не были случайными.

Ещё солнце выжгло мрачное настроение, охватившее меня на несколько дней после того, как я проснулся. Оно не дотягивалось до ядра холодной уверенности, что мне придётся убить Эдриса Дина, но вытеснило отбрасываемые памятью тени, оставив меня с воспоминаниями о матери, которые были бы навеки утрачены, если бы не магия Кары. Пока мы двигались, казалось, что прошлое согласно плестись позади, не вылезая на пути каждую секунду. В первую пару дней я думал, что открытия из сна сведут меня с ума, но, как это ни странно, по прошествии недели я, под своей темнеющей кожей, стал чувствовать себя лучше, чем за все прошедшие годы. Я был почти доволен, и приписывал это уменьшающемуся расстоянию между мной и домом.

Возможно, из-за того, что я провёл столько времени в своей голове с более юным собой, за последние недели нашего путешествия мои отношения с Хеннаном улучшились. Мы проходили через настоящие города, и я научил парня нескольким трюкам с колодой карт, которую прикупил по случаю. Всего лишь простые хитрости, но их хватало, чтобы выудить у Туттугу и Снорри их мелочь и избавиться от рутинных обязанностей в лагере.

– Точно говорю, кто-то из вас жульничает… – проворчал тем вечером Снорри, на которого в пятый раз подряд свалилось дополнительное ночное дежурство и сбор дров.

– Такое неверное представление часто встречается среди неудачников, – сказал я ему. – Если ты называешь применение интеллекта и прозорливую оценку статистических вероятностей жульничеством, то да, мы с Хеннаном жульничали. – На самом деле, если бы он назвал жульничеством "несоблюдение правил игры", то нам тоже пришлось бы на это поднять руки. – Понимаешь, Снорри, правила покера пережили и всю основную информацию об обществе, и век, в котором они были придуманы, – продолжал я. В отрицании жульничества важно продолжать – не прекращать говорить, пока разговор не уйдёт так далеко от начала, что никто из слушателей уже не вспомнит, с чего он начался. – То, что цивилизации удаётся сохранить из того, что было прежде, так же много говорит о ней, как и то, что она оставляет следующему веку.

Снорри нахмурил лоб.

– Почему в твоём рукаве туз?

– Нет там никакого туза. – Там был король, и Снорри об этом знать никак не мог – просто удачная догадка.

Продолжение – хорошая тактика, но иногда оказывается, что варвар слишком упрям, и тогда тебе приходится две ночи сидеть в дозоре и всю неделю собирать дрова. Снорри спросил, какой урок преподаст Хеннану моё поведение – на что я подумал: "уж точно лучше, чем вид принца Красной Марки, низведённого до ручного труда". Но по крайней мере, я довольствовался тем, что жульничество моего ученика осталось незамеченным, что делало честь моему обучению.

Ещё одной пользой от возвращения солнца и цивилизации стало то, что лето снова вернуло золото моим волосам, высветлив коричневый цвет. К тому же появление людей помогло мне вспомнить, что в мире есть и другие женщины, кроме Кары. Я купил в городе Амель новую одежду и принарядился. Подумывал взять и лошадь, но седло под задницей не доставило бы меня домой быстрее, если бы только я не купил по меньшей мере четырёх лошадей. Я даже подумывал просто уехать одному, но в Роне путешествие в одиночку дело рискованное, и даже если наши враги сосредоточились на поисках ключа, мне не улыбалась идея объяснять им на какой-нибудь просёлочной дороге посреди тысяч акров Ронских полей, что его у меня нет. Я поигрался с мыслью взять кляч для Снорри, Туттугу и Кары, а Хеннана посадить позади себя, но медальон матери выглядел уже поношенным, а я не был уверен, что смогу вынести все стоны и падения норсийцев, которых, несомненно, было не миновать.

Я посетил цирюльника и сбрил бороду – это был, если угодно, ритуал избавления от севера. Парень с бритвой и ножницами объявил мою бороду нечестивым клубком и потребовал дополнительную крону за работу. Без бороды я почувствовал себя странно голым, подбородок казался слишком нежным, и когда цирюльник показал мне результат в зеркале, понадобилось время, чтобы смириться с тем, что смотрящий на меня человек, это я. Выглядел он намного моложе и несколько удивлённо.

Я шёл по Амелю в новом наряде – ничего особенного, всего лишь уличная одежда, которая сойдёт и для деревенского помещика – подбородок кололо от малейшего ветерка, и, признаюсь, некоторые оборачивались в мою сторону. Я улыбнулся пышной крестьянской девушке, занятой каким-то своим крестьянским делом, и она улыбнулась мне в ответ. Мир был прекрасен. И с каждой милей становился прекраснее.


***

– Бонжур, – поприветствовал меня Хеннан, когда я вернулся в таверну, где оставил остальных. Она называлась "Королевская Нога", и над дверями висела деревянная культя.

– Бон-что?

– Снорри учит меня языку, на котором говорят местные. – Он посмотрел на Снорри, убедиться, что всё сказал правильно. – Это значит "добрый день".

– Местные нормально говорят на имперском языке. – Я сел возле Туттугу и стащил с его тарелки куриное крылышко. – Иногда приходится помахать перед ними монетой, прежде чем они это признают. Не трать своё время, парень. Жуткий язык. – Я замолчал, чтобы пожевать. Какими бы ни были недостатки Роны – а их имелось немало – я назвал бы лжецом любого, кто сказал бы, что местные не умеют готовить. Худший житель Роны может приготовить еду лучше всех северян вместе взятых. – М-м-м. Одно только это стоит путешествия на юг, а, Туттугу? – Туттугу кивнул с набитым ртом, его борода лоснилась от жира. – О чём там я? Ах да, о ронском языке. Не трать времени. Знаешь, как буквально переводится ронское слово, обозначающее оборону? "Время-перед-тем-как-убежать". Но, ничего не скажешь, лгать на этом языке нелегко.

Снорри состроил предупреждающее лицо, и Туттугу ещё сильнее заинтересовался остатками своего цыплёнка. Я заметил, что несколько местных сурово смотрят в мою сторону.

– Но народ здесь изумительно храбрый, – добавил я, достаточно громко, чтобы подслушивающие подавились.

– Ты выглядишь необычно, – сказал Снорри.

– Думаю, ты хотел сказать "ещё более привлекательно". – Я стащил ещё кусок цыплёнка Туттугу. Он попытался проткнуть мою руку, пока я её отдёргивал.

– Больше похоже на девчонку. – Снорри взял пивную кружку и осушил её.

– Что ж, теперь, когда усов нет, придётся руками вылавливать крошки из пива… а в остальном всё прекрасно. Тебе стоит попробовать.

Туттугу фыркнул.

– Только борода и защищает мой подбородок от ожогов в этом пекле, которое ты называешь домом. – Он сдёрнул мясо с ножки. – Думаю, ваши курицы такие вкусные из-за того, что они наполовину зажариваются ещё раньше, чем вы их зарежете.

Снорри почесал свою бороду, но ничего не сказал. Он её коротко постриг, вопреки северному стилю: по сравнению с большинством викингов он выглядел, словно просто забыл утром побриться.

Кара пристально посмотрела на меня, будто бы изучая.

– Ты меняешь кожу, Ялан, сбрасываешь север. К тому времени, как мы доберёмся до ворот твоего города, ты снова будешь южным принцем. Интересно, что ты сохранишь от своего путешествия?

Тут наступила моя очередь хранить молчание. От большей части я с радостью бы избавился, но уже усвоил урок насчёт этого: отбрось слишком много от своего прошлого, и уже не будешь тем человеком, которым был тогда. Да, можно восстановить то, что отрежешь от себя, но из-за такого, пожалуй, всегда становишься меньше, и в итоге от тебя ничего не останется.

Несомненно, две вещи я сохраню. Первая – страстное желание узнать, что Эдрис Дин умер в мучениях. А вторая – воспоминание об Огнях Севера. Кара сказала, что они называются "северное сияние" – призрачное представление, освещавшее небо самой длинной ночью в моей короткой жизни, когда мы стояли лагерем на Суровых Льдах в конце наших мучений.


***

Переход продолжался под голубым небом. Несмотря на наши опасения, нам не мешали агенты Мёртвого Короля, монстры не выползали из своих могил, чтобы отправить в могилы нас, и мы без происшествий пересекли границу Красной Марки. Но всё равно Снорри гнал нас сильно – настойчивее, чем в любое время с тех пор, как у нас на хвосте висели хардассцы. Наверняка его рана болела – в том, как он двигался, чувствовалась скованность. Я раздумывал, что мы увидели бы, если б он задрал рубашку и показал отметину, оставленную Келемом. Впрочем, возможно именно воспоминание о Келеме, который в той пещере держал мёртвого ребёнка, тянуло северянина вперёд сильнее, чем крюки в его ране. Со стороны мага это была ошибка. Тот путь к двери смерти он мог закрыть и другим способом. Неважно, какой магией ты обладаешь – вселять такую ярость в человека вроде Снорри всегда плохая идея.


***

В городе Генуя, в двух днях от Вермильона, я сдался и потратил последнее золото на приличную лошадь и сбрую вкупе с отличным плащом для верховой езды и позолоченной цепочкой на шею. Принц королевства не может позволить себе выглядеть как попрошайка со стёртыми ногами, как бы далеко он не путешествовал, и как бы много врагов он не покорил. Я неплохо знал Геную, и там нашлось бы, где повеселиться, но дом был так близко, что я без задержек поспешил дальше.

– Чёрт возьми, здесь даже воздух лучше! – Я хлопнул по луке седла и глубоко вздохнул, наслаждаясь пьянящим ароматом дикого лука, дубов и буков лесов на холмах.

Загорелые Снорри, Туттугу и Кара, топавшие позади, мало что хорошего могли сказать о моей родине. А вот Хеннан, который сидел на мерине позади меня, склонен был со мной соглашаться.

Чудесно было снова сидеть в седле – немного непривычно, но куда лучше, чем идти. Мой новый конь выглядел отлично: чёрная как смоль шкура и изогнутая белая вспышка на морде – почти как молния от глаз к носу. Был бы он жеребцом в семнадцать ладоней[12], а не приземистым мерином ниже четырнадцати[13], я стал бы гораздо счастливее – хоть и гораздо беднее. В любом случае, шёл он бодро, и с его спины удобно было смотреть на красо́ты Красной Марки. Я сожалел лишь о том, что норсийцы навьючили на него свой багаж, словно он был вьючной лошадью. Включая даже "Гунгнир", который скрыли от любопытных глаз старыми тряпками, и только его кончик блестел в том месте, где проткнул обмотку.

Я разок-другой улыбнулся с высоты Каре, но ответа не получил. Женщина выглядела всё угрюмее с каждой милей. Возможно, думала о том, как сильно будет по мне скучать. Она была достаточно умна и наверняка не верила, что я отправлюсь с ними во Флоренцию и в тот кошмар, к которому стремился Снорри.

Я снял нам комнату на постоялом дворе, и после ужина Кара отыскала меня в одиночестве на крыльце. Я сидел там уже некоторое время, глядя на последних проезжих, спешивших по Аппанской дороге в сгущавшихся сумерках. Она пришла ко мне, и я всегда знал, что так и будет. В конце концов, после самого долгого ухаживания в моей жизни, её притянули чары старого доброго Ялана.

– Ты уже решил, как его остановить? – спросила она без предисловий.

Услышав это, я вскинулся от удивления. Я-то ждал какого-нибудь светского разговора, после которого мы начнём старый танец, к которому я её подводил. Танец, который вознаградит, наконец, мои страсти в съёмной кровати, ожидавшей нас на втором этаже.

– Кого?

– Снорри. – Она села на шаткий стул напротив, рассеянно потирая запястье. Между нами висел фонарь, в стекло которого бились мотыльки, и невидимые москиты пищали в темноте. – Как ты заберёшь у него ключ?

– Я? – Удивлённо уставился я на неё. – Мне не заставить его передумать.

Кара помассировала запястье, потирая какие-то тёмные отметины. Сложно было понять, какие именно, в свете фонаря, среди всех этих теней.

– Это синяки?

Она скрестила руки, пряча ладонь, и молчала под моим взглядом, пока, наконец, не сказала:

– Я пыталась стащить его две ночи назад, пока он спал.

– Ты… собираешься украсть ключ?

– Не смотри на меня так. – Она сердито зыркнула на меня. – Я пыталась спасти жизнь Снорри. Что вообще-то должны делать вы с Туттугу, и сделали бы, если были бы ему друзьями. По-твоему, почему Скилфа отправила его к Келему? Это довольно долгое путешествие, в котором я могла бы его остановить – либо отговорив, либо украв ключ. – Она поднялась, подошла и села рядом со мной на ступеньку. Успокоилась и изобразила милую улыбку, которая выглядела неплохо, но совершенно на неё не похоже. – Ты мог бы снова попросить у него ключ и…

– Ты! Тем утром в пещере ты пыталась украсть у него ключ! Он повесил его на цепочку из-за тебя, а не из-за меня! Всё это время он видел тебя насквозь! – Я понял, что тыкаю в неё пальцем, и опустил руку.

– Забрав ключ, я спасу ему жизнь! – Она раздражённо посмотрела на меня. – Или если заставлю его передумать.

– Это невозможно, Кара. К этому времени тебе стоило бы уже понять. Ты бы и знала, если б видела, как он шёл на север. Его не остановить. Он взрослый человек. Это его жизнь, и, если он хочет…

– Ял, он не просто свою жизнь губит. – Она снова говорила тихим голосом. Положила ладонь мне на руку. Следовало признать, это возбуждало. Что-то в ней было – возможно, я всего лишь навоображал себе после стольких месяцев ожидания, но думаю, дело не только в этом. – Снорри может причинить неведомый урон. Если ключ Локи попадёт в руки Мёртвого Короля…

– Чёртова каша заварится. – Момент внезапно прошёл, настроение испортилось, и темнота вокруг нас полнилась не романтическими возможностями, а мертвецкой угрозой. – Но всё равно я ничего не могу с этим поделать. – И к тому же, я буду в безопасности, во дворце, в самом сердце Вермильона, в самом сердце Красной Марки, и, если уж зло Мёртвого Короля сможет до меня добраться, тогда нам всем пиздец. Но мне гораздо безопаснее было положиться на мою веру в стены бабушки и в её армии, чем в мою способность разделить Снорри с ключом. Я стряхнул руку Кары и неожиданно встал, пожелав ей доброй ночи. Я уже был так близко к дому, что чувствовал это – практически протяни руку и прикоснись пальцами. Так что я не собирался провалить всё дело, ни ради чего, даже ради обещания прикосновения Кары. В любом случае, ни одному мужчине не захочется быть последним средством. А превыше всего прочего, несмотря на большие глаза, обещание и след отчаяния, я никак не мог стряхнуть ощущение, что эта женщина каким-то образом играет со мной.

Это была долгая ночь. В комнате было жарко, душно, и я не мог заснуть.

Следующий день, новые бесконечные мили Аппанской дороги, очередной постоялый двор. И наконец, одним восхитительным летним утром, после долгих миль обработанных полей, золотых от пшеницы и зелёных от тыкв, мы поднялись на гребень и оттуда увидели, что на горизонте, за лёгкой дымкой стоит Вермильон, стены которого светились от раннего света. Должен признать, от этого вида я мужественно пустил слезу.

На одной из множества ферм у Аппанской дороги, открывающей двери проезжающим путникам, мы устроили ранний обед. Сидели снаружи за столиком в тени огромного пробкового дерева. По пыльному двору расхаживали курицы, за которыми присматривал старый пёс светлого цвета, ленивый настолько, что даже не вздрагивал, когда на него садились мухи. Жена фермера принесла нам свежий хлеб, масло, чёрные оливки, миланский сыр и вино в большой глиняной амфоре.

Я выпил уже кружку или три этого замечательного красного, когда решился, наконец, в последний раз поговорить со Снорри о его плане. Не ради Кары – ну, может быть в надежде на её хорошее мнение, но в основном просто чтобы удержать огромного быка от его собственной глупости.

– Снорри… – сказал я достаточно серьёзно, чтобы он отставил свою глиняную кружку и обратил на меня внимание. – Я, уф… – Кара посмотрела на меня поверх своего хлеба и оливок, подбадривая меня незаметным кивком.

Оказалось, что даже с развязанным языком сказать нелегко.

– Вся эта затея… пронести ключ Локи за дверь смерти… – Туттугу предупреждающе посмотрел на меня, и жестом ладони показал умерить пыл. – Как насчёт того, чтобы не делать этого? – Туттугу закатил глаза. Я сердито посмотрел на него. Проклятье, я же старался ему помочь! – Брось ты. Это же безумие. Ты сам знаешь. Я знаю. Мёртвые мертвы. Кроме тех, которые не мертвы. А мы видели, как это отвратительно. Даже если твари Мёртвого Короля не поймают тебя на дороге и не заберут ключ. Даже если ты доберёшься до Келема, и он не убьёт тебя и не заберёт ключ… даже тогда… ты не сможешь победить.

Снорри уставился на меня, молча, бесстрастно, бесстрашно. Я хорошенько глотнул из кружки и, обнаружив, что она опустела, налил снова.

– Ты не первый, кто теряет жену…

Задев его за живое, я думал, что он вскочит на ноги, но Снорри этого не сделал. На самом деле он почти с минуту ничего не говорил, просто смотрел на дорогу, и на проходящих мимо людей.

– Меня пугают годы впереди. – Снорри не повернул ко мне своё лицо и говорил вдаль. – Я не боюсь боли, хотя на самом деле боль внутри меня сильнее, чем я могу перенести. Намного сильнее. Она меня зажгла. Моя жена, Фрейя. Словно я был одним из тех окон, что видел в доме Белого Христа. Ночью они тусклые и ничего не значащие, а потом рассветает, и они начинают полыхать цветом и историей. Знал ли ты когда-нибудь такое, принц Красной Марки? Не женщина, ради которой ты умрёшь, а женщина, ради которой ты будешь жить? Больше всего меня пугает, что время притупит эту рану. Что через шесть месяцев, или через шесть лет я проснусь однажды утром и пойму, что уже не могу вспомнить лица Фрейи. Обнаружу, что мои руки больше не помнят тяжести маленькой Эми, мои ладони забыли её гладкую кожу. Я забуду моих мальчиков, Ял. – Его голос надломился, и неожиданно больше всего на свете мне захотелось взять свои слова назад. – Я их забуду. Воспоминания смешаются. Я забуду звуки их голосов, и время, которое мы провели на рыбалке во фьорде, и как они маленькими гонялись за мной. Все эти дни, все эти мгновения исчезнут. А без моих воспоминаний… кто они, Ял? Мой храбрый Карл, мой Эгиль, кто они? – Я увидел, как его плечи трясутся, как он дёрнулся, делая вдох.

– Я не говорю, что это правильно, или отважно, но я пронесу топор своего отца в Хель и буду искать их, пока не найду.

Целую вечность после этого никто из нас не говорил. Я постоянно пил, ища ту отвагу, что лежит на дне бочонка, хотя вино уже казалось кислым.


***

В конце концов, когда тени вытянулись, а наши тарелки давно опустели, я сказал им.

– Я остаюсь в Вермильоне. – Сделал ещё глоток, покатал его во рту. – Снорри, это было приятно, но моё путешествие заканчивается здесь. – Я даже не думал, что придётся что-то предпринимать по поводу проклятия Сестры. Оно уже настолько ослабло, что я, очнувшись от последнего сна Кары, уже не слышал шёпота Аслауг. Закаты проходили теперь почти незамеченными – только кожу покалывало и ненадолго обострялись чувства. – С меня хватит.

Кара потрясённо уставилась на меня, но Снорри лишь поджал губы и кивнул. Такой человек, как Снорри, мог понять, какую власть имеют дом и семья. Впрочем, по правде говоря, я терпеть не мог почти каждого живого члена моей семьи, и в списке причин, по которым я не собирался продолжать безумное путешествие Снорри, главной был страх, что меня убьют агенты Мёртвого Короля. Впрочем, очевидным был тот факт, что даже причины номер шесть: "жутко скучное путешествие" было вполне достаточно. Может, у моей семьи и не было надо мной большой власти, но престиж их имени, комфорт их дворца, и гедонистические удовольствия их города держали моё сердце порочной хваткой.

– Тебе надо взять Хеннана с собой, – сказал Туттугу.

– Уф. – Этого я не предвидел. – Я… – В этом был смысл. Ребёнку не следовало терпеть то, что ждало их впереди. Если уж на то пошло, то это и взрослому терпеть не следовало. – Конечно… – В уме я уже обдумывал список мест, куда мог всучить пацана. Мадам Роза с улицы Розолли могла бы взять его относить поручения и чистить столы в фойе. Графиня Паламская нанимала в свой особняк весьма юных мужчин… рыжеволосый мог бы ей понравиться… Или его могли использовать на дворцовой кухне. Уверен, я видел там беспризорников, крутивших вертела с мясом и всё такое.

Сам Хеннан не возражал, но яростно жевал свою горбушку и таращился на дорогу.

– Я, уф… – Я отхлебнул ещё вина. – Пора прощаться и ехать.

– Мы недостаточно хороши, чтобы нас видели с тобой в твоём городе? – Кара выгнула бровь. Лишившись всех рун, она распустила косички и отрастила волосы. Они так выгорели на солнце, что выглядели почти серебристыми, ниспадая на голые плечи, усеянные летними веснушками.

– Снорри разыскиваемый преступник, – сказал я. Конечно, это была полная ложь, и даже если б это было так, я, наверное, смог бы выговорить ему помилование. Правда состояла в том, что я не хотел, чтобы факты мутили воду той лжи, которую я стану рассказывать о своих приключениях во льдах и снегах. И к тому же мне хотелось, чтобы, когда я триумфально вернусь в высшее общество, все взгляды были прикованы ко мне, а не блуждали по мускулистому и интригующе привлекательному варвару, возвышающемуся надо мной.

Снорри посмотрел мне в глаза и, прежде чем я успел отвести взгляд, протянул руку для воинского рукопожатия. Я сжал её немного неловко. Костедробительное пожатие, и он отпустил. Туттугу с той же целью протянул свою ладонь куда более обычных размеров.

– Попутного ветра, принц Ялан, и много рыбы тебе. – Мы пожали руки.

– Тебе тоже, Туттугу. И попытайся удерживать его от неприятностей. – Я кивнул на Снорри. – И её. – Я кивнул на Кару. Хотел и ей что-нибудь сказать, но не нашёл подходящих слов, и неуклюже поднялся. – Нет смысла тянуть… как сказала актриса епископу… – Мой конь стоял у корыта на другой стороне двора, и, раз уж мир закружился вокруг меня немного быстрее обычного, я немного постоял, чтобы всё успокоилось. – Прими мой совет: выбрось этот ключ в озеро… – Я помахал пальцами Хеннану, чтобы он поднимался. – Пошли, парень. – И с этими словами я как можно твёрже направился к своему мерину, которого в тот миг решил назвать Нор, в память о коне по имени Рон, который нёс меня большую часть пути на север. Нор везёт меня в противоположном направлении, потому у него должно быть противоположное имя.

Я довольно легко влез в седло и протянул руку Хеннану, чтобы помочь ему подняться. Нога коснулась копья, Гунгнира, замотанного в тряпки и привязанного к боку Нора. Мне пришло в голову, что я мог бы уехать с ним. Надежда всегда опасна, а Туттугу и, возможно, Кара, держатся за это копьё, за эту ложную надежду. Из-за этого копья их появление перед Келемом казалось менее похожим на самоубийство. Без него они, возможно, повернут на последней миле, а то и Снорри свернут с пути.

– Гунгнир! – Туттугу бросился вперёд. Я чуть не ударил Нора пятками по бокам, но в итоге всё-таки отвязал верёвки и взял копьё в руку. Оно трепетало, словно полуживое, и было намного тяжелее, чем ему следовало.

Я бросил копьё Туттугу.

– Осторожнее с ним. Чувствую, оно острое с обоих концов.

С этими мы покончили, отвязали их котомки, я отсалютовал столу и пустил Нора рысью по гравийной дороге в Вермильон.

– Надо было отправиться с ними. – Сказал Хеннан. Его голос дёргался в такт шагов Нора.

– Он собирается попросить безумца в соляных копях показать дверь в смерть и открыть её. Безумца, который отправил за ним убийц. Это похоже на то место, куда надо отправиться?

– Но они же твои друзья.

– Парень, я не могу себе позволить таких друзей. – Слова получились сердитыми. – Это важный урок: научись отпускать людей. Друзья полезны. Но когда у них не остаётся того, что нужно тебе – отмахнись от них.

– Я думал, мы… – В его голосе слышалась боль.

– Это другое, – сказал я. – Не говори глупостей. Мы по-прежнему друзья. А кого ж ещё я буду учить карточным трюкам?


ДЕВЯТНАДЦАТЬ


После разлуки со Снорри, Туттугу и Карой мы с Хеннаном ехали без разговоров. Я вёл Нора по Аппанской дороге, движение на которой по мере приближения к входу в великий город становилось всё плотнее. Придорожные дома уже были полноценными тавернами или фасадами магазинов, готовыми предложить путнику всё, что он пожелает. Вдали блестящие изгибы Селина отражали и преломляли солнечный свет. Моя голова начинала болеть от жары и вони столицы, доносившейся до нас при малейшем дуновении ветерка.


***

Ворота Вермильона открыты круглый год. Перед огромными стенами Аппанская дорога ещё четверть мили проходит по пригороду. По краям его, подальше от дороги, стоят ветхие лачуги, а ближе к стенам – более благородные дома: двух- и трёхэтажные строения вперемешку с общественными зданиями и открытыми площадями, усаженными деревьями. Бабушка регулярно издавала объявления, напоминающие здешним обитателям, что дома на этой земле будут сожжены, если городу когда-нибудь придётся обороняться, но каждый год пригород немного расширялся и тянулся всё дальше вдоль пяти дорог, питающих Вермильон.

На огромной надвратной башне, выходившей на север Аппанской дороги, томилась от жары горстка стражников. Другие скрывались в тени стены на нижнем уровне – но эти редко пошевелились бы ради чего-то меньше, чем гружёная телега. Мы с Хеннаном проехали ворота на Но́ре без остановки. Спустя несколько секунд мы уже с грохотом ехали по улице Победы; мимо Главных Старых Конюшен, нынче отданных в общественное пользование; мимо прохладных удовольствий площади Фонтанов, на проспект, обсаженный вишнёвыми деревьями, который вёл к новому собору.

Казалось нереальным, почти сном, что столько времени всё это ждало меня здесь. Пока я дрожал в Суровых Льдах на самом пороге смерти, люди гуляли по улицам, покупали леденцы, смотрели на акробатов, любовались на текущий Селин, играли, любили, напивались… Я проехал три тысячи миль, и здесь, на этом маленьком каменном островке, инкрустированном терракотой, была вся моя жизнь.

Я пустил лошадь со скоростью городского потока и смотрел на такие знакомые и чужие здания, мимо которых мы проезжали.

Из тёмного прохода в заведение Массима за мной с излишним интересом наблюдал темнокожий человек. И тогда в моих мыслях неожиданно замаячил почти забытый Мэрес Аллус, который так долго был абстрактной тревогой. Я тряхнул поводьями и заставил Но́ра шевелить копытами.

– Едем прямо во дворец. – Я-то рассчитывал заглянуть в парочку мест, скинуть пацана, оценить положение дел, но теперь решил, что разузнать всё, что нужно, лучше в безопасности во дворце. Уж лучше дать знать семье о себе, чтобы Мэрес не смог затащить меня в какой-нибудь уединённый склад, где никто и не узнает, что я выжил в пожаре в опере.

Хеннан за моей спиной ничего не сказал. Трудная жизнь в пустошах вокруг Ошимского Колеса может подготовить человека ко многим вещам, но Вермильон не входил в их число. Я чувствовал, как он крутит головой туда-сюда, пытаясь охватить всё вокруг. Мне город казался меньше, чем в воспоминаниях – а Хеннану, должно быть, больше, чем в моих рассказах. Мы строим ожидания на том, что уже знаем. Я надеялся, что парень не окажется навязчивым. Вряд ли можно ожидать, что принц Красной Марки станет присматривать в коридорах власти за нищим парнишкой…

Проезжая по величественным улицам вокруг дворца, мы привлекали любопытные взгляды. Стражники на воротах особняков прищуривали глаза и выпячивали грудь. Служанки, идущие по поручениям, удивлённо таращились. В наряде деревенского помещика я не походил на тех посетителей этих домов, к которым они привыкли, а бледный нищий парнишка за моей спиной добавлял чуток экзотики.

Мы цокали по Королевской дороге, через просторную площадь перед дворцом, и наконец добрались до Эрриковых ворот, через которые когда-то мой пра-пра-прадед Эррик Четвёртый вернулся из имперского порта с головами Тибора Чарла, Элиаса Грегора и Роберта Чёрного – худших пиратских лордов с Пиратских островов всех времён с самых Солнц. Я помнил их имена, потому что Мартус однажды положил под мою кровать три искусно украшенных кочана капусты и заявил, что это отрубленные головы той троицы, взятые с пик на Эрриковых воротах, и если я расскажу о них или попытаюсь сдвинуть, они снова оживут. Сволочь.

Стражники перед Эрриковыми воротами довольно резво вышли вперёд, двое из них готовы были меня прогнать, а третий стоял позади, опустив пику. Лучники на привратных башнях тоже проявили интерес. Эрриковы ворота предназначены для визитов высочайших сановников и королевских особ, так что их редко открывали.

– Назад. Если у вас есть дело во дворце, вам придётся пройти в поварскую дверь, за старым замком. Понятно? – Он указал пальцем на Марсельскую башню.

Тут мне пришло в голову, что надо было купить капюшон, чтобы драматично откинуть его и представиться. А получилось, я начал с того, что меня уже не узнали.

– Я принц Ялан Кендет, вернувшийся с Крайнего Севера, и я велю отрубить голову любому, кто не даст мне проехать во дворец моей бабушки. – Я высказал это с лёгким налётом усталого недовольства, но молился, чтобы никто из них не назвал эти слова блефом.

– Ух. – Младший из пары, но старший по рангу, судя по звезде на плече, поджал губы, раздумывая. Наверное, раньше никто не подъезжал к воротам, и не врал, объявляя, что он связан с Красной Королевой. Разве что какой-нибудь пьяница, упившийся до полной утраты самосохранения, и заявлял нечто подобное, но не трезвый юноша на лошади. Стражник ещё немного подумал и хмуро взглянул на меня. – Я пойду, проверю. Сэр, не могли бы вы подождать здесь. Коган, пусти их отдохнуть в тени.

Так что мы ждали в тени стен, в тишине, и только Нор жадно пил воду из корыта. Не о таком въезде во дворец я мечтал, но в Вермильоне немало принцев, а эти стражники не моего семейства.

Прошло больше времени, чем, на мой взгляд, на это требовалось, но субкапитан вернулся со знакомой фигурой.

– Толстый Нед! – Крикнул я, шагая к мужчине и разводя руки.

Толстый Нед, который с виду отощал, сделал шаг назад, а потом ещё один. Над головой я услышал скрип тетивы.

– Нед, это я. – Я поднёс пальцы обеих рук к лицу и обаятельно улыбнулся.

– Не может быть? – Нед потряс головой, и обвислая кожа затряслась на костях. – Принц Ялан, но вы же мертвы… это… это правда вы? – Он наклонил голову, пристально вглядываясь своими старыми глазами.

Я опустил руки. В любом случае, я не собирался с ним обниматься.

– Правда, честное слово. И я не вылез из могилы. – Я ударил себя в грудь. – Жив и здоров. Сообщения о моей смерти были сильно преувеличены!

– Принц Ялан! – Толстый Нед изумлённо покачал головой. – Но как…

Из служебного хода появился капитан стражи и поспешил к нам, стуча мечом в ножнах.

– Принц Ялан! Мои извинения! Нам сказали, что вы умерли. Был день траура …

– День? – Один вшивый день…

– Он был объявлен по приказу королевы по всем жертвам пожара в опере. В тот день умерло много аристократов…

– Один день? – И даже не только ради меня. – Погоди-ка, мои братья выжили?

– Мой принц, вы были единственным представленным членом королевской семьи. Ваши братья в добром здравии. – Мужчина склонил голову и сделал шаг назад, указывая на служебный ход и приглашая проследовать за ним.

– Капитан, не станет принц Красной Марки спустя шесть месяцев возвращаться во дворец из мёртвых через боковые ворота. – Я махнул на Эрриковы ворота и проговорил имперским голосом. – Открывайте.

Стражники пару раз переглянулись. Капитан несколько неуверенно прочистил горло.

– Ключ от Эрриковых ворот хранится в сокровищнице, принц Ялан. Его выдают по особому распоряжению её величества, и…

– Так сбегайте к моей бабушке и дайте ей знать, что я жду! – Каким-то образом я вляпался в неприятности, ещё даже не попав во дворец, но будь я проклят, если позволю какому-то выскочке-капитану и его людям хихикать за моей спиной, пока я протискиваюсь в служебный ход.

– И в любом случае, ворота в настоящее время закрыты на ремонт. Нужно убрать несколько центнеров гравия и заменить одну петлю, прежде чем их можно будет открыть.

Будь он проклят.

– А наружу они не открываются? – Я лишь очень смутно помнил, что кто-либо ими пользовался. Флорентийский герцог, Абразмус, наносил визит, когда мне было десять, но когда он проезжал, я проказничал позади королевских конюшен…

– Мои извинения, ваше высочество. – Вид у него был ничуть не извиняющимся.

– Ладно, чёрт возьми. Ведите меня через вашу мышиную нору. – Я слез с лошади и, тряхнув головой, направился к служебному ходу. – Ты. – Я указал на субкапитана. – Проследи, чтобы моего коня доставили к Римскому Залу. Нед, иди с ним и убедись, что они не заблудятся.

Хеннан встал и собрался идти за мной.

– И парня тоже возьми. – Я махнул Неду на него. – Скажи Балессе, пусть даст ему поесть.

Хеннан бросил на меня такой взгляд, будто его предали, и пошёл за мужчинами с Нором, повесив голову. Я раздражённо махнул рукой капитану. А чего пацан ожидал? Вряд ли я стал бы представлять его во дворце. Кардинал Кендет, это Хеннан, Хеннан, это кардинал. Принц Мартус, принц Дарин, он пасёт коз… Безумие.

Капитан лишь непроницаемо и бесстрастно посмотрел на меня, как смотрел с самого моего прибытия, кивнул и отвернулся, чтобы провести меня через дверь. Итак, наконец-то, спустя столько времени, я вернулся во дворец, протиснувшись в узкий изогнутый проход через служебную дверь. С другой стороны стены мы вышли на слепящий солнечный свет, и, прищурившись, я осмотрелся, собираясь с мыслями. Наверное, надо было явиться к отцу и отыскать подходящую одежду, прежде чем наносить визиты. Все же захотят услышать мою историю, и, хотя рассказывать её в неопрятной дорожной одежде было бы полезно – это придало бы ей достоверности, – я предпочитал комфорт и великолепие своего придворного наряда. И ванна тоже не помешает. Как и горничная, чтобы подливать воду и возвращать мыло, когда я его уроню.

– Ваше высочество, я провожу вас к вашему отцу. – Капитан взмахом подозвал пару своих людей. Я бы предпочёл, чтобы меня спрашивали, куда я собираюсь идти, а не говорили мне, но я всё равно кивнул, разрешая себя проводить.

– Раз уж я мёртв, сначала покажите мою могилу. – Интересно было посмотреть, какой памятник они воздвигли герою перевала Арал.

Капитан коротко кивнул, и мы пошли вдоль дворцовых строений. Солнце так палило, что ходили здесь немногие. Маленькие фигурки в чёрном неспешно брели вдоль тенистой стороны Бедного дворца, Миланского дома и Марсельской башни – слуги, отправленные по каким-то поручениям. Кроме них наша публика состояла из редких стражников на стене и небольшого личного состава взъерошенных ворон, полинявших от жары.

Через горнило Западного Двора мы прошли к дворцовой церкви – а именно, к южному крылу Римского Зала. Отец мог быть внутри, хотя он проводил в залах Христовой службы меньше времени, чем некоторые язычники – что, для кардинала, было нелёгким делом.

Мы подошли к дверям церкви, по обе стороны остроконечной крыши ввысь взмывали одинаковые шпили. На нас со стены неодобрительно смотрели высеченные из камня святые. Я начал подниматься по лестнице.

– Сюда, ваше высочество, – крикнул капитан, прежде чем я поднялся на верхнюю ступень.

Я обернулся. Он указывал на диск, вделанный во внешнюю стену, посреди множества других отметок по лордам и генералам, умершим в прошлом году – некоторые уже так выветрились, что их невозможно было прочитать. Я вернулся, во мне закипал гнев. Членов королевской семьи всегда хоронили в церкви, наши могилы плотно стояли по обе стороны от нефа. Принцы и принцессы королевства были погребены под чёрными мраморными плитами, встроенными в пол, а более прославленные фигуры – в собственных склепах под своими идеализированными подобиями из алебастра. Для королей и королев находилось место в алтаре. Медленный поток лет смывал забытых членов королевской семьи вниз, в катакомбы, освобождая место для более свежих усопших… но даже таблички самых распоследних принцев от дождя берегла крыша церкви.

Моя табличка была установлена между двумя новыми: слева генерал Улламер Контаф, герой Цитадели Амерот, 17-97 годы Междуцарствия, а справа лорд Квентин де Вир, 38-98 годы Междуцарствия. Я приложил руку к своему диску.

"В память: Ялан Кендет, третий сын кардинала Реймонда, 76-98 годы Междуцарствия". Я зачитал эти слова вслух.

– И это всё? Третий сын кардинала? – Ни "принц"? ни "герой перевала Арал"? Сволочи. – Я встречусь с кардиналом немедленно. Если он трезв и не в постели с каким-нибудь певчим. – Я понял, что держу руку на ноже, ладонь сжимает навершие. – Живо!

В ответ на последнюю рявкнутую команду стражники резко выпрямились. Капитан, стоявший по стойке смирно, указал глазами на двери церкви.

– Очень сильно сомневаюсь, что найду его там, капитан! – Но, как бы то ни было, я снова поднялся по лестнице и с некоторой жестокостью толкнул обеими руками левую дверь.

Некоторое время я стоял, ослеплённый, и ждал, пока мои глаза после яркости дня привыкнут к мягкому свету свечей и приглушённому спектру витражного стекла. Наконец, показались смутные фигуры, и я шагнул внутрь. У скамей стояли на коленях три пожилые дамы, у ряда свечей склонился старик, и посередине северного нефа лицом к стене стояла сутулая серая фигура. На самом деле я не ожидал встретить среди них своего отца. В дальнем конце под круглым окном за аналоем стоял священник в чёрной рясе, который переворачивал страницу. Я сделал ещё шаг вперёд. Не было никакого смысла спрашивать, не прячется ли отец в трансепте, но всё равно, что-то меня привлекло. Возможно, просто прохлада. Снаружи становилось чертовски жарко. Наверное, за время, проведённое в Норсхейме, я отвык от лета Красной Марки, поскольку даже на миг избавиться от палящего света оказалось благословенным облегчением.

Я пошёл по северному нефу, и только тогда понял, что сутулый человек стоял перед камнем моей матери – на диске было написано её имя и родословная, а за ним, в толще стен, лежали её останки. И, как я помнил, и о чём, вероятно, больше никто не знал – останки моей нерождённой сестры.

– Принц Ялан? – Мужчина посмотрел на меня. Он был седым и рано постаревшим, с морщинами от боли на лице. Он захромал в мою сторону – его правая нога была искалечена. Почему-то я скомпенсировал его приближение шагом назад.

– Роббин? – Слуга моего отца, хотя сначала, во мраке, я засомневался. Его голова купалась в зелёном свете, который лился через змея на высоком окне, где святой Георгий сражался с драконом. Сейчас я не обращал внимания на его сутулость и на старческие волосы, заглядывая на полтора десятилетия в прошлое. – Роббин? – И снова на миг я никак не мог его разглядеть – от проклятого ладана в церквях глаза режет. Я зажмурился от слёз и увидел Роббина, каким он был пятнадцать лет назад, когда сражался с Эдрисом Дином, встав между убийцей, мной и матерью. Искалечившую его рану он получил, служа мне. Я прижал пальцы к глазам, чтобы их протереть, думая, сколько раз за все эти годы я насмехался или проклинал его за медлительность, когда он хромал по поручениям моего отца.

– Да, ваше высочество. – Он начал опускаться на колено, как люди перед троном. – Г-говорили, что вы умерли.

Я схватил его, пока он не свалился ничком, или не выкинул что-нибудь ещё более неприятное.

– Я не чувствую себя мёртвым. – Я отпустил его и сделал шаг назад. – А теперь, если только мой отец не притаился здесь, пойду и поищу его там, где он может находиться. Наш добрый кардинал, наверное, сможет раз и навсегда разобраться, мёртв я или нет.

Я оправил куртку Роббина в том месте, где схватил его, когда поднимал на ноги, и вежливо кивнул. Старый слуга, по-прежнему потрясённый, остался стоять там. Мои шаги громко разносились эхом среди колонн и старых вдов – они следили за моим уходом между скамьями, и каждая их морщинка выражала осуждение.


***

– Его здесь нет. Попробуем поискать в доме. – Я взмахом показал капитану и его людям следовать за мной, и направился к величественному входу в Римский Зал. Перед лестницей стояла карета, запряжённая четвёркой лошадей, кучер опустил голову, словно ждал здесь уже довольно долго. Я проигнорировал его и поспешил к дверям.

Я не узнал лакея, который открыл двери в ответ на мой стук, но знал двух стражников в мундирах дома за его спиной, которые щурились от яркого солнца.

– Альфонс! Дубль! Рад вас видеть. Где мой отец? – Я протолкнулся мимо дворецкого в зал, в нишах которого стояли индусские статуи, которые кардинал по-прежнему коллекционировал, к недовольству своих священников. Привратники бросились ко мне, лопоча всю эту чушь, вроде: "но вы же мертвы!", от которой в следующие несколько дней мне явно предстояло порядком устать.

– Ялан! – В мою сторону шагал мой брат Дарин в одежде для путешествия, а человек рядом с ним тащил сундук. – Я знал, что ты выскочил из огня в какое-нибудь полымя! – Он явно был доволен – не счастлив, но доволен. – В винных залах ходили слухи, что ты устроился в цирк! – Дарин развёл руки, чтобы меня обнять, красивое лицо расплылось в широкой и явно искренней улыбке.

– Уёбок! – Я ударил его в челюсть – так сильно, что он свалился на задницу, а я порезал костяшки об его зубы.

– Что? – Дарин остался сидеть на полу, сплёвывая кровь. Он покачал головой и посмотрел на меня. – Это ещё за что?

– "Отец ждет тебя вечером в этой своей опере. И не вздумай опоздать или заявиться пьяным. Не притворяйся, что тебя не предупредили!" – изобразил я глубокий снисходительный голос, которым он отправлял меня на смерть в пламени.

– А-а. – Дарин протянул руку своему носильщику, который помог ему подняться на ноги. Он вытер губы. – Ну, очевидно, я не знал…

Ты не пошёл! – Взревел я, вспоминая крики. Свирепость моего гнева застала меня врасплох. – Мартуса там не было! Дорогой отец забыл свою оперу? Ни один из выводка бабушки не явился? – Я снова поднял кулак, и Дарин, хоть и был на пару дюймов выше и дрался всегда лучше, отступил назад.

– Это же была опера, Бога-то ради. Я и не думал, что ты пойдёшь! Если бы ты не исчез в ночь пожара, я бы деньги поставил на то, что тебя там не было… и я был прав, тебя не было! – Поморщившись, он пошевелил рукой челюсть. – Я всего лишь исполнял свои обязанности, рассказывая тебе о твоих. Отец слишком напился тем вечером и от оперы воздержался. Мартус подошёл ко второй половине и обнаружил здание в огне…

– Так я туда пошёл, и, чёрт возьми, чуть не сгорел! – Я немного опустил руки. – И тут есть, кого винить!

– Кого-то, да. Только не меня. – Окровавленной рукой он вытер губы. – Неплохой удар, братец. – Он ухмыльнулся. – Рад тебя видеть! – И как-то ему удалось выглядеть, словно он действительно был рад.

– Ты… – Я вспомнил Лизу и прикусил язык, не став произносить обвинение. – А де Виры были там той ночью?

Улыбку Дарина как рукой сняло.

– Ален де Вир был. Потрясение от этого убило его отца, лорд Квентин умер в своей постели через неделю. К счастью, в день представления у них был какой-то скандал, и сёстры остались дома. И правда к счастью, поскольку я женился на Мише, младшей из них. Сейчас как раз отправляемся в наш загородный дом.

Я держался невозмутимо. На самом деле слишком невозмутимо.

– Миша! Ты же её знаешь? Наверняка ты с ней встречался? – сказал Дарин.

– Ах, да… Миша. – Добрых полдюжины раз. И большую часть из них в её постели после тяжёлого подъёма по увитой плющом колонне. Малышка Миша, красотка, лицо которой сияло ангельской невинностью, а её трюкам мне пришлось научить дам в "Шёлковой Перчатке" и у мадам ла Пенды. – Помню эту девушку. Поздравляю, брат. Желаю вам счастья.

– Спасибо. Миша порадуется, что ты выжил. Она так тревожилась, узнав слухи о тебе. Может, заедешь к нам, как устроишься? Особенно если у тебя найдутся слова утешения по поводу последней ночи бедняги Алена…

– Конечно. Непременно, – солгал я. Миша, должно быть, выясняла, жив ли я, чтобы успокоиться насчёт тех историй, которые я мог бы рассказать её новому мужу. И сомневаюсь, что она хотела бы услышать, как её брат умер в туалете, после удара моей ноги в его в лицо, пока он стаскивал с меня штаны. – Навещу вас при первой же возможности.

– Договорились! – Дарин снова ухмыльнулся. – О! Я забыл, ты же не знаешь. Ты будешь дядей.

– Что? Как? – По отдельности эти слова имели смысл, но никак не желали соединяться во что-то понятное.

Дарин положил руку мне на плечо и заговорил насмешливо-серьёзным голосом:

– Ну… когда папочка и мамочка очень сильно любят друг друга…

– Она беременна?

– Или да, или же проглотила что-то очень большое и круглое.

– Боже!

– Большинство людей в таких случаях поздравляют.

– Ну… и это тоже. – Я – дядя? Моя Миша? Внезапно я почувствовал, что мне нужно присесть. – Я всегда думал, что из меня получится отличный дядя. Ужасный. Но отличный.

– Ялан, поехали со мной. Восстановишься после своих испытаний и всё такое.

– Возможно. – Смотреть, как Дарин и Миша играют в счастливую семейку? Не так я представлял себе первые дни в цивилизации. – Но прямо сейчас я должен повидаться с отцом.

– Не терпится снова отправиться в путешествие? – Дарин озадаченно склонил голову.

– Нет… а что? – В его словах не было смысла.

– Отец в Риме. Папесса вызвала его на аудиенцию, и бабушка сказала, что он должен поехать.

– Чёрт возьми. – У меня были вопросы, требовавшие ответов, и из отца их вытянуть было бы легче, чем у других. – Ладно… слушай, я собираюсь помыться и… постой, ты ведь не выбросил мою одежду?

– Я? – Дарин рассмеялся. – Зачем бы мне прикасаться к твоим павлиньим перьям? Насколько мне известно, всё на месте. Если только Балесса не взяла их себе, чтобы расчистить твои комнаты. Отец уж точно не стал бы отдавать таких распоряжений. В любом случае, мне пора. Я и так опаздываю. – Он кивнул своему человеку, и тот снова потащил сундук. – Навести нас, как будет возможность, и не зли Мартуса, у него плохое настроение. Бабушка назначила старшего брата Миши и Алена, нового лорда де Вира, капитаном пехоты, которую собирала последние несколько месяцев. А Мартус уже считал, что этот пост его. А потом ещё несколько дней назад какая-то новая напасть или оскорбление. Я не очень-то вникал… что-то насчёт громадного счёта от торговца. Кажется, его звали Оллус.

– Мэрес Аллус?

– Возможно. – Дарин повернулся к дверям. – Рад видеть тебя живым, братец. – Он махнул рукой и ушёл. А я стоял и смотрел, пока карета не увезла его из вида. Он даже не спросил, где я был…

Альфонс не отрывал взгляда от двери. Дубль, менее древний стражник, темнокожий парень с мешками под глазами, смотрел на меня с явным любопытством. Я стерпел эту дерзость. Приятно видеть, что по крайней мере один человек находил занимательным вернувшегося искателя приключений.


ДВАДЦАТЬ


Отец уехал в Рим, Дарин свалил в свою деревню с моей милой Мишей, а Мартус, получив мои посмертные игральные долги, вышел на тропу войны, так что у меня сейчас не оставалось семьи, которую можно было бы потчевать сагой о моём нежданном изгнании.

Я решил сидеть в доме и не высовываться, надеясь, что Мартус заплатит Мэресу мои долги, прежде чем узнает, что я не мёртв. Вернувшись в свои комнаты, я вызвал пару горничных потереть мне спинку и прочее, пока принимаю ванну, в которой так давно нуждался. Вода вскоре почернела, так что пришлось отправить Мэри подогреть ещё, пока Джейн помогала выбрать мне придворный наряд. В общем, возвращение на родину пока выглядело не очень-то утешительно, и даже горничные радовались не так сильно, как им следовало. Я немножко прижал Джейн, и она так оскорбилась, будто была принцессой! Из-за этого я вспомнил последнюю встреченную мной принцессу, потрясающую Катерину ап Скоррон, обладательницу весьма соблазнительного зада и жестокого левого колена. Воспоминание о том, как она применила то самое колено, убило всё настроение, и я отправил Джейн к её обязанностям, сказав, что оденусь и сам.

Казалось, всё не так, словно дворец был чужими ботинками, которые я надел по ошибке. Я пошёл в Стеклянную Палату – комнату, в которой какой-то предыдущий кардинал собрал коллекцию стеклянных изделий в высоких шкафах из затонувших городов Венеции и Атлантиды. Этой комнаты я избегал многие годы, после инцидента с боями на яйцах, из которого Мартус и Дарин как-то вышли безнаказанными и сговорились свалить всю вину на меня. Ну а теперь я ходил среди старых шкафов, и их забытое содержимое блестело всеми цветами от красного до фиолетового – меня вело какое-то старое воспоминание и вкус крови.

Пригнувшись в углу, я оттянул кусок незакреплённого плинтуса, и там, в маленькой ямке в штукатурке блестел покрытый рунами конус из орихалка, который выпал из руки матери, когда её убил Эдрис Дин. Когда меня выпустили из под опеки врача, только получив, наконец, возможность остаться одному, я отправился в Звёздную комнату, достал конус из-под дивана, куда его запнули, и спрятал его здесь. Меня никогда не беспокоила мысль, что Гариус захочет его вернуть, а он никогда не спрашивал. Возможно из-за того, что, спроси он, ему пришлось бы обвинить меня или мою мать в воровстве. Я спрятал орихалк и вытеснил воспоминание из памяти: и конус, и тайник, и всю эту ужасную историю. Пока магия крови Кары не пробудила эти воспоминания.

– Моё. – Я схватил конус, в моей руке он оказался таким холодным. Через ладонь запульсировал свет, плоть стала розовой, а кости пальцев казались чёрными прутьями. Я завернул его в платок и убрал глубоко в карман.

Потом встал, но остался на месте, невидяще уставившись в угол. Я говорю, "магия Кары", поскольку это её заклинание оживило старые воспоминания, её действия потревожили их покой, заставив вновь и вновь проигрываться в моей голове, подобно какому-то чудовищному спектаклю теней… но начал это ключ. Именно ключ Локи отомкнул всё это – вопреки совету я им воспользовался и открыл дверь в прошлое, которую теперь не мог закрыть. И тогда я подумал, как тяжело, наверное, закрыть дверь, которую собирался открыть Снорри.

Я вернул плинтус на место и следующий час ходил по коридорам Римского Зала. Той ночью сон долго не шёл ко мне.


***

Мне нужно было поговорить с кем-нибудь, кто понял бы, что со мной случилось. Я хотел было сходить к Гариусу, но казалось глупым ждать совета от человека, который шестьдесят лет не покидал своей комнаты и никогда не бывал за стенами дворца. И к тому же властью обладали его сестры. Полдня поразмыслив, я решил предстать перед немолчаливой. Перед выходом я прицепил церемониальную шпагу. Стражник при входе её заберёт, на бабушка отметит ножны, и ей понравится, что её отпрыск ходит вооружённым.

Дорога до Внутреннего дворца была настолько долгой, что мой запас отваги почти иссяк, и я почти решил повернуть обратно. Будь она длиннее ещё на сотню ярдов, я бы так и сделал, но сейчас обнаружил, что уже поднимаюсь по лестнице к величественным дверям.

На верхних ступенях по бокам стояли десять личных охранников королевы, страдавших от жары в полудоспехах. Надо мной перед дверью возвышался рыцарь, и казался ещё выше из-за высокого шлема с алым плюмажем.

– Принц Ялан. – Он едва заметно склонил голову.

Готовый вспылить, я подождал слов "но вы же мертвы", и обнаружил, что разочарован, когда их не последовало.

– Я желаю встретиться со своей бабушкой. – По воскресеньям после церковной службы она всегда устраивала полуденное совещание двора. Я сходил на римскую мессу в надежде встретить её там, но она, должно быть, посетила личную часовню, или просто пропустила всю эту нудятину, как обычно поступал и я. Мессу в Зале проводил епископ Джеймс, который вознёс благодарности за возвращение заблудшей овцы в стадо. Я бы предпочёл возвращение "льва-завоевателя в прайд", но по крайней мере о моём возвращении было официально объявлено, и это значило, что Мэрес не сможет убить меня по-тихому.

– Мой принц, идёт заседание двора. – Рыцарь толкнул дверь и отступил в сторону, давая мне пройти.


***

Двор Красной Королевы не похож на дворы в других странах. Король Роны Йоллар держит пышный двор, где собираются сотни аристократов, которые задирают носы, бранятся и демонстрируют новинки моды. В нашем протекторате Адора герцог принимает в своих залах философов и музыкантов, а лорды и леди со всего королевства приезжают их послушать. Граф Кантанлоны знаменит расточительными придворными пирушками, которые длятся больше недели и осушают запасы вина в городах вокруг столицы. Бабушкин двор куда суровей. Это практичное собрание, на которое дураков допускают лишь ненадолго. И здесь редко увидишь блеск нового платья – для них просто нет публики.

– Принц Ялан Кендет. – Объявил о моём приходе камергер Мантал Дрюс, одетый в тот же мрачный серый костюм, в котором я его видел в день, когда покинул город.

Около дюжины присутствующих повернулись в мою сторону. Куда больше королевских стражников в кольчугах, начищенных до блеска, стояло по краям зала. Эти на меня даже не взглянули. На лицах, направленных в мою сторону, не отразилось никакого удивления. Никто даже не шептал, прикрывшись веером – новости во дворце расходятся быстро. За ночь вести разошлись через стражников и слуг, а утром подтвердились через знать, видевшую меня на службе.

Сама королева на меня даже не взглянула. Её внимание было занято человеком в тяжёлой не по сезону пурпурной мантии, который стоял на коленях перед троном и о чём-то страстно молил. По бокам от бабушки стояли её старые угрюмые служанки: с одной стороны костлявая женщина, а с другой – крепкая седовласая матрона за пятьдесят, обе в серо-чёрных шалях. Я оглянулся в поисках Молчаливой Сестры, но её нигде не было видно.

Собравшись с духом, я вышел на середину тронного зала, и все мои старые тревоги вышли за мной следом. Я изо всех сил старался держать маску, которая так долго мне служила: добродушный принц Ял, герой перевала, самый бесшабашный из всех. Выражением лица и языком тела я лгу не хуже, чем языком во рту, и, смею думать, ложь неплохо мне удаётся. Придворные – или правильнее было бы назвать их сегодняшними просителями, поскольку из аристократии никто не задерживался при дворе, как только их дело решалось – расступились. Я узнал некоторых из них: мелкие лорды, барон Стромболь из тени Скорронских Ауп, торговец драгоценностями из Норроу, дочь которого я неплохо узнал за пару ночей… всё как обычно.

– А вот и он! – Человек перед троном закончил своё прошение, повысив голос сильнее, чем того требовали приличия, и указал пальцем прямо на меня.

– Вы ставите меня в неудобное положение, сир. – Я терпеливо улыбнулся ему, почти не сомневаясь, что раньше мы с ним не встречались, хотя что-то в нём казалось знакомым.

– Никаких удобств от меня вам не дождаться, принц Ялан! – С виду ему было лет тридцать, крепкий малый, с покрасневшим от гнева лицом. – Я услышал о вашем возвращении и немедленно покинул свой полк, чтобы выяснить правду. – Он начал отстёгивать пустые ножны, отчего стражники положили руки на рукояти. – Я требую сатисфакции. И требую её немедленно! – Он швырнул ножны к моим ногам, бросая мне вызов в старых традициях. – Сразитесь со мной, и ваше возвращение живо исправит ошибку в вашем некрологе!

– Берегитесь, лорд Грегори. – Это сказала бабушка на троне, её голос был тихим, но предостерегающим.

Тот развернулся и изобразил глубокий поклон.

– Со всем уважением, ваше величество.

К счастью, у меня большой опыт по уклонению от дуэлей, и бабушка только что дала мне ключ к выходу из этой ситуации.

– Не буду притворяться, что знаю вас, любезный. – Я прикрасил лёгким негодованием свой тон. – Но раз уж вы, видимо, меня знаете, то также должны понимать, что я принц Красной Марки, человек, которому – коли несчастье обрушится на этот королевский дом – придётся, быть может, нести бремя короны. – Я не стал упоминать, сколько именно наследников должно умереть, чтобы такое случилось. – Сердце ветерана Скорронских кампаний принуждает встретить холодной сталью любой вызов моей чести. – Я увидел, как он встрепенулся. – Однако, долг превыше зова, и он предписывает мне обратить ваше внимание на эдикт Голлота шестого года. Ни один принц королевства не должен унижать себя, отвечая на вызов простых аристократов. – Я перефразировал оригинал, добавив слово "простых", чтобы посыпать соль на рану, но королевские указы в этой области я знал куда лучше всего, чему меня когда-либо пытались научить преподаватели. Короче говоря, он был ниже меня – его ранг считался недостаточно высоким, чтобы бросать вызов принцу.

Я дал ему некоторое время покипеть, его лицо наливалось кровью, и наконец я подумал, что он либо бросится на меня, либо кровь уже брызнет из его глаз. Я был бы рад, если бы он прыгнул на меня, чтобы стража избила его за дерзость, но, к сожалению, он сделал глубокий неровный вдох и повернулся ко мне спиной.

Грохот моего сердца стих до уровня, когда я мог слышать свои слова, и теперь, рассердившись, что мне перечат при дворе, я пнул его ножны ему обратно.

– Ваше имя и титул, сир! – Я не знал никаких лордов Грегори.

Он медленно повернулся, согнув пустые руки.

– Лорд де Вир Карнтский, главнокомандующий Седьмой Пехотной. А вы… принц, вы растлили мою сестру, Лизу де Вир, и этот бессовестный акт насилия привёл моего младшего брата, Алана, к смерти.

– А-а… – Я понял, что в нём мне показалось знакомым. Он был похож на своего брата. Тот же излишне суровый череп, уж точно. – Растлил, говорите? Это вряд ли, сир! Если уж на то пошло, так это они меня растлили! Никогда не знал столь ненасытных сестёр!

И снова Грегори выглядел так, будто вот-вот на меня бросится, не в силах от ярости сформулировать слова, а потом внезапно опустил руки.

– Они? Вы сказали "они"? Они! Жена вашего собственного брата… моя маленькая Миша?

– Нет! – Выпалил я, прежде чем снова взял себя в руки. – Нет, не стройте из себя дурака больше, чем нужно, лорд де Вир. Разумеется, Шараль. – Мужчина не должен называть имена, но сестёр было всего три. Я не в силах был не отвернуться на миг, чтобы представить милую Шараль, с волосами до бёдер, самую высокую из трёх… ей всегда нравилось быть сверху…

– Шараль… – Он сказал это таким довольным тоном, что снова привлёк моё внимание. Из всех реакций, которых я ожидал, "удовольствие" было в самом низу списка.

Я щёлкнул пальцами, указав ему на бронзовые двери:

– Де Вир, если ваше дело закончено…

– О, не волнуйтесь, принц Ялан. Моё дело закончено. Я удаляюсь. – Он поклонился бабушке. – С вашего разрешения, ваше высочество. – И, дождавшись кивка, он наклонился поднять свои ножны – неплохой работы, украшенные пластинами из чёрного железа. – Но я, пожалуй, задержусь в городском доме графа Изена. Быть может, вы его знаете?

Я не удостоил его ответом. Все знали графа Изена, и его репутация, заработанная на юге, простиралась даже за границы Красной Марки. В землях, которые он удерживал для короны, его частная армия изво